Не думали - не гадали мальчишки и девчонки из школьного хора, чем обернется поездка на конкурс песни. Словно в крутом боевике, их автобус захватывают самые настоящие террористы! На многие часы ребята становятся заложниками вооруженных бандитов. Что же теперь, так и сидеть, трясясь от страха, и покорно ожидать своей участи? Нет! `Мы споем, а террористы у нас еще попляшут!` - решают ребята и начинают действовать...
— Нет идеальных преступлений. Есть хорошая подготовка.
Голос говорившего утопал в темноте, видны были только руки, при свете кружевного розового светильника собиравшие автомат.
— А может, ну его... это преступление?
Руки по соседству полировали нож с надписью на рукоятке «Боне от Лелика». — Не боись, кудрявый! В этот раз все получится! Я знаю, с кем нужно иметь дело!
— С банками?
—Нет, кудрявый, думай.
— С женщинами?
Руки с автоматом обложили оружие и потянулись за сигаретами.
— Опять мимо, кудрявый! Ни с женщинами, ни со стариками, ни с досрочно демобилизованными. Дело надо иметь с детьми!
«Автоматный» пригнулся к лампе и поманил собеседника пальцем.
— Смотри сюда, кудрявый! Вот здесь, после поворота...
— А при чем здесь «раз, два, три»?
— Это тут, в центре города. Дошло?
В нежном розовом свете сверкнули склоненные над картой затылки. Стало ясно, что эти двое — мерзкие негодяи. И что они задумали какое-то злодейство. И только одно оставалось непонятным: почему один другого называл «кудрявый», если оба они были абсолютно лысые?
Школа. Перемена. Конец декабря. Скоро Новый год. Разумеется, при таком стечении обстоятельств в школу лучше не заходить — затопчут носороги младших и старших классов. Давно надо было придумать предостерегающие знаки: «Осторожно, перемена!», или «Осторожно, дикие дети!», или «До начала занятий находиться на территории школы опасно для жизни!»
Молоденькая Анна Ивановна, учительница пения, вздохнула, погрызла ноготь и начала пробираться по коридору.
Через десять минут ей удалось справиться со встречным потоком школьников и «лечь на курс». После чего хрупкая Анна Ивановна сильно постаралась — и проложила себе дорогу к учительской... Как крейсер. Нет, как ледокол.
В учительской было тихо и пыльно. «Химичка» Инесса Карловна меланхолично жевала бутерброд с розовой в белый горошек колбасой и смотрела куда-то в лампу на потолке. Физрук Таранов разминал мышцы лица. «Русичка» болтала по телефону. В углу за тощим фикусом утирала слезы «биологичка» Гюльчатай Алибабаевна, а вокруг нее сочувственно топтались две сестрички-математички, очень похожие на воблы...
Добрая Анна Ивановна подошла к фикусу и по-товарищески погладила Гюльчатай Алибабаевну по макушке. Одна из математических вобл, затянувшись сигаретой, подняла печальные глаза.
— А, Аннушка Ивановна! — монотонно проскрипела она. — Послушайте, какой кошмар!
Анна Ивановна приготовилась слушать.
— Так вот, Аннушка Ивановна! Наша Гулечка-Алибабуечка проводила факультативные занятия по биологии. Рассказывала про пестики и разные там тычинки. Вы понимаете. И тут этот ужасный Клюшкин из шестого «А»!
«Биологичка» забормотала что-то невнятное и заревела. Вобла-1 с пониманием кивнула и продолжила рассказывать про ужасного Клюшкина уже на ухо Анне Ивановне. С каждой секундой глаза Анны Ивановны все больше расширялись, Гюльчатай Алибибаевна все сильнее рыдала, а Вобла-1 все сильнее размахивала сигаретой. Вобла-2 прислушивалась к шепоту подруги, усмехалась.
Неизвестно, чем бы это закончилось, но тут хрипло тренькнул внутренний телефон. «Химичка» Инесса Карловна медленно взяла трубку, потом взмахнула колбасой в сторону скульптурной композиции «Фикус — Гюльчатай Алибабаевна — воблы — Анна Ивановна» и пропела:
— А-анна Ива-ановна. Сам вызывает!
Кабинет директора был рядом, и барахтаться в коридоре в сплошном ученическом потоке пришлось недолго. Анна Ивановна почти не пострадала. Миновав секретаршу Броню, она вошла к директору. Навстречу ей поднялся Сам, маленький и круглый, как арбуз. Собственно, он мог и не вставать. В любом случае из-за стола виднелась только плешивая макушка.
— Присаживайтесь, Анна Ивановна, — заулыбался директор, — присаживайтесь и слушайте новость, так сказать. Только что мне позвонили из управления. Ваш хор занял первое место в конкурсе новогодних песен. Поздравляю.
— Спасибо, — застеснялась Анна Ивановна.
— Да, блеснули, так сказать... И вот что главное, Анна Ивановна... На Новый год ваш хор пригласили в международный развлекательный центр «Счастливое детство». Там вы и другие победители... а также, так сказать, звезды эстрады... будете участвовать в новогоднем утреннике. И вас собираются транслировать на всю страну. Наша школа станет знаменитой и престижной. Наконец-то у меня появится возможность перевести ее в разряд гимназии. Повышение окладов, полная самостоятельность, свой расчетный счет...
— На Новый год? — тихонько перебила Анна Ивановна, мысленно прощаясь с домашними, с елкой, с мандаринами и подарками.
— Не пугайтесь. Запись состоится тридцать первого декабря утром. Соответственно, дома вы будете вечером тридцать первого. Мы же понимаем, так сказать, традиции.
— Когда выезжаем?
— А выезжаете, Анна Ивановна, завтра. Тридцатого декабря. Понимаю, понимаю, слишком поздно сообщили. Но вы же знаете, как это все бывает... Но вы не волнуйтесь, организация, так сказать, — на высшем уровне! Полтора дня пути в комфортабельном автобусе наших спонсоров, риэлторской компании «Плюс-Минус». Полный пансион, подарки детям. Вам — грамота за активное участие и премия. А компанию вам составит Борис Борисович, так сказать, учитель физики. Для обеспечения охраны и порядка.
Анна Ивановна кивнула, встала.
— Одну минуточку, Анна Ивановна! — директор вскочил. — Давайте уточним список ваших едущих, так сказать, питомцев.
— Двое болеют, — стала вспоминать учительница. — У Малочкина три брата-близнеца родились. Уссурийский отпросился. Остается одиннадцать человек.
— И Клюшкин? — вскарабкался обратно в кресло директор.
— И Клюшкин.
— И Огурцов?
— И Огурцов.
— И Булкин?
— А что Булкин? — заволновалась Анна Ивановна.
— Анна Ивановна, мы тут решили на педагогическом, так сказать, совете. В общем, Плюшкина, Булкина и Огурцова лучше не брать. Всем будет хорошо, и честь хора не пострадает.
— Как это — не брать?! — возмутилась Анна Ивановна.
— Они недостойны петь новогодние песни на всю, так сказать, страну.
— Как это — недостойны? Булкин солирует, у Плюшкина — идеальный слух, а Огурцов...
— Но как же честь хора и школы?
Анна Ивановна подошла к столу и гордо посмотрела вниз, на директора.
— Тогда я отказываюсь от поездки!
В кабинете пения и музыки шумели. Толик Клюшкин — прыщавый, носатый и лохматый шестиклассник — мучил пианино. Вся хоровая разношерстная команда уже знала о завтрашней поездке.
— Это ужасно, — сказала Маша Балуева, ученица шестого «Б», красивая, как тридцать три Барби. — Два дня в автобусе... В холоде... Без телевизора...
— Правильно! Ужасно! — откликнулся Миша Мосько из седьмого «Д». — Без телевизора не поедем!
И тут же получил жеваной бумажкой по шее. Миша вскочил, замахал руками.
— Кто? Кто это сделал?
— Пушкин Александр Сергеевич! — пискнул с задней парты некто конопатый.
Миша сурово сдвинул брови и отправился к конопатому, потому что не сомневался: бумажка — дело его рук. Во-первых, конопатый был Васей Булкиным — наиподлейшим из первоклассников. А, во-вторых, на парте Булкина нагло лежали заготовленные бумажные снаряды.
Дойти Миша не смог. Ему подставили ножку. И, уже лежа под партой, Миша осознал всю неосторожность своего поступка. За Булкина заступился сам Олег Огурцов — огромный, бритый восьмиклассник. Он всегда заступался за Булкина, как за младшего дружка. Все это знали.
— Не тронь Булку, Моська, — грозно прорычал Огурцов, поднимая Мишу за ухо с пола. — И на поездку не гони. Не мешай людям круто отрываться!
— А я и не мешаю, — послушно улыбнулся Миша. — Это все Машка. Я и сам считаю, что нам просто повезло... Я знаешь как обрадовался, когда узнал?
Сидящая за соседней партой толстая Оля Быкова из шестого «Г» вздохнула и подумала: «Какие эти мальчишки злые». А вслух сказала соседу по парте худенькому очкастому однокласснику Гоше Габаритзе:
— Какие все эти мальчишки странные... Надо не ругаться, а думать о том, как подготовиться к поездке. Репетировать надо...
Гоша был отличником. При этом — воспитанным. И робким. Он просто кивнул и продолжал решать огурцовское домашнее задание. Почему? Вообще-то Гоша легко справлялся с задачами для восьмого и даже для десятого класса. А Огурцова он очень боялся и уже два года делал его домашние задания.
— И Машку не обижай! — Огурцов выпустил красное Мишино ухо.
Красавица Маша по-королевски посмотрела по сторонам. Впрочем, самоутверждаться ей было ни к чему. Ее и так любили все мальчики, а все девочки — не любили. Не заметили Машин триумф только четверо: рыжая Люська Степочкина из седьмого «А» — дочь «нового русского», восьмиклассник Шура Самолетов — грустный и романтичный, занятый сочинением стихов, десятиклассница Лена Прыгунова — похожая на мальчишку, угрюмая и слитком взрослая, и, наконец, мерзкий Клюшкин, весело ломающий пианино.
— Клюшкин! Прекрати! — Маша сверкнула голубыми глазами.
Клюшкин продолжал бить локтями по клавишам.
— Клюшкин! — рявкнул Огурцов.
Клюшкин хрюкнул и, недолго подумав, стал прыгать по клавишам задом.
Открылась дверь. Вошла Анна Ивановна с еще одной участницей сводного хора — кудрявой Катей Подполковниковой из второго «Г».
— Все на месте? Хорошо. Садись, Катюша...
Маленькая Катя надула губы и заревела.
— Катюша! Что с тобой? — испугалась Анна Ивановна.
— Она всегда ревет, Анна Ивановна! — пискнул с задней парты Булкин.
Катя открыла розовый рот и заревела сильнее.
— Иди ко мне! — предложила добрая толстуха Оля Быкова.
— Не пойду! Ты — толстая!
Все, кроме Оли и Анны Ивановны, засмеялись.
— Так нельзя, Катя, — развела руками Анна Ивановна. — Ты — воспитанная девочка.
— Она правду сказала, — надменно посмотрела на толстуху Олю красивая Маша. — Зачем же за правду ругать?
— Поговорим после занятий, растерялась Анна Ивановна. — А сейчас давайте повторим «Елочку». Клюшкин! Сядь на место.
Клюшкин еще восемь раз ударил по клавишам и пошел за парту, шаркая ногами и раз-давая-получая подзатыльники.
— Распоемся? — предложила учительница. Хор замычал.
— Анна Ивановна! — поднял руку Огурцов. — Я спросить хочу!
— Спрашивай.
— Нам деньги за выступление заплатят?
— Нет. Но по телевизору покажут на всю страну.
— Тоже мне подарок, — фыркнул Миша Мосько и посмотрел по сторонам.
— По телевизору? — ахнула красавица Маша. — Клево!
— Клево! — немедленно согласился с поездкой и Миша.
— С собой нужно что-нибудь брать? — деловито осведомилась рыжая Степочкина и достала из суперрюкзака суперзаписную суперкнижку.
— Возьмите теплые вещи. Зубные щетки. Книги какие-нибудь.
— Туалетную бумагу, — хрюкнул Клюшкин.
Маша поморщилась и подняла руку.
— Анна Ивановна! А ночевать мы где будем?
— В школах и гостиницах. Не беспокойтесь, на улице спать не придется.
— А мальчики где будут ночевать? — не унималась Маша. — Там же, где и девочки?
— Чур, я с Балуевой! — рявкнул бритый Огурцов и гордо, по-орлиному посмотрел вокруг. «Все-таки я крутой!» — подумал он.
Худенький очкастый Гоша Габаритзе, тайно влюбленный в Машу, возмущенно обернулся к наглому Огурцову и тут же получил жеваной бумажкой в лоб. Стреляли с задней парты.
— Мальчики будут ночевать отдельно, — улыбнулась Анна Ивановна.
— А кормить нас будут? — тихо поинтересовалась толстуха Оля Быкова.
— Тебя кормить необязательно, — немедленно отозвался Огурцов. И еще раз подумал: «Да, я очень крутой».
Очкастый Гоша Габаритзе, искренне друживший с Олей, снова обернулся и снова был обстрелян недоброжелателем.
— Тот, кто много ест и пьет, тот в автобус не войдет! — прохрюкал Клюшкин.
— Ребята, прекратите немедленно! — попыталась учительница успокоить своих подопечных. — Не так громко! Не все сразу! Лена, а ты куда?
Суровая десятиклассница Лена Прыгунова уже собрала свою сумку и теперь стояла у двери.
— Не люблю детский сад! — мрачно сказала она. — Галдят, как маленькие...
— У-у-у! — завыл класс.
— Ребята, ребята! — заметалась учительница. — Успокойтесь! Не надо ссориться, ребята! Лена, сядь! Давайте репетировать!
Десятиклассница Лена надменно уселась на край парты.
— Да вы посмотрите на них, Анна Ивановна! Им же впору в куклы играть! В конструктор «Лего»...
— Ой-ой-ой, какие мы взрослые! — заобижалась красивая Маша.
— Да-да, какие мы взрослые! — поддакнул ей послушный Миша Мосько.
— Пусть катится, если ей не нравится! А не хочет — поможем! — шумел Огурцов.
— Пошли вон! Все в сад! Все в сад! — орал Клюшкин и стучал крышкой парты.
Маленький мерзкий Булкин плевался бумажками в кого попало.
— Тихо вы! — неожиданно крикнул поэт Шура Самолетов. — Вы для чего здесь собрались? Чтобы еще раз поругаться? Это вы каждый день в школе можете делать! Анна Ивановна, давайте репетировать. И не обращайте на них внимания. Пусть уходят все, кому кроме базарной болтовни ничего не надо! Лично я остаюсь! Я люблю всякие поездки я разнообразия. И побеждать люблю. Заслуженно, конечно.
— А зачем тебе побеждать? Ты ж — поэт, а не футболист! Вот и сиди себе, общайся с музой! — строго сказал громила Огурцов и поиграл развитыми мускулами подбородка.
— Люблю раздавать автографы, — Шура сделал почти серьезное лицо. — И нравиться противоположному полу. Набегут девочки, станут просить сфотографироваться на долгую память. В магазинах будут узнавать, пальцем показывать. В метро бесплатно пускать. В журнале напечатают с надписью «Открытие двадцатого века! Золотой голос России из глубинки». А там и гонорары. Красота! Такая вот у меня слабость внезапно обнаружилась. Нездоровое стремление к хорошей жизни.
Нельзя сказать, чтобы идея с автографами и противоположным полом имела большой успех. Но класс попритих. А красивая Маша посмотрела на Шуру с интересом
В «Елочке» солировали младшие: Булкин и второклассница Подполковникова. Кудрявые макушки, кукольные щечки-носики-глазки-бровки. Но на этом их сходство с ангелочками заканчивалось. И Булкин, и маленькая плакса-вакса Катя были, мягко говоря, не подарки. И при этом страстно ненавидели друг друга.
Разумеется, все помнят песенку про елочку. Ту, которая зимой стройная и летом зеленая. Так вот, на фразе «в лесу она росла-а-а» у Кати заканчивалось дыхание. И «а-а-а» в ее исполнении получалось жиденькое и неполноценное. Звонкоголосый Булкин же, пользуясь случаем, наоборот, «включал громкость» и орал концовку фразы изо всех сил. Так повторялось каждый раз: Катя, зная о коварстве Булкина, напрягалась, задыхалась и верещала как могла. То же делал и Булкин. И получалось, что «родилась елочка» «в лесу» еще более-менее благополучно. Но вот потом уже, несчастная, в этом ужасном лесу, елочка не просто «росла», а Р-Р-Р-О-О-С-С-С-С-Л-А-А-А-А-А-А!!!
Случилось это безобразие и сейчас. Катя традиционно «угасла» на второй фразе. Булкин традиционно завопил, как резаный. А в завершение пассажа икнул громко и бессовестно. И пока Катя, решившая, что сей булкинский «комплимент» адресован лично ей, безутешно рыдала — класс ликовал. Жизнь положительно казалась очень веселой.
Солирующего в следующей песне очкарика Гошу Габаритзе заплевывали бумажками. Впрочем, Гоша привык. И просто пел с закрытыми глазами. Чтобы ничего не видеть.
А мерзкий прыщавый Клюшкин, по странному стечению обстоятельств обладавший абсолютным слухом, в ответственный момент разделения вокальной партии на голоса повел всех куда-то мимо нот. Просто так, из вредности. И это тоже было привычным делом.
Поздним вечером, почти ночью, Ан- на Ивановна помогла Гюльчатай Алибабаевне проверить контрольные. Потом поболтала по телефону с приятельницей. Наконец собралась домой. Там ее никто не ждал, поэтому можно было не спешить. Выходя из школы, Анна Ивановна столкнулась с физиком Борисом Борисовичем.
— А, Анют, — невесело буркнул тот.
— Здравствуй, Боря. Едем завтра, да?
— Понимаешь, Анют, — Борис Борисович
почесал под носом, — Я бы и рад, но... Я тут женюсь, кажется. Мы с невестой завтра вечером уезжаем в Ялту. Ты не говори никому, ладно? Пусть думают, что я с вами.
— Но... — растерялась Анна Ивановна. — Зачем же ты вызвался нас сопровождать?
— Премия же! Мне сейчас деньги во как нужны. А ты со своими чертями сама отлично ладишь. Зачем вам еще кто-то? А тридцать первого просто отметишься за меня в школе. Ладно? Скажешь, что вышел у метро. Понимаешь? Только не сдавай! Ну, все. Веселой поездки! С Новым годом!
Физик убежал. Анна Ивановна покусала ногти и постаралась забыть о том, что ей придется одной справляться с десятком буйных школьников. И еще о том, что она уже полгода была влюблена в кареглазого Бориса Борисовича.
Она коротко вздохнула и пошла к выходу.
А теперь давайте посмотрим, что делали в этот вечер наши милые ученички. Носороги младших и старших классов. Нет, конечно, если вам в лом это читать — пропустите странички три с половиной. Или четыре с половиной. Дальше уже начнется какое-то действие. Но потом не удивляйтесь тому, что у вас сплошные двойки по литературе и что ваши родите ли ходят в школу чаще, чем вы сами. Усидчивее надо быть, гражданята!
Так вот. Глубокий вечер. Почти ночь. Красивая Маша уже отужинала и сейчас болтала по телефону с сильным Огурцовым.
— Олег! Уже слишком поздно. Поговорим завтра в автобусе. Нет, я не могу с тобой встречаться. Может быть, после Нового года. Ну, хорошо. Завтра сядешь со мной. Все. Пока...
В комнату вошла грустная Машина мама.
— Машенька, — нежно прошептала она, — я тебе носочки теплые подготовила.
— Мама! — Маша возмущенно бросила трубку. — Я же по телефону! Говорю!
Снова раздался звонок
— Алло! А, это ты, Габаритзе... — вздохнула Маша, — Что тебе? Сделал мое домашнее задание? Спасибо, не пригодится. Плохо слышно! Поговорим завтра, в автобусе. Сядешь со мной. Все, пока.
Маша отшвырнула трубку и выразительно посмотрела на маму. Та вышла. А Маша вытащила из-под кровати сумку, отыскала записную книжку и набрала номер.
— Добрый вечер! Позовите, пожалуйста, Шуру. Привет, это Маша. Просто так звоню. Хочу знать, с кем ты завтра сядешь в автобусе. Тебе все равно? Садись со мной. А ты попробуй! Спокойной ночи.
Постучав, вошла мама и поставила у кровати собранный рюкзачок.
У себя дома Олег Огурцов вышел на балкон, закурил и тут же получил по шее от старшего брата, еще более огромного и еще более бритого.
— Что курим? — опасно улыбнулся брат.
— Вот... — послушно протянул пачку Огурцов-младший. — «Кэмэл».
— Ничего себе, — присвистнул брат и бросил сигареты в свой карман. — Будешь курить, верблюдиком станешь. Одногорбым. Тебе трицепсом заниматься надо, а не курением. На тренировку когда пойдешь?
— Сегодня ходил.
— Тот, кто серьезно занимается бодибилдингом — курить не должен!
— А ты? — робко возразил Олег.
— Не груби — убью! — Огурцов-старший на всякий случай дал братцу пинка в спину и вышел.
Гоша Габаритзе разместил перед собой на столе Машину фотографию, включил компьютер и занялся взламыванием новой игры. Вошла бабушка с чаем для внука. Гоша шустро сунул фотографию под книги.
Бабушка сделала вид, что ничего не заметила.
— Я тебе чаю принесла...
— Бабуль, — Гоша протер очки, — пожалуйста, прекрати меня опекать! Я уже взрослый!
Бабушка положила руку на Гошин лоб, покачала головой и сообщила президентским тоном, что идет за аспирином.
Гоша вздохнул и принялся сосредоточенно водить «мышью». А принесенную таблетку тихо спрятал в полку стола. К пяти десяткам других таблеток, не употребленных и спрятанных им ранее.
Маленькую Катю Подполковникову пытались уложить спать. Катя громко ревела.
— Иди и расскажи ей сказку, — сказала молодая мама.
— Я уже рассказал ей пятнадцать сказок, — защищался молодой папа.
— Но она просит еще!
— Она может просить до утра!
— Но иначе она не заснет!
— А ты веришь, что она заснет хотя бы после двадцать седьмой сказки? Лучше дай ей какие-нибудь игрушки.
— Игрушки — непедагогично! С ребенком надо все время общаться. Не волнуйся, завтра она уедет, и ты будешь отдыхать от нее два дна!
Молодой папа отшвырнул газету и пошел рассказывать сказку.
Толик Клюшкин болтался с друзьями по двору. Курили. Пели под гитару грустные дворовые песни. Потом встретили тощую бездомную собаку. Кто-то предложил подбросить ее в соседний кошачий клуб. Или покрасить аэрозольными красками.
— Не, — твердо сказал Клюшкин, — я ее к себе заберу. Буду воспитывать в духе нападения. Беломор, к ноге!
Собака поморщилась, но от Клюшкина не отошла. Побежала за ним по ступенькам на пятый этаж. Потом терпеливо ждала под дверью. Наконец Клюшкин, хлюпал носом, вышел в коридор. Достал из-за пазухи кусок колбасы и стал кормить собаку
— Ничего не получится, Беломор. Мамка не разрешает. Ты, говорит, сам тунеядец. Куда еще эту блохастую псину. Ничего ты не блохастая. Хорошая собака, только худая. Давай, наворачивай.
Так говорил Клюшкин, утирал скупые мужские слезы. И наворачивал колбасу вместе с собакой.
У Васи Булкина было восемь старших братьев и сестер. Все вместе они пытались сейчас улечься спать. Можно представить, что происходило в их комнате.
Уставшим родителям оставалось только делать громче звук телевизора.
— Чего это они там расшумелись? — проворчал отец.
— О завтрашней поездке болтают.
— А что там завтра?
— Да кто-то из них на конкурс какой-то едет... То ли Митька, то ли Петька, то ли Васька.
— А-а-а, — протянул Булкин-отец, зевнул и захрапел.
Поэт Самолетов был в этот вечер абсолютно один. Его родители-журналисты уехали на «задание» в Петропавловск-Камчатский. Шура листал энциклопедию «Сельское хозяйство и животноводство» и вдохновлялся картинками. Сено. Цветы. Грустный рогатый скот. Шура заварил кофе и написал:
При чем здесь куры и трава, Шура не знал. Написал для рифмы. Впереди еще была большая творческая ночь.
Миша Мосько помог маме вымыть посуду, вынес мусор и постирал свои носки, трусы и майки. Потом еще долго сидел и слушал мамины разговоры по телефону. Он был у мамы один, и мама была у него одна. Папа ушел от них еще до Мишиного рождения, заявив, что с такой мамой сына он все равно не воспитает так, как надо. В духе мужества.
— Танюсь, — ворковала мама в трубку. — Ты сколько сантиметров на боковые швы оставляешь? Да ну? А что ты вчера в щи положила? Да ну? А у меня все по-старому... Вот Мишка завтра уезжает выступать. Артист! Да! Думаю, пускать или не пускать? Может, пусть дома сидит? Целее будет. Не пущу, наверное. Дома работы хватает. Вон посуду помыть.
Миша свернулся калачиком на стареньком потертом диване и заснул.
Десятиклассница Лена Прыгунова одетая в кимоно, в это время была на тренировке в спортзале. Расправлялась с условным соперником. «Кия!» — и еще один валяется на матах. — Прыгунова! Ты что разошлась? — поинтересовался тренер.
— Чуть шею не свернула! — проворчал поверженный соперник.
— Ладно, вставай, — Лена подала парню руку, рывком подняла его, по-мальчишески хлопнула по спине и пошла переодеваться.
— Люська! — крикнул Степочкин-отец, сбрасывая на пол кашемировое пальто. — Иди, я тебе подарок привез!
Люся бросилась на шею папке. — Осторожнее, цепь порвешь, — веселый толстосум аккуратно сбросил рыжую дочку на пол, поправил толстую золотую цепочку на шее. Потом нырнул рукой во внутренний карман пиджака и извлек яркий пакетик с бантом.
Люся развернула упаковку и взяла в руки маленький мобильный телефон. Почти игрушечный. Но настоящий.
— Будешь мне звонить по ходу. Много не болтай, а то папка не расплатится. Да, там в прихожей шмотки какие-то в пакете, иди посмотри.
Люся поцеловала круглую папкину щеку и помчалась мерить подарки.
Оля Быкова, плотно поужинав, устроилась на кружевных подушках. Включила торшер, достала пухлую тетрадку с котиками на обложке и приготовилась писать.
ДНЕВНИК О. БЫКОВОЙ.
«Завтра мы с хором едем выступать. И нас будет снимать телевидение. Здорово!»
Вошла Олина мама, такая же упитанная, как дочка. Принесла молоко и сырники. Полюбовалась своим ненаглядным чадом, поправила кружевное одеяло и искусственные цветы в вазе на столе.
Оля, терпеливо улыбаясь, дождалась, пока мама выйдет.
«Наш хор — очень разнообразный. Самый младший — Вася Булкин, первоклассник. Он лопоухий и вредный. Все время плюется бумагой и подкладывает кнопки. Чуть старше него — Катя Подполковникова. Она учится во втором классе. Она очень кудрявая и очень капризная. Потом идут шестиклассники. Это — мой друг Гоша Габаритзе, Маша Балуева и я. Гоша — отличник. Учится лучше всех, он мне нравится. Он вежливый, воспитанный. Но очкастый и робкий. Его всегда заставляют решать домашние задания. Еще Гоша увлекается компьютерами и своими изобретениями. Маша Балуева — самая красивая девочка в школе. Она — блондинка с голубыми глазами. Все мальчики в нее влюблены. Конечно, она стройная! Но злая и глупая. Про себя писать не буду. Я — толстая и некрасивая».
Белая персидская кошка Матильда Станиславовна вскочила на постель. Оля погладила ее, откусила сырник и продолжала писать
«...Из седьмого едут: Толик Клюшкин, Миша Мосько и Люся Степочкина. Люся — ужасно рыжая, но хорошая. Говорят, плохо учится по математике, но пишет хорошие сочинения. Я с ней, к сожалению, не общалась. Она хорошо одевается, носит всякие плейеры и пейджеры. Ни с кем не дружит. Миша Мосько - худой, бледный и какой-то жалкий. Ябедничает, со всеми соглашается, всех боится. Его не любят, а он старается всем угодить. Толик Клюшкин — грязный, прыщавый, пошлый, невоспитанный хулиган. Курит, ругается. Толку от него абсолютно никакого. Даже непонятно, зачем он вообще нужен.
Еще у нас в хоре два восьмиклассника — Олег Огурцов и Шура Самолетов. Олег — культурист, его все боятся. Вряд ли он умный, но считается самым крутым. Всех бьет. А Шура Самолетов — очень симпатичный, стройный, с длинными ресницами и волосами. Все время что-то сочиняет и мало разговаривает, По-моему, очень романтический.
Есть у нас в хоре еще одна девочка — Лена Прыгунова. Она из десятого. У нее мускулы, как у мальчика, и очень короткая стрижка. Ее побаиваются, а она считает всех мелюзгой».
Оля доела второй сырник, выпила молоко, спрятала дневник в портфель, обняла Матильду Станиславовну и выключила свет.
Ранним утром тридцатого декабря вся разномастная команда резвилась на школьном дворе. Кто-то играл в снежки, кто-то не играл в снежки, кто-то хотел играть в снежки, но его не принимали. Огурцов учил всех размахиваться.
— Секите, дети. Бросать надо не кистью, а от плеча. У кого плечи не выросли, — «крутой» культурист метнул выразительный взгляд в сторону Гоши-очкарика и Миши, — те пошли отсюда с песней и быстрым шагом.
Немногочисленные родители топтались в сторонке. Обсуждали отъезд.
Люсин папа наскоро поцеловал дочь, вручил ей чемоданчик с вещами и умчался на большой, блестящей машине с важной цифрой «600».
Толстая Олина мама, стоя в глубине двора, утирала слезы. У ног ее стояли многочисленные сумки с продуктами.
Гошина бабушка держалась молодцом и пыталась вспомнить, все ли таблетки она положила внуку в сумку. Он такой болезненный. Вдруг чего в дороге случится. Ой, лучше и не думать.
Тут подъехал огромный желто-синий автобус с плюсиками и минусиками на боках, и родители совсем заволновались.
Анна Ивановна, давшая по четыре честных слова каждому из родственников и выслушавшая по десять пожеланий от каждого, стала руководить погрузкой. Дверь автобуса с легким «ш-ш-ш» отъехала в сторону. Мамы и дети, цепляясь сумками за все близрасположенные предметы, начали внедрение.
Автобус был действительно хорош.
— Телевизор! — взмахнула варежками Маша.
— Кофеварка! — присвистнул Шура Самолетов.
— Собачки! — заорал Клюшкин и бросился к наклейкам на водительской панели.
Водитель — усатый и румяный — почесывался и хихикал, наблюдая школьные волнения.
Мест было много, поэтому каждому досталось по три с половиной сиденья. Мамы еще чуть-чуть погрустили, поисследовали опасные для здоровья щели и вышли.
Они еще долго рисовали что-то на стеклах автобуса снаружи, а потом еще долго шли вслед... Гошина бабушка даже попыталась бежать за автобусом по шоссе, но ее вовремя переубедили.
В автобусе царило оживление. Маленький Булкин немедленно нашел в обшивке кресла микроскопическую дырочку и начал ее ковы рать. Рыжая Люся достала тетрис. Гоша — книгу. Толстая Оля прижалась носом к стеклу и стала рассматривать окрестности. Клюшкин пристроился на кондукторское сиденье, поближе к наклейкам с собаками. Второклассница Подполковникова похныкала и заснула. Поэт Самолетов пошел знакомиться с кофеваркой. Суровая десятиклассница Прыгунова надела наушники и отвернулась к окну.
Анна Ивановна встала посреди салона.
— Дорогие ребята, — закричала она, — впереди нас ждет увлекательное путешествие! Просьба ко всем соблюдать порядок и дисциплину!
Водитель, хихикая, протянул Анне Ивановне микрофончик. Дело пошло резвее. Некоторые даже услышали, что учительница что-то там говорит.
— На остановках не отходите далеко от автобуса! О каждом шаге сообщайте мне! Не пейте сырую воду!
К Маше подсел Огурцов.
— Можно? — спросил он противным голосом .
— Только недолго, — вежливо улыбнулась красивая Маша, — я хочу почитать журнал.
— Я вот тут подумал... Давай пойдем тридцать первого оттянемся? У меня друзья в одном клубе... Маскарад там, переодевания всякие. Я Кинг-Конгом буду, уже решили. Тебе могу предложить роль моей девушки. Будет весело!
— Не думаю, Огурцов, я плохо знаю обезьян. Тем более их девушек. Мне надо подумать.
— Думай, — Олег по-хозяйски откинул спинку кресла. — Я пока посижу?
Какое-то время Маша молча рассматривала журнал, а Огурцов рассматривал Машу. Потом Олег положил руку на ее плечо...
— Ну, хватит! — Маша сбросила огурцовскую лапу. — Иди на свое место!
— Мое место — здесь! — Огурцов вытянул ноги, забросил руки за голову... И тут же получил журналом по уху. Потом кулаком — по шее. Потом коленом — в бок. Потом — еще чем-то еще куда-то... Внезапная Машина атака оказалась такой мощной, что Огурцова буквально выбросило в проход. Под ноги Анне Ивановне.
— Огурцов! — в микрофон произнесла учительница. — Что ты делаешь на полу?
— Готовится к маскараду. Репетирует роль Кинг-Конга в молодости. До того, как его выпрямили. Дайте ему бананов, увидите, как он обрадуется, — прокомментировала Маша.
Огурцов поднял себя, орлиным взором окинул Машу и окрестности и проворчал:
— Ты еще пожалеешь, Балуева! Ты еще запросишься!
Маша фыркнула и раскрыла помятый журнал.
Миша Мосько сначала хотел броситься на помощь Огурцову — подхватить, обласкать, утереть слезы — все, что угодно. Потом испугался и передумал. И сейчас в тоске смотрел в окно. И ругал себя, ругал... Ну как же это... Ведь чего проще — встать, протянуть руку, помочь человеку подняться, поддержать, стать лучшим другом... И все сразу зауважают! Будут здороваться! Девчонки заулыбаются! В школьном буфете малышня уступит место! Миша вздохнул и твердо решил в следующий раз не упустить свой шанс.
Маленький паразит Булкин расковырял сиденье до основания и теперь думал, что бы сунуть в образовавшуюся дырку. Сунул десятка два кнопок. Получилась западня. Хотя внешне кресло выглядело самым обыкновенным.
Поэт Самолетов восторгался видами за окном. В руках у него дымился пластиковый стаканчик с кофе. Вообще-то стаканчик и кофе Шура прихватил из дому. Автобусная кофеварка же была способна лишь давать кипяток. И тот с подозрительно-непонятным зеленым оттенком... За окном проплывали белые деревья. Иней и утреннее розовое солнце. Красота! Самолетов почувствовал, что жизнь хороша. И разразился по этому поводу следующим творением:
Шура Самолетов немного посомневался насчет коней и морозного воздуха, но потом решил оставить все как есть и даже не рифмовать первые и третьи строчки в четверостишьях.
Толстая Оля аккуратно достала из хрустящих пакетиков бутерброды неземной красоты. Золотистый поджаренный хлебушек, нежная ветчинка, яркая сочная зелень и дольки перченых помидорчиков. Оттуда же, из пакетов, был извлечен цветастый термос и чистые салфеточки.
Оля красиво разложила завтрак на кресле. Полюбовалась, взяла бутерброд... Застеснялась есть одна. И подсела к очкастому Гоше напротив.
— Хочешь? — ласково спросила она и ткнула бутербродом в Гошины очки.
— Нет, спасибо, — вежливо мотнул головой Гоша.
— Вкусненький! — попыталась реабилитировать бутерброд Оля и зазывно помахала ветчиной.
— Спасибо, я не голоден! — Гоша втянул голову в тощие плечи. Опять его опекают!
Оля вздохнула и укусила ветчинно-помидорный бочок. Пожевала. Хотела похвалить еще раз, но передумала. Бедный Гоша. Такой худенький!
— Что читаешь?
Гоша терпеливо показал обложку.
— «Эн-н-ш-т-ей-н. Тео-рия от-но-си-тель-нос-ти», — Оля похлопала ресницами, ничего не поняла, но на всякий случай спросила: — Интересно?
Гоша кивнул и продолжил чтение.
Анна Ивановна проследила за тем, чтобы все дети позавтракали домашними припасами. Без маминых запасов оказались Клюшкин, Огурцов и Лена Прыгунова. Их спасла своими гуманитарными бутербродами толстая Оля.
Огурцов принял дар с трагическим выражением лица — мол, не очень-то нуждались, но если настаиваете... Ладно, мол, выручу, возьму уж.
Клюшкин, увлеченный разглядыванием домашних животных на водительской панели, даже не заметил, кто принес ему еду. А бутерброд запихал в рот целиком. И долго счастливо чавкал, выводя из душевного равновесия общественность.
Лена же есть отказалась, сославшись на спортивное голодание.
Усатый водитель, унюхав домашние ароматы, хихикнул и разложил прямо перед собой и Плюшкиным свой энзэ. Сало, лук и черный хлебушек. Клюшкин оценил набор и выклянчил себе лучка. Съел, а потом долго радостно принюхивался сам к себе.
Анна Ивановна выпила зеленого кипятка из кофеварки. С собой она ничего не взяла. Не подумала. Она смотрела в лобовое стекло на бегущую дорогу и размышляла о будущем. Справиться бы. Через три часа — обед в Грибове. В пять вечера — ужин в Качаново и прогулка по лесу. В девять — приезд на место назначения. В семь утра подъем, завтрак, съемки, отъезд.
Сверху на Анну Ивановну упала сосиска.
И только тогда учительница услышала, как шумят-веселятся дети. И пришла к выводу, что завтрак можно считать законченным.
Маленькая плакса Подполковникова, измученная вчерашними папиными сказками, после завтрака снова заснула. Этим воспользовался первоклассник Булкин. Он распотрошил имеющийся у него вкладыш к видеокассете, оторвав все липкие буквы и цифры, и наклеил их на румяное Катино лицо.
Гоша отложил книгу и стал наблюдать за Машей. Красивая. Читает журнал. Пьет кока-колу из банки. Гоша встал со своего места и подошел к Машиному креслу. Ему хотелось сказать что-нибудь хорошее и услышать что-нибудь хорошее в ответ. Маша подняла на него свои удивительные глаза.
— Чего тебе, Габаритзе? Только быстро... Гоша смутился и вернулся обратно к себе.
Клюшкин ходил по салону и дышал на всех луком.
А Огурцов задумал акцию знакомства с рыжей Люськой Степочкиной. Назло Машке. Если бы не это — ни за что не подошел бы. Уж больно рыжая. Но здесь, в автобусе, альтернативы не было. Не с Быковой же. Прежде всего, Огурцов подарил Люсе несколько страстных взглядов. Рыжая не ответила.
Лена Прыгунова достала из-за пазухи мятое фото. Спортивного вида парень, весь в мускулах. Лена грустной улыбкой одарила снимок, затем разорвала в клочья и засунула в пепельницу на ручке кресла.
Через два часа, когда все, что можно съесть, было съедено или разбросано по салону, стало скучно.
— Послушайте, дяденька водитель, — пропела со своего места Маша. — Включите нам, пожалуйста, телевизор!
Ах, как загалдели все! Ох, как всем ну очень захотелось смотреть телевизор!
Водитель пошевелил усами и путем сложных кнопконажиманий включил маленький портативный ящик, закрепленный над лобовым стеклом.
Зашуршало, зашипело и появилась чернобелая картинка.
Ворча что-то насчет «каменного века», все быстренько перебрались поближе... Шел боевик. Стреляли. Убегали.
— Класс! — дохнул луком Клюшкин.
Его радость разделили Огурцов и маленький бандит Булкин.
Однако дамская часть в лице Маши выразила несогласие.
— Ничего, перебьются. Девчонки... — отмахнулся Огурцов.
А Маша подошла к водителю, положила розовые пальчики на его волосатую лапу и сказала ангельским голосом:
— Пожалуйста, переключите! Девочкам нельзя смотреть боевики.
По другой программе рассказывали экономические новости. По третьей — показывали рекламу. По четвертой — «Смехопанораму» Петросяна. По пятой поздравляли с юбилеем знатного милиционера Петра Петровича Полукарпова, задержавшего на днях сто десятого опасного рецидивиста.
— Как вам это удалось, Петр Петрович? — спрашивала, томно вздыхая, корреспондентка в короткой юбке.
— Ну, — Петр Петрович пускал в седые усы сигаретный дым. — Главное в жизни — не торопиться.
Ребята еще немножко послушали Петра Петровича и, в конце концов, вернулись к боевику. Хотя принципиальная Маша была готова смотреть хоть рекламу, хоть милиционера Полукарпова. Да хоть экономические новости!
— Какая гадость! — комментировала она каждое боевиковое действие. — Кому нужны такие фильмы! Сплошное насилие.
— Вам, барышня, только мультики подавай да всяких донов Педров из Бразилии. От мультиков и сериалов тупеют, — по-взрослому безапелляционно заявил Огурцов.
— А от боевиков — злеют, — заступился за Машу Гоша. — Боевики воспитывают ненависть и агрессивность. Тебе все время кажется, что ты — герой. Создается впечатление, что можно все ломать и всех бить.
— Не думаю, что тебе когда-нибудь придется быть героем боевика, — презрительно сверкнул на Гошу культуристским глазом Огурцов, — ты даже на комедию не тянешь,
— А я думаю, Огурцов, что героем не будешь именно ты! — немедленно отреагировала Маша. — Мускулы ты накачал, а вот голову потренировать забыл. Теперь поздно. Необратимые процессы. Скоро разучишься разговаривать. К тому же, говорят, культуристы только внешне сильные. А в жизни — слабаки. Не забыл скушать утром кашки с протеином?
— Иди, иди к своему умненькому очкарику, — зло улыбнулся Огурцов, посмотрим, как он за тебя заступится.
Рыжая Люся, оставшаяся сидеть на своем месте, вздохнула и достала отцовский подарок.
— Все, нормально, папка, — сказала она в крошечную телефонную трубку. — Скучно, правда. Телевизор черно-белый. Назад тридцать первого. Много говорить не буду. Пока.
Сзади Миша Мосько горящими глазами взирал на телефон. Такой миниатюрный мобильник он видел впервые.
Маленький Булкин с восторгом наблюдал за действиями киногероев. Ах, как дерутся! Ох! Эх! Вот главный злодей на самом краю крыши дома этажей в сто! Вот он балансирует! Вот хватает главного героя и тащит за собой! И они почти падают! А тут хороший герой щекочет злодейские бока! И этот гад отпускает руки! Хохочет и падает вниз один!
Анна Ивановна дозором прошла между кресел. Все ли в порядке? Вон там сладко сопит Катя Подполковникова. Еще шаг, и учительница увидела бы на Катином лице аппликацию. Возможно, это имело бы решающее значение в дальнейшей судьбе автобуса, но... Внимание Анны Ивановны привлек открытый булкинский портфель на полу. В портфеле что-то бегало. Чувствительная Анна Ивановна заглянула внутрь. С горки бумажек, наклеек, кнопок, батареек, проводов, камней, огрызков, веревочек и прочей дряни на нее смотрела задумчивая белая мышка.
Анна Ивановна, всю жизнь позорно боявшаяся мышей, очень быстро оказалась в другом конце салона. До Кати она так и не дошла. Можно сказать, она вообще забыла про Катю, про утренник и про Новый год. Ей страстно хотелось одного — взять! и наподдать! Булкину! по шее! совсем непедагогично! но от души!
Но, поостыв, Анна Ивановна решила «мышелюба» не трогать. Пока. За отсутствием состава преступления.
Около двенадцати, когда автобус уже подруливал к городу Грибову, случилась незапланированная остановка. Чинили дорогу. Двое рабочих в оранжевых жилетах ковырялись в асфальте, третий бегал вокруг них с тросом в руках.
Усатый водитель посигналил, ребята сбежались к лобовому стеклу — интересно все-таки, как люди дороги ремонтируют.
Рабочие, гордо, не обращая внимания на автобус, колдовали над асфальтом.
— Мы так на обед не успеем, — заволновалась Анна Ивановна.
Шофер забормотал что-то, хихикнул и посигналил еще настойчивее. Один рабочий оставил свое расковырянное рабочее место и, хромая, подошел к водительскому окну.
— Чего это вы там, черти, веревки поразвесили? — весело поинтересовался водитель в форточку.
— Дорогу починяем.
— И когда почините?
— А вам что? — спросил рабочий и оглянулся. — Сидите себе в тепле, вот и сидите.
— У нас тут дети! Одиннадцать человек! Целый хор! Мы на обед опаздываем! — морща нос от мороза, сообщила в форточку Анна Ивановна.
— Дети, говоришь... — Рабочий еще раз обернулся к своим и кивнул. — И куда после обеда?
— На конкурс! — гордо сообщила Анна Ивановна. — Нас там телевидение ждет.
Но тут водитель от чего-то возбудился, высунул в форточку усы и заорал на рабочего:
— Слышь, мужик! Давай, освобождай дорогу! А не то намотаю ваши веревки на свои колеса, будете потом обижаться.
— Ладно, погоди, — хромой отошел к друзьям. Они о чем-то пошушукались, повертели головами. Даже, кажется, поругались. Наконец хромой прихромал обратно и постучал в форточку.
— Чего? — мрачно поинтересовался водитель.
— Тут это... Нужна твоя помощь. Рук не хватает. Один разок бы потянули, и путь свободен. А так придется часа два бригаду ждать.
— Тьфу! — водитель вяло почесался. — Вот не было печали...
— Еще мужчины есть? — настороженно поинтересовался в форточку хромой. — Нам лишние руки не помешают.
— Мужиков у нас цельный автобус, — проворчал водитель, натягивая валенки, — да только они полчаса, как с горшков слезли. Им соски сосать надо, а не веревки дергать... Давай, показывай, чего делать!
Водитель открыл «ш-ш-ш»-дверь, вылез на улицу и поплелся к рабочим. Клюшкин немедленно воспользовался его отсутствием и моментально отцарапал от панели понравившуюся наклейку с собакой непонятной породы.
В этот миг проснулась оклеенная Булкиным Катя Подполковникова и заорала с такой силой, что не отошедший еще на должное расстояние водитель перекрестился. Все, кроме, естественно, Булкина, бросились к Кате.
— Кто? Кто это сделал? — возмущалась Анна Ивановна, снимая с Катиного лица всю латинскую азбуку. Народ весело толпился вокруг, Булкин, стоя в стороне, делал большие глаза. Катя ревела и пускала слюни.
Вдруг Клюшкин, оставшийся у водительского сиденья, издал странный звук. Нечто среднее между «А-a-a!», «У-y-y!», «Э-э-э!» и «Мама родная!». Катю он, конечно, не перекричал. Но звук был столь экзотический, что все обернулись.
— Они это! — орал Клюшкин, показывая в лобовое стекло. — Они водителя! Того!!
Первой пришла в себя суровая десятиклассница Лена Прыгунова. Сначала она попыталась прорваться вперед сквозь толпу, окружившую Катю. Разумеется, безрезультатно — вы когда-нибудь пробовали сдвинуть с места учеников младших и старших классов при условии, что те в беспорядке висят друг на друге в узком проходе, смотрят в другую сторону и понимают в данный момент русский язык еще хуже, чем в остальное время? Если пробовали — с вами все ясно. Если не пробовали — и не пробуйте. Хотя Лена еще поборолась секунд двадцать. И потом закричала Клюшкину через весь салон:
— Дверь закрой! Дверь!
Клюшкин кивнул и, как кошка — только очень большая и прыщавая, — прыгнул на водительское место. Десяток кнопок и рычагов! Что нажимать? Клюшкин лихорадочно щелкал всем подряд и видел, как включаются-выключаются фары и «дворники», и как бегут к автобусу люди в оранжевых жилетах.
Наконец дверь с легким «ш-ш-ш» стала плавно и медленно закрываться. И не закрылась. Потому что была заблокирована
Ребята, открыв рот, наблюдали за происходящим. Анна Ивановна почувствовала, что теряет сознание.
Автобус набирал скорость. Двое вскочивших, снимая на ходу шапочки и оранжевые жилеты, достали оружие.
— Всем молчать и слушать меня! — рявкнул один из них, абсолютно лысый, но с бородой и с глазами очень бешеного бультерьера. — Не заставляйте отстрелить вам головы!
Второй, несколько косоглазый и испуганный, поднял автомат вверх, моргнул и нажал курок. Тра-та-та-та!!!
Девочки завизжали, Анна Ивановна не выдержала и все-таки упала в обморок. А Бешеный-бультерьер-бывший-рабочий, сдувая с усов обсыпавшуюся потолочную краску, прошептал коллеге:
— Идиот! Уволю!
Анна Ивановна пришла в себя оттого, что толстая Оля Быкова размахивала у ее носа флакончиком с бесчеловечными духами. Сквозь туман и вонь парфюма учительница услышала:
— Вы все должны слушаться и молчать! Каждый, кто поднимет шум, будет наказан! Мы — террористы! Скоро о наших требованиях узнают все! Вы — только наше прикрытие! Если будете себя хорошо вести — не пострадаете!
Анна Ивановна приняла почти вертикальное положение. Все ребята, испуганные и притихшие, попарно скучковались в креслах, в центре салона. Катя ревела.
Говорил Бешеный, ноздри его дергались. Косой с выражением недоеной коровы стоял в стороне и очень неуверенно держал автомат вверх ногами. То есть вниз дулом. Третий участник безобразия рослый и сутулый Хромой — невозмутимо вел автобус.
Маленькая Катя Подполковникова в процессе ревения взяла немыслимую ноту.
— Не сметь! — заорал Бешеный и пнул ногой ближайшее кресло. Оно печально скрипнуло и согнулось пополам.
Катя заревела еще старательнее.
— Ну, вот что! — строго сказала Анна Ивановна и решительно встала.
Что делать дальше, она не представляла. Но Долг Учителя. Ответственность перед страной, доверившей ей своих питомцев. Да и просто отсутствие других претендентов на роль спасителей. Словом, совокупность всех этих героических факторов и заставила Анну Ивановну встать и строго сказать уже известную нам грозную фразу. На этом героический лексикон Анны Ивановны был исчерпан. А вертевшиеся в голове знаменитые изречения вроде «Но пасаран!», «Смерть немецким оккупантам!» и «Врешь, не возьмешь!» казались не очень уместными. Пока, во всяком случае.
Анна Ивановна робко осмотрела окрестности. Все глядели на нее, и общую тишину автобуса нарушало только пыхтение мотора.
— Ну, вот что, — повторила учительница уже более миролюбиво. — Вы нас с кем-то перепутали. Мы — хор сто двадцать третьей средней школы. Мы едем выступать. И мы не участвуем ни в каких политических акциях...
— Почему? Я участвую! — ни с того ни с сего ляпнул первоклассник Булкин.
— ... И я не понимаю, на каком основании вы врываетесь в нашу жизнь. И тем более — открываете стрельбу. Мне кажется, вам надо немедленно извиниться и оставить нас в покое,
— Извиниться, да? — нежно произнес Бешеный и на носочках подбежал к Анне Ивановне. — Извиниться?
И вдруг безумно вытаращил глаза, оскалил оранжевые зубы и заорал, поливая учительницу слюной:
— Да я вас всех поубиваю! Всех переубиваю! Только попробуйте еще раз сказать, что мне надо перед кем-то извиняться! Я — нервный! Предупреждаю последний раз! Всем сидеть тихо! Никаких вопросов! Вопросы здесь задаю я! И отвечаю на них тоже я!
Над спинками кресел взлетела тощая и грязная клюшкинская рука.
— Чего тебе? — зло взмахнул автоматом в его сторону Бешеный.
— А если в туалет припрет? — честно спросил Клюшкин и посмотрел по сторонам. Кое-кто из ребят улыбнулся.
— Тогда мне заявление, — проворчал Бешеный и направился к водителю. — В письменной форме, в трех экземплярах.
— А если писать не умею? — немедленно сориентировался Клюшкин, делая в слове «писать» ударение на первый слог.
— Толик! — обиделась Анна Ивановна. — Как тебе не стыдно! Как это — в шестом классе не уметь писа́ть?
— Еще слово — убью! — не оборачиваясь, произнес Бешеный и закурил, глядя в лобовое стекло. На бегущую дорогу.
Булкин пристроился рядом с печальным Косым.
— Настоящий? — спросил он деловито и потрогал пальцем автомат.
Косой промолчал
— Подержать можно? — Булкин сделал взрослое лицо. — Я отдам!
Косой судорожно помотал головой.
— А к себе возьмете?
Косой начал беспомощно искать взглядом Бешеного.
Бешеный и Хромой вглядывались в карту и в дорогу.
— Телефон нужен! — почти приказал Бешеный.
—А баня с веником тебе не нужна? — ухмыльнулся Хромой.
— Давай, рули. — Бешеный посмотрел на часы. — Пошло наше время. Дорога каждая секунда.
Хромой сердито посмотрел на коллегу.
— Тогда надо было убедиться в том, что эта карта — правильная. Что-то мне не нравится, что машин нет. Кажется, что по этой дороге только мы и едем.
— Это нам на руку. А не то пришлось бы всех отстреливать. А Лысый ясно сказал — без жертв. До тех пор, пока это возможно.
Рядом с Клюшкиным сидел взволнованный очкарик Гоша. Клюшкин вспоминал недавнее нападение на водителя автобуса, размахивал руками и чесался.
— Они его берут! Бац по голове! И в кювет! Клево! Я и сообразить не успел! Надо будет спросить, чем его они его. Бац — н все!
Гоша в тревоге смотрел на Машу. Она сидела напротив — бледная и испуганная. И кусала губки.
Как бы хотелось Гоше сесть рядом, взять ее за руку и сказать, чтобы она не боялась. Что он не даст ее в обиду. Что все будет хорошо.
Но сделать всего этого Гоша не мог. Во-первых, рядом с Машей уже сидела толстуха Оля Быкова. А, во-вторых, Гоше и самому было
— Они не тронут нас! — сама себя убеждала Оля. — Они понимают, что мы — дети!
— Именно поэтому нас они и выбрали» — бросила сквозь зубы Маша.
Оля побледнела:
— Неужели ты думаешь, что...
— Я думаю, они способны на все, — сухо сказала Маша.
Рыжая Люся с интересом наблюдала за происходящим. Сидящий рядом громила Огурцов нервничал и ерзал.
— Ничего себе, поездочка, — бормотал он, — ничего себе, новогодние подарочки. Вот и Деды Морозы прилетели.
— Я с этим делом уже знакома, — равнодушно проговорила Люся. — Отец часто с террористами сталкивается. С рэкетирами. С разными другими бандитами. В нашей стране высокий уровень преступности.
— Это Америка какая-то, — вертел бритой головой Огурцов. — Чикаго! Черные кварталы. Средь бела дня.
— Успокойся! — Люся включила плейер. — B интересах террористов сохранить нам жизнь. Зачем им лишние проблемы? Относись ко всему этому, как к незапланированной экскурсии.
— Ничего себе экскурсия! — зашипел Огурцов. — Лучше я «Клуб путешественников» три дня подряд смотреть буду!
Люся вздохнула и отвернулась к окну.
Сидящий напротив Миша Мосько боялся так, как никогда в жизни. Боялся абсолютно всего. Ему виделись когти Фредди Крюгера и моря крови. Ему очень не хотелось умирать.
Его сосед Шура Самолетов что-то писал.
— Как ты думаешь, — спросил его Миша. — Мы все умрем?
— Я думаю, нет, — спокойно ответил Шура. — Судя по всему, они не профессиональные террористы. Хотя, конечно, со страху могут наделать глупостей.
— Со страху! — простонал Миша и тихо заплакал в кулак.
Суровая десятиклассница, Лена Прыгунова, с ненавистью разглядывала террористов.
— Я убью их! — проговорила она сквозь зубы.
Анна Ивановна, утиравшая слезы Кате Подполковниковой, только сделала большие глаза.
— Лена, не говори так! Мы не должны отвечать насилием на насилие!
— Только насилием и должны отвечать! — проворчала десятиклассница и ткнула кулаком в спинку переднего кресла. Высунулась несчастная физиономия Миши Мосько и тут же скрылась. Уж больно суровый вид был у десятиклассницы Прыгуновой.
И тут маленькая Катя Подполковникова снова заревела.
— Мне холодно!— верещала она, отбиваясь от объятий Анны Ивановны. — Холодно!!!
В салоне действительно холодало, Сквозь дырку в крыше пробирались снежинки, а стекла изнутри покрылись тощей ледяной коркой.
Анна Ивановна нахмурила брови и пошла воевать.
— Эй, вы! — смело обратилась она к Бешеному. Дети замерзают. Вы что, хотите, чтобы они все заболели, да? Тогда с их родителями будете разговаривать сами!
Бешеный отвлекся от карты, очень медленно поднял голову. Глаза его сделались желтыми.
— Что? — спросил он. — Что я слышу? Мои указания не выполняются? Сейчас начну наказывать! Сейчас я дам вам урок хорошего поведения! Держите меня! А-а-а! Довели, мерзавцы!!! Я — нервный!!!
Бешеный замахнулся автоматом....
И тут перед ним, как лист перед травой, выросли добры молодцы Шура Самолетов и Гоша Габаритзе. И гром-девица Лена Прыгунова. Появление их было таким неожиданным, что Бешеный даже автомат опустил и выругался.
— Послушайте, — миролюбиво начал Шура Самолетов. — Вам совершенно невыгодно портить товар. От нашей сохранности зависит ваша безопасность. Насколько я знаю, заложников уничтожают тогда, когда не выполняются требования. А вы даже не выдвинули требования! Подумайте, в конце концов, ваша цель — добиться своей цели, избегая жертв. Во всяком случае, жертв необоснованных. А что касается замечания Анны Ивановны — так ведь в салоне действительно холодно. Вы же сами прострелили крышу. Я думаю, здесь не ругаться надо, а придумать, чем эту крышу можно заклеить. — Шура широко улыбнулся. — К тому же на носу Новый год. Праздник все-таки. И вполне возможно, мы все еще получим то, что нам надо. Так зачем вести себя так, как будто все уже кончено. Давайте жить дружно!
В салоне стало очень тихо. Хромой и Бешеный переглянулись. Оля Быкова зааплодировала, а Анна Ивановна утерла слезу гордости за ученика.
— Ненавижу, когда щенки лезут поперед батьки, — сказал Бешеный. Но в голосе его уже не было прежней уверенности.
А красивая Маша, наконец, окончательно поняла, в кого ей можно влюбиться.
Спустя десять минут Бешеный уже ковырялся в крыше. При этом он стоял на подлокотниках кресел и шатался, как молодая рябина. Косой преданно держал его за ноги, а маленький, но подлый Булкин с достоинством поддерживал висящий на шее Косого автомат.
Маша перелезла через толстуху Олю и направилась к Шуре Самолетову.
— Скучаете? — спросила она игриво и присела на подлокотник.
— Скучаем! — немедленно согласился Шурин сосед по креслу Миша Мосько. А потом посмотрел на Шуру и передумал:
— Не скучаем!
— Миш, ты иди на мое место, ладно? — Маша улыбалась, как Снегурочка. — Там тебя Оля накормит-обогреет. А мне с Самолетовым поговорить надо.
Миша послушно встал и ушел, оглядываясь. А наглая красавица Балуева плюхнулась на согретое им место и взмахнула ресницами.
— Тебя не удивляет то, что я сама пришла?
Шура поднял веселые серые глаза.
— Нет, не удивляет.
Бешеный пытался заткнуть дыру подручными средствами. В ход шли сигареты, жвачки, носовые платки, ручки и прочие школьные принадлежности. Из всего арсенала самым удачным закрывателем дырки оказался родной большой палец Бешеного.
— Волки позорные! Гады! До чего довели! Что мне, стоять так всю дорогу теперь, да? — злился террорист, пиная ногами виноватого во всем Косого. Тот уворачивался и наступал на Булкина. Одним словом, ремонтно-террористские работы продвигались быстро и с огоньком.
А Миша тем временем робко подсел к Оле. Собственно, он мог сесть еще куда-нибудь — свободных мест было предостаточно. Но ведь страшно! Именно поэтому «одиночек» не было. Все держались вместе, забыв школьные смертельные обиды.
— Меня Маша прислала, — тихо сообщил Миша.
— Конечно-конечно! — засуетилась Оля. Она явно была рада любому соседу. Тем более — мальчику.
— Хочешь шоколадку? Или бутерброд? Или кофе? Или печенье? А может, сыру хочешь? С маслом? С помидорками? Или йогурт? А могу курочкой угостить! Ты только не стесняйся!
Миша неуверенно кивнул и подумал, что Оля — не такая уж мерзкая толстуха.
Бешеный с бранью спрыгнул на пол.
— Не смейте ругаться при детях! — возмутилась Анна Ивановна.
— Да пошла ты! — махнул автоматом Бешеный, но тут вмешался Хромой.
— Действительно, хватит!
Бешеный яростно сверкнул глазами и заорал, обращаясь вверх, к дырке:
— Я же говорил! Говорил же я! Мне с самого начала не нравилась идея с детьми! Со взрослыми никаких бы проблем не было! Никаких! Хочешь — стреляй! Хочешь — ругайся! — Бешеный наткнулся на Косого. — А ты что стоишь!? Ты крышу раздолбал — ты и чини!
— Тут по-другому действовать надо! — раздался чей-то очень вежливый голос.
Бешеный наклонился ниже и обнаружил в кресле маленького очкарика Гошу Габаритзе.
— А это что за гигант? Кто такой? Встать, доложить по форме!
— Георгий! — Гоша встал и откашлялся. — Там, сверху, — снег. Он будет таять и отклеивать любую жвачку. Тут что-нибудь поосновательнее надо.
— Ну, действуй, мастер-золотые-ручки! — Бешеный развалился в кондукторском кресле.
Очкарик Гоша вытянулся во весь рост и крикнул:
— Ребята! Поищите, пожалуйста, у себя в вещах что-нибудь похожее на скотч, изоленту или вату.
Все зашевелились, но ни скотча, ни ваты ни у кого не оказалось. И только Булкин, стесняясь, принес горсть мягкой набивки, которую он наковырял из кресла.
— Замечательно! — Гоша оценивающе помял наполнитель, — Теперь бы еще закрепить это чем-нибудь.
И вдруг подошел к лобовому стеклу. Долго присматривался к наклейкам на панели, аккуратно попытался поддеть одну ногтем.
— Бесполезно! — крикнул со своего места Клюшкин. — Я уж пробовал!
— Будьте добры, — Гоша посмотрел на Хромого, — опустите, пожалуйста, солнцезащитный козырек!
Хромой опустил. На руль посыпались разные карты, вымпелы, путевые листы, дорожные журналы и прочая водительская макулатура. И две нетронутые наклейки. С двумя особенно несимпатичными болонками.
— Мне нужны помощники, — сказал Гоша и начал карабкаться по подлокотникам вверх.
— Извините, мисс! — Шура просочился мимо Маши и полез помогать.
— Пожалуй, мне нужен кто-нибудь повыше. — Гоша оценил расстояние от пола до крыши. — Вот вы, например.
Гоша указал на Косого. Тот испуганно посмотрел на Бешеного и подошел.
— Нужно открыть люк в крыше, влезть на крышу и заклеить дырку...
— Я? — Косой застеснялся. — Я не полезу!
— Я полезу! — Гоша был спокоен, как Штирлиц. — А вы меня поднимите и подержите.
— Гоша! Только не это! — крикнула Анна Ивановна, вспомнив Гошину бабушку.
— Слушай, давай я полезу! — предложил Шура Самолетов.
— Нет. Я легче. Меня можно поднять и держать. И в люк мне легче пролезть. Ты лучше Анну Ивановну нейтрализуй.
Шура кивнул.
Через несколько минут распечатали люк — слава богу, он был как раз рядом с дырой. Косой поднял Гошу вверх. Шура и рыжая Люся взгромоздились на сиденья и обнимали Гошу за ноги, как могли. Булкин помогал Косому поддерживать автомат. А Анна Ивановна ушла плакать к Кате Подполковниковой.
Гоша вынырнул снаружи и чуть не задохнулся. Скорость! Ветер в лицо! И холодно, очень холодно! Гошу согнуло вдвое и стукнуло о крышу. Снег немедленно залепил очки. Словом, было грустно.
— Нельзя остановиться? — спросила Люся Бешеного. Тот мерзко улыбнулся и отрицательно покачал головой. Однако Хромой скорость убавил. Видно было, что ему стыдно и его бандитскую совесть мучает позднее раскаяние.
Гоша боролся со снегом и пытался расчистить окрестности дыры. Это было не так-то просто, учитывая мороз, скорость, Гошину близорукость и слишком большое количество снега на одной отдельно взятой крыше. Сначала Гоша орудовал варежками, затем красивым Люсиным шарфом, потом просто голыми ладонями. Наконец горы снега исчезли, и Гоша крикнул вниз, в салон:
— Давай наклейку!
— Тебе какую — беленькую или серенькую? — заволновался Клюшкин.
— Быстрее!
Клюшкин поморщился, подрыгал ногами и протянул Гоше белую болонку. Потом передумал и протянул черного пуделя. Потом снова передумал, но было уже поздно.
Гоша принял собачонку, отклеил ее от основания и аккуратно залепил дырку. Потом соскользнул вниз. Люк закрыли. Но на этом акция утепления не закончилась. Вторым песиком залепили дыру изнутри, а посередине натолкали булкинской набивки...
— Я теперь здесь сидеть буду! — громко заявил Клюшкин, устраиваясь под заклеенной дыркой. — Здесь теперь самое теплое место в автобусе.
— Молодец! — Все хлопали Гошу по тощим плечам. Шура отпаивал его зеленым кипятком Оля прыгала вокруг, легко сотрясая автобус. А Гоша чихал и смущался.
Дальше все было просто и по-хозяйски. Хромой включил печку, а Булкин развел на остатках набивки маленький костер. И хотя радость первоклассника была недолгой — костер быстро обнаружили и потушили, — в автобусе стало теплее.
А потом все дружно захотели есть. Катя Подполковникова подняла рев.
— Детей надо покормить! — заявила Анна Ивановна. — Из-за вас мы не заехали в город Грибов и не пообедали! — Иди ты! — начал было Бешеный, но Хромой перебил его:
— А что? Сами пообедаем. И телефон найдем!
— И как ты это себе представляешь? — разозлился Бешеный. — Приезжаем в столовку и говорим: «Извините, у нас тут два десятка голодных оглоедов. Денег у нас нет. И вообще мы террористы. Так что лучше покормите нас, пожалуйста. А то хуже будет». А вдруг у них там охрана? Мы же еще указаний от Лысого не получили!
— Не знаю, — пожал плечами Хромой. — Ты у нас здесь главный.
— Ладно, ищи какую-нибудь забегаловку, — проворчал Бешеный и уткнулся в карту.
«Забегаловок» по пути было мало. Можно даже сказать, их не было вообще. Отсутствие столовок, придорожных кафе и торговцев лаптями с матрешками уже начинало настораживать. И в тот момент, когда кончились припасы щедрой Оли Быковой, когда Катя начала не просто плакать, а пускать слюни, когда в салоне замаячил призрак голодной смерти... Только тогда впереди показался дымок, произвести который могли только шашлычные деятели.
Желто-синий монстр-автобус со скрипом затормозил у деревянной будки с вывеской «Три барашка». Прямо под барашками весело дымил мангал. А рядом стояли, рекламно улыбаясь, два грузина: один потолще и поважнее, другой поменьше и постеснительнее. Бешеный поправил ремень автомата.
— Только без глупой крови! — предупредила Анна Ивановна. — Здесь дети.
Первым из автобуса выскочил Булкин.
— Ни с места! — заорал он, падая на колено по-десантному. — Это нападение!
Грузины, смеясь, переглянулись и покивали.
Затем вышел Бешеный, небрежно помахал автоматом. Затем Анна Ивановна с детьми. Затем растерянный Косой.
Грузины кивали.
— Если пикнете — следующий шашлык из вас будет, — скучающе произнес Бешеный. — Готовьте большую порцию. Мне — без лука!
Старший грузин весело кивнул и засуетился. Младший зачарованно уставился на автоматы, чем разозлил ревнивого Булкина. Тот взял Косого за оттопырившуюся джинсовую коленку и увел подальше. Вместе с автоматом. Дети расселись за столиками-пеньками.
— Дядя! — шепнул младший грузин старшему грузину. — Их много! Может, им вчерашние шашлики атдать?
— Что ты такое гаваришь, Акакий! — огорчился старший. — Ани — наши гости! Ани нам такую рекламу создадут! Неси лючший шашлик! И соус свой неси! И кофе навари, как я тэбя учил — со сливками, а нэ с малаком, от которого атказалась твоя глюпая кошка, да?
— Пачему глюпая, дядя? — обиделся Акакий.
— Патаму, что атказалась!
Вышеназванная кошка рыжей масти уже посетила столики-пеньки. Не найдя еды как таковой, уселась у ног Косого и принялась ждать.
С мордой сонной и практически безразличной.
Грузины тем временем сообразили много порций шашлыка с кетчупом и желтенькими кудряшками лука. Упаковали все вместе в пластмассовые тарелочки приятной формы. Добавили горошка с кукурузой. Хлебушка настрогали черного и мягенького. Снабдили каждую тарелочку пластмассовым стаканчиком с дымящимся чайком-кофейком. Подумали и добавили еще и по порции супа быстрого приготовления с морскими дарами — креветками. Порадовали каждого персональными пластмассовыми вилочками-ложечками да желтыми салфетками иностранного производства. Племянник Акакий рукавом смахнул снег с пеньков и пожелал приятного аппетита.
— Вообще-то я мяса не ем! — сообщила красавица Маша сидящим вокруг.
— А что ты ешь? — живо поинтересовалась добрая Оля Быкова.
Маша взглянула на толстуху с фотомодельным достоинством:
— Что-нибудь некалорийное.
Остальные участники террористического акта были всеядными. Вдоволь напереживавшись, сейчас они уминали шашлычок за милую душу.
— Страшно было? — спросила Люся, аккуратно пиля мясо вилочкой.
— Да нет, — героически признался Гоша, — холодно.
И укусил хлебную корочку. Он стеснялся есть при Маше.
— Можно я подержу автомат, пока вы кушаете? — очень вежливо спросил первоклассник Булкин грустного Косого. Тот вздохнул и уткнулся в суп. Булкин перетащил свою порцию поближе к террористической, преданно улыбнулся и сказал:
— Я вас охранять буду. Мало ли что.
Косой уткнулся в суп еще глубже.
Так и сидели они рядышком — террорист Косой, гроза общества, и первоклассник Булкин, гроза всей сто двадцать третьей школы. А у ног их сонная рыжая кошка сосредоточенно терзала кусок шашлыка.
Бешеный, размахивая шампуром, подошел к грузинам.
— Телефон где? — равнодушно спросил он и зачавкал.
— Нэт телефона, дарагой! — радостно сверкнул зубами старший грузин. — Нэ правели еще!
— А как же вы связь держите?
— А вот как, дарагой! — Грузин легким движением руки извлек из широких штанин пейджер. — Пажалста, дарагой! Вот тебе курс доллара, вот пробки на дарогах! Что хочешь, дарагой!
Бешеный злобно укусил шашлык и поморщился:
— Туфта все это. Как вы связываетесь, когда
— Очень проста, дарагой! Я насылаю Акакия к дяде Сулико на десятый киламетр, тот пасылает своего сына Вахтанга к дяде Шота на пятнадцатый киламетр, дядя Шота, пасылает своего брата Гарри к таварищу Иванову на двадцатый киламетр, а у таварища Иванова есть телефон, и Гарри сообщает все, что ему передали Вахтанг и Акакий.
Бешеный тоскливо посмотрел на грузина:
— Акакий бегает, говоришь? А мы на автобусе, значит, быстрее будем?
— Нэт, дарагой, нэ будешь. — грузин ласково улыбнулся. — Дядя Сулико, дядя Шота, дядя Гарри и таварищ Иванов на другом шоссе работают. Акакий бегает через лес. Автобус через лес нэ проедет!
Частично насытившись, заложники осмотрелись по сторонам. Красота! Мороз и солнце! День исключительно чудесный! Оставшиеся на тарелочках шашлыки еще дымились, приятно зеленели разрушенные горки горошка и поблескивали лужицы супца. Сосновый лес всем своим свежемороженым видом способствовал перевариванию. Пела какая-то полоумная зимняя пичуга.
— Хорошо! — сказал Клюшкин, громко вдыхая полной грудью морозный воздух.
Миша Мосько уже съел свою порцию и сейчас сладострастно подглядывал за Олей Быковой. Еще не съевшей. Еще наслаждающейся.
— Хочешь? — спросила его Оля и протянула половину своей порции.
— А ты? — поинтересовался озадаченный Миша.
— А я худею, — вздохнула Быкова.
— Правильно! — согласился Миша и потянулся за тарелкой.
Рыжая кошка, высунув розовый язык, уснула на ботинке Косого.
— Ну вот что! — строго сказал Бешеный грузину. — Всем, кто будет проезжать мимо, рассказывай, что мы — террористы. Мы захватили в заложники целую кучу детей и теперь направляемся в аэропорт. Требуем миллион долларов и билеты на самолет в Швецию. Первый класс. Если наши требования не выполнят, будем убивать детей. Понял?
— Вах-вах! — покачал головой грузин. — Миллион долларов!
И так замер у мангала — качающий головой и что-то подсчитывающий на пальцах.
А потом все дружно захотели пи-пи. Воспользовались известной формулой — «девочки — налево, мальчики — направо». Только теперь «девочкам — налево» пришлось мириться еще и с присутствием смущенного Косого.
— Как вам не стыдно! — скорбно сказала Анна Ивановна.
— А я что? — совсем запунцовел Косой. — Мне поручено присматривать.
— Тогда отвернитесь.
Косой послушно отвернулся и нервно засвистел что-то неопределенное.
— Анна Ивановна! — шепнула Лена Прыгунова. — Может, того... Сбежим?
— А мальчики как же? И потом, куда бежать? Машин на шоссе нет. Пока подберут — замерзнем.
Тут заревела Катя Подполковникова, запутавшаяся в штанах, и пришлось заниматься делом. А не беготней.
В автобусе было тихо. Пленные школьники переваривали пищу и вяло бросали друг в друга подобранные в лесу шишки. Булкин домогался автомата. Очкарик Гоша объяснял рыжей Люсе теорию относительности. Клюшкин сквозь сон любовался проплывающим пейзажем.
А террористы, уткнувшись носами в лобовое стекло, высматривали телефон. Через полчаса высматривания показался придорожный городишко без названия. Но с морозостойкими утками, разгуливающими прямо по дороге. На крышах лежал снег, и сидели очумевшие от мороза вороны. Бродили грустные собаки. Телефонов нигде не было.
И только на самом выезде из города была обнаружена кривая, как Пизанская башня, телефонная будка.
Бешеный набросился на телефон, как коршун на голубку. Схватил поцарапанную трубку, завертел наборный диск. Телефон не работал. Более того — трубка его была измазана непонятной субстанцией, липкой, красиво подмерзшей и подозрительно желтенькой. Так что все попытки Бешеного швырнуть трубкой в бесполезный аппарат были тщетны. Трубка «снялась» только вместе с перчаткой, то есть приклеилась на века.
Бешеный был вне себя. Он еще долго пинал ногами невменяемую телефонную будку и плевался в снег. Косой пошел посочувствовать, а заодно и перчатку оторвать. Следом с видом президентского телохранителя вылез Булкин.
— Хорошо, что пол не намазали! — строго, но сочувствующе сказал он Бешеному.
— Что-что? — переспросил тот.
— Ну, пол, — пояснил Булкин, — мы обычно и пол мазали. Намертво прилипаешь, дядя!
В этот момент на противоположной стороне дороги показался престарелый местный житель. Булкин на всех парах припустил к нему. Старичок испугался и заснул, опершись на палочку. Испугался и Бешеный. Заложники разбегались средь бела дня! Из-под носа! Однако Булкин и не собирался уклоняться от обязанностей заложника.
— Дедуля! — заорал он. — Нам телефон нужен! Мы — террористы! Где тут у вас звонят?
— Так ить отключили у нас телефоны-то! — проснулся старичок. — За неуплату, значит. А вы кто будете, не расслышал? Танкисты?
Булкин махнул рукой и умчался назад к автобусу.
— Задание не выполнено! — отчитался он, глядя под ноги Бешеному. — Телефоны здесь не водятся! Разрешите идти?
— Идите, — тоскливо простонал Бешеный. Тут еще и Косой появился с изуродованным огрызком перчатки.
Солнце начало садиться.
Рыжая Люся вспомнила о папкином подарке. Достала телефон. Пип-пип-пип-пип-пип-пип-пип. Гудок. Гудок...
—Папка? Привет! Слушай меня новость! — Люся старалась говорить тихо. — Нас тут террористы захватили! Настоящие! Все, как ты рассказывал! Ну, ладно, не будем наговаривать. Я тебе позже позвоню. Пока больше ничего интересного.
Бешеный весь превратился в слух.
— У вас что — телефоны есть? Ну, молодежь. — Бешеный двинулся вдоль рядов, — Ну-ка, детки, признавайтесь! Дяде надо позвонить!
Разумеется, детки молчали, как партизаны.
— У тебя? — Бешеный ткнул автоматом в Огурцова. Тот испуганно покосился на оружие и замотал головой.
— У тебя? — Бешеный указал на Машу. Она молча отвернулась.
— У тебя? — Автомат уткнулся в щеку позеленевшего Миши Мосько. Тот позеленел еще сильнее и носом указал на рыжую.
Через минуту Бешеный уже набирал номер. Долго консультировался с каким-то Лысым. Потом кому-то отчетливо диктовал:
— Наши условия — миллион долларов, билеты на самолет в Швецию. Первый класс. Где произойдет передача денег? Пришлите вертолет и спустите нам чемоданчик на веревке. Детали сообщим дополнительно. Кто взят в заложники? Школьники. — Бешеный прикрыл ладонью трубку и зашептал Анне Ивановне: — Какой школы?
— Сто двадцать третьей! — гордо сообщила Анна Ивановна.
— Сто двадцать третьей. С ними тут учительница...
— Про еду не забудь! — подсказал Хромой.
— Да! И оставляйте нам в каждом населенном пункте еду. Где мы сейчас находимся? — Бешеный снова прикрыл трубку и зашипел на Хромого: — Где мы сейчас находимся?
— Да не знаю я! — Хромой уткнулся в карту, пытаясь при этом ровно вести автобус.
— Где мы сейчас находимся, вам необязательно знать! Ждите дальнейших указаний! Как с нами связаться? — Бешеный прижал трубку к свитеру и отыскал взглядом Люсю. — Какой у тебя номер?
Рыжая равнодушно ответила и попросила много не наговаривать.
А в салоне происходило следующее.
— Да ты, милый, «шестерка!» — ангельским голосом произнесла Маша и погладила Мишу Мосько по голове.
— У, козлище! — Огурцов уже выставил кулаки, но тут на защиту Миши бросились Анна Ивановна и толстая Оля.
— Ребята, только без драки! — твердо сказала Анна Ивановна.
— Ребята, только не Мишу! — так же твердо сказала Оля.
А поэт Шура Самолетов произнес пламенную речь, в которой говорилось, в частности, что каждый имеет право быть слабым. И что человеку надо помочь, а не набрасываться на него всем миром.
— Я ему помогать не буду! — заявила красивая Маша. — Бойкот Моське!
К ней немедленно присоединились Огурцов, Клюшкин и Булкин. Причем последний немедленно побежал к Косому просить автомат. По случаю бойкота.
Бешеный весело скрипел зубами.
— Зря радуешься! — вздохнул Хромой, — Еще только начало. Операцию надо было подготовить как следует. А мы даже не знаем, точно ли эта дорога ведет в аэропорт.
— Ясное дело, что ведет! — возмутился Бешеный. — Вот видишь? На карте все нарисовано. Вот шоссе. А вот аэропорт.
— Какого года эта карта?
Бешеный повертел головой, затем картой. Наконец нашел, что карту произвели на свет в 1990 году. То есть много лет назад.
Тут раздался мелодичный звонок Люсиного мобильного телефона.
— Говорите! — Бешеный сделал голос грозным. — Кого? Совсем обнаглели? Сейчас позову. Кто здесь Люся Степочкина? К телефону!
Люся схватила трубку.
— Папка! Да, это террорист. Почему. Я сама ему телефон дала, он вежливо попросил. Нет, он много не наговаривает. (Бешеный издевательски улыбнулся.) Да, он стоит рядом. Нет, ничего интересного пока нет. Я тебе обязательно позвоню. Целую.
Не успела Люся закрыть крышку мобильного, как снова раздался звонок.
— Алло! — немедленно закричала Люся в трубку, но Бешеный отобрал телефон, откашлялся и произнес грозным голосом:
— Слушаю! Кого? Анну Ивановну? Да здесь что, переговорный пункт?
И, тем не менее, трубку дал.
— Слушаю, — испуганно пролепетала учительница.
— Анна Ивановна? — зашептала трубка голосом директора. — Я уже все знаю! Мне позвонили! Это ужасно! Как это произошло?
— Сама не знаю, — вздохнула Анна Ивановна.
— Скажите главное — автобус не пострадал?
Бешеный закурил. Тут же рядом нарисовался Клюшкин. Он погыгыкал, потоптался около и нагло попросил огонька.
Бешеный швырнул ему зажигалку. Через секунду Клюшкин уже затягивался своей дворовой сигаретой. Лицо его светилось тем неземным светом, который характерен для
— Что это у тебя за вонючки? — неожиданно поморщился Бешеный.
— Сигареты «Пурга». Самый кайф! — Клюшкин продемонстрировал пожелтевший «бычок» со следами долгого хранения в кармане.
— При мне чтобы эту мерзость больше не курил! — Бешеный отобрал сигарету-«Пургу»-самый-кайф и брезгливо выбросил в окошко.
— Ну тогда свою дайте! — возмутился Клюшкин.
— Что? — Бешеный дал Клюшкину подзатыльник вместо сигареты. — Иди на место, прыщик!
— Анна Ивановна! — продолжал волноваться по телефону директор. — Что говорить родителям? Может, ничего не говорить?
— Нет, сказать надо! — Анна Ивановна задумалась. — Скажите им, что все под контролем. Что дети накормлены. Что вопрос скоро решится.
— А Борис Борисыч с вами?
И вот тут Анна Ивановна растерялась. Что сказать? Правду? Тогда Бориса уволят. Неправду? А вдруг директор попросит его взять трубку?
— Борис Борисыч сейчас укладывает спать младших. Кормит их. Рассказывает сказки.
— Вот как? — удивился директор. — Никогда бы не подумал, что он так любит маленьких. Надо увеличить ему оклад. Ну, ладно. Тут еще милиция хочет поговорить с этим вашим директором террористов. Дайте ему трубочку.
— Вас! — крикнула Бешеному Анна Ивановна.
Маша по-прежнему сидела рядом с Шурой Самолетовым.
— Что ты там все время кропаешь? — поинтересовалась она.
— Таблицу умножения переписываю, — улыбнулся Шура.
— Может, обратишь на меня внимание? Шура вежливо посмотрел на Машу и снова уткнулся в бумаги.
— Поцелуй меня! — неожиданно закапризничала Маша.
Шура присвистнул и покачал головой.
— Я с малознакомыми девушками не целуюсь. Особенно в автобусе...
— Ну и зря! — смертельно обиделась Маша и встала. Куда пойти? На ее месте — толстуха Оля и «шестерка» Мосько. К Огурцову? Никогда. Да и Гоша-очкарик с ним рядом сидит.
О! Гоша! Маша улыбнулась.
— Громче говорите! — ревел в трубку Бешеный. — Ищете вертолет? Хорошо! Но без глупостей! Иначе вашим щенкам отрежут уши! Они тут скулят. Им страшно. Думаю, им хочется домой, к мамочке. Сейчас сами послушаете. Плач младенцев! Часть первая!
Бешеный поманил пальцем Булкина. Тот с готовностью подбежал и заорал в трубку:
— Стоять на месте!!! Это ограбление!!! Я буду стрелять!!!!
Бешеный дал Булкину по лбу и отправил назад.
— В общем, мы не шутим! И чем быстрее вы пошевелитесь, тем скорее эти несчастные детки попадут домой. Но-но! Не надо пугать!
Бешеный бросил трубку и сердито сплюнул:
— Сказали, подонки, что если у детей будет хотя бы царапина, не видать нам шведских билетов первого класса. В лучшем случае экономический дадут.
Хромой вздохнул.
— Огурцов! — ангельски улыбнулась Маша. — Ты погуляй пока! Мне с Габаритзе поговорить надо!
Огурцов скорчил мерзкую рожу и ушел. Сегодня ему не везло.
— Габаритзе! — Маша начала с главного. — Ты меня любишь?
Несчастный Гоша покраснел, и очки его запотели.
— Люблю, — наконец признался он.
— Слава богу, — Маша незаметно наблюдала за Шурой, — хоть кто-то здесь меня любит
— Тебя все любят! — еще больше покраснел Гоша. — Ты сильная и очень красивая.
— Да? А кто меня еще любит? — Маша очень обрадовалась и приготовилась слушать.
— Ну, Огурцов. Миша Мосько. Даже Плюшкин.
— А Шура Самолетов?
— Не знаю. Он тоже, наверное. Тебя нельзя не любить.
— Расскажи мне о том, какая я хорошая! — промурлыкала Маша и положила свою распрекрасную головку на Гошино плечо. И Гоша почувствовал, что умирает от счастья.
Анна Ивановна подошла к Бешеному и робко прокашляла.
— Что еще? — спросил террорист, отвлекаясь от размышлений.
— Я хотела вас поблагодарить, — улыбнулась Анна Ивановна. Бешеный испуганно сел в кресло.
— Я хотела поблагодарить вас за то, что вы запретили Плюшкину курить. Это очень правильно. Вы для них всех сейчас в некотором роде авторитет. Мой запрет не имел бы такой силы. А Клюшкин — еще ребенок, ему нельзя курить. Вы поступили благородно. Очень благородно. И я бы попросила вас только об одном — не курите в салоне и вы. Иначе воспитательного эффекта не будет. Еще раз спасибо.
И Анна Ивановна ушла. А Бешеный остался сидеть в глубокой задумчивости.
— Дядя! — угрожающе зашептал Булкин на ухо Косому. — Дай подержать автомат, дядя! Я отдам!
Косой застонал, вырвал магазин с патронами и отдал обезвреженный автомат Булкину.
Громила Огурцов сидел где-то сзади в полном одиночестве и чувствовал себя очень несчастным. И ему хотелось побить кого-нибудь. Например, Мишу Мосько.
Миша с тоской смотрел в окно на заходящее солнце. Ему объявили бойкот! Ему было плохо и страшно.
Толстая Оля рассказала прошлогодний анекдот. Миша не реагировал. Тогда Оля заплакала.
— Ты чего? — удивился Миша.
— Мне так страшно. Я такая трусиха — не то, что ты. Ты — просто каменный! У тебя ни один мускул не дрогнул.
Миша неожиданно почувствовал прилив сил.
— Ну, да. Я не так уж и боюсь всего этого. Может быть, я вообще не боюсь. Я пока не решил...
Оля счастливо вздохнула и поцеловала Мишу в тощую щеку.
— Ну вот что, — сказал Бешеный и посмотрел на часы. — Надо телик включить. В новостях уже должны сообщить про нас.
Но телевизор думал иначе. Он вообще ничего не думал и не включался от кнопочки. Хотя любой другой порядочный телевизор включился бы давно. Пришлось снова звать на помощь вундеркинда Гошу. Тот поразмыслил, что-то повертел, что-то прижал, что-то дернул, и телевизор заработал.
— Здорово! — улыбнулась Маша, когда довольный собой Гоша вернулся на место — Давай дальше рассказывай обо мне. А девчонки меня, видимо, не любят, да? И учителю физкультуры я тоже нравлюсь, да? И ноги у меня Красивые, правда? А актриса из меня получится, да?
Гоша кивал.
По телевизору показывали очередной боевик. Бешеный сделал громче и уселся смотреть. Постепенно к телевизору подтянулись Огурцов, Клюшкин и Булкин. Первоклассник предусмотрительно спрятал автомат под курткой, и Бешеный не мог увидеть, а значит, отобрать оружие. Булкин чувствовал себя практически Рембо и смотрел боевик по этой причине с двойным интересом. Хотел присоединиться к просмотру и затерроризированный Булкиным террорист Косой. Но не смог. Не хватило сил. Остался он, грустный, лежать на заднем сиденье.
А рыжая Люся тем временем достала свою суперзаписную суперкнижку и изготовилась играть в какую-нибудь письменную игру. Требовался второй игрок. Люся резво написала на вырванной страничке «Морской бой!», сложила страничку в четырнадцать раз и бросила куда глаза глядят. А глаза ее отчего-то смотрели на поэта Шуру Самолетова.
Ясное дело, при таком раскладе записка упала именно на Шурины джинсовые колени. Шура прочитал. Повертел головой в поисках автора — носителя идеи. Увидел над креслом прямо перед собой вытянутую Люсину руку с уже расчерченной для битвы бумажкой. И не стал отказываться.
— Щас он его замочит! — кровожадно простонал Клюшкин.
Киношный «плохой парень» держал на мушке абсолютно беззащитного «хорошего парня».
— Молчи, шкет. Никто никого не замочит! — рявкнул Бешеный и нервно заерзал на кондукторском кресле.
— Замочит-замочит! Стопудово замочит!
— Я тебя сам сейчас замочу! — Бешеный дал веселому Клюшкину по шее.
— На спор! — Клюшкин протянул немытую конечность. — На сигарету.
Бешеный успел только извергнуть из себя вопль, полный презрительного негодования, как вдруг «плохой» действительно пристрелил «хорошего».
— Я же говорил! — восторженно заорал Клюшкин и хлопнул Бешеного по широкой спине.
— Ничего не понимаю, — вяло пробормотал Бешеный. — В кино всегда хорошие побеждают.
— Сейчас плохое кино стали снимать! — отозвался со своего водительского места Хромой. — Похожее на жизнь.
И посмотрел при этом на коллегу как-то грустно.
— А клево ты его! — прошептал Булкин Клюшкину. — Откуда ты знал, кто там кого грохнет?
— Я уже смотрел! — радостно признался Клюшкин.
И тут Булкин почувствовал такой прилив уважения к Толяну, что приподнял полу куртки и показал автомат. Глаза Клюшкина засветились нежным киллерским светом.
— Предлагаю начать военные действия! — строго секретно шепнул Булкин.
— Всегда готов! — ответил Клюшкин.
Наконец боевик закончился, и в телевизоре засверкала зубами тетя-диктор. Сказала что-то про «здравствуйте», про «наступающие праздники» и про «новость дня». Затем лицо ее сделалось печальным, она произнесла слова «террористы», «детский хор».
— A-а-a! — заорал Бешеный. — Работает!
— Про нас! Про нас говорят! — Маша затормошила Гошу. — Девчонки умрут от зависти!
Раздался звонок мобильного. Бешеный схватил трубку. Потом, не отвлекаясь от экрана, без слов бросил ее рыжей Люсе.
— Алло! Папка? — восторженно затараторила Люся. — Про нас по телику говорят! Уже смотришь? Запиши на видео! Уже пишешь? Тогда тете Вале позвони! Уже позвонил?
В телевизоре показалось родное опухшее лицо усатого водителя.
— Ну, значит, едем мы. Все чин чином. И тут эти ремонтники! Надо, говорят, помочь! Ну, я завсегда рад помочь, хоть мне за это и не платят. Вылажу я, значит. А ремонтники меня по голове чем-то как огреют! И все. И больше ничего не помню! Упал и, значит, не дышу весь...
— Это я его прикладом! — гордо произнес Бешеный.
На экране появился грузин из шашлычной. Рядом скромно топтался его племянник Акакий с букетом шампуров.
— Ани астанавились гдэ-то в абед. Хатя мы работаем кругласутачна! Папрасили покушать.
А мы с племянником всегда рады накармить хароших людей в нашей шашличной «Три барашка». Шашличная «Три барашка»! Сто тринадцатый киламетр Башмак-шоссе!
Племянник судорожно глотнул, закрыл глаза и запричитал, словно декламировал стихи «с выражением»:
— Приезжайте к нам и заказывайте самий лючший шашлик! Его кушают даже террористы, да? Очень хороший шашлик! Гут шашлик!
— Папка! — немедленно начала оправдываться по телефону Люся. — Он был прожарен! И я помыла руки! Снегом!
В кадре, мягко вытолкнув племянника, показался красавец корреспондент в бобровой шапке. Лицо его было мужественным и загадочным, а взгляд — смелым.
— Итак, дорогие телезрители, что мы знаем? Мы знаем, что террористы основательно подкрепились и теперь едут по Новому Башмаковскому шоссе в направлении аэропорта. Вслед уже вылетел вертолет с моими коллегами из программы новостей, и сейчас (корреспондент с достоинством поднял повыше руку и показал всем очень блестящие часы) мы должны установить визуальную связь с автобусом!
Сметая сумки и Анну Ивановну, все бросились к автобусным окнам. Сзади, красиво синея на фоне заходящего солнца, приближался вертолет.
— О! — заорали дети и террористы. — А!
— Пока непонятно, — продолжал корреспондент, — почему террористы выбрали именно этот маршрут. Новое Башмаковское шоссе еще не достроено и будет сдано в эксплуатацию через год.
Это корреспондентское замечание слышала только Люся, все еще переваривающая папкины це-у. Она не помчалась вместе со всеми смотреть вертолет и осталась сидеть на своем месте. Она любила своего родителя и думала, как утешить его скорбящее сердце.
Корреспондент потрогал себя за ухо и продолжил:
— Только что мне сказали, что автобус находится в поле зрения моих коллег. И теперь у нас есть возможность увидеть, как разворачиваются действия там, на шоссе.
В телевизоре показался автобус. Здорово! Ехать по дороге! И тут же видеть себя по телеку! Прямой эфир, называется!
— О-о-о! — еще сильнее заорали в автобусе. — У-у-у!
Кто-то в телевизоре откашлялся и начал комментировать сильно простуженным голосом:
— Бы даходибся дад автобусом. Пока слождо предположить, есть ли пострадавшие и радедые. До в целоб автобус выглядит весьба брачно. Я бы даже сказал — устрашающе. Ди оддой души, дикаких приздаков веселой детской жизди.
Сообразительная Люся быстро набрала номер:
— Папка, ты нас видишь? Тогда смотри! Это — специально для тебя!
Люся бросила трубку на сиденье, дернула автобусную форточку. Та грустно скрипнула, но не поддалась. Люся дернула еще раз.
— Не дамское это дело, — сказали сзади.
Люся обернулась и обнаружила рядом поэта Самолетова.
— Дай-ка! — Шура поплевал на свои поэтические мозоли и легко отодвинул стекло.
— Только возьми вот это, а то страна тебя не увидит. Темно все-таки...
И Шура протянул Люсе свой карманный фонарик, обычно используемый для записывания в темноте внезапно нахлынувших поэтических строчек.
— Дикаких приздаков жизди, — продолжал простуженный комментатор. — Боюсь, бы опоздали, как это часто случается в дашей страде. Скажу честдо, бде сейчас страшдо! За всех баленьких, десчастдых детей. За их тебдое будущее.
Люся высунула в форточку свою рыжую голову, посветила сначала на себя, а потом принялась выписывать лучом в снежном воздухе всяческие кренделя.
На экране в телевизоре все это выглядело очень красиво.
— До что это! — закричал комментатор. — Кажется, даб подают сигдал! Бедные дети просят побощи! Разве бождо сботреть на это без слез, дорогие друзья!
Народ в автобусе опомнился, бросился к окнам. И уже через мгновение в каждой форточке торчала голова как минимум одного несчастного заложника. При этом «бедные дети» орали, свистели, улюлюкали, размахивали шарфами, сумками, шапками и проч. Булкин запускал в небо припасенные еще с прошлого Нового года петарды, и те взрывались в опасной близости от вертолета. Маша принимала наиболее выигрышные с точки зрения камеры позы. Огурцов демонстрировал бицепсы. Клюшкин в приступе бездумной радости строил рожки Булкину. Все дрыгались, радовались, пищали и со стороны походили больше на развеселый цыганский табор, нежели на измученных заложников.
— Мы прервемся на рекламу, — сказал внезапно появившийся корреспондент в шапке и с гордостью посмотрел на свои часы.
В телевизоре завели шарманку про стиральный порошок. В это время из вертолета, зависшего прямо над автобусной крышей, заговорили в мегафон:
— Граждане террористы! Предлагаем вам сдаться! Гарантируем вам...
— А пошли вы! — заорал в окошко Бешеный. — Нас просто так не возьмешь! А я вообще нервный! Если будете угрожать — всех ваших деток перестреляю к чертовой матери! Гоните обещанную жратву, деньги и все проездные документы и давайте, вертите лопастями отсюда! Пока я еще добрый! Я все сказал!
— Слушай! — осторожно зашептал Хромой. — А если они нам на крышу десант высадят?
— Посмотрел бы я на десантников, которые на этой крыше на ходу удержатся! — Бешеный возбужденно почесался.
— А если подлетят сбоку — и как врежут короткими очередями, да по нам с тобой?
— Ага! И весь автобус к черту разнесут! — Бешеный потер руки. — Нет! Мы для них сейчас недоступны! Лысый все-таки голова! Хотя и гусь порядочный.
— Граждане террористы! — загремели из вертолета. — Мы готовы предоставить вам еду! Откройте люк и готовьтесь к передаче!
— Ага! Откройте люк, а мы вам нашего снайпера покажем! Очень хорошо стреляет. Нет, нас голыми вертолетами не возьмешь!
— И чего? — робко крикнул с заднего сиденья Косой. — Без жратвы останемся?
— А ты на свою пайку пока не заработал! — огрызнулся Бешеный и обвел взглядом школьников. Некоторое время выбирал между Шурой и Огурцовым, наконец ткнул пальцем в Шуру, заставив Огурцова с облегчением вздохнуть.
— Ты, умник, полезешь за едой.
— Это еще зачем? — заволновалась Анна Ивановна.
— Молчи, училка, не терзай мне душу. А ты, парень, собирайся. И смотри там, не упади. Подбирать не будем! Нечего будет подбирать.
— Шура, не надо, — прошептала Люся. А Маша просто бросилась на Бешеного и застучала кулаками в его обширную грудную клетку.
— Все! Я сказал! — Бешеный оттолкнул Машу и автоматом помахал перед Шуриным носом. — Давай, умник, пошевеливайся.
Шура спокойно натянул куртку и шапку. Легко вскочил на подлокотники, отодвинул уже использованный сегодня люк. Сверху засвистел темный ветер, заметались на фоне вертолетного брюха снежинки. У ног Шуры, прикрываясь Люсей, затаился Бешеный с автоматом на изготовку. Огурцов послушно пришел придержать Самолетова за ногу. Хотя держать идейного врага за ногу Огурцову совсем не хотелось. А хотелось, наоборот, чтобы враг Шура сковырнулся и погиб смертью храбрых на зимней дороге.
В вертолете происходило шевеление. Метрах в семи над собой Шура рассмотрел сосредоточенное лицо служителя порядка. Тот что-то кричал Шуре, но расслышать в снежном свисте хоть слово было просто нереально.
— Давай, умник, поторопи их! — Бешеный ткнул автоматом поэта в бок.
Шура замахал вертолету руками и почувствовал, что сейчас его сдует.
Вертолетные служители, все так же крича что-то неслышное, сбросили вниз веревку с грузом. Опускаться ниже они не рискнули, и груз, подобно маятнику на длинной веревке, сильно качнулся под действием всех ветров и ударил прямо в Шуру! Поэт накренился, как «Титаник», и без капли поэтического сознания начал падать сразу во все стороны. И тут громила Огурцов совершил благородный поступок — сконцентрировался и втащил тело бездыханного врага в салон. О чем впоследствии жалел.
Шура с грохотом упал вниз, прямо в проход между креслами. Вслед за ним упала в обморок Анна Ивановна, а Катя Подполковникова от страха замолчала.
— Вот ерунда, понимаешь! — рассердился Бешеный и толкнул Огурцова: — Давай ты лезь! Нечего светить дыркой в потолке!
Огурцов, мелко дрожа, начал взбираться на подлокотники. Маша и Люся бросились реанимировать Шуру, Оля бросилась реанимировать Анну Ивановну, а Булкин бросился на место «заложника-в-руках-Бешеного». Бешеному было все равно, кем прикрываться. А Булкину было не все равно. И пока террорист руководил приемом манны небесной, первоклассник незаметно подбросил в его террористический карман свою любимую белую мышку-диверсанта,
— Шура! Шура! — плакала Маша.
Люся хлопала поэта по щекам и всматривалась в его затуманенные глаза.
— Переломов нет, — Люся отыскала самолетовский пульс. — Пульса тоже нет.
— Шура! Шурочка! — еще сильнее заплакала Маша.
— Надо делать искусственное дыхание. — Люся посмотрела на Машу. — Умеешь?
— Не очень. — Маша утерла слезу. — Мы еще не проходили. Но, кажется, надо куда-то дуть.
— Не куда-то, а вот сюда. Смотри! — Люся профессиональным медсестринским движением зажала Шурин нос и прижалась губами к поэтическим губам.
Огурцов, дрожа каждым мускулом, высунулся в люк. На него навалились и снег, и ветер, и ужас необычайной силы. Над головой сверкало огнями брюхо вертолета и торчали озабоченные милиционерские лица.
— Спустите лестницу! — попытался проорать Огурцов. — Я хочу к вам! Мне страшно!
Но голос его утонул в общем свисте и грохоте.
В телевизоре тем временем закончилась не только рекламная пауза, но и срочное сообщение от лица президента. И снова показался автобус. На этот раз — с торчащим из люка культуристом Огурцовым.
— Бы бидите, дорогие телезрители, как с вертолета пытаются передать еду. Террористы, разубеется, не рискдули предстать перед дашиби возбущеддыби взораби. Оди решили подвергдуть опасности школьдика.
— Огурец! — заорал Булкин. — Тебя по телевизору показывают!
— Я тебе Дам «Огурца»! — попытался разозлиться громила, но сил не было. И прямо перед его глазами угрожающе раскачивался огромный тюк. Огурцов с трудом протянул к нему руки, остановил и, почти не владея замерзшими пальцами, стал расстегивать карабины на веревках.
Люся искусственно дышала в Шуру. Шура постепенно розовел, а Маша - краснела. У нее на глазах! Эта рыжая дура! Практически целуется! С кем! С Шурой! Маша передумала раз-ное. Она хотела оттолкнуть Люсю и собственноручно заняться спасением поэта. Или просто побить разлучницу, а поэт пусть умирает, неверный.
Пока Маша размышляла, Огурцов отцепил мешок, и это было немедленно отмечено и комментатором в телевизоре, и всем автобусом, заоравшим «Ура!». Маша посмотрела на экран, увидела мужественное, искривленное ветром лицо Огурцова и ушла к люку.
— Бы видите это! — надрывался комментатор. — Этот героический ребедок сделал девероятдое! Од просто болодец! И, будеб дадеяться, од де сильдо пострадает во всей этой печальдой истории!
Огурцов с трудом подтащил по скользкой крыше мешок. Опустил его в люк и почувствовал, как напряглись его мускулы.
— Вместо тренировки! Но вес великоват, — подумал культурист и свалился вниз.
Рядом немедленно оказалась Маша.
— Искусственное дыхание надо? — строго спросила она.
Огурцов ничего не понял, но кивнул. На всякий случай.
Потом дружно спасали Анну Ивановну. И радовались, что она не видела всей вертолетной эпопеи. Огурцов чувствовал себя, трижды героем. А откачанный Люсей Шура смущенно улыбался всем вокруг.
Телевизор тем временем снова прервался на рекламу. Бешеный, пользуясь Булкиным в форточке, вел переговоры с вертолетом. Хромой хмуро вел автобус и с каждой секундой все меньше радовался жизни.
Наконец вертолет отстал, телевизионщики пообещали «держать телезрителей в курсе событий» и переключились на боевик. Автобусные страсти поутихли. Все расползлись по местам и задумались о вечном. А Бешеный приказал Оле готовить ужин.
Оля взяла в помощники Мишу Мосько. Тем более, тот был не против. Вместе они распотрошили замки-завязки и углубились в изучение продуктового ассортимента. Олины глаза загорелись. Колбаски! Сыр! Свежие батоны! Крабовые палочки! Йогурт и масло! Соки и воды! Фрукты и овощи! Кетчупы и туалетная бумага! И разные столовые принадлежности одноразового использования. Миша на всякий случай поискал в батонах взрывчатку и другое оружие, но не нашел. Даже расстроился. Он практически уже решил стать смелым.
Оля разложила запасы по свободным креслам, объявила всю территорию «кухней», попросила «не входить с грязными руками и ногами», назначила Мишу официальным помощником и приступила к делу. Прежде всего она написала меню.
Свежеиспеченный герой Огурцов поигрывал мускулами. Рядом сидела Маша.
— А здорово я. А? — Огурцов ждал похвалы.
— Да, здорово, — согласилась Маша.
— А этот сопляк Самолетов сразу с копыт. Размазня.
— Не надо на Шуру ругаться. Он не виноват. — Маша слегка опечалилась, вспомнив Люськино искусственное дыхание.
— Да ну его. Чего там. Слабак он и есть слабак. А стишки и я писать смогу. «Роза ваяет от мороза. Роза вянет от стыда. А моя подружка Маша не завянет никогда!»
И Огурцов обнял «подружку Машу», сделав при этом чрезвычайно мужественное лицо. Маша вздохнула, оттолкнули героя и снова ушла к Гоше.
Люся погладила Шуру по голове.
— Жуткое дело, — поморщился поэт. — Ничего не помню.
— Еще бы! — улыбнулась Люся. — Любой бы не помнил.
— И что — я позорно свалился вниз? На глазах у всего мира?
— Ничего, мир уже забыл.
— Жаль, вздохнул Шура. - Я бы рискнул повторить все сначала. И мои тарзановские лазанья по креслам. И этот мешок повторил бы. И твою скорую помощь.
Люся не успела ничего ответить зазвонил телефон. И она еще долго рассказывала папке, что все обошлось. И что на ночь она почистит зубы. И вообще.
Потом пришел Бешеный, забрал трубку и удалился на кондукторское место, где полчаса совещался с таинственным Лысым.
На «кухню» примчался сплошной кошмар в лице Булкина.
— Что едим? — поинтересовался он и бесцеремонно ухватил кусок колбасы.
— Немытыми руками? — заволновалась Оля. — Без хлеба?
Булкин дожевал колбасу и произнес низким голосом:
— Предлагаю начать борьбу!
— Как? — испугался Миша.
— Для начала — накормите воинов-освободителей! — сказал Булкин и небрежно почесал автомат под курткой.
Оля вздохнула и сделала Булкину бутерброд вне очереди. Но как только воин-освободитель, чавкая, удалился, Оля серьёзно задумалась. Начать борьбу. Как? Забросать террористов свежими батонами?
— Предлагаю не дать им еды! — неожиданно сказал Миша.
— Верно! — согласилась Оля. — Только они и спрашивать не очень-то будут. Возьмут и всё. Предлагаю их
Оля сказала и испугалась. Миша испугался еще больше. Они еще немного побоялись каждый сам по себе, а потом занялись приготовлением террористической отравы.
Гоша грустно улыбнулся красавице Маше.
— Ничего, что я пришла? — с вызовом спросила красавица и упала в кресло.
— Ничего, — глубоко вздохнул Гоша.
— Ну, давай, рассказывай мне что-нибудь обо мне. — Маша была зла.
— Хорошо. — Гоша поправил очки: — Ты — красивая, несравненная, самая лучшая. Пустышка.
— В каком смысле? — сначала не поняла Маша, а потом недобро выпрямилась. Глаза ее гневно засверкали. Ноздри зашевелились...
— Не сердись, — печально вздохнул очкарик Гоша, — тебя все равно все любят. И я тоже. Просто мне грустно.
— Отчего же тебе грустно?! — иронично прошипела Маша. — Оттого, что ты тощий и очкастый? Оттого, что ты никому не нужен, кроме твоей бабушки? Тогда я тебя понимаю.
— Зря ты так. — Гоша мужественно сдержал слезы и посмотрел на Машу сквозь запотевшие очки. — Зря ты так обращаешься с теми, кто тебя любит. Если бы ты не была такой красивой — возможно, все было бы по-другому. Тебе сейчас кажется, что все так просто. Но, знаешь, ты когда-нибудь окажешься одна. Рядом не будет ни Огурцова, ни Шуры, ни меня. Мы все — люди. И у нас есть сердце. В отличие от тебя. Даже здесь, — Гоша постучал себя по груди, — оно есть. Маленькое такое, тощее. И бьется только для тебя. И я сейчас об этом жалею.
Гоша отвернулся и закрыл глаза. Маша встала с кресла и в задумчивости пошла по салону автобуса.
Тут из темноты вынырнула взволнованная Быкова и, оглядываясь, затеребила Гошу:
— Только тихо! Не поворачивайся и не спрашивай ни о чем! Мне таблетки какие-нибудь нужны! Специально для этих, террористов. Цианистый калий, например, или еще что-нибудь.
Гоша нырнул в сумку, заботливо подготовленную бабушкой для дальнего пути. Чего только нету! Ужас какой-то! Даже грелка! Даже справочник «Экстремальные ситуации»!
— Калия нет. — Гоша повертел в руках маленький флакончик и улыбнулся. — Зато есть слабительное.
— Годится! — И «отравительница» Быкова исчезла в темноте салона.
— Ладно, не обижайся, — вернулась с прогулки по автобусу Маша, — ты тоже был не очень вежливым! — Она протянула руку и улыбнулась: — Мир?
— Мир! — согласился Гоша. Но было видно, что ему не очень радостно.
Клюшкин задумчиво любовался темными просторами. Его воображение рисовало мрачную холодную чащу леса. Заснеженные деревья. Замерзающих в глубоком снегу зайчиков, лисичек, кабанчиков, а также прочую мелкую живность.
— Второй-Второй, я — Первый! — откуда-то из-под его ног вынырнул вооруженный Булкин. — Принес колбасу!
— А патроны? — Клюшкин отвлекся от немого созерцания.
— Патронов пока нет. Не было возможности! Клюшкин изъял экспроприированную колбасу и изрек, чавкая:
— Боец! Автомат без патронов все равно, что...
Толян задумался над определением. В голове вертелись смутные обрывки фраз типа: «птица без крыльев», «летчик без самолета», «песня без баяна». Все это было не то. Все это было чуждым и малоубедительным. Клюшкин вздохнул и просто, без претензий на что-то мудрое стал ковыряться ногтем в колбасе.
Улыбчивая, как матрешка, Оля встала посреди салона и крикнула:
— Ужин готов! Прошу девочек помочь разнести еду!
— Пусть тебе Моська помогает! — крикнула Маша.
Миша, уже загруженный бутербродами, смутился и спрятался за Олину спину. «Хозяйка автобуса» посмотрела на него, на Машу и сказала тихо, но твердо:
— Миша — молодец! Если бы не он — вы все ждали бы свой ужин еще полчаса с лишним. Тем более, как я вижу, он — единственный, кто может помочь, если об этом просят.
— Почему? Я могу помочь! — вскочил Гоша Габаритзе.
— А я просто очень хочу помочь! — поднял руку Шура и улыбнулся Люсе.
— Лично я не буду есть то, что Моська приготовил! — Маша строго посмотрела на слишком активного Гошу. — Вдруг он туда отраву насыпал?
Оля, Миша и Гоша испуганно переглянулись, потом посмотрели на террористов. Те вели телефонные переговоры и не очень-то интересовались детскими разборками.
— Для тебя мы приготовили особенный ужин, малокалорийный! — Оля совершенно спокойно положила на Машины коленки большой вегетарианский бутерброд. — Он не отравлен, честное слово.
— Кстати, — поинтересовался шепотом Гоша у Оли. — А что здесь со слабительным?
Красавцы бутерброды, как солдаты на параде, выглядели совершенно на одно лицо.
— Ну вот же! — Оля ткнула пальцем в крайнего «солдата», который был, вероятно, чуть-чуть крупнее. Хотя даже своим вооруженным, «очкастым» глазом Гоша не видел разницы.
— А почему один?
— Ну, как же! Водителя трогать опасно — он автобусом управляет. А этого, — Оля указала на грустного Косого, — Булкин уже замучил. Остается Бешеный.
Гоша посмотрел на желтоглазого Бешеного.
— Сколько таблеток ты туда всунула?
— Все! — Оля невинно улыбнулась. — Чтобы уже наверняка...
Миша разносил чай с лимоном, а для желающих — сок и колу.
— Ой, какая неприятность! — Огурцов нагло улыбнулся и вылил чай под ноги Мише. — Придется вытирать, а потом еще порцию заваривать! Не повезло тебе, Моська!
Миша скрипнул в глубине души зубами и пошел искать тряпку.
— Дамы! Овощи! Фрукты! — Шура весело обходил кресла.
— Ты уже хорошо себя чувствуешь? — улыбнулась ему Маша и укусила яблоко. — Искусственное дыхание помогло?
Шура отвесил мушкетерский поклон:
— Благодарю за трогательную заботу о моем здоровье! Мне хорошо. Того же и вам желаю.
Потом пришлось повозиться с плаксой Катей Подполковниковой. Она не ела фрукты неочищенные и ненарезанные. Шура чистил яблоки, нарезал мандарины и вел себя крайне заботливо.
Проходя мимо кресла рыжей Люси, задержался, достал из кармана самое большое и красное яблоко, протер его о джинсы и протянул рыжей:
— Специально для тебя! Береги как зеницу ока!
— Бутерброды! Бутерброды! — Оля медленно, но верно приближалась к лобовому стеклу. Коленки у нее тряслись от страха, но... Отступать некуда! Позади Миша возится с тряпкой.
Мимо вихрем промчался Булкин, схватил первые попавшиеся бутерброды и через секунду уже сидел возле Косого.
— Кушайте! — он сунул произведение Олиного искусства прямо в террористические зубы. — Кушайте! Вам надо поправляться!
Косой решил не добивать себя спорами и покорно взял в зубы бутерброд.
— И патроны дайте, а? Я скоро верну! А я вам буду первому еду приносить! И охранять, если что.
Бутерброд смешался со слезами Косого.
На Олином же подносе после вторжения Булкина образовался полный кавардак. «Солдаты» поменялись местами и находились где угодно. Даже на коленях сидящей рядом Анны Ивановны.
Оля пришла в тихий ужас. Ругать Булкина было бессмысленно и поздно. Миша помог навести порядок в бутербродной массе. Но узнать, где
Оля с ужасом ожидала крика смерти, предсмертные судороги и стеклянные глаза. Но не знала, с какой стороны.
И крик раздался! Кричал — и очень громко — Бешеный. Все встрепенулись, Катя отозвалась ответным ревом, Хромой чуть не выпустил руль.
— Что это!!! — кричал Бешеный. — Откуда это!!!
На рукаве его сидела скромная белая мышка. Мирно шевелила хвостиком, ласково блестела розовыми глазками.
Бешеный отбросил мышку в сторону, занес ногу. Клюшкин совершил еще один тигриный прыжок за сегодняшний день и вынес животное из очага поражения террористическим сапогом.
— Отойди!!! — визжал Бешеный. — Я ее застрелю!!! Ненавижу!!! Ненавижу мышей!!!
Анна Ивановна, тайно разделившая ужас Бешеного, вмешалась тем не менее и закричала, что убивать мышку на глазах у детей непедагогично. Клюшкин орал, что только через его, Толяновский труп, будет убито невинное животное. Девочки пищали независимо, сами по себе. И тут вмешался Булкин: он взял мышку в руки, повертел в руках, порассматривал.
— Плохо ваше дело! — сообщил он наконец и скорбно посмотрел на Бешеного.
— Это почему это? — Голос террориста дрогнул.
— А вот!
И Булкин продемонстрировал всем розовое мышиное брюшко, покрытое синими точками.
— Сибирская язва! Два дня — и труп! — Булкин положил мышку в карман и гордо ушел мучить Косого.
Бешеный, как человек бывалый, не очень-то поверил. Но настроение его сильно испортилось. Он нервно закурил.
— Вы обещали не курить при детях! — кротко подала голос Анна Ивановна.
Бешеный сверкнул глазом и велел Хромому остановиться:
— Пять минут на перекур! — рявкнул он. — Девочки — налево, мальчики — направо!
Заложники, толкаясь, высыпали на улицу. Первым мчался Косой. Видимо, спасаясь от знатного мышеведа Булкина.
— Слушай, а клево ты!!! — сказал Клюшкин первокласснику. Небо над ними сверкало звездочками. Снег скрипел.
— А то! — Булкин наслюнявленным пальцем начал вытирать с мышиного брюха следы сибирской язвы. Вернее, шариковой ручки.
— Слушай, отдай ее мне! — заволновался Клюшкин, — Я страсть как всяких зверей люблю!
— Не могу! Это — мой родственник! Любимый! — Булкин спрятал мышку в карман и всмотрелся в темноту. — Животных любишь, да?
Клюшкин грустно кивнул.
— А вот! Чем не животное! Бери и пользуйся! — Булкин похлопал по колену, посвистел, и из-за березы к нему робко шагнула неопределенного вида собака. Больше похожая на крупную немытую крысу. Клюшкин удивился, но медлить не стал. Какая разница, откуда на пустом шоссе собака? Главное — это собака!
Он взял крысообразное явление в руки, всмотрелся в его, явления, глаза. И полюбил навек.
— Это что у тебя?!? — ткнул Бешеный автоматом в шевелящийся клюшкинский живот.
— Пучит! — невозмутимо доложил Клюшкин, влез в салон и убежал рассматривать нового товарища, контрабандно пронесенного под курткой.
— Все, пора! Подышали воздухом и хватит! — Бешеный дал очередь из автомата в небо. — Пора домой, детки!
Заложники, посыпая друг друга снегом, толпой направились к двери. Бешеный считал по пальцам. Одного нет! Бешеный в ярости обернулся к детям:
— Ну вот что, детишки! Вы мне все больше не нравитесь! Кажется, вас плохо учат в вашей сто двадцать третьей школе? Кажется, вам не объясняли, что взрослых дядей с автоматами надо слушать? Щас начну наказывать. Я — нервный! Если сейчас же этот недосчитанный не подаст голос, если не он... Тогда я!
— Не стреляй! Это меня нету! — раздался слабый голос откуда-то очень издалека. Кричал Косой. Он сидел посреди пустынного поля и пытался справиться с внезапным расстройством желудка.
— Долго ты там? — рявкнул Бешеный и тихо выругался.
— Не знаю! — из последних сил произнес Косой.
Прошло полчаса, а перекличка двух террористов продолжалась. Сердобольная Анна Ивановна предложила вызвать «Скорую помощь», Бешеный на это ответил, что больного проще пристрелить. А толстая Оля, наконец, поняла, кому достался главный бутерброд с таблетками. И ей до слез стало жалко несчастного Косого, который явно не сможет справиться с двумя такими бедствиями, как Булкин и расстройство желудка.
Сзади показались огни милицейских машин. Косой собрался с силами и рванул в автобус. Бешеный схватил телефон и долго предупреждал милиционеров. Те честно пообещали следовать на почтительном расстоянии и просто следить за общим порядком. В это же время по телевизору прокрутили предыдущий выпуск «Новостей», и автобус имел счастье еще раз наблюдать гражданский подвиг Огурцова. Герой совсем возгордился и бросал в сторону Маши разные взгляды. Потом позвонил Люсин папка и пожелал всем спокойной ночи. Позвонил директор и попросил в следующий раз, по возможности, передать ему и всей сто двадцать третьей школе привет по телевизору. Время от времени звонили таинственный Лысый и милиционеры. А еще Бешеный звонил каким-то знакомым докторам и интересовался сибирской язвой. Симптомами и лечением. В целом было тихо.
Все устали. Кое-кто пытался спать. Клюшкин обнимался с отогретой собакой и пытался покормить ее остатками ужина. Лена Прыгунова все это время мрачно слушала плейер и в общих действиях участия не принимала.
— Вот смотрю я на вас, — неожиданно сказал Бешеный, — и грустно мне делается. На что вы тратите время? Кому нужны эти ваши конкурсы? Сидели бы дома — никто бы вас не захватывал. Готовились бы к праздникам. Пили пиво. Я в ваши годы жизни учился, а не песенки дурацкие распевал.
— Ничего они не дурацкие! — обиделась Маша.
— Да дурацкие, дурацкие. Про чибиса у дороги. Про Чебурашку. Что вы там готовили к конкурсу? Я в ваши годы был чемпионом города по игре в дурака и до сих пор первенство удерживаю. А как я дрался! Как дрался! Одно удовольствие было смотреть! Через мой двор ни одна собака не ходила.
Теперь уже обиделся Клюшкин, за всех собак.
— И правильно делала, что не ходила! Нахваталась бы всякой заразы!
— А ты вообще что тут забыл? Такие, как ты, котов в подворотнях мучают, а не пионерские песенки распевают. Слышь, училка, что он у тебя в хоре делает? Он же бандит — на роже написано! Удавил, небось, мышку-то втихаря, а? И смотрел, как она лапками дергает?
— А что, Анна Ивановна, — тихо и зло произнес Клюшкин. — Давайте порепетируем, что ли. Завтра конкурс.
Дети притихли. Анна Ивановна подумала, встала и сказала:
— Давайте распоемся. Толик, дай «до».
Толик дал «до». Хор зашевелился, все выпрямились и послушно замычали ноту. Бешеный наблюдал за всем этим с нескрываемым интересом.
Сначала первоклассник Булкин и тихо похныкивающая в паузах Катя Подполковникова исполнили «В лесу родилась елочка». Катя помнила опасное место в куплете, где ее наверняка подстерегал Булкин. Помнил и Булкин. Он все-таки проорал свое любимое «РОСЛА-А-А-А-А-А!!!!!». Но в этот раз не в полную силу. Вот так: «РОСЛа-а-а!». Катя удивилась, но кукситься из вредности не перестала. Растроганная Анна Ивановна сказала Булкину: «Спасибо». Булкин неожиданно ответил: «Пожалуйста». Оля зааплодировала. Репетиция начиналась необычно. Возможно, из-за отсутствия пианино. Возможно, из-за присутствия ухмыляющегося Бешеного. Хор пел с чувством, а Клюшкин почти не фальшивил. Только когда собака уж очень сильно скреблась под курткой, Толян давал отчаянного «петуха».
А вот Гоша Габаритзе, солируя, как всегда, закрыл глаза. Никто не собирался забрасывать его жеваными бумажками. Да и не боялся Гоша никого после сегодняшних злоключений. Просто очкарику Габаритзе было плохо. Он чувствовал, что заболел.
Цинично похлопав в ладоши, Бешеный притворно смахнул слезу и приказал всем спать. Все были не против, но как спать не знал никто. Пытаться найти жилье? Укладываться прямо в автобусе? На полу? Где-то еще? Пока Косой бегал после Олиных бутербродов в поле «подышать воздухом», все дружно учились раскладывать кресла.
Кресла не раскладывались. Одеял и подушек не было. Бешеный нервничал, торопил Косого и держал на виду у милиционеров сонного Булкина. Как прикрытие. Цулкин предлагал просто отпустить его с Косым, так надежнее будет, террорист не попадет в милицейскую засаду. Но Косой наотрез отказался, заявив, что лучше засада, чем Булкин с ним рядом в поле в самые печальные минуты его, Косого, жизни.
Анна Ивановна посоветовала разбиться на пары и спать, прижавшись друг к другу. Чтобы не замерзнуть. Идея эта большинству заложников понравилась. Воздержались лишь Лена Прыгунова и Гоша Габаритзе. Лена слушала музыку, а Гоша не мог разговаривать. У него отчаянно болело горло.
Хромой сменился, отдал руль Бешеному, а сам ушел спать в хвост салона. Булкин пристроился к Косому.
— Можно, я к вам прижмусь? — кротко спросил он.
— Нет! — простонал обессилевший Косой.
— Тогда дайте патроны!
Косой отвернулся, а Булкин невозмутимо взобрался на сиденье с ногами, накрыл себя и Косого снятыми с переднего кресла чехлами и заснул, как ребенок. Иногда он вздрагивал во сне, просил миномет и коня. А где-то в булкинской сумке спала белая мышка.
— Я — человек серьезный! — начал свою речь Шура и сделал серьезное лицо. — Не в моих правилах предлагать себя в качестве подушки, но все-таки.
Люся засмеялась:
— Знаешь, я ходила с папкой в походы. Там мы спали вообще без подушки!
— Очень жаль! Тогда я буду настольной лампой!
— Я не люблю спать при свете!
— Тогда я буду просто Самолетовым, который очень беспокоится за здоровье ближнего.
— Годится! — Люся похлопала по креслу рукой. Шура сел рядом. Оба укрылись своими куртками.
— А ты правда пишешь стихи?
Шура задумался.
— Скорее это стихотворные упражнения. Разминка.
— Прочти что-нибудь разминочное.
Шура задумался еще сильнее. Он не читал свои наброски даже родителям. Тем более родители всегда были далеко.
— Хорошо. Вот, послушай. Дорожное.
Мороз, как ток —
Чуть-чуть — и шок,
И все, что было, — в порошок.
Веселья — мало,
Силы — мало,
Плотнее снега покрывало.
Но мне сегодня хорошо...
Да, мне сегодня хорошо...
Эх, как сегодня хорошо!
Так хорошо, как не бывало.
Это стихотворение Шура сочинил прямо на ходу.
— На ходу сочинял? — спросила Люся.
— Как ты определила?
— Я чуть-чуть в стихах разбираюсь. Ты талантливый.
— Ты тоже.
И они еще долго болтали о прекрасном — дочь «нового русского» и сын «старых интеллигентов».
Огурцов не терял надежды помириться с Машей. Красавица вертелась вокруг Гоши. Огурцов махнул рукой и сделал что-то ужасное и непредсказуемое. Ушел знакомиться к Лене Прыгуновой.
Суровая Лена слушала плейер и осталась очень недовольна тем, что ее уединение нарушили.
— Как насчет того, чтобы погреться? — Огурцов сделал неотразимое лицо.
— Сейчас как дам! — тихо сказала Лена.
Огурцов уже собирался отчалить, но тут его внимание привлекла Ленина рука. Обыкновенная девчоночья рука, в плотном обтягивающем рукаве, достаточно тощая рука. Но с великолепными мускулами!
— Давно бицепс качаешь? — спросил Огурцов, и голос его был уже другой. Действительно заинтересованный.
Лена собиралась прогнать занудливого товарища, но не прогнала:
— Три года.
— И я три! Огурцов раскраснелся и сел рядом. — Ты по какой программе?
— «Наибольшего сопротивления».
— И я! — Огурцов совсем обрадовался. — Наибольшего!
Лена не спеша сняла наушники.
Клюшкин обнимался с собакой. При ближайшем рассмотрении она оказалась серой в черных «яблоках». Лапы собаки были в пять раз короче туловища. Хвост, наоборот, длиннее. Все в этой собаке было неправильно и смешно — все, кроме печальных ореховых глазок. Но Клюшкин, не испорченный общением с породистыми псинами, был без ума от своего подкидыша.
— Пурга! — шептал он страстно. — Пурга! Мы с тобой одной крови — ты и я!
Они так и заснули вместе — мальчик и собака. И хотя Пурга сильно храпела и чесалась — Клюшкин был счастлив. Даже во сне.
— Что с тобой? — раздраженно спросила красивая Маша очкарика. Тот тихо что-то прохрипел и отвернулся. Маша положила руку на Гошин лоб и тут же отдернула. Лоб был раскаленным.
Сначала Маша хотела позвать Анну Ивановну или Олю. Или все равно кого. Кого-нибудь, кто бы помог. Потом она заметила, что Огурцов переметнулся к Лене. Что Шура воркует с Люсей. Что даже Миша спит на плече Оли. Все мальчики были разобраны! Маша решила бороться за свое женское счастье до конца!
— Какие таблетки обычно тебе дают в таких случаях? — Маша сердито начала выуживать из Гошиной сумки разные лекарства.
— Аспирин, — прохрипел Гоша. — И чай с малиной! И компресс. Но я сам. Справлюсь. Отойди. Заразишься.
— Ну уж нет! — Маша рассердилась еще сильнее. — Теперь я буду тебя лечить. Надеюсь, искусственное дыхание не понадобится.
— Не понадобится! Послушай! — Гоша с трудом открыл глаза. — Я очень тебе благодарен. Но не трать время. Я привык болеть. А у тебя есть хорошая возможность пообщаться с Огурцовым. Он — неплохой! И ты ему очень нравишься. Он страшно хочет с тобой дружить.
Маша расчувствовалась. Ее успокоило признание в огурцовской любви.
— Ничего, — твердо сказала она, — если нравлюсь — подождет. А ты мне нужен завтра живой. Кто еще скажет мне, какая я хорошая? А вот и аспирин.
Нет, Маша не стала внезапно доброй и милой. Просто здесь, в автобусе, все было по-другому. Не так, как в обычной жизни.
Анна Ивановна обняла маленькую Катю Подполковникову.
— Анна Ивановна! Расскажите сказку! — сонно пробормотала Катя.
Не до сказок было Анне Ивановне, не до сказок. Голова ее гудела от тяжелых мыслей — как будто мысли были маленькими мотогонщиками и катались без глушителей прямо внутри головы.
— Жила-была маленькая девочка, — «оригинально» начала Анна Ивановна. — Она была умной и красивой...
— И любила кататься в автобусе, — сонно продолжила Катя.
— И однажды вместе со своими друзьями она поехала в чудесную страну...
— ...Где было много шашлыков...
— ... И напали на них злые разбойники...
— ...А девочка как заревет!
— Что? — очнулась Анна Ивановна. — Почему заревет?
— Потому что разбойники напали!
— Нет, девочка не заревела. — Анна Ивановна задумалась. — Девочка сказала себе: «Очень страшно, конечно, но со мной есть мой Бублик. И вообще — я смелая!»
— А кто такой Бублик? — поинтересовалась Катя.
— Бублик? — Анна Ивановна улыбнулась. — Сейчас покажу!
И стала искать в сумочке. И никак не находила. Наконец Анна Ивановна просто высыпала все на колени и среди ручек, бумажек с телефонами, носовых платков и тюбиков губной помады отыскала маленькое мягкое чудовище с глазами и длинными лягушачьими лапами.
— Мне это один дядя подарил. Очень давно. С дядей я рассталась. А с Бубликом до сих пор не расстаюсь. Он меня всегда спасает.
— И от разбойников? — обрадовалась Катя.
А Анна Ивановна задумалась.
— Ну да. И от разбойников тоже, наверное.
А знаешь, что? Пусть он пока у тебя побудет, хорошо? Мне он уже помог, а сейчас тебя спасать будет.
Катя обрадовалась и стала дергать зверька за лапки и гладить по головке. И хотя Анне Ивановне пришлось немедленно придумывать двадцать восемь бубликовских историй и рассказывать их до полуночи, жить стало легче. Жить стало веселее.
А раньше всех уснул Миша. Во сне он стонал и звал маму. Оля гладила его по голове и тихонько успокаивала.
Спать ей не очень-то хотелось. Она аккуратно, стараясь не потревожить несчастного Мишу, достала дневник и записала:
«Сегодня случилось что-то ужасное. Нас захватили террористы. Они чуть не убили кучу народа. Все так странно. Но главное не это. Кажется, у меня есть друг. Мальчик. Миша Мосько. Он не такой уж и жалкий. Просто его никто не любит. А я буду любить».
Автобус затормозил, и Бешеный, изрыгая тихие проклятия, выпустил наружу Косого.
«А еще я сегодня совершила подвиг — накормила слабительным одного террориста. Правда, не того, которого надо было накормить. Надо было накормить Бешеного — самого злобного и опасного. А вместо него пострадал Косой — самый слабый и без того несчастный. Третий террорист, Хромой, все время молчит. Анна Ивановна переживает за нас, пытается заступаться. Но мне кажется — мы сами должны за себя заступаться».
Оля посмотрела на спящего на ее плече Мишу.
«А Миша даже красивый. Кажется, я ему нравлюсь. У меня никогда не было мальчика-друга. Кроме Гоши. Кстати, я решила похудеть. Я почти ничего не ела и, кажется, уже сбросила несколько килограмм. Стану всем назло красивой».
Ночь прошла без приключений. Общий покой нарушал только храп собаки Пурги, стоны Миши, шуршание Шуриного фломастера, бегание Маши к кофеварке за кипяточком для Гоши. Да Косой время от времени выбегал «подышать воздухом» в снежные поля. И сидел там, освещенный фарами милицейских машин. Бешеный в такие секунды особенно грозно шептал что-то в телефон. Предупреждал милиционеров, что если хоть кто-нибудь шевельнется, случится что-то ужасное.
А милиционеры и не думали вмешиваться. Они аккуратно соблюдали дистанцию и даже, кажется, сочувствовали Косому. Во всяком случае, дорогу от автобуса в поле они освещали очень добросовестно. Чтобы, значит, Косой не терял времени в темноте на поиск пути.
Уже под утро Бешеный ушел спать и усадил за руль Косого. Причем, уйдя спать, Бешеный взгромоздился именно на то сиденье, внутри которого были заложены кнопки. Бешеный не знал, что это — Обычный Булкинский Капкан. Иначе бы Василию Булкину основательно досталось. Бешеный поругался, почесал свой израненный кнопками тыл, и ушел спать в другое место. А Булкин, зевая, перебрался спать в кондукторское кресло. Поближе к Косому. Время от времени первоклассник вежливо просился стать у террористов сыном полка или юнгой. А пару раз даже подержал руками руль.
Первый луч зимнего солнышка Булкин встретил уже непосредственно за рулем. Косой, уставший бороться с судьбой, усадил Василия на колени, и тот вовсю «рулил». Хотя на самом деле, конечно, рулил Косой, а Булкин только счастливо заблуждался. Но по мере того как солнце вставало, Косой все больше слабел, в какой-то момент его руки соскользнули со штурвала.
Ох, как же был счастлив первоклассник Василий Булкин в это морозное утро тридцать первого декабря! Перед ним розовела дорога, в прозрачном зимнем воздухе не было ни снежинки. По обе стороны шоссе мелькали елки и снежные задумчивые поля. Легкий поворот руля — автобус послушно идет влево, еще один поворот — вправо. Автобус весело юлил по дороге. Милиционеры сзади всполошились и на всякий случай поотстали. Присмотревшись, можно было заметить, что они изо всех сил консультируются с разными рациями. Машут руками, шумят. Но Василий не присматривался. Он выписывал на зимней дороге кренделя и страшно хотел посигналить, но боялся разбудить Косого. «Буду водителем!» — решил Булкин и на всем ходу въехал в придорожные елки.
Когда три первых приступа ярости Бешеного прошли и все остались живы, случилась некоторая пауза. Милицейские машины моргнули фарами и стали медленно приближаться.
— Стоять! — заорал в телефон Бешеный. — Еще метр, и я стреляю! У меня тут дети!
Машины остановились.
— Что будем делать? — спросил Хромой.
— Не знаю, — прорычал Бешеный. — Но выходить из автобуса нельзя.
— Хорошенькое дело!
Автобус вошел в елки основательно. О том, чтобы выбраться своим ходом, нельзя было и мечтать.
— Толкать надо! Или тянуть! — предложил Булкин.
— Я тебе потяну, паршивец! — Бешеный замахнулся автоматом. — Из-за тебя сидим.
Булкин увернулся и тут же напоролся на рычаг автоматического открывания двери. Дверь зашипела. Булкин юркнул в щель и помчался к милиционерам.
— Куда?! — Бешеный сунулся было за ним, даже приготовился стрелять, но не успел. Шустрый Василий уже сверкал пятками в районе автомашин с мигалками.
— Ну, все! Теперь придется принимать экстренные меры! — Бешеный пошел за телефоном. В салоне было тихо. Анна Ивановна прижимала к себе Катю. Клюшкин — собаку Пургу. Оля — Мишу.
Слегка пришедший в себя Гоша слабо просипел:
— Вы не должны делать глупости. Возможно, еще вас простят и не накажут слишком сильно. В конце концов, никто пока не пострадал. И это — ваше преимущество.
— Заткнись! — заорал Бешеный. — Первым пострадаешь ты! Слишком сильно! Я не собираюсь слушать советы сопливых щенков! И не собираюсь сдаваться!
— Послушай, он прав. — Хромой нервно застучал ногтями по стеклу. — Если мы отдадим им детей сейчас, будет лучше.
— Молодец Булкин! — шепнула рыжая Люся Шуре. — Надеюсь, он не вернется.
— Хорошо ему! — позавидовал Миша. — Через пару часов дома будет. А мы тут. И нас, может быть, даже убьют.
— Терпи, Пурга! — сказал Клюшкин собаке, которая явно хотела повторить маршрут первоклассника. — Сейчас откроют дверь и всех нас выпустят!
— Что? — переспросил Бешеный Хромого, и борода главного террориста задрожала. — Ты предлагаешь отпустить их? Неужели? И тебе все равно, что Новый год ты встретишь в тюрьме? Заметь — не один Новый год, а много, много будущих Новых годов ты встретишь в тюрьме. Тебя это устраивает? Очень жаль. Тогда я убью и тебя тоже, мой дорогой друг! Мне терять нечего! Я буду сражаться до последнего! Я не знаю, что я буду делать, но я просто так не сдамся! Меня запомнят надолго!
Бешеный схватил за руку Анну Ивановну и приставил автомат к ее носу.
Булкин добежал до машин. Увидел изумленные лица оперативных сотрудников. Его немедленно втащили внутрь, стали ощупывать на предмет целостности и расспрашивать на предмет террористов.
— Сокол, Сокол! Я Голубь! Одного заложника освободили! — кричал кто-то в рацию.
— Да нет же! — Булкин отдышался. — Меня не освободили! Меня отправили на задание!
— В каком смысле? — не понял «Голубь», но от рации отвлекся.
— Ну, в каком, в каком... Нам нужна помощь! Автобус вытащить надо! Своими силами не справимся!
Милиционеры переглянулись и тут же бросились советоваться с рациями. А «Голубь» посмотрел в глаза Булкину и строго спросил:
— Шутишь, да? Смотри, малец, отшлепаю и не пущу назад!
— Ничего себе, шуточки! обиделся первоклассник. — Если хотите знать, они там, это... Начнут убивать по одному заложнику, если я не вернусь через пять минут! И каждую минуту потом будут еще одного убивать! Так что вы, это... Просто автобус помогите вытащить.
«Голубь» посмотрел на коллег и отдал распоряжение. Милиционеры засуетились, стали доставать какие-то тросы. Булкин деловито вертел в руках рацию.
— Расскажи, какая обстановка в автобусе! — попросил «Голубь».
— Ну, какая... Нормальная боевая. Ведем подрывную работу! Рацию дадите?
«Голубь» посмотрел на коллег:
— Какую подрывную работу?
— Ну, морально уничтожаем. Подкладываем кнопки. Вы рацию дадите или нет?
— Мы тебе не рацию дадим. — «Голубь» закурил. — Мы тебе дадим маленький микрофон. Будем все слышать. Про Шарапова кино смотрел?
— Смотрел. — Булкин подумал и махнул рукой. — Ладно, давайте микрофон! Только побыстрее, а то там у меня мышка осталась.
«Голубь» ловко прицепил к булкинскому шарфику маленькую черную штучку, проинструктировал и даже, по просьбе первоклассника, срочно принял его, Василия Булкина, в ряды внештатных сотрудников.
— Вот что, училка! Сейчас я позвоню ментам, положу телефон так, чтобы было слышно, и застрелю тебя. А потом предложу им свои условия! — Бешеный взял в руки мобильный.
— Какие условия? — Хромой все еще пытался успокоить подельника. — Предложишь им взять автобус на буксир? Не дури, давай отпустим всех. Еще не поздно.
— Поздно! — Бешеный запипикал кнопками телефона. — Если я не справлюсь, Лысый найдет меня и на том свете! Сейчас у меня еще есть шанс! И больше не будет!
В трубке щелкнуло, и явно милицейский голос сам, без подсказок и угроз сообщил, что условия террористов сейчас будут выполнены, что мальчик с буксиром уже возвращается и что главное — не допустить кровопролития. Бешеный в изумлении положил трубку и стал наблюдать, как вернувшийся Булкин спокойно и деловито крепит буксировочный крюк.
— Ничего не понимаю, — пробормотал террорист и отпустил Анну Ивановну. — Почему он вернулся? И откуда они знали, что я у них потребую?
— А честно, почему ты вернулся? — спросила Маша Булкина, когда автобус уже тронулся, когда Бешеный успокоился и даже включил телевизор.
Все заложники, включая Анну Ивановну, сгрудились вокруг первоклассника.
— Надо боевики смотреть! — сказал Булкин и пояснил: — Я же знал, что из-за меня они только разозлятся. И начнут стрелять в кого попало.
— Не в кого попало, а в Анну Ивановну! — заступилась за любимую учительницу маленькая Катя Подполковникова.
—И тебе не хотелось домой? — удивлялся Миша Мосько.
— Не, не хотелось! — Здесь Булкин был честен.
— Хорошо, что ты не успел все испортить! — сказал Хромой Бешеному.
— Хорошо, что мне плевать на твое мнение! — сурово ответил Бешеный Хромому.
Хромой тихо улыбнулся и сосредоточился на дороге. Он многое хотел сказать коллеге. И то, что нельзя ставить под удар и операцию и кучу жизней, и собственную судьбу из-за повышенной нервности. Что Лысому — главному во всех делах — угодить все равно невозможно. Что он, Хромой, уже давно жалеет о том, что ввязался во всю эту автобусно-хоровую историю. Но вместо этого Хромой продолжал улыбаться, как Мона Лиза — загадочно и грустно. Что-то менять было уже поздно.
— Петрович! — приставал молодой, пучеглазый милиционер к «Голубю». — А почему мы отпустили мальчишку, а, Петрович? Могли бы хоть одного заложника освободить!
«Голубь» Петрович пустил сигаретный дым в приоткрытое окно машины и покачал большой головой:
— А зачем нам один заложник, когда мы можем освободить всех?
Петрович потянулся, хрустнул суставами и закурил новую сигарету. А молодой, не отрываясь от руля, нетерпеливо почесал широкую грудь, всю увешанную значками, ремешками, пистолетами и прочим военным хозяйством.
— Один заложник нам не нужен, — пробормотал Петрович и уснул по системе йогов на три минуты. Ровно через три минуты он открыл мудрые голубые глаза и продолжил: — Мы, парень, должны помнить одно: террориста лучше не раздражать в середине пути. Пока он считает, что может легко выкрутиться, он опасный. А когда поймет, что дело — труба, — начнет мыслить быстрее. Правда, сгоряча может и пострелять маленько. Но это не всегда. Чаще — сдается.
— А что, Петрович, мы их сами брать будем? Своими силами, да? — заволновался молодой. Он весь рвался в бой и время от времени перезаряжал оружие.
— Нет, Семен, мы их только сопроводим до места назначения. Однако что-то наш шпион на связь не выходит. — «Голубь» Петрович покрутил ручки рации и задымил очередной сигаретой.
— Петрович, а Петрович! — не унимался пучеглазый Семен.— А до какого места мы их сопроводим? И кто брать-то будет? А то уж больно обезвредить преступника хочется! Я целый день вчера готовился! Вот, бронежилет новый выпросил!
— Брать их будет специальный отдел группы «У». Ох, хорошие ребята. На лету террориста ловят. Ну и мы, может, где сгодимся. Если команду дадут.
От нетерпения Семен перегазовывал, плохо рулил и часто наблюдал в бинокль за движущимся впереди автобусом — в общем, вел себя совсем не так, как подобает водителю машины с мигалками.
— А чего же они, эти ребята, еще вчера не прилетели? — снова спросил он.
— Так ведь елки новогодние кругом, мероприятия. — Петрович, не обращая внимания на семеновские выкрутасы за рулем, достал из кармана сваренное вкрутую яичко и помидор. — Вот ребята и охраняют. Объекты все важные, президентом, мэром и прочими важными людьми посещаемые. Куда без усиленной охраны-то? Но, я так думаю (Петрович укусил яичко), сегодня к вечеру ребята уже освободятся. В крайнем случае завтра утром. И подтянутся к нам на помощь.
— Смотрю я на тебя, Петрович, и удивляюсь! Спокойный ты, как мамонтенок Дима. В музее одном есть такой. Я недавно видел.
— А чего суетиться-то? Все едино никуда от нас эти террористы не денутся.
— А в аэропорт?
— Так ведь не доедут они в аэропорт.
Петрович неспешно достал термос и отхлебнул малинового чайку. Пучеглазый Семен совсем перестал смотреть на дорогу, уставился на коллегу и пробормотал:
— Это почему же не доедут?
— А потому, что дорогу-то они выбрали недостроенную. И ведет она нынче не к аэропорту, а к речке Синявке. А там ландшафт, как в американских фильмах. Сплошной каньон. И не то что дороги — моста нет... Ты на дорогу-то поглядывай! Скользко сегодня.
Клюшкин, успевший тайно выгулять свою Пургу под кресло, несколько успокоился. Пробрался сквозь толпу к Булкину, взял его за локоть и конфисковал у общества. И сразу же похвастался своими достижениями в дрессуре собак.
— Смотри! — Толян извлек из кармана пустую банку из-под пепси, смял ее пополам и зашвырнул под кресло. — Пурга, неси!
Пурга покорно полезла под кресло и выволокла банку.
— Это еще что! Она вообще все приносит! Даже бутерброды. И не жрет, если чужие! Самому прих0дится доедать! Очень умная собака!
— Погоди ты. — Булкин посмотрел по сторонам. — Смотри, что мне почетно доверили перед лицом товарищей. Настоящий!
И Булкин явил миру укутанный в шарф микрофон.
— Ух, ты! — Клюшкин чуть не умер от восторга. — Настоящий?
— А то! Надо доложить обстановку!
Клюшкин с Пургой встали в караул, а Булкин забился под дальнее сиденье и стал терзать микрофон:
— Голубь, Голубь! Я — Булкин! — страстно зашептал Василий. Тут же подполз Клюшкин с четвероногим другом и стал давать советы.
—Ты себе имя какое-нибудь дай! Ну, Юстас там, Алекс, Борман. А то не поймут, кто говорит! Слушай, а может, он вообще не работает? Ты проверял? Гарантию давали?
— Должен работать. — Булкин постучал микрофоном по полу: — Голубь! Голубь! Я — Борман Булкин! Как слышно? Прием!
— Голубь! Голубь! Але! Але! — Клюшкин тоже болел за общее дело. — Где ты там, Голубь? Пропищи что-нибудь! Пароль какой-нибудь! Але! Голубь, ты не сдох там?
Микрофон молчал.
— Ладно, — махнул рукой Булкин, — потом разберемся. Что у нас есть пожевать?
Он взял что-то из вчерашней еды и уже собрался пойти серьезно поговорить с Косым насчет боеприпасов. Но тут автобус остановился.
— Как кончился?! — заревел Бешеный — Ты что им не запасся?!
— А почему это я должен был им запасаться? — вскочил из-за руля Хромой.
— Да я тебя сейчас прикончу! И всех этих поющих шмакодявок!
Пришел жующий Булкин, послушал и предложил использовать свои связи с милиционерами. Бешеный почесал автоматом ноздрю:
— Ладно, вали. Но чтобы без фокусов там! Чтобы без всяких милицейских штучек! А то я за себя не отвечено!
Булкин выскочил в открывшуюся дверь. Вслед за ним — собака Пурга.
— Это еще что? — заорал Бешеный.
— Это мое! Животное! — заволновался Клюшкин. — Очень дорогая собака! Стоит тыщу долларов! Вы за нее, как и за меня, ответственны перед страной!
— Я не за кого не ответственный, — буркнул Бешеный. Но к собаке пригляделся. Пурга со счастливой мордой бегала вокруг стоящей в поле водокачки, лаяла и периодически задирала ножку.
— Тыщу долларов, говоришь, — протянул Бешеный и глубоко задумался.
— Эй, Голубь! Чего не отзываешься! — строго спросил запыхавшийся Булкин Петровича. Милиционер степенно сменил сигарету.
— А как я тебе отвечу? Переговорного устройства-то у меня нет. Твое дело — вертеться в очаге пребывания противника, чтоб слышно было, о чем террористы говорят. А уж мы будем сами информацию снимать.
Из рации доносилось клюшкинское:
— Голубь! Голубь! Я. — Рододендрон из дендрария! Как слышишь? Могу азбукой Морзе спросить. Пип-пип пип-пип-пип-пип. Эй, Пурга! Ко мне, Пурга! Не трогай дядю, пусть дядя посидит спокойно! Але! Але! Ну, чего молчишь, Голубь? Чирик-чирик! Ку-ку! Кар-кар! Хрю-хрю. Бе-е-е.
— Так вы все слышите! — обрадовался Булкин.
— Слышим-слышим! — улыбнулся Петрович. — Только сильно не орите. Уши закладывает.
Свежезаправленный милицейским бензином автобус резво бежал по дороге. Сзади на почтительном расстоянии следовало сопровождение в лице экипажа Петровича и еще парочки машин. В салоне было тепло и спокойно. Оля приготовила новые бутерброды — на этот раз без сюрпризов. Все, кроме Косого, ели с видимым удовольствием. И ожидали теленовостей.
Наконец в телевизоре замелькали вчерашние картинки.
— Мы ведем наш репортаж с того места, где несколько часов назад автобус остановился. — Корреспондент в бобровой шапке сурово приподнял правую бровь. — Зачем он остановился? Мы связались по рации с начальником группы преследования, капитаном Петром Петровичем Полукарповым. И узнали, что уже сегодня утром мог бы быть освобожден один из заложников, первоклассник Булкин Василий Мстиславович.
— Про меня! Про меня говорят!— заорал Василий и залез с ногами на кресло. Попрыгать.
— Но по непонятным причинам заложник вернулся назад в автобус. Я думаю, мы узнаем подробности этого случая. И очень скоро. А пока попытаемся установить связь с нашей специальной телевизионной бригадой. Мы приготовили нашим заложникам новогодний сюрприз. В студии, за много километров отсюда, находятся родственники ребят. И наша машина, догнав автобус, попытается устроить своеобразный телемост. Остается верить, что террористы будут так благородны, что позволят ребятам увидеться с родными в такой день, тридцать первого декабря. (Корреспондент сделал героически-трагическое лицо.)
— Что?! — воскликнул Бешеный. — Что они там несут?! Они что, думают, я лох? Думают, я их пущу, а они меня хлоп и сцапают? Не бывать этому!
И, тем не менее, когда рядом с автобусом засверкал радужными боками передвижкой телецентр, Бешеный вступил в долгие и нудные переговоры. Он кричал угрозы и условия в приоткрытую дверь и прикрывался при этом Булкиным. А из телемашины ему что-то отвечали в окно и прикрывались обещаниями.
Бешеному был нужен эфир. В этом его убеждали Хромой и Анна Ивановна. Поскрипев зубами, Бешеный ткнул пальцем в самого безобидного из наблюдаемых в окно телевизионщиков и предложил ему перебраться в автобус «для проверки». На ходу. Потому, что главный террорист не такой уж дурак. И если не на ходу, то вообще никак.
Телевизионщики посовещались, погоревали, пообнимали напоследок свою камеру.
А дальше происходило вот что. Автобус и телемашина максимально сблизились, телевизионщики по-каскадерски передали в салон завернутые в куртки и пальто телештуки: камеру, штативы, проводочки, микрофоны. Причем Бешеный все это время на всякий случай не высовывался. А Хромой тут же взялся рассматривать аппаратуру. Чтобы обезвредить, если возникнет такая необходимость. Наконец, после того как таможня в лице Бешеного дала добро, в салон героически прыгнул безобидный телевизионщик. И хотя находиться в открытом прыжке ему пришлось не более секунды, все жутко перенервничали. Все-таки — на коду. Все-таки — без страховки. Все-таки — страшно.
Журналист приземлился на четыре конечности и немедленно торжественным голосом произнес:
— Честь имею!
Заложники вздохнули с облегчением — обошлось! А Бешеный бесцеремонно схватил журналиста под белы руки и начал обыскивать. И обыскивал долго. Девочки даже успели за это время присмотреться к новому действующему лицу. Лицо было бледное от перенесенных потрясений, но благородное и воодушевленное. Анна Ивановна даже покраснела.
— Повезло тебе, парень, — сказал Бешеный после исследования носков журналиста (все остальное уже было исследовано). — Если бы что-то нашел — убил бы.
— Я же сказал вам — я буду безоружен, — взмахнул желтой челкой журналист. — Я никогда не обманываю!
— Какой он милый, — прошептала Маша, а Гоша рядом закашлял.
Тут маленькой Кате Подполковниковой стало плохо. Встречу с журналистами она пропустила, потому что наконец уснула. Во сне ее укачало, и сейчас она громко икала, вызывая у всех тошноту. Автобус остановили. По приказу Бешеного остановились и все остальные машины. Журналист с грустью посмотрел на коллег. В принципе можно было не прыгать, рискуя жизнью и техникой. Можно было попытаться договориться о цивилизованном методе перемещения, предположив, что остановка все равно понадобится. Катю вынесли на воздух. Она вдохнула морозца и привычно захныкала. У всех от сердца отлегло. Автобус и привязанный к нему телевизионными кабелями транспорт журналистов тронулись.
Камеру установили, журналист даже соорудил что-то вроде портативной студии. Анна Ивановна убрала мусор с близрасположенных кресел. В телевизоре снова появился корреспондент в бобровой шапке.
— Итак, дорогие друзья, мы собираемся показать вам в прямом эфире телемост «заложники — родители». Как только что сообщила наша мобильная телегруппа — они догнали автобус. Но террористы не позволили нормально подготовиться к эфиру. По их кровожадному условию в автобус мог попасть только один человек и только на ходу. Наш журналист, рискуя жизнью и, что особенно ужасно, дорогостоящей техникой, внедрился в автобус и сейчас... Джон! Джон! Вы нас слышите? Вы нас видите, Джон?
Журналист Джон поднял микрофон, нажал на камере кнопочку, сел в кресло напротив и произнес:
— Мы вас видим! Мы в автобусе! Обстановка нормальная! Все дети здоровы! Террористы — тоже! Мы готовы приступить к общению! Давайте родителей!
Заложники, открыв рты, наблюдали за происходящим. Только что в телевизоре был этот в шапке. И вдруг — салон автобуса, сидящий журналист Джон с микрофоном. Картинка была немножко размытая, камеру трясло, но Булкин в возбуждении подбежал к объективу и взволнованно заорал:
— Голубь! Голубь! Ой! Это... Прием!
И замолчал, увидев себя в телевизоре. С ума сойти можно! Стоишь в автобусе перед камерой, а своей физиономией любуешься в телевизоре над лобовым стеклом! Все дети загалдели и, толкаясь, бросились к камере.
В телевизоре мелькнуло что-то непонятное: лицо Клюшкина, улыбка Маши, трицепсы Огурцова. Затем раздался собачий лай, камера покачнулась. Кто-то невидимый переключил что-то внутри телевизора, и на экране появились смирно сидящие в каком-то зале родители. Все они была нарядно одеты и очень напряжены.
— А сейчас, дорогие друзья, вы видите уважаемых родственников. Они страшно волнуются и страстно хотят сказать что-нибудь нежное своим детям. — Голос телевизионщика в бобровой шапке был торжественным. — А помогать нашим родителям в зале будет корреспондент Аэлита Баева. Итак, друзья, давайте посмотрим на трогательную встречу любящих детей и родителей!
— Толька, мерзавец! — закричала из родительского зала мама Клюшкина. Домой лучше не приходи!
Журналист Аэлита Баева — томная девица-красавица в короткой юбке беспомощно улыбнулась и поднесла микрофон Толиковой маме.
— Вы наверняка хотите сообщить своему сыну что-то очень важное! Что вы его любите! Что вы простите ему все, ибо нет ничего важнее на свете, чем святая материнская любовь, неподвластная времени и невзгодам, поскольку только на этой любви зиждется то, что во все века называлось человеческим счастьем, а счастье это ярко и так невозможно прекрасно в тот миг, когда вы видите свое дитя, плоть от плоти своей, в тот миг, когда...
— Толька! — Клюшкинская мама близоруко приблизила лицо к экрану. — Ты где, паршивец? Быстро вылазь, подлый, горе мое, убивец!
Клюшкин, не моргая, смотрел в телевизор на маму родную и что-то бормотал.
— Толик! Толик! — зашипел журналист Джон. — Быстрее сюда, к камере! Сейчас на нас переключат!
Клюшкин ничего не понял, но уже через секунду он был перед камерой — его приволокли Шура с Огурцовым.
— Толик! — шепнул журналист Джон и улыбнулся ободряюще. — Нас уже показывают! Давай, скажи маме что-нибудь!
Толян, не моргая, перевел взгляд на экран телевизора и увидел свое растерянное лицо. Киношник судорожно проглотил слюну.
— Давай, Толик! — шептал журналист Джон за камерой.
— Что? — громко переспросил Клюшкин.
— Давай, говори что-нибудь!
— Что говорить? — испугался Толян.
В этот миг в телевизоре появились родительский зал и клюшкинская мама, уже отобравшая у Аэлиты Баевой микрофон.
— Толька! — заорала мама, поднеся микрофон к носу. — Толька! Куда ты, мерзавец, отцовскую вставную челюсть дел?
Переключили на Толика. Он похлопал глазами и пробубнил:
— На сигарету поменял.
— На какую сигарету?! — Снова появившаяся в телевизоре мама выпучила глаза. — Да ты что, кровосос! Ой, паразит! Люди добрые, держите! Толька, отцу на глаза не попадайся! Слышишь, паразит?
— Мам, у меня тут собака. — Клюшкин неожиданно решил идти ва-банк. Я ее себе оставил.
— Что? Толька! Меняй отцовскую челюсть обратно, а то голову откручу! Нету никакого моего терпения, прости, господи.
Спустя десять минут все освоились в прямом эфире и даже пытались импровизировать. Так, Клюшкин в моменты «включения автобуса» стоял за говорящим и держал на виду собаку Пургу в надежде, что мать, сидя в зале, увидит и влюбится в животное с первого взгляда. Неистовый первоклассник время от времени пробегал мимо камеры с самодельным плакатом «Булкин против диктатуры!». А Маша и Огурцов то и дело нечаянно попадали в кадр, даря при этом зрителю свои лучшие улыбки. Кто знает, может, какой-нибудь режиссер увидит и предложит роль в кино... А Огурцов еще демонстрировал мускулатуру.
В целом встреча прошла нормально. Машина мама и бабушка Гоши Габаритзе рыдали, но были успокоены жаркими уверениями своих чад. Гоша торжественно обещал, что не заболеет. Перед разговором с бабушкой он напился горячего чаю и сделал все возможное, чтобы выглядеть здоровым. Надо полагать, бабушка не заметила, что внук еле стоит на ногах. Иначе бы с бедной старушкой случилось что-нибудь ужасное — на глазах у всей страны... А Маша торжественно поклялась, что не будет гулять вечерами одна и что не снимет теплые носки. По правде говоря, носки были натянуты за пять минут до разговора. Надо сказать, что раньше бы Маша не стала пытаться успокоить маму. Вот еще! Но теперь, после стольких переживаний... После разных страхов... Кого-то обижать... Словом, Маша неожиданно почувствовала, что за нее кто-то волнуется, и не захотела доставлять лишних неприятностей.
Олина мама была обеспокоена тем, что дочка плохо питается. И всем автобусом пришлось доказывать, что все здесь питаются хорошо. Даже демонстрировали мешок с припасами.
Огурцов-старший смущенно признался, что видел вчера по телевизору, как братан боролся с вертолетом. Словом, это было круто, и он, Огурцов-старший, прощает брата за все и даже подарит ему офицерские часы, как у Шварценеггера.
Родители Кати Подполковниковой тревожно просили дочку продемонстрировать горло — не красное ли. Расспрашивали Анну Ивановну — не холодно ли в салоне. Катя, уже пришедшая в себя, немного поревела. Но не очень уверенно и скоро успокоилась. Родители, привыкшие к тому, что если их чадо плачет, то часа четыре без перерыва, были озадачены. Но потом, когда дочка показала им игрушечного Бублика, испугались. Игрушки — это так непедагогично.
Мама Миши Мосько упрашивала террористов не обижать ее мальчика. Он такой слабый. Миша возмущенно кричал, что никакой он не слабый. А Оля стояла рядом и гладила его по руке, успокаивала.
— Вась, ты что ль? — растроганно спрашивала телевизор булкинская мама. — Я бате говорила, что ты поехал, а он заладил свое: «кто-то из старших» да «кто-то из старших», говорит. А это ты у нас поехал. Как ты, Васенька?
— Нормально! — степенно отвечал Булкин. — Боремся с преступностью.
— Тебе чего на Новый год подарить, сынок? — смущаясь, спрашивал батя, сидящий там же, в зале.
— Мне? Компьютер с играми! — Булкин оживлялся. А батя смущался еще больше, откашливался.
— Ну, это... А может, чего другое? А то компутер это того... накладно больно.
— Тогда не знаю, — вздыхал Булкин. Но не спорил и не капризничал. Потому что под рубашкой у него прятался милицейский микрофон. И совершенно не хотелось Булкину, чтобы седоусый «Голубь» слышал всякие сопливые упрашивания.
Лене Прыгуновой пришлось разговаривать со своим бывшим другом. Тем самым, чью фотографию она разорвала в начале поездки. Друг что-то говорил, просил прощения. Но Лена молчала, сжимала за спиной кулаки, и лицо ее светилось странным светом. Как у добрых серийных убийц в голливудских фильмах.
Еще звонил Люсин папка, просил прощения за то, что не смог приехать в зал и вместе со всеми родителями поучаствовать в телемосте — работа, сама понимаешь...
Потом вдруг позвонили из Петропавловска-Камчатского родители Шуры Самолетова и долго пытались что-то сказать сквозь хрип помех.
Затем позвонили с телефонной станции, где обслуживался многострадальный Люсин мобильник, признались, что следят за историей с заложниками. И что попытаются обеспечить наилучшую связь независимо от того, где будет находиться абонент.
А потом позвонил директор школы, передал привет от спонсоров, фирмы «Плюс-Минус». Попросил проследить за тем, чтобы во время съемок автобус находился в кадре именно рекламным боком — где написан телефон спонсора.
Были еще звонки. Бешеный в это время делал заявление для журналистов. И несмотря на его угрозы, настроение у всех было хорошее и даже где-то праздничное.
Неожиданно автобус занесло вправо. Хромой, сидевший за рулем, резко прибавил газу. Телевизионные кабели между автобусом и телемашиной натянулись и лопнули. Связь прервалась. Прямой эфир закончился.
Журналисту Джону пришлось запрыгивать в автобус на ходу, потому что Бешеный приказал не останавливаться, чтобы никто посторонний не влез. Журналист скорбно собирался, понимая, что ему придется возвращаться в свою машину таким же образом. Анна Ивановна помогала ему складывать аппаратуру.
— Скажите там, что из троих террористов потенциально опасны только двое! — шепнула она Джону в тот момент, когда Бешеный отвернулся. — И если нам передадут какое-то оружие... Хотя бы метательное. То мы своими силами...
Бешеный обернулся и подозрительно посмотрел на Анну Ивановну.
— А почему вас так странно зовут? — нарочито громко поинтересовалась учительница у корреспондента и даже захихикала, отвлекая внимание, — Джон. Хи-хи-хи! Это же не русское имя, правда?
— Не русское, — согласился журналист и понимающе кивнул. — Меня назвали так в честь Джона Леннона, Джона Кеннеди и Джона Траволты. А как вас зовут?
— Анна. Анна Ивановна. Это — в честь Арины Родионовны, — учительница пения несла всякую чушь и косила глазом в сторону Бешеного. Наконец тот отвернулся.
— Вы скажете? — зашептала Анна Ивановна, — И еще пусть передадут нам зубные щетки.
— Я все понял. Это вам! На всякий случай! — Джон взял ладонь Анны Ивановны и вложил в нее что-то маленькое и твердое. Кажется, железное.
Анна Ивановна очень заволновалась. И вдруг услышала прямо за спиной голос Бешеного.
— Стоять! Не двигаться! Руки вверх!
— Я не могу не двигаться! — неожиданно крикнул Джон. — Анна, я не могу больше скрывать это! Я так скучал по тебе! Я так скучал! Я буду все время скучать!
И он крепко прижал к себе очумевшую Анну Ивановну и незаметно ущипнул ее. А она, плохо соображая, что делает, быстро спрятала железный предмет за воротник своего свитера и тоже обняла Джона. И стояли они, обнимаясь и крича что-то про взаимную скуку, а вокруг толпились озадаченные дети и террористы.
— Ну хватит там, — поперхнулся у них за спиной Бешеный — Тебе пора, Джонни. Твои уже причаливают.
Телевизионная машина мчалась рядом. На ходу состоялась переброска аппаратуры и Джона. Журналисты резко отстали и поехали делиться впечатлениями со всей страной, а если повезет, и со всем миром. А сердце Анны Ивановны все еще стучало сильно-сильно. Она до сих пор ощущала на себе тепло журналистских объятий.
— Что у них, однако, там происходит? Непонятно, — заметил милицейский «Голубь» Петр Петрович Полукарпов, следовавший в своей машине за автобусом. — Обстановка, однако, накаляется. Надо бы что-то предпринять.
И стал размышлять. Его напарник — стремительный Семен — мирно спал на заднем сиденье, передав опасную вахту своему начальнику.
По телевизору сразу после новостей снова показывали боевик. Булкин перебрался вперед и под предлогом «смотрения кино» уселся в кондукторское кресло. На самом деле он проник с микрофоном в тыл врага и ждал, когда эти враги начнут выдавать важную информацию. Ну и кино тоже посмотреть хотелось.
Показывали гангстерские разборки. Кого-то застреливали. Кого-то заливали бетоном-цементом и бросали в открытое море-океан.
— Не понравилось мне, как этот журналист с нашей училкой обнимался, — пробормотал Бешеный.
— И мне не понравилось! — живо отозвался из-за руля Хромой. — Наша училка! Не дадим больше с чужими обниматься!
Бешеный пошевелил бровями:
— Пойду-ка я ее обыщу. А этого, — террорист указал на Булкина, — гони отсюда. Нечего светиться.
Булкин мгновенно сообразил, что полезнее будет нацепить микрофон на террориста: больше информации. Конечно, хотелось бы самому участвовать, но дело есть дело. И Булкин с криком: «Дядя, дай порулить!» — набросился на Хромого. Тот резко вывернул руль. Автобус встал на два колеса, все попадали в сторону. А маленький, но умный Василий изловчился и пристегнул любимый микрофончик к воротнику Хромого. Прямо под волосами, на затылке. И после этого упал, поскольку был не в силах бороться с законом всемирного тяготения.
Автобус не перевернулся, как ни странно. Булкин получил восемьсот пинков и подзатыльников и был отправлен в конец салона, где немедленно занялся доведением до белого каления зеленого Косого.
После того как первоклассник Булкин совершил свой героический поступок и все пришло в норму, Бешеный, мыча от злости, поднялся с пола и навис над Анной Ивановной. Он рыкнул ей в ухо что-то невнятное. Учительница не поняла. Тогда Бешеный, четко разделяя члены предложения, потребовал ту штуку, которую ей передал подлый, мерзкий и пакостный журналист. Анна Ивановна ответила, что она — девушка честная и у незнакомого мужчины ничего бы не взяла. Этот журналист — вообще-то ее давний друг. Так сказать, двоюродный племянник мамы папиной сестры. И они абсолютно чистосердечно обнимались, потому что не виделись пятнадцать лет, и...
Бешеный не стал слушать эту очень интересную историю дальше. Он поднял Анну Ивановну за шиворот, как котенка. И потряс ее, как Буратино, так и сяк, в надежде, что «та штука» выпадет или выкатится. Но ничего не выпало и не выкатилось. Возмущению перетряхнутой учительницы и некоторых других товарищей не было предела. Бешеный еще поковырялся в кресле, осмотрел сумки и карманы сидящих рядом детей, включая и ревущую Катю Подполковникову. И нашел! Пустую упаковку от слабительного.
— Это что! — Бешенный сунул целлулоидный квадратик под нос учительницы.
— Где? — пробормотала та и забегала взглядом по салону, ища поддержки у ребят.
— Вот это! — не унимался Бешеный.
Тут глаза Анны Ивановны столкнулись с полными ужаса глазами Оли Быковой. Анна Ивановна внимательно прочитала надпись на упаковке и все поняла.
— Это снотворное для Катеньки, — твердо сказала она. — Родители мне дали. Но я против этого. Нехорошо пичкать ребенка наркотиками. Я таблетки все давно выбросила, а упаковку оставила, чтобы потом показать...
— Эй! Ты не спишь? — крикнул Бешеный водителю.
— Ни в одном глазу, — ответил Хромой.
— А ты? — повернулся Бешеный к Косому.
— Да какой тут, — раздался с галерки слабый голос. — Скорее подохну от этого оглоеда.
— Мы не спим, — вскочил с места неутомимый Булкин. — Мы разрабатываем план захвата детского сада «Солнышко» для одаренных малолетних.
— Хорошо, — пробормотал Бешеный и заорал в лицо Анне Ивановне: — Хорошо! Но если кто-нибудь из нас заснет, то ты первая, кто вылетит из этого «Боинга» на большой скорости!
Анна Ивановна быстренько потеряла сознание (от волнения), потом быстренько пришла в себя (от чувства долга). И бросилась успокаивать ревущую Катю. А ревела Катя не просто так. Ревела Катя по делу. В ее потной ладошке все это время и находился загадочный журналистский предмет. Все, что могла сделать Анна Ивановна, видя приближающегося Бешеного — это отдать железяку сидящей рядом Кате.
Обе они тайком поплакали, потом стали рассматривать металлическую штучку.
— Дезодорант? — всхлипывая, поинтересовалась Катя.
— Да нет... — Анна Ивановна крепко задумалась и серьезно покопалась в своей девичьей памяти. — Это газовый баллончик. Им можно будет брызнуть в террориста, и он станет плакать.
— Как я? — удивилась Катя.
— Да нет, сильнее.
— А давайте сейчас в них брызнем! — Катя была настроена воинственно.
Анна Ивановна улыбнулась:
— Нет, сейчас не надо. Иначе все остальные тоже будут плакать. Вот когда рядом никого из детей не будет, тогда мы и...
Бешеный снова направился в их сторону.
И Анна Ивановна снова сунула баллончик Кате.
Тем временем пришла обеденная пора. Оля с Мишей отправились готовить бутерброды. Бешеный стоял рядом и ждал бутерброд вне очереди. Ох, как жалела Оля о том, что у нее нет сейчас никаких диверсантских таблеток.
Маша поила Гошу горячим чаем с аспирином и думала о том, что она — телезвезда. Ох, как же это здорово! Ох, как же это красиво! Девчонки умрут от зависти!
Прошел Огурцов. В принципе тоже телезвезда. Может быть, Маша и согласилась бы пойти с ним на вечеринку тридцать первого декабря.
То есть сегодня. Огурцов посмотрел по-орлиному. Нет. Передумала Маша. Не пойдет она никуда с этим Огурцовым. К тому же он все время сидит рядом с ужасной десятиклассницей Прыгуновой. Что-то рассказывает, руками машет. Маша отвернулась и принялась отпаивать Гошу с удвоенной силой.
Потом мимо прошла рыжая Люся. И настроение Маши несколько испортилось. Шура. Шура Самолетов. Сейчас они снова будут играть в свой «морской бой». Начнут писать друг другу какие-то записочки. Наверняка любовные. Ну и пусть! Этот Шура еще пожалеет! И Маша принялась отпаивать Гошу с утроенной силой!
— Помедленнее! — попросил Гоша. — Я не успеваю, Маша.
— Когда уже ты выздоровеешь? — сердито зашептала красавица, продолжая улыбаться. Пусть все видят, что у них с Гошей все хорошо.
— Я не просил тебя лечить меня насильно.
— Ах, прекрати. — Маша осторожно посмотрела на Шуру и Огурцова. Оба были заняты и не замечали ее.
— Знаешь, я бы на твоем месте не стал отвергать Огурцова. Он — сильный, смелый и, кажется, не очень глупый. Помнишь, как он вчера снимал с вертолета груз, — проговорил Гоша с едва заметной улыбкой.
— А если мне больше нравится Шура? — нечаянно проговорилась Маша, но оправдываться не стала.
— Знаешь, мне кажется, что Шуре больше нравится Люся.
— Рыжая? — удивилась Маша.
— Дело не во внешности. К тому же она довольно симпатичная. Шуре нравится Люся. А вот Огурцову больше всех нравишься ты.
— Интересно, — фыркала Маша. — Рыжая? И симпатичная? Неужели она симпатичнее, чем я?
— Нет, конечно. Но с Огурцовым ты будешь выглядеть гораздо лучше. Он — высокий и сильный. Ты — красивая и...
Гоша замолчал и отвернулся. И вдруг Маше стало стыдно оттого, что она так мучает Гошу. Хорошего такого, бедного Гошу. Который тоже вчера ползал по крыше.
— А как же ты? — спросила Маша.
— Нормально, — Гоша смотрел в окно и грустил. — Я привык. Я буду любить тебя на расстоянии.
— Я тоже буду любить тебя на расстоянии, — вздохнула Маша и пошла за свежим кипятком мимо кресла Огурцова.
Огурцов и Лена Прыгунова оживленно обсуждали систему релаксации после тренировки.
— Я на растяжение работаю, — сказала Лена, — потом иду в парк и стою под деревьями. Очень полезно.
— Одна стоишь? — деловито поинтересовался Огурцов и застрочил что-то в блокноте.
— В смысле? — насторожилась Лена.
— Ну, я записываю! Чтобы в точности повторить потом. Так стоять надо одному или с тренером? Или еще с кем-то?
— Раньше я стояла с парнем. А сейчас одна.
— А что случилось с парнем? — не отрываясь от блокнота, поинтересовался Огурцов.
— Я его бросила. Он меня предал.
— Как это — предал? — Огурцов наморщил культуристский лоб.
— А так. Один раз иду по парку на тренировку, а он с другой девушкой под деревом стоит. И обнимается.
— А ты что? — заволновался Огурцов.
— А я подхожу и по челюсти ему — бац!
— Клево! А он что?
— А он упал. И уполз. Вместе с девушкой.
Огурцов возмущенно замолчал, задвигал кулаками и челюстью.
— Ты это, ты мне его покажи. Я с ним по понятиям поговорю. Он у меня поползает.
— Спасибо, — улыбнулась Лена, — я уж как-нибудь сама.
— А это тот! — осенило Огурцова: — Который по телеку был. Вот гад.
— Красивый, правда?
— Да так, — хмыкнул Огуцов, — не особо.
— А знаешь, — неожиданно продолжил он,— давай с тобой вместе после тренировки под деревом стоять будем!
Лена серьезно посмотрела на Огурцова:
— Но я не буду тебя любить. Я все еще люблю того парня.
— Да я понял, — засмущался Огурцов. — Я тоже люблю одну... Но я хотел бы с тобой это... Дружить! Тренироваться вот.
— О'кей! — Лена протянула мускулистую руку. А любишь ты, наверное, Машу?
Маша к этому времени уже прошла мимо и теперь стояла рядом с кофеваркой — наливала кипяток. Делала вид, что ничем, кроме кипятка, не интересуется.
— Ее, — признался Огурцов.
— Ну, так и иди к ней!
Огурцов подумал, посомневался.
— Нет, не могу. Она меня уже отфутболила пару раз. Я лучше подожду.
Лена укоризненно покачала головой.
— Папка меня отругает, — улыбнулась рыжая Люся, наблюдая за Бешеным. Тот кричал что-то в телефонную трубку.
— За то, что много наговорили? — предположил Шура.
Люся кивнула и написала что-то на бумажке:
— Но ты не подумай, он не жадный. Просто он привык считать деньги. Хотя меня не заставляет. Я вообще считать не умею! У меня с первого класса по математике тройка. Но папка не ругается. Он говорит: «Главное, чтобы ты знала, что тебе надо в жизни, а считать научишься». Папка у меня хороший. На нем одном вся фирма и домашнее хозяйство. Мамы у нас нет. Он один меня воспитал. Тогда еще у него даже на батон денег не было.
Рыжая отдала Шуре бумажку. Тот развернул, стал что-то писать в ответ:
— Тогда твой отец — просто герой. Меня тоже одна няня воспитала. Родители все время в командировках — журналисты. Дома бывают редко, но я — не в обиде. Пусть утверждаются.
Поэт передал бумажку Люсе.
— И папка все время на работе. Иногда до утра. А знаешь, одной быть дома даже неплохо.
Люся передала бумажку Шуре.
— Согласен. Неплохо. Предлагаю дружить домами. То есть приходить друг к другу в гости, если будет грустно.
Бумажка перешла к Люсе.
— Идет. Ты папке понравишься.
И так они еще долго болтали и все такое. А бумажки... Это были не любовные письма, как предполагала Маша. Это была их новая игра. Поэтическая. В рифмы. Стук-звук. Конь-ладонь. Глыба-рыба.
Анна Ивановна думала о журналисте Джоне. Ее никто так крепко не обнимал. И таких глаз не было ни у кого. Даже у Борис Борисыча. Даже у актера Ярмольника. Джон! А как он прыгал! Смелый. И хороший. Никто так не обнимал. Никто.
— Анна Ивановна, бутерброды, — толстая Оля Быкова протянула поднос с обедом в лице бутербродов, печенья, конфет и сока в пакетиках.
— Спасибо вам, Анна Ивановна! — с чувством сказала Оля. — Вы настоящий педагог и хорошая актриса.
— О чем это ты? — Анна Ивановна недоуменно посмотрела на Олю, потом вспомнила недавний эпизод с таблетками и вдохновенно произнесла: — Вам спасибо, ребята. Но лучше дальше без самодеятельности. Мы же отличный хор. Ну иди, Оленька, тебя ребята ждут.
Анна Ивановна взяла еду, поблагодарила Быкову лично и снова замечталась.
— Давай я разнесу! — Миша сделал взрослое лицо и взял у Оли поднос. — Иди отдохни.
Оля подумала, что она — самая счастливая. И пошла отдыхать. И писать в дневник разные приятные мысли о Мише.
Клюшкин натаскивал собаку Пургу. После серии упражнений Пурга приносила не только бумажки и старые бутерброды. Она приносила чужие вещи, запасные автобусные колеса и прочие мелочи. Таскание предметов доставляло ей неописуемую радость. И вскоре весь автобус пользовался услугами суперсобаки. Но только для Толяна Пурга выполняла невозможное — носила сигаретные «бычки». Собаки, как известно, умнее людей и поэтому к курению относятся резко отрицательно. То есть курение они отрицают во всех проявлениях — в виде дыма, в виде зажигалок и сигарет. А Пурга переступала через природную мудрость всеми четырьмя лапами и, морщась, воровала, оставшиеся после Бешеного окурки. Никому другому, кроме Клюшкина, не удалось добиться таких высот в дрессуре.
— Что за ну! — сквозь недожеванный бутерброд заругался Бешеный. — Телефон не работает.
Люсин мобильный не подавал признаков жизни. Сначала его пытался реанимировать сам Бешеный, потом Хромой жал на кнопки и проверял батарейки. Потом вызвали Люсю, но и она не смогла сказать, что же случилось с телефоном.
Простуженный умелец Гоша Габаритзе повертел телефон в руках и вынес приговор — отключили!
— Как — отключили? — заволновался Бешеный. — За что отключили?
— Кто-то слишком много разговаривал! — мрачно констатировала Люся и ушла к Шуре — писать рифмы.
— Да нет же! Не может быть! — Бешеный засуетился, застучал телефоном по разным предметам.
— Да ладно, оставь его в покое! — попытался успокоить коллегу Хромой. — Мы свои условия выдвинули, нас услышали. Теперь остается просто ехать и думать о том, как мы полетим в Швецию. Первым классом. С миллионом.
— Молчи лучше! Условия-то мы выдвинули. А чего делать дальше — не знаем!
— Как? — Хромой даже автобус остановил. Остановкой немедленно воспользовались пообедавшие и желающие прогуляться. В первых рядах были замучанный Булкиным Косой и продвинутая в дрессуре Пурга.
— А вот так! — Бешеный чуть не плакал. Выбегающие наружу детишки толкали его, шумели, орали. Бешеный не обращал на это внимания. — Лысый сказал, что раз у нас есть телефон — будет инструктировать по мере продвижения. Чтобы никто заранее ничего не узнал. Меры предосторожности. На всякий случай. У-у, рожа!
— И что же делать? — огорчился Хромой.
Детишки на улице веселились, играли в снежки. Со стороны было похоже, что школьников вывезли на прогулку.
— А вот что! — Бешеный осмотрелся вокруг, наклонился к уху Хромого и зашептал: — Я тут одну штуку не по плану сделал! Я тут бомбочку одну маленькую спрятал. В салоне. В критический момент она бабах! И взорвется. Конечно, миллиона тогда не видать. Но мое имя впишут в историю всемирного терроризма.
— Я против! — хмуро отозвался Хромой. — Мне эта идея не нравится! Проще выйти и сказать, что мы сдаемся.
— Ни за что! — Бешеный начал злиться. — И вот что, хлюпик, иди отдохни. Я сам поведу. А ты подумай, как будешь жить дальше. Я ведь, если что, и тебя пиф-паф! Я злой, когда нервный!
Бешеный посигналил и стрельнул для убедительности пару раз из автомата. Дети, с тоской глядя на недолепленные снежные бабы, потянулись к автобусу.
С бесконечной скорбью на лице вернулся с воли Косой и поплелся в глубь салона на растерзание.
— Можно вас на минуту? — шепнул Хромой, проходя мимо Анны Ивановны. — Встретимся у кофеварки.
Автобус тронулся. Бешеный сделал погромче звук телевизора, чтобы не пропустить ни слова, если будут какие-нибудь последние известия. Но по телевизору показывали в основном новогодние елки. И президента с мэром, и разных актеров и политиков. Все они плясали с детьми вокруг елок, дарили подарки. Хотя не будем несправедливы ко всем этим мужественным, важным людям, суровым с виду, но с добрыми лицами. Сделав подарки и пощекотав очередного ребенка, и президент, и мэр становились строгими и говорили о несчастных заложниках, которые сейчас лишены подарков, потому что едут в автобусе, захваченном террористами. И мэр, и президент торжественно обещали, что сделают все возможное для того, чтобы дети-заложники не остались без подарков в Новый год.
И только сейчас заложники поняли, что до Нового года осталось полдня! И, судя по всему, встречать праздник им придется в автобусе! В окружении полей, бутербродов и террористов! Многих эта мысль не обрадовала, а Катя Подполковникова затихла и недоуменно захлопала глазами.
Анна Ивановна, оглядываясь на Бешеного, подошла к кофеварке, нажала кнопку и стала наблюдать за бульканьем кипятка.
— Не оборачивайтесь, — шепнули сзади, — и слушайте внимательно. Вам угрожает опасность!
— Она угрожает нам уже второй день, — холодно произнесла Анна Ивановна и попыталась посмотреть через плечо на говорящего. Конечно, это был Хромой. Причем сейчас он показался учительнице даже симпатичным...
— Не оборачивайтесь. Налейте мне кипятку.
— Кто вы? — спросила Анна Ивановна, передавая Хромому пластиковый стаканчик с кипятком. — Как вам не стыдно быть террористом?
— Я не виноват! Меня заставили! Вы еще не знаете всего. Самые главные террористы, те, которые всю кашу заварили. Ой! (Это автобус дернулся, и кипяток из стаканчика «заварил». Но не кашу, а палец Хромого.) Так вот, встреча с самыми главными террористами ожидает вас в конце пути! Особенно опасен Лысый! Он — американский террорист, бежавший от преследования из своей страны! Но не это главное. Ой!
Автобус дернулся. На обочине дороги стояло несколько человек с плакатами «Свободу заложникам!» Откуда взялись эти люди посреди пустого шоссе — непонятно. Бешеный выругался и продолжал рулить.
— Не оборачивайтесь! Дайте еще кипятку!
Вам необходимо как можно быстрее покинуть автобус! — Хромой волновался.
— О чем вы говорите? Как мы можем это сделать? — Анна Ивановна машинально налила еще кипятку и передала Хромому третий стаканчик.
— Пока не знаю, но... Ой!
Автобус дернулся еще сильнее, чем прежде. По обе стороны дороги стояла Деды Морозы и Снегурочки с плакатами «Заложники! С Новым годом! С Новым счастьем!» Снегурочки прыгали, пищали, махали варежками и хлопали хлопушками.
Бешеный заругался и позвал Хромого. И Хромой похромал на зов, выливая на себя кипяток из стаканчиков. А Анна Ивановна стояла и смотрела ему вслед.
А по телевизору тем временем показывали вчерашние новости. Потом — лучшие отрывки утреннего телемоста. Потом — воспоминания о съемках журналиста Джона. Сердце учительницы музыки в этот миг замерло. Шустрая журналистка Аэлита Баева и корреспондент в бобровой шапке взяли интервью даже у директора школы, даже у биологички Гюльчатай Алибабаевны и у сестричек-математичек. Все опрошенные тепло отзывались об Анне Ивановне и о детях-заложниках. Все желали им много радости в Новом году.
О своем отношении к заложникам сказали даже люди на улицах. Причем некоторые из них изъявили жгучее желание усыновить кого-нибудь из детей. Особенным успехом пользовались первоклассник Булкин и Катя Подполковникова. Веселые накрашенные девицы отмечали привлекательность Шуры Самолетом и Огурцова, девочки со скрипичными футлярами желали здоровья Гоше Габаритзе, демобилизованные солдаты передавали приветы Анне Ивановне, тинейджеры с наушниками предлагали дружбу Маше. А одна бабушка-пенсионерка заявила, что больше всего на свете хочет услышать, как заложники поют! Хор все-таки.
Корреспондент в бобровой шапке немедленно пообещал, что лично займется этим вопросом и сейчас же отправит съемочную группу специально для того, чтобы снять поющих детей.
А на обочинах все чаще стали появляться разные люди с плакатами. Как оказалось позднее, это были добровольцы из числа фирм-спонсоров и простых граждан, жалеющих детей. Как они добирались до шоссе — неизвестно.
Таким плакатным образом заложников поздравили моряки Северного флота, учащиеся циркового училища, делегация ветеранов, сводный хор мальчиков, музыкальная группа «Хрустящие» — всех не перечесть. Особенно отличились уже известные нам повар-грузин и его племянник Акакий. Они ожидали автобус в тележке с моторчиком. На тележке красовался мангал с шашлыками. И как только автобус поравнялся с тележкой, грузины включили моторчик и бешено рванули вслед. На ходу они передали в форточку пятнадцать самых лучших шашлыков и самодельные листовки следующего содержания:
«ДАРАГИЯ ДРУЗЬЯ ТЕРРОРИСТЫ А ТАКЖЕ ЗАЛОЖНИКИ! АТ ВСЕЙ ДУШИ ПАЗДРАВЛЯЕМ ВАС С НОВЫМ ГОДОМ! ЖЕЛАЕМ ВАМ ПРИЯТНОГО АПЕТИТА И ИСПОЛНЕНИЯ ВСЕХ ЖЕЛАНИЙ ПАСЕЩАЙТЕ ШАШЛИЧНУЮ ТРИ БАРАШКА! МИ РАБОТАЕМ КРУГЛАСУТАЧНА! ДАРИМ ВАМ БИЛЕТЫ НА БЕСПЛАТНОЕ ОБСЛУЖИВАНИЕ ТРИ МЕСЯЦА ПАКАЖИТЕ ЭТИ БИЛЕТЫ ПА ТЕЛЕВИЗОРУ ДА?»
Билеты тоже были нарисованы от руки. На них красовалась схема Нового Башмаковского шоссе с указанием места расположения шашлычной.
— Постойте-ка! — воскликнул Шура и всмотрелся в схему. — Где заканчивается это шоссе?
На рисунке шоссе было без продолжения. Оно обрывалось. И художник — скорее всего племянник Акакий — красочно изобразил что-то вроде каньона с обломками моста.
— Слушай! — заволновалась рыжая Люся. — Я ведь слышала в новостях! Корреспондент сказал, что шоссе не достроено!
— Выходит, террористы не знают об этом.
— Или задумали совсем не то, о чем говорят!
Шура решил посоветоваться с народом. На зов откликнулись немногие. Гоша болел, Лена Прыгунова разминала плечи и не хотела отвлекаться, Огурцов отказался быть там, где будет «шестерка» Мосько, Миша стеснялся, Клюшкин дрессировал собаку, Булкин серьезно разговаривал с Косым — выпытывал, нет ли у того гранат или бомбы.
Тут еще в телевизоре появился торжественный корреспондент в бобровой шапке и заявил, что берет интервью у самого президента. И что президент желает обратиться к заложникам и к террористам.
— Ну, вот что я желаю заявить, — вымолвил президент и заглянул в бумажку.
— Видите, Анна Ивановна! — заорал Юдашкин. — Он тоже подсматривает в шпаргалки!
— Я желаю заявить, что поступок террористов не заслуживает одобрения! И лично я ими недоволен.
— Деньги давай! — крикнул Бешеный президенту.
— Возможно, мы и дадим им денег. То есть пойдем на их условия. Я пока не решил. Не все силовые структуры отчитались... Но в любом случае мы постараемся избежать кровопролития. Теперь я хочу обратиться к заложникам. — Президент снова опустил взгляд вниз. Бумажку перед ним уже не показали.
За окном пролетели дельтапланы с надписью «С Новым годом! Верните детей родителям!». Управляли дельтапланами люди, одетые снежными бабами.
— Дорогие дети! Вся страна следит сейчас за вашей судьбой. И переживает, не холодно ли там вам. Обедали ли вы, спали ли вы. Мы решили, что... сегодня, вслед за моим обращением к народу и перед боем курантов, мы покажем ваше пение всей стране. Спойте там что-нибудь новогоднее, про счастливое детство. А мы вам всем — подарки. Я тут уже поручил все ответственным людям.
Какой тут шум поднялся в автобусе! Все обсуждали сказанное, все радовались. Пурга прыгала по спинкам сидений, Анна Ивановна хлопала в ладоши. Кстати, хлопала она в ладоши не только потому, что очень радовалась за детей. Анна Ивановна надеялась еще и на то, что в составе съемочной группы будет журналист Джон.
— Вот еще! — заорал Бешеный. — Не дам снимать! Мои заложники!
— Не кипятись! — ответил из-за его спины Хромой. — Ты же сам переживал из-за того, что не можешь связаться с Лысым. А теперь свяжешься с ним по телевизору.
Бешеный пустил Хромого за руль. Закурил. Задумался.
Угомонив детей, Анна Ивановна устроила репетицию. Представители разных классов пели неплохо. Вот только Гоша хрипел и кашлял. А Булкин все время отвлекался: зачем-то бегал смотреть на затылок Хромого.
Зато Миша был хорош, как никогда, пел громко и очень уверенно. А в руке сжимал записочку, где красивым Олиным почерком было выведено: «Миша, ты мне очень нравишься! О. Б.». Зато сама Оля чувствовала себя не очень хорошо, хотя не признавалась, конечно. Дело в том, что она ничего не ела два дня. Оля худела. И ей иногда приходилось держаться за Мишу, чтобы не свалиться в соседнее кресло.
Старался петь и Огурцов. Справа от него стояла Лена, его новая подруга. Слева — Маша, его старая любовь. И обе время от времени бросали на Огурцова приятные взгляды. Клюшкин не дурачился, Катя почти не ревела. В темноте за окном мелькали бенгальские огни поздравляющих людей.
Ближе к одиннадцати вечера еще раз показали семьи заложников. Принаряженные мамы, папы и бабушки, сидя дома под елками, желали своим чадам крепкого здоровья и успехов в учебе. А еще корреспондент в бобровой шапке таинственно сообщил, что каждого заложника дома ожидает сюрприз от президента.
Автобус догнала телевизионная машина. После долгих переговоров через окно было решено, что техника и журналист попадут в автобус уже известным способом, то есть на ходу. Надо сказать, что телевизионщики успели подготовиться к повторному каскадерскому трюку. Техника была снабжена специальными плотными чехлами и ручками. А журналист — страховочными веревками и прочими причиндалами.
Сразу же после того, как журналиста Джона, к радости Анны Ивановны, успешно переправили, у автобуса спустило оба задних колеса. Он сильно просел к концу салона и стал похож на взлетающий авиалайнер. Бешеный был вынужден остановить автобус. Как по команде остановились и сопровождающие машины.
А их теперь было очень и очень много. Помимо милицейского эскорта за нашими героями следовало: несколько телевизионных компаний на различных автомобилях, фургон с бригадой поваров и походной кухней, «скорая помощь», пожарные и автобус с иностранными туристами-баскетболистами, которые отменили все намеченные заранее новогодние матчи и решили быть с маленькими русскими детьми до полной победы. Кроме того, в небе гудело несколько вертолетов, в том числе и вертолеты зарубежных телекомпаний. За историей с заложниками следил весь мир.
— Не фига себе! — присвистнул Бешеный, увидев всю эту сигналящую, светящуюся, улюлюкающую и постоянно двигающуюся массу. Но отступать было поздно.
Тихо посоветовавшись с Джоном, Анна Ивановна предложила встречать Новый, год не в автобусе, а на улице. Она терпеливо дождалась, пока Бешеный вволю отбранится, и объяснила, что гораздо опаснее, если на ходу над автобусом будет кружить сразу много вертолетов, а сзади столпятся машины. А вдруг кто-то допустит ошибку в управлении? Тогда случится такая авария, что ни автобус, ни террористы не уцелеют. К тому же всем требуется небольшой отдых. А операторов при желании можно обыскать. И потом в любом случае террористы будут прикрыты детьми.
— Хорошо! — согласился Бешеный. — Но я лично проверю каждого! И еще: никаких объятий с журналистами!
Анна Ивановна покраснела и кивнула.
Рядом с дорогой росла кривая елочка. Девочки украсили ее чем могли: ручками, тетрадками, бумажными самолетиками, пластиковыми стаканчиками, засохшими бутербродами, заколками и запасными теплыми носками.
— Я думаю, надо выбирать украшения одного цвета! сказала Маша.
— А я думаю, что надо, чтобы просто было красиво. И дело не в цвете, — весело отозвалась рыжая Люся.
— Да? — Маша вспомнила старые обиды. — Знаешь что, Люся? Ты просто дура!
— Неужели? — засмеялась Люся. — Тогда мне повезло. Знаешь, как говорят? Настоящая женщина должна быть немножко дурой.
— Ты думаешь, ты нужна Шуре? — не на шутку разозлилась Маша. — Он же поэт! Он несерьезный! А ты задрала нос. Он бросит тебя через неделю.
— Зато неделю мне будет весело!
— Девочки, девочки, не ругайтесь! — попыталась вмешаться толстая Оля Быкова.
— А ты, толстуха, вообще молчи! Таскаешь за собой «шестерку» Моську. Смотреть противно! — кипятилась Маша.
— He смотри, — Оля отвернулась.
— А ну, цыц, курицы! — прикрикнула Лена Прыгунова. — Не об этом думать надо! Надо думать, как спастись!
— Пусть Габаритзе думает, у него голова большая! — Маша вспомнила огурцовскую «измену» с Леной. — Вот смотрю я на тебя, Лена, и не могу понять: ты девочка или мальчик? Девочки так не одеваются! И не стригутся! И не ведут себя так!
— У тебя не спросила! — огрызнулась Лена.
Бешеный вместе с Булкиным обыскивал журналистов. Косой наблюдал за порядком в поле, а Хромой охранял автобус.
Вертолеты, кружась в небе, направляли прожектора то на детей, то на «полевого игрока» Косого. В открытых дверях при этом виднелись разнообразные корреспонденты, которые что-то комментировали на своих иностранных языках. По телевизору в салоне тоже показывал знакомые картинки. И знакомый же простуженный комментатор взахлеб описывал обстановку:
— Итак, дорогие друзья, бы даходибся прябо над теб бестоб, где через полчаса встретят Довый год даши залоздики! Беддые дети! Бало того, что их лишили праздника! Их еще заставили украшать елку!
И в телевизоре показали девочек у елки. Причем Маша держала за волосы рыжую Люсю, Люся била Машу теплым носком по голове, а Лена с Олей их разнимали.
Бешеный проверил всех, кто был допущен на «съемочную площадку», и теперь, с помощью Косого, выстраивал детей у елки. Прямо в поле перед ними в длинный ряд устанавливали камеры, бегали осветители и звукорежиссеры.
По версии Бешеного, дети должны были стоять таким образом, чтобы старшие прикрывали террористов сзади, а младшие — спереди. Анна Ивановна, понятное дело, не могла с этим согласиться. Ведь в хоре у каждого свое место — в зависимости от голоса. Спорили долго. В конце концов, под давлением большинства Бешеный сдался. Но решительно заявил, что будет стоять в самом центре с автоматом на изготовку.
Часы показывали начало двенадцатого. До Нового года оставалось совсем мало времени. Некоторые журналисты приготовили шампанское. Анна Ивановна в последний раз, волнуясь, оглядела ребят.
Серьезные, гордые и ужасно помятые! Учительница пришла в ужас! За два дня езды вся одежда приобрела абсолютно непрезентабельный вид! А доставать из чемоданов концертные костюмы было некогда. Да и потом — какие костюмы на морозе!
На помощь пришли иностранные туристы-баскетболисты. Все они были в оранжевых сувенирных стеганых курточках с надписью «Ай лав Раша!». Туристы послали к детям гонца, груженного курточками, заложники натянули их на себя. Облачился в оранжевое и Бешеный, хоть и не очень охотно. От журналистов прибежала тетя гример и в три минуты навела порядок на детских головах. А Машу, по просьбе самой красавицы, даже напудрили.
Потом оказалось, что Гоша не может произнести ни слова. Очкарик старался изо всех сил, но из горла его вырывался только тонкий хрип.
И тут Булкин сорвался с места и, сверкая в темноте пятками и сувенирной курткой, помчался к стоящим вдалеке машинам сопровождения. Вслед за ним увязалась собака Пурга и все зарубежные вертолеты.
— Куда?! — заорали Бешеный и Анна Ивановна. Причем неизвестно, кто из них больше испугался.
Булкин, быстрый, как реактивный самолет, домчался до «скорой помощи»
— Скорее! — крикнул он. — Там это... Голос человеку срочно вернуть надо!
Врачи переглянулись, почесали шапочки. А Булкин уже мчался назад. Возле машины милицейского «Голубя» Петра Петровича Полукарпова Василий притормозил и спросил на ходу:
— Все нормально?
Петрович высунулся в окно:
— Есть ответственное поручение. У вас там где-то бомба. Найти! И не трогать!
Булкин кивнул и помчался дальше, чуть не сбив камеры с операторами, установленные и возле милицейской машины. В глубине души, он очень гордился собой, своей придумкой с микрофоном.
Собака Пурга кусалась за пятки, вертолетные корреспонденты что-то кричали с неба по-английски. Анна Ивановна махала рукой. Булкин на всякий случай посмотрел назад. Прямо за ним, взметая столбы снега, мчался табун врачей с медицинскими приборами.
Когда Василий и медкомпания добрались до елки, в миллионах телевизоров всей страны было видно растерянное лицо Анны Ивановны. Булкин и Катя Подполковникова пели свою песню про елочку первыми, и заменить их никто не мог. Но Булкин еще не отдышался после марш-броска и петь не мог. Анна Ивановна обреченно развела руками.
В телевизоре щелкнуло невидимые режиссеры, управлявшие эфиром, решили дать хору несколько дополнительных минут для подготовки. На экране появились машины сопровождения. Прямо возле милицейского автомобиля «Голубя» Петровича стояла корреспондент Аэлита Баева. Снежная пыль, поднятая пробежавшими врачами и Булкиным, еще не развеялась. Аэлита Баева морщила красный нос и растерянно моргала.
— Дорогие мои друзья! — наконец произнесла она. — Пока наш хор готовится, у меня есть несколько секунд, чтобы узнать у разных людей, находящихся здесь по долгу службы» по зову сердца, что они чувствуют накануне Нового года, этого светлого праздника, ибо... — Аэлита Баева запуталась в собственной фразе и, чтобы скрыть неловкость, вытащила за руку из машины «Голубя» Петровича.
— А это, дорогие мои друзья, уже известный нам капитан Петр Петрович Полукарпов. Несколько дней назад я брала у него интервью. Петр Петрович, что вы загадаете с двенадцатым ударом часов? Это ведь очень важно — успеть загадать желание в новогоднюю ночь. Хотя, может быть, у вас в милиции другие традиции? Тогда расскажите! Нам, телезрителям, это очень интересно!
Петр Петрович внимательно посмотрел на Аэлиту Баеву.
— Не будем предвосхищать события, — сказал он и ушел обратно в машину.
— Вот такой он, дорогие друзья, наш славный герой! — прокомментировала Аэлита Баева. — Мужественный и немногословный! Как раз такие мужчины мне нравятся, так что, если вы мужественны и немногословны, а к тому же обеспечены и не любите жареную картошку с луком — пишите мне на телевидение! А теперь, я думаю, мы послушаем песни в исполнении заложников!
Доктора уже успели накормить Гошу какими-то невероятными таблетками-леденцами, посмотрели его горло, выписали какой-то рецепт и справку об освобождении от физкультуры на две недели.
Как по команде, все камеры напротив хора дружно заработали, операторы замахали руками, вертолеты направили все свои прожектора на елку. Анна Ивановна поняла, что их уже показывают! Показывают телевизоры всей страны! И даже, возможно, всего мира! Анна Ивановна почувствовала, что теряет сознание. Но руками взмахнула и указала на Булкина с Катей. Те сделали два шага вперед.
— Песня про елочку! — дрожащим голосом крикнула насмерть перепуганная Катя.
— Катька! — шепнул Булкин. — Я это... Никак отдышаться не могу! Начинай одна!
Катин нос покраснел, его обладательница приготовилась зареветь.
— Начинайте! умоляюще шепнула Анна Ивановна. Изображение в ее глазах плыло. Оранжевые куртки... Почему-то среди детей — доктора в белых халатах... Вертолеты светят так ярко.
Катя собралась с духом, открыла рот и запела. Одна. И больше всего она боялась сейчас не террористов, не ужасного «прямого эфира». Она боялась того самого места в песне, где «РОСЛА!» нужно было спеть чисто и высоко. Даже когда мерзкий Булкин вмешивался и перекрикивал ее — было легче. Сейчас перекрикивать было некому! Катя должна была справиться сама.
— В лесу родилась елочка! В лесу она... — спела Катя. И закрыла глаза. И решила зареветь и броситься бежать. И умереть на месте. И... И тут стоящий рядом Булкин сжал ее руку и посмотрел ободряюще. И это было так необычно...
— РОСЛА-А-А-А-А! — спела Катя. Как курский соловей спела, хорошо и красиво. И дети сзади вздохнули с облегчением. А дальше уже было легче. Дальше Булкин отдышался и подхватил «елочку». Вдвоем они выдали отличный музыкальный номер. Причем Василий Булкин так разошелся, что начал делать танцевальные телодвижения. В вертолетах заулюлюкали иностранные корреспонденты, никак не ожидавшие увидеть несчастных заложников такими бодрыми. Страна должна была гордиться тем, что предъявляла миру таких заложников.
Анна Ивановна улыбнулась сквозь туман, застилавший глаза. Кажется, дальше должен петь Гоша Габаритзе. Пожалуйста, Гоша, просим!
Гоша посмотрел на врачей. Те пожали плечами. Гоша посмотрел на ребят. Те переглянулись.
Режиссеры в телевизоре еще раз дали время подумать и снова переключились на корреспондента Аэлиту Баеву.
Корреспондент Баева, никак не ожидавшая такого поворота дел, кокетничала в это время с руководителем иностранной баскетбольной команды. Увидев загоревшийся на камере огонек — а это означало, что ее снимают, она издала непонятный звук. То ли «Ой!», то ли «Блин!», то ли «Какое счастье!».
— Вы слышали, дорогие друзья! Вы слышали, как поют эти замечательные дети! Это что-то невероятное! Это что-то сверхудивительное! Совершенно случайно рядом со мной оказался представитель одной из стран дальнего зарубежья — Ганс Зильденштопор. Давайте спросим его о том, что он чувствует, когда поют русские дети?
По лицу Ганса Зильденштопорa было понятно, что пока русские дети пели, он весело болтал с русской корреспонденткой и ничего больше не слышал.
— Э... — только и произнес Ганс.
Но тут вмешались остальные баскетболисты.
— О, это вери гуд! Рашем дети петь просто вери, вери гуд! Мы хотим сделать с рашен дети фото! Мы хотим приобретать их «си-ди». Компактный диск! Мы хотим приглашать рашен дети и рашен террорист к нам в наша страна! Мы говорить «да» рашен песня. В лесу родился елошка! Ура! Ура! НЕТ война и вырубание лесов!
— Вы слышали, дорогие друзья! — затараторила Аэлита Баева, с трудом вырвав микрофон у словоохотливых баскетболистов. — Миру мир, все люди — братья! Ибо если не люди, то кто же братья? Вся иностранная общественность поддерживает наше русское искусство! Все обеспеченные иностранцы не старше тридцати пяти лет, желающие поддержать наше искусство, — пишите мне на телевидение! А теперь я передаю слово нашему дорогому хору!
Во время паузы Гоша попробовал голос. Кое-что появилось. Но этот несчастный голосок был слабым и неуверенным. Все, что требовалось Гоше, — это хорошая распевка. Но когда распеваться, если камеры уже работают, а Гоше надо солировать?
— Песня про зайцев! — крикнул вдруг Шура Самолетов. — Поет весь хор. Солист — Георгий Габаритзе!
Анна Ивановна, бледная, как привидение, слабо пожала плечами. И хор запел Гошину песню! Но без Гоши. Зато у очкарика была возможность пропеть вместе со всеми несколько фраз и «размять горло», как любила говорить Гошина бабушка. И уже в третьем куплете солист почувствовал себя настолько уверенно, что поднял вверх тонкую руку. Этот жест был абсолютно непонятен всем остальным. Можно было только догадываться, что хочет сообщить миру очкарик Габаритзе. И ребята поняли, как могли. Как ни странно, поняли правильно. Хор притих. А Гоша допел свою песню, как и полагается солисту, в одиночестве. В конце концов, какая разница, когда солировать — в начале или в конце?
Доктора, за неимением времени не успевшие убежать из кадра, стояли в общей детской толпе и даже пытались подпевать. А что тут такого? Сводный хор: дети в оранжевых куртках, похожие на дорожных рабочих, доктора в белых халатах, террорист Бешеный с автоматом в руках... Все имеют право петь. Правильно? Так вот, поющие доктора, услышав спасенный Гошин голос, переглянулись многозначительно и отметили про себя, что освежающие леденцы, обнаруженные случайно в кармане одного из врачей, имеют сильное голосовосстанавливающее воздействие. Вы спросите, а почему это доктора, эти люди в белых халатах, эти внуки Гиппократа, дали Гоше вместо лекарства какие-то освежающие леденцы?
А что еще они могли дать для самоуспокоения, когда в их распоряжении — считанные минуты? Когда обстановка вокруг очень даже нестерильная? И когда перед носом к тому же машут автоматом?
Следующим солировал Клюшкин. Но Толик в этот напряженный момент был занят тем, что ловил Пургу, бегающую кругами между хором и телекамерами. Дети вертели головой, Анна Ивановна тоже вертела головами. Теперь ей казалось, что у нее их по меньшей мере три. И к тому же — размытая картинка. Туман. Голоса глухие, как из бочки. Доктора заметили странное состояние учительницы и стали подбираться к ней поближе.
А режиссеры, видя заминку, дали хору еще немного времени. Опять включили Аэлиту Баеву.
— Дорогие друзья, нам страшно повезло! — вскричала та и указала пальцем на стоящего рядом Косого. Видно было, что его застали врасплох, он только что вернулся с дозора. И, кажется, сильно хотел обратно. В желудке его бурчало. — Друзья! — Аэлита Баева вцепилась в Косого, как акула. — Мы видим настоящего, живого террориста! Он любезно согласился ответить на наши вопросы. И я хочу спросить этого страшного человека, наводящего ужас на всю страну, человека, который украл детей у родителей. Человека, который... Словом, скажите, как вам понравилось пение ваших заложников?
Косой, который своим внешним видом мог навести ужас только на редких полевых жителей вроде мышек и одиноких ворон, смутился:
— Ну, хорошо поют. Громко.
— А вы — террористы — сегодня будете выступать? — придумала ловкий вопрос Аэлита Баева.
Косой совсем растерялся и растворился в темноте по-английски, не прощаясь.
— Ему стало стыдно! — обрадовалась Аэлита Баева. — Что ж, остается надеяться, что остальным террористам тоже когда-нибудь станет стыдно. Ибо... Ибо...
Тут Аэлита Баева запуталась, подумала и просто передала слово хору.
Клюшкин к этому времени уже вернулся в строй — с Пургой на руках. Анна Ивановна, помнившая о дурном влиянии Пурги на певческие данные Толика, совсем огорчилась, зашаталась и упала бы, не подхвати ее подоспевший журналист Джон. Тут же рядом оказался и один из докторов с нашатырным спиртом. Он взмахнул флакончиком, и хор, ждущий дирижерской команды, запел.
Точнее, запел Клюшкин, хор вступил позже. Но до хора вступила собака Пурга. Она подняла морду к вертолетам и завыла в той же тональности, в какой пел ее хозяин. Получилось смешно и очень оригинально. Потом спели еще одну песню. Потом еще. Потом откуда-то приехала популярная группа «Хрустящие», включила свои гитары и стала подпевать заложникам.
Словом, к двенадцати ночи под елкой топтался не просто скромный хор сто двадцать третьей средней школы. Под елкой мощно пел Большой Сводный Хор, в состав которого входили не только заложники, террористы, доктора и «Хрустящие» в сценических костюмах. В составе хора также были туристы-баскетболисты, пожарные, пучеглазый младший милиционер Семен, корреспондент Аэлита Баева и подоспевшие грузины-шашлычники. Дирижировали всем этим безобразием журналист Джон, в котором проснулся Леннон, доктор, в котором проснулся доктор, и Анна Ивановна, которая от волнения и лекарств заснула прямо на плечах у доктора и журналиста. А в небе кружили вертолеты и играли прожектора.
Когда пробило двенадцать, все бросились обниматься, а к общей толпе присоединились приехавшие повара. Они выволокли на снег большой раскладной стол и набросали сверху кучу всякой вкуснотищи. А грузины тут же рядом установили мангал с шашлыками. Причем в последний момент из грузинской тележки выбралась сонная рыжая кошка и пошла сближаться со столом.
Что еще было? Группа «Хрустящие» устроила дискотеку. И засидевшиеся в автобусе дети бросились танцевать, как ненормальные. В телевизоре страна праздновала и поздравляла заложников.
— Петрович! — закричал прибежавший к машине пучеглазый Семен. — Давай всех захватим!
— Не время, Семен, — отозвался из темноты «Голубь» Полукарпов. — Мы еще не вышли на Главного.
— Вас понял, командир! — крикнул Семен и убежал наблюдать за развитием событий из первых рядов.
Журналист Джон отнес Анну Ивановну в автобус. Хромой хромал следом, держал наперевес автомат и ревновал!
— Где я? — спросила Анна Ивановна слабым голосом и тут же заснула снова.
Джон погладил ее по голове и укрыл своей курткой.
— Ну, все, иди! — сердито прикрикнул Хромой. — Нечего тут.
— Пожалуйста, не будите ее, — попросил Джон, — она так устала.
— Разберемся! — буркнул Хромой и вытолкнул журналиста из автобуса.
Шура пригласил рыжую Люсю потанцевать.
— А давай танцевать, как будто это медленный! — предложила Люся.
Шура согласился. А группа «Хрустящие» быстренько все поняла и заиграла что-то медленное и романтическое.
Маша с тоской посмотрела на Шуру. Подошел Огурцов. Стесняясь, предложил потанцевать.
— Иди танцуй с Леной! — фыркнула Маша. И тут же пожалела. Но Огурцов уже ушел танцевать с Леной.
Тогда Маша сама пригласила Гошу. И все время зло посматривала то на Шуру, то на Огурцова.
— Ты неисправима, — прохрипел Гоша. После пения голос у него снова пропал. — Почему ты не хочешь честно признаться во всем Огурцову?
— Не хочу, и все! — буркнула Маша. Новый год казался ей испорченным.
Булкин неожиданно пригласил Катю Подполковникову. Вообще-то он считал все эти танцы полной фигней. На всякий случай он тут же сообщил об этом Кате.
— Тогда зачем ты со мной танцуешь? — спросила Катя и приготовилась зареветь.
— Во-первых, я хотел сказать тебе, что ты здорово поешь. Это я так, просто так. А во-вторых — есть дело!
Он зашептал что-то Кате на ухо.
Та кивнула, и оба, взявшись за руки, побежали к автобусу.
— Куда это малышня направилась? — подозрительно спросил Бешеный Хромого. А Катя, словно услышав его вопрос, обернулась и крикнула:
— Холодно стало! Пойдем, погреемся!
Собственно им, самым младшим, действительно могло стать холодно. Минут десять спустя Бешеный заглянул в автобус — на вся случай, как-никак от Булкина можно было ждать любого сюрприза. Но взору террориста открылась самая мирная картина. В середине салона, на сиденьях мирно посапывали Анна Ивановна и Булкин с Катей.
Бешеный выпрыгнул на улицу и подумал о том, как это молодежи удается засыпать без задних ног за считанные минуты.
— Ушел! — констатировал Булкин, вылезая из-под теплой куртки. — Теперь сиди тихо. А я буду искать.
— Что искать? — немедленно проснулась Катя.
— Бомбу! Только смотри, никому не говори! Это — секретное задание!
— А я могу искать бомбу? — спросила Катя и заулыбалась.
— Нет! — Булкин даже рассердился. — Девчонки не могут искать бомбы! Сиди и следи за улицей! Если что — свисти!
Катя вздохнула и послушалась. Хотя свистеть не умела.
Клюшкин демонстрировал иностранным туристам и корреспондентам возможности русских собак. Пурга приносила микрофоны, сувенирные шапки ушанки, украденные из туристических автобусов. В завершение программы псина принесла Клюшкину прикуренную сигарету. Иностранцы, почти поголовно ведущие здоровый образ жизни, очень удивились.
— Можно тебя пригласить? — спросил Миша Олю, покраснел и стал пинать снежок носком ботинка.
— Конечно! — ответила Оля и побледнела. И упала в снег. К ней немедленно бросились врачи и террористы.
— Ай-яй-яй,— услышала Оля, когда пришла в себя. — Разве можно так издеваться над собственным организмом! Сколько ты не ела? Оля посмотрела на доктора и призналась:
— Два дня!
— Это в условиях мороза, растущего организма и постоянного стресса? — всплеснул руками доктор. — Ужасно, ужасно! Можно узнать причину твоего голодания?
— Она худеет! — догадался Миша. А Маша, стоявшая рядом, презрительно засмеялась и отошла.
— Ну кто же так худеет? Ты, дорогая, рискуешь не похудеть, а умереть голодной смертью! В самом расцвете лет!
— А что же мне делать? — расстроилась Оля.
— Приходи-ка к нам после Нового года, — сказал доктор и стал что-то писать в рецепте. — Вместе подумаем.
— А знаешь, ты мне и такой нравишься! — шепнул Миша Оле на ухо. — Правда, правда!
Вдруг раздались грохот, стрельба и пальба, Пара машин и грузинская тележка взлетели на воздух. Хорошо, что в них никого не было! На дорогу, разбрасывая в стороны горящие обломки, вылетел огромный джип. В открытых окнах его торчало оружие. Джип свернул на снег и помчался прямо к елке.
— Внедорожник, — заметил Гоша, глядя на широкие колеса, сминающие столы, камеры и посуду.
Джип резко затормозил у елки, взметнув фонтан снега. Из салона выскочили несколько вооруженных Человек. Они схватили первых попавшихся детей, приставили к их головам автоматы и стали пятиться к автобусу.
Вперед, прямо под уцелевшие камеры, вышел огромный лысый громила, весь в черном и с закатанными, несмотря на зиму, рукавами.
— Празднуете? — ухмыльнулся Лысый. — Очень весело, да? Сейчас вам будет еще веселее. Я просто хочу напомнить, что, если через полчаса у меня в руках не будет миллиона долларов и всех необходимых документов, я стану потихонечку стрелять!
И Лысый резко обернулся и выстрелил в подкрадывающегося из-за елки пучеглазого милиционера Семена. Семен тихо упал лицом в снег. Все вскрикнули.
— Как вы можете! — заволновался один из докторов. — Это же человек! Я должен немедленно оказать ему первую помощь!
— Попробуй, — фыркнул Лысый. — Только не очень старайся, кудрявый. Все равно не поможет. Я учился стрелять в американской тюрьме! Дамы и господа, прошу всех медленно, с поднятыми руками, отойти подальше в поле. И без лишних движений!
Несколько террористов постреляли в небо. Вертолеты зарубежных телекомпаний обиделись и улетели.
Доктор подполз к Семену, пощупал пульс. Как ни странно, пульс присутствовал. И рука была горячей. Доктор наклонился ниже и услышал шепот:
— Я в порядке! У меня бронежилет новый! Только не говорите им! Пусть думают, что я умер!
Доктор удивился, отполз и ничего никому не сказал. По лицу его было видно, что он сожалеет, скорбит даже. И в то же время чему-то сильно удивляется.
— Повторяю в последний раз, кудрявые! — Лысый оперся о елку и знаком приказал всем оставшимся операторам снимать его. — Если через двадцать девять минут ноль пять секунд у меня здесь не будет денег и документов — уничтожаю заложников, операторов, поваров, докторов, а также прочих мирных жителей! Время пошло!
Милицейский «Голубь» Петр Петрович Полукарпов в этот момент пытался выбраться из-под обломков автомобиля. Доблестного правоохранителя сильно скрутило и прижало к сиденью. Прижало настолько основательно, что на свободе осталось только мудрое милицейское лицо с усами. Да и то сплюснутое о бардачок. Вращая глазами по системе йогов, Петрович осмотрелся, повертел носом, открыл зубами бардачок, языком выковырял из пачки сигарету, умудрился прикурить и стал обдумывать план действий.
Спящая Анна Ивановна и Булкин с Катей, орудующие в автобусе, так ничего и не поняли. По телевизору в салоне показывали всенародный праздник, страна веселилась, забыв о заложниках. Хотя, минуточку. Не будем обижать страну. Страна веселилась, поскольку была уверена в том, что с заложниками все в порядке.
А с заложниками все было не в порядке.
В автобус ворвался незнакомый, невероятно жирный террорист. Он завертел головой, высматривая заложников, причем щеки его заболтались, как у английского бульдога.
— Кто тут? — заорал он высоким дамским голосом. — Лучше выходите, а то буду искать!
Булкин выбрался из-под сиденья и спросил строго:
— Вы из какого гарнизона?
Толстый задумался, наморщил мясистый лоб.
В проем вынырнула Катя, хотела прошмыгнуть на улицу, но Толстый поймал ее за ухо и легко, как мячик, забросил на сиденье.
Анна Ивановна открыла глаза, пробормотала что-то вроде «Русские не сдаются!» и уснула снова.
На поле у елки творилось что-то невообразимое. Террористы схватили по заложнику, приставили к их головам автоматы и гордо посматривали друг на друга.
— Шеф! — Бешеный щелкнул каблуками. — Ваше приказание выполнено! Заложники захвачены и доставлены в полном комплекте!
— Огорчил ты меня, кудрявый, — тихо произнес Лысый. — Я полдня тебе звоню. Хочу посоветоваться. А ты не отвечаешь. Нехорошо.
— Но, шеф, телефон-то отключили! Не виноватый я! Он сам.
— Плохо! — покачал головой Лысый. — Плохо подготовился! Недоволен я тобой.
И вдруг преобразился, скорчил жуткую рожу, схватил Бешеного за бороду и заорал:
— Ты хоть знаешь, куда эта дорога ведет?!
— К...к... к аэропорту, — прошептал Бешеный.
— Эта дорога недостроена! Она не ведет к аэропорту! Она вообще никуда не ведет!
— Но, шеф... Мы же вместе смотрели карту!
— Карта старая! Это просто бардак! В Америке такого не бывает! Там все карты новые! Ну вот что. Скажи мне спасибо. Я внимательно следил за новостями, поэтому знаю, чем могло бы окончиться твое путешествие! Там, в конце этой дороги, тебя уже ждут менты и целый взвод солдат!
— Что же делать? — заволновался Бешеный.
Лысый отпустил бестолкового напарника, похлопал его по щеке и улыбнулся:
— Хорошо, что есть я. Сейчас мы забираем детей, оставляем здесь прикрытие — ребят, которые со мной приехали. Я сказал, что мы за ними вернемся. Но мы не вернемся, сам понимаешь. Так вот, оставляем прикрытие, едем на автобусе в лес. Там у меня есть одно местечко. Потом оставляем детей и автобус, а сами берем деньги и пешком — чтобы не привлекать внимания — добираемся до ближайшего шоссе. Все понял, кудрявый?
— Не понял, — замотал головой Бешеный. — А мы детей что? Того? Этого?
— Убьем? Посмотрим. Может быть, и убьем, но я думаю, мы заложим в автобус мою любимую бомбу. И пока милиция будет искать ее — мы успеем уйти. Бомба у тебя?
Бешеный застеснялся, и уши его покраснели. Но ответить он не успел. Небо засверкало огнями, показались вертолеты. И террористам пришлось занять свои места позади заложников...
— Деньги у нас! — раздалось сверху. — Отпустите заложников!
— Фигушки! — отозвался Лысый, надежно прикрытый рыжей Люсей. — Сначала деньги — потом заложники!
Он еще немного поторговался. В конце концов вертолетные люди махнули лопастями, спустились ниже и бросили в Лысого большим блестящим чемоданом.
Люся, подталкиваемая террористом, подняла чемодан, попыталась открыть его. В замки и защелки забился снег, чемодан скрипел, но не открывался. Все вокруг напряженно ожидали развязки»
— Не открывается! — крикнула Люся. И Лысому пришлось долго объяснять ей, как устроены замки подобного типа, как их нужно открывать и вообще.
Наконец рыжая справилась, приоткрыла створки чемодана... Лысый заглянул внутрь, понюхал:
— А ну, пересчитай!
Люся сняла перчатки, запустила обе руки внутрь. Деньги! Огромная куча денег! Все — в свежих хрустящих пачках, аккуратно сложены.
— Ну! — толкнул Люсю автоматом Лысый — Сколько там?
И тут Люся вспомнила, что никогда не умела толком считать. Именно поэтому у нее всегда были тройки по точным наукам! Именно поэтому ее так не любили сестрички-математички!
— Миллион! — ляпнула Люся наугад.
— Хорошо! — Лысый даже заурчал носом. — А теперь посмотри, документы есть?
Люся снова пошарила в чемодане. Поискала среди денежных пачек и нашла компактный пластиковый пакет. В нем был один загранпаспорт, какие-то бумаги, справки, билеты.
— Все на месте, — кивнула Люся и закрыла чемодан. Лысый тут же схватил его, поднял Люсю за воротник и заорал вертолетам:
— А теперь отваливайте! Я сказал, отваливайте!
Автоматное дуло больно ударило Люсю в ухо. Вертолеты улетели. Террористы же стали отступать к автобусу.
Последним отступал Хромой, прикрытый Леной Прыгуновой. Собственно, он не очень-то прикрывался. Можно даже сказать, он просто хромал впереди, а Лена сердито шагала следом шагах в десяти. Поравнявшись с лежащим милиционером Семеном, она услышала тихое «Эй!».
Лена оглянулась. Журналисты с камерами толпились далеко в поле, Хромой не оборачивался.
— Эй, — раздалось еще раз. И нога лежащего Семена дрыгнулась как-то слишком активно для мертвого.
— Чего? — Лена наклонилась поправить шнурок.
— Когда будешь подходить к автобусу — пригнись. Стой, это не все. Что ты делаешь завтра вечером?
— Не знаю, — пробормотала Лена.
— В девятнадцать ноль-ноль встречаемся у кинотеатра «Красная Армия»! Там хороший фильм показывают. Все, иди.
Лена послушно пошла вперед. По дороге она пыталась думать о террористах, об опасности. Но думала о милиционере Семене. И уже подходя к автобусу, вспомнила его ответственное поручение. Вспомнила только тогда, когда услышала сзади выстрел, похожий на взрыв петарды. Хромающий перед ней Хромой зашатался и упал.
Тут же подбежали Косой и Толстый, подхватили Хромого, втащили в автобус. Последней вошла Лена.
В салоне было тихо. Только Хромой постанывал. Бешеный хмуро посматривал в его сторону. Возиться с больным не было никакого желания. Все заботы о раненом взяли на себя девочки-заложницы.
— Ой, я крови боюсь, — прошептала Маша.
— Крови не надо бояться. Надо бояться дураков! — Люся разорвала майку с портретами «Продиджи». Майка была подарена папкой перед отъездом.
Милиционер Семен угодил Хромому в здоровую ногу. Люся перетянула ногу жгутом из автомобильной аптечки и обработала рану Олиными ядреными духами.
— Откуда ты все это знаешь? — спросила Маша.
— Пришлось научиться! Ничего, ты тоже сможешь, если захочешь.
И Люся пошла договариваться с Олей о горячем для раненого. Маша посмотрела ей вслед и — странно — почувствовала некоторое уважение.
Клюшкин прижимал к себе собаку Пургу. «Убийство» милиционера Семена и ранение Хромого произвели на него неизгладимое впечатление. Глаза Толяна блестели, а сердце стучало, как пламенный мотор.
— А вот мы с тобой, Пурга, ни в кого никогда стрелять не будем, — шептал Клюшкин.— Попугаем только. А стрелять не будем. Зачем же в живых людей стрелять? И боевики больше смотреть не будем!
Гоша и Шура вглядывались в дорогу.
— Ну, что думаешь? — спросил Шура.
— Думаю, наши дела плохи, — прохрипел больной Гоша.
Щура и сам понимал, что дела у них не очень.
Люся добралась до Оли с Мишей:
— Слушайте, надо сделать крепкого чаю раненому.
Оля кивнула и пошла к кофеварке. Миша догнал ее и, пока Оля давила на кнопки чудо-аппарата, прошептал:
— И бутербродов надо сделать. Для террористов.
— С чем бутерброды?
— Ну, с этим самым. Миша усиленно заморгал в сторону Косого.
— Так ведь кончились таблетки!
Миша улыбнулся, как индейский вождь:
— Вот. У врачей еще взял. На всякий случай. Держи!
И он аккуратно передал Оле два флакончика с пилюлями.
— Снотворное! — удивилась Оля.
— Растем! — загордился Миша.
— Какой ты предусмотрительный! — с нежностью прошептала Оля. И стала резать колбаску.
— Ну, вот что! — решительно сказала Лена Огурцову. — Давай с ними драться!
— В каком смысле? — не понял Огурцов. — Почему мы?
— Потому, что если не мы — то кто же? Лена размяла кисти и пару раз нокаутировала кресло.
— Я не могу! — заволновался Огурцов. — Я не Брюс Ли. Я бодибилдингом занимаюсь!
— Ну и что? — Лена расправилась со спинкой переднего кресла. — Если ты сильный — какая разница.
— Не такой уж я и сильный! — Огурцов отвернулся и заморгал. — Культуристы только с виду такие сильные.
Лена презрительно пошевелила носом. И одним ударом выбросила Огурцова в проход между креслами.
Булкин сидел рядом с Катей и гладил ее по голове.
— Только не реви! — просил он. — Анну Ивановну разбудишь. Я тебе завтра три мороженых куплю! Четыре!
Второклассница держалась изо всех сил, но подлая, предательская слеза уже катилась по ее розовой щеке. Катина спасительница-учительница спала рядом и вздрагивала во сне.
Ближе всех к упавшему Огурцову оказались Маша и Миша.
— Больно же! — пробормотал Огурцов. Но пробормотал тихо-тихо. Ему было грустно и стыдно.
Миша протянул Огурцову руку и помог подняться. После чего, не говоря ни слова, пошел дальше по своим «бутербродно-отравительным» делам. Огурцов, открыв рот, бессмысленно посмотрел ему вслед. Тут появилась Маша, посмотрела ласково и спросила:
— Что, Огурцов, больше тебя никто не любит?
— Мне плохо, — тоскливо сказал Огурцов и забрался поглубже в кресло, к окну.
— Что случилась? — все еще издевательски поинтересовалась Маша. Но прекрасные очи ее наполнились тревогой.
— Плохо мне, — повторил Огурцов и уткнулся в Машино теплое плечо.
Телевизор показывал повсеместный праздник. Пели народные артисты.
— Где-то здесь свернем! — Лысый кивнул на сплошную стену леса.
Бешеный тупо кивнул. Ему было все равно, где сворачивать.
— Потом оставляем автобус с детьми и бомбой. И оставляем этих! — Лысый метнул многозначительный взгляд на остальных террористов.
— А зачем мы их вообще брали? — спросил Бешеный. Просто так спросил, чтобы оттянуть время.
— Я взял Толстого потому, что он знает дороги в лесу. А зачем тебе эти клоуны, — он кивнул в сторону Хромого и Косого, — не знаю. Абсолютно бесполезные, просто мусор. Где бомба, кудрявый? Хочу посмотреть, в каком она состоянии.
— Понимаешь, босс, — Бешеный засмущался, как девушка. — Я ее уже установил.
— Как — установил? Когда установил? Почему установил?
Бешеный пригнулся к рулю:
— Ну ты не звонил. Я не знал, что делать.
Принял самостоятельное решение. Проявил инициативу.
— Уроды! — Лысый ударил кулаком по ручке кресла. — Где она? На сколько завел?
— Она — под пятым сиденьем слева. Завел я ее... Словом, она взорвется через час и десять кинут.
— Убью! Заморю! Процента лишу!
Лысый мог еще долго ругаться. Но, подумав, он оставил Толстого за штурмана, а сам полез под пятое сиденье слева.
Это было место Анны Ивановны. Она открыла глаза, посмотрела на торчащие в проходе террористические ноги и снова заснула. А Лысый шарил в темноте. Натыкался на пустые банки из-под колы, на остатки бутербродов и разбросанные вещи. Бомбы не было.
Ругаясь и хрустя суставами тела, Лысый начал исследовать все автобусное пространство под креслами. Нашел много разных ценных вещей, а также интересного мусора. Бомбы не было!
— Деточки! — улыбнулся Лысый, сбрасывая с лысины следы путешествия. — Кто видал здесь такую ма-а-а-аленькую бомбочку? Отдайте, пока по-хорошему прошу!
Заложники героически молчали. Многие из них слышали о бомбе впервые. Но все равно — героически молчали.
Автобус свернул в лес и затрясся по замерзшим кочкам. Хромой морщился от боли. Косой морщился просто так. Лысый приказал остановиться и прицепить к автобусу свежевыломанную елку. Для заметания следов. Пока Толстый и Бешеный выполняли команду, Клюшкин тоже выглянул на улицу. На мгновение. Под предлогом «быстренько выгулять собачку». Улучив момент, он бросил на белый снег красную пустую банку.
Поколесив полчаса по разным лесным предместьям и местечкам, автобус остановился у деревянной избушки. Срублена она была на скорую руку. Вокруг стояли занесенные снегом дорожно-ремонтные машины, словно ждали, когда придет человек разумный и научит их тому, что надо делать.
— Здесь осенью ремонтники жили, — сказал Лысый, — Удобств нет. Еды нет. Тепла нет. Но, надеюсь, мы пробудем здесь недолго. Если кое-кто вспомнит, где бомба!
Бешеный понял, что последние слова относятся к нему. И пошел серьезно разговаривать с заложниками. Всех вывели на улицу.
— Я ведь знаю, что это вы сделали! — оскалился Бешеный. — Я даже знаю,
Террорист подтянул к себе за шарфик «шестерку» Мосько.
— Ты ведь мой друг, правда? Ты мне всегда все рассказывал!
Миша закрыл глаза и замотал головой. Бешеный оставил его и присел перед Булкиным и Катей.
— Ведь это вы, мерзавцы, оставались в автобусе? Куда вы дели бомбу?
Булкин мужественно улыбнулся. Тогда террорист взял Катю за ухо, вывел вперед и ласково произнес, доставая большой нож с надписью «Боне от Лелика»:
— А сейчас я буду кое-кому отрезать уши! Если кое-кто не скажет, где бомба. Тебе ведь страшно, да? — Бешеный задышал прямо Кате в лицо. — Давай, плачь! Ты же знаешь, что ты виновата! И что тебя сейчас накажут!
Катя, как кролик, смотрела на нож. Лезвие его блестело в свете автобусных фар. Катя смотрела и
Заложники переглянулись. Бешеный подвес нож к Катиному розовому уху.
— Ой, как сейчас будет больно! Ой, как сейчас кто-то будет плакать!
Катя
— Это я взял! — раздался голос Шуры.
— Мы взяли! — подхватила рыжая Люся. Шура удивился, но ничего не сказал.
Бешеный замахал руками, начал шуметь и интересоваться, а куда же Шура с Люсей дели бомбу?
— Выбросили по дороге! — Шура решил, что так ответить будет разумнее всего. Но террористы, разумеется, не очень-то поверили. Всех заложников, включая спящую Анну Ивановну, затолкали в избушку, а автобус подвергли решительному обыску.
Шуру и Люсю, как особо вредных, заключили под усиленную охрану в лице Косого. Здесь же поставили и драгоценный чемодан, строго-настрого приказав Косому не спускать с него глаз.
— А может, ну ее, эту бомбу? — Бешеный ползал по автобусу рядом с Лысым и сильно переживал. — Оставим всех в избушке — и бежать? А то я нервный...
— Далеко не убежишь, кудрявый. Ментов надо чем-то серьезно озадачить. Первым делом пусть бомбу обезвреживают.
— Так давай скажем, что бомба есть. Про-верить-то нельзя. Пусть ищут.
— Ох, и дурак ты, кудрявый. А если она у детей? Они-то ментам признаются.
— Так давай их оставим с этой бомбой! Все равно через полчаса взорвется — отключить-то не смогут. Даже я не смог бы отключить. Механизм сложный.
— А если они ее выбросили?
Бешеный выругался и пополз дальше, отрывая от штанов приклеившиеся жвачки.
Толстый, которому было поручено следить за общим порядком, прогуливался вокруг домика.
— Поесть бы! — весело сказал он звездному небу. И небо ответило:
— Запросто!
На самом деле ответило не небо, а геройская Ольга Быкова. Она выглянула из-за двери домика и протянула Толстому бутерброды, завернутые в салфетку.
— Для себя делала! — улыбнулась Оля. — Но вам — отдам с удовольствием. Только скажите, чтобы меня не трогали!
— Скажу! — обрадовался Толстый и ухватил бутерброд зубами.
— Вы своим друзьям-террористам тоже дайте! Здесь на всех хватит!
— А как же, дам! Непременно дам! — Толстый отвернулся и пошел подальше. — Как же, нашли пионера-комсомольца. Друзьям отдайте! Не друзья они мне сейчас! Бутербродами еще делиться!
Гоша Габаритзе огляделся. Ремонтный домик был достаточно мил и уютен. Печка, лавка, стул и даже книга о вкусной и здоровой пище зачем-то.
— Сколько пыли! — протянула Маша, проведя пальцем по столу, и чихнула.
— Сколько всякой всячины! — сказал Миша. Вдоль стен стояли лопаты, какие-то мешки, дорожно-ремонтное богатство.
Лена взяла лопату и помахала ей многозначительно — как оружием. Заложники подумали и дружно навалились на инструмент.
А Булкин, улучив момент, когда все были заняты раскопками, улыбнулся и пожал мерзкой плаксе Подполковниковой руку.
— Быстрее! Быстрее! — торопил себя Лысый, ползая по автобусу. — Еще двадцать минут, и придется уходить! Надо еще успеть отбежать на безопасное расстояние!
— А что с этим? — Бешеный кивнул на раненого Хромого. Тот лежал с закрытыми глазами и не подавал признаков жизни.
— Оставим здесь, пусть отдыхает. А вот Толстого и твоего второго нужно будет убрать.
И они отправились убирать двух членов своей банды.
— А у меня вот что есть! — сказал Булкин и достал из-под свитера автомат Косого.
— Ух ты! — закричали все.
— Дашь потом пострелять? — поинтересовался Клюшкин. А собака Пурга завиляла облезлым хвостом.
— Огурцов, можно тебя? — прохрипел Гоша.
Огурцов подошел. Оказалось, что нужно было снять верхний мешок из большой пыльной кучи. В принципе громила-культурист мог так наподдать очкарику, что тот бы совсем голос потерял. Но вместо этого Огурцов послушно полез по грязной куче вверх и через пару минут свалился уже вместе с мешком.
В мешке был цемент.
— То, что надо! — обрадованно просипел Гоша и принялся колдовать над цементом. Маша притащила откуда-то большой грязный чан.
— Что ты хочешь сделать? — запрыгал вокруг вооруженный Булкин.
— Ты же смотрел боевики, — сказал Гошa. — Вот и думай. Мне нужна вода!
Заложники переглянулись.
— А снег подойдет? — предложила Оля. Гоша подумал и решил, что подойдет.
— Вы ведь никуда не убежите? — спросил Косой Шуру с Люсей. — А то мне тут надо отойти ненадолго. Но я буду с улицы за вами наблюдать!
— Мы никуда не денемся! — пообещала Люся.
И Косой быстро-быстро отправился на улицу. Люся бросилась к чемодану и повторила уже известную ей открывательную комбинацию. Как там говорил Лысый... Кнопку нажать и рычаг повернуть.
— Ты что-то задумала? — спросил Шура. Люся кивнула, резво вытряхнула все содержимое чемодана на пол. И почему-то решила, что обязательно попробует подтянуться по математике. Чтобы уметь считать.
Прибежал вооруженный Булкин. Сначала он очень пожалел о том, что освобождать некого — все уже и так освободились. Потом увидел деньги и страшно обрадовался.
— Это что получилось? — спросил Миша и пальцем потрогал то, что растворялось в чане.
— Гангстерская ловушка, — хрипящий Гоша отряхнул руки. — Стоит сюда попасть террористу — и все. Застывает.
— Моментально в море! — с восторгом процитировал Клюшкин знаменитую кинокомедию.
— Вот только застывает слишком быстро. Нужно срочно найти террориста.
— Или место, где террористы бывают чаще всего! — Миша обрадовался своей придумке и выглянул на улицу.
Из приоткрытой дверцы ремонтно-строительного уличного туалета валил пар.
— Огурцов! — позвал Миша. Огурцов подошел. Опять же, поймите, он мог прихлопнуть Моську одним пальцем, но...
— Огурцов, мы с тобой сейчас возьмем цемент и отнесем туда.
— В сортир?! — благородно возмутился Огурцов.
— Там скопление террористов! Я бы и сам отнес, да сил не хватит, ты же знаешь.
— Ладно, согласился Огурцов. — Помогу. Но ты не очень-то здесь. В смысле... Если что — я и в табло могу. Ну ты меня понял?
— Слишком легкий! — взвесил Шура в руке пустой чемодан.
— Сейчас все будет в порядке! — успокоил его Булкин, взял чемодан и исчез.
Появился Клюшкин с Пургой.
— А что это вы тут? Деньги делите?
Люся внимательно посмотрела на Толяна.
— Быстро бегаешь?
— Это смотря от кого!
— На! — Люся протянула Клюшкину пластиковый пакет. — Здесь деньги. Спрячь где-нибудь в лесу. Если сможешь выбраться.
— А чего? Я смогу! — сказал Толян, и глаза его засияли.
Пригибаясь пониже, Огурцов и Миша выволокли чан с цементом на улицу. В салоне автобуса маячили тени — террористы искали бомбу.
— Дяденька, вы скоро? — вежливо поинтересовался Миша, добравшись с Огурцовым до туалета.
Из дощатой будки раздалось что-то нечленораздельное.
— Скоро! перевел Миша. — Слушай, Огурцов, я пойду посмотрю, где Толстый, а ты займись пока.
— Конечно, — проворчал силач Огурцов, — как только «Огурцов», так сразу «займись сортиром».
Миша обежал дом и немножко понаблюдал за Толстым, который дожевывал последний бутерброд. Бутерброд не очень-то дожевывался — очень уж крупный был, увесистый, — Толстый сердился. Но, в общем, этого террориста можно было не бояться. Пока.
— Вот теперь другое дело, — Шура подержал потяжелевший чемодан. — Ну, я пошел?
— Постой! — заволновалась Маша. — Это опасно. И потом, ты слишком большой. Тебе по лесу неудобно будет бежать. Елки разные, палки...
— Правильно! — согласился Гоша. — Выигрывая в росте, проигрываем в скорости. Я побегу!
— Мы побегим! — подал голос, возникая из темноты, Клюшкин.
— «Побежим», — поправила Маша.
— Я побежу. Кто километровки в школе лучше всех сдавал?
— Так это ты от меня все время бегал! — напомнил Огурцов. — Стянешь что-нибудь — и бежать! Через стадион. А учителя все время думали, что ты бегун-попрыгун.
— Так я и у Лысого тоже стянул! — Клюшкин с торжественным видом продемонстрировал украденное. — Хотя мне другие сигареты больше нравятся. Держи! — Толян протянул пластиковый пакет с деньгами Булкину.
— Не понял... — раздалось сзади.
В двери, в облаке морозного пара, стоял Косой.
— Закрывайте дверь, пожалуйста, холодно! — крикнула Оля Быкова.
Булкин радостно поднял автомат и произнес, как настоящий герой боевика:
— К стене! Это нападение! Стоять! Молчать! Бояться!
После чего Булкин сунул автомат кому-то рядом, кажется, Мише. И юркнул в дверь.
Правда, на пороге он столкнулся с кем-то крупным. Этот кто-то схватил его за уши и поднял в воздух:
— Что в руках?
— Документы!
И Булкин извернулся, как ящерица — с той только разницей, что ящерица иногда теряет хвост, а наш герой ничего не потерял, — и припустил в лес.
Бешеный — а это он оказался так некстати на пороге — издал тарзановский клич и помчался следом.
Толян Клюшкин тоже выглянул за дверь, аккуратно выбрался на улицу и тихо-тихо потрусил в темноту. Чемодан еле слышно терся о его костлявую коленку. Сзади, хлопая маленькими ушами по морде, пробиралась сквозь снег мужественная собака Пурга. Вы спросите, откуда они все — и Булкин, и Толян, и Пурга, по макушку утопавшая в снегу, — знали, в какую сторону бежать? Я вам абсолютно честно отвечу — они не знали. Но если учесть, что на единственной дороге стоял автобус, в котором копошился Лысый, а со всех сторон дом окружал нетоптаный лес с сугробами до клюшкинских ушей... то оставалось двигаться по одной из двух еле видных тропинок, сотворенных еще дорожноремонтниками. Одну тропинку выбрал себе Булкин, а по другой сейчас пытался бежать Клюшкин.
Лысый как будто чувствовал. А может быть, Клюшкин перемещался недостаточно тихо. Террорист выглянул из автобуса, нехорошо улыбнулся и тронулся вслед.
А в телевизоре все еще праздновали Новый год.
— Порядок! — доложил Огурцов. — Сортир заминирован по высшему разряду.
— Отлично, теперь остается решить, как быть с Лысым. — Гоша протер очки и посмотрел на часы Люси. В общей сложности со времени их въезда в лес прошло пятьдесят девять минут: — Давайте подумаем. Толстый спрятался за домом и не выйдет, пока не съест бутерброды, Бешеный убежал за Булкиным, Хромой — болеет в автобусе. Надо, кстати, посмотреть, в каком он состоянии.
— Я посмотрю! — вызвалась Маша и глянула по сторонам. Ее смелость должна была произвести эффект на мальчиков.
— Тебя проводить? — поинтересовался Огурцов. Эта формулировочка расстроила Машу. Что за сантименты! Что за бабий лепет. «Проводить»... Нужно было сказать: «Я с вами!» Или: «Нет! Не рискуй! Я сам!» Или: «Ура! Какая смелая Маша!»
— Спасибо, сама дойду, — сухо бросила Маша и убежала.
— Аккуратнее там! — крикнула вслед добрая Оля. — Если там Лысый, сразу беги назад!
— А где Косой? — вдруг спросил Огурцов и посмотрел по сторонам. — Он должен был быть где-то у вас!
Все переглянулись. Косого не было. Когда и как он сбежал — неизвестно. А это значило, что еще один террорист оставался снаружи и мог помчаться на помощь Бешеному. На это никто не рассчитывал.
Василий Булкин, первоклассник сто двадцать третьей средней школы, двоечник и разгильдяй, мчался по черному лесу с пластиковым пакетом в руках. Вслед за ним, тяжело дыша, бежал Бешеный. Булкин был шустрее, но Бешеный — выносливее. Булкин легко лавировал между деревьев, зато Бешеный делал большие шаги. Булкин прыгал, как заяц, — Бешеный мчался напролом, как лось. В принципе они оба были одинаково плохими бегунами. И все-таки расстояние между ними стремительно сокращалось.
— Стой, щенок! — хрипел Бешеный. — Убью!
— А-а! — кричал в ответ Булкин то ли от страха, то ли для поднятия боевого духа.
Вдруг деревья расступились, и Булкин оказался на самом краю огромного обрыва-котлована. Все, что мог сделать Василий для того, чтобы не упасть вниз, — это схватиться за что-нибудь впереди. «Чем-нибудь» оказалась елочная лапа, очень скользкая и страшно колючая. В сущности, первоклассник просто повис на ней прямо над тридцатиметровым обрывом. И только благодаря своей обезьяньей ловкости и регулярным домашним тренировкам типа «убежать от злого папы с ремнем», Булкин восстановил равновесие. Правда, ему пришлось бросить пластиковый пакет вниз.
Судя по хрусту снега и злым словам, Бешеный приближался.
Маша очень аккуратно вышла на улицу, посмотрела налево, потом направо. На цыпочках направилась к автобусу.
Фары «Икаруса» были выключены. Окрестности слабо озарял лишь свет из салона. Быть может, поэтому заложникам удалось под прикрытием темноты сделать так много?
Маша осторожно заглянула в салон. Лысого не было. Где-то в конце салона слабо постанывал Хромой. Маша подошла к нему и тронула его пальчиком. Террорист не шевелился. Маша тронула еще раз — та же реакция. Маша направилась к выходу.
— Бегите, — слабо простонал Хромой, — у них тут бомба. И учительницу свою не забудьте, она у вас хорошая...
— Бомба уже у нас, — сказала Маша, — а Анну Ивановну мы вам тоже не оставим. Она нам еще за четверть оценки не выставила.
— Бомба взорвется через пять минут... Бегите...
— А как же вы?
— Я сам виноват... Бегите...
Маша пожала плечами и направилась к выходу. Даже сделала несколько шагов вниз по ступенькам автобуса...
— Стоять!
Маша подняла глаза. Перед ней, дожевывая братские бутерброды, стоял Толстый.
Условия, в которых бежал стайер Клюшкин, были посуровее булкинских. Во-первых, Клюшкину мешал тяжелый чемодан. Во-вторых, Толян очень переживал за свою Пургу, которая уже отстала и могла потеряться. В-третьих, Лысый стрелял.
Толяну приходилось много петлять и даже убегать в сторону от тропинки. Пули эффектно сверкали в темноте и со звуком «чпок!» впивались в замерзшие деревья.
— Не имеете права! — кричал Клюшкин. — Это нечестно!
— Бросай чемодан, кудрявый! — весело отзывался Лысый. — Ты попался!
— Я только когда голову не вымою — кудрявый! — обижался Клюшкин. — А вы вообще лысый!
— Чпок! Чпок! — стрелял Лысый.
— Гав! Гав! — ругалась где-то в лесу Пурга.
— Я милиции все расскажу! — успел погрозиться Клюшкин и вдруг полетел вниз. Стук! Бам! Переворот! И Толян повис над обрывом, ухватившись одной рукой за скользкий, обледеневший корень сосны.
Лысый, тяжело дыша, наклонился сверху, оценил безнадежное клюшкинское положение и нежно улыбнулся:
— Да... Не повезло тебе, кудрявый. Сам не выберешься.
— Не выберусь, — согласился Толян и поскреб ногами гладкую ледовую стену обрыва.
— Ну, давай меняться, — Лысый спрятал пистолет в карман. — Я тебе — руку, ты мне — чемодан.
— А не обманываете? — пробурчал Клюшкин и посмотрел вниз. Голова закружилась...
— Я тебя когда-нибудь обманывал? — Лысый протянул руку: — Давай, кудрявый, чемоданчик.
— Сначала меня.
— Чемоданчик!
— Хорошо, — и Толян с трудом подтянул чемодан вверх.
Толстый распахнул дверь дома ногой и заорал с порога:
— Конец вам, салаги! Власть меняется!
Одной рукой он держал автомат, другой — до смерти напуганную Машу.
— Сбежать хотели, да? Не выйдет у вас ничего, ребятки! — Толстый восторженно хрюкнул. — Ничего не выйдет.
Договорить он не успел. Раздался звук удара, что-то мелькнуло быстро, как молния. Толстый удивленно посмотрел на свою руку. Автомата в ней не было. Автомат исчез где-то в снегах сзади.
— Что такое? — пробормотал террорист. Перед ним высилась в боевой стойке десятиклассница Лена Прыгунова.
— Ах, вот вы как — Толстый отшвырнул Машу, причем та ударилась своей распрекрасной головой о деревянную стену и свалилась на пол без чувств.
Кто-то бросился к Маше, кто-то отбежал в сторону.
Десятиклассница Лена и террорист Толстый топтались друг напротив друга, изнуряя себя боевыми стойками. Все это было похоже на сцену из китайского боевика. Или японского. Потому что по комплекции Толстый больше напоминал борца сумо.
—У-у-у! — по-кошачьи провыла Лена.
— Ха-ха! — противно заржал Толстый.
—
— Я бы от такого удара умерла! — прошептала рыжая Люся и прижалась к Шуре.
Толстый размахнулся и по-боксерски ткнул в Лену кулаком. Прыгучая Лена увернулась. И дальше началась невообразимая каша. Лена визжала, как Брюс Ли. Толстый кряхтел, как сорок два медведя. Они вертелись, толкались, били друг друга, размахивали руками-ногами, отпрыгивали в стороны, падали, вскакивали! По дому, натыкаясь на печки-лавочки и спящую Анну Ивановну, носился какой-то огромный шар из Лены и Толстого! Изредка противники разбегались в стороны, и тогда было видно, что нос Толстого разбит и что Лена смертельно устала.
Ребята вокруг орали, свистели и топали ногами. Кто-то начал скандировать по-футбольному: «Ле-на! Чем-пи-он!» Маленькая Катя Подполковникова собирала застывшие цементные крошки и пыталась бросать ими в Толстого. Но, по сути, больше помочь Лене было нечем.
Когда уже стало казаться, что бой будет длиться бесконечно, Толстый вдруг упал. В момент террористического приземления домик тряхнуло. Вслед за своим противником упала Лена. Оба лежали тихо, смирно, как будто спали. И почему-то улыбались во сне.
***
Булкин висел на еловой лапке, упираясь ногами в самый край обрыва. Из чащи вылетел Бешеный. Затормозить он, разумеется, не успел и словно бобслеист-олимпиец заскользил вниз. И повис, болтая ногами, ухватившись за сосновый корень. На родном брате-близнеце такого же корня болтался где-то в километре отсюда Толян Клюшкин.
— О-о-о! — крикнул Бешеный.
Булкин осторожно отпустил ветку и пополз к поверженному врагу.
— Руку дай! Дай руку! — кричал Бешеный.
— Не могу! — огорченно признался Булкин. — Не имею права. Тем более вы ругаться будете. Документы-то вниз упали.
— Выберусь — я тебя голым в Африку пущу! — заорал Бешеный и стал грызть корень сосны зубами.
— Попробуйте, — согласился Булкин. — Ну, я пойду.
Он гордо уходил назад, в лес и все время думал — а может, вернуться? Как в боевиках — сказать красивую речь. Сделать что-нибудь невероятное — например, пощекотать Бешеного. Он щекотки наверняка боится. В боевиках террористы боялись. Или после красивой речи взять и натравить на Бешеного белую мышку - «сибирскую язву»... И Бешеный отдернет руки и полетит вниз... Нет.
— Нет! — вслух сказал Василий. — Мы мирные. Нам никого в пропасть бросать нельзя.
Булкин шел по лесу и чувствовал, что благородство просто прет из него во все стороны.
Маша пришла в себя и увидела склоненное огурцовское лицо.
— Хотел тебя спасти, но не успел, — засмущался Огурцов.
— А искусственное дыхание не пробовал? — вдруг спросила Маша.
— Нет. Руку сломать могу. Врезать как следует могу. А искусственное не могу. Нету таланта.
Маша улыбнулась.
Клюшкин из последних сил поднял вверх чемодан. Лысый взял его, провел рукой по замкам — все ли в порядке? Потом присел и посмотрел на Толяна.
— Ну, чего? Вытаскивайте меня, что ли!
Клюшкинские руки совсем замерзли, ногам не во что было упереться.
Лысый протянул руку, подержал ее над Клюшкиным, пошевелил пальцами, затем выпрямился и сказал:
— Обманул я тебя, кудрявый. Не выйдет из меня спасителя. Повиси пока.
— А говорили, что не обманываете.
— Шутил, значит, я вообще люблю пошутить. Ну, мне пора. Кстати, там у вас через минуту такой салют будет! Малыши-глупыши! Бомбы воруем, а отключать-то не умеем! Прощай, кудрявый.
— Я все милиции расскажу, — пробурчал Клюшкин и попытался по корню подползти вверх, но тут же съехал обратно.
Лысый вздохнул и пошел прочь. Не к дому, где его должны были ждать друзья, и не к шоссе, где могла быть милиция. Лысый пошел своей дорогой. Ему было все равно, что случится с остальными. Главное — у него был чемодан. Шаги его становились все тише, тише. А потом исчезли совсем.
— Пурга! — позвал Толян слабым голосом: — Пурга! Ко мне!
Пурга осторожно подползла по ледовому спуску к самому краю.
— Пурга! Хозяин того... Грохнется сейчас... Дай ты хоть лапу, Пурга.
Собака заскребла когтями по льду и завыла в тональности «ми минор».
Заложники долго думали, как связать Толстого. А главное — чем? Мешочных веревок-завязочек не хватило бы даже на то, чтобы обвить жирный палец террориста. Не говоря уже о его «талии». Посовещались и решили оттащить пленника к автобусу и засунуть в багажник. Так, по утверждению Огурцова, обычно делали в кино.
Легко сказать — оттащить. Даже видеть Толстого было тяжело, а уж таскать его... Причем бережно таскать, нежно! Так, чтобы случайно не разбудить.
Сначала Шура и Огурцов волокли Толстого на чехлах от автобусных кресел. Затем чуть-чуть катили по снегу. Затем остановились у открытого Гошей багажника.
— Ну, дальше я, — вздохнул Огурцов. — Разойдитесь. Сколько он весит?
— Килограммов сто пятьдесят, — предположил Гоша.
— Сто семьдесят! — надбавил Миша.
— Сто шестьдесят, — сказала Оля, чтобы никому не было обидно.
— Тренер меня убьет, — пробормотал Огурцов. Сосредоточился, повздыхал полной грудью, размял кисти. И взял вес!
Вернее, швырнул его в багажник.
А Маша бросилась на шею к Огурцову:
— Я согласна! Пойдем на какую хочешь вечеринку!
— Годится! — заулыбался Огурцов и тут далеко в лесу раздался громкий взрыв.
А спустя десять минут из лесу выскочила собака Пурга, от снега больше похожая на зайца. Приблизительно в то же время с другой стороны появился первоклассник Вася Булкин, сияющий, как космонавт после успешного приземления.
— Где Клюшкин? Где террористы? Где чемодан? — заволновались все.
Булкин пожал плечами:
— Бешеный висит на сосне. Наверное, уже свалился. Где Клюшкин — не знаю. Может, она знает?
И все кинулись к собаке. К собаке Пурге, которая красноречиво держала в зубах окурок сигареты «Пурга».
— Это — послание от Клюшкина! — захрипел Гоша. — Скорее туда!
Все помчались по тропинке за Пургой.
У автобуса остались только Маша с Огурцовым. Они раздумывали, куда пойдут вместе завтра и послезавтра.
Клюшкина спасли в последний момент. То-лян уже спел прощальную песню и меланхолично ждал, когда его пальцы окончательно замерзнут. Тут его схватили за шиворот, за рукава и за волосы.
— Что-то вы долго, — проворчал Клюшкин, рассматривая свои воспаленные, красные руки. — О, клево! Как будто я на груше тренировался! Полчаса лупил без остановки!
Анну Ивановну разбудить так и не удалось. Слава богу, она была легкая и удобная для поднимания. Так что ее загрузили в автобус без труда.
Кстати, Хромой пришел в себя и теперь сидел на водительском месте и что-то говорил в маленький микрофончик.
— Это «Голубя» микрофон! — заорал Булкин. — Как вы его нашли? Отдайте немедленно!
— Ориентиров нет, — продолжал докладывать Хромой. — Какой-то дом, небо, лес. Дорога. Попробуем найти. Тут много троп, можем заблудиться.
— С кем это он? — подозрительно прищурился Огурцов и закатал рукава. Ему понравилось быть любимым Машиным героем.
— Скорее всего с террористами, — вздохнул Миша, — рассказывает, как нас найти.
— Да ну, — обиделся Булкин, — рация у «Голубя», а не у террористов. Значит, он разговаривает с «Голубем».
— С кем общаемся? — нагло поинтересовался Клюшкин, подойдя поближе.
— Не бойся, со своими, — слабо улыбнулся Хромой и снова вернулся к микрофону. — Пострадавших среди детей нет, все целы. Постараемся выбраться самостоятельно, но подмогу все-таки высылайте.
Клюшкин не выдержал, наклонился к микрофону и заорал:
— Голубь! Голубь! Я — герой сто двадцать третьей школы Клюшкин! Голубь! Скажи чего-нибудь! А то мы тут не верим.
— Дубина! — застыдился за друга Булкин. — Он же только слышать нас может. А отвечать не может.
— Голубь! — Клюшкин даже рассердился. — Ну, пошуми хотя бы! Крыльями похлопай! Постреляй там за лесом, если слышишь! Десять залпов из миномета! И тридцать пять — фугасы!
— Да где он тебе найдет минометы! — все начали дружно отговаривать Клюшкина, — Попроси хотя бы зенитки.
И тут над лесом засверкали-запереливались сигнальные ракеты. Десять выстрелов.
Автобус вел Хромой. Он сильно ослабел от ранения, но держался мужественно.
Анна Ивановна периодически просыпалась, спрашивала, где террористы. Ей отвечали, что террористов нет. Тогда она снова засыпала и просила разбудить, когда начнется конкурс.
Мобильный телефон, заброшенный Бешеным подальше, заработал. Оказалось, его отключили специально по просьбе милицейского «Голубя» Петровича. Чтобы не дать террористам возможности договориться и подготовиться к своему гадкому делу.
Вы спросите, а куда же делся Косой? Он смирно сидел все время в цементной ловушке. Когда он успел попасться в нее — неизвестно. Но попался и даже не пытался сопротивляться.
— Вы же были вооружены! — ныл он, пока его пытались выдолбить из цемента.
— Как вооружены? — удивлялся Булкин. — Автомат-то без магазина. Вы, дядя, мне сами патронов не дали.
— А я думал, ты их украл. Знал бы... Я бы... Эх!..
Скорее всего, Косой сам потерял магазин, да и Булкин божился, что ничего не брал...
— Люся, как ты? С Новым годом! — кричал Люсин папка в телефон.
— Все в порядке, папка, спасибо! — отвечала Люся и улыбалась. — Пап, я тебе столько всего расскажу! Пап, я с Шурой Самолетовым познакомилась!
— Шура с самолетом? — переспрашивал папка. — А без самолета никак нельзя? Ладно, приводи их завтра на чай!
— Знаешь, Оль, — Миша внимательно посмотрел на Быкову. — Ты такая красивая!
— Я красивая? — Оля чуть не упала в проход.
— Красивая. Так что... не худей!
— Или худей по-человечески! — вынырнула откуда-то Маша. — Я тебе одну диету расскажу! Мою любимую. И, кстати, тебе нужно сменить прическу! И фасон. Я думаю, тебе пойдет синее. Приходи ко мне в гости. Поговорим.
— Спасибо! — засмущалась Оля.
И Миша смущался, но виду не подавал. Ему тоже, между прочим, казалось, что Оле пойдет синее.
Клюшкин радовался с Пургой.
Булкин ухаживал за Косым. Террориста так и не удалось выдолбить из застывшего цемента. Косой остался в чане. И сейчас он был похож на туриста, сидящего на вокзале на полу. Хотя вокруг было много свободных мест.
Катя Подполковникова тихо задремала, уткнувшись в Анну Ивановну. Без рева. И даже без сказок. Хотя сказки полезны маленьким детям. Рядом с ней отдыхал тряпичный Бублик.
Огурцов, Маша и Лена Прыгунова живо обсуждали преимущества восточных единоборств. Решили тренироваться вместе. Лена понимала, конечно, что ей придется повозиться с начинающими. Но чего не сделаешь ради дружбы.
Гоша и Шура разговаривали о терроризме и насилии. Пришли к выводу, что нужно чаще разговаривать. В смысле — дружить и общаться на умные темы. Гошино горло прошло. Все было нормально.
И тут засверкали огни вертолетов, загудели моторы, заорали в мегафоны люди. Автобус выехал из леса и попал в центр внимания журналистов, милиции, телекамер и просто сочувствующих. В окна светили и стучали. Громко играла музыка, а в дверь уже махала варежками корреспондентка Аэлита Баева.
Светало. В телевизоре появилась праздничная заставка. Корреспондент в бобровой шапке сделал радостное лицо и прокричал:
— Ура! Ура! Эта ночь — воистину праздничная! Заложники на свободе! Преступники наказаны! Весь мир торжествует! Давайте же посмотрим сюжет, который только что снят нашим корреспондентом Аэлитой Баевой! Так сказать, репортаж с колес в прямом и переносном смысле!
Появился автобус, уже прибранный н украшенный новогодними гирляндами.
— Конечно, было чуть-чуть страшно, — сказал Миша.
— Нет, было совсем не страшно! — прокричал Булкин.
Появилась Аэлита Баева и промолвила:
— Как вы знаете, дорогие друзья, мы встретили Новый год вместе. Мы показывали всей стране, как веселятся дети. Потом случалось нечто ужасное!
Далее стали показывать отснятые у елки картинки, беснующегося Лысого, стреляющих террористов, отъезжающий автобус. Аэлита Баева говорила уже за кадром:
— Появились новые террористы, они попытались запугать нас, прессу. Но правду не напугаешь! Корреспонденты продолжали снимать, а я в это страшное время брала интервью у некоторых героев.
Появился лежащий в снегу лупоглазый милиционер Семен. Сняли его, видимо, сразу же после отъезда автобуса.
— Вы бы хотели поздравить народ с Новым годом? — спрашивала сидящая рядом с ним в снегу в красивой позе Аэлита Баева.
— Я хочу сказать, что террористов мы все равно возьмем! И получше, чем какая-нибудь группа захвата «У»! А еще, пользуясь случаем, хочу передать привет товарищу Полукарпову. И той девушке из автобуса. Хочу напомнить ей, что мы встречаемся у кинотеатра «Красная Армия».
Снова начали показывать картинки нападения, лес. А голос Аэлиты Баевой продолжал ликовать:
— Матерый милиционер Петр Петрович Полукарпов чудом выжил в суровой схватке с террористами. Именно он снабдил одного из заложников микрофоном и смог получить важнейшую информацию о бомбе, установленной в автобусе.
Появился «Голубь» Петрович, весь перевязанный, и сказал:
— Главное — не спешить!
— Но что самое важное,— продолжала Аэлита Баева, — Петр Петрович смог предупредить заложников, и они самостоятельно нашли и обезвредили бомбу!
Появились Василий Булкин и Катя Подполковникова.
— Ну, мы нашли ее под стулом, — начал Булкин.
— Я нашла! — поправила Катя.
— А потом прибежали террористы, и мы ее спрятали.
— Я ее спрятала! Я ее вот сюда спрятала! — Катя задрала свитер и похлопала себя по животу. — Она такая маленькая, холодная. Я ее рукой прижимала, а она тикала.
— Можете себе представить, дорогие друзья, — продолжила за кадром Аэлита Баева. — Эти маленькие дети, эти хрупкие создания, носили на себе взрывчатое вещество! И они не признались террористам, как те ни настаивали. В ход шли даже угрозы и запугивания. Дети оказались мудрее, чище, целостнее.
Появился очкарик Гоша Габаритзе.
— Я быстро разобрался в устройстве этой бомбы. Было не очень сложно. Мы проходили похожие механизмы в кружке «Юные вундеркинды». Мы решили не отключать устройство, я просто сделал так, чтобы бомба не взорвалась случайно. Я ее... э... амортизировал! И она потом все время хранилась на Кате, потому что Катя вызывала меньше подозрений. Как любая маленькая девочка.
— Вы видите момент передачи денег террористам, — продолжила рассказывать за кадром Аэлита Баева. А в телевизоре замелькали картинки прибытия вертолета с деньгами, Лысый, рыжая Люся, отчаянно пытавшаяся открыть чемодан.
— По гениальной задумке наших силовых структур, террористы должны были попасть в капкан, не доехав до аэропорта. Там, где заканчивается дорога, в тупике, похитителей ожидала группа захвата. Там и должна была счастливо решиться судьба денег и детей. Но неожиданно террористы получили подкрепление, хотя было сделано все возможное для того чтобы лишить их связи с себе подобными. И вот это подкрепление все изменило. Террористы забрали деньги и исчезли в лесу, в неизвестном направлении. И только благодаря смелости детей они потеряли сначала деньги, а потом и все шансы на победу.
В кадре появился Шура:
— Мы решили разделиться. Необходимо было отвлечь бандитов от дорожно-строительного дома, где мы спрятали в печке переданные террористам деньги и документы. А Василий Булкин и Толик Клюшкин, взяв пластиковый пакет из-под документов и чемодан из-под денег, увлекли за собой в лес самых опасных террористов. Мы знали, что дорога заканчивается и впереди — обрыв. Гоша вычислил время, за которое можно добежать до него. Таким образом, у Клюшкина и Булкина была самая сложная задача — заманить террористов к обрыву, «отдать» им «документы» и «деньги», и успеть убежать самим. А в том, что террористы не вернутся к домику, получив то, что им надо, мы были уверены. Такие, как они, легко предадут товарищей. Так мы решили. И не ошиблись.
— А что было в чемодане и в пакете, если настоящие деньги и документы лежали в печке? — спросила корреспондентка.
— В чемодане как раз и лежала бомба. Люся завернула ее в свой шарфик, поэтому она не стучала о стенки. А в пакете были старые газеты и журналы. В общем, ничего особенного.
Аэлита Баева еще долго рассказывала по телевизору про то, как маленькие дети победили больших террористов. Но сами дети не видели сюжет. Они спали, уставшие от приключений. Автобус направлялся домой.
За рулем сидел перевязанный милицейский «Голубь» Петрович. Он аккуратно объезжал ухабы и изо всех сил старался не курить.
Кроме него, покой детей охраняли лупоглазый Семен и журналист Джон. Вернее сказать так — не тревожили. И Семен и Джон сами спали, как младенцы.
Становилось светлее. Впереди сонно мигали синими огоньками машины сопровождения. Какие-то зарубежно-телевизионные вертолеты пытались зафиксировать процесс возвращения детишек домой.
Вдруг раздался звонок мобильного.
— Извините за беспокойство. С Новым годом. Это директор сто двадцать третьей школы. Можно ли услышать Анну Ивановну?
Анна Ивановна наконец пробудилась ото сна и схватила трубку. И долго еще моргала и вертела головой, пытаясь сориентироваться в пространстве и времени. Вид у нее был сонный и сильно удивленный.
— Анна Ивановна! — забормотал директор. — Спонсоры в восторге! Беспокоятся только, не сильно ли пострадал автобус. Они сейчас сидят, смотрят «Евроньюс», там вас показывают. Не могли бы вы попросить водителя повернуть автобус несколько боком. Чтобы был виден спонсорский телефон.
— Какой телефон? — не поняла Анна Ивановна. — Какие спонсоры?
— И еще, Анна Ивановна, — голос директора стал тише, — тут вчера Борис Борисович приезжал за премией. Утверждал, что был с вами. Чего-то я не понимаю. Он был с вами или не был?
— Он с нами был. Мысленно! — сказала Анна Ивановна. — Он болел за нас на расстоянии!
—A-а, ну тогда я его не буду увольнять. Приезжайте скорее, Анна Ивановна! Мы хотим наградить вас медалью «Учитель-Герой» и ценным подарком.
И директор повесил трубку.
Дети начали просыпаться, все потягивались и зевали.
— Как спалось? — улыбнулся Миша Оле.
А Булкин заорал на весь автобус: «Доброе утро!»
Анна Ивановна постучала пальчиком по спине «Голубя» Петровича.
— Скажите, а что с ними теперь будет? Ну, с террористами. Понимаете, они не все одинаково плохие. Некоторые нам даже помогали. Отучали Плюшкина курить.
— А что с ними сделается? Разберемся... — мудро изрек Петрович. — Все будет по справедливости. Тому, который вас привез, — одна мера наказания. Тому, которого с сосны сняли, — другая.
И Анна Ивановна, успокоенная справедливостью, пошла на свое место, где проснувшаяся Катя Подполковникова играла в «ладушки» с журналистом Джоном.
Юный милиционер Семен, откашлявшись, подобрался поближе к Лене Прыгуновой. И, знаете, при свете дня он был очень даже милый. И лупоглазость его была очень милой. И бронежилет его был очень милый. И еще Лена подумала, что у него должна быть неплохая физическая подготовка. А этот пункт был для Лены очень важен.
И пока Лена и милиционер думали, что бы такое замечательное сказать для начала, появился Булкин и заявил:
— Дядь, дай бронежилет!
— Представляю, как нас встретят в городе! — сказал Гоша.
— Да, мы теперь «звезды», — ухмыльнулся Клюшкин.
— Слушайте, а у меня же послезавтра день рождения! — крикнула Маша. — Приходите все!
Все радостно разорались, собака Пурга провыла «Хэпи бездэй ту ю», а Булкин прыгал по сиденьям в бронежилете и пел Песнь Довольного Воина.
А потом начались звонки на мобильный.
— Алло! — кричала Олина мама. — Олечка, бабушка испекла твой любимый пирог! Приходи с друзьями!
— Толик! Толик! Не волнуйся, отцу прислали после программы сто пятнадцать вставных челюстей! — радовалась мама Клюшкина. — Возвращайся, не бойся! А собаку прокормим, ничего! Что ж мы, не понимаем, что ли.
— Машенька! — плакала от счастья мама Маши. — Тебе звонили с киностудии! Хотят пригласить на главную роль! В рекламу колы!
— Василий! — шептал Булкин-старший. — Василий! Тут тебе компьютер прислали. С играми всякими. Говорят — подарок от президента. Всем заложникам — по компьютеру с играми. Так знаешь что? Мать сейчас сидит, играется. Что вы там такое сделали, а?
— Миша! Папа вернулся! — мама Миши Мосько, одинокая женщина, не знала, чему радоваться больше. — Папа вернулся и сказал, что таким сыном, как ты, надо гордиться!
А Гошина бабушка сначала охала полчаса, а потом сообщила, что Гоше позвонили двадцать девочек и признались, что жить без него не могут.
А еще позвонили из одной редакции и предложили Шуре Самолетову выпустить книжку его стихов.
А еще позвонили тренеры Лены и Огурцова и очень хвалили своих воспитанников.
А еще позвонил учитель физики Борис Борисыч и просил у Анны Ивановны прощения.
А еще позвонили с телефонной станции и сказали, что за все эти разговоры платить не надо. Телефонная станция делает подарок.
В общем, можно было бы закончить эту автобусную историю... Напоследок скажем лишь, что журналист Джон и Анна Ивановна вскоре поженились, жили счастливо, и Анне Ивановне так и не пришлось никогда воспользоваться газовым баллончиком — первым подарком жениха. Потому что в их жизни больше не было никаких террористов и никаких неприятностей. Чего и вам желаем.