Когда-то этот мир был прекрасен. Когда-то здесь жили люди. Человечество достигло небывалых высот в различных отраслях. Мы передвигались на компактных машинах, которым не требовались колеса, мы строили высокие здания, что не вредили природе, мы победили рак, ВИЧ, СПИД и многие болезни, в том числе и старение. Мы забыли про войны. Жить было просто.

Все хорошее имеет свойство заканчиваться. Какая-то дурацкая человеческая ошибка привела к расколу всего мира. Трудно точно сказать, что же на самом деле произошло, но все изменилось. Луна на небе превратилась из желтого диска в красные осколки, растянувшиеся в тонкую линию. Просто БУМ и весь привычный мир развалился подобно нашему спутнику. Больше не было ни приливов, ни отливов, вода стала уходить куда-то вглубь земли. Реки, озера, моря обмельчали. Рельеф изменился. Цветущие города превратились в мертвые пустыни. Люди умирали.

Я не помню уже много. Какие-то полгода (кажется) и все забылось. Не помню детства и молодость. Боже, я даже не помню, сколько мне лет и какой сейчас год. Прошлое стирается потихоньку. Надеюсь сохранить хоть какие-то крупицы, записывая в этой тетради все, что удается достать из моей головы.

Самое ранее воспоминание это рождение моей дочери. Та радость, что переполняла меня, когда я гладила её еле покрытую пушком голову, вдыхала сладкий аромат кожи и безмерно любила четырехкилограммовый комочек жизни. К сожалению, память о её взрослении покинула меня.

Следующее воспоминание — это конец всего. Я, мой муж — лицо которого я совсем не помню — и дочь были на подземной парковке, когда все содрогнулось. Стены сотрясала ужасающая сила. Мы испугались, что окажемся под завалами и поспешили выбежать на улицу. Не знаю, стало ли именно это наше решение роковым или все должно было в любом случае произойти.

Когда мы оказались на улице, то перед нашими глазами предстала ужасная картина. Небо было огненно красным, асфальт плавился, все вокруг горело и источало отвратительное амбре, от которого слезы наворачивались на глаза. В воздухе растворился запах паленой кости и разложения. Это был ад. Люди вокруг кричали и визжали, словно от нестерпимой боли. Когда я посмотрела на моих любимых, те заорали, непонятно от чего. Казалось, они были целы. Но, в тоже время просто упали на колени и пытались содрать с себя одежду, скребли ногтями по горлу и лицу. Голоса их сорвались. Потом с их кожей начали происходить непонятные метаморфозы. Она потемнела, стала съеживаться и покрываться волдырями. Мои близкие заживо разлагались. В какой-то миг их крики превратились в булькающие звуки. Было невыносимо больно смотреть на их страдания. Моя маленькая девочка умирала прямо у меня на руках, пыталась звать меня, смотрела большими глазами, полными страданий, но я ничего не могла сделать и только в ужасе наблюдала, как её кожа кусками шлепается на землю под нами.

Господи, ей было всего шесть лет.

Я упала на горячую землю без чувств.

Очнулась только ночью в кромешной тьме и гнетущей тишине. Почему я выжила? Что случилось? Я до сих пор задаюсь этими вопросами. Помнится я бездушно брела по улицам, натыкаясь на оставленные на дороге машины, и спотыкаясь о кучки жижи, что когда-то были людьми. Мне хотелось закрыть глаза навечно. Но в голову никак не приходил способ собственного умерщвления. Поэтому я продолжала идти, пока на заре следующего дня просто не осела обессиленная на тротуар.

Странно вот что, я не помню больше живых людей. Ни одного человека за все это время. Боюсь, что я одна осталась в этом мире.

Сейчас я в каком-то большом городе, здесь все занесено тоннами песка. В магазинах практически ничего не осталось из продовольствия. Все что я смогла найти это две банки сублимированного кофе и пачку с печеньем. Не могу понять, кто мог снять с полок все консервы? Почему магазин выглядел так, как будто в нем кто-то уже был? Следов я не нашла.

Не знаю, куда мне идти дальше и что делать. Я соскучилась по общению. Иногда я говорю со своими умершими родственниками или сама с собой. Наверное, проще будет умереть, но какая-то часть меня хочет продолжать существование, и я иду, поддаваясь внутреннему зову.

Почему я стала забывать? Что творится с моим сознанием?

Иногда я вижу силуэты на темных улицах, и странные мелькающие огоньки, но когда я бегу на то место, где недавно видела странное явление, то ничего не нахожу. Мне становится страшно ходить по улицам ночью. Поэтому последнее время стараюсь обитать в квартирах или номерах отелей и, непонятно зачем, подпираю дверь стулом.

А может, я просто сплю? Лежу в коме, и мне видятся всякие ужасные картины? Как бы мне этог… (запись обрывается)

Что-то не так. Странный скрежет я услышала в коридоре. Когда вышла из квартиры, вооружившись кухонным ножом, то ничего не обнаружила. Может просто показалось? Но это было поистине странно и жутко. Кто-то еще здесь есть? Неужели я увижу живых людей или хотя бы животных? Хотя, с последними лучше видеться на расстоянии. Ибо даже обычная собака способна одичать в этом новом мире, одиноком и брошенном всеми богами.

Серые глаза. Вспомнила их. У мужа были серые глаза. Кажется, тетрадь помогает, а может, я путаюсь. Сегодня, буквально спустя полчаса после заката снова мне виделись странные силуэты в зданиях и на улицах. Если днем в этой заброшенной пустыне стоит густая тишина, то с заходом солнца (теперь оно стало еще жарче) округа наполняется непонятными звуками. И либо воображение играет со мной, или я на самом деле слышала душераздирающий вой в нескольких кварталах от себя.

Наконец, я нашла хорошую квартиру, со сложной архитектурой. Она огромная и ходы в ней запутаны. Зачем я выбираю такие жилища? Неужели подсознание чувствует опасность? И если так, то от чего или от кого исходит она? Вопросов становится только больше. Сейчас я нахожусь в спальне. Не смотря на огромный слой пыли мне неудобно стало ложиться в одежде на шикарную кровать, что здесь стоит. Я как следует выхлопала одеяло и подушки. Впервые в этом новом мире я позволила себе спать раздетой. И, о, ужас, как же я хочу помыться. Дождя не было около полумесяца.

В огромной гардеробной я нашла генератор. Старой модели, работающий на бензине (кажется, бензин был повсеместно запрещен еще задолго до Конца). Надеялась на чудо, но, увы, топлива в нем не оказалось, как и во всей квартире. Стоит поискать, либо на заправках, либо в машинах и флаерах (проверить бак или канистры). Хотя это топливо настолько древнее и необычайно вредное, что найти его будет просто невероятной удачей. Не уверена, что когда-нибудь получится запустить генератор и наконец, увидеть электрический свет. Послушать бы радио, но это уже мечты. Может, на волнах осталось хоть, какое-нибудь сообщение?

Никак не могу вспомнить, кем была в той жизни. Заметила, что неплохо разбираюсь во всяческих механизмах. Без труда представляю, как должен работать тот или иной прибор, практически вижу всю его внутреннюю начинку. Несколько недель назад мне даже удалось завести флаер, такой маленький с выпученными, круглыми фарами, но у него были расплавлены платы управления, так что можно было двигаться только вертикально. Больше я не пробовала реанимировать технику. Все остальное, что мне попадалось на пути, было в столь плачевном состоянии… в общем, стараться смысла не было.

Это наводит меня на мысль, что возможно, я была механиком или кем-то подобным. Хотя, от осознания этого никак не становится легче.

На улице сейчас кромешная тьма, впрочем, как и всегда. Правда, снова эти огоньки, мельтешат где-то там внизу. Идти и проверять, что это мне как-то не хочется. Теперь я надеюсь, что они не доберутся до двадцатого этажа, где я обитаю.

Спать. Мне нужно поспать, а прежде запрусь-ка я получше. На всякий случай. Завтра надо не забыть набрать еще батареек в супермаркете. Фонарь разряжается, и я вставлю в него последнее, что у меня имеется.

Стойте, разбудил меня посреди ночи чей-то крик, человеческий. В темноте (неразборчиво)… силуэтов стало больше и, наверное, я видела свет от фонариков и слышала звуки выстрелов. Не может быть. Люди?

Все-таки, выжившие есть. Первым делом с утра я осмотрела место, где ночью видела свет фонарей — напротив моей высотки, рядом с входом в ресторан. Множество следов, прямо на песке. Это похоже на отпечатки каких-то тяжелых ботинок они сбитые, нет четких, будто их старались замести, да только не успели. Мне не удалось сосчитать количество человек, но пара ботинок отличалась по размеру. Там же я нашла несколько гильз. Калибр крупный. Это была перестрелка между людьми?

Следуя отпечаткам ботинок, я проникла в ресторан, сквозь разбитое окно. Внутри будто прошелся ураган. Мебель была бессистемно раскинута и перевернута. Большинство маленьких круглых столиков ютились в дальнем углу помещения. Толстый слой пыли и песка был нарушен, практически по всему периметру виднелись странные разводы и следы. Здесь явно кто-то возился или боролся. Странно еще было то, что внутри не видела останков людей… равно как и во всем городе.

Некоторое время после Конца это были небольшие дурно пахнущие кучки из перемешанных костей, отвратительной жижи и одежды. В прошествии полугода это превратилось в иссушенную субстанцию, больше напоминавшую фекалии, чем что-либо еще. В этом городе их не было вовсе, хотя по дороге к нему я то и дело встречала их на своем пути.

На полу отчетливо виднелись четыре длинных и глубоких отметины, явно свежие.

Что могло оставить такие следы?

Мне сразу захотелось бежать оттуда. Но, там были люди. Буквально этой ночью. Я хотела знать ответы хоть на какие-нибудь вопросы. Мне осточертело одиночество и эта тишина вокруг.

В плохо освещенной части зала под моим ботинком оказалось что-то твердое.

До сих пор не могу идентифицировать, что именно я нашла.

Эта штука лежала в небольшой луже крови, густой и темной. Тяжелая и толстая полупрозрачная пластина, напоминающая по форме чешую, с изумрудным отливом. Может это часть брони людей? Или панцирь какого-нибудь животного?

Не знаю, но там ночью кто-то был ранен.

В магазине на следующей улице я запаслась небольшим количеством батареек, консервов и тушенки (!!!). Это большая удача.

За весь последующий день я так и провела палящим, уже болезненным солнцем в тишине. Ни птиц, ни насекомых, ни ветра. К своему ужасу я стала привыкать к этому. Что-то другое меня начинает пугать, как те звуки ночью. Шум — это аномалия в этом новом пустом мире.

Куда я иду и чего добиваюсь? Зачем это мне нужно?

Ночью я слышала вой. Прямо у себя на этаже. Он не был похож на собачий или волчий. Тяжело объяснить это словами. Просто сразу понимаешь, что с ним что-то не так. Этот вой вибрирующий, более высокий и в нем нет чувств. Я боюсь его, он заставляет меня трястись.

Скрежет, что издавало странное создание, был похож на звук рвущегося металла. Все, что я могла сделать, это забиться в дальний угол квартиры и провести остаток ночи в обнимку с газовым ключом. Его я неожиданно нашла в кухонном столе. Раньше мне не требовалось какое-либо оружие, но теперь я пожалела, что не стала поднимать его еще в своем городе.

Что, черт возьми, творится в этом мегаполисе? Надо убираться подальше и поскорее. Главное запастись провиантом.

Днем всё так же глухо…

То, что я испытывала к своим любимым и боль от их потери, почему-то притупились. Я спокойно могу прокручивать в голове их смерть. Уже не так больно, просто неприятное чувство внутри. Так влияет на меня одиночество?

Что ломает человека? Отчего люди ломаются? Отчего происходят эти изменения? От разочарований, или же от потерь, или боли? Кто то полностью атрофируется от общества, кто то становится жестокой машиной, кто то умирает, но ни один из них больше не испытывает ни сострадания, ни доброты к кому либо. Эти люди закрыты. Но, опять же, есть и пережившие все потери и лишения, не ожесточившиеся, оставшиеся в полку сердобольных и сопереживающих, помогающих, ставших сильнее. Отчего же так происходит? И кто на лучшей стороне? Хотя теперь это не имеет значения. Да, все люди были разными со своими страхами и мечтами. Странно осознавать, что… (запись обрывается)

(строчки прыгают, буквы не ровные)

Это было… я видела… черт, я не знаю, что я видела. Попытаюсь все точно вспомнить, по порядку…

Я как обычно заперлась в квартире, перед сном сидела и писала здесь в тетради, как услышала странное вошканье на этаже. Естественно я схватилась за газовый ключ и, хотела было спрятаться в ванной, как вдруг услышала голоса. Человеческие. Эти люди бродили на этаже и о чем-то ожесточенно спорили. Отключив фонарь я подошла к самой входной двери и прислушалась. Вот они прошли мимо. И я уже могла сказать точно, что было их больше двух, и там была женщина.

Спустя где-то пять минут на этаже вновь раздался странный шум. Скрежет, какой обычно издают не смазанные петли при открытии старых железных дверей. Голоса резко стихли. Дальше раздался тот самый, леденящий кровь, вой. Здесь же на этаже. Дверь кто-то начал судорожно взламывать и я испугалась.

А что, если эти люди вовсе не настроены на дружескую беседу? Вдруг им не нужен еще один претендент на халявную еду из супермаркетов?

Теперь я конечно так не думаю, но тогда меня ошарашила эта неожиданная мысль. У них было оружие, а у меня только чертов газовый ключ, которым, я даже ударить то, наверное не смогла бы.

Снова этот вибрирующий вой, совсем близко и те, кто взламывал мою дверь побежали.

Началась беспорядочная пальба, но не это привело меня в ужас, а то, что я услышала в перерывах между выстрелами. Тяжелые, словно удары, шаги. От них содрогались стены, будто слон бежал по коридору. Вместе с ними лязгающие звуки, словно когти на лапах странного существа были из железа и задевали пол. Это «что-то» промчалось мимо дверей и послышались крики. Женщина орала, что у неё кончились патроны, а двое мужчин начали ругаться друг на друга. Чем я могла помочь бедолагам? И что это за странное существо на них напало?

И самая большая глупость, совершенная мной, за все время после Конца это то, что я открыла дверь. В коридоре было темно, но он оказался наполнен страшными звуками. Я оказалась снаружи как раз во время затишья стрельбы, огромная тень практически полностью загораживала мне обзор, она молниеносно кинулась на кого-то и я услышала женский крик полный боли, а затем мужские и все вновь утонуло в звуках пальбы. Я включила фонарь, чтобы лучше разобраться в ситуации. Люди заметили меня, равно как и непонятное нечто. В небольшой кружок света попала огромная голова с зеленоватыми пластинами между массивных, крючкообразных рогов, что спускались вниз, как бы прикрывая морду. Все от рогов до челюсти было покрыто толстой светлой щетиной. Монстр раззявил окровавленную пасть и из нее вырвался страшный вой, от которого у меня заложило уши. Вместе с воем я увидела острые мелкие зубы как у акулы в несколько рядов.

Один человек накинулся сверху на страшное создание и попытался прострелить его бронированную черепушку. Зверь взвыл и вышел из ореола света. Второй мужчина побежал в мою сторону и затолкнул внутрь квартиры, прорычав, чтоб не вылезала.

Затем я вновь услышала, как взвыл монстр и тяжелый удар о пол.

Спустя несколько минут в мою квартиру ввалились двое мужчин. Оба в длинных темных плащах.

Мы еще долго слышали вой и скрежет челюстей тех странных чудовищ.

Сейчас уже проступают первые лучи солнца. Мы больше не смыкали глаз. Он представился Дмитрием. Его брат серьезно ранен и мы оба уверены, что до вечера он не протянет. Он зовет брата Станиславом, а ту женщину, что погибла Авелиной. Она была женой раненого Станислава. Больше он со мной не разговаривал. Дмитрий всю ночь просидел рядом с братом и они о чем-то тихо разговаривали. Теперь его брат затих, он больше не может произносить слова. Дмитрий странно смотрит на меня. И от этого мне страшно.

Пару часов назад, когда солнце было в зените и нещадно пекло даже сквозь закрытые шторы, скончался Станислав. Перед смертью его сильно лихорадило, и он пребывал в горячем бреду. Жаль, воды у нас не было, чтобы хоть как-то облегчить его страдания. Он побледнел, щеки впали, а под глазами образовались огромные синяки. Его то знобило, то кидало в жар. Он покрывался потом и все кричал, слепо шаря вокруг руками в поисках жены. Станислав вцепился в брата и умолял сберечь Авелину. Дмитрий ничего не говорил, просто сильно стиснув челюсти, ловил последние минуты жизни родного брата. Мне было тяжело смотреть на это, но я была рядом и прикладывала к лбу умирающего свою ледяную ладонь — единственная польза от меня в этой ситуации. После того, как Станислав израсходовал свои последние силы, он мог только слабо сипеть на ухо Дмитрию. Лицо у того лишь ожесточилось. Брат схватил его за руку и протяжно застонал, затем последовал долгий выдох. Последний. И все кончилось.

На Дмитрия было жалко смотреть, он старался сдерживаться, но тщетно. Я вышла из комнаты, чтобы не смущать его и услышала, как он беспомощно зарыдал. Мне хотелось заткнуть уши, чтобы не слышать, но отчего-то я не могла этого сделать и просто сидела в соседней комнате и слушала звуки его душевной боли.

После всего Дмитрий, не проронив ни слова, с опухшими глазами прошел в спальню и стянул с кровати толстое покрывало и так же, не издавая ни звука, прошел мимо меня. Затем я услышала возню в гостиной и хлопок входной двери. Когда я вышла туда, то квартира была уже пуста.

Куда он унес тело брата, я не знаю. Его нет уже больше двух часов. И мне кажется, что Дмитрий уже не придет.

Мне снова одиноко. После того как я видела выживших, от этого еще больнее.

Он вернулся. Мрачный и раздраженный. Тогда, когда я уже отчаялась и собиралась запирать дверь на ночь. От него неприятно пахло гарью и палениной. Дмитрий все так же молчал. Он с остервенением сорвал с себя одежду, оставшись только в штанах и ботинках. Сел на диван, стиснув темноволосую голову между своих ладоней, перепачканных запекшийся кровью и грязью.

Я подала ему целую банку тушенки, на которую он долго смотрел с недоверием и будто боялся открыть. Ел он быстро, не особо разжевывая. Дмитрий был очень голоден. А я тихо про себя радовалась, что не осталась одна.

Когда он доел, то стал расспрашивать меня о том, кто я и почему ничего не помню. Я отвечала максимально честно. Хотя, возможно не стоило, ведь его взгляд сделался еще более настороженным.

Я сильно удивила Дмитрия, когда рассказала, что никого за все время после конца так и не встретила: ни Тварей (так он назвал ту штуку, что прикончила его родственников), ни людей, ведь здесь были еще выжившие. Он рассказал, что здесь Конец был точно таким же, каким я ему его описала. Просто Твари давно съели все останки. Оказалось, что прошло около восьми месяцев (а не полгода, как я думала раньше) с Конца. Дмитрий говорит, что этих Тварей скорее кто-то выпустил, нежели животные успели бы мутировать за такой короткий срок. Раньше он работал биологом в НИИ и кому как не ему знать об этом. Твари появились около двух месяцев назад. Появляются они только ночью и остальные люди тоже стали выходить только по ночам, ибо Солнце излучает огромное количество радиации, которая встречает лишь небольшую преграду на пути к поверхности земли.

Он все помнит и не может понять, почему у меня отшибло все воспоминания. Хотя это может быть вполне побочным действием от воздействия солнечной радиации.

Мы немного разговорились, и, кажется, он немного расслабился. Дмитрий хотел было сказать еще что-то, но мы вновь услышали вой Тварей на улице. Он сказал, что Твари обладают прекрасным слухом, поэтому нам стоило заткнуться. Мужчина отправился спать, сказав, что сменит меня через четыре часа. Спать было просто опасно.

Сейчас слышу, как он спокойно посапывает на диване и надеюсь, что завтра он не оставит меня.

Одиночество это тяжело…

Вода — ценный ресурс в этом новом мире. Все мое существование крутилось вокруг добычи и розыска живительно жидкости. По дороге в этот город с ней проблем сильно не возникало: в придорожных магазинчиках всегда была парочка прозрачных бутылок. Правда, мыться я отказалась давно, опасаясь, что когда-нибудь удача меня покинет. Дождь был единственным, что хоть как-то сбивало вонь с моего тела. Поначалу было очень тяжело, все зудело и липло к телу, но потом к запаху я привыкла, да и тело уже переставало чесаться. Можно было еще наткнуться на пачку-другую влажных салфеток — тоже спасение, особенно для личной гигиены. А сейчас…

Утром, когда я открыла глаза, то первое, что увидела, это пасмурное небо в огромном окне и струйки воды, стекавшие по стеклу вниз. Я тут же заторопилась собирать всю свободную тару в квартире. Нужно было набрать как можно больше жидкости. Дмитрий мрачно наблюдал за моими перебежками из одной части квартиры в другую. После того, как я попросила его не сидеть как обалдуй, а помочь отнести мне кастрюли на крышу, он назвал меня дурой. Я не обиделась, прекрасно понимая его настроение.

Он сказал, что возможно дождь опасен. Здесь, бывало, проходили кислотные ливни, и он становился свидетелем, как такие самонадеянные идиоты, вроде меня, сильно страдали от них.

Я лишь ответила, что рискнуть стоит, ибо это возможно спасет нам жизнь когда-нибудь. Нехотя, он согласился и молча тащил кастрюли, оставив на мои хрупкие женские плечи пластиковые бутыли.

Что сказать, нам повезло. Я с надеждой смотрела на целую поляну звенящих от крупных капель ёмкостей, облокотившись о шершавую стену выхода на крышу. Дмитрий все так же напряженно наблюдал за сгустившимися тучами — все еще не верил. Даже после того, как я расставляла под ливнем тару. Он смотрел то на меня, то на кастрюли, которые были уже наполовину наплоенными.

Потом вытянул руку из-под нашего небольшого укрытия, и с удивлением глядел на неё и прыгающие капельки по коже. Дождь был ледяным, но чертовски приятно ощущать эту свежесть, особенно после долгих недель жары. Мне хотелось толкнуть Дмитрия, чтобы он, наконец, осмелился выйти под первый в этом месяце ливень. Но, мужчина и без моей помощи медленно вышел наружу. Он будто впитывал в себя все происходящее вокруг, подставив измученное и грязное лицо идущему с неба дождю.

В тот момент не стоило ему мешать.

Дождь шёл весь день. Он и до сих пор продолжает капать.

Невероятно, но мы собрали достаточно много жидкости. Даже удалось немного наполнить ванну.

Как только я сказала, что было бы отлично воду прокипятить, чтобы можно было спокойно попить, Дмитрий нехотя выудил что-то из рюкзака. Который, кстати, раньше я не замечала. Бывший биолог предусмотрительно спрятал его вчера на этаже, когда уносил тело брата. Мужчина признался, что хотел уйти один, как только узнает обо мне побольше.

Я с восторгом крутила в руках солнечный накопитель. Небольшой, конечно, но все же. Пусть и на освещение всей квартиры не хватит, но зато сгодится, чтобы индукционная плита работала пару часов.

На мои расспросы, откуда у него исправный накопитель, он так же нехотя ответил, что украл её из лаборатории, в которой работал.

Такая штука сейчас ценнее даже воды! Я так счастлива.

Мы разогрели немного воды для ванны. И не важно, что мытье получилось прохладным и вода скрывала лишь протянутые ноги, но это было так, словно мы вновь оказались там, в цивилизованном мире, где не было горя.

Мы разогрели консервированный томатный суп (по такому счастливому случаю те две банки супа, что у нас имелись, пошли в расход). И вот, относительно чистые, наелись от пуза. И еще долгожданные глотки воды. Лучше всяких газировок и соков, что встречались мне по пути. Ощущение, будто я столетия так не наслаждалась жизнью.

Но Дмитрий, все так же был напряжен и о чем-то размышлял. Мне хотелось его хоть как-то утешить. Потерять близких это как умереть самому. Часть тебя просто взяли и выдрали из души, сердца. Только вот, я знаю, что никакие утешения здесь не помогут. Время притупит слегка острое ощущение потери и пустоты, и только. Ничто и никогда не может полностью излечить от полученных душевных ран, особенно столь глубоких. Поэтому я просто сидела и молчала, продолжая по-тихому радоваться этому удачному дню.

Дмитрий вдруг прервал свои раздумья и спросил, что я знаю о какой-то программе «Наследие». Но мне никогда не было знакомо такое словосочетание. Он молча проглотил мой ответ. Потом поинтересовался, известно ли мне в каком городе мы сейчас находимся. Честно, я даже забыла его спросить. Мне это было не важно. Он вновь просто прослушал мой ответ.

Потом было долгое молчание. На город тем временем спустилась тьма, и нам стоило закрываться и сворачивать все эти посиделки.

Последнее, что он спросил это какие женское имя приходит мне на ум. Я напряглась, вспоминая хоть какие-нибудь имена. Первое, что пришло на ум, так это «Таня».

Дмитрий сказал, что имена сейчас не так важны, как поступки, но теперь он сможет нормально обращаться ко мне.

Сейчас уже поздно. Завтра нам нужно делать вылазку в город за едой или чем-нибудь еще полезным. Он ругается, что я расточительно обращаюсь с зарядом батарей в своем фонаре.

Твари, кажется, тоже радуются дождю. В здание они сегодня не проникают. На улице творится нечто по истине странное.

Мне немного не понятно по этим светящимся точкам внизу, Но, похоже, они танцуют. Вместо воя сегодня колыбельными нам служит скрежет, издаваемый ими. Хоть какое-то разнообразие. Но мы все равно спим по очереди, и мне не хочется даже во сне выпускать так полюбившийся газовый ключ.

С ним что-то не так. Несколько дней мы делали ночные вылазки в город, стараясь не попасться в лапы Тварей. Он как умалишенный твердил, что днем нас ждет только смерть от большой дозы радиации. Теперь, даже ночью становилось все жарче. Мы бродили короткими перебежками, в окружении десятков сверкающих точек и странных силуэтов, что мне виделись. Один раз я спросила его, что это за силуэты, на что Дмитрий удивленно отвечал, что не видит никаких темных фигур. Он начал все чаще сверлить меня напряженным взглядом, явно о чем-то размышляя.

Он рассказал мне одну вещь о каком-то проекте «Наследие». Оказывается все, кто умудрился выжить в этом аду, были участниками этого проекта. Он не стал рассказывать, в чем суть этого странного проекта. Все это было для меня лишь пустым знанием. Но, Дмитрий говорил это с таким одержимым взглядом, что казалось, что за рассказом об участниках этого странного проекта кроется еще что-то. Не знаю, каких он ждал от меня выводов, но когда я сообщила ему, что ничего об этом никогда не слышала, он лишь мрачно улыбнулся, пробурчав под нос «Ну, конечно». Он мне явно не поверил. Но и в правду, что это за проект? И почему выжили лишь они? И являлась ли она сама когда-то участником проекта.

Не знаю, с каждым днем я все больше теряюсь. Меня донимают эти странные фигуры. Уже ничего не ясно, как раньше. Когда ты один и вокруг тебя никого все предельно понятно, что и как делать, а теперь. Вопросов все больше. Мы меняем жилье каждый день, так будто куда-то спешим или от кого-то скрываемся. Этот мужчина не хочет откровенничать со мной, будто выясняя, кто я такая на самом деле. А вдруг в одно утро я просто не проснусь?

Прошло несколько недель с того момента, как я выкладывала здесь свои воспоминания. Все это время мне было просто некогда записывать в своём омуте памяти хоть что-то. Мы с еще большей скоростью пытаемся выбраться из города. Мой спутник, он одержим. Не по здоровому. Его мучает и истязает одна безумная идея. Дмитрий уверен, что во всех наших бедах виноваты ОНИ. Какие-то никому неизвестные и очень влиятельные люди. Те, кто создал этот проект «Наследие». Мужчина уверен, что апокалипсис был локальным, что где-то там, дальше за незримой стеной есть нормальный мир, откуда за нами наблюдают жуткие экспериментаторы. Эта мысль одновременно пугает и приносит некий образ надежды.

Дело в том, что участники этой программы должны были стать новым витком эволюции человека. Им практически полностью перестраивали ДНК, монтируя в него определенную программу. Участником нельзя стать им можно только родиться. Выбор был только у их родителей — идти на эксперимент или нет. Люди не добивались каких-то сверх способностей, они внедряли запрограммированные на полезные для общества гены. То есть из пробирки мог родиться гениальный математик, инженер или врач. Все с усиленными возможностями и отсутствием предрасположенности к различным вирусам, даже простуде.

Это звучало невероятно. Дмитрий говорил еще много чего про таких людей, но, к сожалению, я с трудом понимала некоторые его слова. Гены, биология, микробиология и нейроструктуры, были за гранью моего знания. Мне было проще перебрать двигатель, нежели слушать набор неизвестных терминов.

Дмитрий прекрасно ориентировался во всем этом. Врожденные способности.

На мой вопрос, зачем некие ОНИ устроили ад на земле он ответил просто: «Чтобы проверить возможности наших организмов и умов!». Все было так просто.

Неужели мог существовать кто-то способный решить судьбу миллионов жизней? Мне в это верилось с трудом.

Дмитрий же жил только этой идеей. Поэтому мы спешили. Он желал найти тот самый «край смерти».

Меня пугает эта его безумная идея. Он слишком сильно воспринимает простую теорию. Его это может погубить.

Кем же я была? Чего добивалась?

У него были светлые волосы, и я любила их трогать. Мне больно от всплывшего воспоминания. Мысли путаются.

Сегодня Дмитрий спросил, а уверенна ли я, что это именно мои воспоминания? Я в смятении. Он говорит, что все это лишь испытание. Не хочу его слушать. Речи этого мужчины похожи на рассказы больного.

Они мои. Я люблю мужа и дочь. Моё всё. Лишь этим я живу.

Теперь мне хочется отгородиться от Дмитрия, но он снова и снова цепляется за меня, выспрашивая о прошлом. Он делает мне больно своими расспросами.

А темные фигуры все безмолвно наблюдают за нами. Иногда мне хочется пойти и посмотреть, что там, но Твари не дают этого сделать. Они вновь бродят рядом с нашим очередным жилищем и скребут когтями о бетонные стены.

Раньше я наивно полагала, что встретив людей, мы объединим свои усилия и будем искать выход из той жизни, что сложилась вокруг нас. Но нет, люди не те существа, которым стоит доверять. Мы везде найдем врагов.

Сегодня мы с Дмитрием совершали очередной налет на супермаркет, недалеко от бывшей культурной столицы (как сказал мой спутник). И так случилось, что среди бесчисленных стеллажей мне встретился еще один выживший. Приземистый широкоплечий мужчина с черными, грязными волосами с проседью, наставил на меня пушку, явно опасаясь нападения. Я пыталась с ним поговорить, но ничего не вышло, он лишь сильнее обозлился и смачно сплюнул в сторону. Неизвестный велел убираться мне восвояси и не появляться больше в этом городе. Родившаяся было во мне радость от встречи, вдруг развалилась на части, сметаемая осознанием того, каким враждебным и суровым стал этот мир. Здесь нельзя никому доверять.

Я отступала осторожно назад, боясь совершать резкие движения. Зеркально копировала его стойку, крепко сжимая в руках старое ружье. Его мне отдал Дмитрий. Это оружие его брата и теперь оно ему уже не нужно.

Но спокойно уйти мне не дали. Спиной я уперлась в кого-то. Огромного и вонючего. Запах пота был настолько едким, что я удивилась, как же раньше не смогла его учуять. Меня обхватили огромные руки и вырвали без особых усилий ружье. В следующую секунду… черт, это было страшно, что до сих пор не могу нормально соображать и спокойно писать.

Этот огромный человек с силой прижал меня к себе моим же ружьем. Дышать было катастрофически трудно. Разогретый в дневном пекле метал давил мне на шею, перекрывая всякую возможность вдохнуть. Адское мучение, если честно. В какое-то мгновение, все, что я могла чувствовать это учащенное сердцебиение и то, как губы начинают неметь. И боль в горле становится невозможной.

Мужчины, что поймали меня, оказались подельниками, и они о чем-то переговаривались, тихо и осторожно. Где был в этот момент Дмитрий, я не знала, да и, признаться, совсем забыла о нем.

Мои попытки выкрутиться не возымели никакого действия. Мужчины что-то говорили о диком дефиците женщин в нынешнее время. Дураку понятно, что взбрело в их грязные головы.

В прошествии нескольких минут я выяснила кое-что — бесполезно дергаться, когда тебя придавило камнем. А именно так и представилась та туша, что навалилась на мое тело. Пока его мелкий дружок копался в стянутом с меня рюкзаке, детина с когда-то сломанным носом и маленькими водяными глазками пытался стянуть мои штаны. Я как угорь на сковороде изворачивалась и пыталась как можно дольше оттянуть ужасный момент.

Тогда то и пришел на помощь Дмитрий. Но… он был сам не свой, носясь по залу и хохоча, как какой-то психически больной. Сначала рухнул с дырой в голове тот, что поменьше, а на борова этот ненормальный кинулся со спины. Завязалась нешуточная борьба. Дмитрием высокий мужчина собрал все близлежащие стеллажи, но все же потом рухнул на пол с перерезанной глоткой.

Теперь вопрос, как мой спутник умудрился провернуть такое? Я не успела заметить как в его руках оказался небольшой нож. Лезвие лишь блестнуло в свете заходящего солнца и боров повалился сраженный. Что напугало еще больше, Дмитрий с безумным взглядом продолжал, сидя на спине мертвого, раз за разом вгонять нож ему в шею и плечи. Звуки настолько неприятные. Как тогда в день, когда все кончилось.

Теперь и этот звук будет являться мне в кошмарных снах.

Не знаю, что с ним было, но этот человек начинает пугать меня все сильнее. Лучше бы я никогда не открывала ту дверь и оставалась бы одна, съедаемая собственными демонами и болью. Все лучше, чем путь бок о бок с ненормальным, неуравновешенным мужчиной. Этот пламенный взгляд, полный безумия сохранялся ровно до тех пор пока мы не вошли в наше жилище.

Сейчас он как обычно мрачен. Мы больше с ним не разговариваем. Думаю, он понимает, что друг друга нам лучше не узнавать.

Кошмар… это был абсолютный ужас!

Когда стемнело, и мы, заперевшись, собирались ложиться спать. Я заметила что-то краем глаза, прямо в небольшом коридорчике, ведущем в наши комнаты. Это была тень. Черное, непроницаемое нечто. Оно стояло прямо посреди коридора. Мне сделалось страшно. Но это ничего, я могла более-менее свыкнуться с тенью, в квартире, но дальше стало еще хуже. Дмитрий, просто прошел сквозь это темное пятно, даже не обратив на него внимания. Потом он вопросительно уставился на меня, не понимая, почему я медлю.

Неужели эти создания есть только в моей голове? Я схожу с ума?

Наверное, эта участь ждет всех выживших.

Странный гул разбудил меня ночью. Прямо в мой комнате, когда я открыла глаза, то в ужасе закричала.

Тень нависла прямо надо мной. Она пыталась коснуться меня… или… поговорить? Именно от нее исходили этот странный звук, похожий на гул пчелиного роя.

Дмитрий, тут же прибежал на крик. И мне пришлось все ему выложить, ибо он не поверил, когда я сказала, что мне приснился просто страшный сон. Мы провели много ночей в одном помещении, чтобы он мог знать — я не кричу во сне. Каким бы он страшным не был.

Он остался со мной этой ночью. Мы спали на одной кровати. Мужчина старался быть как можно более незаметным и небольшим. Но уснуть мне так и не удалось.

Тень наблюдала за нами из угла комнаты.

Она не исчезла. Тень почему-то привязалась к нам. Наверное, она поняла, что я вижу. Всегда незримо преследует нас. Бесконечный гул, что исходит от неё, раздражает и давит на нервы. Небольшая передышка бывает только днем.

Мы выходим из «дома», когда большой и жаркий диск солнца уже скрыл свой бок за линией горизонта. Даже в сумерках воздух прогрет так, что обжигает ноздри при вдохе. Последний луч солнца исчезает, и тут же появляется она, этот назойливый силуэт. Даже сейчас, перед рассветом темное пятно затаилось в самом дальнем уголке, под креслом и наблюдает.

Дмитрий и я совсем отдалились. Часто ловлю на себе его настороженный взгляд. Будто бы мужчина ждет какого-то подвоха… или удобного момента. Только для чего? Уйти? Ударить меня в спину?

Не могу даже представить, что за мысли блуждают в его темноволосой голове.

В то же время, я его прекрасно понимаю. Нельзя позволять себе спокойно расслабиться с человеком видящим, скорее всего, несуществующие вещи.

Мне все чаще кажется, что скоро мы пойдем разными дорогами.

Почему поток воспоминаний прекратился? Я больше не вижу их. Волны, с которыми они раньше накатывали, куда-то исчезли. Словно море успокоилось.

Времени думать и размышлять предостаточно, но сколько бы я не напрягала память… никак. И от этого так же больно, как и от самих воспоминаний.

Что лучше? Помнить и чувствовать боль от потери или же забывать и страдать от белых пятен в памяти? Не знаю.

Мы давно вышли из городской черты и беспрестанно следуем на юг по какой-то широкой трассе. В лесу спать намного страшнее. Но мы не разводим костер, не включаем фонарь и идем практически бесшумно.

На сегодня все.

Вчера, когда мы миновали восемнадцатый километр и миллиарды ярких звезд освещали ночное небо, мы наткнулись на Тварь.

Она была одна, и это странно, так как мы успели заметить, что они склонны ходить стаями не меньше трех особей. А тут она что-то вынюхивала прямо у самой дороги. Судя по звукам, сородичей её не было рядом. Дмитрий движением показал, что нам лучше обойти её по широкой дуге. Заходить в темный лес было страшновато, но делать нечего.

Это не была чья-то вина. Никто не наступал на сухую ветку или что-то в этом духе. Наверное, мы просто прошли не достаточно далеко от неё.

Мы были замечены. С пронзительным воем, она кинулась на нас. Дмитрий и я разбежались в разные стороны.

Моя тощая фигура показалась Твари почему-то более привлекательной. В лесу, меж стволов елей и колючего кустарника скрываться оказалось трудно. Хотя на первый взгляд дело казалось плевым.

Человеческий глаз не приспособлен видеть ночью. Звездного света и тех растянувшихся в линию осколков бывшей Луны было ничтожно мало. В нескольких метрах от себя ты видишь лишь нечеткие силуэты, а то, что лежит дальше сливается в сплошной мрак.

Твари же напротив, было очень уютно во тьме. Горящие, словно новогодние огни, глаза мелькали совсем близко за моей спиной. Казалось, что я могу почувствовать кожей её горячее смрадное дыхание. Но в какой-то момент я перестала слышать топот четырех лап. Я продолжала бежать, кое-как уворачиваясь от возникавших на пути препятствий, пока прямо передо мной не возникли два горящих зеленых огонька. Резко затормозив, я упала.

Это была небольшая прогалина. Тварь медленно вышла из мрака, показывая себя во всей красе. Пластины, покрывавшие все мощное тело, металлическим блеском отражали сияние небесных светил. Пасть в хищном оскале грозила мне своими острыми клыками в несколько рядов. Глаза сузились в щелочки. Рога Тварь выставила вперед, то ли собираясь меня насадить на них, то ли демонстрируя их размер. Все одно, это вселяло ужас. Бежать бесполезно. Две ноги против четырех — заведомо проигрышная позиция. Как я поняла, раньше она просто со мной игралась. В любой момент эти массивные лапы могли нагнать меня. Но ей было интересно гнаться за добычей и сводить ту с ума от страха. Жизнь не промелькнула у меня перед глазами. Страх не дает этого делать. Ты просто обездвижен им, и твое лицо застывает в глупом выражении. Я могла слышать только, как громко бьется мое сердце, будто предсказывая свою скорую остановку. Тварь отчего-то медлила, подбираясь ко мне опустив тело на согнутых лапах к самой земле. Она была довольна. Рык этих существ — это срежет металла. Я сглотнула.

Дмитрий был рядом, я это чувствовала. Не знаю как, но его взгляд ощущался почти физически. Мужчина наблюдал… и ничего не делал. Кончено же, все вело именно к этому. Я закричала. Позвала его по имени. Он мог подобраться к ней неожиданно сзади. Но не стал. Здесь нет места доверию. Одно из основных правил нового мира — каждый сам за себя. Мне оно совершенно не нравится. Неужели нельзя всем вместе объединиться и идти сплочено к своей цели? Только так можно будет восстановить хоть что-то.

Осознание того, что помощи ждать неоткуда, вдруг вывело меня из ступора. Я обернулась. Тень была как всегда рядом. В лесной темноте она казалась еще одним силуэтом, более плотным, чем мрак. Это, конечно, было чистое безумие. На мой надрывный призыв о помощи она, казалось, вовсе не отреагировала. Тварь совершила короткий и быстрый прыжок в мою сторону.

Чудо или случайность, но я успела увернуться от первой атаки. Но расплатой за удачу было моё левое предплечье. Две глубокие раны остались на нем, которые до сих пор горят огнем и не дают мне свободно двигать рукой.

Видимо, мой крик заставил встрепенуться тень. И она неясным бесформенным пятном рванулась к Твари. Гул стоял невыносимый. Громкий и всепоглощающий. Кровожадное существо взвыло и этот звук, разрезав шум, заставил меня оглохнуть на несколько минут. В ушах зазвенело и все окружающие звуки пропали.

Тьма окутала голову Твари. Та пыталась содрать с себя странное нечто, но тщетно. Еще с десяток секунд и Тварь сдалась.

Скорее уходя от досадливой Тени, она пробежала мимо меня, даже не обратив внимания.

Не в силах пошевелиться, оглушенная болью я могла только наблюдать, как ко мне плывет моя спасительница. Она приобрела резкие очертания, став похожей на комок длинных игл. Пульсируя, её острые щупальца тянулись ко мне. Будто бы ей было больно, если так можно сказать.

В нескольких миллиметрах от моего лица она вдруг резко испарилась. Неужели, она пожертвовала собой ради меня? Решилась «уйти», защищая.

Не знаю, что об этом думать.

Позднее, шатаясь, я поднялась на ноги и подобрав свалившийся неподалеку рюкзак, огляделась и медленно, чтобы не потревожить саднящую руку, пошла. Двигалась я в ту сторону, где как мне казалось должна быть дорога.

Но заблудилась. Когда я присела, прислонившись к теплому стволу дерева, то тут же почувствовала невероятную усталость. Веки были тяжелыми. И именно в тот момент меня как обухом ударило всплывшее воспоминание.

Мне тринадцать лет. Мы с друзьями гуляем по парку в новогодние каникулы. Неожиданно у робота-поводыря срывается с поводка огромная немецкая овчарка. Ребята кидаются врассыпную, а мы с одной девчонкой остались стоять, как нас учили на уроках безопасности. Но с собакой что-то не то, она не собирается бежать за кем-то из улепетывающих ребятишек, а злобно смотрит на меня. Девчонка рядом завизжала и бросилась вдогонку за остальными детьми. Собака тут же кидается на меня и вгрызается в правое бедро. Я кричу от боли.

Картинка меняется, и теперь я захожу в квартиру к бабушке. Снимаю толстые болоньевые штаны и смотрю на две небольшие раны. Удача. Но у меня шок от пережитого, и как заговоренная я иду в спальню и засыпаю, только положив голову на подушку.

С этим я и заснула. Прямо в лесу.

Проснулась я несколько часов назад. Сейчас я решила сделать привал и перекусить. Дороги все не видно, даже ни одной вышки не маячит на горизонте.

Небо затянуто серыми тучами. Наверное, будет дождь.

Несомненно, это к лучшему, но сейчас мокнуть мне не на руку. Постараюсь скорее найти хоть какое-то убежище.

Все же я выбралась на дорогу. И что более невероятно, я встретила Дмитрия. Пошел дождь и я быстрым шагом, накинув на голову капюшон плаща, двигалась радом с дорогой, прячась под листвой и надеясь, что скоро начнутся хоть какие-то постройки. Тогда то я и столкнулась с ним. Он стоял у верстового столба и вглядывался куда-то вглубь леса. Промокший до нитки.

Когда он заметил меня, то, казалось, хотел что-то сказать, но так и не смог. Я же прошла мимо, лишь на секунду взглянув на него. Говорить мне с ним вовсе не хотелось. Я была уверена в том, что он бросил меня там в лесу с Тварью. Теперь нам было точно не по пути.

Он плелся за мной много часов. Держась на одном расстоянии.

Вскоре появились первые дома какого-то поселка. Совсем старые, одноэтажные убежища. Не знаю, сколько им лет, но выглядели они достаточно надежно, чтобы можно было в них передохнуть некоторое время.

При ближайшем рассмотрении несколько домов я сразу откинула, там с потолка шел точно такой же ливень, как и на улице.

После нескольких десятков минут поиска дома я отчаялась найти хоть какой-то целый. Поэтому, когда открыв очередную дверь, я наткнулась на сухое помещение с еще вполне пригодной для пользования мебелью, то, не раздумывая, влетела туда и скинула тяжелый рюкзак. К сожалению, дверь сзади захлопнулась, и я услышала приближающиеся шаги Дмитрия.

Его голос разбил тишину, впервые за столько дней. Он удивленно произнес, что сто лет не видел таких телевизоров. Я мрачно взглянула в сторону стены, на которой висела допотопная плазма.

Вместо ответа я поблагодарила его за «помощь».

Он немного помолчал, а потом, резко развернув к себе лицом, вдруг схватил меня за шею. Мужчина требовал ответов. Дмитрий хотел знать кто я такая на самом деле. Вновь в его глазах разгоралась та искра безумной одержимости. Он не понимал, как мне удалось избежать смерти.

Не видя Тень, я бы тоже много чего могла подумать на счет чудесного спасения, но в тот момент я решила, что эгоизм здесь будет уместнее.

Без разницы, как он видел все это, мне было до смерти обидно.

Я хрипло просила отвалить от меня, идти другой дорогой.

Тогда он еще сильнее озверел. Даже не поняв, как мы преодолели несколько метров, меня с силой прижали к стене. Голова встретилась с обшарпанными обоями и я зашипела от боли.

Он рыкнул во весь голос, сотрясая воздух вокруг нас. Сказал, что никуда не собирается, пока я все ему не расскажу. Потом пошла полная ахинея, будто бы я — это его личное испытание. В один прекрасный момент моя память вернется ко мне и… и что?

Так я и спросила. В ответ услышала лишь «не знаю».

Они просто так ничего не делают. Они наблюдают за каждым шагом. Анализируют и вносят коррективы в жизни. Они… Они… Они.

Я ударила его по руке и мужчина спокойно её опустил. Я кричала, что меня достала эта его одержимость.

А что, если никаких Их не существует? Что, если мир и в правду рухнул и это никакая не проверка?

Да, мы потеряли близких, потеряли дом и все то, что мы так бережно оберегали. Мы потеряли чертов мир. И, конечно, хочется верить, что где-то там еще есть жизнь. Города не встали и человечество все так же смотрит в светлое будущее.

То же самое я и сказала ему. Естественно, Дмитрия это не убедило, но он и не стал меня разубеждать.

Ничего не тая, я пересказала все, что произошло прошлой ночью. Мне не ведомо, отчего лишь я вижу эти тени. Но теперь ясно, что с ума я не схожу. Они реальны и даже могут слышать нас и помогать. И ничего я ни о каких заговорах не знаю и, в общем то, знать не хочу.

Он внимательно слушал, задумчиво почесывая уже довольно отросшую бороду. Теперь она больше походила на мокрую мочалку. Змейки потемневших волос облепили его лицо. Ему совершенно было плевать на маленькие ручейки, стекающие по шее, телу, джинсам. Насквозь мокрому человеку уже без разницы все это. С плаща Дмитрия успела натечь на пол целая лужа.

Спустя несколько секунд молчания, он отвернулся и, наклонившись к рюкзаку, сказал, что нам лучше переодеться, чтобы не простынуть.

Я безрадостно усмехнулась. Будто бы я сама этого не видела.

Когда же мой спутник встал и протянул мне темный пакет с одеждой… не знаю, что на нас нашло.

Это было совсем не человеческое желание. Инстинкт. Абсолютно животный.

До моего сознания донесся звук упавшего пакета, а потом разум отключился.

Сейчас сижу и думаю, можно ли это считать изменой мужу?

Наверное, нет. Никаких трогательных чувств мы друг к другу точно не испытываем. У меня никого не было так давно, что можно сойти с ума, впрочем, как и у Дмитрия. Наша физиология такова. В этом мы похожи на животных.

Чуть больше пяти минут. Нам было достаточно обоим, чтобы сбросить напряжение. Никто никого не пытался впечатлить или что-то в этом духе.

Одежда уже высохла, а на землю спустилась ночь. Хорошо, что здесь есть плотные шторы и свет от настолько лампы не видно на улице. Впрочем, мы запитали её от накопителя не на долго. Достаточно для того, чтобы просто разобрать вещи, оценить наше положение и прикинуть, что еще нужно и чего мы сможет добыть в этой глуши.

Тишина здесь успокаивающая. Дождь все так же барабанит по стеклу. По-моему он только усилился. Тварей не слышно. Теней не видно.

На следующее утро я проснулась от сильной головной боли. Глаза щипало, тело знобило. Рука Дмитрия на моем лбу показалась ледяной. Левое предплечье при каждом движении взрывалось такой болью, что в глазах тут же начинало темнеть. Раны сильно воспалились и надулись. Две багряные линии заметно разрослись с вечера. Даже от легкого прикосновения моего спутника я вскрикивала и готова была падать в обморок.

Как ни странно, Дмитрий решил, что лучше нам пока остаться на месте, ибо дальше продолжать путь в таком состоянии будет попросту опасно для моей жизни. Хотела бы я сдерзить, что еще недавно ему было плевать на мою жизнь, но не вышло. Он сказал, что раны срочно следует продезинфицировать, а мне принять антибиотик.

После Конца мы сильно отошли назад во всем и никак не видится возможным хоть как-то сдвинуться с той низины упадка, куда мы угодили по своей же ошибке.

Я не уверена, что раньше переживала подобное. Вообще хоть кто-то в том счастливом мире страдал от воспаления такого характера? Опять же, не уверена.

Дмитрий молча ушел, оставив меня на маленьком, потрепанном диванчике, окрашенном старыми коричневыми пятнами. К тому времени меня уже не волновало, ушел он за лекарствами или просто бросил, я хотела только спать. Накрывшись нашими плащами и вонючим пледом, чудом найденным спутником в доме, я лежала на боку и смотрела в одну точку.

Всякий интерес к миру пропал, в голове бродили странные полу мысли-полу догадки. Ощущение времени пропало, тело изредка мелко трясло. Было одновременно и холодно и жарко. Мне мерещились тени. Сотни холодных и галдящих черных клякс чего-то требовали. Мне не удавалось пошевелить даже пальцем, чтобы хоть как-то отгородиться от них. Жар сильно сковал меня, будто накладывая на каждую мою клеточку тяжелый груз. До сих пор не знаю, спала я или нет. Мне много чего мерещилось и бесконечные разговоры десятков людей, сливающиеся в волну шума, и чьи-то руки, требовательно трясущие меня за плечи, и монстры, сидящие возле меня. Точнее, я ощущала на себе их пристальные взгляды, знала, что за мной следят. Постоянно ощущала чье-то незримое присутствие.

Сколько все это длилось, мне не известно. Но когда я более-менее осмысленно смогла открыть глаза и осмотреться, то была уже ночь или поздний вечер.

Скорее всего, температура перестала расти, и меня больше не знобило, а выжигало изнутри. Собственное дыхание огненной сушью отдавалось во рту и в носу. Голова кружилась и была тяжелой.

Отчего-то входная дверь была распахнута настежь, и я даже не смогла испугаться — так ужасно себя чувствовала.

Затем последовало несколько попыток подняться, третья стала успешной. Около десяти минут неспешных шажков вдоль стены с передышками и сгорбленной спиной и вот я была уже у выхода. Неожиданно прохладный ветерок заставил меня поежиться. Никакого запаха в нем я не различила. Никакой тишины — в шах стучало собственное сердце. Ни одного огонька, кроме тех, что светили с черного неба. Звезды бесстрастно подглядывали за нашей никчемной и умирающей планетой.

Ни Дмитрия, ни Тварей, ровным счетом никого. И тогда я решила, что обо мне забыли, задвинули и забросили в дальний угол, оставив подыхать от горячки.

Дверь показалась мне пятитонной махиной. Слишком долго я тянула на себя ручку, безуспешно пытаясь закрыть её. Раненная рука онемела, пальцы сделались неподвижными, закостеневшими. И больше боли я не чувствовала.

Не помню, как потеряла сознание, и где это случилось, но когда в следующий раз я открыла глаза, то увидела Дмитрия и пробивающееся сквозь дырки в плотных шторах солнце. Пылинки в ярких его лучах будто играли в догонялки, или все это скорее походило на танец. Я долго в молчании следила за этим танцем, приходя в себя, собираясь с мыслями. И мой спутник так же не нарушал общей тишины, а просто смотрел куда-то в сторону.

Веки были тяжелыми, но я упорно старалась не поддаться слабости и вновь их закрыть. Признаться, я боялась остаться одна… и умереть. Каким бы не был мой спутник, оставаться в одиночестве, да еще и в таком состоянии, когда даже не можешь сам себя убить, чтобы прекратить все страдания — оставалось хреновой перспективой.

Пошевелив рукой, я с удивлением заметила, что пальцы вновь слушаются меня. Еле двигались, но слушались. Предплечье, обмотанное светлым куском ткани, ныло, но не причиняло таких неудобств, как раньше.

Он сказал, что нашел меня у входа в дом и то, что мне очень повезло остаться целой, ведь неподалеку от нашего временного укрытия был слышен вой Тварей. Я пролежала без сознания полтора дня, и Дмитрий не был уверен, что мне удастся выкарабкаться. Но в который раз мне удалось упрямо вцепиться за тонкую ниточку жизни.

Надо же, как я стала говорить и писать… даже смешно.

Уже вечер и я чувствую себя намного лучше. До сих пор удивляюсь, что он остался. Не подгоняет и не талдычит о вселенском заговоре. Решено было отправиться в путь завтра рано утром.

Пропитание на исходе и, надеюсь, мы найдем хоть что-то по дороге….

Он прочел мои записи, я так думаю. Вполне мог, пока я находилась в отключке.

Все размышляю над тем, а хорошо ли для меня будет вспоминать прошлое? Ответа у меня на этот вопрос нет. И я не знаю сейчас, что есть «хорошо» для меня. Только одно понимаю, пока есть цель, я не свихнусь от тоски.

На улице что-то происх… (запись обрывается)

Ужас (смазано)… то я испытывала. Мне даже тяжело об этом писать. Позвоночник до сих пор холодит от одних только вос(смазано)… далеко от того места. Но это не вселяет никакой уверенности… черт. Руки трясутся и на сегодня, пожалуй, хватит. Мы сильно устали.

Думала, что если выпишусь в дневник — станет легче, но, кажется, пока я не готова.

Все ушло. Тот мир, что мы помним, навсегда потерян. В этом я убеждена на все сто. Фантомы, рождающиеся из нашей памяти, причиняют только боль. Никогда человечество более не сможет вернуть себе права на эту планету. Теперь ему придется всегда бороться за себя.

Более ни минуты мы не можем чувствовать себя в хоть какой-то безопасности. Сколько бы ни бежали, сколько бы ни укрывались. И днем. И ночью. Эти твари никогда не выйдут из моей головы. Да и Дмитрий… он…

Трое суток почти без остановок, впроголодь мы гнали как умалишенные из того поселка. Ибо, то, что мы там обнаружили, было куда страшнее Тварей, Теней и кислотных дождей вместе взятых.

Мне тяжело. Руки до сих пор трясутся от накатывающей волны страха и тошноты. Но, постараюсь выложить все в точном порядке.

Сначала вроде бы ничего необычного. Какие-то шелестящие звуки, на подобии листвы деревьев, потревоженной ветром, но… потом все так резко стихло. Совсем ни звука. Только гудящая тишина, какая сопровождала меня раньше в городе. Для местности, в которой мы оказались, это было очень необычно. А потом Дмитрий попытался что-то сказать, и я ничего не услышала. Мои уши заложило. Мы испуганно переглянулись и вскочили на ноги, пытаясь докричаться друг до друга, но тщетно. Лишь тишина. Я слышала только свой голос, дыхание и участившееся сердцебиение.

Каким-то чудом мы краем глаза увидели, как входная дверь слетает с петель и…

Высокие, металлически-серые, невероятно худые. Их руки и пальцы на них неестественно длинные с черными ногтями. А лица. О боже, лица почти все будто бы съедены. У каждого отсутствовали веки. Круглые, подернутые бельмом глаза выкатывали из орбит и неразборчиво вращались, пытаясь разглядеть нас. Выпирающие ребра проглядывали сквозь тонкую кожу черными полосами. Их было четверо.

От ужаса мы просто застыли. Не могли пошевелиться.

На секунду я вновь смогла слышать окружающие звуки, не только себя, но потом один из них широко-широко раззявил кривозубую пасть и, прежде чем вновь оглохнуть, я различила высокий писк.

Эти чудища умеют глушить. Или как это назвать?

В общем, я даже не знаю, каким таким чудом нам удалось спастись.

Не знаю, как их называть. Пусть будут Мертвецы. Первый двумя огромными шагами-прыжками пересек всю комнату и ударил, очнувшегося от оцепенения Дмитрия в грудь. Тот, полетел прямиком в старую плазму.

Мертвецы быстры и не чувствуют боли. Трое других нацелились на меня. Их сводящие с ума глаза уставились в мою сторону. Я отпрыгнула за свой диван и, до сих пор больной рукой, ухватилась за ружье. Первый выстрел был сделан почти в упор, в грудную клетку великану. Черная и вонючая желеобразная субстанция полетела во все стороны. Меня обрызгало этой штукой, и на вздохе горло перехватила подступающая тошнота. Голова кружилась от смрада, легкие отказывались вообще вдыхать подобное зловоние. И что было плохо — тварь не издала ни звука, не дернулась, короче, никак не отреагировала на мой выстрел. Казалось, это только заставило мертвеца недоумевать. Выкатившие глаза метнулись вниз на грудь и вновь застыли леденящим кровь взглядом на мне.

Лишь благодаря какому-то внутреннему инстинкту мне удалось увернуться от страшной пятерни, что пыталась схватить мое горло и отбежать к окну.

Я не видела Дмитрия. Не знала, что с ним происходило, всецело отдавшись собственному желанию выжить.

Черт знает, показалось или нет, но эти уроды, кажется, пытались взять меня в клещи.

Они беззвучно кидались вперед, махали длинными руками. Желание убить вместе с невыносимым запахом витало в воздухе. Их жажду смерти можно было даже попробовать на вкус.

Я стреляла и стреляла. В ужасе. В истерии. В тишине.

Совсем забыв наше золотое правило — беречь патроны.

Но, думаю, любой бы на моем месте забылся. Это не позорно. Равно как и то, что сейчас творится с моим спутником. Но только благодаря ему я не осталась там с ними. Буквально зашкварник мужчина вытащил меня из сумасшествия. Патроны, оказалось, давно уже закончились, и я просто давила на спусковой крючок. Мне оставалось только удивленно хлопать глазами, наблюдая, как два безголовых тела подергиваются на полу, заливая все черной жижей, а двое других уродца беспомощно прикрывают руками свои обезображенные лица.

Они спасали свои глаза от света фонарика. Моего фонарика, что тогда был в руках у Дмитрия. Он держал его перед собой и уверенно бил светом им прямо в глаза.

Мужчина крепко держал меня за ворот, и мы отходили спиной вперед к дверному проему.

А после мы бежали. Долго. Чувствуя, как эти странные существа бесшумно следуют за нами.

Мы оставили одно ружье там, равно как и его рюкзак. Пропитания у нас не осталось, а где мы — понятия не имеем. Большой насмешкой было то, что я обнаружила свой дневник в рюкзаке. Хоть убей, не помню, как успела кинуть его. Хорошо, что накопитель был у меня и последняя банка с фасолью. Только сегодня мы остановились на всю ночь. Мы так устали, что нам уже без разницы придут ли за нами Твари, или же эти Мертвецы.

Здесь есть ягоды. Пару часов назад съела целую горсть сладких и сочных красных ягодок. Правда Дмитрий совсем не одобрил этого действия и сам отказался от подозрительно красивых и аккуратных шариков.

Было решено спать, сменяя друг друга через пару часов, но он не выдержал. Дмитрий проспал всего час и проснулся с дикими криками. Я довольно долго пыталась его успокоить, и только хлесткая затрещина заставила его сменить крики на бессвязное бормотание.

Я боялась, что он мог привлечь кого-то. Поэтому решила пройтись по округе. Но, кажется, здесь нет ничего живого в радиусе нескольких километров.

Только что пришла, а он все бормочет. Мне страшно. Кажется, он не сможет дальше идти. Дмитрий сейчас вообще не понимает, где находится… и вообще ничего не понимает. Крутит головой, бормочет и мне показалось, иногда нервно хихикает. Он явно с кем-то разговаривает. Но ни смысла, ни отдельных слов я понять не могу. Он говорит на своем научном языке, и если я начну вдумываться и соображать о чем же все-таки речь — то просто сойду с ума.

Подожду до утра. Не буду спать. И если он так и не очнется, то… я не знаю, что мне делать. Убить его? Насколько это гуманно, учитывая то, что совсем недавно он оставил меня на съедение Твари? Запуталась.

Ночью пришел ледяной дождь. Повсюду пахло озоном. Капли били с такой силой, что запросто пробивали ту пушистую крону, под которой мы умудрились укрыться. Костер погас почти сразу. Спасти огонь не имелось никакой возможности. Тяжелый рокот неба пришел одновременно с первыми каплями и воздух вокруг нас сотрясся гулкими вибрациями. На моей памяти гроза была впервые. В новом мире, где мы все теперь вынуждены выживать, это был самый первый и страшный грозовой фронт. Сверкающие и изломанные линии колоссальной энергии пронизывали черное небо несколько раз в минуту. Все громыхало, ревело, сильный ветер бил в лицо хлесткими потоками воды и ощутимо пригибал деревья. В какие-то мгновения становилось светло, как днем. Я слышала пронзительные визги Тварей где-то вдалеке, создавалось впечатление, что им страшно. Равно как было и мне. Я испугано жалась к глубоко уснувшему Дмитрию, пытаясь хоть как-то согреться, спрятать лицо от ледяных игл, в которые превратились крупные капли.

А его, казалось, совсем не волновало это неожиданное и буйное поведение природы. Он проснулся только через час после начала грозы. И удивлен, кажется, он не был. Пустым взглядом мужчина смотрел перед собой, даже не щурясь, закрывая глаза от неутихающего дождя. Затем велел мне вставать и идти. Никаких следов недавней истерики. Его будто подменили. От этого мне вдруг стало жутко. Найти хоть какое-то логическое объяснение его поведению мне не удавалось. Дмитрий в тот момент горел лишь одной целью — идти дальше. Возражений мой спутник слушать не стал, и мы пошли, сгибаясь над землей, пытаясь противостоять сильному ветру.

Приблизительно не могу предположить, сколько мы шли в этом хаосе, мешанине из дождя, листьев, мелких сосновых игл и редких, неожиданно появляющихся на пути веток. В какой-то момент я поняла, что если мы не остановимся, то мое тело само собой рухнет от усталости. А после бесконечного дождя все стихло. Так же резко, как и началось. Словно мы прошли какую-то невидимую преграду, за которой было спокойно. Но самое страшное ждало нас впереди. Это был холод. На смену безжалостному дождю, пришел морозный ветер. Наша одежда даже не думала высыхать и мы оба насквозь промерзли.

Утром верхушка леса и не думала окрашиваться в рассветные лучи солнца. Небо было свинцово-серым, тяжелым и угнетающим. Тепло закончилось. Я отчаялась согреться. Меня трясло не хуже чем в лихорадке. Губы и ногти Дмитрия были, наверное, такими же синими, как и мои. Тогда он произнес странную фразу, что ждать солнца и хорошей погоды не стоит — начинается зима.

Поначалу это показалось мне диким. То есть как так возможно, что буквально вчера в воздухе стояла удушающая жара, солнце нещадно пекло, а на следующий день вдруг все начало мерзнуть? Но он не ошибся. К вечеру лес вокруг начал медленно покрываться морозным инеем. Изо рта еле заметно шел пар. И вот тогда хотелось с уверенностью сказать, что нам придет конец, если не найдем убежище и не разведем костер. Когда ветер стих, мы решили переодеться в сухое. Холод промораживал до костей или даже глубже. Стоило поискать плащи потеплее тех легких, что мы имели. Последними спичками нам удалось поджечь костер. Пламя неохотно лизало успевшие подмерзнуть ветки. Лесу, так же как и нам приходилось не сладко. Зеленая листва застывала прямо на ветках. Те под тяжестью гнулись к земле, не в силах совладать с законами физики. От такой резкой смены температуры никто не выигрывал.

Мы с Дмитрием сидели в обнимку у костра и тряслись. Столь холодно, что хотелось лечь прямо в огонь. Никто из нас не спал, почти всю ночь мы пытались согреться, к концу руки уже устали тереть его плечи и ноги. Мужчина даже согласился с моим предложением заняться хоть какой-то физической активностью. Сорока с лишним минут приседаний, бега трусцой и просто догонялок принесли только осипшие голоса и боль в горле. Мы надышались ледяного воздуха, но зато могли наконец чувствовать ноги ниже колен. Посреди ночи к нам вышло две Твари. Не успели мы дернуться бежать, как заметили, что их мы никоим случаем не интересуем. Закрывая свои черные глаза, они пытались подойти ближе к нашему огню. Их лапы почернели, туловище сделалось синюшным. Они, так же как и мы мерзли. Заметив людей, как ни странно, они развернулись и ушли.

А сегодня перед рассветом пошел снег.

К середине дня мы уже отчаялись найти хоть какое-то убежище. Нам было плевать на Тварей, мертвецов и прочие проблемы, мы лишь хотели согреться. Я была бы рада любой черной тени, если бы она подсказала в каком направлении нужно идти, чтобы не умереть. Небо все так же сплошь было затянуто серым покрывалом, из которого валил такой же серый снег. Дмитрий посиневшими губами сказал, что раньше, когда луна на небе не превратилась в растянутое в линию крошево, то снег обычно сопровождался не очень низкими температурами и с неба шли чистые белоснежные хлопья. Объяснить теперешнее явление он не мог. Наверное, у него, как и у меня в голове не было никаких мыслей, а лишь безумное желание согреться.

Я практически не чувствовала свои ноги к тому моменту, как вдалеке мы приметили небольшое строение. Словно сговорившись, я и мой спутник кинулись к нему, забыв о всякой осторожности, боли и, скорее всего, отмороженных на ногах пальцах. Нас встретил какой-то плохо сколоченный сарай посреди разрушенных домиков, стены которых, словно надломленные надгробные плиты пронзали своей чернотой снежную серость.

Отчаянно молясь непонятно каким богам и всем высшим силам, мы с замиранием сердца наблюдали, как потихоньку начинает разгораться слабый огонек, с каждой секундой все уверенней перепрыгивающий с ветки на ветку. Их, благо было полно вокруг и с подбросом в наш небольшой, но так приятно и обнадеживающий дышащий теплом костерок, проблем не было. Разгоревшись, огонь осветил небольшое помещение где-то четыре на четыре метра, устланное стылой землей, древесной стружкой и какими-то высохшими травами.

До конца отогреться нам не удавалось, но хотя бы чувствительность пальцев рук и ног вернулась. Я, наконец, смогла распрямиться и более осмысленно огляделась. Что-то странное в этой сарае, помимо дырявой крыши, не давало мне покоя. На многочисленных полках лежали сухие и покрывшиеся инеем цветы без стеблей. В них есть какой-то порядок. Не знаю. Голод сводит мой желудок и разум.

Дмитрий молчит все больше. И еще, он сильно начал кашлять. Поэтому я решила, дать ему отоспаться и заступила на вахту на всю ночь.

Тепло и сыто. Мы укрыты толстыми стенами и теперь не одни.

Ростислав.

Человек с таким именем пришел в наше убежище под самое утро, когда небо только начинало светлеть, переходя от черного в темно-серое свое облачение. Оказалось, это его сарайка. Точнее, когда-то была. То пепелище, посреди которого она стояла было когда-то небольшим поселком в несколько десятков домов, где каждое лето собирались дачники, среди которых был и этот мужчина.

В первые секунды, когда он ворвался в сарай, заметив дым, а я уже готовая держала ружье на взводе, мы испугались друг друга. Ростислав достаточно крупный мужчина, на полторы головы выше меня, Дмитрию тоже приходится смотреть на него снизу вверх. В общем, тогда я ожидала увидеть очередных мертвецов или еще какую сволочь, но никак не могла предположить, что могу пересечься с выжившими на такой пустынной территории. Сначала, мужчина был враждебно настроен, и требовал нас убраться с его территории, но потом, либо сжалился на больным Дмитрием, либо ему на самом деле надоело быть одному, как он сейчас говорит. Чуть позже, когда волна адреналина сошла на нет, и мы смогли трезво мыслить, то Ростислав (который просит звать его просто Слава), предложил нам перебраться к нему в дом, где есть свет, вода, еда и медикаменты. Откуда у него все это я не представляю, но он очень сильно выручил нас. Хотя, на его месте, я бы не стала говорить подозрительным на вид выжившим о том, что имею такое богатство, как зеленый горошек и фасоль в томатной пасте. Все же та встреча с двумя мужчинами в магазине, заставила меня теперь смотреть не так наивно на других людей, как раньше.

Во время Конца он потерял, как и все мы, свою семью. Жена, младший брат и мать точно так же «сгорели» при первой волне. Тогда он мог лишь наблюдать и умирать вместе со своими родными. Долгое время, он ошивался по окрестностям и собирал в свою огромную кладовую всякую съестную и не очень снедь.

У него двухэтажный дом. Первый этаж цокольный, где располагается кухня, ванная комната и кладовая. Посреди кухни стоит дровяной котел, который дает много тепла, пока в нем горят дрова. На втором этаже две спальни и гостиная, где много полок с разными книгами.

Слава дал моему спутнику какие-то таблетки, после тщательного изучения которых, Дмитрий, наконец, согласился их принять и крепко уснул. Несмотря на мои уверения, что мы с Дмитрием не пара и просто идем вместе, хозяин дома выделил нам одну из спален.

В его доме тепло и вкусно пахнет. Я устала и, наверное, пока отложу в сторону свои записи.

Звезды — это души тех, кто выжил.

Слава недавно рассказал, что перестал видеть знакомые созвездия. Не то, чтобы он был астрологом, просто раньше часто любил смотреть на звезды. С детства его манили далекие раскаленные газообразные шары. Он знает много созвездий, но большая половина ранее видимых куда-то пропала. Слава думает, что небо почему-то стало ненастоящим (очень знакомая песня, Дмитрий тоже утверждает, что это лишь чей-то дурацкий эксперимент и где-то есть нормальная жизнь). Интересно, правда ли это? Кто мог такое сделать? Еще приютивший нас утверждает, будто когда кто-то погибает в этом новом мире — звезда падает. Звезд так много. Миллиарды. Хочется верить, что так много людей все еще живы. Я надеюсь, что мы не перестанем бороться.

Может, все это слишком романтично и надуманно, но мысли приятные, от них становится чуточку легче. Дмитрий на подобные высказывания лишь фыркает и уходит в нашу комнату. Ему явно претит общество этого мужчины.

На самом деле две ночи назад, когда я тихо пробралась в спальню и попыталась заснуть на краю кровати, стараясь не мешать только-только выздоравливающему спутнику, он тихо, не открывая глаз, сказал, что не доверяет ему. Слава его настораживает и это не банальная предосторожность перед незнакомым, а так, словно он испытывает какое-то нехорошее предчувствие на его счет. Дмитрий хочет уходить, как только сможет нормально передвигаться.

Но почему? Мы здесь уже неделю и ни разу хозяин дома не отказал нам ни в чем, ни разу не выглядел подозрительно, всегда радушно ожидая нас на кухне за накрытым столом. Разрешает пользоваться запасами еды, воды и его гостеприимства. Здесь я чувствую себя хорошо и мне никуда больше не хочется бежать. Спать в тепле, на мягкой кровати, когда под окнами нет ни одной Твари или тех… ужасных монстров. Довольствоваться пищей, помогать по хозяйству, читать книги вечером и слушать потрескивание дров в печи — не это ли то, к чему мы стремимся?

К покою.

Тогда я ничего ему не сказала, но, кажется, Дмитрий понял, что я устала от вечной беготни и не хочу идти дальше с ним.

Сейчас он разложил на полу нашей комнаты все свое снаряжение и проводит ревизию. Завтра он собирается уходить. Не хочу этого, кажется, я привыкла к его обществу, мне будет по-настоящему жаль, если он покинет этот дом, оставив меня.

Он ушел. Перед этим мы долго обсуждали будущий путь. Ростислав предупреждал о некоторых изменениях на карте, которой он с радостью поделился. Мы не знали где именно перешли границу в «зиму», нам тогда было не до топографических нюансов, мы бежали от ужаса. Ясно одно — обратно на север дороги нет. Там эти твари. От одного воспоминания пробирает дрожь. Все еще не верю, что мы смогли выжить.

Дмитрий собирался молча, иногда сухо отвечая на мои вопросы и тихо разговаривая с хозяином дома. Я видела, что мой решительный отказ от дальнейшего пути, расстроил его и ускорил сборы. Кажется, он медлил только из-за меня. Честно, мне было тяжело. Так, словно я делаю какую-то большую ошибку. Прошлой ночью он неожиданно разбудил меня и вручил короткий нож с толстой светлой рукояткой и зазубренным лезвием с одной стороны. На мой удивленный взгляд он ответил, что вовсе не рад меня оставлять в доме подозрительного типа. И мне может пригодиться нечто острое и неожиданное под подушкой. По его виду было понятно, что это не шутка, не глупое предостережение и такое странное прощание, а твердая вера.

Почему сейчас, когда его нет рядом мне холодно, так, словно стена, что прикрывала спину, исчезла, и в нее подул промозглый ветер? Кажется, я слишком привыкла к нему. Возможно, все из-за того, что он был первым человеком, которого я увидела после Конца всего. Долгие месяцы одиночества, сомкнутого без разговоров рта, вдруг в одночасье сменились тихими разговорами, скудным ужином вдвоем в приглушенном свете едва работающих светильников, редкой радостью от найденной бутылки воды, стеснением от вынужденного мытья рядом и боязнью вновь слышать звенящую тишину вокруг.

Как ни странно, тишина вернулась. Спустя пару часов после ухода Дмитрия Ростислав предупредил, что уходит на охоту (запасы мяса кончились, а нормальной добычи не было полмесяца). Хотя, тишина — громко сказано. В этом доме того давления, что чувствовался в большом городе, нет. Здесь тишина другая. Скрипы деревянных половиц, неясные шорохи, треск дров в котле на кухне, гул генератора, проводов и лампы.

Правильно ли я поступила? И что будет с Дмитрием? Я переживаю. Эту ночь придется провести одной в этом большом доме. Хорошо, что я нашла одну интересную книгу. Кажется, сегодня мне не уснуть.

С охоты Ростислав вернулся потрепанным. На лице пара царапин, ушиб ноги, но ничего более страшного. Пусть и взмокший, с порванной курткой и уставший, но он светился радостью. Сказал, что ему удалось раздобыть кое-кого упитанного, поэтому мяса у нас должно хватить на долго. По такой радости, он даже отдал мне чемодан с вещами его жены, сказал, чтобы не стеснялась брать её одежду, тем более, что ей она уже не понадобится. Будто я такая оборванка. Я слишком тощая для некоторых вещей, кажется, у нее были хорошие формы. Странно, что они все немного разные. Одна юбка кажется больше подошла бы девочке подростку нежели взрослой женщине — такая она маленькая, что даже на мне с трудом застёгивается. Плате и джинсы с футболкой мне подошли, остальное либо велико, либо слишком откровенно, чтобы ходить в подобном перед мужчиной.

Я не видела животное, которое он подстрелил, не видела как он разделывал мясо, но по довольному виду, понятно — что нас ждет по крайней мере месяц настоящего пира. Я не помню, как ела свежеприготовленное мясо. В прошлой жизни. Не помню его вкуса. Интересно теперь попробовать.

Не могу перестать думать о Дмитрии. Как он там? Надеюсь, он найдет свое место.

Сегодня он хочет приготовить все сам. Говорит не пожалеет остатков с прошлой дичи. Что ж, надеюсь, морозилка у него хорошая, не хочется отравиться.

Немного нездоровится. В контексте окончания предыдущей записи выглядит, мне кажется, довольно комично. Мы хорошо вчера посидели. У Ростислава было странно приподнятое настроение. Он много шутил, травил кучу баек из прошлой жизни, рассказал, кем работал до Конца. Ощущения от вчера и ужина с ним были необычайно живыми. Думаю, то слово подобрано наиболее правильно. Именно живыми. С Дмитрием раньше я не чувствовала такой энергии от простого разговора… зато всегда было тепло. Странно. Спокойно. Мне было с ним спокойней, нежели с этим человеком. Но так долго я еще не смеялась. В какой-то момент мышцы я заметила, что мышцы на животе уже болят, а скулы сводит от непривычно долгой широкой улыбки. Только вот, что вчера, что сейчас чувствуя себя предательницей. Дурацкое ощущение. Никак не могу отойти от ухода человека, с кем провела долгое время вместе. Ладно, не буду об этом больше.

Ужин получился сытным, пусть и вкус у мяса показался мне странным. Может, это потому, что я успела отвыкнуть от хорошо прожаренного куска мяса? Его было не так уж и много, но желудок у меня принял все с удовольствием. Впервые я надела платье. Чувствовала себя крайне незащищено и раздето, несмотря на то, что оно до колена с закрытыми плечами и длинными рукавами. Славе понравилось, сказал, мол, рад знать, что это старье еще кому-то может пригодиться. Выкидывать вещи ему было до боли жалко.

Каждый раз, когда мои зубы пережевывают очередной кусок пищи, не могу не думать о будущем. Ведь когда-то все консервы, питьевая вода, животные, которых можно будет, есть закончатся. Что станет с нами тогда? Начнут ли выжившие войну за каждую крошку еды или, того хуже, мы начнем поедать себе подобных? Смогут ли раскиданные, изможденные и вынужденные выживать в новом и ни разу не добром мире люди объединиться, чтобы попытаться собрать разбитый мир? В основном мы слишком эгоистичны, чтобы идти на какие-то уступки. А ведь уступки и умелое нахождение компромисса и есть верные спутники сотрудничества, или я ошибаюсь? Не знаю. Ничего я не знаю. Прошлое, будущее — эти две величины времени отчего-то так важны нам. Хотя обе в разной степени причиняют боль: о том, что когда-то было и чего теперь нет; о том, чего еще нет, но так хочется чтобы уже было. Наверное, люди мазохисты по природе.

Вчера, когда я осталась одна на кухне, домывать посуду, то неожиданно услышала какой-то непонятный звук, что-то вроде далекого воя. И он не был похож на бесчувственный и вибрирующий вой Тварей. Он был, протяжным и… не знаю. Было в нем что-то, что заставило мое сердце пропустить удар.

Час назад он снова ушел. Не знаю куда. Когда я вышла из комнаты, то поняла, что в доме никого кроме меня опять нет.

(текст обрывается… страница порвана. Следующие три страницы очень неаккуратно вырваны.)

(текст размыт. Едва читается пара предложений)

… …..Не знаю, сколько еще будет длиться этот ужас…. Не могу включить свет, и фонарика нет. Что делать?

Все перевернулось, вмиг растворилось в каком-то диком безумии. Каждый новый шорох для меня становится возможным предвестником новых… ладно, не это важно. Тетрадь пострадала пока я надежно её не спрятала от, без сомнений, тронутого владельца дома. Пришлось вырвать несколько страниц с записями, чтобы он не прочитал. Теперь у меня есть хоть какая-то уверенность в конфиденциальности записей, что я сделаю. Дневник я прячу, надеюсь надежно. Стоит вновь описать пережитые события, чтобы в будущем (если таковое у меня еще имеется) этот опыт не пропал в дурацких метаморфозах с моей памятью. Впрочем, как только я начала вести этот дневник, то пробелы в воспоминаниях перестали появляться, а забытое прошлое началось полниться новыми и новыми видениями. Не думаю, что вспоминать — к лучшему для меня, но и боль от них больше не такая пронзительная. Я отошла от темы. Надо успеть, пока Он не пришел.

Третий день я заперта в комнате, у меня отобрали нож, что подарил Дмитрий… Если бы я знала, если бы только пошла с ним… Хотя возможно, ничего бы это не решило.

Итак, по порядку. В тот день я снова осталась одна. Бродила по дому и вновь читала книгу. Половицы скрипели, страницы шелестели, сердце мое отчего-то громко билось, так словно я долго бежала по лесу. Оно билось где-то у горла, мешая нормально дышать. Объяснить это состояние мне никак не удавалось. Строчки перед глазами отказывались складываться в связную картину, текст никак не воспринимался головой. Потом, скорее почувствовав, будто что-то липкое касается взглядом моей спины, я резко обернулась и вскрикнула. Там была тень. Снова. Никак не ожидала вновь увидеть темный силуэт. С минуту мы просто смотрели друг на друга, а потом она приблизилась, медленно, словно в какой-то странной неуверенности. Гул пчелиного роя, что она начала издавать, мне ничего не сказал. Я знала, что эти штуки ничего со мной сделать не могут, одна из них даже спасла мне жизнь. Наверное, она попыталась меня предупредить, тогда я не поняла, но сейчас… Её спугнул шум на кухне и она быстро куда-то исчезла. Наверное, вид у меня был ужасный, ведь когда я спустилась вниз, чтобы поприветствовать Славу, то он сразу заметил какая я бледная. После он отошел буквально на минуту, а я, долго не думая приблизилась к столу, на который он положил темный пакет, со словами «на ужин». Обычно я не заглядываю и просто помогаю в приготовлении, но тогда почему-то решила… господи. Мое дыхание перехватило, и наружу едва не вырвался громкий крик, после того, как я разглядела то самое «мясо», что он принес. Я пыталась держаться, чтобы Ростислав не прибежал тот час и не понял, что я увидела то, чего, кажется, не должна была. В пакете лежала бледная кисть руки, с неровным краем. Человеческая кисть. И я знала, чья она. Приложив ладонь ко рту, чтобы не было слышно моего сиплого и захлебывающегося дыхания, я отскочила от страшного пакета. Сердце заболело, стискиваемое ужасом и печалью. На секунду я решила, что мне почудилось, и вновь быстро заглянула в черный полиэтилен. Пришлось стремительно бежать наверх. Непонятно зачем взяв в руку нож, я простояла у самого выхода из своей комнаты минут, наверное пять, перебирая в голове, как будет лучше расправиться с Ростиславом. Слезы тихо текли по щекам, а из головы не выходил образ Дмитрия. Та рука… именно она недавно помогала мне взбираться на скользкий от дождя холм, этой рукой он вручил мне свой нож, и ей же робко гладил меня в последнюю ночь, думая, что я сплю. Подобного просто не могло быть. Хотелось бы обознаться, но родинка прямо под большим пальцем хорошо врезалась мне в память. Неужели Ростислав поймал Дмитрия в тот день, когда уходил надолго «охотиться»? И что за мясо мы ели раньше? Не могу поверить…

Остановила меня от необдуманного нападения на хозяина дома та самая тень, взявшаяся неизвестно откуда. Она перегородила мне дорогу, я пыталась отмахнуться от нее, как от назойливой мухи, но черное, непроглядное марево ощетинилось в мою сторону иглами, завибрировала и злобно загудела. В тот момент я почему-то решила, что тени — это души погибших, а конкретно эта — Дмитрий. До самого ужина я проревела в закрытой комнате. Не открывала на голос Ростислава, кажущийся мне уже не таким приветливым. Чертов каннибал! Меня било крупной дрожью от одного осознания того, кем являлся человек приютивший путников. Спустя какое-то время, я подумала, что этот негодяй должно быть скоро поймет, если уже не понял, что его раскусили и готовит для меня место в своей морозилке. Усердно спрятав под, оставшейся от его жены (хотя, скорее всего никакой жены вовсе и не было) широкой юбкой нож, вышла к ужину, на который хозяин дома звал меня уже более получаса. Настроение у того вновь было приподнятым, особенно, когда он увидел, что на мне надето. Козел даже наиграно похлопал, учтиво отодвинул стул и дал мне сесть. Теперь я понимаю, что тогда он видел мое напряжение и попросту игрался, гадая, когда же я расколюсь и начну вопить, как резаная. Я же в тот момент не могла ничего делать, как вымученным взглядом смотреть куда-то перед собой, просчитывая какие у меня шансы против высокого мужчины. Ростислав торжественно, так, словно это особый подарок по особому поводу, выудил из духовки остывающее «запечённое мясо». Поставил передо мной, желая приятного аппетита. Я пялилась на изуродованную жаром духовой печи конечность. Узнать кому та принадлежала было уже не возможно. Только по отвратительной ухымлочке Славы было понятно, что он прекрасно знает о моей осведомленности. Потом пошло все так быстро, словно кадры, пролетающие перед глазами.

Подскочила, пытаясь перевернуть стол, но сил оказалось мало, дернула юбку, чтобы вытащить нож, что был привязан старыми драными чулками к бедру. Он оказался быстрее. Короткий, точный и сильный удар прямо по шее, следующий под дых. Меня скрутило. Шлепок по правому уху, от которого зазвенело с одной стороны, а голова пошла кругом. Нож выпал из рук и тускло блеснув в приглушенном свете кухни, пропал под столом, а в нос мне уперлось дуло пистолета. Старый, красивый и вопящий о большой любви хозяина все держать в идеальном состоянии, револьвер. Несколько патронов в нем, но мне бы хватило и одного. Он приглушенно смеялся, сквозь хищный оскал. Ему понравилась игра. На мой буквально выплюнутый ему в лицо вопрос о Дмитрие и его судьбе, Ростислав лишь громко рассмеялся и сказал, что ему очень жаль, что мой дорогой спутник оказался медлительным и слабым. Будто это Дмитрий виноват в том, что его поймали. Ростислав говорил так, словно мы все ниже его в пищевой цепочке и, будто только так можно выжить в новом мире. Он не хотел жить на траве, кореньях и прочем «консервированном дерьме», жаждал плоти.

Насколько могут пошатнуться и отодвинуться рамки человеческой морали в мире, где больше нет ни политики, ни власти, ни главных гражданских институтов и людей, что могли бы охранять выстроенный ранее закон? Неужели, в каждом живет демон, который готов при возможности вырваться наружу? Люди жестокие по своей натуре… даже те, кто, как и я, был выведен в пробирке. Потаенное желание какой-либо вакханалии и желания моральной свободы (от общества, его уклада и норм). Ужасно, на что способен человек, так рьяно желающий удовлетворить свою потребность, придумывая для самого себя оправдание в виде нежелания голодать. Сама мысль каннибализма заставляет меня испытывать тошноту и резкое нежелание выживать за счет чьей-то жизни. Нас и так осталось слишком мало.

Теперь я уже который день заперта в своей комнате. Он обшарил и перевернул тут все вверх дном, отобрал все острое, забрал мой рюкзак и оставил из одежды одно лишь крохотное платьице. Я не ем, меня съедает слабость и его издевки. Я боялась, что он будет меня насиловать, но нет. И хотя бы это дает мне уверенность, что я не сойду с ума. И еще… я уверена, что Дмитрий жив и он в том доме. Тень не отвечает. Это не он, почему-то на данный момент во мне выросла эта уверенность. И тогда — тот вой — я слышала именно его. Что делать? У меня пока нет четкого плана, но сейчас во мне кипит гнев.

Я отомщу.

Голодные сны вызывают воспоминания из того времени, когда я была счастлива. Этой ночью мне снилась ёлка, украшенная мигающими огоньками, мишурой и круглыми шарами. Помню этот запах разгоряченных проводов гирлянды, синтетический аромат мишуры и растворенную в воздухе ноту мандаринов и чего-то теплого. Муж придерживал еще плохо стоящую на ногах дочь. Наша девочка, с восторженными вздохами цепляла на колючие ветки блестящий шар и махала ручками, пытаясь поймать огоньки. Уют.

Этого больше не вернуть и от осознания мне скребет сердце и душу.

С подобным настроением мне удается легко встречать выпады Ростислава. Его угрозы и пустые слова про мою ничтожность. Зачем я ему? Почему не убьет? Скоро, он перестанет получать удовольствие от запугивания своей «гостьи» и, скорее всего, отправит на мясо. Что ж, надеюсь, мне удастся хотя бы его покалечить.

Открываю предыдущие записи… и, о господи, как же хочется дотянуться сквозь неровные буквы и страницы, заполненные в то время, когда все было более-менее нормально, хотя бы до себя и заставить выстрелить в Ростислава при нашей первой встрече.

У меня зреет один план… (текст обрывается).

Пустота. Вновь вокруг лишь пустота и забытые, брошенные стены домов, пустынные улицы и тишина. Все словно вернулось к тому времени, когда я бесцельно бродила и существовала, среди развалин городов. На руинах ушедшей отсюда цивилизации. Только сейчас во мне нет той уверенности, что если когда-то на моей дороге вновь повстречается человек, я испытаю радость. Наверное, сейчас я сначала выстрелю, не выясняя его желаний, мотивов и вообще, что-либо. Я окончательно потеряла веру в людей… наверное.

Три месяца. Черт, целых три месяца я не прикасалась к этой тетради, даже зная, что мне необходимо описывать все, что со мной происходит, ведь эта простая вещь на самом деле помогала мне сохранять и возрождать крупицы памяти. Я уверена, когда придет мое время, тетрадь с этими записями останется рядом с моим трупом и со временем истлеет, так же как и плоть на моих костях. Не знаю, что являлось барьером между бумажными листами и мной. Странное нежелание.

Несмотря на проблемы с памятью я прекрасно помню тот день, три месяца назад, когда мне пришлось убить поехавшего головой мужчину. Помню, как стискивала до боли челюсти, сжимая в руках рукоять ножа, а горячая кровь, заливая пальцы, мешала сильнее протолкнуть внутрь человеческого тела клинок. Ладони скользили по рукоятке, ноги гудели от холода, а в ступни вонзался мусор и мерзлая земля на полу подвала. Ледяная уверенность владела мной, когда из окна комнаты я наблюдала за удаляющейся в лес спиной Ростислава. Сердце учащенно билось, и готово было выпрыгнуть их груди, когда я спрыгнула вниз, а где-то наверху все еще звенело разбитое стекло. Осколки падали вниз, прозрачными кинжалами впиваясь в снег. Помню, как мысленно считала секунды, огибая дом. Как горели сначала босые ступни, касавшиеся снега и ледяных ступеней на крыльце. Сознание строило картинки бегущего обратно хозяина дома, который скорее всего услышал шум. Его перекошенное от ярости лицо появилось гораздо раньше, чем я рассчитывала. Но, к большой радости, я уже успела побывать на кухне, взять самый большой нож, что там был, вскрыла подвал и с улыбкой на лице смотрела на еще живого Дмитрия. Большой камень упал тогда с моего сердца, радость перекрыла горе, когда он поднял на меня глаза и произнес мое выдуманное имя. Он даже успел истерично рассмеяться, перед тем, как туша каннибала сбила меня с ног. Слава был силен, он громко кричал, словно разъярённый зверь. У меня потом долго проходили синяки на плечах от его крепкой хватки. Ростислав тряс меня, словно куклу, сжимал плечи до боли, но я не могла ему позволить снова выбить из рук нож. Лямки крохотного платья треснули и оторвались в тот момент, когда с отчаянным криком я сделала выпад вперед, вгоняя ему в живот нож. С большим трудом пришлось проворачивать железку внутри него, но я понимала, что если не вложить все усилия, страх и боль, что он причинял другим людям, не отплатить ему за всех убитых и за нас самих… нечего мне было тогда вовсе выходить из той комнаты, а спокойно сидеть и ждать собственной смерти. Мужчина ударил и оттолкнул меня, пытаясь вытащить из себя огромное жало ножа. Ростислав тогда потянулся ко мне, осклабившись сквозь окровавленные зубы. Хотел что-то сказать, но глаза мужчины быстро закатились, и он рухнул, потеряв от боли сознание. Казалось, я долго смотрела, как он лежит на полу. Ждала очередного подвоха, будто он сейчас поднимется, рассмеется мне в лицо и, с легкостью выдернув нож из себя, начнет раз за разом вгонять в меня перепачканное собственной кровью лезвие. Мне было страшно, одновременно с тем злоба переполняла меня и тихая радость брезжила где-то на задворках. После Дмитрий как-то мне сказал, что в тот момент я была похожа на какого-то дикого зверя, затаившегося перед броском. Тот дом помнится мне жутким и темным пятном. Трудно было заставить себя остаться там хоть на какое-то время еще, но ничего нельзя было поделать. Стоило подготовиться к походу, да и рука Дмитрия тревожила обоих нас.

Он рассказал, что Ростислав не настоящий владелец дома. Когда-то им владела большая семья, но после Конца из всех выжили лишь двое детей подростков: старшая сестра и брат. Они скрупулезно собирали запасы, ходили на охоту, доставали последние живые семена, пытались что-то выращивать и без каких-либо проблем впускали к себе на ночлег или на более долгое время других выживших. Оказалось, их было много. Так, будучи добрыми и в чем-то наивными подростками, ребята, не подумав впустили внутрь Ростислава и его друга. Помню, с каким отрешенным лицом Дмитрий сидел и пересказывал мне все, что ему успел наплести мертвый каннибал в подвале дома. Слава был нормальным человеком, как сам он говорил: «я и не знал раньше, что могу творить такие великие дела, быть таким могущественным!», но в какой-то момент он стал замечать за собой особо жестокие мысли. В голове он часто прокручивал, как так или иначе расправляется с теми, кто нападает на простых путников. Ему нравилось с особым энтузиазмом убивать людей, посмевших решить, что у него можно что-то отобрать. Он убивал, много и считал это нормальным, оправдывая себя тем, что все это плохие люди, те, кто нападают. Позже, повстречавшись с тем, с кем они закончили свой путь в этом доме, он начал вынуждать людей нападать на него или его друга, тем самым мысленно подписывая себе карт-бланш на убийство. Дети из дома им ничего не сделали, и Слава начинал беситься от их правильности. Но после того, когда парнишка отказал им во внеочередной выдаче еды, Ростислав счел это нападением на его свободу. Уж тогда-то они порезвились. Я не узнавала Дмитрия, когда он говорил, с каким удовольствием и обильным слюновыделением Ростислав рассказывал ему, как они долгими часами насиловали девочку, как заставляли её есть собственного брата, чтобы она окончательно не умерла с голода. Им нравилось издеваться над ней. Чертов сумасшедший красочно описывал издевательства над каждым путником, что по незнанию попадался в сети расставленные двумя мужчинами. Какие сценки они разыгрывали перед другими, и какое сладкое на вкус человеческое мясо. Мне было больно это слушать, мне было больно за Дмитрия, который, кажется, потерял часть своей души в том темном и отвратительном подвале. Но я стойко слушала все его слава, не закрывала уши, не просила прекратить этот ужас, а лишь молчала и слушала, чтобы хоть часть взять на себя. Мы долго собирались, искали одежду, складывали провизию, оружие, боеприпасы и лекарства. Очень важны были обезболивающие, так как Дмитрий с трудом мог двигать рукой, которая осталась без кисти.

Тот дом мы покидали в гробовом молчании, оставив записку в двери, в которой мы поведали, что у этого дома нет хозяина, но внутри есть рабочий котел и консервированная еда, постель и небольшой запас одежды.

В первые недели мне приходилось тащить на себе куда больше снаряжения, нежели раньше. Мой спутник сквозь зубы просил не жалеть его, но я видела, как ему тяжело дается без правой кисти, и как ему больно. По привычке он часто хватал, да и хватает (сейчас реже), что-то или подтягивал лямки дорожного рюкзака, покалеченной рукой, и как при этом он краснеет и едва сдерживает болезненный стон.

После мы больше не видели ни одного человека. Живых больше нет в этой части. В этом я уверена. Их выгнали Твари и те страшные монстры, что глушат все вокруг своим криком. Они нам встречались еще пару раз, но, на благо, мы видели издалека, скрываясь в тени леса, предпочитая попасться лучше Тварям, нежели этим существам. Дмитрий все еще учится стрелять левой рукой. Надо признать, выходит это у него все лучше и лучше.

Мы идем на юго-восток уже около двух недель, но никого так и не встретили. Город за городом, деревня сменяет деревню, дома меняются от больших к маленьким и обратно. Стало снова тепло. В этот раз не было такой резкой смены погоды, как месяцы назад. Теплее становилось постепенно и теперь, мы снова в лете, снова идем под палящим солнцем и стараемся не вспоминать ту зиму. Хочу уговорить идти его к морю, но он настойчиво уверяет, что нужно постараться подойти к Уральским горам и пройти дальше на Урал. Почему? Мы все еще спорим. Так много времени прошло…

Кажется, мы оба поняли, что наша связь ни сколь не постыдна. Нам нравится лежать под гладью звезд, в обрамлении крон высоких деревьев, отличных от тех, что мы видели севернее, и долго разговаривать, жаться друг к другу и мечтать каждый о своем. Несмотря на опасность и угрозу из леса, мне нравится заставать ночи на воздухе. Пускать его в спальный мешок, чувствовать жару от нашего тесного контакта и после спокойно засыпать, зная, что настала его очередь дежурить первым. Мы приняли все, как есть. Не думаю, что спустя столько времени, можно считать это изменой мужу. Не это измена.

Я перестала видеть и желать видеть прошлое. Все эти месяцы, что мы двигались вперед, ни одной ночи, ни одного мгновения воспоминаний. Ничего. Пустота. Будто там на самом деле ничего не было. В какой-то момент мне начало казаться, что это нормально.

Только это и есть та самая измена. Я изменила памяти. Их памяти. Моей любви к тем, кто погиб на моих руках. Дорогие мне люди не заслуживали этой ужасной участи, так же как и не заслужили быть забытыми. Но память доставляет мне страдания, заставляя вновь и вновь переживать те ужасные моменты или радостные совместные вечера, от чего еще больнее, ведь этого больше не вернуть.

Я ужасная жена и мать? Ужасный ли я человек?

Не имею права забывать.

Сейчас мы в странном, но красивом месте. Здесь есть небольшие кустики белых мелких цветов, что благоухают сладковатым, даже можно сказать медовым запахом. Тепло и небо ясное. А звезды все продолжают падать. Одна, две за вечер точно. Голые кроны, каких-то светлых деревьев в этом месте склоняются к земле, переплетаясь и создавая настоящую природную хижину. Мы закидали маленький вход в хижину камнями, что лежали неподалеку. Если кто-то решит к нам пробраться, то быстро и незаметно это сделать точно не удастся. Дмитрий спокойно спит, а я опять трачу драгоценный запас батареи в своем фонарике.

Эта тетрадь скоро подойдет к концу, осталось несколько пустых страниц. Возможно, я буду скучать или вклею сюда еще одну найденную, но… я не уверена, что хочу этого. Мне все равно раньше не сильно нравилось сидеть каждый вечер в обнимку с фонарем и пытаться выцепить хоть что-то из памяти, описывая все-то, что меня окружало. Одиночество, боль, голод, страдания, этим она пропитана. Лично для меня. Хотя иногда, мне сдается думать, будто в ней есть какое-то тепло. Мне трудно это объяснить, но эта тетрадь пахнет ностальгией. Еще не прошло и года, как я начала восстанавливать рушившийся внутри меня мир воспоминаний, начала собирать себя заново, с помощью простой учебной тетради. Зарисовки на её полях напоминают о прожитом не меньше, чем строки и кривые буквы с массой ошибок, сделанных в спешке.

Мы вышли на большую трассу. Нередко стали попадаться искореженные, поломанные флаеры, брошенные автоматы, которые раньше выдавали еду (конечно же, пустые), высокие фонари, подбитые непонятно кем, давно не освещающие дорогу. Впереди виднеется большой город. Дмитрий рассказывает, что когда-то там жила его тётя. Эта женщина любила, когда он и брат навещали её, откармливала до отвала. Лицо его становится мягким, когда он вслух вспоминает, как любил её жаренные острые баклажаны и мясной рулет. Ему, видно, больно это вспоминать, но, как сам Дмитрий говорит, рад, что не забыл те прекрасные моменты. Это город его детства. В нем-то мы и решили попытать удачу: найти что-то съестное, возможно, не такую поношенную, дырявую одежду. Давно мы не заходили в каменные джунгли вымерших мегаполисов.

Сейчас мы отдыхаем на скамье, у старой кофейни. В ней ничего нет. На пыльном полу следы Тварей, впрочем, неудивительно. Большие города их привлекают. Стекла выбиты, столики опрокинуты и лишь пустые глазницы бара, с тускло поблескивающие осколками стеклотары придают этому месту память того, что здесь когда-то была жизнь. Но, вот, что странно, на пустой стене красной краской выведен какой-то странный символ, больше похожий на изогнутую в спираль стрелу. Не похоже, чтобы это осталось еще с тех времен, когда эта кофейня работала. Такое ощущение, что непонятный рисунок сделан впопыхах. Он неровный и весь в подтеках краски. Это оставили люди или те монстры, с которыми нам еще не доводилось встречаться?

Скоро начнет темнеть и мы должны успеть попасть на улицы города, забраться в место понадежнее и переждать ночь. А завтра начнем исследовать местность и искать еду.

Еды мы не нашли, только жалкую измятую банку просроченного томатного супа. Все, что мы успели обойти здесь — пустое, витрины многих магазинов выбиты, двери практически во все квартиры сняты с петель или поломаны чем-то. Мы обошли десять многоэтажек, потратили на это около четырех часов, но увидели лишь разруху и ничего полезного. Так, словно здесь была война, а после прошлась армия мародеров. Здесь повсюду этот странный символ, тот, который мы видели по дороге в город. На стенах корявые надписи чем-то черным, все почти с идентичным смыслом: «Поддайтесь новому богу!» и еще одни: «Мы мертвы и прокляты! Молитесь!». Здесь явно есть выжившие и их не мало. Дмитрий и я практически уверены, что нам точно не стоит связываться с ними.

Мы видели людей, подвешенных за ноги на фонарных столбах. Их останки были сильно искорёжены, так, словно их кто-то жевал. Мы не сразу поняли, что эти позеленевшие, наполовину сгнившие и мерзко пахнущие куски мяса когда-то были людьми. Не поняли, пока не увидели мертвого мужчину, не тронутого и, кажется висевшего на том столбе не больше нескольких часов. Из его плоских ран на груди еще сочилась кровь, когда мы осторожно подошли, чтобы разглядеть его. Он явно был мертв, но капли до сих пор падали на окровавленный грязный асфальт под ним. Пальцы на руках у него почему-то отсутствовали, а на бледном животе красовался тот самый знак с изогнутой стрелой.

Кажется, это какой-то культ или… мы не знаем, что. Идея с приходом в этот город была одной огромной ошибкой. Завтра на рассвете мы бежим из него, неважно куда, главное подальше. Давящая и настораживающая тишина не дают нам расслабиться ни на секунду. Даже сейчас, когда мы забаррикадировались в одноместном номере отеля, нам кажется, что сквозь плотные портьеры за нами следят чьи-то липкие взгляды.

Мне страшно. Я не знаю, что делать, если мы столкнемся с тем, что убивает людей, а потом подвешивает их на столбы.

И еще, кажется, я отравилась или еще что. Мутит постоянно. Каждый раз, когда я испытываю голод, меня мучают желудочные спазмы, тошнит, а голова кружится. Постоянная слабость никак не дает мне покоя. Надеюсь, у меня будут силы, если придется бежать.

За всем я не заметила, что у меня не пришли месячные примерно полтора месяца назад. Только не это. Я в полном ступоре. Что же делать?

Выхода нет. Мы не смогли выйти. На рассвете, когда мы подошли к одной из дорог, ведущих из города, то наткнулись на вооруженных людей. Четверо мужчин были при автоматах, нечета нашему старому ружью, в камуфляжной форме. У каждого на предплечье была черная повязка с той же самой изогнутой красной стрелой. Они внимательно оглядывались, будто кого-то выискивая. Двое других, патрулировали ближайшие улицы. С ними мы чуть не столкнулись нос к носу, когда пытались аккуратно и незаметно пройти. Вот уж чего точно не хочется, так это висеть на фонарном столбе с перерезанной глоткой. Мы немного подслушали их разговор и поняли, что сами того не зная потревожили какие-то «маячки», от чего они легко поняли, что в городе появилась «новая кровь». Они обсуждали, куда подвесят своих гостей и когда это лучше сделать. Некие «они» в последнее время не особо проявляли заинтересованность в их жертвах. Скучный будничный тон, с каким они все это говорили, вызвал во мне лишь омерзение. Мне хочется как можно скорее выбраться отсюда. За время, пока мы пробирались к той дороге, по которой пришли, решив, что, как выберемся, то обойдем город по большой дуге, нам попалось несколько патрулей. Некоторые были с собаками. Удивительно, я не видела животных… нормальных животных ни разу за все время после Конца. Их собаки большие, с черными спинами и мощными лапами. Звери постоянно озлобленно скалятся. Люди Красной стрелы (название это появилось как-то само собой) кормят своих питомцев сырым мясом. Откуда его столько у них? Еще одни каннибалы? Их так много. Дмитрий и я насчитали, по меньшей мере, человек двадцать пять и это все просто патрули и часовые на выходах, а ведь, скорее всего, у них есть какой-то лидер. Не знаю.

Мы так устали, бегая по городу и пытаясь спрятаться в разбитых квартирах, что сейчас сил на размышления осталось мало. Хорошо. Меньше мыслей о задержке…

Сейчас мы где-то… черт знает. Грязный подвал, с голыми стенами, полом с вонючими лужицами. Темно, сыро, но здесь у нас есть хоть какая-то уверенность в том, что мы доживем до завтра. Луч моего фонаря постоянно цепляет те несколько давно иссохшихся останков людей, которым пришлось погибнуть. Не верится, что это произошло больше года назад. Такой маленький срок и такие огромные последствия. Люди изменились, сломались и перестали быть людьми. Человечество обречено. И посреди этого нет места новой жизни.

Черт подери, как же так получилось, как я могла допустить подобное? Остатки человечества агонизируют в предсмертных муках, а я возможно несу в себе ребенка. И что он увидит? В какой мир выйдет? Я не хочу такого будущего.

Несколько минут назад Дмитрий вдруг предположил, что все те патрули, все люди, что попадаются нам здесь, прекрасно знают, где мы находимся. Он сказал, что готов дать вторую руку на отсечение, что это такая извращенная игра. Нас ведут куда-то, давая возможность ощутить надежду и пространство. Говорит, так играется кошка с мышью перед тем, как съесть её.

Что же делать? Решили, что пойдем глубокой ночью — так мы будем менее заметны. Про Тварей и других жителей ночи мы думаем с осторожностью. Ничего не поделать. У меня есть несколько часов, чтобы отдохнуть.

Мы ближе к центру. Пройти так и не удалось. День мы пережидаем, снова глубоко зарывшись под землю и затихнув. Здесь все больше росписей на стенах. Больше людей в форме и бесконечно много теней. Они поджидают за каждым поворотом, в каждом темном проеме. Тихо следуют за нами. Я не говорю этого Дмитрию, у него забот и так хватает. Мне кажется, тени знают, что я их вижу, и как нарочно они тянуться ко мне. От их гудения болит голова, забивает уши, а иногда носом идет кровь. Её я тут же стираю, чтобы мой спутник не заметил. Что же происходит? Мертвые хотят общения или…? Не понимаю. Жаль, что нам не выдали инструкции по пользованию и пониманию нового мира.

Есть здесь и темные неподвижные силуэты, очень похожие на людей. Плотные и реалистичные. Безмолвно следят за нами, поворачивая свои «головы». Никогда таких не встречала и они пугают меня до чертиков. Иногда, мне кажется, что я слышу их голоса в своей голове. Точнее, тихий шепот, что-то беспрестанно мне повторяющий. Не тот гул осиного роя, что посылают уже ставшие привычными тени, а именно едва различимые слова. Одно я знаю точно — мне не хочется с ними сталкиваться и, уж тем более, общаться. Равно, как и с последователями этого странного культа. Кому они поклоняются и поклоняются ли вообще? Мы слышали пару раз о неких «Молчунах», но так ничего и не поняли.

Есть ли во вообще во всем это смысл? Я давно успела понять, что люди в этом новом мире изменились, сломались, озверели. Цивилизации нет, она погибла оставив лишь кучку «хищников» и «жертв». Другого здесь нет.

Единственная хорошая новость, что может согреть мне душу, на какой-то миг, так это найденная нами лазейка. Мы не станем выбираться по поверхности. Выход есть и под землей. Широкий тоннель старой ветки метро. Да, наполовину заваленный, но, по крайней мере там нет последователей Красной стрелы.

Дмитрий заметил, что со мной твориться что-то неладное. Я бы тоже заволновалась, если бы среди ночи кто-то побежал изливать скудное содержимое желудка в дальнем углу небольшого подвальчика. Мой спутник насел с вопросами, начал осматривать, пытался проверить реакцию зрачков на свет, чем заставил меня вспылить и все ему выдать. Новость, конечно, оказалась для него не радужной. Все же мы оба понимаем, что в нашей ситуации радоваться подобным вещам в вышей степени наивно. Он замолчал на несколько минут, что-то лихорадочно соображая и постоянно почесывая свой испачканный лоб под сосульками грязных темных волос. А затем вывалил мне две банки консервированного томатного супа. Сказал, что я поступила глупо сразу не сказав все ему и мучаясь от голода и токсикоза. Просил не стесняться и говорить, когда я начинаю испытывать голод.

Не ожидала столь серьезного подхода с его стороны. Мой рюкзак тут же полегчал, а его наполнился до краев, старое ружье перешло к нему. Обещание есть меньше и всегда оставлять мне чуть больше еды про запас немного выбило меня из колеи и заставило обидеться. Я не больна, а просто беременна. Больше мы про это не говорили.

Кажется, я начала привыкать к крыше над головой, точнее к толще земли. сегодня нам удалось пробраться сквозь сетку-рабицу на станцию метро. Стены здесь неровные, в выбоинах, пахнет затхлостью, сыростью и плесенью. Иногда складывается впечатление, что здесь когда-то шел ожесточенный бой. Когда-то красиво исписанные стены испещрены сотней следов от пуль, на полу бетонное крошево, чьи-то истлевшие останки, гильзы, глубокие выбоины, словно от гранат и толстый слой пыли. Так, будто сюда не спускались очень много лет.

Темнота здесь гуще, нежели в подвалах города. страшная и давящая. Немного не по себе ощущать одновременно большое, скрытое тьмой пространство вокруг тебя, и большой плст земли где-то над головами, глубину твоего нахождения. Что ж осталось только пройти три станции. Мне не по себе от одной только мысли прохода вглубь этого черного тоннеля. Дмитрий уверяет, что нам понадобиться часа два-три, чтобы преодолеть расстояние, если мы пойдем быстрым шагом. Медленным это займет часов пять. Но я очень надеюсь, что ночевать нам тут не придется. Я буду держаться быстрого темпа, хоть Дмитрий и не просит этого.

Сейчас мы немного перекусим и двинемся перед по тоннелю, по его рельсам в кромешной тьме. С одним только фонарем. Черт. Мы явно тронулись головой. Но, наконец-то мы уйдем от этого города и двинемся дальше.

Надеюсь, все это выветрится когда-то из памяти, как страшный сон.

Он долго на меня смотрел за едой, а после сказал, что надеется, что это будет мальчик. Я не смогла не улыбнуться.

Четыре страницы отделяют меня от конца тетради. Десять — от времени, когда все было относительно нормально. Так много по времени, но столь мало в рамках одного дневника. Какие-то страницы.

В моих ушах до сих пор плотной пеленой стоит та ужасающая тишина, а память рисует перекошенные в страхе лица людей, а глотку саднит от долгих криков, что я сама не могла услышать. Сейчас я боюсь каждого дуновения ветра, скрипа или вдруг вставшей тишины вокруг, постоянно прислушиваюсь к любому аномальному звуку. Мы вырвались, но не смогли уйти достаточно далеко, чтобы чувствовать хоть какую-то безопасность. Но двигаться вперед мы пока не можем. Дмитрий не может. Он серьезно ранен. Лицо его сильно побледнело, под глазами образовались темные круги, губы стали синими и ему постоянно холодно. Хоть мы и прижгли рану в боку, но… господи, мне страшно.

Нас поймали. Мы слишком долго сидели на станции, куда вошли с поверхности, люди Красной стрелы выследили нас и напали, в тот момент, когда мы только сворачивали наш небольшой «пикник». Они торжественно улюлюкали, когда быстро скрутили нас обоих и связали. Их хриплые голос звучали прямо у самого моего уха, омерзительные смешки поддерживали выдвинутую кем-то очередную идею нашей «красивой» смерти. Мы все пытались вырваться, я стерла кожу в кровь, пытаясь хоть как-то растянуть тугую вязку на запястьях. Но не это оказалось главным ужасом, а то, что наши крики и короткая перестрелка привели на станцию тех, кого мы не ожидали увидеть. Перед тем, как все окружение утонуло в оглушительной тишине, я успела расслышать тихое: «Молчуны» мужчины, что крепко держал меня.

Он появились так же неожиданно, как в первую нашу встречу. Едва различимый писк оглушил всех нас. Люди, что нс связали в ужасе зажали уши руками, выпустив веревки, на которых хотели тащить нас на поверхность. Я видела, как раскрываются их рты в немом крике, но не различила ни звука. Только тишину. Металлически-серые Молчуны медленно выдвинулись из плотного мрака, скалясь своими изуродованными лицами, пытаясь фокусировать подернутые бельмом глаза на нас. Один из них выдвинулся вперед, но члены Красной стрелы оперативно навели на него свои фонарики и уродливый мертвец в ужасе отпрянул к собратьям. Я видела, что люди то-то пытались им крикнуть, будто шли на контакт. Какое безумие. Они светили перед собой, не давя им приблизится. Потом меня подтолкнули вперед, перед тем быстро нарисовав красным маркером на щеке ту саму изогнутую стрелу. Дмитрий изо всех сил дергался за моей спиной. Молчуны заинтересованно смотрели на меня в качестве поданной им еды. Теперь-то я убедилась, что эти люди приносили жертвы этим мертвецам. Несколько из уродов сделали странное движение, будто клацнули зубами и их холодные слепые глаза уставились на людей за моей спиной. Я не видела, что произошло, но луч одного из фонарей резко ушел вверх, за мной мигнула вспышка, а после чья-то рука дернула мое тело в сторону, оттаскивая подальше от Молчунов.

Люди оживились, лучи света заплясали по стенам станции, вспышки автоматной очереди едва озаряли гримасы ужаса застывшие на лицах людей. Они бегали, кричали, а эти худые создания размахивали длинными руками с огромными черными когтями. В какой-то момент на моей лицо брызнуло что-то горячее. Дмитрий тащил меня дальше, заставляя бежать, что есть сил. Зловоние подстреленных мертвецов заполнило мои ноздри и я пыталась держать в себе только съеденную фасоль. Я задыхалась, легкие горели, а Дмитрий все не сбавлял темпа. Только тогда, когда он споткнулся на мгновение и я, пытаясь тоже не упасть схватилась за него, то почувствовала, что его бог залит чем-то горячим. Он до боли сжал мою руку и повел дальше. Мы вышли на сосенней станции, чудом избежали патруля и, больно царапая кожу выбрались сквозь плотно натянутую колючую проволоку, в пригород. Моему спутнику становилось все хуже, он все чаще спотыкался, а после того, как Дмитрий без сил упал, я запаниковала. Втащила в первую попавшуюся сарайку и уложила на пол.

Знаю, мы еще не выбрались из города окончательно, но дальше идти не возможно. В его боку огромная дыра. Как при таком ранении он смог вытянуть меня и заставить гнать как умалишенную сквозь тьму и ужас, для меня все еще остается загадкой. Его ранил не человек, а один из Молчунов, впрочем он не уверен, в том хаосе трудно было разобрать что острой горячей болью врезалось в него.

Вид у него не лучше, чем у его брата в тот день, когда мы познакомились. Его начало лихорадить, хотя полчаса назад, он уверял, что завтра уже сможет идти вперед и рана не такая страшная, как я себе накручиваю. Ощущаю своим боком, как его трясет. Он говорит, что мечтает о маленьком домике у моря, где бы он обязательно развел фруктовый сад, завел верного пса и пил бы вино каждый вечер. Говорит, что после того, как мы найдем место, которого не коснулся весь этот ужас, когда найдем нормальных людей и нормальный мир, то он не хочет, чтобы мы расходились по разным углам. Мы должны остаться спутниками и в том мире.

Звучит так, словно он прощается со мной и говорит то, что давно хотел сказать.

Сегодня я проснулась в ледяных объятьях. Этой ночью он умер.

Солнце слепо светит, сквозь тонкую пелену серых облаков. Мимо пролетают редкие маленькие снежинки, так словно не знают, что вокруг зелень и стоит солнцу появиться из-за туч, как они тут же растают, не успев коснуться земли. Прохладный ветер приносит горький запах полыни, колышет листву на деревьях. Интересно, ему бы понравилось здесь? Больше недели не было ни Тварей, ни Молчунов, погода столь комфортная, что даже я с удовольствием вдыхаю горечь, разносимую по полям. Вокруг царит какая-то безмятежность и леность. Я впервые двигаюсь, не передвигая ног. Ветер развивает мои отросшие грязные волосы, а ребенку в животе не нравится странно долго не двигающаяся мать. Хотя, кто знает. Сейчас он пока что больше похож по ощущениям на рыбку, в моем слегка выдающемся животе. Думаю, Дмитрий даже в этой безмятежности нашел подвох и уж тем более не сел бы в машину к незнакомым людям.

За рулем седой мужчина с грустным взглядом, рядом с ним молодая девушка, которой едва исполнилось восемнадцать и двое мужчин с ружьями едут сзади со мной и так же задумчиво вглядываются в горизонт. Они из какого-то поселения, говорят, что их там много, около сорока человек, огражденных возведенными стенами. В трех километрах к югу отсюда. По дороге мы заедем за кем-то еще к старому коллектору, где раньше очищали воду. А дальше. Мне уже не хочется думать. Спустя два с половиной месяца после его смерти, я впервые встретила людей. Адекватных людей. Они нашли меня, поделились едой и спросили, не хочу ли я поехать с ними в место, где можно спокойно спать и помогать в выживании их общине. Я ответила им, что неплохо разбираюсь в механизмах и технике, на что они несказанно обрадовались. Механика у них нет.

Я боялась, что этот дневник так и останется дневником одиночки, но, кажется не судьба.

Я изменю им всем, оставлю прошлое далеко позади, в последний раз передам с ветром поцелуй моим давно погибшим мужу и дочери. Я их люблю все так же. Я улыбнусь тени, что следует за мной по пятам с самой его смерти. Его я тоже успела полюбить, не смотря ни на что. И после моей кончины, надеюсь, мы увидимся вновь на другой стороне жизни, там, где есть только тени.

— Артёмка! — звонкий голос друга заставил мальчика подскочить на месте и выронить из рук старую потрепанную тетрадь.

Та плюхнулась на грязный пол, подняв собой небольшое облачко пыли. Потускневшие рисунки на обложке в виде позолоченных завитушек, складывающихся в круг, похожий на ту землю, что он видел на атласах, слегка блеснули в свете фонарика. Артём облегченно выдохнул. Все-таки это его друг, а не взрослые, что запрещают без присмотра выходить за стены.

— Чего тебе Андрей? — хмуро спросил парень, вновь кидая взгляд на найденную им в старом коллекторе тетрадь.

— Ты где так долго? Скоро обед! И если мы сейчас не пойдем, то не успеем попроситься в рейд!

Артём закатил глаза. Куда там этому мальчишке. Андрею только-только исполнилось одиннадцать, таких мелких не берут на машину и не выдают оружие. Лучше бы шёл работать к матери в огород. Вот Артём мог попытать удачу и напроситься в группу дяди Миши. Все-таки он тут самый старший из детей. Тринадцать лет это вам не наивные мечты о кладах предков за стенами города и славе в городке, а настоящая самостоятельность и умение попадать в цель с тридцати метров. Он даже не побоялся залезть так далеко за стены родного поселения и найти несколько интересных штук, вроде поломанного накопителя солнечной энергии и вот этой тетради, в страницах которой мальчик утонул на несколько часов. Он даже позабыл о работе и просьбе матери больше не ходить в этот полуразрушенный домик возле самых стен. Его друг знал, где любит время от времени пропадать «первый ребенок».

Артём поднялся на ноги, чувствуя, как те еле гнутся и гудят после долгого сидения в одной позе на полу, подхватил тетрадь, накопитель и вышел под горячее солнце. Глаза заслезились от яркого света и мальчик сощурился, чтобы разглядеть друга. Тот, кажется уже успел пообедать ягодами, что в большом изобилии росли в огороде его родителей — темно-синие пятка, в которых были испачканы руки парнишки говорили сами за себя. Артём улыбнулся, сунул в сумку найденные вещи и устремился вместе с Андреем назад в поселение.

Старичок на патрульном посту строго на них посмотрел, пригрозил пальцем и отвесил два подзатыльника, пообещав, что все расскажет родителям. Но оба знали — не расскажет, от того не волновались и всегда совершали свои вылазки именно в его смену.

Широкие и высокие бетонные стены, сложенные из больших блоков еще задолго до их рождения, отдавали холодом. Стена не нагревалась даже в самый жаркий день. Поселение, как обычно, встретило их шумом узких улочек, ароматом еды, что разносилась вперемежку с запахом машинного масла, под хрюканье и амбре толстых хряков, коих держали ближе к выходу. Только мальчики прошли чуть глубже, как послышался звон маленького колокола, оповещающий о начале обеда. Артём шмыгнул носом, когда услышал, как собственный желудок в голодном зове урчит так громко, что казалось, все прохожие могу услышать.

— Артём! Тёма! — цепкая ручка перехватила его и ловко вытащила из неспешно идущих к центру людей.

— Привет, Оля, — Артём удивленно уставился на низенькую девчушку двенадцати лет, поражаясь откуда в таком хрупком ребенке может быть столько силы, что она без труда дернула мальчика выше её на добрую голову.

Та застенчиво заправила выбившуюся русую прядь волос за ухо, искренне не понимая, почему он так странно её разглядывает.

— Слушай, Артём, передай маме, что дядя Олег просит её посмотреть тачку номер три, та которая «Форд». У нее кряхтит под капотом и она не заводится, но зажигание есть. Меня конечно попросили саму её позвать, но мне еще нужно кое-что сделать до моей очереди на обед, а ты все равно её увидишь раньше.

— Конечно. Это на ней сегодня в рейд пойдут взрослые?

Та помотала головой и распрощавшись убежала прочь.

Уже после того, как они с матерью поели и вернулись домой, чтобы немного отдохнуть перед работой, Артём наблюдал, как его мать что-то тщательно записывала в огромную черную тетрадь. Она щурилась, не желая надевать свои очки, отчего вокруг её серых глаз отчетливее становились видны морщинки. Начинающая потихоньку стареть женщина почему-то всегда писала при тусклом свете своего фонарика. Не важно ночь это или яркий солнечный день. Побеленные стены всегда освещались, когда она садилась за свой каждодневный ритуал. еще маленький Артём любил наблюдать, как мама выводит аккуратные буквы на пожелтевших клетчатых листочках, в то время, как они оба были закутаны в широкий и теплый плед. Он спрашивал, зачем она все пишет и пишет, и мама отвечала, что без этого она начинает все забывать. Став старше он узнал, что не только его мама страдает таким недугом, но еще по меньшей мере четверо в поселение вынуждены все записывать в свои дневники каждый день, чтобы прожитый день остался отпечатан на страницах и не стерся хотя бы отсюда.

Их домик был маленьким, деревянным, стремя мелкими оконцами. Раньше им хватало и одной комнатки, но чем старше становился Артём, тем меньше им оставалось места. В последнее время взрослые стали говорить, что пора ему найти свой дом или построить его. Мать говорила, что живут они не так, как бы хотела она и ей стыдно, что у них очень бедная обстановка, но он искренне любил это место и уют, что привносила в него мама.

Его звали «первым ребенком», потому, что Артём стал тем самым малышом, что первым родился в поселении, первым после Конца. Через год была Оля, потом Андрей, а еще четверо родились совсем недавно. Но мама никогда не рассказывала ему ничего об отце, кроме того, что он умер.

Сжав челюсти и, слегка злясь на мать, Артём выудил из сумки потрепанную находку и шлепнул её о стол, пытаясь привлечь внимание мамы.

— Почему ты не говорила, что видишь Тени Памяти? — вдруг спросил он и заметил, как замерла мама.

Серые глаза обеспокоенно посмотрели на него, а потом заметили то, что он кинул на стол.

— Артём, — выдохнула она.

— Ты скрыла от всех вой дар, — выдавил он. — Не сказала мне даже имени моего отца. Не говорила мне каким он был человеком. Ты выкинула то, что заставляло тебя помнить. Скажи, ты забыла его? Забыла все, что было раньше?

Женщина заметно сглотнула и прикусила на мгновение нижнюю губу. Потом пронзительно посмотрела на сына.

— Ты был в коллекторе? Зачем? Это же опасно, — сурово сдвинула брови мать.

— Мама, я уже давно бегаю за стену. Я видел Тварей…

— Что?! — она раскрыла рот в изумлении и Артём скривился. — Ты с ума сошел?

— Ты встречалась с Молчунами и ни слова никому из нас не сказала! — вдруг громко выдавил он. — Забыла?

Мама отложила тетрадь, захлопнув её вместе с ручкой и встав, подошла к столу и сыну. Провела задумчиво по выцветшим узорам указательным пальцем.

— Я забыла много чего, — тихо произнесла она. — Но помню отчетливо каждую строчку и каждый рисунок в этом дневнике. Как ты узнал?

Он видел боль с какой она смотрела на свою давно брошенную тетрадь и уже начинал жалеть, что вообще показал ей эту находку.

— По почерку. И я единственный здесь ребенок, кто родился без отца. Не сложно сложить два и два.

Она вздохнула, боясь даже бросить взгляд в сторону своего дневника.

— И чего ты от меня хочешь? — грустно спросила мать.

— Расскажи мне все о нем. Каким он был? Где ты его похоронила? Он был так крут, что не побоялся Красной стрелы! Мама, я хочу знать все.

Она поджала губы, слабо кивнула и вновь взглянула сыну в глаза.

— Хорошо, Артём, — едва шепнула мать. — Ты опять сегодня будешь проситься в рейд?

Тот улыбнулся и пожал плечами, мол «меня не исправишь», мама лишь сокрушительно покачала головой, с едва заметной улыбкой на губах.