Сегодня, незадолго до полудня, я обнаружил на заднем дворике своего дома мертвеца. Проснувшись как обычно в восемь, я увидел его лишь после одиннадцати, поскольку до этого не выглядывал в окно кухни.

Апрель — самое приятное время в Тусоне. После завтрака я вышел из дома и, стоя у главного входа буквально глотал теплый нежный воздух, с интересом наблюдая за белыми полосами, которые оставляли в прозрачном голубом нёбе военные самолеты, поднимавшиеся с расположенного поблизости аэродрома. Два самолета летели так высоко, что их не было видно. Пока я стоял, наслаждаясь чудесной погодой, с аэродрома взлетел ещё один самолет и с ревом пронесся над самой землей — красивая штука, хотя шумная и несколько устрашающая, если вспомнить о её назначении.

Однако я отвлекся. День был так хорош, что я решил не брать машину, а пройти пешком несколько кварталов, чтобы купить кое-какие продукты в магазине «Сэйфуэй», что на Бродвее.

Домой я возвратился до десяти утра. Потом занялся домашними делами и глянул в кухонное окно лишь в одиннадцать или начале двенадцатого. Тогда-то я и увидел лежащего там человека.

Он лежал на спине, его слегка приподнятая голова покоилась на толстом корне китайского вяза, который растет как раз посреди моего дворика. Его поза показалась мне естественной — мужчина мог быть бродягой или просто пьяницей, который случайно забрел в чужой двор и уснул там.

Однако, выйдя из дома и приблизившись к нему вплотную, я увидел, что он мертв. Его широко открытые глаза, не мигая, смотрели на яркое солнце Аризоны. Я приложил руку к его груди и убедился, что сердце не бьется.

Больше я к покойнику не прикасался. Поднявшись с колен, я пересек два незастроенных участка, отделяющих мой дом от соседнего, где проживала миссис Армстронг со своей незамужней дочерью. Мы не были близкими друзьями, но оставались добрыми соседями, и я время от времени просил разрешения воспользоваться их телефоном.

Наверное, миссис Армстронг заметила меня из окна, потому что дверь открылась, едва я приблизился к дому.

— Доброе утро, мистер Медли, — приветствовала она меня. Это была крупная женщина с приятным звучным голосом.

— Доброе утро, — сказал я. — Могу я воспользоваться на минуту вашим телефоном?

— Конечно. — Она отступила в сторону, позволяя мне пройти. — А потом выпьем по чашечке кофе. Я как раз собиралась сесть за стол.

— Спасибо, — сказал я. — Но боюсь, после звонка мне придется сразу же вернуться к себе. Я намереваюсь звонить в полицию и думаю, меня попросят не покидать дом.

— Значит… у вас что-то случилось, мистер Медли?

— И да, и нет, — ответил я, разыскивая номер полиции в справочнике. — Если вы извините меня на минутку, я всё объясню после звонка.

Впрочем, после услышанного ею разговора мне ничего не пришлось объяснять. Я сказал дежурному, что во дворе у меня лежит труп незнакомца и что я только что обнаружил его. Конечно, я сообщил свое имя и адрес.

— Пожалуйста, оставайтесь дома, мистер Медли, — услышал я в ответ. — Мы выезжаем. И убедительная просьба ничего не трогать.

Когда я положил трубку, миссис Армстронг посмотрела на меня широко открытыми испуганными глазами:

— Вы уверены…

— Конечно, уверен, — сухо ответил я. — Уж не думаете ли вы, что я стану разыгрывать полицию? Вряд ли им по нравились бы подобные шутки.

— Я… не это имела в виду, мистер Медли. Где он находится?

— Лежит прямо посреди моего заднего дворика, китайским вязом.

— Но… как же он умер?

— Это мне неизвестно. Могу предположить, что причиной смерти явилась чрезмерная доза спиртного.

Тогда понятно, почему он забрел в чужой двор. Спасибо за разрешение воспользоваться телефоном, миссис Армстронг. Ну, мне нужно возвращаться. Если сообщение передали патрульной машине, то полицейские появятся у меня с минуты на минуту.

Она проводила меня до двери и, выйдя на улицу, посмотрела на мой китайский вяз. Покойник, однако, не был виден из-за окружавшей дворик изгороди.

Обратно я вернулся прежним путем через незастроенные участки, но к трупу больше не приближался.

Прошло не больше пяти минут, как у поребрика остановился автомобиль и из него вышли двое полицейских. Они быстро зашагали к моему дому. Я открыл дверь и встретил их на пороге.

— Мистер Медли? Вы звонили?…

— Да, — сказал я. — Пожалуйста, сюда, джентльмены. Он на заднем дворике, но туда лучше пройти через дом.

Я проводил их до выхода во двор, но сам дальше не пошел. Стоя в дверях, я наблюдал, как они приблизились к трупу и склонились над ним. Один из полицейских в точности повторил мой жест — приложил руку к сердцу.

— Он мертв, Хэнк. Надо срочно звонить в управление.

Тот, что был повыше и постарше, хотя оба выглядели совсем юными — лет двадцати с небольшим, выпрямился:

— Если мы задержимся на пару минут, ничего страшного не произойдет. Проверь, нет ли при нем документов. Будем звонить, так надо хотя бы знать его имя.

Пока полицейский помоложе проверял карманы покойника, другой бросил на меня пристальный взгляд:

— Вы сказали по телефону, что он вам незнаком, мистер?

— Да.

— Как, по-вашему, он мог здесь оказаться?

— Понятия не имею, — ответил я, собираясь объяснить, что, проснувшись, долго не выглядывал на задний дворик, а потом, посмотрев в окно и увидев труп, сразу позвонил в полицию. Однако я не успел произнести ни слова, потому что полицейский, выглядевший моложе, сказал:

— Ни бумажника, ни денег, ни документов. Носовой платок сигареты и спички — это все.

— На бродягу он не похож, — заметил второй полицейский. — Ты не двигай его, Фил, только слегка приподними голову и пощупай сзади рукой. Если его ограбили, должны были сначала оглушить. — Он подошел к первому полицейскому: — Давай я помогу.

Оба нагнулись, и я видел только их спины. Через несколько секунд полицейский, которого звали Хэнк, сказал:

— Ого, вот этого я не ожидал!

Оба выпрямились.

— Его оглушили? — спросил я.

— Пулевое отверстие, — сказал Хэнк, — а это уже не в нашей компетенции. Могу я воспользоваться вашим телефоном?

Я объяснил, что телефона у меня нет и в необходимых случаях я обращаюсь к соседям. Я протянул руку в сторону дома миссис Армстронг, которая, как я заметил, продолжала стоять на веранде и смотреть на мой вяз.

— Наша машина ближе, — сказал Хэнк. — Фил, свяжись по рации. Я побуду здесь.

Полицейский по имени Фил обогнул дом и направился к патрульной машине. Хэнк обратился ко мне.

— Вы можете вернуться в дом, если хотите.

Дел во дворике у меня не было, и я решил, что с таким же успехом могу находиться в доме. Было ясно, что, поскольку речь шла уже об убийстве, вопросов ко мне у молодых патрульных не будет. Им приказали выехать по моему звонку, чтобы подтвердить факт наличия покойника. Теперь они должны передать дело в отдел по расследованию убийств.

Возвратившись в гостиную, я не знал, чем себя занять в ожидании прибытия детективов. Я был уверен, что появятся они очень скоро, как и не сомневался в том, что они зададут мне значительно больше вопросов, чем патрульные полицейские.

В это время дня я обычно наслаждаюсь отдыхом, немного читаю, слушаю музыку. У меня прекрасная коллекция пластинок и высококачественная проигрывающая аппаратура с динамиками, установленными в разных концах комнаты. Желания читать у меня не было, и я послушать что-нибудь из своей фонотеки. В конце концов, сказал я себе, никто меня не осудит, если я слегка приглушу звук.

Однако минуты через три после того, как из динамиков полилась чарующая музыка, подъехала машина, из неё вышли двое мужчин, по виду не напоминавших блюстителей порядка, но несомненно ими являвшихся. Подойдя к молодым патрульным, они некоторое время беседовали с ними, потом направились к дому.

Один из вновь прибывших был среднего роста, смуглый. Я подумал, что он испанец или мексиканец. Другой был англо — так местные жители называют потомков северо-европейцев. Несмотря на то, что он был в шляпе (шляпы носили оба), нетрудно было заметить, что волосы у него морковного цвета.

Оба детектива обогнули дом и направились к заднему дворику. Очень заинтересовавшись тем, как они намерены проводить расследование, я прошел туда же.

Один из детективов, мексиканец (при более внимательном рассмотрении я пришел к выводу, что в нем течет мексиканская, а не испанская кровь), сказал молодому патрульному, что тот может идти. Последний вежливо кивнул мне:

— До свидания, мистер Медли!

Услышав мою фамилию, оба детектива обернулись и посмотрели на меня. Шагнув вперед, я представился:

— Джон Медли. Именно я обнаружил тело и позвонил в полицию. Полагаю, мне предстоит ответить на некоторые вопросы.

— Да, мистер Медли, — сказал мексиканец. — Однако не будем спешить. Нам нужно кое-что сделать до появления коронера, а он уже выехал. — Он повернулся к напарнику: — Прежде чем трогать труп, давай сделаем несколько снимков, Рыжик. Ты принесешь аппарат?

Детектив, которого назвали Рыжиком, повернулся и быстро зашагал прочь.

— Мне вернуться в дом, — поинтересовался я, — или вы не против, если я останусь и немного понаблюдаю?

— Не против, если вы будете наблюдать на расстоянии. Между прочим, меня зовут Рамос. Фрэнк Рамос. А моего напарника — Ферн Кахэн. Ферн — необычное имя для мужчины, но это не имеет значения, потому что все зовут его просто Рыжик.

— По вполне понятной причине, — сказал я.

— Мистер Медли, вы сказали нашим парням, что не знаете этого человека. Вы уверены? Я имею в виду, вы как следует разглядели его лицо?

— Как следует, — ответил я. Потом объяснил, что наклонился над ним и даже сунул руку ему под сорочку, чтобы убедиться, что он мертв. Я добавил, что больше ни к чему не прикасался.

Ферн Кахэн, по прозвищу Рыжик, возвратился с фотоаппаратом. Когда они начали щелкать затвором, фотографируя труп с разных точек, я слегка отступил назад.

— Думаю, хватит, Рыжик, — сказал вскоре Рамос. — Кроме того, похоже, подъезжает коронер. Слышишь? — Несколько секунд он прислушивался. — Да, точно. В общем, больше картинок нам не потребуется. Пойдем, Рыжик, ты отнесешь аппарат в машину, а я потолкую с доком. Мы покинем вас на несколько минут, мистер Медли.

Оба ушли. Я вернулся в дом, потому что солнце начало припекать, а голова у меня не была прикрыта шляпой.

Полагая, что полицейские будут отсутствовать достаточно долго, я решил дослушать пластинку, которую поставил на проигрыватель перед их приездом. Однако наслаждаться музыкой мне пришлось всего несколько минут. Раздался деликатный стук, и в гостиную вошел Фрэнк Рамос.

Он сказал:

— Рыжик сейчас помогает коронеру, потом проведет обыск на вашем дворе. Он скоро появится… Э, да у вас изумительная аппаратура!

Я кивнул:

— Думал, вы зайдете в дом позднее. Сейчас выключу.

— Пожалуйста, не выключайте. Пусть играет до прихода Рыжика. Я люблю музыку.

— Это Берлиоз, — пояснил я. — Гектор Берлиоз. Великий композитор, до сих пор не оцененный по достоинству. Возможно потому, что он опередил свое время. Когда он в восемьсот тридцатом году сочинил то, что мы сейчас слушаем, «Фантастическую симфонию», Бетховен уже три года как был в могиле. Рихарду Штраусу исполнилось пять лет, когда Берлиоз скончался. Это было в восемьсот пятьдесят девятом.

— Милая вещица.

— Что вы имели в виду, говоря, что ваш партнер обыщет дворик?

— Попробует найти отпечатки пальцев, следы обуви прочее. Рыжик — неплохой следопыт, в подобных делах он опытней меня. Видит то, чего я не замечаю, если вообще имеются какие-нибудь материальные свидетельства преступления. В нашем случае, я полагаю, он вытянет пустышку.

— Да, — сказал я, — земля там твердая. Я не поливал дворик уже дней пять.

— Даже если бы вы полили его вчера, земля к утру совершенно высохла бы. А вот и Рыжик. Музыку лучше выключить, пока мы будем разговаривать. Сейчас я ему открою.

Я выключил проигрыватель.

— Глухо, Фрэнк, — сказал Рыжик своему напарнику. — Земля твердая, как бетон. Или почти как бетон. Живая изгородь в одном месте повреждена, но похоже, случилось это не прошлой ночью, а несколько раньше.

— Да, — сказал я. — Сам не знаю, что произошло, но я ещё позавчера обратил внимание на поврежденную ограду. Могу я предложить вам кофе, джентльмены? Или, если для вас это не слишком рано, стакан вина? У меня отличный сухой белый херес.

— Нет, спасибо, — сказал Рамос. — Присядьте, пожалуйста, тогда мы тоже сядем. Хотя моя просьба не имеет отношения к преступлению, всё же, если вас не затруднит, расскажите немного о себе, мистер Медли. Как давно вы здесь живете, чем занимаетесь и тому подобное.

— Ничуть не затруднит, — ответил я. — В Тусоне я живу шесть, нет шесть с половиной лет. И всё время здесь, в этом доме. Купил его через месяц после переезда сюда.

— Работаете? Или вышли на пенсию?

— Вышел на пенсию, — сказал я. — Теперь большую часть времени отдыхаю. В городе у меня несколько земельных участков. Время от времени я прикупаю немного земли, а кое-что из старого продаю.

— До переезда в Тусон вы тоже занимались недвижимостью?

— В какой-то мере. Но не как агент, а как независимый предприниматель. Мои интересы распространялись и на другие сферы деятельности.

— А прибыли вы из…

— Чикаго. Тогда мне было пятьдесят. Немного рановато, конечно, прекращать активную жизнь, но у меня развился артрит, о котором сегодня я почти забыл благодаря здешнему климату. Я мог позволить себе удалиться от дел и жить скромно, зато спокойно. Именно так я и поступил.

— Понятно. И живете здесь один. Могу я узнать, вы вдовец или холостяк?

— Холостяк.

— Родились в Чикаго?

— Нет, в Цинциннати. Я часто менял место жительства, но всё в пределах Среднего Запада, пока не попал сюда.

— Понятно, — повторил Рамос. Мне казалось, что он говорил за себя и своего компаньона. — Что ж, теперь у нас достаточно полное представление о вас, мистер Медли. Расскажите, что вы делали сегодня утром. Труп вы обнаружили около одиннадцати. В котором часу вы проснулись?

— В восемь.

— А вчера вечером? — спросил он.

— Был дома. Читал, слушал музыку. Улегся около полуночи.

— И крепко спали? Ничего не слышали?

— Спал крепко, как всегда. Не припомню, чтобы ночью раздавались какие-нибудь необычные звуки. Вы, конечно, имеете в виду выстрел? Нет, выстрела я не слышал.

Рамос нахмурился:

— Если бы кто-то стрелял, вы безусловно услышали бы?

— Услышал бы. Но если бы мне показалось, что это автомобильный выхлоп, в моем мозгу могло ничего не запечатлеться. Полагаете, он был застрелен здесь, во дворе?

— Слишком рано что-либо утверждать. Но прошу вас, подумайте хорошенько, вы не видели и не слышали ничего особенного прошлым вечером или минувшей ночью?

— Абсолютно ничего, мистер Рамос. Однако я хотел бы вернуться к выстрелу во дворе. Есть ещё одна причина, по которой я мог его не услышать.

— Именно?

— Реактивные самолеты. Когда они взлетают с аэродрома, то проносятся над моим домом на небольшой высоте. И неимоверно грохочут. Если стреляли в момент, когда пролетал самолет, я не уверен, что мог что-нибудь услышать.

— Возможно, возможно. У вас есть огнестрельное оружие, мистер Медли?

— Да, револьвер, — ответил я. — Я купил его, когда поселился в этом доме. Он стоял на отшибе, других зданий вблизи не было. Сами знаете, как быстро растет Тусон. Неподалеку проходит автострада. Я опасался бродяг.

— Какого калибра ваш револьвер?

— По-моему, тридцать второго. Я плохо разбираюсь в оружии. Купил я револьвер в магазине подержанных вещей на Конгресс-стрит.

— Можно на него взглянуть?

— Конечно, — ответил я. Подойдя к письменному столу, я достал револьвер из ящика. Кахэн, рыжеволосый детектив, пересек комнату и взял его из моих рук. Это была небольшая никелированная штука со сравнительно коротким стволом.

Ловким движением раскрыв револьвер, он высыпал патроны себе на ладонь, потом аккуратно разложил их поверхности стола.

Подойдя к окну, он стал смотреть сквозь дуло на свет.

— Если вы хотите взять его для проверки, — сказал я, — с моей стороны возражений не будет. Вы убедитесь, что из него давно не стреляли. Лет пять, по крайней мере.

— Заметно, — сказал Кахэн. — Внутри он начал ржаветь. Нет, мы его не возьмем. — Вернувшись на прежнее место, он положил револьвер рядом с патронами. — Советую вам хорошенько почистить ствол. А ещё лучше отнесите его в мастерскую. Там сделают всё как надо.

Рамос сказал:

— Из ваших слов следует, что пять лет назад вы из него стреляли. С какой целью — опробовать оружие или просто попрактиковаться в меткости?

— К сожалению, тогда у меня была иная цель, — ответил я. — Моей собаке, шестимесячному щенку колли, кто-то подсыпал в пищу яд. Я побежал за ветеринаром — в то время ближайший телефон находился на Бродвее. Когда я вернулся, несчастный пес бился в агонии. Его мучения не поддавались описанию…

Кахэн кивнул:

— Да, я видел маленький белый крестик в углу дворика. Вы там щенка и закопали?

— Да, — ответил я. — С моей стороны это было проявлением сентиментальности, но я любил собаку и не хотел, чтобы её бросили в контейнер с мусором. Тот щенок был единственной собакой в моей жизни, заводить другую я не собираюсь. Во всяком случае, пока не буду уверен, что поблизости нет отравителя.

— Отравители причиняют владельцам собак немало горя. — Кахэн обернулся к Рамосу: — Ну как, Фрэнк, есть ещё вопросы?

— Только один, — сказал Рамос. — Мистер Медли, фамилия Стиффлер вам ни о чем не говорит? Курт Стиффлер?

Я медленно покачал головой:

— Нет. То есть человека с такой фамилией я не знаю, хотя звучит знакомо, будто я её где-то слышал. Причем сравнительно недавно. Так мне кажется.

— Имя и фамилию вы могли прочесть в газетах.

Я сказал:

— Тогда, значит, в газетах. Не припомню, правда, в какой связи.

— Пожалуй, у нас все, мистер Медли. На данный момент, я хочу сказать. А вообще, боюсь, нам придется ещё потревожить вас и задать значительно больше вопросов, после того как труп опознают и мы получим информацию коронера.

— Приходите в любое время, — сказал я. — Желательно только не сегодня. Вечером я иду в клуб — это мой шахматный день. — Я проводил их до двери и сказал: — Ещё несколько слов о собаке. Когда приехал ветеринар, он подтвердил, что животное отравили. Сказал, что я поступил совершенно правильно, избавив собаку от мучений. Он всё равно не смог бы спасти ей жизнь.

Рамос улыбнулся:

— Мы не предъявляем вам обвинение в убийстве собаки, мистер Медли. В одном, между прочим, вы были не совсем точны.

— О чем вы?

— О времени смерти Берлиоза. Он умер в шестьдесят девятом, а не в пятьдесят девятом году. А Рихарду Штраусу тогда действительно было пять лет — он родился в тысяча восемьсот шестьдесят четвертом году.

Я улыбнулся той деликатности, с которой он дал понять, что тоже знаком с биографиями выдающихся композиторов. Я сказал:

— У вас натренированная память, мистер Рамос. Уверен, в вашем доме тоже есть запись «Фантастической симфонии».

— Вы не ошиблись… Вы не планируете дальних поездок, сэр? Не собираетесь выезжать за пределы города?

— Нет, таких планов у меня нет.

— Отлично. Тогда, вероятно, мы снова увидимся завтра. Хотя репортеры, думаю, начнут одолевать вас уже сегодня.

Я пожал руки обоим и, выйдя на крыльцо, наблюдал, как они садятся в машину.

Потом наступила реакция, и меня начала бить мелкая дрожь. Закрыв дверь, я добрался до кресла и рухнул в него. Я опустил голову на руки, зажмурился и сидел так до тех пор, пока не стал трезво соображать.

Мой организм всегда бурно реагирует на подобные ситуации. Сегодня всё было сложнее, поскольку я был вынужден сам обнаружить труп и объясняться с полицией. Однако, отчетливо представляя, как сложится беседа, как поведут себя полицейские, я сумел сохранить спокойствие. Поднявшись утром с постели, я проиграл свою роль в уме, а потом отрепетировал в движении.

И я действительно почти забыл о покойнике, пока по сценарию мне не требовалось обнаружить его. До последнего момента мне удавалось полностью отрешиться от происшедшего.

Сейчас наступило время мучительных переживаний, и я страдал.

Немного успокоившись, я стал молиться. Снова и снова я вопрошал Всевышнего, почему Он требует от меня таких жертв? Впрочем, ответ я знал. Он прав, Он милосерден Он требует многого, но наступит день, и Он снимет с меня клеймо зверя. Я стану свободен. Наступит день, когда его милосердие коснется и меня.

— Что ты думаешь об этом старикашке? — спросил я, когда Фрэнк развернул машину и мы двинулись в сторону Бродвея.

— Не доверил бы ему и десяти центов. А ты?

— Мне кажется, он на уровне. С небольшими закидонами… или как это называется по-научному?

— Эксцентричный?

— Вот-вот. Ты, Фрэнк, просто ходячий словарь Уэбстера. Ну, в общем, мужик в его возрасте должен быть немного эксцентричным, если он холостяк.

— Почему ты считаешь, что он холостяк?

— Черт побери, разве не ты сам спросил его, холостяк он или вдовец? И он тебе ответил.

— Ты веришь всему, что он говорит, Рыжик?

— Ха! — сказал я. — Чего ради ему лгать в этом вопросе?

— Может, он зарезал супругу. По-твоему, все холостяки эксцентричны?

Он решил, что достал меня, — ведь я сам холостяк. Я сказал:

— Понятно. Послушай, вы там говорили о чем-то заумном. Берли… или как его там? Я ничего не понял. Или просто опоздал к началу разговора?

— Опоздал, но не очень. Он крутил пластинку, когда ты помогал доктору разбираться с трупом, и решил блеснуть образованностью. Ну, я не остался в долгу.

— Ещё бы, ведь ты эрудит!

— Черт возьми, не называй меня эрудитом!

— Но ты же эрудит!

— Конечно, отрицать не стану. Но слово «эрудит» не из твоего ковбойского лексикона. Ты слышал, как кто-то меня так назвал, и теперь повторяешь, как попугай. Лучше зови меня умником, если тебе хочется.

— Ладно, Фрэнк. Но послушай, старика надо было ещё о многом спросить, а ты не задал больше ни одного вопроса. Что так?

— Зачем спрашивать, если пока мы бродим в потемках? Подождем, что скажет док, да и покойника неплохо бы опознать. Если это Стиффлер, то попытаемся выяснить, куда он ходил вчера вечером. А потом снова займемся Медли. Вопьемся в него, как пиявки.

— Бред, — сказал я. — Медли не имеет отношения к покойнику. Разве он оставил бы труп у себя на заднем дворе? У него есть машина.

— Кто знает, возможно, он предпочел почему-то его оставить.

— Да и какая может быть связь между ним и Куртом Стиффлером?

— Не знаю, — сказал Фрэнк. — Я не уверен, Рыжик, что это Стиффлер. Видел его всего один раз, и то несколько минут и не вблизи. Вот это и будет нашей первой заботой — опознать труп.

— Каким образом?

— Черт возьми, давай сначала перекусим. Уже больше часа. Как насчет пиццы?

— Да, — сказал я, — и как можно больше.

С пиццей меня познакомил Рамос, за что буду вечно ему благодарен. До того как мы стали работать одной командой, я даже не подозревал, что на свете существует такое изумительное блюдо.

Мы направились к той части Бродвея, которая примыкает к парку. Было ясно, что он намерен подкрепиться в закусочной на углу. Оставив машину на стоянке, мы вошли в закусочную и устроились в отдельной кабинке. Заказали две пиццы — одну с анчоусами, другую с колбасой. Мы всегда берем разные виды пиццы и потом делимся порциями.

Приняв заказ, официантка отошла от столика. Я с интересом разглядывал её формы, когда Фрэнк сказал:

— Постарайся думать о деле, Рыжик. Пока ждем заказ, один из нас мог бы позвонить по телефону.

— Вот ты и позвони. А я на некоторое время отвлекусь от дел. Сейчас у меня в голове более приятные мысли.

Однако Фрэнк сказал:

— Нет, давай разыграем.

Он подкинул монетку, и я крикнул: «Орел!» — но выпала решка.

Короче, идти к телефону пришлось мне. Я набрал номер дока Реберна и услышал его голос.

— Рыжий Кахэн, док, — сказал я. — Что новенького?

— Немного. Я только что из морга. Его раздели и положили на стол. Внешний осмотр я произвел, а что у него внутри — не скажу. Для вскрытия нужно разрешение.

— Если мы съездим за разрешением сейчас, вы сможете разрезать его сегодня?

— Сегодня? Пожалуй, смогу, но послушай, Рыжик, лучше сначала провести опознание, если это вообще возможно. Когда я начну вытаскивать пулю, кто знает, какую часть черепа мне придется спилить.

— Ладно, док, если Фрэнк не ошибается, мы быстренько установим его личность. Он думает, что знает этого типа. Но все-таки, что можно сказать прямо сейчас, до вскрытия?

— Вам нужно общее описание? Вес, рост, приблизительный возраст и тому подобное?

— Нет, с этим можно повременить, пока мы не выясним, прав Фрэнк или нет. Сейчас важно знать, хотя бы приблизительно, время смерти.

— Очень приблизительно, потому что пока можно судить только по степени трупного окоченения. Так вот, когда я увидел его за несколько минут до полудня, он был мертв не менее шести часов, но не более двенадцати.

— То есть отдал Богу душу где-то между полуночью и шестью утра?

— Именно. Точнее выясним, когда узнаем, что и когда он ел. Состояние пищи в желудке позволит установить время смерти значительно точнее. Ещё вопросы есть?

— Сомнений в причине смерти нет?

— Других следов насилия на трупе не обнаружено. Он был убит пулей малого калибра, по всей видимости, двадцать второго. Стреляли с близкого расстояния, но не в упор. И из мелкого оружия.

— Мелкого?

— Пуля не прошла навылет. Если бы убийца стрелял из тяжелого револьвера, даже небольшая пуля пробила бы голову насквозь.

— Док, вы по-прежнему считаете, что он убит там, где его обнаружили? И труп никто не двигал?

— Не вкладывай мне слова в рот, Рыжик. Так я не говорил. Лишь указал на подобную возможность. На корне дерева, на котором лежала его голова, крови немного, но всё же какое-то количество её вытекло. Такие раны не очень кровоточат. А упасть он мог именно там, где вы его нашли.

— Спасибо, док, — сказал я. — Держите ворота на запоре, чтобы покойник не дал деру.

Когда я возвратился в кабинку, пиццу только что поставили на стол. Я сказал:

— Ничего срочного, — и сразу же принялся за еду. Потом вкратце изложил Фрэнку содержание разговора с доком Реберном.

— Понятно, — задумчиво протянул он. — Выходит, без вскрытия мы как слепые. Поспешим с опознанием. Капитан наверняка сгорает от нетерпения, хочет знать, чем мы занимаемся. Я позвоню ему, пусть успокоится.

— Чашечку кофе я выпить успею?

— Успеешь. Сегодня работаем допоздна, надо как следует подкрепиться. Возьми чашечку и для меня.

Я заказал кофе и перекинулся парой шуточек с официанткой. Жаль, что Фрэнк вернулся скорее, чем я успел с ней о чем-нибудь договориться.

— Кэп согласен, что версия со Стиффлером наиболее вероятна, — сказал Фрэнк. — И даже выделил нам в помощь Джея Бирна. Ему всё равно сейчас нечего делать. Он поручил ему собрать информацию о Медли.

Вместо ответа я кивнул. Фрэнк, наверное, целую минуту размешивал сахар в кофе, потом взглянул на меня:

— Рыжик, ты видел то место во дворе, где он, по его словам, похоронил собаку?

— Конечно. Я осмотрел весь двор. А в чем дело?

— Просто мысль. Если бы я собирался спрятать револьвер, а перед этим начитался Эдгара По, то пометил бы место крестиком, чтобы никому не пришло в голову начать там раскопки.

Я сказал:

— Не совсем улавливаю. Во всяком случае револьвер он там не зарывал. Могилку давно не тревожили. И вообще, советую тебе выкинуть Медли из головы.

— Может, ты и прав. Скажи, хватило бы у него сил перетащить труп? Ну, к примеру, из дома во двор?

— Думаю, да. Однако, если бы он решил его перетаскивать, то отнес бы не во двор, а в машину, потом увез бы подальше и выбросил где-нибудь возле железной дороги или в другом пустынном месте. Чего ради он потащил бы его к себе во двор?

Фрэнк не ответил, и мы не произнесли больше ни слова, пока не расплатились и не вышли на улицу. Мы всегда чередуемся, кому вести машину. Сейчас была моя очередь. Поэтому я спросил:

— Куда, Фрэнк?

— Ист-Берк-стрит, сорок четыре. Не уверен, там ли жил Стиффлер последнее время, но это адрес семьи на момент, когда произошел несчастный случай.

— Узнал у кэпа?

— Нет, адрес был в газетах.

— Боже мой, Фрэнк, — удивился я, — не хочешь ли ты сказать, что две недели назад прочел заметку об этой аварии и до сих пор помнишь улицу и номер дома?

— Нет, Рыжик, на такие подвиги я не способен. А адрес дома запомнил по другой причине. Чуть больше года назад, ещё до того, как мы начали работать одной командой, я расследовал дело о поножовщине. Та грязная история случилась на Ист-Берк-стрит. Когда я прочел сообщение о Стиффлере, то обратил внимание на адрес — он жил как раз напротив знакомого мне дома.

Скажу честно, Фрэнк — толковый парень, соображает и, когда надо, действует решительно. Он никогда не приписывает себе чужих заслуг, не хвалится тем, чего сам не делал. Может, только иногда, шутки ради. Мы с ним почти никогда не спорим.

До Ист-Берк-стрит я долетел за восемь минут.

Район захудалый, и хотя сказать, что это трущобы, пока нельзя, стремительно приближается к этому уровню. Дом сорок четыре был трехэтажным. На первом этаже размещалась небольшая бакалейная лавка. Находившийся рядом парадный вход вёл в квартиры второго и третьего этажей.

В грязном, тускло освещенном вестибюле я насчитал около дюжины ящиков. На некоторых были карточки с фамилиями жильцов. На ящике с номером шесть было написано: «Стиффлер».

Мы поднялись по лестнице и остановились перед дверью квартиры.

Ответа на стук не последовало. Если Фрэнк не ошибался, квартира должна быть пуста. Подумать только, всего две недели назад за этой дверью жила семья из пяти человек — четверо из которых сегодня покойники!

А может, и все пятеро, если Курт тоже сыграл в ящик. Трудно поверить, что людям может так не везти!

— Сколько лет было Курту Стиффлеру, Фрэнк? — спросил я. — Если ты, конечно, помнишь, что было написано в газете.

— Отлично помню, — ответил он. — На год младше меня. Значит, он был твоим ровесником.

Мой ровесник — тридцать три года. Возьмет и сыграет судьба шутку с человеком, и вот он уже на небе — машет крылышками.

— Почему бы, — сказал я, — не попробовать другие двери? Выясним, живет он здесь по-прежнему или нет. Он мог и не снять свою фамилию с почтового ящика, если переехал.

Фрэнк кивнул и постучал в дверь справа. На этот раз нам открыли. Мы увидели толстую мексиканку в наброшенной на плечи серой шали. Она подозрительно посмотрела на нас.

— Добрый день, мэм, — сняв шляпу, сказал по-испански Фрэнк. — Мы ищем сеньора Стиффлера и хотели бы…

До этого момента я понимал Фрэнка, но дальше испанская речь была выше моего разумения, за исключением некоторых наиболее употребительных слов. В общем, в разговоре я не участвовал, что было, пожалуй, к лучшему. Женщина, вероятно, говорила по-английски, возможно, даже совсем неплохо, и всё же, как показывал опыт, разговаривая с мексиканцами на родном языке, можно добиться более осязаемых результатов.

Они говорили минут десять, не меньше. Сначала её голос звучал угрюмо, она отвечала коротко и неохотно, но постепенно в нем стали проскальзывать дружелюбные интонации. Что-что, а с пожилыми женщинами Фрэнк общаться умеет. У меня лучше получается с молодыми.

«Тысяча извинений», — услышал я наконец от Фрэнка (тоже по-испански) и «Не стоит благодарности», — от мексиканки. На этом разговор закончился, и дверь захлопнулась.

— Ну и как? — поинтересовался я. — Удалось что-нибудь узнать у старухи?

Мы отошли от двери.

— Он до сих пор живет или жил здесь, — сказал Фрэнк. — Последний раз она видела его мельком вчера утром.

— Ей потребовалось десять минут, чтобы тебе об этом рассказать?

— В остальном разговор шел о Стиффлерах и несчастном случае. Не думаю, что эти сведения представляют интерес, но точнее скажу, когда опознаем труп.

— Вот-вот! — воскликнул я. — Когда опознаем. Старуха знала его, почему бы ей не прокатиться с нами и не взглянуть на покойника?

— Потому что после разговора с ней у меня появилась идея поинтересней. Человек, который был к нему ближе всех, — отец Трент из церкви Святого Мэтью. Уверен, он знает о Стиффлере больше других. А кроме того, я сам с ним немного знаком. Пусть лучше он опознает убитого.

— Тогда порядок, — сказал я, — поедем за попом.

Я подумал, что мы будем выглядеть последними идиотами, если покойник окажется не Стиффлером, а просто похожим на него типом. Правда, у Фрэнка отличная память на лица, и особенно волноваться я не стал.

Больше того, я был практически уверен, что убитый — Стиффлер, поэтому, когда мы сели в машину, сказал:

— Фрэнк, освежи в моей памяти ту историю с машиной. Я что-то читал о ней, но подробности выпали у меня из головы. Помню только, что была гора трупов.

— Вел машину Курт Стиффлер. Это была старая развалина, которую он только что купил за пятьдесят баксов. Она была первой собственной машиной в его жизни, но это не значит, что Стиффлер плохой водитель — какое-то время он работал таксистом в Мехико.

— А они там гоняют, как сумасшедшие, — вставил я.

— В машине с ним находилась жена-мексиканка и трое детей. Два мальчика и девочка. Их точный возраст я не помню, но все младше десяти. Не припомню также, кто где сидел, но это неважно. Они ездили в Ногалес на мексиканскую свадьбу, не в тот Ногалес, что за границей, а в наш, в Аризоне. Назад выехали примерно в десять вечера и около полуночи подъехали к Тусону — были в нескольких милях южнее аэропорта.

— Значит, скорость они не превышали, — сказал я. — Почти за два часа проехали всего шестьдесят миль.

— Да, и по отличной, прямой, как стрела, дороге, где даже при семидесяти милях в час кажется, что автомобиль плетется. Навстречу шла машина, и тут развалюху Стиффлера неожиданно бросило на полосу встречного движения. Об этом свидетельствуют следы протектора — здесь не требуется показаний очевидцев. Лобового столкновения не произошло, машины ударились бортами и буквально смели друг друга с дороги. Встречный «форд» перелетел через кювет и ограждение, но не опрокинулся. Автомобиль Курта перевернулся дважды.

Фрэнк ехал очень медленно, отыскивая место для парковки. Когда мы были уже в четырех кварталах от церкви Святого Мэтью, я сказал:

— Быстрее паркуйся и доскажи, что было дальше.

— Короче, Курта выбросило из машины. На нем не было и царапины. А вот жена и один из детей погибли на месте. Другой ребенок скончался в машине скорой помощи, а третий — через пару часов в больнице. Водитель встречного «форда» — там был только один человек — умер на следующий день. Ему раздавило грудную клетку о рулевую колонку. Он был торговцем из Финикса. Вот так всё и произошло. Причиной, думается мне, была лопнувшая шина, хотя Стиффлер и утверждал, что хлопка, который обязательно бывает при разрыве, не слышал. Руль будто бы вырвался из его рук. Машина была разбита вдребезги, и судить о том, что же произошло в действительности, невозможно. — Фрэнк закурил. Через минуту он сказал: — Курта арестовали, когда он признался, что немного выпил. В чем его обвинить: вождении машины в нетрезвом состоянии или неумышленном убийстве — собирались решать позднее.

— Не повезло парню, — сказал я.

— Ещё бы. Слушание состоялось на следующий день. Я как раз проходил мимо и заглянул в суд. Он выглядел как мертвец и, думаю, предпочел бы быть им. Судя по его ответам, он взял всю вину на себя. Не сомневаюсь, что они намеревались упрятать его за решетку. Но кто-то — уверен, что это был отец Трент, поскольку знаю об их близких отношениях, — нанял ему адвоката. Тот уговорил судью перенести заседание на более поздний срок и к этому времени сумел вызвать полдюжины свидетелей, которые присутствовали на свадьбе в Ногалесе. Они поклялись, что Курт при отъезде был абсолютно трезв. Он выпил всего три рюмочки сухого вина в самом начале торжества. В восемь вечера, во время праздничного ужина, Курт не принял ни капли. Сам понимаешь, Рыжик, три рюмки за четыре часа до аварии, к тому же не на пустой, а на наполненный пищей желудок, не могли явиться причиной несчастного случая. Уголовного преступления Стиффлер не совершил, хотя гражданский иск ему собирались предъявить.

— Гражданский иск? Этого в газетах я не читал. Наверное, не обратил внимания.

— Вдова погибшего торговца возбудила против него дело. Требует уплаты компенсации, которая с учетом его возможностей представляется фантастической. А он, естественно, не был застрахован.

— Суд уменьшит сумму, если она нереальна.

— Уменьшит, но компенсация останется весьма значительной — тысячи долларов, несколько тысяч. Конечно, он несет ответственность. Даже если авария произошла из-за неисправности машины — в нашем случае это, предположительно, мгновенный разрыв шины, — он всё равно несет ответственность. Его нарушение не уголовное преступление, но если пересек сплошную линию разметки и на полосе встречного движения оказался виновником столкновения плати. Неважно, чья это вина — твоя или твоего автомобиля.

— Считай, что провел со мной брифинг, — сказал я. — Теперь пойдем познакомимся с попом… Как, ты сказал, его фамилия?

— Трент. Лучше с ним поговорю я. Не возражаешь?

— Разве я когда возражал?

Через пару минут мы сидели в кабинете отца Трента. Фрэнк представил меня, и мы удобно расположились в креслах. Святой отец выглядел моложе и меня, и Фрэнка. Я дал бы ему тридцать, а то и меньше.

— Визит вежливости, Фрэнк? — поинтересовался он. — Или печальные новости о ком-либо из моих прихожан?

— Пока точной информации у нас нет, святой отец, — сказал Фрэнк. — Труп ещё не опознан. Желательно, чтобы вы взглянули на покойника и сказали, не из вашего ли он прихода.

Отец Трент медленно кивнул:

— Конечно, я взгляну. Но у вас должны быть основания предполагать, что я его знаю. Кто, по-вашему, покойник?

— Повторяю, мы не вполне уверены, но весьма вероятно, что это Курт Стиффлер.

Священник на мгновение наклонил голову и прикрыл глаза. Думаю, он мысленно молился.

Фрэнк сказал:

— Если покойник — Курт, его кончина связана не с тем, чего вы опасаетесь. Характер ранения исключает самоубийство. Как и вероятность несчастного случая.

Еще несколько секунд глаза отца Трента продолжали оставаться закрытыми, потом он поднял веки и поднялся с места:

— Поедем прямо сейчас?

— Конечно, — сказал Фрэнк, — если вас это не затруднит. — Мы тоже встали. — Поедем на нашей машине, святой отец, а потом доставим вас обратно.

Оказалось, что убитый всё же Курт Стиффлер. Отец Трент опознал его с первого взгляда. Я позвонил кэпу, сообщил, что опознание в морге произведено с соблюдением необходимых формальностей. Сказав «ладно», он попросил передать доктору Реберну, чтобы тот приступил к вскрытию. Нам же двоим велел оставаться с отцом Трентом и получить от него всю информацию о Стиффлере.

Я вел машину, чувствуя себя обессиленным. Въехав в гараж полицейского управления, я выключил фары и зажигание.

— Который час, Рыжик? — спросил я.

— Почти девять. Я собираюсь выпить пивка. Как ты?

— Немного не помешает. Только не пиво.

— Понял. Тогда залезай в мою тачку. Бросим якорь в «Эль Президио», а потом я отвезу тебя домой, если закруглимся в одно время. — Рыжик живет на Оракл-роуд и на работу ездит на своей машине. Мой дом всего в семи кварталах от полицейского управления, и мне проще ходить пешком. Однако сегодня я чувствовал себя настолько усталым, что его предложение подбросить меня до дома показалось мне даже более заманчивым, чем перспектива выпить.

Мы дошли до стоянки и забрались в машину Рыжика. Его тачка пошикарней моей — он холостяк и может позволить себе покупать дорогие вещи. У него блестящий черный «бьюик» с обтекаемыми фарами. Купил он его четыре года назад и с тех пор нежил и холил, как любимую девушку.

— Приятная ночь! — сказал Рыжик, устраиваясь поудобней на месте водителя.

Да, ночь была приятной, но мне не хотелось разговаривать, и я просто утвердительно кивнул. Я также не был расположен думать о деле, расследованием которого мы занимались. Оно, однако, никак не желало выходить у меня из головы.

Загадочное происшествие на заднем дворике Джона Медли не нравилось мне. Я не видел, за что тут можно ухватиться. Правда, расследование часто начинается на пустом месте.

Потом что-нибудь проясняется, и портфель следователя постепенно наполняется необходимыми сведениями. Какой новой полезной информации можно ожидать по данному вопросу, я не представлял.

Взять, к примеру, Джона Медли. Солидный, добропорядочный гражданин. Наш коллега Джей Бирн основательно покопался в его биографии, перепроверил все, что касалось его жизни за последние шесть с половиной лет. Именно в этот период он приобрел дом на Кэмпбелл-стрит. Примерно тогда же открыл банковский счет переводом значительной суммы из Чикаго. По нескольку раз в году Медли давал банку поручение перечислить деньги на счета компаний, совершавших сделки с недвижимостью. Таким же образом поступали платежи от частных лиц за приобретенные земельные участки. Раз в месяц он снимал со счета сто долларов, а главные расходы — покупки, бытовые услуги и прочее — оплачивал чеками. Поступления неизменно превышали его расходы. «Легкий флирт с недвижимостью», как он сам выражался, обеспечивал ему достаточно высокий уровень жизни. Репутация Медли у банкиров и дилеров была безукоризненной. Джей не смог обнаружить в его биографии ни единого пятнышка, даже штрафа за парковку в неустановленном месте.

Теперь возьмем Курта Стиффлера. Как рассказал отец Трент, он не был даже гражданином страны, тем более солидным. Родился Курт в Германии в начале двадцатых годов. Бабушка его была еврейкой, что автоматически относило его отца Рейнхарда Стиффлера к той же Национальной категории, несмотря на католическое вероисповедание. Мать Курта умерла во время родов. Ему исполнилось десять лет, когда к власти в Германии пришел Гитлер и в стране началась вакханалия погромов. Двумя годами позднее, когда Курту было уже двенадцать, его отец выехал из Германии, оставив сына на попечение тетки. В тетке, сестре матери, еврейской крови не было, и в принципе в её семье он мог чувствовать себя безопасно. Развитие событий, однако, лишило его подобной возможности.

Мужа тетки заподозрили в оппозиции режиму, арестовали и начали копаться в биографии всех членов семьи. Что случилось дальше с его опекунами, ни Курту, ни его отцу так и суждено было узнать. Сам же Курт с желтой звездой еврея в возрасте двенадцати лет угодил в концлагерь. Ему чудом удалось выжить, но годы, проведенные за колючей проволокой, подорвали его здоровье, и всю оставшуюся жизнь он был наполовину инвалидом.

Отец Курта тем временем добрался до Мексики, где, проработав несколько лет на другого немецкого эмигранта, скопил денег и открыл в Мехико собственный магазин. После войны ему удалось отыскать Курта и вызвать его к Курту исполнилось двадцать два, когда он воссоединился с отцом. Вначале всё шло хорошо — молодой организм обрел достаточно жизненных сил, и вскоре Курт стал помогать отцу в магазине. В двадцать четыре года он женился на мексиканке, которая родила ему троих детей — здоровых и сильных. Однако через четыре года почва вновь выскользнула у него из-под ног. Отец внезапно скончался, после его смерти выяснилось, что он был весь в долгах, и магазин пришлось продать. Курт пытался зарабатывать на жизнь всеми доступными способами, но вскоре оказался на грани нищеты.

Знакомый священник посоветовал ему попытать счастья в Соединенных Штатах. Один из друзей одолжил денег на переезд. Священник был в приятельских отношениях с отцом Трентом, который помог Курту получить визу для въезда в США. Семья Стиффлеров прибыла в Тусон четыре месяца назад, и Курт устроился нормировщиком в строительную фирму.

Какая связь могла существовать между Джоном Медли и Куртом Стиффлером? Если мыслить логически, никакой. Никто из тех, кто знал Курта, не слышал о Медли. И наоборот, знакомые Медли не подозревали о существовании Курта, пока не прочли газетную заметку о трагическом инциденте.

Возможно, конечно, я ошибался.

— Долго ты собираешься так сидеть? — услышал я голос Рыжика.

Я вздрогнул. До меня наконец дошло, что «бьюик» Рыжика припаркован перед входом в «Эль Президио», а мои напарник стоит на улице, закрыв за собой дверцу автомобиля. Я тоже выбрался наружу, и мы вошли в бар.

Рыжик заказал пиво; пиво, ковбойские песенки, вестерны, кадриль — в этом весь рыжеволосый Ферн Кахэн. Он с наслаждением носил бы широкополую шляпу, гитару и двуствольные пистолеты, будь на то благословение начальства. Обычно я пью виски с содовой, но на этот раз решил пропустить вначале двойное неразбавленное и только потом попросил принести воду. Рыжик тем временем бросал монету за монетой в музыкальный автомат.

Честно говоря, я до сих пор не понимаю, зачем ему это надо, — никогда не слушает музыку, за которую платит.

— Послушай, — сказал он, вернувшись на место, — всё могло случиться следующим образом: Стиффлер с дружком планировал ограбление и выбрал именно этот дом. На заднем дворике они поссорились, и напарник прикончил Стиффлера.

— Бред! — коротко откомментировал я.

— Бред? Потому что, по мнению Трента, Стиффлер — чудный парень? Может, оно и так, но когда человек в одночасье теряет семью и считает, что виноват сам, можно запросто рехнуться.

— Всё равно чушь собачья!

— Хорошо, умник, тогда что же произошло?

— Не знаю. Не имею ни малейшего представления. Давай не будем об этом.

— Согласен. Чем займемся завтра?

— Явимся в управление, сказал я, — и будем делать то, что прикажет кэп. Чем ещё мы можем заниматься? А сейчас давай разыграем, кому платить.

Мы подбросили монетку, и я, как обычно, проиграл. Я заказал себе виски, а Рыжику пива и пачку сигарет. Изредка выигрываю и я, и тогда он покупает мне виски (пива я не пью), и мы уравниваемся в расходах.

Рыжик опустил ещё несколько монеток в музыкальный автомат, после чего ввязался в спор о бейсболе с сидевшим за соседним столиком мужчиной. Я медленно потягивал виски и рассматривал себя в зеркале. Подтолкнув Рыжика локтем, я спросил, не желает ли он бросить ещё монетку.

Он задумался.

— Нет, Фрэнк, — сказал он через некоторое время, — меня что-то клонит в сон. Давай закругляться.

— Ладно, тогда отваливай один, — сказал я. — Мне всё Равно не удастся уснуть — слишком устал. Пропущу ещё парочку, — я сделал знак бармену, чтобы он налил мне.

Допив пиво, Рыжик положил руку мне на плечо. Думаю, подобные жесты, которыми он время от времени одаривает своего напарника-мексиканца, позволяют ему ощущать себя истинным демократом. Согласен, он и вправду вполне демократичен, если дело не касается негров. На чернокожего он никогда не опустит дружескую руку.

— Тогда спокойной ночи, Фрэнк, — сказал он. И добавил: — Будь осторожен, парень, не спейся.

— Не беспокойся, — ответил я.

Я мог бы сказать ему значительно больше. Объяснить к примеру, что подобной опасности не существует хотя бы потому, что я не могу себе этого позволить. Одного алкоголика в семье достаточно. Кто-то должен зарабатывать деньги на спиртное.

Я ни разу не пригласил к себе ни Рыжика, ни других парней из полиции. Наверное, в большинстве случаев ничего страшного не произошло бы, загляни они ко мне. Однако никогда не знаешь, удачным ли окажется время визита.

Сегодня я знал точно, что не могу пригласить Рыжика домой для продолжения беседы за кружкой пива. Я звонил Алисе сразу после полудня, сообщил, что задерживаюсь. По её голосу несложно было определить, что она в легком подпитии, продолжает пить и что на домашний обед сегодня рассчитывать не приходится.

К ночи она отключится. Во всяком случае, я искренне на это надеялся.

Мои семейные дела никого не касаются, и надо отдать должное Алисе — пока она не доставляла мне неприятностей. Никто в управлении не знал о её слабости. Скажу больше, хотя это может показаться безумием: я по-прежнему её люблю. По идее, я не должен испытывать к ней нежных чувств. Но я её понимал — не до конца, не совсем отчетливо, но всё же понимал. А разве мы понимаем когда-нибудь друг друга полностью? Будучи фараоном, я наблюдаю жизнь во всех её проявлениях, вижу грязь и мерзость, окружающие людей. Я занимаюсь своей работой уже двенадцать лет и думаю, что лучше всего гожусь именно для нее. У меня приличное образование — не специальное, общее. Я люблю хорошие книги, классическую музыку, могу отличить Пикассо от Рембрандта, хотя в полиции не платят за то, что ты много читаешь или слушаешь симфонии. Я оставил колледж в девятнадцать лет, и первые три года службы в полиции казались мне верхом успеха. Так или иначе, но безработица мне не грозила. Мне исполнилось тридцать, когда я сменил форму патрульного на гражданскую одежду детектива. Большинство полицейских не меняет форму до самой пенсии.

Я глянул на часы — стрелки показывали три минуты одиннадцатого. Джерри, так звали бармена, заметив, что я интересуюсь временем, спросил:

— Еще?

— Скажу через минуту, — ответил я, направляясь к телефонной будке. Если Алиса дома и бодрствует, мне лучше возвращаться.

Я набрал номер и, насчитав двенадцати звонков, так и не дождался ответа.

Я снова сел за стойку. Следующая порция будет последней. Стоит выпить ещё одну, и я перейду опасною грань, за которой мне будет всё безразлично. А завтра предстоит нелегкий день.

Пока мы не могли похвастаться выдающимися успеха ми. Они свелись к опознанию покойника и краткой информации о его прошлом. Труп не вскрывали, а без этого трудно добраться до сути. Док Реберн клятвенно завесил нас, что разрежет покойника, как только встанет завтра поутру. Никто из тех, с кем мы беседовали, не мог представить, чтобы кто-то желал Курту смерти. Все выдвигали одну и ту же версию — самоубийство. «Боже, — говорили они, — да люди сводят счеты с жизнью, имея на то куда меньше оснований!»

И всё же без сообщника он был не в состоянии совершить самоубийство, а самоубийства с сообщником не бывает. Если, конечно, нет договоренности о групповом самоубийстве, что в данном случае не имело места.

Черт побери, повторил я, ведь нам известны далеко не все факты! Возможно, когда мы узнаем больше, в этом трагическом эпизоде обнаружится определенный смысл. Что ж, может быть. Может быть, с неба к этому времени даже начнут падать пироги.

Домой я отправился пешком. Ночной воздух приятно освежал, однако настроение у меня оставалось подавленным. В кухне горел свет, но, проверив все комнаты, я убедился, что Алисы нет дома. Видимо, отправилась в одну из ближайших таверен, до которых можно добраться пешком. Вероятно, сегодня она перешагнула тот рубеж, когда пьют в одиночку, и пожелала заняться этим приятным делом в компании. Но лишь для того, чтобы насладиться беседой, в этом у меня сомнений не было. Машину она не взяла — научиться водить оказалось ей не по силам.

Я часто размышлял, велика ли доля моей вины в её пристрастии к спиртному. Ещё семь лет назад, в первый год нашей супружеской жизни, можно было заметить, что дурное семя упало у неё на благодатную почву. Тем не менее, я сделал далеко не всё для спасения своей жены.

Я заглянул в салон машины. Около года назад, поздно вернувшись домой, я провел два беспокойных часа, тревожась о ней. Таверны были уже закрыты, и я, с трудом поборов желание связаться с полицией, начал обзванивать больницы.

В три ночи, ничего не узнав, я решил всё же поехать в управление. Возможно, думал я, у них есть какая-то информация о ней. Может, её угораздило угодить в участок, о чем мои коллеги могли знать. И лишь пройдя в гараж, я увидел Алису, безмятежно спавшую на заднем сиденье автомобиля.

Сегодня её не было в гараже. Вернувшись в дом, я осмотрел всё более внимательно. Пила Алиса на кухне. Она прикончила одну пинту виски и частично опорожнила вторую, запивая всё это пивом, — я насчитал пять пустых пивных бутылок. Завтракали мы, между прочим, в абсолютно спокойной, даже дружеской обстановке. Не ссорились, и она казалась совершенно нормальной. Трудно было представить, что через несколько часов она напьется, хотя, возможно, в то время она и сама об этом не догадывалась. Подозрения, впрочем, у меня должны были всё же возникнуть, поскольку она не пила уже несколько дней.

Девять против одного, что она в одной из двух ближайших пивных, однако важно узнать, в какой именно. Разыскивать её по питейным заведениям мне было строжайше запрещено — мое появление было чревато такой вспышкой ярости, что она могла вызвать такси и покинуть меня навсегда. Я был знаком с владельцами обеих таверен и решил связаться с ними по телефону. Заведение Гарри представлялось более вероятным местом, и я позвонил туда в первую очередь.

Когда Гарри снял трубку, я сказал:

— Это Рамос. Алиса случаем не у тебя? Не говори, что я звонил, если она там.

Наверное, она была совсем близко и слышала разговор, потому, что он ответил:

— Да, Билл. — Мое настоящее имя ему хорошо известно.

— Отлично, — сказал я. — Как она?

— Более или менее.

— Ладно, Гарри. Позвони, когда я потребуюсь. Я дома. Если от тебя не поступит сигнала раньше, я подрулю к твоей забегаловке в час ночи. И заранее благодарю.

Возможно, она обозлится, увидев меня на улице, лучше рискнуть, чем позволить ей одной добираться до дома. Если она откажется сесть в машину, я медленно поеду сзади, держа её в поле зрения. Конечно, для неё это будет удобный предлог затеять ссору, но, когда у неё мерзкое настроение, она умеет к чему-нибудь придраться.

Потянувшись, я глянул на часы — половина одиннадцатого. Мне не хотелось ни пить, ни читать. Может быть, ускорить ход времени поможет легкая музыка? Включив проигрыватель, я взял наугад один из дисков.

Нет, спасибо, одного Медли в день достаточно.

Песни Тома Лернера? Да, они подойдут. Я не слушал их месяца два, не меньше. Мрачные, как морг, и забавные, как труп с выколотыми глазами. Я поставил пластинку, и зазвучал мужской голос, исполнявший ирландскую балладу.

Как часто бывает во сне, какая-то часть моего мозга сознает, что это сновидение, но проку от такого сознания нет. Страшный сон продолжается, возможно, он длится всего мгновение, но это мгновение кажется вечностью.

Диерда, Диерда, возлюбленная моя! Всегда, всегда Диерда!

Боже, я молюсь, чтобы душа её обреталась в мире и покое. Она с Тобой. Сделай так, чтобы она обрела покой и в моих снах. Разве я ревностно не служил Тебе, не являлся твоим орудием в мирских делах, когда Ты призывал меня. Через меня Ты творишь милосердие. Когда же, о Господи, коснется и меня Твоя милосердная длань? Если по мысли Твоей время моего земного существования ещё не завершилось, спаси меня от этих снов, этих исчадий ада, терзающих меня по ночам. Сколько раз дьявол будет заставлять меня снова и снова убивать Диерду? Как долго Ты позволишь ему издеваться над рабом Твоим?

Сегодня ночью мое оружие — пистолет. Я поднес его к её затылку, когда она, ни о чем не подозревая, смотрела в окно. Я нажал на спусковой крючок, и меня оглушил звук выстрела. Я увидел крошечное отверстие в её голове, куда вошла пуля. Но она продолжала стоять.

Потом обернулась, и я увидел, что у неё снесено лицо. Теперь оно — кровавый овал с глазами, один из которых смотрел на меня, а другой — невероятно, невозможно, ужасно! — болтался на ниточке. Ее безгубый рот был открыт, из него неслись дикие, животные вопли.

Я знал, что это сон, что реальность не такова, но мне казалось, что кошмар продолжается вечно.

Спасибо тебе, Господи, что всё оказалось плодом моего больного воображения. Сон исчез. Диерда исчезла…

Лежа в постели с открытыми глазами, я слышал, как часы в гостиной пробили один раз. Который час? Половина, но какого именно часа? А впрочем, какое значение имело для меня время? Возможно, удар означал час ночи, но мне думалось, что это не так.

После одиночного боя часов я обычно включаю свет, хотя иногда лежу в темноте, ожидая следующего получаса. Сегодня я свет не зажег — не исключено, что полицейские, хотя, по всей видимости, они ни о чем не догадываются, наблюдают за домом. Заметив, что я лежу без сна, они могут подумать, что причиной бессонницы является чувство вины или страх. В действительности же я не вижу вины в том, что убил Курта Стиффлера.

Я совершенно уверен, что полиция не может серьезно подозревать меня в убийстве этого парня. Но чтобы у них не зародилось и тени сомнения, чтобы они не докучали мне расспросами, сегодня ночью в моей спальне свет не горел.

Чтобы скоротать время, я начал мысленно перебирать события, произошедшие во вторник вечером.

Я не допустил ни одной оплошности, не оставил никаких следов. Не считая, конечно, того факта, что труп лежал у меня на заднем дворике. Однако само по себе это обстоятельство при полном отсутствии других улик могло говорить лишь в пользу моей невиновности. Неужели, спросят они себя, убийца оставил тело жертвы возле дома, когда мог без хлопот перевезти его в другое место? Не забывайте, в его распоряжении была целая ночь! И действительно, почему я оставил покойника у себя? Что заставило меня изменить первоначальное намерение погрузить тело в машину и сбросить где-нибудь возле железнодорожной насыпи? Странно, но данное обстоятельство вспоминается мне словно сквозь пелену тумана, и ответить на этот вопрос я не могу. Да, к сожалению, не могу. Остальные мои рассуждения и поступки сохранились у меня в памяти очень четко.

Никто не видел, как я входил в убогий дом, где он жил. Я никого не встретил ни в вестибюле, ни на лестнице. Ни одна живая душа не появилась поблизости, когда я стучал в дверь его квартиры. Свидетелей нашего разговора не было. Так же безлюдно было вокруг, когда несколькими минутами позже мы уходили из дома. А в этой грязной, жалкой, крохотной квартире, где проживало пять человек, я не оставил следов своего присутствия. Ни единого отпечатка пальца. Я не прикоснулся ни к одному предмету, не считая, конечно, руки Стиффлера, которую пожал при встрече. Возможно, кто-то видел, как мы прошли небольшое расстояние до того места, где я оставил свой автомобиль, но опознать меня или дать хотя бы примерное описание моей внешности не мог никто. В этом я не сомневался.

Подъехав к своему дому, я первым делом бросил взгляд на жилище Армстронгов и убедился, что оно погружено во тьму. Миссис Армстронг и её дочь — весьма привлекательная рыжеволосая молодая особа — отправились в кинотеатр. А они, мои ближайшие соседи, были единственными, кто мог заметить или вспомнить, что в этот вечер я куда-то уезжал.

Если мою машину видели другие то разглядеть в темноте, находился ли в ней кто-либо кроме меня, было невозможно. Я проехал прямо под навес вылез из машины и прошёл в дом через внутреннюю дверь. Согласен, я шел на определенный риск, заявляя полицейским, что весь вечер провел дома. Мой отъезд мог кто-нибудь заметить, но разве не свойственно человеку забывать о несущественных мелочах, а потом их вспоминать? «Ах, действительно, у меня кончились сигареты, вот и пришлось съездить за ними на Бродвей». И я на самом деле по пути к Стиффлеру заехал к знакомому продавцу так что он подтвердит, что видел меня.

Дома я вел себя чрезвычайно осторожно, настолько осторожно, что запоминал все, к чему прикасался мой гость. Следов его присутствия у меня не должно было остаться. Это требование было наиважнейшим.

Я ждал полчаса и только затем убил его. Я рассчитывал протянуть ещё некоторое время в надежде, что вот-вот в небе послышится рев самолета или где-нибудь поблизости загромыхает грузовик. Убедившись, что Армстронги ещё не вернулись, я решил более не тянуть. Другие соседи живут на значительном расстоянии от меня, и вероятность, что они услышат выстрел или хотя бы определят направление, откуда он донесся, была чрезвычайно мала.

Бумажной салфеткой я поймал несколько капель крови, которые чуть не упали на пол. Потом оттащил Курта во двор. Именно в этот момент Армстронги подъехали к своему дому, но я находился в тени вяза и оставался там, пока они не скрылись в дверях.

Остальное оказалось делом несложным. Я тщательно обтер предметы, которые он трогал, и несколько раз прикоснулся к ним, чтобы они не выглядели подозрительно чистыми. Разведя в камине огонь — он горел минут десять, не больше, — я бросил туда бумажник Стиффлера и салфетку со следами крови. Потом тщательно вычистил камин, а пепел спустил в туалет.

Придерживаясь аллеи, я прошел два квартала, прежде чем остановиться перед приглянувшимся мне мусорным контейнером. В него я бросил пистолет. Это был надежный способ избавиться от главной улики. На нашей улице мусорные контейнеры забирают утром по средам, а значит, пистолет будет уже на свалке, совсем в другой части Рода, ещё до того, как я обнаружу труп и сообщу о находке в полицию. Даже если позднее его найдут — мусорщик может заметить оружие при разгрузке контейнера, — полиция будет не в состоянии связать его со мной.

Бросить пистолет в контейнер мог любой.

На обратном пути к дому мне пришлось пойти на риск — самый, пожалуй, значительный во всем эпизоде хотя в целом не такой уж страшный. Но он был неизбежен. Я ненадолго включил фонарик, чтобы убедиться, что тело лежит в естественной позе, без признаков того, что его доставили сюда из другого места, — к примеру, из моего дома. Когда я его тащил, то обхватил туловище руками, а ноги волочились по земле. Грунт во дворике очень твердый, и никаких следов на его поверхности я не заметил.

Вернувшись в дом, я, не зажигая свет, забрался в постель и начал перебирать в уме все подробности, чтобы ещё раз убедиться, что ничего не упущено из вида. Я допускал, что не всё может выйти так, как задумано, в мелочах я мог чего-то недоглядеть. Однако действительность превзошла все ожидания. Всё получилось в высшей степени удачно.

Не это ли убедительное доказательство того, что я правильно понял волю Всевышнего, хотя знак, поданный Им, был на этот раз не таким определенным и ясным, как прежде.

Я всегда приезжаю в управление до начала работы, а в это утро, в четверг, явился раньше обычного. Расследование дела Стиффлера не продвинулось ни на шаг, ребятам не удалось найти ни одной зацепки. Потому-то мне и хотелось ещё раз перечитать их донесение, чтобы рекомендовать тот или иной путь действий.

Когда я проходил мимо Кармоди, дежурного на телефоне, он сказал: «Доброе утро, кэп!», как говорит всегда, если не слишком занят. Я на минутку задержался возле него:

— Какие новости, сержант?

— Поножовщина в Саут-Сайде сразу после полуночи. Под контролем. Хулиган с ножом задержан. Два ограбления на Спидвее. По почерку те же громилы, что раздели Стоуна. На этот раз их добыча оказалась мизерной. Вот, пожалуй, и все, если не считать избиения прохожего на Мейер-стрит.

Нападение на людей на Мейер-стрит — дело зауряднейшее. Эта часть города буквально кишит мелкой уличной шпаной, главным образом неграми и мексиканцами.

— По делу Стиффлера ничего нового?

Кармоди покачал головой. Затем, услышав требовательный сигнал зуммера, поднял трубку.

Конечно, я и не ожидал особых новостей. Ночью продолжают расследование лишь в редких, исключительных обстоятельствах. Тем не менее, всегда есть вероятность, что обнаружатся новые, пусть даже маловажные факты.

Верхним в корзине для входящей документации лежало донесение лейтенанта Шредера. В нем говорилось, патрульная машина номер восемь продолжала вести наблюдение за домом Медли вечером и ночью через определенные интервалы. В 21.20 дом был погружен в темноте, а автомобиль владельца стоял под навесом. В 22.10 у Медли горел свет, а все дальнейшие проверки в 00.40 и позднее в течение ночи, подтверждали, что машина на месте, а свет в доме погашен. Пока всё соответствовало тому, что Медли сказал Фрэнку и Рыжику, — вечером он намеревался пойти в шахматный клуб. Признаться я до сих пор удивляюсь, что согласился с предложением Фрэнка держать дом Медли под наблюдением. Судя по тому что я слышал о Джоне Медли, он вне подозрений. У Фрэнка время от времени возникают нелепые идеи.

Следующим документом было донесение Фрэнка Рамоса. Ничего ценного в нем не было. Там же лежало донесение о Медли, составленное Джеем Бирном, но его я уже читал.

Оставалось несколько минут до того, как в управлении начнут появляться сотрудники. Первым пришел Рыжик. Ферн Кахэн — отличный парень, гениальным его не назовешь, но он трудяга и не отрывается от реальности. Я предпочел бы иметь ещё одного такого, чем трех умников вроде Рамоса. Ничего не могу с собой поделать, но не лежит у меня душа к Фрэнку. И совсем не из-за предубеждения против мексиканцев. Наоборот, я считаю совершенно необходимым иметь нескольких мексиканцев среди сотрудников. В Тусоне велика доля испаноязычного населения, и никто не умеет вести с ними дела успешнее, чем люди их же племени. Не возражаю я и против того, чтобы детектив имел более обширное образование, чем требуется для работы. Впрочем, причиной моей неприязни является всё же сочетание этих двух особенностей — мексиканской крови и излишней образованности, которой он определенной степени даже бравирует.

Я кивнул Рыжику и сказал, чтобы он присаживался. Сделав несколько записей, я отложил блокнот в сторону. Потом сказал:

— Итак, Рыжик, прежде чем появится Фрэнк. Каково твое личное мнение о происшедшем?

— Что конкретно вы имеете в виду, кэп?

— Я только что прочел отчет Фрэнка. Конечно, это отчет о вашей общей работе, но писал его Фрэнк. Ты со всем согласен?

— Я Факты изложены верно. Думаю только, он слишком уж интересуется этим Медли.

— Согласен, — сказал я. — А у тебя какое впечатление о Медли? Личное впечатление, так сказать.

— Безобидный старикашка. С некоторыми причудами. Черт побери, какая может быть связь между ним и Стиффлером? Кем бы ни был убийца, прикончили парня в машине — я, по крайней мере, так думаю. Потребовалось избавиться от тела, и для этого выбрали задний дворик Медли.

Я постучал пальцем по отчету:

— Здесь ни слова о мотиве преступления. Какие у тебя соображения?

Рыжик чиркнул спичкой о ноготь большого пальца и закурил:

— Тут полная неясность, кэп. Если судить по фактам, которыми мы располагаем, причины не существует. Черт побери, может, его просто ограбили? Преступник в принципе мог вообще его не знать. Ну, скажем, Стиффлер решил пройтись. Завернул в таверну и…

Я перебил его:

— Отец Трент говорит, что после аварии он не орал в рот ни капли. Да и раньше этим не увлекался.

— Парень мог передумать и освежиться пивком во время прогулки. Попу об этом он, естественно, не докладывал. Да и убийца мог натолкнуться на него где-нибудь в другом месте и незаметно увязаться за ним. Или предложить подвезти. Правильно, больших денег при нем не было, но убийца думал иначе, потому что одет Стиффлер был прилично. В общем, ничего, кроме ограбления, мне в голову не приходит. А разве прежде у нас было мало подобных случаев — ограбление и убийство? Не понимаю, зачем ломать голову?

— Выстрел в затылок — это не совсем обычно, Рыжик.

— Да нет, могло быть и такое. Предположим, я собрался ограбить прохожего. Тычу в него пистолетом и приказываю повернуться спиной, чтоб удобней было пошарить в его карманах. Пистолет я приставил к затылку или шее он это чувствует, но потом вдруг круто оборачивается. Кто знает, может, он хочет нейтрализовать меня приемом дзюдо, а я от неожиданности нажимаю на спусковой крючок. Если курок взведен, то — бах! — и человека нет.

Я сказал:

— Последний вариант мне нравится меньше. Стиффлер был слабаком, вряд ли он решился бы оказать сопротивление.

— Если забыть об одной вещи — его самочувствие и настроение. Ему было плевать, что с ним случится. Наверное, он только и мечтал поскорее отправиться на тот свет. Однако он был католиком, и самоубийство ему было противопоказано. Ангелы не пустили бы его на небеса.

Я нахмурился. Рыжик не такой стопроцентный атеист, как Рамос, и всё же временами он слишком легкомысленно высказывается о вещах, для большинства священных. Я ничего не имею против католиков, хотя сам протестант и вдобавок церковный староста. Вопрос о самоубийстве католические догматы трактуют в таком же правильном свете, что и наше вероучение. Жизнь — дар божий, и бросаться им под воздействием минутного импульса недопустимо.

Думаю, Рыжик почувствовал направление моих мыслей, потому что он сказал:

— Извините, кэп. — После этого он переменил тему разговора. Глянув на часы, он спросил: — Фрэнк не звонил, что задерживается? Уже десять минут десятого.

Я как раз собрался дать отрицательный ответ, когда отворилась дверь и вошел Фрэнк. Он сказал:

— Доброе утро, кэп. Извините, что немного опоздал.

Я посмотрел на него — Фрэнк определенно недоспал. Его глаза были усталыми и какими-то тусклыми, лицо осунулось. Так, по крайней мере, мне показалось. По лицу мексиканца трудно определенно судить о том, что он чувствует в тот или иной момент. Тем не менее, я вряд ли ошибался, что мой подчиненный накануне здорово перебрал и сегодня утром с трудом поднялся с постели.

Я заметил, что Рыжик тоже смотрит на него. «Интересно, — подумал я, — знал ли он, что Фрэнк напьется после того, как они расстались в конце рабочего дня?» Возможно, мне следовало сделать ему замечание, но я промолчал. Я просто сказал:

— Мы как раз обсуждаем дело Стиффлера. И я, и Рыжик согласны, что подозревать Медли нет оснований. Думаю, ты не прав.

Фрэнк пожал плечами:

— Не стану спорить. Такое случалось и ранее. У нас нет ни одной серьезной улики ни против Медли, ни против кого-либо другого. Какие новости от медэксперта? Вчера Реберн всё отделывался отговорками, а без результатов вскрытия мы недалеко продвинемся.

— Он обещал, что займется вскрытием сегодня утром. Сейчас поинтересуюсь, остаются ли в силе его слова. — Я поднял трубку и набрал номер. — Он как раз потрошит Стиффлера — так говорит его помощник. Скоро узнаем, что ему удалось обнаружить.

— Что бы мы делали без нашего дорогого и любимого доктора Реберна? — сказал Фрэнк.

— Можно и без издевки, — холодно заметил я. — Док Реберн — занятой человек. Ну ладно, я кое-что здесь записал, но чем ты сам предполагаешь заняться сегодня?

Фрэнк сказал:

— Прежде чем мы дойдем до планов на день, я хочу спросить — не думаете ли вы, что история со Стиффлером уходит корнями в Мексику? Что началась она четыре месяца назад? Там у него мог быть враг, который последовал за ним в Тусон и здесь с ним расправился.

Я кивком указал на блокнот:

— Я тоже об этом думал. Вероятность невелика, но мы не обойдем её своим вниманием.

— Теперь относительно Медли. Он утверждает, что живет здесь шесть с половиной лет. Не проверить ли, что он представлял собой до переезда в Тусон? Не было ли у него судимостей? Откуда нам знать.

— Но это нелепо, Фрэнк, — возразил я. — Даже если он привлекался к суду, что из того? Какие у него могли быть мотивы желать смерти Стиффлеру?

Фрэнк снова пожал плечами:

— Никто из тех людей, с которыми мы беседовали, не имеет мотива. А в общем, согласен, не стоит, видимо, копать так глубоко.

Я сказал:

— Смысл был бы, если бы между ними существовала хоть какая-то связь. Но ничто не указывает на то, что они были знакомы. Сегодня вы снова будете у Медли?

— Непременно. Но прежде следует ознакомиться с информацией Реберна.

Я согласно кивнул:

— Думаю, к полудню что-то уже будет известно. Позвони, я сообщу тебе о результатах вскрытия. Ты едешь в строительную фирму?

— Сегодня это будет наш первый шаг, — ответил Фрэнк. — Я звонил Хоффману, боссу Стиффлера. Он обещал ждать нас на стройплощадке примерно до десяти утра. Надо не упустить его.

Как всегда, Фрэнк слишком много работал языком. Я не хотел, чтобы он считал себя главным в их связке. Поэтому, глянув на Кахэна, спросил:

— Сколько времени вы собираетесь там провести?

Рыжик сказал:

— Зависит от обстоятельств. Если у него было много знакомых, опрос может занять всё утро. Или даже день. Фрэнк, Хоффман не сказал тебе, сколько народу работает в его фирме?

— Человек сорок — пятьдесят. Но большинство простые работяги, вряд ли они вообще были знакомы со Стиффлером. Тот работал в конторе, с ними почти не общался.

— Разве он не был учетчиком? — поинтересовался я.

— Нет. Хоффман держит для этого мальчишку. Похоже он старался по возможности облегчить работу Курту. То ли видел в нем оказавшегося в беде соотечественника то ли просто отец Трент просил не перегружать парня. Так или иначе, Курт был связан только с теми, кто работал в конторе. Думаю, навести о нем справки не займет много времени. Утра хватит.

— А дальше? — спросил я, подумав, что у них останется ещё больше половины дня.

— Если откопаем что-нибудь стоящее, сразу позвоним вам. А впрочем, звонить будем в любом случае — надо же узнать, что показало вскрытие. Если нас постигнет неудача, имеет смысл обыскать дом Медли и повнимательней следовать прилегающую к нему территорию. Вчера у нас просто не было времени для тщательного осмотра, мы ознакомились только с тем, что бросалось в глаза. Что же касается соседей, то почти никого не было дома.

Я слегка нахмурился, сообразив, что Фрэнк снова выступает в первой роли, отодвинув Рыжика на задний план. Я часто размышляю о том, не лучше ли Фрэнку работать в паре с кем-нибудь не таким простодушным, как Рыжик, с партнером, который умел бы поставить его на место или, как говорится, время от времени давал бы ему по ушам.

Сегодня он был особенно настырным, желая, видимо, замаскировать свое похмелье.

— Не возражаю, — сказал я. — Значит, договорились.

Они поднялись и направились к выходу. В дверях Рыжик обернулся и подмигнул мне. Прежде чем я успел сообразить, что он имел в виду, он уже вышел из кабинета.

Я нажал на кнопку звонка и велел Кармоди направить ко мне Гарри и Пола.

— Что вам известно о деле Стиффлера? — спросил я, когда они уселись напротив меня.

Пол Гейслер сказал:

— Только то, что напечатано в утренних газетах.

Гарри Уайт добавил:

— У меня информации не больше.

— Здесь последние сведения, — сказал я, пододвигая папку в их сторону. — Ознакомьтесь, прежде чем выехать на место. Надо проверить не только Кэмпбелл-стрит, но и прилегающую к ней аллею. Обойти дома в радиусе трех-четырех кварталов от жилища Медли.

Пол сказал:

— На восточной стороне аллеи нет домов. То есть жилых домов. Там какая-то мастерская, где делают тенты. Но вечерами они не работают.

— Работают или нет, с ними тоже побеседуйте. Кто-нибудь мог засидеться допоздна. Конечно, жилые дома важнее. Нас интересует вторник — вечер и ночь. Спрашивайте, не видели ли по соседству подозрительных личностей или припаркованных автомобилей, не принадлежащих местным жителям. Кто-нибудь мог слышать выстрел. Пусть люди постараются вспомнить звук, напоминающим выстрел, даже если тогда им показалось, что это автомобильный выхлоп.

— Понятно. Что еще, кэп? — Пол потянулся за папкой и положил её себе на колени.

— Расспросите соседей, знал ли кто-нибудь из них Курта Стиффлера или, может быть, видел его раньше в этом районе. Покажите им этот снимок. — Я выдвинул ящик стола и, достав небольшую фотографию, передал её Полу. — Это копия фотографии на его паспорте. Единственное, что нам удалось обнаружить. Не шедевр, но лучше, чем посмертное фото.

— А словесный портрет? — спросил Гарри. — Главное, как он был одет во вторник вечером.

— Описание в деле. Ещё вопросы есть?

— Насчет того типа, во дворе которого был найден труп. Медли, кажется. О нем наводить справки у соседей?

— Да, Медли, — сказал я. — Джон Медли. Полагаю полезно будет узнать, что думают о нем люди. Между прочим, он утверждает, что во вторник весь вечер был дома. Говорит, что выключил свет и лег спать около полуночи. Неплохо бы найти человека, который подтвердит его слова. — Немного подумав, я добавил: — Или опровергнет.

Гарри привстал было, затем снова плюхнулся на стул.

— Наверное, это тоже есть в деле, — сказал он, — но раз уж мы здесь, лучше спросить. Кто-нибудь проверял мусорные контейнеры в том квартале? Убийца мог выбросить револьвер в один из них.

Я сказал:

— Вчера во второй половине дня я звонил в службу уборки города. Там сказали, что с аллеи, которая нас интересует, контейнеры вывезли ещё утром. Мусор выгрузили и утрамбовали бульдозером. Чтобы его заново вскопать, дюжине здоровых мужиков нужно работать неделю, не меньше.

— Но игра стоит свеч.

— Хорошо. Предположим, револьвер найден. Что дальше? Думаете, он приведет нас к убийце? Если бы существовала подобная опасность, преступник никогда не бросил бы оружие в контейнер.

Мои слова звучали логично, хотя я не стал добавлять, что именно в этом пункте подстраховался у начальства. Шеф согласился, что поиски и даже обнаружение револьвера не стоят тех усилий и денежных затрат, которые потребуются для проведения этой операции.

Потом я занялся делами, не относящимися к Курту Стиффлеру. Раздался телефонный звонок. Я поднял трубку и услышал голос жены:

— Я вспомнила интересную вещь. Вечером я сказала, что мы где-то уже слышали фамилию Медли и что я в этом уверена. Так вот, как всегда, я оказалась права. Вспомнила и всё проверила по документам.

— Ну и где же?

— Его фамилия стоит на одной из официальных бумаг, хранящихся у нас. Именно у него мы купили наш дом.

— У тебя что-то с головой, Этель, — сказал я. — Дом мы строили сами, ни у кого не покупали.

— Я имела в виду участок, на котором стоит дом. Конечно, ты купил его через своего приятеля — не помню, как его зовут, — но Медли указан в бумагах как владелец земли. В общем, я была уверена, что где-то встречала эту фамилию.

— Черт побери, — сказал я. — Покупкой участка занимался Джерри, я даже ни разу не встретился с продавшим его человеком. Может, его фамилия и была упомянута, но в памяти у меня она не отложилась. Спасибо, дорогая, за интересную информацию.

Это обстоятельство вызвало у меня желание встретиться с Медли.

Когда мы подошли к гаражу, Рыжик спросил.

— Кто поведет машину — ты или я?

Я сказал:

— Вчера за руль первым сел ты. Сегодня моя очередь.

— Потребуется полчаса, не меньше, чтобы туда добраться. В это время ты мог бы вздремнуть, Фрэнк. Видно, ты вчера здорово перебрал.

— Поведу я. — Мой тон не терпел возражений.

Черт возьми, если у меня такой жуткий вид, кэп Петтиджон тоже, наверное, что-то заметил. Хорошо, что промолчал, не стал выговаривать мне. А то пришлось бы выложить всю правду, хотя положение дел в моей семье не касается ни его, ни Рыжика.

Слава Богу, Алиса не часто напивается до такого скотского состояния. Впрочем, стоит ли славить за это Бога. Конечно, истинный христианин благодарит Господа, даже если, отрезав одну ногу, ему оставили вторую. Однако я не принадлежу к подобной категории людей. Как говорит пыжик, простите, я не такая девочка.

Когда мы пересекли Шестую авеню, Рыжик сказал:

— Давай остановимся и выпьем по чашечке кофе. Может, тебе полегчает.

— Черт побери, со мной всё в порядке, оставь меня в покое.

— Раз ты такой раздражительный, Фрэнк, тем более следует остановиться. Если от кофе тебе не станет легче, то поможет пара хороших зуботычин.

Я выдавил из себя улыбку:

— Что ж, может, и поможет, хотя для зуботычин у меня неподходящее настроение. Ладно, Рыжик, твоя взяла.

Я чувствую себя погано, пребываю в раздражении, но вымещать зло на тебе мне никто не давал права. Извини.

— Тебе следовало выместить его на кэпе. Проклятый лицемер!

— Согласен. Только боюсь, потом мне всё время хотелось бы есть.

— Понятное дело. А теперь, когда мы объяснились начистоту, может, все-таки остановимся? Не знаю как ты, а я не откажусь от кофе.

— Не помешает и мне, — ответил я.

Нам принесли черного кофе. Это, конечно, не спасение для человека, который спал всего пару часов. Тем не менее, кофе взбадривает, и я почувствовал это на себе.

Когда мы вернулись в машину, я даже не стал спорить кому вести. После остановки право вождения автоматически перешло к Рыжику.

Мысленно я постоянно возвращался к минувшему вечеру, пытаясь решить, есть ли у меня возможность избежать громкого скандала. Думаю, такой возможности не было когда она, напившись, теряет человеческий облик единственный способ привести её в чувство — всыпать так чтобы она надолго запомнила. Но это теоретически, я так, ни разу не поступал. Если бы я её ударил, хоть пальцем до неё дотронулся, она ушла бы немедленно. Иными словами, наша совместная жизнь прекратилась бы.

Есть женщины, которые в подобных случаях остаются с мужьями. С Алисой всё иначе. У неё своенравный характер. Когда в бытность простым патрульным я мерил шагами мостовую на Мейер-стрит, мне не раз доводилось видеть избитых жен-пьянчужек. Иногда рукоприкладство приносило положительные результаты. Женщины прекращали пить, и семьи не распадались.

В моей семье главная проблема в том, что мы с Алисой относимся к различным расам. Я даже не могу пригрозить — она немедленно отвечает на вызов, и мне приходится Давать задний ход. Если же от угроз перейти к действиям, то между нами будет всё кончено. Это точно. Не исключаю, что, если бы её муж был англо, он мог бы отлупить её без серьезных осложнений. Забавно, но иногда в разгар ссоры мне кажется, что Алиса даже желает, чтобы я двинул ей по физиономии. Однако я уверен, так же как в том, что меня зовут Фрэнк Рамос, что потом она возненавидит меня на всю оставшуюся жизнь.

На строительной площадке сооружалась новая школа. Здание было наполовину закончено и в архитектурном отношении обещало стать маленьким шедевром.

Зиг Хоффман — в Германии он, наверное, пользовался полным именем — Зигмунд или Зигфрид, но здесь с самого начала подписывался просто Зиг — всегда строил надежные и красивые здания. Говорят, он отказывается участвовать в конкурсе строительных фирм, если ему не нравится планировка здания или технические условия.

Домик из гофрированного железа на краю площадки был конторой. В помещении не было перегородок, и внутри оно казалось больше, чем снаружи. Четыре письменных стола стояли на значительном расстоянии друг от друга. За одним сидела стенографистка, за другим белокурый парнишка лет семнадцати. Третий стол был свободен. Сам мистер Хоффман разместился в углу помещения, где изучал какой-то чертеж. Под потолком, дребезжа и посвистывая, крутился вентилятор.

С Хоффманом и я, и Рыжик знакомы. Мы встречались с ним несколько раз чуть больше года назад, когда расследовали кражу со взломом в его главном офисе в деловом центре города. Преступники вынесли небольшой сейф вместе с содержимым — примерно двумя тысячами долларов. Спустя пару дней вскрытый сейф был найден в пустыне. Однако денег так и не удалось обнаружить, а преступники благополучно скрылись. Мы выяснили лишь, кем они были, вернее, узнали фамилии, под которыми они в течение четырех дней проживали в отеле на Оракл-роуд. Иметь дело с мистером Хоффманом было приятно — он не размахивал кулаками, не поносил полицию за «вопиющую некомпетентность». Другие делают это сплошь и рядом.

Он заметил нас, только когда мы остановились возле его стола. Хоффман — коротышка не выше пяти футов. Фигурой он напоминает бочонок. На его блестящей лысой голове сохранился лишь венчик волос, зато брови на редкость густые. Они выступают вперед чуть ли не на дюйм, придавая глазам устрашающий вид. В действительно же Хоффман не более свиреп, чем Санта Клаус. Его можно запросто обмануть во всем, что не касается строительных проектов.

— Привет, ребята, — сказал он, указывая на стулья у стены. — Подвиньте их и располагайтесь с удобствами. Извините, забыл, как вас зовут.

Мы представились. Я сказал:

— Мы хотим переговорить со всеми, кто был знаком с Куртом, мистер Хоффман. А раз вы собираетесь уходить, с вас и начнем.

— Я останусь здесь столько времени, сколько вам потребуется. Спрашивайте.

— Спасибо, — сказал я. — Прежде всего, правильно ли я понял по телефону, что в последний раз вы видели Курта в пять вечера во вторник, когда он уходил с работы?

— В пять или несколькими минутами позднее. Во вторник я приехал в контору, когда все уже собирались расходиться по домам. Я не пришел бы, но мне нужны были кое-какие бумаги, а они находились здесь. Я воспользовался приходом, чтобы ознакомиться с графиком работ информацией учетчика и прочими текущими делами. В общем, пробыл я здесь примерно полчаса и уехал в половине шестого.

— А остальные ушли в пять? В то же время, что и Курт?

Он кивнул.

— Значит, Курта вы видели в последний раз, когда он выходил за дверь?

— Нет. В последний раз я видел его несколькими минутами позднее. Я подошел к окну, возле которого у нас картотека, и увидел, что он стоит на автобусной остановке.

— Один?

— Кроме него там стояло ещё человек пять. Большая часть моих сотрудников ездит на работу на своих машинах, но человек двенадцать пользуются автобусом.

— Кого-нибудь из ожидавших вы могли бы узнать?

Хоффман задумался:

— Вряд ли. Я бросил в окно мимолетный взгляд, хотя обратил внимание, что Курт стоит отдельно от других.

— В этом не было ничего необычного, мистер Хоффман? — спросил я. — Я хочу сказать, он всегда держался особняком?

— После несчастного случая, когда погибла его семья, — да, — ответил Хоффман. — Он напоминал мне зомби, избегавшего людей, когда только можно. Даже в столовой усаживался один и никогда не вступал в разговоры с сотрудниками. Не то чтобы он был груб с людьми, просто абсолютно безучастен, безразличен. Хотел, чтобы его оставили в покое. Курт и прежде был замкнут и застенчив. Он не вступал в близкие отношения с рабочими, хотя легко находил общий язык с конторскими служащими. Его общение с людьми, с которыми он вместе работал, ограничивалось служебным временем. Никто из сотрудников не заходил к Курту домой, не был знаком с его семьей.

— Не мог ли он, — спросил я, хотя сам в это не верил, — стесняться своей жены-мексиканки?

— С чего бы ему её стесняться?

Я оставил его вопрос без ответа и спросил:

— Вы собираетесь взять кого-то на его место?

— Не знаю. Пока не думал.

Я сказал:

— Если бы в подобном сотруднике ощущалась острая необходимость, вы бы уже наверняка начали подыскивать человека. Не держали ли вы Курта Стиффлера просто по доброте душевной? Потому что он ваш соотечественник, прихожанин той же церкви и вообще был в трудном положении?

— Той же церкви? Но я лютеранин, хотя отец Трент мой друг. Кстати, именно он и сказал мне, что Курту для получения визы нужна гарантия трудоустройства. Я подумал, что смогу его использовать.

Я сказал:

— Спасибо, ваши показания весьма ценны.

Потом я подумал, зачем, собственно, мне понадобилось задавать последний вопрос. Ответ на него никоим образом не мог отразиться на ходе расследования. Фактически я узнал только то, о чем догадывался и раньше: Курт, по существу, не был нужен своему работодателю, и тот держал его из элементарной человеческой жалости.

Обернувшись к Рыжику, я спросил, нет ли у него вопросов. Получив отрицательный ответ, я сказал Хоффману, что он свободен. Опрос служащих мог дать некоторую дополнительную информацию, которую мы не получили от их босса.

Я посоветовался с Рыжиком, с кого начать — с прораба или вернуться в контору и задать пару вопросов стенографистке и посыльному.

Он сказал:

— Начнем с конторы, Фрэнк. Там получим полный список рабочих. Всё равно придется разговаривать с каждым, а благодаря списку будем знать, что никого не пропустили.

Предложение было толковым. Надо отдать Рыжику должное — время от времени в голове у него рождаются здравые мысли. Стенографистка сидела около двери, к ней первой мы и обратились. Мы придвинули два стула и, представившись, сразу перешли к делу.

Рода Стерн, так её звали, была не из тех, чьи фотографии вешают на стену для украшения помещения. Невысокая, коренастая, она носила очки с толстыми стеклами, вставленными в замысловатую оправу. Я дал бы ей лет тридцать шесть — тридцать семь. Она обильно потела.

Жара, вполне терпимая по моим понятиям (менее девяноста по Фаренгейту), была ей явно не на пользу. Интересно, что она собирается делать, когда температура подпрыгнет до ста десяти?

Я поинтересовался, давно ли она живет в Тусоне. Уже шесть месяцев, приехала в ноябре из Миннеаполиса.

Курт Стиффлер? Он нравился ей, но был таким тихим и робким, что трудно сказать о нем что-то определенное Она полагает, что застенчивость объяснялась слабым знанием английского.

Рыжик спросил:

— Во вторник вы вернулись домой автобусом или на своей машине?

— Собственной машины у меня нет. Но мистер Вон наш прораб, живет в квартале от дома, где я снимаю комнату, и обычно отвозит меня с работы. Во вторник я ехала с ним.

— Вы уехали до или после Курта?

— Практически одновременно. Я шла с ним до двери, только он повернул в сторону автобусной остановки, а я — в противоположную. Больше я его не видела.

— Когда вы с прорабом выезжали со стоянки на улицу, автобус уже уехал? Курта и других пассажиров на остановке не было?

— Не знаю. Чтобы сократить расстояние, мистер Вон всегда выезжает с другой стороны, через Бикман-стрит. Мимо автобусной остановки мы не проезжали.

Я не видел особого смысла в вопросах Рыжика, думаю, сам он тоже его не видел. Возможно, на этот раз он просто решил активней участвовать в расследовании.

Я спросил:

— У вас есть список рабочих, занятых на строительстве? Мы хотим поговорить с каждым из них хотя бы пару минут.

Она ненадолго задумалась:

— Да, я могу дать вам список лиц, отметившихся на работе во вторник. Этот экземпляр предназначался для Курта.

Из стоявшей возле стола корзины для бумаг она достала черновой бланк, на котором были напечатаны фамилии рабочих. Количество часов, отработанных каждым, было проставлено аккуратным почерком с характерным для немецкого языка написанием букв.

— Вот он.

— Спасибо, — сказал я, опуская список в карман. — Обратно он вам не требуется?

— Не требуется. Курт заполнял такие списки по отметкам, сделанным самими рабочими. Потом я печатала их в трех экземплярах — один подшивался в дело, второй шел к учетчикам, последний предназначался для босса.

— А теперь их заполняет вон тот молодой человек? — Движением головы я указал на парнишку, сидевшего позади нее.

— Нет, теперь я просто печатаю их по отметкам в журнале явки на работу.

— Если всё так просто, зачем тогда требовался черновой экземпляр?

Она вытерла пот со лба:

— Кошмар какой-то, а не погода. Он и не требовался. Все понимали, что мистер Хоффман придумал эту работу специально для Курта. Ему было жаль его. Конечно, кое-что из того, что он делал, было нужно, но мы с Джорджем легко справились бы со всеми делами.

— Джордж — парнишка, который сидит за вами?

— Да, Джордж Уикс.

Я спросил:

— Мисс Стерн, Курт понимал, что его работа, ну, скажем так, была, по существу, благотворительностью?

— Чтобы этого не понимать, нужно быть круглым идиотом.

В тоне, которым она произнесла последнюю фразу, слышались нотки, заставившие меня задать следующий вопрос:

— Вы сказали, Курт вам нравился. Он действительно вам нравился? Скажите откровенно.

— Если откровенно, мне непонятно, какое это имеет отношение к его смерти, мистер Рамос.

— Прямого отношения не имеет, — согласился я. — Мы не собираемся утверждать, что он вам настолько не нравился, что вы решили его пристрелить, мисс Стерн. Однако в наши обязанности входит выяснить о нем по возможности всё — хорошее или плохое. Даже черты характера, которые замечали в нем посторонние.

— Хорошо. Думаю, мне понятно, что вы имеете в виду. Наверное, из-за того, что он держался замкнуто, избегал общения, многие полагали, что он слишком высокого мнения о себе. Считает себя лучше других. Мне кажется, люди вроде него именно так и должны себя вести. Иногда они впадают в другую крайность — становятся слишком шумными, общительными, навязчивыми.

— Что значит — «люди вроде него»?

— Евреи. Национальность — ещё один факт из его биографии, о котором он никогда не рассказывал пока не произошла автомобильная катастрофа и всё не выплыло наружу. Просто удивительно, как они липнут друг к другу Думаю, мистер Хоффман дал ему работу именно по этой причине. Мне и в голову не приходило, что мистер Хоффман тоже из их породы, но это, конечно, так. Знаете, он бежал из Германии, когда к власти пришел Гитлер.

Я поднялся с места и сказал:

— Спасибо, мисс Стерн. Надеюсь, вы благополучно перенесете летнюю жару. Про себя я пожелал ей подохнуть от теплового удара.

Рыжик догнал меня уже за стенами домика из гофрированного железа.

— Ты чертовски чувствителен, — сказал он, — когда дело касается национальности или расы. Что из того, что она не любит евреев? А если её так воспитали и сама она ни в чем не виновата?

Прораба мы нашли довольно скоро. Я объяснил ему, чем мы в данный момент занимаемся, и показал бланк с отметками рабочего времени, который дала нам Рода Стерн. Я поинтересовался, все ли рабочие там перечислены.

С минуту он размышлял:

— Вторник? Нет, никто не пропущен. Вы сможете побеседовать со всеми. Не отвлекайте их от работы надолго.

— Не больше пары минут на каждого, — обещал я, — если не окажется, что кто-то знал его близко.

— Не окажется, — заверил нас прораб. — Самоубийство вы исключаете?

— Абсолютно. А почему вы спрашиваете?

— Если бы он покончил с собой, у меня не было бы вопросов. Я никогда не встречал человека более подавленного морально.

— Вы хорошо его знали?

— Разговаривал с ним каждый день. Я то и дело заглядывал в контору по делам. Правда, близких отношений между нами не установилось.

— В котором часу вы видели его в последний раз во вторник?

— Около пяти вечера. Вернее, за несколько минут до пяти. Я увидел, как подъехала машина Хоффмана и босс прошёл в контору. Я последовал за ним, спросил, не будет ли каких распоряжений. Он сказал, что нет, не будет, и я отправился домой.

— И подвезли Роду Стерн?

Он вздохнул:

— Эта дамочка сидит у меня в печенках. Подвез её один раз по недомыслию и теперь не знаю, как это прекратить.

— Не падайте духом, — ободрил его я. — Летней жары она не выдержит, с Тусоном ей придется распрощаться.

Мы допросили рабочих и парнишку в конторе, вычеркивая одну за другой фамилии из списка. Ничего нового о Курте нам узнать не удалось. Вернувшись в машину, мы поехали в сторону Шестой авеню. Остановившись возле ближайшей аптеки, я позвонил в управление.

— Мы закончили на стройплощадке, — сказал я кэпу. — Новостей немного. Домой он вернулся на автобусе и вышел на Бурке-стрит приблизительно в пять сорок. Это, пожалуй, все.

Кэп недовольно проворчал:

— Не густо. У меня на столе результаты вскрытия. Пуля двадцать второго калибра, стреляли с близкого расстояния, но не в упор. Пуля прошла по диагонали и застряла в правой височной части. Именно это и послужило причиной мгновенной смерти.

— Хоть здесь ему повезло, — заметил я.

— Согласен. Теперь док Реберн по-новому определяет время смерти. Его нижний предел он сдвигает примерно на четыре часа.

Я сказал:

— Иными словами, Стиффлер был убит между восемью вечера и двумя часами ночи.

— Правильно. А ел последний раз часа за три до смерти, в этом док практически уверен. Подкрепился сандвичами с колбасой и сыром.

— В таком случае восемь часов как вероятное время смерти можно исключить — в пять часов он ничего не ел. Сойдя с автобуса, он отправился прямо домой, приготовил сандвичи и съел их. Раньше шести этого не могло произойти. Может, он что-нибудь пил?

— Если и пил, то не спиртное.

— Черт возьми, — выругался я, — у меня теплила надежда, что он хлебнул немного хереса.

— Хереса?

— Когда мы разговаривали с Медли, он предложил нам с Рыжиком хереса. Доброго старого хереса, белого, сухого. — Я вздохнул. — Мы отказались. Похоже, так же поступил и Курт.

Кэп недовольно засопел:

— Ты понапрасну теряешь время, подозревая Джона Медли.

— Не время — ответил я, — а свою энергию. А она недорого стоит. Что ещё интересного показало вскрытие?

— Ничего прямо относящегося к убийству. Реберн был немного удивлен состоянием его здоровья. По мнению дока, ему давно следовало лечь в больницу. Непонятно, как он вообще передвигал ноги.

— Что у него было не в порядке?

— Проще сказать, что было в порядке. Расширение сердца. Малокровие — красных кровяных телец ничтожно мало. Оба легких наполовину заизвесткованы, хотя туберкулез ещё не успел перейти в активную форму. Почки и печень в ужасающем состоянии. Я не собираюсь излагать детали и путаться в медицинских терминах. С отчетом можешь ознакомиться сам.

Понятно, сказал я. Тогда мы продолжим изучение окрестностей. Возможно, удастся выйти на что-нибудь полезное.

— Конечно. Не исключаю даже, что кто-то его видел.

Я сказал:

— Всё ясно, кэп. Мы заглянем в управление позднее.

Выйдя из аптеки, я сказал Рыжику:

— Ничего сногсшибательного. Расскажу в машине.

Мы сели в машину и двинулись дальше. По пути я вкратце передал Рыжику содержание разговора с кэпом Петтиджоном.

— В одном отношении нам теперь легче, — заметил он.

Я спросил, в каком именно.

— Отрезок времени стал намного короче. Черт возьми, кто-то же должен был видеть его после того, как он вышел из автобуса.

Как мы вскоре выяснили, его действительно видели, но пользы от этого было немного. С ним разговаривал некто Хуан Ромеро, хозяин крошечной бакалейной лавки, находившейся в том же доме, где жил Курт. В эту лавку мы первым делом и заглянули.

Да, сказал Ромеро, он был знаком со Стиффлером.

Знал его как покупателя.

— Когда вы видели его в последний раз?

— Вечером в день его смерти. По пути домой он заглянул ко мне.

— В какое время?

— Ещё не было шести. Без четверти шесть, я думаю. Обычное для него время. Он почти всегда заходил, возвращаясь с работы.

— Не помните, что он купил?

— Буханку хлеба. Вроде все… Нет, подождите. Ещё сыра. Четверть фунта швейцарского.

— А колбасу?

— В тот день нет. А вообще время от времени колбасу он покупал.

Я продолжил расспросы и узнал ещё кое-какие детали. В поведении Курта в тот день ничего необычного не отмечалось. Разговоров на посторонние темы, не относящиеся к покупке хлеба и сыра, хозяин лавки с Куртом не вел. Выходя, он повернул в сторону своего подъезда. Вошел он туда или нет, Ромеро не видел, в тот момент он находился в глубине лавки.

Был ли Курт постоянным покупателем? Последние две недели заходил ежедневно. Мужчины, по словам лавочника, ненавидят супермаркеты. Им претит шнырять в поисках нужной вещи по заставленным товарами проходам. Они не выносят вида очереди в кассу.

Возможно, он был в чем-то прав. Сам я хожу в супермаркет только в крайнем случае. По субботам, если на них выпадает мой выходной, Алиса заставляет возить её по этим торговым гигантам. Я подчиняюсь, но делаю это с отвращением.

Вот, пожалуй, и все, что нам удалось узнать от Ромеро. Это позволило нам немного точнее определить положение Курта Стиффлера во времени и пространстве. Что касается времени, оно придвинулось вплотную к шести часам, поскольку минут десять ему требовалось, чтобы дойти от автобусной остановки до лавчонки, пять минут на покупку продуктов и расчет с продавцом. Насчет пространства мы установили, что он был в непосредственной близости от дома, а скорее всего, у себя в квартире. Маловероятно, чтобы, зайдя в находящуюся в его доме лавку, он отправился потом не к себе, а в другое место.

— Итак, — спросил я Рыжика, — продолжим опрос соседей или ещё раз зайдем в квартиру Стиффлера?

Все утро бедняга Фрэнк пребывал в отвратительном настроении. Самое тяжелое похмелье, которое я когда-либо у него наблюдал.

Подумать только, как он вышел из себя из-за этой Роды Стерн на стройплощадке! Понимаю, конечно, расовые предрассудки — это его пунктик.

Однако ненависть к расовым предрассудкам сама может перерасти в предрассудок — ненависть ко всем страдающим предрассудками.

Когда мы выходили из той захудалой бакалейной лавки он спросил, не заглянуть ли ещё раз в квартиру Стиффлера.

— Зачем? — ответил я вопросом на вопрос.

Мы там уже были прошлым вечером и осмотрели все, что могло представлять интерес. Мы навесили на дверь висячим замок, чтобы туда никто не проник, хотя не представляю, что там можно украсть. Но таков приказ кэпа — он всегда суетится, как баба, когда дело касается вещественных доказательств, как бы чего не пропало хотя и пропадать-то нечему.

Однако у Фрэнка иногда возникают неплохие мысли как, к примеру, на этот раз. Он сказал:

— Хорошо бы снова заглянуть в холодильник, Рыжик. Теперь мы знаем, что он покупал, что ел и когда Вчера мы не составили списка продуктов, потому что тогда он не представлял для нас интереса. В квартире мы искали документы, письма и прочие бумаги.

В его словах был смысл, и я сказал:

— Ладно.

Мы поднялись по лестнице, я достал ключ от замка, и мы вошли. Пока я закрывал дверь, он подошел к холодильнику. Это была старомодная штуковина, она гремела и скрежетала. Сначала Фрэнк достал буханку ржаного хлеба, нарезанного тонкими ломтиками и упакованного в вощеную бумагу. Бумага была разорвана, и нескольких ломтиков не хватало.

— Отлично, сказал Фрэнк. — Вот неопровержимое доказательство того, что он заходил домой. Конечно, он купил именно эту буханку — зачем человеку покупать хлеб, если бы у него оставалось так много? — Он снова заглянул в холодильник. — Так-так, а вот и швейцарский сыр и два сорта колбасы. Достаточно, чтобы приготовить ленч и взять с собой на работу.

Я встал рядом, и мы исследовали содержимое холодильника. Продуктов в нем было немного. Банка маринованных огурцов, пачка маргарина, увядшие листья салата.

Фрэнк прикрыл дверцу и сказал:

— Пока не ушли, подумай, мы ничего не забыли?

Я покачал головой:

— От этого убогого жилища у меня мурашки по спине, Фрэнк. Но подожди минутку. Мы здесь одни, давай обсудим вопрос, который меня волнует.

Фрэнк подтянул к себе стул:

— Выкладывай.

Я сказал:

— Может, я чокнулся, но у меня нет абсолютной уверенности, что парень не покончил с собой. Вспомни, Фрэнк, все случаи самоубийства, которыми мы занимались. Никто, пожалуй, не имел более серьезных оснований желать смерти, чем Стиффлер. Потерял в одночасье всё — и только по собственной вине. Ради чего ему было жить?

— Жить дальше для него не имело смысла, — сказал Фрэнк. — Согласен. Продолжай.

— Почти все, с кем мы разговаривали, я имею в виду его знакомых, были удивлены, узнав, что он не сам расстался с жизнью. Три человека определили его состояние словом «зомби». Так он выглядел в последние дни. Я верно говорю?

Фрэнк сказал:

— Возможно, он хотел покончить с собой. Думаю, от самоубийства его удерживала только религия. Христиане, особенно католики, считают его смертным грехом. Если они убьют себя сами, то отправятся прямехонько в ад. Что касается меня, то я разделяю точку зрения Шопенгауэра.

— Кого? — спросил я.

— Одного немца. Он говорил, что самоубийство — неотъемлемое право человека, возможно, первейшее право. Человек не просил, чтобы его производили на свет, не брал на себя обязательства жить дольше, чем ему хочется.

Я сказал:

— Ну, тут он, пожалуй, перегнул палку. Впрочем, черт с ним, вернемся к Стиффлеру.

— Ты собирался объяснить, как он покончил с собой.

— Честно говоря, я сам хотел бы это знать. Но, Фрэнк, из-за того, что пуля пробила ему затылок, а оружия рядом с телом не оказалось, мы не должны полностью исключать версию самоубийства. Не должны потому, что у него был чертовски сильный мотив. Ну а кроме того, кто мог желать его смерти?

Фрэнк хмуро смотрел на меня. Целую минуту он молчал. Потом сказал:

— Рыжик, иногда ты меня изумляешь. Оказывается, твоя морковная голова способна соображать, а не только заучивать ковбойские песенки.

Да, версию самоубийства я исключал полностью, чего, в общем, не должен был делать. Такой сильный мотив желать смерти, какой был у Курта, встречается не часто. Хорошо, рассмотрим твою версию. Разберем по косточкам, пункт за пунктом. Я буду рассуждать вслух, а ты меня поправляй, если я что-нибудь ляпну не к месту. Идет?

— Начинай, — сказал я.

Он встал и вытащил револьвер из кобуры, спрятанной под мышкой. Фрэнк носит «Смит и Вессон», специальную модель, тридцать восьмой калибр со стволом длиной четыре дюйма. Он раскрыл барабан и, вынув патроны высыпал их на кухонный стол.

— Теперь я повернусь, а ты наблюдай за мной.

Он встал ко мне спиной, протянул руку за спину и повернул револьвер дулом вверх. Кончик ствола коснулся его шеи чуть выше воротничка. Он сделал усилие и подтянул оружие ещё примерно на дюйм выше. Затем до предела откинул голову назад. Теперь дуло упиралось в основание его черепа.

— Отлично, — сказал я. — Пуля вошла примерно здесь. Плюс-минус полдюйма.

Он сказал:

— Отступи на пару шагов в сторону и представь, какой будет траектория полета пули. В какой точке она выйдет?

Я отошёл в сторону и определил на глаз направление полёта пули.

— Примерно на линии роста волос. Ты сказал, что у Стиффлера пулю вынули из верхней части лба. Так вот это примерно та же точка, Фрэнк. Не забудь, что шея у него была тоньше твоей и гнулась лучше.

— Но тогда рана была бы контактной, а у него этого не наблюдалось. Дуло находилось на расстоянии не менее полдюйма от кожи. Правда, если потянуть курок, револьвер, я думаю, тоже отодвинется назад примерно на дюйм. Понаблюдай за мной.

Раздался щелчок, и он оказался прав.

— Револьвер кинулся примерно на дюйм, — сказал я.

Когда Фрэнк укладывал патроны в барабан и застегивал кобуру, его лицо сохраняло задумчивое выражение.

— Что ж, — сказал он. — Если судить только по ране, он был в состоянии прикончить себя сам. Но если это было так в действительности, он выбрал самый неудобный способ самоубийства. Никогда не слышал, чтобы люди стремились, пуская пулю в затылок под таким углом.

— Когда самоубийца стреляет в голову, он приставляет пистолет к виску или к центру лба. Бывает, стреляют в рот.

— Может быть, — согласился Фрэнк, — но обычно тогда, когда человек застрахован и в полисе специально оговаривается, что в случае самоубийства страховка не выплачивается. А человек, может быть, как раз и хотел обеспечить семью. Но к нашему случаю сие не относится. У него не было ни семьи, ни страховки.

— Правильней сказать, мы не обнаружили полиса. Но он мог оставить его у парня, который одолжил ему деньги в Мехико. Своего рода залог. Хотел, чтобы тот получил свои зелененькие обратно.

— Ему никто не дал бы страхового полиса. Вскрытие показало, что он не прошел бы медкомиссии, даже если доктора осматривали бы его в телескоп. Однако забудем о полисе. Сейчас мы пытаемся выяснить, была ли у него физическая возможность убить себя. Допускаю, что у него мог быть какой-то психологический мотив не хотеть, чтобы об этом знали. Не исключаю, что он имел в виду, прежде всего отца Трента. Наверное, тот вел с ним душеспасительные беседы, утешал его.

— Но почему он выбрал задний дворик Медли? — спросил я.

Пожав плечами, Фрэнк снова уселся верхом на стул.

— Почему люди выбирают то или иное место? Отправился, скажем, гулять без цели, куда глаза глядят. В кармане лежал револьвер. Постепенно взвинтил себя до такой степени, что решил им воспользоваться. Он шел по Кэмпбелл-стрит, возможно, в сторону железной дороги. Решение уйти из жизни уже созрело, и теперь он размышлял лишь о том, как выдать самоубийство за убийство с целью грабежа. Железнодорожная насыпь была, по его мнению, самым подходящим местом. По пути он выбросил в сточную канаву бумажник с деньгами, чтобы полиция решила, что его ограбили. Перед домом Медли он чувствует, что больше не может ждать. Но чтобы сделать роковой шаг, ему нужно уединение, он не хочет умирать на тротуаре. Он обходит вокруг дома… Черт возьми, эта нелепая версия начинает обретать какой-то смысл!

Хотя в целом идея была моей, я не мог не высказать некоторых возражений:

— Но Медли был дома, и в окнах горел свет.

— Кроме того, его радиола работала на полную мощность. Мы не догадались спросить старика, включал ли он радиолу и какова была громкость. Если музыка гремела вовсю, Медли мог не услышать выстрела. — Внезапно он расхохотался: — Слышал бы кто, как мы толчем воду в ступе. Говорим обо всем, кроме главного — куда же девался револьвер. Как ты думаешь, Рыжик?

Я сказал:

— Когда-то я читал детективный роман. Не помню, кто его написал, и о чем там шла речь. Помню только что один мужик собирался покончить с собой, но не хотел, чтобы люди знали, что это самоубийство. Ясно? Так вот он всадил в себя пулю из крохотного пистолетика двадцать второгo калибра, и сделал это у открытого окна. Когда нашли труп, оружия нигде не было — ни в комнате, ни за окном.

— О, я сгораю от нетерпения, Шехерезада! Молю тебя, продолжай! Так что же случилось с пистолетом?

— Ещё раньше мужик поймал сову — огромную зверюгу. С помощью длинной веревки он привязал пистолет к ноге совы и в момент выстрела держал птицу в левой руке. Сова улетела в лес через открытое окно с привязанным к ноге пистолетом.

Откинув голову назад, Фрэнк минут пять сотрясался от дикого хохота.

Я сказал:

— Чёрт возьми, Фрэнк, я не собираюсь утверждать, что Стиффлер проделал то же самое. Просто хотел показать, что возможны случаи, когда человек может застрелиться, а оружия возле него не окажется. Понятно?

Фрэнк вытер слезы с глаз:

— Извини, Рыжик, я смеялся не над тобой. Просто представил, как Курт отправляется на последнюю прогулку с птицей под мышкой. Наверное, он взял бы ястреба. Для совы его револьвер слишком тяжел.

Я ухмыльнулся:

— Ястреб не подошел бы. Он покружился бы поблизости и вернулся на место происшествия. Ну, Бог с ними, с птицами, подумаем, что же произошло в действительности. Скажи, Фрэнк, утром кто-то мог найти револьвер и попросту взять его? Ну, скажем, проходивший мимо подросток. Заглянул мальчишка через живую изгородь, на цыпочках пробрался во дворик и смылся с пистолетом в кармане. Стиффлер лежал в такой позе, что пулевое отверстие не было видно. Его могли принять за спящего. Теперь, конечно, парень знает, что стащил пистолет у покойника, но признаться боится. Он или надежно спрятал его, или вообще счел за лучшее избавиться от него.

Фрэнк сказал:

— Да, дело могло обстоять, таким образом, но меня и этот вариант не устраивает. Человек лежит плашмя на спине, возле него — револьвер. Мало у кого из подростков хватит смелости пробраться в чужой двор, подойти к спящему и похитить оружие. Не забудь, он обязательно увидит, что глаза у лежащего открыты, а значит, человек не спит, а бодрствует или уже покойник. Мальчишка пустился бы наутек, начисто забыв о пистолете. Ну а взрослый бродяга, к примеру, смылся бы ещё быстрее, а оружия не взял бы, будь оно из чистого золота и усыпано бриллиантами.

Мне было неприятно это признавать, но Фрэнк был прав. О сове, конечно, я рассказал просто так, для примера, однако вполне допускал варианты с прохожими. Правда, я упустил из вида, что у трупа были широко раскрыты глаза. Фрэнк сказал:

— И ещё одно, Рыжик. Он не мог знать заранее, что револьвер сопрут. И не стал бы стреляться таким неудобным способом — в затылок, если бы хотел выдать свою кончину за убийство.

— Согласен, — сказал я. — Это было просто предположение. Забудем о нем.

Фрэнк покачал головой:

— Нет, не будем забывать. Лучше продолжим наши рассуждения. Версия со стервятником, улетающим в лес с револьвером, нам не подходит. Не устраивают меня также мальчишки или бродяги, крадущие револьвер у трупа с широко раскрытыми глазами. Это, однако, не означает, что нет другого разумного объяснения исчезновению револьвера. Если мы как следует пошевелим мозгами, то возможно, найдем его.

Я сказал:

— Мысль о сообщнике тоже отпадает. Я имею в виду человека, который согласился бы после самоубийства Курта прийти и забрать оружие.

Лицо Фрэнка оставалось задумчивым. Он сказал:

— Боюсь, в нашем случае полностью исключать сообщника нельзя. Видишь ли, если он покончил с собой, многие могли с пониманием и сочувствием отнестись к его поступку. Правда, есть немалый риск угодить в тюрьму. Известны случаи, когда друзья помогали самоубийцам, но при совершенно иных обстоятельствах.

— При каких? — спросил я.

— Ещё вчера я твердо верил, что самоубийства с сообщником не бывает, если речь не идет о коллективном самоуничтожении.

Но я забыл о деле Винкельмана. Оно имело место пару лет назад здесь, в Тусоне, ещё до того, как мы стали работать командой. Мы расследовали его вместе с Джеем.

— Я о нем не слышал. А что там произошло?

— Один местный житель, Эрнст Винкельман, умирал в больнице от туберкулеза желудка. Это мучительная болезнь, она причиняет больше страданий, чем рак, и также неотвратимо кончается смертью. Но умер он несколькими неделями раньше, чем прогнозировали доктора. После смерти сделали вскрытие и пригласили нас. Летальный исход был вызван двумя дюжинами таблеток снотворного — дормизона. При госпитализации больной таблеток с собой не имел, а в больнице этого снадобья не было. Выходит кто-то принес ему их с определенной целью.

— Выяснили кто?

— Мы не сомневались, что таблетки принесла жена. Практически она была его единственным посетителем. В Тусоне они появились недавно и обширных знакомств завести не успели. Во всяком случае, близких друзей, которые ради него пошли бы на риск, у них в городе не было. Пройти проверку на детекторе лжи жена отказалась, заявив, что не верит этому прибору. Между прочим, такая отговорка типична для всех, кто боится разоблачения. Но она решительно отрицала свою причастность, и действительно, связи между ней и снотворным так и не удалось установить. Я был только рад этому. Нельзя отдавать человека под суд за подобный поступок.

— Понятно, — сказал я, — там дело обстояло иначе. Больному требовалась помощь со стороны, а Стиффлер… Послушай, Фрэнк, мне только что пришла в голову интересная мысль. Не купил ли Курт револьвер после аварии? После, а может быть, и до нее. В Тусоне он жил всего четыре месяца, и если кто-то продал ему оружие, то обязательно опознает покупателя по фотографии.

Вытащив из кармана пачку, Фрэнк протянул мне одну сигарету, а другую сунул себе в рот. Я достал зажигалку, и мы закурили. Фрэнк сказал:

— Что ж, стоит попробовать. Обход оружейных лавок займет пару часов, не больше. Во время доклада кэпу предложим включить этот пункт в оперативный план на завтра. Если узнаем, что Курт покупал револьвер калибром двадцать два миллиметра, версия самоубийства ставится более реальной. Особенно если приобрел он его после аварии. Но куда всё же могло подеваться оружие?

— Думаю, кэп одобрит наше предложение, — сказал я. — Только возможности самоубийства он не допустит ни на миг. У него не такое богатое воображение, как у нас. Скажем лучше, что хотим проверить, кому за последние четыре месяца продавали в Тусоне револьверы двадцать второго калибра.

— Хорошая мысль, Рыжик. Кто знает, может, одним из покупателей был Медли? Хотя не думаю, для него это было бы слишком примитивно.

— Ты прямо зациклился на старике, Фрэнк. Подумай, какой для него был смысл убивать парня?

— Скажи тогда, для кого это имело смысл? — возразил Фрэнк. — Ну ладно, давай заканчивать с соседями Курта.

Мы опросили всех жителей квартала, где находился дом. Не больше дюжины человек знали его в лицо. Ничего нового из их рассказов к прежним сведениям мы не добавили. Никто не видел Стиффлера во вторник после шести вечера. В 16.40 мы сели в машину и поехали в управление докладывать кэпу о проделанной работе.

Кэп Петтиджон не выказал радости, прослушав наш короткий отчет.

— Значит, — хмуро сказал он, — с автобусной остановки он отправился прямо домой, заглянув лишь в бакалейную лавку. Поел дома. Затем снова ушел, и никто этого не видел?

— Из тех, с кем мы разговаривали, — никто, — подтвердил Фрэнк и сказал: — Вот список адресов, где нам не открыли. Всего несколько домов. Но во многих случаях мы разговаривали с женщинами, главы семейств были на работе. По этим адресам мы заглянем снова — либо вечером, либо в выходные.

Кэп снова нахмурился:

— Полчаса назад звонил шеф. То немногое, что я мог ему сообщить, его не устраивает. Теперь о том, как идет расследование по другим каналам. Железнодорожная полиция арестовала семнадцатилетнего парнишку с револьвером двадцать второго калибра. В настоящий момент он в тюрьме. Чтобы не было крика о самоуправстве полиции, мы предъявили ему обвинение в незаконном ношении оружия. Тем временем собираемся провести баллистическую экспертизу. Если результат окажется положительным, значит, мы кое-что имеем, но больших надежд у меня нет. Парень утверждает, что во вторник вечером был в Эль-Пасо, и, главное, собирается это доказать. Думаю, мы можем сбросить его со счетов, если, конечно, результаты баллистической экспертизы не укажут на него. И еще. Пол и Гарри весь день прочесывали дома в районе Кэмпбелл-стрит. Никто из опрошенных не опознал на фотографии Стиффлера и не заметил ничего подозрительного поблизости в тот вечер. Потом я съездил туда сам, беседовал с Джоном Медли. Очень милый джентльмен, Фрэнк. Не представляю, как ты мог заподозрить его в убийстве. Ты придерживаешься прежней точки зрения?

Фрэнк пожал плечами:

— Считаю, что он псих. Пока за неимением лучшего ставлю на него.

Кэп бросил на Фрэнка неприязненный взгляд:

— Но это нелепо. Он немного эксцентричен, в нем есть что-то от отшельника, но разве это делает его убийцей? Признаться, меня удивило лишь одно — человек, активно занимающийся недвижимостью, не имеет телефона. Однако потом он мне всё объяснил.

Лицо Фрэнка выразило интерес:

— Что именно объяснил?

— Он не выносит телефонов, потому что внезапные резкие звонки действуют ему на нервы. А для бизнеса телефон ему не требуется — он никогда не торгуется. Если Медли поручил агенту продать участок за пятьсот долларов, он не желает, чтобы его беспокоили, предлагая четыреста пятьдесят. Сама же сделка осуществляется по почте.

— Что ж, бывает и такое, — сказал я. — Есть ещё новости, кэп?

— Звонил отец Трент. Похороны в субботу в десять утра. Вам надо присутствовать, хотя это и выходной день. Отгул возьмете в следующий уик-энд. Или у вас имеются планы на субботу?

Планов у нас не было, и кэп сказал:

— Вот и хорошо. После похорон зайдете. Теперь пару слов о сегодняшнем вечере. Сколько вам потребуется времени, чтобы закончить с оставшимися адресами на Бурке-стрит?

Фрэнк сказал:

— Два часа. Если повезет, и того меньше. У вас есть другое задание, кэп?

— Неплохо бы ещё побеседовать с отцом Трентом. Кроме того, меня интересуют две женщины на Кэмпбелл-стрит — вдова Армстронг и её дочь, они живут в соседнем с Джоном Медли доме. Вечером в день убийства они ездили на машине в кинотеатр.

Возможно, до поездки или по возвращении они что-то заметили, хотя тогда не придали этому значения. Однако беседа с Трентом важнее.

Фрэнк сказал:

— Церковь Святого Мэтью недалеко от моего дома. Зачем нам вдвоем ехать снова к Тренту, раз по пути из управления я могу заглянуть к нему один?

Я сказал:

— Неплохая мысль, кэп. Трент знаком с Фрэнком и возможно, с глазу на глаз будет с ним откровенней. Я бы тогда мог поехать на Кэмпбелл-стрит и навестить красотку Армстронг. Если, конечно, у вас нет возражений.

Возражений у кэпа не было. Как правило, при расследовании дел об убийствах полицейские детективы работают парами — для страховки. Но кэп понимал, что ни девица Армстронг, ни отец Трент не представляют для полиции смертельной опасности.

Из дежурки Фрэнк позвонил домой, потом, перекусив, мы вновь поехали на Бурке-стрит. Там ничего толкового узнать не удалось. Один сосед, правда, утверждал, хотя и не совсем уверенно, будто видел, как Стиффлер выходил вместе с кем-то из подъезда своего дома. Сосед наблюдал на расстоянии и не мог описать, даже приблизительно, второго человека. Чем дальше мы его расспрашивали, тем туманней становились ответы. Он был даже не вполне уверен, что видел их именно во вторник. Мы посоветовали ему разобраться со своими впечатлениями и постараться припомнить другие подробности.

Поставив полицейскую машину в служебный гараж, я на своем «бьюике» довез Фрэнка до церкви Святого Мэтью, затем поехал на Кэмпбелл-стрит и остановился у дома Армстронгов. В гостиной Медли горел свет, из открытого окна доносились громкие звуки радиолы. Старик снова крутил какую-то заумную классику. Если вечером во вторник громкость была такой же, ничего удивительного, что он не слышал хлопка этой игрушки двадцать второго калибра. Я вылез из машины, подошел к двери дома Армстронгов и нажал кнопку звонка.

Открывшая мне дверь куколка оказалась сногсшибательной штучкой. Ее волосы соперничали по цвету с моими, а широко расставленные огромные глаза были голубыми, как небо Аризоны. Она была высокая, стройная, с приятными округлостями там, где им и положено быть. По всей площади, доступной обзору, её тело покрывал приятный загар. Одета красотка была в костюмчик для спортивных игр.

Не знаю, почему этому виду одежды дали такое название, возможно, по той причине, что она вызывала у мужчин непреодолимое желание тоже включиться в игру. На вид ей было лет двадцать пять, плюс-минус год.

От приятной неожиданности я замешкался однако, представившись, вскоре вошел в норму. Она сказала:

— Проходите, мистер Кахэн. Мама на кухне. Я её позову…

— С вашей матушкой мы уже беседовали, — ответил я, — а вас не было дома. Вопросы я собирался задать именно вам.

Она улыбнулась:

— Пожалуйста, я слушаю. Но присядьте. Я удалюсь на минутку и надену нормальное платье. Не ожидала, что вечером кто-нибудь зайдет…

— Прошу вас, не уходите, — сказал я. — Разговор займет совсем немного времени — минуту или две. Если мне не удастся затянуть беседу, подумал я.

— Хорошо, мистер Кахэн. — Она села, выбрав стул, который предоставлял мне наилучшие возможности для обзора её фигуры.

— Как вас зовут? Ваша фамилия Армстронг, но…

— Каролина.

— Пожалуйста, расскажите, что вы помните о минувшем вторнике. Меня интересует вечер.

— Боюсь, я ничего не смогу добавить к тому, что сказала мама. Мы с ней несколько раз говорили об этом, и вряд ли я припомню ещё что-нибудь.

— Расскажите, что помните. Будем считать, что с вашей матерью никто не разговаривал.

— Хорошо. Домой с работы я вернулась в обычное время, примерно в половине шестого. Потом…

— Вы приехали на своей машине или пользуетесь автобусом?

— На своей.

— Вы не обратили внимания, мистер Медли был дома? Его машина стояла на обычном месте?

— Машину я не видела, но наверное, она была на месте, потому что сам он занимался чем-то на лужайке перед домом. Кажется, подстригал кусты. Мы с мамой собирались в кино. Из дома мы выехали около половины восьмого.

— Медли всё это время оставался у себя?

— Мама говорит, его машина стояла на месте. Я же не помню, не обратила внимания. Я также ничего не могу сказать о свете, хотя, наверное, он не был включен, ведь было ещё совсем светло.

По пути в кино мы перекусили, а потом поехали в кинотеатр под открытым небом. Домой вернулись до десяти — второй фильм решили не смотреть. Тут я уверена, и мама тоже уверена, что в это время мистер Медли был дома. Во всяком случае дома горел свет Мы не ложились ещё около часа, но ничего необычного не видели и не слышали.

Я спросил:

— Что вы думаете о мистере Медли? Как о человеке и соседе?

— Он мне нравится. Немного ворчун, с устаревшими взглядами, но человек приятный.

Я вытащил из кармана фотографию Стиффлера, подошел к девушке и протянул снимок:

— Вы когда-нибудь видели этого человека? В вашем районе или в другом месте?

Внимательно посмотрев на фотографию, она вернула её мне.

— Нет, — сказала она, — не видела. Это тот человек, которого убили?

Я положил снимок обратно в карман и кивнул. Внезапно до меня дошло, что больше, в сущности, у меня к ней вопросов нет. Всё же я ухитрился задать ещё один:

— Вы любите кадриль?

Она удивленно вскинула на меня широко раскрытые глаза и рассмеялась:

— Обожаю, но…

— Сейчас половина девятого, танцы только начались, — сказал я. — Одевайтесь и поедем. Я вас жду.

Я проснулась, зевнула и подумала, который же сейчас час. Время в принципе не имело значения, потому что я внезапно почувствовала себя полностью пробудившейся и, что бы ни показывали часы, спать больше не собиралась. Было еще, конечно, очень рано, потому что Фрэнк продолжал похрапывать. Храп был негромким, но продолжался без перерыва, и временами, когда я не могу уснуть, это буквально выводит меня из себя. Нам следовало бы иметь отдельные кровати, но каждый раз, когда я говорю о необходимости их купить, он напоминает о наших многочисленных долгах, а тон его голоса говорит, что денег у нас нет потому, что я слишком много трачу на спиртное.

Но, Боже милостивый, если я всё время от времени немного не выпью, то уж точно сойду с ума. Жизнь и так пошла вверх тормашками, подумать только, как много я от неё ожидала, и вот что получила! В полиции Фрэнку платят ничтожно мало, и никто не собирается платить ему больше. Из-за того, что он мексиканец, если не по другим причинам шансов стать капитаном или каким-нибудь другим полицейским начальником у него нет. Он считает — ему повезло, что он больше не патрульный и не топчет день и ночь асфальт. Но если бы он был хоть наполовину таким умным, как воображает, то нашёл бы себе работу, где платили бы больше.

Иногда мне даже хочется, чтобы он брал взятки, как делают другие полицейские. Нет, по-настоящему, пожалуй, мне этого не хочется. Взятки — дело опасное, и у нас появился бы дополнительный повод для волнений. Если бы он не был таким гордецом, как последний кретин и разрешил мне снова пойти в официантки, хотя бы на неполную неделю, мы смогли бы рассчитаться с долгами немного подкопить и переехать из этого ужасного места в Нью-Йорк, Флориду или куда-нибудь еще, где жизнь не такая унылая.

Если бы только у него было чуть побольше честолюбия желания кем-нибудь стать, а не только читать и слушать допотопную музыку! За музыку никто не платит. На книги и пластинки он тратит не меньше, чем я на спиртное.

Десять минут десятого. На мгновение я решила, что Фрэнк забыл завести будильник. Потом вспомнила, что сегодня суббота, у него выходной. Выходной, если не считать, что в десять часов ему надо присутствовать на похоронах. Хоронят человека, убийство которого он расследует. Курта Стиффлера. Фрэнк только и говорит об этом деле — так бывает всегда, когда преступление оказывается интересным. Вчера вечером он поделился со мной подробностями. Сколько несчастий выпало на долю, бедняги Курта, начиная с концлагеря! Он несколько раз упоминал и другого человека, по имени Медли. Говорил, что тот чокнутый, хотя из рассказа Фрэнка было не совсем понятно, почему он сделал такой вывод.

Я легонько толкнула Фрэнка. Он повернулся на бок и теперь на несколько минут перестанет храпеть. Потом я положила руки за голову и стала смотреть в потолок. Если я встану до того, как проснется Фрэнк, мне придется варить кофе, а так как он считает, что делает это лучше меня пусть сам и варит.

Чувствовала я себя прекрасно. Никакого похмелья, потому что вчера я не брала в рот ни капли, а позавчера в четверг, лишь самую малость, чтобы поскорее прийти в себя. Боже милостивый, как кошмарно я себя чувствовала в четверг после ужасного скандала с Фрэнком накануне вечером. Наверное, виновата была все-таки я. Бедный Фрэнк, как он отправился на работу после такой ночи! Сама же я улеглась и дрыхла до полудня. Но он тоже виноват — зачем пререкаться со мной? Не проще ли двинуть мне как следует, чтобы я отключилась, и уложить в постель? Он боится, что я от него уйду. Может, и уйду. Не могу сказать точно, пока это не произойдет.

Фрэнк меня любит, а мне хотелось бы, чтобы он не любил меня. Потому что в один прекрасный день я его всё равно брошу, и мне будет неприятно сознавать, что из-за меня он страдает. Наверное, поэтому я иногда так безобразно веду себя с ним, особенно когда напьюсь. Хочу, чтобы он наконец вышел из себя, разлюбил меня — для своего же блага.

Не знаю, какими были бы наши отношения с Клайдом. Фрэнк не подозревает о его существовании, он никогда не видел его и даже не слышал его имени. Когда мы с Клайдом ездили в мотель — а было это всего несколько раз, — мы отправлялись туда в конце дня, а домой я возвращалась около часа ночи. В это время закрываются последние таверны. Фрэнк ни о чем не догадывался, потому что из машины Клайда я выходила за квартал или два от дома. Но по-настоящему я не люблю и Клайда. Может быть, способность любить исчезла шесть лет назад — через год после того, как я вышла за Фрэнка. Тогда у меня был выкидыш, и мне удалили какие-то органы — Фрэнк назвал их трубопроводами, — теперь я не могу иметь детей. Если бы у меня был ребеночек или даже несколько малышей, возможно, я любила бы Фрэнка, как прежде, и наша жизнь была бы иной. С другой стороны, это не так уж плохо, потому что Фрэнк мексиканец, наши дети тоже были бы наполовину мексиканцами, а ведь многие имеют против них предубеждение. Конечно, это глупо, но предубеждение, тем не менее, существует, иногда даже более сильное против детей от смешанных браков, чем против чистокровных мексиканцев. Мои малышки встретили бы в жизни немало трудностей. Ребеночек, которого я потеряла, следующей осенью мог бы пойти в школу, и тогда мне, естественно, даже в голову не пришло бы, что когда-нибудь я покину Фрэнка.

И пить я бы не стала, по крайней мере, не в таких количествах.

Мне почти тридцать, моложе я не становлюсь и если собираюсь выбраться из этой наезженной колеи, то сейчас самое время. Ещё несколько лет, и никто на меня и не взглянет. Или я окончательно сопьюсь.

Да, Клайд, возможно, мой последний шанс. Но буду ли я по-настоящему счастлива с ним? Разве существует такая вещь, как счастье? Но жизнь с ним не будет такой однообразной и скучной. Если я захочу выпить, он выпьет вместе со мной. И зарабатывает он больше Фрэнка, думаю раза в два. Но главное, мы уедем отсюда, из этой раскаленной пустыни, где, едва выбравшись из города, не увидишь ничего, кроме скорпионов, кактусов и песка. Боже милостивый, как часто я вспоминаю чудесные озера Миннесоты тысячи озер, окруженных прохладными зелеными лесами! Я жила там, пока не закончила школу, и наверное, так никогда и не пойму, что заставило меня переселиться в Тусон. Если я соглашусь уехать с Клайдом, он отвезет меня туда, куда я захочу. Даже в Рино. Рино может стать первой остановкой, если я пожелаю узаконить наши отношения Правда, Клайд особого энтузиазма не проявляет, потому что для получения развода даже в Рино надо официально информировать Фрэнка. Таким образом, он узнает, где мы находимся, и Клайд опасается, что он последует за нами с полицейским пистолетом. Лично я не думаю, что Фрэнк решится на подобный поступок, особенно если я оставлю ему записку, где всё объясню. Тем не менее, гарантии я дать не могу. Поэтому, возможно, Клайд и прав, когда говорит, что, в сущности, не имеет значения, состоим мы в законном браке или нет. Главное, чтобы люди в тех краях, где мы обоснуемся, считали нас мужем и женой.

С тех пор как вышла за Фрэнка, я не выезжала дальше Большого Каньона, а он в том же штате, что и Тусон. Да и было это очень давно — семь лет назад, в наш медовый месяц. Имеется ещё одно преимущество совместной жизни с Клайдом — у него всегда есть шанс заработать кучу денег. Тогда уж мы попутешествовали бы по-настоящему, изменили бы образ жизни. Кроме того, у нас с Клайдом совпадают вкусы, нам нравится одно и то же — танцы, шоу, ночные клубы, красивая одежда. Он говорит, что в Сан-Франциско или в другом месте, куда мы переберемся, он будет ходить в ночные клубы в смокинге, что выглядело бы крайне нелепо в Тусоне, а у меня будет вечернее платье — одно из тех, которые он мне купит.

Фрэнк проснулся. Он зевнул и потянулся, а я закрыла глаза, чтобы он думал, что я сплю.

Интересно, что бы он сделал или сказал, если бы знал, какие у меня в голове бродят мысли? Избил бы меня? Или убил? Ни то, ни другое. Думаю, сам он никогда бы меня не оставил.

Услышав, как он ставит на плиту кофейник, я подумала, что пора вставать. Я научилась одеваться быстро и быть полностью одетой к тому моменту, когда Фрэнк возвращается в спальню. Сейчас я тоже быстро оделась. Иногда по утрам у него появляется игривое настроение, а в это утро мне не хотелось, чтобы он меня трогал. Почему, подумала я, секс больше не доставляет мне наслаждения? Вернее, такого сладостного, как прежде? Наверное, дело не в возрасте — двадцать девять лет не старость. И не в операции, которую я перенесла, после неё всё было в порядке. Нет, пожалуй, всё же именно, тогда ощущения стали постепенно ослабевать. Даже с Клайдом секс не приносит мне особого удовольствия, хотя с ним всё же приятней, чем с Фрэнком. С Клайдом мне, по крайней мере, не скучно. Может, скучно будет потом, когда пройдет ощущение новизны.

Однако у Фрэнка ко мне не должно быть претензий, я позволяю ему развлекаться со мной достаточно часто, почти никогда не отказываю, если только не злюсь на него. А почему я должна вести себя иначе? Меня не убудет. Я никогда не притворяюсь и иногда задумываюсь над тем, понимает ли он, как мало удовольствия я получаю. Как правило, абсолютно никакого. Наверное, не понимает, потому что я всегда веду себя одинаково. Ведь и раньше, когда секс был для меня чудеснейшей вещью в мире, я предпочитала лежать с открытыми глазами и не двигаться даже тогда, когда всё мое тело, казалось, должно было содрогаться в сладостных, ни с чем не сравнимых волнах любви. О, если бы прежние чувства могли вернуться, хоть ненадолго?

Я расчесывала волосы, стоя перед зеркалом, когда Фрэнк вернулся из кухни. Подойдя сзади, он обнял меня.

— Доброе утро, — сказал он, целуя меня в шею.

— Доброе утро, дорогой, — ответила я. О Фрэнк, подумала я, если бы ты по-прежнему оставался для меня дорогим! Если бы только я могла любить тебя, как прежде! Ты отличный парень, я недостойна тебя, тем более что собираюсь причинить тебе боль.

Завтракая, он всегда просматривает утреннюю газету. Мне это не нравится, лучше бы поговорил со мной. Однако я никогда не делаю ему замечания, потому что чтение газет необходимо ему для работы. Когда мы закончили с едой и пили по второй чашке кофе, я поинтересовалась, нет ли в газете новостей по делу, которым он занимается.

— Ни строчки, Алиса, — ответил он. — Ничего, за что можно было бы уцепиться. Мы в тупике.

Я сказала:

— Думаешь, корреспонденты будут сегодня на похоронах?

— Полагаю, да, — вздохнул он. — Проклятье, как мне хотелось бы нащупать связь между Стиффлером и Медли! Или хотя бы выяснить мотив преступления.

Я налила кофе себе и ему.

— Ты говорил, что считаешь его психопатом. А какие у шизиков могут быть мотивы?

— У них они тоже есть, Алиса. Не такие, как у здоровых, свои, особые.

Я сказала:

— Из твоих рассказов о Курте Стиффлере можно предположить, что Медли убил его из жалости. Взял и положил конец его душевным мукам.

Фрэнк отложил газету в сторону и молча уставился на меня. Его лицо показалось мне каким-то тупым. Лишенным выражения.

— Ну, — сказала я с некоторым вызовом в голосе, полагая, что он собирается поднять меня на смех, — ты ведь только что сказал, что у психов свои мотивы.

Возможно, он и сам псих. Он ничего не ответил.

Когда он ушел, я прибрала в доме и собиралась принять душ, но раздался телефонный звонок. Звонил Клайд.

— Здравствуй, дорогая. Как дела?

— Клайд, — сказала я, — я просила никогда не звонить по субботам. У Фрэнка выходной, он мог сам поднять трубку.

— Успокойся, дорогая, — бодрым голосом ответил Клайд, — я только что видел, как он выходил из дома. Разве он сегодня не отдыхает?

— Работает, — ответила я.

— Тогда почему бы нам немного не развлечься? Перекусить в ресторане? Скажем, в «Хрустальном башмачке»? У меня событие, которое нельзя не отметить, — я заключил договор на установку кухонного оборудования в новом ресторане. Он должен открыться в ближайшие дни. Комиссионные — шестьсот зелененьких за пару часов работы. Как не обмыть такую сделку?

— Ты настоящий волшебник, Клайд. Шестьсот долларов за два часа работы. Больше, чем Фрэнк Рамос получает в месяц. Хорошо, встретимся через час.

Может быть, это и есть мотив, который я ищу? Отравленная и хрипящая в агонии собака. Ее убивают выстрелом из пистолета, чтобы прекратить мучения. Для чего Медли рассказывал нам этот эпизод с такими подробностями? Человек, изнемогающий от душевной муки, подавленный сознанием своей вины и понесенной утраты? Человек, для которого мир исчез в постигшей его катастрофе, в трагедии, лишившей его цели и смысла жизни, но который в силу религиозных предрассудков не может сам положить конец своему существованию? А рядом живет другой человек, способный сопереживать, воспринимать чужую боль, как свою собственную. И он решает совершить акт милосердия — выстрелом, которого несчастный не успеет даже осознать, положить конец его мучениям.

Но если известны два «акта милосердия», почему их не могло быть больше? Когда они начались? До того, как Джон Медли появился в Тусоне, или только здесь?…

С вознесшейся к небу церковной колокольни доносится звон. Шестеро мужчин несут гроб. Я стараюсь запомнить их лица. Позднее я узнаю у Трента их имена и фамилии и проверю каждого из них.

Джона Медли на похоронах нет. Рыжий Кахэн сидит по другую сторону прохода. Мы договорились, что придем по отдельности и сядем в разных местах. Так удобней наблюдать за происходящим, а впечатлениями и записями мы сможем обменяться потом.

Хоффман, конечно, в церкви. Роды Стерн нет, и я облегченно вздыхаю. Пришли двое рабочих со стройки. Я вижу завернутую в шаль мексиканку, соседку Стиффлеров. С ней мальчуган лет семи. Наверное, он играл с детьми Курта, Двое корреспондентов представляют газеты «Стар» и «Ситизен». Журналист из «Стар» устроился рядом с Рыжиком, рассчитывая раздобыть полезную информацию.

Раздаются удары колокола. Шестеро мужчин ставят гроб на катафалк. Колокола смолкают.

В наступившей тишине доносится раскатистый гул летящего высоко в небе реактивного самолета.

Я ловлю себя на мысли об Эрнсте Винкельмане — человеке, совершившем самоубийство с помощью сообщника. Именно его я имел в виду, когда рассказывал Рыжику о страдальце, которому принесли снотворное. Я подумал что его жена, яростно отрицавшая свою причастность, говорила, вероятно, правду. Не исключено, что Медли был знаком с Винкельманом, пусть поверхностно. Зная о его мучениях, он решил ускорить кончину неизлечимо больного из милосердия.

Надо отыскать миссис Винкельман, спросить, знает ли она Джона Медли. Не навещал ли человек с таким именем её умиравшего в больнице мужа? Или, что тоже возможно, не лежал ли Медли в той же больнице в одно время с Винкельманом. Последнее обстоятельство я смогу выяснить точно.

Мне пришли на память несколько нераскрытых убийств, случившихся в наших краях в последние годы. Одно, а может быть, и два вполне могли сойти за убийства из сострадания. В то время, правда, подобная мысль не приходила мне в голову.

…отец Трент продолжает читать заупокойную мессу. Говорит он на непонятной латыни, заставляя ощущать близкое присутствие Бога — милосердного Бога, которому небезразлично, чем каждый из нас занимается. Хочется верить, что именно с ним сейчас беседует священник.

Месса окончена, наступает тишина, в церкви слышится лишь легкий шорох.

Почему я жду прихода Джона Медли? Или венка с его карточкой?

Под заунывный колокольный звон гроб выносят из церкви. Я сижу так близко, что при желании могу коснуться покойника рукой. Часть присутствующих следует за катафалком на кладбище. Мы с Рыжиком двигаемся в том же направлении.

Когда я вошел в дежурку, там находилось пятеро наших парней. Четверо обсуждали последнюю игру «Тусонских ковбоев», а пятым был Фрэнк. Он одиноко сидел в углу, и вид у него был такой, будто он только что потерял последнего друга.

Не то чтобы он вчера крепко поддал и не успел протрезветь, просто у него был унылый, потерянный вид.

Я сказал:

— Гляди веселей, парень! Плевать, что сегодня воскресенье, а мы вкалываем. Главное, жизнь не так уж плоха.

Он пробурчал что-то себе под нос, даже не взглянув на меня. Я подумал, не семейные ли неурядицы причина его подавленного настроения. Его жену я видел всего один раз на полицейском балу пару лет назад. Приятная штучка, зовут ее, если не ошибаюсь, Алиса. Тогда мне показалось, что отношения между ними на уровне, хотя Фрэнк никогда о ней не рассказывает и вообще не упоминает в разговоре. Я даже не знал бы, что он женат, не звони он домой каждый раз, когда мы задерживаемся на службе. И похоже, вместе они никуда не ходят. Может, в этом и вся загвоздка. Трудно представить, чтобы женщина была счастлива, всё время сидя дома. Впрочем, всё это лишь догадки. Бог с ним, у каждого свои проблемы, мне тоже есть о чем поразмыслить. Когда холостяк вроде меня встречает девушку, о которой думает, что она «та самая», и которой собирается задать главный в своей жизни вопрос, ему невтерпеж поделиться с близкими людьми. Он желает представить эту девушку знакомым, отчасти чтобы показать её людям, потому что он ею гордится, но отчасти потому, что в душе у него ещё остается тень сомнения и он хочет, чтобы третьи, незаинтересованные лица дали свою объективную оценку. Представить её своим прежним подружкам он, естественно, не может, тем более нельзя показывать её безнравственным жеребцам из числа своих холостяцких друзей. Таким образом, в то время, когда ему остро необходимы совет и помощь, он обречен на полное одиночество.

Конечно, сомнений по поводу Каролины у меня практически не было. Черт побери, она поразила меня так, словно на меня свалилась тонна кирпичей. Но всё же последний шаг сделать особенно сложно.

Если бы у вас был такой богатый опыт общения с дамами, как у меня, вы сразу могли бы определить, какая лишь кажется неприступной, но очень быстро выдаст всё на блюдечке, а от какой действительно ничего не добьешься, пока соответствующим образом не оформишь отношения. Девицы последнего типа обычно действуют мне на нервы, однако к Каролине это не относится. Черт возьми, да не нужна мне с ней быстрая победа!

Сейчас я жалею, что не откладывал понемногу на будущее. Но всё равно серьезных проблем не возникнет, даже если она уйдет с работы. Они с матерью живут в доме который слишком велик для двоих. Если я заберу Каролину миссис Армстронг вряд ли захочет жить в одиночестве. Хотя говорят, что жить вместе с тещей трудно, я пока не вижу в этом ничего страшного. Миссис Армстронг нравится мне, а я, как мне кажется, тоже ей симпатичен.

Я устроился рядом с Фрэнком и сказал:

— Фрэнк, я собираюсь связать свою жизнь с Каролиной Армстронг.

Он обернулся, и на лице у него появилось такое неподдельное изумление, что он наверняка забыл о своих неурядицах.

— Ну и темпы у тебя, парень! А я-то думал, Каролина — очередная жертва рыжего сердцееда.

— Конечно, всё получилось неожиданно, — начал я, но в это время приоткрылась дверь и наружу выглянул Кармоди.

— Кэп желает видеть Пола и Гарри, — сказал он.

Я понял, что у нас есть ещё немного времени, и обстоятельно рассказал обо всем Фрэнку.

Он сказал:

— Честь тебе и хвала, Рыжик. Интересно взглянуть на твою девушку. Я видел миссис Армстронг, и она показалась мне приятной женщиной — сердечной, цветущей и для своих лет красивой. Если дочь с возрастом станет такой же, значит, ты выбрал удачную спутницу жизни. Сколько лет Каролине?

— Двадцать пять. На восемь лет моложе меня. Не такая уж большая разница, как ты считаешь?

— Для вас возраст не играет роли — вы оба не зеленые юнцы. А быстрые браки имеют ничуть не меньше шансов успех. Когда я женился на Алисе, мы были знакомы совсем недолго. — Он сделал продолжительную паузу, и я подумал, что он не скажет больше ни слова о своей семейной жизни, но он заговорил вновь: — И я никогда об том не жалею. Я до сих пор влюблен в нее, как мальчишка.

У меня создалось впечатление, что последнюю фразу он произнес скорее для себя, чем для меня.

— Интересно, Рыжик, — продолжил он, — у вас с Каролиной одинаковые вкусы? Вам нравятся одни и те же вещи, развлечения?

— Вкусы совпадают во всем, — сказал я. — Боже мой, о чем бы мы ни говорили — об артистах, певцах, танцах родео и тысяче других вещей, — мы всегда сходимся в наших оценках. Взять тот же бейсбол. Не скажу, что она следит за другими командами высшей лиги, но о «Тусонских ковбоях» знает все.

Фрэнк сказал:

— Тогда пусть Господь благословит вас, дети мои. А сейчас нам подает сигнал Кармоди. Наша очередь идти на ковер.

Мы прошли в кабинет кэпа. Он просматривал какие-то бумаги и предложил нам присесть. После разговора с Фрэнком у меня было отличное настроение — наконец-то я принял окончательное решение. Нет, завтра вечером мы не пойдем на бейсбол, а сядем в мой «бьюик» и совершим прогулку по озаренной лунным светом пустыне. В этой романтической обстановке я расскажу ей о своих намерениях. Возможно, её придется уговаривать, поэтому выехать надо пораньше, на уговоры может потребоваться время. Черт побери, мне необходима эта девушка, и теперь я уверен — чем раньше она станет моей женой, тем лучше.

Кэп внезапно поднял голову:

— В шесть утра на Мейер-стрит подобрали человека. Он был без сознания. То ли его оглушили, то ли он сам упал и стукнулся головой. Похоже, его все-таки ограбили — ни бумажника, ни документов при нем не оказалось. Его отвезли в больницу Бэнбоу. Там поставили диагноз — сотрясение мозга средней тяжести. На теле кровоподтеки. Он ещё не пришел в себя, но врачи полагают, что вот-вот очухается. Вы оба загляните в больницу и побеседуйте с ним.

Я спросил:

— Как этот тип был одет? Может, он обычный бродяга? — Будь он бродягой, отсутствие бумажника могло ничего не значить.

— Одежда на нем приличная, — сказал кэп, — из дорогого материала, только вся в грязи. Да и в кармане сорочки нашли какую-то мелочь — три бумажки и несколько центов.

Похоже, подумал я, загулявший бизнесмен. А три оставшихся в кармане бакса ещё не означают, что его не ограбили. Когда человек пьет, он может сунуть деньги в самое неожиданное место, а грабитель, особенно если он торопится, согласен удовольствоваться бумажником, лишь бы побыстрее скрыться с места преступления.

Я сказал:

— Порядок, кэп, мы отчаливаем, — и встал.

Однако Фрэнк поспешно сказал:

— Одну минутку, кэп. Пострадавший никак не связан с делом Стиффлера?

— Никак. Хотя если было ограбление, то возможно, действовал тот же преступник. Только здесь он вел себя более гуманно.

— Значит, на деле Стиффлера поставлен крест? Или вы снимаете с расследования нас с Рыжиком и поручаете его кому-то другому?

— Ни то, ни другое, — сказал кэп. Он хмуро глянул на Фрэнка: — Ты прекрасно знаешь, что я никогда не ставлю крест на нераскрытом убийстве. Оно остается на контроле, и, когда появляется какой-нибудь новый факт, мы возвращаемся к нему. Однако на определенном этапе, когда исчерпаны все источники информации, я временно снимаю своих подчиненных с расследования.

— Мы ещё не выяснили, кто в Тусоне в последнее время покупал пистолеты двадцать второго калибра.

— Воскресенье — неподходящий день для посещения оружейных лавок. Но я не забыл, и завтра вы этим займетесь. Кроме того, мы наводим справки и в Мехико. Если они ответят на мой запрос, как положено, в течение сорока восьми часов, завтра информация будет уже у нас. В противном случае я позвоню их шефу Гомецу.

Фрэнк сказал:

— Ещё один вопрос, кэп, насчет Медли.

— Что насчет Медли?

— Я знаю, вы считаете, что с ним всё чисто. Но мне хотелось бы побеседовать с ним ещё раз. Я не имею в виду прямо сейчас, но в один из ближайших дней.

— Я разговаривал с ним, Фрэнк. Ты, наверное, не совсем в своем уме, если подозреваешь его в убийстве. О чем ещё ты можешь его спросить? Чего ради ему убивать Стиффлера?

Я заметил, как напряглось лицо Фрэнка. Он сказал:

— Возможно, вы сочтете меня ненормальным, но я думаю, что он убил Стиффлера по той же причине, по которой пристрелил свою собаку. Та была в агонии, в неописуемых мучениях. Я даже допускаю, что он убил ещё кого-нибудь, мотив всё тот же.

Кэп Петтиджон недоумевающе уставился на Фрэнка. Мне показалось, что он смотрел на него не меньше минуты, после чего разразился оглушительным хохотом. Вообще кэп смеется не часто, он не из смешливых.

Но если смеется, то от души.

Наконец смех стих, и кэп протер глаза носовым платком. Потом спокойным голосом сказал:

— Фрэнк, я смеялся не над тобой, а над этой абсурдной гипотезой. Я советовал бы тебе выкинуть её из головы, пока тебя действительно не сочли психом. Ну а теперь, ребята, повторяю — бегите и дожидайтесь, когда он очухается.

Мы забрались в машину, и я устроился на месте водителя. Взгляд Фрэнка был устремлен куда-то вдаль. Его лицо побледнело, если это слово вообще применимо к мексиканцам.

— Проклятый сукин сын! — зло пробормотал он.

— Конечно, ему не следовало ржать, как жеребцу, — согласился я, — но и ты, Фрэнк, не прав. По-моему, ты делаешь слона из мухи, вернее, из собаки, которую убил Медли. Я как-то убил из жалости своего кота, который ослеп от старости. Но это не значит, что я начну из жалости убивать людей.

— Проклятый ханжа! — сказал он. — Если бы это не стоило мне работы…

— Успокойся, Фрэнк, — сказал я. — Non illegitimus carborundum. — Этой шуточной латинской фразе Фрэнк научил меня сам. По его словам, она означает: «Не позволяй прохвостам стереть тебя в порошок».

Он улыбнулся, я тоже, и до самой больницы он вел себя спокойно. Я был чрезвычайно рад этому обстоятельству, потому что не хотел тратить на споры с ним драгоценные минуты, которые мог посвятить приятным мыслям о Каролине Армстронг.

Когда мы добрались до больницы, этот тип уже очухался. Пострадавшему было где-то между сорока и пятьюдесятью. Лежал он на боку, так как его затылок был перевязан широким бинтом. Лицо обросло щетиной, определить цвет которой было нелегко, скорее всего, седая. Он смотрел на нас исподлобья маленькими испуганными глазками.

— Что со мной стряслось? — спросил он.

— Это нам надо у вас спросить. А для начала — как вас зовут?

Я полагал, что он ответит на мой вопрос, а затем спросит: «Где я?» или «Какой сегодня день?».

Однако, назвав себя — Харви Клингер, он не задал ни одного из этих вопросов, а снова спросил:

— Что со мной произошло? У меня серьезная травма?

Тут в разговор вмешался Фрэнк:

— Пусть для начала пару слов скажет доктор. Успокоит его. Потом ему будет легче разговаривать с нами.

Молодой врач в общих чертах изложил суть:

— Легкое сотрясение мозга. Небольшие кровоподтеки. Если не произойдет ухудшения, мы выпишем вас к шести вечера. В семь можете снова напиться.

Пострадавший облизал губы:

— Черт побери, похоже, пора завязывать. Голова просто раскалывается. — Он выдавил из себя кривую ухмылку: — А в общем, поделом мне.

Я подумал, что пора возвращаться к делу:

— Вы знаете, кто на вас напал?

— Да. — Он снова облизал губы и устремил вперед неподвижный взгляд, словно усиленно размышлял над чем-то. — Встретил его в таверне. Зовут Джерри, фамилию не помню. Не уверен, что он вообще её называл. Представился матросом. А что матросу делать в Тусоне? Здесь даже ручейка нет.

— Он вас ограбил?

— Не знаю. Вы полагаете, что ограбил?

Я сказал:

— При вас было всего несколько долларов — в кармане сорочки. Бумажника мы не нашли.

— Тогда, наверное, не ограбил. Я взял с собой двадцатку, но остальное, должно быть, истратил. Бумажник я оставил в отеле.

— В отеле? Значит, вы не из Тусона?

— Нет, я живу в Бенсоне. Там у меня бензоколонка. Сюда приехал встряхнуться. Слегка развлечься. Я заглядываю в Тусон примерно раз в полгода на два-три дня. Загоняю машину в гараж, чтобы не ездить в пьяном виде, снимаю номер в отеле и оставляю там бумажник. Беру с собой только двадцатку, чтобы не очень много потерять, если грабанут.

— Понятно, — сказал я. — Вас не ограбили, но стукнули чем-то тяжелым. Кто бы это мог быть?

Он покачал головой и болезненно сморщился:

— Не знаю. Думаю, я сам затеял драку. Когда напьюсь, я забываю о своих физических возможностях. Могу замахнуться даже на чемпиона мира по боксу, если мне покажется, что он меня оскорбил.

Фрэнк засмеялся:

— Ваше счастье, что вы не так часто пьете, мистер Клингер, а то вам не удалось, бы дожить до седых волос.

— К сожалению, чаще не могу. Моя дражайшая супруга возглавляет в Бенсоне общество трезвости. Она превосходит меня по всем параметрам. Нет, уж лучше иметь дело с чемпионом мира по боксу.

— Вы в состоянии оплатить скорую помощь и больничную койку? — спросил Фрэнк. — Больница может взять расходы на себя, но это для нищих, а вы вроде бы платежеспособны.

— У меня осталась ещё сотня. — Он с трудом скосил глаза на доктора: — Этого хватит?

Тот кивнул:

— Хватит и половины.

Я шагнул было к выходу, и тут мне в голову пришла интересная мысль.

— Когда в следующий раз, — сказал я, — надумаете встряхнуться, деньги оставьте в отеле, но прихватите с собой листок бумаги со своей фамилией и адресом.

— Чтобы вы могли известить мою жену? Так ведь она думает, что я в Финиксе, закупаю оборудование для своей бензоколонки.

В вестибюле мы с Фрэнком переглянулись и расхохотались.

— Я позвоню кэпу, — сказал он. — Сообщу новости о пострадавшем и выясню, каковы дальнейшие указания. Жаль, что по телефону нельзя плюнуть ему в физиономию.

— Ты по-прежнему считаешь, что Стиффлера убил Медли?

— Рыжик, я не псих. Поверь мне, преступник Медли. Убил он. Нет, я никогда не поверю, что человек может настолько свихнуться, чтобы начать убивать из милосердия.

Во вторник в восемь вечера, находясь дома, я услышал, как часы отбивают время, и мне пришло в голову, что неделю назад именно в этот момент я вышел из дома, чтобы привести его сюда. Он был такой жалкий, этот немецкий парень. Увидев его, я понял, что указующий перст Всевышнего на этот раз безошибочно выбрал цель.

Он был подобен ходячему мертвецу и не мог стать иным. Его жизнь заканчивалась, воля к продолжению земного существования напрочь отсутствовала.

Проживи он ещё какое-то время, он стал бы жертвой непрерывных душевных страданий, таких же невыносимых, как физическая агония. Я знаю это по страшному опыту последних восьми лет.

Читая газетные сообщения о той ужасной аварии, о слушании в суде, скорбном похоронном обряде, я подозревал, что дело обстоит именно так, но тогда Всевышний ещё не подал мне знака. И лишь неделей позднее, в воскресенье пополудни, Он благословил меня на деяние, ниспослал наконец сигнал, который, увы, был в тот момент мне не совсем ясен.

Как очарователен был тот апрельский воскресный день! Положив Евангелие в карман пиджака, я прошел по бульвару до Небесного парка. Это моя церковь, мой храм Божий, когда я хочу побыть наедине с Господом. Я не принадлежу ни к одной из конфессий и никогда не был членом какой-либо церковной общины. Я был атеистом, вольнодумцем, агностиком до тех пор, пока восемь лет назад через совершенное мною ужасное преступление не нашел Бога. Вернее, Он нашел меня. А поскольку Бог везде, его храм — весь мир. Нелепо ограждать стенами клочок земли и называть его церковью. Самый гигантский собор — ничтожная пылинка по сравнению с тем истинным храмом, крышей которому служат небеса.

В Небесном парке — какое удачное название! — я сел в тени на маленькую скамейку, откуда мог наблюдать за молодыми людьми, играющими в теннис на бетонных кортах. Я смотрел на них, прислушиваясь к радостным крикам детей на качелях. Потом достал из кармана Евангелие. Я открыл его на Откровении Иоанна Богослова. Если одна часть Библии может быть прекрасней другой, то, на мой взгляд, именно эта глава наиболее глубоко проникает в душу. Мои глаза остановились на следующих строчках: «И дано ему было вложить дух в образ зверя, чтобы образ зверя и говорил и действовал так, чтобы убиваем был всякий, кто не будет поклоняться образу зверя».

Вы размышляли когда-нибудь о символике зверя из Апокалипсиса? Всевышний через посредство Иоанна Богослова дарует нам символ, но не имя. И сделано это безусловно сознательно. Он дает нам возможность самостоятельно истолковывать его смысл, который никогда не будет одинаковым для разных людей. Для меня зверь Апокалипсиса — это милосердие. Милосердие прекращения страданий, милосердие смерти — величайшего из даров Господа.

И я, его покорный раб, шесть раз удостаивался неслыханной чести быть орудием в его руках.

Однако я отвлекся. Едва я прочел слова «убиваем был», как услышал громко, очень громко произнесенное имя Курт Стиффлер. Это не был голос моего воображения прозвучавший у меня в мозгу, нет, он раздался совсем рядом со мной. Я не был уверен, было ли это поданным мне знаком, но я его услышал.

Я повернул голову. На траве, за спинкой скамьи, на которой я сидел, расположились юноша и девушка. Рядом с ними лежали теннисные ракетки. Девушка, очень миловидная, была в шортах и бюстгальтере, её кожу покрывал золотистый загар. На юноше были шорты и футболка. Он был блондин и тоже хорош собой. Именно он произнес имя Курта Стиффлера. Я начал прислушиваться к их разговору. Они были так увлечены друг другом, что не обращали на меня внимания. Иногда из-за пронзительных криков игравших поблизости детей до меня не долетало какое-нибудь слово, но смысл разговора был вполне ясен.

Блондин работал вместе с Куртом на строительстве новой школы, где подрядчиком был Зиг Хоффман. Девушка, видимо, знала из газет о постигшей семью Стиффлеров трагедии, но до сих пор ей не было известно, что её спутник не только знаком, но даже работает с ним вместе. Юноша рассказывал, каким несчастным человеком стал Курт после автомобильной катастрофы. При этом он несколько раз употребил слово «зомби». Он выразил сомнение, что Курту удастся вернуться к нормальной жизни. К чувству невыразимо горькой утраты добавилось ещё сознание, ложное, собственной вины. Никто не мог разубедить его. Курт, сказал юноша, всегда был слабаком как до, так и после трагедии. Ему не хватало сил даже на простую работу, и когда в конце дня он шел к автобусу, то едва передвигал ноги. Блондин искренне жалел Курта, переживал, что не в силах ему помочь.

— Если ему так плохо, — сказала девушка, — удивительно, что он не покончил с собой.

— Наверное, Курт так и поступил бы, — ответил юноша, — не будь он христианином. А впрочем, хватит о нем, пойдем посмотрим, свободен ли корт.

Отложив в сторону Евангелие, я погрузился в размышления. Было ли Божьим промыслом то, что именно в момент, когда я читал слова «убиваем был», кто-то произнёс имя Курта Стиффлера? Возможно ли, чтобы Он в очередной раз избрал меня орудием своего всеблагого милосердия?

Или я был свидетелем простого совпадения, а не знака Божьего?

Я закрыл глаза и обратил к Нему немой вопрос. Ответа я не получил.

Дальше Евангелие я читать не стал. Повернувшись, я некоторое время наблюдал за играющими детьми. Совпадение или знак? Одно было абсолютно ясно — смерть была бы благодеянием для Курта Стиффлера. Нет сомнений, что только религия не позволяет ему самому покончить с земным существованием. Однако не все чувствуют себя столь сильно связанными предписаниями церкви. Тот бедняга в больнице, которому я передал капсулы дормизона, не считал, что совершает богомерзкий поступок, прекращая свои мучения. Впрочем, если Курт Стиффлер полагает, что самоубийство грех, пусть так и будет. Он тоже прав. Всевышний дает нам знать, какие поступки праведны, а какие греховны. Если Господь избрал меня, чтобы прекратить страдания Стиффлера, вместо того чтобы внушить ему самому мысль о самоубийстве, значит, он имел на то свои причины, хотя они выше нашего разумения. Мне Господь ясно дал понять, что сам я не должен прекращать свои душевные страдания на земле, — в этом и состоит Божья кара. Возможно, наступит день, когда Он сочтет мое служение Ему завершенным и подаст знак, что я полностью искупил свой грех. Тогда я буду свободен. Но до тех пор я должен исполнять все его предначертания. В тот день я мучительно долго пытался решить эту проблему. Ответ пришел лишь поздно вечером. Он не был облечен в словесную форму, а явился в виде мысли — настолько отчетливой и понятной, что она не могла быть моей собственной. Я не сомневался, что именно Он вложил её в мою голову. Окончательное решение на этот раз Он предоставил мне самому. Я должен был привести Курта Стиффлера к себе домой, побеседовать с ним, попытаться понять его и решить, заслужил ли он избавление от страданий, которое принесет ему смерть. Всевышний испытывал мою мудрость.

Поэтому неделю назад, примерно в это же время, я отправился к Курту Стиффлеру. Обмануть его оказалось удивительно просто, поскольку я прибег к несложной, но очень действенной уловке. Я сказал, что являюсь другом Зига Хоффмана и что тот посоветовал мне обратиться к нему за помощью. Сегодня вечером, продолжал я, ко мне домой придет человек для заключения важной коммерческой сделки. Он мексиканец и приедет из Мексики.

Другой участник сделки немец, он также будет у меня дома. Хотя и тот, и другой немного говорят по-английски, я не уверен, что они правильно поймут друг друга. А при этой сделке ошибки недопустимы. Именно поэтому я позвонил своему другу Зигу и спросил, не порекомендует ли он человека, который знает испанский, немецкий, а также английский. Зиг назвал Курта, заверив меня, что он обязательно поможет.

Я был уверен, что Курт не откажет, потому что Хоффман очень много для него сделал, И он действительно не отказал, хотя немного поскромничал, утверждая, что его английский далек от совершенства. Только когда я сумел убедить его, что для моей цели его знаний вполне достаточно, он согласился пойти со мной.

Никто не видел, как я входил в его дом. Никто не заметил нас с Куртом, выходящих из дома и направляющихся к стоявшей за углом машине. Если бы кто-то попался нам по пути и мог впоследствии меня опознать, я понял бы, что это тоже знак Всевышнего, отрицательный знак, свидетельствующий о том, что Курт Стиффлер должен жить. После недолгого ожидания, сконфуженный тем, что деловые партнеры подвели меня, я отвез бы Курта назад, в его убогую квартиру.

Мои воспоминания нарушил голос миссис Армстронг:

— Ау-у, мистер Медли!

Я глянул в сторону её дома и пожелал миссис Армстронг доброго вечера, теряясь в догадках, что ей от меня нужно. Потом я увидел перед их верандой большую черную машину. Миссис Армстронг крикнула:

— Зайдите к нам, мы отмечаем радостное событие!

У меня не было особого желания присоединяться к ним, но выкрикивать извинения через два дворика было крайне затруднительно. Поэтому я помахал рукой, давая понять, что сейчас подойду.

На веранде сидели трое: миссис Армстронг, её дочь Каролина и мужчина, которого я не сразу узнал в полумраке, только когда он поднялся с места и протянул мне руку:

— Узнаете меня, мистер Медли? Кахэн.

Это был один из детективов, расследовавших обстоятельства смерти Стиффлера. Интересно, что он здесь делал с бокалом в руке?

— Конечно, я помню вас, — ответил я.

— Потрясающая новость, мистер Медли, — сказала миссис Армстронг. — Мне доставляет огромное удовольствие сообщить о помолвке моей дочери. И как раз тот момент, когда я думала, что никогда уже от неё не избавлюсь.

— Вы хотите сказать… — начал было я.

Рыжий Кахэн засмеялся:

— Да, мы помолвлены, сэр. И я считаю, что прежде всего следует поздравить меня.

Я поздравил его и ещё раз пожал ему руку, теперь уже от всей души.

— В среду я впервые встретил миссис Армстронг, — сказал детектив, — а Каролину увидел только в четверг вечером. Всё произошло скоропалительно. — Он довольно ухмыльнулся. — Но такой уж у меня характер, а поскольку мы оба рыжие, то и характеры у нас должны быть похожие.

Я уже раскрыл рот, собираясь сказать, что тридцать лет назад мы с женой так же быстро решили нашу судьбу, и лишь в последний момент вспомнил, что выдаю себя за холостяка.

— Если женятся двое рыжих, — поинтересовалась Каролина, — их дети тоже обязательно будут рыжими?

— В комедии «Жизнь с отцом» дети рождались рыжими, — сказал я и почувствовал, как по спине у меня пробежал холодок. «Жизнь с отцом» — именно та пьеса, которую восемь лет назад, в роковой вечер, навсегда оставшийся в моей памяти как вечер непередаваемого ужаса, я смотрел вместе с женой. События того вечера чуть не лишили меня рассудка. Возможно даже, я действительно был не совсем нормальным, пока не нашел ответа в Боге. Как мы смеялись над той забавной пьесой буквально за час или два до трагедии!

Я любил свою жену сильнее, чем можно выразить словами. Она была высокой, немного нескладной восемнадцатилетней девушкой, когда мы поженились. Мне было двадцать шесть. Спустя несколько лет она стала самой красивой женщиной из всех когда-либо живших на земле. Именно такими становятся, взрослея, некоторые женщины. Они созревают медленно, но их красота делается ярче с каждым годом. В тот вечер накануне своего сорокалетия Диерда — какое прекрасное имя дали ей родители! — была очаровательней, чем когда бы то ни было. При взгляде на неё у меня захватывало дыхание. Иногда, глядя на свою обнаженную жену, я шутил, что, если кто-нибудь — не приведи Господь! — отрубит ей руки, её будет не отличить от Венеры Милосской. Но я любил её не только за красоту. Двадцать два года нашей совместной жизни протекли, как сон, так идеально мы подходили друг другу.

Вглядываясь в прошлое, я считаю, что наш брак был совершенным. Отчего Господь был так милостив ко мне в то время, когда я даже не верил в Него, я не узнаю никогда. Но ведь всем известно, что пути господни неисповедимы.

Мы жили тогда в Чикаго, но трагедия произошла не там. Я был в отпуске, и мы путешествовали на автомобиле, пересекая всю Америку с востока на запад. Ехали, заезжая в национальные парки. Когда мы добрались до Лос-Анджелеса, конечного пункта нашего путешествия, нам уже изрядно приелись дорожная пыль и шорох асфальта под колесами. Мы давно собирались приобрести новую машину и поэтому твердо решили продать старую в Лос-Анджелесе, в Чикаго же возвратиться на самолете.

Перекусив в Беверли-Хиллз, мы поехали в центр города, в театр. У меня в кармане лежали золотые часики, украшенные бриллиантами, — подарок к её юбилею. После спектакля мы зашли в бар и выпили по коктейлю.

— Джонни, — сказала она, — мы здесь уже два дня и, возможно, завтра уедем, а я так и не видела Тихого океана. Быть рядом и не полюбоваться морской стихией — разве не стыдно?

Я согласился, что это действительно было бы непростительно.

— Сегодня прекрасная лунная ночь, — сказал я. — Давай поедем в Санта-Монику и погуляем по пляжу.

Ей захотелось сесть за руль, и я не стал возражать. Мы ехали, придерживаясь западного направления, но где-то потеряли ориентацию и выехали к каньону, где всё и произошло. Автомобильная катастрофа и убийство.

Диерда вела машину на большой скорости. Ничто не предвещало опасности, дорога впереди была свободна, не считая одного автомобиля, двигавшегося нам навстречу. Признаков, что его водитель пьян, не было заметно вплоть до того момента, когда он неожиданно не выехал на встречную полосу и мы не оказались на грани лобового столкновения. Случись это, и нас обоих не было бы в живых, мы отправились бы на тот свет мгновенно и без страданий.

Диерда резко повернула руль. Машины промчались в противоположных направлениях, не задев друг друга, но на скорости около пятидесяти миль в час нас вынесло на обочину, потом на шестифутовый откос, и мы с лету врезались в дерево. Как и Курта Стиффлера, меня выбросило из автомобиля. От удара у меня слегка помутилось в голове, но боли я не ощутил. Несколько раз перекатившись через себя, я попытался встать на ноги, чтобы подойти к машине, откуда неслись душераздирающие крики Диерды.

Левая нога отказывалась мне повиноваться. Она была сломана. Я пополз. Машина лежала на боку, а тело Диерды наполовину высовывалось из ветрового стекла. Лица у неё не было, только один глаз болтался на тонкой жилке. Рука её была почти полностью оторвана, и кровь как из насоса, била из раны на том месте, где должна была находиться грудь. Из живота торчал кусок стекла, красный от крови. И она кричала, отчаянно кричала!

Моя рука отыскала на земле камень. Я взмахнул им, и её крики прекратились. Затем начал кричать я, кричал до дурноты, до потери сознания, надеясь на приход смерти, но она не пришла.

Очнулся я в больнице. Сломанная нога, искалеченные ребра — раны, которые заживут, и ещё одна рана, которая не заживет никогда.

Я потерял рассудок, если не полностью, то частично. Я отказывался говорить, не желал рассказывать о происшедшем. Если бы не депрессия, я безусловно рассказал бы всю правду, в том числе и то, что я убил ее. Мне было безразлично, как меня накажут. Я приветствовал бы свою смерть. Был бы рад ей, потому что совершил убийство. Нет сомнений, что она умерла бы от потери крови или ужасных травм, прежде чем ей успели бы оказать помощь. Позднее я узнал, что врач прибыл на место аварии только через час. Я был уверен, что Диерда, обезображенная до неузнаваемости, сама не пожелала бы жить дальше. Не знаю, правда, таков ли был ход моих мыслей, когда я держал в руке камень. Возможно, я был просто не в состоянии выносить её ужасающие вопли.

Никто не подозревал о моей причастности к её смерти. После шести недель пребывания в больнице меня направили в санаторий, где я окреп физически и смог передвигаться, опираясь на трость. Морально, однако, я по-прежнему пребывал в состоянии шока и был настолько подавлен, что в любой момент мог наложить на себя руки. Возможно, в конце концов я так и поступил бы, но что-то остановило меня. Вернее, кто-то, потому что постепенно мне стало ясно, что Всевышний имел в отношении меня собственные планы и не желал, чтобы я уходил из жизни преждевременно. Я прекратил бы свое земное существование хоть сегодня, прямо сейчас, подай Он мне знак, что я искупил свою вину беззаветным служением Ему и теперь свободен. Свободен, чтобы снова соединиться с Диердой, ибо, обретя Его, я проникся чудесной правдой о бессмертии души.

Я знаю, что опять встречусь с Диердой и увижу её не такой, какой видел в последний раз. Тогда она была существом из преисподней, а я не сомневался, что наша встреча произойдет на небесах.

Я возвратился в Чикаго, но жизнь для меня потеряла смысл. С тем же успехом я мог умереть. Я понял, что только найдя Бога, существование которого раньше отрицал, я вновь обрету силы стать самим собой. Я искал Его в церквах, но отыскал в пустыне.

Однажды, когда в поисках одиночества я с ружьем за плечами бродил по глухому лесу, Господь привел меня к лежащей на земле лани. У несчастного животного была сломана нога, и оно умирало от голода и жажды. Я глянул в полные безысходной тоски глаза лани и услышал голос: «Убей ее, Джон Медли!» Таинственный голос был отчетлив и громок. И когда я убил ее, меня охватило благостное чувство смирения и покоя, ибо я знал, что выполнил предначертание Всевышнего и обрёл, наконец, для себя Бога. Мое сердце было преисполнено милосердия, когда я убивал ее. Только милосердия, потому что мне было ясно, чего желал от меня Господь. Я стану орудием в Его руках, и Он будет подавать мне знак всякий раз, когда пожелает, чтобы я избавил от невыносимых страданий несчастного мученика. Только так я смогу искупить свою вину, ибо однажды убил без Его указующего перста.

…я уже несколько минут находился на веранде в компании своих соседок и рыжего детектива.

— Как продвигается расследование по делу Стиффлера? — спросил я, поскольку такой вопрос был вполне естественным с моей стороны, и напротив, было бы странно, если бы я не задал его.

— Глухо, — ответил Кахэн. — Похоже, ничего выяснить не удастся.

Голос его звучал правдиво. Он не ответил бы так легко и быстро, будь в его словах хоть доля неправды. Я вспомнил капитана полиции, который вчера заходил ко мне и провел в моем доме некоторое время. Как его звали? А, Петтиджон. И какое странное совпадение, что он живет в доме, построенном на купленном у меня участке. Этот факт сразу создал между нами какую-то невидимую связь. Капитан мне чрезвычайно понравился, и по-видимому, симпатия была обоюдной. Он разговаривал со мной откровенно, рассказывал о своей семье — жене и дочери. Увы, я не мог ответить ему взаимностью. Иногда я жалею, что после переезда в Тусон говорил всем, что я никогда не был женат.

Я поступал так потому, что хотел избежать расспросов о своей жене…

Я вернулся домой от Армстронгов, и, когда открывал входную дверь, часы пробили один раз — половина десятого. Я вспомнил, что точно так же они били неделю назад именно в это время…

…Курт был уже в моем доме. Я сделал вид, будто слышу звук приближающегося автомобиля. Он стоял к окну ближе, чем я, и я попросил его выглянуть на улицу, когда машина остановится. Он сделал два-три шага в сторону окна. Я последовал за ним, не вынимая руки из кармана. Оказавшись в непосредственной близости от него, я вытащил револьвер и нажал на спусковой крючок. Он начал оседать вниз, но я подхватил его и опустил на пол. Он умер легко, бедняга. Даже на долю секунды его не посетила мысль о близкой кончине.

Когда я явился в управление в обычное время, в дежурке был один Рыжик. Он смотрел в окно, стоя ко мне спиной. Я спросил:

— А где остальные?

— Охотятся за преступниками, — сказал он. Потом обернулся, и я увидел, что его лицо буквально сияет от счастья. — А нас оставили на дежурстве.

Я не люблю дежурить и слоняться по пустому помещению в ожидании каких-либо происшествий. Я испытываю от этого раздражение и скуку, потому что предпочитаю заниматься конкретным делом.

Зная, что Рыжик в целом разделяет мои взгляды, я был несколько удивлен радостным выражением его лица. Но мое удивление прошло, когда он поделился со мной главной новостью.

— Фрэнк, — сказал он, — я обручен.

Я пожал ему руку:

— Молодчина! Поздравляю! Скажи, это та девушка, о которой ты говорил пару дней назад, или какая-нибудь новенькая?

Сначала он решил обидеться, потом понял, что я шучу:

— Та. И мы решили, что женихом и невестой будем очень недолго. Все формальности закончим до моего отпуска.

— Правильно, — сказал я. — Зачем тянуть, если ты в ней уверен? А что случилось в управлении? Куда подевался народ?

— Ограбление. У Формана, примерно полчаса назад.

«Форман» — большой супермаркет на Двадцать второй улице, по дороге к военной базе. Рыжик сел, закурил и щелчком отбросил от себя спичку.

— Двое бандитов связали управляющего, когда тот открывал сейф, чтобы выдать перед началом смены кассирам мелкие купюры. Неизвестно, сколько денег было в сейфе, но они забрали все.

— Но «Форман» за пределами города, — сказал я. — Бандитами должен заниматься окружной шериф.

— Ими занимается и он, и мы. По последним данным, они скрылись с деньгами где-то в деловой части Тусона. Полагают, что кассу взяли гастролеры. Есть подробное описание их внешности, мы проверяем отели и меблированные комнаты. Кэпу позвонили домой, и он сразу вызвал ребят.

Я сказал:

— Наверное, ты встал сегодня раньше обычного, если так подробно обо всем осведомлен.

— Сегодня я появился здесь на пятнадцать минут раньше обычного, а кэп был уже на месте. Он велел ввести тебя в курс дела. Бандитов видели, когда они удирали на краденом «форде». Потом они пересели в другую машину.

Спустя некоторое время Рыжик сказал:

— Фрэнк, а что, если я познакомлю тебя с Каролиной?

Я ответил, что мне будет чрезвычайно приятно встретиться с ней.

— Тогда сегодня вечером? Ты и твоя супруга? Понимаешь, Каролина собирается познакомить меня со своими приятельницами — пока я ещё не встречался ни с одной — и сегодня приглашает их к себе. Будет здорово, если и с моей стороны тоже кто-то придет.

Я сказал:

— Приду с удовольствием. Что же касается Алисы, то, если мне не изменяет память, у неё другие планы. Нужно у неё уточнить.

— Конечно. Прямо сейчас и звони.

В общем, я оказался в трудном положении. Приглашения Рыжика я принять не мог, потому что с годами научился прогнозировать поведение своей супруги.

Вчера она казалась вполне нормальной, но сегодня утром была мрачна и неразговорчива. А это, как подсказывал мой опыт, верный признак того, что скоро она напьется если уже не напилась. Черт возьми, неужели она не видит куда катится? Почему даже трезвая она приходит в ярость когда я говорю, что она губит себя? Конечно, рано или позднo она образумится, но какой она станет к тому времени я боюсь даже думать.

Однако сейчас у меня не было выхода, я должен был ей позвонить. Вернее, сделать вид, что звоню. Я подошел к аппарату, которым мы пользуемся для личных разговоров, и набрал свой домашний номер. В тот момент, когда послышался сигнал вызова на другом конце провода, я понял, что звонить мне не следовало. В присутствии Рыжика я не мог говорить о приглашении. Даже если сейчас она трезва, приложившись к бутылке в гостях, она может нализаться до невменяемости.

Поэтому, когда Алиса сказала «алло», я промолчал. По одному слову трудно определить, прикладывалась она уже к бутылке или нет. Я плотно прижал трубку к уху, чтобы Рыжик не мог услышать её голос, и начал считать до двадцати — примерно столько времени требуется человеку, чтобы понять, что ему не ответят. Я досчитал до девяти, после чего снова послышался голос Алисы — трезвый и слегка недоумевающий:

— Клайд?

Клайд. Снова молчание, затем легкий щелчок положенной на рычаг трубки. Не знаю, какое выражение было у меня на лице, но я был рад, что стою к Рыжику спиной. Я продолжал прижимать трубку к уху. Потом, положив ее, сказал, притворяясь слегка огорченным:

— Не отвечает. Наверное, отправилась по магазинам. Потом попробую ещё раз.

Я сел. Мне было необходимо сесть. Я не знал никого по имени Клайд, но Алиса знала и ожидала его звонка. Означало ли это короткое слово именно то, чего мне следовало опасаться? А что ещё оно могло означать? Возможно, конечно, существовала какая-нибудь вполне невинная подоплека её вопроса, и в голову мне пришло несколько объяснений, но ни в одно из них не верилось.

Я полностью доверял Алисе. В мою душу ни разу не закрадывалось подозрение в её неверности. Я признавал, что у неё есть порок — пьянство, хотя предпочитал называть это более благозвучным словом «болезнь».

Мне никогда не приходило в голову, что длительное пьянство приводит не только к физической, но и к моральной деградации…

Я с трудом сдерживал себя, чтобы не сорваться с места и не помчаться домой к Алисе для немедленного выяснения всех обстоятельств.

Но приходилось ждать. Сейчас было небезопасно возвращаться домой. Я мог совершить поступок, о котором впоследствии пожалею. Мог убить её или попытаться отыскать и убить Клайда. Будь он проклят, этот Клайд, кем бы он ни был! Будь проклята его душа! Если Алиса спит с кем-нибудь на стороне, я не ручаюсь за себя. К вечеру я немного успокоюсь, свыкнусь с этой мыслью и смогу вести себя более цивилизованно. Не стоит ожидать чуда, надеяться, что имя Клайд она произнесла в совершенно иной связи. Я уже знаю правду. Может, дело было в интонации. «Клайд?» Женщины не произносят имя мужчины так, если они не… Тон её голоса был определенно заговорщическим.

Если то, чего я страшусь, факт, нам надо обсудить, что делать дальше, без рукоприкладства, потому что бить её я не желаю. Наверное, я все-таки не совсем нормальный, если до сих пор люблю ее. Предположим, я прощу ее. Только захочет ли она этого? Согласится ли она тогда показаться врачу, чтобы ей объяснили причину её морального падения и вылечили от алкоголизма? Может ли добро стать результатом зла? И смогу ли я простить ее, если всю жизнь меня будет преследовать мысль об этом Клайде, прикасающемся к её телу, целующем её груди… Боже, избавь меня от этих мыслей!

В дежурку заглянул Кармоди:

— Ребята, вас желает видеть кэп.

Мы вошли в кабинет капитана. Он курил, откинувшись на спинку кресла, и жестом предложил нам сесть.

— Рыжик рассказал тебе об ограблении, Фрэнк? — спросил он и, когда я кивнул, продолжил: — Хорошо. Но похоже, нас это дело не коснется, они уже не в Тусоне и сейчас как будто двигаются в сторону Финикса.

— Откуда это вам известно, кэп? — спросил Рыжик.

— Я только что разговаривал с шерифом. Один из его парней был на заправке на Оракл-роуд. Около часа назад туда заезжала машина с водителем и пассажиром, внешность которых на сто процентов соответствовала описанию. Они двигались на север. Полицейский патруль под поджидает их близ Флоренса.

— Худо, — сказал Рыжик и, когда кэп вопросительно посмотрел на него, ухмыльнулся и добавил: — Я имею в виду не грабителей, а нас. Теперь все лавры достанутся полиции штата. Зачем вы нас вызвали, кэп?

— Так, ничего существенного. Просто у меня выдалась свободная минутка, и я решил ещё раз потолковать с вами о деле Стиффлера. Шеф не слезает с меня. — Повернувшись в кресле, он ткнул в меня указательным пальцем: — Фрэнк, выкинь из головы свои нелепые подозрения насчет Медли. Теперь, когда я лично побеседовал с ним я запрещаю тебе тревожить его. Понятно?

— Понятно, ответил я.

— Отлично. Мы тщательно изучили все обстоятельства относящиеся к жизни Стиффлера здесь и в Мехико. Он чист, у него не было врагов, никто не получал выгоды от его смерти. На мой взгляд, это элементарное убийство с целью грабежа. Согласен, не совсем понятно, почему он был убит во дворике Джона Медли или, что более вероятно, перенесен туда, хотя и этому можно найти объяснение. Например, его убили где-нибудь в переулке, но там труп обнаружили бы слишком быстро, возможно, до того, как убийца, не имевший автомобиля, мог скрыться из опасного района. Поэтому он и перетащил тело в уединенное место.

— Или же, — сказал Рыжик, — его прикончили в машине, если он попросил кого-нибудь подвезти его. А во дворик Медли труп подбросили потому, что покойника там не обнаружили бы до утра.

Кэп согласно кивнул:

— Такой или похожие варианты вполне возможны.

Я сидел и думал, что Алиса, видимо, уже сообразила, что звонить мог и я. Если так, то сейчас, когда с её губ сорвалось имя Клайд, она уже знает, что я всё понял. Не пустится ли она сразу в бега? Из страха передо мной или потому, что хочет быть с ним? Не случится ли так, что вечером, когда я явлюсь домой, меня будет ждать не жена, а записка от нее? Я был почти уверен, что она догадалась, кто звонил. Разве перед тем, как повесить трубку, она не вздохнула испуганно? Или мне померещилось?

— Итак, — сказал кэп, — какие будут соображения? — Он посмотрел на меня, но я помотал головой.

Рыжик сказал:

— Думаю, все, что можно было сделать, мы сделали, кэп. Теперь остается надеяться на счастливый случай. Нам неизвестно, выбросил убийца револьвер или нет. Поэтому при задержании подозрительных личностей с пушками двадцать второго калибра мы первым делом займемся баллистической экспертизой. Но даже если преступник избавился от оружия, он может вскорости совершить аналогичное преступление — грабители не особенно разнообразят свои методы. И если мы схватим этого негодяя, то сможем выбить у него признание в убийстве Стиффлера.

Для Рыжика это была слишком длинная речь. Статус жениха, возможно, добавил ему красноречия.

Кэп важно кивнул:

— Правильно, Рыжик. Если шеф опять начнет докучать мне, я примерно так ему и доложу. Или скажу, что мы будем рады, если он подскажет нам какой-то иной ход.

Ладно, подумал я, ставлю крест на Медли. В конце концов, я могу быть и не прав. Теперь меня лишили возможности даже поговорить с ним. В предыдущие дни я занимался делами, которые вряд ли понравились бы кэпу. Пробовал отыскать вдову Эрнста Винкельмана — того несчастного, которому передали в больнице капсулы дормизона. Вдова уехала на восток, а куда конкретно, никто не знал. Но если даже я сумею отыскать её и она скажет, что да, Винкельман был знаком с Медли, что это докажет? В один из вечеров, сидя дома, я ломал голову, вспоминая все случаи смерти в Тусоне, которые могли напоминать убийство из сострадания. На память мне пришли три или четыре подобных случая. В принципе, я мог бы продолжить расследование и даже при некотором везении выяснить, были ли у Медли контакты с этими людьми. Однако что бы это доказало? Кроме того, он мог вообще с ними никогда не встречаться, а просто узнать об их страданиях от других лиц. С Куртом Стиффлером, к примеру, он не был знаком. Это мне удалось установить. Возможно ли, что Стиффлера он выбрал, прочитав о нем в газетах? Полезно было бы покопаться в жизни Медли до того, как он перебрался в Тусон, выяснить, из-за чего он свихнулся. Узнать, не лечился ли он в психушке.

Зазвонил телефон, и кэп взял трубку.

Может быть, продолжал размышлять я, мне всё же стоит довести расследование до конца, а там будь что будет. Самое страшное, что способен сделать капитан, уволить меня из полиции, но сейчас мне на это было наплевать.

Послышался громкий возглас кэпа:

— Да, Пол, никуда не уходи! Пусть один из вас останется в вестибюле, а другой стережет проезд. Я высылаю Рыжика и Фрэнка прямо сейчас. Не спеши и будь осторожен. — Он положил трубку. — Звонил Пол Гейслер из отеля «Кейри», — сказал он. — Странно, но налетчики по-прежнему в Тусоне. Дежурный администратор помнит, что они вышли из отеля рано утром задолго до ограбления и вернулись именно в то время, которое совпадает с нашими расчетами. Сейчас они у себя в номере. Пол говорит, они с Гарри не взяли их лишь потому, что окно номера выходит на металлическую пожарную лестницу, где необходимо поставить парочку полицейских. Вам двоим я поручаю лестницу, а Пол с Гарри берут на себя дверь. Пошевеливайтесь, ребята.

Когда мы выходили из кабинета, он крикнул:

— Не забудьте оружие!

Я подумал, что, если меня сегодня подстрелят, Алиса получит пенсию и сможет содержать на неё Клайда. Будь проклят этот подонок!

Пола мы застали в холле отеля. Он разговаривал с администратором, который, судя по виду, был от страха близок к помешательству. Ткнув пальцем в его сторону, Пол сказал:

— Он даст вам ключ от двести шестого номера. Оттуда вы сможете выбраться на пожарную лестницу. По ней подниметесь этажом выше. Будьте осторожны. Гарри в проезде, он будет наблюдать за вами и, когда вы доберетесь до третьего этажа, вернется в холл. Потом мы взломаем дверь.

— Будете стучать или попытаетесь взломать с ходу?

Пол сказал:

— Я громко постучу, чтобы вы услышали. Их внимание будет привлечено к двери, и за окном они в этот момент наблюдать не будут. Вы сможете заглянуть внутрь. Если они схватятся за оружие, вы знаете, что делать.

Конечно, мы знали — стрелять им в спину. Это было бы честно, если бы они намеревались расстрелять Пола и Гарри через закрытую дверь. Об этике старорежимных дуэлянтов в нашем деле лучше не вспоминать. Бандиты не играют по правилам. Соблюдение нами рыцарского кодекса чести могло стоить жизни нашим товарищам.

— При ограблении супермаркета оба были вооружены? — поинтересовался я.

Рыжик сказал:

— Управляющий говорит, оба. Тип оружия он определил как «люгер».

Неприятная штука «люгер». Против него у меня стойкое предубеждение.

В двести шестом номере мы открыли окно и стали искать глазами Гарри. Он стоял на противоположной стороне проезда, прислонившись к фонарному столбу. Я заметил, как он кивнул нам. Мы вылезли через окно и начали взбираться наверх — Рыжик впереди, я за ним. Окно третьего этажа было открыто. Гарри всё ещё наблюдал за нами. Я кивнул ему, и он направился к парадному входу.

Мы застыли в ожидании. Не знаю, о чем думал Рыжик, а я не терял надежды, что бандиты сдадутся и дело обойдется без стрельбы. Вероятность мирного исхода была высока — во время ограбления они никого не убили, а в подобных ситуациях преступники прибегают к оружию, лишь когда им грозит электрический стул. Возможно, правда, за ними уже числились убийства. Не исключено также, что они нашпигованы наркотиками, которые в больших количествах поступают в Тусон через мексиканскую границу.

Так или иначе, я надеялся на мирный исход. Я ненавижу игры с оружием. Мне претит стрелять в кого бы то ни было, за исключением человека по имени Клайд. Ещё меньше мне нравится, когда стреляют в меня. Смерть от пули — не худший способ расстаться с жизнью при условии, что стреляют в голову, как Курту, или в сердце.

Боже мой, ещё только раннее утро! Мне придется ждать целых семь часов, прежде чем я смогу появиться дома.

Мы притаились за окном. Прошло, наверное, всего минут пять, но мне они показались пятью часами. Пол не шутил, обещая стучать громко. Когда он ещё и закричал, требуя именем закона открыть дверь, мы с Рыжиком вытащили свои пушки и заглянули в окно.

В номере были двое. У обоих были испитые порочные лица, оба были раздеты до трусов. Один сидел на краю кровати, другой, держа в руке бутылку виски, как вкопанный стоял посреди комнаты. Увидев бутылку, я подумал: «Слава Богу, не наркоманы». Люди, сидящие на игле, редко ещё и пьют.

Их пушки — два «люгера» — лежали на кровати. Спустя мгновение они оказались в руках бандитов, направленные в сторону двери.

Я крикнул во всю мощь своих легких:

— Бросайте оружие!

Налетчик с бутылкой стремительно обернулся, теперь «люгер» смотрел прямо на меня. Возможно, он не выстрелил бы, увидев, что имеет дело с двумя вооруженными людьми; может, он бросил бы револьвер и поднял руки.

Но, с той же долей вероятности, он мог нажать на спусковой крючок. А мы не могли ждать, чтобы выяснить, какую линию поведения он предпочтет. Мы с Рыжиком выстрелили почти одновременно. И словно наши выстрелы явились сигналом, Пол и Гарри тоже начали стрелять. Дверь распахнулась. Бандит, не пожелавший расстаться с «люгером», лежал на полу, уставившись в потолок открытыми мертвыми глазами. Его подельник стоял, задрав руки кверху, будто хотел дотянуться до потолка.

Мы с Рыжиком пролезли в номер через окно, а Пол и Гарри вошли через дверь. Гарри поднял с пола оружие. Глянув на убитого, он присвистнул и сказал: «Вот это меткость!»

Я подошел ближе. На голой груди покойника было два пулевых отверстия, расстояние между которыми не превышало дюйма. Обе пули вошли в тело прямо под сердцем. Даже при желании мы не могли бы стрелять точнее. Мне казалось, что я знал, кто выстрелил первым, но думать об этом мне не хотелось.

Потом я вспомнил: когда началась стрельба, меня словно кто-то ужалил в правую руку. Я начал стягивать пиджак.

— Тоже мне, снайперы! — сказал я. — Вы что, не подумали, что могли угробить нас с Рыжиком, когда стреляли через закрытую дверь?

Пол Гейслер глянул на меня, и его лицо внезапно побелело, как полотно:

— Фрэнк, ты…

Ему не пришлось заканчивать фразу, потому что я уже стянул пиджак. На рукаве моей белой сорочки между локтем и плечом расплылось ярко-красное пятно. Минуту назад я не ощущал боли, но при виде крови она внезапно появилась.

Я сказал:

— Ничего серьезного, не нервничай, Пол. Была бы задета кость, я уже выл бы от боли. А так, как пчела ужалила.

С его помощью я начал закатывать рукав. Его лицо стало ещё белее. Он сказал:

— Господи Иисусе, Фрэнк, тебя задела моя пуля. Гарри стрелял всего раз, и то в дверной замок. Когда началась пальба, я решил, что они стреляют в нас через дверь. Мне как-то не пришло в голову, что окно, через которое вы влезли, как раз на линии огня.

Когда мы задрали, наконец, рукав выше раны, она оказалась не такой ужасной, как можно было ожидать. Я знал, что пуля не застряла в теле, однако думал, что увижу входное и выходное отверстия. Фактически же ранка оказалась просто бороздкой, хотя и достаточно глубокой. При мысли, что у Пола была пушка сорок пятого калибра, у меня мурашки по телу побежали. Пролети пуля на дюйм левее, и я остался бы инвалидом на всю жизнь.

Рана обильно кровоточила и с каждой минутой делалась всё болезненней. Пол сказал:

— Рыжик, срочно отвези его к доку. Мы справимся и без вас.

— Пол, — сказал я, — я не хочу, чтобы кэп орал на тебя из-за такого пустяка. Давай придумаем какую-нибудь правдоподобную версию. Например… — Я запнулся на полуслове, поняв, что в присутствии второго бандита любая хитрость обернется против нас самих. Когда его будут допрашивать, правда выплывет наружу.

Пол сказал:

— Нет, Фрэнк, будь что будет. А сейчас выкатывайся отсюда. Кровь и не думает останавливаться.

Я сунул раненую руку в карман пиджака и неожиданно, как последний идиот, потерял сознание.

Едва я произнесла это проклятое слово, как готова была откусить себе язык. Но я ожидала звонка Клайда и не могла даже предположить, что позвонит Фрэнк. Так рано днем он никогда ещё не звонил — меньше чем через полчаса после ухода из дома. Звонит он всегда или в полдень, или после полудня, когда становится известно, задержится он или придет вовремя. Не знаю, почему я решила, что это Фрэнк, но уверена, что это был он. Может, по тому, как он дышал. Но в ту же секунду, когда я произнесла имя Клайд, я поняла, что меня слушает Фрэнк. Наверное, он что-нибудь заподозрил, иначе зачем бы он звонил и молчал. Конечно, он не мог предположить, что я окажусь такой набитой дурой, а звонил проверить, дома ли я. Или по моему голосу хотел узнать, пью я или ещё не начала.

В общем, звонок расставил всё по своим местам. Сегодня мне надо выкатываться, и лучше всего сделать это прямо сейчас. Поскольку в принципе решение принято, дожидаться семейной сцены нет смысла. Ненавижу сцены. Я оставлю ему записку. Первым делом, конечно, следует позвонить Клайду, что я и сделала.

Я быстро объяснила ему, что случилось.

— Если ты серьезно решил забрать меня, — сказала я, — сейчас самое время. Иначе я уйду из дома одна.

Он сказал:

— Детка, конечно, я говорил серьезно. Конечно, я заберу тебя. Послушай, когда он звонил?

— Пять минут назад. Я сразу начала набирать твой номер, но было занято.

— Понятно. Тогда лучше уходи прямо сейчас. Не теряй ни минуты. Может, у тебя просто разыгралось воображение, а может, это действительно был Фрэнк. Кто его знает, что он надумает, — сразу помчится домой или решит всё оставить до вечера. Брось вещи, не теряй времени на сборы. Выходи буквально сию же секунду.

— Клайд, дорогой, после семи лет совместной жизни я знаю Фрэнка. Он не помчится домой сломя голову, у него другой характер. Ему будет очень хотеться, но он пересилит себя. Ему необходимо всё обдумать, принять решение, что делать и о чем говорить со мной. Он не действует по первому побуждению, как мы. Он рассуждает.

— Будем надеяться, что ты права, детка. Ладно, тогда собирай своё барахлишко, но возьми только самое необходимое, то, что для тебя имеет ценность. Никто не помешает нам зайти в магазин и купить все, что тебе надо. Оставь ему записку, но о наших делах не распространяйся.

— Конечно, нет, Клайд. Я даже не напишу, как тебя зовут. Вдруг я ошиблась, и это был не он? Как ты все-таки думаешь — ошиблась я или нет?

— А зачем мне думать — да или нет? Разве дареному коню в зубы смотрят? Ваш чертов городишко сидит у меня в печенках, я околачиваюсь тут только из-за тебя. Если ты полагаешь, что звонил твой мексиканец, отлично, пусть будет так, но всё равно едем. Я люблю тебя, детка, но не лежит у меня душа к Тусону.

— У меня тоже, Клайд. Через полчаса я буду готова. Ты заедешь за мной?

— Нет, может, твой муженек ничего и не подозревает, но к чему рисковать? Где гарантия, что он не примчится домой? Может, уже подъехал, пока мы болтаем. Только решил не заходить, а сначала понаблюдать, что происходит. Я тоже подъеду, и мы столкнемся нос к носу. Дай мне подумать.

— Думай, — сказала я.

Через несколько секунд он сказал:

— Слушай, давай лучше сделаем так. Когда будешь готова, вызови такси… Подожди, деньги у тебя есть?

— Чуть больше двадцати долларов. У нас с Фрэнком общий счет в банке, там сто сорок с чем-то… Я могу…

Он прервал меня:

— Забудь об общем счете. Мне просто надо было знать, хватит ли у тебя денег на такси. Двадцати долларов достаточно. Когда машина подойдет, скажи, что тебе надо… В отеле «Пионер» тебя кто-нибудь знает?

— Нет.

— Отлично. Сними номер и жди меня. Зарегистрируйся как… Мэри Уэнтуорт. Поняла? Запомни имя и фамилию, иначе я тебя не найду. Мэри Уэнтуорт.

— Мэри Уэнтуорт, — повторила я. — Ты тоже не забудь. Но при чем тут долгая поездка на такси? «Пионер» в самом центре города.

— Сейчас объясню. Прямо туда не поезжай. Сначала скажи таксисту, что тебе нужен мотель «Окбар лодж», это за городом, на автостраде. До него десять миль, и ты сможешь убедиться, что Фрэнк тебя не преследует. Или кто-нибудь другой. Обязательно проследи. Если у него возникли подозрения, он мог нанять частного детектива.

— Фрэнк? Частного детектива? Господи, не говори ерунды!

— Ну тогда он мог попросить своего дружка. В общем, понаблюдай. Пропусти пару стаканчиков в «Окбар лодж» и вызови другое такси, которое довезет тебя до «Пионера». И зарегистрируйся. Имя и фамилию помнишь?

— Ты спрашиваешь, потому что сам забыл?

Он засмеялся:

— Ладно, детка. Когда доберешься до «Пионера», из номера не выходи. Если станет скучно, попроси, чтобы принесли бутылку, но в бар не спускайся.

— Вся ясно, Клайд. Сам-то ты, когда появишься?

— Как только смогу, Алиса. Постараюсь часам к четырем-пяти. У тебя всего и забот — уложить пару лифчиков и написать записку, а мне предстоит уйма дел — собрать комиссионные, заехать в банк, сообщить клиентам адрес, где меня найти.

— А куда мы поедем, Клайд?

— Скажу, когда сядем в машину. Тебе понравится. Ну, пока, детка. Я рад, что всё так получилось.

Я тоже была рада. Однако я начала беспокоиться, что, возможно, была не права насчет Фрэнка, — в конце концов, он может неожиданно нагрянуть домой. Я заторопилась и решила обойтись без душа — в отеле у меня будет достаточно времени заняться собой. И вещей я решила взять немного — всего один чемодан. Я с удовольствием оставляла свои платья и прочую одежду, которая мне порядком надоела, но выбрасывать её, тоже было жаль, слишком много с ней было связано воспоминаний. С запиской дело обстояло сложнее. Я начал не с той ноты, попытавшись объяснить Фрэнку, что именно меня в нем не устраивает. Через несколько минут я сообразила, что могу писать об этом весь день. Поэтому я разорвала записку и написала коротко: «Фрэнк, мне очень жаль, но я больше не люблю тебя и уезжаю с другим. Пожалуйста, не пытайся искать меня. Просто мы не подходим друг другу».

Потом я подписалась. Записка была правдивой, за исключением слов «мне очень жаль». Впрочем, эти слова были в определенной степени правдой. Мне было действительно немного жаль Фрэнка. Но он такой глупый. Он должен был понять, когда я разлюбила его. Тогда мы расстались бы по-хорошему два или три года назад, и всё было бы нормально.

Я всё сделала так, как велел Клайд, кроме одного — поехала не в «Окбар лодж», а в клуб «Родео». Клуб тоже находится за городом, но с другой стороны. В «Окбар» мне не хотелось ехать потому, что там я часто бывала с Фрэнком, когда мы только что поженились, и я не желала будить воспоминания. А в клубе «Родео» я была всего один раз с Клайдом, так что меня там помнить не могли.

Мы ехали через центр города на запад, и когда проезжали мимо маленькой гостиницы под названием «Кейри», в переулке внезапно раздались выстрелы, и туда устремились дюжины две любопытных. Я ничего не сумела разглядеть и попросила водителя остановиться. У меня возникло предчувствие, что Фрэнк в опасности. Он был детективом, имел при себе револьвер и всегда находился там, где стреляют. Я сказала таксисту, что выйду на несколько минут, и попросила меня подождать. Но он сказал, что стоянка здесь запрещена; если мне надо выйти, я должна рассчитаться и забрать чемодан. Я поняла, что веду себя глупо, и велела ехать дальше.

Фамилия доктора была Гонзалес, но мы говорили по-английски, потому что рядом находился стажер англо, а когда говоришь по-испански в присутствии человека, непонимающего этот язык, он чувствует себя исключенным из игры.

Мне было абсолютно непонятно, почему я потерял сознание, и я поинтересовался у дока.

— Шок, — сказал он. — Реакция на внезапное осознание того факта, что вы находились в дюйме от смерти. Возможно, ваши мысли были заняты ещё чем-нибудь не очень приятным?

— Возможно, — ответил я. — Я только что убил человека — впервые за двенадцать лет службы в полиции.

— В общем, вам повезло, — сказал док. — Постельный режим я не прописываю, но советую вам некоторое время полежать. Скажем, до ленча. Потом я осмотрю вас и, скорей всего, отпущу домой.

— Боже милостивый, — сказал я, — неужели мне придется торчать здесь ещё два с лишним часа? Ведь пуля не задела кости. Вы шутите?

— Отнюдь нет, Рамос. По пути в больницу вы потеряли много крови, а это может привести к повторному обмороку.

Я не стал спорить и прилег. Минут через пять в палате появился Рыжик. Он сказал:

— Привет, страдалец. Здорово мы ухлопали того бандюгу, да? Как самочувствие?

— Нормально, но этот чертов лекарь до ленча не разрешает мне уйти.

— Тогда лежи. Слушай, пока я не доложился капитану, я могу распоряжаться своим временем. Может, мне сгонять к тебе домой и привезти чистую одежду?

— Не надо. Я спокойно доберусь до дома и так. На мне темный костюм, кровь на нем незаметна. Как ты считаешь, кэп разрешит мне сегодня не появляться в управлении?

— Сегодня? Ты, наверное, чокнулся, Фрэнк. Гонзалес говорит, тебе надо неделю, а то и две сидеть дома. Пуля не просто поцарапала кожу, она повредила мышцу. Рука будет некоторое время побаливать.

Я сказал:

— Хорошо, не буду спорить. Я чувствую себя неловко из-за этого дурацкого обморока.

Рыжик сказал:

— Я видел, как падали в обморок здоровенные парни, в которых стреляли и промахивались. Причем не сразу, а через некоторое время. Док объяснил, что у некоторых замедленная реакция на опасность.

— Ты звонил кэпу? — спросил я.

— Сразу же, как только тебя сюда доставили. Но ему уже всё рассказал Пол. Скоро он сам к тебе заявится. Что же касается твоего представления Каролине, мы найдём другое время.

Он ушёл, а я вытянулся на кровати и погрузился в размышления. Я решил, что, скорей всего, ошибаюсь насчёт Алисы. У неприятного эпизода с именем Клайд может быть множество самых различных объяснений. Скажем, со мной говорила не Алиса. Разве можно узнать человека по двум словам — «алло» и «Клайд»? Голос был похож, но я ожидал, что ответит именно она, и решил, что говорит Алиса. Хотя люди не часто ошибаются, набирая номер своего телефона, недоразумения всё же случаются. Я был не очень внимателен, набирая номер, потому что не собирался разговаривать, просто имитировал попытку позвонить чтобы не вызвать подозрений Рыжика. В силу этих обстоятельств я даже мог подсознательно набрать неправильный номер, не отдавая себе отчета в своих действиях. И если номер и впрямь был не мой, то ответ женщины был вполне естественным. Клайд. Так, наверное, зовут её супруга.

Но даже если я не ошибся и голос действительно принадлежал Алисе, у возникшего недоразумения могли быть и другие объяснения. Она знакома с людьми, которых я не знаю, потому что бываю дома лишь вечерами и в выходные дни. Она могла свести с кем-то знакомство в таверне или в другом месте и не обязательно спать с этими людьми. Она легко общается, ей чужда чопорность. Она называет по имени и молочника, и почтальона, но конечно, без всякого намека на близкие отношения. Она могла ожидать звонка человека по имени Клайд в связи с какой-нибудь бытовой проблемой. В общем, вполне возможно, что я делаю из мухи слона. Мы с Алисой всегда были честны друг с другом. Если ей суждено кого-нибудь полюбить, она обязательно скажет мне. А до этого момента незачем мучиться подозрениями.

Вошел кэп Петтиджон, бодрый и радостно оживленный. Поставив стул рядом с кроватью, он сел и некоторое время с серьезным видом просто смотрел на меня. Потом справился о моем самочувствии. Когда я сказал, что чувствую себя превосходно, он широко улыбнулся:

— Вы с Рыжиком отлично провели операцию. И у меня для вас хорошая новость. За бандита, которого вы пристрелили, Ассоциацией банкиров Висконсина объявлена награда — пять тысяч долларов. Он имел три судимости за ограбление банков, а последний раз сбежал из тюрьмы два месяца назад. Его подельник — новичок, в розыске не числится.

Что ж, подумал я, деньги за убийство мне не нужны, но отказываться от награды тоже нельзя. А то решат, что я совсем спятил.

Кэп сказал:

— Пол и Гарри категорически отказались от своей доли. Я разговаривал с ними. Они говорят, что вломились в номер, когда бандит был уже трупом.

— Нет, — сказал я, — Пол и Гарри отыскали грабителей в «Кейри». Свою долю они заслужили.

Кэп кивнул:

— Я сказал им то же самое, но они не согласились. А в общем, оставим пока этот разговор, у вас будет достаточно времени обсудить детали. Думаю, Пол Гейслер всё же не возьмет ни цента после того, как ранил тебя. Мне интересно знать твое мнение — следует ли применить к нему дисциплинарные меры? Я с трудом уговорил его не подавать рапорт об увольнении, хотя поступок беспрецедентный — стрелять через закрытую дверь, когда в помещении могут находиться полицейские. Я склоняюсь к тому, чтобы на пару месяцев понизить его в должности. Пусть снова потопчет панель. Это поможет ему заглушить угрызения совести.

Я усмехнулся:

— Если у него такая чувствительная совесть, пусть она сама его и накажет. Думаю, результат окажется лучше, чем понижение в должности. Нет, кэп, он слишком хороший парень, чтобы так сурово наказывать его за единственную оплошность. Человек может легко возбудиться, когда начинается пальба. А он получил хороший урок. Если в будущем возникнет подобная ситуация, я предпочел бы, чтобы по другую сторону двери стоял именно он, а не кто-то другой.

— Нет возражений, если ты так считаешь. Пусть им займется его совесть. Он хотел зайти извиниться перед тобой, но я запретил. Вот так. Ну а теперь о тебе.

— Обо мне?

— Фрэнк, это может показаться парадоксальным, но тот факт, что тебя слегка поцарапало, может, не так и плох. Последнее время ты выглядел неважно и, полагаю, чувствовал себя не лучшим образом. Возможно, частично это моя вина, я заставлял тебя слишком много работать. Но есть, наверное, и другие причины, которые меня не касаются. Думаю, ты нуждаешься в небольшом отдыхе, который принесет тебе пользу. Доктор Гонзалес настаивает на твоем освобождении от работы недели на две. У меня нет возражений. А твой отпуск, который по графику падает на осень, остается за тобой. Тебя это устроит?

— Конечно, — сказал я.

— Тогда я выпишу тебе чек на двухнедельную зарплату. Возможно, тебе захочется куда-нибудь съездить.

— В любом случае, — продолжал кэп, — хорошенько отдохни. И не обижайся, если я посоветую тебе пореже прикладываться к бутылке. Последнее время ты злоупотребляешь спиртным.

— Договорились, кэп, я буду вести себя примерно.

Капитан ушел. Я закрыл глаза и стал думать, куда бы мы могли прокатиться с Алисой. Лучше пусть выберет она сама, чтобы потом не было упреков. Конечно, если её желания не превысят наших возможностей. Лично я съездил бы в Лос-Анджелес. Последний раз я был там ещё до женитьбы, а Алиса в этом городе вообще не бывала. Потом я вспомнил, что в Лос-Анджелес без собственной машины лучше не приезжать, а я не был уверен, что смогу вести её с больной рукой.

Однако, с машиной или без нее, небольшое путешествие с Алисой самое разумное, что я могу для неё сделать. Такая поездка может стать поворотным пунктом в наших отношениях, которые в последнее время стали не особенно сердечными. Кэп прав, говоря, что я слишком много работаю, но не потому, что я переутомляюсь, а потому, что практически не бываю дома. Слишком много времени она проводит одна. Да, в семейной жизни моя легкая травма может сыграть положительную роль.

После ленча Гонзалес сказал, что мои дела идут нормально и я могу быть свободен. Всю дорогу до дома я прошел пешком и, открыв дверь, крикнул: «Алиса!» Ответом мне было молчание, и я, ещё не заметив на столе записки, понял, что она ушла и больше я её никогда не увижу.

Я прочёл записку и направился в кухню. Слава Богу, она оставила мне немного виски, чтобы залить горе.

Был воистину прекрасный день, возможно, лучший день в году. Температура опустилась до девяноста по Фаренгейту, и даже не пришлось включать кондиционер. Небо было безоблачно-голубым, дул теплый, легкий ветерок.

Послеобеденное время я провел, поливая газон. Я работал на воздухе, пока на стемнело. Потом приготовил себе ужин и с аппетитом поел. Когда позже я вышел во дворик, гости Армстронгов уже собрались. Машина рыжего Кахэна стояла у подъезда. В хвост за ней пристроились ещё два автомобиля. На мгновение я пожалел, что отклонил приглашение миссис Армстронг заглянуть ненадолго. Но я явно выпадал бы из компании. Все гости были молодыми людьми, даже миссис Армстронг молода душой.

Вернувшись в дом, я раскрыл книгу, которую начал читать ещё несколько дней назад. Я читал около получаса, когда послышался стук в дверь. Я никого не ждал, но предположил, что это, вероятно, кто-нибудь из соседей или рыжий Кахэн. Возможно, им понадобилось что-то из посуды, или они решили всё же уговорить меня присоединиться к ним на полчасика.

Однако, когда я открыл дверь, выяснилось, что я ошибся в своих предположениях. Стоявший передо мной человек был мексиканцем. Поначалу мне показалось, что я его не знаю, но когда я посмотрел на него внимательней, то увидел, что это Фрэнк Рамос, напарник Кахэна, полицейский детектив.

Интересно, в каком качестве он наносит мне визит?

— Добрый вечер, мистер Медли. Вы меня помните?

— Естественно, — сказал я, отступая на шаг в сторону. — Зайдете, мистер Рамос?

В ярком электрическом свете его лицо выглядело иначе, он чем-то напоминал несчастного Курта Стиффлера, стоявшего в этой комнате восемь дней назад. Нет, на нем не было печати той безысходности, отчаяния, которая легко читалась на лице Курта, но у мексиканца тоже было лицо несчастного человека. Кроме того, или мне просто показалось, он был не совсем трезв. Стоя посреди гостиной, он чуть заметно покачивался.

— Присядьте, — предложил я.

Поблагодарив, он сел в кресло, в котором восемь дней назад сидел Курт. Я спросил, чем могу быть полезен.

Он помолчал, прежде чем ответить, словно выбирая подходящие слова:

— Если у вас нет возражений, — сказал он, наконец, — я хотел бы просто побеседовать с вами. Не о полицейских делах. Буду откровенен — если вы расскажете о моем визите капитану Петтиджону, меня уволят из полиции. Мне запретили разговаривать с вами.

— Понятно, — сказал я, хотя ничего не понял. — Могу я спросить, как вы себя чувствуете, мистер Рамос? Вы чем-то расстроены?

Он улыбнулся, но улыбка была невеселой.

— Боюсь, вы правы. У меня был тяжелый день. Я убил человека. Меня ранили. Меня оставила жена.

— Вы говорите, вас ранили? — Меня поразили все три события, произошедшие с ним в течение одного дня, но я спросил именно об этом, поскольку ему следовало находиться в больнице, а не разгуливать по городу.

Он шевельнул правой рукой и сморщился от боли:

— Пуля угодила в предплечье, не задев, к счастью, кость. Это, пожалуй, наименьшая из моих неприятностей.

Я сказал:

— Рад, что рана несерьезная. И очень грустно слышать обо всем остальном. Вас ранил человек, которого вы убили?

— Нет, моя рана — просто несчастный случай. А человек, которого я убил… Боже, я даже не знаю, как его звали. Я убил его двенадцать часов назад, и мне до сих пор неизвестно его имя.

— Имя не имеет значения, — сказал я. — Но вы прервались на полуслове, сказали: «Человек, которого я убил…»

— …собирался застрелить меня, — договорил он. — Поэтому то, что я отправил его на тот свет, не должно было бы тревожить меня. Тем не менее это не дает мне покоя, хотя в меньшей степени, чем уход жены.

— Может быть, она поняла, что совершила ошибку, и вскоре вернется?

— Нет, — сказал он. — Если бы она просто ушла, такая вероятность была бы. Но она ушла с другим. Даже если она с ним расстанется, ко мне уже не вернется. Я хорошо знаю свою жену.

— Вы так сильно любили ее?

— Да, — сказал он, и этот простой ответ убедил меня в его искренности. — Потом он снова улыбнулся: — Но я пришел не для того, чтобы делиться своими горестями, мистер Медли. И не просить вас помочь мне, как вы помогли Курту. Я сумею пережить свои невзгоды. Что же касается Курта, вы были правы — он был не в состоянии с ними справиться.

Он знает или просто блефует?

— Вы действительно считаете, что его убил я?

— Да, — сказал он. — Я не жду, что вы признаетесь. И пришел не для того, чтобы заманить вас в ловушку. Даже если вы будете со мной откровенны, никто не помешает вам позднее отказаться от своих слов. Ваш дом не прослушивается.

— Прослушивается?

— Ну да. Я хочу сказать, что в нем не установлены потайные микрофоны. У нас сугубо личный разговор. Хотя я могу понять вас, если вы думаете иначе.

— Я верю вам, — сказал я. — Но мне чрезвычайно любопытно, почему… Постойте, могу я предложить вам стакан вина? Или вы уже…

— Вы хотите сказать — выпил? Я не пью уже несколько часов. Начал около полудня и убедился, что алкоголь не помогает… Но от стакана вина не откажусь. При условии, что вы тоже выпьете. Один я не буду.

— Конечно. Предпочитаете сухое или крепленое вино?

Он предпочитал сухое, поэтому я сходил на кухню и открыл бутылку бургундского. Я придвинул маленький столик ближе к креслам и стал наливать вино так, чтобы он видел, что я ничего не подсыпаю в стакан. Потом я сел в кресло, мы подняли стаканы, и я предложил тост за его скорейшее выздоровление от ран физических и душевных.

Мы чокнулись, и он сказал:

— И за ваше выздоровление.

Знает ли он о Диерде? Неужели он интересовался моей жизнью до переезда в Тусон, узнал о несчастном случае и догадался о правде? Нет, этого не может быть, хотя он несомненно о многом догадывается. У всех людей есть душевные раны. Я сказал:

— Мистер Рамос, скажите мне, пожалуйста, правду — зачем вы пришли? Вы подозреваете меня в убийстве и в то же время называете свой визит частным, неофициальным. Причем я верю, что вы пришли как частное лицо. Если я и убил того парня, вряд ли вы рассчитываете на мое признание. Так зачем же вы пришли?

Он задумчиво потягивал вино, будто размышляя над своим ответом, потом поставил стакан:

— Сегодня я уеду и, возможно, в Тусон больше никогда не вернусь. Что же касается вас, я просто хочу знать, прав я или ошибаюсь. Правы ли капитан и Рыжик, полагая, что у меня не всё в порядке с головой.

— В то время как, по-вашему, не всё в порядке с головой у меня?

— Забудем о голове. Я полагаю, вы убили Курта Стиффлера и, по всей видимости, ещё кого-то, из милосердия. По той же причине вы убили вашу собаку, которой кто-то подсыпал яда. Я полагаю, вы с такими подробностями рассказали о ней, чтобы облегчить душу. Вам стало бы ещё легче, будь вы в силах рассказать о своих других жертвах.

— Продолжайте, — сказал я. Я не мог, естественно сказать правду этому человеку, но внезапно почувствовал, что не могу и лгать.

— Я не думаю, что вы признаетесь, и даже надеюсь, что этого не произойдет. В противном случае я оказался бы в двусмысленном положении. — Он отхлебнул из стакана. — Я пытаюсь осмыслить произошедшее. Вы верите в Бога, мистер Медли?

— Конечно.

— И готовы сделать все, что он прикажет — словом или знаком?

— Разве не так поступит всякий истинно верующий?

Он глубоко вздохнул. Я заметил, что он допил вино, и, подняв бутылку, жестом предложил ему налить еще. Но он сказал:

— А нельзя ли немного крепленого, о котором вы говорили?

— С удовольствием, — ответил я.

Я прошел на кухню и открыл другую бутылку. Вернувшись в гостиную, я наполнил его стакан.

Он сказал:

— Спасибо. Не возражаете, если я продолжу?

— Ни в коем случае, — сказал я. — Но вы очень странный человек, мистер Рамос.

Он улыбнулся, и на этот раз его улыбка была более естественной. На некоторое время он забыл о своих переживаниях. Он сказал:

— Я пытаюсь понять, почему некоторые люди считают, что Всевышний избрал их орудием для осуществления милосердия? Думаю, потому, что сами страстно желают такого милосердия. Они хотели бы умереть, но по ряду причин не могут это сделать. И кроме того, подсознательно они хотят быть пойманными. Только поэтому вы оставили труп Курта на своем заднем дворике, хотя спокойно могли перевезти его в другое место.

Умный человек. Я даже начал слегка опасаться его. Его и самого себя. Я с трудом контролировал себя. Мне страстно хотелось признаться и освободить душу от неимоверно тяжелого груза. Но он был прав — я не могу этого сделать. Не Могу потому, что тогда перестану быть полезным Всевышнему.

Глаза Рамоса пугали меня, потому что смотрели добро и ласково.

— Начали вы иначе, как обычно бывает с людьми, ощущающими за собой вину. Мистер Медли, я полагаю, вы отправили на тот свет кого-то без санкции Всевышнего.

Но я убил её из милосердия, из сострадания! Я любил её и не мог вынести её ужасающих воплей! Это был акт милосердия, даже если Всевышний прямо не указал мне, даже если тогда я был безбожником!

Неужели я кричал? Нет, ни слова не сорвалось с моих губ, они остались у меня в мозгу. Я закрыл лицо руками, спрятал глаза, не желая, чтобы он видел в них муку.

Я больше не мог это выносить.

Я убрал руки с лица и сказал:

— Боюсь, мы достаточно поговорили. Не хочу показаться невежливым, но прошу вас уйти.

Он удалился, не произнеся ни слова.

Я ходил взад-вперед по гостиной. Почему я не признался самому себе и Всевышнему, что убил Диерду из своекорыстных побуждений, а не из милосердия? Потому что просто не мог вынести её крика? И если сейчас я признаю свою вину, не простит ли меня Всевышний и не уделит ли мне частицу своего милосердия?

Молитва легче всего исторгается из моего сердца, когда я стою на коленях возле кровати. Я прошел в спальню и включил торшер. Под ним на полочке лежали две дюжины зеленых капсул. Я хорошо знал их назначение, именно такие я передал в больницу тому несчастному, умиравшему от туберкулеза желудка.

И внезапно мое сердце охватило благостное чувство покоя и тихой радости, ибо я понял, что это знак, которого я так долго ждал. Да, Рамос положил сюда эти капсулы, когда попросил меня принести из кухни бутылку крепленого вина. И теперь Всевышний простер на меня свою благодать, избрав Рамоса своим орудием.

Я прощен, и Всевышний призывает меня.

Фрэнк Рамос просунул голову в дверь и спросил:

— Заняты, кэп?

— Проходи, Фрэнк, — сказал я. — Присаживайся. Вернулся на день раньше?

— Личные дела. Надо кое-что устроить, прежде чем я вновь приступлю к служебным обязанностям. В управлении без происшествий?

— Всё спокойно. Отлично выглядишь, Фрэнк. — Он действительно выглядел много лучше, чем прежде. И как-то радостней.

— Я чувствую себя превосходно, — ответил он. — Может, в меня следует чаще стрелять?

Его слова напомнили мне о его ране. Я спросил:

— Как рука? Ты и впрямь готов к работе?

— Рука в порядке, — сказал он и с силой сжал ее. — Иногда побаливает, но рана зажила.

— Куда ты ездил?

— В Мексику, на побережье.

— Рыбачил?

— Немного. Первые несколько дней просто валялся на песке и грелся на солнце. В общем, отдыхал. Как Рыжик?

— Наслаждается медовым месяцем. Он подал рапорт с просьбой перенести отпуск на более ранний срок, и я решил не отказывать. Он женился через несколько дней после твоего отъезда. В понедельник я жду его на работе.

— Вы сохраните нашу команду, кэп?

— Не беспокойся, всё будет по-прежнему. Кстати, мы сбросились и преподнесли ему свадебный подарок. Если хочешь, можешь внести свою долю.

— Нет, кэп. Он мой напарник и заслуживает от меня отдельного подарка.

— Правильно. Скажи, Фрэнк, в Мексике ты не читал тусонские газеты?

— Нет, а что?

— Произошла любопытная вещь. Джон Медли покончил жизнь самоубийством. Принял снотворное.

— Черт побери, — сказал Фрэнк, — когда это случилось?

— По-видимому, в ночь твоего отъезда. Тело обнаружили лишь через три дня. Теща Рыжика вдруг забеспокоилась, что несколько дней не видела старика, и заглянула к нему в окно. Он лежал на постели, одетый. Знаешь, Фрэнк, иногда мне приходит в голову, что, возможно, ты был прав. Что именно он убил Стиффлера и, возможно кое-кого еще. Не исключено, что у него были нелады с психикой. Раньше я так не думал, но кто их разберет, этих психов?

— А я было решил, что ошибся, — сказал Фрэнк. — Всё же странно, что он покончил с собой. Записки он не оставил?

— Нет. В связи с его смертью мы глубже копнули его биографию и узнали странную вещь. Оказывается, он был женат. Его жена погибла в автомобильной аварии семь лет назад, то есть незадолго до того, как он перебрался в Тусон.

— Да, немного непонятно. Наверное, у него были основательные причины скрывать свое вдовство.

Я сказал:

— Согласен. И ещё одно странное совпадение. Снотворное, которое он принял, было дормизоном. Это редкое снотворное. Помнишь дело Винкельмана? Женщину, которую мы считали сообщницей и которая, по нашему мнению, и принесла снотворное мужу в больницу? Это тоже был дормизон. Если Медли убивал из милосердия, подобный поступок в его духе.

— У Медли могла быть тысяча причин для того, чтобы расстаться с жизнью.

— Да, — сказал я. — Но лучше бы он оставил записку. Тогда мы могли бы, наверное, закрыть несколько дел. — Я вздохнул. — Ну ладно, теперь во всяком случае он больше никого не убьет.

— Да, — согласился Фрэнк, — больше он никого не убьет.