Заключительная часть увлекательной трилогии. Андрей Русаков, бывший офицер спецподразделений, оказавшийся в XVII веке на территории, где шла кровопролитная война между властями Речи Посполитой и мятежным гетманом Хмельницким, добился реализации своих планов. Ради них он поступил на службу к богатейшему магнату князю Вишневецкому, внедрил производство новых видов военной техники, вел тонкую, временами коварную дипломатическую игру. Вся его деятельность была подчинена великой цели: изменить ход истории, чтобы примирить Россию и Речь Посполитую, избавить эти государства от многих бед и страданий. Невероятные усилия, точный расчет, выдержка и хладнокровие привели к грандиозному успеху. Однако Андрей при всем своем уме и опыте не мог предвидеть, чем все закончится…
v 1.0 – создание fb2 – (odinstep)
Пот заливал лицо Степки Олсуфьева, и не только потому, что в покоях было душно… Больше всего жалел новик, что не может сделаться невидимым.
В носу отчаянно щекотало, новехонькие сапоги жали немилосердно, рубаха прилипла к взмокшей спине, насквозь пропитавшись влагой. Хоть выкручивай… Ох, тяжка ты, служба царская! И не моргнуть, с ноги на ногу не переступить, а уж про то, чтобы почесать ноздрю, – сохрани боже, и подумать-то страшно! Перед Государем всея Руси-то…
– Понял, что от тебя требуется? – спросил Алексей Михайлович, уставившись прямо в глаза новику. И хотя вовсе не суровым был тот взгляд, у бедного Степки сердце замерло, а потом забухало с удвоенной силой и частотой.
– П-понял, в-великий г-государь… – еле заставил себя ответить.
– Будешь усерден и проворен – награжу по заслугам. А окажешься нерадивым или, упаси господи, изменишь… – царь выдержал зловещую паузу, и у новика перед глазами чуть все не поплыло. – Суровой кары тогда не миновать! Помни это.
– Верен он, государь, исполнителен и умен, хоть и млад годами! – вступился глава Посольского приказа, видимо от естественной жалости, глядя на душевные Степкины муки. – Я сам видел, с каким тщанием он в бумагах рылся, следы подлеца Андрюшки выискивая!
– Все так и есть! – поддержал Львова дьяк Астафьев.
– Вот это хорошо! – кивнул царь. – А предупредить все же нелишне. Ведь слабы люди, искусу подвержены… – Он со вздохом перекрестился, обернувшись к иконе. Вид у самодержца был такой, будто мысли его витали где-то совсем в другом месте и что-то тревожило не на шутку.
Дул холодный октябрьский ветер, неся ворох пожелтевших листьев вперемешку с пылью и мелким сором. Подступающая зима все более властно напоминала о себе.
А здесь, в натопленной мыльне царского дворца, стояла такая жара и духота, будто в далеких заморских странах, населенных чернокожими язычниками… Все давно взмокли. Пот прошибал не только от духоты, но и от страха: больно уж велика ответственность! Мокрой была и роженица, корчившаяся в муках. Только она уже ничего не боялась, поглощенная одной-единственной мыслью: поскорее бы все закончилось!
– А-а-аа!!! – дикий животный крик снова сорвался с искусанных, распухших губ Марии Ильиничны, когда очередной приступ боли опоясал низ живота.
– Терпи, терпи, матушка государыня… – захлопотала повивальная бабка. – Ты ножками-то упирайся да стисни полотенце покрепче – полегчает. И дыши глубже, глубже!
– А-а-а, сил больше нет… Умру я, умру! Господи-и-иии… Прими душу мою-у-у…
– Да что ты такое говоришь, окстись! – вскинулась перепуганная бабка, творя крестное знамение. Ее помощницы тоже закрестились. – И не думай! Все мы рожали, да не по одному разу, и живы, хвала Создателю! Уже скоро… Совсем скоро! Терпи, дыши глубже. А вот теперь – тужься, государыня! Ну же, постарайся! Давай-давай, матушка! Головка уже показалась…
– Не могу-ууу… А-а-а! Больно-о-о!..
– Да ради Христа, тужься же! Прикрикнуть на тебя, что ли?! – бабка испуганно осеклась, побледнев. Хоть лишних ушей вроде нет, а все же… – Прошу, матушка-царица! Наберись сил – да на счет «три»… Раз, два, три! Тужься!
Молодая «матушка», годящаяся повивалке если не во внучки, то в дочери – наверняка, всхлипывая и тонко подвывая, послушно собрала последние силы, напряглась…
– А-а-а!!!
Ее крик, задребезжав, внезапно оборвался, сменившись протяжным стоном… Мария Ильинична бессильно откинула голову, всхлипнула. По распухшему побагровевшему лицу потекли слезы.
К бабке торопливо подскочили помощницы, захлопотали вокруг комочка, покрытого кровавой слизью.
– Ну, вот и все! А ты так боялась… С сыном тебя, государыня! Мальчик родился! Лежи, лежи спокойно, не двигайся. Сейчас все сделаем, что надо… С первенцем, с наследником престола Всея Руси! А уж как государь обрадуется… Счастье-то какое!
Государь обрадовался очень сильно и непритворно.
Над Москвою плыл колокольный звон, причудливо мешаясь с грохотом пушечной пальбы. На площади выкатили бочки хлебного вина и хмельного меда, поставили длинные столы, заваленные всяческой снедью, угощая всех желающих. Такое же угощение раздали колодникам[1] и нищим, дабы молились за здравие наследника престола русского.
– Токмо не упивайтесь-то, меру знайте, по одному разу подходите… – твердили виночерпии, приставленные к бочкам, проворно орудуя ковшами. Лишь для порядку говорили эти слова, ибо так было велено. И сами понимали: тщетно! Чтобы по такой радости да не напиться? Тем более что сам государь-батюшка от щедрот своих угощает.
Выпившие тут же снова становились в очередь к вожделенной бочке, а в ответ на укоры – мол, получил уже свою порцию! – делали круглые честные глаза. А кто-то и крестным знамением себя осенял, божась, что напраслину возводят али с кем-то путают…
На радостях Алексей Михайлович задумался даже, не простить ли воров, осужденных за Соляной бунт, но потом решил, что незачем подавать дурной пример подлому люду. И без того от веревки избавили, жизни сохранили! Распорядился лишь вернуть из Сибири и развезти по монастырям, где надлежало им по-прежнему выполнять самые тяжкие работы.
Младенца, как подобает, окрестили и нарекли Дмитрием – в честь святого великомученика Димитрия Солунского, казненного по приказу императора Диоклетиана. Так, во всяком случае, объявили народу и с Красного крыльца, и с Лобного места. Нашлись люди (особенно из тех, кто хорошо успел «угоститься»), твердившие, что в честь святого благоверного князя Димитрия Донского. На них косились, но не трогали. А вот дурачка, вякнувшего, что не к добру, мол, называть царского первенца именем убиенного в Угличе царевича, как бы худого не вышло, – тут же схватили, заломили руки и прямиком доставили в Разбойный приказ на свидание с государевым катом Мартынкой Сусловым.
И то верно: ежели каждый начнет болтать что хочет, чем дело закончится?! Память о бунте, начатом после подстрекательских слов подлеца Андрюшки Русакова, была еще слишком свежа…
Кстати, государевы люди перетрясли всех дворян, носивших эту фамилию, допытываясь, из какой же семьи вышел вор и заводчик. Допрашивали, просматривали церковные книги, где были записи о крещении… Нашли лишь двух Андреев, но один из них давно постригся в монахи и стал иноком Панкратием, а другой, как оказалось, отдал богу душу еще в детском возрасте.
На всякий случай усердно сравнили облик Панкратия со словесным описанием заводчика. Никакого сходства не обнаружили, за исключением того, что оба были мужеского полу. Да и настоятель монастыря божился, крестясь, что сей инок давно не покидал святой обители, а уж в Москву с того момента, как принял постриг, и вовсе ни разу не ездил. То же самое подтвердила и прочая братия.
Выходило, что подлец Андрюшка еще коварнее, чем думали: назвался чужим именем!
– Ах, мерзавец! – покачал головой Алексей Михайлович, когда ему доложили о результатах розыска. – Ну, пусть только попадется! А что слышно про ляха этого, Беджиховского, о коем мы гетману-самозванцу писали? Он ведь может многое о воре рассказать! Ответа еще не было?
– Пришло письмо, государь! – поклонился дьяк Астафьев. – Мне его список тотчас из Посольского приказа доставили… Хмельницкий сердечно благодарит твою царскую милость за ласковые слова да похвалу и все так же уповает на помощь и защиту. А что до ляха – пообещал прислать его в Москву тотчас же, как только в крае установится спокойствие и на дорогах будет безопасно.
– Что же, он не мог его до наших рубежей с сильною охраною довезти? – недоверчиво поднял брови молодой самодержец. – Чует сердце, не так все просто! Наверняка обиделся, что мы от прямой помощи пока воздержались. Как думаешь, Петр Афанасьич?
– Может, и обиделся, государь! Да только стерпит, деваться-то ему некуда. Не в подданство же к турецкому султану проситься! – Астафьев позволил себе рассмеяться – разумеется, сдержанно, как и подобало в присутствии помазанника Божьего.
Царь, не сдержавшись, тоже прыснул со смеху, деликатно прикрыв рот ладонью.
– Ведь дождутся, что попрошусь под протекцию повелителя Блистательной Порты! – сурово сдвинув брови, проворчал Хмельницкий.
У генерального писаря чуть не выпало перо из руки. Выговский растерянно захлопал округлившимися глазами, гадая: то ли гетман шутит, то ли ему просто померещилось… А главное, как ему отреагировать?!
– Э-э-э… – протянул он, лихорадочно перебирая в голове разные варианты. Но на ум, как назло, приходила какая-то совсем уж невообразимая нелепица. Неужели пан гетман решил перейти в магометанство?! Это же страшно даже подумать, как поведет себя войско и народ! Такое начнется, что прошедшая смута покажется детской шалостью!
– Да не надо пучить глаза, Иване! – досадливо махнул рукой Богдан. – Прямо как у рака сделались… То лишь на самый крайний случай, если помощи ни от русского государя, ни от шведского короля не дождусь.
– Под протекцию к нечестивым туркам! – чуть не простонал побледневший Выговский.
– Иной раз бывает так, что и под протекцию самого сатаны пойдешь… – вздохнул Хмельницкий и тут же поспешно перекрестился, шепча: «Свят, свят!». – Ежели к стене припрут, а выхода нету, то нужен хоть какой-то покровитель и защитник. Султан хоть и магометанин, а человек разумный, выгоду свою блюдет. Да и кто откажется заполучить такой лакомый кусок, как наша земля? Пусть и не в полновластное пользование, а с оговорками.
Генеральный писарь со стоном стиснул виски. Перо все-таки выскользнуло из пальцев, упало на лист, украсив его россыпью мелких клякс, но Выговский даже не заметил этого.
– Пане гетмане… Но как же… Все войско на дыбы встанет! А что сделает поспольство[2] – боязно даже подумать! И что будет с верой нашей… Господи помилуй!
Хмельницкий улыбнулся.
– Не бойся, я уже много раз о сем думал и все просчитал. Султан будет править нами лишь для вида. Вытребую, чтобы православие никакого урона не понесло – раз. Чтобы на всех важных постах были только мои люди – два. Чтобы налоги и подати стали меньше, чем при старых порядках, – три. Чтобы я имел право отправлять послов к иноземным государям и вести с ними переписку – четыре…
– Неужто твоя гетманская милость верит, что султан согласится на такие условия? – не выдержав, перебил Выговский.
– Не согласится – не видать ему вилайета[3] Украйны как своих ушей, – отрезал Хмельницкий. – Ты вот что, Иване… Приди-ка в себя, а то вид – краше в гроб кладут! Еще раз говорю: то лишь на самый крайний случай. Бог даст, до такого не дойдет… И никому ни полслова! Повторяю: никому! Даже Тимошу.
Генеральный писарь усердно закивал, осенил себя крестным знамением.
– Покуда ступай отдохни! – распорядился гетман. – Вижу, слишком сильно потрясли тебя слова мои. Вон, даже лист испортил, а с тобой такого сроду не случалось! – Хмельницкий беззлобно рассмеялся. – Кстати, Вовчур прибыл, как я распорядился?
– Прибыл, пане гетмане! – подтвердил Выговский, ошарашенно глядя на запачканную бумагу. На его лице огромными буквами было написано: «Как же меня угораздило?!» – Ждет вызова твоей милости!
– Так пришли его сюда, а сам приляг почивать или прогуляйся, как хочешь.
Лысенко появился сразу же, как только Выговский открыл дверь и сделал приглашающий знак рукою. «Подслушивал, что ли?!» – мелькнула шальная мысль у гетмана, но Хмельницкий быстро прогнал ее.
«Совсем нервным стал, мерещится всякая чертовщина… Уж вернее Вовчура еще поискать! Да, жесток, порою буен, но верный, как собака!»
– Ясновельможному гетману! – уважительно поклонился полковник. (После назидательной кары, когда Лысенко три дня просидел прикованным к пушке на виду у всего воинства, гетман внял-таки мольбам казаков, велел освободить его и снова назначил командиром полка, строго предупредив, чтобы впредь на поводу у людей покойного Кривоноса не шел и соблюдал дисциплину).
– Входи, входи, Вовчуре! Рад видеть тебя! – дождавшись, пока за генеральным писарем плотно закроется дверь, Богдан указал на скамью у стены: садись, мол. И сам присел к столу, собираясь с мыслями. Предстоял непростой разговор.
– Ты звал меня – я пришел, батьку! Чтобы услышать волю твою.
– То не воля… – поморщился Хмельницкий. Ему было неловко, и от этого гетман испытывал раздражение. Прославленный герой, повелитель над десятками тысяч бесстрашных воинов, а смущается, как глупый мальчишка! – Скорее просьба.
Брови Вовчура на какое-то мгновение изумленно взметнулись. Но полковник быстро овладел собой, приняв прежний бесстрастный вид.
– Просьба пана гетмана все равно что приказ. Говори, батьку, а я уж постараюсь исполнить!
– Тебе ведомо, как жестоко оскорбил меня негодяй Чаплинский, – осторожно начал Богдан, подбирая слова. – Хутор мой, доставшийся от покойного родителя, разорил, сына засек канчуками[4]…
– То всему войску и православному люду ведомо, пане гетмане! – нахмурившись, воскликнул Лысенко. – Велишь разыскать этого песьего сына и на твой суд привезти? Аль на месте шкуру с него содрать?
– Нет! То есть да… Тьфу, с мысли сбил! Ты дослушай сперва, не перебивай.
– Прости, батьку. Более не встряну.
– Ну, словом… – Хмельницкий смущенно понизил голос, будто опасался, что кто-то может подслушать их беседу. – Речь идет о женщине. О той пани Елене, с которой я жил… Она была дорога мне. Очень дорога! – Переведя дух, гетман продолжил: – Чаплинский, этот выродок и злодей, силой увез ее, хоть она рыдала, умоляла оставить ее в покое. Затем, тоже силой и угрозами, принудил выйти за него замуж. Она сама все мне поведала в листе, присланном с верной жинкой, которая ей прислуживала еще в Субботове. Умоляет спасти ее, вызволить из заточения… – Хмельницкий с нарастающим смущением и злостью вдруг почувствовал, как жарко начали гореть щеки и уши. – Ты понимаешь, Вовчуре? Я должен ее спасти! Я люблю Елену, люблю всем сердцем, хоть мы и не венчаны…
«Тьфу, черт! Да что же такое? От стыда сгораю, как юный щенок! Господи, смилуйся, избавь от позора перед своим же казаком!»
– Понимаю, батьку! – кивнул Лысенко. – Что ж, так самим Богом заведено! Если бы мужчины не любили жинок, род людской давно бы пресекся. В том ничего стыдного нет. А что не венчаны – так любой человек грешен. Бог милостив, простит!
– Спасибо, что понимаешь. Так вот, прошу тебя: разыщи ее, вызволи и привези ко мне! Ты казак храбрый, но и осторожный, терпеливый, такое дело как раз для тебя. Возьмешь с собой столько людей, сколько сам сочтешь нужным. Выбери самых умелых, чтобы не подвели. Да возьми с собой Дануську – ту жинку, которая мне ее лист принесла. Она покажет дорогу… то есть надеюсь, что сможет показать! – уточнил гетман. – Хоть Дануська с перепугу многое забыла, а все ж лучше такой проводник, чем никакого. Надеюсь на тебя, Вовчуре! Обещаю, что большую награду дам, коли поручение мое выполнишь. А что до Чаплинского, змея этого… – в глазах Богдана полыхнуло свирепое пламя. – Сможешь ко мне доставить – отлично! Не сможешь – прикончи, да так, чтобы помучился как следует! На кол посади, или кожу спусти полосами, или на костре спали, как сам захочешь! Этот грех я на себя возьму, – Хмельницкий усмехнулся. – Надеюсь, Бог простит. Он же и вправду милостив!
Генеральный писарь отодвинулся от двери, направился к выходу, стараясь ступать как можно тише. Едва слышный скрип рассохшейся половицы заставил его нервно вздрогнуть и бесшумно выругаться.
«Решил-таки разыскать эту змею… Что же, следовало ожидать: он ведь упрям, как вол! Тьфу ты, я столько красивых жинок старался с ним свести, лишь бы забыл ее… Крепко его эта гадюка околдовала! Значит, придется действовать, как было задумано. Не велел Тимошу про турок говорить? И не скажу. А вот про женский пол – запрета не было… Гетманенок-то в самом возрасте, когда дивчины снятся, – клюнет, как голодная щука на живца. Непременно клюнет! Снова начну ему про дочку господаря рассказывать, какая она красавица, чтобы распалился, будто железо в горне у коваля. А тут вдруг – на тебе! Отцова полюбовница явится! Молодая. Красивая… Такой соблазн! Много отдал бы, чтобы узнать: сох он по ней в Субботове или нет? Может, потому и не принимал, дичился, что втайне любил, да боялся отцовского гнева?»
– Пан готов? – спросил Тадеуш, сделав приветственный взмах саблей.
– Готов! – без особого энтузиазма откликнулся я, повторив этот жест и приняв такую же стойку: вполоборота к противнику, с левой согнутой рукой, кулак которой упирался в поясницу, и с немного выставленной вперед правой ногой. Вытянутая правая рука сжимала эфес «карабелы»; клинок был направлен почти вертикально, с едва заметным наклоном «от себя».
– Начинаем!
Сабля наставника и первого помощника, сверкнув в скупых лучах ноябрьского солнца, описала полукруг и метнулась к моей голове. Развернув кисть, я парировал удар. Раздался звон, чуть заныли пальцы и запястье.
– Неплохо, пане, весьма неплохо, но лучше делать круговое движение всем предплечьем, а не только кистью! – прокомментировал Тадеуш. – Иначе можно вывихнуть ее, если удар будет очень сильным. – Попробуем еще!
Снова раздался звон – пронзительный, чистый. Я добросовестно старался делать все так, как советовал полковник. Судя по его довольному лицу, на этот раз получилось лучше. Хотя я, честно говоря, этого не ощутил.
Последовало несколько быстрых ударов с одной и другой стороны. Я лихорадочно парировал их, мысленно проклиная тот день и час, когда мне взбрело в голову обучиться фехтованию на саблях. Ну, что стоило выдумать, будто дал обет вообще не прикасаться к такому оружию до конца дней своих?! И все было бы в порядке… А теперь отступать уже поздно.
– О, пан первый советник делает успехи! – улыбнулся поляк. – Но это, конечно, еще самое начало… Надо будет много работать. Ну-с, прошу пана снова в позицию!
– Опять машут саблями! – прокомментировала Анжела с заметным ехидством в голосе, отодвигаясь от окна. – Ну, словно больше делать нечего! Как дети!
Пани Пшекшивильская-Подопригорская, которая осторожно поглаживала заметно набухший живот, отозвалась с равнодушно-покорным видом:
– Они мужчины, это естественно и понятно. Шляхтич без сабли что без порток! А коли пану Анджею пришлось так долго соблюдать обет, то теперь он должен наверстывать упущенное.
– А жены, значит, побоку! – начала закипать блондинка.
– Ну, не могут же мужья все время быть дома! – рассудительно заявила Агнешка. – Для шляхтичей на первом месте служба отчизне. Проше пани, я даже удивляюсь, что приходится объяснять столь элементарные вещи…
– Натуральное Средневековье! – не выдержав, рявкнула Анжела и тут же осеклась, зажав ладонью рот.
Агнешка встрепенулась, приподнялась со стульчика:
– Пани Анна начала заговариваться! Все в порядке?
– В полнейшем! – торопливо заверила блондинка, мысленно ругая себя последними словами. Опять чуть не проболталась, дурочка… А ведь Андрей просил следить за каждым словом!
– За здравие пышного панства! – в который уже раз провозгласил Чаплинский, подняв кубок. Рука тряслась так, что вино лишь чудом не пролилось на белоснежную скатерть.
– За здравие пана подстаросты чигиринского и его прекрасной супруги! – подхватили хмельные гости.
Пирушка затянулась, в жарко натопленной комнате дышать уже было тяжело. Елена натужно, через силу улыбалась, стараясь не показывать своего отвращения. О Езус, как же опротивели эти вечно пьяные рожи! Эти хвастливые, спесивые речи! А особенно – угрозы, как будут расправляться со «взбесившимся быдлом», когда, милостью Матки Бозки, вернутся старые времена и порядки, а панство снова окажется в покинутых маетках[5]… Послушать их – храбрец на храбреце, вот только почему же сбежали в Литву, трясясь как зайцы? И ведь сами это понимают, а хвастаются без зазрения совести… И пьют, чтобы заглушить стыд и страх. И муженек, век бы его не видеть, уже напился, как последний хлоп[6]… Хоть бы не приставал ночью… Тьфу!
Невероятным усилием воли Елена подавила желание вскочить и выбежать из комнаты. Нельзя. Надо терпеть. Хватит и того, что перед слугами от позора сгораешь… Они же все знают! Незачем еще панству давать пищу для сплетен да кривых усмешек.
Она случайно на какое-то мгновение поймала взгляд молодого шляхтича, впервые оказавшегося у них в доме. Как там представлял его осточертевший супруг? Пан, бежавший от казаков и татар, желающий поступить на службу к польному[7] гетману Литовскому, князю Янушу Радзивиллу… Имя его называл… вот только какое, дай Езус памяти… Кажется, что-то похожее на живот. Может, Пузановский? Или Пузинский? Нет, не то… Брюховецкий! Точно, Иван Брюховецкий. Ну, что он смотрит так странно, будто жалеет ее? Неужели дошли слухи, как обращается пан подстароста с законною супругою? О Езус, стыд-то какой!
– А когда злодей Хмель попадет к нам в руки!.. – пьяно хохоча, воскликнул Чаплинский. – О, что мы с ним сделаем!
Его слова будто прорвали плотину. Со всех концов стола посыпались описания пыток, которым надо подвергнуть предводителя подлых хлопов и самозванца. Редкие и робкие голоса менее пьяных гостей: «На бога[8], не нужно, здесь же присутствует пани Чаплинская!» тонули в общем возбужденном гвалте.
– Осмелюсь заметить, панове, что для этого нужно сперва победить Хмельницкого. А потом пленить его. Что сделать не так-то просто! – вдруг сильным, звучным голосом произнес Брюховецкий, каким-то чудом перекрыв общий гомон. – Надо отдать ему должное, это отменный полководец и храбрый человек.
На пару секунд наступила тишина. Потом Чаплинский ехидно спросил:
– Уж не собирается ли пан равнять шляхту с этим выродком? Может, он еще назовет Хмельницкого благородным человеком?
Грянул хохот.
– Да, назову! – воскликнул Брюховецкий, гордо вскинув голову. На его лице не было даже тени робости, оно дышало спокойным достоинством и уверенностью в своей правоте. – Потому что имел возможность убедиться в его благородстве на личном примере!
– Расскажите, пане! – внезапно вскричала Елена, не удержавшись. Она в следующий миг испугалась своего порыва, но быстро убедилась, что он пришелся кстати, опередив гневную реакцию многих гостей. Галантность, впитанная каждым шляхтичем с молоком матери, не позволяла устроить скандал в присутствии дамы. Поэтому, хотя присутствующие буквально прожигали смельчака негодующе-презрительными взглядами (на что он, впрочем, не обращал никакого внимания) и недовольно ворчали, этим дело и ограничилось.
– Желание пресветлой пани – закон! – учтиво склонил голову Брюховецкий, и Елена вдруг почувствовала, как теплая волна прошла по сердцу. Матка Бозка, ну почему пан Данило совершенно не похож на этого человека – храброго и воспитанного? – Я, изволите знать, имел небольшой родовой маеток вблизи Львова. Увы, о нем теперь приходится говорить в прошедшем времени: его дочиста разграбили и сожгли татары Тугай-бея. Многих моих верных людей посекли саблями, меня же, несмотря на отчаянное сопротивление, все же одолели, связали и на аркане притащили к самому мурзе.
– Да чтобы земля под ними разверзлась, под нечестивцами гололобыми! – рявкнул кто-то из гостей. Остальные сочувственно зашумели. Описание беды, пережитой Брюховецким, невольно смягчило их гнев. Ну, ляпнул человек глупость, выпив лишку, с кем не случалось того греха…
– Продолжайте пане, прошу! – дрогнувшим голосом произнесла Елена.
– Я мысленно был готов к самому худшему. Увы, надеяться на то, что меня отпустят за выкуп, не приходилось. Хотя бы по той простой причине, что у меня нет богатой родни и друзей. Значит, меня ждала дорога в Крым, на невольничий рынок. Однако действительность превзошла самые худшие мои ожидания… – Брюховецкий сделал паузу, глотнул вина, освежая пересохшее от волнения горло.
Гости затаили дыхание.
– Ну же, пане! Что было потом? – нетерпеливо воскликнул кто-то.
– А потом Тугай-бей объявил мне, что отныне моим хозяином и полновластным властителем будет Хмельницкий, его союзник и побратим. И меня отвели в шатер к самозваному гетману! – продолжил рассказ молодой шляхтич.
Раздался общий потрясенный вздох.
– К этому дьяблову отродью?! – проскрежетал зубами Чаплинский.
– И как же пану удалось бежать?! Каким чудом он спасся?! – послышались голоса.
– Мне не пришлось бежать, панове! Хмельницкий даровал мне свободу.
Все дружно ахнули, уставившись на Брюховецкого, точно на привидение. Чаплинский инстинктивно отшатнулся, чуть не свалившись со стульчика.
– Да, панове! Не нужно на меня так смотреть, я в здравом уме, хвала Матке Бозке. Он так и сказал: сейчас пану дадут охранную грамоту, и он может идти куда угодно, на все четыре стороны. Я, не веря своим ушам, переспросил: безо всяких условий, без выкупа? И Хмельницкий ответил: да, безо всяких условий. Не скрою, я был потрясен до глубины души. Мне казалось, что это все происходит во сне. И тогда я сказал, что, если бы кто-то раньше попытался меня уверить, будто предводитель мятежников и подлых хлопов способен на такое благородство, я рассмеялся бы в лицо этому человеку! Вот тут Хмельницкий гневно нахмурился…
– О Езус! – не выдержав, Елена прижала ладони к щекам. Уж она-то хорошо знала, что Богдан, обычно спокойный и вежливый, страшен в гневе, если его разозлить по-настоящему.
– На бога, светлая пани, не нужно так волноваться! – улыбнулся Брюховецкий. – Все обошлось. Он всего лишь сказал мне: не подлых хлопов, а оскорбленных и униженных людей. Таких же людей, с такой же душой, как благородная шляхта!
Вот тут-то грянула настоящая буря. Пьяные паны, забыв о присутствии хозяйки, возбужденно зашумели, потрясая кулаками. Кто-то ударил по столешнице, да так, что подпрыгнула и жалобно зазвенела посуда.
– Хлопы – такие же люди?! Ишь чего выдумал!
– Подлый зрадник[9] совсем свихнулся!
– Правду говорили, что никакой не шляхтич он! Быдло!
– Да чтобы этому Хмелю…
– Шкуру сдерем с собаки! Заживо!
– И пан не плюнул в лицо этому самозванцу за такое оскорбление? Не высказал ему все, что про него думал? – перекрыл общий гвалт побагровевший Чаплинский.
Брюховецкий, спокойно выждав, пока наступит хоть какая-то тишина, ответил – вежливо, но с различимым лязгом в голосе:
– Плевать, проше пана, есть показатель невоспитанности и дурных манер, а я, хвала Езусу, все-таки шляхтич с кости и крови. Кроме того, Хмельницкий во многом прав. Ведь все люди – дети Божьи, созданные по Его образу и подобию…
Договорить ему не дали.
– Трус! – возопил Чаплинский, брызгая слюной. – Не шляхтич, а жалкий слизняк!
Возбужденный гомон, вспыхнувший снова, почти сразу же прекратился, наступила тишина – нехорошая, зловещая. До одурманенных винными парами гостей дошло, что были произнесены слова, вслед за которыми должны зазвенеть сабли и пролиться кровь.
Лицо Брюховецкого будто окаменело, только с большой силой пульсировала набухшая жилка на виске.
– Гостю негоже вызывать на поединок хозяина, даже такого грубого, как пан подстароста чигиринский, – четко, размеренно произнес он, уставившись прямо в глаза Чаплинскому взглядом, полным ледяного презрения. – К тому же я не хочу делать прекрасную пани вдовой, – последовал учтивый кивок в сторону Елены.
«Я буду только рада этому!» – страстно хотелось закричать женщине.
– Поэтому, если пан Данило возьмет обратно свои слова и извинится, я забуду оскорбление, нанесенное моему гонору. В противном случае… – рука Брюховецкого легла на эфес сабли.
Тадеуш, тяжело дыша, поднялся и отряхнул снег с одежды, затем подобрал нож (пока еще затупленный), который отлетел в сторону.
– Як бога кохам, пан Анджей мстит мне за поражение на саблях! – В глазах поляка блестели озорные огоньки, совершенно не соответствующие его нарочито обиженному тону. – Ну, сколько можно валять своего первого помощника, как мальчишку какого-то? Перед подчиненными неловко…
– Пока пан Тадеуш не научится действовать так, как я ему много раз показывал и объяснял! Ну-ка, в исходную позицию! – мой суровый голос разительно не соответствовал озорной улыбке.
– Слушаюсь, пане первый советник! Ничего, завтра утром у нас снова будет урок фехтования…
– Он его покалечит, Матка Бозка! – ахнула Агнешка, прижав ладони к щекам. – Бросает, как тюк какой-то! Тадику же больно!
– Что поделать, такова служба… – с притворным сочувствием вздохнула Анжела. – Проше пани, мне даже странно, что приходится объяснять столь элементарные вещи!
Лоб Чаплинского покрылся крупными каплями пота, и отнюдь не от одной лишь духоты. До пьяного хозяина постепенно дошло, что он натворил.
– Итак? – слегка повысил голос Брюховецкий, подавшись вперед.
– О, пан разумен, как я погляжу! – внезапно воскликнула Елена, рассмеявшись и вложив в этот смех точно отмеренную порцию яда. – Он уже готов идти на попятную! Он уже сожалеет о своих словах, случайно вырвавшихся, и готов простить оскорбление, лишь бы сохранить внешнее достоинство. Скорее всего, до него дошли сведения, сколь храбр мой супруг и искусен в обращении с саблею…
– На бога, что такое говорит пани! – шляхтич усилием воли заставил себя произнести эти слова вежливо и спокойно. Но его глаза метали молнии, а лицо потемнело от прихлынувшей крови.
Елена торопливо, не давая никому вставить ни слова в разговор, продолжила:
– Ах, разве пан не знает этой истории? Так я сейчас расскажу! Пан Данило еще до смуты послал вызов Хмельницкому. Да-да, тому самому, благородством и храбростью которого пан только что так восторгался. Это был огромный риск, Матка Бозка, какой ужасный риск! Ведь Хмельницкий, хоть и немолод, очень силен, а что он вытворял с саблей – словами не описать! Один из лучших фехтовальщиков всей Речи Посполитой! Другой бы на месте пана Данила струсил бы, решил, что жизнь дороже урона чести шляхетской, но пан подстароста чигиринский был не из таких! Ведь правда же? – она перевела на мужа взгляд, полный трепетной любви и обожания.
– Почему же пан ничего нам не рассказывал раньше? – ахнул кто-то из гостей.
– Мой супруг скромен и не любит говорить о своих подвигах… – потупилась Елена.
Чаплинский издал какой-то неразборчивый горловой звук.
– Поединок был долгим и упорным. В конце концов пан Данило изловчился и рубанул Хмельницкого по голове! Того спасла лишь шапка, отделался раною. Пан подстароста не стал добивать упавшего, проявив благородство, присущее шляхте. Вот так-то! – Елена, вскинув голову, смотрела на Брюховецкого со снисходительно-торжествующим вызовом.
«Ну давай же, давай! Ты ведь уже готов, прямо закипаешь…»
– Пани полагает, что я буду испуган этим рассказом?! – в голосе молодого шляхтича зазвенел металл.
– Ах, ни в коем разе! Просто разумная осторожность – добродетель всякого почтенного мужа. К чему рисковать единственной жизнью, когда можно просто сделать вид, что ничего не слышал…
«Горячий, благородный, наивный… Так бы и влюбилась! Прости, Матка Бозка!»
– Э-э-э… Я готов принести извинения пану! – через силу выдавил Чаплинский, на которого жалко было смотреть: так нелепо и позорно он выглядел. – Вино бросилось в голову… Не подумал…
– Вот о чем я и говорила! Мой супруг не только храбр, он благороден и великодушен! – голос Елены можно было намазывать на ломти хлеба вместо масла или меда. – Пану дается возможность с достоинством выйти из трудного положения и избежать опасности.
«Ну, если ты и сейчас промолчишь…»
– Тысяча дьяблов! – взревел Брюховецкий, вскочив на ноги. – Избежать опасности?! Беру пышное панство в свидетели, что я был оскорблен паном подстаростой чигиринским и требую сатисфакции! Немедленно!
– Панове, панове… – растерянно забормотал один немолодой гость. – В столь тяжкую минуту, когда Отчизна проливает кровь и слезы… Одумайтесь!
– Если пан будет настаивать на вызове, ему придется забыть о службе польному гетману! – поддержал его сосед.
– Это отчего же, посмею спросить? – заносчиво воскликнул Брюховецкий.
– Князь Радзивилл строг в вопросах шляхетского гонора, но в военное время не жалует поединки!
– Совершенно верно! – послышались голоса. – Он тогда не примет пана к себе!
Брюховецкий на долю секунды замялся, и сердце Елены словно провалилось в ледяную полынью. Неужели пойдет на попятную?!
– Так что решит пан? Прислушается он к голосу благоразумия? – спросила она, многозначительно уставившись на молодого шляхтича. – А то, чего доброго, как бы не пришлось ему проситься на службу к тому же Хмельницкому! Ха-ха-ха! – женщина звонко рассмеялась, добавив едва различимую толику издевательской иронии.
Грянул общий громовой хохот. Лицо Брюховецкого пошло пятнами, рука стиснула эфес.
– Сатисфакции! – решительно повторил он, глядя прямо в глаза перепуганному Чаплинскому. – Тотчас же!
Бывший пан подстароста чигиринский затравленно огляделся по сторонам, будто ожидал помощи от гостей. Но они лишь смущенно кряхтели и отводили взгляд. С одной стороны, и впрямь негоже гостю ссориться с хозяином, тем паче вызывать на поединок, но оскорбление-то было, как ни крути! Все слышали, полна комната свидетелей. Не скверная шутка, которую можно было бы пустить мимо ушей, а именно оскорбление, и очень грубое. Пусть и нанесенное спьяну. Ни один уважающий себя шляхтич не стерпел бы такого урона гонору своему. А уж принимать извинения или не принимать – то его дело и право. Требует поединка – никто не смеет мешать.
Кто-то с укором смотрел на Елену: зачем только влезла! Промолчала бы – может, удалось бы уладить вопрос миром. Так нет же, понадобилось восхвалять отвагу мужа и его фехтовальное искусство. Неужели и впрямь думала, что Брюховецкий оробеет? Ох, не зря говорят про женщин: волос долог, да ум короток! Пыталась примирить, а лишь масла в огонь плеснула.
Чаплинский медленно повернулся к жене. Его глаза источали лютую ненависть вперемешку с каким-то благоговейным страхом.
– Дьяволица… – чуть слышно прошипел он.
– Пане Данило, остается лишь принять вызов этого не в меру горячего шляхтича… – вздохнула Елена, пожимая плечиками. – Езус свидетель: и я, и все пышное панство, – она широким взмахом руки обвела присутствующих, – пытались отговорить его из жалости к молодым годам и перенесенным бедам. Но пан Брюховецкий уперся и стоит на своем. Что же, он сам выбрал свою судьбу. Мне приказать, чтобы на дворе утоптали снег и посыпали золою? Или вы будете драться где-то в ином месте?
– Дьяволица! – повторил муж, на этот раз громоподобным ревом, вскакивая и занося кулак. Его руку едва успели перехватить.
К исходу первой недели пути Степка Олсуфьев готов уже был завыть волком от тоски и вынужденного безделья. А главное – от соседства дьяка Бескудникова, который назначен был главою посольства… Хотя нет, «посольство» – это громко сказано, ведь не к законному же правителю отправил их царь-батюшка, а всего лишь к самозваному гетману, хоть и удачливому. Скорее разведка. Думный дьяк Львов так и наставлял: «Бескудников будет свое дело делать, а ты смотри в оба глаза, слушай в оба уха, все запоминай, постарайся дружбу свести если не с самим Хмельницким, то с сыном его Тимофеем или еще с кем-то из ближних людей. И будто невзначай расспрашивай, выпытывай… Кто тебя заподозрит в чем? Годами совсем еще юнец, в небольших чинах, вроде как на побегушках у дьяка».
Именно что «вроде»! Но Бескудников всерьез возомнил себя не только полновластным Степкиным начальником, но и полномочным посланником Государя и Великого князя всея Руси, а потому и вел себя соответственно. В Серпухове, где остановились ночевать на вторые сутки пути, чуть не орал на воеводу, топая: мол, худые покои ему отвели и ужин подали скудный, не по чину! Хотя и помещение, и угощение были иному думному боярину впору… Тамошний воевода оказался не робкого десятка, сумел поставить на место. Так разозленный дьяк сорвал злость на Степке, а потом еще всю дорогу от Серпухова до Тулы ворчал и придирался. И много места, мол, новик занимает в возке, и луком да чесноком от него разит (уж чья бы корова мычала!), и вообще непонятно, зачем такого олуха ему на шею посадили… Да еще и негодовал, что дорога больно неровная: то в гору, то с горы, одни холмы, прости господи…
В Туле Бескудников, памятуя о полученном отпоре, держался не в пример скромнее и спокойнее. Не хаял ни покои, ни яства. Но Степке от этого легче не стало. Скорее наоборот: ведь после того, как покинули Тулу и направились к Орлу, дьяк будто с цепи сорвался. Плетемся, дескать, еле-еле! А как же иначе, ежели началась Большая засека?[10] То и дело – лесные завалы с узкими дорожками, по которым едва проедешь, рвы с частоколами, сторожевые крепостицы, у которых приходилось останавливаться да себя называть… И так – на много верст! А куда денешься, это же для защиты от супостатов крымских устроено, понимать надо.
Но дьяк понимать ничего не желал. Все ему было не так, все раздражало и выводило из себя, а виноват тот, кто под рукою. Сиречь, новик Олсуфьев. И ведь не отругаешь занудливого придиру, не пошлешь по матушке, тем паче не поднесешь «леща»… С виду все должно быть чинно и понятно: дьяк – главный, а новик – чуть ли не в услужении.
«Ладно, погоди у меня, вот поедем обратно!» – стискивал зубы Степка, предвкушая, как рассчитается с обидчиком.
Брюховецкий уверенно побеждал в поединке, это было ясно даже самому хмельному гостю. Он был моложе, гораздо трезвее, а главное, куда более искусен в обращении с оружием. Его клинок с тонким пронзительным свистом рассекал воздух, выписывая всевозможные полукруги и «восьмерки», то обрушиваясь на противника сверху, то молниеносно приближаясь острием к груди или горлу. Чаплинский, тяжело дыша и обливаясь потом, с большим трудом парировал эти удары. Багровое лицо подстаросты чигиринского мелко подрагивало, в глазах застыла какая-то тоскливая обреченность, сменявшаяся лютой, животной яростью, когда его взгляд падал на Елену.
Та, стоя поодаль с видом невинной великомученицы, скромно потупилась и отвела глаза в сторону, страстно молясь про себя, чтобы все быстрее закончилось и узы ненавистного брака исчезли.
– А все же следовало принять извинения… – пробурчал кто-то из зрителей – скорее, из жалости к злополучному хозяину поместья. Слишком уж неравный был бой, исход которого уже не вызывал ни малейших сомнений.
– То – дело шляхетского гонору, и никто из нас не вправе ни указывать, ни упрекать! – наставительно отозвался другой гость. – Раз пан Брюховецкий настоял на сатисфакции, отвечать ему только перед Создателем… Матка Бозка! Вот это удар!
Толпа шумно выдохнула, потом, галдя и мешая друг другу, бросилась к упавшему… Брюховецкий отступил назад, провел рукой по лбу – то ли стирая пот, то ли пытаясь прогнать гнев и вернуть себе холодный разум.
– Убит? – закричал кто-то.
– Нет, дышит… Шапка спасла! Рана неглубокая, но крови много. Так и течет…
– Несите в дом, скорее! И за лекарем! На бога, поторопитесь!
– Погодите, погодите, панове! – воскликнул один из гостей, почти трезвый (что граничило с чудом, если учесть, сколько выпила компания до ссоры). – Все зависит от пана Брюховецкого! Оскорбление было тяжким, следовательно, поединок может длиться до смерти одного из участников. Пан желает добить противника?
Десятки глаз уставились на растерянного шляхтича.
«Скажи, что желаешь!» – мысленно возопила Елена.
Брюховецкий медленно покачал головой.
– Он беззащитен. Я не стану пятнать себя низким поступком. Уж если пан подстароста пощадил Хмельницкого в подобной ситуации, подобает ли мне добивать раненого? Пусть живет. Надеюсь, этот урок пойдет ему на пользу.
– Слава пану! – восторженно завопил кто-то. И вся компания вразнобой подхватила хмельными голосами:
– Слава!!!
Елена торопливо отвернулась, чтобы Брюховецкий не увидел в ее глазах разочарование, смешанное с ненавистью.
В Орле тщеславие дьяка Бескудникова было удовлетворено: с такой угодливостью и нескрываемой опаской принимал посланников государя воевода. Кто едет, куда да по какой надобности – похоже, он подобными вопросами вовсе не задавался. Главное, что от самого царя, с его поручением! А вдруг, боже упаси, еще и имеют тайное задание – наблюдать по дороге, крепко ли воеводы и прочие начальники следят за порядком, нет ли какого небрежения, лихоимства или, того хуже, измены?!
Потому из кожи вон лез, чтобы московский дьяк остался довольным. Собственные покои ему уступил, сам следил, как топят баню да подают на стол. А лицо было виновато-заискивающим… Все понимаю, дескать: не Москва у нас, нет того роскошества, к которому ты привык, но уж не взыщи, милостивец, не прогневайся на нас, убогих! Бескудников, млея от такой чести, снисходительно кивал: ладно уж, чем богаты! Даже если придирался к чему-то, то без злобы, лишь для порядка, чтобы не забывали: с посланцами самого государя имеют дело.
А уж после того, как воевода, опасливо оглянувшись и понизив голос, поинтересовался, не желает ли дьяк после трудов праведных да тягот, в дальней дороге перенесенных, провести ночь с любой из его холопок (все здоровые, телом крепкие и языки держать за зубами умеют), Бескудников окончательно пришел в хорошее настроение. Соизволил пожелать и даже лично выбрал. Не забыв на всякий случай пригрозить: «Ежели хворой окажется, дурную болезнь заполучу – сгною и ее, и тебя на каторге!» Воевода и девка истово закрестились: да ни в коем разе, да боже упаси…
Степке, сгоравшему от смущения и зависти, пришло даже на ум, что могли бы такую услугу и ему оказать. Как-никак, тоже государев посланец! Но быстро выбросил эту идею из головы.
Оставалось бедному новику лишь завистливо скрипеть зубами и ворочаться без сна, слыша шорох и вздохи со стонами за стенкою. А утром при одном взгляде на довольную и хвастливую рожу дьяка захотелось сплюнуть с омерзением.
Все самые крепкие и горькие слова, которые только могли прийти на ум, молодой шляхтич уже произнес. И по своему адресу, и относящиеся к пану подстаросте чигиринскому, глупому пьянчуге, у которого язык опережает мысли, и касающиеся его жены, ангельская красота коей, как оказалось, преспокойно соседствовала со змеиной натурой… Как он мог оказаться таким глупым и легкомысленным! Зачем вообще принял приглашение этого Чаплинского?! Словно не видел, насколько тот неприятен, заносчив да хвастлив… Брюховецкий невольно покраснел, сам себе ответив на этот вопрос: дабы бесплатно угоститься. В карманах-то теперь ветер гуляет, каждый грош приходится беречь… Прежняя благополучная, хоть и небогатая жизнь осталась в прошлом.
Маеток татары, прежде чем спалить, пограбили дочиста, ничего не оставили бывшему хозяину. Хмельницкий, спасибо ему, на волю пустил, но денег не дал. Это было бы уж чересчур! А просить у самозванца милостыню в придачу к охранной грамоте… При одной мысли жарко пылало лицо и сжимались кулаки. Ничего, как-нибудь прокормится!
Потому и подался в Литву, услышав, что польный гетман Радзивилл набирает новое войско в дополнение к тому, которое уже состояло на службе у магната. Попасть в реестровый список – и все проблемы решатся: сразу положат жалованье, хоть и небольшое… А вот теперь… Эх, надо было принять извинения дурака! Ну, ляпнул спьяну… Оскорбление было ужасным, спору нет, но в его-то положении можно было и не идти до конца. Если бы не проклятая Елена!
Брюховецкий стиснул зубы, мысленно выругавшись. Как там назвал ее муж? Дьяволицей? Истинно дьяволица! И ведь никак не выкинешь ее из головы, стоит перед глазами, проклятая, будто наяву. Как же прекрасна! Змея…
– Пан прикажет подать ужин? – подобострастно кланяясь, спросил корчмарь.
– Нет, я не голоден. Только спать хочу, устал! – отказался шляхтич, хотя подкрепиться было бы нелишним: обед, съеденный в доме Чаплинского перед поединком, давным-давно переварился без остатка. Но денег после платы за ночлег осталось кот наплакал. А до Хмельницкого еще пока доберешься…
– А, ну тогда доброй ночи пану, спокойных снов. Ежели что понадобится, я всегда к панским услугам! – корчмарь с поклоном вышел, закрыв за собой дверь.
Брюховецкий отстегнул саблю и повесил ее на крюк в изголовье кровати, затем стянул сапоги, одежду. Зябко ежась (вечер выдался холодным), задул свечу и торопливо залез под одеяло. Кровать, против ожидания, оказалась очень даже удобной, хоть панским покоям впору.
Но сон не шел, хоть шляхтич действительно был уставшим.
Проклятая Елена! Ну, зачем влезла! Кто ее тянул за язык! Будто не знала, что самый верный способ разозлить шляхтича и толкнуть на поединок – усомниться в его храбрости. Да еще при свидетелях! Неужели не могла промолчать? Зачем понадобилось превозносить до небес храбрость муженька и его фехтовальное искусство? (Кстати, и то и другое вызывает большие сомнения!) Всерьез рассчитывала, что оскорбленный гость испугается? Или… Или специально подзуживала, чтобы тот настоял на поединке?! Но зачем, с какой целью?..
Кое-как, с немалым трудом, шляхтич все же заснул. И снились ему сцены весьма откровенные и греховные, после которых доброму христианину надобно долго и усердно молиться, а потом еще открыть душу святому отцу на исповеди…
Пробудился же он от осторожного и нежного прикосновения, спросонок почуяв вплотную с собой жар чужого тела. Дернулся было спросонок, инстинктивно успев подумать: «Олух, дверь запереть надо было на задвижку!», торопливо потянул руку к сабле… Рука замерла, наткнувшись на нежный упругий холмик, в котором только последний болван не опознал бы женскую грудь (пусть даже в кромешной темноте). И раздался нежный шепот: «Тс-с-с!». После чего шею ошарашенного шляхтича оплели две нежные, но довольно сильные ручки, а к его рту припали еще более нежные и весьма настойчивые губки.
– Э-э-э… – лихорадочно прохрипел Брюховецкий, не зная, что делать: то ли оттолкнуть ночную гостью и зажечь огонь, то ли пользоваться нежданно привалившей удачей. Пока он размышлял, молодой и крепкий организм (пану недавно исполнилось двадцать пять лет) отреагировал вполне естественным и ожидаемым способом. Шляхтич со смущением ощутил, как ожил и недвусмысленно напомнил о себе предмет его мужской гордости, вздымая одеяло.
– О-о-о! – уважительно и радостно отреагировала невидимая партнерша. Брюховецкий чуть не заорал от потрясения, когда нежная ладошка распустила завязку полотняных подштанников и нежно, но уверенно принялась за дело. ТАКОГО в его «послужном списке» еще не было! Женщине вообще не положено так вести себя, сам Езус заповедал ей быть скромной и застенчивой, лишь откликаясь на мужские желания… Впрочем, это еще можно было терпеть. А вот когда на смену пальчикам пришли губки и язычок, шляхтич лишь чудом не сорвался с постели с воплем: «На помощь!». Остановила только мысль, что это будет выглядеть неописуемо смешно и позорно. От такого урона родовой чести потом вовек не отмоешься… И кроме того… Матка Бозка, да это же просто что-то неописуемое!
Разумеется, женщины у него были. И собственные хлопки, большая часть которых в панской постели вела себя подобно тем самым пресловутым бревнам. Стыд и страх сковывал их покрепче цепей. И случайные «жрицы любви» – а как же обойтись без них в походах или дальних поездках? Те действовали со спокойной уверенностью опытных шлюх, которым их работа осточертела до невозможности, но приходится это тщательно скрывать. Иначе не будет денег. Но вот такого и в мыслях нельзя было представить!
– А-а-а… – сладострастно застонал шляхтич, когда невидимая развратница оседлала его и начала двигаться, слегка раскачиваясь. Ни сил, ни желания протестовать по поводу «неприличной и богомерзкой позы» уже не было. Теперь он хотел лишь одного: чтобы это чудо продлилось как можно дольше!
И в этот момент лунный свет ворвался в комнату, рассеяв кромешную тьму. У Брюховецкого чуть волосы не встали дыбом, когда он разглядел лицо соблазнительницы.
– П-пани Е-елена?! – пролепетал он пересохшими губами. И… проснулся, на этот раз уже по-настоящему.
Шляхтич, тяжело дышавший и взмокший, будто и впрямь только что предавался постельным утехам с молодой, пылкой прелестницей, ошалело огляделся. «Никого. Пуста кровать»[11], – как написал по схожему поводу великий поэт спустя долгое время. То есть совсем уж пустой она не была, но кроме самого шляхтича в ней никого не наблюдалось.
Брюховецкий сплюнул с омерзением, потом произнес вполголоса несколько фраз, за самую безобидную из которых получил бы строгую епитимию от священника. Спохватившись, перекрестился, шепча: «Помилуй меня, Господи…» Душою, как благочестивый христианин, он понимал, что должен радоваться, даже ликовать, избежав смертного греха прелюбодеяния с чужой женой. На деле же с нескрываемым смущением, даже страхом чувствовал сильную досаду. Ну почему это было лишь во сне?!
«Околдовала… Приворожила… Змея, настоящая змея!»
Тут в дверь раздался стук – негромкий, осторожный. Потом послышался робкий голос корчмаря:
– Милостивый пане, тысячу раз прошу простить за беспокойство… Дело срочное, отлагательства не терпит!
– Какого черта?! – рыкнул шляхтич, радуясь, что можно на ком-то сорвать злость и досаду. – Почему спать не даешь?
Дверь распахнулась, через порог шагнул человек, закутанный в темный дорожный плащ с капюшоном. В одной руке он держал плошку со свечой. Корчмарь, стоявший в коридоре, робко выглядывал из-за его плеча.
– Как пан прикажет это понимать? В чем дело? – резко спросил Брюховецкий, кладя руку на эфес сабли.
– Прошу прощения, но речь идет о жизни и смерти пана! Нужно срочно бежать отсюда! – раздался мелодичный, неестественно высокий для мужчины голос. – На бога, дорога каждая минута!
Незнакомец откинул капюшон и осветил лицо. Брови шляхтича изумленно взметнулись, челюсть отвисла, а свободная рука торопливо натянула сползшее одеяло почти до подбородка.
Перед ним стояла пани Чаплинская.
На сей раз Анжела, слава богу, не настаивала, чтобы я взял ее в поездку по «конезаводам». Просто спросила, может ли она сопровождать нас с Тадеушем, и, получив в ответ вежливое, но твердое: «Нет, дорогая, ни в коем случае!», быстро успокоилась. Видимо, не только потому, что животик уже стал довольно большим и начал причинять ощутимые неудобства, но и по той причине, что возглавлять «инспекционную поездку» должен был сам ясновельможный князь Иеремия. А его она все-таки побаивалась, хотя князь всегда держался с ней очень галантно и вроде не давал никакого повода для страха.
Да и Агнешка решительно заявила, что неприлично благородной пани в положении, да еще на таком сроке, когда это самое положение уже бросается в глаза каждому встречному да поперечному, выезжать за пределы дома или усадьбы.
– Может быть, в Московии другие порядки, особенно у благородных сословий… Но здесь не поймут!
«Провинция-с!» – мысленно закончил я фразой из одного анекдота про поручика Ржевского.
День стоял просто замечательный. Накануне выпал обильный снег, запорошив всю округу, куда хватало взгляда, затем заметно похолодало. А с самого утра тучи разошлись, засияло солнышко. Пусть оно было скупым и неласковым – а чего еще ожидать в конце ноября, – но как сразу поднялось настроение!
– Мороз и солнце! День чудесный! – с чувством продекламировал я, когда сани выехали за частокол и свернули в сторону дороги, ведущей к княжескому имению. – Еще ты дремлешь, друг прелестный…
– Это вирши пана Анджея? – с неподдельным интересом и уважением поинтересовался Тадеуш.
– Да! – машинально ляпнул я, отвлеченный своими мыслями. Потом спохватился, но было уже поздно.
«Ай-яй-яй! Совсем зазнался, пан первый советник! Не боишься, что дух Пушкина проклянет?» – ехидно проскрипел внутренний голос.
– А какое там продолжение, проше пана? – жадно допытывался молодой полковник.
– Кх-м!.. «Пора, красавица, проснись: открой сомкнуты негой взоры навстречу северной Авроры, звездою севера явись!» – слегка запинаясь, продолжил я чтение пушкинского шедевра.
– Восхитительно! Гениально! – всплеснул руками эмоциональный поляк. – Умоляю пана продолжать! Это же не конец, надеюсь?!
Хочешь не хочешь, а пришлось, порывшись в памяти, упомянуть и вьюгу, что «вечор злилась», и луну, что тускло желтела сквозь мрачные тучи, как бледное пятно, и печальную красавицу, угнетенную непогодой… Тадеуш качал головой, не отрывая от меня восхищенного взгляда. Описание же красот природы – всех этих голубых небес, великолепных снежных ковров, чернеющего леса, зеленеющей сквозь иней ели и блестевшей подо льдом речки – вообще привело его в сущий экстаз.
– Матка Бозка! Какой блестящий талант!
«Какой позор!» – вздохнул внутренний голос. Естественно, отправленный после этого по определенному адресу.
Мне было стыдно, честное слово! Но не идти же теперь на попятную…
– «…И навестим поля пустые, леса, недавно столь густые, и берег, милый для меня», – договорил я наконец.
– О Езус! Как я горд, как счастлив, что имею честь служить под началом такого гения!
Надеюсь, Тадеуш не заметил, как раскраснелись мои щеки и уши. Или приписал это утреннему морозцу.
– Полагаю, мы обо всем договорились? У пана исчезли наконец сомнения? – в голосе Елены отчетливо различалась усталость, смешанная с нетерпеливой досадой. Было видно, что она едва сдерживается, чтобы не вспылить.
Пани Чаплинская и впрямь очень устала и была на грани нервного срыва. Особенно потому, что тщательно разработанный план мог провалиться из-за нелепой и непредвиденной случайности: чрезмерной щепетильности нищего шляхтича! Ему бы плясать и ликовать от такой удачи, а он вздумал упираться: неудобно, мол, неприлично, да и перед Создателем грех… Тьфу! Хорошо хоть удалось заставить его поспешно покинуть корчму, где остановился на ночлег.
– Неужели пан не понимает, что дело действительно спешное и важное! – не выдержав, топнула она и повысила голос, когда ошарашенный и смущенный Брюховецкий попросил ее объясниться. – Уж если я, махнув рукой на приличия и давая пищу праздным языкам, сама сюда явилась! На бога, все объяснения после. А сейчас пусть пан поскорее вылезет из постели и оденется! Надо немедленно уезжать.
– Но у меня нет лошади! – сгорая от стыда, кое-как вымолвил Брюховецкий. Он и заявился в эту корчму, стоявшую на проезжей дороге, с одной-единственной целью: дождаться попутчиков и предложить им свои услуги по охране, лишь бы на время дали коня.
– Зато у меня есть возок, и для пана там найдется место. Нельзя терять ни минуты! Надо спасаться! Я подожду за дверью, чтобы не смущать пана. Живее, як бога кохам, живее!
Хвала Матке Бозке, послушался. Так они вместе и умчались с постоялого двора – в небольшом возке на санях, запряженных двумя крупными вороными лошадьми. Брюховецкий, как полагалось по правилам галантности, сразу же вызвался быть кучером, и пани не стала возражать. Напоследок Елена крикнула корчмарю, открывшему им загородку: «Помни: ты ничего не видел и не слышал! И людям своим скажи, чтобы не болтали!» И бросила монету. В пустом брюхе пана сразу громко заурчало, когда он увидел, что это был злотый. О Езус! Целый злотый простолюдину! В следующий миг его лицо полыхнуло от стыда при мысли, что пани могла расслышать этот звук.
Может, и впрямь расслышала. Или сама решила проявить учтивость, избавив спутника от нелегкого и нелепого положения.
– Вот, это на текущие расходы. Пусть пан тратит, сколько сочтет нужным, и расплачивается за нас, – и Елена протянула ему небольшой туго набитый кошель. Точнее, даже не протянула, а засунула в карман делии[12].
«Да что это такое! – рассердился вдруг шляхтич. – Ведет себя, словно она моя пани, а я ее хлоп!»
– Может, пани все-таки соизволит объясниться? – вежливо, но с заметным напряжением в голосе спросил Брюховецкий.
Вместо ответа Елена вдруг разрыдалась, уткнувшись мокрым лицом в плечо спутника. Но когда изумленный шляхтич попробовал натянуть вожжи, всполошенно заголосила:
– Нет-нет, ни в коем случае! Нельзя останавливаться, иначе погоня может нас настигнуть!
«Погоня?! – изумленно подумал шляхтич, подстегнув лошадей. – Во что же я влип, Матка Бозка?!»
Через какое-то время, придя в себя и успокоившись, Елена начала рассказ. Голос ее дрожал от смущения, несколько раз прерывался судорожными всхлипами. Ошарашенный Брюховецкий только крутил головой, сочувственно вздыхая. По всему выходило, что пани выпала ой какая нелегкая судьба!
Правду говорят: в минуту опасности мозг человека способен работать с невероятной скоростью и точностью, о какой в более спокойной обстановке и мечтать нельзя.
Елене все стало ясно в ту же минуту, когда спешно вызванный лекарь осмотрел пана подстаросту (к его приезду волосы вокруг раны выстригли, а саму рану кое-как перевязали, остановив кровотечение) и уверенно заявил: опасности для жизни нет. Конечно, несколько дней пан Данило будет беспомощен, как младенец, а потом потихоньку пойдет на поправку.
– Нужно лишь обеспечить хороший уход и полный покой!
Его слова отдались в ушах женщины набатным звоном. В первую минуту пришла шальная мысль: задушить ненавистного мужа подушкой. С немалым трудом Елена отогнала дьявольское искушение. Может, еще и потому, что лекарь распорядился: возле постели раненого постоянно должен быть кто-то из слуг, лучше даже по двое, чтобы бодрствовать, сменяя друг друга.
– Будет исполнено, пане! – тут же отозвалась старшая покоивка[13]. И при этом как-то нехорошо поглядела на Елену. Словно заподозрила ее в чем-то…
А память назойливо подсовывала то ненавидящий взгляд постылого супруга, то его хриплый крик: «Дьяволица!» Да уж, если раненый оклемается, за ее жизнь нельзя будет дать даже медной монетки. Понял, что пыталась погубить его, толкнув на поединок с молодым шляхтичем! Поэтому рассчитается без пощады. Убьет, обвинив в чем угодно: да хоть в той же связи с нечистой силой… Или в том, что пыталась его отравить. И никто ничего не докажет. А если даже и притянут его к ответу, ей будет от этого легче?!
Надо бежать. Как можно скорее. Уже не уповая на Дануську и на помощь Богдана. Даже если она добралась до него (дай Езус!), если бывший любовник отправил подмогу – пока та еще появится… Взять с собой лишь самое необходимое, деньги, кои сыщутся в доме, и уехать. Под любым предлогом или вовсе без оного. В конце концов, пока пан прикован к постели и ничего не соображает, именно она – полновластная хозяйка!
Стоп. Уехать – лишь полдела. Точнее, четверть. Если вообще не десятина… Одинокая пани в дороге – предмет для праздного любопытства и осуждающих пересудов. Как это – в дороге и без мужчины или слуг?! Но это еще ничего. Главное – соблазн легкой добычи. И чем ближе к местам, занятым мятежниками, тем опасность будет больше… Нужна хоть какая-то охрана. А если… Ну, конечно же! Этому горе-поединщику, который проявил глупое и несвоевременное благородство, не добив раненого противника, в здешних местах ничего не светит. К князю Радзивиллу бесполезно даже соваться – прогонит с глаз долой. И денег у бедняги не густо, уж такие-то вещи Елена чувствовала инстинктивно, на уровне подсознания. Похоже, ему и впрямь ничего другого не останется, как попроситься на службу к Хмельницкому, раз уж отзывался о нем с таким уважением… Более того, в запальчивости выкрикнул, оглядев свидетелей поединка: «Говорили, что мне придется служить гетману-самозванцу? Значит, такова моя судьба!» Да, сомнений нет: надо бежать вместе с Брюховецким. А чтобы тот не вздумал упираться, пробудить в нем рыцарские чувства, рассказать жалостливую историю, благо и придумывать-то особо не нужно…
Велев слугам проследить за шляхтичем, пани Чаплинская быстро выяснила, где тот остановился. А дальше все было уже просто. Приказала заложить возок для будто бы спешного визита к лекарю, а возле его дома послала туда кучера: может ли, дескать, милостивый пан принять супругу пациента по неотложному делу. Пока тот ходил, Елена стегнула лошадей и умчалась в сторону постоялого двора. Теперь оставалось лишь дождаться глухого часа ночи, когда сон самый крепкий и сладкий и потому разбуженный человек наиболее уязвим: бери голыми руками.
Корчмарь сперва выпучил глаза, увидев пышно одетую пани без сопровождающих, а потом заартачился: негож, мол, тревожить людей до утра… Но злотый тут же произвел должное действие. Сам повел ее к комнате, где спал шляхтич, сам постучал с извинениями. А дальше уж за дело взялась Елена.
Первая часть задуманного плана удалась на славу. Когда корчма осталась далеко позади, Елена рассказала шляхтичу, будто случайно услышала беседу приятелей мужа, разозленных исходом поединка. Мол, сговорились погубить его за рану, нанесенную пану Чаплинскому, и не откладывать мщения в долгий ящик.
– Это страшные люди, як бога кохам! Они ни перед чем не остановились бы! Я не могла этого допустить. Хоть пан тяжело ранил моего мужа, но в ответ на столь же тяжкое оскорбление, поэтому у меня нет никаких претензий. Все было по-честному. Вот поэтому я примчалась предупредить пана, рискуя не только погубить свою репутацию, но и поставить под угрозу собственную жизнь.
– Искренне благодарю пани! – с чувством произнес шляхтич и поцеловал ей руку. – Я постараюсь отплатить добром за добро. Хотя, Езус свидетель, это проще сказать, чем сделать: я разорен, от моего маетка остались одни головешки…
– Все гораздо проще, чем пан думает! – улыбнулась Елена и смущенно потупила взгляд. – Насколько я поняла, пан направляется к Хмельницкому, чтобы поступить к нему на службу?
– Именно так. Заклинаю не осуждать меня, просто другого выхода нет.
– О каком осуждении может идти речь! Мы с паном оказались, как говорят хлопы, в одной лодке. Я тоже должна спасать свою жизнь, ведь мое отсутствие дома наверняка заметят и сделают единственно возможный вывод… Ни мой муж, когда выздоровеет, ни его вечно пьяные приятели-буяны не простят мне, что я увела добычу у них из-под носа. Если пан и вправду благодарен мне, пусть поможет добраться до Хмельницкого!
Брюховецкий выпучил глаза (насколько это вообще было заметно в ночной тьме) и издал сдавленный горловой звук. Он был потрясен до глубины души.
– П-пани хочет ехать к с-самозваному г-гетману?! – шляхтич от изумления даже начал слегка заикаться. – На бога, з-зачем?!
– Чтобы воссоединиться с любимым человеком, – с хорошо рассчитанной толикой стыдливой скованности отозвалась Елена. – От которого меня силой увез пан подстароста чигиринский, мне на горе и слезы. Именно за это Хмельницкий и вызвал его на поединок.
– Матка Бозка! – застонал потрясенный шляхтич. – Мне кажется, что я по-прежнему сплю и вижу… Кх-м! – вдруг яростно закашлялся он. – Так, значит, пани все выдумала? Это не пан Чаплинский вызывал Хмельницкого, а наоборот?!
– Совершенно верно. Уж куда такому трусу, как пан Чаплинский, кого-то вызывать! Тем более прославленного воина, множество раз обагрявшего свою саблю кровью на поле брани! Вызов прислал Хмельницкий. А оскорбитель, похитивший его любимую женщину, послал вместо себя в назначенное для поединка место четверых наймитов. Хмельницкий чудом остался жив, отделавшись раной на темени.
– Мерзавец, трус, пся крев! – заскрежетал зубами Брюховецкий. Спохватившись, молвил виноватым голосом: – Прошу прощения, не сдержался…
– Увы, пан прав. Мой так называемый супруг – именно мерзавец и трус. Пан легко может судить, была ли я счастлива с ним… Тысяча извинений, есть вещи, о которых женщина постыдится рассказать даже самой близкой подруге, поэтому я умолчу. Но, Езус свидетель, моя жизнь с этим человеком была похожей на адские муки! – Елена всхлипнула.
Наступила тишина. Наконец Брюховецкий тихо произнес – без осуждения и злости, просто констатируя факт:
– Так вот почему пани так настойчиво толкала меня на поединок. Она хотела моими руками убрать опостылевшего мужа!
– Мне стыдно… – прошептала женщина, постаравшись, чтобы голос дрогнул. – Но я не видела другого выхода! Оставалось или наложить на себя руки, погубив свою бессмертную душу, или отравить моего мучителя, с тем же результатом. Пан оказался настоящим спасителем! Ах, если бы он не стал проявлять лишнего благородства, когда раненый подстароста чигиринский оказался в его полной власти…
– Не нужно таких слов! – отрезал Брюховецкий. – Я уже говорил тогда и скажу снова: на бесчестный поступок не способен. Пусть наш род всегда был небогатым, но его имя не запятнано! – Он выдержал паузу, видимо собираясь с мыслями. – Хорошо, будем считать, что я не в претензии к пани. Так, значит, к Хмельницкому? Решение твердое?
– Да, именно так! – кивнула Елена.
Шляхтич как-то неопределенно хмыкнул, пожал плечами.
– Но я ведь не муж пани, не родственник. Как мы объясним, что едем вместе, да еще без слуг? Пани ведь не может ночевать под открытым небом, да еще зимой… ей нужен хоть какой-то комфорт. Придется останавливаться на постоялых дворах или просить приюта в шляхетских маетках. Сразу же пойдут сплетни, пересуды… – он замялся.
«Нашел время вспоминать о приличиях!» – с раздражением подумала Елена.
– Не вижу никаких проблем, – улыбнулась она. – Мы будем изображать супругов!
– Как?! – ахнул шляхтич, вздрогнув всем телом.
– Обыкновенно! Я – ваша законная жена, пани Брюховецкая. Разумеется, лишь с виду! Чтобы не смущать посторонних. А также пана! – проворковала женщина.
– Матка Бозка! – в голове бедняги шляхтича все смешалось. К своему неописуемому ужасу и стыду, он снова вспомнил очаровательную и греховную «наездницу», оседлавшую его чресла и покачивавшуюся в такт толчкам… – Но… Но это же неприлично!
«Неприлично быть таким глупцом!» – хотелось закричать Елене.
– Не могу согласиться с паном. Что тут такого? Да, ложь – смертный грех, но ведь ради благой цели! Мы потом искупим его. Покаемся на исповеди, прочитаем сколько-то «Аве…»[14] или «Те Деум…»[15].
– Ах, да речь же не об этом! – чуть не застонал шляхтич. – Коли мы изображаем супругов, нам же придется… Э-э-э… Спать в одном помещении!
– И даже, возможно, в одной постели, – смиренно вздохнув с видом великомученицы, которую наконец-то оставили в покое, сказала пани Чаплинская. – Но я надеюсь, пан не допустит ничего… э-э-э… неподобающего?
«А хотя бы и допустил… Лишь бы держал язык за зубами».
– Полагаю, мы обо всем договорились? У пана исчезли наконец сомнения?
– Нет! Это решительно невозможно! – вскинулся Брюховецкий. – Правила приличия, все устои и нормы… Я не могу на такое согласиться.
Елене страстно захотелось огреть его чем-нибудь по голове.
– Так-то пан благодарен мне за спасение? Это он называет «отплатить добром за добро»? – в голосе женщины явственно прорезалось шипение змеи. – Что же, пусть разворачивает лошадей и везет меня в маеток пана подстаросты чигиринского! На верную смерть! Достойный поступок, который прославит род Брюховецких.
– О Езус! – не то прорычал, не то простонал шляхтич.
– Или пусть бросает меня одну, на потеху и растерзание первому же разбойнику или беглому хлопу! – договорила Елена. – Истинно шляхетское благородство! Ведь главное, чтобы не пострадала собственная честь… А жизнь и честь какой-то беззащитной женщины – это такой пустяк!
– На бога, довольно! – повысил голос Брюховецкий. – Мое терпение имеет предел!
Елена послушно умолкла, чувствуя безмерную усталость и какое-то странное равнодушие. Будто выплеснула с этой вспышкой язвительного гнева все свои силы.
Наступило молчание. Лишь скрипел снег под полозьями саней да доносился приглушенный топот копыт.
– Пусть все будет так, как хочет пани, – вымолвил наконец шляхтич. – Я сделаю все возможное, чтобы доставить ее к Хмельницкому живой и невредимой.
– Я буду в вечном долгу у пана! – прошептала Елена, чудом удержавшись от рыданий. Накопившееся нервное напряжение дало о себе знать.
«Матка Бозка! Только бы он не догадался, что про опасность, грозившую ему, я тоже соврала… Ведь тогда разъярится и повернет обратно – ей-ей, повернет!»
Я все больше и больше убеждался, что сделал правильный выбор, поставив на князя Иеремию. Есть люди, которыми невольно искренне восхищаешься. Даже зная, что на них грехов (и тяжких!) как блох на бездомном бобике. Называйте это как угодно: тоской по сильной руке, стокгольмским синдромом или прочей хреновиной… Факт оставался фактом. Вишневецкий заслуживал именно восхищения – ни больше ни меньше.
Будущий король Речи Посполитой во время «инспекционной поездки» буквально очаровал всех, с кем общался, одновременно вогнав в трепет, причем без единой угрозы, не повышая голоса, даже не хмурясь. Люди буквально поедали его глазами, как требовалось много лет спустя в уставе царской армии. И при этом не раздумывая бросились бы выполнять любой его приказ, даже самый опасный. Лишь бы похвалил.
Князь все придирчиво осматривал, задавал дельные и толковые вопросы, интересуясь буквально каждой мелочью. Особенно его занимало, как удалось отучить лошадей от страха перед громкими звуками.
В каждом имении, где готовили «тягловую силу» для будущей конной артиллерии Вишневецкого, эту проблему решали по-разному. Например, совмещая выдачу корма с пушечными выстрелами.
– Проше ясновельможного князя, – запинаясь от волнения, говорил старший конюх. – Прежде чем насыпать ячмень в кормушки, палили из трех пушек поочередно. А как примутся за еду – еще несколько раз. Поначалу палили в отдалении, потом начали придвигать пушки все ближе и ближе.
– И каков же итог? Кони привыкли к пальбе? – спрашивал князь голосом строгого, но справедливого начальника, готового воздать по заслугам как за усердие, так и за нерадивость.
– Привыкли, як бога кохам, проше ясновельможного… Сначала нервничали, конечно, не без этого! А потом привыкли. Теперь хоть за самым крупом выпали – даже голову не вздернут!
– Молодец! – и князь протягивал золотую монету. – За усердие и терпение!
– Ах, всепокорнейшее благодарю… Такая честь! – растерявшийся конюх принимал дар дрожащей рукой.
Потом Вишневецкий принимал приглашение хозяина маетка (сразу оговорив, что ненадолго, к сожалению, ибо наиважнейших дел еще очень много) «осчастливить его скромный дом, откушав чем Езус послал». Поднимал кубок за здравие шляхтича и его супруги (если тот был женат), хвалил распорядительность и хорошее устройство дел. Безо всякого высокомерия, не демонстрируя своего превосходства, однако ни на мгновение не допуская панибратства. Так настоящий король вел бы себя за столом у вассала, особенно гораздо более низкого ранга. После чего откланивался так скоро, как только позволяли приличия, не забыв на прощание сделать вежливый комплимент супруге пана.
«Инспекция» завершилась поздним вечером, когда на темном небе уже ярко горели звезды.
– А вот теперь прошу пана первого советника и его помощника ко мне! – сказал Иеремия благодушным, но не допускавшим возражения тоном. – После трудов праведных надо и откушать как следует, и отдохнуть.
«Он что, голоден?! – искренне изумился я. – После стольких-то перекусов!» А потом начал думать, как бы деликатнее отклонить это лестное приглашение. Черт побери, там же будет Гризельда!
– Прошу! – повторил Вишневецкий, направляясь к своему возку.
«Просьба начальства – приказ, выраженный в вежливой форме», – напомнил себе я, с трудом поборов искушение сослаться на беременную жену, которая будет испугана, не зная, куда подевался муж в позднюю пору. Судя по лицу Тадеуша, он думал о том же.
Будто догадавшись об этом, князь сказал:
– Пусть панство не тревожится, я пошлю нарочного с сообщением, что задержал вас. В конце концов, женам тоже надо отдохнуть да вволю посплетничать о своем, о дамском… – он лукаво усмехнулся. – Давайте дадим им такую возможность!
Чем ближе было к рубежу государства Московского, тем реже попадалось жилье. Мало кто рисковал тогда селиться между Большой и Белгородской засечными чертами. Люди, посланные туда по приказу государя, всеми правдами и неправдами старались осесть в городских посадах, под защитою стен и ратников. Сел было совсем мало, хотя земля здешняя, жирная и черная, родила щедро. Про такую землю говорят: воткни палку – телега вырастет! Но даже храбрый и сильный мужик призадумывался: много ли толку с богатого урожая, ежели басурмане накинут аркан на шею и в далекий Крым уволокут?!
Пусть и были возведены повсюду сторожевые крепости, и несли службу на рубежах дозоры, а известно ведь: береженого и Бог бережет. Слишком уж часто тревожили крымчаки стремительными беспощадными набегами, каким-то чудом просачиваясь в малейшую щель, безошибочно отыскивая слабо укрепленное место. Проснешься ночью от всполохов пожара, конского топота и гортанных, ликующих воплей: «Алла!», – тогда поздно будет бежать и прятаться. И самого заарканят, и жену, и деток. Одна надежда, что перехватят хищников на обратной дороге, отобьют взятый полон. А ну как не перехватят, не отобьют? Тогда приведет горькая дорога на рынок в Кафу[16], где разлучат с родными и продадут поодиночке. Хорошо еще, если купят для работы в доме или саду. Но так везет немногим… Куда вернее, что попадешь на турецкую галеру, чтобы тяжеленным веслом ворочать с рассвета до заката и подставлять голую спину под плеть. Или, упаси боже, лишат мужского естества и в гарем к сластолюбивым басурманам, надзирать за ихними бабами, чтобы не баловали… Тьфу ты, сохрани и помилуй!
Бабы, в свою очередь, пуще смерти боялись попасть в те самые гаремы, на поругание нехристям. Слухи о татарской неволе ходили страшные, а сколько в них было истины и сколько вымысла, никто не знал. Неизвестность же всегда пугает больше всего.
Дьяк Бескудников тоже нервничал, опасаясь, что посольство может попасться крымчакам, которых именно в этот момент занесет нелегкая на приграничные земли. Правда, государевы посланцы ехали с сильной охраной, но кто их знает, этих псов гололобых, в каком количестве они нагрянут! Сам издергался, будто на иголках сидел, и бедного Степку вконец замучил. Новик с немалым трудом пересилил окаянное желание все-таки врезать дьяку пару раз.
«Спокойно, спокойно… – твердил сам себе. – Господь терпел и нам велел!»
«Услужливый дурак опаснее врага!» – кратко, точно и образно написал как-то дедушка Крылов. Святая правда.
Нет, я ни в коем разе не считал Тадеуша дураком. Но как же был раздосадован! Как мне хотелось высказаться от души, чтобы у молодого полковника уши опухли! Ладно, он же не со зла, хотел как лучше… С другой стороны, тот самый Медведь, увековеченный великим баснописцем, тоже хотел как лучше. Друг прилег отдохнуть, а тут проклятая муха все садится то на нос, то на лоб, то на щеки… Ее сгоняешь, а она снова! Вот Мишенька со всей дурной медвежьей силушки и шарахнул по этой мухе. Здоровенной каменюкой. Когда она снова уселась спящему другу на лоб…
Я ограничился тем, что вложил в свой взгляд, устремленный на первого помощника, всю гамму чувств. Видимо, он получился красноречивым, поскольку Пшекшивильский-Подопригорский, слава богу, наконец-то запнулся на полуслове, перестав восхвалять поэтический талант своего начальника.
– Ах, как пан первый советник снова приятно удивил меня! – тут же воскликнула Гризельда. – Пан не откажет прочесть эти вирши? Я просто жажду ими насладиться!
– Э-э-э… – Я мучительно размышлял, как бы избежать столь высокой чести. – Мне неловко…
– Скромность – прекрасное качество! – одобрительно кивнул князь, пребывавший в самом благодушном настроении. – Особенно у такого храброго и умелого воина. Однако не зря говорится, что все хорошо в меру. Присоединяюсь к просьбе моей крулевны! Пусть пан безо всяких стеснений прочитает свое творение.
– И я прошу о том же! – подхватил простодушный полковник. – Як бога кохам, такие строки можно слушать бесконечно!
Я мысленно простонал… И приступил к зачитыванию пушкинского шедевра, всем своим видом демонстрируя, что «не хвастовства ради, а токмо волею» собравшейся за столом компании во главе с сюзереном.
«Глаза бы мои не глядели!» – прокомментировал, не удержавшись, противный внутренний голос.
Глаза Гризельды увлажнились, коралловые губки слегка приоткрылись, на щеках заиграл румянец… Она уставилась на меня с восторженным благоговением, как верующий – на чудотворную икону.
«Следи за лицом, дура! – возопил я, страстно мечтая, чтобы до нее дошел этот телепатический призыв. – Князь же сейчас обо всем догадается!» И продолжал твердить про голубые небеса, великолепные ковры, зеленеющую сквозь иней ель и прочие природные красоты.
– «…и берег, милый для меня!» – закончил я наконец.
– Матка Бозка… – выдохнула княгиня. – Какой шедевр!
– Гениально! Поистине гениально! – подхватил Вишневецкий.
– Ах, если бы я был наделен одной лишь сотой долей такого таланта! – всплеснул руками Тадеуш.
«Стыд и срам! – сурово резюмировал внутренний голос. – Ладно, иду, иду… Меня уже нет!»
– Только по-настоящему влюбленный мужчина мог создать такие восхитительные строки! – голос Гризельды дрожал от волнения и восторга. – Поистине, счастлива та пани, для которой они предназначены! Пан первый советник написал их для своей супруги, полагаю?
– Нет, не для нее… – смущенно промямлил я, прежде чем догадался, что надо было дать утвердительный ответ! А потом похолодел.
Во взгляде княгини, устремленном на меня, на какую-то долю секунды смешалось восторженное потрясение и необузданная страсть. Потом Гризельда – хвала Создателю! – взяла себя в руки. Наше счастье, что мой господин и повелитель в этот самый миг не смотрел на свою жену. Увидев ее взгляд, даже самый тупой человек насторожился бы… А уж князя Иеремию не посмел бы назвать тупицей и злейший враг.
«Чертовы бабы!» – мысленно простонал я. Решила, дурочка, что сии вирши посвящены ей! В результате любовного томления на расстоянии!
– Ах, молодость, молодость… – понимающе улыбнулся князь. – Что же, неведомая нам прелестница пробудила в пане замечательный талант!
– Замечательный, истинно замечательный, як бога кохам! – подхватил мой помощник, сияя.
Мне страстно захотелось взять со стола массивное серебряное блюдо и огреть его по голове. Вечер был безнадежно испорчен. Ни вкусные яства с восхитительными винами, ни похвалы князя уже не могли улучшить настроения.
Государь всея Руси с неуверенностью и опаской (как часто бывает, особенно поначалу) входил в роль отца. А также законного супруга, на коего вдруг повеяло холодом. Тем самым, который особенно болезнен и раздражителен для любого мужчины, даже увенчанного шапкою Мономаха.
Первенец его, нареченный Дмитрием, рос хилым, болезненным, почти не ел и постоянно плакал, хотя был окружен лучшей заботой, какую только можно было устроить в целом государстве. Царица-мать, и без того долго оправлявшаяся после родов, от этого нервничала, меняла кормилиц, сходила с ума от беспокойства, часами молилась до исступления, плохо спала, что на пользу ее внешности и характеру отнюдь не пошло. Царь, мучительно разрываясь между обуявшими его чувствами – отцовской тревогой, жалостью к жене и плотским вожделением к ней же, – сам стал нервным и придирчивым. В том числе и потому, что оное вожделение пока пропадало втуне. Мария Ильинична теперь жила одними лишь мыслями о сыночке, махнув рукой на христианские обязанности законной жены. А для успокоения совести отговаривалась тем, что, мол, не окрепла еще. И по-прежнему советовала мужу смирять искус постом да молитвенными бдениями. (Советы эти, как легко можно догадаться, особой радости царю не доставляли.)
Она не решалась признаться, что ее терзает страшное сомнение: не являются ли вечные хвори младенца Дмитрия небесной карой за подлый поступок боярина Морозова. Ведь если бы он не подкупил девку, что готовила Евфимию Всеволожскую к венцу, не выйти бы ей, Милославской, за государя! Мария Ильинична гнала эти мысли, убеждала себя, что Морозов-то и должен отвечать за свой грех, а она в чем виновата? Но все было напрасно.
Царь, в свою очередь, нередко задумывался: может, болезни сына – Божье наказание за то, что худо управляет государством? И до бунта в собственной столице дело довел, пусть даже главная вина лежит на Морозове. И никак не может решиться, брать ли под свою высокую руку братьев православных, что в Речи Посполитой против магнатов-беззаконников и утеснителей святой веры поднялись… Неужто Создатель прогневался, что царь русский до сих пор не поддержал Хмельницкого?! Но ведь поддержишь – война! А враг силен и упорен… А в казне – дыра на дыре… А южные рубежи под постоянной угрозой крымчаков…
«Подожду, с чем вернутся посланцы от самозваного гетмана, а там видно будет! – убеждал себя Алексей Михайлович. И снова, в который уже раз, вздыхал: – Ох, как тяжко бремя царское!»
Для успокоения совести, а также чтобы хоть немного выплеснуть обуявшую его злость, велел написать Яну-Казимиру, недавно избранному королем Речи Посполитой. В послании почти дословно перечислил (беря за образец письма Хмельницкого) все обиды, наносимые магнатами вере православной, а также указал на непростительное поведение князя Иеремии Вишневецкого, который, по достоверным сведениям, «пригрел при своем дворе двух беглых из государства Московского людишек, полу мужеского и женского, кои предерзостно осмелились…»
Далее шли перечисления прегрешений «подлеца Андрюшки Русакова» и сообщницы его, «бабы-самозванки». Самое невинное из которых тянуло на вечную каторгу. После битья кнутом и клеймения, разумеется… Завершалось же письмо вопросом: что думает король о поведении подданного своего и какие меры примет, дабы не нанести урона отношениям между двумя государствами?
Текст был составлен в достаточно вежливых выражениях: как-никак, королю письмо предназначено, хоть и выборному, и ограниченному в правах (смех один, а не король, прости господи). Но лязг металла в нем слышался отчетливо.
– Посмотрим, что ответят! – недобро усмехнулся царь.
Посланцы государевы, о коих он соизволил вспомнить, тем временем уже были на полпути от Курска к Белгороду. И чем меньше было расстояние до рубежа, тем больше беспокоился дьяк. Да к тому же его переполняла злость на курского воеводу, отнесшегося к московскому визитеру безо всякой робости и угодничества. Тот или впрямь не знал за собой никаких грехов, или не счел нужным искупать их подобострастием. А уж более чем прозрачный намек дьяка насчет предоставления девки для постельных утех разозлил его нешуточно.
– Негоже государеву посланцу о таком молвить и даже думать! – сурово отрезал, сдвинув кудлатые брови. Казалось, даже пышная борода встопорщилась от негодования. – Стыд и срам! Может, в Москве это обычное дело, а здесь мы благочестие блюдем, порядки у нас строгие.
Степка с трудом удержался от злорадной ухмылки, видя, как обиженно вытягивается физиономия Бескудникова.
«Что, съел?» – так и подмывало сказать.
Дьяк, обманувшийся в ожиданиях, снова сорвал злость на новике. Олсуфьев только стискивал зубы, страстно желая, чтобы Бескудников чем-то сильно провинился, впал в немилость к государю и был с позором изгнан со службы. А еще лучше – угодил бы на дыбу. Это для начала… А уж потом!..
С немалым трудом прогнал заманчивые мысли. Надо терпеть. Дело государево – прежде всего. И так повезло несказанно: из множества худородных новиков его выбрали!
Данило Чаплинский, все еще прикованный к постели и беспомощный, как младенец, пришел в себя, вспомнил, что случилось, после чего попытался заговорить. Как божилась потом покоивка, сидевшая у изголовья, первыми словами, сорвавшимися с губ пана, было имя супруги его, в сочетании с такой руганью, какую и от пьяных хлопов-то нечасто услышишь. Такой порыв страстей утомил раненого, и он снова впал в забытье, бессильно закрыв глаза. И пробудился как раз в тот момент, когда лекарь, за которым срочно послали, показался на пороге опочивальни.
– Где она?! – прохрипел подстароста чиригинский, невероятным усилием оторвав голову от подушки. – Где эта…
Снова прозвучали слова, в приличном обществе недопустимые. Лекарь поморщился, захлопотал, укладывая Чаплинского обратно и требуя, чтобы тот оставался неподвижным. С такой раной на голове – и пытаться встать! Да еще гневаться, повышать голос! Сейчас снова может открыться кровотечение! О чем только пан думает, точнее – чем?! Он непременно желает угробить себя, чтобы пани стала вдовою?
Такой аргумент подействовал. Видимо, до затуманенного рассудка дошло, что проклятая «дьяволица» в этом случае не только избежит заслуженной кары, но и станет полновластной хозяйкой маетка! Пан Данило кое-как успокоился. После чего, с трудом ворочая языком (вспышка гнева не прошла бесследно), приказал покоивке немедленно привести сюда эту… Судя по его лицу, ему очень хотелось добавить пару слов покрепче, но то ли смутился присутствия лекаря, то ли по какой другой причине, но все-таки воздержался от ругани. И с омерзением прошипел:
– Пани!
Покоивка растерянно охнула, прижала ладони к щекам, будто инстинктивно защищаясь от оплеухи, хотя пан сейчас был настолько слаб, что и руку поднять бы смог лишь с огромным трудом.
– Пшепрашем пана… Так ее же нет! Уехала!
– К-куда?! – хриплым клокочущим голосом произнес Чаплинский, глаза которого тотчас свирепо вспыхнули.
– Один Езус ведает куда! – всхлипнула перепуганная баба. – Поехала к пану лекарю, чтобы о чем-то спросить, и пропала! На другой вечер, как пана ранили! И до сих пор ни слуху ни духу… Мы уже всю округу обшарили, всех спрашивали, кого могли, – как в воду канула!
– А-а-а!!! – зарычал шляхтич, стиснув кулаки. Он сейчас был похож на безумца.
– Требую, чтобы пан успокоился! Иначе я снимаю с себя всякую ответственность! – нахмурился медик. – Пан сейчас не в том состоянии, чтобы…
– К-кучера сюда! Живо, пся крев! Запорю всех насмерть! – перебив его, прохрипел пан Данило. Казалось, клокочущая ярость придала ему сил. – Кому сказано, живо!
После допроса кучера, бледного и трясущегося как осиновый лист, кое-что прояснилось. Да и лекарь, видимо решивший, что уговаривать упрямца – и себе, и ему дороже, подтвердил, что кучер являлся в его дом и спрашивал, примет ли он в столь поздний час пани, обеспокоенную состоянием раненого мужа. А после согласия вдруг прибежал снова и заявил, что возок вместе с пани исчез! Уехала, не дождавшись ответа.
– Дьяволица… – простонал шляхтич. У него было лицо, как у безумца. – Исчадие преисподней! Искать! Найти и вернуть! Силой, если упрется! Иначе, клянусь ранами Езуса, всех на пали посажу! В погоню, живо! Я вас, сукиных…
Голос прервался. С хриплым, протяжным стоном Чаплинский запрокинул голову и лишился чувств. Повязка на голове быстро набухала кровью.
Лекарь ахнул, вполголоса помянув упрямого осла и матушку пациента.
– Пан Анджей сердится на меня? – смущенно спросил Тадеуш. – Езус свидетель, никакой лести и в мыслях не было! Только восхищение, искреннее восхищение!
– Нет, не сержусь.
Боюсь, ответ прозвучал не очень-то искренне… На самом деле сердился. Не столько на моего помощника, сколько на себя самого.
Было чертовское искушение во всем признаться. Мол, так и так, задумался утром о своем и плохо расслышал вопрос, касавшийся авторства «виршей», поэтому и ответил машинально, не думая. А потом отступать было уже поздно: побоялся попасть в неловкое положение и уронить свой авторитет… Но переборол его. Ибо, как гласит старый армейский анекдот, согласно пункту первому, командир всегда прав, а согласно пункту второму, если он неправ, то следует еще раз прочитать пункт первый.
Полковник вздохнул. Наступила неловкая тишина, прерываемая лишь топотом множества копыт и скрипом полозьев.
Несмотря на настойчивые уговоры князя, мы не остались ночевать в его поместье и сразу после ужина отправились домой, отговорившись тем, что хоть жены и знают, где мы находимся, а все же лишний раз волновать их в таком деликатном положении не стоит. Вишневецкий нехотя согласился, только дал дополнительную охрану.
– Вы мне слишком дороги! А время позднее… Как говорится, береженого и бог бережет.
Стоял бодрящий морозец. Прямо перед нами ярко горел Сириус, справа от которого разместилась исполинская фигура Ориона. Я машинально вгляделся в линию из трех едва заметных звезд, обозначавших меч, стараясь увидеть крохотное сероватое пятнышко вокруг средней из них – знаменитую Большую Туманность.
– Все-таки пан рассержен, – с грустью резюмировал Пшекшивильский-Подопригорский. – Прошу прощения, я не хотел!
– Бросьте, пане! – поморщился я. – Не за что извиняться. Честное слово, дело не в этом!
– А в чем же тогда?
– Э-э-э… Ну, вот сам не могу объяснить! Почему-то стало тяжело на душе, а по какой причине – одному Богу известно.
– Это плохой знак, – очень серьезно сказал молодой полковник. – Видимо, пану грозят нешуточные неприятности! Надо быть предельно осторожным.
«Спасибо, утешил!» – вздохнул я про себя.
В маетке Чаплинского все слуги носились, как растревоженные муравьи. Крутой нрав пана был хорошо известен, и испытать на себе его злобу никому не хотелось. Правда, перед тем как выполнить его приказ и помчаться в погоню за беглянкой, следовало решить: куда именно?
После долгих расспросов, криков и ругани управителю, возглавившему «следствие», удалось выяснить, что пани сразу же после первого визита лекаря отчего-то велела проследить за тем самым шляхтичем, который едва не отправил на тот свет ее супруга. Это уже была какая-никакая ниточка. Тут же нашелся и слуга, выполнявший приказ пани. Он рассказал, в какой корчме остановился Брюховецкий, покинув маеток после поединка.
– Наверняка с этим шляхтичем бежала! – не удержавшись, выпалила старшая покоивка, которая терпеть не могла Елену.
Поначалу управитель отмахнулся от слов «глупой бабы», но слуги, подававшие на стол в тот день, когда случилась ссора между Чаплинским и Брюховецким, в один голос заявили, что пани вела себя очень подозрительно. Словно подзуживала гостя, чтобы не случилось примирения, к которому толкало прочее «пышное панство».
– От такой всего можно ждать! – поддержала их старшая кухарка. – Она же верную камеристку свою по щекам отхлестала и вышвырнула за ворота! Как собаку какую-то, прости Матка Бозка… Как вспомню Дануськины слезы да ее слова: «Не поминайте лихом, помолитесь за меня», – сердце кровью обливается от жалости! – Она даже всхлипнула, будто не шипела в свое время за спиной Дануськи: «Белоручка, панская прихлебательница!» – Точно, к шляхтичу тому побежала, с ним и уехала, бесстыжая! Тьфу! Носит же земля таких паскудниц!
– Ты язык-то придержи, пока его тебе не укоротили! – нахмурился управитель. Но решил на всякий случай съездить в ту самую корчму и потолковать с хозяином.
Корчмарь поначалу упирался: мол, шляхтич тут точно ночевал, но следующим утром, едва рассвело, уехал, даже без завтрака, так спешил куда-то… А никакой пани не было, упаси Матка Бозка! Стоял на этом твердо и даже крестился. Управитель, придя в отчаяние из-за того, что ниточка может порваться безо всякой пользы, повысил голос, грозя корчмарю суровыми карами за сокрытие правды. Мол, речь идет о попытке мужеубийства, и всякий, кто помогает злодейке избежать заслуженного наказания, становится соучастником ее преступления. При виде испуга, мелькнувшего в глазах хозяина корчмы, возликовал: похоже, на правильном пути!
– Признавайся, пока не поздно! Она ведь была тут, верно? Была?! Не скрывай, не то большую беду на себя накличешь! Хорошо еще, если только тюрьмой отделаешься, а могут и повесить.
– Б-была… – кое-как промямлил корчмарь. – Велела никому не говорить…
– Ну-ка выкладывай все до донышка! – решительно потребовал управитель, подступив вплотную и напустив на себя грозный вид.
Через несколько минут он получил всю необходимую информацию. Да, пани явилась в корчму глубокой ночью, без сопровождающих и даже без прислуги. Ужасно неприличный поступок! До чего докатилась Речь Посполитая… Мало того – потребовала провести ее в комнату, где спал посторонний пан! Клялась, что дело срочное, что речь идет о человеческой жизни, даже целый злотый дала, чтобы корчмарь не препятствовал. Вместе с тем паном и уехала, причем так спешно, будто за ними кто-то хотел гнаться.
– Куда они уехали? В какую сторону?! – рявкнул управитель.
– А вон в ту! – и испуганный корчмарь указал на юг.
– Послы от государя русского к твоей гетманской милости едут! – доложил Выговский. – Вот, только что грамоту доставили. Скоро будут на землях твоих.
Хмельницкий нетерпеливо выхватил протянутый лист, вчитался, стараясь унять заколотившееся учащенно сердце.
– Дождались наконец-то! Хотя… – брови гетмана недовольно насупились. – Дьяк Бескудников во главе. Не боярин даже – простой дьяк! Да, невысоко ценит меня государь всея Руси.
На лицо Богдана наползла тень. Он покачал головой, словно отгоняя дурные мысли.
– Не бери близко к сердцу, пресветлый гетмане! – заторопился генеральный писарь. – Ты же сам говорил, что у царя Алексея руки связаны вечным миром с Варшавой. Поэтому если и станет нам помогать, то втайне и помалу, лишь для вида… – Выговский вкрадчиво понизил голос. – Пусть твоя гетманская милость вспомнит мои слова, сказанные подо Львовом! Раз из Москвы помощи нет, надо выторговать выгодные условия у Сейма. Сейчас у нас на руках все козыри, можно давить и требовать…
– Я помню твой совет, Иване. И храню в памяти, – кивнул Хмельницкий. – Ежели другого пути не будет, так и поступлю. Но сперва все-таки поговорю с дьяком и с другими посланцами. Узнаю, с чем их государь московский прислал. Может, невеликий чин – лишь для того, чтобы не злить короля и Сейм раньше времени. Дай-то бог!
Гетман перекрестился. Генеральный писарь торопливо последовал его примеру.
– А что с этим советником и с его спутницей-самозванкой, которых пригрел Ярема? Хоть что-то новое удалось узнать? – спросил Богдан.
Выговский сокрушенно развел руками:
– Несколько раз отправлял я лазутчиков, выбирая самых лучших! Чтобы и умелыми были, и осторожными, и разумными… Ни с чем вернулись, уж не прогневайся, пане гетмане! Достоверно известно лишь, что Яремин советник засел в крепости, наспех сооруженной, в самом сердце волынских владений князя. И баба его там же. Попасть в крепость нечего и пытаться, стража бдит днем и ночью. Пускают лишь тех, кого знают в лицо, или посланцев князя с его грамотами. Каждую подводу, каждый воз осматривают со всем тщанием, нигде не спрячешься.
Хмельницкий недовольно хмыкнул:
– Так что же, советник этот так и сидит в крепости бирюком, даже носа наружу не высовывает?
– Если и выезжает, то лишь с сильной охраной. И с нею же возвращается. Приказ самого Яремы!
– Да, хорошо бережет его князь… Видать, он для него и вправду очень важен! Ну, а люди этого самого советника? Неужто по шинкам не ходят?
– В том-то и дело, что нет! Шинкари сами диву даются… Все что нужно туда привозят, а выхода нет никому.
– Однако! – гетман удивленно покачал головой. – Да что же там творится, в крепости этой окаянной?! Может, нечистой силой пахнет? Тьфу! Сохрани и помилуй… Ну, а что хоть в округе об этом слышно? Неужели поселяне языки не чешут? В тех же шинках…
– Еще как чешут, милостивый гетмане! – вздохнул Выговский. – Хоть и с опаской, страшась Яреминого гнева. Болтают разные вещи, вплоть до таких, что впору креститься и шептать: «Чур меня!». Наши люди все слышали. Да много ли толку от этих сплетен… Болтают, к примеру, что из-за ограды часто доносился гром, будто пушки палили. Ну что за нелепица! С какой стати внутри крепости из пушек бить? Или того пуще: будто бы этот советник приказал готовить для Яремы великое множество лошадей и кормить их под пушечный грохот. Ну не глупость ли?!
– Погоди, погоди… – насторожился Хмельницкий. – А вот об этом надо поразмыслить!
Генеральный писарь инстинктивно подался ближе:
– Так пан гетман уверен, что это серьезно?
– Не так чтобы совсем уверен… Но все сходится! Сам подумай: для чего нужно отучать лошадей от боязни пушечной пальбы? Чтобы в бою не испугались, не начали метаться! Значит, Ярема готовится к войне. Хоть и рядился на заседании Сейма в тогу миротворца, а жаждет лавров победителя! Волчью натуру не переделаешь. Да если еще этот советник подзуживает…
– Более чем правдоподобно! – кивнул Выговский. – Одного лишь не могу понять: ведь у князя полным-полно конников, зачем новые-то лошади понадобились, да еще в немалом количестве?
– В том-то и дело! – возбужденно воскликнул гетман. – Он хочет разбить нас вдребезги, с землею смешать, чтобы от войска нашего одно воспоминание осталось. А главная ударная сила у него какая? А? – Хмельницкий испытующе посмотрел на собеседника.
– Гусары! – выдохнул Выговский.
– Да, Иване! Именно: гусары! Ярема решил увеличить их количество, и многократно. Даже одна-единственная хоругвь – страшный враг в бою, а если их будет добрых два десятка, а то и больше? Найдется ли сила, способная остановить?
– Пушками – в упор! – неуверенно промолвил генеральный писарь.
– Так-то оно так, но, если гусар слишком много, это не спасет. Треть положим или даже половину, а оставшаяся-то половина уцелеет и казаков сомнет. Вот если бы лошади перепугались, начали метаться да ломать строй… Но ведь не начнут: обучены! Грохотом да пороховой гарью не испугаешь! Ах, Ярема, ах, змей подколодный… – Хмельницкий начал раздраженно ходить взад-вперед, заложив руки за спину и хмурясь. – Все на кон поставил! Это же какие деньги нужны! Боязно и подумать… Одни лошади чего стоят, а еще доспехи, оружие! Жалованье гусарам, наконец!
– Так ведь богат безмерно… – робко пожал плечами генеральный писарь.
– Да, к горю нашему… А, ладно! – Хмельницкий махнул рукой. – Подумаем, как устранить сию угрозу. Не зря говорили римляне: «Praemonitus praemunitus»[17]! Истинная правда.
– От души надеюсь, что светлый ум пана гетмана справится с этой задачей! – воскликнул Выговский.
После недолгой паузы гетман договорил:
– Вот теперь тем более во что бы то ни стало надо склонить царя Алексея к помощи. Как прибудет посольство, примем со всей пышностью, какая только возможна. Кормить-поить будем до отвала, лучшие покои отведем, на богатые дары не поскупимся. Слава богу, казна войсковая полна – после Пилявиц да Львова!
– Полна, пане гетмане! – подтвердил генеральный писарь.
– Да, и еще… Этого ляха, Беджиховского, с ними и отправим в Москву, как обратно поедут. Пусть царь увидит, что волю его чтим, – многозначительно усмехнулся Хмельницкий. – Лях все равно больше не нужен.
Возвращаясь, мы были готовы к любому приему со стороны дражайших беременных половин. Начиная от идеального варианта в виде радостных хлопот: «Устали небось, замерзли, бедные, так горячий ужин ждет, банька натоплена!», заканчивая недовольным фырканьем: «Все шляетесь где-то, а жены побоку, на них вам наплевать!» Но только не к зрелищу, представшему нашим глазам.
За столом сидели Анжела, Агнешка и та самая пожилая служанка, которая первой осчастливила меня известием о «ребеночке». С самодельными картами в руках. Посреди стола виднелся лист бумаги с расчерченной «пулькой». Возле Анжелы стоял еще письменный прибор. Женщины так увлеклись своим делом, что даже не заметили нашего прихода.
– Шесть пик! – возвестила моя женушка.
– Э-э-э… Пожалуй, я пас! – робко отозвалась Агнешка.
– Ой, боязно… Но рискну, проше пани… Мизер! – объявила служанка. – Ой! – она, взглянув в дверной проем, ахнула, выронила карты, испуганно прижала ладони ко рту, затем поспешно вскочила и стала кланяться. – Пшепрашем, панове…
– Что это?! – еле вымолвил Тадеуш, выйдя из ступора.
– Это, проше пана, карточная игра под названием «преферанс». Очень популярная… э-э-э… (я только чудом не ляпнул: «в наше время») в Москве. Конечно, только в высшем обществе!
– Совершенно верно! – расплылась в улыбке Анжела. В глазах любимой блондиночки так и плясали чертенята. – Надеюсь, пан Тадеуш не будет в претензии, что я научила его супругу правилам?
– Ах, Тадик, это так интересно! – покраснев, промямлила Агнешка. – Надо же найти хоть какое-то развлечение! В четырех стенах скоро волком завоешь… А пани Анна была так любезна, что ознакомила меня с этой игрой. А поскольку в нее играют втроем или вчетвером, понадобилась третья участница. Вот мы и… – не договорив, Агнешка кивнула в сторону перепуганной служанки.
Видя, как багровеет лицо моего первого помощника, я поспешил вмешаться:
– Ужин, надеюсь, готов? Мы зверски устали и проголодались!
После сытного угощения за княжеским столом такая фраза прозвучала просто нелепо. Но надо же было разрядить обстановку! Ох, Анжела, Анжела… Ладно хоть не на раздевание играли!
Чем ближе было к местам, где уже не действовала ни коронная власть, ни рука великого гетмана Литовского, тем беспокойнее и мрачнее становились владельцы маетков и постоялых дворов. Хоть и храбрились с виду и пытались скрыть тревоги свои за напускной беззаботностью, а все же было видно: боятся, да еще как!
«Супругов Брюховецких» принимали охотно, давая кров и пищу. Шляхтичи – соблюдая стародавний обычай гостеприимства, корчмари – потому что деньги лишними никогда не будут. Но изумленно округляли глаза, узнав, что пан и пани собираются ехать в места, находящиеся под контролем мятежников.
– На бога, это же опасно, очень опасно! Там творится такое, что и говорить-то страшно, волосы дыбом встают! Для чего подвергать себя ужасному риску? – твердили они.
У Брюховецкого хватало ума не ссылаться на охранную грамоту, выданную ему Хмельницким при освобождении из плена, которую он бережно хранил за пазухой. Один Езус ведает, какая тогда будет реакция гостеприимных хозяев… Вместо этого он сокрушенно разводил руками: мол, сам в полной мере осознаю, какой опасности мы подвергаемся, но дело совершенно неотложное, причем требует присутствия обоих супругов сразу. Иначе ни в коем случае не взял бы с собой пани! Будем уповать на милость Матки Бозки, сына Ее и святых угодников.
Елена молча кивала, молитвенно складывая руки и что-то беззвучно шепча. Взглянешь со стороны – безупречная жена, покорная и молчаливая.
На деле же в ее душе бушевала буря противоречивых чувств. С одной стороны, она была искренне благодарна шляхтичу за то, что согласился выдавать себя за мужа, охранял ее в дороге, вел себя безупречно, как подобает благородному рыцарю. С другой же… Все хорошо в меру! Неужели она не пробуждает в нем ни малейшего желания? Раз за разом, тщательно заперев дверь опочивальни, укладывается спать на полу, отвернувшись от нее, будто от зачумленной. А ее слова, что пану незачем переносить такие неудобства, пусть тоже ложится в постель, места хватит, – попросту пускает мимо ушей. И никаких попыток повести себя «неподобающе»! Хоть бы попробовал подсмотреть, будто случайно, или дотронуться… Черт знает что! Этак начнешь сомневаться в своей привлекательности, а какая женщина такое стерпит?!
«Монах какой-то, а не шляхтич!» – с нарастающим раздражением думала пани Чаплинская. И все чаще ловила себя на крамольной мысли: интересно, если она, отринув подобающую женщине сдержанность и застенчивость, открыто предложит себя, как поступит спутник? С радостью заключит в объятия и одарит любовью или с ужасом попятится, шепча: «Изыди, сатана!», будто святой великомученик от беса-искусителя?
На сопредельной земле посланцев русского государя уже ждал большой отряд казаков во главе с командиром Гадячского полка Кондратом Бурляем. Встреча была торжественной, с хвалебными речами, на дьяка Бескудникова смотрели с благоговением и даже робостью, будто на человека, приближенного к царской особе. Посланец просто млел от такой чести, вознесшись в собственных глазах до небес.
– Меду в слова подпусти, да побольше! – так напутствовал гетман Бурляя. – Не гляди, что простой дьяк. Обращайся, будто с думным боярином! Но чтобы тот все принял за чистую монету! Так надо.
Полковник кивнул, многозначительно улыбнувшись.
– Надо – значит сделаем, батьку! Не тревожься. Уж если басурман вокруг пальца обводил, так неужели здесь оплошаю!
И не оплошал. Всю дорогу от рубежа до Белой Церкви лез из кожи вон, стараясь, чтобы дьяк был доволен. Постоянно интересовался, удобен ли возок, нет ли какой нужды в чем, хорошо ли спалось. А чтобы высокий гость в пути не скучал, на привалах да перед тем, как отойти ко сну, рассказывал истории из своей жизни. Благо было чем похвалиться! Дьяк Бескудников внимал речам со снисходительно-царственным видом, зато Степка Олсуфьев слушал полковника с округлившимися глазами, думая: «Вот же герой!» Перед глазами будто вставали берега Туретчины, к которым несся Бурляй во главе флотилии стремительных кораблей – «чаек», чтобы вызволить из басурманской неволи собратьев по вере… Описание же штурма Синопской крепости вообще привело новика в восторг, граничащий с религиозным экстазом.
– В Синоп, ежели угодно знать высокой вашей милости, наряду с Трапезундом[18] да Кафой, привозят более всего невольников. Там же и продают в рабство… Страшное место, Богом проклятое! – говорил Бурляй, лицо которого при этих словах будто окаменело, лишь глаза загорались жарким пламенем. – Много добрых казаков в тот день там полегло, однако же крепость, что вход в гавань прикрывала, взяли, сотни христианских душ спасли и на родную землю вернули. А заодно спалили несколько басурманских кораблей и псов неверных покрошили без счету! Было это двадцать четыре года назад, а до сих пор все перед глазами стоит, будто только вчера случилось.
Дьяк небрежно кивал, что ужасно возмущало Степку: как можно оставаться равнодушным, слушая про такие геройские дела?!
– Не буду хвастаться, однако же славу мне тот поход принес, и немалую. Турки зубами скрипели, слыша про Бурляя, зато кобзари про меня и казаков моих пели, восхваляли…
«Еще бы!» – восторженно думал Степка, хоть и не имел понятия, что же это за кобзари такие. Наверное, вроде гусляров.
А потом Бурляй вспоминал про свою службу в реестре, про то, как прослышал об универсалах «батьки Богдана» и примкнул к нему. После чего рассказ зашел о поездке в Бахчисарай, куда полковник сопровождал гетмана и сына его Тимоша, коему предстояло стать заложником при дворе крымского хана.
«Да как же так можно! – растерянно думал Степка. – Родного сына оставить в заложниках у басурман! Видать, нужда была крайняя… Прости господи!»
Новик непритворно обрадовался, узнав, что Тимош недавно вернулся к отцу живым и здоровым и сейчас также находится в Белой Церкви.
Получив донесение от гадячского полковника, Хмельницкий дважды прочел его, внимательно вглядываясь в каждое слово. Потом задумался, постукивая кончиками пальцев по столу и озадаченно хмурясь. Наконец многозначительно усмехнулся и велел позвать сына.
Тимош явился почти сразу. В глазах гетманенка так и читалось: «Может, хоть какое-то поручение дадут? Надоело безделье!»
– Сынку, важное дело у меня до тебя! – промолвил Богдан, стараясь скрыть за напускной строгостью отцовскую нежность и любовь. – Садись. Полковник Бурляй, что послан был мною встречать русское посольство, прислал лист…
Он неторопливо прочел вслух донесение Кондрата. Тимош изо всех сил старался сидеть спокойно, чинно, как и подобало сыну такого знаменитого отца. Но видно было, что это давалось ему нелегко! Горячая подростковая кровь так и кипела в жилах, властно требуя выхода.
«Учись, сынку, учись терпению да выдержке! – мысленно усмехнулся гетман. – Тебе еще меня заменить придется, когда настанет срок».
– Вот и все, – закончив чтение, Богдан сложил письмо и спрятал в верхний ящик стола. – Что скажешь?
Гетманенок растерянно пожал плечами:
– Прости, батьку… Не ведаю, что и ответить! Посол Бескудников благополучно прибыл во владения твои, и слава богу. Доберется до Белой Церкви – сам узнаешь, с чем его к тебе государь русский отправил.
– Так-то оно так… А странного ничего не заметил? Или подозрительного?
– Нет…
– Эх, молод ты еще! – снисходительно-любяще усмехнулся Богдан. – Сам помысли: с чего это вдруг Бурляй про дворянского сына, который состоит при особе посла, начал писать, да еще так подробно? Учти, гадячский полковник – матерый волк, такое в жизни повидал и испытал, что тебе пока и в страшном сне не приснится! Он все насквозь видит… Значит, чем-то заинтересовал его этот юнак. Точнее – новик! Так в Москве молоденьких дворян зовут, какие только на службу поступили.
– Но чем же он мог ему приглянуться? – поднял брови Тимош.
– Прибудет Кондрат – расспрошу подробно. А пока что можем лишь гадать… По всему выходит, что новик этот не прост. Ох не прост! Бурляй ясно пишет: положением своим тяготится, посла едва терпит. С чего бы? Такая удача новику выпала – государево поручение выполнить! А он кривится…
– Может, этот самый посол без меры занудлив, придирчив? – предположил гетманенок.
– Может быть. Но скорее причина в другом. Я не я буду, ежели новику какое-то тайное поручение не дали! – возбужденно произнес Богдан, хлопнув ладонью по столу. – Тем паче Кондрат предупреждает: посол не больно-то умен, зато спесив и на лесть падок. А любое посольство – это еще и разведка, понял, сынку? Они как лазутчики: говорят, а сами подсматривают да подслушивают. Только ведь лазутчик умным должен быть! Похоже, главный лазутчик-то у них – тот самый новик. Вот поэтому он начальством дьяка тяготится. Тайное поручение, может, от самого государя, честь-то какая! А на людях должен кому-то прислуживать.
– Так ведь молод совсем, неопытен… – развел руками Тимош. – Куда ему царское задание выполнять! По силам ли?
– Ты еще моложе, а с честью вынес нелегкую долю в Бахчисарае! – голос Богдана на какую-то долю секунды дрогнул, глаза увлажнились. Но гетман тут же взял себя в руки. – Вот что, сынку… Поручаю тебе за этим новиком глядеть в оба. Постарайся сойтись с ним поближе. Уверен, он сам тому обрадуется, ведь через тебя можно и мои тайны выведать.
– Батьку! Неужто ты думаешь… – гетманенок вспыхнул от обиды.
– Горячий, будто огонь! – вздохнул Богдан. – Он так подумает, не я! Ну а ты, надеюсь, будешь вести себя разумно. Постарайся с ним дружбу завести. На вопросы отвечай, но взвешивай каждое слово, лишнего не говори, а вот слушай и запоминай все! Помни, что Господь не зря дал человеку два уха и только один рот. Надеюсь на тебя!
Погоня настигла беглецов вскоре после того, как миновали последний постоялый двор перед мятежной территорией. Как в воду глядел немолодой сивоусый корчмарь, отпирая ворота: «Ох, не ездили бы, беда может случиться!» Брюховецкий только отмахнулся, гневно нахмурившись. Дескать, и без того на душе тревожно, а еще добавляют! Елена же внезапно ощутила нехороший холод в животе… И страстно взмолилась, прося Матку Бозку отвести угрозу.
Но отступать все равно было некуда. Шляхтич подстегнул вороных, они резво рванули вперед. Вскоре корчма скрылась из виду. Дорога привела в густой лес, где на разлапистых елях лежали груды снега, склоняя ветки книзу. Мертвую тишину разгонял лишь конский топот и скрип под полозьями. Пани Чаплинской становилось все страшнее и страшнее…
А потом сзади раздался шум, усиливавшийся с каждой минутой. Брюховецкий оглянулся, заскрежетал зубами и вполголоса помянул нечистую силу. Начал немилосердно полосовать лошадей кнутом, заставляя бежать во всю резвость. Возок буквально летел, ветер свистел в ушах.
– За нами гонятся?! – истерично всхлипнула Елена.
Шляхтич не ответил, только метнул в нее такой взгляд, что женщина сочла за лучшее умолкнуть.
Шум нарастал. Пани Чаплинская отчетливо различала конский топот, ликующие крики и требования остановиться, перемежаемые грубой руганью и угрозами, от которых кровь стыла в жилах.
– Кто это?! – не выдержав, возопила женщина, близкая к истерике.
– …их знает!!! – зарычал шляхтич, употребив слово, какое не всякий хлоп произнес бы при своей бабе. – Но кто бы ни был, для нас это смертельная угроза! Если догонят – буду драться до последнего… – Немного переведя дух, он снова обернулся, мучительно застонал: – Нет, не уйти… Ах, пся крев! Ну что же, гибнуть – так с честью! Вот, сразу за поворотом – останавливаемся!
Оказавшись вне пределов видимости врагов, Брюховецкий изо всех сил натянул поводья. Разгоряченные кони не сразу послушались, но потом все же замедлили бег. Не дожидаясь, пока возок полностью остановится, шляхтич бесцеремонно вытолкнул женщину в придорожный сугроб, затем выпрыгнул сам, потянув из ножен саблю.
– За дерево! Прячьтесь, живо, пока они не видят! Мне нужно место для боя… Да живее же, тысяча дьяблов пани во все отверстия! – взревел он диким голосом, видя, что перепуганная Елена замешкалась, застыв столбом.
Ошеломленная, вне себя от страха и обиды, женщина повиновалась. Провалившись почти до пояса, беззвучно подвывая и глотая слезы, она кое-как добралась до старой могучей ели и спряталась за громадной веткой, на которую нападала целая купа рыхлого снега. Шляхтич тем временем заставил лошадей развернуть возок боком, перегородив дорогу. Теперь преследователи не могли объехать его, потому что их кони сразу же провалились бы по брюхо.
– Мы не держим зла на пана! – донесся до перепуганной женщины голос, показавшийся знакомым. – Нам нужна только эта курва! Пусть пан отдаст ее, а сам спокойно едет куда хочет. Не тронем!
Елена, несмотря на весь ужас своего положения, почувствовала, как запылали от негодования щеки и уши. Ах, лайдаки![19] Назвать свою пани курвой?! Да как посмели?! (Она поняла, кто кричал: это был управитель маетка.)
– Езус свидетель, мы гонимся только за мерзавкой! Пан Чаплинский велел вернуть ее на суд и расправу! – выкрикнул еще один всадник.
Наступила зловещая пауза. И сердце женщины словно облилось ледяной водой. Неужели струсит, отдаст?! Врагов-то целая толпа, а жизнь всего раз дается…
– Курв и мерзавок вы увидите, если посмотрите на собственных матушек, – донесся издевательски-спокойный голос Брюховецкого, тотчас заглушенный нестройным негодующим ревом.
И грохнул выстрел. Затем раздалась дикая, богохульная ругань, и зазвенели сабли. Елена, зажмурившись от ужаса, сложила руки и беззвучно молилась, давая обет вести самую праведную и благочестивую жизнь, если все закончится благополучно…
А потом, все же открыв глаза, она чуть не завопила от смертного ужаса: с другой стороны дороги в вихре взметаемого снега показался еще один конный отряд. Всадники, приметив возок и кипевший возле него бой, пришпорили лошадей, стремительно сокращая дистанцию.
Перетянутые нервы не выдержали. Елена, испустив нечеловеческий вопль и схватившись за голову, выскочила из укрытия и побежала куда-то, проваливаясь в рыхлый снег по пояс. Она уже ничего не соображала, охваченная животным, паническим инстинктом самосохранения. Сердце бешено колотилось, в горле пересохло, пот градом катился по лицу.
Потом перед глазами замелькали зеленоватые искорки, быстро тускнеющие… И задернулась глухая черная завеса. Пани Чаплинская рухнула в снег, лишившись сознания.
Она пришла в себя оттого, что ее кто-то тряс за плечи, истошно подвывая пронзительным женским голосом, тоже очень знакомым:
– Пани Елена, на бога! Откройте глаза, не умирайте!
Разлепив сомкнувшиеся веки, остолбеневшая беглянка молча уставилась на верную Данусю. Сил удивляться и радоваться уже не было.
1 Арестанты (устар.).
2 Люди среднего достатка в городах и селах Речи Посполитой, букв. «простолюдины».
3 Административно-территориальная единица в Османской империи.
4 Нагайки (польск.).
5 Поместья (укр.).
6 Зависимый крестьянин в феодальной Польше.
7 Тот, кто во время войны командовал войсками (т. е. находился «в поле»).
8 Ради бога (польск.).
9 Предатель, изменник (укр.).
10 Большая засечная черта – главная система оборонительных сооружений против набегов крымских татар.
11 Строка из стихотворения «Воевода» А. Мицкевича (перевод А. С. Пушкина).
12 Верхняя одежда вроде длинной накидки без рукавов.
13 Горничная (укр.).
14 «Славься (Мария)…» (лат.) – начало католической молитвы.
15 «Тебе, Боже…» (лат.) – начало католической молитвы.
16 Нынешняя Феодосия.
17 Предупрежден – значит вооружен (лат.).
18 Нынешний Трабзон (город в Турции).
19 Негодяи (польск.).
День выдался хмурым. Лишь перед самым заходом рассеялись тучи, склонившееся к горизонту солнце стало проглядывать сквозь витражное окно. В кабинете сразу стало светлее, но настроения людей, сидевших там, это не улучшило.
– Лекари вконец замучили меня своими заботами, – раздраженно произнес мужчина с отекшим лицом и темными набрякшими мешками под глазами, откинувшись на спинку кресла. – Того нельзя, сего нельзя. Ничего нельзя! Они еще хуже, чем члены Сейма. Строгая диета, распорядок дня, регулярный прием настоек да порошков, от которых давно мутит… Шагу не сделать без их позволения! Словно я не король, а простолюдин какой-то… или еще хуже – узник! Хотя… – он досадливо поморщился, покачав головой. – Временами меня посещает мысль, что лучше быть узником, чем королем в этой стране!
Коронный канцлер Ежи Оссолинский, сидевший напротив, развел руками с видом человека, осознающего как всю тяжесть положения, так и полную невозможность что-либо исправить.
– На все воля Божья, твоя королевская милость!
– Они говорят, что я плохо выгляжу! – распаляясь, продолжал Ян-Казимир. – Дескать, мне еще нет и сорока, а лицо словно у старца. А откуда же взяться хорошему виду, тысяча дьяблов?! Если у меня заботы с рассвета до заката, а члены Сейма из кожи вон лезут, чтобы добавить новых! Да проще прорыть дыру ногтями в каменной стене, чем переубедить этих спесивых упрямцев! Ах, будь на моем месте славный и грозный прадед[20], уж он бы им показал. Устроил бы Варшавскую кровавую баню![21] – Переведя дух, король воскликнул, указывая на лист пергамента, лежавший перед ним: – А тут еще письмо от царя Алексея! О святые угодники… Мало нам было позора под Пилявцами, еще и такая новость!
– Мне хорошо известно, сколько забот и проблем у нашего мудрого и великодушного короля, – кивнул Оссолинский, лицо которого при упоминании Сейма будто окаменело на мгновение.
Ян-Казимир, спохватившись, махнул рукой:
– Я не жалуюсь и не ропщу на судьбу. То мой крест, мой христианский долг, и я стараюсь нести его с терпением и достоинством, как умею. Моему бедному брату было хуже[22]. Гораздо хуже. Меня хотя бы пока еще не обвиняют в государственной измене, не насмехаются и не смешивают с грязью… Ох, Матка Бозка! Как я неловок! – лицо короля зарумянилось от смущения. – Пусть пан канцлер не сочтет мои слова неучтивыми или, того хуже, оскорбительными. Господь свидетель, я и в мыслях этого не имел.
Оссолинский улыбнулся. Но улыбка его больше походила на скорбную гримасу.
– Твоя королевская милость говорит лишь то, что было. Да, я сполна хлебнул из горькой чаши, но что значат мои страдания по сравнению с душевными муками, выпавшими на долю несчастного короля Владислава! Презренные самодовольные глупцы, которые не стоили его мизинца, просто изощрялись в оскорблениях и унижениях. Обвиняли в том, что он превышает свои полномочия, не уважает Сейм, ведет дела за его спиной, склоняется к тираническому правлению! Именно эти грязные поклепы разбили благородное сердце короля и свели его в могилу раньше срока. Клянусь всеми святыми, я старался защищать его как только мог, выводил из-под удара, отрицал все обвинения, доказывая их лживость и абсурдность…
– Истинная правда! Я сам тому свидетель! – возбужденно воскликнул Ян-Казимир. – Пан канцлер вел себя очень благородно и мужественно.
– Увы, с тем же успехом я мог обращаться к глухой стене! – продолжал Оссолинский. – Меня же и облили грязью, обвинили в измене Отчизне, в сговоре с чужеземцами, в стремлении унизить Сейм и растоптать наши законы и устои. Редкие здравые голоса просто тонули в потоке лжи и ненависти. Слепцы… Глупые слепцы! – он медленно покачал головой. – А ведь все могло выйти совершенно по-другому! Мы возглавили бы священную войну против турок, а нашей главной ударной силой, острием оружия, были бы казаки Хмельницкого! Такой простой, изящный ход – и нет больше бунтарей в русских воеводствах, этого вечного источника головной боли. Самые необузданные и горячие погибли бы, остальные, получив богатую добычу, присмирели бы, обленились… И в крае восстановился бы покой.
– Воистину так! – кивнул Ян-Казимир.
– Главное, все было уже решено, сам Хмельницкий целовал руку короля и клялся в верности. Надо же было крикунам все испортить! Задело, видишь ли, что столь важный вопрос решается без них! Болтуны проклятые… – лицо канцлера исказилось от бессильного отчаяния.
– Не зря на родине моих предков недавно возникло выражение: «Польский риксдаг»[23], что означает бесконечные и бессмысленные разговоры, не приводящие ни к какому полезному итогу, – вздохнул Ян-Казимир. – Впрочем, что толку сетовать на глупые порядки, если мы не можем их изменить? Не будем отвлекаться. Сейчас главный вопрос: что делать с этим? – он ткнул пальцем в лист пергамента. – Как понять поведение одного из самых влиятельных магнатов государства? Это же… Як бога кохам, просто слов нет! Приличных слов, во всяком случае!
Вскочив на ноги, король принялся возбужденно расхаживать по кабинету, жестом приказав канцлеру, начавшему было подниматься со стульчика, сидеть.
– Он что, хочет втянуть нас в войну с Московией? Порушить Вечный мир? Ему мало, что его предки приютили Лжедмитрия, дали людей и денег для похода на Москву?[24] Хочет последовать их примеру и посадить на московский престол нового самозванца… тьфу, то есть самозванку? О Езус, да о каком здоровье тут вообще можно говорить! – простонав, король схватился за голову. – Временами я страшно жалею, что согласился занять трон… Ах, будь вместо меня прадед!
Снова усевшись, Ян-Казимир долго молчал. Его взор был устремлен в быстро темнеющее окно, за которым кружились мелкие редкие снежинки. Оссолинский почтительно ждал.
– Что нам делать, как поступить? – спросил наконец король. – Вызвать Вишневецкого, потребовать объяснений перед коронным трибуналом?
– Но на каком основании? – развел руками канцлер. – Пока у нас нет никаких доказательств. Слова, пусть даже царские, – это лишь слова… Если князь рассмеется и отвергнет все обвинения, твоя королевская милость окажется в очень неловком положении.
– Значит, надо добыть эти доказательства! – решительно заявил правнук Густава Вазы. – Я должен рассчитаться с ним. Именно князь Иеремия был самым ярым обвинителем моего несчастного брата. До сих пор помню его ехидные слова и оскорбительный тон, будто это было вчера. Он издевался над братом, буквально втаптывал в грязь, упиваясь своей безнаказанностью! Бедный Владислав чуть не плакал от такого унижения… – Ян-Казимир осекся, заморгал, делая вид, что соринка попала в глаз.
Канцлер Оссолинский из деликатности отвел взгляд в сторону. Подданные не должны видеть слез монарха, даже столь ограниченного в правах, как король Речи Посполитой…
– Пани… Слава Езусу и Матке Бозке, мы нашли вас! – всхлипывала Дануся, взволнованная едва ли не больше госпожи. – Как будет рад пан гетман! Я добралась до него, передала письмо! Ох, что пришлось пережить по пути – словами не опишешь!
– Милая ты моя… – бессильно и счастливо выдохнула Елена. Голос ее прервался, потекли слезы.
– Как пани чувствует себя? Все в порядке? – спросил здоровенный казак с угрюмым лицом, пристально глядя на женщину.
– Да, мне уже гораздо лучше, все в порядке, благодарю пана… э-э-э…
– Это пан полковник Лысенко, близкая к гетману особа! – заторопилась Дануська. – Очень храбрый человек, а уж какой учтивый и заботливый! Самая благородная шляхта могла бы брать с него пример! Я под его опекою чувствовала себя как у Езуса за пазухой.
Елена заставила себя ласково улыбнуться полковнику, который отчего-то пугал ее: слишком уж недобрые глаза были у этого человека.
– Прошу пана принять мою искреннюю признательность. И за себя, и за мою верную камеристку. Я в долгу и постараюсь отплатить добром за добро.
– Кх-м! – смущенно закашлялся Вовчур, отправивший столько «благородной шляхты» на тот свет, что можно было сбиться со счета. – Спасибо на добром слове. Однако же, если пани пришла в себя, стоит поторопиться с отъездом. Места здесь опасные, один бог знает, кого сюда принесет и в каком количестве.
– Поддерживаю! – донесся сбоку слабый, но очень знакомый голос. – Весьма разумный совет.
Елена чуть не ахнула. Она же совсем забыла про Брюховецкого, поглощенная своими переживаниями! Краска стыда залила ей лицо. Как можно быть такой неблагодарной!
Пани Чаплинская поспешно повернулась и увидела шляхтича с перевязанной головой, сидевшего на расстеленной попоне.
– Матка Бозка! Пан ранен? – вскрикнула она.
– Пустяки, – отмахнулся Брюховецкий.
– Однако пан отменно умеет рубиться! – уважительно пробасил Вовчур. – Но, если бы Дануся не закричала: «Пани Елена!», быть бы ему покойником. Слава богу, я успел понять, что, раз человек защищал хозяйку Дануси, стало быть, друг ей, а не враг. Вот потому и огрел по голове плашмя, а не лезвием. – Разведя руками, полковник смущенно уточнил: – Уж извиняюсь, уговаривать было некогда, да пан сгоряча и не послушал бы.
– Я не в претензии, – отозвался шляхтич, морщась то ли от боли, то ли от досады. Было видно, что самолюбие отменного фехтовальщика жестоко уязвлено.
– Но… Но, если плашмя, отчего же у пана перевязана голова? – растерянно спросила Елена.
Брюховецкий промолчал. За него ответил Вовчур:
– Когда падал, ударился о полозья возка… Что же, со всяким могло случиться.
Беременным женщинам многое прощается.
Беременные женщины плохо владеют собой и сами не знают, что им взбредет в голову.
Беременных женщин нельзя нервировать.
И так далее, и тому подобное…
Мне это было известно. До поры до времени – теоретически. Теперь познал и на практике. Поэтому, уже собираясь ко сну, постарался поговорить с Анжелой как можно деликатнее.
– Милая, поверь, я понимаю, что вам с Агнешкой скучно. Но разве нельзя было найти какое-то другое развлечение вместо карт? Тадеуша чуть удар не хватил…
– Какое? – подозрительно ласково отозвалась моя благоверная, медленно укрываясь одеялом. Она теперь вообще все делала неторопливо, степенно, будто боялась потревожить драгоценный груз под сердцем. Скоро, наверное, начнет ходить, переваливаясь по-утиному… – Пойти в театр, на концерт, в боулинг, ночной клуб или 3D-киношку? А может, на стриптиз-шоу?
– Ой, ну не надо язвить! Я же серьезно.
– Да и я не шучу… Ладно, привыкнет твой Тадеуш! Не переживай за него.
– С чего это он мой? – усмехнулся я, также укрываясь одеялом.
Погасить свечу я не успел. Разразилась супружеская сцена. Мне было высказано, что я провожу с паном полковником гораздо больше времени, чем с законной женой. Как, впрочем, поступает и Тадеуш с бедной Агнешкой! Что все мужики – бессовестные эгоисты на генетическом уровне. И вообще, она не удивится, узнав в один прекрасный день, что нас с Тадеушем связывают не только чисто служебные отношения. Достаточно посмотреть, с каким восторгом молодой поляк глядит на меня! И не нужно так таращить глаза и свирепо хмуриться, она не из пугливых. И, черт побери, если она ошибается, пусть муж немедленно докажет ее неправоту. Делом докажет, а не словами! Сколько времени у нас уже не было секса?!
Я мысленно простонал, помянул яркими и образными словами свою тещу и задул свечку… От подробного описания последующих событий позвольте воздержаться.
Погода стояла просто великолепная: слабый мороз, чистейшее светло-голубое небо до самого горизонта, спокойный воздух без малейшего дуновения. Ослепительно-белый снег накрыл землю толстым пушистым покрывалом. Такой спокойной, умиротворяющей была эта картина, что сторонний наблюдатель нипочем не догадался бы, какие лютые страсти кипели в здешних местах считаные месяцы назад, сколько крови и слез пролилось.
– Едут! Едут, пресветлый гетмане! – взволнованно воскликнул кто-то из передовых казаков.
Хмельницкий поднес ладонь ко лбу, защищая глаза от слепящего солнца. Напрягая зрение, он разглядел вдали конную колонну, за которой двигались несколько возков. Всадник, ехавший первым, был похож на Бурляя. Через некоторое время, когда расстояние сократилось, гетман убедился, что зрение не подвело: это в самом деле был командир Гадячского полка.
– Вот и дождались, сынку! – улыбнулся Богдан Тимошу. – Ну, с божьей помощью встретим послов, да как следует. Помни, о чем мы с тобой говорили! Давай, трогай! – эта команда относилась уже к казаку, державшему вожжи.
Заскрипел снег под полозьями. Большие, выстланные медвежьими шкурами сани гетмана (он специально велел приготовить их для встречи русского посольства, вместо закрытого возка) заскользили по дороге. Вслед за ними тронулись такие же сани, где сидел гетманенок.
– Ясновельможному пану гетману – слава! – вскричал Бурляй, натянув поводья, когда Богдан приблизился к нему почти вплотную. Одновременно полковник поднял руку, давая всем своим людям команду остановиться.
– Слава! – подхватили казаки. Их громкий дружный крик прокатился далеко окрест.
– Спасибо за службу! – отозвался Хмельницкий, приложив ладонь к сердцу. – И хвала Создателю, сохранившему вас в пути от всяких напастей. Поезжай со мной, покажи, где возок посла, – велел он полковнику.
Тот, повернув своего гнедого, занял место рядом с гетманскими санями.
– Письмо твое получил, благодарю, – негромко произнес Богдан. – Подробно поговорим позже, наедине. Одно скажу: умен ты и прозорлив по-прежнему, ничуть не изменился.
Бурляй смущенно улыбнулся, будто юная красуня, услышавшая комплимент.
– Спасибо на добром слове, батьку! А вот и возок, – он вытянул руку.
– Объяви послу, кто его встречает. Да не жалей меду! Пусть поймет, как сильно чтим и его, и царя русского.
Гадячский полковник, подъехав вплотную к возку, склонился к приоткрывшейся дверце. До Тимоша долетали обрывки фраз: «Чтим безмерно государя и великого князя Всея Руси…», «Гетман Войска Запорожского лично решил встретить особу, коя представляет священную царскую персону…», «Никому другому такой чести не выказали бы…». Взволнованный гетманенок старался успокоиться, сосредоточиться, взять себя в руки. Ведь ему предстояло исполнить отцовское задание: войти в доверие к новику, посланному вместе с дьяком.
А затем Хмельницкий выбрался из саней и пошел к возку, жестом велев сыну сделать то же самое. Тимош поспешно повиновался.
Дверца отворилась настежь. Тут же подскочил стрелец в длиннополом кафтане с золотистыми застежками, поддержал дьяка под руку, помогая выбраться. С другой стороны на помощь подоспел один из казаков Бурляя, подхватил вторую руку посланца.
Бескудников, кряхтя, неуверенно ступил на заснеженную землю (затекли ноги).
– Сердечный привет тебе, дьяче! – улыбнулся Богдан, склонив голову. – С прибытием!
– И твоей гетманской особе привет! – отозвался посол. Голос его прозвучал достаточно вежливо, почтительно, но все-таки с чуть различимой ноткой превосходства. Он хорошо помнил наставление боярина Львова: «При встрече окажи уважение, но дай понять, что посланец великого государя важнее, чем какой-то гетман, да еще и мятежный».
– Прошу до саней моих, там просторно и мягко, по пути потолкуем, – продолжал Богдан, сделав вид, будто не расслышал эту интонацию. – День-то какой хороший, воздух – чистый мед, так бы и пил его! А от холода шкурами медвежьими укроемся.
– То великая честь, коей гетман наш никого еще не удостаивал! – пояснил Бурляй, видя, что посол замешкался, гадая, как лучше поступить: принять предложение или отказаться под благовидным предлогом.
– Прошу! – повторил Богдан. – А юный помощник твой пусть поедет в санях сына моего. Им веселее будет!
Тадеуш так тяжело вздохнул, будто на его плечи сначала взвалили жолнера в полном боевом снаряжении, а потом еще приказали идти бодрым шагом.
– Если бы я только был уверен, что после родов этот кошмар закончится…
– Что, пану вчера тоже устроили семейную сцену? С последующим доказательством его супружеской любви в духе пани Камасутры? – озорно усмехнулся я.
Мой первый помощник невольно покраснел, будто мальчишка, уличенный в подглядывании за девушками.
– Ах, пане… Мне неловко говорить о таких вещах!
– Что же тут неловкого? Дело житейское. К тому же, как я уже говорил, мы не совсем чужие люди. Более того – товарищи по оружию! Так в чем дело? Почему пан полковник смутился?
– Э-э-э… Тысяча извинений, но я не могу ответить! Неловко!
Я выдержал паузу, наверняка показавшуюся полковнику Пшекшивильскому-Подопригорскому весьма долгой.
– Что же, постараюсь сам догадаться. Неужели пани Агнешка в запальчивости заявила, что мы с паном не только… э-э-э… товарищи по оружию?
Лицо Тадеуша полыхнуло жаром.
– Это была глупая женская истерика! Тем более странная, необъяснимая, что я не стал ни бранить Агнешку, ни даже сдержанно упрекать. Я лишь высказал пожелание, чтобы она нашла какое-либо иное развлечение вместо карт. И вдруг услышал… О Матка Бозка!
Я чуть не прыснул, припомнив язвительный спич Анжелы про ночные клубы, боулинги и стереокино.
– Не представляю, как такая невероятная чушь вообще могла прийти в голову Агнешке! – полковник сокрушенно вздохнул. – Да, я всем сердцем люблю пана Анджея… – вздрогнув и запнувшись, он инстинктивно прикрыл рот ладонью, потом торопливо продолжил: – но как друга, как старшего товарища, человека, наделенного острым умом, невероятными возможностями и блестящим талантом!
Теперь уже щеки зарделись у меня. От смущения. Когда я вспомнил чтение «гениальных виршей» за столом у князя…
– Ох, перестаньте, пане! Я самый обычный человек. Ну, разве что с немалым опытом. И не переживайте так. Ведь мне были сказаны приблизительно те же слова.
Тадеуш выпучил глаза и издал сдавленный горловой звук.
– Пани Анна… Она предположила, будто мы?!. О святые угодники! – поляк схватился за голову.
– Ничего, нужно терпеть. И уповать, что после родов этот кошмар точно закончится! – улыбнулся я.
Дьяк Бескудников далеко не сразу заметил, что гетманские сани, описав дугу по заснеженным полям, повернули в сторону, противоположную от дороги на Белую Церковь. Больно уж разомлел от почтительного обращения. Гетман неустанно интересовался, подпустив в голос заботливой вежливости, все ли было в порядке, не случалось ли каких неприятностей по пути, хорошо ли охранял посольство Бурляй со своими казаками. Обещал прием – «хоть самому великому государю впору!». Тщеславный дьяк насторожился лишь после того, как солнце, до этого светившее в край глаза, стало греть затылок.
– А куда это мы повернули? Разве твой гетманский двор не в Белой Церкви?
– В ней, дьяче, – кивнул Богдан. – Но сам посуди: как могу я столь пышного гостя, посланца самого великого государя русского, сразу везти в малый город? Ты достоин особого почета, потому сначала – в Киев!
Бескудников растерянно заморгал. В инструкциях, накрепко выученных перед отъездом из Москвы, значилось: «ехать до двора гетмана Войска Запорожского, что в Белой Церкви ныне обретается…» Про Киев ни слова не было сказано.
– Но… Зачем же?
– Так ведь это Киев! – глаза Богдана засияли восторженным блеском. – Киев! – повторил гетман, повысив голос и добавив в него благоговейной дрожи. – Цель святой борьбы нашей! Великий град, колыбель державы славных князей киевских, известных всей Европе! Нет там больше иезуитского племени, да и прочие латыняне бежали, веры православной никто более не притесняет. Слава Богу! – и Богдан, сняв шапку, благочестиво перекрестился, краем глаза наблюдая за Бескудниковым. Тому волей-неволей тоже пришлось обнажить голову и осенить себя крестным знамением.
– Мыслимо ли не привезти в такой город посла царя московского? – вдохновенным голосом продолжал говорить гетман. – Это же будет неучтивостью! А я стародавние обычаи гостеприимства крепко блюду. И государя русского глубоко уважаю, потому хочу ему эту честь оказать, пусть и в лице его посланца. Коли не заедем в Киев – случится обида государю, сохрани нас боже от такого великого несчастья!
Дьяк опасливо поежился. Что делать, как поступить? Может, упереться: велено, мол, было сразу ехать в гетманский замок, времени не тратя! А ну как Хмельницкий в Москву нажалуется, что хотел, дескать, самую высокую честь оказать Алексею свет Михайловичу, а его чистосердечный порыв не оценили и отвергли? Что тогда будет? Ох батюшки, вот проблема-то на ровном месте…
– А далеко до Киева? – на всякий случай спросил он.
– Совсем недалеко! Еще и смеркаться не начнет, как доберемся. Полюбуешься им, дьяче, во всей красе. Там и заночуем, а наутро – в Белую Церковь!
«Ну, такая задержка не страшна, – вздохнув с облегчением, успокоил себя Бескудников. – Всего день. В укор не поставят».
– А покои-то будут удобные? – уточнил дьяк, делая вид, что соглашается с неохотой, только из уважения к гостеприимному хозяину. – Подустал в дороге-то трястись, хотелось бы отдохнуть хорошенько.
– Самые лучшие, какие только сыщутся в златоглавом Киеве! – расплылся в улыбке Богдан. – А уж к вечере такие яства подадут, каких, смею уверять, и в Москве нет.
Дьяк благосклонно кивнул. Приятно все-таки, когда почет оказывают! На ум даже пришла мысль, не намекнуть ли насчет девки… Но побоялся. Кто их знает, какие тут порядки: может, еще строже блюдут благочестие, чем этот треклятый курский воевода, чтоб ему пропасть пропадом!
Степка Ольсуфьев, оказавшись лицом к лицу с молодым Хмельницким, поначалу чувствовал себя неуверенно, скованно. Вот, казалось бы, удача привалила: тотчас же по приезде свели с гетманенком, не надо ни выжидать удобного момента, ни просить, чтобы познакомили! Прямо с ходу и приступай к выполнению тайного задания своего. Заведи разговор, расспрашивай о том о сем, а сам слушай, запоминай, а затем будто невзначай заговори о том, что самого государя интересует… Но – оробел. Будто почуял какую-то дикую, опасную и необузданную силу, исходящую от юного отрока с густыми черными бровями и пронзительным, настороженным взглядом.
– Э-э-э… Здрав будь, сын гетманский! Меня зовут Степк… Степан! – поспешно исправился, чуть не брякнув по привычке: «Степка». Вовремя вспомнил, что здесь так не принято.
– И ты здравствуй, – чуть помедлив, с заметным напряжением отозвался гетманенок. – Мое имя Тимош, а у вас в Московии кликали бы Тимофеем. Садись, укрывай ноги, – он указал на свободный край медвежьей полости.
– Благодарствую, но укрываться пока не нужно. День-то теплый! – осмелев, отозвался Степка.
– Теплый? – брови гетманенка взметнулись. – Ты никак шутишь! Зима же!
– Вижу, ты с нашими холодами не знаком, – усмехнулся новик, занимая место в санях и с радостью чувствуя, как смущение исчезает без следа. – Вот у нас зима так зима! Иной раз стоят такие трескучие морозы, что сплюнешь – слюна на лету замерзает.
– Не может такого быть! – решительно замотал головой Тимош.
– Да ей-богу! – перекрестился Степка.
– Господи… Как вы там жить можете? – ахнул гетманенок. – Это ж боязно и подумать! Зимы ваши, погляжу, такие же суровые, как порядки.
Сани тронулись. Степка обиженно засопел. Хоть и хозяин, а думай, что говорить гостю!
– Порядки у нас, слава богу, правильные! – новик постарался, чтобы фраза прозвучала учтиво, но кое-какое напряжение все же прорезалось.
– Да я ж ничего такого не хотел сказать! – спохватился Тимош. – Хоть слышал, что будто бы замужних жинок ваших в домах взаперти держат и выпускают только в церковь, но тому не верю, ты не думай!
– А что ж тут неправильного? – металла в голосе Степки прибавилось. – Вышла замуж – значит веди себя степенно, блюди мужнину честь. Чего бабе делать за воротами-то? Аль в дому работы мало? Так можно и добавить.
Глаза Тимоша изумленно округлились.
– Это в чужих землях бабы бесстыжие, без мужского надзора шастают, а у нас, слава богу, приличия блюдут, – договорил новик.
Гетманенок угрожающе нахмурился:
– Стало быть, ты и наших жинок бесстыжими считаешь?!
– Я того не сказывал! – спохватился Степка.
– Как же не сказывал? «В чужих землях бабы бесстыжие» – чьи слова?
– Ну, мои… Так я же не про вас! Я про немцев да ляхов, гишпанцев да англичанов разных. Какие же мы чужие, если на одном языке говорим!
Тимош иронично улыбнулся:
– Язык-то один, а натура разная. Вон, казаки батьку моему могут и про любую обиду поведать, и совет дать, и бранить, и даже «геть!» крикнуть… Ну, то есть «вон»! А в Москве мыслимо ли такое?
Степка начал злиться:
– И у нас любой, пусть даже холоп, может челобитную великому государю подать, жалуясь на обиды да несправедливости или прося о чем…
– Вот! Челобитную! – наставительно поднял палец гетманенок. – Челом, стало быть, бьете. Словно Богу всемогущему перед иконой!
– А что же тут худого?! Государь – помазанник Божий! А что казаки могут отца твоего хулить и гнать, это хорошо? Никакого порядка.
– Ты наши обычаи не трогай! – ноздри Тимоша гневно раздулись. – Казаки – вольные люди, а не рабы!
– Да много ли толку в их вольности, если сами с врагами сладить не могут, государя русского о помощи просят! – ядовито отозвался новик.
– Ах ты… – гетманенок стиснул кулаки. И вдруг, испуганно вздрогнув, отшатнулся в свой угол саней.
«Боже, что делаю?! Батько же велел дружбу с ним свести, о намерениях его выведать… А я… Ах хитер, змей московитский! Разозлил, разгорячил, да как умело! С ходу, без задержки! Ой, бедная моя голова, что теперь батьку скажу?! Подвел, дал себя вокруг пальца обвести, будто сопливый хлопчик! Срам-то какой!»
Степка тоже вздрогнул, изменился в лице.
«Горе мне, окаянному! Петр Афанасьич-то ясно сказывал: к сыну гетмана подольститься, другом ему стать! Чтобы через него отцовы секреты выведать можно было! Сам государь о том же говорил! А я, олух… Что делать-то теперь?! Главное, мальчишка ведь совсем, а как ловок! Наживку закинул, а я ухватил, аки щука голодная… Тьфу! Сам себя плетью бы огрел. Вот дурак-то!»
Теперь в возке ехали Елена и Дануся, поочередно правя лошадьми. Пан Брюховецкий, для которого места не осталось, держался рядом. Казаки смотрели на него хмуро, но вражды не выказывали. Лысенко строго приказал: «Чтобы к пану относились вежливо!», так что шляхтичу не пришлось даже извлекать охранную грамоту Хмельницкого.
Елена вполголоса расспрашивала камеристку обо всем, что случилось с момента их расставания. Особенно интересовали ее все подробности Дануськиной беседы с Богданом.
– Так он поверил тебе, как думаешь? – снова и снова задавала она этот вопрос.
– Поверил, як бога кохам, поверил! – твердила камеристка, добавляя с лукавой улыбкой: – Осмелюсь напомнить, что милостивая пани обещала не поскупиться на награду, коли все хорошо пройдет. Езус свидетель, это будет только справедливо! – И Дануська, меняясь в лице, начинала твердить скорбным голосом: – Ведь столько мучений пришлось перенести по дороге, такого страху натерпеться! Только ради пани Елены, ни для кого другого бы не решилась!
– Как стану пани гетманшей, озолочу тебя, милая моя! А захочешь, еще и хорошего жениха найду, чтобы был особой, приближенной к Богдану, и такое приданое дам – самая пышная пани ахнет от восторга да зависти! Теперь скажи: а письмо он взял сразу или колебался? И как читал: при тебе или приватно?
Дануся мысленно вздыхала, чертыхалась, но вслух терпеливо повторяла одно и то же, понимая, в каком напряжении пани, как она волнуется.
– Сначала он был не в духе. Говорил со мной вежливо, но с горечью твердил, что-де пани Елена вспомнила о нем, когда слава его прокатилась повсюду, а до того был ей не нужен. Упрекал, что пани добровольно бежала из Субботова с Чаплинским… Но я переубедила его!
– Ах, дорогая ты моя! Что бы я без тебя делала!
– На коленях стояла, божилась, что это неправда, что пани увезли силой, несмотря на ее сопротивление и мольбы. Крестилась и клялась, что одного лишь пана Богдана она любила все это время, а похитителя до себя не допускала, пообещав, что в случае насилия зарежет и его, и себя. И что в церкви будто бы кричала: «Не выйду за него, не хочу!» Поверил. Не сразу, но поверил. Он же мужчина! – Дануся снисходительно усмехнулась. – Сильный пол хоть и зовется сильным, а против наших уловок да хитростей слаб! Когда письмо брал, руки дрожали, на ресницах слеза повисла… Я сама чуть не расплакалась, так жаль его стало.
– Милая ты моя… Бесценная! – Елена обнимала камеристку, всхлипывая.
– Так пани не забудет обещаний своих? – улыбалась Дануся.
– Озолочу, Маткой Бозкой клянусь, озолочу! В таких нарядах да украшениях будешь ходить – дочери магната впору!
Сани остановились на краю горки. Хмельницкий поднялся, выпрямившись во весь свой немалый рост. Увлажнившиеся глаза его сияли, голос дрожал:
– Взгляни, дьяче! Любуйся! Вон он перед нами во всем величии – златоглавый Киев! Хорош-то как! Сколь раз враги его приступом брали, сколь кровавых усобиц по нему прокатилось – а он стоит и красуется! Прапор мой сюда! – громко приказал, обернувшись к казакам. – Живо!
Рядом с санями развернулось, заколыхалось на слабом ветру большое малиновое знамя. Со стороны города донесся восторженный многоголосый рев, усиливающийся с каждым мгновением, затем колокольный перезвон, чистый и протяжный, медленно поплыл в хрустально-чистом воздухе.
– Да, град дивный… – кивнул Бескудников, глядя на многочисленные золотые купола, дома с дымящимися трубами и широкую белую ленту оледенелой реки, протянувшуюся с севера на юг. – Вижу, радуются тебе! Вон, целыми толпами на улицы валят. А звонят-то как! Словно государя встречают… – осекся, испуганно подумав, нет ли в таком сравнении бесчестия для царя русского.
– Уж куда мне, простому шляхтичу, с государями равняться! – смиренно вздохнул Богдан, снова садясь рядом с дьяком. – А что люди рады мне – доволен, не скрою. Надеюсь, убережет Господь от греха гордыни… Ну, трогай! – приказал он кучеру.
Заскрипели полозья. Сани медленно, осторожно двинулись под уклон, к городу. Фыркали лошади, истомленные хоть и неспешной, но долгой дорогой. Мороз немного усилился, изо ртов шел пар, вокруг конских ноздрей и на удилах белел иней.
Ликующий гомон нарастал, в нем отчетливо различались как басовитые мужские голоса, так и звонкие женские. Когда гетманские сани въехали в город, начали палить пушки, их раскатистый рев причудливо мешался с колокольным звоном и с хриплым каркающим гамом перепуганных ворон.
– Батько Хмель! Батько Хмель! – слышались многоголосые крики. – Слава гетману нашему!
Народ ликовал неподдельно. Хмельницкий кивал по сторонам, приветливо махал рукою. Временами, когда матери, протискиваясь к саням, подносили к нему детишек, касался их головенок и что-то говорил с улыбкой. Дьяк мысленно охал и негодовал: что за безобразие, куда стража смотрит, как допускает такое, а если у какой-то полоумной бабы нож в рукаве спрятан?! Но свои возражения держал при себе. В гостях как-никак, негоже поучать хозяина.
– А вот одно из главных чудес наших: Золотые Ворота! – торжественно провозгласил гетман. – Смотри, посланец государя русского, как хороши! Еще великим князем Ярославом, что Мудрым прозван, были возведены, и ни один враг не сумел разрушить!
Сани вдруг остановились. Колокола забили особенно громко и торжественно, хотя казалось, что далее некуда. У Бескудникова даже начали болеть уши.
Из ворот показалась пара белоснежных коней, влекущих роскошно украшенный возок. Хмельницкий поспешно снял шапку, вылез и пошел навстречу. Пока дьяк растерянно думал, как лучше поступить – пойти ли следом, остаться ли на месте, – кучер натянул вожжи, возок остановился. Дверца отворилась, показался человек с пышной бородой, обрамлявшей суровое худощавое лицо, в богатом архиерейском облачении. Хмельницкий, подойдя вплотную, преклонил колени. Архиерей благословил его, после чего протянул руку для поцелуя. Снова раздался ликующий тысячеголосый крик: «Слава гетману!»
– Это кто же такой? – не утерпев, спросил Бескудников кучера.
– Сильвестр Коссов, митрополит киевский, – без особого почтения отозвался тот. Словно и не видел, как Богдан воздавал митрополиту высшую честь.
Тем временем Хмельницкий поднялся, надел шапку. Воздел руку, требуя тишины. Далеко не сразу, но она все-таки установилась.
– Святый владыко! И вы, святые отцы! И вы, почтенные радцы![25] И вы, служивые люди! И вы, мещане киевские! Весь добрый православный народ! Прибыл я к вам, как было обещано! И не только чтобы приветствовать вас да поклониться святой Лавре и прочим прославленным Божьим храмам, но и поделиться великой радостью! Слушайте же: государь и великий князь Всея Руси, заступник и благодетель наш Алексей Михайлович, прислал посольство свое! Вот, в санях моих доверенная особа государя, дьяк московский! Слава царю русскому!
– Слава!!! – взревела толпа. Митрополит как-то странно поморщился… Или это только показалось перепуганному дьяку? Ледяной пот потек по раскрасневшемуся от мороза лицу, вздыбившиеся волосы едва не подняли кунью шапку.
В наставлениях, данных ему перед отъездом, сказано было предельно ясно: лишний раз к особе своей внимания не привлекать, общаться только с самим гетманом (в крайнем случае – с его приближенными), подлому же люду вообще стараться не лезть на глаза. И вдруг… Бескудников чувствовал себя так, будто в баню, где он парился, ворвались какие-то охальники, вытолкали оттуда в шею да выставили посреди людной площади в срамном виде.
«Ах, гетман… Ах, сучий сын! Это он так мне показал город!»
– Видишь, как любит наш народ государя русского, как почитает? – с простодушно-ликующей радостью обратился к нему Хмельницкий, снова садясь в сани. – Так и расскажи в Москве!
Заготовленные упреки и гневные слова застыли у дьяка на губах.
По пути до Киева новик и гетманенок примирились, заверив друг друга, что «бес попутал» и не хотели «ничего худого». Завязался разговор – сначала осторожный, потом все более оживленный и непринужденный. Степка, опасаясь насторожить собеседника, поначалу ограничивался расспросами о семье гетманенка. Тимош скорбно вздыхал, вспоминая умершую мать: «Хворала тяжко, бедная, мучилась, пока Господь к себе не призвал». Потом помрачнел, начал было говорить: «А как не стало матери, батько…» Закашлялся, неумело сделав вид, будто хлебнул холодного воздуху, и поспешно перевел разговор на младшего брата: «И Юрко, видать, пошел в нее: часто хворает, здоровьем слаб… Экая напасть! Ему же казаками командовать!» Степка сочувственно кивал, подметив: «Чего-то недоговорил, смутился. Видать, не пришлась ему по душе вторая отцова жена! То есть полюбовница…» (Ясное дело, перед отправкой посольства к самозваному гетману постарались узнать о нем все, что только можно, дабы выяснить, по какой же причине решился на бунт против законной власти.)
На ум новику пришло даже: «А не влюбился ли Тимош в нее, грешным делом? Отец-то его уже стар, а баба-то молодая! Небось кровь с молоком…» Покраснел, прогнал вольные мысли… точнее, решил, что обдумает это немного погодя. Сам в свою очередь поведал, что тоже рано лишился матери, а отец, и без того обиженный на судьбу (за верную службу да за полученные раны никакой награды не вышло), с горя запил, махнул рукой на хозяйство, вконец запустил свои дела. Управитель тут же принялся безбожно воровать, позабыв всякий страх и стыд, мужики обленились… Да еще богатый сосед за что-то осерчал и затеял тяжбу, желая отобрать отцово поместье. Кое-как удалось отбиться, дав взятку судье, но на это ушли все деньги. Известно же: не подмажешь – не поедешь.
– Эх, кабы дело было лишь в деньгах! – тяжело вздохнул Тимош. – Батько последнее бы отдал, чтобы вернуть родительский хутор да обидчика покарать. Но не вышло.
Потом заговорили о Бахчисарае. Степка поведал, что узнал про напасти Тимоша от полковника Бурляя, который охранял посольство. Сказал сочувственно:
– Видать, несладко тебе там пришлось! А уж отцу-то каково было оставлять сына во власти нехристей! Боязно и помыслить.
Гетманенок пожал плечами:
– Так надо было. Без заложника хан не прислал бы перекопского мурзу на помощь. Хотя, врать не стану, обращались со мной хорошо, хоть и нехристи. Покои отвели просторные, еды давали хоть отбавляй и молиться по-нашему не запрещали. Нельзя было лишь выходить за ворота.
– Но все же боялся?
– Бывало и такое. Понимал же, что хану стоит только глазом моргнуть… Батько-то со своими казаками далеко, а ханские палачи в двух шагах. Препоручил себя Богу и молился, что еще оставалось?
– Да уж… – вздохнул Степка. – С молитвой оно легче… А все равно страшно!
Так незаметно и подъехали к Киеву. Картина, открывшаяся с кручи, заставила новика восторженно ахнуть:
– Лепота-то какая! Почти как в Москве!
– А что, Москва лучше? – сразу нахмурился гетманенок.
– Ясное дело! Один наш Кремль чего стоит, с колокольнею Ивана Великого да со звонницей Филаретовой, со святыми соборами – Успенским да Архангельским…
– А ты Печерскую лавру видел? – с вызовом спросил Тимош. – Вот уж поистине благолепие великое!
– А ты видел собор Покрова, что при царе Иоанне был возведен? – вскинулся новик. – Чудо из чудес! Иноземные мужи, как в Москву попадают, дивятся на него, рты раскрыв от изумления и глазам своим не веря.
– А собор пресвятой Софии?! – не уступал Тимош.
– А Китай-город со стеною?!
– А златоверхий монастырь, что в честь архангела Михаила наречен?!
– Подумаешь – златоверхий! У нас в Москве куда ни глянь – златые купола! Оттого она златоглавою и зовется…
Гетманенок сердито засопел:
– Заладил: «В Москве, в Москве…» Ты, может, и не знаешь того, что Москву киевский князь построил! Киев давно был стольным градом, покуда в ваших лесах, где сейчас Москва, волки да медведи бродили.
– Знаю, – с ехидным смирением отозвался Степка. – И еще знаю, что князь Олег из Новгорода Великого Киев ваш захватил. Вот оттого он стольным градом стал, а то так и был бы деревня деревней…
Тимош вспыхнул, хотел что-то сказать, но пересилил себя и отвернулся. Степка запоздало спохватился, покраснел и чуть не огрел себя кулаком по лбу:
«Второй раз в одну и ту же яму ухнул! Господи, да что же я за невезучий такой?!»
Из восьми слуг, помчавшихся по панскому приказу в погоню за Еленой, уцелело пятеро. Двоих, включая управителя, который стрелял в шляхтича, но промахнулся (руки тряслись от волнения), зарубил Брюховецкий, а еще одного прикончили казаки Вовчура, подоспевшие к месту схватки. Положили бы и остальных, но полковник, сочтя, что выполнил главную задачу – разыскать и спасти женщину, дорогую сердцу гетмана, приказал трогаться в обратный путь. Так что беглецам, можно сказать, повезло родиться снова.
Гнали они лошадей немилосердно и остановились, только когда опушка леса осталась далеко позади, а перед ними замаячил тот самый постоялый двор, где нынче утром были пани Чаплинская со спутником. Убедившись, что погони нет и опасаться нечего, тут же устроили совет: что делать дальше.
Возвращаться в панский маеток не хотелось никому. Еще неизвестно, поверит ли подстароста чигиринский их рассказу: мол, уже нагнали беглянку, да тут, как на грех, откуда ни возьмись отряд казаков нагрянул! А если даже и поверит, разве убережет их это от панского гнева? Да ни в коем разе! У панов всегда кто-то другой виноват. «На пали посажу!» – угроза была памятна и приводила в трепет. Подвернутся под горячую руку – и вправду посадить прикажет!
Попроситься на службу к какому-то другому пану? А если таким же злым окажется? Или, упаси Матка Бозка, еще хуже… Много ли толку, избавившись от одного ярма, подставлять шею под новое!
Мелькнула даже шальная мысль: не стать ли разбойниками? Времена сейчас подходящие, беззаконные, строгой власти нет, можно разжиться добычей… Но прогнали ее. Во-первых, грех великий, а во-вторых, когда-то же власть вернется, начнет наводить порядок! Поймают – перевешают. Или на те же пали посадят.
В итоге решили, что нужно добраться до Белой Церкви, где ныне двор мятежного гетмана, слава о котором гремит по всей Речи Посполитой. Но о том, что были на службе у его злейшего врага и оскорбителя Чаплинского, даже не заикаться – упаси Создатель! Просто притвориться, будто бежали от жестокого пана, вконец замучившего злобой и придирками, и готовы верно служить славному гетману, заступнику угнетенного люда. Любую работу выполнят с радостью. Какое-то дело же найдется? Служить будут не за страх – за совесть!
По дороге к Лавре, куда повез гетман московского посла, злость дьяка немного поутихла. То ли из-за морозца, немного крепчавшего, то ли потому, что умом он понимал, что гневаться, высказывать упреки и бесполезно, и даже небезопасно. Упаси господь, рассердится Хмельницкий да и пошлет царю письмо: не обрадовался, мол, твой посланец, что православный народ тебя восхвалял, в огорчение из-за этого пришел. Может, он тебя вовсе не любит или, пуще того, твой тайный враг?! И чем дело кончится? Хорошо, если государь после возвращения призовет и потребует объяснений, тогда оправдаться можно. А ну как разгневается и сразу велит: в застенок! На дыбе-то в чем угодно признаешься… И что особу царскую «поносными словами» крыл, и что порчу навести пытался. А коли заупрямишься, будешь терпеть и твердить, что невиновен, – в дело пойдет кнут… Дьяк содрогнулся всем телом, представив себя под пыткой.
Поэтому постарался сделать вид, будто ликование киевлян ему приятно.
– Любят в Киеве государя нашего, вижу. Достойно сие, весьма достойно и радостно! Непременно ему отпишу, что народ восхвалял в полный голос.
– Так и сделай, дьяче! – кивнул Хмельницкий с лукавой улыбкой. – Пусть знает царь, какие чувства питает к нему народ наш православный. Государь русский нам как отец родной, хоть годами еще млад!
Бескудников кипел от возмущения, но приходилось смирять себя. Что поделаешь, посол – персона особая, каждое свое слово должен взвешивать, нраву воли не давать. Ах, гетман! Ну, хитрый лис! Ежели здесь все такие, ухо востро держать нужно.
На подъеме, ведущем к воротам Лавры, возникла заминка. Какой-то казак верхом на заиндевелой гнедой лошади, шатавшейся от усталости, растолкал толпу, попытался пробиться к гетманским саням, размахивая сложенным листом бумаги и что-то выкрикивая. Стража торопливо загородила дорогу, схватившись за сабли.
– Что такое?! – гневно нахмурился Богдан, буравя виновника тяжелым взглядом. – Как смеешь порядок нарушать? Не в шинке!
Он уже хотел распорядиться, чтобы казака увели и посадили под замок до разбирательства, но тот успел выкрикнуть:
– Пане гетмане! Привез лист до твоей особы, от полковника Лысенка!
Богдан, не сдержавшись, ахнул, чуть не схватился за сердце. От Вовчура, посланного им на поиски Елены!
– Пропустите его, – велел он страже чужим, незнакомым голосом. Ноги предательски ослабли. Если бы не сидел, мог упасть. Затем, спохватившись, обернулся к Бескудникову: – Прости, дьяче, дело срочное и наиважнейшее. Давно известия жду…
Казак, с немалым трудом спешившись (видать, тоже крепко устал по пути), приблизился вплотную, поклонился и протянул бумагу.
– Прости, милостивый гетмане, что потревожил. Полковник велел спешить что есть мочи, передать тебе этот лист без задержки, где бы ты ни был. В Белую Церковь я ехал, да по дороге мне сказали, что ты в Киев направился! Еле догнал…
Дрожащей рукой Богдан принял бумагу. Больше всего на свете хотелось немедленно развернуть, жадно вчитаться… Но – рядом посол царя русского, немыслимо проявить такое неуважение к его особе.
– Потом прочту, – кивнул Богдан, пряча письмо за пазуху со спокойно-равнодушным видом. Один только он и знал, чего стоило ему это спокойствие. После чего, жестом велев казаку нагнуться, приблизив лицо вплотную, шепнул: – Нашли?! Вызволили?!
– Да, пане гетмане! – также прошептал казак. – Слава Богу!
Будто тяжелый куль упал с плеч… Хмельницкий торопливо достал из кармана мешочек с червонцами, протянул гонцу:
– Держи! За верную службу твою и добрые вести.
Голос все-таки предательски дрогнул.
«Елена… Сердце мое, коханая моя! Скоро будем вместе, и отныне только смерть разлучит! Великое спасибо тебе, Вовчуре! Ты мне теперь как брат родной».
Не век же дуться друг на друга! Степка и Тимош снова помирились, еще до того, как оказались на киевских улицах.
Новик крутил головой по сторонам, восторженно приговаривая: «Ох, и до чего же благолепен град сей!» Гетманенок время от времени вставлял пояснения, мимо чего они проезжают, когда был возведен тот или иной дом, уточнив:
– Я сам-то знаю не много, один лишь раз в Киеве был, с батьком. Но кое-что запомнил!
Степка мысленно поклялся взвешивать каждое слово, чтобы снова не рассердить Тимоша. В конце концов, ради службы государевой можно и стерпеть! Даже если вновь заявит, что Киев много старше Москвы, к примеру. Ну, старше, и что с того? Москва-то теперь столица могучей державы, а Киев – всего лишь воеводский город Речи Посполитой, да еще неясно, какая власть в нем будет и долго ли продержится…
При виде Золотых Ворот, не сдержавшись, ахнул. Ну до чего же были красивы!
– Сам великий князь Ярослав, Мудрым прозванный, их возвел! – с гордостью произнес Тимош. – Сколько вытерпели, сколько врагов их ломали, а стоят по-прежнему… У вас в Москве такие есть? – в голосе послышался вызов.
«Как грязи!» – хотелось отозваться новику. Но сдержался и сказал уклончиво:
– Таких – нет.
Гетманенок удовлетворенно хмыкнул, улыбнувшись.
«Как ребенок малый, ей-богу! – снисходительно подумал старший годами Степка. – Ладно, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало».
Король Ян-Казимир и канцлер Ежи Оссолинский, посовещавшись, решили, что это тот самый случай, когда «два ума – хорошо, а три – лучше». Опять же, известно, что Создатель троицу любит… В королевский кабинет был вызван великий маршалок[26] коронный Адам Казановский.
Было ему на ту пору сорок девять лет, но выглядел пан Адам гораздо старше. Седина обильно серебрилась на висках и в густой черной бороде, темно-карие глаза глядели устало, и читалась в них какая-то безнадежная, мудрая печаль. Как у старца, отчетливо сознающего, что судьба начала отсчитывать последние дни жизни. Известный своей храбростью, безупречной честностью, острым умом и язвительным (при необходимости) языком, маршалок пользовался искренним уважением друзей и столь же искренней ненавистью недругов. К числу последних относился и князь Вишневецкий.
Все знали, сколь тесная дружба связывала Казановского с покойным королем Владиславом еще с тех времен, когда Владислав был только королевичем. Злые языки болтали даже втихомолку, что отношения этих двух мужчин надо было назвать иначе… но мало ли что говорят злые языки. Как известно, «на каждый роток не накинешь платок». Во всяком случае, именно король, почти сразу же после вступления на престол, подобрал своему другу невесту – совсем еще юную Эльжбету, которой только-только исполнилось четырнадцать лет. Девушка была из очень хорошей семьи, а приданое за ней давали отменное. Целых пятьдесят тысяч злотых! (Король Владислав щедрой рукой добавил еще двадцать тысяч, в качестве свадебного подарка.) И это не считая маетков, домов в разных городах, золотых и серебряных сервизов и прочего добра! Как злобно шипели завистники, с таким приданым даже жаба считалась бы достойной невестой. А Эльжбета, хоть была еще нескладной и угловатой, обещала стать настоящей красавицей. Так и случилось считаные годы спустя.
Двадцатилетняя разница в возрасте ничуть не помешала супругам стать любящей парой. Одно только омрачало их брак: отсутствие наследников. Пан Адам и жена его молились без устали, щедро жертвовали на храмы и приюты, совершили даже паломничество к иконе Матки Бозки Честноховской, но все было тщетно. Эльжбета никак не беременела. Лучшие лекари, включая личного врача короля, разводили руками, твердя, что пан маршалок и супруга его совершенно здоровы и ничто, с точки зрения медицины, не препятствует им зачать ребенка. Видимо, Езус за что-то прогневался… Надо продолжать молиться и не терять надежды.
На том самом заседании Сейма, где Владиславу бросали в лицо тяжкие обвинения, оскорбляли и насмехались без малейшего уважения к его титулу, пан Адам не присутствовал: как раз накануне слег с высокой температурой. Болезнь выдалась настолько серьезной, что пан маршалок метался в жару, даже бредил, лекари несколько раз отворяли ему кровь. А когда немного оклемался и узнал, какому унижению подвергся король, был так потрясен и разгневан, что дело лишь чудом не дошло до нервной горячки. Вот тогда-то и засеребрились его волосы…
– Негодяи! Слепцы! Погубители Отчизны! – бессильно всхлипывал маршалок, словно малое дитя, а не зрелый муж, храбрость которого была известна всей Речи Посполитой еще с битвы при Хотине. – Меня там не было, уж я бы им рты заткнул! Матка Бозка, ну почему, почему я захворал так некстати?!
Перепуганная Эльжбета, сходившая с ума от беспокойства за мужа, со слезами умоляла не нервничать так, не убиваться. Но ее слова пропадали впустую. Пан Адам был безутешен. Не помог и визит канцлера Оссолинского, заверявшего, что даже присутствие маршалка ничего бы не изменило. Дескать, недругов было слишком много, и они будто с цепи сорвались. Казановский был твердо уверен, что сумел бы найти какие-то слова, аргументы, ответить на злобные наветы королевских обвинителей.
– Кто был самым ярым? Кто оскорблял короля пуще других? – яростно хрипел он, требуя ответа.
И долго потом повторял, стискивая кулаки: «Вишневецкий, Потоцкий, Радзивилл…»
Пир, устроенный Хмельницким в честь русского посольства, и впрямь был пышен и обилен. Стольники утомились таскать подносы и блюда, а виночерпии – без конца наполнять кубки.
Гетман, получив от Бурляя известие о скором прибытии посольства, специально заранее съездил в Киев, договорился с митрополитом, что будет принимать важного гостя в Лавре (не уточнил лишь, какого именно). Поскольку был разгар Рождественского поста, специально подгадал так, чтобы трапеза выпала на воскресенье, дабы можно было вкушать горячую пищу и пить вино. Пообещал щедрое вознаграждение кухарям[27] Лавры и столь же щедрое пожертвование всей святой обители. Коссов, здраво рассудив, что богатые дары лишними отнюдь не будут, пообещал даже разрешить самому гетману, его свите и гостям оскоромиться:
– Коли речь идет о важном деле, то дозволю нарушить пост, возьму на себя этот грех! Опять-таки, раз гости прибудут издалека, стало быть, их можно приравнять к странникам. А ведь странники, равно как и воины, хворые люди, малые чада и жинки в тягости, могут освобождаться от поста. Заодно и всех прочих освобожу. Негоже, коль одни будут вкушать постное, а другие – скоромное, да за общим столом!
Хмельницкий, поблагодарив за заботу, все же отказался. Кто его знает, как отнесется дьяк, не нажалуется ли в Москву, что гетман пытался толкнуть на смертный грех чревоугодия… Попросил лишь указать кухарям, дабы не пожалели сил и усердия, не ударили в грязь лицом.
– Кормят в Лавре отменно! – успокоил его Коссов. – Но на всякий случай распоряжусь, не беспокойся.
И впрямь, краснеть перед гостями московскими не пришлось. Переменам блюд счету не было. Уха рыбья да грибная[28], пироги из постного теста рыбные, грибные, ягодные, пирожки с маком, грибы соленые с луком да льняным маслом – такие вкусные, что во рту сами таяли. Попутно – разные каши, пареные овощи и квашеная капуста, рыба соленая, копченая, вареная и тушеная. Затем – кисели овсяные, клюквенные, брусничные, яблоки, моченные в меду… Самые лучшие вина рекою текли, а вместе с ними – и добрая хмельная горилка. Хоть и требовали правила поста, чтобы потребление крепких напитков было умеренным, но на этот грех решили закрыть глаза. Тем более что гетман громогласно объявил: трапеза сия благословлена самим митрополитом киевским. Чего же еще надобно?
Жгучее нетерпение терзало Богдана. Так хотелось извлечь письмо, прочитать! Умом гетман понимал, что раз коханая спасена, то и беспокоиться незачем. Вовчур – вояка отменный, человек умный и осторожный, опасностей избежит, доставит в целости и сохранности. Но разве любящему сердцу прикажешь? Оно ведь глухо к логике. Хмельницкий поднимал кубок, провозглашал тосты за царя русского, за послов его, за дьяка Бескудникова, за родную Отчизну, за победу над врагами святой православной веры, а сложенный лист бумаги на груди будто огнем жег.
Гетман время от времени смотрел в ту сторону, где разместились Тимош и новик московский. Вроде все в порядке: беседуют степенно. Слегка улыбался сыну, чуть заметно кивал. Мол, все хорошо, действуй, как было решено.
– Это самая настоящая государственная измена! – решительно заявил маршалок, выслушав содержание письма из Москвы. – Князь перешел все границы. Он и раньше мнил себя самой важной персоной Речи Посполитой, ни с кем не считался, и ему все сходило с рук. Но такая выходка, клянусь ранами Езуса, совершенно недопустима! Дать приют беглецам из соседнего государства – еще куда ни шло, то его право. Но повести такую рискованную игру, пригреть мятежника, устроившего бунт в русской столице, а главное – пытаться посадить самозванку на московский престол… Он что, рехнулся?! Мало нам Адама и Константина Вишневецких, теперь их потомок решил заняться тем же самым!
– Не исключено, что действительно рехнулся, – с тяжелым вздохом отозвался Оссолинский. – Но в любом случае такое поведение смертельно опасно для нашей отчизны, и без того переживающей нелегкие времена. Князя нужно остановить. Любой ценой! Независимо от того, в здравом ли он рассудке или сошел с ума. Слишком многое стоит на кону.
– Совершенно верно! – кивнул Ян-Казимир. – Даже если он и впрямь повредился умом, это смертельно опасный сумасшедший. Только войны с Московией нам сейчас не хватало!
– Вопрос лишь в том, какие меры нам следует предпринять, – задумчиво произнес маршалок, постукивая пальцами по столу. – Вызвать в Варшаву и убить? Немыслимо: тут же вспыхнет междоусобица, прольется море крови. Не только сторонники, но даже и враги князя сплотятся против королевской власти, обвинив в грубейшем нарушении всех законов и устоев… Заключить под стражу? Результат будет тем же самым. Отдать под коронный трибунал? Но потребуются неопровержимые доказательства измены князя, а их у нас, если я правильно понимаю, пока нет!
– Увы, только письмо царя Алексея! – подтвердил король. – Доказательством оно считаться не может. Во всяком случае, в государстве, где такие законы! – лицо Яна-Казимира нервно дернулось.
– Может, выкрасть московитов и заточить в укромном месте? – предположил канцлер. – А еще лучше – убить, а тела зарыть в лесу или утопить в болоте! Уж из-за них-то Сейм не станет возмущаться. А без самозванки и этого «первого советника» планы князя сразу рухнут.
– Но как это сделать? – нахмурился Казановский. – Можно не сомневаться: князь бережет их как зеницу ока!
– Все-таки любая охрана, даже самая строгая и надежная, может расслабиться, утратить бдительность… Почему бы не попробовать? – настаивал Оссолинский. – Как думает твоя королевская милость? – канцлер почтительно склонил голову, обращаясь к Яну-Казимиру.
Правнук Густава Вазы со вздохом пожал плечами:
– Конечно, это грех! Но, как говорят святые отцы ордена, к которому я принадлежу, «цель оправдывает средства».
И после паузы добавил:
– Однако, панове, если уж брать грех на душу, так хотя бы за дело! Наибольшую опасность представляет князь Вишневецкий. Значит, и устранять нужно его, а не эту странную пару из Московии… Таково мое мнение.
«Ясновельможный гетмане! Поручение твое, слава богу, исполнил, хоть и не до конца. Пани Елену нашли на лесной дороге, где на нее и на спутника ее, шляхтича, что бежать помог, напали люди Чаплинского. Вовремя подоспели, так что пани всего лишь испугалась сильно и чувств лишилась, но на краткое время. Дануська ныне с ней рядом, не отходит ни на шаг, служит и хлопочет.
Пан этот, коего зовут Иваном Брюховецким, как оказалось, едва не зарубил Чаплинского на поединке. Ранил в голову. Вскоре пани Елена бежала из маетка, покуда обидчик твой и ее лежал в беспамятстве. По пути встретила Брюховецкого и упросила к тебе сопроводить, чтобы была охрана…»
Хмельницкий оторвался от чтения, напряг память. Иван Брюховецкий? Знакомое имя, вот только где и когда… Ах, конечно же! Так звали шляхтича, которого подо Львовом Тугай-бей в полон взял и ему, побратиму своему, подарил. Гордый был, горячий и бесстрашный. Как разговаривал с генеральным писарем! Словно помоями облил. Выговский долго потом кипел от возмущения… Да и с ним, гетманом, говорил без тени страха. А на прощание заявил: «Мне бы хотелось отплатить добром за добро». Неужели он?! Бывают же чудеса на свете! Или просто совпадение?
«Я думал, не направиться ли к маетку Чаплинского и не спалить ли его вместе с тем сучьим сыном, но потом решил, что слишком опасно. Ведь главное дело сделано: пани найдена и спасена! Везем ее к тебе так скоро, как только можно, но с великим бережением. Ей и так много довелось перенести. А этот пан Брюховецкий тоже с нами едет, хочет поступить к тебе на службу. Верный слуга гетманской милости твоей полковник Лысенко».
А внизу листа знакомым до боли почерком виднелась приписка:
«Богдане, коханый мой, бесценный! Хвала Езусу и Матке Бозке, скоро увижу тебя. Спасибо тебе великое, что откликнулся на мольбы мои, прислал храбрых людей своих на выручку. Спасибо Дануське, что добралась до тебя, не убоявшись ни дальнего пути, ни великих опасностей. Считаю часы, минуты, с нетерпением жду, когда обниму тебя, ненаглядный мой, единственный мой! Твоя Елена».
В двух местах чернила расплылись, будто на бумагу что-то капнуло.
– Неужели снова плакала? – растроганно прошептал Богдан, поднося к губам письмо. – Ах, горлица моя сизокрылая! Зиронька[29] коханая! Потерпи, недолго осталось. Никогда, никогда больше не дам тебя в обиду никому!
В дверь тихо постучали. Раздался голос Тимоша:
– Батьку! Можно к тебе?
– Входи! – отозвался гетман, торопливо пряча лист за пазуху.
Тимош переступил порог, опасливо пригнувшись: хотя гостевые покои в Лавре были просторные, дверные проемы сделали невысокими, приходилось нагибаться. Видимо, для того, чтобы каждому человеку, кем бы он ни был, внушить смиренные мысли, избавить от гордыни.
Дежурный казак плотно притворил за ним дверь. Гетманенок, дождавшись приглашающего жеста отца, сел напротив, вперил тревожный взгляд:
– Батьку, что за лист тебе передали? Ты так разволновался! Неужто худая весть?
Богдан напрягся, помедлил с ответом, лихорадочно соображая, сказать ли правду или что-то придумать. Ослепленный счастьем, он как-то позабыл, что Тимош раньше не признавал мачеху. И вот теперь проблема вновь встала в полный рост, и как ее решать?
– Напротив, радостная! – слова прозвучали неестественно, натянуто.
Сын долго, внимательно смотрел на него, будто пытался проникнуть в самые потаенные мысли отца. Богдан чувствовал, как целый вихрь противоречивых мыслей мечется в голове. Смущение боролось с гневом, стыд – с желанием твердо заявить о своих родительских правах. В конце концов, где это видано, чтобы перед детьми оправдываться!
– Елена? – спросил наконец гетманенок, насупившись. Голос прозвучал так, будто был это не вопрос, а утверждение.
– Да, сынку! – Богдан вздохнул, собираясь с мыслями. – Лысенко нашел ее и везет сюда.
Лицо Тимоша словно окаменело. И гетман внезапно разозлился.
– Сынку, я любил Анну! Всем сердцем любил! Ничего для нее не жалел, был хорошим мужем. Разве же виноват я, что она захворала и умерла! Ты же знаешь, я лучших лекарей к ней привозил, никто не смог помочь. На то воля Божья… А я не из железа сделан и не монах, я – живой человек, еще не старый. Может, иной вдовец и хранил бы всю оставшуюся жизнь верность покойнице и на других жинок не поднимал бы взора. А я не сумел так. Осуждаешь меня? – в голосе Хмельницкого, помимо гнева, прорезалась горькая обида. – Говори честно, как есть!
– Нет, батьку! – замотал головой гетманенок. – Не осуждаю.
– Тогда отчего ты так не любишь Елену?
– Потому, батьку, что скверная она жинка. Лицом чистый ангел, а нутро у нее черное, поганое.
– Да откуда ты это знаешь?! – не сдержавшись, вскипел Богдан. – Что тебе вообще ведомо про жинок?! Ты же юный совсем, молоко едва на губах обсохло!
– Но глаза-то у меня зоркие! Я вижу то, чего ты не видишь, любовью ослепленный!
– Хватит! – сурово отрезал гетман. – Еще не хватало, чтобы дети батьков учили. Не нравится – не смотри, не говори с нею, обходи ее стороной. А я уж как-нибудь сам решу, что мне делать.
В покоях наступила нехорошая, гнетущая тишина. Отец и сын хмуро, с жалостью и гневом смотрели друг на друга, и никто не решался первым заговорить.
– Поверь, она тоже любит меня, всем сердцем, всей душой! – воскликнул наконец Богдан. – Дануська, ее камеристка, когда добралась до меня с листом, многое рассказала.
– И что же именно? – вскинулся гетманенок.
– О том, как плакала Елена, как тосковала по мне.
– С утра до ночи тосковала да плакала? Даже когда ублажала врага твоего? – ехидно произнес Тимош. – Кровать-то хоть целой осталась – или разломали?
– Не смей, щенок! – взревел было гетман, вздымая кулаки, но тут же опомнился. – Ну что такое ты говоришь, сынку, постыдись! Камеристка и об этом рассказала… Елена сберегла и свою честь, и мою. Пригрозила Чаплинскому, змею этому, что если он посмеет взять ее силой, то в первый же удобный момент зарежет его, а потом и на себя наложит руки, не убоится душу свою погубить. Тот струсил, отступился.
– И ты веришь?
– Верю.
– Ох, батьку, батьку! – застонал гетманенок, схватившись за голову.
Снова наступила тишина. Зловещая, скорбная, безнадежная, будто в склепе.
– А про русского новика что скажешь? – после долгой паузы вымолвил Богдан, стараясь повести беседу по-другому. – Что-то удалось узнать?
– Да, кое-что узнал. У него тоже мать умерла! – раздувая ноздри, с вызовом отозвался Тимош.
Гетман перевел дыхание, стараясь обуздать, загасить вспышку ярости. Больше всего хотелось ему в эту минуту ухватить первенца своего за грудки и сильно встряхнуть с криком: «В кого ты таким бессердечным уродился?!» Кулаки судорожно сжимались, прихлынувшая кровь молоточками стучала в висках.
– Ступай, – бессильно махнул рукой Богдан, придя в себя. – Вижу, сейчас толку от разговора не будет.
С болью смотрел вслед Тимошу, который поспешно направился к двери. Как хотелось догнать его, обнять, воскликнуть: «Ты же моя плоть и кровь! Почему не веришь мне? Елена – достойная жинка, она любит меня, любит всем сердцем!» Но промолчал и не тронулся с места…
Примерно в это же время дьяк Бескудников, разомлевший от роскошного ужина, хоть и постного, устроил допрос Степке Олсуфьеву.
– Так о чем ты с гетманенком говорил? Я видел, болтали вы изрядно… Ик! – фраза завершилась громкой икотой. Дьяк досадливо поморщился. Не стоило все же столько есть, ведь чревоугодие – смертный грех… А, ладно! Митрополит киевский благословил, стало быть, грех на нем. – Давай выкладывай, да поточнее, слова не пропуская!
Ох, как же хотелось Степке отрезать, презрительно вскинув голову: «То не твоего ума дело, дьяче! Надо мной свое начальство есть, да куда повыше, чем ты!» Но пересилил себя, стал говорить, тщательно взвешивая каждое слово.
– В заложниках у басурман был? – переспрашивал дьяк. – Ну, это нам ведомо… Матери рано лишился? Вторую отцову жену не принял, не по душе пришлась? Ишь ты, молодой еще, молоко на губах не обсохло, а уж норов показывает, волчонок… Видать, мало пороли!
«Тебя – точно!» – сердито подумал новик, обидевшись за гетманенка.
Я придирчиво оглядел готовое изделие. Потом взялся за отполированную рукоять рычага, потянул на себя. Выступ точно вошел меж зубьями шестерни, толкнул ее, и горизонтальный круг, скрепленный железными полосами для пущей крепости и надежности, с легким сопротивлением повернулся на нужный угол. Я еще несколько раз повторил процедуру, чтобы убедиться, что движение идет плавно, без «люфтов». Придраться было не к чему.
– Пусть пан первый советник не тревожится, все сделано точно по чертежам, из самых лучших материалов! – бодро отрапортовал Тадеуш. При подчиненных он всегда именовал меня полным титулом, хотя я много раз говорил, что в этом нет необходимости, можно обращаться просто: «Пан Анджей». Полковник упрямо мотал головой: «Не можно! Субординация!» Единственное, чего удалось добиться, чтобы он хотя бы не произносил слово «ясновельможный».
– Очень хорошо, – кивнул я. – Начинайте производство по данному образцу. А по документам пусть эти изделия проходят, как… – Я напряг воображение, но оно, как назло, решило филонить. – Может, пан полковник предложит?..
Тадеуш наморщил лоб.
– Ну, разве что «карусель»! Думаю, подойдет.
– Почему именно карусель? – удивился я.
– Так ведь, проше пана, карусель тоже вращается, – развел руками молодой поляк.
– Хм! Ну, если так… Ладно, согласен!
Тоскливый, пронзительный вой раздался неподалеку, заставив уже почти уснувшую Елену вздрогнуть, сесть на толстой подстилке из лапника, застеленной попонами. Вместе со своей пани тотчас пробудилась и верная Дануська, испуганно охнув и закрестившись… Пение вожака стаи подхватил еще один волк, за ним – третий, четвертый. Заунывные, протяжные звуки разрывали ночную тишину, наводили гнетущую тоску, будто жалуясь на все обиды и несовершенство этого грешного мира. Захрапели, задергались привязанные кони, мотая головами… Казаки, с трудом удержавшись от брани (рядом жинка гетмана как-никак!), кинулись успокаивать их.
– Не тревожьтесь, пани, никакой опасности нет. Сюда звери не сунутся, – спокойно произнес Брюховецкий, подавляя зевок. – Волки – они умные. Понимают, что нас слишком много и мы при оружии. Да еще костры горят, а огонь для дикого зверя – злейший враг.
– А если погаснут? – дрожа спросила Елена.
– Не погаснут, до рассвета будем поддерживать! На то ночные дозорцы есть! – с чуть заметным раздражением пробасил Вовчур. Судя по выражению лица полковника, он искренне удивлялся, что приходится растолковывать такие простые вещи. – Пусть пани спит спокойно. Надо отдохнуть как следует: путь еще дальний.
Елена послушно забралась под медвежью шкуру, закрыла глаза. Проклятые волки, такой сон прервали, на самом интересном месте! Когда они с Богданом, обвенчавшись, вышли из церкви к ликующему народу.
Повсюду – улыбающиеся, счастливые лица. Радостный гомон, смех… Люди, ликуя, приветствуют пана гетмана и пани гетманшу. Бьют пушки, звонят колокола.
И только один человек смотрит хмуро, исподлобья, – Тимош. Точнее, пытается улыбаться, сделать вид, что тоже рад торжеству. Но глаза выдают с головой. В них – упрямая злость и жгучая ревность уже взрослого сына.
Ах, проклятый упрямец! Ведь точно так же глядел на нее в Субботове. Особенно после похорон Анны. Всю, с макушки до пяток, глазами ощупал… И не поймешь: то ли от ненависти, то ли от страсти.
– Перед смертью твоя мать взяла с меня слово, что буду любить детей ее, как своих собственных, заботиться о них. Я поклялась! Пойми и поверь, дорогой: я всем сердцем люблю отца твоего. Он для меня – смысл жизни моей…
Говорила и понимала: слова ее пропадают впустую.
– Не верю! – зло отрезал тогда парубок. – Батько уже стар, а ты ему в дочки годишься. Не по любви ты к нему пришла, а по выгоде. Я тебя насквозь вижу.
Хотелось вспылить, наговорить много сердитых и обидных слов. Но все-таки сдержалась. Может, потому, что в глубине души понимала: не так уж неправ Тимош.
А еще и потому, что смотрел он на нее как-то странно… Словно причина злости его была совсем иной!
«Господи, подскажи, вразуми: как убедить его? Какие слова найти? Ведь сын родной, продолжатель рода и дела моего! Добрый казак, ни храбростью, ни умом не обделен. Отчего же он не может отца понять?»
Богдан долго не мог заснуть, беспокойно ворочался. Уж, казалось, в таком святом месте, как Лавра, не может быть никаких тревог. Сами стены обители должны успокаивать, внушать одни лишь благочестивые мысли… Но перед глазами стояло упрямое и гневное лицо первенца, в ушах звучал его осуждающий голос. Не любит Тимош Елену, не доверяет ей, и хоть что делай! Или… Гетман содрогнулся, ужаленный страшной мыслью, никогда прежде не приходившей на ум. Или как раз любит, поэтому так и ведет себя?! Страшась и чувств своих, и отцовского гнева?
– О боже, да что на ум-то приходит! – торопливо перекрестился Хмельницкий. – Не может того быть! Он же мал еще…
«Мал? – тотчас издевательски откликнулся внутренний голос. – Ты себя вспомни в его годы! Неужто к дивчинам да жинкам не тянуло? Кого обманываешь? Это же плоть и кровь твоя!»
Гетман схватился за голову.
– Господи, за что так караешь меня? – простонал он с мукой. – Будто мало забот да хлопот! Неужели еще придется с родным сыном враждовать?!
Глаза Тимоша сияли, голос дрожал:
– Люблю я тебя! Безумно! Сразу же полюбил, едва только увидел в Субботове. Словно обухом по голове… Все внутри перевернулось, свет Божий в глазах померк, одно только было ясно: ни на одну другую жинку даже не взгляну. Что же ты сделала со мной, ненаглядная, коханая… Проклинал тебя, пытался забыть, но лишь крепче прикипал!
Елена, с ужасом чувствуя, как предательски слабеют ноги и разливается тепло по всему телу, пробовала вырваться, но с тем же успехом могла пытаться разомкнуть железный обруч. Объятия гетманенка становились лишь крепче, его жаркое дыхание сводило с ума. Женщина ощущала, как бешено колотится сердце молодого казака, сгорающего от необузданной страсти, и как эта страсть передается ей, охватывает, сводит с ума.
– Я жена отца твоего… Опомнись! – взмолилась она со слезами. – Приди в себя! Не губи ни свою душу, ни мою!
– И слышать ничего не хочу. Ты должна быть моей! Гетманская булава прельстила? Власть, почет, золото да наряды? Но ты же молодая, тебе еще мужская ласка нужна. А надолго ли батька хватит? Он же стар, скоро помрет… – лихорадочно шептал гетманенок.
– Постыдись, что говоришь! Пусти! Закричу…
– Хотела бы – давно бы закричала, – усмехнулся Тимош и жадно прильнул к ее губам…
Елена попыталась оттолкнуть его, затем покорно замерла, а через несколько мгновений ответила на поцелуй со всей страстью молодой пылкой женщины. Ее руки обвили шею гетманенка, притянули к себе.
«Что я делаю, о Езус? Что делаю-у-у… С ума сошла-аа…» – успела она еще подумать, а потом последние благоразумные мысли покинули голову. Она даже не думала сопротивляться, когда Тимош легко, словно маленькую девочку, поднял ее на руки и понес к ложу. Затем позволила раздеть себя, сама помогая расстегивать крючки и распускать шнуровки, сгорая от нетерпения.
А потом… Треск выломанной двери, бешеный рык Богдана, его безумные глаза, зловещий блеск сабли, занесенной над ее головой…
Елена проснулась с диким криком, переполошившим весь лагерь. Даже волки, продолжавшие выводить свои пронзительные, тоскливые рулады, с испугу замолчали.
Дануська спросонок, не разобравшись, в чем дело, тоже подняла было крик: «Спасите!» Но быстро умолкла и кинулась успокаивать пани. Елену бил нервный озноб, стучали зубы, глаза вылезали из орбит. Женщина дрожала всем телом, всхлипывая и лихорадочно озираясь по сторонам.
Вовчур вскочил с лапника, схватился было за саблю, потом, узнав, в чем причина переполоха, досадливо сплюнул и снова улегся, натянул сброшенный кожух, пробурчав несколько фраз, в которых самым мягким словом было «бабье!». То же самое сделал Брюховецкий, правда, употребив слово «жинки».
– Пани, пани, все в порядке! Ничего страшного не случилось… – твердила Дануська, поглаживая руку Елены. – Хвала Езусу, все благополучно, нет никакой опасности.
– Простите, панове! – всхлипнула будущая гетманша. – Мне приснился кошмар. Матка Бозка, какой кошмар! – Ее голос задрожал и прервался.
– Бог простит, – с заметным недовольством отозвался Вовчур, зевая. – Со всяким могло случиться. А теперь пусть пани постарается заснуть и обойтись без кошмаров!
Елена чуть не разрыдалась в полный голос от такого безразличия к ее страданиям. Ах, какой грубиян! А глупая Дануська еще хвалила его: заботливый, мол, внимательный…
Снова послышался волчий вой. Негромкий, почти робкий. Даже с какими-то обиженными нотками. Будто зверь возмущался: мало того, что всякие двуногие притащились в его лес, так еще и орут, пугают, не дают спокойно повыть на луну…
Маршалок Адам Казановский вернулся домой после разговора с королем и канцлером уже в поздний час, чувствуя себя хуже некуда, слабея с каждым шагом. Голова раскалывалась от боли, перед глазами словно мелькали мушки, в ушах нарастал звон. Из последних сил расстегнул застежку плаща, подбитого куньим мехом, сбросил на руки слуге – и тут же пошатнулся, лишь чудом удержавшись на ногах. В глазах потемнело.
Челядь подхватила пана маршалка, не дав упасть, и подняла истошный крик. Эльжбета, торопливо выйдя из своих покоев и едва бросив взгляд на побагровевшее лицо мужа, приказала немедленно уложить его в постель и звать лекаря.
– Ох, Адам… – всхлипывала она, ломая руки. – Погубит тебя эта служба! Может, лучше уйти в отставку? Я не хочу становиться вдовой в двадцать восемь лет!
Казановский пытался ответить, но из-за лютой боли, ломившей в затылке и висках, только хрипел что-то невнятное. Полегчало ему лишь после того, как изрядная порция темно-багровой крови из вскрытой вены стекла в таз. Пан маршалок даже попробовал улыбнуться, чтобы успокоить перепуганную жену.
– Все в порядке, дорогая… Мне уже гораздо лучше! И боль почти прошла, и говорить могу. Дай Езус здоровья пану лекарю!
– Желаю того же ясновельможному пану коронному маршалку, – отозвался медик, укоризненно качая головой. – И вновь со всей убедительностью заявляю, что состояние пана внушает мне серьезные опасения! Нужно всячески избегать волнений и переутомления. Сейчас дело лишь чудом не дошло до апоплексического удара. Если бы я хоть немного опоздал с кровопусканием…
– Храни нас Матка Бозка от такого великого несчастья! – воскликнула Эльжбета, осенив себя крестным знамением. – Адам, ты должен прислушаться к тому, что говорит пан, и отдохнуть. Неужели нельзя хотя бы на краткий срок покинуть Варшаву и пожить в любом нашем маетке? Там тихо и спокойно, тебя не будут нервировать государственные дела и бесконечные назойливые просители… Умоляю, сделай так! Ради меня!
Пан Адам с тяжелым вздохом медленно покачал головой. Не мог же он объяснить супруге, что именно сейчас, после принятого в королевском кабинете плана действий, это исключено, абсолютно исключено! Есть дела, о которых не расскажешь даже самым близким и преданным людям.
– Ну, вот как убедить такого упрямца? – по-простонародному всплеснула руками жена маршалка, умоляюще глядя на медика. Тот лишь пожал плечами:
– Я сделал что мог, Езус свидетель. Но раз меня не слушают…
Въезд русского посольства в Белую Церковь получился не менее торжественным, чем в Киев (разве что с учетом разницы в размерах и населении). Точно так же звенели колокола, гремели пушки, звучал радостный многоголосый гомон, а перед главным собором выстроилась большая депутация из священнослужителей и мирян, громко восхвалявшая московского государя. Гетман снова поделился «великой радостью», представив посла народу, после чего подал знак, и под ликующие выклики: «Слава!» по площади прошла конная сотня в праздничном облачении.
– Это в честь царя русского! – торжественно объявил Хмельницкий.
Дьяк Бескудников смирился с судьбою, решив свалить в случае чего вину на самозванца: тот, мол, все устроил, не предупредив и не посоветовавшись, а возражать было поздно.
Вволю насладившись проявлениями людского восторга, Хмельницкий велел ехать в замок.
– Там, дьяче, устроим тебя, как самого пышного гостя! А когда хорошенько отдохнешь с дороги, о делах потолкуем, – сказал он, подпустив в голос должное количество почтительности.
Степка и гетманенок старались не глядеть друг на друга. По дороге из Киева они опять поссорились, на сей раз серьезно.
Новик мысленно клял себя последними словами. Дернул же черт полезть с сочувствием, видя, как расстроен Тимош! Хотел как лучше, а получилось… Известно же: не стоит лезь в чужую душу без спроса. Но жалко стало гетманенка, да еще это поручение государево: «Стать другом!» А разве друг смолчит при виде горя? Потому и начал выпытывать у Тимоша: что стряслось, по какой причине хмурый вид…
А тот вспылил: не твое дело, не лезь куда не просят! После чего разозлился и новик, причем нешуточно. Слыханное ли дело: на посланца самодержавного царя и великого князя Всея Руси какой-то сопливый щенок смеет голос повышать! И пошло-поехало… Даже кучер не вытерпел и опасливо одернул: не дай боже, ясновельможный гетман с дьяком московским услышат их свару, что тогда будет?!
«Никакого толку от меня! – с тоской подумал Степка. – Подвел и Петра Афанасьича, и Григория Васильича. И государь не похвалит… Эх, головушка моя горемычная! Хорошо еще, если только погонят со службы».
– Тадик, я тебя не узнаю! Неужели это так трудно? Ты не хочешь сделать приятное собственной жене, которая носит твое дитя? – голос Агнешки дрожал от искренней обиды.
Полковник Пшекшивильский-Подопригорский был близок к тому, чтобы высказать горячее сочувствие тестю, столько лет прожившему с матерью любимой женушки. А заодно выразить опасения, не станет ли Агнешка с годами похожей характером на свою родительницу. Но удержал усилием воли слова, уже вертевшиеся на языке.
– Милая, ну к чему снова заводить разговор об этом? Ты же знаешь, я и так на многое смотрю сквозь пальцы. Но, согласись, всему есть предел! – молодой поляк развел руками. – Понимаю, что тебе скучно – и пани Анне тоже. Однако чтобы почтенные замужние женщины играли в карты…
– И что же тут плохого? – уперла в округлившиеся бока руки брюнетка. В ее голосе отчетливо прорезались нотки матери, урожденной Занусской, когда та была не в духе.
– Такое занятие не для благородных женщин! – нахмурился Тадеуш. – Кажется, я в прошлый раз объяснил это предельно ясно. В конце концов, ты моя жена и обязана слушаться.
– Мужской шовинизм как есть! – вспыхнула Агнешка.
– Прости, не понял? – насторожился полковник.
– Я сама, честно говоря, не вполне понимаю, что это значит. Но так иной раз говорит пани Анна, когда за что-то злится на мужа… Ну, Тади-и-ик! – умоляюще заныла Агнешка, с чисто женским искусством сменив тон и выбрав самую эффективную тактику. – Неужели ты не знаешь, что женщин в тягости нельзя волновать и расстраивать?! Ты хочешь, чтобы я обиделась, плакала – и твоему ребеночку стало плохо?!
Тадеуш растерянно оглянулся по сторонам, будто прося совета или поддержки, хотя в комнате больше никого не было.
– Ну… Если никто больше не узнает о том, что вы с пани Анной играете в карты…
– Никто! Маткой Бозкой клянусь: никто! – восторженно взвизгнула брюнетка и расцеловала мужа. – Мы умеем хранить тайны.
– А служанка? Ты же сама говорила, что в этот… как его…
– Преферанс!
– Да, преферанс… Что в него играют втроем или даже вчетвером!
– Она тем более не проболтается. Женщина степенная, умная. Ой, Тадик, спасибо тебе! Ты такой хороший! – Агнешка даже захлопала в ладоши от восторга. – Теперь я наконец научусь, как надо цеплять паровоз на мизере.
Полковник выпучил глаза.
– Э-э-э… Как понять твою фразу? Я таких чудных слов сроду не слыхивал!
– «Мизер» – это когда ты обязуешься не взять ни одной взятки, – охотно пояснила Агнешка.
– Так игроки в преферанс еще и берут взятки?! – ахнул Пшекшивильский-Подопригорский, схватившись за сердце. – Упаси Езус от такого срама! Позор на всю Речь Посполитую!
– Да нет же! Ты неправильно понял… Я тебе потом как-нибудь подробно объясню, – рассмеялась жена. – Уверяю, никакого позора в том нет. А что такое «паровоз» и куда его цепляют, сама до сих пор не знаю. Пани Анна говорила, но я не запомнила… Наверное, это что-то очень интересное!
К удивлению и радости новика, первым на примирение пошел Тимош. Постучав в дверь комнаты, которую отвели для Степки, он переступил порог с виновато-упрямым видом. Глядя в сторону, произнес с натугой, будто каждое слово из него клещами выдирали:
– Ты уж не серчай, ладно? Сам понимаю, что виноват. Хочешь – обругай, только зла не держи. А то на душе так погано…
– Не держу! – великодушно махнул рукой новик. – Ты тоже не серчай, что без спросу в душу полез. Просто увидел, что ты чем-то обижен, вот и захотелось помочь.
– Эх… – тяжело вздохнул гетманенок. – Тут не обида, тут горе. И никто не поможет. Не только ты, но и сам государь московский не смог бы. Коль уж так вышло, что у батька пелена на глазах.
Степка, хоть и с опаской (а ну как снова поругаются?), все же решился спросить:
– Ты с отцом поссорился? Из-за той бабы?
– Из-за нее, проклятой! – сверкнул глазами Тимош. – Господи, зачем она только явилась к нам на хутор, попалась батьку на глаза! Из-за нее все беды и случились… – Гетманенок мотнул стриженной по-казацки головой, будто пытался отогнать подступающую ярость. В следующую секунду спохватился, не наговорил ли лишнего: – Только ты никому не сказывай! Батько узнает – пуще прежнего на меня осерчает.
– Не скажу! Вот крест святой! – пообещал Степка и в самом деле перекрестился. – Да ты проходи, садись, чего стоишь в дверях-то… Как говорится, в ногах правды нет.
Гетманенок поначалу отнекивался (мол, заглянул ненадолго), затем все же присел на лавку. Было видно, что он сильно переживает и хочет выговориться.
– Я ничего выпытывать не стану, – на всякий случай поспешил заверить новик. – Хочешь – расскажи, что тревожит, а не хочешь – твоя воля.
Тимош тяжело вздохнул.
– Не верит мне батько, – дрожащим от горечи голосом произнес он. – Думает, я ее не люблю из вредности или от обиды за покойную мать. Так нет же, истинный Христос, нет! Просто я вижу: скверная она, хитрая. Из тех, что мягко стелет, да жестко спать. А батько ослеплен, чуть ли не святой ее считает!
– Может, все же ошибаешься? – осторожно предположил Степка. – Не зря говорят: «Чужая душа – потемки». А ну, как она на самом деле добрая и хорошая? Ведь не просто же так твой отец ее полюбил!
– Так молодая, красивая, как же не влюбиться в нее! Да еще при хворой жинке… Мать-то в последние годы и не вставала почти. Ты сам подумай, – воскликнул вдруг Тимош, сверкнув глазами, – будь она хорошей, люби батька по-настоящему, разве бы я молвил хоть слово поперек? Да ни за что! Понимаю, что мать уже не вернешь, а батько не святой… Он мне так и сказал вчера: иной муж, наверное, до конца жизни хранил бы верность покойнице, а я не из железа сделан и не монах. Я же все понимаю, не хлопчик глупый. Потому и молчал в Субботове, даже когда мать еще… – Тимош вдруг умолк на полуслове, неумело сделав вид, будто поперхнулся.
«Стало быть, твой отец взял ее в полюбовницы еще при живой жене, – сделал вывод Степка. – Грех, конечно, но это не моего ума дело».
– Ну, что тут сказать… – пожал он плечами. – Отец родной, не чужой человек. А Господь заповедал, чтобы дети отцов слушались да почитали. Может, он и впрямь ошибается, но, ежели ты будешь против, только хуже сделаешь! И себе, и ему.
– Понимаю, – кивнул Тимош. – Все понимаю! И жалко батька, и такая злость порой берет! Ведь храбр, умен, прозорлив, многие тысячи за ним готовы идти куда угодно, хоть на лютую погибель. А эта змея будто околдовала его, разума да зрения лишила… Как бы отвадить от нее, ума не приложу… – Гетманенок вдруг умолк на полуслове, а в его глазах загорелся какой-то чудный, нехороший огонь. Он испытующе поглядел на Степку. – Слушай, ты бы хотел, чтобы мы сдружились?
Новик чуть не подскочил, словно уколотый шилом пониже спины. Но все же взял себя в руки.
– Хотел бы, конечно! – произнес, стараясь не показать восторга.
«Слава Богу! Похоже, поручение государево удастся выполнить. Да еще так быстро и легко! Ай да Степка Олсуфьев, ай да щучий сын!»
– Тогда как друга прошу: следи за нею в оба! Как приедет сюда, глаз не спускай! Меня-то она опасается, знает, что разгадал ее натуру, а ты – человек новый, тебя бояться не станет. Опять же, ты из чужих краев. Жинки – они же любопытные, им всюду нос сунуть нужно, все разузнать. Вот и говори с ней, про город свой стольный рассказывай, про тамошние порядки… А сам прислушивайся, запоминай, что скажет, да как бы между делом, невзначай, выпытывай: по доброй ли воле она с нашего хутора сбежала или ее и вправду силой увезли, любит ли батька по-настоящему иль только притворство… Сможешь? – гетманенок с надеждой уставился на Степку.
– Я вообще-то с жинками дела особо не имел… – промямлил растерявшийся Степка. – Но раз тебе нужно, постараюсь!
«В конце концов, мне велели искать подходы к людям, близким к самозваному гетману… А полюбовница – уж куда ближе!»
– Спасибо тебе! Не забуду! – расплылся в доброй улыбке Тимош. – Так мы друзья отныне?
– Друзья! – охотно отозвался новик.
«Батько будет доволен. Задружились с лазутчиком! А заодно и мое дело сделаем…»
Много испытаний вынес за свою не такую уж и долгую жизнь храбрый и грубый полковник Лысенко. И рубился с врагами столько раз, что можно сбиться со счета, и ранен был неоднократно, и богатую добычу брал, и даже стоял связанным перед катом с секирою, ожидая неминуемой смерти. Но никогда еще не было ему так тяжело! Втайне проклинал он и злую судьбу, что вздумала столь жестоко над ним посмеяться, и гетмана, который не нашел другого человека для столь деликатного поручения, и бисову жинку эту, которая, как назло, оказалась ангельски красивой, встревожив его загрубелую душу и ожесточившееся сердце, и себя самого. Матерый казак, ужас для врагов, а раскис, словно глупый хлопчик! Жинка покоя лишила! Тьфу, позорище-то какое…
Странное дело: Дануська, хоть тоже красива была, молода и женской статью удалась отменно, не пробудила в нем за долгую дорогу никакого желания. Вовчур и себе не позволил ни малейших вольностей, и казакам строго-настрого запретил, под страхом суровой кары. Конечно, те все же украдкой скользили по Дануське похотливыми глазами, будто раздевая и лапая, но полковник понимал: вот с этим бороться бессмысленно, ведь из плоти и крови сделаны, не железные. Смотреть – черт с ними, пусть смотрят, даже грешат мысленно. Но только когда жинка одетая! А подсматривать, как моется или переодевается, – ни-ни! Застав одного казака за подглядыванием, Вовчур от всей щедрой полковничьей души вытянул его канчуком поперек спины, посулив в следующий раз выпороть так, что три дня ни лечь, ни сесть не сможет.
– Она вместе с нами приказ пана гетмана исполняет! Значит, относись к ней как к сестре. Ясно?
Когда судьбе было угодно устроить встречу на глухой лесной дороге, когда Дануська пронзительно закричала: «Пани Елена!», полковник испытал лишь безмерное удивление, быстро сменившееся радостью, что гетманскую просьбу удалось выполнить, да еще столь легко. Присматриваться к жинке поначалу было недосуг: люди, напавшие на нее, в первые мгновения не разобрались, что казаков гораздо больше, попытались дать отпор, и пришлось вразумить их саблями. А он сам сошелся в поединке со странным человеком в шляхетской одеже, вроде бы защищавшим гетманскую полюбовницу! Хорошо, что лишнего греха на душу не взял, удалось оглушить.
А потом… Посмотрел на лицо жинки, лежавшей на снегу в беспамятстве, возле которой металась и причитала Дануся, – и словно теплая волна прошла по сердцу, смывая корку, наросшую за долгие годы. Боже, какая красавица! Ах, ясновельможный гетман, ну и любимец фортуны! Что на поле боя, что на перине мягкой… А уж когда пани Елена, очнувшись, улыбнулась ему, полковник со страхом почуял, как начало гореть от смущения лицо. Потому и настоял на немедленном возвращении, даже без мести гетманскому обидчику, собачьему сыну Чаплинскому. Как-нибудь после, от кары не уйдет.
Обратный путь выдался сущей мукой. Вовчур старался как можно реже смотреть на красавицу, лишившую его покоя, а на привалах и ночлегах устраиваться подальше от нее. Без устали повторял себе: «Это жинка гетмана нашего, вождя и благодетеля!» Но все было тщетно. Ангельское овальное личико с пронзительными темно-серыми глазами неотступно стояло перед его мысленным взором, пробуждая желания, от которых скрипел зубами храбрый полковник и сжимал кулаки. А уж во сне… Что только не делала с ним окаянная жинка! Рассказать кому – не поверят… Да и мыслимо ли рассказывать о таком? Даже попу на исповеди не посмеешь признаться – язык от стыда отсохнет!
Помрачнел Вовчур. И без того лицо его было суровым, будто из камня вытесанным, а теперь и вовсе могло в страх вогнать. Казаки, чуя, что полковник не в духе, старались вести себя тихо и не лезть ему на глаза. Один лишь Брюховецкий не обращал на это никакого внимания, потому что сам был одержим точно такими же заботами. И все тот же грешный сон, приснившийся ему в придорожной корчме, упорно повторялся каждую ночь. А главное, сводила с ума не менее грешная мысль: может, нужно было махнуть рукой на приличия, галантность и даже на чувство благодарности к Хмельницкому и воспользоваться любезным приглашением пани, разделив с нею постель, когда они останавливались на ночлег в маетках да корчмах? Прилег бы на самый краешек, подальше от искусительницы… а там уж наверняка случилось бы то, что завещано самой природой. Или сразу, или немного погодя, но случилось бы! Она же сама этого хотела, в том нет сомнений. Может, не надо было идти наперекор зову сердца и плоти? Ах, эти бисовы правила хорошего тона, чтоб им… Хмельницкий все равно ничего бы не узнал!
«Карусель» привела Вишневецкого в восторг. Князь сиял и не жалел похвальных слов:
– Матка Бозка, и снова – как просто, но эффективно! Это же будет лавина огня, настоящая лавина! Пусть оружие малой мощи, но на близком расстоянии, да в таком количестве… Я очень доволен.
«Ну, попроси хоть что-нибудь! – снова влез внутренний голос. – Ты же сам знаешь: милость начальства – штука переменчивая… А звание и поместья в любом случае останутся. Или не хочешь сыну титул передать?!»
Естественно, ему пришлось тут же снова отправиться по давно проторенному маршруту. Во-первых, не люблю, когда мне указывают. Во-вторых, еще неизвестно, сын ли родится. Приборов для УЗИ в той эпохе не было, так что пола будущего ребенка мы с Анжелой не знали. С тем же успехом на свет может появиться девочка. В-третьих, я все-таки очень опасаюсь, все ли пройдет благополучно, так что лучше мне про ребенка вообще не напоминать. В-четвертых… Ну, не привык я выпрашивать у начальства награды, не привык, и все тут!
– А как пан думает назвать сию новинку? – с интересом спросил Вишневецкий.
– Пулемет! – машинально ляпнул я, все еще поглощенный мыслями о будущем прибавлении семейства. Потом, конечно, спохватился, но было уже поздно. Как с теми «гениальными виршами».
– Пулемет? – задумчиво повторил князь, «переваривая» незнакомое слово. – Гм! В самом деле, ведь пули буквально летят градом, словно их кто-то мечет… Очень хорошее сравнение! Пусть так и будет. Пан полковник согласен? – он повернулся к Тадеушу.
– Э-э-э… – Мой помощник не сразу ответил, потом почему-то вздрогнул и смущенно закашлялся. – Проше ясновельможного, задумался… Мне внезапно пришла в голову одна мысль, касающаяся гимна нашей конной артиллерии. Там как раз хорошо подойдет это слово!
– У талантливого начальника и подчиненные такие же! – одобрительно кивнул Иеремия, пребывавший после успешной демонстрации нового типа оружия в самом добром расположении духа. – А что за мысль, если не секрет?
Тадеуш неуверенно перевел взгляд на меня:
– Пусть пан Анджей не сердится… Конечно же, я не дерзаю вставать на один уровень с ним, да это и невозможно! Просто мне показалось, что в нашем гимне очень хорошо прозвучит новый куплет. Осенило внезапно, будто молния в голове сверкнула!
– Какой куплет? – насторожился я.
продекламировал Тадеуш своим сильным, звучным тенором.
– Отменно! – восхитился Иеремия. – Просто отменно!
Я судорожно сглотнул воздух. Хорошо, конечно, что хоть не «по цепи»…
«Плагиаторы хреновы!» – возопил возмущенный голос издалека.
– Как хотел бы я, чтобы случилось чудо – и великий государь Московский своими глазами мог узреть, сколь любит и почитает его наш православный народ! – воскликнул Хмельницкий. – Но увы, одному лишь Создателю подвластны чудеса. Поэтому рассчитываю на тебя, дьяче! Уж не сочти за труд и сам расскажи в Москве, да как можно подробнее, что ты видел. Я, конечно, государю о том отпишу, но ведь одно дело, когда посторонний человек пишет, и совсем другое – когда посол рассказывает… – Гетман чуть заметно усмехнулся, лукавые искорки загорелись в глазах. – Ведь правда же?
– Правда, истинная правда! – с трудом одолевая дремоту, кивнул дьяк, разморенный после обильного ужина.
К столу были поданы не только постные блюда, но и скоромные. На возражения Бескудникова Хмельницкий заверил, что-де сам митрополит киевский дал ему благословение, указав, что гости, прибывшие издалека, могут быть приравнены к странникам, а странники могут нарушить пост, не совершая тем греха. В Лавре, в священном месте, было неловко воспользоваться этим разрешением, но здесь-то не храм Божий, а мирское жилище! Дьяк, всегда любивший плотно и вкусно покушать, внял этим доводам, решив: «Если что – грех не на мне, а на митрополите!» И отдал обильную дань яствам. Гетман и приглашенные к обеду особы – генеральный писарь Иван Выговский, полковники Кондрат Бурляй и Силуян Мужиловский – тоже вкусили от многих блюд, и немало. А где ж это видано, чтобы под добрую трапезу да не выпить! Особенно если произносятся тосты за здравие великого государя русского, и семейства его, и сына – наследника престола… Тут уклоняться – себе дороже, даже если знаешь, что трезвая голова нужна!
Словом, когда из трапезной перешли в иные покои, дабы вести разговор, ноги у дьяка предательски заплетались, а стены перед глазами так и норовили куда-то сдвинуться. Натолкнувшись на косяк в просторном дверном проеме, Бескудников запоздало спохватился: «Пить надо было меньше!» Но что толку сожалеть о содеянном?
– Не раз посылал я в Москву письма, прося великого государя принять войско Запорожское и народ наш под его высокую руку, – продолжал Богдан. – Безмерно счастлив был и горд, когда царь русский удостоил меня милостивым ответом, похвалив и меня, и моих людей за усердие в защите святой веры нашей и за храбрость в борьбе с ее притеснителями. Письмо то храню как святыню, благоговейно устами к нему прикасаюсь, будто к иконе! – (Выговский лишь чудом удержался от ехидной усмешки, вспомнив, как раздраженно отреагировал гетман на эту похвалу царскую.) – Теперь же, к великой радости нашей, государь оказал нам еще большую честь, прислав посла своего! Говори же, дьяче, мы внимаем с надеждой и нетерпением! Что велел передать нам царь русский? Соизволит ли он, милостивец наш и благодетель, откликнуться на просьбу и взять нас под высокую руку свою?
Наступила тишина. Дьяк, в голове которого шумел хмельной ветер, отчаянно постарался сосредоточиться.
– Государь приказал передать, что отнесся к просьбе вашей со всем вниманием и видит все великие выгоды, кои могут проистекать из оного события. Защита веры православной – святое дело, богоугодное, и в том он готов оказать любую помощь, какая только будет возможна. И точно так же решила вся Боярская дума.
– Слава царю русскому! – воскликнул Хмельницкий. И остальные дружно подхватили: «Слава!» Бескудников с трудом удержался от страдальческой гримасы: так заболела голова от шума. Поднял руку, показывая, что еще не закончил.
– Однако же помочь вам напрямую – значит неминуемо пойти на войну с Речью Посполитой. И вот тут уже в Боярской думе единогласия нет. Да и государь в сомнениях… Враг-то силен! А еще с юга постоянные угрозы. Многие бояре так государю и говорят: гетман войска Запорожского, мол, просится под твою царскую руку, а сам пребывает в союзе с нечестивыми басурманами, от коих столько зла перенесло государство наше! Погоди, погоди… – замахал руками Бескудников, видя, что Хмельницкий вскинулся, готовый возразить. – Государю ведомо, что ты не по доброй воле так поступаешь, а только по необходимости. Однако же сей союз иным боярам не нравится… Ик! – речь дьяка прервала икота.
– Истинную правду сказал ты: лишь по необходимости суровой! – горячо воскликнул Хмельницкий, воспользовавшись наступившей паузой. – Иначе разве пошел бы я на союз с гололобыми нехристями?! Надо было тыл свой обезопасить да лишние сабли добыть.
Бескудников, вновь запоздало попеняв себе за чревоугодие, кое-как пересилил икоту.
– Потому государь наш пребывает в нелегких раздумьях. Он хоть и самодержец и помазанник Божий, а к боярам прислушиваться должен. Опять же, не взыщи за правду, как бы ни хотел он прошение твое удовлетворить, а по всему выходит, что и ты, гетман, и все войско твое, и простой люд, что к вам примкнул, – мятежники, бунтари. Веру святую нашу кто притесняет? Магнаты! А вы против кого поднялись? Не только против сих нечестивцев, но и всего государства!
– Так ведь магнаты в Речи Посполитой и есть государство! Коль всю власть себе забрали! – вскричал Богдан. Полковники дружно поддержали. Промолчал только Выговский.
– То и государю, и многим боярам ведомо, – кивнул Бескудников. – Но есть и те, которые шумят: «Как это так, бунтарям помощь оказывать!» И их тоже понять можно… Вот посуди: если бы на Руси вспыхнул бунт против самого царя, а иной король из зарубежья поддержал этих воров, до чего дело бы дошло? До войны! – дьяк со вздохом пожал плечами. – А ежели каким-то чудом сохранился бы мир, то как к этому королю относиться? Ясное дело: как к врагу.
Выдержав паузу, дьяк продолжил, понизив голос, словно опасался лишних ушей:
– Потому, гетман, помощь тебе будет оказываться, но пока что негласная. Пороху, свинца и прочего боевого запаса проси сколько хочешь. Слава богу, в том недостатка у государя нет. Нужны будут пушки – и те пришлем. Хлеб для людей твоих? Или овес для лошадей? Только сообщи, сколько потребно, – дадим! Ежели кто из детей дворянских пожелает тебе помочь в святом деле, постоять за веру православную – мешать в том не будем. Государь распорядится, чтобы их через рубеж пускали свободно. И не токмо их, а вместе с боевыми холопами![30] – многозначительно усмехнулся дьяк. – А вот чтобы помогать открыто, рискуя ввязаться в войну, – нужна серьезная причина. Очень серьезная. Чтобы крикунам в Думе рты заткнуть… Понимаешь?
– Понимаю, дьяче! Великое спасибо государю. А что до серьезной причины, так вот же она: злоумышление князя Вишневецкого против царя, против всей державы вашей! – торопливо воскликнул гетман. – Кстати, выполняя волю государя, готов отправить в Москву ляха, о коем он спрашивал. Как в обратный путь собираться станешь, и его с собой возьми.
– Ляха? – наморщил лоб Бескудников, стараясь вспомнить фамилию. Винные пары громко шумели в голове, мешая сосредоточиться. – Как его, дай бог памяти…
– Беджиховский! – подсказал гетман. – Тот самый, что о гнусных замыслах князя Яремы поведал. Я приказал проверить, правду ли он говорил или брехал с испугу. Лазутчиков подсылали к самому логову Яреминову. Действительно, есть при его дворе московит, сделанный первым советником, с бабой-самозванкой. И бережет их князь пуще глаза, даже специальную крепость для них выстроил, вроде узилища… Это ли не причина, дьяче? – настойчиво повторил Хмельницкий. – Один из магнатов решил новое Смутное время на Руси устроить!
– Так-то оно так… – пожал плечами Бескудников. – А все же недостаточно! Король-то всегда сможет отпереться: знать ничего не знаю, своеволие князя, а я к тому непричастен. Вот если бы, к примеру, было прямое оскорбление священной особы государя нашего, да не со стороны одного лишь Вишневецкого, или Потоцкого, иль другого магната, а вся Речь Посполитая оказалась бы замаранной… Тогда – другое дело!
– А ежели мы добудем доказательства такого оскорбления? Решится государь открыто помогать нам? – не отступал Хмельницкий.
Дьяк многозначительно улыбнулся.
– Полагаю, вот тогда решится. И все бояре в Думе согласятся, поскольку оскорбление помазанника Божьего прощать нельзя. Бесчестие для всей державы!
– Спасибо за ответ, дьяче, – гетман склонил голову, пряча торжествующую усмешку.
– Кроме того, – продолжал Бескудников, – есть бояре, кои не уверены, хватит ли у тебя сил противостоять коронному войску. Хотя про твои победы под Желтыми Водами и Корсунем всем ведомо, про славное дело под Пилявцами – тоже, а пребывают в сомнениях! Мол, силы больно уж неравные. Потому сам государь повелел мне полки твои осмотреть и убедиться, что они в должном виде, что в оружии и конях недостатка нет. Конечно, если на то будет твое согласие! – поспешно добавил дьяк, видя, как недовольно нахмурились полковники и генеральный писарь. – Можешь и отказать, то твое право, но тогда государю будет труднее переубедить упрямцев.
– Ни о каком отказе и речь быть не может! – тотчас заявил Хмельницкий, выразительно взглянув на сподвижников своих. – Желание государя русского для нас священно. Я распоряжусь, чтобы в Белой Церкви был устроен большой смотр. А захочешь – и в Киеве! На сей раз туда не с малыми силами явимся: все войско приведу. Представляешь, какое благолепие будет?
Дьяк Бескудников, живо представив свою персону в центре этой «благолепной» картины и последующую реакцию Речи Посполитой (и того хуже – государя в Москве), замотал головой:
– Нет-нет, довольно и Белой Церкви! Не хочу ехать в Киев!
– Как скажешь, дьяче, – кивнул гетман. – А покуда полки будут собираться, отдыхай с дальней дороги и чувствуй себя как дома. Все дни будут пышные пиры! Как обещал, попотчую такими блюдами, что и в самой Москве не сыскать.
– Так пост же… – для порядку попробовал заупрямиться Бескудников.
– А у нас позволение светлейшего митрополита, запамятовал, дьяче? – лукаво усмехнулся Богдан. – Нам этот грех отпущен заранее! Однако, я вижу, устал ты, в сон клонит. Покоями доволен, удобны ли?
– Вельми[31] доволен, – отчаянно борясь с зевотой, отозвался утомленный дьяк. – Покои отменные, за что тебя благодарю от сердца… И впрямь глаза слипаются, уж не взыщи. Ох, слаб человек плотью, слаб и грешен…
– Так не буду утомлять тебя. Ступай почивать, с богом. А о делах в иные дни потолкуем… Времени у нас достаточно. Гей! – Хмельницкий хлопнул в ладони. Торопливо вбежали джуры[32]. – Возьмите пана посла под руки да с великим бережением отведите в покои его!
Когда Бескудников покинул трапезную, гетман начал отдавать распоряжения:
– Панове полковники! Велю вам проследить, чтобы на смотру ваши полки были в лучшем виде! Одежа да обувь – опрятная, оружие – исправное, сбруя – новая! Кони чтоб вычищенными были, гривы да хвосты расчесанными! За то лично отвечаете. Нам надо, чтобы царский посол увидел силу нашу! Не оборванцев каких, не разбойников, а грозных воинов. Иване, – повернулся Хмельницкий к генеральному писарю, – такой же приказ перешлешь командирам всех иных полков. И вот еще: искать неустанно любые книги, грамоты, письма, где бранят особу государя русского. Во всех замках, маетках, архивах… где только можно! О том, Иване, тоже полковникам отпиши да предупреди, чтобы языки не распускали.
«И Верещаке тоже надо сие поручить, – подумал Богдан. – Пусть поищет в Варшаве и в иных городах».
20 Имеется в виду шведский король Густав I, основатель династии Ваза (Васа).
21 Аналогия со «Стокгольмской кровавой баней» – массовой расправой в ноябре 1520 г., устроенной датчанами и их пособниками над представителями шведской знати и духовенства.
22 Речь о короле Владиславе IV, умершем в 1648 г.
23 Парламент (шведск.).
24 Князья Адам и Константин Вишневецкие, покровители самозванца Лжедмитрия I.
25 Члены магистрата.
26 Здесь: чин при дворе властителя в средневековой Польше.
27 Повара (укр.).
28 Ухой тогда назывался практически любой суп, не только рыбный.
29 Звездочка (укр.).
30 Вооруженные слуги, сопровождавшие дворянина на войне.
31 Очень (устар.).
32 Оруженосцы.
Дни тянутся невыносимо медленно, а скука одолевает, только когда нечего делать. Если человек по-настоящему занят, у него нет ни времени, ни сил, ни желания скучать, задумываться о бесполезности своего существования или несовершенстве мира сего.
Поэтому мы с Тадеушем чувствовали одну только здоровую усталость и мечтали лишь о том, чтобы хорошо выспаться и отдохнуть. В отличие от наших благоверных… Анжела и Агнешка уже не просто скучали – готовы были лезть на стенку от тоски. Может, и полезли бы, если бы не мешали уже весьма заметные животики… Мира и спокойствия в семействах это, как легко можно понять, не добавляло.
«Развлечений им нужно! Хоть каких-нибудь!» – думал я, все-таки испытывая чувство вины перед женой и ее подругой. Поэтому уговорил Тадеуша выучить правила игры в преферанс и тоже принимать участие в карточных «греховных забавах». Безо всякой служанки, раз уж можно играть вчетвером. Мой помощник поначалу отнекивался: «Срам на всю Речь Посполитую!», потом кое-как дал себя убедить. Окончательно сломил его сопротивление довод:
– Мне, первому советнику князя, не зазорно, а пану полковнику, значит, зазорно! Из этого я должен сделать вывод, что пан Тадеуш ставит себя выше меня?
Поляк яростно замотал головой, словно отгонял беса-искусителя:
– Упаси Матка Бозка, ни в коем разе! Даже в мыслях не имел!
Вот так и начались наши «преферансные посиделки». К моему (и не только моему) удивлению и удовольствию, Тадеуш быстро вошел во вкус. Поначалу, конечно, делал огрехи, на которые реагировал с истинно польской горячностью: «Ах, тысяча дьяблов! Опять ошибся с раскладом!» Но вскоре стал играть на вполне приличном уровне.
Однако одних карт все-таки мало…
– Может, вам хоть калейдоскопы привезти? – спросил я однажды, когда Агнешка стала жаловаться, что и вышивка, и даже чтение осточертели им с пани Анной (прости, Езус!). – Какое-никакое развлечение.
– Привези! – загорелась Анжела.
– О чем речь, проше пана Анджея? – удивилась Агнешка.
И тут я чуть не огрел себя по лбу. Болван! Первые-то калейдоскопы появились лишь в начале XIX века!
– Э-э-э… Речь идет о весьма занимательной вещице, которая пользуется большим успехом у высших сословий в Москве! Пусть пани представит небольшую трубочку, куда смотрят одним глазом… – я кое-как растолковал принцип действия «занимательной вещицы».
После этого пришлось поклясться всеми святыми, что это чудесное изделие будет в скором времени изготовлено. Агнешка так загорелась, что ни в какую не желала ждать, пока его доставят из далекой Москвы!
– Умоляю пана Анджея… Мне не терпится увидеть это чудо! Ах, поскорее бы!
– И для княгинюшки изготовь подарочный экземпляр, не забудь! – с медовой ядовитостью уточнила любимая блондинка.
Я мысленно застонал… Совет хороший, спору нет, но снова придется лезть на пресветлые Гризельдины очи.
Может, князь немного удивился моей просьбе – выдать из казны небольшую горсть мелких драгоценных камней, желательно яркой окраски, – но виду не подал. Волшебное слово «Новинки!» действовало по-прежнему убедительно. Он лишь уточнил, в самом ли деле мне хватит небольшого количества и не лучше ли будет использовать крупные камни, включая бриллианты. Я смиренно поблагодарил за заботу, но остался при своем мнении: за глаза хватит мелких рубинов, сапфиров, изумрудов, топазов и прочих не столь дорогих камешков. Напоследок попросил еще несколько кусков стекла, в соответствии со списком и размерами.
– Самого дорогого, венецианского? – спросил Иеремия.
– О, вовсе не обязательно! – покачал я головой, не желая ввергать своего повелителя в лишние траты. – Главное, чтобы прямоугольные куски хорошо отражали свет, а круглые – хорошо пропускали.
– Значит, прямоугольное стекло будет венецианским! Уж оно-то отражает превосходно! – решительно заявил князь, тотчас вызвал подскарбия[33] и отдал распоряжения.
«Андрюха, ты редкостный нахал! Калейдоскоп с драгоценными камнями! – возопил внутренний голос. – Не мог, что ли, цветным стеклом обойтись?!»
Я, как обычно, велел ему заткнуться. Для высоких особ готовим игрушки, понимать надо! А что попутно для Анжелы с Агнешкой… так я первый советник князя – или бесправный хлоп, в конце-то концов?!
Вернувшись на базу, вызвал старшего плотника и дал чертеж, приказав изготовить все необходимые деревянные части с максимально возможной точностью и тщательностью. Ради пущего внушения уточнил, понизив голос: «Приказ самого князя!» Теперь можно было не сомневаться, что парень, и без того аккуратный и исполнительный, сделает все как надо. Мне останется лишь собрать готовое изделие.
Я где-то читал, что существовали самые разные модели калейдоскопов. Но решил действовать по старому, проверенному принципу «Что просто, то надежно», ограничившись необходимым минимумом деталей. Всего три отражающие плоскости, составленные в виде равносторонней треугольной призмы, ограниченные с торцов круглыми стеклянными пластинками. На верхней пластине разместятся камешки. Чтобы они не высыпались (а также не вводили в искушение прислугу), их закроем еще одной такой же пластиной. Разумеется, оставив достаточно места, чтобы камешки свободно перемещались. И все это будет туго запрессовано в деревянный цилиндр с деревянными же крышками на клее… В верхней крышке – широкое отверстие для прохода света, в нижней – узкое, для наблюдений. И все.
Можно было, конечно, для пущего удобства сделать составную трубку с вращающейся верхней частью… Но, подумав, я решил: не надо, пусть крутят весь цилиндр, руки не отвалятся. Изделие-то будет совсем легким!
Так-с… А как быть с внешним украшением? Ведь ясновельможной княгине (чтоб ее!) простую деревянную трубочку не поднесешь, даже если внутри будет драгоценная начинка! Надо как-то выделить на общем фоне… Может, самые мелкие камешки пустить на узор? Например, в виде сердечка…
«Угу. Гениально! Очередная семейная сцена от женушки будет обеспечена!» – ехидно проскрипел внутренний голос.
Я уже снова хотел отправить его по привычному маршруту, но вздрогнул: так потрясла внезапно пришедшая на ум мысль. Подарок русскому царю от короля Речи Посполитой! Сразу же после того, как Вишневецкий будет коронован! В золотом исполнении, с самыми красивыми самоцветами внутри! Да это же такой знак внимания, такой сюрприз!!! Всякие там золотые/серебряные блюда, тазики для умывания, перстни, отрезы дорогих тканей, шубы (пусть даже из самого дорогого меха) и все прочее – привычно, дарилось много раз. А тут подносят в знак величайшего уважения и расположения вещицу, о которой никто и не слыхивал, которая ни одного человека не оставит равнодушным! Да с непременным уточнением: во всем мире, великий государь, есть лишь два таких калейдоскопа. Один – в Варшаве, у твоего соседа короля, а второй отныне в Кремле Московском будет находиться, тебе принадлежа…
Приятно будет Алексею Михайловичу? А тем более супруге его, Марии Ильиничне Милославской? Без сомнения, и к гадалке не ходи. Ай да Андрюха Русаков, ай да светлая голова! Ну, ясное дело: дурачка первым советником князя Вишневецкого не назначат!
«Немного скромности бы не помешало…» – опять не утерпел противный голос.
Лысенко-Вовчур натянул поводья, торопливо спустился на утоптанный снег, стараясь, чтобы лицо было бесстрастным, чтобы никто со стороны не догадался, какие противоречивые чувства мучают его. Сердце сурового и храброго полковника болело, не зная, радоваться ли концу долгого и утомительного пути (а заодно и проклятого искушения) или горевать, что обворожительная жинка, лишившая его покоя, теперь навсегда будет принадлежать другому человеку.
– Вот, пане гетмане… – с натугой заставил себя произнести, махнув рукой в сторону возка.
Хмельницкий кивнул, тоже с немалым трудом выдавил какие-то слова благодарности… Горло гетмана будто перехватил спазм, на глаза навернулись слезы. Сквозь мутную дрожащую пелену он видел, как навстречу ему торопливо идет Елена. Хотел броситься – и не смог: внезапно предательски ослабли ноги. Губы затряслись, в горле заклокотало…
Невероятным усилием Богдан удержался от того, чтобы не расплакаться на виду у всех. Нельзя, позорно. Он же не жинка и не юнак неразумный! Гетман, повелитель над почти двумя десятками полков, надо всем православным народом. Торопливо утер слезящиеся глаза ладонью. И в следующий миг Елена с рыданиями уткнулась лицом в его грудь, сдавленно вскрикнула:
– Коханый мой!
Хмельницкий обнял ее, крепко зажмурившись, чтобы не потекли-таки предательские слезы… Присутствующие смущенно потупились, начали смотреть по сторонам, неумело делая вид, будто ничего не заметили.
– Елена… – хриплым, незнакомым голосом кое-как произнес гетман, сомкнув могучие руки вокруг ее хрупкой фигуры, крепко прижав к себе. Словно хотел защитить любимую ото всех бед и угроз, мыслимых и немыслимых.
– Слава Езусу… Теперь никогда, никогда не расстанемся! Скорее убью себя, чем позволю разлучить с тобой! – трясясь в рыданиях, твердила женщина.
– Не надо так говорить. Ты теперь под моей защитой. Горе тому, кто хотя бы замыслит против тебя злое! – Богдан, переведя дух, заставил себя отстраниться от любимой. Даже в минуту ликования не имел он права забывать о великом деле, ставшем смыслом всей жизни его. – А теперь успокойся, коханая. Все страхи и невзгоды позади. Хочу поделиться с тобой великой радостью: русский царь, заступник наш и благодетель, прислал к нам посольство свое! Вот посланец его, дьяк московский. Поприветствуй же высокого гостя как подобает, со всей учтивостью!
– Ах, светлый пане, тысячу раз прошу прощения, что расплакалась в присутствии столь почтенной особы! – улыбнулась Бескудникову Елена, поспешно промокнув глаза платочком. – Безмерно рада видеть посланника его царского величества! Надеюсь, путь ко двору мужа моего был не слишком труден?
– Э-э-э… Благодарение Богу, все хорошо! – растерянно промямлил дьяк, не привычный к таким вольностям со стороны женщин. А еще больше смутило его, что полюбовница так уверенно, без тени стыда назвала гетмана мужем. «Ах, сучка бесстыжая! Да в Москве бы тебе всю спину и задницу кнутом расписали!» – гневно подумал он, но тут же взял себя в руки. – Добрались благополучно.
– И слава всем святым! – голос Елены журчал, как кристально чистый лесной ручеек. С порозовевшими от мороза и эмоций щечками, улыбающаяся и счастливая, она сейчас казалась особенно красивой.
Степка Олсуфьев, поймав ее взгляд, вдруг содрогнулся всем телом, от макушки до кончиков пальцев на ногах. Сладко заныло в груди, пересохло во рту… Чувство, незнакомое прежде, поразило московского новика мгновенно, как пуля, выпущенная метким стрелком.
Сбоку хрипло, тяжело вздохнул Тимош.
Хмельницкий перевел взгляд на невысокого коренастого шляхтича в простой дорожной одежде, скромно державшегося поодаль.
– Пан Брюховецкий? Вот и довелось встретиться снова! – он сделал жест рукой, подзывая его к себе.
Генеральный писарь, стоявший рядом с гетманом, недовольно поморщился. Он до сих пор помнил презрительный тон пленника, его брезгливо-недоумевающий вопрос: «Ты?!» в ответ на утверждение, что он, Выговский, тоже шляхтич.
– У меня не хватает слов, чтобы выразить благодарность этому храброму и благородному человеку! – заторопилась Елена. – Он взял меня под опеку, защищал в пути, даже вступил в бой с подлецами, посланными… – замявшись и покраснев, договорила после короткой паузы: – еще большим подлецом и негодяем, которого ты, Богдане, хорошо знаешь. Если бы не он, меня убили бы или снова похитили, а это было бы хуже смерти! – Она вздрогнула, умело сделав вид, что пошатнулась от усталости и испуга. Гетман поспешно подхватил ее под локоть.
– Моя искренняя благодарность пану! Я у него в долгу и постараюсь достойно вознаградить.
– В тот день, когда судьбе было угодно свести нас подо Львовом, я сказал: «Мне бы очень хотелось отплатить добром за добро твоей гетманской милости», – произнес Брюховецкий громко и отчетливо, без тени страха или заискивания. – Рад, что мое желание сбылось. Если же ты, гетмане, и вправду благодарен, то прошу взять меня на службу. Не скрою, больше мне идти некуда. Маеток разорен дотла, в карманах ветер гуляет, а среди своих же собратьев шляхтичей стал белой вороной. Потому и поехал к тебе, по дороге встретив пани Елену…
– Белой вороной? – переспросил Хмельницкий. – Оттого, что пан едва не зарубил на поединке мерзавца Чаплинского?
– Не только. Их куда больше задели мои слова… то есть твои слова, которые я лишь повторил, – усмехнулся шляхтич. – Что хлопы такие же люди, с такой же душой. Зашипели, как потревоженный гадючий клубок!
Богдан кивнул:
– Для храбрых и благородных мужей у меня всегда найдется и место, и достойное занятие! Пусть пан не тревожится, больше ему не придется сетовать на неприкаянность да безденежье. Таких людей я особо ценю. Нынче же прикажу казначею выдать задаток в счет жалованья, а немного погодя решу, куда пана лучше пристроить.
– Буду служить не за страх, а за совесть! – склонил голову Брюховецкий.
– Да-да, Богдане, пан заслужил заботу твою и благодарность! – улыбнулась Елена. – А также мою вечную признательность.
Острый слух Степки Олсуфьева уловил скрип зубов гетманенка. Повернувшись, новик успел увидеть выражение лютой ревнивой ненависти, прежде чем лицо молодого Хмельницкого снова превратилось в бесстрастную маску.
«Так он ее все-таки любит!» – молнией промелькнула мысль, заставившая Степку встрепенуться, похолодеть и ощутить глухую вражду к гетманскому сыну. Инстинкт самосохранения властно нашептывал: «Не сходи с ума, дурень, с огнем играешь! В Библии ясно сказано: „Не желай жены ближнего своего!“ Неужто хочешь разгневать не только гетмана, но и великого государя в Москве?! Гляди, расправа будет страшной!» Но перед мысленным взором новика неотступно стояло ангельское личико с пронзительными серыми глазами…
«Ох, бабы, бабы! Да что же вы, окаянные, с нами делаете?!»
Много раз представлял Хмельницкий, какой будет их первая встреча с Еленой в гетманской опочивальне после долгой разлуки. На ум приходили мысли одна другой греховней и слаще. Благо, после жарких ночей в Субботове было что вспоминать! Но вместе с тем мучила злая ревность к Чаплинскому, в душу закрадывалось дьявольское желание: унизить, причинить боль, выпытать все подробности… Зачем, для чего? Богдан сам не находил ответа.
А когда оказался наконец наедине с любимой – растерялся, будто неопытный хлопчик, впервые узревший женскую наготу, которая и манит безумно, и страшит, лишая уверенности в себе. Слишком уж долгой была разлука, слишком часто терзался он, пытаясь найти ответ на мучивший вопрос: по доброй ли воле уехала Елена из Субботова с Чаплинским или была увезена силой?!
Будто догадавшись, что творится в душе его, женщина скромно потупилась и едва слышно произнесла, покраснев:
– Ну что же ты, коханый мой? Или я не та же самая, кого обнимал в Субботове?
И эти слова будто прорвали плотину. Кровь вскипела, неудержимое желание овладело всем его существом. Гетман жадно прильнул к губам Елены, стиснув в объятиях, с ликованием ощущая, как пропадает страх и неуверенность, как любимая нетерпеливо отзывается на его порыв…
Казаки, стоявшие на страже у дверей гетманских покоев, многозначительно и завистливо усмехались, слыша ликующие гортанные звуки, похожие на рык хищника, – хоть и приглушенные плотно закрытыми дверями, но все же отчетливо различимые.
Услышала их и Дануська и попыталась приблизиться к покоям, сделав вид, будто ее вызывали к пани. Но камеристку тотчас остановила стража: не время, мол, строго-настрого приказано никого не пускать, под страхом тяжкой кары! Не споря, женщина повернула обратно, пряча лукавую и ликующую усмешку.
«Должна озолотить! Все идет, как и было задумано…»
– Никто, никто больше не сможет увезти меня, оторвать от повелителя моего, от света очей моих! Буду всегда носить при себе кинжал, маленький, но острый, как бритва! Если другого выхода не останется – зарежусь! Не переживу я больше разлуки с тобой, не переживу… – всхлипывала утомленная и безмерно счастливая Елена, уткнувшись раскрасневшимся мокрым лицом в могучую грудь гетмана.
– Да что ты такое говоришь, ластивка[34] моя сероокая! – растерянно твердил Хмельницкий, поглаживая растрепавшуюся копну золотистых волос. – Никакой кинжал тебе не нужен, самые надежные казаки охранять будут денно и нощно. Ни один ворог к тебе не сможет приблизиться. Пока жив, не допущу этого!
– Ох, Богдане, любый мой! Как же я счастлива, как счастлива! Услышал Езус мольбы мои… Ах, если бы еще Тимош принял меня, не дичился… Такая тяжесть упала бы с моих плеч.
– Потерпи, со временем все образуется. Время – оно залечивает любую рану, даже самую тяжкую. Тимош мать-покойницу помнит, к тебе ревнует. Ну, что поделаешь! Когда остынет, все поймет…
– Ох, если бы! Я же всегда старалась любить его, словно родного сына… Ну, то есть как младшего брата. А он ко мне – как к врагу злейшему… Понимаю, что мачеха – это не мать родная. Но как же больно, как обидно!
– Я думаю вскоре женить его. Тогда все образуется. Своим домом заживет, отдельно.
– Женить? А на ком? – встрепенулась Елена, приподнявшись на локте.
– На одной из дочерей молдавского господаря Василя Лупула – на Руксандре либо на Марии. Думаю, все же на Руксандре: все, кто ее видел, в один голос сказывают, что дивчина красоты редкостной и нрава доброго. Чтобы сыну хорошая жена досталась, а мне – хорошая невестка. Опять же, у господаря немалое войско. Хоть и не сравнить его с нашим, а подмога лишней никогда не будет.
– Вот и хорошо! Жени, да не затягивай! Хлопчику-то уже почти семнадцать лет, самый возраст, когда дивчины снятся… Тем более что эта свадьба еще и выгоду даст.
– В скором времени отправлю послов к господарю, – кивнул Хмельницкий. – Пусть все обговорят, да заодно и портрет ее привезут. На словах-то можно хоть до небес возвысить, а ну как одни выдумки? Не хочу, чтобы Тимош потом обижался на батька, – гетман усмехнулся. – Хотя, конечно, будь она хоть воплощением Венеры, а с тобой, коханая, никто не сравнится!
– Богдане… Любый мой… Драгоценный…
Сказать, что калейдоскоп обрадовал князя, – значит погрешить против истины. Потому что это была не радость, а ликование! Бурное, беспредельное! Никогда бы не подумал, что суровый, даже жестокий человек, прославленный полководец, может так бесхитростно, по-детски восторгаться какой-то безделушкой.
– О Езус, какая божественная красота! Какое разнообразие! – твердил князь, не уставая вращать трубочку с золотыми кольцами. (Я долго думал, как украсить калейдоскоп, предназначенный для будущего короля, и в конце концов решил, что «король металлов» будет в самый раз.) – Да такие волшебные узоры не постыдился бы запечатлеть самый прославленный живописец! Они украсили бы самую дорогую ткань! Пан Анджей, у меня просто не хватает слов, чтобы выразить свою признательность и восторг! Полагаю, пан первый советник изготовил сию волшебную новинку и для ясновельможной княгини?
– Да, пресветлый княже! – я с поклоном протянул точно такую же трубочку с золотыми кольцами, только более узкими.
– Превосходно! Просто превосходно! Но отчего же здесь золота меньше? Или оно закончилось? Но тогда пану было бы достаточно прислать доверенного человека к моему подскарбию…
Я улыбнулся:
– Нет-нет, дело не в недостатке! Хотя супруги являются неразрывными половинками одного целого и связаны вечными узами перед Богом, жене надлежит почитать мужа и повиноваться ему. Вот поэтому количество золота разное.
Иеремия удовлетворенно кивнул:
– Я уже много раз убеждался, что пан не только очень умен, но и красноречив! Ах, как обрадуется княгиня! – И он, хлопнув в ладони, приказал торопливо появившемуся слуге позвать Гризельду.
«Не было печали…» – с тоской протянул внутренний голос.
– Богдане, так ты полагаешь, что от приезда посольства будет польза? Признаться, этот московский дьяк показался мне не слишком умным человеком… Хотя, конечно, внешность бывает обманчивой.
– Коханая, каким бы он ни был, что его вообще прислали – уже хорошо! Государь московский – слишком важная и значимая персона, и его внимание дорогого стоит.
– А тот молодой московит, который стоял рядом с ним, – кто он?
– Помощник его, новик. То есть молодой шляхтич, который только начал служить, если по-нашему. А что? Иль приглянулся тебе? – гетман заулыбался.
– Скорее я ему! – улыбнулась и Елена. – Взглянул на меня – и вздрогнул, глаза выпучив… Неужто никогда не видел красивых жинок? Или я его чем-то испугала? – женщина рассмеялась.
– Разве что красотой своей! – усмехнулся Хмельницкий. – Парубок-то совсем юный, лишь немного старше Тимоша. Может, ни разу еще с жинками дела не имел. А тут – этакое чудо перед глазами, будто с небес сошедшее!
– Да уж, чудо… – с притворным огорчением протянула Елена. – Перед столькими мужчинами в слезы ударилась! Стыд-то какой!
– Таких слез не стоит стыдиться, коханая… Они избавляют от страданий, очищают душу. А что до этого новика… Хочу поручить тебе одно дело. Только сразу же говорю: о нем нельзя никому сказывать. Даже твоей верной Дануське! Ни словечка, поняла?
– Поняла, Богдане. Ничего и никому не скажу! А что за дело?
– Ну, так слушай внимательно…
Встреча с Гризельдой, слава богу, не состоялась. Посланный за нею слуга вернулся в сопровождении одной из камеристок княгини, которая с заметным смущением известила, что ясновельможная супруга князя, к сожалению, не сможет явиться, поскольку именно в этот момент принимает ванну.
– Жаль… – нахмурился Иеремия. – Но ничего не поделаешь, вручу ей этот замечательный подарок позже. Ах, как я благодарен пану первому советнику!
– Не стоит благодарности, ясновельможный. Я и так одарен от княжеских щедрот без меры.
– Однако мне хотелось бы попросить пана… – Князь, умолкнув, повелительным жестом отослал слуг.
– Я весь внимание!
Иеремия, понизив голос, словно боялся, что нас могут подслушать, сказал:
– Пусть пан первый советник никому больше не делает таких подарков! Я имею в виду – никому из высшей знати государства. Особенно канцлеру и великому маршалку. Даже если они каким-то образом узнают об этом чуде и будут предлагать огромное вознаграждение… Хорошо? Можете считать это моим капризом. Хотя на самом деле я просто не желаю, чтобы столь замечательные вещи попали в руки мерзавцев! – лицо князя потемнело от гнева.
– Как угодно твоей княжьей мосьци[35]… – я пожал плечами. – Но можно узнать, какова причина? Ясновельможного чем-то оскорбили, обидели?
– Я сам собирался рассказать об этом пану Анджею, как только его увидел, но отвлекся на сие чудо… Вообразите, негодяи в Варшаве плетут против меня заговор! Они решили покуситься на мою жизнь! Милая троица: дурачок канцлер Оссолинский, покровитель бунтарей и главный помощник покойного короля, затем – маршалок Казановский, видимо совсем свихнувшийся от постельных утех со слишком молодой женою, и сам король Ян-Казимир! Ну, и как это нравится пану?!
Признаться честно, в первое мгновение я остолбенел.
– Э-э-э… Прошу прощения, но откуда это стало известно ясновельможному? И точная ли информация?
– Самая точная, из первых рук. Они решили заслать ко мне убийцу – мелкопоместного шляхтича, запутавшегося в долгах. Пообещали ему за это черное дело большие деньги и продвижение по службе. Слава Езусу, исполнитель оказался то ли слишком трусливым, то ли чересчур совестливым. Хватило ума сразу же пасть мне в ноги и во всем признаться, – усмехнулся Иеремия.
– Прошу ясновельможного рассказать все по порядку, и как можно подробнее! – встрепенулся я. Профессиональный интерес буквально заполыхал жарким пламенем. – Не упуская ни единой детали, даже самой незначительной! Это очень важно!
Если убрать повторы и излишне эмоциональные выражения, вполне простительные в подобной ситуации, то рассказ князя прозвучал так.
Сегодня утром к нему привели молодого человека, назвавшегося Брониславом Пехоцким, шляхтичем из-под Варшавы, и упорно твердившего, будто он располагает наиважнейшими сведениями, предназначенными исключительно для слуха ясновельможного князя Вишневецкого. (Я с трудом подавил усмешку, припомнив, при каких обстоятельствах сам получил аудиенцию у Иеремии полгода назад.) На всякий случай пан Дышкевич обыскал этого шляхтича и держался рядом, готовый в любую секунду схватить…
– Как там говорили в эпоху пана Анджея? Два раза снаряд в одну воронку не попадает? – улыбнулся князь. – Два переселенца, да еще мастера рукопашного боя, – это было бы чересчур!
– Именно так, ясновельможный. Но что же случилось потом?
Потом шляхтич, представший перед Иеремией, внезапно упал на колени и разрыдался, твердя сквозь всхлипы, что не желает брать на душу смертный грех. Его кое-как привели в чувство, дав воды. И он, немного успокоившись, поведал, что послан самим великим коронным канцлером Оссолинским с заданием: поступить на службу к князю Вишневецкому, втереться в доверие, а потом улучить удобный момент и…
– По обстоятельствам. Зарезать, застрелить, подсыпать яду… Что будет легче и удобнее, – усмехнулся князь.
– Но зачем? С какой целью? – не выдержал я.
– Минутку терпения, пане. Сейчас дойдем и до этого.
Судя по словам Пехоцкого, канцлер Оссолинский действовал с ведома и одобрения самого короля Речи Посполитой Яна-Казимира, а также великого коронного маршалка Казановского: эта троица отчего-то решила, что князь Иеремия начал представлять смертельную угрозу для государства, а потому его нужно уничтожить. Шляхтичу посулили щедрую награду: уплату всех долгов, в коих он запутался с ног до головы, точно муха в паутине, а также изрядную сумму денег и королевскую протекцию по службе – после успешного выполнения задания.
– Лайдаки! – гневно сдвинув брови, воскликнул Вишневецкий. – Понимали, что в открытом столкновении у них нет шансов, и решили нанести предательский удар в спину! И ведь не уличишь: отрекутся от исполнителя, сделают вид, что впервые слышат о нем.
– Лайдаки-то лайдаки, но пусть твоя княжеская милость не гневается так, ведь все идет по плану! По тщательно обдуманному и проработанному плану, – улыбнулся я. – Дай бог здоровья дурачку Беджиховскому!
Иеремия недоверчиво поднял брови:
– Так пан первый советник полагает, что этот негодяй все же попал к Хмельницкому и развязал язык? И что самозваный гетман сообщил все в Москву?
– Без сомнения. Иначе с чего вдруг в Варшаве поднялся такой переполох? Почему король с канцлером и маршалком решились на столь опасное дело, рискуя озлобить всех магнатов и довести дело до междоусобицы? Ведь ясновельможный князь раздражал их и раньше, но они даже не помышляли ни о каком убийстве! Отчего же вдруг случилась такая резкая перемена? Ручаюсь чем угодно: из Москвы повеяло холодом. Наверняка или прибыл посол с претензией, или, что более вероятно, пришло письмо от самого царя. И содержание его было таким, что этой троице стало по-настоящему страшно. То есть русский царь сильно разозлился, и дело запахло войной. А что могло его так разозлить? Да те самые сведения про пана первого советника и княжну Милославскую, которые передал Беджиховский!
– Да, возможно… Более чем возможно! – кивнул Вишневецкий, немного подумав.
– Другого объяснения я просто не вижу. Вот потому-то они и решили, что ясновельможный князь стал представлять угрозу для всего государства. Собрались срочно устранить эту угрозу любой ценой, чтобы не было войны… Вот потому-то и подослали убийцу, который, на наше счастье, так удачно и вовремя то ли струсил, то ли раскаялся. Кстати, а где он сейчас?
– Я позволил ему остаться здесь и записал в свой реестр. Ведь отправить его обратно – обречь на верную смерть. Хвала Езусу, черная неблагодарность пока еще не входит в весьма длинный перечень моих недостатков, – усмехнулся Иеремия. – В конце концов, он добровольно во всем признался, не пытаясь убить меня. Позже решу, где лучше его использовать.
– С позволения ясновельможного, мне бы хотелось допросить этого человека…
– Сию минуту распоряжусь, чтобы его привели. Вот только зачем? – удивился Иеремия. – Уверяю, он рассказал все. Ему не пришлось даже угрожать, слова так и лились.
«Меня терзают смутные сомненья!» – хотелось произнести нетленную фразу из фильма про Ивана Васильевича. Вслух же я ответил:
– Когда речь идет о жизни и безопасности будущего короля, а главное – творца истории, никакая предосторожность не будет лишней!
Елена потянулась всем телом, закинув руки за голову, как довольная, разнежившаяся кошка.
– Ох, Богдане! А ты не боишься, что этот новик мне понравится? – улыбнулась она, подпустив в голос точно рассчитанную дозу ласкового ехидства.
– Да он же еще хлопец! – снисходительно отмахнулся гетман, пожирая любимую горящими глазами. Голос Хмельницкого прозвучал как-то хрипло, напряженно.
– Ну, смотри… Все сделаю, как ты велел. Раз это для тебя так важно.
– То не веление, а просьба… Ой, ластивка моя! Коханая!
– Любый мой… Может, хватит? И так уже к вечере дело идет…
– Ты – моя вечеря! Самая вкусная и пышная! Столько не виделись…
Я с доброй улыбкой слушал взволнованную речь молодого поляка, время от времени кивал и даже сочувственно вздыхал. Всем своим видом демонстрировал дружелюбие и понимание: такого страху натерпелся человек, через такое ужасное искушение прошел! А в душе все больше и больше убеждался: врет, паскуда. Точнее, не говорит всей правды. Уж в этом-то готов был поклясться, человек с моим опытом просто не мог ошибиться в подобной ситуации.
– Проше пана, мне не совсем ясно… – И я снова задавал вопросы, на первый взгляд простые и естественные, временами даже повторяясь. Судя по недовольному лицу пана Дышкевича, начальник княжеской стражи начал терять терпение. Да и Иеремия пару раз недоуменно поднимал брови. Все же понятно, к чему попусту терять драгоценное время?
– Верно ли я понял, что пан Пехоцкий… – Снова звучали вежливые вопросы. И вот теперь уже терпение стал терять несостоявшийся убийца. Если бы князь с самого начала не предупредил: «Пан должен отвечать на вопросы моего первого советника со всей полнотой и искренностью, как если бы они исходили от меня самого!» – думаю, поляк бы не выдержал и вскинулся: «А с какой, собственно, стати?!.»
Дышкевич шумно засопел и демонстративно прикрыл рот могучей ладонью, зевая. Счастливчик ты, «Стивен». Тебе, как всегда, все ясно…
– Что же, теперь общая картина мне совершенно понятна! – все с той же доброй улыбкой воскликнул я. – Со всем почтением прошу ясновельможного князя оставить меня наедине с паном Пехоцким. Ненадолго, всего на несколько минут.
Иеремия недовольно нахмурился. Но тут же взял себя в руки, приняв прежний бесстрастный вид.
– Раз пан первый советник считает это необходимым… – Князь поднялся с кресла и пошел к выходу, жестом приказав Дышкевичу следовать за ним.
– И еще осмелюсь попросить: не обращайте внимания ни на какие звуки, которые могут доноситься отсюда! Так надо в интересах дела… Ну-с, пане, а теперь продолжим нашу увлекательную беседу! – обратился я к Пехоцкому, дождавшись, пока закроется дверь. – Точнее, это будет не беседа, а исповедь.
Лицо шляхтича сначала побагровело, потом побледнело. На лбу выступили мелкие капли пота.
– Как пан первый советник прикажет его понимать? Разве он ксендз? К тому же мы не в исповедальне…
– Заткнись, лайдак, и внимательно слушай! – я специально заговорил резким, грубым тоном, обращаясь к шляхтичу во втором лице[36]. – Ты можешь задурить голову князю, но не мне. Со мной такие фокусы не пройдут.
– Да что пан первый советник себе позволяет?! – взвизгнул шляхтич. – Я потребую сатисфа…
Договорить он не успел, согнувшись пополам, упав на колени и судорожно глотая воздух широко раскрытым ртом. После чего получил по ушам раскрытыми ладонями. Больно, эффективно, следов не оставляет, сразу же дает понять человеку, что шутки кончились и разговор пойдет очень серьезный. Тут главное – не переусердствовать. Какой толк допрашивать глухого, у которого порваны барабанные перепонки!
– Мил человек, ты до сих пор не понял, в какую беду попал? – улыбнулся я, присаживаясь на корточки рядом с паном Пехоцким. – Точнее, в какое дерьмо вляпался… Учти: если мне нужно получить от тебя сведения, я их получу. Любой ценой. А если я говорю «любой ценой», это так и значит. И меня не волнует твое самолюбие, внешний вид, состояние здоровья и даже сама жизнь. Все это – мусор, не стоящий ломаного гроша. Главное – заставить тебя сказать правду. И я этого добьюсь. С твоего согласия или без него. Но если ты будешь запираться – станешь калекой на всю оставшуюся жизнь. И князь мне за это ничего не сделает. Посмотри на меня и скажи: я похож на человека, который шутит?
Пан Пехоцкий, немного придя в себя, сначала посмотрел на меня очень нехорошим взглядом, в котором смешались испуг, потрясение и ненависть, а потом попытался ударить. После чего, сдавленно скуля, принялся баюкать у груди вывихнутую кисть правой руки.
– Это еще самое начало… – улыбнулся я и посмотрел ему прямо в глаза, сосредоточившись и постаравшись вложить в этот взгляд все то, чему меня долго и успешно учили. Сашка когда-то говорил: «Командир, ты лучше обругай или ударь! Только не надо так смотреть. Словно всю душу наизнанку выворачиваешь!» – Потом у пана будут сломаны все пальцы, один за другим. А если он и тогда не возьмется за ум, мне придется пустить в дело нож…
И я вкратце перечислил, что именно с ним сделаю. Совсем немного, чтобы от страха не тронулся умом. Но эффект все равно был впечатляющим.
Надо отдать должное пану Пехоцкому: ему было страшно, очень страшно, но остатки польского гонора заставляли пока держаться.
– Кат[37]! – чуть не рыдая, с ненавистью выдохнул он. – Не шляхтич, а презренный кат!
– К твоему несчастью, ты сильно ошибаешься, – грустно улыбнулся я. – Не кат, а профессионал. Хорошо обученный профессионал. Разница колоссальная, уж поверь мне… как там тебя? Бронислав? Или тебе больше нравится имя Бронислава? Это тоже можно устроить… – Мой голос стал вкрадчиво-сладострастным. – Всех-то дел: чик-чик – и проблема решена! А немного погодя, когда пан оклемается и окрепнет…
Через несколько минут, когда я распахнул дверь и почтительно пригласил князя войти, пан Пехоцкий пополз к нему на коленях, истошно вопя:
– Ясновельможный, во имя ран Христовых… Все расскажу, во всем признаюсь, только пусть этот сумасшедший ко мне не приближается!
– Собственно, в его рассказе уже нет необходимости. Он все выложил, до донышка, – пожал я плечами. – Надо отдать должное врагам ясновельможного, план просто превосходный!
Вишневецкий медленно покачал головой:
– Пан первый советник удивляет меня все больше и больше… Так что же они задумали?
И я рассказал будущему королю то, в чем признался обезумевший от страха исполнитель. Он, отвечая на вопросы князя, поведал лишь половину правды. Да, его действительно подослали, чтобы улучить удобный момент и убить Вишневецкого. А вот сцена с раскаянием была придумана и являлась частью всего замысла. Организаторы здраво рассудили, что у их человека тогда будет гораздо больше возможностей попасть на службу к Вишневецкому! Ведь всем известно, что князь придирчиво рассматривает каждого кандидата. А тут – человек падает на колени и со слезами кается в задуманном злодействе. Элементарное чувство благодарности не позволило бы князю ни прогнать его с глаз долой, ни тем более казнить: ведь сам же предупредил, никто не тянул за язык!
Глаза князя вспыхнули, губы плотно сжались.
– Все так и есть?! – срывающимся от гнева голосом спросил он Пехоцкого, распростертого у его ног.
– Да, ясновельможный княже! Литосци[38], молю! – всхлипнул шляхтич.
Вот тут-то Вишневецкий сделал то, чего даже я, при всем своем опыте, не ожидал. С яростным воплем: «Лайдак!» он стремительно размахнулся и огрел Пехоцкого по голове… калейдоскопом, который продолжал держать в правой руке. Тонкостенная деревянная трубка, не рассчитанная на такую нагрузку, развалилась на куски, осколки стекла и драгоценные камни так и брызнули во все стороны…
– Тысяча дьяблов! – воскликнул князь, почти сразу же пришедший в себя. – Прошу прощения у пана Анджея! Такая чудесная вещь испорчена, и из-за кого?! – он, клокоча от ярости, уставился на виновника. – Пан Леопольд, немедля убрать отсюда этого мерзавца! Видеть его не могу! Под замок, на хлеб и воду! Потом решу, что с ним делать…
Дождавшись, когда Пехоцкого вытащили из зала, Иеремия смущенно произнес:
– Пане, у меня просто нет слов, чтобы выразить мою благодарность! Подумать только, я всегда гордился своей проницательностью, и что же? Позволил обвести себя вокруг пальца, поверил этому негодяю! Если бы не пан Анджей…
– Это был мой долг, светлый княже, только служебный долг.
– Скромность – качество, присущее истинно великому мужу! – одобрительно кивнул Вишневецкий. – Но в любом случае пан получит достойную награду. И у меня есть еще одна просьба… – он замялся.
– Изготовить новый калейдоскоп? – улыбнулся я.
– Да! И по возможности скорее!
Будто вернулся тот день, когда Степку Олсуфьева в царских покоях бил нервный озноб. Хотя он не стоял перед Государем и Великим Князем всея Руси, а сидел напротив молодой красавицы. А может, именно поэтому… Бедный новик не знал, куда глаза девать. Сам себе казался смешным, нелепым, ему очень хотелось оказаться где-нибудь подальше. И в то же время чувствовал и понимал, что не найдется силы, способной сдвинуть его с места.
– Почему пан Стефан так странно смотрит на меня? – улыбнулась окаянная баба, лишившая новика покоя, забавно выговаривая его имя на польский лад. – Разве я чем-то пугаю его или плохо выгляжу?
Бедный Степка собрал все оставшееся мужество и кое-как выдавил: да ни в коем разе, да боже упаси!
«Сидел бы в Посольском приказе, бумаги читал… Ох тяжка ты, служба государева!»
Будто догадавшись, что творится в его душе, Елена немного отвела глаза в сторону, чтобы не глядеть прямо в лицо Степки и не вгонять в краску.
– Надеюсь, пан Стефан не будет в претензии из-за моего любопытства. Что поделаешь, вот такие мы, женщины! Посланец из далекой и загадочной страны – это же так интересно!
«То ли завлекает, то ли и впрямь просто любопытствует…» Степка вспотел от смущения и умственных усилий, но утереть пот не решался: кто знает, не сочтет ли она это невежеством. Однако же грех упускать такую возможность. Ясно велено: завести дружбу с людьми, близкими к самозваному гетману. А уж кто к нему ближе, чем полюбовница, прости господи! Ведь для государственного интереса… Опять же, и Тимофею обещал. А через него можно гетманские тайны выведать…
Степка героическим усилием заставил себя улыбнуться и склонить голову, попутно изобразив на лице нечто вроде вежливого понимания: мол, о чем речь, никаких претензий, борони боже!
– Я много слышала о Москве, о ее порядках и обычаях, но одному богу известно, сколько в этих рассказах было правды, а сколько – вымысла и досужих сплетен. Но теперь могу узнать все в точности! Ведь пан Стефан не откажет мне? – Елена снова улыбнулась.
Степка замотал головой, будто конь, которому досаждали комары да слепни. Какой тут может быть отказ!
– Богдане, ты уверен, что не ошибся? Этот бедный парубок похож на кого угодно, только не на лазутчика! Я его даже пожалела! Взмок, нервничал, двух слов не мог связать… Во всяком случае, сначала. Потом немного осмелел, пришел в себя, и мы долго разговаривали. Очень долго! Но он от смущения так до конца и не избавился. Молодой еще совсем, глупый… – Елена усмехнулась, но с какой-то затаенной грустью.
Хмельницкий тоже усмехнулся, любяще-снисходительно:
– Оробел, значит, в присутствии такой красуни! Или только ловко прикидывался… Ты, коханая, думаешь, будто у лазутчика все на лбу написано? Да ему лишь того и надо, чтобы считали безобидным, робким! Кто же такого человека будет подозревать!
– Может, ты и прав. А все-таки… – Елена пожала плечиками. – Не похож он на соглядатая, ничуть не похож! Мне так сердце подсказывает.
– Полно, уж не влюбилась ли ты в него? – рассмеялся гетман, шутливо грозя ей пальцем.
– Да ну тебя, нашел что говорить! – внезапно вспыхнула женщина. Но тут же взяла себя в руки, прильнула к Богдану, ласково глядя ему в глаза: – Коханый мой, а когда же мы обвенчаемся? Жду не дождусь, чтобы по праву женой твоей называться!
– Тотчас после того, как покажем послу московскому, сколь велика наша сила. Устроим большой смотр, а после него – в храм Божий! Такой праздник будет, такое угощение войску и народу выставлю!..
– Ох, любый мой, ненаглядный! Не найдется в тот день в мире женщины счастливее меня!
– Уже скоро, ластивка моя, совсем скоро. А теперь расскажи, о чем вы с новиком говорили, да как можно подробнее. Постарайся ничего не забыть, не упустить. Это очень важно и для меня, и для всего дела нашего.
– Сейчас расскажу, дорогой мой. Только напоследок хочу попросить кое о чем. Или посоветовать… Даже не знаю, как сказать лучше! – Елена улыбнулась с виновато-растерянным видом. – На бога, не обижайся и пойми меня правильно…
– Да о чем речь? – насторожился гетман.
– Ты сам говорил, что собираешься на днях отправить послов к молдавскому господарю. Посватать Тимоша к дочери его, а заодно привезти ее портрет. Так?
– Все верно, коханая.
– Вот пусть Тимош поедет вместе с послами! Портрет портретом, а все-таки лучше, чтобы жених своими глазами узрел невесту. Чтобы потом никаких обид не было. Живописцу-то можно и денег посулить, и пригрозить, так он неземную красавицу нарисует, а на деле… – Елена скорбно вздохнула. – Ну, а когда парубок сам увидит дивчину, тут уж дело верное, никакого обмана. К тому же вдруг ему придется по сердцу младшая дочь господаря, а не старшая! Тебе ведь все равно, с которой из них его обвенчают.
Богдан выдержал паузу, не отрывая взгляда от Елены.
– Только поэтому? – негромко, но с заметным напряжением в голосе спросил он.
– Еще и потому, что так всем нам лучше будет. Тимошу, мне, тебе. Поверь, коханый мой! Он до сих пор ревнует меня к покойной матери, переживает. Сам же знаешь! – теперь и голос Елены напрягся, хоть еле слышно. – Представь, каково будет ему при нашем венчании! Пожалей сына! И меня пожалей…
Наступила тишина. Гетман, помрачнев, теребил кончик уса. Елена смотрела на него смущенно, но с вызовом: дескать, все понимаю, но слов своих обратно не возьму.
– Наверное, так и впрямь будет лучше, – тихо сказал Богдан наконец.
– Истинно так! – просияла женщина. – А охраняет его пусть пан Брюховецкий. Он не только храбр и благороден, но и отменный фехтовальщик. Можешь не сомневаться: пока этот пан будет рядом, с головы Тимоша и волосок не упадет! А тебе одной заботой меньше: не придется ломать голову, какое поручение ему дать, какой службой занять…
– Светлый у тебя ум! – восхищенно воскликнул гетман. – Не была бы женского полу – назначил бы советником!
– А я все равно буду советницей твоей, заботливой и неустанной… – проворковала Елена, ласково оплетая руками шею Богдана.
«Слава Езусу! Двумя воздыхателями меньше! Пока мы еще не венчаны, нельзя давать ему повода для ревности, даже самого ничтожного!»
– Ну, что же ты? Давай рассказывай! – голос Тимоша дрожал от нетерпеливого волнения.
Степка медленно покачал головой:
– Что хочешь думай, только ты ошибаешься. Не злая она вовсе, не хитрая. Мы с ней долгую беседу вели, она про Москву спрашивала да про законы наши, про обычаи. Как живем, что празднуем, во что одеваемся, что едим в пост да мясоед, и как женихи невест сватают, и как свадьбы играют…
– И ты все рассказал? – едко усмехнулся гетманенок. – Про свадьбы-то?
– Конечно! А с чего мне молчать? И она много поведала… Поверь, ошибся ты! Любит она отца твоего по-настоящему. Всем сердцем любит! Как рассказывала о тоске своей, когда ее из хутора силой увезли и под замком в Литве держали… Впору было прослезиться.
– И тебя, значит, околдовала змея эта, – голос Тимоша задрожал, кулаки сжались от бессильной ярости. – Напустила туману, а ты и уши развесил… Да что же вы за люди! Что ты, что батько! – гетманенок закатил глаза. Лицо у него было как у безумного. – А может, сам влюбился в нее?! Говори! – он подступил вплотную к Степке, прожигая его яростным взглядом, оскалив зубы. Сейчас Тимош был похож на хищника, готового прыгнуть и вцепиться в добычу.
Вроде и не трусливым был Степка, а тут леденящий холодок пополз по спине. «Рехнулся! Как пить дать, рехнулся, с ума съехал!» – мелькнула всполошенная мысль. Новик лихорадочно попытался вспомнить, как нужно вести себя с ненормальными, одновременно чувствуя, что в душе разгорается праведный гнев. Срам-то какой: на посланца великого государя кричат, будто на мальчишку, и кто?! Сопливый отрок, пусть и гетманский сын!
– Да ты сам в нее влюбился по уши, болван! – рявкнул, не выдержав. – Опомнись, смертный грех ведь!
Тимош отшатнулся, как от удара. Застонал, стиснув ладонями виски, и выбежал, хлопнув дверью так, что едва не сорвалась с косяка.
Тут же запоздало схватился за голову и Степка:
– Господи, что я наделал?! Снова рассорился с ним, да еще как! Ой, дурень, дурень!
Если бы гетманенок натолкнулся на кого-то по пути к выходу, все могло быть по-иному… Но никто его не остановил – ни умышленно, ни случайно. И Тимош, с раскрасневшимся от ярости и стыда лицом, выскочил на холод, не зная, куда идти и что делать. Голова пылала, от клокочущей злости внутри все тряслось, сердце гулко бухало где-то совсем не в том месте, где ему полагалось быть.
«Боже, смилуйся! Сделай так, чтобы я забыл ее!» – со всей молодой страстью взмолился Тимош. Вслед за этим в голову пришла естественная мысль: пойти в церковь и помолиться. Может, святое место поможет избавиться от нечестивого искушения, прогонит гнев и даст успокоение душе… Оглядевшись по сторонам, гетманенок зашагал к ближайшему храму.
Вокруг сновал людской муравейник, слышался многоголосый гомон, скрип полозьев, конское ржанье. До слуха впечатлительного парубка доносились обрывки фраз о готовящемся большом смотре, который устроят для того, чтобы произвести должное впечатление на посланца русского царя, о том, сколько казаков от каждого полка примут в нем участие. Раньше это неподдельно заинтересовало бы Тимоша, теперь же оставило равнодушным. Добраться бы скорее до храма Божьего, успокоиться, очистить душу в святой молитве.
И внезапно…
Ноги словно вросли в снег. Не веря ушам своим, Тимош слушал пьяный разговор, обильно сдобренный крепкими словами и глумливым смехом. Сердце, только-только унявшееся, снова заколотилось с удвоенной частотой, перед глазами поплыла кровавая муть.
– А не брешешь?
– Да вот крест святой! Чаплинский ее и так и этак…
– Тихо ты! Чего орешь во всю глотку? Она ж гетманская полюбовница! Канчуков захотел? Гляди, у батьки Хмеля это быстро…
– Еще сказывают, что в скором времени он с нею обвенчается, в законные жены возьмет!
– Гы-ы-ы! В жены? А не побрезгует? Наш-то пан на ней хорошо потрудился! Надкушенный кусок-то не всякий пес слопает, а он – в жены!
С хриплым, яростным ревом Тимош бросился к говорившим эти слова, на бегу выхватывая саблю. Те, увидев полубезумное лицо гетманенка, остолбенели, затряслись.
– Псы шелудивые! Кто тут языками трепал?! А ну стоять! Ни с места! Не то лютой казни вас предадут!
Шестнадцатилетний подросток в эту минуту был по-настоящему страшен.
– Пане, не прогневайся, срочно нужна помощь твоя! – голос дежурного казака дрожал от волнения.
Генеральный писарь Выговский, трудившийся над письмом молдавскому господарю, недовольно отложил перо, повернул голову к двери:
– Что такое? Я занят! Иль не видишь?
– На бога! Беда может случиться! Большая беда. А к пану гетману с этим бежать без толку, стража не допустит, он сейчас… – казак смущенно потупился, облизал пересохшие от волнения губы. – Ну, словом, пускать к нему не велено под страхом тяжкой кары.
«Понятно… Опять со своей змеей милуется, будто хлопчик молоденький!» – раздраженно подумал Выговский.
– Так в чем беда-то? Говори толком, не тяни!
– Пан Тимош… Будто с ума сошел, упаси боже от такого несчастья! Как безумный рычал и на людей с саблей кидался, а сейчас по снегу катается, волосы на себе рвет! А уж ругань-то… Срам какой, целая толпа уже собралась! Пане, велите, что делать! Оглушить, связать? Или водой облить?! Без приказа не смеем. Гетманский сын же…
Выговский ахнул, изумленно поднял брови:
– А из-за чего все стряслось?!
– Бог знает! – развел руками казак.
– Веди, быстро! – Генеральный писарь вскочил, торопливо сорвал с крючка теплый полушубок. Задержался лишь на пару мгновений у стола, чтобы все бумаги сгрести да спрятать в ящик: эта привычка давно впиталась в плоть и кровь. – Скорее! Господи, вот не было печали…
«Я не я буду – и здесь эта змеища виновата… Дай боже, чтобы не ошибся! Это же такая мне выгода, нарочно не сделать!»
– Батьку, выслушай! – упрямо набычившись, повторил гетманенок.
– Если ты про Елену говорить вздумал, то лучше и не начинай, – нахмурился Богдан. – Не хочу ссориться со своей же плотью и кровью. Потерпи немного, через день-другой поедешь ко двору господаря молдавского, с женой своей будущей познакомишься – вот ненужные мысли из головы и улетят. И тебе будет спокойнее, и нам с Еленой… Пойми, сынку! – усилием воли гетман заставил себя улыбнуться и добавить тепла в голос. – Так Богом и природой заведено, чтобы мужчины и жинки любили друг друга… – Растерянно умолк, увидев, как страшно перекосилось и побагровело лицо первенца. «Лекаря нужно звать скорее, чтобы кровь ему отворил!» – успел подумать Богдан. И тут грянула буря.
– Гонишь, значит, от себя?! – в голосе сына прозвучала такая страшная, нечеловеческая мука, что гетман содрогнулся. Сердце будто облилось кровью. – С глаз долой?! Подучила эта змея?! Слепец ты, батьку, ничего не видишь и видеть не хочешь! Но я тебе глаза открою, хоть и против воли твоей! Я – сын твой и батька люблю!
«Не отступай, будь тверд!» – с сочувствием твердил ему Выговский после того, как разогнал столпившихся зевак, с трудом поднял рыдающего Тимоша, привел к себе в канцелярию, приказав казакам никого не впускать и не беспокоить, и долго, внимательно слушал его полубезумную исповедь… А потом столь же долго успокаивал и вразумлял.
У гетманенка даже в таком состоянии хватило ума и совести не признаваться, что охвачен тайной страстью к отцовской полюбовнице. Рассказал лишь о бесстыдном обмане Елены, которая изображала из себя чуть ли не великомученицу, не запятнавшую чести любимого человека, и смогла-таки убедить в этом наивного батька, с помощью такой же обманщицы и змеи Дануськи, камеристки своей. А сама, окаянная… Далее последовал точный пересказ подслушанной пьяной беседы бывших слуг Чаплинского с казаками и их ответы на учиненный скоропалительный допрос.
Выговский крутил головой, переспрашивал, уточнял… «Большую ошибку ты сделал, пане гетманычу![39] – вздохнул он наконец. – Надо было не на улице допыт делать, на потеху зевакам, а сюда тех подлецов пригнать, я бы тогда сам все учинил, по всем правилам. И на бумагу бы слова их записал, при свидках[40]. Вот тогда бы змея эта не отвертелась. А теперь – ищи ветра в поле! С перепугу, небось, попрятались или их уже вовсе в городе нет. Говоришь, твердили, будто сбежали из маетка Чаплинского и на службу к отцу твоему попросились? А как звали-то их? Не догадался узнать, пане гетманычу? И как теперь разыщешь? Сюда каждый день толпами народ валит, на службу просится! Ну, а казаки-то, что с ними говорили? Как зовут, из каких полков? Тоже не узнал?! Эх, погорячился ты, наломал дров!»
Тимош готов был завыть от отчаяния и досады на собственную глупость. Генеральный писарь, видя это, смягчился: «Ничего, еще можно исправить. Иди к отцу и все расскажи. Только не сейчас, а ближе к ночи, чтобы успокоился и смог говорить складно. Расскажи все как есть! Будет перебивать, велит замолчать – упрись, стой на своем! Тверди, что пусть хоть невзлюбит тебя, хоть побьет, а ты правду ему откроешь. Ты же сын его! Это мне, чужому человеку, он не поверит. Полковникам своим не поверит. А родному сыну – поверит! Пусть и не сразу, пусть с бранью, угрозами… Прояви твердость и мужество! Раскрой глаза отцу, ослепленному любовью! Ты не только его от беды убережешь, ты всему делу нашему великому поможешь! Только смотри не сказывай, что это я тебе посоветовал, не то все испортишь, пан гетман лишь пуще взъярится».
– Молчи! – повысил голос Богдан, топнув и сжав кулаки. Лицо его тоже потемнело от прихлынувшей крови. – Молчи, глупый щенок! Не доводи до греха!
– Не стану молчать! Ругай, бей, прокляни! А я все равно правду скажу! Соврала она тебе, батьку! Клялась, что не допускала до себя Чаплинского, не замарала ни своей чести, ни твоей, а он с ней делал то же самое, что с Дануськой, пособницей ее, тварью бесстыжей! Много раз! Я сегодня только все узнал от его людей, которые из маетка сбежали! Змею ты пригрел, батьку! Грязную, обесчещенную! И сам замарался!
Наступила мертвая, страшная тишина, которая была куда ужаснее любых угроз. На висках Богдана пульсировали набухшие вены, глаза метали молнии.
– Понимаешь ли, что ты сейчас сказал? – негромким скрежещущим голосом произнес наконец гетман, буквально выдавливая каждое слово.
– Понимаю, батьку! – вскинул голову Тимош.
– Готов ли ответить за сказанное, как подобает казаку?
– Готов!
– Перекрестишься ли, что не лгал?! Не убоишься небесной кары?!
– Чтобы мне в пекле гореть, если хоть слово соврал! – и Тимош торопливо осенил себя крестным знамением.
Мучительный стон вырвался из груди Богдана. Он стиснул было ладонями голову, воскликнув: «Господи, за что?!», но почти сразу овладел собой. Шаркая ногами, сгорбившись, будто постарев в эти минуты на много лет, дошел до двери, распахнул ее:
– Гей, стража! Позвать сюда немедля пани Елену!
– Даже не сомневайся: будет дочка! – убежденно сказала Анжела. – По всем признакам… Вон, еле шевелится! У Агнуськи-то точно мальчик, тот как начнет брыкаться – так половина живота на сторону! Надо же, показывает силу и характер еще в материнской утробе… Одно слово – мужик!
– А вот посмотрим! Мне по-прежнему кажется, что будет сын, – улыбнулся я, осторожно поглаживая вздувшийся бугром животик женушки. Ребенок, будто поняв, что речь идет о нем, слабо заворочался.
– Ему кажется! – ехидно отозвалась будущая мамочка. – Ох, до чего же вы, мужики, упрямы!
«Уж кто бы говорил…» – подумал я.
– Представляешь, – прыснула вдруг Анжела, – Агнешка мне рассказала, что Тадик одержим идеей их поженить.
– Кого? – не сразу понял я.
– Наших детей, кого же еще! Мол, когда у них родится сын, а у нас дочка, обручим еще в младенчестве. А когда подрастут, сыграем пышную свадьбу! Ну, и как тебе это Средневековье?! Нет, ты не подумай чего плохого, я прекрасно отношусь к Тадику с Агнусей, но надо же и мнением будущих новобрачных поинтересоваться! А если они не понравятся друг другу?
– Да, действительно… Ладно, все еще вилами по воде писано. Но помяни мое слово: у нас родится мальчик!
– А дочку что, не будешь любить?! – вспыхнула Анжела.
– Кто сказал, что не буду? Не выдумывай! Еще как буду.
– А главное, – моя благоверная мгновенно перешла от плохого настроения к хорошему, как это часто бывает с женщинами вообще, а с беременными – особенно, – Тадик очень переживает, потому что не уверен, согласишься ли ты выдать дочку за его наследничка. Мол, разница в общественном положении: все-таки ты его начальник да еще первый советник князя… и вообще весь из себя – только сияния вокруг головы не хватает! Великий человек!
– О господи! – вздохнул я.
– Ты звал меня, Богдане? Я пришла, – голос Елены прозвучал с обычной красотой и мелодичностью, но в нем отчетливо слышался испуг. Она переводила взгляд с гетмана на его сына, будто пытаясь понять, угрожает ли ей опасность и от кого именно.
– Затвори дверь, и плотно! – велел ей Хмельницкий, изо всех сил стараясь подавить вспыхнувшую жалость. – То, о чем сейчас будем говорить, не для чужих ушей.
Она повиновалась, чуть заметно вздрогнув. Прекрасное личико на какую-то долю секунды побледнело, но Елена тут же взяла себя в руки.
– Я слушаю тебя, коханый мой! – ее взгляд, устремленный на гетмана, лучился беспредельной любовью и нежностью.
Тимош беззвучно застонал, с такой силой стиснув кулаки, что ногти врезались в мякоть ладоней.
– Елена… – Голос Хмельницкого прозвучал неестественно хрипло, как воронье карканье. Пересилив себя и переведя дух, гетман продолжил: – Елена, как ты и советовала, Тимош поедет с послами ко двору господаря молдавского. Не буду скрывать, вначале он упирался и возмущался, но потом явил покорность и согласие.
Женщина, вздохнув с нескрываемым облегчением, обернулась к гетманенку:
– Я рада, Тимко, что ты проявил благоразумие, подобающее зрелому мужу. Поверь, мой совет был от чистого сердца, для твоей же пользы. Бог даст, невеста придется тебе по душе – и вы так же полюбите друг друга, как мы с твоим отцом…
– Но перед его отъездом нам надо объясниться! – торопливо воскликнул Богдан, видя, как наливается кровью лицо сына. Он опередил вспышку ярости гетманенка на какое-то мгновение. – Откровенно объясниться, ничего не скрывая, как меж близкими людьми и заведено… – Переведя дух, Хмельницкий резко спросил: – Елена, можешь ли ты поклясться именем пречистой Богородицы, осенив себя знаком святого креста, что говорила мне одну лишь правду, будто Чаплинский силой увез тебя из Субботова и принудил выйти за него замуж? А главное, что ты в самом деле не допускала его до себя, пригрозив убить, если он посягнет на твою женскую честь?
Только чудом Елена смогла сохранить самообладание. «Неужели Дануська предала?! – мелькнула ужасная мысль, заставившая содрогнуться. – Нет-нет, не может быть! Выгоды ей в этом никакой…»
– В чем причина недоверия твоего, сокол мой ясный, рыцарь коханый? – с болью в голосе воскликнула она, молитвенно сложив на груди руки. – Почему ты так резко изменился? Хотя… могу понять почему! – женщина со смиренным укором посмотрела на багрового от злости и стыда парубка. – Ах, Тимко, Тимко! Поверь, нет у меня на тебя ни злости, ни обиды. Молю Матку Бозку, чтобы смягчила она сердце твое, терзаемое болью и тоской по умершей матери. Подумай сам: разве же я виновата, что Анна тяжко хворала и безвременно покинула нас? Разве виновата, что полюбила всем сердцем отца твоего – еще в ту пору, когда был он скромным, никому не ведомым сотником и никто даже помыслить не мог, каких высот он достигнет, какой славой будет овеяно его имя! Да, грешна я, что отдалась женатому мужчине! Грешна! Но я ведь любила твоего отца! И сейчас люблю больше жизни! Можешь презирать меня, даже ненавидеть, только не бери греха на душу, не лги и не наговаривай на меня любимому человеку! – Елена всхлипнула. – Прошу тебя, умоляю!
Ужасные душевные муки испытывал гетман, слыша этот ангельский завораживающий голос, видя, как дрожат от обиды нежные губы, которые он совсем недавно страстно целовал, как вздымается под платьем высокая упругая грудь, сводящая его с ума… Больше всего ему хотелось заключить Елену в объятия с криком: «Ни слова больше, ластивка моя коханая! Верю тебе! Верю!» Хмельницкий сдержался каким-то чудом.
– Батьку, не слушай ее! Она опять напускает туману! – яростно прохрипел гетманенок. – Ты же видишь: и на вопросы не отвечает, и не божится, и не крестится!
Богдан вздрогнул. Та часть его сознания, которую еще не успели опутать чары Елены, подсказала: в самом деле, старается разжалобить, увести разговор в сторону…
– Так ты продолжаешь стоять на своем? – огромным усилием воли гетман заставил себя говорить спокойно. – Говорила одну лишь правду?
– Да, именно так, клянусь Маткой Бозкой! Я говорила одну лишь правду, святую правду! В подтверждение налагаю на себя знак креста, и пусть меня ждут адовы муки, если я вру! – Елена перекрестилась, глядя прямо в глаза Богдана – спокойно, без тени страха, даже с каким-то вызовом.
Хмельницкий содрогнулся всем телом. То, что случилось, потрясло до глубины души, было чем-то беспредельно ужасным, немыслимым для истинно верующего человека.
«Тимош поклялся, что говорит правду, и перекрестился. Она поклялась, что не лжет, и тоже перекрестилась… Боже милостивый! Значит, кто-то из них соврал, обрекая душу свою на вечные мучения! Кто?! Родной сын и наследник или любимая жинка, с которой собрался обручиться?! Господи, зачем я дожил до такого дня! За что ты меня так караешь?!»
Шершавый ком подкатил к горлу, на глаза навернулись слезы.
– Батьку, позволь мне все рассказать! – воскликнул гетманенок. – Посмотрим, сможет ли она и после этого врать тебе в лицо!
Хмельницкий пытался что-то сказать, но не сумел… Перед глазами гетмана плыл кровавый туман, ломило в затылке, горло перехватил спазм, звон нарастал в ушах. Тяжелое, хриплое дыхание вырывалось из его груди. Богдан был на грани безумия.
Ободренный молчанием отца, которое он принял за знак согласия, Тимош начал говорить. Вначале от смущения и гнева он запинался и путался, затем, ободрившись, повел рассказ уверенно и складно. Елена слушала, будто окаменев, только ее лицо чуть заметно подрагивало и дрожали кончики пальцев. Богдан молчал, приложив ладонь к пылающему лбу.
– Что теперь скажешь? – с ликующей злостью спросил гетманенок.
Елена медленно покачала головой, собираясь с мыслями. Удар был страшным, но она с поразительной быстротой взяла себя в руки.
– С каких это пор бредни жалких пьяниц являются доказательством вины? – гневно воскликнула женщина. – Приведи сюда этих слуг, я хочу сама взглянуть в их бесстыжие глаза и услышать своими ушами их подлую ложь! Приведи! Тот, кого обвиняют, имеет право видеть своих обвинителей! Ну же!
– Убежали они, попрятались! Как только сыщут, приведу, не сомневайся! – огрызнулся Тимош.
– Ах, вот как! Попрятались? Ты уже идешь на попятную? Что же… Да простит меня Езус, но твоя выходка переполнила чашу моего терпения. Теперь я не буду щадить тебя, скрывать позорную правду. Богдане! – воскликнула Елена, обратив на гетмана умоляюще-стыдливый взгляд. В ее глазах стояли слезы. – Тысячу раз прошу прощения у тебя, мой благородный, отважный герой… Мои слова причинят тебе ужасную боль. Поверь, я скорее откусила бы себе язык, чем произнесла их без самой крайней необходимости. Увы, такая необходимость настала! После этого жестокого и лживого обвинения я не могу молчать и во всем признаюсь… Твой сын одержим преступной, греховной страстью! Он преследовал меня своими домогательствами в Субботове, умолял отдаться ему, бесстыдно подглядывал, когда я переодевалась… Стоило только тебе отлучиться, был тут как тут! Я терпела, не решалась тебе пожаловаться, чтобы не разбить твое сердце…
Гетман пустыми, остекленевшими глазами смотрел куда-то вдаль. Он будто не слышал ни обвинений Елены, ни яростного крика сына: «Да как земля под тобой не провалится, бесстыжая! Ни стыда, ни совести! Врет она, батьку, врет, не верь ей! Христом-богом клянусь, не было этого!»
– …Просила его образумиться, не брать на душу смертный грех. Но все было напрасно! А теперь, ты сам видишь, он окончательно помешался! Теперь он не остановится ни перед чем, лишь бы разлучить нас! Прости, коханый, я больше не могу сдерживаться, ведь любому терпению есть предел… Выбирай: или он – или я!
– А-а-ааа!!!
Дикий, нечеловеческий крик отразился от стен комнаты и от потолка, чуть не оглушил Тимоша и Елену. В то же мгновение гетман с поразительной для немолодого и грузного человека стремительностью метнулся к стене и сорвал с крюка саблю в богато украшенных ножнах.
Когда дверь распахнулась и влетела перепуганная стража с оружием наизготовку, передний казак чуть не споткнулся о Елену, распростертую на ковре с разрубленной головой. Остекленевшие светло-серые глаза, сводившие мужчин с ума, неподвижно уставились на потолочную лепнину, обильно вытекшая кровь запачкала золотистые волосы.
Казаки ахнули, закрестились…
– Все – вон! Оставьте меня! – прохрипел гетман, опираясь на окровавленную саблю. Он шатался, лязгал зубами, вид у него был словно у безумца.
– Батьку! – всхлипнул Тимош, глядя на отца с ужасом и состраданием.
– Вон! – взревел Хмельницкий, прожигая сына убийственным взглядом. – Видеть тебя не могу!
Прибежавший на крики Выговский, мельком бросив взгляд на труп, торопливо перекрестился и буквально выволок Тимоша, шепча ему на ухо: «Здесь нельзя оставаться, зарубит! Надо, чтобы успокоился!»
– Что же я наделал! Батьку, прости, Христа ради! – всхлипнул гетманенок.
– Бог простит… Бог простит! – бормотал генеральный писарь. – Он милостив…
«Господи, удача-то какая! Все вышло по-моему!»
Стоял ясный, в меру холодный день.
Колокольный звон, смешанный с пронзительным ревом труб, грохотом барабанов и ликующим людским гомоном, плыл над Белой Церковью. Конные сотни в строгом порядке проходили по главной площади, радуя глаз безукоризненным видом, исправностью амуниции и сбруи. Стук многих тысяч копыт, скрип обозных и пушечных колес, блеск наконечников копий, прапоры, реющие над головами, – все это пробуждало древние инстинкты, заставляя кровь быстрее бежать по жилам, а глаза – загораться.
– Сила… Господи, сила-то какая! – восторженно твердили горожане.
– Полтавский полк! За ним – Черниговский! А следом – Гадячский! – подсказывал посланнику московского царя генеральный писарь.
Дьяк Бескудников одобрительно кивал, подмечая: и впрямь не врал самозваный гетман, великая силища собрана под его булавой! Вон, конца-краю конникам не видно. А у него же еще и пешие воины есть, и пушек изрядно… Так и нужно будет доложить в Москву.
– Ну как, дьяче, убедился? – вежливо, но с различимой натугой в голосе спросил Богдан. – Вот оно – войско мое! Повергшее в прах гордых панов польских! Много людей? Хороши ли?
– Много! – кивнул Бескудников. – И сами виду отменного, и кони добрые. Вижу, постарался ты изрядно, о том государю в точности отпишу… А где же сын твой, отчего зрелищем этим не любуется? Аль захворал?
– Захворал! – кивнул гетман, окаменев лицом. – И тяжко.
– Вот горе-то… Бог даст, выздоровеет. Я о том обязательно помолюсь.
– Благодарствую, дьяче.
Бескудникову очень хотелось спросить, что же произошло меж гетманом и женой его (точнее, полюбовницей), по какой причине отправил ее в монастырь и не отправка ли эта стала причиною недуга гетманского сына. Но хватило ума промолчать. Во-первых, все-таки посланец государя, а не баба любопытная. Во-вторых, еще обидится, в гнев впадет… Лучше не рисковать попусту.
Такими же мыслями был охвачен Степка, стоявший немного поодаль. Новика терзали угрызения совести: сдержался бы тогда, промолчал – глядишь, сын гетманский не впал бы в ярость, не выскочил бы из покоев, словно безумный… Господи, да что стряслось-то потом?! Чует сердце, ничего хорошего… Вон какое лицо у гетмана, словно в собственную могилу глядит.
Генеральному писарю удалось сделать почти невозможное: сохранить происшествие в тайне. Кроме него самого, гетмана, Тимоша и стражи, что стояла у дверей гетманской опочивальни, больше никто ничего не узнал.
Прежде всего Выговский приказал двум казакам отвести рыдающего гетманенка в его покои, запереться изнутри и глаз не спускать, следя, чтобы не сотворил с собой чего худого.
– Успокойте его, воды дайте… или горилки. Будет буйствовать или рваться наружу – свяжите, заткните рот! Это приказ! – топнул, увидев растерянность в глазах стражей. – Я отвечаю. И никому ни полслова о том, что здесь видели, а то в два счета голов лишитесь! Поняли?!
Затем велел оставшимся (их тоже было двое) неотлучно находиться у дверей, никого не впускать и быть готовыми войти по первому его зову.
– Так пан гетман-то приказал никому не входить… – растерянно промолвил казак.
– Я за все в ответе! Гетман пока не в себе, сам не понимает, что говорит. Ну, с богом! – перекрестившись, генеральный писарь распахнул дверь и быстро переступил порог. До перепуганных казаков донесся яростный рык Хмельницкого, после чего дверь захлопнулась… Как ни напрягала слух стража, различала лишь обрывки фраз. Сначала разговор шел на повышенных тонах, потом все стихло… Казакам почудился даже горький плач, но они решили, что померещилось.
А через какое-то время Выговский выглянул наружу:
– Заходите, быстро! Надо управиться поскорее, пока не окоченела…
Тело покойницы, подогнув ноги к животу, спрятали в большой сундук, из которого вынули постельное белье. Сверху положили свернутый окровавленный ковер. Кое-как утрамбовали, прикрыли крышкой, крепко обвязали веревкой.
Пыхтя от натуги, снесли вниз, погрузили в возок, подогнанный к самым дверям. Кучеру велели удалиться, его место занял один из казаков. На все недоуменные вопросы отвечали одной-единственной фразой: «Воля пана гетмана!»
Затем генеральный писарь вывел бледную, трясущуюся Дануську в наспех накинутой куньей шубе (первый подарок госпожи, начавшей выполнять свое обещание – озолотить верную камеристку). Ее усадили в возок, рядом с сундуком. Второй казак сел туда же.
– Если жить хочешь – молчи и выполняй все, что скажут, – тихо и сурово произнес Выговский. – И благодари судьбу, что легко отделалась! Пани твоя, обманщица и блудница, получит по заслугам, а тебе ясновельможный гетман милостиво дарует жизнь. Более того, велел собрать для тебя какой-никакой скарб: одежду, посуду, белье… Вон, в сундуке. А это деньги на первое время, от его же гетманской милости. – Он торопливо сунул камеристке небольшой мешочек, туго перевязанный тесьмой. – Хотя будь моя воля – раздели бы тебя догола, выпороли в кровь и прогнали! Жаль, пан гетман по-иному мыслит. Но запомни, пся крев: чтобы больше тебя здесь не видели! Заботься о себе сама, а пану гетману не смей досаждать.
– Милостивый пане, Езус свидетель: невиновная я, меня заставили… – начала было всхлипывающая Дануся.
– Трогай! – рыкнул Выговский. Казак взмахнул кнутом, кони рванулись вперед.
На рассвете генеральному писарю, который провел бессонную ночь и выпил изрядное количество горилки, утешая пьяного, убитого горем гетмана и доказывая, что на все воля Божья и что надо взять себя в руки, непременно присутствовать на большом смотре, дабы посланец русского государя был доволен, вернули тот мешочек с деньгами. Казак, опасливо оглядевшись по сторонам, прошептал:
– Все сделано, как велел пан! Спустили в прорубь.
– И ту и другую? – на всякий случай уточнил Выговский, отчаянно борясь с зевотой.
– А то как же!
– Вместе с шубой, как я приказывал?! – голос генерального писаря стал зловещим. – Говори правду! Знаю вас, подлецов! Лишь бы пограбить! А что ниточка потянется, вам и дела нет.
– Вместе, господь свидетель! Нешто не понимаем… Хоть и жаль было, шуба-то дорогая…
– Ну ладно! Поверю.
Выговский кое-как распустил тесьму (пальцы дрожали от сонной одури и выпитого спиртного), достал из мешочка горсть монет.
– Вот, возьми. Тебе и остальным троим, за верную службу. Но помни: если хоть одна живая душа узнает…
– Могила! – закрестился казак.
– Вот именно. Будет вам могила. Так и передай другим, чтобы языки за зубами держали! Учти: искать болтуна не стану, казню всех.
– Передам, пане…
Было объявлено, что гетман Войска Запорожского, прогневавшись на пани Елену за непослушание и вздорный нрав, а паче всего – за стремление поссорить его со старшим сыном и наследником, передумал жениться на ней, удалил от своей особы и приказал более на глаза его не являться. Осознав вину и раскаявшись, пани тотчас уехала в уединенный монастырь, чтобы принять постриг и замаливать грехи. Взяла с собою и наперсницу свою, камеристку, которая не пожелала расставаться с госпожой.
Конечно, поверили не все. Но кто умнее, предпочел помалкивать. А нескольких покоивок, которые безо всякого злого умысла, просто по неистребимой женской склонности к болтовне наговорили лишнего, недоумевая, отчего же пани Елена уехала так спешно, ночью, без вещей, потихоньку отвели в подвал и жестоко выпороли канчуками, задрав подолы. После чего, вволю наревевшись, те зареклись даже думать об отъезде несостоявшейся пани гетманши, не то что обсуждать вслух. Слишком уж сильно болели и зудели настеганные места… Да и угроза укоротить в следующий раз языки подействовала.
– Я слушаю пана со всем вниманием, – голос Хмельницкого прозвучал твердо и четко. Гетман старался сохранять внешнее спокойствие, но темные круги под глазами, морщины, ставшие более многочисленными и глубокими, а также засеребрившаяся в черных волосах седина – все это выдавало душевную скорбь, терзавшую его.
Брюховецкий почтительно склонил голову.
– Недавно милостивому пану гетману было угодно удовлетворить просьбу мою и принять к себе на службу. Тогда же он сказал, что поразмыслит, где меня лучше использовать… – на мгновение шляхтич запнулся, словно не был уверен, нужно ли говорить то, что было задумано. Но потом продолжил: – Видимо, по причине большой занятости пана гетмана решение еще не принято, поэтому я сам осмелюсь попросить: пусть мне поручат сопровождать пана Тимоша ко двору молдавского господаря! Путь далек и небезопасен, сыну пана гетмана нужна будет надежная охрана.
Хмельницкий невольно вздрогнул, несмотря на всю свою выдержку. Господи, ведь точно такие же слова говорила ему Елена! Сердце словно сжала ледяная рука, шевельнулось недоброе подозрение.
«Они столько времени были наедине… Кто знает!»
– Пан полагает, что у меня недостаточно надежных людей, способных уберечь моего сына? – гетман постарался произнести эту фразу спокойно, но голос вышел неестественно хриплым, даже злым.
– Ничуть не сомневаюсь, что их более чем достаточно. И все же покорно прошу удовлетворить мое ходатайство! Клянусь, буду охранять пана Тимоша не жалея сил, глаз не смыкая. А коли ему будет угодно, по пути могу также учить сабле…
– Но в чем настоящая причина? – не сдержавшись, излишне резко спросил Богдан, подался вперед. – Пан же недоговаривает, или я ошибаюсь?
Наступила тишина. Потом Брюховецкий негромко ответил:
– Мне бы очень хотелось хоть на краткое время оказаться подальше от этих мест… А почему – пан гетман сам поймет, он же умный человек.
Хмельницкому будто выплеснули в лицо целый ушат ледяной воды. Кожу опалило не то нестерпимым жаром, не то лютым холодом. Заскрипев зубами, гетман вскочил, приблизился вплотную к шляхтичу.
– Так пан все знает?!
– Я могу лишь догадываться, что случилось с пани Еленой. Но думаю, не ошибаюсь. Ее больше нет в живых. Что же, не смею осуждать пана гетмана. Как говорят хлопы: «За что боролась, на то и напоролась». Это судьба. Она сама ее выбрала.
– И пан так спокойно об этом говорит, ничего не опасаясь?!
Брюховецкий пожал плечами:
– Думаю, пресветлый гетмане, ты уже не раз убеждался, что я не из трусливых.
– Боже мой… – Хмельницкий хрипло задышал, стиснув кулаки. – Сам не понимаю, что мешает мне кликнуть стражу и приказать отрубить пану голову!
– Мешает ум и совесть, – со вздохом произнес Брюховецкий. – Ты можешь быть суровым, даже жестоким, но ты не трус и не подлец, пане гетмане. В этом-то все и дело.
Ему очень хотелось добавить: «Вот будь на твоем месте генеральный писарь, я не рискнул бы! Поскольку пан Выговский именно трус и подлец». Но эти слова не были произнесены. Брюховецкий инстинктивно почувствовал: не стоит, это может быть той самой пресловутой соломинкой, которая ломает спину верблюду.
Богдан застонал, стиснув виски. Он сейчас ненавидел этого человека, негодовал из-за его неслыханной дерзости – и в то же время чувствовал к нему огромное, безмерное уважение. «Если бы все мои полковники были такими…» – с бессильной тоской подумал Хмельницкий.
– На бога… – Переведя дух, гетман продолжил дрожащим, почти умоляющим голосом: – Заклинаю пана сказать правду! Между вами… – Он умолк, не решаясь договорить.
– Между нами ничего не было, клянусь шляхетской честью! Не скрою, пани Елена в дороге сводила меня с ума и пробуждала страстное вожделение. Но я даже пальцем до нее не дотронулся. Ты можешь верить мне, ясновельможный гетмане, можешь не верить, но я не лгу.
– Я верю пану! – после короткой паузы тихо сказал Хмельницкий. – Но мне хотелось бы знать почему. Если пана сжигала страсть, а свидетелей не было… – Внезапно разозлившись, он почти выкрикнул: – Ручаюсь, пани Елена не возражала бы!
– Она не только не возражала бы, она открыто намекала, что сама этого хочет, – вздохнул шляхтич. – Прости, пане гетмане, что говорю о таких неприятных вещах, но это правда.
– Тогда тем более – почему?!
– Потому что это была твоя женщина. А я был у тебя в долгу. Ты обошелся со мной великодушно и благородно, так неужели я отплатил бы черной неблагодарностью? Проше пана гетмана, мне даже удивительно, что приходится объяснять столь элементарные вещи! – голос Брюховецкого зазвенел от возмущения.
Гетман внезапно улыбнулся, хоть было видно, что это далось ему с большим трудом.
– Право, такие люди возвращают мне веру в род человеческий! Благодарю за прямоту и честность. Я согласен, пусть пан возглавит охрану гетманыча. Прошу лишь об одном… – и Хмельницкий, умолкнув, многозначительно приложил палец к губам.
– Я не из болтливых! – со сдержанной строгостью произнес Брюховецкий.
Великий канцлер Оссолинский с недоумением и растерянностью смотрел на небольшой короб, обитый темным бархатом. Посреди крышки была приклеена полоса бумаги с его именем и титулом, а также припиской: «Передать в собственные руки».
– Откуда это взялось? – недовольно спросил он мажордома. – Кто принес?
– Не могу знать, проше ясновельможного пана! – виновато развел тот руками. – Оставили у черного хода, а кто и когда – одному Создателю известно. Я всех слуг спрашивал, клянутся, что ничего не видели и не слышали. А выбросить или открыть без воли ясновельможного пана не посмел… Вдруг там что-то важное!
– Полон дом слепых и глухих! – канцлер нахмурился, чувствуя, как закипает раздражение. Особенно из-за осточертевшей изжоги, которая сегодня особенно разыгралась. И еще тяжесть под ложечкой… Неужели придется сделать диету еще строже? Матка Бозка, будто мало других проблем и страданий! – Сегодня у дверей оставили какую-то коробку, завтра вывалят кучу мусора, а послезавтра средь бела дня заберутся воры, вынесут фамильное серебро – и опять никто ничего не заметит и не услышит! Право, мне нужно быть суровее, моя доброта приводит к нежелательным последствиям. Прислуга совершенно распустилась!
– Так каков будет приказ ясновельможного пана сенатора? Выбросить короб? – робко уточнил перепуганный мажордом.
– Выбросить никогда не поздно. Сначала надо хотя бы узнать, что там внутри. – И Оссолинский жестом приказал снять крышку.
– Слушаюсь, ясновельможный па… А-а-ааа! – мажордом отпрыгнул, уронив коробку и крестясь.
Голова пана Бронислава Пехоцкого, шлепнувшись в рассыпанную кучу крупной сероватой соли, уставилась мертвыми незрячими глазами на остолбеневшего канцлера.
– Матка Бозка, смилуйся и защити… – чуть слышно прошептал Оссолинский, чувствуя, как леденеет в животе. А потом внутренности будто свело судорогой, комок подкатил к горлу, и великого канцлера стошнило.
Зима сопротивлялась отчаянно, не желая сдаваться, но было видно, что она упирается из последних сил. Дни стали намного дольше, солнышко к полудню пригревало так, что с крыши дома на южной стороне звонко падала капель, застывая внизу ледяными дорожками. Стаи снегирей бойко шныряли возле конюшен, угощаясь овсом и ячменем. В воздухе отчетливо ощущалось тепло, хоть еще едва заметное. Весна приближалась медленно и неуверенно, но неумолимо.
Именно эту пору выбрал наш ребенок, чтобы появиться на свет, заставив отца сполна испытать всю гамму чувств: ликование, страх, надежду и унизительное осознание собственного бессилия.
Разумеется, лучшая акушерка (может, не во всей Речи Посполитой, но в землях, находящихся под властью Вишневецкого, – точно) была наготове. Вместе с помощницей. Они ждали вызова в имении князя, готовые примчаться в любой нужный момент. Специально для этого случая Иеремия распорядился круглосуточно держать на конюшне запряженную повозку.
И мне, и Тадеушу (ведь срок Агнешкиной беременности был почти таким же, как у Анжелы) очень хотелось, чтобы «медперсонал» находился под рукой, то есть в нашей крепости. Но сразу же встал вопрос: где разместить повитух? Не в казарме же для рядового состава и не в конюшне! Кухня, мастерские и кузница тоже отпадали. А в нашем доме и так была напряженка с «жилплощадью». Конечно, мне стоило только приказать – и подчиненные в считаные дни возвели бы вполне уютную пристройку! Но я представил реакцию двух женщин на поздних сроках, которым пришлось бы с утра до вечера слышать стук топоров и визг пил, и решил не искушать судьбу.
– Может, временно переселить служанок в маеток его княжеской мосьци? – неуверенно предположил полковник. – Оставим только одну, самую опытную. Ту самую, которая поначалу играла в карты! А на их места…
После чего ему пришлось выслушать все, что только могла высказать нервная язвительная женщина глупому и эгоистичному мужу. Ибо, с точки зрения Агнешки, которая чем дальше, тем больше напоминала поведением пани Катарину, только глупец и эгоист мог подумать, что сразу две благородные пани, да еще находящиеся в столь деликатном положении, могут обойтись услугами одной-единственной служанки! Нет, она и раньше знала, конечно, что мужчины – они как дети малые, способны брякнуть любую чушь, но это просто что-то!
– Бедный мой тесть… – вздохнул Тадеуш, капитулируя. После чего было окончательно решено: «медперсонал» размещается в маетке князя, находясь в полной боевой готовности… тьфу, готовый немедленно выехать к нам по вызову.
– Первые роды обычно длятся весьма долго, панове, – со знанием дела пояснила Гризельда в один из наших приездов к князю. (Для пущей безопасности я взял за правило посещать имение Вишневецкого только вместе с Тадеушем: уж при свидетеле-то княгинюшка волей-неволей воздержится от страстных взглядов!) – Времени хватит с лихвой, повитухи прибудут в срок, даже если лошади будут плестись шагом. А они полетят во весь опор, тут уж нет сомнений!
– Именно так! – кивнул Иеремия. – Лично прикажу кучеру, чтобы не мешкал.
Вернувшись домой, мы подробно отчитались перед нашими благоверными. После чего с истинно женской нелогичностью они начали упрекать и нас, и княжескую чету: ах, конечно же, со стороны легко уверять, что все будет в порядке и помощь подоспеет вовремя! Сами бы были беременными – по-другому бы запели!
– Агнуся, но ясновельможная княгиня несколько раз рожала, она знает, что говорит… – попробовал было воззвать к здравому смыслу Тадеуш. После чего узнал о себе много нового и в отчаянии схватился за голову.
Я благоразумно промолчал, чтобы не вызвать взрыва ревности Анжелы. Признаться, у меня до сих пор звучал в ушах ее полубезумный крик: «А у тебя одна Гризельда на уме! Ненавижу ее, стерву!» Слава богу, похоже, до слуха княжеского «крота» (до сих пор не выявленного, тысяча дьяблов!) ее слова не дошли, иначе трудно было бы предсказать реакцию Иеремии…
А на следующее утро, перед рассветом, когда сон самый сладкий, смущенная Анжела разбудила меня и прошептала с виноватым видом:
– Прости, пожалуйста… Сама не знаю, как меня угораздило! Ой, как перед служанками неловко!
– Что случилось? – не понял я спросонок.
Покрасневшая жена ткнула рукой в середину супружеского ложа.
– Вот… Я описалась… Господи, как маленькая девочка! Стыд-то какой!
Я уставился на нее округлившимися глазами, а потом в мозгу будто щелкнул невидимый тумблер…
– Ты не описалась, ты рожаешь! – заорал я, пулей слетая с кровати и хватая одежду. – У тебя отошли воды!
В крепости поднялся переполох. С известием, что срочно требуются повитухи, в княжеское имение помчался гонец, которому специально оседлали самого резвого коня. Разумеется, в сопровождении надежной охраны, также на лучших лошадях, дабы в пути не стряслось чего-то непредвиденного. На плиту поставили греть большой котел воды. С кровати, где предстояло рожать Анжеле, убрали намоченный тюфяк и заменили новым, застелив белоснежной простыней. Пожилая служанка, занятая этим делом, поклялась всеми святыми, что она совершенно чистая и недавно проглаженная.
Виновница переполоха смотрела на все приготовления с нескрываемым страхом, к которому также примешивалось и недоумение: что-то шло явно не так, как она представляла!
– Мне совсем не больно… – растерянно пожала она плечами. И в следующую секунду, сдавленно охнув, схватилась за живот. – Мамочки! Ой! А-а-а! – глаза Анжелы расширились, рот приоткрылся.
– Пану первому советнику лучше выйти! – строго сказала вдруг служанка. – Не дело, когда мужчины все видят и слышат. Я помогу пани, чем сумею. Хвала Матке Бозке, пятерых детей родила, опыт имеется… Кстати, пани тоже здесь нечего делать! – эта фраза относилась уже к Агнешке, которая торчала в дверях, заламывая руки и сочувственно глядя на роженицу. – Ребеночку может быть плохо!
– Но как же… – Я растерянно смотрел на жену, мучаясь от сознания того, что моя спецподготовка, опыт и послужной список сейчас гроша ломаного не стоят.
– Уйди, Андрюша! – всхлипнула любимая блондинка, корчась от боли. – Не хочу, чтобы ты меня такую видел… А-а-а!
– Ну же, долго еще упрашивать! – служанка чуть не вытолкала нас за дверь и захлопнула ее. Я только успел промямлить: «Милая, все будет хорошо, не бойся…» Пальцы тряслись от волнения. Тысяча чертей, да где эти бабы, в шинок завернули по дороге, что ли?! Остатки холодного разума подсказывали, что повитухи никак не могли прибыть за такой короткий срок, что княгиня была права, утверждая, будто первые роды длятся долго… (Хотя кто знает? В любом правиле есть исключения!) Но страх за любимую женщину и еще не родившегося ребенка сводил с ума.
Тадеуш, глядя на меня с нескрываемым сочувствием, робко предложил:
– Может, пану Анджею выпить чарку-другую вина или меду? Полегчает…
– Ну что у мужчин за привычка – пить по любому поводу! – возмутилась Агнешка. – Лучше уж побыть на свежем воздухе… Ой!
Брюнетка залилась таким жарким румянцем, что казалось, ее уши и щеки сейчас загорятся. Лицо стало растерянно-испуганным, губы задрожали.
– Пшепрашем… – всхлипнула она. – Матка Бозка, какой стыд! Но как же… На бога, пусть пан Анджей выйдет и не смотрит на меня!
– Что случилось, Агнуся?! – всполошился Тадеуш.
Я опустил глаза долу… Вокруг остроносых сапожек Агнешки расплылась лужица.
Полячка, закрыв лицо ладонями, разрыдалась.
– Мать вашу! – не сдержавшись заорал я, уже не контролируя себя. – Да вы что, сговорились?! Одновременно рожать вздумали!
Вахмистр Балмута, смущенно покашляв в кулак, произнес:
– Ясновельможное панство… Ну, хоть придеритесь к чему-то, наорите! Легче же будет! Сил нет глядеть, как вы мучаетесь. Этак и умом подвинуться недолго…
Я молча махнул рукой: уйди, и без твоей непрошеной жалости тошно. Тадеуш сделал то же самое, сверкнув глазами. Балмута не стал спорить и послушно удалился, качая головой.
– Долго еще ждать? – тяжело вздохнул Пшекшивильский-Подопригорский, утирая пот со лба. – Матка Бозка, уже давно за полдень перевалило, а все никак…
– Не знаю, пане. Может быть, долго.
– Бедная Агнуся! – поляк испустил еще более тяжкий вздох, но тут же спохватился. – Пусть пан Анджей не сердится, я понимаю, конечно, что пани Анна тоже страдает.
– Да ладно, о чем разговор… Никаких претензий.
Много раз мне приходилось слышать, что никогда, ни при каких обстоятельствах мужчина не чувствует так остро свою беспомощность и бессилие, как при первых родах любимой женщины. И вот теперь довелось убедиться в этом на собственном опыте.
– Матка Бозка, и помочь нечем! – воскликнул Тадеуш, устремив тоскливый взор в светло-синее небо. День стоял чудесный, солнышко ласково пригревало, звонко падала капель.
– Пане, вы повторяетесь. Если не ошибаюсь, эта фраза была сказана уже то ли девять, то ли десять раз! – я начал закипать. – Может, лучше поговорим о чем-то другом? Иначе, как правильно сказал наш вахмистр, крыша поедет!
– Как она может поехать, проше пана? Куда? – выпучил глаза Тадеуш.
– Ох… Не обращайте внимания, это непереводимая русская поговорка. В смысле, если все время переживать, можно и повредиться в уме.
– Тогда, может быть, выпьем? – умоляюще посмотрел на меня помощник. – Ну, хоть по одной чарке! Чтобы немного полегчало.
– По одной? – я ненадолго задумался. – Пожалуй, можно. Точнее, даже нужно!
Если кто-то начнет возмущаться или ехидничать, что одной чаркой дело не ограничилось, я убежденно скажу: у него нет ни детей, ни сердца.
Принятый алкоголь произвел нужное действие, на душе стало легче. Может, еще и потому, что мы пили на голодный желудок. С прошлого вечера маковой росинки во рту не было (кухарка днем робко поинтересовалась, не желает ли ясновельможное панство покушать, но мы только страдальчески застонали в два голоса). Сидели и смотрели, как солнце клонится к зубчатому верху частокола, вздыхали, думая о своих любимых, и предавались мечтам.
– Так пан Анджей не будет возражать, если я посватаю сына к его дочери? – умиленно спрашивал счастливый Тадеуш. У меня уже не было ни сил, ни желания указывать, что он задавал этот вопрос, и неоднократно.
– Не буду. Вот только почему пан так уверен, что у него будет именно сын, а у меня – дочь?
– Агнуся и пани Анна так сказали. А ведь женщины в этом деле разбираются лучше нас.
– А если вдруг родятся мальчики? Или девочки? – улыбнулся я.
Тадеуш сосредоточенно подумал и покачал головой:
– Упаси Матка Бозка! Только не это!
– Но почему?
– Потому что мы тогда не сможем их поженить! – поляк, похоже, искренне удивился, как такая простая мысль не пришла в голову пану первому советнику.
– Да, действительно! – сдержанно рассмеялся я. Слава богу, в этой эпохе, при всех ее недостатках, чертовой толерантностью и не пахло. Или, во всяком случае, она не заходила настолько далеко!
– Нет, вы только поглядите на них! – раздался негодующий женский голос. Вздрогнув, мы обернулись и уставились на пожилую служанку, которая буквально сверлила нас укоризненным взглядом. – Пьют! Чтобы мне провалиться на этом месте, пьют! Жены вконец измучились, чуть души Езусу не отдали, а они… – В глазах возмущенной бабы так и читалось: «Все мужики – сволочи!»
– Что?! – не своим голосом закричал Тадеуш, вскочив со скамьи. – Агнуся…
– Не что, а кто! – сменив гнев на милость, расплылась в улыбке служанка. – Девочка у пана полковника! Такая хорошенькая!
– Д-девочка?! – Пшекшивильский-Подопригорский схватился за голову, глядя на меня растерянно-недоумевающими глазами, в которых огромными буквами было написано: «Значит, свадьбы не будет?!»
– А у пана первого советника – сын! Чудесный крепыш! – служанка поклонилась, лукаво усмехнувшись. – За добрую весть и получить от панских щедрот не грех…
– Ура-а-а!!! – махнув рукой на сословные предрассудки, я стиснул бабу в объятиях и крепко поцеловал.
– Ох, чуть не раздавили… – с притворным смущением взвизгнула она. – Вот это силища! Сыночку будет в кого расти! А еще раз поцеловать, ясновельможный пане? Так приятно!
Усталая взмокшая акушерка, тяжело дыша, развела руками:
– Ну, ясновельможное панство… Сколько занимаюсь этим делом, такого еще не видывала. Мало того что пани решили рожать в одно и то же время, так они еще и захотели быть рядом, чтобы держать друг друга за руки! Пришлось поставить кровати бок о бок… Ну, это еще ничего, нам с Ядвигой так даже было легче. Зато наслушаться пришлось – Матка Бозка, спаси и помилуй! Я и не подозревала, что супруга пана первого советника может знать такие выражения! Их не на всякой бумаге напишешь, лучше на камне высечь. А порой даже не понимала, что она говорит…
– А что именно? – машинально ляпнул я, обуреваемый лишь одной мыслью: слава богу, с Анжелой все в порядке, и у меня сын!
Акушерка, наморщив лоб, добросовестно порылась в памяти и повторила… Я смущенно закашлялся.
– Э-э-э… Прошу не обращать внимания. Даже благородные пани, когда им плохо, могут… э-э-э… утратить над собой контроль и сказать лишнее.
– Так это московская брань? Я-то таких чудных выражений сроду не слыхивала!
– Ну, можно сказать, московская… Хотя не только.
– А моя жена, надеюсь, не бранилась? – отчего-то заволновался Тадеуш.
– Нет, ни в коем разе! – улыбнулась повитуха. – Она только клялась и Маткой Бозкой, и Сыном Ее, и Яном Крестителем, и всеми святыми угодниками, что больше ни за что и никогда рожать не станет. Даже если для этого ей потребуется собственноручно завязать пану полковнику узелок на… Пан, думаю, поймет, где именно.
Я согнулся пополам от хохота, глядя на побагровевшее от смущения и испуга лицо моего помощника.
– Не огорчайтесь, пане! – акушерка со снисходительной усмешкой опытного профессионала махнула рукой. – Очень многие женщины при первых родах так и думают: больше ни за что и никогда. А потом оглянуться не успеешь – уже с полдюжины ребятишек, и еще новый на подходе…
– Кстати, про ребятишек! – Набравшись храбрости, я спросил: – Когда можно их увидеть?
– Немного терпения, панове. Сейчас скажу Ядвиге, чтобы их вынесла. Только не берите сразу на руки, со стороны поглядите, хорошо?
– Хорошо! – торопливо согласился я.
Акушерка скрылась за дверью.
– Ручаюсь, это происки пани Катарины! – решительно заявил Тадеуш. – Вроде и видела Агнусю всего пару раз, а уже успела забить голову всякой ересью. Ну, я такой узелок покажу драгоценной теще, что на всю оставшуюся жизнь запомнит! Несчастный мой тесть!
Я посмотрел на листы бумаги, выложенные аккуратной стопкой по левую руку. Затем перевел взгляд на горку смятых листов справа. Наконец с тяжелым вздохом взглянул под ноги, где валялась такая же горка… И помянул князя Вишневецкого «незлым тихим словом».
Дернув шнур звонка, приказал торопливо появившемуся слуге принести еще одну большую порцию кофе, да покрепче. С раздражением ловя себя на мысли, что Иеремия, конечно, мой благодетель и начальник, но все-таки редкостная свинья! В конце концов, кто из нас собирается стать королем?! Неужели ему так трудно было самому написать это распроклятое письмо! Тем более что он-то, в отличие от меня, прекрасно знает всех членов Сейма! Ну, или большинство по крайней мере. Знает, как с ними нужно разговаривать, какие аргументы использовать, на какие слабые места давить… Так нет же! «Пан Анджей не откажется, надеюсь, составить текст, хотя бы вчерне? Езус свидетель, очень устал, неважно чувствую себя…» А я, выходит, никогда не устаю! Как только сошел снег и просохла земля, возобновились учения, да в таких масштабах, что предыдущие показались детской игрой. С марш-бросками на длинные дистанции, установкой проволочных заграждений, развертыванием конной артиллерии и сосредоточением огня… К вечеру гудели ноги, одежда насквозь пропитывалась потом. А тут еще младенец, которому нужно уделять время и силы! Я молодой отец, тысяча чертей, и тоже хочу отдохнуть!
«Перетрудился, бедненький! – плаксиво загнусавил внутренний голос. – Не высыпаешься, сыночка ночами укачиваешь, на прогулки выносишь, пеленки ему меняешь… Может, еще и кормишь грудью?»
– Да пошел ты! – огрызнулся я, придвигая к себе новый лист.
– Куда мне идти, проше ясновельможного пана? – опасливо спросил слуга, как раз в эту минуту принесший кофейник.
– Это я не тебе! Поставь вот сюда, – я раздраженно смахнул со стола измятые листы, – и можешь быть свободен.
– Слушаюсь, ясновельможный! – слуга удалился чуть ли не бегом, явно решив, что не стоит искушать судьбу, раз уж начальство не в духе.
Налив полную чашку, я буквально через силу проглотил немного горячей ароматной жидкости. Выпито было столько, что уже не лезло. Хотя кофе сварили просто восхитительно, спору нет! В конце концов, Речь Посполитая переняла эту привычку напрямую от турок, а уж те – кофеманы известные… Ах, если бы еще умных мыслей от него прибавилось!
Я снова взялся за перо, постаравшись мысленно поставить себя на место князя. Ну, какими словами убедить этих сиятельных ослов в Сейме, какие аргументы подобрать, чтобы они врубились: ты просишь чрезвычайных полномочий не для того, чтобы стать диктатором, а только для общего бла… Стоп! Вот именно: чтобы стать диктатором, но лишь на короткое время и для общего блага! А если еще сослаться на известный исторический пример…
В голове внезапно просветлело, все стало ясно и понятно.
– Ай да Русаков, ай да сукин сын! – ликующе потирая руки, воскликнул я, торопливо сделал еще пару глотков кофе и обмакнул перо в чернильницу.
«Это уж точно!» – с медовой ядовитостью тут же откликнулся противный голос…
Великий канцлер Оссолинский, прилагая немалые усилия, чтобы сохранить внешнее спокойствие и невозмутимость (опять разыгралась изжога, да еще терзал какой-то непонятный страх), продолжил чтение:
– Всем нам, ясновельможное панство, бесконечно дорога наша любимая Отчизна, которая, в отличие от многих соседних государств, являет собой пример торжества прав и привилегий вольных людей, а не пример деспотизма и беззакония. Ибо построена она по образцу Римской республики, народ которой, пройдя через бедствия, тиранию и междоусобицы, взял за непреложное правило избегать чрезмерного сосредоточения власти в одних руках. Для чего, согласно законам, власть вручалась лишь на строго определенный срок, и каждый ее носитель, будь то консул или претор, эдил или квестор, был подотчетен перед Сенатом и Народным собранием…
Канцлер сделал паузу, потянувшись к бокалу с водой. Сенаторы удивленно переглядывались, шептались… Пока в письме Вишневецкого не было ничего странного или пугающего, речь шла о вещах, известных каждому образованному человеку. Но как раз это и смущало, сбивало с толку.
– Именно это мудрое правило позволило Римской республике многократно усилиться, расширить владения свои, одолеть всех врагов и стать могущественной, – продолжил чтение Оссолинский. – Однако же в истории было несколько моментов, когда ради общего блага, чтобы предотвратить смертельную опасность, нависшую над государством и народом, приходилось поступать иначе. В эти моменты римляне добровольно отдавали неограниченную власть избранному лицу, каждое распоряжение которого отныне имело силу закона, и безропотно подчинялись ему. Да, панове, речь идет о диктаторе! Вспомните хотя бы Квинта Фабия, которому вручили судьбу Рима после того, как Ганнибал разгромил консулов у Тразименского озера и уничтожил их легионы…
Поднялся ропот, сначала еле слышный, но усиливающийся с каждым мгновением. Ян-Казимир, сидевший в тронном кресле под балдахином с изображением государственного герба, встрепенувшись, нахмурился.
– Так князь решил стать диктатором? – ехидно выкрикнул кто-то. – Наконец-то он сбросил маску!
– Какое мужественное, а главное – скромное пожелание! – со смехом отозвался другой сенатор.
– Панове, панове… Прошу тишины! Дайте дочитать! – повысил голос Оссолинский. – Где же… Ах да! «Однако римляне не забывали о своих правах и достоинстве даже в столь тяжких обстоятельствах. Да, диктатор обладал безграничной властью, но всего лишь полгода, а затем он обязан был сложить с себя полномочия – и любой гражданин мог выдвинуть против него обвинения и привлечь к суду. Это было гарантией против злоупотребления властью, суровым предостережением! Диктатор знал, что за любое беззаконие, за любую несправедливость, сотворенную по его приказу, ему придется держать ответ. Он также знал, что если посмеет промедлить со сложением полномочий или вовсе отказаться от этого шага, то будет немедленно объявлен изменником и узурпатором, а Сенат призовет войско и народ к восстанию.
Ясновельможное панство, пусть это будет нам полезным примером. Настало время для самых решительных действий. Видя ужасную ситуацию, в которой оказалась Отчизна, испытывая мучительную боль от ее страданий, я готов выступить против злодея и зрадника Хмельницкого, а также против его нечестивого союзника, крымского хана, полчища коих держат в осаде Збараж. Конечно, я мог бы спокойно отсидеться в своих волынских владениях, среди дремучих лесов и болот. Тем паче что мне приходилось выслушивать от вас немало незаслуженных упреков, даже оскорблений. Но сейчас не время для обид, нужно спасать Отчизну. Я готов отдать для этой святой цели всех своих людей, все состояние, даже собственную жизнь, если потребуется. Но у меня не будет возможности согласовывать с вами каждый свой шаг, просить позволения сделать то, что мне представляется необходимым. На войне промедление недопустимо, порой бесценна даже минута! Я не собираюсь также терпеть надзор и поучения комиссаров, назначенных Сеймом. Ни мне, ни Отчизне не нужен новый разгром, подобный тому, который случился под Пилявцами. Поэтому я согласен взять на себя всю полноту ответственности, но при условии предоставления мне чрезвычайных полномочий по образцу римской диктатуры. Иными словами, я должен стать региментарием[41] с неограниченной властью».
Поднялся негодующий гвалт. Далеко не сразу, с немалым трудом удалось восстановить относительное спокойствие.
– Продолжайте, пане! – велел Ян-Казимир, дрожащей рукой утирая пот со лба.
– «Разумеется, эти полномочия будут действовать лишь в тех местностях, где ведется война, и не дольше шести месяцев с момента вашего согласия, если вы милостиво решите его изъявить. Заверяю всем, что дорого для истинного приверженца святой католической церкви, клянусь ранами Создателя и жизнью моих детей, что хочу лишь одного: уничтожить врагов, угрожающих самому существованию Отчизны нашей, вернуть ей мир и благополучие. Больше мне ничего не нужно. Речь Посполитая обливается кровью и стонет. Ее надо спасать, и я готов к этому святому делу. Но, повторяю, я должен иметь право поступать так, как считаю нужным, не тратя драгоценного времени, не спрашивая ничьего позволения, ни с кем не советуясь, ни перед кем не отчитываясь. Я согласен предстать перед коронным судом после истечения срока моих чрезвычайных полномочий и ответить за все свои поступки и приказы, если мне будет предъявлено обвинение. Решайте же, панове! Речь идет всего о шести месяцах и только о тех землях, где льется кровь. Наша любимая Отчизна смотрит на вас с надеждой и слезами. Я буду ждать письменного ответа, уповая на мудрость вашу и благоразумие. Покорный слуга его королевской милости и ясновельможного панства, князь Иеремия-Михаил Корибут-Вишневецкий».
Канцлер, окончив чтение, медленно свернул лист пергамента. На его бледном лице выступили капли пота, губы мелко подрагивали.
– Матка Бозка! – с благоговейным ужасом произнес кто-то. – Диктатура, и где? В Речи Посполитой, оплоте свобод человеческих! До чего мы дожили! Уж не спутал ли князь нашу страну с Московией?
– Однако же он в чем-то прав, бывают исключения… – робко возразил его сосед. – При чрезвычайных обстоятельствах! Пример римлян весьма показателен.
– Кроме того, если ограничить такие полномочия жесткими условиями, большой беды в том не будет, – подхватил третий сенатор. – Например, надо указать, что они действуют только в русских воеводствах! А любая попытка применить их на коронных или литовских землях будет означать государственную измену, со всеми вытекающими последствиями.
– Да-да, и строго шесть месяцев, ни днем больше! – подхватил четвертый.
– Можно ли верить этому спесивому честолюбцу?! – вскипел пятый. – Он пытается обмануть нас, панове! Прикидывается невинной овечкой, радеющей лишь об интересах государства, но волчьи клыки-то остались прежними!
– Ясновельможное панство! – поднялся шестой, торопясь прервать разгоравшийся гвалт. – В столь тяжкую минуту хороши любые средства, которые могут пойти на пользу Отчизне и во вред ее недругам. Если даже князь втайне лелеет какие-то честолюбивые замыслы, что с того? Главное, чтобы он в самом деле обрушился со всеми своими силами на Хмельницкого и крымчаков! Нам от этого одна лишь выгода!
– Воистину так! – подхватил седьмой. – Независимо от того, одержит ли князь Вишневецкий победу или потерпит поражение, снимет ли осаду со Збаража или будет вынужден отступить ни с чем, наши враги понесут большие потери и будут ослаблены. Надо отдать ему должное, полководец он хороший, а его люди храбры и искусны в воинском деле. Но ведь и сам князь в любом случае тоже ослабнет! Его войско будет обескровлено. Так какой опасности от него можно ждать?
Многие сенаторы одобрительно закивали. Действительно, войны без потерь не бывает. А уж учитывая, какие огромные силы привели враги под Збараж…
– Каково мнение твоей королевской милости? – спохватившись, обратился Оссолинский к Яну-Казимиру.
Король помедлил с ответом. На его лице отразилась досада, смешанная с мучительным сомнением.
– Я полагаю, надо дать князю такие полномочия, – произнес он наконец. – Но, разумеется, только в пределах обозначенного срока и только на землях русских воеводств!
– Истинно, истинно! – раздались крики согласия.
– А я категорически против! – вскочил Николай Потоцкий. Но его порыв встретил лишь слабую поддержку.
– Ну, а что скажет пан великий коронный маршалок? – спросил канцлер Казановского.
Тот медленно поднялся с видом человека, которому предстоит исполнить чрезвычайно неприятную, но неизбежную обязанность.
– Твоя королевская милость, ясновельможное панство! Ни для кого не секрет, что я всегда враждебно относился к князю Вишневецкому, считая его особой, опасной для государства. По многим причинам, среди которых на первом месте – его непомерное честолюбие. Однако иной раз необходимо перебороть личные чувства и убеждения ради пользы общего дела. Сейчас именно такой момент, – Казановский перевел дыхание, обвел пристальным взглядом притихших сенаторов. – Отчизна на краю гибели, и если князь готов спасти ее, нельзя отталкивать его протянутую руку! Я голосую за то, чтобы удовлетворить его пожелание. Разумеется, с теми ограничениями, о которых уже было сказано.
«Матка Бозка, пусть его убьют под Збаражем! – мысленно взмолился маршалок. – Знаю, что желать смерти ближнему своему – смертный грех. Но это будет наилучшим выходом! И для Отчизны, и для всех нас. Это страшный человек, он ни перед чем не остановится».
Пан Казановский зябко передернул плечами, вспомнив тот вечер, когда к нему примчался перепуганный канцлер и рассказал о содержимом короба, подброшенного к дверям его особняка…
– На бога, твоя королевская милость, панове! – вскричал Потоцкий, лицо которого побагровело от гнева. – Я вижу, что вы готовы совершить ужасную ошибку! Такому человеку, как князь Вишневецкий, нельзя вручать высшую власть ни при каких обстоятельствах. Да, наше положение очень тяжелое, но уж лучше созвать посполитое рушение[42], чем идти на такой ужасный риск!
Канцлер Оссолинский презрительно усмехнулся:
– Посполитое рушение! Ясновельможному пану, я погляжу, не терпится дать оружие нашим собственным хлопам, которые и без того озлоблены на шляхту и взбаламучены универсалами проклятого Хмельницкого! Или мещанам, среди которых также хватает ненадежных людей! Пан хочет, чтобы они в один прекрасный момент переметнулись к зрадникам? И каковы тогда будут последствия? Или, по мнению пана, это не риск? А может, пан забыл, что творили хлопы в коронных землях, когда сюда добрался проклятый зрадник Богун со своим Винницким полком? Ох, прошу простить мою невольную бестактность, – притворно спохватился Оссолинский, – я от волнения упустил из виду, что пан после Корсуня оказался в татарском плену, вернувшись оттуда лишь недавно…
Бывший великий коронный гетман метнул в канцлера злобный взгляд.
– Но ведь хлопов привели к покорности, – уже не так уверенно произнес он.
– Увы, это лишь кажущаяся покорность! При первой возможности они нанесут своим панам удар в спину!
– Истинно! Хлопы и без того волками смотрят! Им дай волю – всех нас перережут! Никакого посполитого рушения! Не дозволим! – раздались голоса, быстро слившиеся в общий ропот.
Потоцкий схватился за голову и простонал:
– Как хотите, панове… Я умываю руки!
33 Казначей (польск.).
34 Ласточка (укр.).
35 Милости (укр.).
36 В польском языке вежливое обращение к собеседнику предполагает форму третьего лица: не «ты/вы», а «он» («Прошу пана» и т. д.).
37 Палач.
38 Милосердия, пощады (польск.).
39 Вежливое обращение к сыну гетмана.
40 При свидетелях (укр.).
41 Здесь: назначенный королем или Сеймом временный командующий.
42 Военная мобилизация польской и литовской шляхты вместе с ее крестьянами.
Пушки били непрерывно, с неумолимой настойчивостью. Гром их выстрелов, хоть и приглушенный расстоянием, заставлял инстинктивно вздрагивать трех людей, стоявших на стене Збаражского замка. Как при сильной грозе, когда человек чувствует себя особенно слабым и беспомощным перед природой: вроде и понимаешь, что от грома вреда нет, а все-таки пугаешься.
– Дьябловы отродья! Чтобы им пусто было! – раздраженно воскликнул, теребя кончик уса, Александр Конецпольский, единственный из прошлогодних региментариев, который снова был избран на эту должность. (Великий хорунжий коронный чуть ли не со слезами просил сенаторов «удостоить доверием, дабы смыть черный позор и сполна рассчитаться со зрадниками», и ему пошли навстречу. Николай Остророг тоже был в Збараже, но уже в более низком звании. Ну, а Владислав-Доминик Заславский твердо заявил, что с него достаточно и воинские подвиги не манят. Во всяком случае, пока. И предпочел остаться в своих владениях, собирая войско и заодно следя за тем, как ремонтируют его любимый Старосельский замок, сильно пострадавший во время прошлогодней осады Львова.) – Не жалеют ни пороху, ни ядер! Бьют и бьют, да все в одно и то же место! Такого даже каменная стена не выдержала бы, что уж говорить про землю.
– Мы делали бы то же самое, – сказал пожилой пан с худощавым лицом и крупным горбатым носом. Каштелян белзский Анджей Фирлей, второй региментарий, оторвавшись от подзорной трубы, утер платком взмокший лоб. – Ох, Матка Бозка! Ну и пекло, просто дышать нечем! А ведь до полудня еще далеко…
– Если так будет продолжаться, этот замок вскоре тоже станет пеклом! – скрипнул зубами Станислав Лянцкоронский, третий региментарий. – Конечно, мы не дрогнем и до конца исполним свой долг. Пусть эти укрепления не идут ни в какое сравнение с замком в Каменце…
– Пан так говорит, потому что имеет честь быть каштеляном каменецким? – беззлобно усмехнулся Фирлей. Он мог позволить себе эту вольность: помимо равных званий, они с Лянцкоронским были сверстниками и весьма уважали друг друга. – Как там говорится, «каждый кулик свое болото хвалит»?
– Не только по этой причине. Факт остается фактом: Каменец куда надежнее. Он располагается на возвышенности с отвесными склонами, окружен водою, имеет несколько ярусов обороны и сильное предмостное укрепление. Сам мост узок, насквозь простреливается со стен. Находись мы там, спокойно держались бы хоть целый год, хватило бы пищи и боеприпасов… – Третий региментарий со вздохом пожал плечами. – Но что толку мечтать о несбыточном! Надо использовать то, что имеешь. Пока мы держимся и здесь, и неплохо держимся, панове.
– Однако же наш внешний лагерь захвачен врагом, – мрачно произнес Конецпольский без тени страха, просто констатируя неприятный факт. – Да, валы и рвы задержали подлых зрадников, но совсем остановить не смогли. И, похоже, вскоре такая же судьба постигнет средний лагерь. А там дело дойдет и до ближнего… Наши люди ведут себя геройски, но что они могут противопоставить этой дьябловой канонаде?!
– Надо отдать должное зрадникам, они научились воевать по всем правилам, – кивнул Фирлей и снова приложил трубу к глазу. – Вместо того, чтобы штурмовать валы с неизбежными потерями, они просто разрушают их сосредоточенным пушечным огнем. Конечно, наши храбрецы за ночь стараются залатать бреши… Но, панове, можно ли требовать от них невозможного? Они и так действуют на пределе сил человеческих!
– А еще этот непрерывный беспокоящий огонь с казачьих валов! – воскликнул Лянцкоронский. – Пусть из малых пушек, но на такой близкой дистанции он просто убийственный. Картечь косит наших людей, как черная смерть при эпидемии… Упаси Матка Бозка от такой беды! – региментарий торопливо перекрестился.
Издалека донесся грохот, перекрытый ликующими воплями многих сотен глоток. Заклубилась густая рыжая пыль.
– Обвалился еще один большой участок… – бесстрастным голосом воина, готового дорого продать свою жизнь, если понадобится, сказал Фирлей. – Сейчас они перенесут огонь на соседний, расширяя пролом. И вот такую брешь уже не заделать, как ни старайся.
– Да кто же научил их, проклятых?! – возбужденно потряс кулаками Конецпольский.
– Ну, во-первых, они и сами могли догадаться, ничего сложного в том нет, – отозвался Фирлей, по-прежнему не отрываясь от окуляра трубы. – Во-вторых, мы их тоже чему-то учили. Меня, признаться, больше занимает вопрос: откуда у них столько пороха?! Ведь не жалеют, жгут в немыслимых количествах! И не похоже, чтобы запасы подходили к концу…
– Уж не из Москвы ли? – ахнул Лянцкоронский.
– Очень даже возможно. Я бы не удивился. Царю Алексею выгодно нынешнее положение дел. Открыто помогать зрадникам он опасается, поскольку это прямой повод к войне, а вот почему бы не переправить через рубеж порох?
– Но он же самодержавный властитель! Как он может одобрять бунт против законной власти? – возмутился Конецпольский.
– Царь прежде всего глава своего государства, у которого есть собственные интересы. Ничего удивительного. Мы на его месте вели бы себя точно так же… Однако, панове, нет смысла торчать на солнцепеке. Пойдемте лучше в тень! Да, пан региментарий совершенно прав, очень скоро и замок может стать пеклом. Но пока не стал, торопить события не нужно.
Подобно тому, как змея, обвив трепещущее тело жертвы, медленно и неумолимо сжимает тугие кольца, подстерегая момент, когда добыча выдыхает воздух, чтобы тут же сжать их немного плотнее, казаки Хмельницкого шаг за шагом приближались к Збаражскому замку. Татары Ислам-Гирея с ленивым безразличием смотрели за их усилиями со стороны, отвлекаясь лишь на молитвы и еду, а также игру в кости и прочие развлечения, позволительные правоверным.
– Брат мой, ты же знаешь, что мои воины не обучены лазать на валы и преодолевать рвы, – воздел ладони к жаркому июльскому небу хан, когда Хмельницкий попытался выразить свое недовольство (в самой осторожной и вежливой форме, чтобы не рассердить союзника). – Вот если засевшие там гяуры вспомнят, что они мужчины, устыдятся своей трусости и выйдут сражаться в поле, там уж мои храбрецы себя покажут!
Гетман только бессильно скрипнул зубами. «А потом, когда Збараж будет взять ценою христианской крови, ты потребуешь свою долю добычи, говоря, что помогал мне!» – хотелось выкрикнуть прямо в скуластое лицо крымчака. Но – сдержался, хоть и с немалым трудом.
Замок, находившийся в центре обороны, представлял собой прямоугольник с невысокими бастионами по краям, окруженный глубоким и широким рвом, через который был перекинут мост, ведущий к единственному входу. Располагался он рядом с узенькой речушкой Гнезной, в том месте, где она резко поворачивала на север, а затем на восток, почти сразу же разливаясь и образуя довольно большой пруд. На северном берегу находился город Збараж, стены которого, хоть и не слишком мощные, служили неплохой преградой врагу. А на южном берегу Гнезны, воспользовавшись непонятным замешательством Хмельницкого и татар, региментарии еще в июне приказали устроить целых три линии обороны, чтобы держать врага на максимальном удалении от замка. Тысячи людей трудились от рассвета до заката под палящим солнцем без устали. Работа продолжалась даже ночью при свете факелов. Никого не приходилось ни уговаривать, ни подгонять, грозя строгой карой. Все и так знали, что лень и небрежность будут оплачены дорогой ценой. Прошлогодний позорный урок, полученный под Пилявцами, не пропал даром.
Поэтому к тому времени, когда под Збаражем появились и соединились главные силы Хмельницкого и Ислам-Гирея, три линии были готовы полностью, да еще в лихорадочной спешке доделывалась четвертая, вынесенная дальше всего на юг, окруженная пока еще невысоким валом. Внешняя граница напоминала неправильный многоугольник, верхняя сторона которого проходила по берегу пруда. Поляки успели даже соорудить многочисленные бастионы, хоть и земляные, но существенно укрепившие оборону, а также вынесенные вперед редуты.
Неторопливо объехав весь рубеж обороны, оценив опытным взглядом сильные и слабые стороны каждого участка, Хмельницкий понял, что быстро до замка не добраться. И лишний раз обложил крепкими словами обозников, застрявших далеко позади с пушками… Именно их поджидал гетман, надеясь сразу же обрушить на врага всю мощь своей артиллерии, и в результате потерял несколько драгоценных дней, которые могли решить исход всей кампании этого года.
Накопившееся раздражение властно требовало выхода. Поэтому не в меру горячим полковникам Ивану Вороненко, командиру черкасского полка, и Даниле Нечаю, командовавшему брацлавцами, которые предложили не тратить времени, ударить с севера и, захватив город, пробиться по мосту через пруд к стенам замка, досталось от гетмана так, что у них потом долго и жарко горели уши. Богдан не стеснялся в выражениях…
– По одному длинному и узкому мосту, где нет никаких укрытий? Который насквозь простреливается? Да что у вас на плечах вместо голов, панове?! – кричал он, топая и потрясая кулаками. – Только попусту людей своих там положите! Или своих же казаков не жаль? А если каким-то чудом и прорветесь, что дальше делать будете? Там все как на ладони, расстреляют со стен в упор, будто куропаток!
К счастью для командиров, потупившихся от стыда, на горизонте наконец-то показался долгожданный обоз с пушками, и гнев Хмельницкого тут же был направлен по другому адресу.
– Ну, сейчас узнаем, где их черти носили! – зловеще улыбнувшись, произнес гетман.
– Брат мой, к чему сердиться? – равнодушно пожал плечами Ислам-Гирей. – Все равно происходит только то, что угодно Аллаху! Если бы ты был мусульманином, тебе и в голову не пришло бы торопиться и кричать, ведь это бессмысленно.
– Славный хан, я молюсь своему богу, – уклончиво ответил Хмельницкий. – Потому позволь мне поступать по-своему! Уж поверь, впредь они задерживаться не станут! Или пусть больше не зовут меня гетманом Войска Запорожского.
На следующее утро началась канонада. Пушкари, которым вчера крепко влетело, работали как двужильные, устанавливая орудия на позициях, и справились с этим делом в немыслимо короткое время. Лично проверив, все ли сделано как нужно, гетман отдал приказ – и все тридцать пушек открыли огонь, сметая ядрами все, что оказывалось в пределах досягаемости. Плотная едкая пелена светло-серого дыма повисла в воздухе, почти не редея: не было даже самого слабого дуновения.
– Пороху и ядер не жалеть! – распорядился гетман. Благо боеприпасов хватило бы хоть на три месяца такой стрельбы… Обещание, переданное через дьяка Бескудникова, царь Алексей Михайлович Романов выполнял добросовестно.
«У баб всегда глаза на мокром месте!» Не знаю, кто и когда первым выдвинул это весьма спорное утверждение. Во всяком случае, до и после беременности обе наши дамы вели себя достаточно спокойно. Даже пресловутая «послеродовая депрессия» благополучно обошла стороной и Анжелу, и Агнешку. Может, еще и потому, что им не приходилось падать с ног от усталости, ухаживая за малышами. В помощницах недостатка не было, благодаря любезности Иеремии и Гризельды… Хотя увы, спасти от пресловутой женской логики не смог бы никакой князь, даже самый богатый и могущественный!
Вишневецкий, поздравив счастливых отцов со столь знаменательным событием (как от себя лично, так и от княгини), снова поднял вопрос о переезде в его имение. Дескать, уж теперь-то оставаться в прежних условиях просто недопустимо! Поколебавшись, мы с Тадеушем дали согласие. Но только на то, чтобы «под крыло» к княжеской чете перебралось «слабое звено» – мамочки с младенцами. А нам надлежало по-прежнему неустанно готовить и обучать ударную силу княжеского войска, находясь на базе.
– Наступает самая ответственная пора, ясновельможный! Господь свидетель, минуты свободной нет, да еще нужно следить за каждой мелочью. А дорога от маетка твоей княжьей мосьцы займет время, которое сейчас на вес золота! – настойчиво убеждал я.
Иеремия, подумав, согласился.
– Жаль, конечно… А еще больше будет расстроена моя супруга, панство же знает, как приятно ваше общество княгине! Но – интересы дела на первом месте, тут пан Анджей совершенно прав. За жен и детей не беспокойтесь, им будет обеспечен прекрасный уход. А я ради соблюдения секретности отменю все приемы, под разными предлогами. Ничего, соседи как-нибудь переживут…
«Слава богу!» – я вздохнул с облегчением. Всем будет хорошо, особенно детям. Все-таки и условия там куда лучше, и хорошие медики под рукой, если (тьфу, тьфу!) что-то случится… Магдаленке (так назвали дочку Тадеуш и Агнешка – в честь матери полковника, к нескрываемому раздражению и обиде пани Катарины) и Сашке. Это имя для сына выбрал я, в честь моего бывшего подчиненного – того самого владельца турагентства, благодаря которому отец ребенка не только познакомился с его матерью, но и вообще остался жив за много лет до знакомства. Если бы Сашка тогда не заметил боковым зрением, как на дальнем краю поляны чуть шевельнулась ветка куста, и не упал с криком: «Ложись!», пуля попала бы мне в голову. А так она прошла над ней, застряв в стволе старой раскидистой ели…
Молодые мамаши, которые, едва оправившись после родов, начали снова жаловаться на тесноту и скуку (Анжела наедине со мной – еще и на кошмарные средневековые бытовые «удобства», которые правильнее было бы назвать неудобствами), почему-то не пришли в восторг от известия, что их с нетерпением ждут в княжеском имении, где будут и просторные светлые комнаты, и куча вышколенной прислуги, и развлечения, и много чего другого. Напротив, они попробовали устроить нам сцену.
– Мы отсюда, а баб – сюда? – возмущенно твердила Анжела, сверкая глазами. Агнешка кивала, всем своим видом показывая, что полностью разделяет точку зрения любимой подруги. – Жены, значит, больше не нужны? Ну, понятно: фигуры расплылись, спать с вами пока не можем… – Любимая блондинка чуть не всхлипнула от жалости к слабому полу. – А мы, между прочим, ваших детей вынашивали и рожали! Ваших, не чьих-нибудь!
– Святая правда! – поддержала Агнешка и даже перекрестилась с гордым видом великомученицы, хотя никто ее вроде и не подозревал в супружеской неверности.
– Милая, о каких бабах ты говоришь! – схватился я за голову. – Мы с Тадеушем к вечеру еле ноги волочим! Засыпаем как убитые, едва коснувшись подушки! Нас сейчас даже молодая Шэрон Стоун не возбудила бы, со всем ее «основным инстинктом»…
Запоздало спохватившись, что наговорил лишнего, я умолк.
– А кто это такая, проше пана Анджея? – насторожилась Агнешка. – Имя-то явно не московитское!
– Э-э-э… Это приемная дочь пани Камасутры, – извернулся я, брякнув первое, что пришло в голову. – Тоже родом из восточных земель… Прошу прощения, нам с паном Тадеушем надо кое-что обсудить.
И, схватив полковника за руку, буквально выскочил наружу. Нам вслед полетел негодующий упрек Анжелы:
– Зубы не заговаривай! Знаем мы вас, мужиков! Уж ее-то оприходовали бы сразу, вдвоем!
– Я хочу на войну! – теперь уже схватился за голову Тадеуш. – Как можно скорее! Где этот дьяблов Хмельницкий?!
В конце концов, естественно, состоялось примирение. Мы торжественно поклялись своим благоверным, что будем заезжать к князю при первой возможности, а от баб-искусительниц (если они каким-то чудом попадут в крепость) шарахнемся с воплем: «Изыди!», аки праведник от нечистой силы. Судя по скептическим выражениям лиц женушек, у них еще оставались сомнения, но они предпочли держать их при себе.
– Хорошо, но здесь будет только одна служанка! – решительно заявила Анжела. – Та самая, пожилая. Все же спокойнее! Мужики – не женщины, им много прислуги не надо.
А вот теперь они плакали и не могли остановиться. Временами даже пытались подвывать, как деревенские бабы. Получалось это у них плохо, но горе было непритворным. И мы с Тадеушем вовсе не думали на них сердиться или упрекать: мол, супругам пана первого советника князя Вишневецкого и его первого помощника подобает вести себя степенно, с достоинством, ведь не мещанки какие-нибудь и тем более не хлопки… Итак, мы действительно уходили на войну, где могло случиться что угодно.
Служанки, почтительно столпившись в отдалении, всхлипывали в унисон. То же самое делали крепкие, ядреные кормилицы, на руках у которых были кружевные свертки с Сашей и Магдаленой.
– Агнуся, ну не надо… – растерянно твердил Тадеуш, поглаживая черные косы жены, рыдавшей на его груди. – Все будет в порядке, вот увидишь!
– Анжела, не плачь, я вернусь живым и здоровым! – старался успокоить я любимую блондинку, гладя золотистый шелк, который так любил медленно пропускать меж пальцев, любуясь чудесной картиной. – Ты же знаешь, что это не первая моя война. К тому же чем выше звание, тем меньше опасность!
Судя по усилившемуся рыданию, моей благоверной было все равно, какая эта война по счету. Да и я немного покривил душой, чтобы успокоить жену. Уж мне-то хорошо было известно, что пуле или осколку все равно, кого разить: рядового ли, сержанта или офицера… Генералы, и те гибнут.
– Агнуся, ну хватит… Прошу тебя…
– Милая, перестань! Я сейчас сам расплачусь… Вот стыд-то будет для первого советника!
– Агнусенька, а если что… То есть, я хочу сказать, наверняка вернусь, но всякое же может случиться… Благословляю нашу милую Магдаленку заранее! Пусть она будет доброй и хорошей женой пану Александру! А если Езус благословит их детьми и среди них будут мальчики, пусть одного назовут Тадиком, в честь деда. Хорошо, милая?
– А-а-аааа!!! – вцепившись мертвой хваткой в мужа, завыла Агнешка так, что кормилица с перепугу чуть не уронила потенциальную невесту. Потревоженная Магдаленка присоединилась к матери пронзительным ревом.
– Пан Тадеуш, ну вы нашли что сказать! – досадливо покачал я головой.
– А разве пан Анджей против? – ахнул поляк. – Он считает, что моя дочь не пара его сыну?
– Господи, пошли мне терпения! – закатил я глаза. – В этой стране рехнуться можно!
Как только гонец, едва не загнавший коня, принес долгожданное известие, что казаки и татары двинулись к Збаражу, занятому отрядами Конецпольского, Лянцкоронского и Фирлея, был запущен механизм, остановить который уже не представлялось возможным… Слишком долго мы ждали этого момента, слишком много сил и средств вложили в подготовку. А главное – слишком грандиозным был наш план, все тонкости которого знали только два человека в мире: князь Иеремия и его первый советник.
Теперь оставалось дождаться самого удобного момента, когда Збараж окажется в глухой осаде и вопрос его падения (а заодно – гибели или пленения войска Речи Посполитой) станет лишь вопросом времени. И потребовать от перепуганного Сейма чрезвычайных полномочий для князя. Не раньше (испуг будет недостаточным, могут отказать), но и не позже (Збараж может пасть). Мы все сделали хорошо и вовремя. Письмо, над которым я корпел, истребив громадную порцию крепчайшего кофе, было переписано набело, заверено печатью Вишневецкого и с максимально возможной скоростью доставлено в Варшаву. Ответ тоже не заставил себя долго ждать. Князь был назначен главным региментарием Речи Посполитой сроком на шесть месяцев, с неограниченными полномочиями, которые, правда, действовали только на территории русских воеводств.
– Хвала Матке Бозке! – перекрестился Иеремия со слезами на глазах, получив документ. И приказал выступать на следующее же утро.
Люди Хмельницкого действовали по принципу «вода камень точит», терпеливо и неумолимо, одновременно и досадуя на упорство «чертовых ляхов», из-за которого вожделенная добыча все еще оставалась недоступной, и радуясь, что пан гетман не гонит их на штурм валов. Ведь тогда могут и убить, а покойника уже никакая добыча не порадует… Работая с упорством и целеустремленностью муравьев, такой же кишащей массой, вся деятельность которой, с виду хаотичная и бессмысленная, подчинена четкому плану, они насыпали валы и рыли траншеи, продвигаясь все ближе и ближе к защитным линиям региментариев. Передовой, самый слабый рубеж был взят в первые же дни осады. Со вторым пришлось изрядно повозиться, тем более что ответный огонь собирал свою кровавую дань, хоть далеко не такую обильную, какая могла быть при штурме. Но в конце концов пал и он. Теперь валы осаждающих неумолимо приближались к третьему рубежу.
С рассвета до заката гремели пушки, вгоняя с огромной силой ядра в выбранный участок защитного вала. Чтобы орудия не разорвались от перегрева, стволы время от времени обливали речной водой с уксусом, и едкая кисловатая вонь, от которой першило в горле и щекотало в носу, разносилась далеко вокруг. Пыль, смешавшись с пороховой гарью, столбом висела в жарком раскаленном воздухе, застилая солнечный свет. Ни облачка не было на небе. Еще задолго до полудня зной становился невыносимым. Но казаки упорно рыли, таскали и утрамбовывали землю, попутно кроя крепчайшей руганью «гололобую нечисть». Не обучены идти на приступ – черт с ними, но работать хотя бы могли! Так нет же, прохлаждаются в своем лагере, пузо чешут, нехристи окаянные… Ждут, пока за них все сделают, а потом уж примут участие в грабеже! И ведь не пошлешь куда подальше, не раскроишь клинком башку – союзнички, мать их! Хана нельзя злить…
Люди обливались потом, но упорно орудовали заступами и лопатами, бросая их лишь на краткое время, чтобы хлебнуть тепловатой воды. Валы становились все выше и выше, а траншеи подбирались все ближе к польским позициям. С той стороны то и дело летели ядра, с пронзительным визгом прилетала картечь. Кто-то падал, обливаясь кровью, но на его место приходил другой. Могучая змея сжимала кольца все туже, с равнодушной неумолимостью механизма. Добыча сопротивлялась отчаянно, зная, что речь идет о ее жизни и смерти. Но сама понимала, что надежды почти нет, – надо лишь постараться продать свою жизнь как можно дороже…
Перед осажденными постепенно начала вставать угроза голода. Пороху, ядер и картечи было еще вполне достаточно, но продовольствия оказалось меньше, чем рассчитывали. Паны региментарии, узнав столь неприятную новость, сначала едва не поругались, выясняя, кто в этом виновен. Потом благоразумие взяло верх, и они решили: раз уж случилась такая беда, искать виновного все равно бессмысленно, а нужно провести строгую ревизию всего съестного и уменьшить рационы. Благо в летнюю жару человеку требуется куда меньше пищи, нежели в зимнюю стужу.
– В конце концов, пустим под нож лошадей! – мрачно заявил Лянцкоронский. – Их у нас много, на одной конине можно долго продержаться, дожидаясь помощи. Ну, а если помощь не придет… – пожилой региментарий, вздохнув, договорил: – Тогда нам и лошади будут уже без надобности.
– Истинно так! – кивнул Фирлей. – Нужно еще приказать, чтобы ловили рыбу в реке и пруду. Правда, в такой зной она почти не клюет, но хоть что-то будет! Какая-никакая пища.
– Проше ясновельможное панство, – вступил в разговор комендант замка, которого пригласили на совет, – я больше боюсь, как бы мещане не подняли бунт. Благородная шляхта и даже простые жолнеры на войне могут перетерпеть любые лишения и обходиться самым малым, если этого требуют интересы Отчизны, в том состоит их долг. Но когда в домах мещан наступит голод, когда их дети и жены начнут плакать и просить хлеба, которого нет… Они могут взбунтоваться и потребовать сдачи города. Или того хуже – в самый глухой час ночи открыть браму[43] и впустить зрадников. Мне доносят верные люди, что в городе уже давно идет брожение! Многие ворчат, что терпят-де слишком сильные тяготы, что надо сдать город Хмельницкому, а не ожесточать его упорством. Вот это реальная опасность, панове!
– Так предотвратите ее! – сердито воскликнул Конецпольский. – Как только кто-то посмеет заговорить о сдаче – тотчас на виселицу! И объявить об этом по всему городу под барабанный бой, для острастки! Или просто сбросить со стены. Не расшибется насмерть – пусть казаки с ним что хотят, то и делают. Другим смутьянам будет хороший урок. А на ночь выставляйте к браме усиленные караулы и велите стрелять во всякого, кто попробует приблизиться, не зная пароля.
– Проше пана, можно казнить нескольких человек, можно два-три десятка или даже целую сотню, но что делать, если вдруг, упаси Матка Бозка, взбунтуется весь город? – взмолился комендант. – Всех ведь не перевешаешь!
– Надеюсь, до такого не дойдет, – пожал плечами Фирлей. – Если же недовольство мещан настолько усилится, что станет представлять угрозу для обороны, нужно просто выгнать их. Открыть браму и вытолкать всех в шею, без лишних церемоний. Кроме тех, кто доказал делом свою преданность и готов защищать город с оружием в руках. Будут упираться – рубить и стрелять.
– Такого не было еще в истории Речи Посполитой! – лицо коменданта побледнело. Даже Конецпольский нахмурился и покачал головой, видимо считая, что это будет уже слишком крутой мерой.
– Все когда-то бывает в первый раз! – поддержал Фирлея Лянцкоронский. – Жестокая мера? Да, безусловно, панове! Очень даже жестокая. Можно не сомневаться: большая часть окажется в татарском плену, а затем – на невольничьих рынках. Включая женщин и невинных детишек. Но слишком многое стоит на кону. Решается судьба всего государства! Я тоже надеюсь, что до такого не дойдет. Но если все же настанет необходимость, действовать нужно быстро и безжалостно. Только жертвуя частью, порой можно сохранить главное… Увы, такова реальность!
Хмельницкий мысленно воззвал и к Пресвятой Богородице, и к Сыну Ее, моля даровать ему терпение. Ибо оно было близко к тому, чтобы иссякнуть.
– Пресветлый хан хорошо знает, какое безмерное уважение питаю я к его особе и с какой радостью всегда стараюсь услужить ему. Однако вынужден снова произнести слова, которые, возможно, не понравятся повелителю Крыма… Моим людям нужна помощь. Великий хан, я уверен, и сам согласится, что странно, когда из двух союзников, находящихся рядом, сражается только один, а другой смотрит со стороны!
Ислам-Гирей, с видом человека, бесконечное терпение которого и хорошие манеры не позволяют сердиться на невежду, не понимающего элементарных вещей, улыбнулся и воздел руки:
– Брат мой! Видимо, по причине большой занятости твоей ты запамятовал мои слова. Я не отказываюсь помочь тебе и никогда не отказывался! Но что же поделать, если мои батыры никогда не брали штурмом крепостей! Они не умеют ни преодолевать глубокие рвы, ни забираться на высокие валы. Если я отдам такой приказ, они будут без толку топтаться под огнем неверных и напрасно погибнут. Зато в сабельном бою и в метании стрел им нет равных, и если враг наконец-то рискнет выйти в поле…
– Да-да, конечно, твои удальцы тогда себя покажут! – подхватил Хмельницкий, скрипнув зубами. Он с большим трудом сдержался, чтобы не передразнить гортанный голос и акцент крымчака. – Но речь идет не о штурме валов. Нужна помощь в осадных работах! Мои люди под палящим солнцем роют и таскают землю, насыпают и утрамбовывают валы, роют траншеи и укрепляют их стенки лозой! Твои же батыры, не сочти за неучтивость, пока палец о палец не ударили.
– Брат мой! – в голосе крымчака зазвучали боль и обида. – Только из безмерного уважения к тебе я не буду сердиться в ответ на несправедливое обвинение. Сам подумай, могут ли славные воины Аллаха заниматься грязной и тяжелой работой, которую у нас поручают невольникам и женщинам?! Это же урон чести батыра и мужчины, нестерпимый урон! Каждый должен делать то, что велено ему самим Всевышним!
– А мои люди, значит, могут заниматься грязной и тяжелой работой?! – в голосе гетмана отчетливо прорезался металлический скрежет.
– Но ведь они не воины Аллаха! – воскликнул хан, глядя на Хмельницкого с заботливым состраданием врача, пациент которого начал бредить.
Богдан стиснул кулаки, мысленно досчитал до десяти… Ислам-Гирей по-прежнему вежливо улыбался.
– О да, великий хан совершенно прав. Они молятся иному богу! – прошипел наконец гетман и поднялся с ковра. – Что же, мне остается лишь пожелать и владыке Крыма, и мурзам его, и всем батырам приятного отдыха в столь жаркий день.
– И тебе того же, славный гетман! – Ислам-Гирей широко улыбнулся, оскалив крупные желтоватые зубы.
Вернувшись в лагерь, Богдан просто рвал и метал. Его душила злость, становившаяся особенно сильной от осознания унизительной беспомощности. Он ничего не мог сделать с этим наглым, по-восточному медлительным и ленивым человеком! То есть мог, конечно… Обложить последними словами, плюнуть в лицо, назвать свиным рылом… А что было бы после? Все великое дело, которому он служил, все огромные жертвы и усилия в один момент оказались бы напрасными!
«Терпеть надо! Стиснуть зубы и терпеть! Потому что не одолеем мы Речь Посполитую, имея враждебный Крым за спиною!» – вспомнились его же слова, сказанные покойному Кривоносу. Почему-то они сейчас вызывали особое раздражение. Дежурные казаки, видя, что гетман не в духе, старались держаться подальше и тихо перешептывались, пытаясь угадать, что же привело его в такую ярость.
Чтобы хоть как-то успокоиться, Хмельницкий приказал подать обед. А на испуганные извинения кухаря, что, мол, кушанья еще не совсем готовы, неурочное же время, рыкнул, топнув, и посулил прогнать в шею, если впредь будут такие отговорки. Урочное время, неурочное ли – какая-то еда всегда должна быть! Кухарь, побледнев, кланялся и повторял:
– Все понял, пане гетмане, прошу прощения! Все понял, исправлюсь!
– Ступай да собери хоть что-то! – велел Хмельницкий. – Пусть простую краюху хлеба с салом да цибулей[44], раз уж накормить гетмана нечем. И горилки принеси! Лодыри, тысяча дьяблов в зубы! – прорычал он, вспомнив безразлично-ленивые лица крымчаков в лагере хана. – Канчуками бы сечь, да со всей силы!
– Прости, ясновельможный пане! – всхлипнул кухарь, выбегая из палатки.
– Да это я не тебе! – запоздало спохватившись, крикнул ему вслед гетман и даже сплюнул с досады. Тьфу, неловко-то как вышло! Кухарь – казак справный, дело свое знает хорошо и поведения отменного… А, ладно! Каждого не пожалеешь.
Снаружи донесся всполошенный крик: «Куда несешься, чертяка, дороги не разбирая!», дополненный крепкой руганью и ответом: «Сам глаза разуй!». Затем в палатку осторожно заглянул джура, потирая ушибленный лоб:
– Ясновельможный гетмане! Задержали человека, с виду монаха, который просится до твоей милости! Утверждает, что ты его знаешь и что несет до тебя важные известия!
– Монаха? Какого мо… – начал было Хмельницкий с раздражением, но тут же охнул, встрепенулся. – Каков из себя? Высокий, тощий, со впалым лицом и суровым взглядом?
– Все в точности, пане гетмане! Как смотрит, будто прожигает глазищами!
– Привести сюда, немедля! Да со всем уважением! А то знаю вас… Дай волю, вы и Божьим людям синяков наставите. И живо, живо! Чего ждешь?!
«Ой, верно сказали: не в духе!» – опасливо подумал джура, выбегая из палатки. И только чудом не столкнулся снова с кухарем, который спешил к гетману с немудреной снедью и пляшкой[45] горилки…
– Да чтоб тебя, бисова сына! – не сговариваясь, взревели оба.
Изможденный монах в потрепанном пыльном одеянии, с длинной всклокоченной и обильно засеребрившейся бородой, тяжело и шумно выдохнув, опустился на табурет. Было видно, что он страшно устал и держится на ногах просто каким-то чудом.
– Пить… – простонал он. – На бога!
– Что дать тебе, панотче[46]? – заторопился Богдан. – Горилки, угорского? Или меду?
– Воды. Простой воды, Христа ради!
Гетман торопливо наполнил высокий кубок, поднес… Монах жадно припал пересохшими губами, осушил в считаные мгновения.
– Еще, пане гетмане, еще! Не сочти за труд. Устал смертельно, в горле пересохло, а тут еще такое пекло… Ох, благодарствую! – выпив вторую порцию и утерев мокрые губы, монах перевел дыхание, даже постарался улыбнуться. Но от изнеможения улыбка больше походила на оскал.
– Безмерно рад видеть тебя, панотче! Но отчего такая спешка? Да и вид у тебя, не прогневайся, то ли как у божевильного[47], то ли как у жебрака[48]. Не стряслась ли какая беда, борони боже? – насторожился Хмельницкий.
Трясущейся рукой поставив кубок на стол, монах утер рукавом лоб, на мгновение закрыл глаза.
– Увы, стряслась. Верещаку арестовали, свезли в тюрьму.
Богдан ахнул, закрестился.
– Точные ли сведения? Может, ошибка? – с надеждой воскликнул он.
– Точнее не бывает. Я, подходя к дому, сам увидел, как его выводила стража. Не опоздай я тогда на встречу, и меня вместе с ним бы взяли. Игумен задержал по неотложному делу, потому и пошел к Верещаке позже, чем обычно. Вот так и спасся. Господь меня уберег, а его – нет.
– Дай бог ему силы и выдержки! – горячо воскликнул Хмельницкий. – Сколько пользы принес нашему святому делу этот благородный муж, сколько бесценных сведений передал! Всей душой уповаю, что голову он все-таки сохранит.
– Может, и сохранит, хотя надежды на это мало, – пожал плечами монах. – А вот и вторая плохая весть. Последнее, что успел передать мне Верещака. Ты присядь, пане гетмане, весть из таких, которые с ног валят.
Хмельницкий, изменившись в лице, послушно опустился на другой табурет. «Что-то стряслось с Тимошем или с кем другим из детей?!» – со страхом подумал он, но тут же прогнал эту мысль. Уж об этом-то сообщили бы сразу! Гонец примчался бы из Чигирина так скоро, как только смог. Да и откуда мог узнать о том Верещака в Варшаве?!
– Ну же, панотче, не тяни! – нетерпеливо воскликнул он.
– Князь Вишневецкий прислал письмо, затребовав от Сейма чрезвычайных полномочий. Точнее – неограниченных полномочий, как у римских диктаторов. Чтобы мог сам все решать, казнить и миловать, ни с кем не советуясь. Писал, что медлить больше нельзя, что государство на краю гибели – мол, настала пора для решительных действий. Что готов взять на себя всю ответственность, все богатства свои отдать, самой жизни не пожалеть, но без чрезвычайных полномочий и пальцем не шевельнет. Только на таких условиях он соглашался выступить против тебя, пане. Со всеми своими силами, какие только у него есть.
– И?.. – подался вперед гетман.
– Получил их. Спорили горячо, до крика, но все же дали. Как он и требовал: сроком на полгода, и чтобы действовали только в пределах русских воеводств. Теперь Ярема – главный региментарий с правами диктатора. Вот об этой новости и спешил тебе сообщить, пане гетмане. Спешил со всех ног, через тернии и беды, оттого и вид у меня столь непотребный, как твоей милости было угодно заметить…
Хмельницкий неподвижными глазами уставился куда-то вдаль… Мысли метались в его голове, одна версия сменялась другой, но ничего путного не приходило на ум. Слишком уж сильным было потрясение.
Гетман не сразу разобрал слова монаха:
– Яви божескую милость: или сам скушай, или вели убрать с глаз долой, или разреши поесть! Голоден аки волк!
– О чем ты, панотче? – не сразу понял Хмельницкий. Монах с укоризненной улыбкой указал на глиняное блюдо, где лежала большая краюха ноздреватого серого хлеба с горкой соли и несколько ломтей сала вперемежку с кольцами ядреного лука, сочащимися «слезой».
– Брюхо сводит, так есть охота! – повторил он. – Сала не трону, ибо пощусь, а вот хлебушка бы, да с лучком…
– Господи! – схватился за голову гетман. – Да на здоровье! Прости, панотче, другой еды пока нет, еще не готова.
– А мне другой и не надо, – довольно промолвил монах, отломив кусок от краюхи. Щедро посыпав солью, он положил сверху луковое кольцо, слегка растер, чтобы сок стал соленым и пропитал мякиш сверху, после чего отправил в рот и стал смачно жевать, причмокивая от удовольствия. Так он постепенно покончил со всем хлебом и луком. На блюде остались лишь шматы сала с крохотной горсточкой соли.
– Ик! Будь благословенна рука дающего! – перекрестился монах. – Ну вот, сразу стало легче. Ибо лишь чревоугодие – смертный грех, а коли питаешься простою пищей, да только для поддержания сил телесных – это дело богоугодное… Что так не весел, пане гетмане? Вижу, потрясла тебя весть про Ярему?
– Не скрою, и впрямь потрясла, – тяжело вздохнул Хмельницкий. – Особенно потому, что были еще кое-какие сведения и о самом князе, и о странном советнике его, московите! И чем дольше думаю об этом, тем больше мне это не нравится!
Монах устремил на гетмана пронзительный, пристальный взгляд.
– Ясновельможный пане, выпытывать твоих секретов не хочу. Да и не мое это дело! Ибо, как гласит мудрость народная, «всяк сверчок знай свой шесток». Но если ты сам захочешь их мне поведать в тех пределах, какие позволительны, – может, и я сумею чем-то помочь: совет дать или навести на мысль. И не беспокойся, я тайны хранить умею, пан гетман это знает.
– Расскажу, панотче! Непременно расскажу, – заторопился Хмельницкий. – И вправду, твой совет может быть очень полезен! Итак, слушай: прошлым летом казаки покойного Кривоноса, царствие ему небесное, преследуя Ярему, захватили одного шляхтича, ляха Беджиховского…
Монах слушал с предельным вниманием, не отрывая от гетмана взгляда. Лишь его тонкие узловатые пальцы нервно сжимались.
Брови Иеремии медленно поползли кверху, он стиснул поводья с такой силой, что костяшки пальцев побледнели.
– Я надеюсь, пан первый советник шутит?! Право, сейчас не самое удобное время для этого…
– Я серьезен как никогда, княже. Повторяю: войско Хмельницкого нужно разгромить, нанеся тяжелые потери, но до конца не уничтожать. Окружить и вынудить к сдаче. А главное, непременно пощадить самого предводителя бунтарей и принять его на службу.
Главный региментарий Речи Посполитой настороженно посмотрел на меня, будто ожидая увидеть какие-то признаки умопомешательства.
– Пан Анджей переутомился, – решительно заявил он наконец. – В этом есть и моя вина: я позволил своему первому советнику буквально истязать себя, забыв об отдыхе. И вот результат! Пане, как только мы разобьем лагерь, извольте немедленно лечь спать. Это мой приказ!
– Однако, пока лагерь еще не разбит, могу я изложить твоей княжьей мосьци свои доводы?
– Кх-м! Пан полагает, что найдутся доводы, которые убедят меня не только помиловать этого лайдака, тысячу раз заслужившего самую жестокую казнь, но и принять его на службу Отчизне, приведя к присяге?!
– Полагаю, ясновельможный пан региментарий-диктатор!
Иеремия со стоном схватился за виски:
– Я был уверен, что мой первый советник больше ничем меня не удивит… Оказалось, я ошибался! Ну что же… Заслуги пана слишком велики, чтобы можно было относиться к его словам легкомысленно. Я внимательно слушаю!
– Чтобы достичь задуманного, нам нужно не только разгромить мятежников, но и до полусмерти напугать членов Сейма. Напугать так, чтобы у них тряслись руки и стучали зубы. Правильно, ясновельможный?
– Да, мы же с паном это подробно обсуждали, причем много раз! – пожал плечами князь, явно недоумевая, зачем я снова завел такой разговор.
– Так когда Сейм испугается сильнее: при известии о том, что Хмельницкий разгромлен, взят в плен и казнен, или что Хмельницкий вместе с уцелевшей частью войска присягнул на верность князю и Речи Посполитой и готов по приказу ясновельможного вместе с ним прибыть в Варшаву, если будет необходимо? – я лукаво улыбнулся. – Мне почему-то кажется, что во втором случае!
Глаза князя приоткрылись от изумления. Я продолжал:
– Это главная причина. Но есть и другая: ясновельможный сам знает, как упрямо местное население. Казнив Хмельницкого, мы не столько испугаем, сколько озлобим народ. Мятежный гетман станет для них настоящим героем, мучеником. Иконой, на которую молятся, прости господи за невольное кощунство… Нужно ли это князю, тем более королю? Поможет ли это миру и спокойствию в государстве? Ясновельможный сам легко найдет ответ.
Иеремия медленно покачал головой. В его взгляде смешались восхищение и испуг.
– Временами я ловлю себя на мысли, что пан Анджей не просто человек, а… Даже не знаю, как лучше сказать! Пану снова удалось сделать почти невозможное: переубедить меня! Матка Бозка, в самом деле, когда эти крикуны представят казаков Хмельницкого на варшавских улицах… А еще лучше – в своих собственных домах! – князь прыснул со смеху. – Ручаюсь, дело не ограничится дрожью в пальцах и стуком зубов. Им еще придется срочно менять штаны! Пане, вы гений, настоящий гений! Пусть так и будет. Ради государственных интересов иной раз можно помиловать даже последнего злодея. Вот только захочет ли он принять от меня эту милость? Надо отдать должное псу, он дьявольски горд и честолюбив.
– Пусть ясновельможный предоставит это мне. Если я смог переубедить твою княжью мосць, неужели не уговорю Хмельницкого!
Крымчак резко осадил лошадь, буквально слетел с седла и бросился к шатру. Подскочившие стражи встали в ряд, преградив дорогу и схватившись за сабли. Поднялся гвалт, привлекший внимание бея. Выйдя из-под навеса, он недовольным, визгливым голосом стал выяснять, что случилось. Спешившийся всадник отвечал, сверкая глазами и указывая куда-то вдаль. Бей встрепенулся, переспросил, велел дожидаться на месте и, низко согнувшись, приложив ладони к толстому животу, мелкой семенящей походкой зашел в шатер.
Вскоре он выглянул оттуда и махнул рукой, приказывая нарушителю спокойствия зайти. Стража расступилась, открыв проход. Крымчак точно так же низко согнулся, прижал руки к животу (только поджарому), вбежал мелкими шажками внутрь и упал на колени перед ханом, не смея поднять глаза.
Ислам-Гирей, неторопливо отхлебнув кислого молока из золотой чаши, оглядел разведчика и коротко, отрывисто приказал:
– Говори!
– Вот все, что мне ведомо, панотче. Большего узнать, к сожалению, не удалось… Может, люди московского государя, к коему я отправил Беджиховского вместе с посольством, когда оно отбыло в обратный путь, что-то другое и проведают. А мы словно в стену уперлись. Знаем лишь, что московит и вправду сделался первым советником Яремы; что баба его, самозванка, которую за царскую свояченицу выдают, все время вместе с ним в той самой крепости; что Ярема готовит много новых гусарских хоругвей…
– Про гусар ты точно не знаешь, пане, только предполагаешь! – не сдержавшись, перебил монах.
– Твоя правда, панотче, но для какой другой цели надо было заводить великое множество новых лошадей и отучать их от боязни пушечной пальбы? – пожал плечами Хмельницкий. – Словом, ясно, что Ярема затеял какую-то рискованную игру, все поставив на карту! Причем наверняка по наущению этого советника-московита. А теперь еще и известие, что он вытребовал себе особые полномочия! Все одно к одному! Но знать бы еще… В чем дело? – Хмельницкий вздрогнул, недовольно нахмурился, поворачиваясь ко входу. Но гневные складки на лбу гетмана сразу разгладились. – Входи, входи, Иване! Судя по тому, что явился без вызова, пришел ответ от господаря? – гетман указал на свиток, зажатый в правой руке генерального писаря.
– Ясновельможному гетману слава! – низко склонил голову Выговский. – Здрав будь, панотче! – последовал едва заметный кивок в сторону монаха. – Да, пане гетмане, письмо от Василя Лупула, доставлено только что. Дай боже, чтобы с теми известиями, которых ты дожидаешься! Я с него список не стал делать, решил сначала узнать, тотчас ли ты его прочтешь или немного погодя, если сейчас занят. Мне сказали, до твоей особы важный посетитель пожаловал! – губы генерального писаря скривила едва заметная усмешка, когда он оглядел убогую одежду монаха, потрепанную и запыленную.
– Твоя правда, гость мой важнее иных пышных персон! – строго ответил гетман. – Ты пока сделай список. Мне еще договорить с панотцом нужно, а как освобожусь, пошлю за тобой.
– Слушаюсь, пане гетмане, – Выговский вышел.
Служитель Божий проводил его цепким, колючим взглядом, плотно сжал губы, отчего лицо, и без того суровое, стало выглядеть зловеще.
– Панотче, я помню предостережение твое, данное в прошлом году! – торопливо сказал Хмельницкий. – Поверь, был бдителен! Но Иван ни разу не дал повода усомниться в себе. Напротив, неоднократно выказывал преданность свою и принес много пользы.
– Всякое бывает, конечно… – вздохнул монах. – И все-таки я по-прежнему уверен: он иуда! Внутренний голос так и вопиет! Впрочем, разговор сейчас о Яреме. Ты, пане гетмане, выслал бы дозорных, да как можно дальше, чтобы следили за всеми ляшскими отрядами. Чует сердце, скоро Ярему надо ждать в гости! Да вместе с этим самым паном московитом!
– Уже высланы, панотче. Еще до прихода твоего. За половиной дорог наши люди следят, за другой половиной – татары. Тракты, проселки, даже тропы – все под наблюдением.
– Что татары следят, знаю! – горько усмехнулся монах. – Отчего, по-твоему, я в таком виде к тебе явился, ободранный да в пыли вывалянный, умирая от голода и жажды?
Хмельницкий изумленно поднял брови, затем лицо его перекосилось, стало наливаться кровью:
– Так они, псы шелудивые, посмели ограбить служителя Божия?!
– И отменно! – вздохнул монах. – Коня отобрали вместе с дорожной сумой и заплечным мешком, все деньги, да заодно прихватили кожаную флягу с водой и куль с сухарями. Просил хотя бы воду оставить, на таком-то пекле, а они лишь смеялись и зубы скалили! Хорошо, догола не раздели, без срама обошлось. И даже не били особо, только пнули пару раз, и то вполсилы…
– Да я их! – взревел гетман, вскакивая. – Тотчас же к хану поеду, потребую разыскать и сурово покарать сих нечестивцев! И пусть только посмеет упереться!
– Уйми свой гнев, сыне, – махнул рукой святой отец. – Во-первых, гневаться – смертный грех. Во-вторых, никакого толку не будет. Кого искать, кого наказывать? Они для меня все на одно лицо, прости господи… – он перекрестился. – Хоть проведи мимо всю Орду по одному, не опознаю!
Гетман тяжело вздохнул, развел руками.
– Вот с такими союзниками приходится иметь дело, панотче… По крайней необходимости! Чтобы им пусто было! Но не печалься, дам тебе и хорошего коня, и охрану, чтобы больше никто не тревожил. Что думаешь делать, панотче? Куда теперь направишься?
– В Варшаве мне больше делать нечего, – столь же тяжко вздохнул монах. – Даже если Верещака никого не выдаст, сведений от него не будет. И то великое ему спасибо, столько успел сделать… Поеду в Киев, в Лавру. Нынче же вечером, как передохну немного и пекло спадет. А насчет охраны – благодарствую, не откажусь. Не хочу, чтобы второй раз обобрали, да за столь малый срок! Христианское смирение тоже ведь не беспредельно…
– Так ты сам все видел? Большой обоз?
– Очень большой, повелитель! Можно сбиться со счета, сколько там повозок! В каждую запряжены два коня. Ах, какие кони! Чок гюзель[49]!
– А что в повозках, не разглядел?
– Прости, великий хан, не было видно. Каждая сверху и с боков накрыта грубой тканью, которую эти гяуры называют дерюгой. Но, наверное, что-то ценное, ведь эти изнеженные собаки не могут обходиться на войне лишь самым необходимым, как мы!
– В каком порядке идут гяуры?
– Впереди – головной дозор из улан. Затем – около сотни гусар, за ними – тяжелые пушки. Я насчитал десять, каждую везут четыре лошади. Опять гусары, и вот за ними уже начинается обоз. С левой и правой стороны – уланы. И в хвосте – тоже уланы.
– Сколько улан, не считал?
– Трудно было точно посчитать, повелитель! Но по сравнению с тем, сколько храбрецов под твоим бунчуком, их немного. Совсем немного.
Губы Ислам-Гирея растянулись в торжествующей усмешке:
– Хорошая весть! За нее и хорошая награда.
Достав из сафьянового мешочка золотую монету, он бросил ее разведчику. Татарин поймал ханский дар на лету, поцеловал, приложил к середине лба, затем к сердцу, низко кланяясь.
Повелитель Крыма сделал жест, отпуская воина. Тот пятясь выбрался наружу.
Ислам-Гирей снова отпил кислого молока из чаши, вытер губы и хлопнул в ладоши. Один из стражников, стоявших сзади и по бокам от хана, подскочил и согнулся в поклоне, ожидая распоряжений.
– Позвать ко мне мурз и беев. Тотчас же! – приказал хан. И, тихо рассмеявшись, задумчиво произнес: – Гяур Хмельницкий посмел упрекнуть крымских батыров, что они ничего не делают? Интересно, что он скажет, увидев, какую огромную добычу мы захватили! И она достанется только нам! Ведь я ничего не скажу ему ни про этот отряд ляхов, ни тем более про обоз!
Татарский лазутчик, долго следивший за нами, в итоге благополучно убрался, радуясь, что не обнаружил себя. Ну, пусть так думает… Ведь именно так решит и хан, выслушав его донесение: «гяуры» ни о чем не подозревают, нападения не ждут.
– Если бы не строгий приказ пана первого советника, мы бы этой собаке уже пятки поджаривали на углях! – скрипнул зубами один из уланов Тадеуша, закончив рапорт. – Выложил бы все, что знает!
Я приказал ему отдыхать, а сам направился к князю. Доложил, что все в порядке: мы обнаружены, все идет по плану.
– Ну что же… – пожал плечами региментарий-диктатор, покачиваясь в седле. – По плану – значит по плану. Я уже много раз убеждался: пан первый советник знает, что делает. Надеюсь, и сейчас будет то же самое. Командуйте в завтрашнем сражении, пане, как будто меня здесь вовсе нет. Уж если пан сумел переубедить даже насчет судьбы Хмельницкого…
И будущий король Речи Посполитой, покачав головой, скорбно улыбнулся. Я ответил сдержанной улыбкой, показывая, что всегда готов оценить хорошую шутку. Растягивать губы шире не стал: еще подумает, что подхалимничаю.
– Кстати, пане! Завтра еще не наступило, и пока что командую я. Вы не забыли, надеюсь, про мой приказ? Ложитесь спать, и как можно скорее! Пану нужно отдохнуть, он все-таки не из железа сделан! – распорядился Вишневецкий.
На рассвете следующего дня казачьи пушки снова начали разрушать валы поляков сосредоточенным огнем. Бреши, наспех заделанные за ночь, вскоре возникли на тех же местах, неумолимо увеличиваясь по ширине и высоте. Было ясно, что этот рубеж обороны не сегодня завтра тоже падет, как и предыдущие. С высоких гребней валов, насыпанных казаками, непрерывно сыпались пули, летела картечь, буквально не давая воинам Конецпольского, Лянцкоронского и Фирлея поднять головы. Редкие смельчаки, рискнувшие открыть ответный прицельный огонь, очень быстро получали рану, и хорошо если легкую. Но чаще их жизнь обрывалась.
Осажденные действовали с ожесточением смертников, знающих, что пощады не будет и что вопрос стоит только так: убьешь ты – или убьют тебя. Они делали что могли, и не их вина, что врагов было гораздо больше. Могучая змея все туже сжимала кольца, жертва задыхалась.
В то утро Хмельницкий был в хорошем настроении. Вчерашняя злость исчезла без следа, и не только потому, что гетман видел, как храбро и настойчиво действуют казаки, но и из-за письма господаря. Василь Лупул выражал согласие на брак Тимоша с его старшей дочерью Руксандрой, прося лишь повременить немного, чтобы невеста, пока еще совсем юная, достигла зрелости и могла стать женою гетманского сына в полном смысле слова. Господарь также не жалел хвалебных слов, описывая, какое благоприятное впечатление произвел на него жених: храбр, умен, воспитан, уважает старших! Весьма достойный пример для многих молодых людей, которые в нынешние развратные времена не почитают собственных родителей. Кроме того, он сообщал, что гетманскому сыну очень понравилась будущая жена. Да и Руксандра, судя по всему, была очарована храбрым и загадочным воином с севера… Хотя, конечно, как подобает благовоспитанной девице, да еще дочке господаря, она вслух об этом не говорит!
«Тимош остепенится, успокоится, став женатым казаком», – с болью в сердце думал гетман. Хоть и пытался он все месяцы, прошедшие с того страшного вечера в замке Белой Церкви, забыть Елену – все было тщетно. Боль саднила по-прежнему, став лишь тупой, а не острой. И как ни убеждал он себя, что Тимош только исполнял свой сыновний долг, переживая за обманутого отца, сомнения жестоко мучили, не давали покоя. Кто же говорил правду, а кто лгал?
С грохотом и клубами пыли обвалился еще один участок вала. Богдан, прильнув к подзорной трубе, одобрительно кивнул. Брешь была таких размеров, что было ясно: никакими усилиями за ночь ее не залатаешь.
«Незачем напрасно лить христианскую кровь. Все идет как задумано, а потерь немного. Главное – вовремя обнаружить Ярему, принять бой на выгодной позиции… Вот тогда уже псы гололобые не отвертятся! Хотели боя в чистом поле – получайте! Мои разведчики пока ничего не обнаружили, хан тоже молчит… Значит, даже если Ярема и выступил против нас, он еще далеко… Что там такое?!»
Гетман перевел трубу вправо.
Из-за кромки леса, раскинувшегося неподалеку от пруда, показались крымчаки. Они неслись во весь опор, словно спасаясь от нечистой силы. Пыль клубилась столбом.
«Да что стряслось?! Бегут, как зайцы!»
– Коня мне! – рыкнул Хмельницкий, оборачиваясь к джуре.
– Великий хан, премудрый и милостивый… – хрипел татарин, распростертый на ковре, тяжело дыша и обливаясь потом. – Твоих батыров больше нет! Аллах прогневался и отвернул от них свое лицо!
– Как «нет»?! – взвизгнул Ислам-Гирей, содрогнувшись от ледяного озноба, несмотря на то, что утро было жарким. – Что ты говоришь, шелудивый пес?!
– Их перебили… Разорвали картечью на куски… Проклятые гяуры заманили нас в ловушку!
– Как все произошло?! Говори, сын шайтана! Убью! – Хан был близок к безумию. Его зубы стучали, глаза налились кровью.
Запинаясь и поминутно моля о пощаде, крымчак поведал о ходе боя. Как всегда, головной отряд налетел на «гяуров» спереди, быстро перемещаясь вправо и охватывая полукольцом, чтобы обрушить смертоносный ливень стрел, которые, как знает всякий воин, удобнее выпускать справа налево. Два других отряда двинулись вперед, чтобы связать боем боковые охранения, а самая сильная часть, зайдя с тыла, бросилась на замыкающий отряд уланов и на обоз, суливший богатую добычу… И вот тут случилось непредвиденное. Обозники, которым надлежало сбиться в кучу под охрану своей конницы, стегнули лошадей и помчались навстречу ордынцам. Потом за считаные мгновения развернулись, словно передумав и все-таки решив спасаться. Куски материи, которой был укрыт груз, слетели, и…
– Там не было ничего ценного, великий хан! Там были только пушки. И они начали стрелять по нашим храбрецам почти в упор. Картечью! Милостивый Аллах, это было что-то ужасное! В одно мгновение полегли многие сотни твоих батыров. На таком близком расстоянии воинов и лошадей буквально разрывало на части. Не было видно ни земли, ни травы – все скрылось под кровью и кусками мяса…
– А дальше?! Пусть сотни погибли, но вас же были многие тысячи!
– А дальше эти повозки с пушками умчались в глубину их строя, а им на смену пришли другие! И снова полетела картечь! Великий хан, мы ничего не могли сделать! – всхлипывал крымчак, вцепившись в сапог Ислам-Гирея. – Они сменяли друг друга и стреляли, сменяли и стреляли! Даже бесстрашный пельван[50] отступает перед стаей собак! Мы не выдержали, помчались к лагерю, а эти повозки, порождение шайтана, погнались за нами! Делали короткие остановки, разворачивались и стреляли! Повелитель, твоего войска больше нет! Уцелели двое-трое из десяти, если не меньше…
– Если его нет, то и тебе жить незачем! Умри, трусливая собака! – яростно заревел Ислам-Гирей, выхватил у стража из-за пояса длинный тяжелый кинжал и с размаху всадил отточенный клинок в сгорбленную спину беглеца. Как раз в этот момент в шатер вошел встревоженный Хмельницкий.
– Что происходит, пресветлый хан? Отчего твое войско стало похоже на отару перепуганных баранов? Как я должен все это понимать?! – голос гетмана задрожал от гнева и растерянности.
Солнце немилосердно жгло. Раскаленный воздух буквально застревал в груди, а от кисловато-едкого запаха пороховой гари, которой было пропитано, казалось, все вокруг, тошнило. Хотелось найти хоть какую-то тень, повалиться навзничь, бросить на лоб мокрое полотенце… А если бы еще нашлась холодная вода…
«Может, тебе еще лимонаду со льдом?» – съехидничал внутренний голос. И у меня не осталось сил даже на то, чтобы послать его подальше. Я молча смотрел на картину уничтожения.
– Пане, мы сделали это! – растерянно твердил Вишневецкий, обводя глазами поле боя, густо усеянное трупами. – Войско зрадников не просто разбито – разгромлено! Полный разгром, беспощадный! Матка Бозка… С трудом верю, что это не сон.
Да, разгром был страшен. Немедленно после уничтожения главных сил Крымской Орды наши мобильные группы рассредоточились на заранее выбранных позициях (не зря я долго корпел над картами окрестностей Збаража!) и принялись ставить проволочные заграждения. Действуя быстро, четко, слаженно, как множество раз работали на учениях.
Пока разгорался бой, пока казаки Хмельницкого, застигнутые врасплох, еще толком не сообразили, кто на них напал и какими силами, надо ли бросать работу по возведению валов и хватать оружие или управятся те полки, что стоят в охранении, – наиболее удобные для их отхода участки местности были уже перекрыты. Три ряда проволоки, установленные в метре друг от друга, зловеще блестели на жарком июльском солнце. Заграждение простейшее, невысокое, даже без всяких там «спиралей Бруно» поверху… Но – беглецов остановит. И конных, и пеших. Хоть на какое-то время. Пока они, сбитые с толку, будут растерянно глядеть на эту невиданную прежде диковину, пока сообразят, что нужно рубить проволоку вплотную к опорным столбам (посередине бесполезно – будет пружинить и большая часть силы удара израсходуется впустую)… Потом, если даже сообразят, начнут толкаться, мешать друг другу в давке. А сзади-то напирает обезумевшая от страха толпа, а спереди – «пулеметный огонь» с примчавшихся тачанок…
Да, кроме пушечных тачанок, мы с князем привели на поле боя и пулеметные. Я спроектировал это оружие, взяв за образец картечницу с горизонтальным расположением стволов, использовавшуюся в XIX веке. Была, правда, мысль скопировать знаменитую «картечницу Гартлинга» с вертикальными стволами – ту самую, прозванную острословами «мясорубкой» из-за ручки, которую приходилось вращать, – но это оказалось слишком сложно технически. Пришлось снова действовать по старому доброму правилу: «Что просто, то надежно».
«Пулемет» представлял собой деревянный диск, насаженный на ось поворотного устройства с шестерней. На каждом таком диске размещалось 16 пистолетных стволов, длиной по 25 сантиметров, вдоль радиусов от центра к окружности. Только без ударно-спусковых механизмов. Для максимального упрощения и облегчения конструкции выстрел производился с помощью горящего фитиля. Поворачивался диск с помощью длинного рычага, расположенного сбоку. Такой «пулемет» получился гораздо менее мощным, чем пушка, и эффективно действовал лишь на ближних дистанциях, но зато оказался куда более скорострельным, а главное – из него можно было вести огонь в любом направлении, не разворачивая тачанку тыльной стороной к цели. Смена же диска, хоть он в снаряженном состоянии был довольно тяжелым, занимала считаные секунды.
Все получилось быстро, наглядно и сурово. Как мы и хотели. Теперь любой недруг князя пришел бы в трепет от демонстрации его силы.
Когда казаки сообразили наконец, что дело очень серьезное, драгоценное время было упущено. Армада наших пушечных тачанок вынеслась из-за опушки леса под хоровой свирепый марш «Ты лети с дороги, птица…» и стремительным галопом ворвалась на позиции осаждающих. Загремели десятки, сотни пушечных выстрелов, серые клубы порохового дыма заволокли поле боя. Картечь, казалось, была всюду, и ее пронзительный зловещий свист мог нагнать ужас даже на самого отчаянного смельчака. В клочья рвалась людская и лошадиная плоть, кровь текла ручьями. А если добавить шелест крыльев гусар, тоже надвигавшихся неумолимой стальной лавиной…
Надо отдать казакам должное: хотя исход сражения был уже ясен, они все же не сдавались, упирались из последних сил, отчаянно пытаясь отбить натиск Вишневецкого. Но когда в Збаражском замке ликующе запели трубы, звонко забили литавры, а воины региментариев лавиной хлынули в битву, ударив им в тыл, людей Хмельницкого охватила паника. Они бросились бежать, давя друг друга. Туда, куда вел инстинкт: подальше от разразившегося ада – то есть в южную сторону. Прямо на проволочные заграждения и «пулеметы». А сзади в них продолжала лететь картечь. Бой превратился в бойню, ужасную и отвратительную. Кто-то, конечно, смог прорваться и спастись, но таких было очень немного… Вот что огорчало по-настоящему – улизнул Ислам-Гирей. Проскочил-таки меж пальцев. За ним гнались, но больно уж хороший конь был у повелителя Крыма… Ладно, надеюсь, полученный урок он запомнит надолго.
Вскоре все было кончено. О той огромной силе, которой еще утром располагал Хмельницкий, теперь напоминал лишь небольшой, наспех укрепленный лагерь, устроенный на месте какого-то крохотного села к югу от Збаража. С трех сторон его огородили сцепленными казачьими возами, образовав нечто вроде неправильной ломаной линии. А с тыльной стороны укрытием служил участок вала, насыпанного казаками в начале осады для безопасного приближения к передовой линии обороны. В лагере укрылся сам Хмельницкий, уцелевшие полковники и остатки его войска, среди которых было немало раненых.
Последний оплот мятежников поспешно укреплялся. Мы видели, как за линией возов казаки насыпают вал, дополняя его частоколом… Но это уже по принципу «перед смертью не надышишься». Всем было ясно, что их положение безнадежное. В принципе, князь мог немедленно бросить войско на штурм, и ценою не таких уж больших потерь все обороняющиеся были бы уничтожены или пленены. Или просто-напросто обложить со всех сторон и посмотреть, надолго ли хватит их выдержки… Да еще в такую адскую жарищу. Правда, где село – там и колодец, поэтому жажда им, скорее всего, не угрожает. Но хватит ли в единственном колодце воды для такой оравы?! И это еще не считая лошадей!
Честное слово, наилучшим выходом для Хмельницкого в такой ситуации было бы пустить пулю в висок. Раз надежды на спасение нет, а при попытке прорыва могут взять в плен и подвергнуть чудовищным пыткам и унижениям… (Он же не знал, что у нас на него совершенно другие планы!)
Князь, обменявшись приветствиями с Конецпольским, Лянцкоронским и Фирлеем, рассказал им о своих чрезвычайных полномочиях, поздравил с благополучным завершением осады, похвалил за стойкость и мужество, а затем поспешно отбыл, сославшись на сильную усталость, и приказал разбить лагерь подальше от поля боя, чтобы не страдать от невыносимого смрада. На такой жаре трупы начнут разлагаться с чудовищной скоростью… Пленные казаки и татары, страдальчески морщась и бранясь, поспешно начали рыть глубокие траншеи и сталкивать туда «своих» убитых. Правда, крымчаки попробовали было заартачиться, заявив, что у них на исторической родине такую грязную и тяжелую работу поручают лишь невольникам и женщинам. Но после того, как двум самым шумным крикунам отсекли головы, а еще нескольких выпороли, до татар сразу дошло, что любой честный труд почетен.
Немногочисленные же тела поляков забрали «похоронные команды» из Збаража, чтобы с почетом предать земле после поминальной службы.
– До твоей княжьей мосьци просится перебежчик. Клянется, что имеет важные сведения! – доложил дежурный ротмистр, зайдя в палатку.
Мы с Вишневецким переглянулись.
– Он назвал себя? – спросил я.
– Нет, ясновельможный пане! Твердил лишь, что должен сказать нечто важное князю.
– Ха! Крысы начали покидать тонущий корабль, – усмехнулся Иеремия. – Что же, ничего удивительного! Только он опоздал, никаких сведений мне не нужно, я и так все знаю.
– Может, все-таки выслушать его? Всякое бывает… – пожал я плечами. – Мы же ничем не рискуем.
– Право, не вижу смысла. Но из уважения к пану первому советнику – согласен. Обыскать и ввести зрадника! – распорядился Вишневецкий.
Вскоре полог широко распахнулся, два дюжих жолнера втащили под руки перебежчика. Его бледное узкое лицо с аккуратно подстриженными усиками взмокло от пота, глаза лихорадочно метались по сторонам. Увидев Иеремию, он в первое мгновение зажмурился от страха, потом буквально возопил:
– Ясновельможный княже, славный рыцарь Речи Посполитой, ее свет и надежда! К стопам твоим припадаю, моля о милосердии! Улучив удобный момент, поспешил покинуть самозванца и зрадника Хмельницкого, чтобы принести твоей милости важные известия. Жизнью рисковал, ведь если бы меня перехватили, то…
– Замолчи, собака, и отвечай на мои вопросы! Кто таков? Как тебя зовут? – перебил его Вишневецкий, нахмурившись. Глаза князя гневно вспыхнули, тонкие губы плотно сжались.
– Ш-шляхт-тич Ив-ван В-выгов-вский… – Кое-как взяв себя в руки и уняв зубовное клацанье, перебежчик заговорил уже разборчиво: – Сражался против зрадников под началом Стефана Потоцкого у Желтых Вод. Мою лошадь убили, при падении я ударился головой и в бессознательном состоянии попал в плен. Был вынужден пойти на службу к злодею Хмельницкому, под угрозой лютой смерти. Езус свидетель, не брал в руки оружия, не стрелял по воинам Речи Посполитой! Только писал бумаги… Литосци, ясновельможный! Я отслужу!
– Иван Выговский! Генеральный писарь! Правая рука Хмельницкого! – многозначительно усмехнулся я, уставившись на мерзавца своим «фирменным» взглядом, под которым он задрожал.
«Редкостная мразь, иуда и двурушник. Сколько горя причинил своему народу, сколько умов отравил ядом лицемерия и предательства! Но теперь не будет никакой Гадячской унии, уж об этом я позабочусь!»
– О, персона значимая, я погляжу! – ехидно протянул князь. – Значит, только писал бумаги… И что же важное хочет передать мне достославный пан Иудский… пшепрашем, Выговский? – Голос Иеремии буквально сочился убийственным презрением.
В близко посаженных глазах предателя мелькнул ужас, но ответил он достаточно твердо:
– Ясновельможному князю нет нужды жертвовать своими людьми, чтобы раздавить остатки зрадников. Их можно просто взять измором в краткое время. Пороху, ядер и пуль у них более чем достаточно, а вот воды совсем мало. И взять ее неоткуда: колодец пересох, на дне только грязь. Несколько дней, самое большее неделя – и они сами сдадутся, обезумев от жажды. Или будут вынуждены пойти на прорыв, подставив себя под убийственный огонь твоих пушек, ясновельможный… Тех самых пушек, которые обратили в пыль и прах орду крымских псов, а затем – сброд Хмельницкого!
Князь выдержал паузу, которая наверняка показалась Выговскому вечностью.
– Да, мои пушки решили исход боя! Однако они появились у меня благодаря пану Анджею, моему первому советнику и другу, – сказал Иеремия. – Потому будет справедливо, если именно он решит твою судьбу. Как пан думает поступить с этим жалким червяком?
– Литосци, литосци! – завопил Выговский, пытаясь броситься на колени, но его удержали жолнеры. – Отслужу, искуплю вину! Все, что ясновельможное панство прикажет!
Я повернулся к будущему королю Речи Посполитой:
– Твоей княжьей мосьци наверняка известно, как поступал великий завоеватель Чингисхан с предателями и перебежчиками, даже если они оказывали ему важные услуги. Он говорил: «Раз вы изменили своему правителю и единоверцам, вы измените и мне!» И приказывал палачам ломать им спины. Поэтому мой совет: немедленно казнить этого негодяя! Пусть наградой ему будет осиновый кол. По заслугам!
– Согласен. Исполнить! – Вишневецкий махнул рукой.
– Не-е-ет!!! – Выговский дико заорал, пытаясь вырваться. Отчаяние придало мерзавцу сил, он сопротивлялся, как раненый зверь. Его с немалым трудом вытащили из палатки.
На следующее утро у нас с князем состоялся нелегкий разговор. Убеждать его пришлось долго.
– Пан первый советник уверен, что не ошибается? – снова и снова спрашивал Иеремия, в голосе которого звучало раздражение, смешанное со страхом. – Они же как раненые хищники! Им опасно верить! Почти наверняка даже не станут слушать, сразу набросятся и зарубят. Или застрелят… Да, я знаю, что пан Анджей невероятно проворен и силен, но против вооруженной толпы не устоит никто! – Переведя дух, Вишневецкий покачал головой: – Пан мне слишком дорог. Не только как первый советник, но и как друг, как человек, с которым я могу делиться самыми сокровенными мыслями. Я не могу и не хочу рисковать! В конце концов, у меня нет недостатка в храбрецах, которые передадут Хмельницкому наши условия. Даже зная, что могут поплатиться жизнью.
– Опасения ясновельможного князя понятны и естественны. Тем не менее я вынужден настаивать!
Иеремия схватился за голову:
– Но почему? На бога, почему?
– Потому что никто, кроме меня, не справится с этой задачей… – Я тяжело вздохнул. – Прошу поверить: мне самому не очень-то хочется рисковать жизнью, особенно сейчас, когда сыну нет еще и полугода… Но нам совершенно необходимо, чтобы Хмельницкий присягнул князю на верность. А уговорить его смогу только я.
– Пан так уверен в этом? – князь, не сдержавшись, скептически хмыкнул.
– Подумай сам, ясновельможный: смог бы какой-то другой человек, выступая от моего имени, уговорить тебя во время нашей первой встречи?
Наступила тишина. Потом Иеремия медленно покачал головой:
– Нет. Никто. Я и пану Анджею-то поверил лишь с огромным трудом…
– Вот в том-то и дело!
– А если они все-таки убьют пана?! – в голосе князя звучала искренняя боль. – Конечно, моя месть будет беспощадной! Те зрадники, которые уцелеют и попадут мне в руки, позавидуют мертвым! Они еще успеют пройти сквозь все муки ада, прежде чем подохнут! Но пана Анджея этим не вернешь… – Иеремия стиснул кулаки. На его глазах заблестели слезы.
– Я постараюсь сделать так, чтобы не убили. Ну, а в случае чего… Надеюсь, твоя княжья мосць позаботится о моей семье.
– Клянусь! Все, что только в человеческих силах… Но пусть пан еще раз хорошенько подумает! Давайте вернемся к этому разговору немного позже.
Я тяжело вздохнул, но решил не настаивать. Позже так позже! В конце концов, небольшая задержка не страшна, а если в казачьем лагере, как утверждал Выговский, плохо с водой, то нам же лучше. Будут сговорчивее.
Поэтому снова подступил к князю лишь после обеда, с каким-то подозрительным равнодушием поймав себя на мысли, что он вполне может быть последней трапезой приговоренного к смерти.
– Пан не передумал? – Вишневецкий умолк, с надеждой глядя на меня. – Может, все-таки послать другого парламентера?
Ох, как хотелось сказать: «Да, пожалуй, ясновельможный прав! Риск слишком велик, а у нас еще столько грандиозных задач…»
– Нет, не передумал. Мне надо ехать, княже.
– Да хранит пана Матка Бозка! – воскликнул Иеремия, осенив меня крестным знамением.
Поклонившись, я вышел из палатки, сел на коня. Подскочивший жолнер передал мне заготовленный заранее белый флаг.
«Дурак ты, Андрюха! Самоуверенный дурак! – простонал внутренний голос. – Оставишь жену без мужа, сына – без отца…»
Приказав ему убраться куда подальше, я тронулся в путь, который вполне мог оказаться последним.
Ладно, будем надеяться, что снова повезет… Было бы слишком обидно погибнуть, не увидев, как начнет сбываться наш великолепный план, как история направится по совершенно другому пути! Хмельницкий – умный человек, но и он может впасть в неконтролируемый гнев, а уж его полковники абсолютно непредсказуемые, слишком горячие и прямолинейные. Теперь же, когда им грозит верная гибель, они вообще способны на что угодно. Князь прав: могут сразу накинуться скопом. Как крысы, загнанные в угол. Значит, нужно сбить их с толку, а потом правильно повести разговор, чтобы заинтересовались и задумались. Тогда хотя бы внимательно выслушают. А это уже немало.
Я высоко поднял над головой древко и покрутил белым полотнищем, которое лениво колыхалось на слабом ветру. Пусть еще издали поймут, что едет парламентер. А то, чего доброго, пальнут сдуру…
Вал казачьего лагеря, наспех укрепленный частоколом, становился все ближе. Чумазые от пыли и пороховой копоти рожи, видневшиеся наверху, смотрели на меня с нескрываемой злостью. Их вид оптимизма не прибавлял.
«Ну что же… Или грудь в крестах, или голова в кустах!» – подумал я, направляясь к возу, перекрывавшему вход.
– Стой! Кто едет?! – раздался хриплый бас, и на меня нацелилось дуло мушкета.
Натянув поводья, я остановил коня.
– Посланец от ясновельможного князя Вишневецкого к гетману Зиновию-Богдану Хмельницкому, с предложением о мире!
– О мире?!
Несколько мгновений прошли в очень нехорошей тишине. Я почти физически ощущал ту бурю мыслей, которая сейчас бушевала в голове казака: они в ловушке, деваться некуда, воды кот наплакал, а тут вдруг вместо требований о сдаче – непонятно что.
Пока караульный размышлял, дуло было нацелено прямо мне в грудь. Я страстно молился, чтобы у этого дурня не дрогнул палец, лежавший на спуске, или чтобы он не решил, будто я над ним насмехаюсь. (Мол, все равно помирать, так хоть Яреминого прислужника с собой прихвачу!)
– Ну, заезжай, коли не врешь… – послышался наконец тот же голос, но уже более доброжелательный. Донесся хлопок бича, заскрипели колеса, воз немного сдвинулся – как раз настолько, чтобы в образовавшуюся дыру мог проехать всадник. – Пусть батько Хмель послушает, что за мир предлагает Ярема! Слазь, дальше пойдешь шагом, тут недалече. Коня можешь вот здесь привязать. Только зброю[51] оставь, с ней тебя до гетмана все равно не допустят. Обратно к Яреме поедешь – заберешь. Если поедешь! – казак ухмыльнулся. – Наши-то полковники ляхов не жалуют…
– Я без оружия.
– А не брешешь? – караульный свистнул, подбежали еще два казака. – Слазь, кому говорят!
Я спрыгнул на землю. Меня довольно умело ощупали, никакого оружия не нашли и растерянно-глумливо переглянулись. Видимо, с их точки зрения безоружный мужчина был чем-то вроде деревенского дурачка: и жалко, и посмеяться хочется.
– И вправду нет! – с опозданием констатировал казак.
– Говорил же! Ну, ведите к гетману, время не ждет.
– Ты, пане, никак помереть торопишься? – хохотнул один из этой троицы. Пришлось посмотреть на него. Прямо в глаза, и очень серьезно. Как я и думал, подействовало.
– Ну пошли, раз не терпится. Ишь, глазищами-то зыркает! Ты на гетмана попробуй так взглянуть, в два счета башку с плеч!
«Ну, это мы еще посмотрим… – усмехнулся я. – Вообще-то хреновые из вас караульные, ребятки. Раз уж требовали оставить оружие, надо было и древко от флага забрать. Парламентеру и белой тряпки достаточно, а палка – очень даже опасное оружие в умелых руках…»
Я молча, не отрываясь, смотрел в глаза Хмельницкому. Много раз я представлял, какой будет наша встреча. И вот судьбе наконец-то было угодно свести нас лицом к лицу – в тот момент, когда он был побежден и оказался на краю бездны, а я представлял сторону победителя, державшего его жизнь и свободу в своих руках.
«Будь осторожен, Андрюха! Зверь, попавший в ловушку, особенно опасен!» – снова не утерпел внутренний голос.
«Знаю, не лезь…» – отмахнулся я, продолжая рассматривать человека, поставившего Речь Посполитую на край пропасти. Вроде бы ничем не примечательный немолодой мужчина, грузный, с широким, слегка отечным и плохо выбритым лицом (понятно, положение безнадежное, с водой плохо, тут уже не до внешнего вида), длинными седеющими усами и густыми бровями. Но глаза! Усталые, мудрые, пронзительные, они буквально впились в меня, обшарили с головы до ног. Это были глаза прирожденного лидера, способного очаровать и повести за собой массу народа. Что он, собственно, и сделал… Запалив пожар на огромной территории, пролив реки крови, вольно или невольно. Словом, хотел как лучше, а получилось – без мата не обойдешься…
– Приветствую тебя, пан гетман! – произнес я громко и четко, сразу решив, что буду обращаться к нему «по-русски», то есть без звательного падежа. Для пущего эффекта.
– И тебе привет, пане, – после небольшой паузы отозвался Богдан. – Титула и звания твоего, правда, не знаю…
– Первый советник князя Вишневецкого, Андрей Русаков, – представился я, сразу поняв по реакции всех присутствующих, что они обо мне наслышаны.
Гетман буквально прожег меня тяжелым, злым взглядом:
– Так вот ты какой… – И, переведя дыхание, договорил: – Московит!
В его голосе при всем желании нельзя было различить даже намека на теплоту. Впрочем, я его хорошо понимал. И то ли еще будет…
– Да, московит! – кивнул я. – Тот самый человек, которому ты, пан гетман, обязан и нынешним отчаянным положением, и возможностью избежать смерти. Мало того: возможностью добиться исполнения заветных желаний своих, ради которых ты и поднял бучу…
– Он смеется над нами! – яростно воскликнул какой-то казак с длинным шрамом на щеке.
– Смерть ему! – зарычал здоровенный верзила, потрясая кулаками.
– Смерть! Терять нам все равно нечего! – подхватил третий.
Не стану врать, утверждая, что мне не было страшно. Еще как было! Собрав всю волю в кулак, я заставил себя усмехнуться с равнодушно-презрительным видом:
– И чего вы добьетесь, убив меня? Может, сначала хотя бы выслушаете?
– Тихо, браты-товарищи! – повысил голос Хмельницкий. – Он прав, убить всегда успеем. Пусть сначала скажет, с чем его послал Ярема.
– Не верю ни псу-князю, кату и перевертышу, ни посланцу его! – снова заорал казак со шрамом. – Для них соврать – что высморкаться! На куски изрубить змеюку! – Он схватился за саблю. Наверняка вырвал бы клинок из ножен, не перехвати его руку сам Хмельницкий, с удивительным для такого грузного и немолодого человека проворством.
– Кто здесь главный, черт возьми? – мой голос буквально сочился ледяным, убийственным сарказмом. – Хоть какая-то дисциплина есть? Ну и порядки у вас! Как вы при таком бардаке ухитрились разбить коронное войско под Пилявцами, ума не приложу.
Снова разразилась буря, которую перекрыл могучий рык Хмельницкого:
– А ну, тихо!!! Унялись!
Каким-то чудом установилось относительное затишье. Разъяренные полковники буквально испепеляли меня нехорошим коллективным взором… Ребятушки, с тем же успехом вы могли бы прожигать глазами дырку в стене. Нервы у меня крепкие.
– Говори, пане! – велел гетман. – Мы тебя слушаем.
– Ваше положение безнадежное. Вы окружены многократно превосходящими силами, победить в бою не сможете, прорваться и уйти – тоже, – произнес я, стараясь говорить спокойно и бесстрастно. – Собственно, князю нет необходимости даже штурмовать ваш лагерь: достаточно подождать, пока иссякнут запасы пищи и воды… Да вы люди взрослые и опытные, так что сами это понимаете…
– И что предлагаешь?! Сдаться?! Чтобы Ярема нас на пали посадил или кожу содрал?! Да мы скорее… – опять влез не в меру горячий полковник со шрамом.
– Молча-а-ать! – теперь уже заорал я, хорошо поставленным «командным» голосом, успев погасить в зародыше общий гам. После чего добавил – негромко, с вежливой улыбкой: – Если кто-то из вас, паны полковники, снова посмеет перебить меня – морду набью. Не посмотрю на звание.
Наступила тишина… А потом кто-то негодующе заорал, кто-то произнес по моему адресу непечатные слова, но большинство расхохотались. Причем не злорадно, а весело, от души. Смеялся и сам Хмельницкий, сотрясаясь всем грузным телом. Обстановка разрядилась.
– Вижу, не зря пан сделался первым советником у Яремы, – произнес гетман наконец, когда отдышался. – И смелый, и нахальный. Что, грозился всерьез? И полковника Шумейку побил бы? – снова засмеявшись, он указал на широкоплечего верзилу. – Небось, еще и сильно?
– И его! – кивнул я.
Вот тут уже вся милая гоп-компания чуть не лопнула от хохота, включая того самого верзилу, который сгибался пополам. Даже злыдень со шрамом трясся, прижав руки к животу и приговаривая сквозь слезы: «Ось бисов московит!»
– А делом готов доказать? – спросил Хмельницкий, когда снова наступила тишина. – Мы храбрых любим, а вот бахвалов не жалуем.
– Готов! Даю честное слово, что не покалечу. Пану полковнику нечего бояться.
И опять грянул общий хохот… На этот раз даже сильнее, чем было.
– Ну что же, Прокопе, поддержи честь и своего Нежинского полка, и всего Войска Запорожского! – велел Хмельницкий, отдышавшись. – Только ты силу-то соразмерь, нам еще говорить с паном послом нужно. А из покойника какой же переговорщик!
Хохот не раздался снова лишь по одной причине: сил у изнемогших полковников уже не осталось.
– Не тревожься, батьку, соразмерю! – добродушно прогудел верзила, отстегнув саблю и передав ее тому самому казаку со шрамом. После чего принялся неторопливо засучивать рукава. – Не убью и даже глушить не буду, просто поучу уму-разуму. Чтобы впредь не бахвалился!
Я встал вполоборота к нему, слегка расставив ноги. Громадный Шумейко, очень похожий в эту минуту на медведя, стал приближаться.
– И-эээх!
Полковничий кулак метнулся к моей голове. Если бы попал – сотрясение мозга было бы обеспечено, это в лучшем случае…
Но соприкоснулся он с пустотой. А затем возбужденно галдящие полковники, выпучив глаза, увидели, как верзила, потеряв равновесие, сначала повалился вперед, будто ему подсекли ноги, а потом шмякнулся на спину, смешно брыкнув этими самыми ногами в воздухе. Общий изумленный вздох вырвался из многих глоток…
Я, отступив, поклонился гетману и несколько театрально развел руками. Вуаля, дескать, что обещал – исполнил. Сами видите, не бахвал.
Впрочем, успокаиваться было рано. Побагровевший от стыда и злости Шумейко, поднявшись, опять попер на меня медведем, на этот раз – разъяренным. Пришлось уложить его снова. Потом еще раз. И еще. А затем, упершись коленом в его спину и зафиксировав заломленную руку, я вежливо поинтересовался:
– Пан полковник успокоится наконец или мне все-таки его искалечить?
– Отпусти! Зарублю! – взревел казак со шрамом, потянув саблю из ножен. – Кому сказано, отпусти!
– Не смей, Данило! – тут же рыкнул Хмельницкий. – То посол, персона неприкосновенная. И схватка была честной, мы все видели… Ты проиграл, Прокопе! – эти слова уже были адресованы верзиле, который яростно рычал подо мной, уткнувшись носом в ковер, но не делал попыток вырваться. (Впрочем, хрен бы он вырвался!) – Но такому противнику и проиграть не грех, ей-ей! Успокойся, велю. А пана первого советника прошу сесть рядом со мною… Будем говорить!
Разговор получился долгим, тяжелым, изнурительным и нервным. К его завершению я сам себе казался выжатым лимоном. Но главное, в итоге удалось добиться успеха.
Конечно, тяжелее всего было сломить их недоверие. Будь я на месте Хмельницкого и его приближенных, тоже сначала подумал бы, наверное, что посланец злейшего врага или рехнулся, или издевается. Пришлось действовать предельно терпеливо и настойчиво, помня про ту каплю воды, которая точит камень.
– Прошу и тебя, пан гетман, и панов полковников, поверить: я говорю одну лишь правду и совершенно серьезен. Иначе разве прибыл бы сюда, отдавшись в ваши руки? Повторяю: князь Вишневецкий не хочет ни лишней крови, ни лишней ненависти. Честное слово, и того и другого было предостаточно! Он готов пойти на разумные уступки, удовлетворить многие ваши желания. Но и вы должны отринуть недоверие и злобу, чтобы был заключен мир, а в измученной стране наконец-то настало спокойствие. Хватит вражды, хватит кровопролития, панове! Ведь не может же это длиться вечно!
– С чего это Ярема решил стать добрым да великодушным? Мы за ним раньше такого не замечали! Вешать, глаза выкалывать, на пали сажать – это он всегда с радостью! И вдруг… Что-то ты темнишь, пане! – качал головой Хмельницкий.
– Да, князь часто бывал суровым, даже жестоким. Но он умный человек, вы же не отрицаете этого? Он понимает, что если уничтожит вас, то покой в государстве будет восстановлен лишь на краткое время. В памяти народа и пан гетман, и его полковники останутся героями, мучениками, страдальцами за веру и свободу. А таких людей любят, их почитают, им хотят подражать. И наверняка вскоре найдутся другие вожди, которые снова поднимут бунт. Значит, все завертится по-прежнему. Кровь, бесчинства, озверение… Так не лучше ли добиться, чтобы мир оказался прочным и долгим? Будь кто-то из вас на месте князя, наверняка думал бы так же!
– А что будет с реестровыми казаками? – резко спросил кто-то. – В бесправных хлопов оборотят? Вольные люди на такое никогда не согласятся!
– Не беспокойтесь, реестр не только сохранят, но и увеличат. До сорока тысяч человек! – Я мысленно вздохнул, представив реакцию Иеремии, но ничего, как-нибудь смирится в интересах дела. В конце концов, именно на таком количестве сошлись при заключении Зборовского мира! Пусть даже тогда Хмельницкий был победителем, а не проигравшим.
Раздался общий изумленный вздох, переросший в гвалт. Кто-то восторженно ликовал, кто-то сомневался, не стесняясь в выражениях…
– Не верю! Брехня! – выкрикнул командир Брацлавского полка Данило Нечай (тот самый, со шрамом). – Ярема туману напускает, хочет взять обманом!
– Какой смысл князю морочить вас? – строго спросил я. – Повторяю: мы могли бы ничего не предлагать, не присылать парламентера, просто подождать, пока вы сдадитесь от голода и жажды! Без всякого риска. Или взять лагерь штурмом. Задавить численностью, завалить человеческим мясом… Или, по-вашему, князь ради такой цели пожалел бы своих людей? Как говорится, «бабы еще нарожают», уж простите за грубую прямоту, панове!
– Так-то оно так. И все же… – Нечай угрюмо насупился.
– А наша вера? – настороженно уточнил Хмельницкий.
– Полная свобода вероисповедания. Никаких аренд церквей, никакого угнетения православия. Более того, князь согласен даже на изгнание иезуитов из русских воеводств, если таким будет ваше общее требование.
Снова раздался потрясенный вздох. Полковники переглядывались, не веря собственным ушам.
– Но ведь король – иезуит! Он ни за что не позволит!
– Насчет короля давайте поговорим чуть позже, – улыбнулся я. – Еще какие у вас вопросы, панове?
– А кто будет править на нашей земле? Опять магнаты со своими подстаростами?
– Ясновельможный пан гетман, – тут я почтительно поклонился Хмельницкому, – если пожелает, сможет сохранить всю полноту власти и то государственное устройство, которое сам внедрил за прошедший год. То есть русские воеводства будут по-прежнему разделены на полки, а те, соответственно, на сотни… Более того, Войску Запорожскому вернут все отобранные привилегии. Все, что для этого потребуется, – чтобы вы присягнули на верность Речи Посполитой. Панове, я понимаю, что мои слова могут потрясти и вызвать вполне естественное недоверие. Но все эти условия будут написаны на бумаге и скреплены подписями сторон! Это будет договор. Настоящий договор, имеющий юридическую силу.
– Но Сейм ни за что не согласится! Скорее небо упадет на землю! – воскликнул кто-то.
– А князь не обязан согласовывать условия договора с Сеймом. Это его право и его ответственность. Вы же знаете: он сначала добился чрезвычайных полномочий, и только потом начал войну с вами.
– Боже, это какой-то сон… – прогудел Прокоп Шумейко, стиснув громадными ладонями голову. – Или я сошел с ума, или Ярему подменили!
– Ни то ни другое, пан полковник! Просто у князя появился хороший советник, который смог повлиять на него. – Я со смиренным видом развел руками. – Прошу поверить, это было непросто. Очень непросто… Но с Божьей помощью получилось.
– Ну, а пану советнику от этого какая выгода? С чего он вдруг стал хлопотать за нас? – вскинулся Хмельницкий, по-прежнему не сводя с меня пристального взгляда.
Умен, негодяй, очень умен. Безошибочно, с ходу выделяет самое главное! Ну, и вот что ответить?
На какую-то долю секунды мелькнула дикая, невероятная мысль: честно во всем признаться. Рассказать, откуда и из какого времени прибыл, ради чего затеял все это дело… Разумеется, я сразу же прогнал ее. Нельзя так рисковать, слишком многое стоит на кону.
– С того, пан гетман, что я сам кровно заинтересован, чтобы замыслы князя сбылись. А князь смотрит далеко вперед. Очень далеко! Его не удовлетворит ни одержанная победа, пусть даже столь грандиозная, ни великая слава и почести. Он хочет навсегда избавить государство от распрей и хаоса, внедрить порядок и добрые нравы, обуздать безграничное своеволие шляхты и спесь магнатов. А для этого ему нужно стать королем. Вот какова его цель!
Когда общий изумленный гул немного утих, Хмельницкий недоверчиво покачал головой:
– А что толку? Если даже его каким-то чудом изберут, вся власть по-прежнему будет у Сейма!
Полковники поддержали гетмана согласным ворчанием.
– В том-то и дело, что не будет! – воскликнул я. – Князь слишком умен, чтобы совершить такую роковую ошибку. Он заберет себе эту власть! Сейм будет вынужден изменить законы, сохранив лишь малую часть прежних прав и привилегий. Ради великой цели – сделать разоренную, обескровленную страну мирной, благополучной и процветающей – князь поставил на кон все. Как и я. Отступать нам некуда. Или мы добьемся успеха, или потеряем головы.
На меня смотрели с потрясением, которое граничило с суеверным ужасом. Я продолжал:
– Именно ради этого князю пришлось победить тебя, гетман, разбить вдребезги, чтобы внушить Сейму трепет перед его мощью. Однако он не желает доводить дело до полного истребления твоего войска и порабощения твоего народа. Он хочет, чтобы ты стал его верным помощником и навел порядок на своей земле! Хочет, чтобы Речь Посполитая была доброй матерью для всех своих детей, независимо от происхождения, веры и рода занятий, а не злой мачехой! Вспомни, пан гетман, разве не то же самое говорил тебе покойный король Владислав?
– Именно эти слова! – воскликнул Хмельницкий, взволнованный до глубины души. – Чтобы была Отчизна нам родной матерью, а не мачехой! – На его глазах заблестели слезы. Но внезапно он помрачнел, нахмурился: – Как раз поэтому короля, нашего благодетеля и заступника, травили и обвиняли в измене! Разбили его благородное сердце, свели в могилу! А кто был самым ярым обвинителем? Ярема! Можем ли мы забыть это? Можно ли ему верить теперь?
– Любой человек способен ошибиться! – торопливо произнес я, опередив начавшийся было ропот. – Ведь и ты, славный гетман, наверняка совершал поступки, о которых впоследствии вспоминал со стыдом и раскаянием! Безгрешен только Создатель, а мы – простые смертные. Князь горько сожалеет о тех жестоких и несправедливых словах, которые он говорил покойному королю. – Тут мне пришлось солгать, но ведь «не корысти ради», а для святой цели… – Увы, мертвых не вернешь, но можно по мере сил исправить причиненное зло. Вот он и желает искупить былые грехи ревностными трудами на благо государства и заботой о своих будущих подданных.
Переведя дыхание, я договорил:
– Решайтесь же, панове! У вас только две возможности: бессмысленная неизбежная гибель – или жизнь, свобода и труд ради общей пользы. Повторяю: князь готов хоть сегодня составить и подписать мирный договор со всеми перечисленными условиями, в присутствии ваших выборных, если пожелаете. Теперь слово за вами.
Наступила тишина. Потом Хмельницкий тихо спросил, глядя мне в глаза:
– Так кто же ты, пан московит? С виду – обычный человек, а сила в тебе чувствуется страшная!
Я пожал плечами:
– Разве это так важно, пан гетман?
– Для меня – важно! – прогудел верзила Шумейко, в голосе которого смешались обида и восхищение. – Извалял в пыли, будто сопливого хлопчика!
Я улыбнулся:
– Если пану полковнику будет угодно, могу научить его нескольким приемам. После заключения мирного договора!
– Научи! Ловлю на слове! – глаза нежинского полковника загорелись радостным огнем. И в этот миг я понял, что добился своего.
Будущий король Речи Посполитой, выслушав мой доклад, тяжело вздохнул:
– Если бы не безмерное уважение к пану первому советнику, не радость, что он живым и невредимым возвратился от зрадников… Не знаю, согласился бы я на такие условия! Сорок тысяч реестровых! Матка Бозка! За глаза хватило бы и двадцати. Пан Анджей сделал им слишком большую уступку, ну да ладно. Я прекрасно понимаю, в каком тяжелом положении он находился, какая опасность грозила. Тут можно было пообещать и пятьдесят тысяч, и шестьдесят – лишь бы эти негодяи успокоились…
– Ясновельможный, так ведь ради великой цели!
– Да, безусловно. Ну что же, распорядитесь, чтобы им дали сигнал! Пусть присылают выборных. Сегодня же мирный договор будет составлен, подписан – и наступит долгожданный покой. О Езус! Договор с бунтарями, схизматиками! – Вишневецкий страдальчески поморщился. – На какие только жертвы не пойдешь ради Отчизны!
– Договор составят в двух экземплярах? – на всякий случай уточнил я.
– Разумеется. Если уж этот дьяблов гетман так настаивает… Пане, я счастлив, невероятно счастлив! – вдруг воскликнул князь. Его глаза увлажнились. – Не думал уже, что доведется увидеть вас снова. Метался, места не находил. Клял себя последними словами, что не удержал пана, позволил отправиться в самое пекло! У властителей не так много преданных друзей, чтобы рисковать ими. Если бы эти лайдаки убили вас… Даже не знаю, как я сумел бы перенести такое страшное несчастье!
– Этот риск был необходим и точно рассчитан, княже, – возразил я, чувствуя, как запершило в горле. Слова Иеремии растрогали меня. Какие, наверное, чудовищно одинокие они, эти властители… Вроде все есть, могущества и денег хоть отбавляй, а поговорить по душам не с кем, всюду видишь потенциальных изменников, завистников или прихлебателей. – А теперь, с позволения ясновельможного… – Я вышел из палатки, торопливо отдал необходимые распоряжения. С грохотом выпалила сигнальная пушка, затем в небо взметнулся густой столб дыма. Это был условленный сигнал: князь ждет посланцев Хмельницкого, пусть едут.
Мелькнула мысль: не испортит ли благостной картины окончания войны распухший от жары и частично расклеванный птицами труп Выговского на колу посреди лагеря? Может, лучше приказать, чтобы закопали… Но потом решил, что торопиться не нужно. Пусть посмотрят, для пущего вразумления. Дабы всякие мысли о возможной измене вылетели из упрямых бритых головушек.
«Ты что, истории не знаешь? Ни хрена не вылетят!» – съехидничал внутренний голос. Естественно, отправленный очень и очень далеко… Чтобы не портил настроения в столь торжественный час.
К моему великому изумлению, в наш лагерь прибыл сам Хмельницкий. Думаю, окажись здесь каким-то чудом король Ян-Казимир, которому надлежало сидеть в Варшаве и нетерпеливо ждать результатов деятельности Вишневецкого, не подозревая, какой сюрприз грядет, произведенный эффект был бы куда меньше.
Жолнеры, уланы, гусары, пушкари и обозники – все буквально пожирали его глазами. Большей частью взгляды были хмурыми, попадались и ненавидящие (что же, понять можно, он был врагом!), в гораздо меньшей степени – восхищенные. Не было лишь равнодушных.
Гетман ехал во главе свиты на своем любимом белом жеребце, высоком и широкогрудом. За ним по трое в ряд двигались полковники, старясь держать ровный строй. Лица у них были угрюмыми, настороженными. Лишь Хмельницкий внешне выглядел совершенно бесстрастным.
Впрочем, в тот момент, когда он увидел изуродованный голый труп Выговского на колу, бесстрастие ему изменило. Брови взметнулись, губы плотно сжались, глаза вспыхнули… Но это длилось какое-то мгновение.
Второй раз гетман не смог скрыть своего изумления, когда Вишневецкий вышел из палатки ему навстречу. Хотя, если уж откровенно, я тоже был потрясен. Это же великая честь, которой удостаивают далеко не каждого…
Я подал знак. Подскочивший улан принял повод, Хмельницкий неторопливо, осторожно спустился с седла. Все-таки возраст уже сказывался, гетману-то было, если не ошибаюсь, то ли пятьдесят три, то ли пятьдесят четыре года. Да еще эта нервотрепка, чудовищная ответственность, павшая на плечи… Тут и молодому было бы очень тяжело.
Два смертельных врага замерли напротив друг друга на красной ковровой дорожке, ведущей ко входу в палатку Иеремии. Наступила тишина.
– Приветствую тебя, прославленный княже! – явно волнуясь, но твердым и четким голосом произнес наконец Хмельницкий. – Или уже надо говорить: «Приветствую твою королевскую милость?»
Губы Иеремии скривила едва заметная улыбка.
– И тебе привет, гетман Войска Запорожского. – Выдержав небольшую паузу, князь договорил: – Что до королевского титула – торопиться не будем: я не бунтовщик, а верный сын Отечества, сам брать его не стану, подожду решения Сейма.
Мысленно я аплодировал князю, одновременно ругая его. Не удержался-таки, подчеркнул свое превосходство! Правда, в такой форме, которая вроде не содержит ничего обидного. А с другой стороны, получилось не очень-то красиво. Сначала ведь назвал гетманом, хотя звание это, данное Хмельницкому казаками, Сеймом не было утверждено. А потом похвалил себя: вот, мол, какой скромный и законопослушный. А главное – не бунтовщик.
Глаза Богдана на мгновение загорелись недобрым огнем, а среди его полковников послышался тихий ропот. Но Хмельницкий тут же взял себя в руки. Здравый смысл подсказывал ему: он сейчас не в том положении, чтобы обижаться и придираться к формальностям.
– Мы прибыли к тебе, светлый княже, положившись на твердость слова твоего и благородство. Твой посланец, – тут последовал вежливый кивок в мою сторону, – этот достойный и храбрый пан, изложил нам условия и от твоего имени заверил, что ты согласен закрепить их на бумаге хоть сегодня же, дабы в многострадальной Отчизне нашей наступил наконец мир и перестала литься кровь.
– Да, мое слово крепче алмаза, то ведает вся Речь Посполитая! – несколько высокомерно, но достаточно вежливо ответил Вишневецкий, хотя было видно, что сдерживается он с трудом. Ручаюсь, князю очень хотелось заорать прямо в лицо гетману: «Да, многострадальная Отчизна облилась кровью, пропахла дымом пожарищ, наполнена плачем и стонами! А кто в этом виноват?! Кто устроил бунт, пся крев?!» Или что-то подобное. – И раз я обещал, то сдержу обещание. Вы все здесь в такой же безопасности, как у себя на Хортице. И после подписания договора вам ничего не будет угрожать. Вот товарищу вашему повезло меньше, но он сам виноват: должен был знать, что я терпеть не могу предателей, – и князь небрежным взмахом руки указал на труп Выговского.
Хмельницкий равнодушно пожал плечами:
– Я тоже иуд не выношу… Особенно таких, которые долго прикидываются своими и в душу влезают, а потом предают. Если бы поймали, когда он к тебе бежал, – сам посадил бы его на кол.
Вот тут князь наконец улыбнулся от души, искренне:
– Достойные слова! Что же, впредь будем трудиться воедино ради блага Отчизны. Подумать только, ведь совсем недавно мы были смертельными врагами! И вот как повернулась судьба…
Хмельницкий вздохнул:
– И я клялся верному полковнику моему Кривоносу, когда он умирал у меня на руках подо Львовом, что не успокоюсь, пока не уничтожу тебя, княже. Теперь ради благого дела придется стать клятвопреступником… Так ведь не зря говорится: человек предполагает, а Бог располагает!
– Истинно так! Пути Создателя неисповедимы, – кивнул Вишневецкий. – Что же, панове, покуда мои секретари будут набело писать бумаги, отведаем старого доброго угорского да заодно перекусим чем Езус послал! Грех не отпраздновать столь значимое событие. Война окончена, хвала Матке Бозке! – князь перекрестился.
– Слава Господу! – воскликнул Хмельницкий, также осенив себя крестным знамением.
– Слава Господу! – подхватили его полковники.
Иеремия, обернувшись, хлопнул в ладоши. Забегали джуры, составляя в длинный ряд столы, застилая их белоснежными скатертями.
– Пан Анджей, письмо к Сейму готово? – голос Вишневецкого, несмотря на его стальную волю и выдержку, дрогнул. Пусть все шло по задуманному плану, пусть мы достигли грандиозного успеха, о котором совсем недавно не смели даже мечтать, но теперь уже вплотную приблизились к черте, за которой не было пути назад. То, что мы сейчас хотели сделать, в любую эпоху и в любой стране называлось кратко и сурово: государственная измена. И мне, и князю это было совершенно ясно.
«Мятеж не может кончиться удачей: в противном случае его зовут иначе», – вдруг вспомнились циничные и мудрые слова…
– Готово, княже, – кивнул я.
– Пусть пан первый советник не сочтет за неучтивость или, упаси Матка Бозка, обиду, если я попрошу прочесть его вслух! Мне так будет легче уловить все детали.
Я, слегка пожав плечами, – мол, о какой обиде может вообще идти речь! – развернул свиток тончайшего пергамента.
– «Твоя королевская милость, ясновельможные паны сенаторы и паны депутаты[52] Сейма! Прежде всего спешу сообщить радостную весть: войска Хмельницкого вкупе с ордой крымчаков, благодаря храбрости воинов моих и безграничной милости Создателя, разгромлены наголову в битве при Збараже. Большею частью они уничтожены, остальные взяты в плен. Спастись бегством удалось лишь очень немногим. Мои же потери столь незначительны, что победу можно назвать почти бескровной. Уцелевшие воины панов региментариев, честно исполнившие свой долг и выдержавшие тяжкую осаду, с величайшей охотой и восторгом признали меня своим верховным вождем, да и сами региментарии, ознакомившись с моими письменными полномочиями, пошли под мою руку, выразив готовность исполнить любые приказания…»
– О! Замечательно! – кивнул Иеремия. – Пусть сразу узнают, что мои силы увеличились.
– «Пленные татары будут впоследствии отпущены за выкуп либо станут выполнять тяжкие работы. Пленные казаки, во главе с самим Хмельницким, приняты мною на службу, внесены в реестровые списки и приведены к присяге на верность Отчизне. В самом скором времени, после того, как будут выловлены либо уничтожены мелкие разбойничьи загоны[53], наступит долгожданный и благодатный мир. К великому сожалению, невинно погибших не вернешь, мы можем лишь горько их оплакивать. Но я сделаю все возможное, чтобы больше никогда не возникали смуты и беспорядки, ослабляющие Отчизну и грозящие самому ее существованию.
Вы, наверное, удивитесь и возмутитесь, что я решил участь Хмельницкого и его людей без согласования с вами. В том нет ничего странного, поскольку именно я, князь Иеремия-Михаил Корибут-Вишневецкий, приняв на себя главную ответственность за судьбу государства, не пожалев ни сил, ни собственных средств и рискуя самой жизнью, затребовал и получил от вас особые полномочия. Правда, всего на полгода и только в пределах русских воеводств. Но, добившись благодаря этим полномочиям блестящего успеха, я не вижу причин отказываться от них после указанного срока, а также ограничивать их действие лишь частью государства.
Вы много раз клеветали на меня, осыпали незаслуженными упреками и оскорблениями, доходя в своей враждебности даже до попыток подослать ко мне тайного убийцу…»
– Отлично! Просто отлично! – потер руки Иеремия. – Так их! Как хотелось бы мне присутствовать на этом заседании! Увидеть, как загорятся уши у короля, канцлера и маршалка! Продолжайте, пане, прошу вас.
Я продолжил чтение:
– «…а также обвиняли меня в стремлении к единоличной власти! Можете поздравить себя, панове: я наконец-то решился последовать вашему совету, пусть и невольному. Обескровленная, разоренная Отчизна взывает к прекращению нескончаемых распрей, а сделать это может только сильная власть. Пора решительно покончить с тем позором, в который превратились заседания Сейма, с необузданным своеволием магнатов и неуважением к священной особе короля. Именно король должен нести главную ношу, быть охранителем устоев государства и общественного спокойствия, поэтому необходимо, чтобы он также имел все властные полномочия для наведения и поддержания порядка – с вашего согласия или без него…»
– Великолепно! Что с ними будет! Я просто вижу, как они кипят от негодования, обвиняют меня в двуличии и лицемерии, а потом начинают трусливо трястись и переглядываться… – ликующе рассмеялся Вишневецкий.
– «…Как человек, фактически единолично спасший Отчизну, как ее патриот и радетель, как шляхтич, принадлежащий к одному из самых знатных и богатых родов Речи Посполитой, я требую избрать меня королем. В противном случае я явлюсь в Варшаву во главе своего победоносного войска, частью которого будут казаки Хмельницкого, и сам себя возведу на престол. И мне никто не сможет помешать. Возражения панов Конецпольского, Лянцкоронского и Фирлея, если даже они случатся, приведут лишь к тому, что я заменю их другими, преданными мне людьми. Повторяю: при необходимости я сам прибуду в Варшаву и короную себя. Но тогда уже все возможные последствия будут на вашей совести, панове! И никто не сможет гарантировать сохранности не только вашего имущества, движимого и недвижимого, но и самой жизни вашей, а также чести жен и дочерей. Казаки Хмельницкого, знаете ли, люди простые и галантности не обучены, зато грабить и буйствовать умеют отменно…»
– Грандиозно! Какой слог! – князь, не сдержавшись, захлопал в ладоши.
– «…Что касается его королевской милости Яна-Казимира, он после низложения может беспрепятственно удалиться в Швецию или в какую-либо иную державу, изъявившую готовность принять его, либо остаться в Речи Посполитой, не опасаясь наказания за попытку покушения на мою жизнь. Истинно великие люди не мстят неудачникам и не опускаются до их уровня…»
– Ах, пане! – глаза Иеремии так и засияли. – Это же просто… Нет слов! Я в восторге!
– «Кроме того, я требую…»
Далее шло подробное перечисление тех изменений, которые необходимо было внести в свод законов государства; их результатом стало бы резкое расширение полномочий короля и столь же резкое сужение полномочий Сейма. Фактически они поменялись бы местами: теперь уже Сейм превращался во второстепенную, чисто декоративную фигуру.
Письменный ответ на послание, больше напоминавшее ультиматум, должна была доставить полномочная депутация, состоящая не менее чем из пятнадцати и не более чем из тридцати человек, во главе с канцлером Оссолинским либо маршалком Казановским. Из христианского милосердия и сострадания (да уж, конечно!) князь не требовал, чтобы главою был Ян-Казимир, поскольку это стало бы чересчур сильным унижением для короля. Депутации надлежало прибыть в то самое волынское поместье князя, служившее нашей «штаб-квартирой», не позднее чем через месяц с момента получения письма. Промедление с ответом либо отклонение хотя бы одного пункта из списка требований означало войну.
– Именно так: из христианского милосердия и сострадания… – расплылся в иезуитской улыбке Вишневецкий, очень похожий в эту минуту на кота, облопавшегося сметаны. После чего, мгновенно приняв серьезный и сосредоточенный вид, сказал четким, хорошо поставленным командирским голосом: – Все прекрасно, пане! Грех желать лучшего содержания. Дайте мне этот бесценный документ, я подпишу.
Хотите – верьте, хотите – нет, но у него совершенно не дрожали руки. Ни когда он выводил на пергаменте имя и титул, ни когда скреплял подпись своей личной печатью. А ведь это был его смертный приговор – в случае неудачи… Или, если очень повезет, – позорное лишение всех титулов и привилегий, конфискация всего имущества и изгнание из страны. Даже человек с железными нервами, и тот бы волновался в такую минуту! А Иеремия выглядел бесстрастным, будто статуя.
– Кому лучше поручить доставку письма? – спросил князь, когда пергамент был свернут и запечатан снаружи большой восковой печатью все с тем же оттиском герба Корибутов-Вишневецких. – Как пан думает?
– С радостью предложил бы свои услуги, но боюсь, меня не отпустят, – улыбнулся я.
– Совершенно верно. Пан первый советник слишком ценен и дорог мне, чтобы я рисковал им понапрасну. Хватит и поездки в лагерь Хмельницкого! А вот полковник Пшекшивильский-Подопригорский, думаю, будет в самый раз. Или у пана есть другая кандидатура?
Я отрицательно покачал головой. Действительно, Тадеуш подходит по всем статьям! И звание достаточно высокое, и аккуратен, исполнителен… А такое поручение – великая честь. Конечно, жестоко разлучать его с Агнешкой и Магдаленкой, но это же ненадолго: за считаные недели съездит туда-обратно. А если поспешит, так и за неделю сможет обернуться. В конце концов, он офицер и дворянин, а для таких людей на первом месте – служба Отечеству. Дадим сильный конвой, чтобы по дороге ничего не случилось…
На мгновение мелькнула мысль: а не грозит ли ему опасность в Варшаве? Но тут же прогнал ее. Казака, привезшего столь дерзкое послание, могли бы сгоряча и заточить в тюрьму, и даже казнить, но Тадеуш – поляк, «свой». Его не тронут, тем более что он только исполнитель, не знает содержания письма.
– Ясновельможный князь совершенно прав. Пан Тадеуш отменно справится с поручением, я уверен.
Вишневецкий кивнул. И внезапно с тяжелым вздохом закрыл ладонями лицо. Все-таки накопившееся нервное напряжение прорвалось! Человек – не бездушный механизм.
– О Езус… – тихо произнес он. – Вот теперь я понимаю, что чувствовал Юлий Цезарь, переходя Рубикон!
– Да, действительно. Либо пан, либо пропал!
– Что-что, прошу прощения? – удивился Иеремия.
Пришлось объяснить смысл этой поговорки. Вишневецкому она понравилась, он одобрительно кивал, приговаривая: «В самую точку!» А потом вдруг сказал, глядя прямо мне в глаза:
– Сегодня великий день, пане! Поистине великий день. Думаю, мой прадед одобрил бы… Пану когда-нибудь доводилось пить вино почти столетней выдержки?
– Признаться, нет, пресветлый княже.
Иеремия расплылся в улыбке:
– Сейчас мы исправим это обстоятельство!
Он подошел к шкафу, достал из кармана небольшой ключ и отпер дверцу в средней части. На свет божий был извлечен какой-то сосуд, судя по виду – весьма старый, с большой печатью на горловине.
– Это вино передавалось в роду нашем как святыня, – пояснил Вишневецкий, – от отца к старшему сыну. Прадед мой вручил его деду, тому самому Байде, о котором пан наверняка много слышал. А дед незадолго до того, как принять мученическую гибель в Стамбуле, преподнес его отцу моему, Михаилу. От родителя, соответственно, оно досталось мне. Всякий раз подношение сопровождалось наказом: открыть это вино и выпить с лучшими друзьями в честь самого знаменательного события, какое только можно вообразить. Великой ли победы на поле боя, столь же великого успеха на государственном поприще… Думаю, нынешний повод более чем достойный, чтобы сломать эту печать и оценить старый благородный напиток! Как полагает пан первый советник?
– Э-э-э… – Вот тут я замялся. Речь же шла о самой настоящей фамильной реликвии! А уж стоимость этого вина, с учетом выдержки, наверняка просто умопомрачительная… Советы постороннего в такой ситуации не очень-то уместны. – Прошу прощения, я затрудняюсь с ответом. Решать тут может только твоя княжеская мосць.
– Ах, пане, ну к чему такие скромности! Хотя… – князь вдруг помрачнел, губы плотно сжались, в глазах мелькнуло мучительное сомнение. – Я не хочу показаться ни скупым, ни суеверным, но давайте все-таки дождемся ответа Сейма!
Спрятав бутылку обратно в шкаф, он запер дверцу.
– Если эти гордецы и горлопаны согласятся на мои условия, о чем я буду неустанно молить Матку Бозку и Сына Ее, если они пришлют депутацию, которая подтвердит, что я отныне – полновластный король… Вот в этот день моего величайшего торжества мы откроем вино и выпьем! Точнее, в день нашего общего торжества, бесценный мой советник и друг!
И князь обнял меня, крепко прижав к груди. Не скрою, я был растроган по-настоящему. Когда начальство ценит – это все-таки приятно.
Правильно говорят: порой тяжелее всего просто ждать… Сидеть на месте и ждать, зная, что сделал все зависящее от тебя и что теперь решение за другой стороной. Усилием воли подавлять нетерпение, раздражительность. Сходить с ума, то и дело глядя на часы и беззвучно ругаясь… Или не беззвучно, тут уж как получится.
Даже мне, хорошо приученному к терпению, было невыносимо тяжело. Что уж говорить про Иеремию! Он держался из последних сил, буквально сгорая от возбуждения. Ручаюсь, Вишневецкий много раз корил себя за обещание, данное мне: в обязательном порядке дождаться либо ответа, либо истечения назначенного срока, а уж потом действовать. Подданные должны видеть, что король держит слово!
Пока все шло так, как и было задумано, без малейшего сбоя. Правда, паны региментарии, поставленные перед фактом будущей коронации и изменений в законодательстве, попробовали было не подчиниться «узурпатору» и призвали своих людей к сопротивлению. После этого их чуть не изрубили на куски собственные жолнеры, которые готовы были молиться на Вишневецкого: и за спасение жизни, и за то, что князь щедро поделился с ними добром, захваченным у казаков и татар. Если бы не Иеремия, жизни Конецпольского, Лянцкоронского и Фирлея закончились бы в тот день, да еще самым обидным и позорным для высокородных панов образом… Вишневецкий успел предотвратить самосуд, а потом вежливо сказал:
– Не хочу показаться неучтивым, но будет лучше, если паны бывшие региментарии немедленно уедут отсюда, и как можно дальше. Куда угодно, хоть к дьяблу на рога! Я больше им не доверяю. А мои люди, как я погляжу, их очень не любят! Или панство хочет возразить?
Возражений не последовало. Региментарии поспешно удалились под глумливое улюлюканье, перемежаемое восторженными воплями: «Слава его княжьей мосьци! Слава будущему королю!» Вишневецкий сиял, как натертый до блеска злотый в солнечный день.
«Господи, какой замечательный король из него получится!» – в который уже раз подумал я.
Войско, вобравшее в себя остатки казачьих полков, после неторопливого (вот теперь спешить было уже некуда и следовало поберечь силы) марша разместилось на постой в княжеских владениях, ожидая дальнейшего приказа. А сам князь, я и Тадеуш помчались в имение насладиться заслуженными почестями и встречей с близкими. Я по пути горячо молился, чтобы Гризельда держала себя в руках. Не хватало мне сразу двух сцен ревности: от моего повелителя и от законной жены!
К счастью, все обошлось. То есть были и восторженные взгляды, и хвалебные слова… Но в меру. Именно так женщина могла бы приветствовать героя в присутствии собственного мужа и его супруги – не скрывая восторга, но не переступая границ дозволенного. Мысленно я хвалил ее: «Умница!», одновременно обнимая Анжелу, плачущую от радости на моей груди. Рядом точно так же плакала Агнешка, прижавшись к Тадеушу.
– Устроим великий праздник в честь нашей победы и благополучного возвращения! – воскликнул Иеремия после того, как сам обнял и расцеловал Гризельду. – Приглашу все окрестное панство! Всем слугам и хлопам велю раздать деньги и угощение! Мир, благословенный мир наконец-то вступил в свои права! Отчизна спасена. – После паузы он лукаво улыбнулся: – А специально для милых дам будут и балы, и маскарады, и прочие развлечения! После великих трудов не грех и повеселиться!
Его лицо засияло восторженным, каким-то лихорадочным блеском. Наверное, он уже представлял свой памятник, воздвигнутый ему при жизни благодарными подданными.
Анжела и Агнешка захлопали в ладоши, только чудом удержавшись от синхронного счастливого визга.
– О мой герой и повелитель! – воскликнула Гризельда. – Величайшие поэты напишут стихи в твою честь, самые прославленные живописцы посчитают за счастье запечатлеть твой образ! Ты сделал невозможное!
– Конечно, смертному не пристало хвалиться и впадать в грех гордыни, – с нескрываемым удовольствием отозвался князь, улыбаясь и подкручивая кончики усов, что было признаком прекрасного настроения. – Но успех и впрямь грандиозен! Однако, ясновельможная княгиня, считаю своим долгом особо отметить, что главная заслуга принадлежит пану Анджею, моей правой руке, моему другу и мудрому советнику. По справедливости, все почести и награды должны быть поделены меж нами!
– Ах, пане, какое счастье, что судьбе было угодно направить вас ко двору мужа моего! – прямо расцвела Гризельда, устремив на меня восторженный взгляд. Ее голос задрожал от волнения. – Нам надлежит вечно благодарить Матку Бозку и Сына Ее за такую великую милость!
– Всепокорнейше благодарю и твою княжью мосць, и ясновельможную княгиню за столь высокую оценку моих скромных трудов и заслуг, – поклонился я, мысленно умоляя Гризельду взять себя в руки и держать эмоции под контролем. – Однако же попросил бы распорядиться, чтобы принесли моего сына, я так давно его не видел!
– И мою дочь тоже, прошу со всем почтением! – поддержал Тадеуш.
– Сейчас принесут! – хором заверили жены. – Только оденут в самое красивое…
Я не успел даже в который раз удивиться особенностям женской логики (можно подумать, любящий отец меньше обрадуется, если увидит ребенка не в самом красивом одеянии). Из дверей флигеля, отведенного для наших семейств, вышли кормилицы, ступая неторопливо и важно. Казалось, они всем своим видом показывали: «Мы не кто-нибудь, нам доверена высокая честь!» Кружевные свертки в их руках слегка шевелились и издавали звуки, напоминающие нечто среднее между плачем и выражением недовольства.
Теплая волна прошла по сердцу. Я невольно подался навстречу.
– Вот, смотри! Сашка стал совсем большим! – счастливо выдохнула Анжела, указывая на багровое от натуги личико.
Честно говоря, никакой разницы я не заметил, тем более что с момента расставания прошло меньше трех недель. Впрочем, сейчас я готов был безропотно согласиться с чем угодно, даже с известием, что сыночек уже уверенно сидит и у него полный рот зубиков.
Затаив дыхание, я взял на руки наследника. Краем глаза заметил, как взволнованный Тадеуш берет сверток с Магдаленкой…
«Черт возьми! Какое же это счастье – просто вернуться домой… К жене и ребенку».
Потом я написал то самое письмо, выдержанное в изысканной галантно-издевательской манере, которое привело князя в восторг. На следующий же день Тадеуш с сильным конвоем помчался в Варшаву, увозя этот драгоценный документ, который должен был решить судьбу Речи Посполитой. И не только ее… Агнешка сначала надулась до слез: как это так, муж только вернулся с войны, а его отсылают с поручением! К моему удивлению, Анжела успокоила ее одной-единственной фразой: «Пусть пани вспомнит, как в свое время указала мне, что для шляхтича на первом месте служебный долг и интересы Отчизны: мол, ей даже странно, что приходится объяснять столь элементарные вещи!» Полячка еще немного походила с обиженным видом (похоже, из чистого принципа), но потом признала ее правоту, хотя грусть в глазах осталась.
Впрочем, скучать ей пришлось недолго: муж вернулся через десять дней, благополучно доставив письмо по назначению.
А затем пошли чередой пиры, где столы буквально ломились от самых изысканных яств, балы, фейерверки… Вишневецкий исполнил обещание. Окрестным жителям раздали столько денег, что подскарбий, наверное, хватался за голову. В шинках целую неделю поили за княжеский счет. Само собой, любители халявы (коих было предостаточно в любую эпоху) поспешили воспользоваться этим даром небес в полной мере. Кто-то даже упился до смерти…
Жизнь текла своим чередом. Спокойные, неторопливые прогулки по лесам и лугам. Ночи любви, когда мы с Анжелой снова привыкали друг к другу, открывая что-то новое, неизведанное раньше, преодолевая невольное смущение и скованность… Слава богу, она перестала комплексовать из-за слегка «расплывшейся» фигуры. Тем более что главная причина ее волнений – рыхлый после родов живот – опять стал подтянутым и почти таким же упругим, как прежде. Ну, а что на нем и на боках появились растяжки… да черт с ними! Неужели это такая большая плата за сыночка? Я клятвенно заверил женушку, что она для меня по-прежнему красивее всех женщин на свете.
– Даже чем молодая Шэрон Стоун? – с некоторой ехидностью поинтересовалась польщенная Анжела.
– Даже чем молодая Клаудия Шиффер! – заявил я.
– Наверное, ты все-таки врешь. Но так приятно слышать, черт возьми! Любимый мой…
Счастливая возня с ребенком, умиление и страх из-за того, что он еще такой маленький и хрупкий… Томительное ожидание, сводящее с ума… Казалось бы, что тут такого – подождать один-единственный месяц! Но когда на кону не только судьба государства, но и собственные головы, этот месяц кажется годом.
Повторяю, даже мне ожидание далось непросто. Что уж говорить про князя с его кипучей, брызжущей энергией! Нервы Иеремии были на пределе. Поэтому, когда мы получили известие от лазутчиков в Варшаве, что Сейм принял условия князя и депутация направилась к нам, с плеч будто упал тяжелый камень.
– Слава Езусу! – воскликнул Вишневецкий, молитвенно сложив руки и воздев взор к небу. Слезы покатились по его щекам. – Мы победили! Пан Анджей, мы одолели этих спесивых гордецов!
– Теперь ты стал королем, светлый княже! – торжественно провозгласил я, сам взволнованный до глубины души. – И ничто не помешает воплощению наших грандиозных планов!
– Да, ничто и никто! – с благоговением произнес Иеремия. – Пан Анджей, надеюсь, не откажется возглавить мое посольство к царю Алексею? Поверьте, мне больно будет расстаться с вами даже на краткое время, но ведь это в интересах дела! Уж своему соотечественнику, пусть из другой эпохи, – тут Иеремия лукаво усмехнулся, – московский государь поверит быстрее, нежели чужеземцам. И вы легче найдете общий язык с его боярами.
– Почту за честь! – поклонился я. – И сделаю все, что в моих силах.
– Наверное, еще преподнесете царю калейдоскоп? – весело рассмеялся князь. – Со словами: «Подарок государю и великому князю Всея Руси от брата его, короля Речи Посполитой»?
– Непременно! С корпусом из чистого золота. В знак особого почета и надежды на прочный союз!
– А если вдруг каким-то чудом пан встретит в Москве этого дурачка Беджиховского… – князь вдруг расхохотался. – О-о-о, представляю, что с ним будет!
– Да уж! – согласился я. – Наверное, выпрыгнет из окна с воплем: «Русские идут!»
– Прощу прощения, не совсем понял. Впрочем, это не так уж важно… О Матка Бозка, скорее бы дождаться их прибытия! – воскликнул вдруг Вишневецкий, перестав улыбаться. На его лицо будто наползла тень. – Конечно, мои люди в Варшаве надежны, но вдруг какая-то ошибка? Или, может, Сейм решил выдвинуть встречные условия? Но тогда будет война! Как же не хочется проливать братскую кровь! – в его голосе зазвучала мучительная боль.
– Надо надеяться, княже… Ждать и надеяться.
– Да, ничего другого не остается. Кстати, пане, верно ли я слышал, что у вас в планах обвенчать сына с дочерью полковника Пшекшивильского-Подопригорского? Или это только сплетни? – улыбнулся вдруг князь.
Я немного замялся, подбирая слова.
– Не то чтобы сплетни… Скорее это планы пана Тадеуша и его супруги. То есть, ясновельможный, я хочу сказать, что мы с женой не будем против этого брака, наоборот, только порадуемся! Но лишь в том случае, если Александр и Магдалена, когда вырастут, сами полюбят друг друга и захотят соединить свои судьбы. А заставлять их мы не станем, ни за что.
– Если пан Александр характером пойдет в отца, его никто и не сможет заставить, – кивнул Иеремия. – Однако, пане, неужели вас не смутит разница в общественном положении? Вы – первый советник короля… я ведь коронуюсь в любом случае, даже если Сейм заупрямится. Наверняка будете сенатором, кавалером высших орденов государства, одним из самых влиятельных магнатов. Поверьте, я прекрасно понимаю, чем обязан пану, и сумею быть благодарным. А пан Тадеуш, даже если сделает карьеру, все равно будет стоять гораздо ниже. Для вашего сына брачный союз с панной Магдаленой – самый настоящий мезальянс, прошу прощения за откровенность.
– Пан Тадеуш – мой друг, это главное, – улыбнулся я. – А если мой сын, как правильно отметил ясновельможный, будет похож характером на отца, он сам выберет себе суженую. И вот тогда уже не найдется силы, способной помешать ему.
Князь медленно покачал головой:
– Настоящая дружба – большая редкость в наше жестокое и расчетливое время… Позвольте выразить восхищение! Пан Анджей необыкновенный человек, просто необыкновенный. После этих слов я уважаю его еще больше. Счастлив монарх, у которого есть такой замечательный советник и такой преданный друг!
«Черт возьми, скорее бы! Что они возятся! – раздраженно думал я, в который раз уже окинув взглядом парадный зал. – Сколько можно!» Напряженное ожидание, неизвестность буквально терзали, выводили из себя. Что они привезли – мир или войну?
Наконец в коридоре, ведущем от главного входа к залу, послышался едва различимый нестройный топот. Судя по звукам, шла целая толпа. Как там требовал князь? Не меньше пятнадцати человек и не больше тридцати? Зная польский гонор и привычку пускать пыль в глаза, можно не сомневаться: ровно три десятка! Ну, или очень близко к этому количеству.
«Их хорошо обыскали?» – мелькнула испуганная мысль. Разумеется, приказ был отдан, и можно не сомневаться, что Балмута, возглавлявший «внешний периметр» охраны, исполнит его в точности. Старого служаку не смутить и не запугать ни выражениями негодования – мол, перед тобой высшие сановники государства, как смеешь их касаться, – ни даже угрозами. «Пшепрашем, имею приказ!» – и все тут… Но вдруг его люди ограничатся лишь ощупыванием корпуса, а у кого-то из депутации в рукаве или за раструбом сапога припрятан маленький пистолетик? Один-единственный точный выстрел – и конец «узурпатору»… Надо быть предельно внимательным! Я придвинулся ближе к князю, чтобы в случае необходимости мгновенно оттолкнуть или сбить с ног, уводя с линии прицела.
Топот нарастал, теперь он был хорошо слышен даже через плотно закрытые двери. Я торопливо обвел глазами всех присутствующих. Мои ребята во главе с Тадеушем не подкачали: хоть лица у них были строгими и сосредоточенными, но без тени страха или излишней нервозности. А вот пан Дышкевич волновался, и сильно! Про Груховского с Качиньским и говорить нечего: мысленно уже представляли себя, наверное, в камере… Если не на эшафоте.
Потом створки дверей медленно распахнулись. Вошел управитель.
– Депутация Высокого Сейма до твоей королевской милости! Просит принять!
Было видно, что эти слова дались ему нелегко, он буквально заставил себя произнести королевский титул. Как ни крути, с точки зрения закона бедняга сейчас совершал самую настоящую государственную измену! Пусть главная ответственность на князе… то есть бывшем князе, но и ему в случае чего мало не покажется. Сказал – отвечай за сказанное, и все тут.
Вишневецкий вскинул голову. Ноздри его затрепетали, пальцы судорожно сжались.
– Пусть ясновельможное панство войдет! – голос прозвучал спокойно, но с какой-то строгой, величавой торжественностью.
И посланцы Сейма вошли, изо всех сил стараясь хранить внешнее достоинство, граничащее с высокомерием. В роскошных одеждах, с гордой осанкой, смотря по сторонам так, будто прибыли вершить суд, награждать и карать, а не принесли ответ на ультиматум. Да, порода есть порода, а гонор есть гонор. Тот самый, благодаря которому сначала возникла, а потом была благополучно похерена великая держава «От можа до можа»… Стоп! Ведь теперь все может пойти по-другому! Чувствуя, как учащенно заколотилось сердце, я буквально впился глазами в делегатов. С каким известием они прибыли?!
Гулкое эхо шагов разносилось по залу. Впереди шел грузный широкоплечий пан в расшитом золотой нитью кунтуше, с курчавой черной бородой, которая обильно засеребрилась – впрочем, как и виски. В его пронзительном взгляде, устремленном на Вишневецкого, смешались гнев, усталость и какое-то равнодушное, покорное смирение.
– Великий маршалок Казановский! – шепнул мне на ухо Тадеуш.
Иеремия выдержал этот взгляд с потрясающим спокойствием. Мне даже показалось, что он едва заметно улыбнулся.
– Приветствую пышное панство! – громко и четко сказал Вишневецкий, когда все депутаты вошли в зал и наступила тишина. – Я готов выслушать волю Сейма со всем вниманием и учтивостью. Итак, ясновельможный пане маршалок? – он вежливо кивнул Казановскому.
Бородач тяжело, хрипло задышал, его лицо побагровело… Было видно, каких нечеловеческих усилий стоит ему сохранять спокойствие. Кое-как взяв себя в руки, Казановский произнес:
– Сейм самым тщательным образом изучил требования ясновельможного князя. После долгих и жарких споров было принято решение… – великий коронный маршалок перевел дыхание и буквально через силу договорил: – согласиться с ними, избрать князя Иеремию-Михаила Корибута-Вишневецкого королем и внести все необходимые изменения в законы Речи Посполитой. Вот документ, где все это обозначено и заверено большой государственной печатью, – дрожащей рукой он протянул свиток. Тадеуш торопливо приблизился, с поклоном принял документ и передал Вишневецкому.
Иеремия развернул пергамент и внимательно вчитался. В зале повисла мертвая, гнетущая тишина… Все затаили дыхание. Потом Вишневецкий удовлетворенно кивнул головой:
– Да, все так и есть. Мои условия приняты. Хвала Матке Бозке!
Не сговариваясь, многие десятки людей выдохнули одновременно… Груховский с Качиньским торопливо закрестились, что-то беззвучно шепча. Пан Дышкевич утер пот, обильно выступивший на лице. До каждого находившегося в этом зале только сейчас в полной мере дошло, какое грандиозное, значимое событие свершилось, какой крутой поворот сделала история.
Маршалок, не выдержав, возбужденно выкрикнул со слезами на глазах:
– Пусть новый король знает, что мы не струсили! Езус свидетель, мы пошли на это страшное решение от безысходности и отчаяния, с болью в сердце, только подчиняясь чрезвычайным обстоятельствам и диктату грубой силы, чтобы уберечь любимую Отчизну от чудовищного кровопролития! Наша совесть чиста, а вся ответственность за возможные последствия пусть падет на голову того, кто в угоду своему честолюбию растоптал законы и заветы предков!
В эту минуту я искренне восхищался им. Храбр и благороден… Жаль, если такой человек останется врагом. Надо будет постараться переубедить его, перетащить на нашу сторону.
– Панове, никто не посмеет усомниться в вашем мужестве. А история и потомки воздадут вам должное! – торжественно произнес Вишневецкий. – Поскольку это решение не страшное, а мудрое. Надеюсь, вы сами это поймете в скором времени, и тогда горечь исчезнет из ваших сердец. Не нужно опасаться тирании! Клянусь ранами Создателя, что буду править разумно и справедливо, охраняя законные права и вольности подданных моих, употребляя врученную мне власть лишь для блага государства. – После небольшой паузы Иеремия снова заговорил: – Путь был долгим, панство наверняка устало. Прошу до покоев, отдохнуть и подкрепиться, – он жестом подозвал к себе управителя и отдал распоряжения. – А мне необходимо приватно обсудить кое-что с паном первым советником. Мы еще увидимся за вечерей, панове!
Честно говоря, совершенно не хотелось что-либо обсуждать. Меня сейчас переполняло ликование, смешанное с безмерной усталостью и каким-то странным чувством опустошенности. Очень хотелось уйти куда-то и просто лечь, закрыть глаза… Все-таки чудовищное психологическое напряжение не проходит бесследно. Рано или поздно организм взмолится об отдыхе… даже у такого человека, как я.
Встретившись взглядом с его королевской милостью, я сразу же понял, что Вишневецкий тоже устал – страшно, безумно. Он держался из последних сил. Может быть, его слова – лишь предлог, чтобы покинуть это многолюдное сборище и хоть немного отдохнуть? Я последовал за ним и убедился, что был прав, когда уже в коридоре, ведущем к его кабинету, где нас не могли видеть чужие глаза, князь – точнее, уже король – умоляюще произнес:
– Позвольте опереться на руку пана! Мне кажется, я сейчас упаду. Не сердитесь на мою слабость…
У меня не было ни сил, ни желания сердиться. Да и за что? Если даже я от нервного перенапряжения валился с ног, в чем виноват новоиспеченный монарх Речи Посполитой? У каждого человека есть предел, который не переступишь.
– В мой кабинет, пане… Там мы сможем отдохнуть. О Езус, как же я устал! – вздохнул Иеремия, утирая холодный пот со лба. – Стыд-то какой! Взял и раскис, будто слабый мальчишка.
– Твоей королевской милости нечего стыдиться. Ведь человек не из железа сделан! – успокоил я, воспрянув духом при упоминании об отдыхе. Сесть в кресло, откинуться на спинку, вытянуть затекшие ноги…
«Ага, как же! Сидеть в присутствии короля! – съехидничал внутренний голос. – Совсем обнаглел!»
«А вот сяду, и все тут! – рассердился я. – В крайнем случае попрошу награду в виде такой привилегии. И для меня, и для всех потомков. Как в „Принце и нищем“. И пусть только попробует отказать!»
Уподобляться благородному рыцарю Майлсу Гендону не пришлось: когда мы оказались в кабинете, Иеремия сам предложил мне сесть – сразу же после того, как я помог ему опуститься в любимое кресло. Само собой, я не стал ломаться и заставлять упрашивать, произнес только с должной почтительностью: «Благодарю твою королевскую милость».
Вишневецкий медленно покачал головой. У него был вид человека, который с трудом проснулся и еще не вполне уверен, спит он или бодрствует.
– Я – король… – тихо произнес Иеремия, глядя на документ, который он по-прежнему держал в правой руке. – Матка Бозка, подумать только, я – король! И не жалкая декоративная фигура, как прежде, а полноправный властитель! Голова идет кругом… Хочется ущипнуть себя, чтобы убедиться, что это не сон!
– Это не сон, это явь! – улыбнулся я. – Да, теперь твоя королевская милость имеет всю полноту прав и привилегий. А надменный Сейм отныне вынужден оказывать королю все подобающие почести и склоняться перед его волей. Мы сделали это!
Вишневецкий поспешно утер ладонью слезы, предательски заблестевшие на глазах. Я мысленно одобрил: все верно, хоть человеческая слабость понятна и естественна, подданные не должны видеть слез монарха. Даже находясь в единственном числе, да еще в ранге первого советника.
– Да, мы сделали это! Пан Анджей, верный мой помощник, дорогой мой друг! – голос короля дрожал от волнения. – Как найти слова, чтобы выразить бесконечную благодарность? Увы, тут не хватило бы даже красноречия Цицерона! Пусть пан без всяких стеснений требует любой награды, любых почестей и привилегий! Даю слово: я исполню его пожелание, если это будет в человеческих силах.
«Ну же, Андрюха! – возопил внутренний голос. – Пользуйся случаем!»
Я, приказав ему заткнуться, с улыбкой покачал головой:
– От всей души благодарю твою королевскую милость, но у меня и так есть все необходимое. Если же в чем-то возникнет потребность, для себя самого или семьи, непременно обращусь с просьбой… В конце концов, я стремился не к наградам и титулам, а к тому, чтобы изменить ход истории ради блага наших государств. И вот теперь, с Божьей помощью, это стало возможным!
– Совершенно верно! – воскликнул Иеремия, глаза которого буквально засияли. – Вместо будущих смут, раздоров и разделов наше Отечество ждет слава и процветание. И все – благодаря уму, мужеству и прозорливости пана первого советника! Ах, сколь велика милость Создателя, избравшего пана орудием своим и перенесшего в нашу эпоху… – Его голос, задрожав, прервался. После недолгой паузы король договорил: – Прошу прощения, я до сих пор очень волнуюсь. И эта дьяблова слабость все не отпускает… – Вишневецкий вдруг лукаво усмехнулся. – Думаю, бокал-другой хорошего вина – именно то, что нам сейчас будет полезно. Пан помнит, надеюсь, про дар моего прадеда?
– Помню, твоя королевская милость.
Иеремия расплылся в улыбке:
– Вот сейчас мы и оценим его по достоинству! Минутку терпения… – Он поднялся, опершись на подлокотник. Я хотел вскочить, чтобы помочь ему, но король жестом велел оставаться на месте. Все еще неуверенно ступая, он пошел к шкафу, на ходу доставая ключ. Вскоре из среднего отделения был извлечен тот самый сосуд, с большой печатью на горловине. За ним – два высоких бокала на витых ножках.
«Честь-то какая, Андрюха, сам король тебя обслуживает! – опять не утерпел ехидный голос. – И это вся награда? Ох, дурень ты непрактичный! Ладно, ладно, умолкаю…»
– Уверен, что прадед сейчас смотрит на нас с небес и одобряет! Ведь повод – як бога кохам, лучше не придумаешь! – торжественно произнес Вишневецкий, поставив сосуд и бокалы на столик и снова садясь в кресло. – Пан согласен со мной?
– Полностью согласен! Однако не опасно ли пробовать незнакомое вино? – Профессиональные навыки, накрепко вбитые на уровне инстинктов, вдруг властно напомнили о себе. – Прошу прощения, жизнь и здоровье твоей королевской милости слишком ценны, чтобы рисковать попусту.
Брови Иеремии изумленно взметнулись.
– Что пан первый советник имеет в виду? Неужели он подозревает, что мой прадед мог передать своим потомкам отраву?! – его голос загудел от возмущения, налившись силой.
– Нет-нет, я вовсе ни в чем не обвиняю прадеда твоей милости, мир его праху! – заторопился я. – Просто разумная осторожность, не более. К этому сосуду никто не имел доступа? Печать не тронута?
– Кроме меня – абсолютно никто, и печать в полной сохранности, пан может убедиться лично, – уже более спокойно произнес Иеремия, хотя недовольные нотки в его голосе все-таки чувствовались.
Я верил ему, но все же предпочел убедиться. Действительно, никаких следов «несанкционированного доступа»… во всяком случае, тех, которые можно было бы обнаружить визуально без помощи сильной лупы. Ладно, рискнем! В конце концов, что могло случиться с вином, даже за столь долгий срок хранения? Это же не скоропортящийся продукт! А предположение, будто предок мог передать собственному сыну и наследнику отравленное вино, действительно нелепо, тут король абсолютно прав…
– Если у пана еще остались какие-то сомнения, я могу вызвать слугу и приказать, чтобы он первым попробовал! – теперь в голосе Иеремии слышались усталость и обида.
– Нет, это будет совершенно излишне! – примирительно-торжественным тоном произнес я, приложив руку к сердцу и склонив голову.
Вишневецкий улыбнулся:
– Ну, вот и хорошо! Я понимаю, пан первый советник беспокоится обо мне, но, право, не стоит заходить слишком далеко.
И сам сломал печать, а затем, немного повозившись, откупорил сосуд. Я хотел предложить свои услуги, но король решительно отказался:
– Позвольте оказать пану Анджею эту честь! Тысячу раз заслуженную!
Он также сам разлил вино по бокалам. Оно было темно-рубиновым, а божественный аромат, который хорошо ощущался даже на расстоянии, заставил сглотнуть слюну.
Король поднял бокал и торжественно произнес:
– За успех великого задуманного дела!
– За успех! – откликнулся я и, дождавшись, пока он начнет пить, тоже неторопливо осушил бокал, смакуя каждый глоток. Боже, какой восхитительный вкус! Самое настоящее блаженство! Пусть за это простятся все грехи покойному праде…
Сигнал тревоги все-таки завыл в мозгу пронзительной сиреной. Увы, слишком поздно…
Я все понял в ту долю секунды, когда увидел в глазах Вишневецкого, устремленных прямо на меня, мучительную боль, смешанную со стыдом и какой-то затаенной, ликующей радостью. И почти сразу же почувствовал металлический привкус во рту. Хотел вскочить, но мышцы и кости будто стали ватными. В ушах раздался звон, нараставший с каждой секундой. И сквозь него пробивались слова:
– Мне невыносимо стыдно, пане. Я противен сам себе. Поверьте, я очень хотел избежать этого… К сожалению, другого выхода нет. Не в порядке оправдания, а только для того, чтобы снять с души лишнюю тяжесть, я все объясню. У пана есть еще несколько минут, он успеет услышать и понять.
Больше всего мне хотелось обрести былую силу и быстроту реакции. Хоть на пару секунд! Этого времени хватило бы с лихвой, чтобы сломать шею подлой твари. К сожалению, оставалось только смотреть на него, вложив в свой взгляд все, что хотелось бы произнести: увы, язык тоже отнялся.
– Я ничуть не солгал насчет вина. Оно действительно оказалось очень хорошим, правда? И абсолютно безвредным. Яд был налит в один из бокалов сразу после получения известия о прибытии депутации. Всего пара капель, этого достаточно. Он совершенно прозрачный, бесцветный, не имеет ни вкуса, ни запаха, действует даже после полного высыхания и почти мгновенно, в чем пан Анджей убедился. Я берег его для себя, на случай неудачи нашего замысла. Изготовлен во Флоренции, славной такими делами… впрочем, не буду отвлекаться. Мне оставалось лишь не перепутать бокалы. Пусть пан простит меня, если может. Повторяю: мне больно и стыдно. Но пан слишком умен, прозорлив и безжалостен. Такой советник опасен для короля. Особенно если король наконец-то стал настоящим властителем. Свита не должна затмевать монарха! – Вишневецкий гордо вскинул голову, и я даже в эту минуту, несмотря на весь ужас своего положения, невольно восхитился им. Нечего сказать, хорошего короля посадил на трон… к своему же горю! – Кто поручится, что такой человек не пожелает в будущем занять место своего повелителя? Можно отправить его в почетную отставку или даже заточить в тюрьму, но он и тогда будет опасен! Безвредны только мертвецы. Это первая причина…
Иеремия торопливо отпил еще глоток вина, освежая горло, пересохшее от волнения.
– Вторая причина – религия. Неужели пан был настолько наивен, что поверил, будто я, истинный католик, всерьез стану домогаться дружбы и союза с Московией? Нет, тысячу раз нет! Можно лишь временно притворяться, в интересах дела. Царь-схизматик никогда не будет мне ни другом, ни союзником. Да, теперь Речь Посполитая, избавленная от вечных свар и раздоров, избежит опасностей и станет еще могущественнее. За это я вечно буду благодарен пану Анджею. Но это могущество позволит нашему отечеству одолеть Московию и вернуть ее в лоно католической церкви! – глаза Иеремии засияли безумным фанатичным огнем. – Ради этой великой цели я не пожалею ни сил, ни самой жизни! Но, разумеется, сначала изведу схизматскую ересь в моих русских воеводствах. Если понадобится, огнем и мечом! Хмельницкий и его полковники либо перейдут в католичество, либо потеряют головы. Разумеется, пан Анджей попытался бы мне помешать. Вот почему пришлось воспользоваться ядом…
Все самые крепкие и черные слова, которые только можно было мысленно произнести, я произнес. По своему адресу. Боже, как я, матерый волк, мог так обмануться! Лопухнулся, как сопливый салажонок… Поверил, будто князь внял моему красноречию и голосу разума… Как мог забыть, что фанатик всегда останется фанатиком! Хотелось надавать самому себе пощечин, но проклятая рука висела, как перебитая ветка.
Звон в ушах нарастал неумолимо, перед глазами начало темнеть. Не хватало воздуху.
– Наконец, третья причина… Я не слепой и не глухой. Я видел, какие взгляды украдкой бросала на пана княгиня. Слышал имя, произнесенное ею во сне… Пока пан был мне нужен, с этим можно было мириться. Тем более что пан Анджей благоразумно не делал встречных шагов. Теперь же, когда я стал королем… Жена Цезаря должна быть вне подозрений! – в голосе Иеремии прорезался лязг металла.
Я, задыхаясь, мысленно застонал и помянул ясновельможную княгиню Гризельду, то есть уже королеву, такими словами, от которых ее ушки жарко зарделись бы.
– Будет объявлено, что мой первый советник скончался от внезапного сердечного приступа, переутомившись на службе королю и отечеству. Не сомневайтесь, я устрою пану самые пышные похороны! – теперь в голосе Вишневецкого звучало неприкрытое сострадание. – Не беспокойтесь также за семью. Даю слово короля, супруга и сын пана всегда будут под моей защитой и покровительством. Это мой святой долг, и я его исполню… Прощайте, пане! – его голос задрожал. – Я буду вечно молиться за вас! Как мне будет вас не хватать! О Матка Бозка…
И этот негодяй вдруг разрыдался, закрыв лицо руками. Он трясся всем телом, всхлипывал, твердил сквозь слезы:
– Я отравил друга, единственного друга! Простите, пане! Ради всего святого, простите! У меня не было иного выхода!
Меня мутило от действия яда, от ненависти и от брезгливой жалости. Очень хотелось простонать: «Хрен с тобой, сволочь, прощаю, только заткнись! Не трави душу, дай умереть спокойно!»
А потом я действительно умер.
Не было никакого светлого тоннеля. Не было родственников и друзей, покинувших мир до меня. Только абсолютная, непроглядная чернота.
«Анжела!» – послал я отчаянный призыв своим угасающим сознанием. Будто надеялся, что случится чудо и я снова, хоть на ничтожное мгновение, увижу ее и сына…
Тишина. Мрак. Вечность.
Через какое-то время, похоже, я воскрес и начал умирать снова. На этот раз уже «правильно»: теперь я отчетливо видел тот самый тоннель, в конце которого меня ждала Анжела. В какой-то странной, незнакомой одежде, с изменившимся (видимо, от горя) лицом, которое стало резче и суровее. И ее волосы, всегда приводившие меня в восторг, были упрятаны под диковинную шапочку… Господи, да это же врачебная униформа! Что с ней случилось?!
Я изо всех сил звал ее. Твердил, что безумно люблю. Просил прощения за все обиды, вольные и невольные, которые нанес ей. Клялся, что если останусь жив каким-то чудом, то буду носить на руках, пока смерть не разлучит… Знал и понимал, что это было нелепо, просто глупо. Ведь с моих губ не срывалось никаких звуков, даже самого слабого шепота. Но ничего не мог с собой поделать.
А потом все снова задернулось непроницаемой шторкой… Только теперь она была какого-то мутного, красноватого оттенка.
Затем эта шторка начала медленно светлеть. В ушах раздался звон, сначала едва заметный, а потом начавший усиливаться. И я ощутил боль – тоже совсем слабую поначалу…
– Анжела! – снова выкрикнул я. И, к своему ликованию, смешанному с недоверчивым страхом, понял, что на этот раз крик получился не беззвучным.
– Господи! Анжела Борисовна, он очнулся! – ахнул кто-то сбоку. Точнее, ахнула: голос был женским.
– А я что говорила? – послышался еще один женский голос, усталый, но явно довольный, от звука которого я содрогнулся всем телом. – Ну, теперь Тадеуш Брониславович не отвертится! Коньяк он проспорил.
«Анжела?! Тадеуш?!» – подумал я, прежде чем снова провалиться в забытье. Слишком сильным оказалось потрясение.
Угасающее сознание успело различить слова, произнесенные тем же безумно знакомым и дорогим голосом:
– Честное слово, впору позавидовать моей тезке. Счастливица! Как он ее любит! Бывают же такие мужики…
– Ну, командир, ты даешь! – Сашка крутил головой, и было непонятно: то ли он шутит, то ли вправду изумлен. – Это же надо: столько раз обманывал костлявую – и чуть не погиб на ровном месте! Во дворе собственного дома! Рассказать кому – не поверят.
– Ты о чем? – с трудом ворочая все еще непослушным языком, спросил я, даже не имея сил удивляться наличию бывшего подчиненного на расстоянии протянутой руки. В голове все спуталось, мысли метались, мешая друг другу… Блин горелый, в какой я эпохе?! Судя по Сашке и оборудованию, которое мог разглядеть, – снова в XXI веке. Но как это случилось?! Искривление пространства, времени – или еще что-то?!
– О газовом баллоне в шашлычной, который рванул! Как раз в тот момент, когда ты вышел из дома.
– Вышел? Куда, зачем?
– Чтобы ехать на такси в аэропорт! С той самой горящей путевкой, которую я тебе подобрал! В Хургаду. Господи, ну что за свинство?! – Сашка потряс кулаками. – Такой волчара, в таких передрягах побывал, кучу растяжек и мин-ловушек обнаружил, уцелел. И чуть не погиб от взрыва баллона! В мирное время! Будь моя воля, я бы этого шашлычника… да и всю его братию… Хотя, похоже, виноват не он, а те олухи, которые вели сварку в пристройке.
– От взрыва баллона? – растерянно повторил я, уставившись на него.
– Ну да! То ли утечка случилась, то ли хрен знает что… От шашлычной этой, которая в вашем дворе стояла, – одни воспоминания. Что уцелело при взрыве – сгорело. Один сварщик погиб на месте, другого сильно обожгло. А хозяева и посетители отделались легким испугом… до мокрых штанов, – Сашка усмехнулся. – Стенка защитила, успели выбежать, пока пламя разгоралось. А тебя взрывной волной контузило, да еще осколки стекла порезали. К счастью, крупные сосуды не задело, а то истек бы кровью, не дождавшись скорой. Впрочем, это еще полбеды. А вот кусок обшивки саданул по башке крепко. Открытая черепно-мозговая, со всеми вытекающими. Хорошо, что шея не сломалась, такой был удар…
Я беззвучно застонал. Господи, да что же это получается?! Значит, я не добрался до аэропорта, никуда не летел, не переносился ни в какой XVII век? Все это – бред больного воображения из-за травмы головы и общей контузии? История шла, никуда не сворачивая, никакой Вишневецкий не подливал мне яда, не было никакой Анжелы? И сына у меня тоже нет? Разум отказывался мириться с этой ужасной правдой.
– Командир, да все в порядке! – всполошился Сашка, испуганно глядя на мое лицо. Наверное, вид у меня в эту минуту был – краше в гроб кладут. – Жив остался – и слава богу! Будешь как новенький! Анжела Борисовна говорит, что все восстановится – и здоровье, и память. Надо только немного подождать и подлечиться. А уж она врач Божьей милостью, ей можно верить.
– Анжела? – чуть слышно пробормотал я.
– Ну да, твой лечащий врач, Анжела Борисовна. Кстати, спасибо… – тут Сашка назвал фамилию того самого папы-бизнесмена, дочку которого мы спасли. – Честно, я его теперь уважаю по-настоящему! Столько лет прошло, а добро помнит, на это не каждый способен. Он тебя в эту клинику устроил, лечение оплатил. После того, как сначала на меня вышли, а я с нашими ребятами связался. Которые у него в охране…
– На тебя вышли? – тупо переспросил я. Сил удивляться чему-то уже не было.
– Ясное дело. Когда тебя привезли в «Склиф», начали оформлять, осмотрели карманы, а там кроме паспорта – и путевка, и моя визитная карточка. На всякий случай позвонили – знаете такого-то? Тут я взвился, словно шилом в зад кольнули… Командир тяжело ранен! Поднял всех, кого мог.
– Спасибо… – прошептал я из последних сил, опустив голову, чтобы Сашка не увидел слез на глазах. Господи, это было лишь видение! Ни Анжелы, ни ребенка…
– Не за что. Ты для меня сделал бы то же самое. В «Склифе», конечно, специалисты что надо, но условия – и близко не сравнить. Клиника отличная. Главврача Тадеушем Брониславовичем зовут, представляешь? – Сашка беззлобно хмыкнул. – Наверное, польские корни…
Судя по звуку, приоткрылась дверь. Женский голос произнес:
– Пожалуйста, заканчивайте беседу. Больной еще очень слаб, его нельзя долго беспокоить.
И я снова содрогнулся всем телом. Да это же ее голос! Пусть более резкий, со строгими нотками, но – ее! Я всхлипнул, не сдержавшись, и почувствовал, как по щекам потекли слезы.
– Да-да, Анжела Борисовна, сию минуту! – заторопился Сашка. – Уже ухожу! – Он нагнулся ко мне и прошептал: – Между прочим, как окрепнешь – не будь дураком, не упусти! Замечательная баба! И свободная. Разведенка, муж оказался скотиной – сильно пил, сидел на ее шее да еще и поколачивал. Умная, красивая, с характером… Эх, был бы я холостым… Все, Анжела Борисовна, меня уже нет. И спасибо вам огромное за моего друга! Если бы вы только знали, какой это прекрасный человек!
– Для меня все пациенты прекрасные, это моя работа. Я никого не выделяю.
– Ой, кому вы это говорите! А то я не видел, как вы на него смотрели! Все-все, не сердитесь, ухожу…
Прошло два месяца.
Сашка еще несколько раз приезжал в клинику, поднося Анжеле Борисовне цветы, младшему медперсоналу – коробки конфет и фрукты, а мне – разные вкусности в таких количествах, что хватило бы на пятерых. Я отнекивался, твердя, что здесь прекрасно кормят (что было сущей правдой), но он лишь отмахивался: «Не захочешь – медсестрам отдай, нянечкам!» Заодно Сашка поведал, что моя бывшая, каким-то образом узнав о случившемся, сама позвонила ему и передала мне пожелания скорейшего выздоровления. Правда, ни беспокойства, ни теплоты в ее голосе не слышалось. А потом добавила, что я могу чувствовать себя совершенно свободным, поскольку она нашла человека, оценившего ее по достоинству. Да таким тоном, как будто хотела сказать: «Есть же умные мужчины, не то что некоторые…»
– Вот стерва! – искренне возмущался мой бывший подчиненный. – Ну да ладно, слава богу, что ты от нее освободился… – А потом, оглянувшись по сторонам и понизив голос, снова советовал не быть лопухом и не упустить «докторшу»: – Командир, ты же знаешь, у меня всегда было чутье! Так оно просто орет: вы созданы друг для друга! И баба-то какая хорошая, пусть не первой молодости, но еще в самом соку… Характер крутоватый, правда, так это лишь потому, что нормального мужика рядом нет. Тебя же не смутит, что ты у нее не первый?
– Ладно, смени тему! Со своей личной жизнью как-нибудь сам разберусь.
– Ну-ну, гляди! Дождешься, что уведут. Я же говорю: не баба – сокровище!
«А вот насчет увода – черта с два… Лишь бы встать на ноги!»
«Я дворянин, порядочный человек, имею десять тысяч годового дохода, попадаю пулей в подброшенную копейку, имею отличных лошадей… Хотите быть моей женой?» Кажется, именно так говорил поручик Смирнов из чеховского «Медведя» вдовушке Поповой, с которой сначала разругался насмерть и даже вызвал на дуэль. Закончилось все взаимными обвинениями, перетекшими в страстные лобзания…
Эти слова неотвязно вертелись в моей голове, пока я ждал Анжелу на стоянке возле ее «Тойоты», с большим букетом темно-пунцовых роз (спасибо Сашке, окольными путями проведавшему, какие цветы она больше всего любит). Изнывая от торфяной гари, буквально пропитавшей вечерний воздух (когда наконец справятся с этими чертовыми пожарами?!), со страхом, смущением и злостью чувствовал, что ужасно волнуюсь. Даже ладони взмокли… О черт! Похоже, я влюбился по-настоящему. Так что же ей сказать? Пригласить в ресторан или бар? Напроситься на чашку кофе у нее дома? Позвать к себе, в опустевшую холостяцкую квартиру?
«Ага, как же. Чтобы она тебя сразу же послала?» – ехидно проскрипел внутренний голос.
Я не успел даже отправить его по привычному маршруту, потому что Анжела вышла из дверей клиники. Все умные и заготовленные заранее мысли, естественно, тут же испарились бесследно. Я только молча переминался с ноги на ногу, тиская в руках букет (колючий, зараза!) и чувствуя себя глупым неопытным мальчишкой.
Анжела, подойдя ближе, остановилась и взглянула на меня с каким-то усталым любопытством. В ее глазах отчетливо читалось: «Ну, и как это понимать?» Естественный женский инстинкт наверняка подсказал ей, что дело не в благодарности пациента доктору, иначе можно было бы принести цветы в клинику, а не маячить у всех на виду.
И я, внезапно рассердившись на себя за робость, громко произнес:
– Анжела Борисовна! После того, что вы для меня сделали… – В горле, по закону подлости, запершило, голос прервался. Торопливо сглотнув слюну, я хрипло договорил: – Как порядочная женщина, вы просто обязаны выйти за меня замуж!
После чего преклонил колено и протянул букет со словами:
– Я люблю вас! Предлагаю руку и сердце. Да или нет?
Подозреваю, что со стороны я выглядел глупее некуда. Видели бы меня мои ребята… Смеяться, может, и не стали бы, но без удивленно-скорбных взглядов точно бы не обошлось.
Анжела вздохнула, слегка подняв брови – то ли от удивления, то ли от растерянности.
– Несовременно, но очень трогательно и романтично. – Ее голос прозвучал спокойно, даже равнодушно, но скорее от усталости, а не от безразличия. Главное, в нем не было даже тени иронии или, того хуже, сарказма. – Вы серьезно говорите или шутите?
– Совершенно серьезно! Клянусь!
– Ну, а как же моя тезка, которую вы вспоминали в бреду? Или для вас это уже пройденный этап?
– Ее больше нет, – тут мой голос предательски дрогнул. До сих пор невыносимо тяжело было думать, что все это – лишь видение травмированного мозга. Любимая женщина, ребенок… Настолько невыносимо, что не решился объяснить, как все было на самом деле.
Анжела, поняв по-своему, инстинктивно вздрогнула:
– Простите… Я не хотела причинить вам боль! – Затем, на секунду задумавшись, она вдруг улыбнулась. Сдержанно, едва заметно. – Полагаю, не стоит вести такие разговоры на улице. Садитесь в машину, поедем ко мне, там все спокойно и обсудим. Только предупреждаю сразу: без глупостей. То, что я приглашаю вас к себе, вовсе не значит… Ну, вы понимаете. Хорошо? Я могу рассчитывать на вашу порядочность и умение контролировать свои поступки?
– Слово офицера! – кивнул я, чувствуя и понимая, что будет ох как непросто сдержать его! Эта женщина манила и завораживала – с каждой минутой все сильнее и сильнее.
– Ты, наверное, считаешь меня легкомысленной?
– Ни в коем случае!
– Боже мой, ведь была уверена, что больше никогда и ни за что… Пусть одна, но зато никаких сцен, претензий, этого вонючего перегара, пьяных слез. И еще кое-чего похуже… Свободна, ни от кого не завишу. А ты будто ураган какой-то… Налетел и сдул все умные мысли и принципы к чертовой матери.
– «Унесенные ветром»? – улыбнулся я, нежно поглаживая разметавшийся золотистый шелк.
– Ну, где-то так… Честно говоря, мне немного страшно. Но вдруг это действительно судьба? В конце концов, может у меня быть свое бабское счастье? Я ведь не только врач, я женщина! Вроде еще привлекательная…
– Ты самая красивая на свете! – нежно выдохнул я и снова привлек ее к себе.
Уже когда мы зашли в ее квартиру, Анжела охнула, запоздало спохватившись: еды-то никакой, только немного фруктов и печенье… Я вежливо, но твердо пресек ее стремление помчаться в ближайший супермаркет, заверив, что совершенно не голоден (небольшая ложь ради святого дела – не грех), а вот кофе выпью с большим удовольствием. Или чаю. Что будет.
– Конечно, есть и чай, и кофе… Извините, я привыкла жить одна, ем не много, особенно по вечерам. Как-то не догадалась! Надо было по дороге заехать за продуктами, хоть бутерброды бы сделала.
– Анжела Борисовна, я пришел свататься, а не чревоугодничать! – внезапно выпалил я.
Мы уставились друг на друга, а потом внезапно расхохотались. Весело, почти до слез. И этот смех будто разрушил ту невидимую стену, которая еще разделяла нас. Я вдруг инстинктивно, всем своим существом почувствовал: Анжела готова сдаться. Но давить на нее ни в коем случае нельзя, она из тех женщин, которые не терпят принуждения, даже деликатного.
Потом мы очень долго сидели на ее кухне, ослепительно чистой, как операционная. За столом, посреди которого Анжела поставила большую хрустальную вазу с теми самыми пунцовыми розами. Пили кофе и разговаривали. Я рассказал о себе. Ничего не приукрашивая, но и не впадая в слезливую сентиментальность. Само собой, только то, что имел право рассказывать постороннему человеку, даже бесконечно дорогому. Она – о себе. Не жалея и не оправдывая. Сашка был прав: брак у нее вышел на редкость неудачным, бывший муженек оказался еще той скотиной.
Потом начали говорить «обо всем и ни о чем», все больше и больше привыкая к мысли, что нам хорошо друг с другом. Время тянулось незаметно, уровень растворимого кофе в стеклянной банке неумолимо понижался. И я был очень благодарен Анжеле за то, что она ни разу не спросила про свою «тезку»…
А потом мы с удивлением обнаружили, что уже глубокая ночь. И Анжела после небольших колебаний сказала:
– Ну, куда вы пойдете в такой час? Оставайтесь. Постелю вам здесь, на этом диванчике. – Она вдруг смущенно-озорно улыбнулась. – Помните, мы договаривались: без глупостей! И вы дали слово.
– Помню! – кивнул я. Искренне жалея, что она не произнесла: «Я разрешаю вам его нарушить…»
– Не обижайтесь, пожалуйста. Я не ханжа, но еще должна подумать. Можете считать меня старомодной, но есть вещи… Ну, вы понимаете.
– Понимаю…
«Глупости» все же случились. Перед рассветом. Когда Анжела, бесшумно ступая, пришла на кухню и присела на самый краешек диванчика. Какое-то время она молча смотрела на меня, будто собираясь с духом. Очень хотелось обнять ее, но я почувствовал: не надо, пусть сама решится. Только ободряюще улыбнулся ей.
Похоже, эта улыбка сломила остатки ее колебаний. Коснувшись моей руки, Анжела смущенно прошептала:
– Может быть, я снова ошибаюсь… Ну и ладно! Пойдем ко мне, в кровати будет удобнее.
– Андрюша, погоди немного… Я должна кое-что сказать.
– Что, милая?
– Да, я согласна. Постараюсь быть хорошей женой, хоть и характер у меня не сахар, и профессия… Сам понимаешь – рабочий день ненормированный, усталость, нервы… Честное слово, постараюсь! Если хочешь, хоть сегодня пойдем в ЗАГС. Вроде по субботам они работают…
– Хочу! Еще как! А если будет выходной – значит, в понедельник! С самого утра.
Господи, какое счастье, что моя бывшая не согласилась оформить отношения! Мол, статус гражданской жены ее полностью устраивает, а штамп в паспорте – глупость и пережиток прошлого. Иначе пришлось бы возиться, тратить время…
– Но у меня одно условие. – Голос Анжелы вдруг стал строгим, даже с металлическими нотками. – Категорическое и не подлежащее обсуждению.
– Какое условие? – я невольно напрягся. Боже мой, неужели снова ошибся? Неужели она тоже из капризных стерв или, того хуже, чайлдфри?
– Первая же попытка поднять на меня руку окажется и последней. Предупреждаю честно: не приму ни объяснений, ни извинений, сразу подам на развод. Никаких «был пьян», «не в духе», «вспылил», «все осознал», «больше никогда и ни за что»… Извини, натерпелась – на всю жизнь хватило.
Я облегченно вздохнул, чувствуя, как невидимая тяжесть упала с плеч.
– Торжественно обещаю, дорогая: первая же попытка поднять на тебя руку окажется и последней. – Прильнув губами к нежному ушку, я шепотом договорил: – Для того урода, который на это осмелится! – А потом, немного отстранившись, добавил: – Но и у меня есть условие. Тоже категорическое и не подлежащее обсуждению.
– Быть верной тебе? Об этом можешь не беспокоиться, я порядочная женщина.
– В этом я не сомневаюсь, милая… – Переведя дыхание, я договорил: – Речь о том, что у нас должен быть ребенок. Хотя бы один. Я уважаю твою работу, я вовсе не хочу, чтобы ты превратилась в домохозяйку и сидела в четырех стенах, но семья без детей – лишь наполовину семья. Ты согласна? Обещаю, что помогу тебе возиться с малышом. Купать, выгуливать, укачивать… что там еще делают.
Наступила пауза, показавшаяся мне вечностью. Потом Анжела тихо спросила:
– А кого бы ты больше хотел – мальчика или девочку?
– Мне все равно! – страстно выдохнул я и снова припал к ее губам.
– Подожди! – она мягким, кошачьим движением выскользнула, отодвинулась. – Давай уж сразу договоримся: если будет сын, назовем Андрюшкой. Ладно?
– Согласен! А если доченька – Анжелкой!
И мы снова слились в объятиях. На этот раз она и не думала возражать.
«Свидетелем на свадьбе будет Сашка!» – с благодарностью подумал я.
«Неужели тебе наконец-то повезло? Ну, совет вам да любовь!» – умилительно всхлипнул внутренний голос…
Конец
Арестанты (устар.).
Люди среднего достатка в городах и селах Речи Посполитой, букв. «простолюдины».
Административно-территориальная единица в Османской империи.
Нагайки (польск.).
Поместья (укр.).
Зависимый крестьянин в феодальной Польше.
Тот, кто во время войны командовал войсками (т. е. находился «в поле»).
Ради бога (польск.).
Предатель, изменник (укр.).
Большая засечная черта – главная система оборонительных сооружений против набегов крымских татар.
Строка из стихотворения «Воевода» А. Мицкевича (перевод А. С. Пушкина).
Верхняя одежда вроде длинной накидки без рукавов.
Горничная (укр.).
«Славься (Мария)…» (лат.) – начало католической молитвы.
«Тебе, Боже…» (лат.) – начало католической молитвы.
Нынешняя Феодосия.
Предупрежден – значит вооружен (лат.).
Нынешний Трабзон (город в Турции).
Негодяи (польск.).
Имеется в виду шведский король Густав I, основатель династии Ваза (Васа).
Аналогия со «Стокгольмской кровавой баней» – массовой расправой в ноябре 1520 г., устроенной датчанами и их пособниками над представителями шведской знати и духовенства.
Речь о короле Владиславе IV, умершем в 1648 г.
Парламент (шведск.).
Князья Адам и Константин Вишневецкие, покровители самозванца Лжедмитрия I.
Члены магистрата.
Здесь: чин при дворе властителя в средневековой Польше.
Повара (укр.).
Ухой тогда назывался практически любой суп, не только рыбный.
Звездочка (укр.).
Вооруженные слуги, сопровождавшие дворянина на войне.
Очень (устар.).
Оруженосцы.
Казначей (польск.).
Ласточка (укр.).
Милости (укр.).
В польском языке вежливое обращение к собеседнику предполагает форму третьего лица: не «ты/вы», а «он» («Прошу пана» и т. д.).
Палач.
Милосердия, пощады (польск.).
Вежливое обращение к сыну гетмана.
При свидетелях (укр.).
Здесь: назначенный королем или Сеймом временный командующий.
Военная мобилизация польской и литовской шляхты вместе с ее крестьянами.
Ворота (польск.).
Цибуля – лук (укр.).
Бутылка (укр.).
Вежливая форма обращения к священнику.
Сумасшедший, душевнобольной (укр.).
Нищий (укр., польск.).
Очень хороший (тюркск.).
Силач, богатырь (крымско-татарск.).
Оружие (укр., польск.).
Члены нижней (депутатской) палаты Сейма.
Отряды, шайки (укр., польск.).