Мир был юн, и юны были боги. Боги меньше подвержены переменам, чем смертные — мы постоянны, и наша сущность, какой бы она ни была, всегда остаётся неизменной. И всё же что-то было иначе, и мы были другими тогда.

Горы поднимались из земли, с грохотом взрывая её, стремительные реки пробивали свой путь, раздвигая горы, а огненные потоки низвергались с вершин, обрушиваясь в воду и превращаясь в камень. Океаны стеной наступали на сушу, сметая деревья, а на их месте вырастали леса гуще прежних, и гигантские птицы парили над ними, вспарывая криками воздух. И среди хаоса и тишины, наступавшей за ним, бродили мы и поднимали новые горы там, где хотели, и сравнивали их с землёй там, где желали видеть равнины. Мы меняли мир, создавали его по своему желанию и разумению, и мы устанавливали законы, каждый согласно и сообразно тому, чем являлся сам и какую сущность носил в себе. Так из хаоса рождался порядок, который люди знают теперь. Так заключались первые контракты, и один из них был заключён с ним.

Никогда я не слышал ничего печальнее, чем голос Аждахи, взывавший ко мне из недр земли. Иногда он был песней, полной скорби, которую ни с чем не сравнить, а иногда — рёвом существа, чью ярость не усмирить. И то и другое было любопытно мне, но ярость — менее. Его же песнь, исполненная всех печалей мира, не оставляла меня, даже когда я не слышал её. Я не мог забыть его голос — и принялся искать.

Много гор я сравнял с землёй, прежде чем нашёл его. Дух скалы, лишённый возможности видеть этот мир, но полный сознания и жажды жизни, взывал ко мне, прося не о помощи, как я ожидал, а о чём-то другом. О чём-то большем. Аждаха не ждал жалости. Аждаха жаждал свободы, и Аждаха жаждал любви. Он искал красоту этого мира, о которой знал в своей слепоте, и скорбел, что не может увидеть её. Он искал радости и тосковал в своём одиночестве.

Я прежде не встречал таких, как он — элементальных созданий столь разумных и столь живых, и его судьба тронула меня. Я согласился помочь ему, но если когда-нибудь природная ярость возьмёт над ним верх, если он предаст моё доверие и обратит свою сокрушительную мощь против этого мира, я обязался вернуть его в темницу, в которой он томился, и вновь заточить в ней. Таковы были условия нашего контракта. Аждаха принял их без колебаний.

И я дал ему всё, чего он желал.

Я взял вместилище его сущности и дал ему другое. Я выточил из камня воплощение его силы, непреклонности и свободы. Я дал ему тело дракона — стремительное и грозное, и прекрасное вместе с тем. И я подарил ему глаза. Когда он впервые взглянул на мир, я думал, что его молчание продлится вечность. Он словно впитывал его глазами, каждую травинку, каждый цветок и каждый луч света, и сидел неподвижно, едва дыша — огромный грозный дракон, смиренный пред великолепием этого мира.

А когда он заговорил — он сказал:

— Спасибо тебе, Моракс. Я последую за тобой, куда ты скажешь, и я буду предан тебе до конца времён, я благодарю тебя и люблю за то, что ты подарил мне жизнь.

И он сдержал своё слово, и даже больше.

Он следовал за мной, как и обещал, и я знал его благодарность и преданность, но сильнее всего я знал его любовь. То, что я слышал в его голосе, когда он пел из своей темницы под скалами, всегда было песней жизни и любви. И получив возможность того и другого, он наслаждался жизнью без остатка, а любовь свою без остатка дарил мне.

То были времена, когда боги создавали порядок из хаоса — и то было время, когда они сражались друг с другом за право властвовать над этой землёй. Сейчас я не могу припомнить причины иных битв, однако тогда, вероятно, каждая из них имела для меня значение. Я был полон огня, и гнева, и желаний. Порой мне сложно припомнить и их. Мы постоянны, однако и мы меняемся, и то, что было важно для меня тысячи лет назад, сейчас призрачно, как туман. Лишь одно остаётся в нас неизменным: то, из чего мы сотворены. Закон, воплощением которого мы являемся. И сейчас, тысячи лет спустя, лишь одно пробуждает во мне тот гнев и тот огонь, что питали меня, когда я был юн, как мир: нарушение моего закона. Когда-то я даже предвкушал возможность обрушить свой гнев на того, кто преступил мой закон. До того, как Аждаха сделал это. С тех пор это доставляет мне развлечение, но не радость. Аждаха… Аждаха забрал мою радость в темницу, куда я его заточил. Богу контрактов следует осторожней заключать контракты самому. Мне стоило предвидеть, что я могу лишиться большего, чем ожидал.

Мы с Аждахой прошли множество битв, мы обошли весь мир, и везде он ликовал, глядя на его красоту, и в каждой битве он был бесстрашен, стоя плечом к плечу со мной. Но однажды я снова заметил в нём грусть. Я спросил, что печалит его и чего ещё он может желать? Я бог, и в моих силах вернуть ему радость. Я не сказал ему лишь о том, что не мог смотреть на его тоску, потому что она разрывала мне сердце. Я готов был снова обойти весь мир и со всем миром сразиться, чтобы вернуть счастье тому, кто был рядом со мной.

Он был смущён.

— Ты вывел меня на свет, Моракс, ты поставил меня рядом с собой. Могу ли я просить тебя о чём-либо ещё?

И я ответил:

— Скажи, чего ты желаешь, Аждаха.

И он сказал:

— Сотвори для меня тело, такое же, как есть у тебя, похожее на тела людей. Вот чего я желаю. Сотвори для меня тело, в котором я смогу быть ближе к тебе.

И я создал для него тело, прекраснейшее из всех, что могли существовать. Ведь я любил его. Я соткал его кожу из осколков кор ляписа и закатных лучей, я дал ему глаза из полуночного нефрита, а волосы — из руды звёздного серебра. Его костями стал крепкий гранит, а плотью — мягкая глина, и раскалённая лава бежала по его венам.

Когда туман сотворения рассеялся, он шагнул ко мне, улыбаясь, и я был ослеплён его красотой. Он смутился моим молчанием и спросил, тихо и неуверенно, лишь пробуя свой новый голос:

— Я не нравлюсь тебе таким?

Он стоял передо мной, ослепительный в своей новорожденной обнажённой красоте, его кожа сияла на солнце, а глаза отражали звёзды, и вездесущие непокорные духи Барбатоса, маленькие ветерки, играли с его волосами, распуская их серебристой рекой, сбегавшей по их бестелесным спинам.

Я ответил:

— Ты совершенство.

И тогда он снова улыбнулся, и его губы, которым я придал цвет розоватого аметиста, коснулись моих, и я ощущал жар, исходивший от него, жар тысячи лавовых рек, невыносимый для любого смертного, но я был богом, и он лишь ласкал меня, как тепло очага. И я принял его. Я принял жар Аждахи и заново принял его любовь — и отдал ему свою, ибо желал этого не меньше, чем он. За тысячи лет я не знал радости, подобной той, которую разделял с ним. Мы больше, кажется, не расставались ни на миг. Я засыпал, прижимая его к себе, и просыпался от того, что он целовал меня. Он поил меня золотистым вином и танцевал, сбросив одежду, которую не любил, и щёлкал пальцами, рассыпая с них искры. Мы бродили по миру, уйдя ото всех, и лежали на мягкой траве, давая прохладной утренней росе смочить нашу кожу. Мы оставались на недостижимых островах и на горных вершинах, где никто не мог потревожить нас, и он ласкал меня, то нежно, то яростно — две сущности всегда уживались в нём, и я любил это, я упивался его нежностью и его страстью, терялся в них, забывая обо всём, вдыхая запах его кожи и волос, сжимая его в руках, погружаясь в неугасимый жар его тела, а он склонял голову мне на плечо и шептал мне на ухо слова, которые имели значение, лишь когда их произносил он, и повторял моё имя, а я повторял в ответ его: Аждаха… Судьба.

Мы были счастливы и смеялись — я много смеялся тогда. Мы снова сражались и снова придавали этому миру черты, которые желали в нём видеть. Аждаха хотел видеть красоту, и я создавал её для него, и не было большего счастья, чем наблюдать, как его глаза сияют, отражая звёзды, и слышать, как он поёт, и в его голосе больше нет печали, лишь любовь. Я хотел видеть порядок, и для Аждахи не было большего счастья, чем сражаться за него вместе со мной. А потом мы снова скрывались в уголках, известных только нам, и предавались любви, и я, утомлённый, клал голову ему на колени, а он перебирал мои волосы и целовал мои руки, и его аметистовые губы снова повторяли моё имя, звали меня, и я не мог ослушаться их, и он смеялся, когда я тянул его к себе, обвивал мою шею руками, и я целовал его снова и снова, ласкал его мягкую и горячую кожу, пил его нежность, как золотистое вино, а он шептал, дрожа и прижимаясь ко мне: я всегда буду с тобой, Моракс…

Я не люблю, когда меня зовут так. Он звал меня так. Это древнее имя, и сейчас мало где оно в ходу. Я сам так захотел. Аждаха нарушил свой контракт, Аждаха покинул меня. Я не хочу слышать имя, которым называл меня он. Не потому, что я не люблю его — потому, что никогда не перестану.

Я долго не хотел замечать перемен. Не хотел видеть, как его сознание расслаивается и затуманивается, а полотно его памяти идёт рябью, как вода на ветру. Я не хотел замечать, что он всё чаще печален или зол, и что мне всё сложнее сделать его счастливым. Иногда он смотрел на меня, словно не понимая, кто перед ним, но я окликал его, и вскоре он снова улыбался и смеялся вместе со мной. Я не хотел придавать этому значения. Я верил, что наш контракт нерушим.

Аждаха не повинен в том, что нарушил его. Таков круг жизни. Богу иногда тяжело это принять, мы — постоянство. Но Аждаха не был богом. И однажды Аждаха перестал узнавать меня, сколько бы я ни окликал его, он забыл меня, забыл наш уговор, забыл, за что мы сражались. Ветра и дожди стачивают скалы, сравнивают их с землёй, и так же время на моих глазах стачивало и сравнивало с землёй разум Аждахи.

Я пытался спасти его. Я отдал ему часть себя, своей силы, надеясь, что это вернёт ему сознание, а мне вернёт его. Но даже боги бессильны перед законами бытия. Аждаха распадался, Аждаха умирал.

Теперь он нёс лишь разрушение миру, который так любил. Теперь он сражался со мной, видя во мне врага. Я звал его, всё ещё надеясь, что он очнётся, но он больше не узнавал мой голос. И в конце концов я смирился. Я больше не мог позволить ему ходить по земле, я должен был исполнить условия нашего контракта и заточить его там, откуда когда-то он звал меня своей песней, полной любви и скорби. Впервые в жизни моё сердце разрывалось при мысли о порядке, который я воплощал. При мысли, что я вновь заключу Аждаху в его тюрьму. При мысли, что я потеряю его навсегда. И возможность того, что он победит меня, почти приносила мне облегчение.

Но любовь Аждахи была сильнее его памяти и сильнее его безумия. И в последней нашей битве он позволил мне победить. Не потому, что я был сильнее, но потому что даже безумным, потерянным и озлобленным, не понимая, что чувствует и почему, вернувшись в своё грозное обличие дракона, он любил меня. Память камня хранит самые сильные чувства. И его любовь была сильнее всего. Как и моя.

Иногда я брожу недалеко от места, в котором он заточён. Ветра обтачивают горы, меняют облик земли, но я ещё помню её такой, какой она была тысячи лет назад. Я не склонен к фантазиям, мало кто из богов склонен, разве что Барбатос. Но я всё же хожу туда и жду, что вновь услышу его песнь. Вновь услышу, как он зовёт меня: Моракс… Я снова с тобой, выведи меня из тьмы — и я никогда больше не покину тебя.

Разум Эи неподвижен, как воск, застывший в воде. Ничего лишнего, лишь вечные грозовые сумерки. Моракс уверен, что здесь есть и цветущие сады, и водопады, искрящиеся серебром, и солнечный свет, падающий сквозь тонкие бумажные перегородки, исписанные витыми штрихами, но всё это предназначено лишь для неё, когда она хочет коснуться своей памяти. Однако она гостеприимна, на свой лад. Одно движение ресниц — и сумерки рассеиваются. Теперь архонты стоят на скалистом уступе, и перед ними — море, солнце опускается за горизонт и он пылает золотом, почти таким же ярким, как золото Ли Юэ.

Эи не спрашивает, зачем он здесь, а Моракс не ищет ответа на этот вопрос для себя самого. Он пришёл, а она пустила его, и для него достаточно уже этого и того, что они делят одни воспоминания. Её причины неизвестны ему и волнуют его не больше, чем её — причины, по которым он здесь.

Но её гостеприимство не равно терпению. Никогда они не были похожи и никогда не стремились понять друг друга. Вот и сейчас они говорят будто бы ни о чём, будто бы каждый — о своём, с самим собой. Но Моракс заходит дальше, преступает невидимую грань, отделяющую земли, где властвует она, от его владений. Он упоминает тех, кто был дорог ей, и это вторжение она не может оставить без ответа.

Что-то в его словах задевает её и заставляет чуть медленнее, чем обычно, опустить веки и на мгновение оставить их прикрытыми.

— Ты будешь учить меня любви, Моракс? Беспощадный Властелин Камня.

И вот её лицо снова неподвижно, застывшее в вечности.

— Мы живём слишком долго, Эи, чтобы даже ты избежала этой науки.

Он отвечает ей таким же неподвижным взглядом. Две ожившие статуи древних богов, равнодушные друг к другу и всему миру, ведут беседу.

— Хм. В желании игнорировать реальность обвиняет меня тот, кто избегает даже проходить рядом с местом, где заточил собственную любовь.

— Осторожней со словами, Эи.

Он говорит спокойно, но она видит, как сверкнули его глаза. Она тоже ощущает поднимающуюся ярость. Стены её мира отражают её голос, и он звучит, как раскат грома.

— Ты слишком долго общался со смертными, Моракс. Я тебе ровня, в отличие от них, и не стоит бросать мне вызов.

Он не торопится с ответом, и она никуда не спешит. Он смотрит на солнце, опускающееся в океан, и видит в безоблачном небе вспышки молний.

— Ты права, — наконец говорит он. — Не стоит будить древнюю ярость. На наших руках и так слишком много крови.

— Пожалуй, — соглашается она, и снова устанавливается нейтралитет. Снова они равнодушны друг к другу, как он равнодушен к судьбе Инадзумы, а она — к будущему Ли Юэ. Как он — ко вспышкам её молний и она — к грохоту его каменных копий.

Она говорит, помолчав:

— Боги не слишком склонны дружить, верно?

— Вероятно, потому, что мы слишком похожи. Что мы можем дать друг другу, кроме одинаковых воспоминаний о временах, которые стёрлись из памяти смертных?

Она смотрит на него, чуть склонив голову набок.

— Разве не этого ты ищешь здесь, со мной?

Он кивает, помедлив, не отрывая взгляда от горизонта.

— Возможно. Но воспоминания не вернут прошлого, а попытки остановить время — бесплодны.

Она отворачивается и смотрит вдаль.

— По крайней мере — он ещё жив.

На мгновение ей кажется, что его ярость вернётся, но он сдерживает себя и тоже отводит взгляд.

— Ты ошибаешься. Это не то же самое. Они оба мертвы.

Она поводит головой и едва заметно пожимает плечом.

— Откуда тебе знать? Когда ты в последний раз спускался к нему?

Он молчит, прежде чем ответить.

— Никогда.