"Тарталья не хотел Чжун Ли. Тарталья, сам того не зная, желал Моракса. И Моракс ответил ему." Комишен для loth-squirrel
“Кто же ты такой?” — мысленно спросил Тарталья. Вслух спрашивать было бесполезно. От него ответов не дождёшься. А то, что там что-то есть, Тарталья знал наверняка. Достаточно было провести немного времени с Чжун Ли, заглянуть ему в глаза, чтобы понять: тут что-то большее. Тарталья был неглупым молодым человеком, не за просто так Предвестником, и такие вещи распознавал на раз-два. И Чжун Ли не давал ему покоя. Тарталья привык добиваться своего и теперь нисколько не пасовал перед загадочностью Чжун Ли, наоборот — это будет интересная битва, думал он. Достойный соперник.
Тарталья был высокого мнения о себе, и у него были на то основания. Он был уверен в себе, зная, что превосходит большинство. Но Чжун Ли, пожалуй, дал бы ему фору. Он смотрел на других так, будто вовсе не подозревал о возможности вызова, соперничества. В ком-то ещё Тарталья назвал бы это самоуверенностью, он часто видел её у других обладателей Глаз бога или порчи. Превосходство часто вело к ней, и Тарталья считал это естественным ходом вещей. Неестественно было обладать такой волей, чтобы не дать самомнению взять над собой верх. Тарталья гордился, что он из тех, кто способен трезво оценивать себя; это и делало его одним из лучших. Он хотел бы сказать “лучшим” — и вслух иногда говорил — но себе он не лгал: он был одним из лучших, этого не было достаточно, но он ещё в пути. Он станет лучшим.
Но в Чжун Ли было что-то другое. Он будто стоял над всеми и был на своём месте. Он не нуждался в бахвальстве, в том, чтобы что-то доказывать, не нуждался в признании — он был как король, ступающий по своей земле, где каждая травинка знает, что он её хозяин. И его подданные лишь склоняют головы и понижают голоса при виде него, ибо он не нуждается в ликовании или в доказательствах любви и уважения — он вовсе не думает о них, в сущности ему всё равно. Он на своём месте, и никому его не оспорить. Он словно бог среди смертных. Таким был Чжун Ли. Неизменно вежлив, неизменно слегка отстранён, неизменно безнадёжен, когда дело касалось денег. Остроумен, когда хотел быть остроумным, безразличен к подначкам, когда попадал впросак, а иногда — иногда на дне его глаз Тарталья замечал вспыхнувший огонь, страсть, гнев, и огонь этот тоже был будто огнём божества, который негоже видеть смертным, поэтому Чжун Ли скрывал его, и только цепкий взгляд Тартальи подмечал эти искры. Он столько раз пытался вызвать Чжун Ли на бой — и всегда безуспешно. О, как бы Тарталья хотел сразиться с ним. Он не представлял, каким может оказаться этот огонь, вырвавшись на волю, и это буквально грызло его изнутри, заставляя нетерпеливо перебирать пальцами скрещённых рук, глядя на Чжун Ли. Тарталье смертельно хотелось узнать, кто он и что за всем этим стоит. Он готов был бабушку свою поставить на то, что оно того стоит. Бабушка бы поняла. Она тоже была неглупой женщиной. И любопытной.
“За бабушку”, — подумал Тарталья и вальяжной походкой направился к Чжун Ли.
— Чжун Ли! Сколько лет, сколько зим!
— Не далее как три дня назад виделись, — вежливо ответил Чжун Ли и благосклонно склонил голову в приветствии.
Он даже здоровается, как чёртов король, подумал Тарталья. И ему это нравилось. Бабушка бы сказала: “Уши развесил ажно до валенок”. Тарталья сам это понимал. Пригласи его Чжун Ли прогуляться на сеновал, Тарталья без раздумий согласился бы.
Он улыбнулся этой мысли и сел за столик к Чжун Ли. Тот часто бывал здесь — сидел, пил чай и смотрел на закат. Иногда его можно было застать на том же месте несколько вечеров подряд, и складывалось впечатление, что он всегда здесь. А иногда он исчезал на дни или недели, и никто не знал, куда. Однажды Тарталья случайно увидел его бродящим в горах, у небольшого озера, берега которого были усыпаны золотыми цветами. Он, как всегда, хотел подойти, но что-то его удержало. Интуиция, которой Тарталья всегда доверял. Поэтому он просто смотрел, как Чжун Ли бродит среди цветов, погружённый в свои мысли, а потом тихо ушёл, оставшись незамеченным. Само место смутно напоминало ему что-то. Вернувшись, он покопался в книгах и нашёл упоминание легенды об Аждахе, древнем духе гор. Много интересных интересов у господина Чжун Ли, подумал он тогда.
Но сегодня Чжун Ли сидел за своим обычным столиком, Тарталья был рад его видеть, и всё любопытство, в отсутствие Чжун Ли уступавшее место другим страстям, вспыхнуло в нём с новой силой.
— Свободный вечер? — светски осведомился Чжун Ли.
Иногда Тарталье казалось, что Чжун Ли говорит что-то не из воспитания или привычки, а словно проводя какой-то непонятный эксперимент. Так же прозвучали и эти слова, несмотря на безупречный тон.
— Вроде того, — кивнул Тарталья и добавил насмешливо: — У меня их, кажется, не так много, как у вас, господин Чжун Ли. Так мало работы в похоронном бюро?
— Мы, кажется, переходили на ты, — заметил Чжун Ли, проигнорировав вопрос.
Тарталья пожал плечами и откинулся на спинку стула.
— Иногда просто невозможно удержаться и не проявить к тебе излишнее почтение, дружище.
“Дружище” было, конечно, уже перебором, но Чжун Ли не выказал недовольства.
Чжун Ли нравился этот парень. Они были знакомы не так давно, и инициатива, конечно, принадлежала Тарталье — он сам нашёл Чжун Ли и настойчиво свёл с ним знакомство. С тех пор время от времени он обращался за услугами или информацией. Чжун Ли оказывал услуги и делился информацией, когда это не шло вразрез с его собственными намерениями. Ему не было дела до махинаций Тартальи и последствий, иногда смертельных, к которым они приводили, если они не касались безопасности Ли Юэ. Но у Фатуи были свои интересы здесь, и, поддерживая контакт с Тартальей, Чжун Ли имел возможность контролировать их деятельность. И помимо этого — этот парень ему нравился.
Тарталья был всегда весел, не знал ни робости, ни страха, умел быть вежливым, но не обременял себя излишне и с Чжун Ли очень быстро начал говорить свободно и по-дружески. Чжун Ли знал о нём и многое другое. Тарталья был умён и хитёр, это не вызывало сомнений. Он был исключительно силён в бою, и это Чжун Ли видел по одним его повадкам, реакциям, знакомой каждому воину неуловимой расчётливости, взвешенности движений, ставшей такой естественной частью его разума и тела, что он уже не прилагал усилий, инстинктивно соизмеряя собственную силу и ловкость в каждом отдельном мгновении и придавая своим движениям нужный импульс. И ещё — по его взгляду. Вот что интересовало, или даже привлекало, Чжун Ли больше всего. Его глаза — пронзительные и весёлые, располагающие, но в любой момент готовые обратиться в сталь. Чжун Ли прожил достаточно, чтобы замечать эти мимолётные изменения, и мог представить Тарталью таким, каким не видел его никогда, по одним очертаниям, которые Тарталья соглашался ему открыть.
Чжун Ли не был затворником, страсти не были ему чужды, и он не отказывался от развлечений, присущих и богам, и людям. Он, что говорится, имел успех, и выбор у него всегда был. Тарталья, как один из таких выборов, был бы ему приятен — но Чжун Ли сомневался, что стоит подпускать его ближе. Тарталья прятал свой ум на виду — не пытался изобразить идиота и производил ровно то впечатление, которое хотел: блестящего, умного, весёлого и жадного до битвы молодого человека, не более и не менее. На самом же деле ум его был куда тоньше и глубже, и Чжун Ли понимал, что в нём самом Тарталья мгновенно увидел больше, чем Чжун Ли хотел показать первому встречному. Тарталья был Предвестником Фатуи, и это тоже не было пустым звуком для Чжун Ли, он без иллюзий сознавал их силу, пусть и не равную его, но заслуживающую уважения. Он понимал, что Тарталья служит лишь самому себе и своей госпоже. И полагал, что верность Тартальи равна его уму.
Впрочем, всё это в каком-то смысле было Чжун Ли совершенно безразлично. Он давно потерял вкус к войнам и драмам этого мира, а никакая сила не пугала его — он оставался Мораксом, Властелином Камня, всё ещё одним из сильнейших среди живущих. И всё же что-то заставляло его держать Тарталью на расстоянии, и на досуге взглянув на собственные мысли и желания, Чжун Ли не мог сказать точно, было ли это равнодушием, каким он предпочитал это считать, осторожностью — или всё же тем азартным интересом, который испытывал к нему сам Тарталья и которым заражал его, глядя искоса своим располагающим и пронзительным взглядом, за которым Чжун Ли видел ум и хитрость, прозорливость и безжалостность, силу, и честность, и верность, и мягкость, и способность любить, потому что тот, кто смел так, как Тарталья, может позволить себе хранить это на самом дне своих глаз, не выставляя напоказ, но и не скрывая от тех, кто захотел бы увидеть.
— Как хорошо тут, — сказал Тарталья и потянулся. — Закаты в Ли Юэ, конечно, великолепны.
— Эта земля создана в точности такой, какой хотел её видеть Гео Архонт, — отозвался Чжун Ли, и Тарталья хмыкнул.
— Похоже, вкус у него отменный.
— Так говорят, — кивнул Чжун Ли и неторопливо отпил чай из изящной фарфоровой чашки.
— Послушай, Чжун Ли, — оживился вдруг Тарталья. — А ты видел Властелина Камня своими глазами? Он ведь, вроде, нисходит к вам каждый год или типа того.
— Видел, и не раз, — ответил Чжун Ли.
— И какой он? Ну, какое впечатление производит?
Чжун Ли ненадолго задумался, а потом ответил, взглянув Тарталье в глаза:
— Грозное.
Тарталья вздохнул.
— Вот всё-таки ты странный человек. То можешь час рассказывать о каком-нибудь камне, то из тебя слова не вытянешь.
Чжун Ли улыбнулся.
— Если задержишься в Ли Юэ ещё ненадолго, сам всё увидишь.
“И, возможно, больше, чем ожидаешь”, — добавил он мысленно.
План был давно готов, и Тарталья, сам того не зная, уже занял в нём своё место.
Они засиделись до темноты, болтая на самые разные темы. Чжун Ли был интереснейшим собеседником, если хотел, а Тарталья неизменно удивлял его своими знаниями о Ли Юэ и о тысяче других, менее значительных, но любопытных вещей. Единственное, что их обоих время от времени ставило в тупик — остроумие Тартальи. Он сам считал его искромётным. Чжун Ли неизменно вежливо улыбался и иногда даже, страшно себе представить, коротко смеялся, но Тарталья никогда не мог угадать, что покажется ему смешным, а что нет, а половину его улыбок и вовсе считал фальшивыми. Странно, но его это не раздражало — лишь подстёгивало интерес. Чжун Ли не был ни глуп, ни медлителен, так что в нём сложно было заподозрить зануду, не понимающего шуток. При этом он был тошнотворно вежлив и обстоятелен, и всё же даже его вежливость была отстранённой, иной, и там, где другой человек такого же великолепного воспитания не дал бы догадаться Тарталье, что его шутка не возымела успеха, Чжун Ли ограничивался лишь поверхностной улыбкой, не трудясь выдать больше, чем требовала та самая базовая вежливость.
И всё же с ним было весело. Как минимум, можно было подтрунивать над его реакциями.
Когда по всему городу уже зажглись фонари, Тарталья спросил:
— Может, пригласишь меня на ужин? — и с деланой серьёзностью добавил: — Я заплачу.
Он был слегка навеселе от цветочного вина — лишь едва, достаточно, чтобы почувствовать, как по телу разливается тепло. Он расстегнул камзол и подставил грудь ветру с моря, а когда, задав свой вопрос, обернулся к Чжун Ли, увидел, что тот беззастенчиво рассматривает его. Без страсти, со своим вечно невозмутимо-задумчивым лицом, на котором, лишь очень постаравшись, удалось бы вообразить себе любопытство. Но Тарталью бросило в жар от его взгляда. Ему почудилось в нём ощущение полного права смотреть так, как захочется, на кого захочется, словно одно слово Чжун Ли — и всё, чего он пожелает, будет принадлежать ему. Он видел, как Чжун Ли смотрел на прелестную Ин Эр — поговаривали, она была его любовницей. Тарталье было любопытно, правда ли это, и он присматривался, когда встречал их вместе. Чжун Ли был галантен — впрочем, как со всеми. Но иногда Тарталье казалось, что он ловил и не такие уж галантные взгляды. Взгляды, говорящие о большем, о том, что остаётся за закрытыми дверьми, в сладких ароматах её духов или лёгком дыме его благовоний, об ожидании мгновения, когда захлопнутся ставни и заструится гладкий шёлк простыней, и не останется больше никого. Тарталья слышал не только об Ин Эр, но и про юношей, снискавших благоволение Чжун Ли, и никогда никто не мог побиться об заклад, что эти истории — правда, но Тарталья знал: там, где слухи, есть хотя бы часть правды. Но сейчас, под его взглядом, который заставлял дыхание Тартальи учащаться, а губы — непроизвольно раскрываться в полуулыбке, он вспомнил об этом и сам будто ощутил запах духов и благовоний, и весь мир отступил, оставляя только его и Чжун Ли. И властность, которую Тарталья угадывал в его взгляде, не пугала его, не смущала, она лишь пробуждала в нём интерес, острое, воинственное веселье, возбуждение и желание подобраться к ней ближе.
— Полагаю, я сам могу заплатить за свой ужин, — сказал Чжун Ли.
Тарталья коротко рассмеялся, закинул руки за голову и вытянул ноги, чтобы Чжун Ли было что порассматривать. Он не хотел терять этот взгляд.
— Послушай, ты хоть день в своей жизни был бедным? — весело спросил он.
Чжун Ли качнул головой.
— Не припомню такого.
— Вот и не выглядишь так.
— Ты, надо сказать, тоже.
Тарталья на мгновение прищурился.
— Ну, в моей жизни, знаешь ли, многое бывало.
— Я весь внимание.
Тарталья стремительно развернулся и подался к нему, облокотившись на стол:
— За ужином?
Чжун Ли улыбнулся и отвёл взгляд.
Тарталья мысленно застонал.
Он был хорош собой, даже очень, Чжун Ли сразу обратил на это внимание. А его весёлость и любовь к бою напоминали Чжун Ли о том, что было давным-давно — о ком-то, кто был близок ему давным-давно. И сегодня, сам не зная, почему, он не мог оторвать от Тартальи взгляд. Жизнь смертных так недолговечна, иногда Чжун Ли терял счёт дням в своих путешествиях, раздумьях или заботах о Ли Юэ, а когда возвращался — его уже никто не ждал. Так же и этот весёлый и жестокий мальчишка может исчезнуть из его жизни, стоит ему моргнуть. Но всё менялось, и жизнь самого Чжун Ли должна была со дня на день измениться сильнее, чем когда-либо. Властелин Камня, о котором так жаждал побольше узнать Тарталья, должен пасть, и Тарталья, умный и самонадеянный, тщеславный, глупый мальчишка, должен сыграть в этом немалую роль. Иногда Чжун Ли думал: как же он до сих пор не догадался? Столько времени провёл в компании архонта, высматривал своим острым глазом каждую мелочь, всё стремился разузнать, а о самом очевидном даже не подумал. Может, это и не так очевидно. Тарталья просто не допускал мысли, что всё может быть так просто. Ему не приходило это в голову. Возможно, он начал бы подозревать в бою — самой точной из известных ему наук — но Чжун Ли не вступал при нём в бой, никогда. И никогда не ложился с ним в постель. Он едва заметно улыбнулся мысли, что с Тартальей это, вероятно, почти одно и то же. Он был осторожен и, пожалуй, довольно равнодушен. Но не сегодня. Сегодня перемены в его жизни казались ему близкими как никогда — и впервые вызывали волнение. Мир казался ему живее, чем обычно, отчётливей, и быстрый стук сердца Тартальи и его прерывистое дыхание были так близко, как если бы он приложил ухо к его груди. В нём била ключом жизнь — Чжун Ли же сейчас словно существовал в двух мирах, прежнем и новом, и в этом ожидании, предвкушении новой жизни и волнении разлуки со старой всё отзывалось в нём возбуждением, обостряло чувства, жаждало действия. Он снова взглянул на Тарталью. В свете фонарей его волосы отливали золотом, а глаза становились глубже и иногда, казалось, сами начинали излучать свет, как вода, отражающая солнечные лучи.
— Ещё вина? — спросил он.
— Тебе-то какая разница? — рассмеялся Тарталья. — Ты отвратительно трезв.
— Ты мой гость, и я забочусь о том, чтобы тебе было весело.
Тарталья склонил голову и почти глумливо взглянул на него из-под ресниц, но голос его прозвучал зовуще:
— Так пригласи меня на ужин. Будет весело, Чжун Ли, я обещаю.
Чжун Ли с удивлением заметил, что его собственное сердце застучало чаще. Он, сам не отдавая себе в этом отчёта, тоже подался ближе к Тарталье, скользнув локтем по столу, и его лицо оказалось совсем близко. Чжун Ли увидел, как чуть расширились его зрачки, услышал, как он коротко судорожно вдохнул — и Чжун Ли не хотел переставать видеть его таким, хотел стать ещё ближе к нему, ощутить его жар, потому что его собственный поднимался в нём, и чем ярче разгорался этот огонь, тем сильнее Чжун Ли жаждал распалить его ещё жарче.
Но у него были ещё другие дела.
Поэтому он сказал, улыбнувшись:
— В другой раз.
— Ты серьёзно сейчас? — выдохнул Тарталья, мгновенно растеряв всю свою выдержку и притворство.
Чжун Ли откинулся обратно на спинку стула.
— Надеюсь, ты простишь меня, что мне приходится прервать этот великолепный вечер, — как ни в чём не бывало сказал он.
— Честно — ни в жизнь, — ядовито ответил Тарталья, а потом глубоко вздохнул, тоже откинулся на стуле, снова вытянув ноги, и расхохотался. Он не привык быть проигравшим и не собирался демонстрировать Чжун Ли свою досаду. Однако против его воли она просквозила в следующих словах, которые должны были прозвучать беззаботно и насмешливо.
— Ну что ж, загадочный господин Чжун Ли, не смею отрывать вас от дел. Уж не к госпоже ли Ин Эр ты так спешишь в этот поздний час?
Чжун Ли поднял брови.
— Ин Эр?
Тарталье некуда было отступать, поэтому он продолжил.
— Ой, да весь город говорит, что она твоя любовница.
— Любовница?
Тарталья посмотрел на него сочувственно.
— Ты и слов таких не знаешь, да? Все думают, что ты с ней трахаешься. Так простонародней, но понятней?
— Хм, — сказал Чжун Ли.
— Хм, — передразнил его Тарталья. — Так трахаешься?
— Иногда мы с госпожой Ин Эр и правда проводим вместе время.
Запах духов и благовоний, шёлк и темнота, прорезаемая только тонкими лучами луны, пробивающейся сквозь закрытые ставни.
— И с тем молчаливым молодым человеком, отпрыском уважаемой семьи, с которым тебя нередко видят, вы тоже “иногда проводите время”?
— Не уверен, что тебя это касается, — чуть холодней ответил Чжун Ли.
“Так чем же я-то тебе не угодил, подошва ты вяленая?!” — вскричал Тарталья мысленно. А вслух ответил, сперва опять рассмеявшись:
— Нисколько, нисколько, господин Чжун Ли. Ваши развлечения интересуют меня, лишь когда меня же и касаются.
Чжун Ли искоса взглянул на него, и Тарталья ответил бесстыдной улыбкой. Пусть знает, чего лишается.
И Чжун Ли догадывался.
Вновь они встретились через несколько дней, накануне Церемонии Сошествия. Чжун Ли завершил все приготовления и с сентиментальностью, которую никогда за собой не признавал, посвятил этот день воспоминаниям. Он поднялся в небо на рассвете. Он любил это время. Время, когда засыпают ночные птицы и пробуждаются поющие на свету, когда горы хранят своими тенями ночь, будто пытаясь её задержать, а потом, шаг за шагом, неохотно уступают дню. Когда поднимают головы к солнцу цветы, покрытые росой, а облака, среди которых парит золотой дракон, сами светятся золотом и отливают нежным розовым. Он любил вдыхать холодный разреженный воздух, скользить между скал, огибая их острые пики, и свобода и радость вновь наполняли его.
Когда солнце немного поднялось, он спустился ниже, скрывая своё тело в утренней дымке, чтобы лучше разглядеть Ли Юэ. И тут к своему удивлению заметил далеко внизу Тарталью.
Тот, разумеется, даже в такой ранний час нашёл неприятности на свою голову. Не то чтобы такие, какие могли бы ему серьёзно угрожать — всего лишь банда разбойников, то ли не угодивших ему, то ли просто попавшихся на пути — с ним никогда точно не скажешь. В любом случае, Тарталья мог легко с ними справиться, и вовсе не он заинтересовал Чжун Ли. Он незаметно опустился за гребнем горы, принял человеческий облик и направился к ним.
Тарталья произносил вдохновенную речь, вызывавшую на лицах разбойников не внимание, а, скорее, напряжённое тщание понять, о чём он говорит. Пара человек из них первыми заметили Чжун Ли, Тарталья мгновенно уловил потерю интереса к его речи и резко обернулся.
— Чжун Ли! — с удивлением крикнул он. — Неужто ты так беспокоишься о моём благополучии, что поднялся так рано и проделал такой путь, идя по мои следам? Кстати, не знал, что у тебя дар следопыта.
Он всё ещё был слегка задет недавним отказом Чжун Ли, но не намеревался ничего демонстрировать. И в этот раз ему удавалось лучше.
— Твоя безопасность — мой безусловный приоритет, — учтиво ответил Чжун Ли.
Тарталья расхохотался.
— Она не стоит твоего беспокойства. Дай мне минуту, я разберусь тут — и весь твой.
Последнее должно было напомнить бесчувственному гробовщику, каких наслаждений он лишился, и намекнуть, что ещё не всё потеряно.
Чжун Ли подошёл ближе и встал рядом с ним.
— Что же, позволь узнать, ты не поделил с этим достойным сострадания отребьем?
— Эй! — крикнул самый смелый из отребья.
Тарталья нетерпеливо шикнул на него. Вот только не надо портить ему флирт.
— Я поручил им совсем небольшое, крошечное, незначительное дельце, — беззаботно принялся рассказывать он, — а эти мерзавцы ничего толком не сделали, но решили свалить с моими деньгами.
— Не знал, что ты прижимист.
— Так это самое обидное! Я щедр, как бог! Я швыряю мору, как сам Моракс, начинаю раньше, чем открою глаза, и заканчиваю только в ночи, когда эти прекрасные дарящие руки, — и он вытянул руки и покрутил кистями, — совершенно обессилят от благотворительных усилий. И они решили ограбить такого благодетеля! Скажи, разве не постыдно?
— Весьма постыдно, — покладисто согласился Чжун Ли. Руки и правда были красивые.
— Хватит болтать! — рявкнул вдруг главарь и вышел вперёд с мечом наперевес. — Хочешь своих денег — попробуй отбери.
— Попро… — Тарталья аж задохнулся от потрясения. — Попробуй? Попробуй?! Я?!
Но тут Чжун Ли сделал шаг вперёд.
— Позвольте уточнить один момент.
Главарь недобро взглянул на него. Тарталья ещё пыхтел.
— Разве не ваша… — Чжун Ли обвёл банду рукой, — организация, заключила с другой подобной… артелью договор, в условиях которого были подробно описаны границы ваших территорий и в котором вы обязались не предпринимать никаких действий на территории, закреплённой за вашими… коллегами?
Главарь насторожился.
— А тебе откуда знать?
— Так ли обстояло дело три с небольшим месяца назад, и был ли договор заключён на постоялом дворе в получасе ходьбы к югу отсюда? — настаивал Чжун Ли.
Тарталья перестал пыхтеть и теперь с интересом наблюдал за происходящим, скрестив руки на груди.
— Да если и так, тебе-то что? — с вызовом ответил главарь. — Ты из той шайки? Так воротись и скажи, что мы чихали на этот идиотский договор. Кто что может — тот то и берёт, вот и весь закон у таких, как мы.
— Нет, я не из “той шайки”, — ответил Чжун Ли, и вдруг голос его стал жёстче и словно глубже, и Тарталья с любопытством перевёл взгляд с главаря на него. — Но вы на земле Ли Юэ, а здесь контракт, даже заключённый между мерзавцами, священен. Ты сознаёшься в нарушении контракта?
— Чего? — насмешливо протянул главарь. — Да плевал я на эти правила. Скажешь, Архонту есть дело до меня?
— Ты удивишься, — ответил Чжун Ли. — Архонту есть дело до всех, кто нарушил его закон.
— Так передай и ему, истинно ты верующий, что мне плевать, — ответил главарь — и раньше, чем он договорил, в руках Чжун Ли появилось копьё.
— Ты признаёшься, — сказал он, — и понесёшь наказание.
И, на глазах изумлённого Тартальи, ринулся в бой. Зрелище было отменным, и Тарталья следил, приоткрыв рот — что редко себе позволял, помня о хороших манерах. Чжун Ли был хорош. Сложно было, конечно, по-настоящему оценить его силу, когда он сражался с соперниками, настолько ему уступавшими, но Тарталья видел его мастерство. И наслаждался тем, что видел. Чжун Ли был быстр, его движения — отточенны, и каждый его удар достигал цели. Он двигался с такой уверенностью и лёгкостью, с такой головокружительной точностью — в какой-то момент Тарталья поймал себя на том, что затаил дыхание, глядя на него. Не зря он всегда хотел увидеть это. Не зря он всегда, всегда подозревал, что за этим безукоризненным, мучительно бесстрастным фасадом есть что-то ещё, что-то, что горит, как неугасимый огонь, как пламя войны. Чжун Ли обрушивался на врагов с такой яростью, будто они оскорбили его лично и исключительно глубоко. Тарталья даже не подозревал, что в Чжун Ли может быть столько гнева, и теперь ликовал, глядя на него настоящего — ибо именно это было для Тартальи самой сутью, мерилом каждого человека. Архонты, как же хорош он был в бою.
Когда Чжун Ли закончил, и остатки банды, клянясь в верности законам Ли Юэ, поспешно ретировались, Тарталья наконец с чувством сказал:
— Не знал, что ты так набожен.
Чжун Ли подошёл, взглянул ему в лицо и ответил своим обычным голосом.
— Законы Ли Юэ едины для всех.
Тарталья сделал шаг ближе и встал к нему вплотную, так, что Чжун Ли ощущал его дыхание на губах.
— Пожалуйста, умоляю, сразись со мной, — выдохнул Тарталья. — Мне очень надо.
Чжун Ли после боя дышал едва ли чаще обычного, и сердце его билось разве что на доли секунды быстрей, и почему-то это привлекало Тарталью ещё больше.
Чжун Ли улыбнулся, не разжимая губ. Тарталья уже забыл о своём прошлом унижении, он был в новом бою и только этот имел значение. Впервые он так остро осознал, что до смерти, до безумия хочет Чжун Ли и готов добиться своего любой ценой, на этот раз он не уйдёт.
Тарталья почти прижался к Чжун Ли, положил ладонь ему на грудь и с ликованием почувствовал, как наконец его сердце забилось чаще.
— Мы сейчас о сражении говорим? — всё с той же улыбкой спросил Чжун Ли, и Тарталья, услышав, что его голос стал чуть ниже, улыбнулся в ответ со всем бесстыдством, на которое был способен.
— Поверь, об этом тоже, совершенно определённо, — шёпотом ответил он. — Я даже готов заключить контракт, чтобы ты не слился.
— Достаточно их на сегодня, — возразил Чжун Ли.
Что-то в Тарталье заставляло Чжун Ли забыть обо всём, желать его, с этой его дурацкой задиристостью и улыбкой, говорящей откровенней тысячи слов — а, может быть, именно они. Для Тартальи всё было как бой, и секс для него был видом сражения — Чжун Ли видел, чувствовал это, и после боя это сводило его с ума. Он сам жаждал именно этого. Бой, как всегда, пробудил его, наполнил его тело жаром и жизнью, радостью, яростью, и Тарталья был живым воплощением всего этого, обещанием, жаждой. Тарталья не хотел Чжун Ли. Тарталья, сам того не зная, желал Моракса. И Моракс ответил ему.
Чжун Ли обхватил его рукой за талию и с силой прижал к себе, и Тарталья откликнулся мгновенно: обвил его шею рукой и жадно впился ему в губы. И Чжун Ли был таким, каким он себе представлял, каким видел и воображал его себе во время недавнего боя: его поцелуй был требовательным, жадным, и Тарталья отвечал ему таким же напором, и не смог не улыбнуться, одновременно сильнее раскрывая губы, когда Чжун Ли положил руку ему на затылок и прижал его голову сильнее к себе.
А потом Чжун Ли оторвался и повёл его за собой.
— Что, куда? — ошалело спросил Тарталья.
— Ты, надеюсь, не планировал заняться любовью на дороге? — ответил Чжун Ли, не останавливаясь.
— А, на дороге нет, — пробормотал Тарталья, — на дороге нас может переехать телегой.
Чжун Ли, не оборачиваясь, хмыкнул.
Тарталья помолчал немного, тяжело дыша и послушно идя за ним, а потом вдруг сказал:
— Заниматься любовью… Серьёзно, так вообще ещё кто-то говорит? Ты знаешь, я не против, если ты просто меня трахнешь. Или я тебя. Короче, если мы обоюдно потрахаемся. Займёмся сексом. Завалим друг друга. По…
Но тут Чжун Ли дёрнул его к себе и прижал, так, что на мгновение Тарталья задохнулся, и хрипло выдохнул ему в губы:
— Помолчи.
Чжун Ли бросил на траву свой длинный камзол — и когда, раздевшись и дав раздеться Тарталье, потянул его на землю и уложил на плотную и мягкую ткань, Тарталья тихо застонал от неожиданной нежности и осторожности, с которой он это сделал. Чжун Ли провёл ладонью по его волосам и отбросил маску, о которой Тарталья забыл, и этот жест заставил Тарталью выгнуться ему навстречу. Он хотел драки, битвы, и в то же время отдаться этой власти, которой дышало тело Чжун Ли, которая теперь отражалась в его глазах, будто он дал ей волю, и Тарталья тянулся к ней, тянулся, чтобы сразиться с ней и быть подчинённым ею, и ощутить собственную власть, заставив Чжун Ли тонуть в его податливости. И он тянул его к себе, заставляя прижаться всем телом, чувствуя бедром его твёрдый член, и тёрся о него своим, и выгибался, но Чжун Ли снова с силой придавливал его к земле, и проводил ладонью по его плечу, по рёбрам, приподнимал ему бёдра и сжимал ладонями ягодицы, раздвигал их, и наконец — ласкал и растягивал его пальцами. И когда Чжун Ли развёл и задрал ему ноги, приподнялся и упёрся в него членом, Тарталья застонал снова. Чжун Ли провёл ладонями по его рукам, обхватил запястья и на мгновение замер, тяжело дыша и глядя ему в лицо. Тарталья ошалело улыбнулся и сипло шепнул:
— Не упусти момент. А то опять вспомнишь о важных делах и скажешь “не сегодня”.
Чжун Ли улыбнулся криво — Тарталья никогда не видел, чтобы он так улыбался, и это заводило его ещё больше — и шепнул в ответ:
— Не сегодня.
А через мгновение Тарталья хватал ртом воздух, впуская в себя член Чжун Ли, твёрдый как камень и больше, чем Тарталья в скромности своей ожидал — но в точности такой, как в распутстве своём надеялся. Он вскрикивал и то норовил отпрянуть, то сам двигался навстречу, пока Чжун Ли не обхватил его бёдра ладонями и не втолкнулся в него целиком, заставив вскрикнуть громче, и Тарталья то кусал губы, то раскрывал их шире, чтобы глубже вдохнуть, и, запрокидывая голову, скользил пальцами по спине Чжун Ли, чувствуя, как мышцы напрягаются под его руками. И если Чжун Ли пытался перевести дух, Тарталья хищно улыбался и сам двигался на его члене, заставляя Чжун Ли стонать. Он не собирался позволять ему сдерживаться, он хотел выпить до дна его огонь и ярость, заставить его отдать их до капли, до последней крошечной капли, которую он выжмет из его члена, сжимая его крепче, а потом расслабляясь, чтобы дать ему войти до предела, а потом снова сжимая, вынуждая Чжун Ли резко вдыхать сквозь зубы — только чтобы потом снова впустить его в себя так легко, чтобы у него перехватило дыхание и чтобы он задвигался быстро и властно, а Тарталья откинул бы голову, закрыл глаза и дышал, широко раскрыв рот, и позволял ему брать себя, наслаждаясь собственной властью над его силой. Потому что он покорил её, обвил, как вода обвивает сушу, и упивался ею, принадлежащей ему.
Чжун Ли, тяжело дыша, повалился на спину рядом с ним. Тарталья не без труда свёл и медленно разогнул ноги. А потом повернулся на бок и провёл ладонью по груди Чжун Ли.
— На ужин-то пригласишь? — слегка заплетающимся языком спросил он.
Чжун Ли взглянул на него, провёл пальцами по его скуле, и лицо у Тартальи вдруг стало растерянным, словно никто никогда не был нежен с ним.
— Приглашу, — ответил Чжун Ли.
Тарталья поспешил закончить к вечеру свои дела и пришёл к нему. И был дым благовоний, и слабый запах духов от шёлковых простыней, и свет золотых фонарей, пробивающихся сквозь ставни, и нежность, которой он не ждал, но теперь желал не меньше ярости. И была горячая кожа Чжун Ли, и его влажные от пота волосы, его страсть, его жажда, и Тарталья изгибался в его руках, ласкал его языком, целовал его бёдра, облизывал его член, обхватив губами, и Чжун Ли тихо стонал, сжимая в пальцах его волосы, а потом Тарталья поднимал лицо и облизывал припухшие губы. А позже стоял, расставив ноги и обхватив балку кровати, и вскрикивал, когда Чжун Ли вздёргивал его на своём члене, и сам опускался на него глубже, откидывая голову на плечо Чжун Ли, а тот прижимал его к балке, положив свои ладони поверх его и крепко сжав, и трахал, пока Тарталья не начинал оседать, обессиленный и задыхающийся, и тогда Чжун Ли обхватывал ладонью его член и позволял откинуться себе на грудь и кончить, закрыв глаза и запрокинув голову, а потом, когда он расслаблялся в его руках, целовал его в шею, в плечо, удерживал нежно, отчего лицо у Тартальи становилось почти беззащитным, и двигался в нём, наслаждаясь его мягкостью, и кончал сам, а потом подхватывал его, клал на кровать и давал ему обвить свою шею руками и поцеловать в губы. И золотистый свет падал Тарталье на лицо, и его кожа казалась янтарной в нём, и Чжун Ли закрывал глаза и целовал его долго и неторопливо, и не отпускал до самого утра, в последнюю ночь Властелина Камня.
На следующий день Властелин Камня пал с небес, и Ли Юэ лишился своего архонта. Как и все, Тарталья был уверен в этом — правда, скорбел не сильно. Ему не было дела до самого Гео Архонта, его волновало лишь его Сердце. Потом Тарталья, конечно, оценил иронию ситуации.
В следующие дни они виделись с Чжун Ли, но только по делам. Тарталье было не до развлечений, сейчас Чжун Ли был для него лишь инструментом, хотя удовольствие от общения с ним он, как всегда, получал, особенно когда повесил ему на шею этого загадочного героя, в происхождении которого ещё надо будет разобраться на досуге. Чжун Ли, как всегда, витал в облаках, поэтому Тарталья сразу отсыпал Итэру моры, чтобы процесс не застопорился, и потом хохотал, видя его лицо после близкого знакомства с Чжун Ли и его необъяснимых отношений с деньгами.
Не сказать чтобы Тарталья не вспоминал утро и ночь, проведённые с Чжун Ли. Он думал о них почти всё свободное время. Иногда, встречаясь взглядом с Чжун Ли, он видел в его глазах отражение собственного желания. Он давал волю своим намёкам, а Чжун Ли, как всегда, сохранял загадочность и невозмутимость, хотя пару раз всё же улыбнулся почти так же, как улыбался тогда, среди скал, прижимая Тарталью к земле. Тарталья каждый день думал, что сможет нагрянуть к нему вечером, но ситуация только осложнялась, и у него не было времени. Всё вроде бы складывалось в его пользу — до того самого боя с Итэром, потрясшего Тарталью. Он был побеждён, и он был обманут. Властелин Камня жив, Тарталья не ожидал от честного бога такого коварства. Дел у него стало ещё больше. И он не жалел сил. Он был уязвлён и зол и больше не собирался проигрывать. Чжун Ли он почти не видел и меньше теперь думал о нём, занятый собственными переживаниями.
Чжун Ли тоже хватало забот, но половина из них сводилась к тому, чтобы следить за действиями Тартальи, и, так или иначе, он вновь и вновь возвращался мыслями к нему. Его не смущало, что Тарталья инструмент в его руках, и всё же какой-то инстинкт не позволял ему вновь слишком сближаться с ним в эти дни. Возможно, он не хотел отвлекаться — а возможно, опасался, что Тарталья ходит слишком близко к истине, чтобы не разглядеть её, дай ему малейшую подсказку. Но он вспоминал о времени, проведённом с ним, и это время казалось ему лучшим за многие годы. Ему было легко с Тартальей, он будил в нём желание и давал утолить его, и сам утолял своё с такой страстью, так откровенно, с такой радостью, что напоминал Чжун Ли о другом, кто был полон такой же радости и страсти и с кем он был счастлив, как никогда больше. Одни воспоминания тянули за собой другие, Чжун Ли надолго задумывался, погружаясь в них, и, возвращаясь к реальности, редко испытывал радость.
Но план близился к развязке, и Чжун Ли отбросил все лишние мысли, чтобы быть наготове. Вот-вот, благодаря Тарталье, всё должно было решиться, и Властелин Камня должен был исчезнуть навсегда или вернуться на защиту своей земли.
— Госпожа, — сказал Тарталья и на мгновение преклонил колено, чтобы тут же подняться. — Гео Архонт так и не появился. Что мне сделать теперь?
— Ничего, — беззаботно ответила Синьора.
Тарталья опешил.
— Ничего? — переспросил он.
— Ничего, — раздался за его спиной голос Чжун Ли. Тарталья резко обернулся к нему, а потом обратно к Синьоре.
Синьора пожала оголёнными плечами и обворожительно улыбнулась.
— Всё сделано, Тарталья, и сделано на славу. Мы довольны тобой, и Гео Архонт тоже. Верно?
— Безусловно, — ответил Чжун Ли, подойдя и встав рядом с ней. — Контракт выполнен безупречно.
— Контракт? — глухо повторил за ним Тарталья.
— Я заключил контракт с Фатуи, — подтвердил Чжун Ли. — Синьора… вернее, в первую очередь именно ты помог мне удостовериться, что Ли Юэ готов прожить без помощи своего архонта и что я могу уйти на покой.
Тарталья молча смотрел на него. Чжун Ли видел, как в нём закипает гнев, злость, стыд, которые он виртуозно держит под замком, но которые заставляют подрагивать его пальцы. Он ожидал, что Тарталья будет оскорблён, но сила его реакции удивила его. В конце концов, разве такое уж большое значение имело его неведение?
— Моракс? — наконец сказал Тарталья. — Ты — Моракс?
Чжун Ли кивнул.
— Да. Я надеюсь, ты простишь меня за этот обман, но я не мог раскрыть тебе правды.
Синьора хлопнула в ладоши.
— Что ж! Всё прошло великолепно. Приятно иметь дело с Богом контрактов. Мы получили Сердце Бога, а ты, Властелин Камня — свободу.
— Конечно, — с наигранной весёлостью воскликнул Тарталья и рассмеялся, но не обычным своим смехом, в котором слышалось такое подкупающее добродушие и задор, а вымученным, злым, и Чжун Ли вновь удивился тому, насколько же сильно он задет, раз не может сдержать эмоции. — А я получил все шишки! Хотя приятно сознавать, что, даже не имея представления, чем занимаюсь, я сработал блестяще, как всегда.
— Я рада, что ты не разворчался, — проворковала Синьора и коснулась пальцами его подбородка. Тарталья побелел и сжал зубы. — Ты славно сработал, Тарталья, я обязательно упомяну это в своём докладе Императрице.
“Пожалуй, если бы это не повлекло за собой последствий, он бы убил её на месте”, — подумал Чжун Ли.
И был совершенно прав.
Но Синьора была не единственной в списке Тартальи.
Синьора развернулась, чтобы уйти, и Чжун Ли собрался было последовать за ней, но Тарталья сказал так резко, что от неожиданности он остановился:
— Подожди.
Синьора вышла, оставив их одних в большой чуть затенённой занавесками комнате посольства. Когда Чжун Ли обернулся, Тарталья уже стоял рядом с ним.
— Ты обманул меня, — дав волю своей ярости, прошипел он.
— Контракт связывал меня, — спокойно ответил Чжун Ли, — я не мог тебе рассказать, даже если бы хотел.
— Ты не мог мне рассказать! — взорвался Тарталья. — Какой я идиот, какой кретин, правда всё время была перед глазами, а я даже ухом не вёл! Валенок!
— Ты очень помог мне, — заметил Чжун Ли.
Тарталья толкнул его ладонями в грудь, и Чжун Ли покачнулся.
— Ты врал мне! — рявкнул он. — Ты держал меня за идиота, я с самого начала был для тебя чем? Чем-то вроде разводного ключа? Нет, погоди, не походит. — Он сделал наигранную паузу, положив руки на бёдра и постучав по ним пальцами, а потом снова рявкнул: — Я был заводным зайцем!
— И ты великолепно справился с задачей, — с тем же выводящим из себя спокойствием талдычил Чжун Ли, как будто это сейчас имело для Тартальи значение. Он подался ближе и сказал подрагивающим голосом:
— Меня никогда. Никто. Так. Не унижал. Моракс.
То, как он выплюнул это имя ему в лицо, разозлило Чжун Ли. Он, так старавшийся быть человеком, оказался не готов к тому, что кто-то позволит себе говорить с ним, как с человеком. И он захотел напомнить Тарталье, что тот имеет дело с архонтом.
— Я не обязан был отчитываться перед тобой.
Но Тарталья, оказывается, не забывал. Он всплеснул руками.
— Ты позволил мне трахнуть тебя, лишив меня удовольствия знать, что я трахаюсь с архонтом!
— Теперь ты знаешь, — холодно ответил Чжун Ли. — Так лучше?
— Значительно, — со всем ядом, на который был способен, заверил его Тарталья. — И ты должен мне бой.
— В любое время.
Тарталья будто только ждал этого. Он выхватил клинки, взметнув вокруг брызги воды, и прокричал в лицо Чжун Ли, прижав один из клинков плашмя к его шее:
— Почему ж не сейчас?
— Как пожелаешь, — ответил Чжун Ли и оттолкнул его. Вокруг него закружился щит, но Тарталье было плевать. Тарталья рванулся вперёд, давая выход своей уязвлённой гордости и злости. Он ненавидел Чжун Ли в этот момент, и в то же время у него захватывало дух от мысли, что он — архонт. Древнейший и, возможно, самый сильный из богов Тейвата. Теперь Тарталья знал о нём всё. “Он не человек”, — говорил себе Тарталья, — “он даже не понимает, почему ты так бесишься”, но это только усиливало его злость и жгучее чувство стыда за то, что он был так грубо обманут.
— Ты архонт лжи! — с издёвкой прокричал он, делая выпад за выпадом, каждый из которых Чжун Ли отражал. — Я доверял тебе!
— Не неси чушь, — ровно отвечал Чжун Ли. — Никто из нас не доверял другому, и в здравом уме не станет. Будто ты мне не лгал.
Тарталья расхохотался и сделал новый выпад, крутанувшись вокруг себя и скользнув под рукой Чжун Ли, так, что едва не застал его врасплох.
— Давай заключим контракт! — предложил он. — О том, что никто из нас не скажет друг другу ни слова правды. Это будет честно. И ничего не изменит.
Чжун Ли сделал неуловимое движение и вышиб из руки Тартальи клинок. Тот молнией метнулся за ним и схватил раньше, чем он коснулся пола.
— С давних пор я предпочитаю не заключать контракты с теми, кто мне симпатичен, без крайней нужды, — сказал Чжун Ли.
Тарталья остановился в нескольких шагах от него и развёл руки с клинками в стороны. Он был невероятно хорош в своей спущенной с поводка ярости, и в каком-то смысле Чжун Ли наслаждался им таким. Тарталья хорошо скрывал свою суть, но так же, как он чуял Моракса за пеленой образа Чжун Ли, так и Чжун Ли видел за великолепной, тончайшей маской его добродушия и веселья тьму, силу, об источнике которой догадывался и которая теперь показывала себя в этой необузданной злости, яростной насмешке, с которой он говорил с ним.
— Так я тебе симпатичен! — с издевательским изумлением воскликнул Тарталья. — Ты поэтому меня обманул? Любишь обманывать тех, кто тебя любит? Как несчастного заточённого тобой дракона?
Взгляд Чжун Ли на мгновение сверкнул, и Тарталья возликовал.
— Ты же любил его, да? — продолжал он, испытывая восторг от того, что причиняет Чжун Ли боль. — Но это не помешало тебе запереть его в клетке. — Он усмехнулся. — Бедный Аждаха.
Чжун Ли резко вдохнул и на секунду прикрыл глаза. Тарталья рассмеялся и метнулся к нему, подняв клинки. Чжун Ли отразил его выпад жёстче, чем до этого. Тарталью отбросило к стене, он не удержался на ногах и упал, крутанулся вокруг себя и поднялся на одно колено, уже без улыбки, его глаза горели бешенством.
— Хватит, — властно сказал Чжун Ли, отведя копьё в сторону. — Тебе не победить меня.
— Так уверен, — прошипел Тарталья. — Так упоён своим величием. Думаешь, что всё знаешь и непобедим. — Он медленно поднялся на ноги, не сводя с Чжун Ли глаз. — Так посмотри же на меня теперь, — глухо проговорил он и надвинул маску на лицо. — Посмотри на Предвестника Фатуи.
И Чжун Ли смотрел. Наконец он видел его истинную форму — того Тарталью, что до времени был скрыт, но всегда существовал, всегда жил там, в глубине, готовый выйти на свет и только ждущий своего часа.
Облик Тартальи менялся. Он раскинул руки и запрокинул голову, словно давая этой силе поглотить себя. Она вытянула его вверх, сделав выше, покрыла бронёй, наполнила его мышцы силой, вложила ему в руки оружие — то же, что и у Чжун Ли: копьё. Гутой синий дым на мгновение окутал Тарталью, а когда развеялся и Тарталья вновь посмотрел на Чжун Ли — у него не было лица, лишь маска.
— Бездна, — без удивления проговорил Чжун Ли. — Ты думаешь, я не знал, что твоя сила оттуда?
— Моя сила только моя, — ответил Тарталья, и его голос был ниже, глубже и резонировал, словно под маской была пустота. — Я заслужил её.
Он с силой крутанул копьё в руках и сделал шаг навстречу Чжун Ли.
— Тебе не понять этого, — сказал он. — Ты был рождён богом. Я отдал всё за свою силу, я вырвал её, я заслужил её, — повторил он. — И от этого она только сладостней и крепче. Все мучения стоят её. Весь мир стоит её. Весь мир за то, чтобы сразиться с богом.
И он рванулся вперёд.
Он был сильнее, намного сильнее, чем раньше, хотя и раньше он был далеко не слаб. Теперь начался настоящий бой. Чжун Ли больше не сдерживал собственную силу, разве что для того, чтобы не убить, если ему предоставлялся шанс. Но Тарталья не давал много шансов. Он обрушивал своё копьё на Чжун Ли, метя в самое сердце, и копьё Чжун Ли звенело, отбивая его удар. Он скользил вокруг, пропадал из одного места и появлялся в другом, и метал свои синие молнии, заставляя Чжун Ли двигаться быстрее, реагировать на каждый выпад, отражать его атаки обратно, и, казалось, только ликовал, вынуждая его драться в полную силу.
— Я не хочу тебя убивать, — сказал Чжун Ли, улучив момент.
— А я тебя — хочу! — почти с отчаянием крикнул в ответ Тарталья. — Ведь ты всё равно мёртв, правда? Ты унизил меня, ты воспользовался мной! Я не служу тебе, Моракс! Я служу только своей Императрице, и никто не имеет права использовать меня.
Он начал уставать, и Чжун Ли с удивлением заметил это. Его движения стали тяжелей, каждый выпад давался всё с большим трудом, словно сила Бездны пожирала его изнутри. Но он не отступал. Чжун Ли следил за ним, его собственные эмоции уже улеглись, и он всё яснее видел, как силы покидают Тарталью. Наконец он дал ему добраться до себя и плашмя прижать копьё к своему горлу. Одно движение — и Тарталья мог победить в этом бою. Но он замер, тяжела дыша, и Чжун Ли твёрдо сказал:
— Довольно.
— Ты мне не указ, — едва выговорил Тарталья, и Чжун Ли ощутил то дикое напряжение, которым он удерживал остатки своей силы. Но в следующее мгновение Тарталья вздрогнул, сделал ещё одно невозможное усилие, чтобы удержаться на ногах, но всё-таки рухнул, обессиленный, на колени у его ног. Броня растворилась в воздухе, Тарталья болезненно застонал, будто из него тащили клинок, пронзавший его насквозь, дрожащей рукой стянул с лица маску, человеческий облик вернулся к нему и он тяжело опёрся на руки, прерывисто дыша.
Чжун Ли отбросил копьё и опустился на колени рядом с ним.
— Лучше? — спросил он.
— Хуже, — честно признался Тарталья. Ничего не было хуже, чем эти моменты, когда питавшая его сила требовала свою цену и покидала его.
Чжун Ли всё ещё был в некотором замешательстве. У него и в мыслях не было нанести Тарталье оскорбление, и он всё ещё был поражён и даже немного раздосадован его реакцией. Неужели только неведение привело его в такое бешенство, что он был готов рискнуть собственной жизнью, лишь бы расквитаться с Чжун Ли? Тарталья был совершенно измучен, и Чжун Ли видел это. Он не просто устал, а словно все силы были выжаты из него. Чжун Ли никогда не видел его таким бледным, осунувшимся, и лицо его никогда не было так напряжено от боли. Чжун Ли хотелось быть с ним нежным и умерить то чувство вины, которое он вдруг испытал.
— Я не мог нарушить контракт и рассказать тебе правду, — мягко сказал он. — Я не думал, что это так сильно тебя оскорбит.
— Ой, да иди ты, — слабо ответил Тарталья.
— Я уйду, если хочешь.
Тарталья застонал. Иметь дело с архонтом всё-таки не так весело, как он представлял. Чжун Ли мог быть смертельным занудой. Но сейчас Тарталья уже почти не испытывал злости. Он был вымотан, всё тело болело, голова раскалывалась, он чувствовал, как сочатся кровью приоткрывшиеся шрамы — так было всегда, каждый раз, цена была высока, но он ни за что в жизни не отказался бы от своей силы. И тут он вдруг подумал, что между ним и Чжун Ли не осталось тайн. Теперь, когда злость отступила, выплеснутая, и не осталось ничего, кроме усталости, он вдруг понял: он завалил архонта. Он понял всё — почему его так мучительно тянуло к Чжун Ли, откуда в нём такая сила, почему он такой, какой есть, даже эти неловкие моменты непонятых шуток стали ему ясны. И он сражался с архонтом. Он сражался с архонтом! Возможно, самый важный бой в его жизни. А из-за Чжун Ли и его вранья он был неподготовлен! Он мог бы показать себя лучше!
— Я могу лучше, — всё так же слабо, но с вызовом, сказал он и поднял глаза на Чжун Ли.
— Я не сомневаюсь, — серьёзно ответил Чжун Ли. — Бой был нелёгким.
— Ты лживая скотина, хоть и архонт. Я тебя не простил.
— Надеюсь, что ты когда-нибудь смилостивишься.
— Иди ты, — повторил Тарталья и тяжело поднялся на ноги, пошатнувшись и едва не упав снова. Чжун Ли подхватил его, и у Тартальи не было сил оскорблённо его оттолкнуть. Вместо этого он уронил голову ему на плечо.
— Так ты трахаешься с Ин Эр? — внезапно спросил он.
Чжун Ли опешил.
— Это имеет значение?
Тарталья пожал плечами.
— Вообще никакого, просто любопытно.
— Иногда.
— Говорят, она хороша.
— Правду говорят.
Тарталья самодовольно улыбнулся.
— Я знал, что ты выбираешь лучших. Я, кстати, тоже. Хоть ты и упал в моих глазах, конечно…
— Так, ясно, — перебил Чжун Ли. — Судя по болтовне, тебе уже лучше.
Тарталья хмыкнул, опёрся ладонью на его плечо и встал самостоятельно. Оглядел комнату.
— И платить за это всё мне, конечно. Не Мораксу же.
— Нет, — весело ответил Чжун Ли.
Тарталья помолчал и вдруг сказал серьёзно:
— Мне придётся уехать. Ваш план испортил мне всю репутацию.
Чжун Ли опять ощутил укол чувства вины.
— Я не подумал о том, что так выйдет. Но теперь мне жаль, что ты уезжаешь.
Тарталья слабо усмехнулся.
— Серьёзно? Архонт будет скучать по мне?
Чжун Ли положил ладонь ему на щёку и коснулся губами его губ.
— Да.
Тарталья подумал и ответил:
— Знаешь, я, пожалуй, вернусь.
Тарталья уехал тем же вечером. Он стоял на борту корабля и смотрел на гавань Ли Юэ со смешанным чувством ещё не угасшей обиды, сожаления и возбуждения. Как неудачно всё сложилось. Он недовольно покривил ртом. Он не хотел уезжать. Сейчас — совсем не хотел.
Чжун Ли смотрел на отплывающий корабль из-за своего столика, украшенного цветами и чайным сервизом тонкого расписного фарфора. Он думал о Тарталье, обо всём, что случилось сегодня, и эти мысли тоже рождали в нём чувство сожаления. Он не хотел, чтобы Тарталья покидал Ли Юэ. Раньше эта мысль ни разу не приходила ему в голову, но теперь он скучал по нему. Он вспоминал его смех, его злость, его янтарную в свете золотых фонарей кожу, вкус его губ после цветочного вина, и то, что Тарталья крикнул ему в гневе, сам не осознавая своих слов: те, кто любит тебя.
Тарталья вернулся меньше, чем через месяц, инкогнито. Чжун Ли не знал о его возвращении, пока Тарталья не нашёл его вечером за тем же чайным столиком, что и обычно.
— Господин Чжун Ли! — окликнул он. — Какая приятная встреча. Рад, что нашёл вас здесь.
— Чайльд Тарталья! — отозвался Чжун Ли, и Тарталья с удовольствием отметил в его голосе приятное удивление. — Не ожидал увидеть вас так скоро. Надеюсь, путешествие прошло благополучно.
— Вполне, — кивнул Тарталья и сел на свободное место за столиком. — Ну, как тебе жилось без меня? — перешёл он на обычный фамильярный тон. — Надеюсь, невыносимо скучно?
— Твоё отсутствие, безусловно, сказалось на яркости моих будней.
Тарталья расхохотался прежним своим беззаботным смехом. А потом вздохнул и с наслаждением вытянул ноги, откинувшись на спинку стула и закинув руки за голову. Он был счастлив снова оказаться здесь. За время, проведённое дома, он залечил своё уязвлённое самолюбие и в конце концов со свойственной ему лёгкостью отбросил обиду. Но другие воспоминания о Чжун Ли он не мог выкинуть из головы. Он снова и снова вспоминал то время, когда он мог бы догадаться по тысяче признаков, кто перед ним. Но понимая, что на самом деле у него не было никаких оснований заподозрить правду, теперь он погружался в эти воспоминания с наслаждением и весельем. И, конечно, примечал на будущее, что буквально каждый встречный может оказаться богом и не соизволить об этом сообщить. Чжун Ли сыграл хорошо, Тарталья не мог этого не признать. Но больше всего его волновали те утро и ночь, когда они были ближе всего. Теперь мысль о них вызывала в нём ещё более сильное возбуждение, чем раньше. У него прерывалось дыхание, когда он думал о том, что был с ним, не зная, кто он на самом деле, касался его, отдавался ему и чувствовал свою власть над ним — над Мораксом. Его самолюбие больше не страдало от мысли, что он был обманут, теперь оно ликовало, и он снова и снова повторял беззвучно: Моракс. Это имя было древнее и, используя его, Таралья словно касался божества, и всё сладко сжималось у него внутри от восторга. Никогда он не испытывал ничего подобного тому, что ощущал, закрывая глаза и предаваясь воспоминаниям о той ночи. Теперь он жаждал снова быть с Чжун Ли, уже зная правду. И в конце концов при первом же случае он вернулся в Ли Юэ.
Чжун Ли солгал бы, сказав, что не ждал его возвращения и не думал о нём. То и дело он возвращался мыслями к нему и к бою, после которого они расстались. Эти воспоминания будоражили его, сила и слабость Тартальи привлекали его. Мало кто так отчаянно был готов бросить вызов архонту, и это вызывало его уважение, но больше — возбуждало его. Он не знал, понимает ли это сам Тарталья, но он носил в себе семя такой древней и могущественной силы, что одно это приближало его к Чжун Ли. И близость к древнему врагу разжигала жизнь и прежний огонь в Мораксе. Но не только её. Слабость и хрупкость, которые Тарталья был вынужден — разумеется, не по своей воле — показать ему, влекли Чжун Ли не меньше. Его завораживало, с какой решимостью и готовностью Тарталья платил свою цену, с каким апломбом и ликованием бросался в бой, зная, как недолговечна его сила и как ему придётся расплачиваться за неё. Он был головокружительно смел, безрассуден, когда дело касалось битвы, отчаян и самонадеян за десятерых. Поставь его перед двумя архонтами, к которым у него личные счёты — он и тогда бы не спасовал. Казалось, Тарталья прекрасно осознавал смерть и её близость, но при этом смеялся, глядя ей в лицо. Ниже его достоинства было опасаться её.
Чжун Ли закрывал глаза и вспоминал его обнажённого, горячего и нетерпеливого, наслаждающегося каждым движением, каждым поцелуем. Тарталья был глубокой тёмной водой и сверкающей озёрной гладью, и он же был стремительной рекой, разбивающей преграды на своём пути. Он был страстным и нежным, яростным и податливым, и бой с ним был тем же самым, что секс, а секс — битвой, в которой Тарталья не намерен был проиграть, и даже его обессиленная рассеянная улыбка была знаком победы. И, открывая глаза, Чжун Ли замечал, как часто он дышит и как быстро бьётся его сердце, и жар разливался по его телу и желание вновь ощутить эту близость томило его.
Тарталья в своей манере, остроумно и легко, обрисовал ему своё пребывание дома. Чжун Ли слушал с интересом и смеялся его шуткам. Ему доставляло наслаждение слышать его голос. Тарталья ждал его смеха и каждого ответного слова — ему доставляла наслаждение одна мысль о том, кто на самом деле Чжун Ли. Иногда он снова, медленно и смакуя, мысленно произносил “Моракс” и щурился он накатившего возбуждения. Своей последней встречи перед отъездом Тартальи они не коснулись и словом.
Когда истории о Снежной закончились, Тарталья помолчал и вдруг без всякого предисловия спросил:
— Твои простыни по-прежнему пахнут духами?
Чжун Ли ничуть не смутился, по крайней мере — не показал этого.
— Не думаю, — ровно ответил он.
Тарталья ещё больше повеселел.
— Так ты что же, жил затворником?
Чжун Ли неопределённо качнул головой.
— Ты ждал меня? — спросил Тарталья, добавив голосу томности. — Другие радости уже не так тебя привлекают?
Чжун Ли улыбнулся, не раскрывая губ, и искоса взглянул не него.
— Ты напрашиваешься на ужин?
— А ты можешь его себе позволить теперь? Когда мора не сыплется у тебя изо рта, стоит его открыть?
Теперь Чжун Ли рассмеялся.
— Она никогда не появлялась таким странным способом. В любом случае — ужин с тобой я могу себе позволить. Ты всегда можешь заплатить за нас обоих.
— О, поверь, — теперь совсем уж томно произнёс Тарталья, и у Чжун Ли на мгновение прервалось дыхание, — ты расплатишься сполна.
В его спальне действительно остался только запах благовоний. Тарталья не хотел ждать и не видел в этом необходимости. Войдя, он на ходу скинул камзол и обернулся, чтобы поцеловать Чжун Ли, но тот опередил его, и Тарталья коротко горячо выдохнул, когда Чжун Ли обхватил его рукой, с силой прижал к себе и поцеловал. Именно так, как Тарталья мечтал все эти недели. И, оторвавшись через минуту, Тарталья не смог устоять и прошептал, не открывая глаз, едва слышно:
— Моракс…
Чжун Ли провёл ладонью по его спине, поцеловал в шею под ухом и шепнул, касаясь уха губами:
— Я буду благодарен, если ты не станешь звать меня так.
— Хорошо, — выдохнул Тарталья, а мысленно добавил: пока что. Я подожду.
Они оба ждали этой встречи, Тарталья понял это сразу, и это сводило его с ума. Чжун Ли был нетерпелив, он впивался горячими губами в его кожу, и его руки иногда подрагивали, лаская его, а мышцы были напряжены, и Тарталья заставлял его стонать, сдавливая их пальцами, вцепляясь ногтями ему в спину. Чжун Ли подтолкнул его перевернуться на живот и придавил своим телом, жадно целуя в шею. “Правда, что ли, хранил целибат?” — думал Тарталья, чувствуя, как Чжун Ли прижимается твёрдым членом к его ягодицам и с силой трётся об них, и подавался ему навстречу, приподнимая бёдра, и сам тёрся членом о шёлковые простыни, прикусывая губы и загребая шёлк пальцами. И наконец застонал, не в силах больше терпеть:
— Пожалуйста… Пожалуйста… Я же ради этого вернулся, трахни меня…
И Чжун Ли больше не заставил его ждать. Тарталья вскрикнул и выгнулся, когда Чжун Ли сходу втолкнул в него член до предела, не нежничая и не осторожничая, и от этой почти грубости у Тартальи в глазах потемнело от возбуждения. О да, успел подумать он, именно так должен брать тебя архонт. Он в своём праве. И едва расслышал, когда Чжун Ли наклонился к его уху и шепнул:
— Всё хорошо?
— Да, да, — выдохнул Тарталья и попытался податься к нему, и тут же протяжно застонал, поняв, что двинуться некуда, что Чжун Ли вжимает его в кровать бёдрами и держит на своём члене, протолкнув его так глубоко, как мог. — Не останавливайся, — едва выговорил Тарталья, и это было всё, что Чжун Ли хотел от него услышать.
С Тартальей можно было забыть об осторожности, и Чжун Ли терял голову от того, как он жаждал его силы и власти, как кричал и инстинктивно рвался, когда Чжун Ли вгонял в него член, а потом тут же сам подавался к нему, не желая отпускать, сам насаживаясь так глубоко, как мог, и стонал, ёрзая на нём, раздвигая ноги шире, приподнимаясь на локтях — и падая обратно на подушку. И тогда Чжун Ли снова с силой вталкивался в него, и двигался, глубоко и жёстко, заставляя его стонать не переставая, а потом, прижимаясь щекой к подушке, комкать в руках простыню, когда Чжун Ли сжимал в кулаке его волосы и удерживал его, заполнив целиком и заставляя изнывать от желания. Тарталья готов был душу продать тысяче демонов в эти моменты, когда он не мог двинуться, чувствуя себя вот так насаженным на член Чжун Ли и полностью в его власти, и изнывал, как и хотел Чжун Ли, от желания одновременно так же сильно ощущать его в себе и заставить его снова двигаться, так же жёстко и властно, так же жадно и нетерпеливо. И когда он продолжал, Тарталья отдавался ему со всей страстью, но ждал, ждал когда он совсем потеряет голову, когда задвигается быстро и порывисто, доводя их обоих до предела, и со стоном кончит в него, и вот тогда, почувствовав себя совершенно принадлежащим ему, а его — совершенно в своей власти, кончал, упиваясь этой властью над архонтом, который так безумно хочет обладать им и не может насытиться.
Это была долгая ночь, и если до неё в самой глубине души Тарталья ещё хранил остатки обиды, то теперь он полностью восстановил своё самолюбие. Он был опьянён страстью Чжун Ли и своей собственной. Он лежал в его руках, уставший и довольный, и улыбался, когда Чжун Ли рассеянно поглаживал его по плечу или проводил ладонью по бедру. Он так и заснул, положив голову ему на грудь и чувствуя его всё ещё горячую ладонь у себя на пояснице.
Тарталья проснулся от того, что Чжун Ли принёс завтрак. “Старая закалка, — с удовлетворением подумал он, — галантен, как будто не драл меня как сидорову козу всю ночь”.
Он никуда не спешил, но у Чжун Ли были какие-то дела через несколько часов.
— Так я останусь у тебя, может? — спросил Тарталья. — У меня вообще ни на что нет сил, да и дел особо нет. Милеллиты, опять же, по углам шкерятся.
— Оставайся, — улыбнулся Чжун Ли.
Тарталья потянулся к нему и обнял за шею.
— Ты ведь вернёшься ко мне? — с ухмылкой спросил он.
Чжун Ли вместо ответа задумался, и Тарталье это не понравилось.
— Ты кое-что сказал в нашу прошлую встречу, — наконец прервал паузу Чжун Ли.
Тарталья отпустил его и слегка смутился, что случалось с ним редко.
— Да, об этом… — неохотно сказал он и вздохнул. — Я был очень зол. Извини. Но ты сам напросился.
— Ты был прав. Насчёт… — Чжун Ли запнулся и выговорил словно через силу: — насчёт дракона.
Тарталья снова вздохнул и прикрыл глаза.
— Аждаха. Ладно, прости. Мне не стоило. Я даже не был уверен, что попаду в цель.
— Я хочу быть честен с тобой, — продолжил Чжун Ли и поднял на него взгляд.
Тарталья весело улыбнулся.
— Это что-то новенькое.
Чжун Ли тоже заставил себя улыбнуться.
— Не во всём. Но кое в чём.
— А, так понятней, — согласился Тарталья.
Чжун Ли явно нелегко давался этот разговор, и Тарталья был заинтригован. Чжун Ли всегда был спокоен и уверен в себе, и если не хотел о чём-то говорить, то просто не делал этого, оставаясь таким же уверенным и спокойным. Но сейчас всё было иначе. Он будто хотел и не хотел этого разговора и с трудом подбирал слова.
— Ты сказал, что любишь меня, — наконец проговорил Чжун Ли.
Тарталья был потрясён.
— Я?! Я ничего такого не говорил!
— Не прямо, но ясно, — настаивал Чжун Ли.
— Что?! — Тарталья уже ничего не понимал. И всё же, всем своим здравомыслием отрицая такую сентиментальность, он ощутил, как его сердце заколотилось, будто он на самом деле чувствовал то, о чём говорил Чжун Ли, скрывая это сам от себя. И теперь Чжун Ли застал его врасплох. Тарталья был растерян и уже сам плохо понимал, что чувствует на самом деле. И ему потребовалось усилие, чтобы понять следующие слова Чжун Ли.
— Я не знаю, смогу ли стать для тебя тем, кого ты хочешь во мне видеть. Смогу ли оправдать твои ожидания.
Он замолчал, а Тарталья продолжал в изумлении и растерянности смотреть на него, пытаясь понять, что он имеет в виду.
И вдруг он понял.
— Аждаха, — негромко сказал он. — Ты любишь его.
Чжун Ли не смотрел на него, когда ответил:
— Я никогда не переставал. И не думаю, что смогу. Но я…
— Что? — подбодрил его Тарталья.
— Я неравнодушен к тебе, — закончил Чжун Ли.
Мгновение Тарталья не мог вымолвить ни слова, а потом расхохотался.
— Прости, извини, — забормотал он, всё ещё смеясь. — Ты такой архонт, Чжун Ли, как я мог сразу-то не догадаться. Неравнодушен он.
Чжун Ли поднял глаза и смотрел на него озадаченно.
Тарталья замахал руками, пытаясь унять смех.
— Я понял тебя, прости, это просто так смешно звучало.
— Я не хотел обидеть тебя, — всё ещё озадаченно сказал Чжун Ли.
Тарталья мотнул головой.
— Нет, ты не обидел.
А потом снова потянулся к нему, обнял за шею и поцеловал. Чжун Ли ответил ему мягко и нежно, и это было так же сладостно, как его властность.
— Я не прошу у тебя вечной любви, — сказал Тарталья, оторвавшись. — Я и не думал ни о чём таком. Да, наверное, я влюблён в тебя. Да и ты в меня, похоже. Но нам обоим нечего тут делить. Чжун Ли, я человек.
Чжун Ли посмотрел на него так, будто это стало для него откровением. Тарталья усмехнулся.
— Сколько лет прошло, как ты потерял Аждаху? Тысячелетия?
— Да, — тихо ответил Чжун Ли.
— Но ты надеешься, что он сможет вернуться.
Чжун Ли помолчал, прежде чем ответить на это. И Тарталье вдруг на мгновение стало грустно. Он не знал, оттого ли это, что ему жаль Чжун Ли, или оттого, что он правда успел полюбить его.
— Да, — наконец ответил Чжун Ли. — Я знаю, что это невозможно, он всё равно что мёртв, но… я не могу перестать надеяться.
Тарталья всё ещё улыбался. Он коротко коснулся губами губ Чжун Ли и легко отбросил свою грусть. Для неё не было причин.
— Он может никогда не вернуться — или вернуться ещё через тысячи лет, — сказал он. — Ты можешь дождаться его, а можешь нет. Чжун Ли, мои кости могут уже истлеть к тому времени. А, может, ты и вовсе надоешь мне раньше со своим занудством.
Чжун Ли наконец тоже слабо улыбнулся.
— Его нет здесь, — продолжил Тарталья, и голос его стал мягким, — но я есть. Просто будь со мной, если ты этого хочешь. Тебе не надо делить свою жизнь между любовью к нему и мной, а мне не надо делить тебя с ним. Чжун Ли, это так просто. Если бы ты был человеком, ты сразу бы понял это. Ты что, ни разу за все эти столетия не позволял себе влюбляться? А Ин Эр?
— О, она великолепна, — сразу же согласился Чжун Ли, и Тарталья с облегчением понял, что он возвращает свою обычную уверенность. — Она ценит изысканные ритуалы, а я знаю в них толк. Заниматься с ней любовью всё равно, что творить искусство, и наслаждение от встреч с ней…
— Всё, ладно, я понял, хватит её расхваливать! — прервал его Тарталья. — Она-то тоже здесь, и вот с ней я могу и отказаться тебя делить.
— Это может быть весьма прискорбно, — заметил Чжун Ли, и Тарталья дёрнул его за волосы, а потом без паузы жадно поцеловал.
— Спи с кем хочешь, — прошептал он ему в губы, — я всё равно буду лучшим.
Чжун Ли обнял его и прижал так же крепко, как прижимал ночью.
— Твоё хвастовство беспредельно, — чуть севшим голосом ответил он.
— Для него есть все основания, — отпарировал Тарталья и не дал ему продолжить этот диалог, снова поцеловав.
Оказалось, не такие уж и важные дела были у Чжун Ли в этот день. Он остался, и Тарталья ласкал его, и пил вино из его губ, и лежал на скомканных простынях, подставляя своё тело его рукам. Золотые фонари зажигались за ставнями, и Чжун Ли распахивал окно, позволяя ночи войти, а солёному морскому ветру охладить его кожу, и Тарталья обнимал его, прижимаясь всем телом, своей голой коже к его, своими губами к его, и они стояли у окна, обнажённые, не видимые никому, кроме волн океана, и вечность текла через них, как вода.