Тейрис мотался по паладинским лагерям с двенадцати лет и, пожалуй, кроме бабушкиных пирожков с манаягодой, это было лучшее, что он знал в жизни. Понятное дело — ранние подъёмы, муштра, молитвы, и с каждой следующей возрастной группой их становилось всё больше. Но после всех этих светоугодных упражнений наступала ночь. А первое, что он услышал после захода солнца в своём самом первом лагере, это шёпот: «Эй, салажонок, ты чё, спать собрался? Настоящие паладины не переоценивают сон. Выпить есть? Нет? Ты с пустыми руками из дома приехал? Ох, салажонок… Эй, ребята, у нас тут оплот благочестия, вытаскивай его из койки.»

Потом были тайные ночные гулянки с вином, кальянами и всеми доступными эльфам крови увеселениями. Леса Вечной Песни никогда не менялись. Ранняя осень застыла тут вечностью, и золотые листья бесшумно опускались на землю, а оставшиеся на ветвях тихо перешёптывались на ночном ветру, и иногда он не мог понять — это они или это Лэйр шепчет ему в ухо и тихо смеётся, и касается горячим языком его щеки. Они познакомились в ту самую первую ночь. Лэйру было столько же, сколько Тейрису, и много лет потом они вместе переходили из одного лагеря в другой — всего пару раз их раскидали по разным, они скучали, но Свет всемогущий, зато сколько же потом было всего порассказать друг другу. О да, мама, лагеря для юных паладинов — лучшее место для эльфа. Я знаю, ты в курсе. Не хочу знать подробностей, мам. Избавь. Давай каждый из нас будет молча знать обо всём, что там происходит, и ты не будешь вот так вот ухмыляться, глядя на мой помятый вид и вспоминая свою паладинскую молодость, а я не буду врать о том, какую благочестивую жизнь я веду. Мама, ну это же была последняя ночь этого сбора. А, что? Почему мне свистят вслед? Местная традиция, мам. Всех так провожают. Не всех? Ой, мам, ну не надо… Ладно, ладно. Возможно, я был особенно хорош этой ночью. Я не всё помню.

Лэйр был выше и крепче, Тейрис лет до восемнадцати был тощий, плевком перешибёшь. Зато быстрый и гибкий. Лэйр всегда был сильнее, хотя тоже не из бугаёв, так, середнячок. Лэйр был хилом. Хилы — самые психи, это Тейрис понял быстро. У Лэйра были длинные чёрные волосы, которые он либо заплетал в косу, либо завязывал в пучок, а ночью распускал и они вечно лезли в глаза, в нос, в рот, Тейрис шипел, плевался, прижимал его голову к своему плечу и собирал ему волосы в хвост, а они потом всё равно растрёпывались. Сам Тейрис перед первым лагерем постригся покороче, а потом снова отпустил. Может, короче было и поудобнее, но не одной практичностью жив эльф крови.

Было ещё много ребят. Была Кера, танк, спокойная, как уставом пришибленная, методичная во всём, а удар — лучше не пропускать. Они были лучшими друзьями с Рассветом — никто никогда не звал его по имени, только по фамилии, потому что он ещё и вставал раньше всех, с первыми лучами. Все только со стонами выбирались по сигналу из коек с гудящей головой, а он уже разминался на солнышке. Тоже танк, такой же спокойный и уверенный, как Кера, Тейрис слышал, что потом они поженились. Они оба были на год старше, так что он реже с ними пересекался. Был Жук — все ребята так его звали. Только Свет знает, почему ему суждено было стать паладином, а не рогой. Если что достать — это к Жуку. Если придумать, что соврать командирам — это тоже к нему. Куда пролезть, прокрасться незаметно — всё Жук. Или вот Линна и Вилка — эти были вообще без башни. Бойцы, как и Тейрис. Вилка как-то раз на спор всадила себе вилку в ногу, так и получила прозвище. С Линной они были не разлей вода. Выговоров у них было — на целый лагерь хватило бы. Но если выбирать, с кем в одном строю — не было кандидатов лучше. Дрались они как в последний раз, и на обеих можно было положиться, как на себя. И весело было. Тейрис, кажется, никого не встречал, кто бы больше любил битву, чем эти двое. Вот Рин вообще не любил. Тоже хил, да ещё и учился на военного врача. Всегда был немного отдельно, предпочитал молитву драке. Но если тебе было паршиво и ты не знал, как это исправить — Рин был тем, кто видел это, когда никто другой не замечал. Он подходил, смотрел на тебя и улыбался, и брал за руку, и ты мог рассказать ему что угодно. Наверное, каждый мечтал, чтобы, если доведётся помирать, Рин оказался рядом, взял за руку и сказал: Свет с тобой, паладин. Не бойся.

Было много других. Большинство из них к середине войны были давно мертвы, и Тейрис уже не мог вспомнить их лиц, вглядываясь в метель из окна своей комнаты в нордскольском лагере. Но тогда вечная осень Лесов ещё не была тронута Плетью, тёплый ветер с моря приносил солоноватый привкус, оседавший на языке, и крики чаек, а Лэйр смеялся, запрокинув голову к звёздам, и оборачивался к Тейрису, лежавшему на траве, положив голову на колени Жуку, который перебирал его волосы, и шёл к ним, опускался на землю рядом с Тейрисом и целовал его губами, смоченными в вине, а Тейрис тянул его к себе и тоже смеялся, когда длинные чёрные пряди падали ему на лицо, закрывая от него звёзды.

Отец Мэйлэй был проповедником от Света. Он побывал на стольких войнах, сколько Тейрис надеялся и не увидеть за всю жизнь. У него в анамнезе была какая-то несусветная история ранений, из-за которой он больше практически не сражался и по полдня обычно ходил с мрачным и сосредоточенным лицом, маясь животом, а всё остальное время кряхтел при каждом втором движении, потому что, когда его отпускали перешитые в пяти местах кишки, о себе тут же напоминали кости, мышцы и вообще всё, что есть в организме эльфа. Ранним утром он чувствовал себя препаршиво, и все знали, что без крайней нужды к нему лучше не лезть, но если таковая нужда была — он делал всё, что мог, в любое время, каким бы мрачным ни было при этом его лицо.

— Сегодня мы не будем говорить о Свете, — сказал он как-то во время проповеди и со стуком положил книгу на кафедру. — Не будем говорить о Свете, о боге или богах, сегодня мы будем говорить о вас. Об эльфах, людях, о всех, кто верит в Свет, в Элуну или в духов. Потому что вы и есть Свет. Вы — одно из воплощений его по воле его. И вы — вы, кто сидит передо мной, вы, паладины — избраны им. Не потому, что вы любимые дети его. Думаете, Свету вы важнее какого-нибудь гоблина? Вон там, на заднем ряду, мне кажется, ты так думаешь. Так вот — сними корону, мальчик, и пожертвуй её храму. Желательно — гоблинскому, в какую бы ересь они ни верили, прости Свет. — Остальные захихикали, отец Мэйлэй дал им пару секунд, а потом поднял руку, и все замолкли. — Вы избранники его, потому что в вас он сильнее всего. Вы ощущаете его сильнее других, во всём, в своих телах, в воздухе, которым дышите, в траве, к которой прикасаетесь, вы ощущаете, как он течёт вместо крови по вашим венам. Присутствующие здесь хирурги сейчас возразят мне, что видели паладинов изнутри, и они полны крови, а не Света…

Двое молодых хирургов у стены заулыбались и отсалютовали отцу Мэйлэю. Он весело махнул им рукой в ответ.

— Да, по вашим венам течёт такая же кровь, как и у всех остальных. И вы так же проливаете её и умираете от её потери. Поверьте старику, я не раз занимался подобным сам.

Все снова захихикали, и отец Мэйлэй улыбнулся.

— Ваша кровь такая же красная, как у всех. Но вы ощущаете то, что не видят другие, когда она льётся им на руки. Вы ощущаете, вы видите в ней Свет. Не только в своей. В крови каждого, кто живёт на этой земле, вы чувствуете движение Света. И когда настанет день — а он настанет для каждого из вас — когда настанет день вашего сомнения, когда вы посмотрите на грязь и кровь, окружающую вас и не увидите ничего, кроме них, когда вам покажется, что вы больше не ощущаете, как Свет струится по вашим жилам…

Отец Мэйлэй вдруг замолк и обвёл их взглядом. Все они смотрели на него и ждали.

— В этот день, паладины, — продолжил он, и голос его вдруг загремел, словно он говорил не в палатке, а под сводами настоящего храма, — поднимитесь из грязи и крови и делайте то, что должны. Потому что Свет не покинет вас никогда. Я не буду говорить вам вспомнить об этом в тот день. Потому что в день, о котором я говорю, вы не сможете. В этот день вы потеряете веру. Но вас учили не только верить. Вас учили сражаться. Так поднимитесь из грязи, крови и ужаса, который будет вокруг, и сражайтесь, исцеляйте, защищайте, делайте то, для чего вы рождены, пока остаются силы стоять на ногах. И тогда… — он снова ненадолго замолчал, вздохнул и заговорил тише и мягче, обводя взглядом каждого из них: — И тогда я обещаю вам, что ваша вера вернётся. Этот день пройдёт, наступит рассвет следующего, и если вы выживете, вы вновь ощутите Свет внутри себя, потому что он никогда не покидает вас, просто иногда отчаяние ваше столь велико, что вам кажется, будто его больше нет. Но в этот момент вы теряете не его, вы теряете себя. Он же никогда не теряет вас. Он видит вас, и он с вами — в самой беспросветной тьме. Помните об этом, дети мои, помните всегда, пока можете. А когда не сможете — положитесь на него, и он не оставит вас. Когда ваши братья и сёстры рядом с вами отчаялись — протяните им руку. Не осуждайте их, потому что — запомните мои слова — этот день наступит для каждого из вас. И после него вера ваша станет лишь крепче. А если в тот день вам суждено будет умереть — ну что ж, значит, вы вернёте себе веру быстрей и легче, чем остальные, направившись прямиком к нему.

В палатке стало совсем тихо. Отец Мэйлэй помолчал ещё немного, а потом закончил так, как он умел лучше всего, что заставляло их раз за разом слушать каждое его слово, верить ему и ощущать, будто сам Свет омывает их, укачивая в своих руках. Теперь отец наставлял их, и его слова были строгими, но его голос был мягким и любящим, сильнее, чем за всю проповедь.

— Пестуйте свою веру, дети мои, — сказал он. — Тренируйте её без устали, как тренируете свои тела. И тогда в самый тёмный час она вас поддержит. Тогда вы обопрётесь на неё, как на посох, и каким бы тяжким ни был ваш путь, вы пройдёте его, если материалом, из которого сбит ваш посох, будут любовь, сострадание, благочестие и вера.

Через пятнадцать минут Тейрис уже качал какой-то шланг и вливал свои невеликие хиловские силы в кого-то с развороченной грудью. За соседним столом оперировал тот самый парень в халате.

— Там много ещё?

— Это зависит от твоей сегодняшней оценки понятия “много”, — ответил хирург, которому ассистировал Тейрис. Тот, что орал на неопытного паладина на сортировке.

— Примерно больше трёх, — ответил первый. — Я здесь уже десятый час.

— Тогда тебе лучше не знать, — сообщил второй. — Я был там, снаружи — ну, знаешь, это такое место, где люди ходят без скальпелей в руках, на своих ногах и без анестезии.

— Тебе точно не почудилось? Я не уверен, что это место существует.

— Сам потрясён. А ещё больше — тем, что почти все, кого я там встретил, почему-то очень хотели сюда.

— Странный народ.

— Просто помутилось в голове от потери крови. Никто не пробовал поговорить с Амани, чтобы они немного притормозили эту войну?

— Ты сейчас как раз оперируешь последнего, кто попытался это сделать, — отозвалась третий хирург, невысокая эльфийка в забрызганном кровью халате.

— Эй, парень, парень, — обернулся хирург к Тейрису. Тейрис поднял на него взгляд. — Поосторожней, ты так его задушишь. Всё, мы почти закончили здесь. Сейчас его зашьют, ты пока продолжай, а я пошёл к следующему. Справишься?

— Ага, — глухо ответил Тейрис.

Хирург кивнул ассистентке, отошёл от стола и стянул перчатки.

— Кто у нас следующий в очереди этих баловней судьбы? Вносите! Ткацкий станок готов создавать новый шедевр.

Тейрис обернулся посмотреть на Рина. Он оперировал на самом крайнем столе, к нему то и дело подходил кто-нибудь из старших хирургов, смотрел на его работу, кивал и уходил. Рин иногда тихо что-то отвечал, остальное время обращался только к ассистенту и не участвовал в общих разговорах.

— Нам нужно больше хилов! — крикнул старший хирург, полковник, командовавший госпиталем — наверное, ровесник отца Мэйлэя.

— Здесь все, кто есть, Тин, — ответил хирург Тейриса. — Ещё один с очередью раненых на улице и капельницей с соком из манаягод. Он сам тоже в очереди, но слишком медленно бежал и пересёк финишную черту последним. А никто не занял ему место.

Кто-то мягко взял Тейриса за запястье.

— Всё, парень, — тихо сказала сестра. — Дальше мы сами, а ты иди к Маназмею, ему уже принесли нового.

— К кому? — опешил Тейрис.

Сестра улыбнулась под маской.

— К доктору, с которым ты сейчас оперировал. Его все зовут Маназмей, или просто Змей. Реагирует и работает быстро, как змея, и язык такой же ядовитый. Давай, отпусти шланг, дальше я сама.

— Ага, — растерянно ответил Тейрис и удивился, с каким усилием пришлось разжимать ладонь.

— Вот так, молодец, — похвалила его сестра. — Иди, не беспокойся за этого, с ним всё будет в порядке.

Когда Тейрис очнулся после ранения в стычке с Амани, почти всё уже было кончено. Он был в своём госпитале, уцелевшем благодаря близости к территории троллей. Амани отступили на защиту собственных земель и Зул Амана, а Плеть опустошала земли восточнее.

Змей, Ловчий, Рин, полковник — все были живы. Змей рассказал, что Лэйр притащил его и ещё нескольких раненых практически на себе, едва живой от истощения, и сам рухнул на пороге. Ловчий продержал его сутки под капельницами, и продержал бы дольше, но Лэйр наорал на них, что он сам хил, поднялся и принялся помогать. Так и ходил по операционной, волоча за собой стойку с капельницей.

— Он практически совершил чудо, — говорил Змей. — Я знаю, как выжил ты, потому что мы с Ловчим простояли над тобой почти шесть часов, но вот как выжил он — для меня загадка.

— Где он? — слабо спросил Тейрис, и Змей смочил ему пересохшие губы.

— На фронте, — ответил он. — Хотел дождаться, пока ты очнёшься, но не смог. Плеть пришла в тот же день, когда тебя ранили.

— Всё-таки есть в них какая-то красота, — задумчиво сказал как-то Лэйр.

— В ком? — не понял Тейрис.

Лэйр кивком указал на опушку леса, где стояли они, готовые к бою.

— В дк.

— Ты сбрендил, — уверенно ответил Тейрис. — Опять.

Лэйр усмехнулся и косо глянул на него.

— Ты видишь, — сказал он.

Тейрис взглянул на него в ответ и промолчал.

Он видел. И это пугало его самого.

Мы все медленно сходим с ума, думал он. Лэйр, все остальные, и я тоже. Эта земля поглощает нас, присваивает нас, меняет, делает нас своей частью. Частью земли мертвецов. Мы забываем, кем мы были, потому что она высасывает нас досуха и заполняет своим холодом и пеплом. Мы больше не знаем ничего, кроме этой войны, и те, кто стоит против нас — воплощение её, наши братья, мы сами. Их ярость питает нашу, наше безумие питает их. Мы едины, будто рождены быть вместе и умирать вместе. Мы ненавидим друг друга и распинаем друг друга на крестах нашей ненависти и нашего вожделения. Вожделения смерти. И мы ищем то, за что можем зацепиться. Змей и Ловчий — теперь они тоже были здесь, где-то далеко от этого места, в главном госпитале воинства Света в Нордсколе — они цеплялись за свой смех. Они высмеивали войну, и это был их бой, не менее тяжёлый, чем на передовой. Лэйр пытался увидеть смысл и спасти всех, кого мог. А Тейрис… Тейрис боялся того, что происходило с ним самим. Тейрис смотрел на них, на их синие, красные и зелёные руны, на то, как они поднимают свои заточенные мечи, как разворачивают своих костяных коней, как поворачивают голову в шлеме и он видит синий свет их глаз через прорези забрала — и ненавидел их. Ненавидел и думал: я никогда до этого не знал войны в лицо. Теперь я вижу это лицо. Это ты. Это каждый из вас, и вы отвратительны и прекрасны. Как отвратительна каждая война, о да, теперь я знаю это. И как прекрасна совершенная ярость. Как прекрасно ваше равнодушие, ваша холодная безжалостность, ваша уверенность, я ненавижу всё это, как же я ненавижу всё это, и как я хочу почувствовать это, на этой чёртовой, проклятой войне, этой чёртовой проклятой промёрзшей земле, созданной не для нас, но для вас. Как я хочу почувствовать то, что чувствуешь ты, когда ступаешь по ней.

— Интересно, как они в постели? — сказал Лэйр.

Тейрис поперхнулся и расхохотался.

— Мне почему-то думается, что ты не хотел бы знать.

— На их условиях — пожалуй нет, — ответил Лэйр.

Теперь они жили вдвоём в офицерской палатке, и не было нужды быть тихими или сдерживать себя, когда оставались силы на что-то, кроме войны. И когда это время было, они брали его всё. Иногда они были нежными, но чаще в них было слишком много ярости и отчаяния для нежности. И они не жалели об этом. И Тейрис вскрикивал и стонал, когда Лэйр хватал его за волосы и толкал к кровати, прижимая к ней со всей силы и вгоняя в него свой член, чувствуя, как Тейрис сжимает его, ещё не в силах расслабиться под его напором, и Тейрис, задыхаясь, шептал:

— Всё? Устал? Отдал все силы, чтоб меня взять? Дать передышку?

И тут же стонал в голос, когда Лэйр двигался в ответ сильно и резко, и хрипло отвечал:

— Моргни два раза, когда сдашься.

— Тебе придётся постараться, — глухо отвечал Тейрис, и больше особо не мог говорить, хватая ртом воздух и вскрикивая, вцепляясь пальцами в край койки и забывая обо всём, кроме Лэйра, его ярости и страсти, и это было как уйти отсюда и как стать наконец единым с этой землёй. Это было как… не просто быть здесь. Жить здесь. Словно ты не совсем здесь чужой.

— Ты знаешь, что стрелки называют моментом тишины перед выстрелом?

Тейрис медленно поднял пустой взгляд на доктора. Он назвался хорошим другом Змея и Ловчего. Линнис Бриз. Змей вызвал его. Тейрис снова был в госпитале, ранение не было тяжёлым, он уже шёл на поправку. Физически. Ему в общем было всё равно. Всё это было уже неважно. Всё на этой войне было уже неважно.

— Момент перед тем, как раздастся выстрел? — бесцветно спросил Тейрис.

Линнис покачал головой.

— Не совсем, — мягко ответил он. — Это момент, когда стрелок прицелился и готов выстрелить, мгновение, когда его разум замирает перед тем, как он спустит тетиву или нажмёт на крючок. Когда стрелок ловит это ощущение — он не промахивается, всё его тело знает, что попадёт в цель, и его разум пуст, в нём есть лишь намерение выстрела, его чувство. Тишина перед выстрелом.

Тейрис равнодушно кивнул. Он не особенно слушал. Он ничего особенно не слушал с последнего боя. Раз за разом его мысли возвращались к нему, в этот последний бой, в минуты перед тем, как его ранили и как эта война потеряла для него смысл — как, наверное, давно потеряла смысл для Лэйра. Но он не знал об этом. Он не замечал.

Лэйр вернулся в строй и, кажется, даже стал таким же, как прежде. Он не бродил по ночам, он шутил, он иногда прикасался к Тейрису с такой нежностью, что тот вздрагивал от неожиданности и от вдруг нахлынувших чувств, от ощущений, которых все они тут пытались избегать, подавить в себе, потому что невозможно было вытерпеть их здесь. Но Лэйр мог. Лэйр не боялся. Он улыбался и гладил Тейриса по щеке, и это мир вдруг снова становился чужим, а реальным — тот, который остался позади. Где были радость и покой, нежность и мягкость, где золотые листья падали прямо со звёзд, где слабость не была слабостью, где изматывающее напряжение, страх, отчаяние были лишь мгновениями среди вечности. Здесь они были жизнью, и все здесь пытались свыкнуться с этим. Но не Лэйр. Больше не он.

Прошло около месяца после его срыва, лагерь почти укрепили, и командование уже считало это успехом — и тут Плеть пошла в атаку. Это был лучший тактический момент: часть гарнизона уже перебросили в другое место, позиции были более-менее укреплены, нападений последние недели было мало и все чувствовали себя в относительной безопасности. И тогда Плеть пришла во всей своей силе.

Сначала шла нежить, а сразу за ней — рыцари смерти. Они почти не отдавали команд, лишь изредка кто-то из них выкрикивал короткие резкие фразы гулким резонирующим голосом. Лагерь приготовился отбивать атаку. Бой завязался быстро, и так же быстро стало понятно, что он безнадёжен. Не прошло и часа с начала атаки, как кто-то позади Тейриса крикнул:

— Отступление! Приказ об отступлении!

Тейрис на мгновение обернулся и услышал сигнал. Трубили отступление. Плеть была повсюду. Рыцари смерти кружились на своих мёртвых скакунах между полчищ нежити, взмахивая рунными клинками. Тейрис обернулся обратно и крикнул во всё горло тем, кто мог не услышать:

— Отступаем! Отступаем!

И замер.

Метрах в двадцати он него стоял Лэйр. Нежить кишела вокруг него, но не трогала. Один из рыцарей смерти неспешно, словно на прогулке, ехал к нему, опустив меч в землю.

— Лэйр! — со всей мочи крикнул Тейрис. — Отступаем, назад, быстро!

Лэйр обернулся к нему и улыбнулся. Он был без шлема.

— Я могу помочь, — ответил он.

— Что? — крикнул Тейрис, не расслышав.

— Я могу помочь им, — громче повторил Лэйр. — Всем им. Я могу их спасти.

Тейрис ощутил, как волна холода залила его с головы до ног, и дёрнулся с места.

— Лэйр! — отчаянно звал он, пытаясь пробиться к нему через нежить и понимая, что это бесполезно, их слишком много. — Лэйр, вернись! — Он рубил мечом направо и налево, кто-то сзади окликнул его так же отчаянно, как кричал он сам, а Тейрис не переставал выкрикивать, надрывно и яростно: — Лэйр!

Лэйр посмотрел на него ещё пару мгновений, всё так же улыбаясь, спокойно и мягко, как улыбался давным-давно, а потом обернулся к рыцарю смерти, который был уже совсем рядом.

— Я могу спасти вас всех, — тихо повторил он, глядя рыцарю в глаза, и раскинул руки в стороны, выронив молот.

Рыцарь смерти подъехал ближе и взмахнул мечом.

— Лээээйр! — взвыл Тейрис.

Лэйр упал, и Тейрис замер, задыхаясь и не замечая, как слёзы катятся по щекам под шлемом.

Кто-то дёрнул его за плечо.

— Отступаем, отступаем, Тейрис, давай!

— Он может быть ещё жив! — сдавленно ответил Тейрис.

Паладин резко развернул его к себе, встряхнул за плечи и прокричал ему в лицо:

— Он мёртв!

И тут же охнул и осел на землю.

Тейрис успел инстинктивно закрыться мечом, сделав следующий удар дк, предназначавшийся уже ему, не смертельным, и только потом поднял голову и увидел его. Тейрис попятился, дк снова занёс меч, но его конь споткнулся о тело убитого паладина. Тейрис рубанул мечом по ногам коня, прижал ладонь к ране на боку и побежал к лагерю, не оборачиваясь. Он ещё почти не чувствовал боли, только как рана пульсирует под ладонью. Горнист продолжал трубить отступление, из конюшен выводили остававшихся ещё там лошадей, всё, что не могли взять с собой, бросали. Тейриса подхватила знакомая девчонка, с которой они часто дрались бок о бок, и уже в повозке для раненых он потерял сознание. До самой последней секунды, пока поле боя не скрылось из виду и пока у него совсем не помутилось в глазах, он смотрел туда. Туда, где остался Лэйр.

— То, что происходило с Лэйром, было тишиной перед выстрелом, — сказал Линнис, и Тейрис снова поднял на него взгляд. Линнис был хорошим психиатром и не подал виду, но понял: теперь Тейрис слушает.

Он наклонился ближе к Тейрису, облокотившись на колени.

— Иногда, — сказал он, — они становятся спокойными и будто бы такими, как раньше. И нам кажется, что всё в порядке. Но иногда это признак того, что они приняли решение. Что они нашли свой момент тишины перед выстрелом.

— Я мог понять, — глухо ответил Тейрис. — Я мог заметить.

— Возможно, — ещё мягче согласился Линнис. — Но ты вряд ли мог что-то предотвратить. Лэйр принял решение, решение, о котором никто не мог знать, потому что он не хотел, чтобы кто-то о нём знал. Особенно ты. Потому что он больше не искал помощи. Он принял решение. Он услышал свою тишину. А потом выстрелил.

Тейрис не отвечал.

— Я видел это, — тихо сказал доктор. — Я видел это не один раз. И я тоже не всегда понимал, а ведь я должен был бы. Во всём этом нет твоей вины.

Тейрис кивнул.

Доктор вздохнул и положил ладонь ему на плечо.

— Отдохни. Я зайду к тебе ещё и мы ещё поговорим. Если ты захочешь.

Тейрис снова кивнул. Доктор ушёл, а он лёг на койку и закрыл глаза. Он не хотел больше думать, не хотел видеть ничего, слышать, говорить. Он думал об одном и пытался ощутить одно. То, что чувствовал Лэйр.

Тишину перед выстрелом.

— Он знает, что ты блефуешь, — сказал Ловчий.

— Я знаю, — мрачно ответил Змей.

— Ты же не сможешь просто бросить этих ребят, ты головой пробьёшь стену гауптвахты, чтобы пойти оперировать. Голова тебе всё равно для этого не нужна.

— Я не могу отпустить его, — в отчаянии ответил Змей. — Не сейчас. Ловчий, я чувствую кровь того парня на своих руках, понимаешь? Я стольких потерял, но он не даёт мне покоя. И я не могу, я не могу отдать им Тейриса.

— Может, ты выиграл ему несколько дней.

— Ему нужна целая жизнь, — тихо ответил Змей.