Дизайнер обложки Павел Валерьевич Щербаков

В антифашистском романе «Безславинск» все события, места действия и персонажи вымышленные, а любые совпадения с реальностью случайны.

Залитая солнечным светом Трафальгарская площадь, тяжелый, пропитанный гарью воздух, автомобильные гудки, пробка из ярко-красных двухэтажных автобусов, крики продавцов, зазывал и туристов, лязг, дуденье, звон и громыханье уличных музыкантов, шум фонтанов и кишащие люди, люди, люди напоминают разворошенный муравейник. Здесь сходятся три вестминстерские улицы, образуя большое кольцо — главную транспортную развязку Лондона. На одной из этих улиц, неподалеку от площади в небольшом старом здании располагалась частная клиника.

Неуютный гинекологический кабинет был ослепительно ярок: солнечные лучи колкими стрелами заполняли всё малогабаритное помещение, отражаясь от белых, закруглённых к высокому потолку стен и черного кафельного пола, ударяли в девятигранное зеркало и через окно устремлялись обратно на железобетонную улицу.

Аскетический интерьер с металлической медицинской мебелью напоминал камеру пыток, где изощренный садист-медик мучает свою жертву цинично, со знанием дела, не давая жуткой боли покинуть страдающее тело ни на минуту.

В углу разместился инструментально-процедурный медицинский столик на подвижных опорах. Такой же столик стоял и у гинекологического кресла, в изголовье которого на полке из нержавеющей стали притулился аппарат для прерывания беременности, напоминавший забавную миниатюрную субмарину 60-х годов прошлого века. Под зеркалом, висевшим рядом с дешевой напольной ширмой из пластика, стояла третья тумба, являвшаяся камерой для хранения стерильных изделий.

На гинекологическом кресле с электроприводом — удивительной конструкции, способной удовлетворить самые взыскательные требования вышеупомянутого садиста и обеспечить ему комфортное выполнение самой изысканной пытки с проникновением через влагалище, — лежала щуплая девушка. Она была обнажена снизу по пояс, и, несмотря на жару, царившую как на улице, так и в помещении, её сильно знобило. Девушка крепко держала своё лицо руками, почти до крови впиваясь ногтями в щёки, и постоянно повторяла одно и то же:

— Господи, помоги! Господи, услышь меня!

Это была девушка двадцати лет, носившая еврейское имя Ализа. Ей только недавно посчастливилось закончить Донецкий медицинский колледж, но она уже успела выйти замуж за ирландца и переехать жить в Лондон. Её муж — христианин-католик — не знал о намерении Ализы прервать беременность, а потому ей было страшно вдвойне.

— Дай мне силы пройти через это! Не покидай меня! Господи всемогущий, дай мне силы! Поддерж… — шептали бескровные ее губы.

Оглушающее стучала кровь в висках, толчками билось сердце.

Гинеколог с недельной щетиной и короткостриженой головой напоминал скорее уголовника или могильщика в состоянии длительного запоя, чем английского врача.

Он спокойно, не торопясь мыл руки и курил прямо в кабинете, что явно было недопустимо. Потом гинеколог погасил сигарету, натянул перчатки, взял в руки кюретку для вакуумной аспирации (прерывания беременности), в упор посмотрел на бледную пациентку.

В его глазах не было ничего, ни малейшего намека на эмоции, даже на саму жизнь, будто это были не человеческие глаза, а чёрные стеклянные протезы.

— Дай мне силы, Господи… — до боли в руках сдавила прорезиненные рукоятки кресла Ализа. — Зачем они мне это сказали? Лучше бы я ничего не знала…

Не понимавший по-русски гинеколог приблизился к Ализе, положил руку на живот и тихо процитировал великого Шекспира:

Hell Is Empty, And All The Devils Are Here (Ад пуст. Все демоны сюда слетелись…).

— Что? Что вы сказали? — тревожно спросила Ализа по-английски.

— Это, деточка, не я сказал, это из классики…

Ализа плотно закрыла глаза ладонями, содрогнулась, завыла каким-то нечеловеческим голосом. Врач медленно наклонился, словно смакуя всё происходящее, ввёл инструмент, и Ализа затряслась, будто в лихорадке. Она ещё и категорически отказалась от анестезии при проведении аборта — с юных лет панически боялась любой формы наркоза.

Неожиданно то ли от сильного порыва ветра, то ли от сквозняка распахнулось окно, и фрамуга сшибла всё с подоконника. С грохотом попадали на кафельный пол горшки с кактусами (даже цветы здесь были какие-то колючие), всевозможные баночки-скляночки, что-то разбилось вдребезги. Гинекологический светильник, напоминавший бытовой напольный вентилятор с оторванным пропеллером, покатился на врача, тот отпрянул от пациентки, поскользнулся и, словно подкошенный, завалился спиной на пол, жёстко выругавшись:

— God damned!

Померкло солнце, набежали свинцовые тучи и, как это бывает в фильмах ужасов, жуткий, черный смерч возник из-под земли, через зловонный канализационный люк вырвался на улицу и закрутил всё подряд на своём пути. Неожиданное совпадение природного катаклизма с внутренним состоянием Ализы возымело своё действо — её будто подкинуло, и она вскочила с кресла, крикнула:

— Нет! Я оставлю его! Я не убийца!

А после, снося всё на своём пути, бросилась прочь из своеобразной камеры пыток.

Фактическое рождение её ребенка произошло здесь, неподалёку от Трафальгарской площади, в затрапезной частной клинике, на гинекологическом кресле с электроприводом, а не несколько месяцев спустя, когда так много людей готовилось к его физическому появлению на свет.

Вдоль набережной Темзы росли и благоухали магнолии. Модницы вышли на улицы в мини-юбках и в кедах на танкетках, модники — с прическами на косой пробор и высоко выбритыми висками, в парках резвились огненные бельчата, был месяц май.

Всё сдвинулось с привычных мест, всё поплыло и забурлило в душе Линды: не по-английски размеренно, а бурно, по-славянски непредсказуемо. И она ухватилась за первое попавшееся — не думать о том, что будет с нею, картинами, галереей… Тревожило одно — что будет с МарТином.

И хотя она искренне верила в удачный исход предстоящей поездки на Украину, было у неё и опасение: вдруг что-то не сложится, что-то воспрепятствует её благому намерению, и всё пойдёт наперекосяк. Вдруг никудышная мать МарТина Ализа передумает, не отпустит его обратно в Англию, и тогда с ним случится нечто непоправимое — а глаза у его матери были как у тихо помешанной, когда в позапрошлом году она прощалась с Линдой в аэропорте Хитроу.

А сейчас щуплая Линда, пятидесятилетняя художница из Дублина, стояла у окна галереи, которую она недавно унаследовала от своего почившего старшего брата, и теребила пальцами левой руки кудрявые локоны ярко-рыжих волос, впервые окрашенных, как бы омертвевших, прилепленных к голове дешевой куклы. Правой рукой она прижимала к уху телефонную трубку. Говорила она по-английски, хотя её собеседником был служитель украинской канонической православной церкви — диакон Сергий, к которому Линда давно испытывала неравнодушное влечение не как к духовнику, но как к мирянину во плоти.

— Серж, мой добрый друг, даже не верится! Наконец-то документы готовы, и я могу забрать МарТина! Осталось лишь получить визу. Я не сомневаюсь, я знаю: на родине, в Лондоне, ему будет лучше. Там у вас небезопасно.

— Искренне рад за вас обоих! Но ты хорошо подумала? Ведь здесь же его мать. Они должны быть вместе, и с Божьей помощью у них всё получится. Нельзя отлучать сына от матери, тем более такого. Да и потом, ты же говорила, что его мать живет в Харькове, а там всё спокойно.

— Серж, славный ты человек, пойми! Ему там не место. Он другой. Там у вас его не поймут и никогда не примут. Я даже не уверена, получает ли он сейчас необходимую медицинскую помощь, ведь у него заболевание сердца, — протараторила Линда, достала из пачки сигарету и ловко, будто выступая перед публикой, прикурила, — Телефон МарТина заблокирован уже третий месяц, в интернет он не выходит, а его мать… Да ты и сам про неё всё знаешь лучше меня! Она отослала его подальше от Харькова, от Киева, а там сейчас идёт настоящая война! Даже иностранных послов эвакуируют из страны! Я это знаю!

— И всё же… — настаивал диакон Сергий, но Линда его перебила.

— И всё же, он для них был и останется инопланетянином. МарТин здесь рос и только здесь сможет жить по-человечески, достойно. Неужели ты этого не понимаешь? И потом, я наслышана о вашей политике и социуме! Если его там не убьёт шальная пуля, то это сделает окружающая обстановка.

— Возможно, ты права… Послушай, Линда, как возьмешь билет — сразу сообщи. Я непременно встречу тебя.

Линда благодарила своего украинского друга за поддержку, периодически затягиваясь крепкой сигаретой, дым от которой частично расплывался по просторной галерее, касаясь полотен висящих повсюду картин, частично исчезал в открытом окне, выходившем прямо на уютную Портобелло роуд, где располагался один из самых известных в мире блошиных рынков. Не миновал дым и картины, находившейся на самом видном месте. Умелой рукой мастера был создан сказочный сюжет: на фоне разноцветного средневекового замка гордо красовался юный гренадер-монголоид в старинном красно-синем мундире. Картина была названа художником «The Steadfast MarTin Soldier», то есть «Стойкий солдат МарТин». Tin по-английски означает «олово», так что название картины можно было прочесть еще как «Стойкий МарТин — оловянный солдат».

Родившийся в центре Лондона, проживший всю жизнь в городских джунглях, в глаза не видавший коровы или козы и уж тем более не представлявший себе славянской провинции, МарТин не переставал восхищаться даже осадкам в виде дождя и снега, мол, как они здесь вообще выпадают и почему? Часто ловил он себя на мысли, что самая обычная стрекоза, лихо лавирующая между рогозом, представляет из себя куда больший интерес, чем современный сверхмощный вертолёт. Именно здесь, в Безславинске, далёком от Лондона и всей его мегаполисной суеты, для МарТина стало очевидно, что земля и всё живое на ней — гречиха, полюбившаяся ему с первого раза, клевер, трава, лес, животные, птицы, рыбы и сами местные жители, почти поголовно рыжие люди, являющиеся неотъемлемой частью этой природы, — всё это и есть самое главное в жизни.

«Люди…» — подумал МарТин, но уже через мгновенье в его голове кружилось и порхало только одно имя — Энни. И еще он думал, что Энни не могут ранить или убить люди в черных униформах, просто не могут, и всё!

Несмотря на то, что у МарТина никогда не было подобной устаревшей модели видеокамеры, он очень быстро разобрался, как она работает. Тем более, у него появилось такое важное задание — снимать репортаж для английского телевидения! Не было предела счастью в его наивной и чистой душе, ведь светило солнце, пели птицы, всё вокруг благоухало живым, неподдельным проявлением природы-матушки. И даже тот факт, что видеокамера работала исключительно в черно-белом режиме — это явно было заметно на её крохотном квадратном мониторе — не омрачало настроения нашего героя, а даже напротив, придавало его репортажу некую оригинальную целостность или, если пожелаете, изюминку. Просто фотографировать и снимать кино в ЧБ — модно!

Ведь сама действительность, попадая через объектив внутрь старой, державшейся на честном слове видеокамеры, трансформировалась, принимая причудливые формы (монитор был тоже поврежден, изображение вытягивалось в левый верхний угол). Явь превращалась в фантастику ночного сказочного леса: колодец становился похож на избушку Бабы-яги, покосившийся забор — на ряды орлесианских копьеносцев, а полностью сгоревший автобус напоминал цитадель, служащую домом Оркам, кровожадным дикарям, уничтожающим всё на своём пути. Люди же вообще смахивали на каких-то странных пришельцев из далёких галактик и с разных планет, а потому не понимали друг друга, очевидно, были воинственно настроены, и чем больше МарТин глядел на монитор, тем больше он понимал, что реальная действительность — там, в видеокамере, но не вокруг него.

Вдруг, раздался гулкий хлопок и неприятная боль пронзила затылок МарТина. Вслед за хлопком послышался заливистый мальчишеский хохот — это развлекался Рыжий жох. МарТин чуть не выронил камеру из рук. Последовал ещё один хлопок и Рыжий жох крикнул:

— Монгол, меня сними в кино! Я Дрантаньян!

МарТин повернулся, потёр затылок и увидел в руках пацана недавно изданную, но уже сильно потрепанную детскую книжку, которой он и огрел МарТина, со странным названием «Дрантаньян и тры мушкетёры». Помимо названия, прочитать которое МарТин естественно не смог, на обложке был изображен не менее странный персонаж, напоминавший скорее запорожского казака с длинным чубом, нежели героя-гасконца описанного некогда Александром Дюма.

МарТину понравилась и широкая улыбка Дрантаньяна-украинца, и его длинная шашка, и мундир! И как-то само по себе вспомнилось приключение его любимого сказочного героя, про которого МарТину часто рассказывал отец, ставя в пример стойкость и мужество маленького оловянного солдатика. Вновь, как и много раз раньше, закружилась история в мыслях МарТина с самого начала, причем историю эту он помнил именно в исполнении отца, который с чувством и выражением читал каждое предложение:

— «Было когда-то на свете двадцать пять оловянных солдатиков, все братья, потому что родились от старой оловянной ложки. Ружье на плече, смотрят прямо перед собой, а мундир-то какой великолепный — красный с синим! Лежали они в коробке, и когда крышку сняли, первое, что они услышали, было: — Ой, оловянные солдатики! Это закричал маленький мальчик и захлопал в ладоши. Их подарили ему на день рождения, и он сейчас же расставил их на столе. Все Солдатики оказались совершенно одинаковые, и только один-единственный был немножко не такой, как все: у него была только одна нога, потому что отливали его последним, и олова не хватило. Но и на одной ноге он стоял так же твердо, как остальные на двух, и вот с ним-то и приключится замечательная история».

— Ти що заснув? — крикнул в ухо МарТину Рыжий жох и пару раз шлёпнул ладонью по затылку новоявленного кинокорреспондента.

Очухавшись от оплеух, МарТин продолжил съёмку. В объектив видеокамеры попадало всё подряд, будто само пыталось забраться в это маленькое устройство через стеклянный глазок: и дурацкая улыбка Рыжего жоха, и будка с привязанной к ней лающей собакой, и дразнившие МарТина мальчишки-сорванцы: «Эге-гей! Монгол-монгол, в штаны накакол!». Мужик на телеге, перевозивший старые шины от автомобилей для строительства баррикад, помахал ему рукой, и даже тетка с авоськой, удручённо качавшая головой, тоже забралась в видеокамеру. Вот только какой-то старенький дед с перевязанной окровавленным бинтом головой не стал забираться в видеокамеру. МарТин отвел ее в сторону, а дед так и остался сидеть на поваленном фонарном столбе возле трупа коровы, безмолвно плакать и сминать трясущимися руками камуфляжную куртку.

— Sorry, — тихо произнес МарТин и засеменил прочь: он очень не любил слезы, не терпел кровь и не принимал смерть.

Вдруг на лицо, на руки стали накрапывать тяжёлые капли. Начался грибной дождь — первый за последний месяц засухи.

Солнечные лучи резвились между длинными серебряными нитями дождя и, ударяясь обо всё, что попадалось на их пути, рассыпались на тысячи мелких солнечных зайчиков. МарТин прислонил видеокамеру к пеньку, да так, чтобы объектив был направлен прямо на большую лужу в центре дороги, где уже плескались мальчишки во главе с рыжим пронырой.

Эта никогда не пересыхающая глубокая лужа была брендом Отрежки да и самого Безславинска! Возможно, что когда-то она образовалась из-за неисправной водоразборной колонки, стоявшей неподалёку, возможно, из-за крохотного восходящего родника, а может, это было просто необъяснимое чудо, которых на земле украинской и русской — хоть отбавляй.

Недолго думая, МарТин разбежался и плюхнулся в самую необыкновенную лужу в мире, которую не сравнишь ни с одним из лучших существующих аквапарков. Отрыв по полной! Грязь! Смех! Толчея! Визг! Лето! Счастье!

Вдоволь накувыркавшись, МарТин вылез и подбежал к видеокамере, чтобы посмотреть получившуюся запись, но только он взял её в руки, как услышал за спиной голос отца:

— Martin! Hey, Martin!

МарТин резко повернулся, но, кроме мальчишек, на улице никого не было. «Послышалось опять», — подумал он и переключил видеокамеру на режим просмотра.

— МарТин!

Снова раздался знакомый голос. И тогда МарТин принялся внимательно всматриваться в густой ряд ветёл по окоёму пожарного пруда, и ему уже явно показалось, будто в полуденном зное шевельнулась как-то по-особенному верба, вроде передвинулась на шаг, сгустив зеленые ветви. И из этой зелени вроде бы самосоздался его отец. Настоящий ирландец Гаррет Маккарти, в дорогом домашнем халате и тапочках. Правда, халат его давно потерял изначальную яркость, приблизился по цвету к коре молодой ветлы. Отец МарТина держал в левой руке большой белый зонт, пальцы правой руки элегантно поигрывали эбонитовым мундштуком курительной трубки. Он широко улыбался, клубами выпускал дым изо рта и носа, медленно шёл навстречу своему любимому сыну. Отец был первый, кто убеждённо сказал МарТину о том, что он красавчик! Он считал красивыми даже все его недостатки. Рассыпанные по лицу и шее родинки ласково называл «шоколадными крошками», которые оставались после очередной съеденной МарТином шоколадки, чуть писклявый тембр голоса — вызовом на дуэль назойливого комарика, ни на шаг не отлетавшего от своих родителей.

И, конечно, отец учил МарТина рисовать и любить литературу. Именно он перед сном читал своему единственному сыну сначала сказки, потом рассказы о путешественниках, а когда МарТину стукнуло тринадцать, он стал знакомить его с настоящими героями романов Джека Лондона и даже украинских и русских классиков, считая, что его сын обязан знать максимально много о своей второй родине — Украине! Один Николай Васильевич Гоголь чего стоил со своими «Мертвыми Душами»! Или «Вий», например, бррр — мурашки по коже! А на подробное изучение сборника «Кобзаря» Тараса Шевченко, состоявшего аж из семнадцати произведений, ушло более трех лет!

Хотя «Кобзарь» Тараса Шевченко не очень талантливое произведение, важно лишь то, что любой Русский человек может прочитать его без использования словаря. Выходит, что в девятнадцатом столетии никакого украинского языка не существовало…

Но единственным творением, которым больше всего дорожил МарТин в исполнении своего отца, был «Стойкий оловянный солдатик».

— Привет, па! Почти неделю не виделись! Ты где пропадал?

— Здравствуй, сынок! Закрутился, извини, не я, а ты… Как твои дела?

— Все удивительно! Я получил задание! Теперь снимаю кинорепортаж про войну, возможно, его покажут по телевидению! — фонтанировал МарТин.

— Прекрасно! Творить, МарТин, и созидать всегда лучше, чем разрушать! Я рад за тебя! И помни: успех сам никогда не приходит к тебе… Ты идешь к нему. Но будь крайне осторожен, ведь если тебя ранят, то ты не сможешь закончить свой репортаж, и задание провалится.

— Меня не ранят! Я это знаю.

— Супер, такая уверенность мне нравится.

— Но я знаю, что тебе вряд ли во мне понравится…

— Что же, МарТин?

— Знаешь, вокруг идёт настоящая война. Ты превратился в какой-то призрак и приходишь ко мне редко. Маму я совсем не вижу, будто умерла она, а не ты. За последнее время я видел столько человеческого горя и смертей, что становится жутко. Но я не чувствую себя несчастным. Скорее, даже наоборот, я чувствую себя бесконечно счастливым. Сам не пойму почему…

— Не лукавь, сынок! Ты очень даже хорошо знаешь, почему ты такой счастливый.

— Ты считаешь, что это из-за…

— Именно из-за неё. Любовь и война, МарТин, два понятия, неразделимые между собой.

— Как же такое возможно?

— В этих незамысловатых словах кроется глубокое понятие о самом важном. Кто-то воюет из-за любви к Родине, кто-то из-за любви к деньгам, кто-то готов отдать жизнь на фронте из-за любви к семье, а кто-то, как ты, например, просто любит и не может противиться этому прекрасному чувству.

— То есть, ты считаешь, что мне нечего стыдиться? Это нормально?

— Я думаю, что это удивительно! Я так хотел видеть тебя счастливым, и вот — ты им стал. И, главное, я не сомневаюсь, что ты пойдёшь воевать с любым врагом, чтобы защитить свою любовь.

— Кажется, мне всё понятно, — облегченно сказал МарТин, широко улыбнулся и выпустил газы с сильным трубным звуком. Нет-нет, он сделал это не специально, просто так получилось: за завтраком на пару со своим дедом съел много горохового крема с гренками, чесночком и сальцем, и теперь эти «пуки» выходили самопроизвольно, без его желания и контроля.

— О! Это был салют? — пошутил Гаррет и его сын от души рассмеялся. Дальше Гаррет вспомнил, как несколько лет назад взял на пару недель у своей сестры Линды взрослого немецкого боксера по кличке Дюк. И когда Дюк так же, как и МарТин, непроизвольно выпускал газы, он смотрел на всех эдакими жалостными глазами невольного проказника, что неудержимо хотелось смеяться. И все — Гаррет, Ализа и МарТин, конечно же, ухахатывались от души. А потом всей компанией вместе с Дюком шли гулять в Финсбери-парк, где носились друг за дружкой быстрее ветра, быстрее смеха, быстрее самой жизни, поскольку они не замечали ничего и никого вокруг. Были только Гаррет, Ализа, МарТин и Дюк!

МарТин с отцом зашагали дальше по пыльной дороге, весело болтая о всякой ерунде, но в какой-то момент МарТин остался один, а его отец растворился так же неожиданно, как и появился, будто его и вовсе не было. Скорее всего, столь неожиданное появление почившего отца МарТина было очевидно исключительно самому МарТину.

Тогда юный лондонский художник побежал вперед быстро-быстро, изо всех сил, едва касаясь ногами земли, и громко-громко, прямо-таки ангельским голосом запел, по его мнению, самую весёлую песню на свете!

На самом деле быстро-быстро бежало только доброе его сердце, а громко-громко пела его славная душа. Сам же МарТин шел так же, как обычно возвращался домой из школы, ну может быть, лишь чуточку быстрее. Но почему-то ему казалось, что если прежде никто из встречных прохожих не обращал внимания на его состояние и на то, как поет его душа и бежит его сердце, то теперь все только и делают, что глазеют на него!

Наконец он дошёл до хаты бабушки и дедушки. Напротив хаты возвышалась небольшая церквушка — гордость микрорайона Отрежка. Она была самой удалённой от центра Безславинска и самой последней освященной церковью. Сделанная из красного кирпича, увенчанная невысоким куполом и четырьмя декоративными главками, с разноцветным фасадом, на фоне окружающей ее безликой архитектуры она была похожа на теремок из русской сказки.

В начале минувшего столетия отреженцы решились на строительство собственного прихода во имя Всевеликого Войска Донского. Ещё до окончания строительства церкви местные жители обустроили примыкавшее к ней кладбище, действующее и сейчас — за последний месяц убиенных хоронили каждый день, не по одному разу.

МарТин не любил это место, хотя кладбище в Отрежке — единственное в Безславинске, сохранившееся со столь давних времен. Ему казалось, что по ночам там бродят привидения священнослужителей, жестоко репрессированных в далёком 1936 году органами местного управления НКВД. Со слов Натаныча и Шарипа Ахмедовича, учителя английского, МарТин сделал вывод, что неповинные казненные священники, так и не дождавшись реабилитации, пытаются теперь сами наказать потомство НКВДшников, для чего рыщут по Отрежке и всему Безславинску, особенно во время полнолуния.

В церкви служил отец Григорий. Он был родом из Безславинска, а потому его любили как-то особенно, по-родственному. Когда ему исполнилось 14 лет, пришел он на богослужение в эту же церковь — тогда она вся была в лесах, ремонтировалась после пожара, учиненного оголтелыми комсомольцами под предводительством их вожака — Володьки Романова, к которому мы ещё не раз вернемся.

Настоятель церкви — протоиерей Анисим. Он и архитектор, и строитель, и просто очень талантливый батюшка, впоследствии стал одним из ярких наставников отца Григория. Вот и теперь священник и его жена, матушка Анисия, возились у ограды, где в ряд в пыли лежали девять фанерных гробов, обтянутых дешевой тканью. Небольшой экскаватор заканчивал свою работу — вдоль дороги копал ров, предназначавшийся для захоронения ополченцев.

— Зряще мя безгласна, и бездыханна предле жаща, восплачите о мне братие и друзи, сродницы и знаемии: вчерашний бо день бесёдовах с вами, и внезапу найде на мя страшный час смертный… — читал отпевальную стихиру отец Григорий. Шестеро мужчин в комуфляжной форме склонились над простыми деревянными крестами — черной краской писали имена погибших.

Матушка Анисия прикрепляла к входной калитке фанерки с надписями: «Женщинам разрешен вход в храм в платке и юбке» и «Не благословляется у ворот храма подавать милостыню цыганам», хотя сами цыгане давно не появлялись в осажденном городишке, да и людей, имевших возможность подавать милостыню, стало куда меньше.

— Thanks to God! — крикнул им МарТин и помахал рукой.

— Спаси Бог! — отвечали ему православные. — Спаси Христос!

МарТин не совсем понимал, почему в одной и той же жизненной ситуации русские говорят «Спаси Бог», а англичане «Thanks to God», что означает — Спасибо Богу. Он просто делал так, как учил его отец — благодарил Создателя за жизнь, а вот о том, чтобы просить о спасении, он ещё не задумывался.

Во дворе старой, кособокой и давно некрашеной украинской хаты-мазанки меж боковых дорожек разбиты прямоугольные грядки, напоминавшие свежесооруженные могилы, с перьевым луком и чесноком, обсаженные щавелем, петрушкой и редисом, а по углам их стоят совсем неухоженные плодовые деревья. Крыша хаты была покрыта не традиционной соломой или камышом, а осиновой дранкой, которая из года в год меняла свой цвет и обрастала слоем зеленого, пушистого и ворсистого мха. С одной стороны крыши, вцепившись тонкими корнями в мох, росла маленькая берёзка. Дедушка подумывал срубить её, но МарТин умолял его не делать этого!

МарТин обожал хату бабушки и дедушки, поскольку она — непонятно, правда, чем — напоминала ему домик хоббита из его любимого фильма «Властелин колец». Ни большой и круглой деревянной двери, украшенной массивными коваными петлями, ни ослепительной средиземноморской зелени, окружавшей миниатюрный каменный домик, ни забавных окошек и высокой каменной трубы не было во дворе бабушки и дедушки. Но каждый раз МарТин, открывая калитку, прищуривался, улыбался и говорил: «Бильбо Бэггинс, это ведь ты нашел кольцо, принадлежавшее темному властелителю Средиземья Саурону! Теперь Саурон хочет вернуть себе власть над Средиземьем. Я твой племянник Фродо, которому ты должен отдать кольцо на хранение! Впусти меня в свой дом хоббита!».

Под сенью двух берез врыт в землю овальный стол, выкрашенный в противный болотный цвет, и вокруг него поставлены самодельные скамейки. В самый разгар лета, когда бывает такое жарило, что в пору выводить цыплят без помощи наседки, здесь распивают чай или что покрепче — те из соседей, кто достаточно близок с хозяином дома Натанычем, чтобы позволить себе эту роскошь.

Вот и теперь за круглым столом расположился дед Кузьма, явно претендовавший на звание друга Натаныча. Кузьма был в опрятной праздничной украинской рубахе-косоворотке, окантовка воротника, размашистых рукавов и подола которой вышита синими нитками. На нем были заношенные синие брюки, сандалии и кепка-хулиганка набекрень. Он сидел, выгнув спину, скрестив на груди руки, на его медном от загара лице светился только один правый глаз навыкате — следствие Базедовой болезни. Левый глаз Кузьма потерял по молодости, на танцах заступился за дивчину, был сильно избит инородцами, вот и остался инвалидом. Тридцать с лишним лет, словно одноглазый пират Флинт, он проходил с черной «пиратской» повязкой на глазе.

К слову, дождавшись выхода на заслуженную пенсию, Натаныч собирался после работы агрономом стать гипнотизером, пойти по стопам своего младшего брата — артиста областной филармонии, давно эмигрировавшего с семьёй в Израиль. И он осуществил свою мечту — став пенсионером, он стал гипнотизером.

И как раз успел, кстати, поскольку не только в Новороссии, но и во всей Украине с недавних пор стали особенно активно верить в гипнотизеров, в ясновидящих, колдунов и всевозможных ведьм, поголовно наряжаясь в национальные костюмы без всякого на то повода. Видимо не читали украинцы «Странника и его тень», в котором Ницше четко определил: «Везде, где ещё процветает невежество, грубость нравов и суеверие, где торговля хромает, земледелие влачит жалкое существование, а мистика могущественна, там встречаем мы и национальный костюм»…

Натаныч перегипнотизировал почти всех близживущих селян, особенно успешно — одиноких старух, искренне поверивших в его неординарную практику гипноза. Так что теперь они даже откровенно побаивались его, а тётка Василиса, издали завидев Натаныча, принималась натужено кашлять — тот отучивал её от курения.

Вот с дедом Кузьмой ничего не получалось. И нельзя сказать, чтобы он относился к очень уж волевым, самостоятельным натурам, скорее был просто упрямым и хитрым. Из тех, что прикидываются. Да и дедом-то его звали непонятно почему, поскольку Кузьме пятьдесят стукнуло только в прошлом году. Такие обычно выходят на сцену, делают вид, будто уснули и подпали под власть гипнотизера, а потом «мочат корки», от которых всё представление летит в тартарары. Брат называл таких «психами-провокаторами».

— Раз… два… три… четыре… — ласковым, томным голосом считал Натаныч, вперив в деда Кузьму «сосредоточенный» взгляд. — Чувствуешь, как постепенно расслабляются мышцы… Тело наливается усталостью, приятным теплом… Следи за мыслью! Тяжелеют, медленно закрываются веки… И ты засыпаешь, засыпаешь…

Натаныч сделал паузу, прищурился, присмотрелся: кажется, засыпает — начал глубоко и ровно дышать через огромный сизый нос. Однако не мешает проверить. Чуть-чуть, лёгким прикосновением пальца он дотронулся до выглядывавшей из-под кепки-хулиганки лысины Кузьмы — если не спит, притворяется, то непременно моргнёт. Не моргнул!

— Ты спишь, крепко спишь и с этой минуты выполняешь мои приказания… Только мои приказы…

Дед Кузьма неожиданно открыл глаз, почесал за ухом, будто шелудивый пёс, и сказал совершенно бодрым голосом:

— Не буду!

— Шо не буду?! — Натаныч с трудом сдерживал ярость (при сеансе никаких эмоций, боже упаси!).

— Не буду выполнять твоих наказив. Теж мени ослозавод, понимаешь! Покемарить — ради Бога! А що до наказив — видпочивай от этой мысли! Начальник знайшовся, едри его в гойдалку!

— Но мы жеш договаривались.

— Що до сну — домовлялися, — фыркнул дед Кузьма, — Це вирно. Мени перед свадьбой циею полоумной жуть як отдохнуть треба. А подчиняться — у мене тут и без тебе командирив видимо-невидимо!

Натаныч в изнеможении опустился рядом на лавку. Ну что ты поделаешь с этими сельскими жителями! И это уже пятая неудачная попытка. Тоскливо подумал: «А не разыгрывает ли он меня? Может, придуривается, чтобы я ему перцовой самогонки налил на халяву?»

На краю стола стояла непочатая бутылка горилки, приобретенная недавно в долг у Людон.

— Еще зроби так, щоб свадьба весела вийшла и сегодни, и завтра не обстрилювали нас, и нихто щоб про войну не згадував! Понял?

— Понял. Давай попробуем ещё раз?

— Давай, — сразу согласился дед Кузьма, снова поудобнее устраиваясь на скамейке. — Только ти, Натанич, давай чаклуй шанобливо, — Натаныч не понял, он совершенно не знал украинского языка, и дед Кузьма пояснил, — колдуй поуважительнее, повежливее, так сказать. Тоди я, може, и засну.

— Это, братец, не колдовство, а наука целая.

— Ну, хоч наука, хоч чаклунство, а уважуху прояви.

— Проявлю-проявлю, — вздохнул Натаныч, опять приладил на столе никелированный бильярдный шарик для привлечения внимания пациента и начал монотонно считать:

— Раз… два… три… четыре…

Кузьма задумался. Костистая худоба плеч выпирала из-под праздничной косоворотки. Большой одинокий глаз был сосредоточен.

Вскоре он задремал, но и на этот раз сорвалось, поскольку дед Кузьма резко дёрнулся, открыл глаз и затараторил:

— Овва, ось що вспомнил! Пробуджуюся сьогодни у себе на пасеки, бошка трискотить! В рот, будто кошаки насрали! Самогонка вчора була з курячого помета штоли… — кроме прочих профессий Кузьма самостоятельно освоил пчеловодство и стал пасечником-самоучкой. — Хотел похмелиться, йду до будки сабачачей, ну я в ний обычно опохмел тримаю, глянь, а пес разом з будкою втик, убёг, понимаешь. Жуть и только! Натанич, дай похмелиться!

Сын древнего народа тяжело выдохнул, немного подумал, после закурил свою любимую козью ножку и недружелюбно посмотрел на своего несознательного пациента, который не мог угомониться.

— А? Натанич! Опохмели по-соседски.

— Послушайте, Кузьма, шоб ви здохли со своим опохмелом! — Натаныч неожиданно перешел на «Ви» и одесскую манеру разговора, — Ви мне нравитесь! Но, шоб вас козёл понюхал, разве ж это был жуткий рассказ? Простите, но это жэш просто история за кобеля дэбила! Зачем ему было сбегать-таки с будкой? И кудой здесь можно вообще сдрапать? Тем более, ваша жена прокурорша мало того, шо погрязла во взятничестве, она ещё-таки тоннами гонит горилку и торгует ею ночами напролёт, а ви трезвый ферментируете! И вообще, верните мне мою кепи! Шо ви её натянули на свою пустую голову?

— Зараз обижусь и пийду до хаты!

— Идите, обижайтесь и кидайтесь хоть головой в навоз! А мне больше не интэрэсно ходить с вами по Отрежке!

В этот самый момент калитка распахнулась, и во двор зашёл МарТин, державший на вытянутых руках важный подарок — видеокамеру. Он выглядел потешно: грязный, растрёпанный, как забавный чёртик из табакерки. По-русски МарТин говорил плохо и несвязанно, но некоторые слова ему удавались легко и даже непринуждённо.

— Хорошьо презент! — отчеканил он, делая акцент на «шьо» и «пре». — I love You, Дэд-Натан!

Именно так звал МарТин своего родного дедушку по матери. Не задерживаясь, МарТин прошел мимо мужиков прямо в хату.

Внутри пахло кислыми щами, к вкусу и запаху которых МарТин, как, впрочем, и его дед, никак не мог привыкнуть. Его вообще напрягала русско-украинская стряпня бабушки, словно та готовила исключительно назло — всё было с каким-то странным привкусом кисломолочных продуктов. Но это не мешало МарТину любить свою бабушку той настоящей неподдельной внучатой любовью, которую мы впитываем в себя с молоком матери, которая прививает нам самые главные принципы жизни — любить легче, чем ненавидеть! В Отрежке звали бабушку просто — баба Зоя, но МарТин со своим видением русских словосочетаний называл её ласково: Бэб-Зая.

Что-то в ней, в бабушке, было примечательное, неброское, такое, в чем хотелось разобраться поглубже. Несуетливая аккуратность, присущая в общем-то многим женщинам? Пожалуй, да. Она сидела у окна, свежая, собранная, с безукоризненно отглаженным белым воротничком на кримпленовой синей кофте. Опрятно уложены седые волосы, плотная цветастая юбка, из-под которой выступала только одна нога, вторую бабушка потеряла давно, упав с лесов во время покраски безславинского клуба имени Павлика Морозова. Бабушка пела немного грустную русскую песню и гладила дешевым старым утюгом любимую футболку МарТина с изображениями мультгероев Симпсонов. Рядом с ней, у подоконника, аккуратно стояли костыли, чьей-то бережной рукой перемотанные цветной изолентой в области предплечья. «Конечно, — подумаете Вы, — именно эта её основательность и ясный спокойный взгляд создают общее впечатление: перед тобой человек набожный, привычный к труду, порядку и постоянному общению с людьми».

— Господи! Где ж ты так измазюкалси-то?! — не столько строго, а скорее с сожалением вскрикнула бабушка Зоя.

— How is the kitten? — поинтересовался МарТин, указывая на коробку из-под обуви, стоявшую на полу рядом с костылями. В ней на мягком лоскутковом подстиле лежал малюсенький слепой котёнок четырёх дней от роду. Рядом сидела его мать — пятнадцатилетняя кошка Маруся. У неё был рак молочных желёз, и потому на Марусю надели попону, чтобы малыш не мог тыкаться в её больные соски. Бэб-Зая трогательно кормила котёнка каждые три часа из бутылочки с соской. Давала она и МарТину покормить малыша, приговаривая: «Ишь ты, какой малой, а уже соображает, — и, переводя глаза на Марусю, продолжала, — Шож ты нам на старости лет притащила этого мальца? Шож ты натворила-то, проказница?».

— Киттен твой в порядке, — успокоила Бэб-Зая, не останавливая глажку футболки.

— Бэб-Зая, please, — заглядывая в словарь и переходя к главной теме, взмолился внучок, — трэбо ходьить швадба — wedding! Бэб-Зая, там Энни! Вместе to celebrate a wedding! Кино дельать, — хвалясь видеокамерой, продолжал он свой чудной лепет, — Reporting! Бэб-Зая, ходьить Please!

— Я всё поняла. Знаю я про эту свадьбу полоумную. Нечего тебе там делать. Нет. Не пойдешь! Да и война кругом! Стреляют ведь, окаянные, без разбора! Пойми ты!

— Бэб-Зая! Please!

И вдруг МарТин неожиданно упал на колени перед бабушкой и посмотрел на неё такими глазами, что она, забыв про утюг, рванулась к нему, наклонилась, обвила его шею своими тёплыми заботливыми руками.

— Да ты што? Мартынушка ты мой дорогой! Ты што ж это творишь? Встань немедля! Встань, мой хороший!

МарТин встал, обнял бабушку, после посмотрел ей прямо в глаза, и в его глазах она прочла одно огромное «пожалуйста».

— Господи, пойми же ты, наконец, боюсь я за тебя, напьются ведь они тама, окаянные, начнуть хулиганить, не дай Бог, чего с тобой сотворят. Тебя ещё напоят… Или не приведи Господь взрывы начнутся!

— Бэб-Зая, please!

Вдруг запахло горелым и из-под утюга повалил дым.

— Бэб-Зая! — вскрикнул МарТин, и они оба бросились к столу, но было поздно, поскольку футболка с Симпсонами была сожжена и восстановлению не подлежала. МарТин натянул свою футболку на бабушку, улыбнулся и прошептал:

— Бэб-Зая, Энни! I have to go!

— Господи, далась тебе эта Анька. Не мог никакую другую себе придумать. Забудь ты про неё. Греха ж не оберемся…

— Please…

— Людям жрать толком нечево, время-то щас тяжолое какое, а эти спенкулянты свадьбу затеяли.

— Please!

— Ладно, Бог с тобой. Иди ты на эту свадьбу. Отправлю деда, штобы приглядел за тобой. Я бы и сама пошла, да на кого этого Киттена твоего оставлю… Только помойся сначала и переоденься. Не принято у нас так на люди ходить.

Не найти счастливее человека — в этот момент даже маленькая победа казалась МарТину огромной.

Выдувая губами мотив задорной английской песенки, он принялся угловато и одновременно очень трогательно вальсировать по комнате, держа перед собой видеокамеру. Бабушка смотрела на своего странного внука, не похожего ни на кого на свете и, наверное, думала, что он подобен барону Мюнхгаузену, воображавшему себя кем угодно, но только не тем, кем он был на самом деле. Конечно же, её внук был чужд и одинок в провинциальном Безславинске, но сколько гармонии и света было в его одиночестве, сколько добра и надежды исходило из его глаз…

— Я придумал оригинальный подарок на свадьбу! — затараторил МарТин по-английски, — Я сделаю его своими руками. Ты мне поможешь?

— Хватит лепетать уже. Все равно не пойму ничего, — отговаривалась она, немного подумала и организованно продолжила, — Сейчас деда до Ощадбанка отправлю, пущай с моей карточки деньжат сымет, а то без конверта на свадьбу ходить негоже, а ты иди мыться.

Слово «мыться» МарТин знал и любил. Ведь это означало не поход в ванную комнату в Лондоне, которая была для МарТина оазисом комфорта, образцом современного дизайна, уединения и даже творчества — там он любил сидеть в пенной воде и придумывать новые образы для своих картин. То было самое настоящее приключение, поскольку под словом «мыться» в деревенском смысле слова подразумевалось пойти в сарай, где в небольшой, покосившейся от времени пристройке, весьма отдалённо напоминавшей душевую кабину, не было даже дверцы. Зимой от сильного ветра дверцу сорвало с петель, а Натаныч так и не приладил её на место.

На крыше пристройки на весьма хлипкой конструкции из досок едва держалась проржавевшая от времени бочка, служившая естественным приспособлением для подогрева воды, правда вода могла в ней нагреваться исключительно летом и только в солнечные дни, поскольку никаких других агрегатов, кроме солнца, изобретателем столь лаконичной конструкции не предполагалось. Внутри самой пристройки, кроме лейки, трубы и крана, был ещё скользкий дощатый пол, именно по этой причине во время мытья рекомендовалось одной рукой держаться за косяк отсутствовавшей дверцы. Зато какой вид открывался из этой «душевой кабины»! На самый настоящий огород с фруктовыми деревьями! По дорожкам между грядок, потряхивая длинными хвостиками, все время прыгают, бегают и перелетают веселые трясогузки. Человека они почти не боятся, и МарТин всегда пытался заигрывать с этими доверчивыми птичками — брызгал на них водой во время мытья, а после подкармливал хлебушком. А ещё МарТину нравилось, когда за процессом его омовения подглядывал соседский толстый кот. Причем его не сразу заметишь, эдакую хитрую морду, сядет под лопухом и смотрит…

МарТин подошёл к пристройке, разделся и вдруг снова начал накрапывать недавно закончившийся грибной дождь, а голос отца выразительно зазвучал в ушах:

— «Начал накрапывать дождь, капли падали все чаще, и наконец хлынул настоящий ливень. Когда он кончился, пришли двое уличных мальчишек. — Гляди-ка! — сказал один. — Вон оловянный солдатик! Давай отправим его в плаванье! И они сделали из газетной бумаги кораблик, посадили в него оловянного солдатика, и он поплыл по водосточной канаве. Мальчишки бежали рядом и хлопали в ладоши. Батюшки, какие волны ходили по канаве, какое стремительное было течение! Еще бы, после такого ливня! Кораблик бросало то вверх, то вниз, и вертело так, что оловянный солдатик весь дрожал, но держался стойко — ружье на плече, голова прямо, грудь вперед».

Прохладная вода весело лилась из лейки на голову МарТина, а он взял швабру и, подобно оловянному солдатику, держался стойко — швабра на плече, голова прямо, грудь вперёд и чуть-чуть растопырены ноги, чтобы не упасть. Но вдруг послышался треск кустов и тихие мальчишеские голоса, минуту спустя конструкция пошатнулась, заскрипела и, едва МарТин успел выскочить наружу, с грохотом повалилась наземь. Голый МарТин стоял не шелохнувшись, а хулиганы-сорванцы под предводительством Рыжего жоха с громким хохотом кинулись врассыпную. Почему-то именно Рыжий жох ассоциировался у МарТина с маленьким мальчиком из сказки, который радостно кричал и хлопал в ладоши, когда ему на день рождения подарили оловянных солдатиков.

По дорожкам между грядок побежали ручейки, спугнув стрекоз и бабочек, прятавшихся от дождика под огуречными листьями. Юные подсолнухи удивленно смотрели на МарТина, закрывшегося шваброй, их янтарные лица не могли оторваться от такого зрелища. Они будто ждали: что же случится дальше? Поначалу струхнувший МарТин настороженно озирался по сторонам и чувствовал себя несколько неуютно, стоя голышом среди бела дня, но потом его настроение сменилось на игривое и он с громким смехом принялся скакать по огороду, оседлав швабру, гоняясь за бабочками. Именно в таком виде его застали Кузьма и Натаныч; заслышали грохот падающей бочки и прибежали в огород с нескрываемым интересом в глазах. Они напоминали двух старых мокрых петухов, удивлённо разглядывавших «невидаль заморскую», голого подростка, забравшегося на территорию их родного курятника. Вот действительно любопытный зверь!

— Дывися, Натанич, твий монгол всю омивальню розколошматив!

Вы говорите: «Що питимете?»

Приблизительно так рассуждал о попойке мой товарищ и соратник по перу Олег Суворов, кстати сказать, преждевременно почивший в самом расцвете сил именно от этой нескончаемой российско-украинской попойки. Земля ему пухом!

Итак, российско-украинская попойка имеет удивительное сходство с пожаром. Подобно тому, как пожар, раз начавшись, не успокаивается до тех пор, пока не переварит в своем огненном нутре все то, что попадется ему на пути, так и попойка будет неуклонно стремиться к расширению и продолжению в пространстве и времени. Это не западный способ пития, где каждый деловой разговор начинается с неизменного вопроса: «Что будете пить?». На Украине и в России пьют все, что пьется, и отнюдь не для того, чтобы можно было занять руки бокалом во время деловой беседы, а для того, чтобы отвлечься — и от всех дел, и от всей смертельно надоевшей бестолковой обыденности. А потому алкоголь на Украине — это не вспомогательное средство, это образ жизни, противоположный работе — недаром же слова «пить» и «гулять» стали почти синонимами. Однажды знаменитый атаман Платов, отвечая на вопрос императрицы, гулял ли он в Царском Селе, сказал, что особой гульбы не вышло, «а так, всего по три бутылки на брата».

И в этом главная особенность российско-украинской попойки, вполне отражающая основные свойства раздольной славянской души — ведь гуляют здесь так, чтобы не только собственную душу вывернуть наизнанку, извергая обратно остатки немудреной закуски, но и так, чтобы чертям стало тошно.

«То ль раздолье удалое, то ли смертная тоска» — вот два знаменитых полюса, между которыми мечется все разнообразие русской и украинской духовной жизни.

После первого тоста, когда впереди еще много блаженных минут, участники попойки впадают в «раздолье удалое», которое постепенно, по мере убывания «огненной влаги», сменяется тоской, грозящей стать совсем «смертной», если не удастся восполнить естественную убыль того, что питает славянские духовные силы. С наступлением этого рокового момента ощупываются карманы и пересчитывается наличность, нетвердой рукой тыкаются в губы последние сигареты и, гонимые сладкой надеждой, участники попойки отправляются «добавлять», при этом непременно так громко хлопая всеми попадающимися по пути дверьми, словно это является составной частью ритуала.

Именно в таком виде и с таким же шумом в один из жарких военных июньских дней из дверей местной гостиницы «Бунтарик» славного городишки Безславинск, ужасно гордящегося тем, что упоминается в летописях на 3 года раньше Киева и тем, что в Безславинском районе найдены курганные могильники древних кочевников и места поселений эпохи бронзы, вывалились два недавних собутыльника. Более молодой из них, высокий и смуглый, с копной темных вьющихся волос, делавших его похожим на нестриженого пуделя, с веселым и крайне нагловатым взглядом, выйдя на свежий воздух, с шумом выдохнул струю сигаретного дыма в направлении белеющего через дорогу постамента, символично водруженного между Районным Домом Культуры «Вековой» и Храмом Рождества Пресвятой Богородицы. По сей день давно не крашенный постамент служит пристанищем языческому идолу нашего века, непременному атрибуту почти всех российских и украинских городов.

И если можно предположить, какие чувства испытывали безславинцы, выходя из Дома культуры и глядя на этот памятник, то с трудом представляются ощущения прихожан, которые крестятся при входе в православный храм рядом с пролетарским постаментом.

Однако вышеупомянутый памятник В. И. Ленину отличался от всех его ныне существующих собратьев весьма странной позой. Слегка отогнувшись назад, бетонный Ильич в расклешенном пальто словно призывал своей чрезмерно длинной правой рукой к весёлой российско-украинской попойке: «Чего, мол, ждёшь? Наливай!».

Левой же рукой Ильич что-то почесывал себе сзади или прятал что-либо под пальто — задумка давно почившего скульптора так и останется загадкой для потомков.

Кроме всего прочего, на голове, лице и груди Ильича проступали следы от красной краски. Кто-то ночью обильно измазюкал Ленина после указа бывшего президента Украины Виктора Ющенко о полном демонтаже оставшихся в стране памятников коммунистического режима: «Украина должна наконец окончательно очиститься от символов режима, который уничтожил миллионы невинных людей». И как ни старались местные власти отреставрировать памятник, революционер и создатель партии большевиков по-прежнему стоит с пятнами, словно напившийся крови из утробы убиенного младенца.

Молодой человек, весело засвистев и поправив вертикальный бейдж журналиста, болтавшийся на шнурке вокруг жилистой шеи, повернулся к своему спутнику:

— Ех, Безславинськ мистечко! Видпочинок для души. Чистисиньке повитря, чистисиньки продукти, дуже смачний самогон!

— М-да, — по-кошачьи протянул собеседник. — Весылый городок рыжих людей! И что их здесь так много?..

— Кстати, а Безславинськ — це що означаэ? — поднял бровь молодой человек.

— М-м-м, Безславинськ или Безславиньск, может быть, «Безс» значит «чёрт», а «лавинськ» — «ловить». Поймать Дьявола или Дьяволом пойман… — рассуждал собеседник с едва улавлиевым акцентом. Из нагрудного кармана его голубой рубашки торчала темно-серая международная профессиональная карточка журналиста.

— Интересний ход думки. А вот и дидусь Ленин нас закликаэ, а, Олежа Валерич? А, господин пригожий? — продолжал веселиться молодой человек. — Не хочете чи взобраться и застыть поряд з ним навики в бронзи або гранити?

— Что ж, предложение неплохое, — рассудительно отвечал его собеседник, весьма высокий и крупный мужчина лет пятидесяти пяти с женскими чертами лица — приподнятые изогнутые брови, сдобные губы, небольшой гладковыбритый подбородок и выразительные глаза, словом, он выглядел так, будто над ним поработал пластический хирург. Волнистые волосы аккуратно уложены, слегка прилачены и явно покрашены в каштановый цвет. Ухоженными пухлыми руками с бесцветным лаком на ногтях он придерживал лямку небольшого рюкзака за плечами и фотоаппарат на груди,

— Но, я думаю, нас в данный момент интересуют несколько другие вещи.

— И состоять они в удовлетворении все зростаючих духовних потреб? А тому путь наш…

— На свадьбу! И говори там только по-русски.

— Да знаю я, — на чистом русском подтвердил молодой человек.

— И не пей много, а то развезёт на жаре.

— Головне, щоб хохлы ж або кацапы не пидстрилили, поки йти будемо, — совсем тихо добавил «нестриженный пудель» и надолго притих. Их путь лежал через славный городишко, изуродованный артиллерийскими обстрелами и превратившийся в эдакое сплошное поле боя, состоявшее из тотальных руин.

Кто-то гордо сравнивал Безславинск с осажденной крепостью — на каждом перекрестке оборудованы баррикады, центр городка перекрыт бетонными арками и мешками с песком. На улицах хаотично разбросаны засады ополченцев, где дежурят бойцы с винтовками. Безславинск круглосуточно патрулировался людьми с автоматами и гранатами…

А кто-то стыдливо называл Безславинск городом-призраком, ожидающим трагедии и гуманитарной катастрофы: запасы продуктов заканчиваются, ограничено электроснабжение, скудеет запас топлива всех видов, энтузиазм и желание бороться улетучиваются…

Первое, на что обратили внимание собутыльники, был флаг Народного ополчения Донбасса, поднятый над зданием облуправления внутренних дел Безславинска. Олежа Валерич щелкнул его на фотоаппарат, протер влажной салфеткой шею, руки, мыски дорогих кожаных лоферов — его любимые пунцовые ботинки, купленные недавно в «Washington Redskins», — и собутыльники отправились дальше.

Заметно завечерело. Нагретое днем краснокирпичное здание прихода во имя Всевеликого Войска Донского остывало. Прохладой обдавало и невысокий купол с четырьмя декоративными главками, и колокольню, и могильные кресты, жавшиеся друг к другу на примыкавшем к церкви кладбище.

Служка Илия был человеком чрезмерно набожным, избегающим социальных инстинктов, и благоговейно, со страхом почитал Бога и боялся Его обидеть. В свои семьдесят лет старик выглядел несокрушимо здоровым. В Отрежке его считали блаженным.

Был он кудряв, пышноволос, розовощёк, имел высокий лоб, серебряную бороду во всю грудь, и лишь под ясными светлыми глазами лучились морщинки.

Среднего роста, слегка сутуловатый, широкий в талии, он сумел сохранить гибкость и ловкость движений.

Бросалась в глаза и привычка служки Илии ходить босиком. Носил он старенький черный пиджак, невыгодно подчеркивающий его полноватую, сутулую фигуру, и такого же цвета брюки, завернутые по щиколотку.

Летом и зимой, в любую погоду старик ходил без шапки и босиком — всё какой-то грех давнишний замаливал, самоистязал себя.

Поседел Илия в тридцать лет. Отец его поседел еще раньше. К сорока годам волосы Илии из седых стали снежно-белыми. Лицо же осталось гладким и свежим, как спелое яблоко.

В Безславинск из российского города Рикша Илия прибыл со своей единственной дочерью — тоже чрезмерно набожной особой, ставшей впоследствии певчей в церковном хоре и неустанной помощницей матушки Анисии.

Служка Илия был вдов. Дочь его Милуша, часто повторявшая: «Пойте Богу нашему пойте, пойте Цареви нашему пойте. Яко Царь всей земли Бог, пойте разумно», тоже потеряла мужа и всю нежность души отдала своему батюшке. Как и отец, она была полновата и сутула, но её пышные вьющиеся волосы снежно-белого цвета, обрамлявшие свежее и круглое лицо, освещенное грустными голубыми глазами, делали свою хозяйку похожей на Рапунцель — девушку с длинными золотыми волосами из немецкой сказки.

Дочь не разрешала отцу перетруждать себя работой, но Илия, ревниво взяв под контроль не только весь храм, но и всю его территорию, от солнцевосхода до темноты возился не покладая рук.

Жили они на пару в сторожке у задней пристройки к храму.

Вот и теперь, в поздний час, когда все уже давно разошлись, отец с дочерью, наведя порядок внутри церкви, готовились к трапезе.

— Милуша-а! — кричал Илия из сада дочери. — Ми-илу-оша-а!..

— Что? — отозвалась она чрез окно.

— Кобза ранняя подоспела! Накопать?

— Что накопать?

— Картошка, говорю, ранняя уже созрела! Накопать чуток?

— Давай!

Спустя некоторое время, когда за окном стало уже совсем темно, они сидели за столом и гремели ложками — ели солянку. Вдруг Илия насторожился, затих, прислушиваясь.

— Слышала?

— Неа. А что?

— Может, почудилось. Вроде двери в храм запер.

— Вечно тебе что-то чудится! На свадьбе орут да грохочут…

— Нет уж. Как будто прямо за стенкой громыхнуло. Пойду, проверю, вдруг что не так.

Обходя церковь сбоку, служка увидел в окнах церквушки свет. При всей своей набожности и приписываемой ему блаженности, Илия понял, что это светятся не чудотворные иконы, а обычные фонари — внутри церкви кто-то орудовал.

Входные двери были заперты, замок висел на месте. Служка обошел церковь с другой стороны и обнаружил, что стекло бокового окна разбито.

— Что ж вы творите? Ироды! — вырвалось у Илии, он кинулся к дверям, отпер замок и уже через минуту зажег свет внутри церкви.

Его взору предстала группа из шести человек в камуфляжной форме, с фонарями и с мешками в руках, причем двое из них были служке хорошо знакомы. Эти два парня несколько раз заходили на службу, а однажды даже разговаривали с отцом Григорием — просили благословления на правое дело, поскольку прибыли на Донбасс добровольцами из Ростова-на-Дону и нуждались в духовной поддержке.

— Господи! Люди добрые! Братия! Чтож вы делаете?

Рассредоточившись по храму, «люди добрые» попросту сгребали всё подряд в свои мешки.

Неожиданное появление служки повергло грабителей в некоторое замешательство, которое весьма быстро сменилось агрессией и решительными действиями.

Был среди них главарь — средней плотности, средних лет, короткостриженный чернобровый кавказец-бородач с широким, подковообразным шрамом через всю щеку. Его любимая поговорка была: «Сын Кавказа бьёт сразу!».

Пристально всматриваясь в лицо служки, резко сказал он властным голосом:

— Он нас спалил! Держите его!

Илия не сводил глаз со страшного кавказца. Ему казалось, что они стоят друг против друга совсем одни. Кровь ударила в виски с такой силой, что у служки зазвенело в ушах, лицо вспыхнуло, сердце замерло в страхе и горечи.

«Один не справлюсь! Бежать! Звать на помощь людей!» — молнией мелькнула мысль у старика-служки, но тут же родилась новая: «Так сбегут же, ироды! Сбегут с награбленным!» — и он кинулся на страшного кавказца с криком:

— Не позволю храм Божий осквернять!

Уже перед самым прыжком на врага Илия почувствовал резкий удар в затылок, затем головокружение, в глазах всё поплыло и сразу же потемнело…

Не ожидая от себя такой меткости, один из ростовских добровольцев со всей силы метнул тяжелый медный крест в сторону нападавшего старика и сразил его на ходу, словно в американском фильме-вестерне о диком западе, где индейцы точно сбивают на бегу бледнолицых своими томагавками.

Илия завалился вниз лицом прямо у напольного подсвечника. На затылке сквозь белоснежные волосы проступило кровавое пятно.

— Тикай, братва! Асусенчик, ноги надо делать! — вырвалось у самого юного грабителя, засовывавшего в мешок старинную икону Николая Угодника.

— Заткнись, сопляк! — зарычал кавказец-бородач на белобрысого пацана. — Слушайте сюда все! Быстро всё сгребайте, старика грузим в багажник и валим отсюда!

«Добровольцы» забирали всё, что блестит. Их главарь разбил стекло чудотворной иконы и сгрёб золотые и серебряные украшения, которые с чистыми помыслами приносили прихожане к этой иконе, прося о скорейшем окончании войны.

В дверях появилась Милуша. Грабёж запомнился ей на всю жизнь в мельчайших подробностях. И мужчины в униформе, торопливо срывающие со стен иконы, и тело отца, неподвижно лежащее лицом вниз, и лужа крови около его головы…

— Помогите-е! Храм грабя-ат! Помоги… — завыла Милуша, но рот её заткнул широкой ладонью бородатый Асусен Акаков.

МарТин поднялся. Уже никто и ничто не в состоянии были удержать его. Весь он был теперь во власти злобы и жалости к себе. Он, не теряя последней надежды, беспокойно отыскивал глазами Анну, и когда осознал, что её точно здесь нет, вышел из ворот и побрел как зомби в сторону сарая, где иногда прятался от дождя. Миновав собачью будку, по-прежнему стоявшую посреди дороги, ведь гулялась свадьба и Кузьме было не до своего преданного пса, МарТин прошёл между хатами, пролез сквозь дыру в заборе и оказался прямо у входа в деревянный сарай.

«Пьёсик-то голодный, наверное?» — подумал МарТин и сразу кинулся тем же путём обратно к свадебному столу. С недавних пор всех собак МарТин называл исключительно «пьёсик», подражая Бэб-Зои, которая при виде животных любила приговаривать: «Ах ты, пёсик-балбосик».

Снова окунувшись в шум праздника, он уже не видел раскрасневшихся лиц с блестящими глазами, не слышал песнопений и криков. Он пробирался к заветному гусю с яблоками, по-прежнему стоявшему во главе стола. И хотя гости изрядно пощипали птицу, основная тушка еще возвышалась на блюде, источая заманчивый аромат зажаренной в печи дичи.

«Это очень-очень плохо, когда берешь что-то без разрешения», — крутилось у МарТина в голове, — «Но пёсик тоже хочет отпраздновать свадьбу, ведь он такой же член их семьи, а значит, я всё делаю правильно».

Аккуратно, чтобы не уронить, МарТин поднял блюдо и понёс.

— Э! Монгол! Ти куди гусака потягнув? — поинтересовалась Вика.

— В натуре крысятничает монголушка! — поддержал вику Скворец, к тому моменту уже изрядно захмелев.

— Тебе жалко? — обнимая свою невесту, буркнул Генка, — Пусть дурачок наестся хоть вдоволь, его, поди, бабка с дедом и не кормят толком…

— Вони так напару зжеруть и вип'ють бильше, ниж грошей подарували, — сетовала Вика, ощупывая грудь — все ли подарочные пакеты и дорогие цепи золотые на месте?

«Однако…» — подумал участковый инспектор Ябунин, заприметив, как МарТин целеустремленно вышел со двора, унося с собой ароматного гуся. После он перевел грозный взгляд на Скворца — эдакого разгульного беспредельщика, которому всё сходит с рук. Вспомнил, какой щедрый подарок тот презентовал новобрачным. Нахмурился… Запрокинул рюмку и не сдержался:

— Шо гражданин Шпак, всё блатуем? Крутого даём? А обещанного слова воровского не держим?

— Слышь ты, мусор, перекинемся за твои проблемы позже! И воще я на свадьбе, не дергай мне нервы, их есть где ещё испортить.

— Короче, за базар не отвечаешь, — не на шутку разошелся участковый, который выступил пару недель назад в качестве наводчика на особняк у военкомата, в котором после ограбления нашли хозяина с выпущенными на пол кишками и пустым сейфом.

— Ты чо несешь? — взорвался авторитет, пояснивший Ябунину сразу после ограбления особняка, что это не его бригады рук дело. Но недоверчивый и крайне пьяный участковый стоял на своём, будто не видел вокруг никого, кроме Скворца.

— А ведь ты мамой клялся при свидетелях, шо всё по уму будет!

— А я сирота, и моя мама встретит тебя на том свете вилами в бочину! И подвязывай на людях разборы чинить!

— Шо ты мне истерику мастеришь? Где моя десятина?

— Ты чо, мент, в натуре все рамсы попутал? — распустил пальцы веером Скворец, и его телохранители подтянулись к участковому с тыла. — Я за свои слова отвечаю! Сказал: не моих рук дело, значит, так и есть! Паня-ал?

— Ты не гони, ведь тут не баня! Нема ни голых, ни дурных! А я про твои делишки всем могу…

— Сиди не гавкай! — резко, словно выстрелил из ружья, крикнул Скворец, дал знак братве, и участковый моментально получил кулаком в затылок. Ябунин тут же вырубился, обмяк, завалился на землю, словно мешок с навозом.

Народ, сидевший рядом, моментально попритих, но остальная масса гостей даже не обратила внимания на произошедший инцидент.

— Ладно, братва, валим! — распорядился поддатый Скворец и обратился к жениху: — Слышь, Гендос! Мы порулили! Ещё раз с праздничком, а этому мусору Ябунину скажи, шобы пасть свою не раззивал лишний раз! Панял?

— Панял! — кивнул Генка и упал в прощальные объятия авторитета местного уголовного мира.

— Внимание! — сразу же после ухода Скворца объявила прокурорша Ромакова повеселевшим голосом. — У меня, в смысле у нас с Кузьмой, тоже для сына подарок имеется!

Викины глаза загорелись так, что при их свете можно было читать в подполе!

— Вот! — прокурорша подняла над головой конверт. — Здесь месячная путевка на трёх человек в один из самых лучших одесских домов отдыха! Он сделан в стиле английского загородного клуба! Через три дня отъезд! И ещё я положила в конверт столько денег, чтобы мой сынуля любимый ни в чем себе не отказывал!

— Ура-а-а! — придурышными голосами закричала парочка гостей, а другие поддержали воплями: «Горько»!

Вика засунула самый главный подарок себе за пазуху, а Степанида Владимировна подумала: «Главное — набраться сил! Сейчас я его на месяц спроважу, пока здесь всё не утихнет, пусть в море покупается, а когда вернётся — я от этой невесты-коровы в два счёта избавлюсь. Сыночек мой родной! Всё для тебя!».

Газель, груженная награбленным добром, с выключенными фарами медленно ехала по пустынному шоссе, освещенному светом Млечного пути. За рулём сидел кавказец-бородач. Рядом с ним пристроился белобрысый пацан, которого знобило — скорее не от ночной прохлады и ветра, трепавшего его волосы, а от нахлынувшего волнения и тревоги. Все-таки впервые в жизни он ограбил церковь и пробил голову старику-служке.

— Не ссы, сопляк, — успокаивал его главарь Аваков, — Прорвемся!

— Трэбо валить… Не к добру это всё. Ладно магазин или лавку ювелирную накрыть, а вот церковь… Зря мы туда пошли! Видит Бог, зря… Слышь, старшой, давай заберем из тайника всё добро, что уже награбили, и свалим до дома! А?

— Ты догоняешь или повторить? Не ной! Ещё денька три похуевертим и в Ростов дунем!

Прежде чем направиться к своему логову, банда «добровольцев» уничтожила все следы кровавой расправы в церкви, обчистила ещё четыре жилых дома, хозяева которых тушили пожар в Отрежке. В кузове лежали мешки, набитые награбленным, и связанная Милуша со своим бессознательным отцом, который, к счастью, был ещё жив. На мешках сидели и курили ростовские «добровольцы».

Газель приближалась к горе Кобачун, у подножия которой раскинулись разнообразные хозяйственные постройки, склады и гаражи. Свой контейнер нашли быстро.

Кавказец-бородач отпер здоровенный амбарный замок широким ключом, второй — меньший размером — был кодовым. «Добровольцы» начали затаскивать внутрь награбленное добро и незапланированных пленников.

Изнутри контейнер был оборудован как временное жилье для строителей-гастарбайтеров: стол, лавки, двухъярусные нары, тумбочки. Но для отвода глаз «добровольцы» здесь не жили, они разместились в здании городского военкомата вместе с другими ополченцами. Когда пленники и награбленное были помещены в тайный подпол контейнера, банда грабителей приступила к раннему завтраку.

Несмотря на то, что старик был жив, белобрысому пацану кусок не лез в рот. Недолго посидев с подельниками за столом, он вышел покурить. Стоять на одном месте не хотелось, решил немного пройтись. Обойдя Кобачун с западной стороны, он стал свидетелем страшной картины. У подножия горы украинские каратели скидывали в меловой карьер трупы военных Министерства обороны «Незалежной». По приказу украинских верхов, пытавшихся любыми способами не допустить проведение опознания погибших, трупы силовиков засыпали известковой смесью, которая разъедала любые биологические покровы.

Белобрысый пацан окаменел, стоя за кустарником отцветшего жасмина.

«Если они со своими так поступают, что же они с нами-то сделают?» — появилась в его голове тревожная мысль, затмившая беспокойство об ограблении церкви.

«Бежать! Бежать ко всем чертям из этой Новороссии! На кой ляд я подписался под эту вербовку?! Срал я на этот Киев и Донецк! Бежать!» — думал он и, перед тем как ломануться к секретному контейнеру, услышал иностранную речь наёмников, обсуждавших вчерашнюю казнь. К счастью, белобрысый не понимал ломаного английского языка и не знал, что намедни Нацгвардией были расстреляны двадцать четыре украинских военнослужащих, отказавшихся воевать против ополченцев и мирных граждан Донбасса.

Безудержно, будто ругаясь друг с дружкой, брехали собаки на разных концах Отрежки. С реки вязко тянуло мягким ветром. А в хате около шорной Натаныч, его супруга, их полукровка-внук и участковый только что приступили к чаю, неторопливо намётывали на живушку свою жизнь в прогоркшей степной полынью ночи.

Натаныч трясущейся рукой налил в стакан густой, как сусло, чай, подал участковому, после МарТину, за женой ухаживать не стал — сама пусть о себе позаботится. Уж больно взгляд у неё был тяжёлый в тот момент.

На столе прямо перед блюстителем порядка лежала видеокамера, которую он периодически трогал указательными пальцами обеих рук, словно неумело печатая на клавиатуре компьютера. Участковый инспектор уже просмотрел весь отснятый материал на видеокамере, пытаясь разобраться в ходе событий, но «видеорепортаж» МарТина заканчивался ровно в тот момент, когда он потерял сознание от выпитого самогона, сидя за столом на свадьбе.

Вдруг бабушка Зоя, будто очнувшись от продолжительного сна, спросила дрожащим голосом:

— Мартынушка, ну скажи, внучек, кто сарай-то поджег?

МарТин, уперевшись взглядом в кружку с чаем, молчал, но было видно, что он страдает, что душевная боль не даёт разуму покоя.

— Мартын, я тебе обещаю, что если ты скажешь мне имя того, кто поджег сарай, то тебя не отправят в больницу, и в тюрьму не отправят! Ведь это не просто поджог! Это диверсия вражеская! — добавил старлей Ябунин и щёлкнул пальцем по тому, что осталось от крышки объектива видеокамеры — так, что та отлетела и покатилась по столу. Натаныч остановил её своей закорюзлой ручищей, сурово глянул на милиционера и заявил:

— Товарищ следователь, я всё понимаю, сам не пальцем делан. Вы такой обаятельный, ну не до такой же степени! За шож его-то в тюрьму? Шож он там делать-то будет?

— Здрасьте вам через окно! Очнулся! Ты, пропойца, помалкивай. Я для чего тебя на свадьбу отправила? Я с тобой опосля разберусь-таки…

— Ох, Бэб-Зая-Бэб-Зая! Тут немнажэчко за серьезное спрашивают!.. — Натаныч с недавних пор начал звать жену исключительно так же, как это делал МарТин. Уж больно нравилось ему это её новое прозвище.

— За поджог сарая точно посадят в тюрягу! — подмигнув Натанычу, продолжил участковый инспектор. — «Немнажэчко»…

— Господи помилуй! — взмолилась баба Зоя, размашисто крестясь.

— Кстати, где гусь свадебный? — повышая голос, спросил участковый.

— Какой ещё гусь? — не понял Натаныч.

— Вы мне дурочку тут не валяйте! Ваш Мартын ещё и вор!

— Да што вы такое наговариваете, товарищ милиционер? — чуть не плача, тараторила баба Зоя.

— Со свадьбы, прямо со стола, под общий шумок ваш внучок блюдо с гусём вынес и больше не возвращался. Вот вам и дурачок! Это как объясните?

Ещё одна неприятная новость освежила головы деда с бабкой.

— Мартын, гуся-то кудой дел? — спрашивал Натаныч, одновременно листая словарь. Найдя нужное слово, ткнул пальцем.

— Goose? — не сразу сообразил МарТин, о чем идет речь и как связан гусь с поджогом сарая.

— Гуз-гуз! Куда гуся дел? — был неугомонен Ябунин. Он постоянно вытирал пот со лба: горячий чай и алкоголь в крови делали своё дело.

— Oh! Goose! — вспомнил МарТин, — Я давать goose пьёсик ням-ням.

— Пьёсик ням-ням? — не совсем понял участковый инспектор.

— Дак четвероногому верному другу он скормил гуся твоего! — не сдержался Натаныч и чуть тише добавил, — Наиболее подозреваемый человек, как правило, таки невиновен…

— Ладно, черт с ним, с этим гусём, — выдохнул старлей милиции как после погони, — Тебя не посадят в тюрьму и у тебя, Мартын, не отберут видеокамеру, и ты продолжишь снимать свой репортаж. Просто скажи имя! Кто поджег?

— Да шож ты с этим сараем вцепився, как лишай до пионэрки? — хлопнув себя по коленям, возмутился Натаныч.

— Ну, не ведает он, — вставила баба Зоя, — и потом, может, это нацгвардия свой очередной снаряд запулила.

— Что ты его выгораживаешь, мамаша? Не было в те часы ни одного выстрела! Он же преступник! Я же знаю! — наехал участковый инспектор и снова подмигнул Натанычу.

— Бэб-Зая, закрой уже рот! Дай милиционэру спокойно сделать себе мнение! — возмутился Натаныч и, повернувшись к участковому, продолжил, размахивая руками:

— Интерэсно знать, аж позвоночник ходуном ходит, шо вы уже такое знаете, чего он вам ещё не рассказал?

— Мне этот преступник щас всё выложит!

— И шо вы всё этим страшным словом «преступник» нам нервы причёсываете? — невзирая на подмигивания милиционера, глаголил Натаныч, периодически поправляя очки своим неизменным волосатым пальцем, — Уже сил нет на это-таки глядеть! Идрит-ангидрит! Голова раскалывается просто пополам…

— Пить самогонку потомушто надо меньше по вечерам! — подкольнула баба Зоя своего мужа.

— Плохая привычка употреблять самогонку по вечерам вырабатывает-таки хорошую привычку по утрам пить полезное: рассол, кефир, минералочку. Диалектика, однако, — нашёлся Натаныч.

Тем временем старлей Ябунин уже листал словарь МарТина, указывая ему на такие слова, как «тюрьма», «правда», «поджог» и так далее. В какой-то момент МарТин начал доверять участковому и уже хотел все рассказать, ведь он не хотел в тюрьму. «За что!? Ведь я действительно не сделал ничего плохого!»

— Хорошо, — начал по-английски МарТин, — Только не отбирайте видеокамеру. Сарай поджег… — и тут он запнулся, порылся в словарике, сказал по-русски: — Делать огонь…

— Говори! Быстрее! Имя говори! — надавил участковый инспектор!

— Это бил… била… — МарТин уткнулся в словарь с головой.

— Не тяни, внучок, кота за все подробности! — вставил Натаныч.

— Тhunder and Lightning! Молния!

— Шо? — не сразу понял Ябунин и тут же переспросил, — Молния?!

МарТин закивал головой.

— Тhunder and Lightning!

— Молния? — одновременно повторили вопрос бабушка с Натанычем, и МарТин кивнул им тоже.

— Подождите, а разве был дождь? Или гром? — напрягся участковый и между присутствующими, за исключением МарТина, началась перебранка. Они активно выясняли, была ли гроза прошлой ночью, шёл ли дождь, и вообще кто где был в тот злосчастный час…

Сложнее всего спорить приходилось Натанычу, поскольку, когда он очнулся от пьяного забытья, оторвал голову от праздничного стола, сарай уже был потушен, закончился дождь, а если и был гром с молнией, то лишь в его сумбурном сне о каких-то лилипутах, дергавших его за жидкую бородёнку. Во время жаркой дискуссии участкового, бабушки и дедушки МарТин призадумался, уткнулся в чашку с чаем, пальцами теребил цветочки, вплетенные в венок Анны, что лежал у него на коленях, и шёпотом разговаривал с самим собой:

— Как же ты мог, МарТин? Ты чуть не предал свою единственную любовь — свою Энни… Ведь она же не просто девушка твоей мечты, а ещё и твой друг, а ты хотел раскрыть её тайну! Ах, МарТин-МарТин, измена другу — преступление без оправдания, а главное, без прощенья…

— «Вдруг кораблик нырнул под длинные мостки через канаву. Стало так темно, будто солдатик опять попал в коробку. „Куда меня несет? — думал он. — Да, да, все это проделки тролля! Ах, если бы со мною в лодке сидела та барышня, тогда будь хоть вдвое темнее, и то ничего!“ Тут появилась большая водяная крыса, жившая под мостками. — Паспорт есть? — Спросила она. — Предъяви паспорт! Но оловянный солдатик как воды в рот набрал и только еще крепче сжимал ружье. Кораблик несло все вперед и вперед, а крыса плыла за ним вдогонку. У! Как скрежетала она зубами, как кричала плывущим навстречу щепкам и соломинам: — Держите его! Держите! Он не уплатил пошлины! Он беспаспортный!»

МарТин аккуратно прикрепил к видеокамере съежившийся кусок пластмассы, напоминавший о том страшном пожаре, который явился последствием еще более ужасных событий. Мысли МарТина были прерваны стуком в дверь. Натаныч резко встал, касаясь головой потолочного горбыльника, сделал шаг в сторону печки и гаркнул:

— Я интересуюсь знать, кто там ещё?

В проёме низкой двери показалась узкая фигура учителя английского языка:

— Здрасьте вам! Ну что, общаетесь?

— Да уж, Шарип Ахмедович, без тебя во всём разобрались, — констатировал участковый инспектор, — Молния, говорит, сарай подожгла…

Казалось, старлей Ябунин пил не чай, а уксус, так перекосилось от злости его огромное рыхлое лицо.

Все поняли, что упорство МарТина не побороть, и раздосадованный милиционер удалился, не попрощавшись. Угрозы Ябунина сильно взволновали Натаныча, грудь его ходила ходуном под рубахой. На грязном от салата лбу выступил пот, а в коньячно-карих глазах такая появилась решимость, словно он готовился спрыгнуть с утёса.

Шарип Ахмедович тяжело вздохнул и только теперь заметил, что и сам он, как Натаныч, весь в поту, что и его грудь и плечи тоже ходят под рубахой. Учитель английского сбросил пиджак, расстегнул воротник и обтер платком красную, покрытую сажей от пожара шею.

Чтобы сменить тему разговора, Натаныч задал вопрос учителю, грызший своей злободневностью чуть ли не каждого первого украинского и каждого третьего русского поданного:

— Ты, Шарип Ахмедович, человек грамотный, в тонкостях политики разбираешься как-никак. Ты мне вот шо скажи: ежели всё-таки случится война между Украиной и Россией, кто-таки победит?

Взглянув на грустное, обескровленное от постоянного напряжения и алкоголя лицо Натаныча, учитель английского языка понял, что старый еврей задал этот вопрос не от праздного интереса, а, видимо, для него сейчас это было жизненно важно. И, конечно же, он сам знал ответ на поставленный вопрос, но его интересовала позиция учителя, позиция человека, которого он искренне уважал.

— Россия победит. Однозначно, Россия!

— Твоими бы молитвами… Хотя, мне кажется, шо победителя не будет. Проиграют все. Ведь, если они начнут воевать, то и Америка вклиниться и Европа подключится и начнётся Третья мировая…

— Хорошо, Леонид Натанович, давайте я вам сейчас мотивирую свой ответ и популярно объясню, почему Россия победит даже в Третьей мировой. Итак, во-первых, у России военный потенциал во много раз сильнее украинского и европейского, во-вторых, население России превосходит население Украины в три раза — численность солдат в десятки раз больше, ну а самое главное — это ВВП, у России бабла настолько больше, что даже сложно сопоставить. Ну а бабло, дорогой вы мой, решает в деле современной войны все!

— Ты хочешь сказать, шо будет точно такой же сценарий, как было с армией США против армии Саддама Хусейна?

— Скорее да, чем нет… — кивнул головой учитель, ухмыльнулся и добавил: — Вот только разница в том, что армия США подлая, трусливая и абсолютно небоеспособная, в отличие от армии российской, в которой один боевой дух чего стоит.

— А говорят, шо Америка будет воевать до последнего украинца…

— Да уж, смешно… Но Москва этого не допустит.

— Я был озабочен, но при таком раскладе мой следующий вопрос таки теряет свою актуальность, — без сожаления констатировал Натаныч.

— Надеюсь, это не был вопрос о том, кто победит, если начнётся война России со штатами?..

— Войны не трэбо, но научить Европу и Америку куртуазности не помешает-таки, не помешает! Одно обидно, у меня такое впечатление создается, шо мы России-то и не нужны вовсе. Они нас оттяпать хотят только потому, шо им в Крым дорога прямая нужна, а не в объезд через пролив…

— Можно чайку? — словно не обратив внимания на последние слова Натаныча, учитель обратился к бабе Зое. Она наполнила чашку одной заваркой до самых краёв — любил Шарип Ахмедович крепкий чай.

Затем он сделал несколько глотков, подержал себя за щеки ладонями и тихо заговорил:

— России не нужна Украина… России наплевать на Новороссию… Странно такое слышать. Ведь Россия создала это государство, собрав его по кусочкам — как разбросанный по тёмной комнате пазл. Одарила Украину землями, раздольями, сформировала и укрепила. Россия обустраивала здесь всё, вкладывала сердце и душу, не говоря уже об огромных деньгах. А кто отстроил украинские города после столь любимого ныне многими хохлами «Гитлера-освободителя», который от неньки камня на камне не оставил? Кто? Россия! И ведь русские всегда чтили и уважали Украину, называли её житницей, здравницей, матушкой… А когда Украина захотела самостоятельности — Россия приняла на себя все её долги. И продолжала содержать на своей шее, — здесь Шарип Ахмедович глубоко вздохнул, немного подумал и продолжил: — Когда украинцам стало негде работать, кто принимала их у себя, отдавая им рабочие места и зарплаты своих граждан? Запад? Америка? Россия! И когда вся Украина майданила — Россия призывала опомниться, продолжая содержать и кормить всю эту шайку-лейку неблагодарную. А им всё было мало. Жадная свора всё не унималась и всё прибеднялась. А Россия давала ещё и ещё — как в прорву ненасытную. Теперь, когда Украина христопродалась и начала давить своих же детей с криками «Москаляку на гиляку!», Россия принимает беженцев, лечит военных, кормит украинский народ, расхлёбывает всё и везде, где хохлы накосячили. А конца и края этому не видно!.. А жадная свора гиен и шакалов лишь побрёхивает: «Газа! Сала! Денег! Дайте! Сволочи! Дайте! Да на халяву! Сволочи! Мало дали! Мало! Всё давайте!».

На минуту все утихли. Задумались. Политические разговоры, будоражащие сердца жителей Безславинска, не давали никому покоя, то и дело врываясь вихрем в их тревожную жизнь. Но в то же время, осознавая свою беспомощность, гражданский люд сводил все эти дискуссии к банальному «русскому авосю».

Вот и Натаныч, почесав затылок, поправив очки, поднялся со стула и дружески положил руку на плечо учителя. После услышанного монолога желание продолжать болезненную дискуссию прошло.

Натаныч улыбнулся, сверкнул глазами и пропел:

Линда собирала свои вещи, исходя из принципа первой необходимости, то есть взяла всего по минимуму: кое-что для личной гигиены, пару футболок, пару бюстгальтеров, «недельку» трусов, «недельку» носков, кофту, джинсы, шорты и на всякий случай брючный костюм с туфлями — вдруг придется посещать должностных лиц. Ещё она накупила всевозможных британских сувениров для украинских друзей и предполагаемых бюрократов. Всё вышеперечисленное было плотно сложено в небольшой походный рюкзак.

В предвкушении скорой встречи с МарТином, Линда суетилась и думала: «Я ничего важного не забыла?».

Звонок домофона прервал ее мысли. Линда нажала на кнопку, не глядя и не спрашивая, кто именно стоит внизу у входной двери. На лестнице послышались тяжелые шаги, в коридор с картинами на стенах вошёл забавный молодой человек. Он был полноват и одет не по погоде: зеленая клеенчатая куртка с капюшоном, черная рубашка на молнии, плотные широкие джинсы, высокие кроссовки. Под мышкой молодой человек нес картину без рамки.

— А, это ты… Заходи, располагайся. Твоя очередная картина?

Художник пришёл в условленный срок, сел на большой красный диван, ногой подвинул журнальный столик с пепельницей, его широкое доброе лицо и гладкая лысина, до горячей красноты опалённые зноем — в Лондоне стояла жара, — принесли, казалось, на себе отсветы заката. Догорающая заря проливалась из высокого окна на его плечи и грудь.

— Привет! Ты куда-то сваливаешь?

— Представь, лечу на Украину.

— Забавное совпадение. Вчера вечером рылся в Инете и случайно наткнулся на рассказ о смелом девятнадцатилетнем немце, который в 1987-м году умудрился посадить свой маленький спортивный самолет на Красной площади. Он вылетел из Хельсинки и на низкой высоте, минуя всю противовоздушную оборону СССР, так раньше называлась Россия, добрался до Москвы.

— При чём здесь немец и я?

— Ты ведь тоже летишь в Россию.

— Во-первых, я не собираюсь приземляться на Красной площади, а во-вторых, я лечу не в Россию, а на Украину.

— Разве это не одно и то же?

— Последние двадцать лет нет. И вообще, я лечу туда не как туристка. Я за МарТином — своим племянником.

— В любом случае, это круто. Там сейчас зима?

— Сейчас там война! — Линда ответила резко, будто жалея, что война идёт «там», а не в Лондоне. Ей хотелось, чтобы этот беззаботный мазила ощутил весь ужас, который ей предстоит испытать в недалёком будущем. Затем она побарабанила пальцами обеих рук по собственному лбу и хладнокровно добавила, — Надеюсь, зимы нет. Хотя прошлый раз я была там именно зимой, но это было слишком давно…

Он снял куртку, оставшись в одной рубашке с длинными рукавами. Но и без куртки художнику было жарко, он расстегнул молнию, обнажив плотную белую шею и гладко выбритую грудь.

— Линда, по поводу зимы я пошутил. А что там делает твой племянник?

— Он уже почти два года как в России. Помнишь моего брата Гаррета, ну, бывшего хозяина этой галереи? Так вот, когда он внезапно умер, его жена-украинка уехала вместе с МарТином на родину, а там она нашла себе нового мужа, и МарТин стал ей мешать. Вот я и решила оформить над ним опекунство. Документы готовы, теперь я лечу за ним.

— Значит, водка, наркотики, секс и ночные тусовки — по боку?

— По боку? Да я ради этого туда только и лечу! — подыграла Линда очередной шутке своего недавнего знакомого.

— О-ля-ля! — пропел художник в восторге.

— Перестань, — остановила его Линда, — Ты же знаешь, что я давно завязала с наркотиками и тусовками.

— Кстати, я слышал, что половина русских никогда не читала газет, а другая половина не участвовали в выборах президента.

— Остается только надеяться, что это одна и та же половина.

— Я тебе новую картину принес. Небольшой натюрморт…

— Хорошо, оставь на столе. Когда вернусь, выставлю её на продажу.

Художник аккуратно положил свёрток на журнальный столик, поднял глаза, остановил свой взгляд на стойком оловянном солдатике на фоне замка. Лицо солдатика было копией лица МарТина.

— Эту картину нарисовал мой покойный брат. И посвятил её — своему сыну. Любимая сказка МарТина! Он знает её наизусть.

— Круто. Я имя-то свое иногда забываю, а тут целая сказка…

— Кстати, а что было дальше с этим немцем?

— С каким ещё немцем? Я зависал всю ночь с итальянцами.

— Который на Красной площади приземлился.

— Ах, этот немец! Ну, поставили ему в Москве памятник и то место, где он сел, называют теперь Шереметьево-3.

— Серьезно?

— Нет, конечно. Его посадили в тюрьму, дали четыре года, он, кажется, отсидел месяцев пятнадцать и вернулся к себе в Германию. На родине вместо триумфальной славы испытал горечь поражения — его лишили лицензии пилота, обвинив в легкомыслии, поставившем под угрозу не только свою, но и другие жизни. Так что есть о чём задуматься и тебе.

— О чём?

— Стоит ли лететь туда, где идёт война, чтобы забрать сына у матери? В новостях такое показывают про эту Украину! Там реальная резня идёт!

— У МарТина синдром Дауна. Если я не заберу его, то он там пропадёт! Погибнет… Уж больно легкомысленна всегда была его мать.

— А она сама согласна отдать тебе его?

Линда задумалась, ведь знакомый художник был далеко не первым, кто задавал ей этот вопрос за последнее время. Она повернула ладони своих рук к лицу, посмотрела, словно пытаясь предсказать будущее по линиям жизни, и тихо произнесла:

— Вот этот момент самый сложный. Она ещё не дала своего согласия. Но я пойду на всё. В крайнем случае, зная о её сложной финансовой ситуации, предложу много денег. Продам галерею и квартиру, возьму кредит, если это понадобится, но МарТина я привезу сюда и сделаю из него настоящего художника. Понимаю, что не смогу заменить ему мать и отца, но точно знаю, что буду ему настоящим, преданным другом до последнего своего дыхания.

На центральной площади Безславинска стояло два автобуса, по бокам которых висели белые простыни с алыми надписями «Дети». Желающих увезти детей из Украины в Россию становилось всё больше и больше. Но эвакуироваться было сложно — Безславинск окружили снайперы, въезд и выезд из города стали практически невозможны. Рискуя собственными жизнями, организаторы «бегства во имя спасения» нашли обходные пути из города, а потому торопились, чтобы реализовать задуманное.

Вокруг автобусов суетились люди — прощались со своими детьми. Этим рейсом отправляли только детей возрастом от семи лет и старше, места были крайне ограничены.

Материнский надрывистый плач, скупые отцовские слезы, испуганные лица детей, крики организаторов, проклятия в адрес киевской хунты — всё смешалось в те утренние часы на площади. У одной из женщин, потерявшей на днях мужа, началась истерика, она упала на асфальт, схватила себя за волосы и кричала:

— Будь ты проклят, Турчинов, мудак лысый! Пусть твоя команда и твои дети всю жизнь испытывают то, шо сейчас испытываем мы! А тебя, эссэсовка Тимошенко, шоб парализовало! И шоб ты ещё лет сто промучилась в инвалидной коляске!

В тот прощальный момент многие ещё не знали, что расстаются навсегда, поскольку уже менее чем через час под Безславинском неизвестные люди в черном — эдакие укро-ниндзя обстреляли автобус с белым флагом и сопроводительный автомобиль, двигавшиеся по так называемому «анонсированному киевскими властями гуманитарному коридору».

Первые пули прошили лобовые стекла легковушки и автобуса, водители и пассажиры, сидевшие рядом, скончались на месте. Легковушка врезалась в столб, а автобус съехал в кювет и перевернулся. Дети громко заголосили, перекрикивая автоматные очереди, но присевший на колено укро-ниндзя многим из них закрыл рты реактивной противотанковой гранатой, выпущенной из Базуки точно в салон автобуса.

Жуткое было зрелище, хорошо, что родители тех детей не видели всей этой тщательно запланированной провокационной расправы.

Но, мы вернёмся назад на площадь, где только дидусь Ленин, к постаменту которого прикрепили плакат с надписью «Украинские летчики — фашисты и убийцы!», невозмутимо призывал своей чрезмерно длинной правой рукой к весёлой российско-украинской попойке: «Чего, мол, ждёшь? Наливай!»

Кстати, мог ли себе представить Ильич в те далекие послереволюционные годы, чем обернётся его историческое вмешательство в судьбу Донбасса? Ведь в какой-то степени именно ему должны были быть «благодарны» жители Безславинска, да и всей Донецкой области за страшные события, происходившие в те весенне-летние месяцы 2014 года. Представьте себе, что Донбасс, Харьковская и Днепропетровская области в 1918 году, создав Донецко-Криворожскую республику, объявили о выходе из состава Украины и вхождении в состав Российской Федерации. Но дидусь Ленин выступил категорически против этого, заявив, что без Донбасса Украина не может стать самостоятельным государством. Таким образом, нынешняя соборная Украина с существующими сегодня границами — ленинское наследие…

Неподалеку от автобусов в гостинице «Бунтарик» жизнь шла своим загадочным чередом.

— Ну, що ж пол дила зроблено. Прилад у нас. Що дали?

— А дальше будем искать контакт с этим дауном, — ответил Олежа Валерич «нестриженному пуделю», взлохмаченная черная голова которого склонилась над столом гостиничного номера. Наполовину опустошенная бутылка горилки, кока-кола, с которой компаньоны мешали горилку, мутили «лонг-дринк», кровяная колбаса, цибуля для Олежи Валерича, чеснок для «пуделя», чипсы и шматок копченого сала с белым хлебом стали легким завтраком партнеров.

— Почекай, але нам же наказали самим натискувати на кнопку.

— Планы изменились, — заговорил тихо Олежа Валерич, стоявший около окна в красных боксерах и ситцевой майке с широкими лямками. «Жаль, что детей увозят… Накрыть бы их всех вместе, прости Господи!» — подумал он и продолжил: — Я не такой дурак, чтобы рисковать собственным здоровьем. Понял?

— Зрозумив. А якщо цей дебил не натискуватиме на кнопку?

— Нажмёт. Куда денется? Да ещё потом спасибо нам скажет. Главное, ты подготовь прибор к работе, а дауна я беру на себя… — выпятив вперед свои сдобные губы, господин «корреспондент» посмотрел на прибор, ухмыльнулся и добавил: — Ну просто фаллоимитатор!

«Нестриженный пудель» засмеялся, изобразил рукой онанирующего человека, после перешел на чистый, грамотно поставленный иврит и, сменив интонацию и тембр голоса, серьёзно спросил:

— Вы верите в прогнозы вашего шефа, что в европейской части России в скором времени непременно должны появиться «мусульманский анклав и Северо-Западное образование», а сама Россия в скором будущем превратится в «зону кризиса и нестабильности»?

Под «вашим шефом» он подразумевал руководителя оперативного директората ЦРУ США.

— Пошли на балкон, покурим, — предложил заметно погрустневший господин «корреспондент», не любивший подобные темы разговоров и говоривший на иврите с заметным акцентом.

Щелкнув кремнем зажигалки, Олежа Валерич, убежденный холостяк и женоненавистник, дал прикурить напарнику и закурил сам.

— Мы с тобой работаем в разных организациях разных стран, но подразделения у нас одинаковые — диверсионно-разведывательные, — совсем тихо заговорил ухоженный агент, — и наша с тобой задача — создание условий для утраты жизненной активности значительной части населения постсоветского пространства, особенно среди женщин. И нам за это хорошо платят. Что будет дальше? Не знает ни моё ЦРУ, ни твой Моссад, вообще никто…

— Мой шеф сказал, что под давлением запада через 10—15 лет Россия будет представлять собой 5—8 отдельных государств. Америке достанется Камчатка, Чукотка и Сибирь, а Израилю — Украина и Поволжье. Кавказ и центральная часть России отойдут Турции, поскольку там возникнут мощные мусульманские анклавы. Вообще именно руками недалёких и злых турков мы сможем развязать самую настоящую войну на ближнем востоке, которая впоследствии и приведёт к распаду государства Российского.

— Ну, а тебе-то какая разница?

— Как же? Мы же с вами работаем вместе, так как относимся к отделу России и Европы!

— Знаешь, дружок, я уже давно отношусь к отделу «не суй свой нос туда, куда совать не надо», и потому прекрасно себя чувствую, чего и тебе желаю!

— Я так не могу. Хочу знать, к чему готовиться и на что рассчитывать. Тем более, что нас с вами осенью хотят отправить в Москву — шефы между собой уже договариваются.

— И к чему ты готовишься? — с ноткой лёгкого сарказма спросил Олежа Валерич.

— Поясню. Вот, к примеру, тридцать лет назад у вас в ЦРУ при нашей поддержке разработали секретную программу по технологической дезинформации Советского Союза. Также был введен эмбарго на продажу стратегических технологий. Помните, что другим странам запрещалось продавать Москве новейшие компьютеры, электронное оборудование, полупроводники, технологию металлургических процессов? Вот… — здесь «нестриженный пудель» несколько раз затянулся и увлеченно продолжил, — Кроме того, штаты ограничили строительство промышленных предприятий западными компаниями на территории советского блока. А ещё, не без подачи Моссада, Вашингтон возложил вето на все европейские торговые соглашения с Москвой. И это сработало. Это было частью программы, но союз развалился!

— Ещё и про гвоздь программы вспомни, когда в 85-м году штаты увеличили военный бюджет и началась гонка вооружений, — съехидничал Олежа Валерич.

— Неужели вам все равно, что будет дальше? Мы просто обязаны и дальше действовать по принципу кагала, создавая «государство в государстве»!

— Какая разница? Хоть Чукотка, хоть Находка, хоть война, хоть мир, мы с тобой птицы подневольные, куда дядя Сэм прикажет — туда и полетим. Да и потом, на наш с тобой век работы еще хватит — наубиваемся ещё вдоволь. Главное — чтобы не приняли! В тюрьме жуть как не охота гнить…

— Нас вытащат из любой тюрьмы! — не сомневался «нестриженный пудель», — Так что чем больше душ присоединится к большинству, чем больше крови будет пролито, тем лучше! С нами Бог!

— Признайся, ты за каждого убиенного просишь прощения у Бога или только за сионистов? — решил пошутить латентный «корреспондент», но его собеседник ответил вопросом на вопрос крайне серьёзно, не поведя бровью:

— Если Бог по своему выбору ежечасно убивает людей тысячами, то почему мы, созданные по его образу и подобию, не можем себе позволить того же?

Опохмеляться к свадебному столу гости собрались чуть свет. Женщины, побледневшие с перегулу, шептались с прокуроршей и разрядившейся в лазоревый сарафан Викой. «Молодуха» до глянца вымазала жидкие волосы репейным маслом, гладко зачесала их, приспустив на «височки». Усеянное веснушками лицо она докрасна растерла махровым полотенцем и на «отделку» провела по щекам яркими китайскими румянами. Для маскировки шишки на лбу пришлось использовать специальные румяна-бронзатор и тон, одолженные накануне у Людон.

Генка, сменивший свой вчерашний парадный наряд на тельняшку с трениками и заскорузлые шлёпки, с тревогой взглядывал на красное, точно из бани, лицо Вики и стыдливо опускал глаза: «Не простит она мне эти долбанные коньки фигурные вместо сапог итальянских…».

Отец ещё в постели опохмелил его, нацедив половину литровой банки пшеничной бражки, но голова по-прежнему трещала, не столько от похмелья, сколько от полученного накануне удара бутылкой по лбу.

Женщины дёргали Степаниду Владимировну и, утащив в огород, шушукались о чём-то. Кузьма, то и дело сетовавший по разоренной намедни пасеке, своим одиноким глазом выжидательно посматривал то на Вику, то на Вахлона, вышедшего во двор по пояс голым, то на трясущуюся с бодуна Лану Дмитрину. Гостей, как и накануне, набилось до отказа. Судачили о вчерашнем пожаре, вспоминали пожары недельной давности, минувших лет. Сочувствовали Кузьме, успокаивали: ничего, мол, со временем новый сарай построишь да другой прицеп прикупишь, ульи свои восстановишь, пчелы вернутся… Поздравляли Геннадия Кузьмича с дембелем и с новой счастливой семейной жизнью. Участковый инспектор интересовался у каждого поочерёдно:

— А где те двое с Донецка? И где этот заяц розовый?

Отец Григорий, не спав очередную ночь подряд и обегав по раннему утру всю Отрежку, подходил к каждому гостю и спрашивал, не видал ли тот служку Илию с его дочкой Милушей, не слыхал ли о воровстве в храме… Он был потерян, тревожен, лицо осунулось, в глазах читались безысходность и отчаяние.

Генка пил, но хмель не одолевал головы. Бабьий шепот, настороженные взгляды Вахлона, укорительные реплики директора Огрызко, красное лицо Вики, громкие разговоры Ланы Дмитрины кидали его то в жар, то в холод. Да ещё этот старлей со своими дурацкими вопросами! «А кстати, — подумал Генка, — где и вправду этот кролик розовый?». Затем громко добавил:

— Ну и времена наступили! Церкву вон обчистили! Свадебшные подарки прямо со свадьбы пиздить начали! Что творится?

— Опять материшься, — упрекнула сына Степанида Владимировна. — Ты шо? Вспомни, шо отец Григорий говорил про хулу Богородицы!

— Да как же тут не материться, маманя, ежели самый приличный подарок — и тот уже сперли! И вон батюшка себе места не находит! Что за люди? Найду воров — лично рога поотшибаю!

«Нарумянившийся», наевшийся «гетманской» закуски, отяжелевший старлей Ябунин с трудом вылез из-за стола, подобно цирковому бегемоту прошелся вдоль стульев и уселся рядом с отцом Григорием.

— А ведь народец-то у нас в Безславинске гниловатый будет, с душком, очков не носит.

— Уймись ты уже, урядник, не гневи Бога!

— Чуть не пришибли меня давеча, когда я на пожар людей звал. И твой блаженный обычным прощелыгой оказался. Ты хоть данные-то его знаешь? Паспорт видел?

— Не он это сделал. Илия не мог. Вот так. Он и его дочь рядом со мной уже пять лет. А ты Бога не гневи и народ не гневи!

— Тёмные люди! Подлые мужики наши Безславинские похожи один на другого, как пни в лесу. Только один потолще, другой потоньше, а умом — и тот осиновый пень, и этот — березовый чурбень! По совести тебе скажу, отец Григорий, политически грамотных и порядочных людей у нас в городишке — ты да я… Ну, вот и тянет к тебе.

— Что же ты это такое наговариваешь на моих прихожан?

— А ну их, этих прихожан! Дебил на дебиле сидит и дебилом погоняет! Да ещё и воры! Рожденный быдлом летать не сможет! Вот поэтому меня и тянет к тебе… Скажем, взять события последних месяцев на Донбассе. Ну, кто со мной об них, кроме тебя, поговорить может… Что всё-таки творится в стране? А?

— Ты, урядник, знаешь мою правду. У нас на Донбассе идёт национально-освободительная война русского народа. Потому что Украина последние двадцать три года проводила политику культурного геноцида русских, называя это борьбой за независимую национальную гордость. А гордость у независимой Украины больше похожа на заносчивую гордыню, а она, как говорится, есть начало отдаления от Бога и грех великий. А уж как и когда эта война закончится — одному Господу Богу известно! И давай эту тему закроем…

«Ах ты, служитель опиумного культа! Вот рожа поповская! Строит тут из себя грамотея, ну, я тебе это всё припомню! Наступит время, и ты у меня по-другому запоёшь! И, кстати, может ты сам свою церковь и ограбил?»

— И вместо того, чтобы праздники праздновать, занялся бы делом уже! Сыщи мне Илию и Милушу! Христом Богом прошу!

— Сыщу-сыщу… Вот только мне кажется, что они уже давно пересекли границу и ищи их теперь свищи! — отбрил отчаявшегося священника участковый Ябунин.

«Неужели и правда никого не заботит судьба Илии с Милушей, неужели и правда никому нет дела до воровства в храме? Неужели этот заблудший урядник прав?» — терзал себя мыслями отец Григорий и тут же успокаивался: «Да нет! Конечно же, нет! Слишком войной все напуганы, духом слабы прихожане, вот и боятся совершать поступки, достойные своей веры!»

— Да погодь ты, — успокоил Генку учитель английского, — кажется, я знаю, где твой заяц сидит.

И после этих слов Шарип Ахмедович направился к кустам малины, откуда торчали уши розового кролика.

— Ну-ка, вылезай, ушастый! — передав жениху подарок учительницы физкультуры, Шарип Ахмедович окинул печальным взором собравшихся безславинцев, словно он знал некую тайну, позволяющую сокрушаться над окружающим миром. На его добром лице мелькнула грустная, преисполненная сожаления улыбка, в уголках карих глаз затаились подозрительные смешинки. В его взоре читались сила и любовь, которых сполна хватит, чтобы не озлобиться на этот ужасный мир, а напротив, оберечь своих сограждан.

— А чой-то у него с батарейкой-то? Вся раскурёжена! Гляньте! — и Генка, держа кролика на руках как перепившего младшего товарища, обратился к гостям.

— Не делай горя с пустяка! — засмеялась Людон.

— Теперь всё понятно! — подоспел старлей Ябунин. — Это дело рук «донецких корресподетов»! Тайник тут был! Кстати, где они? Кто их видел в последний раз? Ох, сразу они мне не понравились! Один педик, другой медведик! Но никак не корресподеты!

На этот вопрос никто вразумительно ответить не смог. Да и потом, опохмелявшимся гостям было не до «корреспондентов» и не до распотрошенного кролика DurenBell, а вот нам, дорогой читатель, стоит узнать, каким образом кролик оказался в руках Ланы Дмитрины.

Итак, два дня назад в Безславинск пришла фура из России. Неравнодушные люди из Москвы и Санкт-Петербурга собрали для жителей Безславинска гуманитарную помощь. Две тонны груза доставили, минуя основные дороги и блокпосты, которые находятся под контролем украинской армии, активно препятствующей ввозу в город медикаментов, в которых так нуждается мирное население.

Кроме инсулина, адреналина, медикаментов и перевязочных средств, в состав груза входили еще и фонарики, палатки, еда, одежда и детские игрушки. Одной из детских игрушек был розовый кролик DurenBell, прибывший пару недель назад из Соединённых Штатов Америки.

После справедливого распределения гуманитарной помощи часть игрушек попала в детские сады, часть — в школы. Розовый кролик оказался в школе №13, и Лана Дмитрина, заприметив его, выкупила столь необычную игрушку у завхоза по весьма низкой и сходной цене. Ну а дальше, дорогой читатель, Вы и сами знаете о судьбе американского ушастого непоседы и об удачной сделке с совестью физрука Верходуровой.

Вот только Вика расстроилась больше всех, поскольку при слове «тайник» она представила себе, что внутри батарейки лежали драгоценности и доллары, припрятанные каким-нибудь очкастым российским олигархом, который находится сейчас в международном розыске.

Вахлон пил самостоятельно, не дожидаясь тостов. Мысли об Анне и сгоревшем сарае не оставляли его ни на миг. «Вот ведь стерва малолетняя! Как саданула! Аж ссать больно и все яйца опухли! Ещё сарай этот сгорел… Только бы не пронюхали, что это я его подпалил. А может, его и правда этот монгол поджёг, а не я вовсе?»

— Слухай, Вахлон, а куды ты вчера со свадьбы-то делся? — будто читая мысли брата, ехидно поинтересовался Генка.

— Да рассказывать тошно…

— Шо такое, братик? Мы же с тобой родня, пусть даже двоюродная!

— Да пошёл прогуляться с этой Анькой и не смог я трахнуть её, строила из себя целку-невидимку. Балерина хренова!

Неожиданно один из гостей вскочил из-за стола, кинулся к кустам и смачно проблевался — плохо пошёл утренний самогон. Братья переглянулись, Генка пренебрежительно сплюнул и продолжил:

— Не понял. Какую невидимку? Ты прикалываешься, что ли?

— Да какой там «прикалываешься»? Так все и есть. Знаю я всех этих ваших баб деревенских. Они здесь все за пузырь самогона ноги раздвигают, а я этой овце Питерскую жизнь предлагал!

— Да ты чо, Вахлон? Она ж сирота! Она ж ни с кем и не встречалась ни разу! Мы всё про всех знаем.

— Да хорош, Гендос! Ты чо, свечку держал, что ли? Но я эту потаскушку не прощу теперь. Я ваших же местных козлов бесловёвских подговорю, и они за ящик водяры всем кагалом через себя эту хренову балерину пропустят. Вспомнит тогда меня! Гнида!

Генка, сам не ожидая от себя того, резко сунул кулаком в челюсть Вахлона. Тот, не предполагая такой реакции брата, опрокинулся назад и завалился со стула. Немного погодя над столом появилось негодующее лицо Вахлона:

— Ах ты, гад! Ты что себе позволяешь?! Вы вообще что здесь все о себе думаете? Тоже мне — Донецкая Народная Республика! Самый обычный сброд проходимцев, которые взяли в заложники весь Донбасс и терроризируют его!

— Я тебе советую закрыть свою пасть! — взревел Генка.

— Когда человек советует кому-то, то он разговаривает сам с собой! Понял?! И что, правда-матка глаза режет? Что вы все на меня пялитесь? Боитесь правды? Да все нормальные люди бегут отсюда! А ваши ополченцы — это самая обычная кучка быдлокласса или мошенники, желающие нажиться на чужой слабости! Вы ещё к России хотите присоединиться?! Да на хрен вы нам усрались?! Ваш Донбасс отбросит Россию минимум на десять, а то и двадцать лет назад!

— Да не мы нужны, а наш уголь Москве нужен! — раздалась чья-то реплика из толпы.

— Чего?! — ещё сильнее возмутился Вахлон. — Стоимость добычи угля в Кузбассе в три раза меньше, чем если его добывать на Донбассе! И вы считаете, что России нужен ваш уголь по цене золота?! Засуньте себе в жопу всю вашу угольную промышленность!

Здесь Вахлон показал обеими руками выставленные вверх средние пальцы, прижав все остальные к ладони. В народе этот жест называется «фак». После он придурошным голосом заявил:

— А у нас — Владимир Путин! А у Вас?

Генка вскочил, нанёс ещё один удар в челюсть Вахлона, вновь повергший того наземь, и принялся ногами метелить своего питерского родственника.

— Ну, наконец-то! А то шо это за свадьба да без драки? — раздался чей-то не протрезвевший со вчерашнего дня мужской голос.

Гости повскакивали со своих мест и плотным кольцом окружили братьев. По непонятной причине никто не пытался их остановить, люди лишь напряженно ожидали конца схватки. Ябунин с интересом болельщика делал ставку — спорил с баянистом, кто одержит победу! Даже дед Кузьма не встрял, а прокурорша находилась на тот момент в доме и вовсе не знала о побоище. Зато Вика явно злорадствовала: «Це тоби за твойх „54 метри нашой любови“. Знатимеш, що дарувати наступного разу!».

Вахлон яростно сопротивлялся, но получалось у него это плохо, ведь морячок Гена явно превосходил его в физической силе и в знании единоборств.

— Чтоб тебя в место, откуда является неусвоенное, разымело из ракетницы так, чтоб тебе вечно тридолбополосатый лингамомет снился! — причитал Вахлон, крутясь на земле как ящерица.

— Я тебе, гадёныш, покажу щас сам наших местных козлов «бесловёвских», ты у меня узнаешь про быдлокласс, — приговаривал Генка, пиная брата. Неожиданно Генка в один миг упал на Вахлона, схватил его длинными толстыми руками и сжал его точно в железные клещи. Вахлон безуспешно пытался освободиться от вцепившегося в него родственника. Впечатление было такое, что он попал в стальной капкан, неумолимо сжимающий ему руки, бока, грудь.

— Вы здесь только со стаканами в руках смелые… А как нацгвардия войдёт в город, так сразу обосретесь все…

Под ярким солнечным светом лицо шипевшего Вахлона стало угрожающе пунцовым, бело-розовое тело покрылось испариной и заблестело, будто его окатили водой.

Вдруг Вахлон захрипел так, что хрип его услышали во всех соседних дворах.

Неизвестно, чем бы кончилось всё это, если бы Генка не разомкнул рук и не встал на ноги. Обозленный на весь Безславинск Вахлон вскочил, опустив голову для удара, бросился на подвижного, как ртуть, Генку и моментально попал в тот же стальной капкан. Но теперь Генка продержал своего городского брата «в родственных объятиях» еще дольше. Вахлон хрипел, качался из стороны в сторону, его ноги начали дрожать. Наконец Генка вновь отпустил Вахлона, угрожающе матернулся и нанес ему поражающий удар в бровь. Вахлон рухнул, Генка снова принялся пинать его ногами, приговаривая:

— Я те покажу балерину хренову, ты у меня узнаешь козлов безсловёвских… Тоже мне, Вахлон нашелся! Вафлон ты самый натуральный!

— Хватит, Гена! Мы ж родня! — взмолился Вахлон, которому наконец удалось забраться под стол.

Генка запыхался, остановился, вытер вспотевший лоб, выпил домашнего холодного квасу прямо из большого графина.

— Ладно, черт с тобой, вылезай, больше не буду, — пообещал Генка, отодвинул стул и помог Вахлону встать. Братья обнялись:

— В кого же ты, Вахлонище, такой гад уродился? Нету же у нас в роду таких… И где таких, как ты, только роют? — сетовал Генка, — Какие же вы там пидорцы в своём Питере, ну просто генетический мусор…

Насмотревшись на ночное попоище, пожарище, грабёж храма и на утреннее побоище, отец Григорий шумно поднялся из-за стола, зацепившись за соседний стул рясой, схватил Вику за руку, подтащил её к Генке и проголосил:

— Бухайтесь к отцу и матери в ноги! А ты, Кузьма, подойди поближе! И пусть Степаниду Владимировну позовут!

Гости замерли. Прибежала прокурорша.

Генка грохнулся на колени. Рядом с ним, шурша шелковым сарафаном, опустилась Вика.

— Ох, видит Бог, насмотрелся я на этой свадьбе за два дня богохульства! Просите прощения, идолы! — указал отец Григорий.

— Батюшка Кузьма Кузьмич, матушка Степанида Владимировна, — театрально ударившись лбом оземь, в один голос заговорили молодожены, — простите!

Отец Григорий выступил вперёд.

— Кузьма Кузьмич, Степанида Владимировна, как говорится, детей простины — Богу именины. Геннадий Кузьмич выбирает правильный путь. С проклятой иноверкой господь его не соединял. Купно замолим грех его. Не томите немилостью. Бог не отвратит лица от кающихся, а ни бесстыдия, ни бесчестия в плотском естестве нет: был бы птичий грех прикрыт уставным староотеческим браком…

Гордая, заносчивая взяточница-прокурорша вспыхнула и поджала бескровные, тонкие губы. Одноглазый Кузьма поломался немного для приличия, потом подсунутой кем-то в руки ему плёткой три раза легко ударил по плечам Генку и Вику.

— Твоя правда, отец Григорий: прощать детей — богоугодное дело. Христос простит, а я питимию в сотню поклонов накладаю, — и, подняв, трижды поцеловал обоих.

— Ты тоже сюды подь, — обратился Кузьма к Вахлону и тоже трижды поцеловал его в щеки.

— Я чо-то не понял, — шепотом спросил Вахлон у Кузьмы, нос и губы первого так вспухли, что ему трудно стало выговаривать слова, — про какую ещё иноверку поп балакал?

— До армий ще. Китайци у нас тут артиль свою видкрили, ось Генка и запав на одну косооку, та швидко у нього все це и закинчилося. Як китаёзам дали трандюлей, як вони сдрапали звидси, так и любов Генкина прошла. Правда, хороша була косоока, красива дівчина, розумна, не то що його жинка теперішня…

Отец Григорий тем временем все поучал Генку:

— Всем сердцем почитай отца своего и не забывай родильных болезней матери своей. Помни, что ты рожден от них, и что можешь ты воздать им, как они тебе?

— Атаманом бы тебе быть, Степанида Владимировна! — восторгался подхалим Ябунин. — Не по купцу товар, не по боярину говядина, — взглянув в сторону одноглазого Кузьмы, тихо сказал участковый и жадно посмотрел в маленькие поросячьи глазки прокурорши, но крупная женщина с бородавкой на подбородке с презрением отвернулась от него.

Скрипнула калитка, во двор по очереди стали заходить донские казаки, прибывшие месяц назад на помощь батальонам народного ополчения. Тогда казаки появились в нужное время и в нужном месте, поскольку народному гневу уже не было предела, а без «инструментов» противостоять незаконным банд-группировкам, сформированным из предателей собственного народа, мясников и душегубов, казалось жителям Безславинска крайне нецелесообразным действием.

Уставшие после очередной бессонной ночи, в камуфляжной форме, все с оружием, некоторые в бронежилетах — казаки смотрелись настоящими воинами. Их пришло восемь человек, с ними притопали и два ополченца. Один из ополченцев прибыл в лохматом маскировочном костюме «Кикимора» расцветки «Зеленый лес», чем вызвал бурю эмоций у детворы и юных девиц. Особенно заливался смехом Рыжий жох, когда ополченец надевал капюшон маскхалата, стращал кустистыми руками и делал губами: «Брррррр!».

— О! Хлопцы! Спасители наши! — приветствовал дед Кузьма, поправляя свою черную «пиратскую» повязку, — А що вы вчера не пожаловали?

— Не получилось, — отвечал тот, который был первым.

— Ну, так розсаджуйтеся! Ну-ка, раздвиньтесь, уступите место воинам! — командовал «пират» Кузьма.

Среди пришедших был и бородач Асусен Акаков. Узнав, что казаки собрались на свадьбу к сыну прокурорши, он посчитал, что ему непременно надо отправиться на разведку — слишком уж особняк у неё был броским…

— Здорово, братва! — выскочил им навстречу Генка, — Вставай Донбасс! Порвем бандеровскую мразь!

По очереди он принялся обниматься с казаками и ополченцами.

— Штрафную! Штрафную полагается! — суетилась лицемерная Степанида Владимировна, думающая про себя: «Вас мне ещё здесь не хватало! Господи, скорее бы уже всё устаканилось и прежняя власть вернулась. А то я уже и по работе соскучилась…».

Усадив новых гостей поближе к жениху с невестой, дед Кузьма провозгласил свой тост, резанувший уши прокурорши:

— Будь проклята украинська армия и армия Коломойського!

Вся толпа дружно поддержала тостующего, а трясущаяся за собственную и сыновью жизнь Ромакова упрекнула:

— Ты ж говорил, штоб не было политики за свадебным столом, а сам шо вытворяешь? Сволочь такая! Муж называется!

Но, несмотря на упреки прокурорши Ромаковой, под хмельком потекли разговоры о политике, о наболевшем.

Изиль Лелюдович цитировал Достоевского:

— «Если кто погубит Россию, то это будут не коммунисты, не анархисты, а проклятые либералы». То же самое можно сказать и про нашу Новороссию. И, кстати, я думаю, что название «Новороссия» более жизнеспособно, чем «Донецкая народная республика» или «Луганская народная республика».

— Это шо за новое словечко такое? Новороссия! — удивилась Людон, пытавшаяся быть в каждой бочке затычкой.

— Понятие «Новороссия» совсем не новое, оно на долгие десятилетия советских времен официально было забыто…

Учитель английского возмущался:

— Никто не вспомнил, что двадцать лет тому назад в Донецке и Луганске уже был референдум! Никаких результатов! Сейчас — логическое продолжение. Почему о нем забыли?

Неподалеку от Генки сидел пожилой казак. Худое бледное лицо. Лысый череп. Тонкие бескровные губы. Бородка клинышком неопределенного цвета. Колючие жесткие глаза. «Сколько ему лет? Может быть, за сорок, а может, и за шестьдесят?» — думал Генка. Вояка был из той породы людей, чей возраст точно известен только им самим. Он не пил, только иногда ел и, положив ладони на колени, равнодушно смотрел на веселившуюся рать. Перехватив Генкин взгляд, умильно улыбнулся, однако глаза его по-прежнему оставались холодными и уставшими, спросил:

— Ну что, морячок? Когда к нам присоединишься?

— Так прямо завтра с утреца и ждите! Я готов сражаться за свободу!

— Похвально.

— Я вот что хотел спросить: допустим, нацгвардия возьмёт Безславинск, что тогда делать будем? — крайне вежливо поинтересовался Генка.

— В подполье уйдём. Развяжем против украинской армии самую настоящую партизанскую войну. Донбасс просто так не отдадим!

Пожилой казак отчеканил каждое слово, будто монеты в кузнице выковал, а после подумал: «Надо же, довели-таки народ до создания партизанского движения в центре Европы! И это в стране, где экономический потенциал был на одном уровне с Францией, Германией, Польшей, где производили ракеты, космическое оборудование…».

Гулянка разгорелась с новой силой.

— Выпьем за родителей! — раздалось громогласное предложение от сильно подпитой Ланы Дмитрины, после чего отец Григорий тихо произнес:

— За родителей не пить надо, а молиться…

Кузьма не видел, как и откуда появился его друг Натаныч, но услышал, как какой-то недоброжелатель брякнул:

— Пришлёндал этот подс…

Натаныч, незаслуженно названный «подсом», встал по стойке смирно у края стола, звонко постучал вилкой о ребристые бока стакана, привлекая внимание гостей:

— А ведь я шо-то имею сказать! — начал он свой тост, как обычно изображая одесскую манеру разговора. — Приходит-таки еврейская молодуха к раввину: — Ребе, я хочу замужь! — Ну таки шо? Не за мэня жеш? — Ребе, двое мужчин одновременно просят моей руки. — Так это жеш хорошо! Тыж не понимаешь своего счастья! — Но вот проблема, ребе, один из них — вор, а другой — насильник. Кого посоветуете выбрать? Тогда раввин говорит, шо для правильного ответа он должен таки посоветоваться с Богом, уединиться, помолиться и тому подобное. Подожди, дескать. И уходит в другую комнату. С кухни нарисовывается жена раввина и шепчет молодухе: — Я не знаю, шо таки Вам насоветует мой ученый муж, но шо до меня, так пусть меня лучше два раза изнасилуют, чем один раз обворуют!

После таких слов невозможно спакэйно смотреть на нашу мадам Викторию: она таки сделала правильный выбор! За невесту!

Места у основного стола не хватало, создалось впечатление, что на второй день гостей собралось ещё больше. Из особняка во двор вынесли два дополнительно стола.

— Ты, Натаныч, вместо тостов своих иудейско-подковыристых, решай прямо сегодня, как нам от Мартына твоего избавиться, — распорядился участковый инспектор, — иначе я его и вправду за поджёг сарая упеку.

— Так не он жеш поджёг, а молния! Он жеш добрый как теляк, — воспротивился Натаныч.

— Не было никакой молнии! И никакого грома! Я узнавал, в управление звонил. Понятно? — стоял на своём представитель закона, лишившийся спокойствия — где теперь взять прицеп, где хранить сено, где прятать трактор?

— И то правда, — вклинился в разговор Изиль Лелюдович, — а кто нам потоп в школе устроил перед Новым Годом? Тоже, скажешь, не он?

— Потоп! — возмутился Натаныч, — Ну развеж виноват мой внучок, шо в вашей школе всё на соплях держится? И вам за то известно!

— А зачем ломать было?

— Таки такое сколопуцить мог бы каждый ваш пионэр своими юными пакшами!

— Но сломал именно ваш МарТин, а не наш «пионэр»!

— Да не сломал! Ну, повернул он кран не в ту сторону, так мы ж с бабкой моей три месяца по полпенсии отдавали! Полгода мучились, аж зуб крошился!

— Дело не в деньгах, Леонид Натанович, а в непредсказуемом поведения вашего внука, мягко выражаясь, не совсем здорового подростка, — аккуратно пояснил Изиль Лелюдович.

— Во-во! — закивал старлей Ябунин, — совсем нездоровый подросток! А помнишь, Натаныч, как твой монгол осенью клетки пооткрывал и соболей с лисицами пораспускал? Звероводы их два дня поймать не могли, по всему Безславинску носились, назад еле посадили.

— Да я жеш писал тогда в объяснительной, словно прокурору, — оправдывался дед за внука, — шо как он узнал про этих соболей, узнал шо их для шкурок разводят и молотками по башкам тюкают, переживал ходил несколько дней, а потом и выпустил их на волю. Животину шибко любит… Он жеш не как все, он жеш немнажэчко особенный.

— Вот и пусть этот «немнажэчко особенный» со своей любовью к животине у себя за границей распоряжается, а у нас тут свои порядки! Ещё гусей начал тырить! Дальше он что, банк обчистит? А деньги этим перешлёт, ну тем, что китов и макак всё защищают?

— Гринпис называется, — вставил директор.

— Во-во! Так что, Натаныч, прямо сегодня определяй своего монгола кудой хочешь! А то приму меры! Пожалеете!

— Весь мир — пиндосы, пшеки, укры, бульбаши, НАТО, исламисты, чурки, косоглазые. И все хотят уничтожить Россию и Новороссию, поднимающуюся с колен, — громогласно пролетело над праздничным столом. То горланил ополченец в лохматом маскхалате «Кикимора».

— Товарищ милиционэр! Шо вы кипятитесь, как дореволюционный паровоз? Нельзя жеш так безбожно с блаженным поступать! И потом, шо вы его постоянно монголом кличете? У него имя, между прочим, имеется, — разволновался Натаныч, не обращая внимания на политические призывы.

— Блаженный? Монгол почему? Я сейчас вам, Леонид Натанович, кое-что зачту, — педагогическим тоном сказал Изиль Лелюдович. Он достал из заднего кармана брюк небольшой блокнот, полистал и продолжил:

— Специально для вас выписал, между прочим. Итак, этот синдром неизлечимого генетического нарушения впервые был описан английским врачом Лэнгдоном Дауном: «Количество идиотов, которые группируются в Монголоидный тип, настолько велико, и они так похожи друг на друга по способностям мышления, что я буду рассматривать всех идиотов /этой группы/ в этом расовом подразделении, из всех и многих других, состоявшим под моим наблюдением». Понятно теперь?

— Понятно всё… — густым басом, как в бочку, рявкнул Натаныч.

— Ты, дед, не ерепенься, — осадил участковый инспектор, — против науки не попрешь! Сказано — идиот, значит, идиот.

— Да и потом, мы уже неоднократно созванивались с вашей дочерью Ализой, — не меняя тона и ритма беседы, продолжил директор Огрызко, — и она клятвенно обещала, что в феврале заберёт МарТина к себе, но вместо этого просто прислала деньги и попросила купить краску для его художеств и видеокамеру. Дотянула до момента, когда у нас тут настоящая война началась!

— Подожди-подожди! У меня на бороде аж волос стынет! — остановил Натаныч директора школы, — Так получается, шо видеокамера не подарок от школы?

— Нет, конечно же! — подтвердил Изиль Лелюдович, выковыривая зубочисткой застрявшую куриную жилку из зуба мудрости, — Вы же взрослый человек, Леонид Натанович, а ведёте себя, как дитя малое.

— И то, шо с английского телевидения к нам в Безславинск приедут — тоже неправда? — совсем пришибленным голосом спросил Натаныч.

Но Изиль Лелюдович не счёл нужным вдаваться в такие незначительные, по его мнению, подробности и сразу перешёл к главному:

— Я и так пошёл на многое, взяв вашего внука-инвалида в обычную школу, где учатся нормальные дети. И сделал я это исключительно из уважения к вам, Леонид Натанович. Но теперь мне, как директору школы и как коренному безславинцу, придётся содействовать правоохранительным органам в организации изоляции вашего внука и помещения его в дом-интернат для умственно отсталых детей для его же собственной безопасности, — круто повернулся Изиль Лелюдович к участковому. — Ну и для нашей тоже…

— Мы ж, дедуля, твою проблему решить хочем!

— Забудь рыдать за мои проблемы, гражданин милиционэр, а то у меня с твоего голоса понос может случиться!

Ябунин сурово сдвинул брови, но директор Огрызко, предугадав его намерения, остановил участкового жестом руки.

Гордый, любящий пошутить Натаныч, и на этот раз державшийся непоколебимо, потупился. Кровь от лица его отхлынула.

Неприятная новость озадачила Натаныча, мысли потекли ровнее, но и тревожнее.

«А не запугивают ли они меня просто? Дом-интернат для умственно отсталых детей? Может, и не сделают они ничего с моим Мартыном?.. Ну, Натаныч, ну, старый дурень, теперь ты это счастье будешь хлебать ситечком…» — подступило сомнение. Но злоба, охватившая его, как огонь сухое дерево, нашептывала ему: «Ну, Ализка! Ну, доченька! Ну, гадюка…».

Натаныч, не говоря ни слова, резко встал и ушёл прочь.

Шарип Ахмедович сказал ему вслед:

— Удачи!.. — и, сам не зная почему, вспомнил день, когда этот добродушный еврей впервые привел в школу своего внука.

Вершина горы Кобачун пылала золотой пыльцой заката, осеннее солнце покидало безславинскую землю в торжественном великолепии победных красок. Шарип Ахмедович, при галстуке, выбритый досиза, стоял у окна учительской, любовался многообразием оттенков — пурпура, киновари, янтаря, — и по указанию директора школы ждал прихода иностранца…

МарТина учитель распознал ещё за дверью — по забавному голосу, хотя никогда до этого голоса его не слыхал.

В кабинет вошел Натаныч, весь при параде и в своей любимой кепке-хулиганке. Одной рукой он опирался на батожок, другой держал за руку своего внука. В левом уголке рта дымилась козья ножка.

Натаныч глубоко вобрал в себя воздух, жадно затягиваясь козьей ножкой, и выпустил клуб дыма, на мгновение скрыв в нем взволнованное свое лицо, и, снова затянувшись, сказал:

— Ну вот, привел, давайте знакомьтесь!

— Hello! — сказал юноша. Он покраснел и растерялся под любопытным взглядом.

— Здравствуй! — перейдя на английский, протянул руку МарТину учитель. — Меня зовут Шарип Ахмедович. Как тебя зовут?

— МарТин.

Маленькая, узкая рука Мартина утонула в крупной, сильной ладони учителя.

— Главная наша заморочка, — поторопился выдать всё сразу Натаныч, — шо мы с бабкой не бельмеса его не понимаем! Как дочка уехала, так мы только на пальцах, типа глухонемых, и общаемся.

— Не волнуйтесь, Леонид Натанович, сейчас всё уладим.

Жестом пригласив внука с дедом занять места на угловом диване, учитель английского уселся на стул прямо перед ними.

— Итак, МарТин, ты хочешь попробовать поучиться в нашей школе?

— Конечно же, хочу! Ведь я не закончил обучение в Лондоне, и мы с мамой прилетели сюда в надежде, что я смогу доучиться и ещё выучить русский язык. А уже прошло много времени, и я до сих пор не нигде не учусь и совсем не понимаю вашего языка. Он для меня как китайский!

МарТин неестественно громко засмеялся.

Шарип Ахмедович сразу почувствовал эту неестественность, а вдобавок и свою некомпетентность в преподавании английского языка, поскольку из всего сказанного МарТином он понял лишь «Конечно же, хочу» и «не понимаю вашего… китайского языка».

Но главным было то, что и сам учитель остро ощущал ненатуральность своего поведения, и так ему было неудобно и больно за себя, что он тоже зарделся.

Ситуация была неловкой, потому что Шарип Ахмедович впервые за свою учительскую практику растерялся при встрече с подростком, а неординарный МарТин, тараторивший на лондонском сленге, ещё больше ввел преподавателя английского в состояние замешательства.

Учитель и Натаныч задумчиво посмотрели друг на друга. Наконец Натаныч бросил потухшую козью ножку в пепельницу, стоявшую на журнальном столике и, догадавшись обо всём, сказал:

— Мы и головная боль, это-таки да!

— В смысле? — не понял учитель.

— В смысле, шо и мы с бабкой ни бельмеса, ни ку-ку, ни му-му…

— Куришь? — неожиданно для самого себя спросил МарТина учитель, отыскивая на столе сигареты и зажигалку.

Подросток отрицательно качнул головой.

— А я вот курю и бросить не могу, — зачем-то признался Шарип Ахмедович и закурил.

Учитель крутил в пальцах зажигалку. Он не мог отыскать подходящих слов, хотя к встрече с англичанином подготовился с самого утра.

— Бросить курить очень просто! Нужно лишь одно — желание! И у вас всё обязательно получится! — в волнении сказал МарТин и бросился в объятия к учителю! Он прижал его ненадолго к себе, поцеловал в щеку, широко улыбнулся и вернулся на диван к деду.

Шарипа Ахмедовича поразила быстрая смена настроения и поведения этого непохожего на обычных подростков юноши. Он доверчиво улыбнулся ему в ответ.

Натаныч снял с головы кепку-хулиганку и радостно сказал:

— Ну, вот и подружились!..

С того самого вечера между интеллигентным учителем английского языка и добродушным лондонским подростком завязались трогательные отношения, которые не походили не на что иное, как на интуитивную дружбу, в каковой нет и малейшего намека даже на самую мизерную выгоду.

Шарип Ахмедович отвлекся от воспоминаний и подумал про Мартина и его родню: «Нет уж, я в обиду этих людей не дам никому!»

Всё предыдущее время он сидел молча, потупив взгляд, лишь слушал, о чем говорили участковый и директор с Натанычем. Возможно, что он ничего бы так и не сказал, если бы эти две лоснящиеся хари после ухода старика Натаныча не подняли тост:

— Ну шож, надеюсь, одним дебилом в Отрежке меньше станет!

— Все мы созданы по образу и подобию Божьему, — тихо и с лёгкой улыбкой на лице заговорил учитель Шарип Ахмедович, — в нас нет ничего низкосортного. Мы — произведение искусства. Мы — Божий шедевр, имеющий наравне со всеми право на выбор своего пути, право на любовь, право на жизнь и право на бессмертие. И неважно, что все мы выглядим по-разному, важно, что в каждом из нас дух Божий, созданный Им по своему подобию. Надеюсь, с этим вы согласны?

— Эт ты к чему, Шарип? — чуть не поперхнувшись, поинтересовался Ябунин, шамкавший прошлогодний соленый огурец.

— Знаете, вот удивительное дело: я наблюдаю за Мартином уже больше полугода, — продолжал с той же интонацией Шарип Ахмедович, — сверстники над ним постоянно смеются и издеваются, многие взрослые считают дебилом, другим его просто жалко, но никто не хочет увидеть в нём человека.

— Может быть, хватит уже о нём? — с кислой миной спросил Изиль Лелюдович, которому явно не нравился Мартин.

— Нет. Не хватит, — стоял на своём сын чеченского народа, — я ещё до главного не дошёл. А главное вот что: я ни разу не видел, чтобы он проявил хоть малейшую агрессию в ответ на все унижения, через которые незаслуженно прошел.

— Может, он просто не догоняет? Дураки же не считают себя дураками! Да и потом, он по-русски-то не фурычит! — заявил Ябунин и широко улыбнулся, но глаза его остались по-прежнему хитрыми и злыми.

— Не догоняет… А почему же он тогда на любое доброе слово сразу реагирует, почему он исполняет всё, о чём его ни попросишь, почему он с таким усердием разрисовал стены в школе, почему он помогает бабушке с дедушкой, и, наконец, почему он так сильно любит своих родителей и уважает всех взрослых? А?

— Шарип Ахмедович, ну хватит уже! Печенки проело! Лучше выпьем за всё хорошее, — в который раз директор Огрызко попытался перевести тему разговора в другое русло.

— За хорошее? За хорошее выпить можно, — согласился учитель.

Инспектор Ябунин наполнил рюмки.

— Быть добру! — сказал тост учитель английского, и выпили, и к этому тосту присоединились и некоторые другие участники торжества.

Вдруг прямо над столом раздались оглушительные залпы охотничьего дробовика — это салютовал пьяный Генка и орал:

— Даёшь свадьбу! Даёшь любовь! Даёшь свободу!

Народ испугался и загудел. Да мало ли что в голове у жениха!

— Совсем ошалел?! — осадила его мать. — А ну, прекращай!

— Кто за отделение от Украины?! Поднимай руку! — крикнул Генка и снова: Ба-бах! Ба-бах!

Почти все мужики и бабы подняли руки и держали их упорно и грозно, как выломанные из забора колья.

— Дай сюда! — попыталась вырвать прокурорша у сына дробовик.

— Отцепись ты от меня! Дай хоть раз в жизни чертей погонять!

— Генка! Дай и мне пальнуть разок! — подоспел Рыжий жох.

— Що ж ти твориш? Ганьбиш нас лише? Що народ про нас подумає? Зовсім від горілки здурів? — накинулась на Генку Вика, повиснув на дробовике. И пока успокаивали любителя пострелять на собственной свадьбе, между гостями завязался спор, который дошёл аж до драки:

— Ты шо не поднял руку?!

— Так не хочу, чтоб к нам сюда москали заявились управлять!

— Правильно! Лучше с Киевом, чем с Москвой!

— Ах ты, рожа бандеровская!

— Да ты сам за шмат сала с цыбулей да з горилкой и родину, и батьку с мамкой продашь!

— Держи в харю!..

— А-а-а! Наших бьют!..

И завязалась потасовка, в которой пострадала не одна челюсть и не один глаз. Хорошо, что ополченцы были на свадьбе — они быстро утихомирили толпу взбесившихся местных политиканов.

Гул окончательно стих. Шарип Ахмедович налил себе полную рюмку горилки, выпил её молча, закурил и обратился к участковому и директору:

— Знаете, что я вам скажу? Знаете? То-то!!! Не хватает вашему славянскому народу уважения к предкам, к родителям своим, к детям своим. Отсюда все ваши беды!

— Что значит «не хватает уважения»? — возмущенно поинтересовался Изиль Лелюдович.

— Вы хоть раз слышали, чтобы на Кавказе своих детей убивали, а их органами торговали? Нет, не слышали! А вот когда в Днепродзержинске из роддома пропали почти сорок малышей и родителям сказали, что их дети умерли от эпидемии и они похоронены на местном кладбище, то ваша общественность даже не чухнулась! А ведь потом выяснилось, что в могилах вместо детских останков оказались мешки с мусором…

Ябунин с директором сконфузились и вначале не нашлись что ответить, а Шарип Ахмедович продолжил:

— Война эта вся! Кто её замутил? Сплошное сборище ублюдков, желающих разбогатеть на чужой крови и человеческих органах! — мысли его бежали наперегонки, хотелось сказать всё и сразу. — Все знают, что государственные долги легко списываются войнами! И чтобы сдуть охрененный долг, администрации Барана Обамы необходимо было втянуть Россию с Украиной в военный конфликт! Да ёще все эти наёмники! Ни офицерской чести, ни регулярной армии, ничего нет! И корень в этом один — нет уважения к предкам и потомству… — он снова налил и выпил, словно от переполнявших учителя эмоций был только один выход — алкоголь.

— Как же тогда назвать тех чехов и дагов, которые прибыли из диверсионных русских спецподразделений и воюют здесь за бабло? — опомнился наконец инспектор Ябунин.

— Они, по крайней мере, мирный народ защищают от солдафонов, которыми америкосы управляют и еще бендеровцы из западной Украины.

— Короче, понятно, — сделал едкий вывод Ябунин, — все славяне — козлы и ублюдки, а все кавказцы — джигиты и герои! Особенно чехи! Даешь западну хохлэнд в состав Ичкерии!

— Я такого не говорил. Да и потом среди кавказцев тоже негодяев и подлецов хвататет, но вот то, что вам всё-таки надо бы поучиться у Кавказа уважению к предкам и отечеству — это факт.

Учитель английского налил себе последнюю в тот день рюмку горилки, залихватски опрокинул её и со словами «Ладно, пойду я, празднуйте уже без меня», не глядя ни на кого, он поднялся и, качаясь, пошел к воротам, но у калитки остановился, повернулся, постоял, подумал и крикнул по-английски в сторону гостей:

— Быть иль не быть — вот в чем вопрос… — после, перейдя на русский язык, добавил: — а кто-нибудь из вас знает продолжение?

Едва удержавшись на ногах, Шарип Ахмедович поднял вверх указательный палец и, сказав: «Достойно ли смиряться под ударами судьбы, иль нужно оказать сопротивление?», он отправился восвояси.

— Вроде бы нормальный мужик, а как выпьет лишнего, начинает всякую муть нести, — встряхнув своей седой гривой, констатировал директор Огрызко и как-то извиняющеся-глупо улыбнулся Ябунину.

— Запомни, Лелюдыч, — с трудом выговаривая слова, серьёзно заговорил участковый инспектор, — Хороший чеченец — мертвый чеченец, даже если он обычный учитель, а не боевик…

— Ну, теперь и ты дурку включил! Давай лучше напьёмся до чертиков, может, в пьяном угаре не заметим, как вся эта хрень и закончится? Уж больно жизни мирной охота!

Пожилой казак-ополченец, внимательно наблюдавший за диалогом хмельной троицы, после ухода Шарипа Ахмедовича обратился к батюшке с поклоном:

— Честный отче, тут такое дело, на куполе вашей церкви нам трэбо поместить огневую точку. Вы не против?

— Храм наш строился не только для того, чтобы в нем молиться, крещаться, венчаться или отпеваться, он еще и для спасения служить готов. С Божьей силой ставьте все, что вам надо, а я помогу.

— Спасибо, честный отче. Простите и благословите.

Отец Григорий сложил пальцы так, что они изобразили буквы: Iс. Хс., то есть Иисус Христос, и это значило, что через него благославил казака-ополченца Сам Господь наш Иисус Христос.

Тем временем Генку и Вику усадили рядом. Справляли уже не только свадьбу, но и удачное тушение пожара: «Слава Богу! Не дали огню ешо чего погубить!», и примирение двух братьев тоже справляли. По Отрежке разнеслось быстро: «Драка! Драка на свадьбе! Москаля мочат!». Смотреть на драку сбежалась вся округа — от мала до велика. Охмелевшие бабы одна перед другой бились в пляске, хрипли от крика. Красный от жары, от самогонки, обливаясь потом, плясал попеременно со всеми бабами неутомимый дед Кузьма. Он плясал и пел с залихватскими выкриками:

В конце каждого куплета одноглазый «пират» искусно приспускал штаны и крутил наполовину оголённым задом, что вызывало у гостей непомерный смех и веселье. И даже Вахлон, прикладывая мокрое полотенце к кровоточащей брови и к разбитым губам, весело выкрикивал:

— Давай-давай! Дядь Кузьма! Давай, пират! Жги по-полной!

Степанида Владимировна вовсю нравоучала невестку:

— Если до замужества ты ходила с непокрытой головой, то теперь должна собирать волосы в узел и покрывать голову платком!

— Ещё чего! — возражала Вика, строившая абсолютно иные планы на своё замужество.

Отец Григорий истово крестился и собрался идти ко двору. Дрожание его рук выдавало волнение, он бормотал:

— Рано, рано венчаться таким супругам. Года два-три, а то и пять, пусть сперва поживут, помыкаются, попритираются, а там уже и видно будет… Там уже и поглядим, совершать ли таинство брака…

Вдруг его лицо побагровело, кулаки налились кровью, он вернулся к столу от калитки, с высоким размахом ударил кулаками по столу и закричал:

— Прихожане! Православныя!

Шеи у гостей вытянулись, в глазах поселилось нетерпение, отец Григорий продолжил надрывисто:

Наступила непривычная для Безславинска и округи тишина. Во время любой войны такое случается, когда обе стороны резко перестают вести любые боевые действия.

При выходе из леса на косогор гляделась в реку Татарка плакучая ива с блестящими коричневыми стеблями. На поляне справа млела на солнцепеке красная земляника. Домики Безславинска, как птицы на роздыхе, разместились на вогнутом лукой берегу. Когда-то река тут текла, но постепенно отступила к левому высокому берегу, оставив старицы, озерца, поросшие кувшинками, осокой, камышом. Малая река, впадающая в Собачеевку, разбилась на рукава в низменности, заросла по берегам ивами, осокорем. Луга пахли клевером. Кони паслись за бродом, четко выделялись их спины и головы в лившейся над лугами дневной неге.

Наискось по изумрудному берегу от старицы белела цепочка гусей — шли искупаться с гусаком впереди мимо пасущихся овец.

По дощатому мостку через речку МарТин прошел тяжело, ноги не радовались непрочности скрипучих досок. Не хотелось попрыгать на них, как обычно, вытягивая забавную пищащую мелодию.

Приторно-горький ветерок подул рядом с сердцем, и подумалось МарТину, что, наверное, он поступил прошлой ночью, как трус, как подлец…

— Почему я не защитил Энни? Я должен был заступиться за неё, а я просто сидел и смотрел… Она теперь никогда не простит мне этого поступка. Мне очень стыдно. Я хочу сквозь землю провалиться. Что же теперь делать? — говорил он тихо, делая большие паузы между предложениями, крутя в пальцах остатки крышки от объектива, по-прежнему пристегнутую шнурком к ручке видеокамеры, напоминавшую теперь сжавшийся комочек гудрона

В думах этих была и обида, и растерянность, и самоуничижение, но не было мыслей о том, как решить проблему. МарТин понимал, что жить ещё было чем, ещё была надежда на исправление всех ранее совершенных ошибок, ведь, как говорил Гаррет, цитировавший Конфуция, «Единственная настоящая ошибка — не исправлять своих прошлых ошибок».

Была лучшая пора июня. На полях зеленели сильные всходы пшеницы, рожь упругими волнами ходила под легким ветром, непаханые всхолмленные пастбища были сочны, и лишь едва-едва серебрилась ковыль, крепко пахло кочетками и дремой, отарой овец, рекой снизу.

МарТин, с увядшим венком из полевых цветов на голове и в своих мягких, сильно стоптанных красных кроссовках, подошел к старой ветле. Совсем недавно в её листве, обнажающей на ветру серебристую изнанку, отпели свою весеннюю серенаду соловьи. Ишь, как развалило по стволу надвое — огненной крестовиной ударила гроза, расщепило белую иву. Вдруг он услышал чьё-то тихое печальное пение, заглянул за широкий ствол и — о, Боже! Там сидела Анна. Девушка тут же заметила его, вытирая слезы, спросила:

— Ты что, следишь за мной? — и дальше она перешла на английский язык: — You are a spy?

— Нет! Нет! Я не шпионю за тобой! Я здесь случайно, просто решил поснимать на видео… Дерево. Я не знал, что ты здесь…

— А что же ты прячешься? Ну-ка, выходи, давай!

МарТин неуклюже попытался обойти иву, но споткнулся о корень и потешно завалился в осоку. Анна улыбнулась сквозь слезы и отвернулась. МарТин неожиданно для самого себя пошел в атаку:

— Энни, можно я поснимаю тебя для репортажа о деревне? Прямо сейчас! Пожалуйста.

— Можно. Только не прямо сейчас. Я… Очень плохо выгляжу.

— Ты прекрасно выглядишь! Ты выглядишь лучше всех на свете! Это будет самая лучшая часть моего фильма!

— Эй, а что это у тебя на голове?

— Твой венок.

— А где ты его взял?

— Ну… — МарТин не мог врать, но и всей правды говорить не хотелось. — В сарае нашёл, когда пожар тушил вместе со всеми.

Анне хотелось похоронить воспоминания как о самом сарае, так и о событиях, намедни произошедших в нём. Она встряхнула своей взлохмаченной головой, посмотрела разноцветными глазами на потешного МарТина и сказала себе: «Хватит ныть! Возьми себя в руки!».

— Я просто подобрал его с пола… — МарТин поправился: — Спас его из огня.

Он посмотрел на Анну, пытливо рассматривавшую его, и понял: «Она догадывается, что я не договариваю…» Ему стало стыдно: «Как же совестно врать!».

МарТин умолк. В висках отбивало мчавшиеся секунды. Сколько времени прошло, как повисла безмолвная пауза? Миг? Больше? Сколько?

— Ты в нём смешной. А давай лучше я тебя поснимаю! — неожиданно предложила Анна. МарТин, словно находясь под гипнозом, отдал видеокамеру.

— Ой, какой ты забавный на мониторе! Как в кривом зеркале! — девушка рассмеялась, после направила объектив на пасущихся неподалёку овец. — Смотри, а барашки вообще как из комиксов! Ха-ха-ха!

Уверенность и бодрость пришли к МарТину после слов Анны, взглянул на неё светлым взглядом быстро и пронзительно. Снял с себя венок и протянул его девушке, но она возразила:

— Повесь его на сучок, а я лучше сплету новый.

— Я очень люблю цветы, — МарТин приблизился к Анне, сел на траву, по-татарски подобрав ноги. Пахло от девушки ягодами и свежей травой, как от лесной нимфы.

— МарТин, а скажи по-русски «цветы».

— Свэути.

— А скажи «солнце».

— Соулшнэ.

Оба засмеялись.

— Теперь «ромашка».

— Роумьяшча.

— Кукушка!

— Кьюкшакья.

Теперь уже смеялись наперегонки. Слова путались, уже было непонятно, кто что сказал и кто за кем повторил. Анна снимала МарТина на видео, а тот, изображая забавного мультяшного персонажа, скакал по поляне на палке, словно на удалом жеребце. И как ярко и тепло хлестали их ветры, вся природа будто ожила картавыми ручьями, взыгравшим светом солнца вдохнула беспокойство во все живое на земле. Взревел бугай, подняв морду с кольцом в ноздре, дружным мыком и ревом ответил ему весь рогатый скот. Кони метнули рассыпчатое могучее ржание до чреватых дождями туч. Густой сенной аромат распахнул двери и ворота сараев, всё живое вдыхало полной грудью одурь свежескошенного сена. Табунясь, повалили в нетерпении овцы, сощипывая травку до влажной земли.

— Ну-ка, посмотри на меня и не моргай! — распорядилась Анна.

МарТин подчинился и замер.

— У тебя такие необычные глаза!

И девушка была права, поскольку глаза его были с пятнистой радужной оболочкой, как и у многих людей с синдромом Дауна.

МарТин застеснялся и не нашёл ничего лучше, чем показать Анне свой широкий плоский язык с глубокой продольной бороздой на нем.

— Ой! И язык у тебя такой смешной, как у марсианина! Даже нет, как у МарТисианина! Ты прилетел к нам с планеты МарТисиана!

МарТин перемотал пленку на камере, включил воспроизведение на том месте, где Рыжий жох во время свадьбы взорвал петарду. Грохот взрыва принёс неожиданный эффект, и МарТин с Анной снова увидели, как Вика укусила Генку за язык, да так сильно, что тот подпрыгнул стрекозлом и завыл белугой, а прокурорша Ромакова поперхнулась горилкой, и Кузьма принялся стучать ей по спине. Начался всеобщий переполох. Гости кинулись под стол, кто-то кричал: «Нацгвардия атакует!», «Караул!», «Мама!», «Тикай!»

В тот момент, когда на весь монитор вытянулась забавная моська Вики и крикнула: «Та хватит вам паникувати! Це Рудий жох петарду висадив!», МарТин с Анной залились таким смехом, что попадали навзничь. У МарТина даже разболелся живот до коликов, но никогда раньше он еще не испытывал такого удовольствия от боли в животе!

Неожиданно Анна остановила МарТина:

— Так! Ты в этом году купался уже?

— Нет. Я и в том году не купался.

— Тогда полезай в речку, вода шикарная!

Блаженный и ослепленный то ли от жаркого солнца, то ли от улыбки Анны, он стянул с себя футболку, джинсы, сбросил кроссовки и съехал по скользкой траве на спине прямо в воду. Купался МарТин на мели под ветлой, смешил Анну, нырял чудно: зажмёт большими пальцами свои забавные маленькие уши, указательными — ноздри, и ныряет раз за разом, будто не сам себя, а новорожденного младенца окунает в купель. Наберёт полный рот воды, нажмёт кулаками на щёки — и обрызгает Анну, а та знай себе заливается от хохота. На его мокром весело-диком лице щурились счастливые «МарТисианские» глаза.

— Хватит хулиганить, МарТин! И вылезай давай, а то утонешь!

Выбравшись на четвереньках, он, не обсохнув, надел вещи на своё белое тело с забавно выпиравшим животом и кинулся за Анной, которая дала от него стрекача. По скользкому суглинистому пригорку она взлетела к берёзам, а оттуда кинулась в длинный овраг. Из кустов вылетел напуганный серый журавль, захлопал крыльями с черными концами, а МарТин захлопал в ладоши — никогда раньше он не видел так близко красавцев-журавлей.

— Видел, какая у журавки красная шапочка на темени? — спросила Анна, запыхавшись от бега.

— Это же перья такого цвета!

— Нет, шапочка! — крикнула она и побежала обратно к берёзам на пригорок, а оттуда вниз к речке.

Бегали долго, пока не завалились в клевер. Вокруг было тихо, безветренно, а к лугу, клубясь, подбиралась туча.

— А у тебя есть мечта?

— Мечта?

— Мечта-мечта! Есть?

— М-м-м…

— Ну, МарТин, скажи! Не стесняйся!!!

Он немного растерялся и после паузы признался:

— Я хочу, чтобы перестали стрелять и убивать людей.

— Это понятно. Все сейчас этого хотят. Скажи про что-нибудь другое. Скажи, не стесняйся. Пожалуйста! Скажи правду!

— Каким бы я был, если бы… Если бы, наверное… Я хочу сделать пластику. Пластическую операцию на лице.

— Зачем!? Ты в международном розыске, что ли? Ты точно шпион!

— Нет, не шпион. Я не нравлюсь себе. Кому же не хочется быть красивым!?.. Как ты, например…

— А я бы не стала делать пластику, какой бы я ни была. Ну, хорошо, лицо изменишь. А остальное? Вот голова, сердце, душа… Внутри все — это как? Нутро-то куда денешь?..

— Ты не понимаешь, Энни. Я не хочу лицо Дауна. Я хочу лицо, как у оловянного солдатика. Вот и всё…

— Как у кого?

— Ну, как у стойкого оловянного солдатика из сказки.

— Перестань. Ты видел мультик? У него там такой вытянутый нос, такие здоровущие глазищи и уши, как у пришельца.

— Лучше как у пришельца, чем как у меня.

— А моя мечта — слетать на Луну и оказаться в невесомости!

Осознав, что затронула больную для МарТина тему, Анна переключилась, показала язык трубочкой и отдала ему видеокамеру.

— Теперь ты меня снимай! Я самая лучшая танцовщица в мире! Эх, жаль, что сейчас нет той метлы, которую ты подарил Генке на свадьбу! А то бы я на ней полетала!

— Она понравилась тебе?

— Ещё как! Особенно идея с разноцветными бантиками и цветочками на хворостинках. Я тоже такую хочу-у-у!!!

Она кинулась в полевые цветы, закружилась в танце, оторвалась в прыжке от земли…

— «На столе, где очутились солдатики, стояло много других игрушек, но самым приметным был красивый дворец из картона. Сквозь маленькие окна можно было заглянуть прямо в залы. Перед дворцом, вокруг маленького зеркальца, которое изображало озеро, стояли деревца, а по озеру плавали восковые лебеди и гляделись в него. Все это было куда как мило, но милее всего была девушка, стоявшая в дверях замка. Она тоже была вырезана из бумаги, но юбочка на ней была из тончайшего батиста; через плечо у нее шла узенькая голубая ленточка, будто шарф, а на груди сверкала блестка не меньше головы самой девушки. Девушка стояла на одной ноге, вытянув перед собой руки, — она была танцовщица, — а другую вскинула так высоко, что оловянный солдатик и не видел ее, а потому решил, что она тоже одноногая, как и он. «Вот бы мне такую жену! — подумал он.»

— Монгол! Монгол! До тебе мамка приихала!

Как громом пораженный, МарТин очнулся от эйфории — это вопил Рыжий жох. Он прыгал на дощатом мостке, размахивая руками.

Беременная, явно предрасположенная к полноте Ализа, прислонившись лбом к прохладной стене мазанки, отодвинув ажурную занавеску, тревожно смотрела в окно — ждала своего МарТина. И то ли от гробового молчания стариков-родителей, то ли от предстоящей встречи с сыном на ресницах Ализы дрожали слезы, и она не смахивала их, не поправляла съехавшую на предплечье лямку от сарафана.

Она, как говорят итальянцы, уже переступила порог: славянские девушки, будучи молоды и красивы, тщательно ухаживают за своим телом и выглядят ошеломляюще, но стоит им только выскочить замуж, они становятся похожи на облупившийся шкаф, с отбеленными волосами и макияжем за тридцать секунд… Вот и Ализа, пошедшая больше в мать, нежели в отца, успела выйти замуж, родить, похоронить мужа, повторно побывать на собственной свадьбе и снова забеременеть. Результатом чего в наличии имелись: выжженные, неестественно белые волосы, наскоро сделанный макияж, расползшаяся фигура и безрадостное выражение лица…

Но это сейчас, а тогда, много лет назад, когда она, будучи еще молода и красива, познакомилась с британским художником ирландского происхождения, всё было иначе. Казалось, только вчера они сидели на берегу Собачеевки и смотрели на плавленую гладь реки с опрокинувшимися на неё облаками и звездами. Облака плыли против течения. Черные провалы неба были похожи то на глубокие озера в лугах, то на дымящиеся туманами ущелья. Безславинск засыпал. Где-то на окраине Отрежки визгливо, одиноко лаял щенок.

Звезды мерцали в воде, словно диковинные золотые цветы. И глаза Ализы в темноте тоже походили на сказочные цветы, выросшие в зачарованном лесу и открывшиеся только ему, Гаррету.

Той далёкой весной у Гаррета и Ализы установились те особенные отношения, которые бывают между чистым юношей и такой же чистой девушкой, неудержимо тянущимися друг к другу. Несмотря на то, что Гаррет был на двадцать с лишним лет старше Ализы, рядом с ней он чувствовал себя юношей, её ровесником. Некоторые завистливые безславинцы называли Гаррета «заграничным папиком», но Ализа не обращала на это внимания, поскольку была искренне влюблена в талантливого художника с туманного Альбиона.

Он мог не видеть ее, но все время ощущал, что она есть на земле. Когда они встречались, лицо Гаррета разом вспыхивало, словно освещенное солнцем. Трава казалась ему зеленее, вода прозрачнее, а сама жизнь насыщеннее и ярче во сто крат. Такие же чувства переполняли и Ализу, она не переставала думать о своем избраннике ни на секунду.

Тот год, когда он впервые приехал на Украину, сначала в Киев, потом в Донецк, где Гаррет занимался реставрационными работами над старыми полотнами картин и где он познакомился с Ализой, год горячей работы, напряженного и даже изнурительного труда был также самым полным, радостным годом в жизни Гаррета.

Он все время ощущал какое-то восторженное состояние души, острое желание сделать что-то такое, что не в силах сделать никто другой, кроме него, влюбленного художника.

И родителям её Гаррет тоже пришелся по нраву. Его смешной, полный ошибок русско-украинский язык особенно забавлял Натаныча. Одно только огорчало стариков — уедет их дочка единственная за тридевять земель и не смогут они видеться с ней годами…

Но самое главное — Гаррет впервые по-настоящему глубоко почувствовал всю красоту жизни, ощутил смысл своего существования, когда перед самым их отъездом в Великобританию Ализа призналась: «Я беременна! Я люблю тебя больше жизни! Я рожу тебе сына!».

И она почувствовала его состояние всем сердцем, всеми фибрами своей души, отдалась ему полностью, ничего не требуя взамен. По сути, Ализе на тот момент было всё равно где жить: в Лондоне, в Донецке, в Безславинске, да хоть на Луне, главное — чтобы с ним, с Гарретом. И больше уже никогда не расставаться.

Натаныч сидел за столом, на котором стояли неразобранные пакеты с гостинцами, привезенными из Харькова Ализой и её новым шестидесятилетним мужем, носившим весьма распространенную фамилию в определенных кругах — Григорьян. Последний не стал заходить в хату тестя и тещи, остался ждать свою беременную жену в машине у ворот. В какой-то момент ему стало жарко и, выйдя наружу, он оголился по пояс. Носатый, большеухий, в темных чирьях на белой волосатой пояснице, Дмитрий Львович Григорьян стоял, потягиваясь, и широко зевал.

Натаныч с первого дня невзлюбил новоиспечённого сожителя дочери — «киевлянина-москвича», любившего повторять: «Не знаю, как украинец, но любой нормальный армянин с молоком матери получает простую мысль: сперва думай о России, а уже потом о себе и Украине».

Как только он не называл этого ушастого армянина: и своим любимым ругательством «фуфел мохнокрылый», и «хрюндель», и «чухоблох», и даже «шустрый аки понос»…

А после их первого совместного визита в Безславинск, когда дочь привезла МарТина на длительную побывку, Натаныч категорически отказывался даже слышать об этом, по его мнению (а мнение его было основано и на неординарных гипнотических способностях в том числе), прощелыге. Натаныч искренне не верил в их союз, считая, что жалкий великовозрастный неудачник попросту сбежал из Москвы в Киев, а после в Харьков, бездельничает и сначала бесцеремонно залез под юбку, а после уселся на шею его глупой овдовевшей дочери.

Тем более что ходили упорные слухи о брошенной Григорьяном в Москве великовозрастной дочери-инвалиде. Дарьяша, как ласково называл её сам Дмитрий Львович, была с детства натурой подлой и низкой — вся в отца. Воровала деньги у родителей, врала налево и направо, желала смерти своим бабушке с дедушкой и была абсолютно бесчестна по отношению к противоположному полу, за что и пострадала, достигнув своего тридцатилетия.

Войдя в доверие к одному молодому человеку, она женила его на себе, бесцеремонно завладела его квартирой, машиной и дачей, усадив надолго несчастного москвича в тюрьму по подложной статье за распространение наркотиков. И всё бы и дальше было хорошо и чудесненько, если бы не отец того парня. Он не простил, наказал сурово Дарьяшу Григорьян.

Будучи хирургом по профессии, он подговорил своего брата, они тщательно подготовились, тайно вывезли Дарьяшу на подставную дачу, причем сама она была в таком состоянии, что ничего не понимала и не помнила. И уже там, в импровизированной операционной было совершено возмездие — хирург аккуратно ампутировал мерзавке руки по локоть, ноги по колена и обе груди. Также ей вырезали язык, сохранив глотательные функции.

Спустя два месяца, когда руки и ноги зажили, Дарьяшу обрили наголо, выжгли корни волос, вывезли к дальнему родственнику в калужскую область и поселили в свинарник. Там, вместе со свиньями, голая, мычащая, передвигающаяся исключительно на культях, Дарьяша прожила ровно шесть месяцев. Питалась она теми же помоями, что давались хрюшкам. Один здоровый щетинистый свин положил глаз на странную, по его мнению, «хрюню», чего практически не случается в жизни свиней, и частенько совокуплялся с нею, несмотря на её активное сопротивление. В итоге Дарьяша Григорьян потеряла рассудок, сошла сума, помешалась, тронулась, свихнулась, спятила, сбрендила, чокнулась, сошла с резьбы, съехала с катушек, вольтанулась, долбанулась, ошизела, ну и так далее, и тому подобное. В одном повезло Дарьяше — пришлись эти шесть месяцев на лето и осень, а так от холода околела бы она в том свинарнике.

Как туши хавроний доставляют к заказчику на дом, так же и Дарьяша была привезена на инвалидной коляске к двери квартиры своих родителей. Из сочной, высокой, полногрудой женщины с большими изжелта-серыми глазами, Дарьяша за восемь месяцев превратилась в бабку-инвалидку, узнать которую было просто невозможно. Узнаваемы были только все те же большие изжелта-серые глаза, но если раньше они были обворожительными, то теперь стали полоумными.

Испугавшись подобного возмездия над собой и не желая содержать изуродованную дочь, трусливый Дмитрий Львович кинулся в бега. Сначала в Воронеж, затем в Киев, после в Харьков, ну а дальше вы и сами знаете, что было. Хотя для многих так и останется непонятен поступок Ализы, прожившей много лет в Лондоне в среде художников: почему она вдруг согласилась на брак с аферистом-армянином в чирьях?..

Любовь Димоши и Анташи, казалось, росла с каждым днём. Он просыпался всегда раньше её и ждал, когда Анташа откроет свои большие, удивительные глаза. Близко они казались ещё больше и прекрасней. Полуприкрытые густыми черными ресницами, они походили на глубокие омуты, открывшиеся весеннему небу. Лежал он не шевелясь: ждал так, словно не видел ее многие годы. Он ждал, когда она проснется, а потом, наглядевшись друг на друга, они начинали говорить, как перед долгой разлукой.

Потом Димоша уезжал в краткосрочные командировки, перевозил грузы между городами, и все время видел, ощущал рядом с собой свою Анташу. Казалось, что-то оставшееся от близости с нею всё время звенело в нем, веяло вокруг него, будоражило пьяное, счастливое сердце.

Всё это было так чудесно, так ново!..

И, словно вдобавок к безудержной радости, стоило Анташе окончить университет и получить диплом педагога, как она забеременела. А когда родилась дочка, у Димоши выросли крылья, ведь он впервые в жизни ощутил себя по-настоящему полноценным семейным человеком. Полетели годы, Анечка росла на радость родителям и бабушке, полюбившей её больше жизни. Жили они все вместе небогато, но дружно. Анташа устроилась работать в школу, а Димоша так и мотался по своим командировкам.

Но после появления в Безславинске Вадима Шульги, первого школьного воздыхателя Анташи, Димоша стал тревожен и задумчив. Как-то в разговоре своей тещи с соседкой он случайно услышал одну фразу: «Ох, не к добру этот Шульга с путешествий своеных вернулси, он же теперя покою не даст твоей Анташке, шибко сильно хочет её…».

И оттого, что соседка говорила Александре Петровне вполголоса, а когда говорила, то взглянула опасливо и как-то даже жалостливо на Димошу, он потерял покой, замкнулся в себе и всё словно ждал чего-то.

И вот это «что-то» случилось. Однажды зимним вечером, проезжая мимо школы на служебной машине, Димоша увидел, как на ступеньках стояли и весело разговаривали двое — его жена и Шульга. Тогда Димоша окончательно потерялся.

«Проблемы на работе», — решила Анташа и не приставала к мужу с расспросами, а лишь удвоила заботу о нём да дольше обыкновенного смотрела ему в глаза. А то не выдержит, подкрадётся сзади и взлохматит ему густые, иссиня черные, «цыганские», как говорила она, волосы.

— Посмотри, какая дочка у нас растёт красавица, а ты будто и не радуешься даже… Очнись! — смеясь, приказывала она ему.

Каждый раз, уезжая в командировку, Щербатый, исключительно так звали теперь Димошу сослуживцы и соседи, представлял себе страшную картину измены во время его отсутствия. Его любимая жена, его Анташечка падает в объятия своей первой любви и предаётся похотливому разврату. Так он и мучился, и терзал себя до 8 марта, когда кроме букетов цветов, подаренных школьниками, на прикроватной тумбочке появился новенький, только что распечатанный флакон с французскими духами.

— Кто подарил? — резко и нервно спросил он Анташу.

— Ты будешь смеяться, но это презент от одного моего бывшего воздыхателя. Столько лет прошло, а он всё успокоиться не может.

— Буду смеяться?! — взорвался Димоша.

— Да ты что? Родной мой! Мы же с ним просто товарищи.

— Ещё раз услышу об этом товарище, и вам обоим не поздоровится! — сурово пригрозил Димоша, после чего схватил флакон и разбил его о печку. В хате ароматно запахло фиалками, а на душе у обоих супругов тоскливо заскрежетали все винтики, если там таковые имеются. Причем Анташа сказала правду — на тот момент она с Шульгой состояла исключительно в дружеских отношениях, но сам Шульга считал совершенно по-другому.

Он вообще был чрезмерно уверен в себе и своих способностях «великого соблазнителя», и это при росте ниже среднего, с признаками кавказского происхождения на лице, доставшимися ему от бабушки-дагестанки, и неизменной прической а-ля попугай, за что местные девчата прозвали его «петух гамбургский». Да и одевался он как-то странно, по мнению местной молодежи, — напялит клетчатый отцовский пиджак 70-х, брюки полосатые, лобастые ботинки на высоком скошенном каблуке, а на шее яркий шарф шелковый. И так, бывало, завяжет его, стоя перед зеркалом, и эдак, но больше всего безславинскому моднику нравилось накинуть шарф на шею, причем один конец должен быть длиннее другого, затем длинный конец шарфа обернёт вокруг шеи один раз или дважды, завяжет спереди и расправит. После ходит гоголем по Безславинску, лузгает семечки да девкам подмигивает.

Не прошло и двух месяцев, как «великий прелестник» решил сделать Анташе ещё один подарок. Воспользовавшись отсутствием Димоши, бывшего в очередной, на этот раз длительной командировке, Шульга подкараулил Анташу у дома, презентовал золотую цепочку с кулоном в виде ангела и признался в любви.

Анташа была тронута таким упорным и настойчивым вниманием со стороны давнишнего поклонника и, сама не понимая почему, сразу сдалась. Позволила обнимать себя, говорить нежные слова, целовать…

Случайным свидетелем этого признания стал толстый Юрка — давнишний друг Димоши. Хотя Юрка и не видел последующих встреч Анташи и Шульги, но можно было догадаться, что они носили явно не невинный характер. Парочка будто с цепи сорвалась — придавались плотским утехам, где придётся, а однажды они даже совокупились в свинарнике под веселые аплодисменты поросячьих хлопающих ушей.

— Я всё организую! Анташечка ты моя! — шептал на ухо Шульга, — Мы с тобой грамотно избавимся от этого придурка Димоши, упрячем его надолго в тюрягу, я знаю как это замутить, и заживём лучше всех!

Возвратившись из командировки и тут же узнав о домогательствах Шульги, Димоша выпил с Юркой бутылку самогона на лавочке у памятника Ленину.

Димоша сидел бледный, безмолвный, лишь слушал. Пил он не закусывая. Но градус не мутил сознания. Злоба, клокотавшая в нем, казалось, тушила крепость напитка. И думать ни о чем другом не мог тогда: «он», «она», «паскуды», разбившие его представления о супружеской верности стояли перед ним — веселые, развратные. «Его» видел Димоша в стакане самогона, в зрачках Юрки. «Она» пряталась за кустами с подарком от любовника. С пронзительной яркостью воображение Димоши рисовало сцену за сценой. «Он» целует «её». «Она» сидит у него на коленях. «Они» смеются над ним. Смеются так, что дрожат звезды на небе. «Выходит, что вся эта взаимная любовь мною была надумана! Выходит, что это я видел её порядочной и преданной! А она-то змеёй подколодной оказалась!»

Димоша схватил стакан и шарахнул его об асфальт. Губы его стали меловыми.

Через площадь в сторону Дома культуры шли двое, под руку — парень и девушка. Юрка тихонько толкнул Димошу:

— Смотри, Щербатый! Также и твоя Анташка раньше по этой площади с Шульгой в ДК ходила. А ещё учителка… Чему такая детей-то научит? — Юрка задумался, прищурился, продолжил с расстановкой, — Говорил я тебе, предупреждал ведь, не связывайся ты с этой бесовской бабой! Сатана в ней с самого рождения!

— Это-то откуда ты знаешь?

— Сам считай. Она родилась 17 января, а значит, была зачата как раз во время Великого поста, что является большим грехом. Дети, зачатые в этот период, живут с бесом в душе и творят несусветное…

Димоше казалось, что ему в рот забили клубок шерсти и он не может продохнуть, не может удержать трясущихся губ, и он решил побыть наедине с самим собой. Перейдя по мостку через Собачеевку, он оказался на небольшом пригорке, там и остановился под большим дубом и двумя соснами.

Было сумеречно и тихо, пахло землёй и прелью. Сквозь желтые иглы хвои, сквозь черный, наполовину истлевший прошлогодний лист пробивалась зелень. В долине лежал залитый вечерним солнцем Безславинск. Опоясав городишко голубыми кушаками, шумели Собачеевка и Татарка. Виднелись малые, как пеньки в лесу, дома, и высоко над ними три перста вонзившихся в небо колоколен. Жестяная крыша под высокой берёзой безошибочно выделялась из десятка других таких же — под ней его ждали жена, дочь и теща.

Достав пачку сигарет, Димоша закурил и, измученный ревностью, страхом и сомнениями, опустился на мшистое подножие.

Чем больше он думал, издали глядя на дом, ставший ему родным, тем лицо его становилось темнее, руки глубже уходили в сырую, пухлую мякоть мха. Перед затуманенными глазами его бешеным хороводом проносились мучительные картины: Анташка и Шульга… Признаётся в любви… Что-то дарит… Целует её…. Димоше казалось, что он никогда ещё не любил ее так страстно, всей силой своей души, со всей страшною печалью и мукой.

Димоша уткнулся лицом в удушающую прель мха. Кислый запах ударил в ноздри, мысли заскакали, как бешеные.

«А что, если Анташка говорит правду и у них просто дружба? И ничего нет!» — подступило сомнение. Но ревность, пронзившая его, как молния небо, нашептывала ему: «Есть-есть…»

«Юрка толстый, соседка, вся Отрежка да и весь Безславинск…» Весь Безславинск смеется над ним, над его позором! Рогоносец!..

«Ну, Шульга, ну, жаба дырявая! Капец тебе, „петух гамбургский“!»

Пробирался задворками, вздрагивая от шорохов во дворах, от пьяных выкриков на улице. На открытых местах пригибался, словно крался к сторожкому зверю. Казалось, вся жизнь зависела сейчас от того, чтобы подойти, подкрасться к дому Шульги как можно незаметнее.

Громко залаял соседский пёс. Димоша, ступая на мыски, подошел к окну и прижался к простенку. Кровь била в виски, ослабевшие колени подгибались… Распластав по стене руки, он повернул шею и, скашивая глаза на освещенное окно, стал подтягиваться к косяку.

В комнате тускло горел торшер, в кресле перед телевизором сидел отец Вадима Шульги, а в углу хозяйничала его сестра. Димоша припал к стеклу окна и долго не мог оторвать глаз. Надеялся, вот-вот появится и сам мерзавец Шульга. После он спрыгнул, подошёл к двери, громко постучал.

— Тебе чего? — спросила сестра, нескоро открывшая дверь.

— Позови брата.

— Нет его. В город сегодня укатил.

— В какой ещё город? — не понял Димоша.

— В Донецк. «Дон и ёбцк» расшифровывается. Теперь понял? — пошутила девка и весело щелкнула языком.

«Дон и ёбцк! Значит, там её будешь ждать?!». Димоша кинулся домой. Бежал на одном дыхании. Горилка кипела в крови буйной смесью. Долетев до крыльца, он сжал пальцы до хруста в суставах и в бешенстве рванул за знакомую витую ручку двери.

Посреди хаты на полу играла с куклами Анечка, а около письменного стола, за которым сидела обеспокоенная Александра Петровна, с цепочкой в руках стояла бледная, трепещущая, полная смятения и радости Анташа. У них явно состоялся разговор матери и дочери, в котором первая советовала быть мудрой и не ставить в известность ревнивого мужа, сохраняя тем самым всеобщее спокойствие.

«Трахалась Анташка с Шульгой? Да или нет? Изменяла мне? Вы знаете! Знаете, но молчите!..» — Димоша обернулся к дочери и тёще, словно ждал от них подтверждения.

Лицо Димоши было мрачным. По напряженной его фигуре было понятно, какую ярость несет он в себе.

— Убью, сучка похотливая! — громом вырвалось у Димоши.

Радостный вскрик её тут же замер. Черные впадины глаз на бескровном лице Димоши, трясущиеся губы и весь он, точно огромный кулак, занесенный над головой…

Анташа сжалась и стала отодвигаться к стене. Пятясь, она задела настольную лампу. Моргнув огненным глазком, лампа со звоном упала на пол и разбилась.

В этот короткий миг Димоша успел охватить диким взором и широкую, с высоко взбитыми подушками кровать, и пестрые квадраты покрывала, и зажатую в правой руке Анташи цепочку.

«На этом самом покрывале, подаренном мною же, ты с ним…» — окончательно теряя разум, подумал он.

Всё это промелькнуло с той быстротой, с какой молния рассекает грозовые облака, выхватывая из тьмы ночи и мокрые, трепещущие листья на деревьях, и согнувшегося под дождём путника. Димоша кинулся, перепрыгивая через дочь, прямо к жене. Анташа пронзительно вскрикнула и тотчас же умолкла, точно ее накрыло подушкой.

Поднятые руки ее скользнули по плечам Димоши и опустились. Из правой выпала цепочка с кулоном. Димоша на лету подхватил ее, гадливо разорвал на части, раскидал по комнате и, размахнувшись, ударил по лицу. Анечка закричала, Александра Петровна кинулась к внучке, а напружиненное тело Анташи потеряло опору и грохнулось на стену. Оборвалась тонкая бечевка на оригинале картины Владислава Ерко — любимого современного художника Анташи, полотно бабахнулось на пол, разлетелась хлипкая рамка. Спасаясь от возмездия, Анташа метнулась в сторону кухни, споткнулась о ножку кресла, завалилась вниз.

— Куда?! — взревел Димоша. — Стоять!

По злой иронии судьбы она ударилась лицом об острый край радиатора, установленный в углу гостиной, вскрикнула, и послышался неприятный хруст. Изменщица разорвала губу, щёку, глаз и сломала себе шею. «Неужели мимолетная страсть с этим попугаем Шульгой стоила того?» — мелькнуло в её сознании и ровным рядом пошли яркие картины из прошлого…

Смерть наступила практически мгновенно. Тело Анташи лежало изуродованным лицом вниз. Со стороны казалось, что она не умерла, а притаилась и внимательно слушает — нет ли кого в подполе.

…Ползли тихие сумерки. На вершине сухого тополя заворочалась какая-то большая птица и взлетела, роняя ветки.

— Да не хотел я, видит Бог, не хотел, — громко клялся Димоша со слезами на глазах, когда его вели под конвоем по Отрежке. Несмотря на то, что было уже давно за полночь, из домов выскакивали люди и шли следом. У отделения милиции стоял отец Вадима Шульги и толстый Юрка, а заплаканная Александра Петровна уже сидела в кабинете у следователя — в ту роковую ночь подняли всех.

Дом Александры Петровны был небольшой, но уютный. Он по-прежнему, как и десять лет назад, стоял под высокой березой, рядом с которой появилось еще одно деревце — рябина, посаженная Анной и Александрой Петровной в память об Анташе. Правда, теперь его наружные стены были обиты евро-вагонкой, а жестяную крышу сменили на андулиновое красное покрытие — благотворительная помощь повзрослевших выпускников Александры Петровны. Два окна выходили на дорогу, два других — на огород и вниз на речку.

В бабушкиной комнате Анна тяжело опустилась в кресло у письменного стола и прижала к лицу руки. Сердце билось редко и болело. Все события того дня пронеслись перед её глазами. И как отец шибанул маму, и бригада скорой помощи, приехавшая за ней, и наряд милиции, забиравший отца, и публичный суд, где она с бабушкой выступала свидетельницей — доказывали на пару, что убийство было не случайным, а запланированным, умышленным и преднамеренным, затем долгие годы переписок с отцом. Анна бессильно уронила голову на стол — она не могла освободиться от мучительных воспоминаний.

— Как ты мог? Зачем ты это сделал? — заговорила она сдавленным полушепотом, дрожа от сиротской обиды и долгих лет страданий, еле сдерживая жгучие слёзы. — Да, я писала тебе, что прощаю убийство мамы, но как мы с тобой оба забудем это? И вообще, можно ли такое забыть? Что будет дальше? Как нам жить, когда ты вернёшься?

Как всегда в критические моменты жизни, мозг Анны лихорадочно работал. Она замечала это не раз на уроках или в напряженные и ответственейшие минуты споров с бабушкой об отце, когда мгновенно всё вдруг становилось отчётливо ясным.

«Но остановись, Анна! Ведь ты же его единственная дочь. У него же нет никого, кроме тебя, на всём белом свете. Смирись и прими его таким, какой он есть! А мама… Моя любимая мама…»

Губы её жалко задрожали. Анна подняла голову и сквозь навернувшиеся слёзы увидела в дверном проёме сервированный обеденный стол. Но в доме совсем не прибрано, а на подоконнике стоит вонючая пепельница с бабушкиными окурками.

«Господи! Он совсем скоро приедет!..»

Она подбежала к окнам и одно за другим распахнула их. Волны прохладного воздуха освежили разгоряченную голову.

«Всё, всё прибрать!»

Анна схватила веник и стала мести пол. Опорожнила пепельницу и тщательно промыла её с шампунем. Никогда она так не волновалась, как сейчас. Казалось, вся жизнь её зависит от того, успеет ли она привести в порядок комнату до возвращения отца.

Она умылась холодной колодезной водой, тщательно протёрла лицо, руки, виски вьетнамским бальзамом, но запах табака всё ещё преследовал её.

«Бабуля, когда же ты бросишь курить?»

Анна почувствовала, что запах табака впитался в материю бабушкиных вещей. Она торопливо собрала их с вешалки у печки и оттащила в бабушкину комнату, засунула всё в шкаф. В том шкафу висели мамины платья.

«Надену какое-нибудь из них», — подумала Анна, и вдруг тревога охватила её: «Но ведь он подумает, что я хочу напомнить о его страшной ошибке…».

Анна замаскировала засосы Вахлона тональным кремом, надела свою любимую рубашку в клеточку и белые джинсы, закрыла окна и тяжелой, усталой походкой подошла к письменному столу, на котором лежал её мобильный телефон с недавно пришедшим СМС-сообщением: «Еду на грузовике из Донецка. Скоро буду в Безславинске на остановке у ДК. Встречай!»

С нависшего над оврагом камня слетел орлан-белохвост и, набирая высоту, потянулся к долине. Из-за реки по дороге, рассекавшей поля с гречихой, готовящейся к обильному цветению, выехали грузовики с гуманитарной помощью, сопровождаемые легковушкой, в которой сидели четыре российских представителя Международного Комитета Красного Креста. При въезде в Безславинск стояли местные жители, возглавляемые отцом Григорием, с иконами и транспарантами в руках. Они блокировали въезд для украинских силовых структур. Два парня в камуфляжной форме держали плакат-растяжку с надписью «Военных преступников ждет возмездие».

На крыше УАЗика, припаркованного за блокпостом, был установлен мощный металлический рупор, направленный в сторону врага, из недр его трубы конической формы то и дело мужской голос зачитывал призывы и предупреждения:

«Если твой командир подчиняется незаконной киевской хунте, то ты обязан арестовать его, так как он нарушил военную присягу!»

«Подчинение преступным приказам хунты Турчинова есть военное преступление, которое будет караться по закону!»

«Украинский офицер, если у тебя осталась честь, то ты должен приказать своему подразделению арестовать пособников киевской хунты!»

В Отрежке как-то резко замолкли свадебные песни, точно в каждом доме был покойник. Но «Пир во время чумы» продолжался.

До остановки оставалось совсем немного, и уже через минуту из кабины грузовика вышло три человека. Самым последним, словно остерегаясь кого-то или чего-то, показался Димоша. В руках, на безымянных пальцах которых виднелись зоновские татуировки, он держал подарочный пакет и небольшую дорожную сумку, между ручками которой была просунута ветровка. Светлая рубашка и белые брюки демонстрировали его негативное отношение к черной зоновской робе, обрыдла она ему за долгий срок. У него грудь и торс, как у манекена крупного размера, — всё обтянуто, без единой морщинки, без складочек. И вообще, в осанке было нечто гордое, монументальное. Такой человек вскинет голову, расправит плечи, ногу особым, боксерским образом выставит, глянет по-волчьи — и почувствуешь себя перед ним слабым, хилым, маленьким, незначительным, словно перед гранитным монументом.

На узкое, сухощавом лице Димоши невольно появилась улыбка. Лицо Анны, переминавшейся от волнения с ноги на ногу, засияло от радости. Она подошла к отцу и, привстав на носки, обняла его, замерев на секунду, и тут же оттолкнула, опустила глаза, тихо сказала, протягивая букет полевых цветов:

— Это тебе.

— А это тебе, — в ответ отдал отец подарочный пакет. Анна достала из пакета куклу и, не сразу сообразив, как реагировать на такой подарок, решила снова обнять его и поцеловать в колючую щеку.

Не отважилась Анна назвать своего отца «папой» из-за его странного, неловкого поведения. «Димошей» тоже было называть неловко да и глупо как-то. Так они и стояли еще какое-то время, искоса разглядывая и оценивая друг друга, пока Димоша не заговорил:

— Это… Ты возьми пока цветы… Ну, до дома донеси их, а там я уже их у тебя заберу, а то как-то не по понятиям мне с букетиком по деревне шариться. Догоняешь?

— Конечно-конечно.

И снова узкое, суховатое, обросшее за дорогу лицо его осветилось улыбкой. Карие, с искринкой, глубоко посаженные глаза под широким лбом глядели дружелюбно, по-родственному. Даже заметный темный шрам над левой бровью не делал лицо его хмурым — радость, веселье и радушие светились на нём.

Они шли рядом до самого дома, боясь не то что бы взяться за руки, а даже обмолвиться лишним словом. Оба понимали, что надо идти на встречу друг другу, искать некое понимание, компромисс, ведь это не письма писать. Димоша кашлянул пару раз, спросил:

— Как учеба? К экзаменам-то подготовилась?

— С учебой всё в порядке. И к экзаменам готова.

— Ну, и ладно… Поди и парень уже есть? — поинтересовался Димоша, усмотрев сквозь тональный крем свежие засосы и ссадины на шее дочери.

— Нет. Никакого парня у меня нет.

«Врёт, писючка. Ну ничего-ничего. Пройдёт время, задружимся, и будет всё мне рассказывать».

«Неужели он разглядел эти чертовы засосы и ссадины!? О Боже, ну почему это случилось именно вчера?! Почему я не послушала бабушку и поперлась на эту фигову свадьбу?! Дура! Дура! И ещё раз дура в квадрате!»

Так и добрели они до своего дома, напоминая случайных попутчиков, вынужденных терпеть общество друг друга до конечной точки назначения. Лишь обмолвились парой фраз по пути:

— В Безславинске-то всё как изменилось, не признать его теперь…

— Наверное, я слишком мала была, чтобы помнить, как тут раньше всё было.

Но, зайдя в дом, Анна неожиданно для себя самой переменилась в настроении и, резво подбежав к обеденному столу, усадила на стул подаренную куклу, после лёгким движением руки сдернула со стола тонкую ткань, под которой притаились разнообразные яства.

— Вуаля! — заявила она. — Всё сама приготовила!

— Спасибо. Очень приятно.

— А хочешь, покажу, как умею? — спросила она, кладя руку на большой полосатый арбуз — дорогой деликатес из Ирана.

— Давай, — кивнул Димоша.

Придерживая рукой вершок, Анна ловко хватила арбуз вдоль полосок так, что он при этом не развалился, а только пустил розоватые слезки по надрезам. Но, когда она убрала руку, иранское чудо мгновенно раскрылось алым цветком на серебряном подносе.

— Но, ты это… Вот что, погоди со жратвой. Давай, пока тещи нет, поговорим чуток.

Анна снова напряглась, села на стул, её отец устроился напротив и попросил,

— Короче, так, ты попробуй понять меня правильно…

— Я все простила. Я очень ждала тебя, папочка. Давай не будем сейчас об этом. И, кстати, ты тоже прости меня, что наговаривала на суде про тебя всякие гадости и неправду. Маленькая была, говорила под руководством бабушки.

— Я понимаю. А теща? В смысле бабушка твоя…

— Она тоже почти все простила. Кстати, у меня для тебя есть небольшой подарок! — воскликнула Анна и кинулась к шкафу, а уже через мгновение вернулась с новеньким галстуком в руках.

— Вот. Это тебе. Настоящий Hugo Boss!

— Спасибо… — и Димоша, чтобы разрядить обстановку и отвлечься от щепетильной темы, решил надеть новый немецкий галстук. Все шло хорошо, пока он распечатывал красивую упаковку, но как только он принялся завязывать стильный галстук, ничего не вышло. Как ни завертывал, как ни перекладывал он из руки в руку плывущий меж пальцев галстук, непременно получался простой узел.

— Егучие рога! Да что такое?! — обозлился Димоша и в десятый раз стал складывать на щепоти новую комбинацию.

Анна рассмеялась:

— Чего ругаешься? Не умеешь, что ли?

Ее отец, наклонив голову набок, обмотал по белому воротнику сорочки галстук и, замерев, держал его под подбородком, не зная, в какую сторону и как наложить одну половинку галстука на другую.

— Давай помогу, — продолжая смеяться, она отобрала у смущенного Димоши галстук, переложила его с ладони на ладонь и, перекинув концы, неуловимо быстро затянула элегантный продолговатый узел.

— Хоть на витрину становись! — оправляя воротник сорочки, подмигнув, сказала Анна.

Настроение у отца явно улучшилось:

— А что это мы, всухую будем праздновать? Я щас по-шурику до магаза и обратно… — Димоша встал, направился к двери, задумался, побарабанил пальцами о дверной косяк и пояснил: — Надо бы мне помыться-побриться с дороги и это… Короче, вот только с баблом напряг, всё на мобильник и куклу потратил.

Анна подумала: «Не буду сейчас говорить о разговоре с прокуроршей. Вот вернётся из магазина, и попрошу его пойти вместе со мной прямо к ней домой. Уговорю его схорониться на время в её особняке…».

Анна, не говоря ни слова, достала из серванта шкатулку. В ней лежали деньги, накопленные ею за долгие годы на оплату обучения в Академии танца. Затем она подошла к отцу и вручила ему своё состояние.

— Вот. Возьми сколько надо.

— Тещины, что ли?

— Да нет, мои. Почти десять лет копила. Экономила на всем, на чем могла… Вот и скопила.

— На платье свадебшное что ль?

— Нет. Не на платье. На учебу…

Всё в том же сельмаге, по-прежнему расположенном на улице Крематорской, у прилавка стояла неизменная Людон с «тяжелой головой» и перебинтованной шеей. И если первая раскалывалась после свадебного гулянья, то вторая жутко ныла после пчелиной атаки. Единственным спасением была третья банка холодного пива и сигарета, уже восьмая за сегодняшний день. Дверь открылась, и на пороге появился гладковыбритый Димоша. Он немного постоял, сделал пару шагов в сторону прилавка и сказал:

— Здорова, барышня-хозяюшка!

— Здорово, коль не шутишь.

Потом посетитель подошёл совсем вплотную к прилавку, пристально разглядывая продавщицу, и поинтересовался:

— Погодь-погодь, Людка, ты, что ли?

На опухшем с похмелья лице Людон малиновел напомаженный рот. Брови её были неузнаваемо черны, от уголков глаз тянулись к вискам широкие полоски, замалёванные чем-то синим, а над зелёной банданой торчала копна ярко-красных, тоже не Людониных волос — перестаралась с цветом, готовясь к свадьбе. Всё на её лице было неприятно-чужое, и только глаза, зелененькие пуговки с удивленно расширенными зрачками, оставались прежними. «Людкиными зеньками»!

— Ну, допустим, я. А ты Димоша… Щербатый! Я тебя узнала!

— Он самый.

— С зоны, что ли, сбежал?

— Откинулся я по закону. И справка при мне.

— Нашёл время-то — самое «подходящее» для откидки.

— В смысле?

— В том смысле, что делать здесь сейчас совсем нечего. Палят кругом без остановки.

— Понятно. Боишься, поди, меня-то?

— Чего мне бояться, ты не медведь…

«Хороша бабец, нечего сказать. Кабы так начать, чтобы не спугнуть. Уж больно хочется эти сиськи помять, как раньше…»

Димоша прищурился, поводил плечами, Людон игриво приподняла правую бровь.

«Ох, Щербатый! Так и кинулась бы на тебя сейчас! Чего же ты тянешь? Али забыл, как мы с тобой до твоей свадьбы проклятущей кувыркались? Али забыл, как я ласкала тебя?»

— Горилка хорошая имеется? — спросил Димоша.

— Имеется…

Людон ответила томно, провела языком по верхней губе и глубоко затянулась сигаретой.

Десять лет сексуального воздержания, именно такой срок отсидел Димоша в далёкой колонии строгого режима на Львовщине, приносили свои плоды. Контролировать страсть не представлялось возможным, а потому, чувствуя крайнее обострение сексуального аппетита, Димоша повёл себя несдержанно и вызывающе. Единственной целью такого поведения было удовлетворение физической потребности. Он, не церемонясь и не растрачиваясь на прелюдии, с ходу взял на абордаж все «снасти», хранившиеся под сарафаном его давнишней знакомой. Причем последняя была абсолютно не против подобного нападения, и сама оттащила своего неожиданного воздыхателя в подсобку. Возня, смахивавшая на хаотичные обнимания, внезапно закончилась прямо на полу узкого помещения между длинными полками, так что Людон едва успела расстелить на прохладном цементном полу висевшую на гвозде телогрейку.

— Ах, черт бы тебя подрал! Щербатый! — вздохнула Людон, пылко обнимая его за голову и жадно целуя в губы. — Давай же скорее, что ты там возишься?

Но Димоша вовсе не возился — напротив, он на редкость проворно задрал на ней юбку. Расстегивать бюстгальтер времени уже не было, поэтому он торопливо задрал его вверх и встал перед Людон на колени. Черные чулки, пояс для резинок, тонкие, ажурные трусики — всё то, что она не успела переодеть после свадебного гулянья, к которому готовилась подстать столичной моднице… Он так и не стянул их до конца, оставив на белой босоножке правой ноги.

Несколько мгновений Димоша жадно ласкал продавщицу горячим и влажным языком, добиваясь давно забытых сладострастных стонов, а затем приподнялся и вошел в нее, поразившись упругой силе своего возбуждения.

«Ну и хрен с ним, что куни западло, — подумал Димоша о своих ласках, — а мне нравится!»

Задыхаясь и неистовствуя, он то прижимался раскаленной щекой к прохладно-гладкому чулку ее правой ноги, то кусал губы, стараясь передать ей рвущуюся наружу энергию.

Прервав череду сдержанных стонов, Людон вскрикнула так громко, что вчерашний зэк очнулся. Он сделал еще несколько резких и сильных толчков, но она уже обмякла и перестала подаваться им навстречу, принимая их покорно и расслабленно. Димоша содрогнулся, выгнулся и, заскрежетав зубами, изо всех сил прижал ее пышные груди к своему лицу…

— Ты живой там? — спросила Людон, пока он еще задыхался, не разжимая объятий и мечтая совершить нечто такое для того, чтобы эта чудная женщина, умеющая дарить такие мгновения, на ближайшее время сделалась его собственностью.

— Да… да… А ты? Жива? — с трудом приходя в себя, пробормотал он.

— Ну, ты монстр…

— Типа того. Бухнуть охота.

— Не вопрос.

Через несколько минут, приведя себя в порядок, они молча вышли из подсобки и направились к покинутому ими прилавку. Там Людон, используя одно из её любимых выражений — «по-шурику», накрепко закрыла изнутри входную дверь магазина и организовала импровизированное застолье.

Димоша, держа в руке стакан с горилкой, заявил с некоторой ноткой сарказма:

— Вот я откинулся, какой базар-вокзал… За свободу, Людон!

— Будь здоров!

Выпили, закусили, закурили, помолчали, после, будто оправдываясь, Димоша пояснил:

— Прикинь, Людон, десять лет без бабы… Охереть можно.

Глаза Димоши и Людон пылали пьяным возбуждением.

— Ну, теперь всё на свои места встанет. Ща я колбаски ещё настругаю и баночку с корнишончиками организую.

Димоша был старым лагерником, поэтому «не знал слов любви» и не стал дожидаться никаких «корнишончиков». Вместо этого он снова схватил женщину в объятия и принялся целовать в губы, шею, плечи, одновременно с этим стягивая сарафан. Людон, в свою очередь, не менее проворно стянула с него джинсы.

Второй раз они «скоитусились» прямо на полу магазина, после чего перешли в подсобку, затем вернулись к скромному застолью, выпили, закусили, покурили, и последнего на этот день оргазма достигли прямо на прилавке, лихо разбросав по сторонам весь товар.

Обнявшись, они постепенно приходили в себя, словно спускаясь с неба на землю.

Этот разговор без трусов продолжался два часа кряду и был прерван только приходом случайного посетителя, громко барабанившего в дверь магазина.

— Закрыто на санитарный час! — крикнула Людон, и стук прекратился. Словно придя в себя после долгого наваждения, Людон поправила красную прическу и распорядилась: — Так, ну хватит, маньяк щербатый. Одевайся давай, а то устроил мне тут погром и срамоту какую-то, не дай Бог, кто увидит — работы из-за тебя ещё лишусь.

Димоша подчинился, и уже через пять минут они сидели на лавочке у магазина, курили и разговаривали:

— А я вот что спросить хочу — тебя совесть не мучает, что ты свою женушку невинную прибил?

— Да не невинную. Потаскуха она была, — пояснил Димоша, смачно сплюнув наземь, — это доказано четко!

— Так ведь и не скажешь. Всегда такая вежливая, учтивая да кулютурная была.

— Потенциальный предатель всегда вежлив и чрезмерно приветлив. Кроме этого она ещё и лицимерка была подлючая. Все чувства всегда только изображала, клятвы навеки давала. Змеюка короче.

— Ну, не убивать же за это.

— Да не убивал же я её! Реально не убивал. Все же знают, что я просто шибанул её за измену, а она потом споткнулась, грохнулась башкой и сразу кони двинула, даже до больнички не довезли. Меня, кстати, дочура моя Анюха простила за всё!

— То, что дочь простила — это хорошо… Хотя знаешь, Щербатый, никто никогда никого не прощает, просто у кого-то память короче, чем у другого. Вот и всё.

— Наверное, ты права. Буду надеяться, что память у моей Анюхи совсем короткая.

— Я её, кстати, вчера на свадьбе видела. Красавица. Говорят, балериной стать хочет.

— Ну да. В Россию, в Питер собралась ехать. У меня ведь, кроме неё, никого и нет в этой жизни. Я ж детдомовский, если помнишь…

— Да ладно! А я думала, ты сибиряк и у тебя там родня.

— Сибиряк, но родни нет. Один как волчара. Меня на омском вокзале нашли, когда мне всего три года было, вот в детдом и определили. Подкидышем много лет звали, пока на место всех не поставил…

В слове «поставил» читалась чуть ли не вся жизнь Димоши, начавшаяся с трёх лет на омском вокзале. Людон это понимала и смотрела на своего желанного мужчину с восторгом. В сильном, смелом его лице, во всей геркулесовски-могучей фигуре чувствовалась холодная внутренняя уверенность, которая покоряет не только женщин, но и многих мужчин. Ловкость, удаль, бесстрашие Димоши навсегда запомнились Людон ещё с давних пор.

— К нам-то сюда как тебя занесло?

— После армии не хотелось вертаться в этот поганый Омск, вот с Юркой сюда и прирулил. У него здесь сестра жила, она замуж за хохла выскочила и с Воронежа сюда перебралась.

— Так ты с Юркой толстым вместе в армии служил?

— Ну да. И дембельнулись вместе. Вот. Потом с Анташкой познакомился, она как раз на побывку из Донецка приехала, училась там в педагогическом колледже. Как и её мамаша, хотела учителкой стать. По музыке… Потом поженились. Я её фамилию взял, чтобы своё детдомовское прошлое пореже вспоминать. Хотя моя фамилия красивая была — Коршунов, а её какая-то петушиная… Надуйкина, бля!

— Помню. Молодые мы тогда все были, — посетовала Людон. — Странно только, шо меня ты вычеркнул из своих воспоминаний. Помнишь, как ещё до Анташки твоей зажигали?

— Помню, но смутно…

— А я вот тебя часто вспоминала…

— Ну, а ты-то как жила все эти годы?

— Я-то… Помотало меня по белу свету. Как только ты женился, я в Киев подалась за «лёгкой жизнью». Устроилась сначала уборщицей в большом торгово-развлекательном центре, а больше никем и не брали, ведь образования-то у меня не было никакого. Я ж даже школу восьмилетнюю не закончила, после седьмого класса плюнула на образование. Короче, народа тьмуща в этом киевском центре работало. Задружилась с охранником одним, он, кстати, с Донецка был, земляк наш. Жить стала с ним в его комнате. Всё экономила. Потом он меня в офис секретаршей пристроил, до сих пор понять не могу, как ему это удалось. Вот. Хозяин там был — наивный мужик, хотя уже и взрослый. Я ему всякие басни рассказывала про свою жизнь никудышнюю, про моих «родственников-погорельцев», а он и верил. Деньгами помогал, вещи сумками таскал для меня и моей родни. И так два года продолжалось, подоила я его по полной программе! Даже с женой его умудрилась развести. Всё ради меня бросил. Продал бизнес, уехали мы с ним в Одессу, а одним осенним утром я собрала вещички да смылась от него. А он, дурак, взял да повесился в гостиничном номере. Тогда я в Донецк и подалась, всё ж поближе к дому. Там меня закрутило по полной программе, вспоминать стыдно…

— По рукам пошла?

— Типа того. Молодая была — глупая. Парней поменяла уйму. Да остановилась на одном мудаке, наш, кстати, из Безславинска.

Неожиданно Димоша рассмеялся. Но не от рассказа продавщицы, а скорее от своего непривычного состояния — быть на свободе, сидеть после ошеломительного секса с женщиной (а не с каким-нибудь зоновским омерзительным, опущенным петухом!), быть пьяным и ни от кого не прятаться! Действительно, смешно! От смеха карие глаза Димоши увлажнились и заблестели, лицо залучилось веселыми морщинками. Казалось, что и темная подкова шрама над левой бровью тоже засмеялась.

— Ты чего ржешь как мерин? — нахмурилась Людон.

— Не над тобой, не дрейфь, над собой.

— Понятно…

— Ну, и? Кто таков был тот мудак из Безславинска?

— Ты его не знаешь.

— А мудак почему?

— Да пил, бил меня и не работал. А я его содержала на свою зарплату мизерную. Устроилась в столовку посудомойкой и спину там гнула с утра до ночи. Хорошо хоть пожрать удавалось каждый день приносить, а то бы так с голоду с ним подохли. Так и промучилась несколько лет. Затем залетела от него, а на пятом месяце выкидыш был, врачи сказали — преждевременные роды, и спасти ребёночка не смогли. Девочка была…

Людон замолкла, всплакнула, вспомнив то тяжелое время.

— Это тебе обратка случилась за то, что ты босса своего наивного на бабло разводила на доверии, с женой разлучила и до смерти предательством своим паршивым довела. Да и за жизнь распутную тоже ответку держишь. Уж поверь мне, за всё платить приходится.

— Наверное, ты прав, — согласилась Людон, покорно проглотив все оскорбления Димоши, вытерла ладонью щеку от слезы и продолжила: — Короче, когда всё это случилось, решила вернуться домой в Отрежку. Как ни крути, а здесь всё родное. Устроилась сюда в магазин. Хозяин хоть и жадный хохол, но порядочный.

— Его, поди, тоже на доверии разводишь?

— Неа, хватит, наразводилась уже.

— А шуры-муры крутишь с ним?

— По началу было чутка, но сейчас всё, довольно этих шур-мур.

— Хочешь сказать, что мужика вообще никакого нет?

— Почему нет, клеится ко мне инспектор Ябунин, но я этого хряка не подпускаю. Да теперь и не нужно совсем.

— Это почему же? — ухмыльнулся Димоша.

— Ты ж вернулся. Вона как я тебя встретила, Димон…

— Да уж. Раньше были Димоша да Анташа, а теперь Димон да Людон! Встреча удалась. Неизвестно, как меня тёща примет…

— Ну, а ты, на чьей стороне быть собираешься?

— В смысле тёщи?

— Да какой нафиг тёщи?! Я по поводу войны!

«Шли бы вы все с этой войной к ебени-фени! — подумал Димоша, прищурено глядя вдаль. — Мне бы главное до осени дотянуть, до холодов, кое-какие вопросы здесь порешать, а там уже к другану в Сочи подамся. И пусть эта Украина со своей Новороссией катятся куда подальше! Пусть тут без меня мерзнут…»

Находясь в заключении, Димоша активно следил за прогнозами международных политиков и знал, что до конца года на Донбассе прекратят существование 22 угольных шахты. Он понимал, что ситуация на шахтах Донбасса обострена до предела. Ведь в Донецкой и Луганской областях, где добыча угля еще не так давно была основной статьей доходов, поступающих в местные бюджеты, на момент освобождения Димоши не было средств даже на то, чтобы законсервировать нерентабельные шахты. Предвидеть страшную для всей Украины и Новороссии грядущую зиму было несложно даже школьнику.

— Давай еще водовки накатим, и после разберемся, на чьей стороне я буду!

— Ты мужик храбрый! Будь осторожнее с выбором…

«Храбрость — это когда только ты знаешь, как ты боишься…» — пораскинул мозгами Димоша и протянул руку к бутылке…

Самолёт приземлился в аэропорту Киева «Жуляны». В это позднее, ближущееся к полуночи время аэропорт принимал и отправлял международные и местные рейсы из Запорожья, Москвы, Лондона, Одессы и Барселоны. Но, несмотря на многолюдность, Линда быстро прошла пограничный контроль и так же быстро получила багаж. Среди встречающих и таксистов, навязчиво предлагающих свои услуги, Линда не нашла знакомого лица и, чтобы как-то скоротать время, уселась в зале ожидания, подключила планшет к интернету, задвигала пальцами по монитору.

В последнее время, когда МарТин оказался за пределами Великобритании, она интересовалась всеми событиями, происходившими в России и Украине. Да ещё этот неординарный художник со своим рассказом о смелом 19-летнем немце, который в 1987 году умудрился посадить свой маленький спортивный самолет на Красной площади.

В ее голове, ранее не обремененной политическими мыслями, вопросов, как всегда, было больше, чем ответов. Исследуя исторические факты, Линда не могла понять, почему сегодня многие свято верят в якобы непреложную истину, в то, что крах СССР был неминуем? Что отделение Украины пошло ей на пользу, а не во вред? Не понимала Линда и почему подобные пылкие заверения напоминали ей крики профашистских политиков, восславляющих банальный геноцид.

На мониторе мелькала статистика:

СССР, 1985 год:

— объём ВВП составлял 3494 млрд. рублей и был в 2,9 раза больше, чем в 1964 г., и в 1,4 раза больше, чем в 1977 г.;

— вторая экономика мира — примерно четыре Китая и 60% США по объему ВВП;

— 2-е место в мире по объёму промышленной продукции;

— 3-е месте в мире по выпуску продукции машиностроения;

— промышленной продукции производилось больше, чем во всём мире в 1950 году;

— СССР добывал примерно 625 млн. тонн нефти;

— выпускал цемента в 1,7 раз больше, чем США;

— занимал 2-е место в мире по площади виноградников и 3-е — по объёмам производства вин;

— экспортировал 10,7% добываемого газа и 19,7% нефти.

В голове мельтешили вопросы. Неужели мощному Советскому Союзу грозила скорая и безоговорочная смерть?..

Высокоразвитая тяжелая и легкая промышленность, лидерство в области космонавтики и ракетостроения, атомной энергетики, в военных технологиях… Да и мощная научная база: советская система образования, особенно в инженерно-технических специальностях, занимала лидирующее место в мире. В 1975 году в СССР насчитывалось более 1,2 млн. научных работников… И так далее, и тому подобное.

«А быть может, тогда кто-то просто очень сильно захотел развалить эту державу? — появились у неё сомнения. — Быть может, тот же кто-то сейчас пытается добить разваленный СССР?»

Как было не запутаться художнице-ирландке во всех событиях последних лет, громивших вековые славянские узы, если сами славяне, сами православные творили несусветное.

Вся обстановка вокруг была накалена до предела. Рядом с Линдой сидели двое и тихо говорили между собой. Неожиданно тот, кто был помоложе, возмущенно обратился к своему собеседнику:

— Мне кажется, что всех нас просто используют, сначала стравливали с Беркутом и правоохранителями, потом — с крымчанами, после — с Россией, теперь пытаются стравить с юго-востоком Украины. И всё, что я сейчас говорю, попадает под статью сепаратизма и терроризма. Кому это выгодно? Кому это нужно, чтобы славяне убивали друг друга? И почему киевская власть боится референдума?

Почувствовав нарастающую гневную нотку в разговоре соседей, Линда встала и пошла к выходу из аэропорта, чтобы вдохнуть свежего воздуха.

Вдруг художница услышала обращение на английском языке:

— Линда, привет! Извини, что задержался!

Диакон Сергий, бывший когда-то в миру Сергеем Дацюком, выглядел далеко не старым мужчиной. Породистое лицо с красивой черной бородой, украшенной живописным орнаментом из многочисленных серебристо-седых волосков, было весьма свежим, ухоженным и даже покрытым ровным золотистым загаром, словно у какой-нибудь фотомодели. Обычный пиджак песочного цвета и джинсы не выдавали в своём хозяине принадлежность к духовному сану, скорее, создавали самый обычный повседневный образ. Однако живые и умные глаза таили в себе нечто затаенное, что в народе называется «себе на уме».

Увидев Линду, он не стал разыгрывать из себя церковного служителя, а встретил её самым светским образом — то есть вышел навстречу, приветливо обнял, перехватил ручку её чемодана и пригласил следовать за ним. Буквально через пятнадцать минут они уже сидели в машине диакона Сергия, и Линда быстро тараторила по-английски:

— Я очень волнуюсь, поскольку уже месяц никак не могу дозвониться до матери МарТина и она не отвечает на мои электронные письма. Я и правда сильно переживаю, ведь у МарТина больное сердце, не дай Бог с ним что-то случилось.

— Линда, успокойся, пожалуйста. Адрес, где находится МарТин, у нас есть, так что мы сделаем ему сюрприз своим приездом.

— Спасибо, Серж, я никогда не сомневалась в тебе.

— Сейчас поедем ко мне домой. Там нас ждет праздничный ужин и моя супруга с детьми.

Линда не хотела ехать в дом диакона Сергия по двум причинам: первой, самая веская, был МарТин, к которому следовало ехать без промедлений, второй — пикантные обстоятельства прошлых лет, по-прежнему висевшие тяжелым камнем на её сердце, поскольку она осознавала свою непосредственную причастность, некую вину и обиду, основанную на самой банальной женской ревности.

Много лет назад, уже будучи женатым, сей пастырь духовный был пойман с поличным — оказался блудник. Воспылав страстью к необыкновенно душевному и красивому британскому существу, близкой подруге Линды, он будто потерял голову. В ту пору Линда приехала на Украину не одна и не с братом, как она это обычно делала, а со своей подругой, едва достигшей совершеннолетия, фотомоделью и гитаристкой Эммой, частенько позировавшей ей для неординарно продвинутых ню-работ. Диакон Сергий радушно принял их у себя в квартире под Киевом, а после предложил всем вместе перебраться на его дачу в Козине. С первых дней он, не скрывая своих чувств, ухаживал за странной Эммой, пленявшей его не только своеобразными внешними данными, но и песнями собственного сочинения, которые она исполняла своим бархатистым по-мужски низким голосом. Сложно понять, чем могла так сильно приглянуться диакону чрезмерно худая, долговязая, короткостриженная, с наполовину выбритой головой и с пацанскими чертами лица британка. Её тело было испещрено татуировками и пирсингом. Всей своей внешностью она скорее походила на неопрятного юношу-панка, нежели на безукоризненную модель красотку с пуританскими взглядами. Единственное, что выдавало в ней принадлежность к женскому полу — так это большая грудь. Дальше было больше.

После недельного обхаживания диакон вломился к ней в баню и поначалу чуть не лишился дара речи, увидев, что Эмма — это парень с сиськами и членом! Причем, сиськи и член были довольно таки внушительных рамеров! Одним словом, самый настоящий трансвестит с гладковыбритыми гениталиями, позиционирующий себя как стопроцентная девушка с «прибамбасиком»! Придя в себя, диакон резко крикнул: «Вылупок злодний!», неестественно засмеялся, перешел на гогот и в истерике выскочил прочь. Поведение священника и смех его точно кнутом ожгли Эмму. Фотомодель сразу же начала испытывать к Сергию крайнюю неприязнь. Он же, напротив, закончив биться в истерическом смехе, задумался и глубоко ушёл в себя.

Странные, неведомые ранее чувства и желания сковали мозг и волю диакона. Неожиданно для себя самого он ощутил невероятную потребность в этом существе, бывшем снизу наполовину стройным юношей, сверху наполовину милой девушкой.

Два дня прошли как в бреду, похожий на зомби диакон накинулся на Эмму у кухонной плиты, когда та в мини-халате готовила кофе, и чуть не изнасиловал, она его кипятком обварила. Эмма (всё-таки, по её нестерпимому желанию, отнесём это существо к женскому роду) поначалу делилась всем с Линдой, после рассказала и жене священника. Диакон все отрицал. Хорошая мудрая жена диакона Сергия не стала устраивать семейных сцен из-за события на кухне и всего того, что ему предшествовало, не мудрствуя лукаво, свела ситуацию на нет.

Диакон же просто ослеп от страсти и опять пристал к Эмме — как-то утром они случайно остались дома одни, все разбежались по делам. Во время чаепития на террасе снова принялся домогаться, а фотомодель Эмма, которая не была дурой, схватила его за бороду да клок волос и вырвала.

Тут уже и жена не стерпела. А узнав от Линды, что Эмма трансвестит, собирающийся полностью сменить пол — помутнела в рассудке. Очухавшись, призвала в дом священников — протоиерея Андрония, протоиерея Митрофана и отца Афанасия Бечавского, с которыми ее муж вел службу в храме. Разбирательство специальное по этому блудному делу потребовала. Поп хотел было вывернуться: «Клевета! Видит Бог, по ошибке, а может, и по злобе брата вашего во Христе эти фурии очерняют!», указывал он на жену и Линду. Но ошпаренное тело, клок волос и соседка по участку, через окно видевшая всё, — улики неопровержимые. Жена поповская, Линда и сама Эмма позорили диакона Сергия на чем свет стоит, обращаясь к нему не как к священнослужителю, но попросту по фамилии — Дацюк, обещая ему адские муки еще при жизни. «Это ж надо! На мужика с сиськами позарился! От СПИДа или ещё от какой гадости заживо сгниешь!» «Господи! И на кого я запала? — мысленно буйствовала ревнивая Линда, — Гомосек в рясе!» Старики-священники сидели за столом, словно свинцом налитые.

Бурное получилось разбирательство. Много чего диакону припомнили, чрезмерно частое винопитие, например. И даже близкий по духу товарищ диакона Сергия, красивый прямоносый протоиерей Митрофан с лоснящимися от поддельного тайского кокосового масла черными, подрубленными в скобку волосами, тоже укоризненно качал головой.

Не выдержал диакон, сбежал. Жил какое-то время у брата в Житомере. Каялся потом долго, все прощения вымаливал, чтобы остаться при церкви. Простили…

— Нет, Серж, извини, но я прошу тебя, поехали сразу за МарТином, а потом уже будут и ужины, и всё остальное.

— Но отсюда почти семьсот километров!

— Неважно! Хоть семь тысяч! Пожалуйста! Я умоляю тебя!

Диакон Сергий задумался и не нашелся что возразить. Линда смотрела на него так, словно от его решения зависела жизнь всего человечества сразу. Затем он сказал отрывисто и уверенно:

— Хорошо. Будь по-твоему. Но только сначала мы всё же заедем ко мне, и я переоденусь в рясу. Одежда духовника поможет нам во время пути. Террористы в Безславинске продолжают провокации против украинских силовиков с целью их дискредитации, страдают и мирные жители. И нам с тобой надо быть очень осторожными. С Богом!

Вот это его «С Богом!» родило у Линды ощущение первой одержанной победы, теперь она не сомневалась ни на минуту, что нашла на Украине единомышленника и друга, готового реабилитироваться в её глазах и разделить с ней трудности и, быть может, даже опасности, неминуемо грядущие впереди. Забрезжила ещё и надежда, что всё-таки Сергий обратит на неё внимание не только как на знакомую иностранку, но и как на женщину, по-прежнему горящую плотским желанием.

Окончательно стемнело, когда грозный кортеж из ГАЗели и древней немецкой легковушки въехал на улицу Скотобазная. Единственным шикарным коттеджем, обнесенным высоким забором, способным выдержать удары средневековых стенобитных орудий, был дом прокурорши Ромаковой. Возле её замка-коттеджа обе машины и остановились. На всех автомобилях отсутствовали номерные знаки.

Первым вышел ростовский «доброволец», сидевший на переднем сиденье легковушки рядом с водителем. С розовым лицом, не обремененным интеллектом, он был наименее ценным членом всего «экипажа», поэтому кавказец-бородач бесцеремонно послал его на разведку, дополнив свое приказание своеобразной шуткой-прибауткой:

— Сходи, дружок, провентилируй лужок.

Оказавшись возле железной калитки, бандит по кличке Дружок несколько раз оглянулся по сторонам, при этом каждый раз поворачиваясь всем телом, словно его могучая шея уже не способна была управлять головой. Затем бросил беглый взгляд на покинутую им «аудюху», словно бы прикидывая путь к отступлению, и, наконец, нажал толстым пальцем кнопку переговорного устройства.

— Кого принесло в таку годину? — неприветливо спросил незримый страж ворот.

— Открывай, дед, к морячку мы.

— Так гуляє він с жинкой и с малым!

— Тогда посылку для него прими.

— Кидай через забір.

— Ты охренел? Она полтонны весит! В газели лежит, выгружать трэбо.

Железные ворота медленно поползли в сторону. Обе машины оказались на территории двора и, мягко шурша шинами, подкатили к центральному входу в особняк.

Пока ворота закрывались, из кузова газели выскочило четыре человека в униформах и масках на лицах. Асусен Акаков тоже натянул маску и жестом указал «дружку» с розовым лицом последовать его примеру.

Дверь отворилась, и на пороге показался дед Кузьма, к голове которого тут же был приставлен ствол пистолета.

— Тихо, дед, ежели жить хочешь…

Как во сне, возвращался домой МарТин, прижимая к окровавленной груди видеокамеру. Рваными отрывками в его голове всплывали фрагменты недавних событий: вот он бежит к Энни, чтобы рассказать о своей маме, вот он видит много крови и бушующего отца Энни, вот он уже с Энни во дворе, дальше откровение, признание, поцелуй… Затем с соседкой он тащит беспомощную Энни в дом, там опять этот запах рвоты, свежей крови, он теряет сознание и падает на пол, словно в безмолвную трясину…

Проходя мимо освещенного особняка прокурорши, МарТин вдруг вспомнил их недавний разговор с Энни:

«Я самая лучшая танцовщица в мире! Эх, жаль, что сейчас нет той метлы, которую ты подарил Генке на свадьбу! А то бы я на ней полетала!

— Она понравилась тебе?

— Ещё как! Особенно идея с разноцветными бантиками и цветочками на хворостинках. Я тоже такую хочу-у-у!!!»

Он остановился, посмотрел на окна, в которых горел тусклый свет. Внутри дома двигались тени людей.

— Очень плохо просить подарок обратно, но для Энни метла сейчас важнее, чем для жениха и невесты, — тихо сказал МарТин, подошел к воротам и толкнул калитку. Она открылась.

Тем временем в особняке никто не ждал гостей, а Степанида Владимировна, уютно расположившись в огромном кабинете с сигаретой в руках, отходила от «Пира во время чумы». Несмотря на всю торжественность момента, одета эта грузная женщина с вальяжно-покровительственными манерами была весьма по-домашнему — в короткую рубашку красного цвета, подпоясанную поясничным корсетом — остеохондроз замучил, светлые спортивные брюки и мягкие домашние мокасины. Если бы на ногах у Ромаковой были красные шаровары и сапожки, она бы была похожа на казака из Запорожской сечи. Сидя в кресле, прокурорша свободной рукой поглаживала лежавшего у её ног огромного мраморного дога, своего любимого Айдара, который, как обычно, периодически зевал во всю пасть, обнажая страшные зубы и длинный розовый язык. Другой рукой она почесывала свою огромную грушевидную грудь.

Во время одного из таких зевков в кабинете появился «дружок» с розовым лицом, спрятанным за черной маской. Как только он вошел, вальяжность прокурорши мгновенно улетучилась. Она порывисто поднялась с кресла и кинулась к письменному столу. Выдвинув верхний ящик, Ромакова достала оттуда пистолет, передернула ствол и навела его на чужака:

— Ты ещё кто такой?

Айдар грозно зарычал и сделал несколько шагов в сторону ростовского «добровольца».

Из-за спины «дружка» выглянула голова деда Кузьмы с приставленным к виску дулом пистолета.

— Ось и до нас дісталися… — печально констатировал Кузьма, которого, толкая в спину, завел в центр кабинета кавказец-бородач.

— Айдар! Сидеть! — приказала прокурорша.

— Правильно, Айдар, посиди, покамест мы с твоей хозяюшкой все вопросы порешаем, — угрожающе вкрадчиво заговорил Асусен. — Настало время, тётя, по счетам платить…

Кавказец-бородач внимательно посмотрел на висевший на стене короб, обрамленный красивой резной рамкой, в котором под стеклом красовался дореволюционный золотой кортик с надписью «За храбрость». Эта награда, приравнивавшаяся когда-то к ордену, была приобретена прокуроршей Ромаковой много лет назад у перекупщика краденного, и все эти годы она выдавала неизвестно чей кортик за семейную реликвию. Дескать, во времена правления Александра I её прапрадед, боевой офицер, получил золотое оружие за совершенный подвиг перед отечеством! В эту легенду верил даже Генка…

Разговор главаря банды Акакова и прокурорши Ромаковой, моментально уловившей кавказский акцент собеседника, с самого начала пошел тяжело. В воздухе повисла опасность. И даже уютная обстановка кабинета, сделанного в помпезном турецком стиле, — то есть для неспешной беседы двух деловых людей за бокалом старого армянского коньяка или, на крайний случай, Ромаковской убойной «пятитравки», — не смогла тут помочь.

— Вы, бандюганы, давайте не тупите, — держа пистолет на вытянутых руках, резко заявила Ромакова. — За мной такие люди стоят, шо вам не поздоровится!

— Это ты, овца полоумная, не тупи! Давай бабло и драгоценности, иначе порешим вас всех тут!

— Ты, бля, вонючий таракан нерусский, которого я могу раздавить в любую минуту!

После столь радикального оскорбления воцарилась небольшая пауза, которую нарушил Акаков:

— Слышь, ты, корова безумная! Это не мы «нерусские»! Это вы не кавказцы!

— Утухни, в натуре! — цыкнул «дружок» и сделал шаг вперед.

Айдар, почувствовав явную угрозу со стороны незваных гостей, кинулся на «дружка», оскалил огнедышащую пасть и завалил того на пол. Дог мгновенно оказался на груди своей добычи, мертвой хваткой вцепившись огромными зубами в горло бандита и грозно рыча, моментально продырявил кожу и мышцы своими клыками. «Дружок» захрипел и забился в конвульсиях. Зрелище оказалось настолько впечатляющим, что не на шутку перепуганный главарь Акаков, прячась за Кузьмой, выстрелил в собаку несколько раз подряд, прекратив жать на курок лишь тогда, когда дог затих на своей жертве, заливая ее собственной кровью. Всего одна пуля случайно угодила прямо в глаз верного «пса» главаря — «дружка», но этого было достаточно, чтобы тот замер под Айдаром навеки.

— А-а-а-а! Падла-а-а! — взвыла прокурорша, выстрелила в сторону Акакова, выронила пистолет и кинулась к любимому догу. Она обняла Айдара за шею, прижала к себе и тут же получила по затылку мощный удар.

Кстати, пуля прокурорши, предназначавшаяся главарю, досталась деду Кузьме — отстрелила левое ухо.

— Ах вы, суки беспредельные… — досадуя на собственную беспомощность и оплошность, проскрежетала зубами Степанида Владимировна, пришедшая в себя некоторое время спустя. На тот момент она, связанная скотчем, лежала вместе со своим мужем на полу. Рядом остывала туша ненаглядного Айдара и труп «дружка», а у её головы валялся пустой короб из-под кортика с разбитым стеклом.

Пока прокурорша, скорчившись на полу, орала от душевной и физической боли и материлась на чем свет стоит, кавказец-бородач, разгневанный неожиданной потерей в своих рядах, избивал Вахлона, который в одних трусах вышел из гостевой комнаты с вопросом: « Чо за стрельба-то?!».

К немалому разочарованию главаря ростовских «добровольцев», поверхностный обыск особняка не дал положительных результатов.

— Искать! Искать! — прорычал Акаков, обматывая скотчем обнаженное туловище Вахлона. — Должен быть сейф…

Когда МарТин вошел в гостиную, находившуюся прямо за входной дверью, и уже собрался сказать: «Извините! Кто дома?», со второго этажа раздались крики, собачий лай и выстрелы.

Интуитивно, как это делают детективы в американских триллерах, МарТин спрятался за статую Фемиды, стоявшую в углу гостиной и выполненную по заказу Степаниды Владимировны с точной копией её собственной физиономии.

Буквально через мгновение появились люди в черных масках и камуфляжной форме, все были вооружены, возбуждены и явно опасны.

У МарТина перехватило дыхание, загорелись уши, скрутило живот. Он вспомнил стойкого оловянного солдатика, подумал: «Я же не трус! Я, как и он, храбрый и стойкий!». И он нажал на кнопку видеокамеры, пошла запись. МарТин аккуратно просунул руку с видеокамерой между чашами весов статуи и замер.

Бандиты начали рыскать по полутемным комнатам, освещенным лишь неяркими бра да лунным светом из окон. Подобно привидению, из своей комнаты вышла младшая сестра прокурорши Ромаковой — кривая и немая Дуняша, но была молниеносно уложена на пол мощным ударом приклада по носу. Меньше всего из них повезло тому, кто вздумал сунуться за тяжелую бархатную портьеру. Здесь он тут же уткнулся лбом в холодное дуло восьмипатронного охотничьего дробовика, который держал прятавшийся за занавесью Генка. Он минуту назад тайно проник в дом и, оценив обстановку, начал действовать.

— Подохни, гнида! — быстро произнес Генка, нажимая на курок.

Забрызгав всю стену тем, что при жизни заменяло ему мозги, «доброволец» тяжело рухнул на пол. Что касается Генки, то он, поневоле вспомнив лихую молодость и службу в армии, проявил недюжинное проворство. Для начала, он, лихо перезаряжая дробовик, выстрелил наугад несколько раз подряд, чем заставил нападающих прижаться к полу и даже отползти назад. Затем, отступив на шаг от окна, резко бросился на него всей своей тушей и под оглушительный звон стекол тяжело вывалился наружу на задний двор.

Когда кавказец-бородач опомнился и подбежал к разбитому окну, Генки рядом не оказалось.

— О, сука, куда он мог деться?!

Ответа, разумеется, не последовало, зато в этот момент из задней части дома донеслось несколько выстрелов, и послышался истеричный вопль водителя. Его явно кто-то преследовал, поскольку крики о помощи быстро приближались, и был слышен топот бегущих ног. Акаков насторожился — и вовремя! В каминный зал ввалился один из его подручных с окровавленными после дробового выстрела Генки руками и лицом, он кричал:

— Асусенчик! Валим отсюда! Атас!

Главарь банды стоял совсем рядом с МарТином, но не видел его, хотя сам МарТин не только видел, но, казалось, чувствовал каждый вздох, каждое движение этого далеко не мультяшного злодея.

«Только бы всё записалось, — думал, трепеща от страха, МарТин, — Мне же никто в Лондоне не поверит, если я такое расскажу! Да и здесь-то не все поверят… Видеокамера, пожалуйста, всё-всё засними!»

Где-то в глубинах анфилады раздался выстрел из помпового дробовика, после которого бандит замертво свалился прямо к ногам своего главаря.

— Братва, вы где?!

Встревоженный стрельбой, ещё один «доброволец» вбежал в комнату, держа наперевес штурмовую винтовку, и был тут же сражен ружейным выстрелом, выпущенным прямо в его грудь.

Для оставшихся в живых бойцов покинуть особняк прокурорши, залитый свежей кровью и напоминавший поле битвы, оказалось более сложным делом, чем туда ворваться. Во-первых, они лишились главаря — кавказец-бородач оказался самым обычным трусом, а потому под шумок выскочил из окна, разбитого Генкой, и был таков, во-вторых, — и это было гораздо хуже! — им пришлось с боем пробиваться к автотранспорту, так как Генка палил без остановки, то и дело перезаряжая охотничий дробовик.

Один из выстрелов пришелся в красный угол каминного зала, центральная икона триптиха — Святая Троица — раскололась на части, а вся композиция разлетелась в разные стороны.

Пока шла отчаянная, хорошо слышимая на всю округу перестрелка в доме, к воротам подъехал УАЗик. Оттуда выскочило пятеро бойцов из банды Скворца, вызванных Викой на подмогу. Сама она вместе с сыном пряталась за стволом высокого дуба. Несмотря на безнадежные сигналы клаксона, ворота местной братве так никто и не открыл, и они, словно ниндзя, лихо перемахнули через забор.

Все это случилось как раз в тот момент, когда отряд Асусена Акакова начал покидать особняк. Поскольку Скворцовские бандиты оказались в тени забора, а ростовские «добровольцы» — на фоне освещенного дома, то они сразу же понесли потери. Раненому, которого волокли на себе двое соратников, досталось никак не меньше шести пуль, так что в медицинской помощи он уже больше не нуждался. Из трёх оставшихся в живых бойцов один был тяжело ранен. А нападавших было пятеро — здоровых, озлобленных, снаряженных полными обоймами, умело прячущихся и перебегающих с места на место. Кто-то из бандитов, возможно, и сам Скворец, кинул гранату, она ударилась о косяк двери, отскочила и разорвалась прямо под мотоциклом Вахлона, припаркованным у ступенек.

Несладко пришлось бы «неустрашимому» кавказцу-бородачу, если бы ему не удалось скрыться в глубине сада и перелезть через высокий забор — зол был Скворец на всех этих «пришлых ополченцев».

Добить оставшихся оказалось делом техники, да и Генка тоже принял участие, палил наугад из своего дробовика. Причем ему повезло меньше, чем его отцу: один из «добровольцев» успел продырявить его левую руку не совсем метким выстрелом — метился-то он явно в сердце.

Кроме Айдара, над тушей которого до утра рыдала прокурорша, всем членам ее семьи удалось выжить. Сейф, вмонтированный в подвальную стену за бойлером и содержащий в себе накопленные годами богатства, так и не был обнаружен «силовиками».

Несмотря на радостный факт, что сильно отдубашенному Вахлону удалось выжить, — он скулил шакалом, — мотоцикл, взятый напрокат у питерского друга, не подлежал восстановлению…

Все трупы «добровольцев» покидали в кузов ГАЗели.

Спустя какое-то время, когда внутри особняка Ромаковой вовсю полыхала радость от победы местных бандюков, после того, как УАЗик с братвой укатил восвояси, оставив за собой легкий привкус выхлопных газов, откуда-то из кустов, расположенных возле реки Собачеевки, с трудом выбрался бородатый человек с пистолетом в руке и сильно разодранной ногой чуть выше колена. Первым делом он, превозмогая жуткую боль, доковылял до берега, лёг на живот и принялся по-собачьи лакать речную воду. После перевернулся на спину, отчаянно крикнул прямо в черное звездное небо: «Сука!..» — и завыл. Затем, услышав вдали людские крики: «Прокуроршу ограбили!..», «Бандиты в Отрежке!..», направился прочь, к своему логову, в сторону горы Кобачун, то и дело падая и сильно хромая на раненную ногу.

«Очухаюсь, окрепну силами и вернусь! Всех вас, паскуды, порешу!» — думал главарь банды, от которой остался лишь белобрысый пацан, стороживший в логове награбленное.

Вдруг за спиной послышались странные звуки, и Акаков резко повернулся.

— Пуцит кунем! — крайне грязно матернулся бородач, упомянув задний проход чьего-то папы. В полутьме, буквально в паре метров от себя, он увидел странное существо, измазанное запекшейся кровью, с лицом пришельца и с видеокамерой в руках, объектив которой был четко направлен ему в глаза. Бородач не на шутку струхнул и даже на какой-то момент растерялся, но, оценив ситуацию, оглядевшись по сторонам, он спросил МарТина:

— Ты откуда нарисовался и чё ты удумал? Ну-ка, дай сюда!

Акаков попытался вырвать из рук юного кинокорреспондента камеру, но МарТин отпрянул назад и, поскользнувшись на сырой от росы траве, упал навзничь. Кавказец-бородач накинулся на подростка подобно коршуну, атаковавшего беззащитного цыпленка.

— Слышь ты, Квазимодо! Дай камеру! — рычал и скрежетал зубами главарь.

— Ньет! Ньет! Ньельзья! Мой видео! — закричал МарТин и приготовился к самому худшему, когда страшный человек занёс над его головой свой огромный кулак.

— Аа-аа-аа! — вдруг заорал бородатый Акаков, и вслед за его воплем послышалось грозное рычание собаки.

В его рваную рану на ноге вонзились зубы благодарного «пьёсика». За сотню с лишним метров он учуял запах МарТина и кинулся в надежде полакомиться ещё чем-нибудь необыкновенно вкусным, но увидев, как пахнущий запахом вражды и опасности человек трясет за грудки его недавнего кормилица и освободителя, пёс вцепился в кровоточащую ногу недруга.

Несколько раз кавказец-бородач ударил пса по голове, но это лишь принесло обратный эффект. Все мышцы и жилы животного налились силой, холодная ярость закипела в крови. Ещё сильнее сдавив челюсти, пес почувствовал под зубами берцовую человеческую кость.

«Черт, да где же мой пистолет?!» — мелькнуло в голове Акакова, ощупывавшего свои бока.

— Вот он! — найдя оружие под ремнем на пояснице, воскликнул он и трясущимися от невероятной боли в ноге руками направил дуло в шею пса.

— Ноу! — закричал МарТин и толкнул бородатого монстра в плечо. Как это произошло, теперь уже не ясно, но последняя пуля, вылетевшая из дула в струе пламени, отстрелила МарТину самый кончик его забавного острого носа.

Боль и страх смешались воедино. Два мрачных по своей природе чувства сковали МарТину руки и ноги в тяжелые невидимые кандалы.

А грохот от выстрела так перепугал его, что он буквально потерял дар речи и не мог вымолвить ни единого слова.

И когда МарТин приготовился к худшему, из-за кустов появился Гаррет. Со словами «Иногда, МарТин, нужно и побороться за справедливость!» он набросился на страшного кавказца-бородача, обхватил его обеими руками за шею, потянул назад и добавил: — Действуй, сынок!

Набрав побольше воздуха в лёгкие, МарТин слегка наклонился вперёд и закричал прямо в бороду Акакова по-английски:

— Я МарТин! Стойкий солдатик МарТин! И это моя война и любовь!

Сразу после этого МарТин, уподобившись «пьёсику», вцепился зубами в ещё не травмированную ногу кавказца-бородача и по-собачьи зарычал. Когда МарТин и «пьёсик» встретились взглядами, терзая зубами конечности бандита, то они улыбнулись друг другу глазами и, словно игривые щенята, принялись ещё сильнее трепать Акакова. Из-за пазухи рубашки главаря чуть было не вывалился золотой кортик.

«Ну, уж эту игрушку я никому не отдам»!

— Ах вы, поросята! — скрежеща зубами, обратился Акаков к МарТину и псу. — Да я вас сейчас обоих и без ствола заломаю…

Всегда матовое лицо Акакова теперь было красным, точно его вымазали свеклой. Заплывшие, сонные от постоянного курения анаши глазки теперь, распаленные ненавистью, казались огненными, как у поднявшегося на дыбки медведя.

Неизвестно, чем бы закончилась эта схватка, если бы на помощь не подоспел Натаныч.

Он уже который час носился по Отрежке, по Безславинску в поисках пропавшего внука. Окончательно выбившись из сил, побрел старый еврей к дому прокурорши, к своему закадычному товарищу Кузьме Кузьмичу, и уже на подходе к забору услышал, как у реки хлопнул выстрел, гулко отдавшийся эхом, и вслед за выстрелом — отчаянный крик МарТина.

«Бэтажок-таки» Натаныча пришелся как нельзя кстати — именно им, своим верным костылём он оглоушил кавказца-бородача и сопроводил своё действие словами:

— Ви-таки не поверите, руки сами тянутся набить вам морду…

Прошло больше часа, когда МарТина уже отмыли от крови и грязи в джакузи Ромаковского особняка, кривая и немая Дуняша наложила ему на раненый нос повязку с мазью и крепко обмотала своё произведение лейкопластырем. Натаныча с его внуком напоили чаем — особенно суетилась Вика, которая, в отличие от своего недавнего отношения к «чучелу огородному», как к дебилу, теперь увидела в МарТине просто-таки героя! А в «поханом еврее» — уважаемого старца! «Пьесику» по просьбе МарТина навалили глубокую миску холодца. Даже сильно побитый Вахлон дружески обнял «долбоящера» со словами:

— Ну ты, блин, в натуре, тугева форэва!

Генка, получивший назад «семейную реликвию» — кортик прапрадеда, тотчас по первой же просьбе МарТина вернул ему его же свадебный подарок — весёлую метлу и пообещал МарТину полное покровительство со своей стороны, после сопроводил его и Натаныча до хаты, где их поджидала с заплаканными глазами и несчастным лицом баба Зоя.

— Я чуть сума не сошла! Господи! Не знала, што и думать!

— Шо ты круглыми сутками себе думаешь да накручиваешь? — принялся успокаивать жену Натаныч. — Наш МарТын такого бандюка перемартынил, шо ты не поверишь!

В крещальне при храме, именно так называл крестильную комнату отец Григорий, было светло от восковых свечей и утреннего солнечного света, янтарными лучами упиравшегося в чистый пол и деревянную восьмидесятиведерную купель с прохладной водой. Несмотря на начинающийся солнцепёк и веселое щебетание птиц, в крещальне было прохладно и тихо.

Крещение МарТина совпало с Днём Святой Троицы — большой православный праздник, на который собралось много людей. Отец Григорий в старенькой изумрудно-золотистой ризе. Матушка Анисия в темно-коричневом платье до пят, сшитом из китайского шелка, и зелёном платке на голове. Кузьма с прокуроршей Ромаковой, Натаныч, Генка и Шарип Ахмедович стояли строго по стойке смирно.

Учителя английского позвала матушка Анисия по просьбе отца Григория — уж больно ему, сердечному, хотелось донести до МарТина всю суть происходящего во время православного крещения.

Все мужики, исключая Генку, — он был по-прежнему в парадной морской форме, — были в наутюженных костюмах поверх чистого белья. Позади них толкались бабы, торопливо крестя лбы и шепчась друг с дружкой. Вика цыкала на своего сына, не желавшего сохранять подобающее спокойствие.

Вопреки правилам таинства крещения, с позволения батюшки в крещальне собралось много народу — всем хотелось посмотреть, как «монгола крещать да купать будут».

Генке, который вызвался быть крестным МарТина, полагалось читать молитву «Символ веры», и читал он её скромно и тихо, с листа:

— Верую в единого Бога Отца Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым…

Баба Зоя пристроилась рядом с МарТином, стоявшим в одних трусах посреди крещальни с опущенной вниз головой. Он не мог объяснить нахлынувшего на него чувства, но было почему-то страшно. МарТину, ставшему центром внимания для всех присутствовавших, казалось, что сейчас произойдёт нечто непонятное, накладывающее на него печать ответственности, разоблачающее все ранее совершенные им грехи. Он стоял и напряженно вспоминал, какие именно проступки он совершил за свою непродолжительную жизнь. Унёс гуся со свадьбы, не заступился за Энни в сарае, перед Новым Годом выкурил с одноклассниками сигарету — не понравилось, не поздравил тётю Линду с днём рождения, но это не специально, просто он не помнил номера её сотового телефона, а его мобильник украли… Ещё не понятно, почему все были такие серьёзные и даже печальные, ведь Бэб-Зая сказала, что крещение — это праздник и второе рождение.

Позади отца Григория у окна стоял церковный хор: две взрослые тётки с серыми лицами да коротконогий, толстогрудый, сливочно-желтый, паренёк.

— Ты, Шарип Ахмедович, слово в слово переводи всё, — указал отец Григорий, — важно, чтобы раб божий понимал происходящее.

— Хорошо-хорошо, батюшка, по-возможности постараюсь.

После отец Григорий трижды благословил МарТина и, возложив руку на его голову, начал чтение молитвы на наречение имени.

Перед чтением огласительных молитв отец Григорий три раза дунул в лицо МарТину и сказал Шарипу Ахмедовичу:

— Это священнодействие символически связано с моментом творение человека, когда Бог взял созданного из праха земного человека и вдунул в лицо его дыхание жизни, и стал человек душою живою! Переводи.

Учитель английского языка напряженно вытянулся — никогда в жизни он не был на крещении и никогда не переводил православных молитв. Обратившись к МарТину, он выдал приблизительно следующее:

— Это есть святое дело. Момент создания человека. Бог берёт мертвую землю и дышит в это. Человек становится жив. Дышит — и душа жива. Понятно?

МарТин утвердительно закивал головой, хотя из нарисованной Шарипом Ахмедовичем картины не понял ничего. Оставалось надеяться лишь на то, что когда-нибудь он доберётся до Интернета и внимательно почитает о сути и содержании православного крещения.

— Помолимся, братие…

Блестит потная лысина деда Кузьмы, мечутся по ней отблески свечей. Шумно вскидывает он короткие руки над головой, бьётся лбом о кафельный пол.

Натаныч и крестный Генка молятся беззвучно, и во время молитвы лица их суровы, не как в жизни, словно они молча переругиваются друг с другом.

Хотя в этом и не было нужды, но все бабы встали на колени, зашевелили губами, зажужжали. Только Бэб-Зая стояла рядом с купелью, устало опираясь на свои костыли. МарТин покосился на неё, на деда Кузьму с его неизменной «пиратской» повязкой, закрыл глаза и, словно в кинематографе, увидел, что это не его бабушка, а Джон Сильвер — одноногий главарь пиратов из «Острова сокровищ». Бэб-Зае не хватало только попугая на плече и пиратской шляпы-треуголки, чтобы повернуться и, ударяя протезом по полу, заковылять к выходу, уже на пороге сказать: «МарТин Маккарти, если ты хочешь узнать правду о том, кто, когда и где зарыл на острове Сокровищ пиастры капитана Флинта — путь указан на карте Билли Бонса, а карта у меня за пазухой. Жду тебя на выходе в течение пяти минут. Мой экипаж ты узнаешь по двум вороным жеребцам».

И вот МарТин выходит из крещальни, которая уже трансформировалась в прибрежный трактир «Адмирала Бенбоу», и он оказывается не в Отрежке, а на юго-западе родной Англии, недалеко от города Бристоль.

Пахнет приключениями. Среди множества повозок и экипажей он находит тот, что с двумя вороными, принадлежащий Джону Сильверу, и они вместе с командой пиратов, набившихся в экипаж до отказа, отправляются на шхуну «Испаньола»…

— МарТин, очнись, — слегка потряс его учитель английского.

Для того, чтобы МарТин отказался от зла и сатаны, Генка развернул его на запад, и отец Григорий трижды спросил:

— Отрекаешься ли ты от сатаны, и от всех дел его, и всех его ангелов, и от всякого служения ему, и от всякой гордыни его?

— Отрекаюсь, — сказал Генка, а Шарип Ахмедович добавил по-английски:

— Повторяй за ним.

— Отресшкас, — с трудом выговорил МарТин.

Отец Григорий застегнул медные застежки на сафьяновых корках, перекрестил книгу, троекратно поцеловал и положил на полку. Бабы и мужики, кряхтя, поднялись с колен.

— Прости, Господи! — тихим баском причитала старуха. — Совсем разум потеряли, на крещение иноверца позвали!

Но ни на подобные реплики, ни на косые взгляды прихожан учитель английского языка не обращал внимания. Он всегда считал, что религий может быть бесконечное количество, однако люди всегда будут делиться только на две категории — верующие и неверующие. Хотя, и самих верующих Шарип Ахмедович делил на две категории — на тех, кто верит в Бога и на тех, кто любит нашего Всевышнего. Любит так, как любит свою кровь, своего новорожденного ребенка, своих родителей, свою жизнь, наконец. Ведь верить в Бога вовсе не значит регулярно исполнять церковные обряды, «просчитывая» что Ему от нас нужно, смысл веры строится на искренней, обоюдной любви с нашим Создателем, которая и творит чудеса, которая и является смыслом нашего существования.

— Держи, потом ему ещё раз почитаешь, — протягивая Шарипу Ахмедовичу блокнот с молитвой «Символ веры», прошептал Генка.

После этого батюшка прочел молитву на освящение воды в купели, трижды окропил воду кисточкой с елеем и осуществил помазание МарТину — намазал лоб, грудь, уши, плечи, кисти рук и ноги елеем.

— Полезай в купель, — распорядился отец Григорий, указывая МарТину на кадушку. Тот повиновался. Батюшка пригнул его голову и троекратно окунул МарТина в купеле, приговаривая:

— Крещается раб Божий Мартын, во имя Отца, аминь, и Сына, аминь, и Святаго Духа, аминь!

На пояснице, на бедрах юноши появились серебряные пузырьки, кожа порозовела от холодной воды.

— Крещается раб божий МарТин Маккарти, отныне нарекаемый Мартыном!

— Мартыном! — повторили мужики и бабы в один голос. Мокрого «Мартына» под руки вынули из кадушки и, обернув в большое льняное полотенце, начали растирать под пение священных стихов.

После батюшка надел на МарТина, у которого зуб на зуб не попадал от холода, освященный крестик и совершил миропомазание — помазал лоб миррой, особым маслом, которое раз в год освещается Патриархом и считается великой святыней.

— Ты крестился, просветился, миропомазался, освятился, омылся, во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь… — проговорил над МарТином отец Григорий.

— Слава тебе, Господи! — шептала Бэб-Зая.

— Храни тебя Бог, Мартын! Храни тебя Бог! — подхватывал Натаныч.

Затем крестный Генка надел на МарТина белую крестильную рубашку и, взяв его за руку, трижды обошел с ним вокруг купели, а батюшка пропел: «Елицы во Христа креститеся…»

Вот и хор запел стихиру за отцом Григорием. Пели приглушенно, в один тон, на старый дониконовский лад. Через минуту тенорок паренька выделился средь сдавленного гудения:

Быстрее ветра МарТин кинулся к дому Энни.

— Мартынушка! Куда ты? — послышалось сзади, это кричала Бэб-Зая, стоя на выходе из храма. Но МарТину было не до объяснений.

Он бежал в одной крестильной рубахе, босиком, не чувствуя ног. Скорее, скорее! Ведь Энни нужна его помощь! Ведь теперь, если очень сильно захотеть, можно сотворить чудо! А Энни как никто другой нуждалась сейчас именно в чуде!

Через площадь, к реке, к известному каждому в Безславинске дому учительницы под большой берёзой бежал МарТин, задыхаясь. Лицо у него было мокро от слёз. Они лились сами по себе. В руке он сжимал серебряный крестик.

И только когда он добежал до порога и увидел, что дверь заперта и никого нет дома, силы его оставили. МарТин сел на крыльце, и обида, переполнявшая его, прорвалась, он закричал так пронзительно, точно над его головою занесли топор.

МарТин кричал долго. Всё звал:

— Энни! Энни! Любимая моя, единственная! Где же ты? Куда тебя забрали? Я же могу помочь тебе! Я могу сотворить чудо!

Над крышей дома учительницы засвистели пули, на соседней улице прогремел взрыв, вероятно, началось наступление, за забором послышались тревожные людские голоса:

— Убили!

— Ранили!

— Доктора!

— Скорую вызванивай, черт тебя побери!..

Голоса старались перекричать шум ветра и грохот орудий:

— Кого убили?

— Учителя английского — Шарипа Ахмедовича…

— Ещё кого?

— Я должен сотворить чудо… — твердил безустанно МарТин, глотая слезы, кусая рукав рубахи. МарТин не знал, что учитель английского языка ещё накануне, сразу же после свадьбы, принял решение забрать его в школу, в кабинет завуча по учебной части, где он сам жил на тот момент. В свою двухкомнатную квартиру в трехэтажке Шарип Ахмедович впустил большую многодетную семью, оставшуюся без крова после очередной бомбежки.

Одинокий учитель был категорически против отправки МарТина в интернат и хотел спрятать его у себя до окончания военных действий и выяснения всех нюансов. Но шальная пуля остановила биение доброго сердца наивного долговязого чеченского учителя английского языка. Не добежав до дома Александры Петровны каких-то тридцать шагов, он мгновенно остановился, изогнулся, как ветка на жарком огне, и упал, уронив наземь блокнот с молитвой «Символ веры»…

Послышался гул летевшего на низком расстоянии от земли военного самолета, он сбросил бомбу в микрорайоне Отрежка. Сильный взрыв со звуковой волной тряхнул весь городок. Пронзительно завыла сирена — воздушная тревога: людей оповещали о начале бомбардировки Безславинска.

Во двор дома резко зашли «донецкие корреспонденты». Их неожиданное появление испугало МарТина, он перестал кричать и выть. Оба были в касках и голубых бронежилетах, укомплектованных защитным воротом и паховой бронепанелью, на груди горела белая надпись «PRESS». Не знали наивные агенты, что украинские снайперы особенное предпочтение по отстреливанию противника отдают именно вот таким людям в касках с надписью «PRESS» и с фото-видеотехникой вместо оружия. Затихла и стрельба.

— Здравствуй, молодой человек! — на чистом английском заговорил Олежа Валерич, и МарТин кивнул в ответ. Незнакомцы окружили его, встав таким образом, что МарТину некуда было деться.

— Я знаю про твоё горе и готов тебе помочь, — продолжил Олежа Валерич вкрадчивым «материнским» голосом профессионального психотерапевта. — Скажу больше, я могу помочь не только тебе, но и твоим близким.

— А Энни? Энни вы можете помочь? — с надеждой спросил МарТин.

— Безусловно!

МарТин искренне обрадовался и подумал: «Началось! Ведь это же настоящее чудо, что появился дяденька, говорящий по-английски и готовый помочь Энни! Значит, я могу творить чудеса!»

— Тебя как зовут?

— МарТин.

— Меня зовут Фрэнк Баум.

— Так же, как американского писателя? — удивился МарТин.

— Да. Того, который написал сказку «Удивительный Волшебник из Страны Оз». И он был моим прапрадедушкой, — не поведя бровью, начал завоевывать доверие ласковый Олежа Валерич. — Но это не главное. Главное, что я хочу помочь тебе. Понимаешь?

— Понимаю.

— Тогда смотри мне прямо в глаза — это важно для тебя, будь внимателен, сосредоточься. Итак, главное — это моя миссия помогать людям. Сейчас в помощи нуждаешься ты и твои близкие. Я дам тебе особый прибор, с помощью которого ты сможешь изменить реальность, и всё пойдёт так, как ты пожелаешь. Как в сказке.

— Такое разве бывает? — ещё больше удивился МарТин.

— Такое есть. Но единственный недостаток прибора заключается в том, что использовать его можно только после захода солнца и только один раз. Понимаешь?

— Конечно! — обрадовался МарТин, в глазах которого загорелась надежда. Олежа Валерич достал из рюкзака продолговатую подарочную коробку, затем извлек из неё прибор с красной кнопкой.

— Значит, тебе, МарТин, нужно будет сказать своё желание и нажать на эту кнопку. Ты же ведь запомнил, когда можно нажимать кнопку?

— После захода солнца.

— Молодец. Мы тебе верим, — деланно добрым, вкрадчивым голосом волшебника говорил «писатель-сказочник», убирая прибор обратно в коробку, — не подведи нас, МарТин.

— Я сделаю всё как надо! Обещаю! А вы тоже пишите книги? Сказки? Ну, как ваш дедушка…

— Ты любишь сказки, МарТин?

— Да. И моя любимая — «Стойкий оловянный солдатик»!

— Чудесно! Я тоже люблю эту сказку и её главного героя. Какое невероятное совпадение — теперь ты, как и оловянный солдатик, имеешь своё ружьё в виде этого прибора. Неси его гордо, никому не отдавай и докажи всем, что ты можешь сотворить чудо.

— Клянусь своей жизнью, я сделаю всё как надо!

— И ещё, МарТин, скажи, где твоя видеокамера?

— Она дома.

— Хорошо. Ты снимал меня и моего товарища во время свадьбы?

— Снимал.

— Ты покажешь нам эту видеозапись? Нам очень интересно, как у тебя получилось.

— Конечно, покажу. Я очень старался и заснял всех-всех, но в основном Энни.

— Прекрасно! Ты славный малый, МарТин!

В этот момент на служебной машине к дому учительницы подъехал участковый инспектор с сержантом-водителем, лицо которого напоминало печального Пьеро.

— Вот вас-то всех я и разыскиваю! — обрадовался старлей Ябунин при виде МарТина и «донецких корреспондентов». — Ну-ка, живо полезайте все в машину! Педики-медведики!

«Нестриженный пудель» напряг мышцы рук и с каменным выражением лица приготовился к чему-то непредсказуемому, но Олежа Валерич остановил его прищуренным взглядом и едва заметным движением руки.

Несмотря на то, что машина пару раз останавливалась у группировавшихся в кучки ополченцев, а участковый инспектор спрашивал имена пострадавших после обстрела, добрались быстро.

Всю дорогу МарТин прижимал к груди коробку с прибором, и твердил, как заклинание, одно и то же: «Я сделаю всё как надо! Обещаю!», к сожалению или к счастью, участковый не понимал по-английски, иначе у него бы родилась масса разных дополнительных вопросов, кроме уже имеющихся, ко всей троице, сидевшей на заднем сиденье. «Донецкие корреспонденты» молчали, как статуи!

— Совсем монгол кукнулся, — констатировал Ябунин И. Г., вытаскивая МарТина из сине-белого жигуленка. — Этих вези в отдел, я позже подойду, и во всём разберемся.

«Лицо печального Пьеро» надавило на газ и оперативная машина скрылась за углом, увозя в своей утробе «сказочника» и «нестриженного пуделя», но отправились они не в отделение милиции и даже не в Страну Оз, а до первого безлюдного перекрестка, на котором Олежа Валерич отдал распоряжение и шея сержанта, как у курёнка, моментально оказалась переломлена сильными руками профессионального убийцы.

— «Хто хоче житии, той повинен боротися, а хто не захоче чинити опир у цьому свити вичной боротьби-той не заслуговує права на життя», — вдохновлено процитировав известнейшее высказывание Адольфа Гитлера, «нестриженный пудель» уселся за руль милицейской машины и взял курс на окрестности Отрежки.

Завладев табельным оружием милиционера, «корреспонденты» припарковали оперативный жигулёнок во дворе брошенного дома, труп сержанта скинули в колодец и быстрым шагом направились в сторону реки, где, перейдя её вброд, собирались покинуть Безславинск на долгое время, быть может, навсегда.

— Я так сподівався побачити тут російську військову техніку, а все виявилося вигадкою. Немає ні танків, ні БТРов, ні вертольотів, ні солдатів… Коротше, глава держави українського виявився плюгавеньким і паршивим брехунцем! — тихо констатировал «нестриженный пудель».

— Что ты надеялся увидеть? Российскую действующую армию?

— Він сказав, що тут воює ціла дивізія!

— Кто сказал?

— Дмитро Тимчук заявив офіційно, та і моє начальство запевняло мене в цьому. І представники НАТО підтверджували…

— Нашел кого слушать… Своей головы нет, что ли? Или у тебя весь ум в боевые единоборства уперся? Ты что, не знаешь, что дивизия — это две-три бригады? В каждой бригаде три с половиной тысячи солдат, до сорока танков Т-72 или Т-80, двадцать установок «Град», самоходные артиллерийские и зенитные установки, а суммарно в бригаде почти семьдесят чисто артиллерийских стволов калибра от ста миллиметров. Это не считая ПТУР и всяческих средств ПВО. Количество БМП и БТР сильно варьируется, но можно представить, что несколько тысяч вооруженных мужиков не пешком ходят, а ездят хотя бы на грузовиках. Вообрази себе эту колонну!

— Та ось і я думаю, що при тисячах космічних супутниках на орбітах, при технічних можливостях бачити з космосу сірникову коробку, просто смішні ці укропськие заяви. Челябінський метеорит світив всього декілька секунд, але його зняли на десятки пристроїв, — не на шутку разошелся здоровенный детина, словно в дезинформации обвиняли не украинское правительство и СМИ, а его лично. — Де фотки хоч би одного знищеного Т-90, де уламки літаків з червоними зірками на крилах? Ось і говорю, що немає тут жодної російської армії і техніки. А шкода…

— Ладно, черт с ними со всеми! — уставшим голосом сказал Олежа Валерич. — Пусть сами тут разбираются. Наша с тобой задача — побольше заработать на этом «донецком сафари»!

Пригнувшись, «Донецкие корреспонденты» бежали в сторону лесопосадки, в сторону российско-украинской границы, до которой был не один десяток километров. И это было так же естественно, как естественно было их стремление попасть в Безславинск, когда перед ними стояла цель выполнить секретное задание.

— А чому ти цьому дебилови про якийсь захид сонця говорив? — тихо спросил «нестриженный пудель».

— Просто хотел, чтобы у нас с тобой побольше времени было для исчезновения. Шеф сказал, что для активизации прибора потребуется три часа после нажатия кнопки, — женоподобно жестикулируя, так же тихо отвечал Олежа Валерич, обладавший исключительно обостренным инстинктом разведчика и отдававший предпочтение силовым методам. — Так вот, во-первых, я не очень-то доверяю технике и самому шефу, а во-вторых, боялся, что за это время не успеем удалиться на десять километров от точки активации.

— Хитрий ти лис!

— Что ты всё по-укрански балаболишь?

— Практикуюся! Раптом яке ще завдання на захидний Украини отримаємо.

Но ни Олежа Валерич, ни его спутник даже не подозревали, что, получив новое задание от своих шефов, уже через полгода вернутся на Украину, в Киев, с гуманитарной миссией, сопровождая огромную фуру с рождественскими подарками из Соединенных Штатов Америки, в состав которых будет входить сто розовых кроликов DurenBell.

Буквально за пару недель они распространят 99 приборов по агентурной сети, опутавшей всю страну.

И, конечно, Олежа Валерич не мог предположить, что накануне его возвращения в штаты, во время соблазнения им очередного харного украинского хлопца, «нестриженный пудель», употребивший лишнюю дозу кокаина, находясь на балконе соседнего номера гостиницы «Хренщатик», с громогласным криком на всю округу: «Супер, Україна в сраці!», преждевременно нажмёт красную кнопку последнего прибора «Duren-1», и тот сработает ровно через час…

Господин «корреспондент» и его убийца-напарник будут помещены в жуткий украинский «желтый дом» с диагнозами: шизофрения, паранойя, биполярное аффективное расстройство, — как и тысячи других сошедших с ума украинцев.

Обнародовав свои гомосексуальные наклонности, Олежа Валерич найдёт себе в «психушке» нескончаемый поток шизофреников, желающих удовлетворить свою плотскую нужду. Поначалу «корреспондент» будет наслаждаться извращенными совокуплениями, подобно наркоману, дорвавшемуся до неограниченного потока героина, пока тот не превратит его жизнь в страшный кошмар. И тогда Олежа Валерич решит раскрыться, признаться в том, что он и его напарник состоят на службе в ЦРУ и Моссад, и, соответственно, являются гражданами США и Израиля!

— Я американец! Меня зовут Джон Маккейн! Позвоните в моё посольство! My name is Haase John McCain! I’m American citizen! We’re CIA and Mossad agents! Мой напарник — Бен Шалом! Он агент Моссада! Позвоните в Израильское посольство!

— Во как горилка и паскудный блуд на людей действует, — будет сетовать медбрат, вкалывая лошадиную дозу успокоительного американскому агенту…

— Ради Бога! — молил «корреспондент», — Я вам всё расскажу! Мой напарник — законченный сионист! Он считает, что русские и украинцы рождены, чтобы служить евреям!

В конечном итоге, Олежу Валерича, или Джона Маккейна, или неважно как его вообще зовут, попросту затрахают до смерти в пропахшем мочой туалете.

Наверное, в последнюю минуту, когда за окном с решеткой будет выть ночная февральская метель, в помутневшем разуме агента ЦРУ мелькнёт мысль: « Это был ультразвуковой фаллоимитатор! Теперь в Украине все еб@т друг друга без разбора и до потери пульса!»

Что же касается сиониста по имени Бен Шалом, так его участь сложится ещё более печально. Поскольку после его откровений типа «Единственной причиной, по которой вы все, неевреи, ещё существуете — это служение евреям!» или «Мне, как ультра ортодоксальному еврею, дано право убить любого не еврея и изъять у него сердце или печень, если они мне понадобятся!», и его любимого высказывания «Нам, евреям, с рук сходит всё что угодно! Мы Богом избранные!», — его попытаются наказать физически, а именно отколошматить резиновыми дубинками. В ответ на это Бен сломает руку одному медбрату, другому выбьет челюсть со всеми зубами, третьему переломит коленный сустав, сделав его на всю жизнь инвалидом.

После чего агента Моссада «придадут изоляции» — в скрюченном виде затолкают в железную бочку вместе с шестью крысами, запаяют крышку и скатят в подвал. Предстоящие страдания «Богом избранного» описывать не стану, слишком жуткими они будут. Скажу лишь одно — так тяжко уходить из жизни, как придётся это сделать Бену, не пожелаешь и злейшему врагу…

Правительство США во главе со своим черным президентом окончательно утвердит «черный проект» с грифом повышенной секретности о «Массовой дезорганизации населения стран третьего мира», который, прежде всего, необходимо опробовать на территории всей Украины.

Руководителю оперативного директората ЦРУ США и его единоверцу-единомышленнику из Моссада придется отправлять новую совместную группу агентов для завершения проваленной секретной миссии «донецкими корреспондентами», о которых в штаб-квартире, находящейся в Лэнгли, и в израильском «Ведомстве разведки и специальных операций» даже никто и не вспомнит…

Спецслужбы США и Моссада должны быть уверены на сто процентов, что в их руках имеется серьезное оружие массового воздействия, поскольку к 2050-му году латиноамериканцы однозначно станут этническим большинством в США и к тому времени Америка получит нового опасного противника — Мексику, а также её «пятую колонну» внутри Америки. На юге и западе Соединенные штаты обретут вялотекущий военно-полицейский конфликт, эффективно бороться с которым будет возможно только при помощи прибора «Duren-1».

Ближайшее будущее Израиля тоже не безоблачно — без вмешательства воздействующего оружия массового поражения.

Агрессивная политика израильского стратегически некомпетентного правительства еще глубже втянет Израиль в международную изоляцию и, вдобавок, потянет за собой Америку.

Разрушение ключевых опор безопасности, — мира с Египтом, стабильности в Сирии и дружбы с Турцией и Иорданией, — поставит еврейское государство в очень опасное положение, спасти которое сможет только «Duren-1».

Одним словом, знакомая ситуация, не правда ли? Для того, чтобы добиться мирового превосходства и «порядка» внутри страны, для Америки и Израиля все средства хороши.

Около хаты-мазанки Бэб-Заи и Дэд-Натана уже стояла интернатская машина, прибывшая за МарТином. Во дворе хаты под сенью двух берез по-прежнему был врыт в землю круглый стол, выкрашенный в противный зеленый цвет, и вокруг него по-прежнему, как и в начале нашей истории, стояли самодельные скамейки. На одной из тех скамеек сидел Изиль Лелюдович, на другой — Натаныч. Оба молчали.

Завидев МарТина, Натаныч вскочил и бросился к внуку с горестными словами:

— Мартынушка, приехали за тобой. Приехали…

Они обнялись, и дед поцеловал внука в заплаканное лицо.

— Ты не убивайся уж так сильно. Всё будет хорошо, вот увидишь. Пошли в хату, там Бэб-Зая ждёт.

В сопровождении участкового Ябунина и директора школы Натаныч с МарТином зашли внутрь.

В хате было тихо. Ни звука, словно вымерла хата от чумы, даже часы с кукушкой молчали — забыла или намеренно не завела их Бэб-Зая.

Уткнувшись глазами в какую-то бумагу с печатями, она сидела за столом вместе с крепко сложенным мужчиной, у которого было длинное красное лицо и короткостриженная яйцевидная голова. Это был врач из дома-интерната с весьма подходящей его внешности фамилией — Яйценюк. Плечи и спина его зеленой рубашки были обильно усыпаны белыми хлопьями перхоти. В глубине его близко посаженных глаз читалось: «Я импотент и горжусь этим!». Врач крутил в руках красный паспорт МарТина — подданного Великобритании.

Рядом со столом стоял рюкзак МарТина, упакованный доверху. На нём лежала видеокамера. На стуле висели постиранные и отутюженные вещи — рубашка, джинсы и белые носки, их бабушка тоже прогладила.

— Здравствуйте, — вежливо поприветствовал вошедших Яйценюк.

Ему ответили тем же.

— Ты внучок, одевайся покамест, — сказала баба Зоя тихо. Необычно бледная, волнующаяся за МарТина, она изучала документ умными, печальными глазами и держалась что было сил, дабы не сорваться или, что ещё хуже, не упасть в обморок.

— Давай я тебе помогу, — суетился Натаныч вокруг внука.

МарТин переоделся, огляделся по сторонам, словно ища нечто очень значимое, но так и не нашёл, сел рядом с бабушкой на стул. Коробку с важным «прибором желаний» МарТин не выпускал из рук.

Дрожащими пальцами Бэб-Зая подписала бумагу передачи МарТина дому-интернату.

— Не пейте крови, кудой вы его определяете-то? — не сдержался Натаныч.

— Да не волнуйтесь вы, дедуля и бабуля! Недалеко, в Плутавской области ваш внучок обитать будет.

— Кудой?! Под Плутавой?! Да ви шо? Там же ш укропы! Враги наши! Они ж его там запинают!

— Погодь, дед! Хватит атмосферу нагонять! Что решено, то решено, — вклинилась Бэб-Зая. — А где именно-то?

— В Едькино повезём. Читайте внимательно, — тыкая пальцем в бумагу, говорил краснолицый врач.

«Ух, вы! Шакалы с лисьими хвостами, а не люди!» — окинув прищуренным взглядом директора, участкового и врача, подумал Натаныч. И, быть может, он был прав.

— Тут и правда всё написано, — пояснила мужу баба Зоя и приложила к губам уголок косынки.

— И, кстати, дедуля, зря вы на нас наезжаете, очень даже зря… — как-то угрожающе предупредил краснолицый Яйценюк.

— Да простите, простите вы нас, стариков! — взмолилась Бэб-Зая, затем взглянув на иконы, добавила, — И ты прости нас, Христа ради, прости, матушка царица небесная.

— А что это у него с носопыркой-то? — поинтересовался Изиль Лелюдович, уставившись на забавно перемотанный лейкопластырем нос МарТина.

— Сунул кудой не надо, вот и пришмякнуло, — пояснил Натаныч.

— Дирьектор! — встрепенулся МарТин, — Камьера давать Энни, плиз! Камьера мой давать ту Энни!

— Что? — не сразу смекнул Изиль Лелюдович.

— Видеокамеру просит штоб Аньке отдали, ну, внучке учительницы по-русскому, — пояснила Бэб-Зоя, а МарТин тем временем снял с видеокамеры шнурок с маленьким комочком обгорелой крышки от объектива и повесил его себе на запястье.

— Ах вот оно что, — уразумел директор Огрызко. — Знаешь, МарТин, оставь ты себе это барахло. Будет хоть чем скоротать время долгими зимними вечерами в интернате.

— Стоп-стоп-стоп! — не вклинился, но ворвался в разговор Ябунин Иван Геннадьевич. — Что значит «скоротать»? Это ж оперативный материал, так сказать. Поясните монголу, что камеру передадим хоть Аньке, хоть Фиганьке, а сами её — на отработку в отдел милиции. Поняли все?

— Логично, — беря в руки видеокамеру, согласился директор школы. — Хорошо, МарТин, передам обязательно.

Мартин вспомнил ещё кое-что! Он бросился в свою комнату и сразу же вернулся, держа в руках метлу с бумажными цветочками.

— Давать ту Энни! Это есть давать ту Энни!

— Господи, а это-то ещё зачем? — искренне удивился директор Огрызко.

— Плиз! давать ту Энни!

— Ладно… Давать так давать, — нехотя Изиль Лелюдович взял метлу в правую руку, уперся черенком в пол, выставил вперед громадный живот и сразу преобразился в сказочного персонажа.

«Ну, прямо-таки Морской царь Тритон!» — подумал МарТин.

Или, если бы МарТин был русским подростком, он бы подумал так: «Дядька Черномор! Вылитый!».

Но, если славянский Бог морей, персонаж русских сказок, представляется нам обычно как хозяин дна морского, повелитель всех вод, как владыка подводных обитателей и владелец несметных сокровищ, то Изиль Лелюдович, хоть и чувствовал себя хозяином школы, то таковым никогда не был. Хоть и хотел стать владыкой всех обитателей своего учреждения, но у него это крайне плохо получалось. А из всех сокровищ он имел только увесистый золотой перстень в виде оскалившейся львиной головы, купленный им когда-то у цыган на вокзале в Киеве, что, естественно, ставило под сомнение драгоценность данного ювелирного изделия.

Ещё дядька Черномор изображается царём, живущим во дворце со своей подданной, царицей Водяницей, и окружен он толпой морских девиц. В отличие от шикарного общества Морского царя, из всего женского окружения директора Огрызко была, как нам уже известно, только жена его — страшнющая аки жаба…

В дополнение ко всем изобилиям, дворец Морского царя сделан из хрусталя, серебра, золота и драгоценных камней, и располагается в синем море. Даже если гипотетически себе представить, что безславинская школа номер 13 была бы украшена подобными драгоценностями, то за какой период времени местные жители растащили бы её до последнего ценного камешка?

Дальше: Морской царь «имеет венец из морского папоротника; разъезжает по морям в раковине везомой морскими псами: в одной его руке весло — знак укрощения волне, в другой же острога — знак их возбуждения». Изиля Лелюдовича, как и дядьку Черномора, частенько возила жена в мотоциклетной коляске, в которую он помещался с великим трудом. И бывало, что в руках своих он держал и вилы, и лопату, и ещё какую-нибудь садовую утварь или инструмент. Ну чем не владыка?!

Но вот в чем было их явное сходство, так это в способности создавать шторм!

Когда дядька Черномор пляшет и развлекается — на море шторм и буря поднимается. То же самое, когда Изиль Лелюдович носится по школе, подобно слону, и кричит на всех подряд без разбору, а особенно на свою жену, — тогда начинается ураган и поднимается буря.

Несмотря на все вышеперечисленные сравнения, МарТин думал: «Сейчас как стукнет по полу своим трезубцем, как проголосит заклинание, и примчится за ним раковина с запряженными морскими псами, и скажет он так:

— Залезай, МарТин! Поедем ко мне во дворец изумрудный да бриллиантовый! Ждёт нас там моя жена верноподданная да мои дочери красавицы!

Я заберусь в раковину, помчусь вместе с царем Тритоном быстрее ветра, нырнем мы с ним на дно морское, а там чудеса невиданные! Звери да рыбы диковинные! И все нас приветствуют. А во дворце ещё больше чудес, ещё больше сказочных персонажей, но самое главное, что за праздничным столом среди множества дочерей Тритона сидит на самом видном месте одна единственная, самая красивая, и это — Энни…»

— А я вот тебе провиант-таки с собой собрал, ты главное крепись, — голос Натаныча был таким обреченным, что все надолго замолкли.

— Давайте посидим на дорожку, — предложила Бэб-Зая и все по очереди расселись.

МарТин посмотрел на Дэд-Натана, сидевшего на стуле прямо в центре комнаты. Он поправлял очки и не поднимал головы, но чувствовал, как жарко багровеют его уши, как тугие желваки бегают на скулах под кожей.

МарТин погладил по голове старенькую кошку Марусю, словно часовая, она сидела у коробки из-под обуви. Дотронулся до крохотной головки котёнка и беззвучно пошевелил губами:

— Goodbye, Kitty.

Уходя из хаты, МарТин посмотрел в маленькое и круглое, как бычий глаз, зеркальце, висевшее у печки. Оттуда глянуло бледное, полное решимости монгольское лицо. Ведь скоро зайдет солнце! Скоро придёт время для его миссии!

Уже во дворе хаты, когда МарТина вели к машине, участковый инспектор тихо проинформировал Изиля Лелюдовича, несшего на плече весёлую метлу:

— Упрячем это чучело в Нижнечебатуринский дом-интернат для умственно отсталых дебилов. Там ему самое место. Будет знать, как имущество портить. Тут и без него диверсантов хватает.

— Это точно.

— И, кстати, Изиль Лелюдович, дайте-ка сюда видеокамеру, а то мало ли что наснимал там этот дебил. Не ровен час, в бедовые руки информация попадёт, проблем не оберёмся!

Через решетчатое окно специализированного автомобиля МарТин смотрел на хату Бэб-Заи и Дэд-Натана. Как и прежде, она напоминала ему домик хоббита. МарТин подумал: «Бильбо Бэггинс, я, твой племянник Фродо Бэггинс, вместе с кольцом отправляюсь в путешествие до горы Ородруин с целью уничтожения Кольца Всевластья. Прощай, Бильбо…».

Натаныч и Баба Зоя, опираясь на свои неизменные костыли, стояли около калитки вместе с директором Огрызко — дядькой Черномором. Натаныч нервно курил, от боли, от бессильной злобы ему хотелось плакать. На прощанье он крикнул:

— Мартын! Главное, всегда помни, что разумный человек и с сатаной поладит. Две же бараньи головы и в котел не влезут…

На глазах старого еврея всё-таки выступили слёзы, они торопливо стекали по щекам, как падающая с навеса капель.

— Если хотите, то я заберу видеокамеру у урядника и потом перешлю ему в интернат, — предложил Натанычу Изиль Лелюдович.

— От тебя даже спирта на морозе не хочу! В горло не полезет! — резко ответил Дэд-Натан и ушел в глубину двора.

Бэб-Зая осеняла крестным знамением автомобиль с красным крестом и улыбалась, и было в её улыбке что-то трагическое, но МарТин не хотел этого видеть.

С литровой банкой, полной гречишного мёда, преследуемый Рыжим жохом, прибежал проститься с МарТином дед Кузьма. Второпях, спотыкаясь, приблизился он к машине и через водительское окно передал банку со словами:

— Це для хлопца, мед гречаний! Хай поїсть там в дурдомі…

— Монгол! Монгол! Не уезжай! — кричал Рыжий жох, заглядывая в окна и барабаня ладонями по стеклу.

— I love you, Red! Well done! — тихо сказал МарТин и отвел глаза в сторону, ему так сильно захотелось разбить стекло, выскочить наружу и, недолго думая, разбежаться, кинуться вместе с Рыжим жохом в самую необыкновенную лужу в мире, которую не сравнишь ни с одним из лучших существующих аквапарков. И снова отрыв по полной! Грязь! Смех! Толчея! Визг! Лето! Счастье!..

Заморенный вид мужика-простолюдина, костистая худоба его плеч, деревянная жесткость натруженных ладоней, дебиловатая ухмылка кого-то напоминали Димоше, но кого — он никак не мог вспомнить.

— Ты по жизни-то кто будешь?

— Я-то?

— Глухой что ли или тупорылый? Ты-то!!

— Так это… Тракторист… — будто извиняясь, изрыгнул из себя мужик и по-идиотски захохотал, задёргав костистыми плечами. От него сильно пахло перегаром и потом. Лицо его было в ссадинах и темно от пыли.

— Звать как?

— Меня-то?

— Ты чо? В натуре бычара? Тебя-то!!

— Так это Колян Коляныч. А тебя?

— Меня-то… Щербатый.

Немного задумавшись, напрягшись, словно сидя над дыркой зловонного деревенского нужника, Колян отважился и спросил:

— Слышь, Щербатый, ты чо думаешь дальше-то будет с этой всей возней у нас да на Украине?

Димоша бросил очередной оценивающий взгляд на глуповатого сокамерника и ответил, скорее всего, не ему, а куда-то сквозь стены, сквозь потолок, в надежде, что его предсказания непременно свершатся:

— Просто всё будет. Донбасс к России отойдёт по-любасу, ну или получит суверенитет, а это для укропов даже хорошо! В смыслях, что с такими раскладами, которые сейчас творятся, всякое там падение уровня производства, ей придёт кердык. Не за год, конечно, а за три-четыре, максимум пять. Но кердык Укропии стопудово гарантирован!

— Это как?

— Перестанет существовать как отдельное государство! Вот как!

— Ну и правильно! А то от них один только вред! Да, Щербатый?

— За что закрыли, тракторист? И чей-то ты покоцанный весь такой? — сменил осточертевшую тему разговора Димоша, которому не раз приходилось доказывать в местах лишения свободы свою точку зрения среди толпы фашиствующих западноукраинских зэков.

— Стыдобища… Рассказывать-то стремно…

— Да ладно тебе, колись уже, Коляныч! — успокоил Димоша и вспомнил: тракторист напоминал ему шныря Пашку, который отбывал свой очередной срок за «кулак и бакланство», то есть за избиение потерпевшего и неудачное воровство.

— Да, короче, по пьяни всё начудил… Короче, земляк, хош верь, хош нет, позавчера ночью, как говорится, самогонки напилися с товарищем моиным Лёхой, ну и решили на пасеку за медом слазить. Да ещё вся закуска кончилася, как раз… Двинули на пасеку, пришли и давай ульи трясти. Повылетали пчелы окаянные, забрехала собака… где-то в сарае заматюкался сторож. Мы дали деру. И это… я с перепугу, што ли, решил целый улей спиздануть! Бежим, а за нами собака увязалася! Я её и ногами лупил, и каменюку раз в неё швырнул — ноль реакции. Псина не отставала и всё тута! Товарища моеного Лёху тоже покусала… Побегали так с минут шешнадцать…

— А ты что, чудило, время засекал? — перебил его Димоша.

— Так это ж приблизительно, как говорится. Короче, плюнул я на всю эту херню и выкинул улей. Утром проснулись все пчелами покусанные, собрались и давай вспоминать вчерашнее. Ржем, аж пупки развязываются… А товарищ Лёха и говорит: «Иди, глянь, где он, улей-то!? Ты ж его там, на дороге бросил, недалече от дома…». Пошел проверить, а там будка вверх тормашками, а к ней на цепи кобель привязан! И никакого улея… Вот там-то меня и приняли. Хулиганку теперь шьют. Пятнадцать суток светит…

Качая в разные стороны головой, рассказывал тракторист, а сам угрюмо думал: «Только бы ничего про магазин, который мы неделю назад ограбили, не пронюхали и про особняк у военкомата, в котором пришлось хозяину кишки выпустить, потому что цацки отдавать не хотел, тоже бы ничего не узнали. Да и про лавку с драгоценностями не расколоться бы, а то там мы без масок всех на уши поставили, не дай Бог, продавщицы меня опознают…». Думал-думал да и перекрестился трижды.

— А товарищ твой Лёха где?

— Хуй его знает… Но я все на себя взял, чего ж обоим-то париться?… А ты, земляк, за что?

Недавние события так явно ожили перед глазами Димоши, что он заново прочувствовал все произошедшее в тончайших деталях и подробностях.

Жадно глотая воздух, со шкатулкой в руках, бежал он по улице к дому ненавистного козла — Вадима Шульги. У Отрежского кладбища он остановился, немного отдышался, там опять кого-то хоронили, но уже без гробов. Трупы просто складывали в яму, на краю которой стоял угрюмый отец Григорий.

— Это… Я извиняюсь, — обратился Димоша к священнику, — святой отец, подскажи, где могила Анташки Надуйкиной?

— Так во-он там. Почти в самом углу. Храни тебя Бог! — напутствовал отец Григорий удалявшегося Димошу.

Он быстро нашел ухоженную могилу своей жены. Всё было скромно, но до боли в сердце аккуратно. Видимо кто-то постоянно навещал это место на погосте. Сама же Анташа весело улыбалась с мраморного надгробия. Будто её лицо было выгравировано не на могильной плите, а на городской доске почета. Димоша присел на корточки, положил рядом шкатулку. «Безвременно ушедшей дочери от любящей мамы, Безвременно ушедшей маме от любящей дочери»… — прочитал Димоша. Что происходило в его голове на тот момент, одному Господу Богу известно. Но, он словно пчелой ужаленный, начал крушить все подряд, сопровождая свои действия страшными проклятиями: «Чтоб вы все в аду горели! Пусть будет всё ваше блядское племя проклято! Уж лучше бы я на Людон женился! Она бы мне сына родила, и прожили бы мы с ней вместе прекрасную жизнь!».

В итоге, когда мраморная плита была завалена, хлипкая оградка разорена, могила и цветник истоптаны, Димоша справил нужду на результаты своего буйства, обильно обдав мочой и улыбающееся изображение лица погибшей жены, и сам холм могилы.

Конечно же, после смерти человека сложно что-либо говорить о его дальнейшей несостоявшейся жизни, но в случае с Анташей Надуйкиной можно предположить, что она не была преждевременной. Ведь если бы она осталась жива и продолжила бы свои похождения налево в том же духе, то сколько бы ещё судеб она погубила?

Димоша прихватил шкатулку и продолжил свой путь. «Ну, Шульга, ну, скотопёс! Держись!» — заевшей пластинкой крутилось одно и то же в его голове. На подходе Димошу удивило, что рядом с домом стоял человек, необычайно тонкий, высокий. И только поравнявшись с ним, он понял, что это столб. Рядом со столбом возвышалась песочная куча с воткнутой в неё сбоку штыковой лопатой. Димоша пристроил на песок шкатулку, обеими руками выдернул лопату и подошел к крыльцу.

— Тебе чего, мужик?

Услышал Димоша сзади мужской голос и повернулся. Такое совпадение бывает не часто в жизни людей, поскольку перед Димошей стоял сам Вадим Шульга со своей сестрой, державшей в руке большую сумку. Шульга только что приехал из Донецка навестить родню, после длительного отсутствия привез им провиант. Его сестра сразу признала Димошу и, сделав вперед два шага, нервозно спросила:

— Ты шо удумал, рожа уголовная?!

Сжимая в руках черенок лопаты, Димоша ударил ею женщину. Пальцы её разжались, обмякли, сумка хлопнулась наземь, и она не упала, а, подогнув колени, словно поклонилась до земли Димоше.

Вадим Шульга оцепенел. От охватившего его ужаса не мог ни крикнуть, ни тронуться с места. А поскольку он был ещё человеком и малодушным, то чувство страха усилилось в нём вдвойне.

— Ну, здравствуй, Вадик, — грозно процедил Димоша и его глаза налились кровью. Шульга лишь кивнул в ответ, предчувствуя что-то жуткое, а Димоша продолжил так же угрожающе:

— Знаешь, у меня для тебя две новости.

— Начни с хорошей, — выдавил из себя трясущийся от страха Шульга.

— А почему ты решил, что одна из них хорошая? — спросил Димоша и, не раздумывая, не дав ответить, лопатой шибанул его в грудь. Шульга схватился за лопату, покачнулся, но не упал. Димоша вторым, более мощным ударом повалил ненавистного гада на землю. И, уже падая, он сиплым от испуга голосом с хрипотцой, точно во сне, закричал:

— О-о-о-ох!

Димоша прижал ему к горлу острое лезвие лопаты и, нажимая на приступ ногой, с силой стал давить. Руки Шульги взметнулись к черенку и застыли на нём. В подошву ботинка, на белые запачканные брюки, на светлую рубашку Димоши ударила струя крови, а он всё давил и давил на лопату, пока лезвие не вошло в землю.

Вся жизнь последних лет вихрем пронеслась перед Вадимом.

В помутневших, полуоткрытых глазах Шульги читалось: «Не надо, пощади! Мне твоя Анташка и даром была не нужна, я себе уже давно другую нашёл! Димоша, прошу…».

Из дома повыскакивали родители Шульги, кинулись к рыдающей дочери и навсегда замолкшему сыну. Димоша выпустил из рук лопату, взял шкатулку с кучи и пошел вдоль забора к реке, шатаясь и придерживаясь руками за штакетник.

В воду он забрел по пояс и, наклонившись, по-лошадиному долго и жадно глотал. Услышав вой милицейской сирены, он открыл шкатулку и пустил её содержимое вниз по течению…

Это уже следующим днём, после крещения МарТина, директор Огрызко перекинул через ограду весёлую метлу, и она упала прямо на развороченную могилу Анташи. И это уже спустя неделю какой-то шутник из украинской нацгвардии штык-ножом заострил черенок метлы и воткнул забавное художественное произведение в холмик могилы. С тех пор стали поговаривать, что на Отрежском кладбище захоронена ведьма Анташа Надуйкина, привидение которой разворотило собственную могилу и по ночам летает над Безславинском в поисках невинных душ девственных парубков…

— Башку отрубил одному пидору. Теперь опять на зону. Надолго… Это тебе не будки с собаками пиздить, — объяснил Димоша трактористу и улегся на нарах в камере предварительного заключения отрежского отделения милиции.

С противным лязгом отворилась тяжелая металлическая дверь, на пороге появился милиционер с багровым от ожогов лицом.

— Смирнов, на выход! — скомандовал резким голосом милиционер. Колян Коляныч взволнованно засуетился, кивнул авторитетному сокамернику и засеменил к двери.

Оказавшись в кабинете следователя, простолюдина Колян Коляныча обдало сверху жаром и одновременно снизу стынью, после услышанного: « — А ты, гнида поскудная, оказывается за мокруху в федеральном розыске находишься!»

И если, как казалось самому Димоше, его судьба предопределена и абсолютно прозрачна, то будущее тракториста Смирнова вырисовывалось крайне в расплывчатых перспективах. Ведь он действительно находился в федеральном розыске за совершение тяжкого преступления: под вымышленным именем и фамилией вошёл в доверие к одинокой вдове-харьковчанке, начал с ней сожительствовать, а спустя несколько месяцев подвёрг слабую женщину страшным пыткам, чтобы получить код к её банковской карточке. Причем, пытал он вдову в глухом подвале частного дома на глазах у её десятилетнего сына, привязанного к опорному столбу. Вдова оказалась крепкой духом и упёртой по нраву. Держалась почти сутки, ни избиения, ни ломания пальцев, ни выдергивание волос на голове, ни пытки утюгом и кусачками не давали никаких результатов. Но, когда тракторист Смирнов разрезал живот её сыну и принялся медленно вытаскивать наружу кишки, несчастная вдова не выдержала, рассказала всё и про запрятанные под ванной драгоценности, и про все свои коды от банковских карт, и даже про антикварные книги своего почившего мужа.

Смирнову пришлось убить обоих — размозжил головы молотком. Ну, в конце концов, не оставлять же таких потерпевших свидетелей в живых!

Это случилось почти три года назад. Все деньги уже давно были истрачены, драгоценности поменяны на автомобиль, книги раздарены, а воспоминания о доверчивой вдове и её малолетнем сыне превратились в какой-то мрачный, канувший в небытие сон.

Колян Коляныч под пристальным взглядом следователя менялся в лице: заскорузлые пальцы его то комкали концы подола засаленной рубахи, то взлетали к вороту и нервно расстегивали пуговицы.

— Что, мразь? Трясёшься от страха? А когда беззащитную женщину пытал, страшно не было? Когда кишки пацанёнка на тёрку наматывал, не дрожал?

Молодой следователь готов был растерзать тракториста-душегуба прямо в своём кабинете. А тот стоял и молчал, прислонившись к стене спиной, будто проглотив кол.

Единственным неразрешенным вопросом для тракториста Смирнова оставалось только одно: «Как эти менты поганые смогли вычислить, шо именно я порешил ту бабу и её высерка?»

Когда Колян Коляныча с выбитыми зубами, похожего на кусок окровавленного отбивного мяса с переломанными ребрами, размозженными молотком коленями и с куском фарша между ног вместо гениталий затащили в камеру и бросили у параши, Димоша лежал и блаженно смотрел в серый потолок. Он даже не посмотрел в сторону скулящего тракториста, вспоминал слова одного близко-знакомого сибиряка, организовавшего жестокое возмездие — его жену облили серной кислотой за низкую измену и подлое предательство: «Месть — это древняя и благородная традиция, которая помогает снять стресс и восстановить душевное равновесие! Но, истинная месть не должна быть публичной…».

Страшный образ застывших на черенке лопаты желтых пальцев Шульги с синими ногтями, отрезанная голова, валявшаяся в пыли, преследовал Димошу ещё многие годы…

Но куда страшнее для него было вспоминать проклятие собственной дочери, которая, не разобравшись в обстоятельствах всего произошедшего, прокричала страшное заклинание:

— Я хочу, чтобы тебя не стало! Чтобы тебя не было! Чтобы ты просто сдох! Лучше бы мама жила, а ты бы гнил в земле! Я тебя ненавижу! Умри! Умри! Умри!.

Лишь только взяли Анну у неё с рук и санитарка закрыла перед ней дверцу машины скорой помощи, мир умер для Александры Петровны. Без плаща или куртки, не чувствуя усиливающегося ветра и холодного дождя, она смотрела на выезжавший из двора УАЗ — «Буханку» с красным крестом на боковой стороне, пытаясь уловить хотя бы один звук за его окошками и дверцами.

Участковый Ябунин И. Г., внимательно наблюдавший за «проводами» Анны, указывая глазами на перебинтованную голову учительницы, спросил:

— И всё же, что случилось?

— Как я уже говорила тебе, силы не те, ноги плохо держат меня, вот и упала на сервант…

Странное чувство вины перед Димошей сдавливало горло, не давало сказать всей правды. Ощущение того, что именно она засадила его безвинного в тюрьму на столь длительный срок, сковывало всё её тело и даже мысли.

— Ладно, я всё понял. Не буду больше изводить вас своими допросами.

— Спасибо тебе за понимание.

После долгих бесплодных попыток разобраться в случившемся накануне инциденте, участковому инспектору так и не удалось узнать даже толику правды. Блюститель порядка ушел восвояси, и Александра Петровна осталась стоять во дворе собственного дома совсем одна.

За одну ночь изменилось лицо учительницы. Налитые непомерной болью глаза под сдвинутыми бровями смотрели отчужденно, строго. Казалось, она не видела никого, а о чем-то глубоко задумалась или мучительно пытается вспомнить что-то — и не может.

Ныла перевязанная голова. Бледнолицая, с перекошенным от горя ртом, она зашла в комнату Анны. В опустевшей горнице, так называла свою комнатку Анна, с расшитыми ею занавесками всё напоминало внучку — веселую, быструю, полную волнующей юной прелести. И когда она первый раз увидела её на руках у дочери на пороге роддома, и когда первоклассницей она вошла в школу, и когда после великой трагедии они остались вдвоем совсем одни в целом мире, живя друг ради друга…

«Бабэля! Баба Шура! Ну ты что?» — послышалось учительнице.

— И во всем, во всем виновата я! Как я могла допустить такое? Господи! Помоги ты уже нам, наконец!

Александра Петровна стала нервно теребить повязку на голове. Сколько прошло времени, она не осознавала, потом она вскочила и с трудом побежала по улице, не отдавая себе в этом отчета.

Летнее светлое утро медленно расползалось над Отрежкой. Кое-где во дворах домов жгли мусор. Сквозь заборную сетку рабицы видны были чьи-то склоненные головы, слезы и улыбки — живой, трепетный мир, полный движения, радости и горя, войны и мира. Мимо, мимо… Пыль клубилась под ногами.

Как очутилась во дворе областной больницы Безславинска, она и сама бы не сумела объяснить, ведь располагалось здание на другом краю широко раскинувшегося городка.

В полдень Александра Петровна сидела в приемной больницы, ожидая выхода невропатолога. В раскрытую дверь ей было видно, как немолодая уборщица спокойно мыла пол в коридоре, спокойно выжимала воду из тряпки досуха и протирала кафельную плитку. По коридору сновали озабоченные жизненно важными проблемами люди в штатском, военные в форме и люди в белых халатах.

Уборщица даже не смотрела на дверь, откуда должен был выйти врач, казалось, не видела снующих людей.

«В этом мире никому ни до кого нет дела!..»

— После очередного артобстрела в нашу больницу поступают пострадавшие с симптомами отравления хлором. Хунта применила неизвестное химическое оружие… — говорил по мобильному телефону высокий, с блестящей, гладко выбритой головой человек в черных роговых очках и белоснежном халате. От бесконечных разговоров и криков он охрип, а впереди — новые встречи с родственниками раненых, больных, впереди — новые беседы с самими больными и бессонные ночи, ночи, ночи…

— Ради Бога! — Александра Петровна кинулась к нему.

Всемогущий врач, в руках которого была её судьба, как ей казалось тогда, снял очки, и Александра Петровна увидела усталые кофейные глаза.

— Только об эмоциях придётся забыть. — Металлически твердым голосом заговорил невропатолог. И эти первые слова невропатолога будто обварили её от головы до ног. — Александра Петровна, возьмите себя в руки и наберитесь сил. Дела плохи. Я думаю, что у вашей внучки случился истерический паралич. Одним словом, Аню частично парализовало. Нижние конечности… И, скорее всего, она больше никогда не сможет ходить сама. Слишком тяжелая форма. Вот так.

В страшный этот момент Александре Петровне захотелось только одно — обнять Анну, крепко-крепко прижать к себе. И она сделала шаг в сторону палаты, где находилась её внучка, но врач её остановил.

— Подождите. Главное, что сейчас волнует меня, так это непреодолимое желание вашей Ани покончить жизнь самоубийством.

— Что-о?

— Она постоянно твердит одно и то же, что так жить не сможет и хочет умереть. Скажите, Александра Петровна, а Аня не склонна к суициду? А то в их возрасте случается такое…

— После гибели матери больше всего на свете она ценит жизнь, — и после небольшой паузы добавила: — А еще Анечка так сильно хотела стать танцовщицей, так сильно хотела…

Александра Петровна не докончила, закрыла рукавом кофты глаза и отвернулась.

Кроме бритоголового невропатолога никто не заметил, как затряслась спина учительницы от удушающих рыданий.

В погребе было темно и сыро. Слышались выстрелы, взрывы. Сколько прошло времени в заточении, Милуша понять не могла. С неё сняли путы, теперь она могла свободно двигаться, если такое вообще было возможно в тесном погребе. Милуша разорвала на себе платье, на ощупь перебинтовала голову Илии.

Некоторые считают, что свобода — это наличие у человека возможности выбора. Милуша же, лишенная элементарной свободы передвижения, в тот момент впервые в жизни осознала, насколько дорога она эта свобода, даже в самых её мельчайших проявлениях. И ещё ей было страшно, чрезвычайно страшно находиться в неведении.

Начала читать «Отче Наш», но неожиданно остановилась, вспомнила давнишний рассказ своего отца и тихо, едва шевеля губами, начала воспроизводить его по памяти:

— Да, братья мои, народ наш страшно изуродован духовно из-за утех да празднований личного мирского лицемерия. Помнится, молодой я тогда был и к вере имел отношение косвенное, зато и грехами был неискушен. Старший брат мой, дай Бог ему здоровья, взял меня с собой по осени на охоту. Выехали мы большим количеством народа и намного дней. Брат по дороге всё время говаривал: «Завалить зверя — половина дела. Вторая половина — грамотно его разделать и правильно съесть». Не думал я в пути об ужасах, меня поджидающих. Смотрел на лес осенний да нарадоваться красоте нашей российской не мог. По приезду на место мужики быстро распределились, кому куда встать, а кому кого гнать. Мы-то с братом на дичь пошли, а остальные на кабана. Метким стрелком мой брат оказался. Сразу селезня подстрелил, да не насмерть, а ранил лишь. И птица несмышлёная упала на землю рядом с нами, но вместо того, чтобы спасаться бегством от убивцев своих, она к ногам нашим бросилась, крылья растопырив и защиты ища. Здесь-то брат мой и прикончил селезня прикладом ружейным. Тяжело мне стало от такой охоты, а он оборачивается да говорит: «Потроха, брат, от дичи — самый ценный продукт», — после чего, держа селезня за голову, пошёл в камыши улыбаясь.

Весь вечер тогда у меня перед глазами птица несмышлёная стояла, и лишь пред рассветом я заснуть сподобился. А на следующий день на лося пошли мужики, ну и мы с братом тоже. Не хотел я с ними идти, видит Бог, не хотел, да делать было нечего — молодой потому что, вот и боялся, что засмеять могут. Лосей тогда по лесам много водилось, поэтому не пришлось долго ждать. Почти сразу одного здоровенного и двух поменьше с карабинов подстрелили. Потом и лосиху с лосёнком кончили, но лосёнка-то мой брат ранил сперва, а когда остальные догнали его, хроменького, то уже и добили. Он несмышлёный ещё совсем был: всё от матери отходить не хотел, за что жизнию и поплатился. А я стоял к дереву прислонившись, и чувствовал как рассудка от жалости лишаюсь. Словно кару Божью тогда принял. Лосей-то в одном месте обычно разделывают, вот и принялись мужики подтягивать их туда, где самый здоровенный самец лежал. И когда мимо меня УАЗ проезжал, то гляжу, а сзади лосиху с её лосёнком верёвкой за задние ноги к бамперу привязали. Они горемыки по земле волочатся, и так получилось, что обнялись ногами передними, словно от страха прячась или прощаясь навсегда, а мужики-то, Богом забытые, идут рядом и похваляются, кто кого подстрелил. Не сдержался я в тот час грешный от картины такой, и полились у меня слёзы градом. И показалось мне тогда, что ушла благодать Божия, вконец людей покинула…

Посёлок Едькино не славился какими-нибудь особенными достопримечательностями, но в округе, во всех деревнях народ был в курсе — там, за высоким бетонным забором, находился Нижнечебатуринский дом-интернат для умственно отсталых детей.

Приезд театральной труппы или шефов тут — целое событие, вековые корпуса угрюмы, от глухих, десятками лет не ремонтированных стен веет тюрьмой.

Настоящий украинский «желтый дом», лишенный необходимого финансирования… Страшные вещи рассказывают больные, побывавшие в застенках подобных заведений: «Там ты увидишь больных и со вшами, и с чесоткой. О лекарствах и говорить-то не приходится, поскольку их просто нет!».

Лишенные должного внимания персонала больные начинают делиться на группы, как в тюрьме: кто-то крутой, кто-то не очень, а кто-то готов на всё, на любое унижение ради печенья или сигареты. В отделениях присутствует не только табак, но и алкоголь, и наркотики, что несопоставимо с состоянием душевнобольных людей.

А пинки, пощечины и издевательства давно стали нормой в украинских психиатрических больницах и домах-интернатах для умственно отсталых детей.

Врачи… А что врачи? Их лозунг таков: «Как вы нам платите — так мы и работаем».

Машина миновала ворота, обогнув на территории две скудные клумбы, остановилась у входа в приемный покой.

— Ну, вылезай, англичанин Питер Пэн, — с явной иронией в голосе приказал краснолицый врач, открывая заднюю дверцу автомобиля. МарТин повиновался, дальше побрёл за врачом, стараясь не оглядываться по сторонам. Почему-то не было охоты разглядывать убогую территорию интерната. Единственным объектом, на который МарТин сразу обратил внимание, была небольшая часовенка, стоявшая напротив главного двухэтажного корпуса. И тогда он подумал: «Даже если прибор по какой-то причине не сработает, то здесь я тоже смогу творить чудеса. Если очень захочу…».

Чуть слышно, едва шевеля губами, МарТин заговорил:

— Отче наш! Прости и сохрани душу грешную рабы божьей Энни. Прости ей согрешения вольные и невольные. Прости ей проклятия её на смерть отцу сказанные. Убереги ее…

В приемном покое сильно пахло хлоркой. Стены кофейного цвета были покрашены давно, местами краска потемнела и облупилась. В аскетичном кабинете врача стоял письменный стол, стул, банкетка, шкафчик для вещей и тумбочка с магнитолой. На решетчатом окне висели весёлые занавески с изображением мультяшных зверушек.

МарТин устал, его клонило в сон. Тяжелая дорога в душной кабине, насыщенное событиями утро — всё давало о себе знать. Глаза неуклонно слипались, сердце билось тяжко и надрывисто.

Он сидел на кушетке, прислонившись спиной и затылком к прохладной стене. В изголовье кушетки лежала его новая одежда — интернатская пижама, в которую он должен был переодеться во время дезинфекции его собственной одежды.

За столом сидела и что-то писала врач — женщина с мышиным лицом. Ее худоба была чрезмерной, казалось, дунь на неё чуть сильнее — и она рассыплется, будто спичечный каркас игрушечного колодца. Жидкие, редкие волосы она заплела в косичку, которую закрутила в пучок. Злые губы беззвучно то оголяли, то прятали желто-коричневые от курения её лошадиные зубы.

— Так, — посмотрев на МарТина и отглотнув минеральной воды из бутылки, начала она своё холодное приветствие. — Ну всё. Добро пожаловать. Переодевайся и бегом в палату!

— Ирин Анреена, он по-русски ни бум-бум, — пояснил доктор с вытянутым красным лицом.

— Коля! Никола-ай! — позвала она и через минуту появился медбрат. — Помоги новенькому переодеться. Он по-русски не понимает.

МарТину врач-мышь напоминала большую водяную крысу из сказки, живущую под мостками. Ему казалось, что сейчас у врачихи резко вырастут крысиные усы, выдвинутся вперед зубы, покраснеют глаза, она ощетинится и начнет кричать: «Паспорт есть? Предъяви паспорт!».

Но он будет стойко стоять, как воды в рот набрал и еще крепче сжимать своё оружие — «прибор желания».

Медбрат привычными движениями рук принялся снимать с МарТина одежду. МарТин удивился, но не сопротивлялся — надо раздеться, значит, надо. Затем помог ему с пижамой. Сложив все вещи МарТина в мешок с биркой, медбрат принялся сортировать его багаж. Продукты питания — в одну сторону, рюкзак с подарочной коробкой — в другую. Взяв МарТина за руку, медбрат потянул его к выходу из кабинета, но в этот момент МарТин вспомнил слова «Фрэнка Баума»: «После заката…» — и кинулся к коробке.

— С собой ничего брать нельзя! — запищала врач-мышь.

— Надо! Есть надо жать для Энни! — попытался объяснить МарТин.

— Так, ну-ка прекращай бузить, — встрял в перебранку врач с красным лицом. Медбрат подошел к МарТину и попытался выдернуть из его рук коробку, но та упала, открылась, и на пол выкатился «прибор желания».

— Нет! Please! Нет! Leave it for me, please! — взмолился МарТин, поднимая с пола заветный прибор.

— Глянь, это у него что? Электрошокер, что ли? — удивился краснолицый Яйценюк.

— Ща разберёмся, — успокоил медбрат и вырвал у МарТина странное приспособление, которое положил на стол перед врачом-мышью, а МарТина снова взял за руку и потянул в коридор.

— MarTin! — послышался голос отца.

— Ты где, папа? Я тебя не вижу!

— MarTin! — донеслось сверху, МарТин поднял голову, над ним беззвучно кружил Гаррет.

— Па, ты умеешь летать?

— Конечно, я же твой ангел хранитель. А ангел умеет всё, в том числе и летать.

— Я так рад, что ты здесь, что ты не покидаешь меня. Помоги мне, пожалуйста!

Гаррет делал плавные виражи под потолком и, как всегда, в лицах и с расстановкой заговорил:

— «Вдруг один из малышей схватил оловянного солдатика и швырнул в печку, хотя солдатик ничем не провинился. Это, конечно, подстроил тролль, что сидел в табакерке. Оловянный солдатик стоял в пламени, его охватил ужасный жар, но был ли то огонь или любовь — он не знал. Краска с него совсем сошла, никто не мог бы сказать, отчего — от путешествия или от горя. Он смотрел на маленькую танцовщицу, она на него, и он чувствовал, что тает, но по-прежнему держался стойко, не выпуская из рук ружья».

«Может быть, они все обманули меня тогда, когда сказали, что мой папа умер… Ведь я же не видел его мертвым! Может, он и правда улетел в Антарктиду по крайне важным делам, а теперь приходит ко мне, используя какую-нибудь засекреченную технологию? Приходит да ещё летает и шутит, что он мой ангел хранитель!» — думал МарТин, вспоминая события прошлых лет.

В коридорное окно было видно, как багряный солнечный диск садился за крышу соседнего одноэтажного здания котельни. Никогда раньше в своей жизни МарТин не ощущал такой силы, которая пришла к нему теперь. В нём проснулся неистовый зверь, готовый крушить всё и всех на своём пути во имя спасения любимого человека. Он толкнул санитара с такой силой, что тот загремел на пол, затем он ворвался обратно в кабинет, сбив с ног стоявшего у стола врача с красным лицом. Стремительно схватив «прибор желания», он поднял его над своей головой и по-английски крикнул:

— Хочу, чтобы Энни выздоровела! Хочу, чтобы мама вернулась! Хочу, чтобы кончилась война! Хочу, чтобы все были счастливы!

И с силой надавил на заветную красную кнопку.

— Тревогааа! — взвыла врач-мышь.

Взбунтовавшийся МарТин потерял равновесие и грохнулся на пол: сзади на голову ему обрушился страшный отработанный удар.

Словно сквозь сон слышал и чувствовал МарТин, как кто-то грубо ругался, как чьи-то цепкие пальцы схватили его за шиворот, поволокли по коридору и затащили в странную темную комнату. Затем с него стянули всю одежду. В памяти сохранился чей-то озлобленный, унизительный голос:

— Дебил!.. Рожа монгольская! Посиди в резинке!..

Прокурорша Ромакова стояла на коленях перед тем, что осталось от расстрелянных образов её «домашней церкви» и широко крестилась. По выражению лица, освещенным тусклым светом бра, сложно было понять, то ли благодарит она Господа Бога за что-то, то ли просит у Создателя что-либо, то ли проклинает…

Наконец, поднявшись на ноги, она подошла к журнальному столику, на котором стояла початая бутылка ее «убойной пятитравки». С улицы послышался приближающийся треск мотоциклетного двигателя. Степанида Владимировна взглянула в окно.

К воротам подъехала Лана Дмитрина на своем мотоцикле, в коляске сидел Кузьма с перевязанным ухом. На улице было темно, но фонарь, освещавший ворота особняка, захватил и подъехавший мотоцикл, и пассажиров. О чем весело говорили оба, не было слышно прокурорше, зато как они обнялись и поцеловались на прощание, она разглядела очень хорошо.

Прокурорша Ромакова схватила дорогущую китайскую вазу с подоконника и расшибла ее об пол. Губы ее стали мертвенно-бледными. Замерев на некоторое время, она думала, сведя к переносице широкие мужицкие брови. После достала из кармана мобильный телефон, набрала нужный ей номер, деланным спокойным голосом заговорила:

— Ало! Изиль Лелюдыч, ты чем сейчас занят?.. Ах, ты у брата находишься! Понятно. Когда в Отрежку вернешься?.. Завтра. Хорошо… Да нет, ничего срочного. Хотела, чтобы ты заглянул ко мне, думала поговорить о размещении вновь прибывающих добровольцев в школе, но это терпит… Да. Не буду мешать тебе. До завтра.

Закончив разговор, невидящим взглядом прокурорша обвела каминный зал. На настенном турецком ковре красовались подарки «клиентов» Степаниды Владимировны. Были там и копья, и шашки, и древние шлемы с мечами, и старый кавказский нож. Костяная рукоятка, вдоль обуха продольные долы, а конец клинка немного загнут вверх.

Степанида Дмитриевна схватила его и спрятала под кофту.

В каминный зал зашла немая Дуняша. Её кривое, толстое от природы лицо, разбитое прикладом, — последствие недавнего ограбления особняка прокурорши, — сильно опухло и посизело. Руками и жестами пояснила Дуняша сестре, что готов поздний ужин, но та угрюмо отказалась.

— После, Дуняша, после…

Кривая, но внимательная Дуняша заметила что-то неладное в поведении старшей сестры, но не подала вида, лишь промычала небольшой кусок из сольфеджио, разученного накануне. Степанида Владимировна вышла из зала, немая сестра ее окинула помещение заботливым взглядом домохозяйки и заметила пропажу кавказского ножа.

— Ти куди зібралася в таку темряву? — спросил дед Кузьма свою жену, столкнувшись с ней лбами на пороге входной двери.

— Дело у меня одно есть, важное… — проговорила прокурорша, не останавливаясь, и, придерживая рукой длинный нож, исчезла за калиткой.

Как быстрым шагом шла по улице, как споткнулась и упала у пожарного пруда, она не помнила. У ворот сгоревшего на днях дома столкнулась с проходившим мимо потерянным Натанычем, но не узнала его, несмотря на его реплику:

— Не цацкайся с ним и немнажэчко наплюй ему в рот!

Последнее, что запомнилось ей, когда пошла она мимо своего забора, была стоявшая у окна сестра Дуняша. Широким, размашистым крестом она перекрестила ее трижды.

На улице прокурорша Ромакова переложила нож из запотевшей левой руки в правую. Покуда шла по Отрежке, была наигранно спокойна. Казалось, что она просто идет домой с работы, как много раз ходила, чтобы поразмять ноги после долгого сидения в кресле.

«Ну, физручка! Ну, стерва! Не уйдешь теперь!» — подбадривала себя бывшая судья.

Чем ближе подходила к дому директора школы, тем отчетливее представляла себе страшное действие, к которому она готовилась, внимательно обдумывая, как ей остаться незамеченной, как обойти дом сзади, чтоб выйти с задков к самому крыльцу, закрытому от внешних взоров кронами яблонь.

Сбиваясь в темноте с тропинки, цепляясь за колкие ветки ежевики, прокурорша побежала.

— Господи, помоги! Поддержи! — шептали мертвенно-бледные её губы.

Оглушающе стучали молотки в висках, сердце выпрыгивало наружу, в большом животе сводило кишки.

Вот и хлипкий забор на задках сада директора Огрызко. Она прислонилась к стволу дерева.

— Ежели перелезть забор вон в том участке — будет самое оно… — Степанида Владимировна хорошо знала эти места — не раз гуляла со своим любимым Айдаром по задворкам, дабы никто не видел их ласк.

Проникнув на территорию сада, тихо подойдя к крыльцу, Ромакова почувствовала жар от двигателя мотоцикла, припаркованного прямо у ступенек. И словно напившись горячего воздуха, лицо её вспыхнуло, побагровело ещё больше.

«Здесь я её и поцелую!» — до боли в руке стиснула рукоятку ножа Степанида Владимировна.

И стоило ей только ступить на первую, на вторую ступень, как дверь отворилась и на пороге появилась Лана Дмитрина, успевшая нацепить на себя домашний халат. Физрук Верходурова могла бы захлопнуть дверь, запереться изнутри, но что-то словно сковало ее. Она сделала по инерции шаг вперед и остановилась.

Из открытой двери были слышны громкие голоса репортеров — работал телевизор, шли новости, но Лана Дмитрина воспринимала их как что-то постороннее, не касающееся её. Все внимание некрасивой женщины было сосредоточено на мертвых, трясущихся губах прокурорши и на поднятой на уровне плеч руке, в которой она держала нож.

С лицом, побелевшим как снег, физручка стояла перед прокуроршей, стиснув зубы. Больше всего она боялась выдать хотя бы одним звуком охвативший ее страх.

— Попалась, наконец! — придушенно сказала Степанида Владимировна.

Лана Дмитрина не спускала глаз с лица прокурорши: на нем были и ужас, и ненависть, и мучительная радость. По этим глазам хмельная физручка угадала, что сейчас бывшая судья ударит ее ножом в левый бок, под грудь.

— Караул! Спасите! Убивают!

Лана Дмитрина инстинктивно заслонилась рукой и в тот же момент услышала:

— Получай, паскуда!

Удар прожег её от макушки до пяток. Падая навзничь, физрук Верходурова охватила глазами и зардевшую как свекла физиономию Ромаковой, и грязный, загаженный мухами потолок крыльца, и громкие голоса репортеров, и шум ветра в кронах ветвистых яблонь.

Тяжело и глубоко дыша, прокурорша стояла на крыльце несколько минут. Затем тихо положила нож на пол, схватила ненавистную физручку за руки и потащила ее отяжелевшее тело в дом. Кровь непрерывным родником била из-под крохотной груди Ланы Дмитрины, обильно орошая ночнушку и пол. Прокурорша Ромакова была сосредоточена только на одном: успеть сымитировать ограбление с последующим убийством до прихода директора школы или ещё не дай Бог кого.

Ночью над поселком Едькино прокатилась гроза. Намаявшийся, переживающий за судьбу своего автомобиля больше, чем за судьбу жены, Григорьян спал на заднем сиденье родного жигулёнка — хоть самого укради.

Сквозь сон слышал он, будто по капоту, крыше и дверцам машины бьют палками, стучат кулаками и орут какие-то люди. От этих полоумных криков и стуков гудела земля. А он, сжавшись в комок, прячась за сиденья, отстреливался и все силился из автомата Калашникова пристрелить уворачивающихся дебилов.

Тучи уже так громыхали, что Григорьян вздрагивал, на секунду просыпался, садился на сиденье и сквозь полураскрытые веки видел в окошко жигуленка, как в грифельно-черном небе сверкают накаленные до предела молнии, как неистовствует на вершинах склонов горной гряды «Королевские скалы» раскатистая гроза.

Незадолго до рассвета к машине подошла обессиленная Ализа. Она рыдала от злобы, горя и обиды. Ей казалось, что все, решительно все ополоумели и как сговорились против неё. И никто не только не поверит её рассказу, но еще и сочтут за сумасшедшую.

Она прислонилась спиной к жигуленку, сжала на груди кулаки и посмотрела в небо.

— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, молитв ради Пречистыя Твоея Матери услыши меня, грешную и недостойную рабу Твою. Что же я натворила, Господи? Где же мой сын? Прости меня, никудышную! Господи, в милости Твоей власти чадо моё, мой МарТин, помилуй и спаси его имени Твоего ради. Господи, огради его от видимых и невидимых врагов, от всяких бед, зол, несчастий и от напрасныя смерти. Аминь.

Ализа закрыла глаза и вспомнила тот зимний морозный день, когда родился МарТин. Они с Гарретом и его сестрой Линдой гостили у какого-то дальнего родственника в провинциальной Финляндии.

Запушенный инеем березовый лес был сказочно бел и очаровывал своей тишиной.

Старые толстые стволы казались серебряными. Их длинные хрустальные ветви, сверкая, переливались на солнце.

После оттепели легкий морозец сковал невидимое дыхание деревьев в игольчатый иней.

Ализа и Гаррет стояли на гребне увала. Впереди — насколько хватал глаз — раскинулась финская заснеженная тайга. Справа, у подола, виднелся игрушечный городишко с красными крышами. Слева — крутой обрыв с шумящими, незамерзающими и зимою водопадом и речкой.

— Красота-то какая! — сказала Ализа и плотнее прижалась к мужу. — Я такая с тобой счастливая…

— Люблю тебя больше жизни! — крикнул Гаррет на всю округу. Ализе показалось, у неё выросли вдруг крылья: взмахни ими, и полетишь над заснеженным лесом.

Вдруг малыш толкнулся, заворочался, и начались схватки…

Ализа разродилась тем же вечером.

Гаррет присутствовал при родах, увидев ребенка, сделавшего свой первый вздох, не смог больше сдерживаться, закричал:

— Сын!.. Сын!.. Сын!..

Ослабшая, измученная родами Ализа, будучи не в силах выразить охватившие ее чувства, обняла голову нагнувшегося к ней мужа обеими руками, привлекла ее к своему побледневшему лицу и чуть слышно прошептала ему:

— Я тоже люблю тебя больше жизни!..

Теперь, когда прошли годы и Гаррета не стало, Ализа по-новому начала ощущать свою любовь к нему. Ей казалось, что когда она жила с ним, то не понимала всей ценности любви, а только безрассудно, беспечно, по-девичьи наслаждалась ею.

Ализа начала припоминать самые мелкие подробности их жизни с Гарретом. Как они растили МарТина, как вместе придумывали сюжеты новых картин, как устраивали выставки, как…

Все встало перед ней с необычайной живостью. Новая семейная жизнь с Григорьяном, стремительно мчавшаяся навстречу, внезапно померкла. Ей вдруг стали омерзительны и его «золотые горы», и убогие признания в любви, и постоянное отсутствие денег. Даже его внешность: нос, уши, губы, волосатые плечи, всё-всё вызывало сильное чувство отвращения.

Она почувствовала себя глубоко несчастной.

Под звездной россыпью над украинскими степями, почти невидимые, летели журавли. Их клики показались Ализе прощальными, хватали её за сердце.

«Рлллы-ы… рлллы-ррлллы…» — как задушевные рыдания, как плач по мертвому, роняла стоны улетающая из родных мест птичья стая.

От боли, от бессильной злобы хотелось рыдать.

«Рлл-лы… р-рлл-лы…» — все тише и тише доносился из мглистой, холодной синевы разговор пернатого каравана.

Казалось, вместе с журавлями улетала и её душа…

В черных глазах Ализы вспыхнули огоньки ярости; она трудно дышала, плохо понимала что-либо, кроме своей злобы. Неожиданно для себя самой Ализа повернулась к машине и закричала:

— Как только я найду моего МарТина, то сразу улечу с ним в Лондон! И заберу туда своих родителей! А ты про меня можешь забыть! Ты мне — никто!

Во двор интерната заехал автомобиль диакона Сергия. Взволнованное лицо Линды было видно издалека. Как только машина остановилась, Линда выскочила, словно пробка из бутылки шампанского. Она кинулась к Ализе, та ей навстречу, они сцепились в объятиях и заговорили, перебивая друг друга.

Тем временем на тополе у небольшой часовенки, стоявшей напротив главного двухэтажного корпуса интерната, краснолицый Яйценюк перекинул веревку через сук, соединил оба конца в узел, встал на табурет, соорудил петлю и, забыв перекреститься, удавился.

К тополю подошел сильно уставший диакон Сергий — дорога окончательно лишила его сил. Кроме прочего, все время с момента приезда Линды изнутри точило постоянное желание спросить её: «Как там Эмма? Всё ли у неё в порядке? Сделала ли она себе операцию по смене пола? Не сердится ли она на него? Какой у неё номер телефона?» Печально взглянув на качающееся тело Яйценюка, всегда красное лицо которого теперь было бескровным, точно его выбелили известью, диакон перевел взгляд на часовню, осенил себя крестным знамением и безрадостно констатировал:

— Недаремно Достоєвський сказав, що Росіяни це особливий народ. Нездібний ні на що, окрім молитви і вбивства.

Возможно, тяжко было диакону жить с такими мыслями, с такими «кандалами» бесконечных упрёков к неким абстрактным «русским», якобы причинившим его отчизне несметное горе и вечное страдание.

А ведь ему достаточно было бы сказать, чтобы на душе стало легко и светло, следующее: «Мы должны стремиться к объединению, и нельзя сеять вражду, нельзя обзывать друг друга хохлами и москалями, нельзя стрелять друг в друга на радость врагам России и Украины, жаждущим расколоть нас на части. Люди, живущие в Киеве, ничуть не меньше русские, чем люди, живущие в Москве или Владивостоке!».

Тем временем из разных окон корпусов то и дело доносились чьи-то крики, но один, нескончаемый и самый пронзительный, исходил из «резиновой» камеры №001 — там, на матовом полу, лежала обнаженная врач-мышь. Ее серое костлявое тело покрывали ссадины и кровоточащие укусы. После того, как медбрат Николай изнасиловал её несколько раз в извращенной форме, абсолютно обезумев, он зубами содрал с головы Ирины Андреевны скальп и переломал ей все пальцы на руках. Но этого ему было мало, и, ненадолго оставив свою жертву в «резинке», он направился в подсобку за необходимым для дальнейшего истязания инструментом. «Плоскогубцы! Ими я вырву её зубы. Ножовка! Ею я отпилю её кисти и ступни!» — навязчиво крутилось у медбрата в обезумевшей голове.

Ранним утром на лугах вокруг Безславинска и горы Кобачун дислоцировались солдаты Национальной гвардии Украины и военная техника.

По приказу сверху основные подразделения спецназа и передовой отряд нацгвардии, сопровождаемые бронетехникой, двинулись в наступление. Весь животный мир засуетился, повзлетали птицы, кинулись врассыпную жители полей, даже насекомые стали прыгать и ползать как-то необычно, только городишко рыжих людей со своими окрестностями, видимый с боевых позиций, не менялся: по-прежнему задернутый сиреневой шторкой, таинственно и маняще поблескивал сотнями утренних «зайчиков», вспыхивающих искрами в разных местах.

Передвигаться в амуниции и с оружием в росную прохладу легко и приятно. Покорно никнет зеленое море под колесами, гусеницами и сапогами. В дымчатом серебре горбится луг. Соревнуются с небом в голубизне луговые озерки, некошеные со всех сторон, словно мохнатые. Оливкового цвета тростник, по колено забежавший в воду, дрожит, как ресницы вокруг светлого детского глаза.

Гремя гусеницами, сверкая на солнце сварно-катаной башней и большими бортовыми экранами, проехала боевая машина «Оплот» — первый танк в этом далеком, глухом углу поля после Великой Отечественной войны. Тогда по этому же полю ползли завоевывать нашу Родину фашистские танки «крестоносцы».

С расстегнутым воротом, в летнем шлеме цвета хаки на голове, наводчик нацгвардии, используя лазерный дальномер, выпустил снаряд из орудия в сторону трехэтажного здания, сопроводив это словами:

— Вот так Безславинск платит за крымский успех москалей!

Снаряд угодил точно в окно второго этажа — именно туда и приказал стрелять командир танка.

Анна не спала в тот момент, когда в окно ее палаты залетел снаряд. В мыслях она была во дворе дома своей бабушки. В мыслях она бежала за отцом, хотела остановить его! Ведь он не такой! Он любит её, но боится признаться в этом чувстве даже самому себе, а она сможет помочь, обнимет, прижмет к своему сердцу и всё-всё ему простит! Ведь, по сути, он ни в чём не виноват! Если бы не мамино предательство и распутство, то всего этого бы не было! Господи, подумать страшно, что её похоть сделала несчастными так много людей на этом свете!

У кровати Анны стоял дежурный врач — высокий, сутуловатый, вялый, сильно уставший, с какими-то сонно-задумчивыми мечтательными глазами неопределенного цвета. Казалось, он только что открыл их и пребывает ещё в полусне. И голос его был тягучий, тихий, унылый и ровный, как бы неспособный ни при каких обстоятельствах подняться ни на одну ноту ни выше, ни ниже…

— Анечка, успокойся и прими лекарство. Истерики и страдания выздороветь не помогут.

— Это неправда! Он просто выпил лишнего! Он не такой! Вы понимаете?! Мой папа не такой! Он настоящий! Хороший и добрый!

Именно в тот момент, когда Анна сказала слово «добрый», врач нагнулся и хотел дотронуться до её плеча, но окно пробил снаряд.

Время словно замедлило свой ход во сто крат.

Анна видела, как разлетались стекла, как горячий снаряд разрезал воздух, пролетел через палату за спиной врача и ударился в стену. Как разорвался на сотни осколков, и как длинные языки желто-красного пламени охватили всю мебель в помещении и закружили её под потолком, где странным образом мелькали лица отца, мамы, бабушки, как падали стены, как стало жарко и очень больно…

Затем чья-то заботливая рука выключила свет, звук и все ощущения. Но перед тем как наступила блаженная легкость и полная тишина, Анна отчетливо увидела залитый солнечным светом косогор, в большое озеро, усыпанное необыкновенными розовыми лилиями, гляделась плакучая ива с блестящими коричневыми стеблями, наискось по изумрудному берегу от старицы белела цепочка гусей — шли искупаться с гусаком впереди мимо пасущихся белых овец. И на поляне справа млела на солнцепеке красная-красная земляника.

«Странно, откуда здесь взялось это фиолетовое озеро?» — подумала Анна. — «И почему вокруг так необычно пахнет пряностями? И что за диковинные птицы поют?»

Анна с удивлением заметила, что у неё черные длинные волосы, прямо как у мамы в молодости, и очень смуглая кожа, не загорелая, а именно смуглая, покрытая причудливым орнаментом разноцветных татуировок. Да и ростом она стала чуть-чуть пониже. А ещё рядом, прислонившись к широкому стволу ивы, стоял красивый незнакомый юноша с утонченными чертами лица, в великолепном сине-красном мундире, он держал в руках венок, улыбался и говорил:

— Привет, Энни!

Никто Вахлона не будил, никто не толкал в бок, как в кино не кричал «Рота подъём!». Но вдруг за окном раздался отчаянные вопли Генки:

— Тревога! Артобстрел! Атакуют!..

А затем оглушительные, частые удары по подвешенному на дереве рельсу, за последний месяц ставшие для Безславинска прелюдией похоронного марша. Традиционно с потолков посыпалась штукатурка в жилищах безславинцев…

Вахлон сбросил простыню. Чертыхаясь, с трудом натянул на себя одежду — после двойного избиения, сначала на свадьбе, затем во время ночного ограбления особняка, все внутренние органы нестерпимо болели. Где-то неподалеку послышалась длинная очередь с перебоями. «Кто атакует? В кого стреляют?» — думал бросившийся к двери Вахлон, и — замер. От взрыва в соседнем дворе вздрогнула земля. Задребезжали заклеенные скотчем окна. Зазвенела в буфете посуда. Над Отрежкой повисли дымовые облака.

— Вот это приехал на свадьбу к братику! — вырвалось у оглушенного взрывом Вахлона.

— Бежим на баррикады! Чего встал, как неживой? — подоспел Генка, державший в руке автомат Калашникова, вторая рука, простреленная ростовскими «добровольцами», перебинтованная, висела на повязке через шею. Он был в тельняшке и своей неизменной белой бескозырке. — Брат ты мне или нет?

Что-то сломалось внутри Ваньки Буравцова в тот момент, ему вдруг захотелось доказать всему миру, что он не подлец, не жалкий женский угодник и не питерский неудачник, мечтающий эмигрировать в США, а что он человек, способный встать на защиту мирных людей, когда в этом появится необходимость. Он со стонами от боли во всем теле босиком бросился за Генкой, позабыв надеть обувь.

Пламя в больнице выбилось на улицу.

— Пожар!

— Больница горит!

— Бегите больницу тушить! Все бегите!

Изо всех окрестностей Безлавинска доносились голоса.

То тут, то там слышалась стрельба из миномётов.

Бэб-Зая накинула пестрый платок на голову, подвязав концы по-девичьи — под подбородком, а не по-бабски сзади, и сказала Натанычу:

— Настал и наш черед. Что сидеть молча?

— Мне совсем не интэрэсно сидеть здесь, шобы помолчать!

— Тогда переодевайся и беги на пожар. Спасай людей!

— Я этот пожар… Таки загипнотизирую и всё будет в ажуре! У нас бражка осталась?

Бэб-зая достала из-за печи трёхлитровую банку с брагой и поставила на стол со словами:

— Только уж ты там это… Не переусердствуй и береги себя.

Натаныч, стоя перед столом, как перед судьёй во время вынесения приговора, безнадежно махнул рукой, налил до краёв огромную кружку пенной бражки, истово перекрестил её двуперстием и, не отрываясь, выпил. Потом налил ещё кружку и, вновь перекрестясь, выпил. От такой порции браги спиртовой крепости свалился бы и заправский пьяница, а у Натаныча только чуть затуманились глаза да покраснели лицо и шея. Волновался старик…

Уже через пять минут вырядившийся будто на танцы Натаныч, опираясь на неизменный батожок, с трудом бежал по Безславинску. Больные ноги по-прежнему плохо слушались. У памятника Ленину остановился, поправил большим волосатым пальцем очки, отдышался, выговорил:

— Я-таки сказать, ваши шпроты едал! — и неуверенными шагами отправился через центральную площадь, издали обходя убитых сограждан. Потом небыстро потрусил и сдавленным голосом закричал:

— По-жар… По-жар!

К больнице сбегались все. И даже вспыхнувшие разом хата с гаражом на два допотопных, давно не ездивших автомобиля Изиля Лелюдовича и Ланы Дмитрины, стоявшие бок обок и насквозь прошитые пулями, не привлекли людского внимания.

На бегу люди плакали, кричали, стучали в окна соседям, собачий лай, вой, мычание обезумевших коров, детский плач, выстрелы снайперов, рев бронетехники, приближающейся к блокпостам, гул вертолётов и покрывающий всё частый набатный звон колокола вперемешку со звоном подвешенной рельсины окончательно добил Натаныча.

Добежав до больницы, он, не раздумывая, кинулся внутрь. По инерции заковылял по лестнице на второй этаж. По задымленному коридору пробирался в поиске лежачих людей, нуждающихся в помощи. Повсюду стоял крик и гам. И вот — в кабинете какого-то врача, на кушетке, спиной вниз лежала бессознательная учительница по русскому языку и литературе.

— Александра Петров…

В первый момент Натанычу показалось, что над его головой со страшной силой ударил гром и багряной молнией ему прожгло грудь… И вот уже шумит, сечет его со всех сторон неистовый ливень.

«Но почему он-таки жжет?» — Натаныч с трудом приподнялся на локти из-под обрушившегося на него шкафа. Из СМИ и от людей он знал, что нацгвардия использовала фосфорные зажигательные снаряды, но то, что один из них угодил в соседний кабинет, отделенный хлипкой гипсокартоновой стенкой, Натаныч и не предполагал.

Обсыпанный ворохом пылающих бумаг и медкарт больных, преодолевая страшную боль, он пополз к перевернутой кушетке. Под ней в позе Ромберга, но только лежа, затаилась Александра Петровна. Желтые космы пламени с сухим треском метались уже вдоль ножек стола, по стенкам валяющегося на полу шкафа. Потрескавшиеся стекла окон казались расплавленными. Олимпийка на спине Натаныча тоже тлела, расплывался во всю спину золотой круг.

— Алексан-ндра Пет… ров-на! — прохрипел Натаныч и за руку потянул учительницу, но она не реагировала и не поддавалась, словно ее приковали к полу.

— Але-ксандр-ра… Пет-тров… на, — задыхаясь от горячего дыма, чуть слышно прошептал Натаныч спекшимися губами.

Пламя уже стонало, взметалось раскаленным дымным вихрем. Оправа отлетевших в сторону очков Натаныча быстро расплавилась, превратилась в бурлящую коричневую жижу. С шипением горели крашеные стены, пластиковые подоконники, рамы, горел линолеум на полу, огонь неумолимо приближался к перевернутой кушетке, где были два человеческих тела. И если одно уже бездыханно лежало в позе Ромберга, второе ещё извивалось, прижимаясь к учительнице русского языка и литературы.

Не прекращая обстрела, нацгвардия начала обтекать Безславинск, зажимая его в кольцо. Некоторые танки прорвали оборону блокпостов и въехали в Отрежку.

Боевая машина «Оплот» вплотную подошла к баррикаде, расположенной на улице Скотобазная. Из-под гусениц валила клубами пыль. За танком виднелись бойцы украинской армии и наёмники, они, пригнувшись, перебегали от забора к забору, от дерева к дереву.

Донские казаки и ополченцы с винтовками наготове лежали молча, плотно прижавшись к выступам баррикады. Указательные пальцы правых рук, положенные на спусковые крючки винтовок, напряженно сторожили появление противника.

И вот появились первые солдаты нацгвардии.

Генка и четверо других ополченцев открыли прицельный огонь, их примеру последовали и казаки. Двое бойцов нацгвардии упали, словно подкошенные. За ними ещё трое солдат, включая негра-наёмника, по очереди пали и в причудливых позах навсегда застыли на земле Новороссии.

— Здорово хлопцы сработали! — подбодрил усатый ополченец своих товарищей. Вахлон взял бутылку с коктейлем Молотова, поджёг тряпку-фитиль и запустил в танк. После звонкого хлопка башню танка и его левую боковую часть охватило яркое пламя.

— Йес! Йес! Йес! — самодовольно прокричал Вахлон и три раза опустил и поднял кулак правой руки.

В этот момент неожиданно затих колокол на колокольне храма Всевеликого Войска Донского. Снайпер снял отца Григория, угодив ему пулей в ключицу. Священник, потеряв сознание, повис на колокольных веревках, как марионетка, ждущая своего кукольника.

— Слушай, Ген, — неуверенно начал Вахлон, — ты меня прости за вчерашнее, ну, за козлов безславинских, за мочалку эту, ну в смысле, за девчонку-балерину. Лишка я двинул, самогону, видать, перебрал.

— Всё нормуль, братик. Я всё понимаю. Главное — держаться плечом к плечу. Главное — это не быть гондоном по жизни. Друзей не предавай, родителей уважай, врагов не прощай! Вот и всё!

Система дистанционного управления зенитной установкой танка, состоявшая из крупнокалиберного пулемёта, задрожала, и из её дула вырвались огненные струи. Три боекомплекта по сто пятьдесят патронов искрошили баррикаду в хлам. Ополченцы и казаки, разорванные в клочья, лежали в хаотичном беспорядке. Генке размозжило голову, и его бескозырка, наполненная кровавыми мозгами, валялась неподалеку от Вахлона, который полз по дороге с оторванной по локоть левой рукой. Нога его тоже была ранена — раздроблено колено, поэтому он не мог идти.

— Ну що, кацап, видвоювався? — спросил Вахлона подошедший сзади боец нацгвардии и выпустил очередь в его покрытую синяками спину.

— Вас, гадов, туева хуча, а я на свете совсем один… — прошептал перед уходом в небытие Вахлон.

Отовсюду доносились крики о помощи, вопли людей, кто-то ревел и кричал проклятия:

— Каратели! Будьте вы прокляты! Шоб вы живьем позгнивали!

Собачий лай и вой смешался с криками женщин и детей. Кто мог, бросился в лес у Отрежки, но немногие добежали: на гладком лугу люди падали и больше уже сами никогда не поднимались, оставались лежать, уткнувшись лицом в душистый клевер. Из мужчин пробился только один, неказистый мужичонка-баянист с сильно опухшим локтем. На незаседланном гнедом жеребце он, босой и без рубашки, ускакал в самую чащу.

Дважды щелкнул вдогонку курком знакомый нам боец нацгвардии Богдан Буткевич, но оба раза капсюль дал осечку. Ударил о ствол березы штурмовую винтовку и длинно и вычурно выругался.

Через пару часов на высоком полете собралось со всей округи вороньё и коршуны. Соблазнённые свежей кровью, боязливо озираясь, из ближайшего орешника появилась стая диких голодных собак, и началось драчливое пиршество хищников, сухой, злобный клекот и металлический щелк оскаленных зубов.

Во двор особняка прокурорши завалился солдат Богдан, как раз в тот момент, когда из дома с пикой донского казака, — очередным подарком Степаниды Владимировны, — выскочил хмельной одноглазый дед Кузьма. Теперь, босой, в заношенных трениках, голый по пояс, с перевязанным отстреленным ухом и с копьем в руках, он выглядел настоящим пиратом!

Богдан вскинул винтовку и повел стволом. Нахмуренные седые брови, лицо с «пиратской» повязкой, искаженное злобой, качалось на конце мушки. Богдан нажал на курок.

Ощеренные желтые зубы Кузьмы щелкнули, повылетали, щека разорвалась пополам, пуля прошла навылет, отрубив мочку второго, последнего целого уха.

Дед Кузьма взвыл, острой пикой ткнул солдата в плечо. Винтовка выпала у Богдана из рук, но он успел перехватить копье левой рукой, а правой ударил Кузьму по голове. «Пират» упал. Богдан навалился на него грудью и начал душить. Но лишь только он почувствовал, как предсмертный хрип начал доносится из груди старика, подоспевшая прокурорша взмахнула над Богданом топором и с силой опустила его на голову солдата.

Богдан, только что смотревший на Кузьму злобными, воспаленными глазами, повалился как сноп.

Мокрая от пота, взъерошенная Степанида Владимировна выглядела одновременно и победительницей, и женщиной, понесшей тяжелую утрату, — перед глазами её стоял погибший любовник Айдар. С пренебрежением отбросив окровавленный топор («тупой, как баранья башка!»), она, не обращая внимания на свежее ранение мужа, тревожным голосом распорядилась:

— Чего разлёгся? Тащи лопату, засыпем его гравием, а когда стемнеет, отнесем к реке…

Из почти беззубого, полного крови рта Кузьмы донеслось невразумительное:

— Аэ ои плс-оа пхо-а-мо? Дого ін щсв пдалі лжти бде?

Но его жена догадалась, что Кузьма подразумевал следующее:

«А коли пса-то поховаємо? Довго він ще в підвалі лежати буде?», и ответила она крайне резко,

— Айдара не трожь! Сама решу, как и где его похороним…

Почти все безславинские милиционеры сразу перешли на сторону нацгвардии Украины — сработал их неизменный принцип: «И вашим, и нашим — за пятак спляшем». Каратели согнали взятых в плен ополченцев во двор отделения милиции, которое находилось за домом культуры. Полсотни людей осыпали фосфором. В страшных муках ополченцы тлели заживо. Старлей милиции Ябунин И. Г. принимал активное участие в казни тех людей, с которыми совсем недавно сидел за свадебным столом и поднимал стаканы с горилкой за «Независимый Донбасс», желал разгрома «Грязному воровитому сброду померанчевых», кричал «Даёшь Новороссию».

Заложникам из мирного населения сказали: «Смотрите, такая же участь ждет и вас, если не выдадите других ополченцев».

Женщин и детей погнали на площадь Ленина.

Некоторые спасшиеся ополченцы слышали отчаянные крики:

— Папочка, выходи, заявись ихнему командиру, а то всех нас побьют, сожгут на огне… Первой будут жечь маму, потом нас…

Неистово кричала и Вика:

— Генка, дорогою мий, виходь. Врятуй нас! Спаси нас з сином…

На площади стояло два танка и три БТР. Людей подогнали к изрешеченному пулями зданию дома культуры. Командир нацгвардии, которую местные жители называли исключительно «Каратели», взобрался на танк, взял в руки рупор и заговорил:

— Внимание! Жители Безславинска! Вы обязаны немедленно выдать нам всех ополченцев, которые остались в городе, в противном случае…

— Вика! Вика! — послышался надрывный женский крик. То была прокурорша Ромакова. Она бежала к толпе людей, босоногая, с растрепанными волосами, в перемазанном кровью сарафане. В руках у неё была бескозырка, вся в багровых пятнах.

— Мама Света! Мы тута! Мы тута! — отозвалась из толпы Вика, державшая за плечи своего сына.

— Генку, сына моего единственного убили-и! — оказавшись в толпе и встретившись с невесткой, Степанида Владимировна упала на колени.

— Як убили? Коли? — дрожащим голосом спросила Вика.

— Только што, на баррикаде. Голову оторвало моему сыночку единственному-у. И Ваньку, племяша, тоже убил-и! Паразиты! Фашисты! — захлебывалась слезами безразличная к чужому горю прокурорша, упала на асфальт и рыдала громче сирены. К ней поспешила матушка Анисия, принялась успокаивать.

— Что же вы творите? Мы же братья во Христе! — раздался из толпы чей-то старческий голос.

Вике показалось, что в живот ей воткнули граненый штык и стали медленно им вращать. Она, едва передвигая ноги, подошла к танку, положила руки на гусеницы и заговорила с таким презрением в голосе, что даже командиру украинской армии сделалось не по себе.

— Ви не визвольна украинська армия! Ви самая настоящая Дивизия СС «Галичина»! Ви внуки тих ублюдкив, яки були добровольцями пид час вийни з фашистами, яки своих же живцем палили! У тебе ж на лоби свастика з народження у вигляди риднои плями стирчить. А замисть серця диявол в твоий души заправляє!

— Мама, не треба! Перестань! Поглянь, який цей дядько не хороший! Пидемо звидси! Не треба, мама! — кричал Рыжий жох и вис на Викиных руках.

Командир принял решение, рукой поманил убийцу Таньки Сметанкиной — садиста прапорщика Терехова, отдал ему приказ, тот сатанински ухмыльнулся, подозвал солдат и они беспрекословно начали действовать. Трое бросились к близлежащим дворам, четверо подскочили к Вике с сыном. Двое схватили Рыжего жоха, потащили его к большому стенду у входа в дом культуры, двое других поставили Вику на колени неподалёку от этого стенда. Скоро вернулись и те солдаты, которые были посланы во дворы. Они принесли все необходимое для задуманной командиром экзекуции.

Вика начала вырываться из рук бойцов и тут же получила прикладом в грудь. Послышался хруст ломающихся рёбер.

Расправив руки мальчишки, солдаты прислонили его спиной к стенду, прапорщик Терехов повязал ему на голову георгиевскую ленточку, сорвал с пацана футболку и шорты, солдаты приподняли его хрупкое тело повыше. Прапорщик Терехов приладил к запястью Рыжего жоха большой гвоздь и замахнулся молотком.

— Мамуся, врятуй мене! Врятуй! — пронзительно закричал пацан, и следующий крик его был уже от невыносимой боли — здоровенный прапорщик мощно ударил молотком. Следующие удары пришлись на другое запястье, на ступни ног. После Михаил Терехов достал нож и нанес два глубоких надреза под ребрами, потекла кровь, и Рыжий жох умолк — потерял от шока сознание.

Замолкла и Вика, смотревшая на это всё ополоумевшими глазами.

Наступила жуткая тишина, даже собаки перестали лаять, и птицы больше не пели.

Толпа, окруженная дулами штурмовых винтовок, упала на колени. У женщин и детей нестерпимо горели на глазах слезы. Многие начали креститься. Неожиданно послышался дрожащий голос матушки Анисии, сидевшей на асфальте рядом с бессознательной прокуроршей:

Солнце село в золу, расщепленные снарядами деревья скрипели, стонали на вечернем ветре, на проводах линии электропередачи раскачивалось изуродованное тело солдата нацгвардии, заброшенное туда мощной взрывной волной, бездомные своры собак грызлись между собой с истошным визгом и лаем, где-то в Отрежке в чьем-то дворе громко работал телевизор — шел фильм «Приключения гипертоника»…

Было уже за полночь, когда участковый инспектор с ружьем под мышкой и бутылкой горилки в руке вернулся в вонючую, тесную комнату в общежитии, пропахшую мышами. Он занимал ее с недавних пор, когда его дом, стоявший у реки на самой окраине Безславинска, обстреляли снайперы и подожгли мародеры, после чего трусливый старлей попросту боялся находиться в его стенах.

Местные жители говаривали, что дом этот достался старлею Ябунину крайне подлым путём — своего родного младшего брата вместе с его женой, которым раньше и принадлежал вышеуказанный дом, он подставил и надолго засадил в тюрьму «за торговлю наркотическими веществами», а сам стал новым постояльцем и владельцем дома в одном лице.

Он сел в углу за маленький кухонный стол. Поставил перед собой бутылку, достал из кармана кусок недоеденной кровяной колбасы. Налил в заляпанный стакан горилки, выпил. Доел колбасу и закурил. В последнее время участковый курил много.

Закончился очередной наполненный опасными и страшными событиями безславинский день. Не всех ополченцев ещё отловили.

«Когда же всё это уже закончится?» — подумал Ябунин, глубоко затягиваясь дешевыми сигаретами. «Короче, валить мне отсюда трэбо. Прямо с утра пораньше заявлюсь к Кузьме, заставлю его сейф вскрыть и сразу же подамся в Киев, а ещё лучше в Москву, там доверчивых лохов много. Есть кого разводить, прогоню там историю, что я в Чечне воевал, что у меня три ордена Мужества, что мой дед был кавалер трёх орденов Боевой Славы, да и война эта мне будет на руку, привру, что возглавлял отряд ополченцев… А тут если тормознусь — стопудово грохнут».

Над кривоногой тумбочкой висело потемневшее от пыли зеркало, Ябунин увидел в нём своё отражение, подумал и громко рявкнул:

— Как же задолбало это блядское безденежье и… Лишний вес!

На столе лежала видеокамера. И то ли машинально, то ли желая освежить в памяти события минувшего развратного утра, старлей милиции включил кнопку «Power». После перемотал пленку назад и только собрался нажать «Play», как в дверь комнаты постучали.

— Кто там ещё?

Дверь отворилась, на пороге стояла Людон.

— Батюшки мои! — чересчур громко вырвалось у старлея, ещё с утра находившегося в состоянии опьянения.

Нежданная гостья поспешно и молча шагнула внутрь. Быстро и плотно закрыла за собою дверь. Села напротив Ябунина и замерла.

Выглядела Людон не как обычно: не было претенциозного макияжа, ярких нарядов, навороченной прически, поддельной жеманности тоже не было. Темно-синий спортивный костюм, кроссовки, походный рюкзак на плече и волосы, забранные в пучок, делали продавщицу моложе, симпатичнее и скромнее.

Самодовольный Ябунин, жадно затягиваясь сигаретой, в упор рассматривал свою полуночную гостью:

— А ты, Люсяня, когда не намалеванная, даже лучше выглядишь!

— Хватит зеньки таращить, наливай давай. Выпить хочу с тобой, — тихо и крайне уверенно сказала Людон.

— Это можно, — разливая горилку по стаканам, охотно согласился Ябунин.

Людон, привыкшая вести себя фривольно, не была расположена ни к лишним словам, ни к привычной жестикуляции — сидела, словно на похоронах близкого человека.

— Ну, королевишна, надо понимать, пьём за наше будущее? Ты, я вижу, уже с вещами пожаловала…

— Так и есть. За будущее.

Чокнулись, опрокинули стаканы, закусили, Людон закурила.

— А я вот тут решил, — постучав по видеокамере указательным пальцем, пояснял инспектор Ябунин, — наш с тобой фильмец глянуть. Затянувшись ещё пару раз, он затушил бычок о край пепельницы, доверху переполненной окурками.

— Составишь компанию? Порнушечку нашу дыбанём?

Лицо Людон резко потемнело, покрылось пятнами, губы сжались, словно под высоким давлением. Маленькие, уставшие, холодные её глазки сощурились, сделались строгими, напряженными, словно она готовился встать на отходную молитву. Людон резко поднялась, вытащила из кармана заточенную отвертку, перегнулась через стол и со всей силы саданула её в горло ненавистного милиционера. Длинный стержень отвертки вошел в кадык, насквозь пробив гортань и голосовую щель, уперся в шейный позвонок.

Руки Ябунина взметнулись к ручке и с силой дернули её. Окровавленная отвертка глухо упала на пол. На могучей щетинистой шее жутко задергалась сонная артерия. На стол, на милицейскую рубашку старлея ударила струя крови, а он вскочил, схватился обеими руками за горло и захрипел.

В страшных, широко открытых глазах Ябунина читалось: «Шо ж ты делаешь? Мразь!..».

Он угрожающе двинулся на Людон, но та успела поднять с пола своё остроконечное оружие и принялась беспорядочно бить отверткой в грудь, в живот Ябунина. Кровь брызгала на безславинскую продавщицу, но ни это, ни то, что участковый пытался схватить её своими огромными окровавленными ручищами, не останавливало её.

На губах его появилась розовая пена, участковый откинулся назад к стене, по которой уже совсем скоро медленно сполз на пол.

Когда тело Ябунина окончательно успокоилось, перестало биться в конвульсиях, когда кровь больше не хлестала из шейного отверстия, Людон начала хладнокровно действовать. В свой рюкзак она сложила: видеокамеру, наручники, связку ключей, извлеченную из кармана брюк Ябунина, табельное оружие, милицейское удостоверение, с вешалки сняла чистую милицейскую форму, аккуратно уложила её поверх всего вышеперечисленного.

Затем огляделась, протерла полотенцем всё, к чему прикасалась руками, забрала отвертку, предварительно завернув её в полотенце, выключила свет и ушла.

Ученые говорят, что после остановки сердца человеческий мозг ещё живет приблизительно шесть-восемь минут. Что происходило в тот момент в мозгу Ивана Геннадьевича Ябунина, быстро остывавшее тело которого сидело на полу с широко расставленными ногами, раскинутыми руками и понуро опущенной головой, теперь можно только предполагать.

И можно представить себе, что, перейдя грань между жизнью и смертью, он встретился с обгоревшими останками Ланы Дмитрины, которая понуро заявила:

— Говорили же, говорили, что после смерти люди делаются снова молодыми и красивыми!..

Но Ябунин не ответил — мешала дырка в кадыке и пробитое горло, лишь шипел, как экран допотопного лампового телевизора.

Зато наверняка стало ясно, что, по крайней мере, на планете Земля этот «боров» больше никогда никому не причинит никакого зла и вреда.

Чтобы успеть до рассвета, Людон шла быстро, выбирая самые темные участки улиц. Дойдя до отделения милиции, она отдышалась, из бокового кармана рюкзака достала черную вязаную шапку с заранее прорезанными отверстиями для глаз, натянула её себе на голову, закрыв верхнюю часть лица. Следующее, что извлекла из рюкзака отчаявшаяся женщина, было табельное оружие участкового инспектора — пистолет.

Через минуту она уже стояла с этим пистолетом в руках и в окровавленном спортивном костюме прямо перед дежурным милиционером. Кинув ему через окошко наручники, Людон потребовала низким, крайне строгим голосом:

— Пристегни себя к батарее и не чуди, иначе пристрелю.

Тот, практически не раздумывая, повиновался. Воспользовавшись ключами участкового Ябунина, Людон прошла все преграды в виде запертых дверей и оказалась в коридоре КПЗ. Там она наткнулась ещё на одного дежурного милиционера, мирно спавшего на своём посту. Действуя так, словно ей уже нечего было терять в этой жизни, продавщица сельмага мощно шибанула дежурного рукояткой пистолета по лбу. Когда милиционер, очнувшийся от сильной головной боли, обнаружил себя на полу с приставленным к глазу дулом пистолета, он сразу подчинился и исполнил все указания неизвестной налетчицы. А именно: отдал ключи от всех камер, в одной из которых находился подозреваемый Надуйкин, и сам себя приковал наручниками к дверной решетке.

— Щербатый, выходи!

Для того, чтобы сбить с толку милиционеров и окончательно запутать следы своих действий, Людон приняла решение выпустить из камер всех ранее задержанных преступников и губной помадой написать на стене «Смерть російським окупантам?! Свободу Україні?! Хер вам!».

Правонарушители с радостью приняли её «политический» поступок, и разбежались по Безславинску и его окрестностям кто куда мог. Повезло, однако, уголовничкам!

Был среди них и кавказец-бородач Акаков. Его сильно травмированную ногу нестерпимо ломило. Несмотря на несносную боль, он активно заковылял в сторону горы Кобачун в надежде застать в своём логове не только белобрысого пацана с пленниками, но и всё награбленное добро, без которого его возвращение домой теряло весь смысл!

Спустя пять минут Людон и Димон, оба в бронежилетах, позаимствованных в милицейской дежурке, спешно и одновременно с тем осторожно подходили к дому прокурорши.

— Ты машину-то не разучился ещё водить? — тихо поинтересовалась Людон.

— По-моему, это единственное, что я не разучился делать.

— Ну, не занижай свою планку. Кое-что ещё ты тоже делаешь отменно, — с хитрицой в голосе сказала Людон и передала пистолет Ябунина своему спутнику.

Как и предсказывала Людон, в особняке прокурорши, кроме кривой Дуняши и находящегося в глубоком запое Кузьмы, никого не было. Добиться что-либо от деда Кузьмы, лопотавшего своим изуродованным ртом: «Якхи йф тощи млери дман… пфю…» и подразумевавшего: «Який сейф? Товариші міліціонери! Які діаманти?.. Я тут сало йм та горилку пью! Моя Светка в лікарні! Їй ноги відірвало!.. Мій син в могилі! А ви мені про діаманти розповідаєте!!!», было практически невозможно. Да и узнать его было крайне сложно, ведь вся голова его, всё лицо было замотано грязными, местами коричневыми бинтами.

— Слышь, ты, пропойца! Нам Степанида Владимировна приказала быстро доставить всё из сейфа в надёжное место! — грозно вещал Димоша, на котором форма урядника Ябунина смотрелась очень забавно, по клоунски.

Зато на немую сестру прокурорши, принявшую ночных визитеров за ОМОНовцев, — особенно молчаливая Людон хорошо смотрелась в вязаной шапке с отверстиями для глаз, в бронижелете с надписью «Міліція» и с окровавленными рукавами, — парочка произвела мощное впечатление. Дуняша показала и сам сейф, и помогла извлечь из него всё содержимое, а содержимое сейфа Ромаковой было роскошным — почти пятьсот тысяч американских долларов, около пяти миллионов гривен и увесистый пакет с драгоценностями.

Глазам сложно было поверить!!!

И то ли ради шутки, то ли в качестве благодарности, а то ли из страха перед карой Божьей, Димоша извлек из пакета толстую золотую цепь с распятием и со словами: «Верить в Бога каждый дурак может, а вот полюбить его, как самого себя единицам дано…» — повесил её на шею кривой Дуняши.

— Вот и заплатила судья Ромакова за мой срок! — констатировал Димоша, когда они с Людон выезжали из двора особняка на мерседесе прокурорши, ключи от которого им так же преданно вручила Дуняша.

— Сквозь блокпосты не проедем, но я знаю дорогу, по которой доберемся до соседней деревушки, а оттуда уже до Васильевки недалеко.

— И что в Васильевке? — поинтересовался Димоша, никогда в жизни не сидевший за рулём такого роскошного мерседеса. Да и вообще на тот момент ему казалось, что он находится в состоянии глубокого сна, когда субъективная реальность сновидений подменяет ощущение реальности объективной и нам уже кажется, что сон — это и есть реальность.

Димоша поддал газу, мерседес рванулся вперед. Качнулись навстречу дома, заборы, прогалы переулков, садов и обгоревшая военная техника.

Людон не сразу ответила на вопрос: она боялась, что машина наскочит на какой-нибудь хлам, на ночные патрули и хаотично брошенные автомобили, заденет бортом фонарный столб…

Одной рукой она указывала дорогу, другая впилась в кожаную обшивку. Ей казалось невероятным, как это можно десять лет не садиться за руль, а затем вот так гнать, да ещё и ночью!

— Щербатый, не гони! Убьёмся!

Мерседес вырвался за город. На темном горизонте толпились табуны пирамидальных тополей. Соскучившийся по рулю Димоша, любитель быстрой езды, открыл окна и дал «полный», насколько это было возможно по проселочной дороге.

— Так что в Васильевке?

— Там мой брат живёт двоюродный. Поменяем этот крутой тарантас на какую-нибудь неприметную колымагу и рванём в Донецк, где оклимаемся, сменим вид и дальше в Киев. Ну а уже в Киеве прикупим себе новые документы и сразу же сдёрнем в Таганрог. Прошу тебя, не гони!

Пошедшей во все тяжкие грехи женщине казалось, что они несутся сквозь ураган. Людон захлебывалась от ветра. Вязаную шапку с отверстиями для глаз сорвало с головы. Радостных слов Димоши она не понимала, лишь догадывалась и вымученно улыбалась.

— Ну, Людон, ты даёшь! — громче обычного вырвалось у Димоши.

— Чему суждено быть, Щербатый, того не миновать!

Прошло больше месяца и двух недель, прежде чем новоиспеченная парочка — Бонни и Клайд — наконец-то добралась до Таганрога.

Теперь они поменяли образ и выглядели совсем иначе.

Людон — брюнетка со стрижкой боб (каре) в деловом юбочном костюме и в классических туфлях на невысокой шпильке. Ну, просто бизнес-леди с амбициями!

Димоша — в строгих очках в роговой оправе, с короткой бородкой-шведкой, в летнем костюме из хлопка и в белой гангстерской шляпе. Короче, фотомодель для Men’s Time.

Начиналась новая, полная неизведанного, невиданного ранее жизнь. Ведь в планы беглецов входило не только пересечение украинско-русской границы, но и дальнейший отлёт в теплые страны — они нацелились на Мадагаскар, где, по словам Димоши, будет проще всего зацепиться и заняться собственным гостиничным бизнесом. Такими познаниями он располагал благодаря рассказам своего одного лагерного товарища по несчастью, когда-то жившего на этом необыкновенном острове в течение пяти лет.

Людон проснулась рано в уютном номере гостевого дома, стоявшего неподалёку от пристани. Чтобы не разбудить своего возлюбленного, распластавшегося на кровати в позе летящего ворона, она тихо вышла на балкон, закурила. Было прохладно, Людон стояла босиком в одной ажурной комбинации, цена которой равнялась чуть ли не всей коллекции барахла её предыдущего гардероба.

Она не знала, даже не предполагала, что снилось в тот момент Димоше, где именно и с кем он был в своих сновидениях. И хорошо, что не знала, поскольку был он, как и все последние пятнадцать, а то и больше, лет, со своей любимой Анташкой. Всё не мог наглядеться в её большие, удивительные глаза, которые ближе казались ещё больше и прекрасней. Полуприкрытые густыми черными ресницами, они по-прежнему походили на глубокие омуты, открытые весеннему небу.

Бывало, снится Димоше, что стоит он на поляне у березы не шевелясь: ждёт свою Анташу так, словно не видел ее многие годы. А дождавшись, как появится она среди цветов полевых, как улыбнется, как посмотрит, и, наглядевшись друг на друга, они начинают говорить, обниматься, словно перед долгой разлукой…

Хотя кто знает, где бы был теперь Димоша, если бы тогда, в 2004 году, его любимая жена не закрутила бы хвостом с Шульгой, не сломала бы себе шею, не осудила бы его судья Ромакова на десять долгих лет, и он бы не отомстил всем вместе взятым за свои страдания? Лежал бы он сейчас, будучи обеспеченным человеком, в уютном номере таганрогского гостевого дома, готовился бы он отчалить на Мадагаскар в компании стройной преданной казачки с полной грудью и «ласковым» прозвищем Людон или, проработав полжизни водителем, пал бы смертью храбрых на баррикадах безславинских ополченцев…

Сквозь сумрак проступали очертания судов в порту и в отстойных причалах. Город лежал холодной серой глыбой. Огни гасли.

От канатов и складов пахло смолой, соляркой, соленой рыбой. Запахи эти раздражали Людон.

Порт и город просыпались. Грохот погрузчиков, треск мотоциклов на пристани, заводские гудки, журавлиное поскрипывание кранов, крики рабочих слились в один поток звуков.

По морской глади разлилось жидкое золото — это из-за горизонта выкатилось солнце.

Наскоро покурив, Людон вернулась в номер.

Обо всём случившемся за последнее тяжкое время Людон старалась не думать. Но не думать было невозможно: всё время возвращалась мысленно в Безславинск, в Отрежку. Родные края, всегда манившие к себе, заставлявшие её трепетать от счастья, теперь были страшною мукой, тяжкой болью. Дорогой городишко, любимый Безславинск пал. Сломился перед натиском беспощадной украинской нацгвардии. И осознание собственной беспомощности, а где-то и трусости всё больше и больше угнетало Людон.

Мыслями о Мадагаскаре, об Индийском океане, о своей маленькой гостинице, которую они с Щербатым купят исключительно под пальмами и рядом с пляжем, о ребёночке, который у них обязательно родится через пару-тройку лет, старалась отвлечь себя Людон от страшных дум о недавнем прошлом.

На прикроватной тумбочке лежали новенькие украинские загранпаспорта, обошедшиеся нашим авантюристам всего в две тысячи долларов и шикарным застольем в одном из самых дорогих клубов Киева, что на Бессарабке, с чеком на 10.000 гривен. По иронии судьбы, Людон, с детства не любившая собственного имени, приобрела паспорт на имя Людмилы Остаповны Брехуненко, зато Димоша «поменял» не только ФИО, но и национальность — теперь он был Моше Натанович Анакойхер. Но, несмотря на это обстоятельство, Людон по-прежнему называла своего ненаглядного «Щербатым», а иногда с юморком «Натанычем», словно в память о весёлом еврее-гипнотизёре из родной Отрежки. Хотя, в глубине своей души он навсегда останется Димкой Коршуновым. Тем свободолюбивым пацаном, которого не сломили ни детдом, ни тюрьма, ни даже тотальное предательство самых близких людей на свете!

Будет тем вольным душою человеком, считающим, что его можно развести на дружбе и предать, можно подставить и обокрасть, можно закрыть в тюрьму и даже убить, НО нельзя купить и из него невозможно сделать «дрессированного пуделя»!

В обложках паспортов хранились новенькие пластиковые банковские карточки VISA — не весь же налик с собой таскать! Людон умела распорядиться деньгами!

«Господи! Неужели у нас всё получилось? Мы свободны и богаты…» — подумала Людон и неожиданно для себя вспомнила участкового Ябунина, скорее даже не его самого, а тот момент, когда он барабанил пальцем по видеокамере и приговаривал: «Составишь компанию? Порнушечку нашу дыбанём?».

И сразу длинный стержень отвертки входит как по маслу в кадык, насквозь пробивает гортань и голосовую щель, упирается в шейный позвонок…

От этого омерзительного воспоминания в глазах Людон поплыли шафрановые круги.

Переведя дыхание, она осторожно открыла рюкзак, немного покопалась в нём, достала видеокамеру и заперлась с ней в ванной комнате.

Там она села на пол, упершись спиной в кафельную стену.

Открыла монитор видеокамеры, включила кнопку «Power», после нажала «Play». Вспыхнул монитор, несколько раз дернулся, будто в конвульсии, пошел видеоряд. Изображение было цветным, но нечетким, зато звук записался качественно, и, несмотря на то, что говорили далеко не всё по-русски, Людон казалось, будто она разгадывает каждое иностранное слово.

Губы её сжались. По щекам вдруг потекли безудержные слёзы.