Адресат стоял у огромного, во всю стену, гостиничного окна. Высокий, худощавый мужчина, за сорок, больше шести футов и меньше ста восьмидесяти фунтов, рыжие волосы с заметной проседью и уже наступающим от макушки облысением. Высокий, интеллектуальный лоб, тонкий нос с едва заметной горбинкой, бледно-розовые губы сжаты, и, в то же время, как будто застыли презрительно выпятившись. Лицо, словно перевернутое куриное яйцо, вырастает овалом из острого подбородка, за который так удобно взяться подушечкой большого и костяшкой указательного пальцев во время особенно напряженных размышлений.

Девять утра, а за окном уже за сотню по фаренгейту. Несмотря на это, сэр Александр, как всегда, одет в костюм, светло-бежевый, однобортный, из фресковой, сильно перекрученной нити шерсти ламы-викуньи, с добавлением шелковых прядей. Белая льняная рубашка. Песочный галстук в полоску повязан «полувиндзором», любимым узлом Александра, к сожалению, не всегда доступным в чопорной правительственной Англии. Хотя, после прихода месяц назад на Даунинг стрит Бориса Джонсона, вероятно на ассиметричный узел сэра Александра в Палате лордов уже никто критически не посмотрит. Из-под манжета выглядывают стальные «Петек Филипп».

Сэр Александр бросает взгляд на часы. До встречи еще десять минут, но стоит поторопиться, тут конечно быстрые лифты, но для подъема с тридцать девятого на сто двадцать второй этаж, придется сделать одну пересадку. Опаздывать сэр Александр не любил и от других, в равной степени, не приемлел ни опозданий, ни заблаговременных приходов. Стоило его контрагенту приехать на пару минут позже, и встреча отменялась. Ну а посетителей, приехавших к нему более, чем за пять минут – даже в дом не пускали, так и стояли они под дверями, прячась от дождя под зонтами помощников.

Дождь. Сэр Александр вспомнил про постоянную островную сырость и, невольно, взглянул в окно. Тонированные и, наверняка, покрытые каким-то специальным составом гостиничные окна, не пропускали ультрафиолет и сильно гасили свет уже стоящего достаточно высоко солнца. И все же долго смотреть на игру солнечных лучей на воде было не приятно. Бассейны, целая система бассейнов перед «Дубай Моллом». Не напоминает ли страсть местных ландшафтных дизайнеров к установке где ни попадя водоемов страсть островных архитекторов к паркам и газонам? Хотя, тут скорее не вопрос эстетики, арабы пошло демонстрируют миру свое колоссальное богатство. Ну и голос предков, для которых вода была не просто богатством, а средством выживания. Стандартное для подростка: «Папа, смотри, а я смог»… Да, вероятно у наций, как и у людей, есть свои возрасты. И арабы пока еще даже из пубертатного периода не вышли. Им еще нужно кому-то что-то доказывать. Значит, сэр Александр прав, и он, как представитель более зрелого народа, имеет право снисходительно выпятить верхнюю губу при взгляде на бассейны под окном.

Еще раз взглянув на часы, сэр Александр отошел от окна и, пройдя через серо-стальную гостиную, вышел из номера. На ходу он застегнул пуговицу на манжете пиджака. Ирландец, старик-камердинер, служащий в семье Александра вот уже почти сорок лет, все время норовил отстегнуть крайнюю пуговку на левом рукаве, уверяя, что это приносит удачу…

Конверт так и остался лежать на столе в столовой, сэр Александр решил распечатать его после возвращения. О предстоящей встрече, как и вообще о том, что он будет в Дубае, знали лишь пара человек. Поэтому, в письме не могло быть ничего, что касалось бы работы или политики. Вероятно, администрация отеля, поздравляет ВИП постояльца с каким-то местным праздником или дарит какую-то СПА процедуру. Даже на фоне привилегированных гостей Армани Отеля в Бурж Халифе, сэр Александр разумеется выделялся, потому письмо от управляющего в первые же часы приезда его не удивило. Но, читать за завтраком его отучила матушка, а опаздывать на встречи – отец. Конверт так и остался не распечатан. Если бы англичанин нарушил урок хотя бы одного из своих родителей, это ничего бы не поменяло, просто он лишился бы одного сюрприза.

Каждый из вас наверняка покупал машину. Вероятно, даже не однажды. Согласитесь, это приятный процесс. Приятный и не очень сложный. Сначала в вас рождается потребность. Если это первая машина, то вы, сидя в трамвае, маршрутке или такси, представляете, как вы бы могли ездить сами. Смотрите в окно на проезжающие автомобили и представляете себя за рулем. Ваш мозг подкидывает вам объективные причины, зачем вам нужна собственная машина, ваш внутренний скупердяй дает вам денежный расклад, как можно экономить с помощью своего транспортного средства, а может даже и зарабатывать. Ваша фантазия, прям-таки, кричит вам о возможном повышении вашего социального статуса. Может даже при этих мыслях у вас в голове формируется четкая картинка, как в вашу машину садится вполне конкретная однокурсница, или коллега…

Покупка машины это не сложный процесс. Каталоги, обзоры, посещение пары-тройки автосалонов и тест драйв. Затем, в зависимости от региона, пара часов или, в худшем случае, день в ГИБДД и страховых, и вот уже у вас на руках заветный ПТС и ключи с брелоком сигнализации.

С самолетом все намного хуже. Если вы покупали себе самолет – вы меня понимаете. Если вы еще не думали над таким приобретением – мой вам совет, не ввязывайтесь в это!

Я люблю аэропорты. В каждом из них есть только ему, этому конкретному воздушному хабу, присущая харизма, атмосфера, дух. Я люблю работать в бизнес залах аэропортов, когда вокруг постоянно сменяются соседи, в динамиках женско-металлический голос объявляет о посадке или призывает опоздавших пассажиров поторопиться. И я даже согласен с тем, что не все города связаны авиасообщением. Недавно я возвращался из Штатов, с фестиваля «Бернинг Мен». Мне пришлось сделать три пересадки. Сначала из Рино я летел в Сан Франциско, оттуда в Москву, уже оттуда в Краснодар. Это нормально.

Другое дело внутри страны. Империи римлян и инков выросли среди своих соседей за счет мощеных каменных дорог. В Китае сеть высокоскоростных дорог имеет протяженность более ста шестидесяти тысяч километров, это в два раза больше, чем система хайвеев США и в десять раз больше протяженности автобанов в Германии. А еще, это более чем в тридцать раз превышает протяженность скоростных дорог в России.

Чтобы мне из Краснодара попасть в Астрахань или Махачкалу, а это каких-то 850 километров, мне нужно провести 12 часов в машине. Поэтому я предпочитаю летать.

Но полет внутри России – это обязательная пересадка в Москве. У нас просто нет прямых авиа рейсов даже между столицами регионов. А любой стыковочный рейс – это минимум плюс четыре-пять часов. Дальше, все как и в случае с размышлениями о собственной машине человека, который едет в трамвае. В голову приходят мысли о некой экономии: «а вот если бы у меня было свое транспортное средство, как я бы экономил и даже зарабатывал…»

Давайте считать. За один год я становлюсь богаче в среднем на сто пятьдесят миллионов долларов (не берем мой лучший, 2018, когда я заработал колоссальные деньги на чемпионате мира). Значит в день я зарабатываю грубо четыреста десять тысяч. Значит мой час стоит примерно семнадцать тысяч долларов. Значит потеря времени на стыковку в Москве стоит мне чуть меньше ста тысяч. А таких стыковочных полетов у меня в год минимум дюжина… А есть еще полеты «малого совета»… Разумеется, говоря про заработок я не имею в виду деньги на моем счету, это стоимость моей компании. Ну так и самолет будет приобретаться не Романовым М. А., а ГК «Максим».

Согласен, кривая логика и так считать нельзя, но именно такие выводы подкидывает мне мой мозг. А все потому, что Хачатур Казарян, мой финансовый директор, вот уже который месяц забрасывает меня какими-то «супер выгодными» предложениями.

– Ты, Максим Александрович, пойми. Вот прилетаешь ты в Казахстан, по текстилю договариваться. Тебя партнеры где встречают? Верно, у трапа. Или везешь ты гостя из Краснодара в Сочи, ты что, на машине летом двенадцать часов в пробке будешь стоять? Или «Ласточкой», в общем вагоне?

Я слушаю его в пол уха. Эти обеденные разговоры, когда малый совет собирается в «рубке», под стеклянным куполом нашего офисного здания, для совместного обеда, давно стали аналогом каких-то летучек. Мы, все руководители группы компаний «Максим», отчаянно любим свое дело и кайфуем от работы, поэтому разговоры о деле за обедом – уместны. До определенной степени.

– Хачатур, я уволю нашего шефа. Ну в самом деле, зачем нам такой дорогой шеф повар в офисе, если мы не его шедеврами наслаждаемся, а о каких-то делах все время разговариваем. – Я демонстративно, глядя в глаза моего финансиста, накалываю стручок спаржи и звонко откусываю.

– Если вы заботитесь о своём пищеварении – мой добрый совет: не говорите за обедом о большевизме и о медицине. – Валера, мой ассистент, с улыбкой смотрит на нас.

А ведь растет парень, уже и классику цитирует, и в разговор начинает вступать. Еще полгода назад он все больше молчал и слушал.

– Тьфу на вас, дикари. Так и будете на перекладных всю жизнь добираться. А у меня тут несколько вариантов таких интересных, без лизинга, мы сразу бы на баланс самолет получили, я как раз его как основные средства бы провел. И ценники всего в районе десятки. Ну плюс-минус.

– Дяденька, дай десять копеек, а, – уже откровенно хохочет Валера.

– Может тебе еще ключи от квартиры, где деньги лежат? – Мне тоже смешно, и я рад, что мой ассистент так подрастил свою самооценку, хотя тут стоит и внимание обратить, все же он не входит в совет, пока он вставляет фразы вовремя, понимает, когда можно а когда нет, но все же нужно это отслеживать. – Хачатур, а сколько стоит топливо, ТО, страховка, экипаж, ангар? Ну не начинай ты опять, твоя десятка в итоге выльется в двенадцать в первый год и по паре миллионов в каждый следующий. Мы на пятерку в год прирастем после покупки? – Я тянусь к бутылке и доливаю себе вина. Во время обеда мы сами следим за своими напитками. – Если ты мне покажешь, что самолет даст нам возврат инвестиций хотя бы два-три…

– Максим Александрович, я тебе как специалист много раз говорил, самолет – самый безопасный вид транспорта. – Руслан Дзантиев, мой безопасник, откручивает пробку зеленой бутылки «Боржоми» и наливает в стакан минералку. – Я опять поддержу Хачатура, мы можем себе позволить самолет, а по моему ведомству – мы давно обязаны на самолет пересесть. Ты к своему возврату на вложения безопасность добавь.

– Хорошо, Рус, давай про безопасность. На сколько мы бюджет твоего департамента срезаем после покупки самолета?

– Мы его не срезаем, вероятнее мы его даже повысим, – вместо Руслана отвечает Хачатур.

– Я прям физически чувствую, как вы меня дурите! – Я делаю глоток вина. – Мессиры, вы мне предлагаете увеличить расходы и взамен получить какую-то мифическую повышенную безопасность?

– Максим Александрович, – Дзантиев устало и совершенно бескультурно тычет в меня ножом, с которого стекает капля соуса, – тебе напомнить, сколькими седыми волосами я тебе обязан? До весны полгода, а там и твой день рождения…

Подловил. Весна, апрель-май, действительно почему-то в моей жизни не самые спокойные месяцы. Всевышний не дает мне скучать и обильно одаривает приключениями как раз в районе моего дня рождения. Уже несколько лет подряд.

– Хорошо, давайте эмоции по боку, калькулятор на стол и считаем. Хачатур, если ты мне покажешь окупаемость хотя бы за три года – будь по вашему, купим самолет.

– Пять лет. Выход на точку ноль в лучшем случае через пять лет. И это только по самому борту, без ежегодных эксплуатационных расходов. В целом, экономически, приобретение не окупится никогда.

– Мог бы и соврать. – Я снова поднимаю бокал. – Ладно, пришлите мне варианты, посмотрю.

– А чего слать та? У меня все готово, я тебе ссылку на хранилище дам, заходи, смотри, там и ценники, и ТТХ, и даже фотографии есть. И не только по самим бортам, кстати сейчас там три варианта, но и по тех провайдерам и даже по лизингу пилотов.

– Ладно, сегодня до девяти вечера отвечу. Только никакого лизинга персонала. Я в такси летать не намерен, пилоты только на прямом контракте, чтобы они деньги только от нас получали и только перед нами отвечали. Как только определимся с моделью самолета – найдите мне пять пар пилотов, слетанные уже или у нас познакомятся – не важно, на совместимость их в любом случае проверите. Когда вы эти пять пар из всех претендентов отберете – я хочу с каждыми поужинать. Пять вечеров, пять пар. И один общий ужин, чтобы все присутствовали.

– Ты их тупыми шутками и алкоголем будешь проверять? – Смеется Хачатур. – Станешь смотреть как они на тебя как на шефа будут реагировать?

– И это тоже. Мне с ними летать придется, я хочу знать заранее, что они за люди, мне бесстрашные ястребы не нужны, но и тихих курочек мне в кабине не нужно.

– Кстати по поводу курочек и петушков…

– Никаких женщин, я не собираюсь в своем самолете вести себя как джентльмен, а по поводу петушков, кххм, если через год службы мой кэп сообщит, что влюбился в мужика, ну что, поздравлю, микроволновку на помолвку подарю, отпуск дам и вероятно через неделю об этом уже забуду. Но если он на собеседовании сразу свою, кххм, позицию выложит, то нет, найдите приемлемый повод такому отказать, мне со старта такой не нужен.

В баре было пусто. Лишь один столик, возле западного окна, был занят пожилым джентльменом.

Темно коричневый загар и частая сетка морщин у глаз говорили о том, что мужчина очень давно живет в солнечных странах. Но, все же, это наверняка был англичанин. Никто, кроме истинного джентльмена, не станет в таком климате носить костюм тройку. И взгляд. Такой взгляд, словно определяющую пол хромосому, передают английские лорды своим детям. Это тот взгляд, которым до сих пор смотрят английские аристократы на все, что их окружает в бывших колониях, то есть везде, за пределами туманного острова.

А еще поведение. Сэр Александр встретился глазами с незнакомцем. Представитель любой национальности тут же подал бы ему сигнал. Славянин, вероятно, вскочил и выкрикнул бы что-то приветственное, американец взмахнул бы рукой, приглашая присоединиться, европеец, разумеется кроме итальянцев, как минимум бы кивнул. Англичанин смотрел на Александра бесстрастно, как мог бы смотреть на изящную, но не шедевральную статую в каком-нибудь провинциальном музее.

– Мы знакомы?

– Я представился в письме…

– Так это было ваше послание? Не судите строго, не было возможности ознакомиться.

Александр отодвинул тяжелый стул и присел к низкому столу. Раз уж соотечественник сумел предугадать не только его появление в баре, но даже напиток… Стоит дать ему шанс, нужно уважать возраст и ум.

– Мы знакомы лишь отчасти. Я знаю вас, но не был вам представлен. Меня зовут сэр Реджинальд, барон Альхерст, когда-то я знал вашего дядю, сэра Бассета.

– Он служил…

– Именно, я тоже служу…

Тем временем бармен поставил перед ними два высоких тонких бокала. Слава Богу, ни коктейльных соломинок, ни льда или лимона. Очевидно, бармен был опытен и умел на взгляд определить национальность. Ну а иначе и быть не могло, в этом ремесле без отлично развитой интуиции придется жить на мизерную зарплату. Словно в подтверждение этих мыслей сэра Александра, бармен поставил на столик менажницу с фаршированными оливками и арахисом и низкий бокал рокс с огуречными палочками.

Сэр Реджинальд сделал первый глоток и счастливо улыбнулся.

– Не взыщите, но пропорции бою я указал сам, если не понравится – не сердитесь на него, он лишь очень верно выполнил заказ.

Сэр Александр сделал глоток. Его намерения чуть освежиться тоником с привкусом джина были нарушены, похоже, равной пропорцией сорока семи градусного напитка с содовой. И вновь на ум пришла Россия, с ее варварскими водочными традициями. Это уже по меньшей мере странно, почему все утро в Дубае он вспоминает далекую холодную страну?

– Вы не находите странным, что исконно английский напиток, джин, назвали «Сапфир Бомбея»?

Сэр Александр поморщился. Разумеется внутренне, ни один мускул не дрогнул на лице. Неужели для его соотечественников так важно начинать беседу с ничего не значащих слов? Вероятно, сейчас будет переход с голубого джина на водоемы за окном, оттуда будет перекинут мостик к местному климату, затем вернемся к архитектуре и таким образом завершим этот квалификационный заезд.

– Что до названия, вас ведь не смущает Кохинур… Да и вообще, странно, что вы называете джин «исконно» английским напитком.

– Вы про этого доброго парня, Вильгельма Оранского и его «Славную революцию»? – Сэр Реджинальд нисколько не обиделся на столь не вежливое замечание, напротив, он даже во второй раз улыбнулся. – Да, у истории отменное чутье. Если бы не голландский король, так бы наш народ и остался бы с пивом, да и мы бы с вами кроме виски в патриотическом порыве ничего бы не поднимали. – Рука взлетает в невысоком салюте. – Боже, храни королеву!

– За кровавые сражения и смертельные болезни. – Сэр Александр отвечает салютом.

– Ну что вы, что вы, в той, кххм, структуре, которую я представляю, есть и иные способы продвижения по карьерной лестнице. Хотя вы правы, раз уж мы пьем «Сапфир Бомбея» с хининовым тоником, упоминаем Кохинур и вообще, кххм, находимся в жарком, хоть и сухом климате, то ваш тост вполне уместен. Ну так и перейдем тогда к делу.

Как обычно, на выходе из самолета нас провожает старшая борт проводница и капитан. Я бросаю дежурное «спасибо» и вежливую улыбку, в очередной раз отмечаю про себя, что нужно поговорить с Валерой, который проходит мимо аэрофлотовцев даже не поблагодарив их за работу, и делаю шаг на площадку рукава. Как обычно, на ней стоит какой-то сотрудник в ядовито зеленом светоотражающем жилете и таможенник в светло голубой рубашке с ромбами на рукавах, черном галстуке и черном жилете с полосками черно-белых шашечек. А вот вместо обычного молчания или даже редкого приветствия этот таможенник вежливо, но твердо, прикасается левой рукой к моему рукаву и говорит совершенно неожиданное:

– Your passport sir. – Раскрывает красную книжицу. – Mister Romanof? Follow me please. – Делает правой рукой приглашающий жест в сторону служебной дверцы, при этом взглядом ловит Валеру Золотухина. – You too sir.

Мало что понимая я спускаюсь по железной лестнице. И тут все встает на свои места.

Таможенник, неловко присев на одно колено, ставит штампы в моем и Валерином паспортах.

– Welcome to Great Britain gentlemen. – Отдает Валере оба паспорта, а я уже сажусь в гостеприимно распахнутую шофером дверь черного Rolls-Royce, в котором примерно четыре месяца назад уже ездил из аэропорта на встречу с сэром Александром.

Камин в доме был. Как и два кресла, удобно расположенные лицом к огню, и низенький столик темного дерева. Прям как в советском фильме про Шерлока Холмса. На левой стороне стола стоял серебряный кофейник и белая, толстого фарфора, практически квадратная, примерно шесть на шесть сантиметров, кофейная чашка. Стандартная посуда из любого гостиничного номера, вероятно, я пил из миллиона сестер этой кружки.

На правой стороне столика стоял толстенький низкий заварник из, даже на вид, тончайшего костяного фарфора, будто бы светящегося изнутри. Чайная пара из этого же материала и молочник. На белоснежной тарелочке половинки лимонных кружков, тончайшие, с дырочками на месте косточек. Почему-то я вспомнил фильм «Код Да Винчи» и то, как профессор Ленгдон в нем выбирал «Ерл Грей» с лимоном и молоком. Все равно, что американскому шпиону, чтобы сойти за русского, заказать в ресторане борщ с ухой.

Судя по расстановке, мне предстоит сидеть слева, а мой визави, сэр Александр, сядет справа. Предсказуемо, сидя боком к собеседнику всегда тот, кто сидит справа – имеет преимущество, стандартному человеку-правше комфортнее смотреть в левую сторону. Обратите внимание на это в следующий раз, когда станете смотреть встречи президентов. Вот только понимание этого факта нивелирует все те НЛПшные выгоды, которые мой визави, если бы он и вправду этим заморочился при организации вот этой вот беседы, мог получить. Я знаю большинство этих уловок, поэтому на меня они не действуют.

А еще на столике стояли две хрустальные стопки на длинных ножках и хрустальный графин с иссиня-красным содержимым. Если это портвейн, то я прям переживаю за свою душу, ибо она вполне может стать разменной монетой…

Как вы себе представляете встречу с королевой? Не с самой красивой девушкой, выигравшей главный титул на каких-нибудь областных или даже федеральных конкурсах красоты. А с натуральной королевой, даже не имеющей паспорта, потому что паспорт Соединённого Королевства выпускаются от имени Её Величества, и сама себе королева выдать паспорт не может. Королева – суверен, «источник чести», она имеет исключительное право присвоить дворянский титул или рыцарский орден. Но сам суверен не может принадлежать к пэрству, «источник достоинства не может получить достоинство от себя». Вот примерно такая же история и с паспортом.

Не буду описывать встречу в Букенгемском дворце. У каждого, кто мечтает о встрече с монархом, в голове наверняка есть красивый шаблон, некий видеоряд, где присутствуют поклоны, слуги в ливреях, молчаливая торжественность. Не стану разрушать эти, бесспорно, красивые картинки. Ну а тому, кто о встрече с коронованной особой никогда не думал, тому и описание моей встречи будет не интересным.

Скажу только, что были совершенно ожидаемые мною поклоны и совершенно неожиданные для меня сэндвичи с огурцом к чаю.

Все чаепитие заняло около двадцати минут. Меня похвалили за произношение, я поблагодарил за встречу. Обсудили дождь и чайные предпочтения, сойдясь в том, что без мелкой мороси иностранный турист, побывавший в Лондоне, будет несколько разочарован, а чай «лапсанг сушонг» вкусен, но из-за его аромата могут страдать окружающие.

Лишь в самом конце аудиенции, уже прощаясь, королева поблагодарила меня за согласие помочь в вопросе, о котором мне рассказывал сэр Александр. И в качестве ответной любезности мне предложили подарить выбранный мною самолет. Конкретно назвав именно тот из двух, который я действительно выбрал на следующий день. Ничего удивительного, первое лицо Великобритании наверняка может себе позволить отличных профайлеров, способных предсказать мой выбор.

Отказавшись я объяснил, что мне легче оформить приобретение, чем подарок. Но главное, я помогаю, а не служу. А помощь не предполагает какой-либо оплаты. В ответ я не удостоился каких-то красивых слов, все заменило неожиданное рукопожатие, которое подарила мне королева.

Мне забронировали номер в «Шератоне», в западной части города, неподалеку от двух башен Трокай Шишикам. Кстати, в две тысячи восьмом я даже думал вложиться в проект их стекольного производства. Турки хотели открыть стекольный завод на севере Краснодарского края и я был готов вложить в них деньги, но, спасибо моему финансовому, так и не сделал этого. У Трокай до сих пор нет завода на Кубани.

Возможно, вы когда-то были нескладным, тощим, некрасивым подростком. Разумеется, сейчас вы крепкий спортивный мужчина, но может быть когда-то вы еще не были таким. А девушки вас уже интересовали. И если это так, то, опять же возможно, у вас была в жизни ситуация, когда девушка смотрела на вас и, например, подмигивала. Вспомните вашу первую реакцию. Если вы умный, вы наверняка тут же пытались вспомнить, а не стоит ли за вами капитан школьной футбольной команды. Если ваши мышцы опережали ваш мозг, вы, с растерянным лицом, оборачивались, чтобы проверить наличие спортсмена за спиной.

Но возможна и противоположная ситуация. С раннего детства вы были самым высоким в классе, молодцы родители приучили вас к зарядке, умыванию и чистке зубов, поэтому с подростковых времен вы всегда были окружены вниманием одноклассниц, наверняка повзрослевших раньше вас. Именно так было в моем случае. Поэтому, когда я понял, что все те знаки, которые проявляла красавица, были направлены не на меня, а на моего соседа по барной стойке, молодого араба с вычурными часами, я, на долю секунды удивился, а затем благодарно рассмеялся. Отличный, замечательный щелчок по носу моему самомнению! Разумеется, все это пронеслось внутри, в моей голове. Внешне я оставался невозмутим. По крайней мере я на это надеялся.

Вежливо извиняюсь перед дамой, возвращаю арабу приветливое похлопывание по плечу и дополняю его столь же вежливым кивком, говоря на универсальном барном языке, на котором говорят посетители всех питейных заведений, что он молодец и красавчик а я, ну попробовал, не получилось, ну и бывает.

Если бы мое возвращение не могло бы быть расценено как стыдливый побег с поля моего, возможно даже только мне заметного фиаско, я бы вернулся к барной стойке. Кроме вкусного виски, я в тот момент был лишь на первой ступени из трех запланированных, мне еще нужно было дождаться неких событий. Ведь не зря меня притащили из моего офиса в Краснодаре в этот клуб в Стамбуле. Но, даже самому себе не желая давать намека на побег, я решаю остаться в дворике, отхожу за один из двух свободных столов и сажусь, разумеется спиной к арабу и к так и не ставшей моей связной девушке. Отчасти, на мое решение остаться в патио повлиял свежий воздух, которого все же не хватало внутри заведения, а может это официант, принявший у меня заказ и пообещавший принести выпивку через пару мгновений.

Я сидел спиной к арабу и девушке, я не видел их, но все же что-то не давало мне покоя. Вначале я даже было попробовал заглушить это чувство беспокойства, вызванное какой-то нестыковкой, шероховатостью в поведении пока еще не понятно кого. Но этот бугорок на ровной поверхности стола-сегодняшнего вечера не давал мне покоя. Жизнь научила меня доверять моим инстинктам. Это не из области медиумов, экстрасенсов или еще чего-то с Рен-ТВ. Это, по крайней мере, для меня, факт. Мой мозг умнее меня. Странно звучит? Возможно, но наш организм вообще замечательная штука, слава Богу не всегда подчиняющийся нашим командам. По крайней мере не всегда дожидающийся наших команд. Так же и с моим мозгом. Я видел что-то, что выбивается из стандартной, приемлемой картины. Я еще не понимаю, что это, но я пойму, я умею учиться.

Через три минуты, мне даже уже принесли виски, я понял, в чем странность. Через четыре минуты я узнал, что сделал неверный вывод. Через пять минут я перестал что-либо понимать.

Уж не знаю, как в этом случае должны поступать кадровые разведчики. В конце концов мой инструктаж от полковника ГРУ ограничился одним астрономическим часом, да и то, большую часть говорил я. Полагаться на опыт моей новой знакомой тоже было бы опрометчиво. Собственно, опыта то и не было. Поэтому мы, два начинающих разведчика, сидя в уличном кафе напротив британского консульства, заключили наш собственный пакт о сотрудничестве.

Я рассказал ей все, что знал сам. И об англичанах, и о «Гринго», и об интересе к этому делу со стороны нашего ГРУ. И если кто-то попробует обвинить меня в госизмене – пусть он сам сядет ночью за столик в уличном кафе, напротив этих плачущих глаз, и попробует молчать. Добавлю лишь, что не только инструкций, но и каких-то подписей под страшными грамотами о гостайне, у меня не было. Поэтому я рассматриваю себя исключительно как свободный, привлеченный консультант.

Елена так же рассказала то, что знала о «Гринго». Вполне логично, что израильтяне давно отслеживают все более-менее перспективные радикальные исламистские движения, и нашим общим друзьям у них был посвящен целый отдел, сотрудником которого и стала пару недель назад Хелена Эглит. О том, что в одном из стамбульских клубов будет отдыхать сын одного из немногих известных руководителей движения, израильтяне узнали только сегодня в начале девятого вечера, когда парень уже зашел в клуб. Единственным доступным агентом была Хелена.

Глазунья из пары яиц с ветчиной, сыром и помидорами, красная фасоль в томате и пара куриных колбасок, много свежего сельдерея, листьев салата и фаршированных оливок, несколько ломтиков соленой рыбы и шариков моцарелы, цельнозерновой хлеб, пара треугольничков плавленого сыра и брусочек сливочного масла. Стакан свежевыжатого апельсинового сока, дэниш кейк с персиком и второй, с ананасом. Много кофе и свежая, очень ярко пахнущая красная розочка в белой фарфоровой вазе.

Как только я увидел размеры яхты, я понял две вещи. Одна из них заставила меня обрадоваться, вторая задуматься.

Я обрадовался тому, что мне не придется делить кубрик, или как там называется комната на судне, с кем-либо. Эти удовольствия проживания в одном пространстве с кем-то, кроме любимой женщины, вызывают у меня стойкое отторжение еще со времен уже упомянутого мною плавания на яхте в мальтийской Валетте.

А вот нервничать меня заставил стол, накрытый на двоих. Потому, что это плохо, это значит, что решение уже принято.

Стол мог бы быть сервирован на троих. Это было бы самым лучшим вариантом. Он означал бы, что в путешествии я буду общаться с мистером Пателем и его сыном, имени которого я все еще не знаю. Это был бы наилучший вариант, потому что молодой Патель сто процентов подтверждал бы мой рассказ о предыдущем вечере. Сидел у стойки, пил, ни с кем не общался. Контакта с молодым арабом не искал, более того, пресекал возможное знакомство. Вышел на воздух, хотел познакомиться с симпатичной женщиной. Потерпел сокрушительное поражение от Пателя номер два, ретировался зализывать, вернее запивать, раны за соседний столик. Разочаровался в жизни и решил покинуть заведение через ближайший выход. В коем и обнаружил молодого джентльмена практически в руках у злобной фурии. Почему решил, что женщина – плохая? Ну так, тут бы последовал смущенный взгляд на сына и доверительный на отца, она наверняка не по любви его увозила, наверняка ради денег, а это, как никак, травма для юношеской психики. И снова доверительный взгляд на отца, мол, нам ли не понимать…

Стол на три персоны был бы идеалом. Но идеал в жизни встречается, даже такому везучему человеку как я, очень редко. Поэтому я рассчитывал, что стол будет накрыт на четыре персоны. Это был самый вероятный вариант, исходя из того, что мне позвонили на номер, который я накануне дал Елене. При этом варианте мою моссадовскую знакомую должны были схватить, каким-то образом ограничить ее свободу и вообще, привезти на яхту. И в течении всего путешествия хозяин лодки должен был решать, кто же такая эта женщина, и почему у похитительницы его сына в телефоне записан номер Макса Романа.

Вариант со столом на двоих был самым худшим. Поднимаясь по трапу на яхту я не хотел его рассматривать и, как мог, гнал от себя. Этот вариант означал, что за прошедшую ночь Патель Сингх выслушал аргументы всех сторон, провел анализ первичных данных и сделал окончательные выводы. В том числе выводы о моей роли в событиях. Стол на двоих означал, что в плавание отправимся только я и он. А значит, никаких свидетельских показаний или апелляции к ним. Только я и он. Значит решение принято. А я не люблю работать с зафиксированными решениями. Они очень часто отличаются от тех, которые нужны мне. Проще подтолкнуть человека к нужному мне выводу, нежели менять уже сделанный. Ну что же, это всего лишь означает, что мне придется не только наслаждаться видами, кухней и алкоголем, но еще и пободаться за то, чтобы на побережье Крыма я смог спуститься на берег. На противоположной чаше весов было мое тело, выловленное рыбаками какой-либо причерноморской страны. Всего лишь очередные самые важные в моей жизни переговоры.

Закрываю за собой раздвижную дверь. Ролики мягко прокатываются по направляющим рельсам и язычок замка щелкает, попадая в гнездо. Чуть ниже дверной ручки ячейка для ключа. Ну, в принципе, мне ведь не сказали, что на дверях нет замков. Просто предупредили, что они не запираются.

Комната примерно три с половиной на два метра, кровать под огромным, неправильной формы, темным окном. Слева, за раздвижной ширмой, матово блестящие стальные душ, унитаз и раковина. Справа от кровати узкий пенал во всю высоту каюты. Дверца открыта и я вижу свои, аккуратно разложенные по полкам, вещи.

Ни стульев, ни стола, поэтому я беру с полки планшет, достаю из кармана Блекбери и запрыгиваю на кровать. Скидываю кроссовки, носками, один об другой, без рук. Каким бы я ни был человеком мира, но валяться в обуви на постели, как это любят делать американцы и европейцы, я пока еще не могу. Бужу планшет нажатием на экран в нужных местах и раздаю на него интернет с телефона.

В этот момент в дверь дважды стучат и, не дожидаясь ответа, входит давешний мужчина с подносом. Откидывает на стене незамеченную мной полочку и ставит на нее кофейник и низкую широкую чашку без ручки, больше похожую на пиалу, нежели на кофейную кружку. Мужчина молчит в ответ на мое «спасибо» и прикрывает за собой дверь.

Обычно в моей голове, словно в мультиварке или просто в хорошем сотейнике, данные-ингредиенты, в нужной очередности и пропорции, смешиваются между собой, проходит некоторое время нагрева-обдумывания, и вот рождается готовое блюдо-идея. Сейчас, для создания блюда, мне не хватает главного ингредиента. Нельзя сделать стейк без мяса или селедку под шубой без рыбы. Не получиться заменить эти продукты соевым эрзацем.

Для принятия правильного решения мне не хватает главного. У меня нет понимания реакции на мое последнее письмо. От этого электронного голубя сейчас зависит все, буквально все. И я слишком плохо знаю тех людей, кому я это письмо отправил, чтобы прогнозировать их реакции, их действия.

Ну да ладно, судя по патетичности, с которой хозяин судна ставит нас в известность, он тот еще актер, говорить любит, реакцию на свои слова ждет и ею питается, значит скоро он от себя зрителей не отпустит. Будет у меня еще время покрутить мысли. А пока, нужно актеру обратную связь дать, без нее он может в зрителях, а значит и в их необходимости, разочароваться.

– Мистер Сингх, я откровенно не понимаю, какой спектакль вы разыгрываете, но если вопрос ставится жить мне убийцей или умереть с достоинством – для меня это – не выбор, я разумеется предпочту умереть сам, чем похоронить свои принципы. – Я говорю и понимаю, что он понимает, что это лишь вежливый отказ, это всего лишь первое па очень длинного танца.

Странно, но мы оба улыбаемся. Он покровительственно, я смущенно. А в голове у меня стучит, пульсирует вопрос: прочли мое письмо, что сделают, сделают ли вообще что-то? Если получится – то нужно просто тянуть время. Если не получится – тем более. А сейчас мне нужна информация. Ну давай же, продолжай говорить. Ты же любишь говорить. Ты финансист, значит по работе ты не очень часто общаешься, ты не маркетолог, не продажник, ты на конференциях не выступаешь, а говорить на публику ты явно любишь. Вот же, вот они мои уши, мой внимательный взгляд, давай, говори. А мне информация, ингредиенты для моей головы-скороварки нужны…

Я смотрю на Елену. За все время она не проронила ни слова. Может ее накачали чем-то? Нет, стреляет глазами исподлобья вполне себе осмысленно.

Тем временем Патель оправдывает мои надежды, он, все так же снисходительно смотрит на меня и продолжает свою речь:

– Максим, вы знакомы с трудами вашего соотечественника, мистера Троцкого? Я живу по его заветам, демонстрирую любовь, – он окидывает взглядом стол и поднимает граненый бокал в приветствии, – но если нужно, то готов применить силу. Проще говоря, если я вас не смогу убедить силой аргументов, придется познакомить вашу голову с мостовой.

– Дорогой мистер Патель, – я нервно массирую большой палец и даже чуть прикусываю губы, смотри, смотри внимательно, какая чертовская борьба внутри меня идет, – дорогой мистер Сингх, я никогда не говорю нет, если могу сказать «посмотрим». Но вот сейчас, без вариантов, сейчас я отказываюсь, я не убийца. – Чуть истерики и вновь взгляд снизу вверх. Очень непросто делать такой взгляд при нашей разнице в росте. Разнице в мою пользу.

– Максим, мы все убийцы. Просто кто-то за всю жизнь так и не попал в нужную ситуацию или не встретился с нужным человеком. Ситуацию я вам обеспечил. Человека тоже. Выбор за вами. В этой жизни вы либо ковбой, либо индеец. Нельзя быть индейцем в шляпе или ковбоем с перьями. Вам придется выбрать. – Граненый бокал вновь поднимается. – В конце концов, Максим, жизнь у вас одна, вам решать…

Живем один раз? Сколько же глупостей было сделано людьми, которые искренне верят в эту формулу. Но ведь это бред, это умираем мы один раз, а живем мы много лет и каждый день, каждый час и каждую минуту. Живем мы очень много. Я не философ и не пафосный моралист, я просто знаю, что когда-нибудь я по любому умру. Конечно хотелось бы попозже… Но еще я знаю, что если чего-то очень сильно бояться, то именно это к тебе и придет.

Вот только с пакистанцем об этом говорить не стоит. С ним лучше продолжать играть именно пафосными цитатами, насквозь пропитанными фальшью.

– Мистер Патель, многие люди наполняют жизнь событиями, я же предпочитаю наполнять ее поступками.

Попал. Он делает еще один глоток, скрывая за этим жестом, пряча за бокалом презрительную ухмылку. Чуть задумывается и уже другим, более тихим, спокойным голосом продолжает, будто спустившись с трибуны к соратникам.

– Максим, кто-то умер и оставил вам должность главного защитника морали? Мне кажется мы чуть по разному мыслим. Может у нас от этого непонимание. – Небольшая пауза, будто он решает, продолжать дальше говорить со мной как с начитавшимся добрых сказок подростком, или уже перейти к серьезному разговору. – Мне не нужен повод, предлог, причина для того, чтобы вас убить.

Патель вновь наполняет свой бокал, но ни следа опьянения в нем не видно. При его габаритах он просто невероятно перерабатывает алкоголь.

– Я ищу повод оставить вас в живых. – Очередной глоток. – Я только что изучал ваше досье. У нас отличные специалисты, за прошедшую ночь они собрали все, абсолютно все имеющиеся на вас данные, от публикаций в сети до налоговых деклараций и медицинских карт. Вы нам подходите. Вернее, вы мне подходите. Если вы докажите мне свою лояльность, я сделаю вам невероятное, фантастическое предложение. Предложение, которое даже вашу, вполне счастливую жизнь, поднимет на такую высоту, о которой вы даже помыслить не могли бы. Обычно такие предложения обсуждают пожилые джентльмены в очень дорогих костюмах где-то за кремлевскими стенами, на Даунинг стрит или на Пенсильвания авеню. А я вам предложение тут, на яхте, босой сделаю. – Он смеется, а я просчитываю варианты, как бы оттянуть ответ. Вернее, в том, каков будет ответ я не сомневаюсь, мне действие нужно оттянуть.

Сингх, так и не притронувшись к еде, встает из-за стола и направляется к лестнице на верхнюю палубу.

– Пообщайтесь, подслушивающих устройств тут нет, мне и так все о вас известно. Максим, ваше решение я жду во время ужина. И не терзайте телефоны, на судне включена глушилка.

Мы с Еленой остаемся наедине. Если не считать мужчины в сером костюме, который сидит в уголке дивана и, глядя на нас не мигающими, как мне кажется, глазами, не переводя взгляд на свои руки, протирает тряпочкой матовый ствол пистолета.

В ГК «Максим» индекс дистанции власти очень низок. Это пришло с годами. Но теперь это часть нашей корпоративной культуры. Поэтому я готов получать вопросы, просьбы, пожелания. И от сотрудников, и от партнеров, и от контрагентов.

Но меня впервые просят убить человека. Не вынуждают, не ставят мне какие-то условия, а вежливо, даже добавляя «пожалуйста», просят совершить убийство. Интересно, это говорит о моем развитии, или наоборот, о деградации?

– Максим Александрович, у меня к вам просьба. Убейте вы эту шпионку, пожалуйста. Вы ведь повар? Ну, в некоторой степени. Повар все время работает с теми продуктами, которые дает жизнь и с теми, которые дает нам смерть. Овощи и мясо, молоко и рыба, мед и птица. Разве может быть кто-то, кто ближе повара к жизни и к смерти?

Мы смотрим друг другу в глаза, я отчетливо вижу, что мой собеседник предельно серьезен, сконцентрирован. Как будто он поставил на мой ответ целое состояние и сейчас ждет, как же ляжет монета.

– Я же видел, Максим, видел, что за столом вы мне отказывали не потому, что не способны на убийство, а потому что так надо, так принято. Я отлично разбираюсь в людях, я вижу, что вы – убийца. Вас нужно только к этому подвести правильно. Только вот на долгие танцы у нас нет времени. Нам, грубо, триста миль плыть, эта лодка не совсем в стандартной комплектации, она тридцать пять узлов способна держать, это около сорока миль в час. Мы конечно чуть плутаем, не самым популярным маршрутом идем. Но к вечеру, мы точно или к Ялте, куда вам нужно, прибудем. Вдвоем. Вы и я. Товарищи. Соратники. Подельники если вам так уж захочется ответственность разделить. – Он глотает коньяк, делает затяжку и выпускает чуть сизоватое облачко дыма, которое тут же исчезает. – Или я подхожу к Одессе. Один. Без товарища, но и поверьте, без груза каких бы то ни было сожалений. Потому что выбор я вам дал. И после этого я не буду, словно леди Макбет, нервничать, терзаться муками совести и пытаться оттереть руки от воображаемой крови. Я просто вас забуду. Уже завтра к обеду я даже не вспомню о вас или леди Хелен…

Возможно, вы разбираетесь в кино, тогда вам точно вспомнится сцена дуэли на кладбище из фильма Серджо Лионе «Хороший, плохой, злой» с Клинтом Иствудом. Тот момент, когда на круглой площадке посреди надгробий три героя стоят равнобедренным треугольником и готовятся перестрелять друг друга.

Если вы просто любите кино, вы наверняка вспомните сцену из «Криминального чтива», или «Бешенных псов», или вообще практически из любого фильма Тарантино. Сцену, где от двух до десятка людей направляют друг на друга пистолеты и замирают в ожидании, кто первый нажмет на курок.

Даже если вы смотрите кино от случая к случаю, вы наверняка встречали этот прием выкручивания напряжения на максимум. На сцене несколько человек, у всех есть оружие и каждый в кого-то целится. Положение безвыходное. Почему?

Предположим самый простой расклад. Три дуэлянта. «Первый» направил пистолет на «Второго», который направил пистолет на «Третьего». Пистолет «Третьего» разумеется смотрит в лоб «Первому». Все готовы стрелять, но все понимают, что тот, кто сделает первый выстрел, гарантированно умрет. Если первый выстрелит во второго, то третий успеет выстрелить в первого и выиграет.

У сценаристов этот прием даже получил отдельное название: «мексиканская дуэль».

Стоит мне захватить пистолет и я тут же стану участником этой веселой карусели. Я наставляю пистолет на Пателя, капитан наставляет его на меня. Не классика, но моя голова от этого нарушения канона не становится больше защищена. Разве что я успею уложить всех врагов до того, как они вытащат свое оружие. Будь я главным положительным героем в фильме, я бы непременно поставил на эту карту. Вот только я не Стивен Сигал и вообще не спецназ. Я бизнесмен, притом объективный, умеющий себе не врать. По правде говоря, шансы на выигрыш в такой игре – прям напрочь отсутствуют.

Понимание иностранного языка начинается с простого. Вы начинаете слышать не просто поток речи, словно журчание ручья, а выделять отдельные слова. Вы их еще не понимаете, но уже можете разбить поток на отдельные островки слов. Это не трудно сделать слушая европейские языки. Немецкий, французский. Особенно легко это сделать слушая испанский, ведь в нем, как и в английском, очень много интернациональных, международных слов, понятных любому землянину.

Капитан и Патель говорили не на испанском. И это здорово, потому что чем дальше язык от европейского, тем больше в нем заимствованных слов. Слов, которые понятны без перевода.

В речи капитана и Сингха я не мог отделить одно слово от другого. Но, как блеск самородков в искрящемся ручье, я мог четко выделить интернациональные слова: сос, радио, транспондер, локатор, и даже сигнал…

Слушая громкий, горячий шепот моих восточных товарищей я решал очень важную задачу. От решения этой задачи сейчас зависело очень многое. Да, я долго тренировался, я умею это делать, но столь высокие ставки на стол я еще никогда не клал. Я прикладывал все свои усилия, чтобы не делать то, что мне очень хотелось сделать. Я очень старался сдержать свои губы от того, чтобы они растянулись в счастливой улыбке.

Как только я вхожу в раздвижную дверь салона, я убеждаюсь в верности своих выводов, потом удивляюсь, и, наконец, меня просто шокируют.

Салон заполнен людьми. Причем все, кто мне знаком, Патель, Елена, капитан, повар и серый костюм, сидят на диванах вдоль бортов. Стол сдвинут к дальней стене (странно, я думал на яхтах мебель привинчивается к полу). Посреди салона стоит не меньше десятка пограничников, причем только четверо из них одеты в стандартную пограничную форму. На шестерых солдатах широкие пятнистые комбинезоны, поверх которых надеты тонкие, оранжевые, с белыми соляными разводами спасательные жилеты. У каждого короткий автомат на шее. Странное, исключающее, на мой взгляд, друг друга сочетание.

Но времени на удивление от снаряжения пограничников мне не дают. Ведь нельзя одновременно удивляться двум вещам. Большая неожиданность вытесняет меньшую. Шок побеждает удивление.

– А вот и мой жених! – Радостно, по-русски, кричит Елена и подпрыгивает с дивана. Расталкивая пограничников, ледоколом, проламывается ко мне. – Макс, ты все проспал, оказывается мы спасли рыбаков! Представляешь! Мы теперь настоящие спасатели!

Она почти обняла меня, но повинуясь жесту одного из офицеров возвращается на диван.

Тем временем ко мне подходит молодой парень с тремя звездочками на погонах. Я понимаю, что в кителях – офицеры, а в камуфляже – вероятно какое-то силовое крыло, черт его знает, как оно у пограничников называется.

Примерно через двадцать минут мы проезжаем мимо Севастополя. Слева видны бухты, начинающие просыпаться кварталы, уже снующие в море паромы и катера. К этому моменту я уже рассказал полковнику почти всю историю. Собственно, он был последним, кого я видел перед отлетом в Стамбул, он же первый, кого я вижу по возвращении. Уместить рассказ о чуть больше, чем тридцати часах, в саммари на двадцать минут совершенно не сложно.

За Инкерманом я начинаю откровенно клевать носом. Как мы подъехали к аэропорту Бельбек я, честно сказать, не заметил. Я спал.

Через несколько минуты я понимаю, что вероятно только я заморачиваюсь всеми этими условностями, как бы сделать встречу со мной комфортной для того, кого я хочу увидеть. Ну а полковник, Федор Михайлович, понимает, что напрасно кричал на своего сотрудника. Разумеется, я не говорю вслух о своем разочаровании, а он не перезванивает с извинениями.

Я вижу, что в мой почтовый ящик падает новое письмо. Не в мой корпоративный, открытый рабочий ящик, который знают плюс минус тысяча человек, не в мою личную рабочую почту, которую знают около сотни руководителей компании, не в мою личную почту, адрес которой известен только «малому совету» и еще дюжине самых близких людей. Мой телефон показывает, что письмо пришло в мою самую свежую почту. На адрес, который четыре дня назад сочинили я и сэр Александр, тот адрес, на который я отправлял письма с борта «Розы пустыни». Тот адрес, который должны знать лишь три человека, я, Федор Михайлович и сэр Александр.

Я тянусь к лежащему тут же на столе планшету. Пара нажатий, вход на почтовый сервер.

Сам себе я письмо не отправлял. Полковник сидит напротив, и разрывается между уже остывающим стейком и ором в трубку на подчиненных, пока он сам еще не остыл.

Значит письмо от англичанина. Почему же тогда тема письма «Приглашение на ужин», само оно начинается с приветствия «шалом», а в приложенном файле какой-то электронный билет?

– И как там в коридорах власти?

– Все как всегда, темно, где-то пыль уже под дверями, где-то новую табличку владельца уже не прикрепить, так дверь шурупами истыкана. И за каждой дверью кто-то что-то шепчет.

– В коридорах так всегда…

Через двадцать минут, когда просто холодное пиво уже допито, а ледяное как раз нагрелось до нужной температуры, когда бутылки шнапса уже дошли до философского уровня наполовину полных, или наполовину пустых, за столом сидели не пятеро представителей трех стран, а просто опытные, интересные, не глупые, оттого обладающие отличным чувством юмора мужчины.

Я и сэр Александр, как единственные знакомые, представили всех всем. Мы же, на правах самых молодых участников застолья, заполняли паузы, то и дело возникающие в беседе.

Разумеется крупный, похожий на Рязанова, мужчина оказался целым израильским генералом, Бен-Гуром, а загорелый джентльмен представился как сэр Реджинальд, без звания, просто представитель спец служб ее Величества.

– Я заметил, что ты официанту двадцатку сразу дал, это что? В России новая культура давать чаевые? – Продолжая обычный застольный треп ни о чем Бен-Гур обратился к полковнику.

– В России вообще культуры чаевых нет. У нас половина не дает чаевых, потому, что на ресторан деньги есть, а оставить сотруднику – жалко. Вторая половина мнит себя интеллигенцией, и потому боятся обидеть официанта подачкой. Ну а третья половина, – полковник сам смеется над своей математикой, – третья половина говорит, мол, им ведь на работе чаевых не дают, а почему они должны…

– И вы боретесь со злом неблагодарности давая чаевые заранее? – Смеется сэр Александр. Он уже осознал тактическую слабость своего места за столом и пересел на сторону Федора Михайловича, справа от полковника.

– Отнюдь. У меня не высокие мотивы, а самые что ни на есть низменные. Вы замечали, что официанты становятся исключительно усердными, как только почуют запах денег. Например на банкете. Готов на пари. Никто не оставляет чаевые на банкете, верно? Ну в самом деле, когда вас и еще сотню гостей пригласили на ужин, ну какие тут чаевые? А мне, джентльмены, очень нравится, когда меня хорошо обслуживают. За это я готов тысячу рублей отдать. Вот я и даю официанту в начале банкета пятьсот рублей, и, чаще всего, мне начинает нравиться обслуживание.

– Только джентльмены, как человек ближе всего знающий внутреннюю кухню, – с улыбкой, но вполне серьезно говорю я, – рекомендую вам всегда, особенно когда, как сказал полковник, показываете запах денег, оставаться предельно вежливым с работниками ресторанов, иначе вам за ваши же чаевые в суп плюнут, просто так, из классовой ненависти.

Все сидящие за столом на мгновение задумываются и смотрят в свои тарелки. Я смеюсь и мы снова выпиваем.

– Кстати, Максим, как вы вообще решились открыть свои рестораны? – Ставя рюмку на стол спрашивает израильтянин.

– А это не я, это жизнь. Я просто увидел. – И видя непонимающий взгляд Бен-Гура я пояснил. – В жизни всегда есть дуальность. Черное-белое, мужчина-женщина, свет-тьма. То же самое и в экономике. Если появился один игрок на рынке, тут же появится другой, прямой конкурент. Кола и Пепси, Мерседес и Лексус, Макдоналдс и Максим. Вы знали, что после открытия первого Макдоналдса в России, в Москве, на Пушкинской, в девяностом году, в течении шести лет, до конца девяносто шестого, в России было открыто лишь двенадцать ресторанов? А в девяносто восьмом, за один только год их было открыто девятнадцать. Нам это на эконом теории, в самом начале обучения в универе рассказывали. Лекции были не особо интересными, поэтому времени подумать над словами преподавателя даже на парах хватало.

– И вы, студент, решили стать конкурентом Макдоналдсу.

– Хотел бы я ответить «да». – Я смеюсь. – Но откровенно, первую столовую я открыл, чтобы самому подешевле питаться.

– И сколько, вы уже двадцать лет работаете в «Максиме»?

– Ну, у моего директора по кадрам бонус зависит от средней продолжительности работы сотрудников, поэтому она в конце каждого финансового года бегает по отделам и просит никого не увольняться еще хотя бы годик. У женщины трое детей, все ее жалеют, вот и сидят, в «Максиме».

– Странно, у вас в России HR директора почти всегда женщины, у нас же наоборот, это чаще мужчины.

– Это оттого, что у нас руководитель отдела кадров подсознательно рассматривается как некая мать для сотрудников. Но зато у вас женщины вот, полевыми агентами работают.

– А вы против женщин в подобных делах? Вы сексист? – Видя мой смеющийся взгляд он продолжает. – Вы же в курсе. У нас женщины в армии служат. А знаете почему?

– Просветите, никогда не понимал этого вашего закона. – Подключается полковник.

– А вы, дорогой Федор Михайлович, в боевых действиях участвовали?

Полковник, нехотя, кивает.

– А вот вспомните, когда нужно без наркоза, в полевых условиях солдату рану прижечь, или внутренности ему в пузо впихнуть, простите что за столом, но раз уж зашел разговор. Сколько, четверо должны солдатика по рукам-ногам держать. Чтобы он не вырывался? И пятый ему еще рот должен затыкать, если кричать нельзя, верно? А можно вместо этого, чтобы его просто красивая девушка за руку взяла, просто его за ладонь подержала, и тот же эффект. Про отсутствие, ну или значительное снижение, дезертирства и даже просто трусости и рост героизма в смешанных частях рассказывать?

Наша встреча продолжилась в каком-то маленьком особнячке в нескольких минутах ходьбы от границы Рингштрассе и в двадцати минутах от Фигельмюллер. Продолжить встречу с кофе и сигарами предложил сэр Реджинальд. Словно мышь Рокфор, услышавший слово «сыр», после упоминания кофе и сигар я сразу же согласился перейти в новое место. Всех остальных соблазнило заверение англичанина о наличии коньяка и виски. Не шумной толпой мы выходим из ресторана и, вслед на англичанином, идем по узким улочкам, через парк, мимо памятника Штраусу, куда-то на юго-восток, в сторону посольского квартала.

Огромная, чуть не в весь первый этаж особнячка, гостиная, с большим, и что особенно приятно, растопленным камином, огромными кожаными креслами, низкими кофейными столиками, хаотично расставленными у стен и большим, двенадцати футовым биллиардным столом.

Когда мы зашли в комнату, хотя правильнее было бы назвать это помещение залом, внутри никого не было. Белые костяные шары, будто стадо овец, разбежавшихся по зеленому сукну луга, лежали в перекрестии двух валяющихся на сукне киев.

Нас никто не встретил, но судя по выставленным на столиках бутылкам, бокалам, блюдцам и тарелкам с самыми разнообразными закусками, нас тут ждали. На одном из столов стоял большой, желто-янтарный лакированный хьюмидор, рядом в каком-то очень красивом беспорядке были разбросаны запечатанные пластиковые и металлические сигарные тубы, картонные коробки и пачки сигарилл. Странно, а ведь англичане никому не звонили и сообщений, насколько я заметил, не писали. Значит наше вечернее расписание было заранее прописано «импортной» стороной.

Мы провели в особняке еще пару часов. Уже было почти два часа, когда я и полковник отправились в отель. Я было предложил вызвать машину, но Федор Михайлович обозвал меня лентяем и, чуть не в приказном тоне, велел идти и «вентилировать голову».

– Максим, а ты не обратил внимание, Бен-Гур с сэром Александром несколько раз перемигивались. Не заметил? – В ответ на мое отрицательное покачивание головой он продолжает. – Нужно будет записи проверить.

– Записи? Вы что, наш разговор записывали?

– Максим, своим удивлением ты оскорбляешь свою страну. Думаешь, наши партнеры этого не делали? У них было преимущество, они знали столик. А нам пришлось весь зал оборудовать. Ну ничего, этот труд тоже не пропадет, может кого из местных чинуш или политиков молодых на адюльтере поймаем, были прецеденты, приносили сети не только тину морскую.

– Полковник, ты правда считаешь, что они нас писали?

– Максим, ты понимаешь, с кем ты только что ужинал и сигары курил? Я не знаю этого твоего знакомого, сэра Александра, а вот Беня и Реджи… Как бы тебе объяснить. Ну вот возьми меня, я не самый последний человек в своем ведомстве. Вот понадобится мне, например наш ракетный бомбардировщик тут, в венском аэропорту. Вот с ума я сошел, нужен он мне. Я, значит, звоню главкому ВВС. Он, понятно, меня к министру. Министр матерится и меня к самому отправляет, мол, даст папа ок – будет тебе бомбардировщик в Вене. А вот Бен-Гуру и сэру Реджиналду по этому кругу ходить не придется, их главком только спросит, один или пару бортов прислать… Так что да, я уверен, что нас писали и даже сейчас, если вдруг какой эмигрант из неблагополучной страны на нас решится напасть, гарантирую, что за нами пару топтунов идет, охраняют.

– Ты поэтому от такси отказался…

– Умничка дочка, на лету схватываешь. А еще, разница меду нами в том, что мне после сегодняшнего ужина, хоть я и ажна полковник, отчетов придется столько написать, что, боюсь, пачки бумаги не хватит. Я конечно публичная фигура в нашем ведомстве, можно сказать официально по связям с общественностью прохожу, а все же после таких контактов мне писать и писать. – Полковник трясет головой, будто уже сел за ненавистную бумажную работу и хочет ее отогнать от себя. Пол квартала мы проходим в молчании. – Лучше скажи, ты там в особняке говорил, что уже на днях с Пателем пообщаешься. Откуда такая уверенность? Сэр Александр ведь рассказывал, что по своим каналам его найти никак не может, а он его все-таки дольше тебя знает, да и каналы у него, не чета твоим.

– А ты не понимаешь? – Я даже остановился и смотрю на полковника. – Я же не просто так спрашивал про публикацию моего паспорта в СМИ, уверен, что он сам меня сегодня-завтра найдет. – Если честно, я даже не исключал вероятность того, что сейчас, открыв дверь номера, встречу пакистанца сидящего в моем кресле.

По моим прикидкам я проспал около четверти часа. Если мой внутренний хронометр меня не подводит, то сейчас примерно десять часов. Меня разбудил не какой-то шум, а выпитый на завтрак кофе. Вероятно, придется все-таки проявить активность и постучать похитителям в пол.

Будто прочитав мои мысли, кто-то шумно откинул железную задвижку и люк в низком потолке открылся. После нескольких секунд, в течении которых мои тюремщики скорее всего разглядывали подвал, на лестницу ступили ноги в отличных кожаных ботинках на толстой каучуковой подошве. За ботинками последовали полосатые брюки, полы и рукава полосатого пиджака, и вот уже первый, упитанный похититель, стоит передо мной. В руках все тот же черно-желтый шокер, но оружие смотрит в пол, наверняка я не вызываю у него особых опасений. Через пару секунд в подвал спускается и второй персонаж, близнец первого.

– Джентльмены, наличие тут стула, да еще и привинченного к полу, предполагает, что вы станете меня на него усаживать, что-то от меня требовать и, возможно, даже чем-то угрожать. Давайте сэкономим друг другу время и нервы, я сразу же соглашусь на ваше предложение и мы поедем в ресторан отмечать сделку…

Либо у упитышей нет чувства прекрасного, либо они не знают английский. По крайней мере ответом на мое, вполне рациональное предложение, была простая тишина. Не часто мои слова игнорируют, что же, поздравляю себя, теперь у меня есть и такой опыт.

– Максим, я, признаться, по вам соскучился. – Сначала я слышу знакомый голос, затем на лестницу ступают мягкие, но в то же время классические черные ботинки, за ними темно-синие узкие брюки, приталенный пиджак, белоснежная рубашка и, наконец, весь Патель Сингх уже стоит на полу.

– Надеюсь вы в сказки не верите? Шарль Перо, Братья Гримм. – Я поудобнее перекладываю ноги и чуть привстаю на своем тюфяке, опираясь на левый локоть.

– Я тоже рад вас видеть в добром здравии, мистер Максим. Вы к чему о сказках вспомнили?

– Ну как же, это ведь ваше распоряжение было, усыпить меня. И не просто усыпить, но еще и в постель, – я киваю на тонкий матрас, на котором расположился, – уложить. Как тут классический сюжет со спящей красавицей не вспомнить. Вдруг вы себя в качестве принца рассматривали, торопились меня поцелуем разбудить, а я вот, видите, раньше очнулся. – Мне стоит больших усилий не расхохотаться, видя как вытягивается лицо пакистанца.

– Тьфу, Максим, только не говорите, что вы тоже из этих!

– Я – нет. Наоборот, у меня на ваш счет опасения были. Согласитесь, есть что-то странное в мужчине, посылающего своих сотрудников на карете за другим мужчиной, а потом этого самого гостя у себя в подвале прячущего. Кто вас после этого знает, какие демоны у вас в голове пляшут. От похищения до содомии, на мой взгляд, не очень далеко.

До Пателя наконец доходит, что я его просто провоцирую, он заметно расслабляется и даже как-то теплеет лицом и чуть заметно улыбается. Не радостно и не весело, а так, будто мудрый взрослый собрался растолковать карапузу как мир устроен.

– Я понимаю, Максим, у вас нервы выход ищут. Но не стоит…

– Нервы? – Я беззастенчиво перебиваю его. Я у него в доме, я в его власти, если дать ему понять, что мне не плевать – он может воодушевиться, хозяином положения себя почувствовать. А мне этого совершенно не нужно. Мне он сомневающийся в своих силах нужен. – Дорогой мистер Патель. А от чего мне нервничать та? От того, что кроме серого вы против меня своих Труляля и Траляля выставили? Так они меня только рассмешить до смерти могли бы. Или вы сейчас мне как-то грозить станете? Может на стульчик посадите? – Я киваю в сторону привинченного к полу железного стула. – Надеюсь у него сиденье чуть вперед наклонено? Чтобы я не мог спокойно сидеть и мне бы пришлось постоянно упираться ногами в пол, чтобы не соскользнуть. – Я кривлю губы в презрительной ухмылке. – Так ведь между нами все решено уже. Напрягите память, позавчера, яхта, я согласился убить Елену. Ну не могли ведь вы все так скоро забыть. Я добровольно с вами работать согласился, вы мне за это место руководителя России обещали.

– Но вы все же не убили Елену…

– Ну так это уже ваши проблемы, не организовали. Или вы считаете, что мне следовало на пограничном катере у русских военных автомат попросить на пару минут и очередью девушку прошить?

– Зачем же вы вообще с ними «Розу пустыни» покинули, могли ведь на яхте остаться?

– Вот вы сейчас серьезно? Зачем? Может затем, что некто, – тычу в него указательным пальцем, – некто по имени Патель собирался меня убить, если я не докажу свою преданность?

Патель в два шага, подходит ко мне. Он на голову ниже меня, и, судя по тонкой шее и запястьям, минимум вдвое меньше весит. Хоть я и лежу, смотря на него снизу вверх, но даже в таком положении я явно выигрываю физически. Мне на ум приходит забавная идея просто подняться, схватить его в охапку и сломать об колено. Хотя, думаю мои спецслужебные товарищи из всех трех стран будут не в восторге, если я вот так вот кардинально обрублю единственную ниточку к «Гринго».

– В итоге мы пришли к тому, с чего начали. Мистер Максим, вам нужно доказать мне свою лояльность.

– Мистер Патель, давайте продолжим нашу дружбу с посещения туалета. Я конечно могу, в доказательство отсутствия у меня перед вами секретов, отойти в какой-нибудь угол, но боюсь в последующем это отразится на моем имидже в ваших глазах, да и руки тут помыть негде, а я как-то привык…

– Томас Блад был сторонником Кромвеля, активно боролся против роялистов. – Патель добавляет в кофе сливки из пластикового контейнера и с интересом смотрит на распускающийся в черноте кремовый цветок.

Серый слуга уже прибрал стол и сервировал его кофейником и пузатой дымчатой бутылкой незнакомого мне армоньяка. Не очень люблю этот напиток, хоть некоторые и утверждают, что армоньяк богаче и насыщеннее по вкусу, нежели коньяк, но как по мне, это все не плюсы, а минусы отсутствия должной очистки. Но не стану привередничать, пара порций крепкого алкоголя сейчас очень хорошо поженятся с моим настроением.

Я слушаю Пателя и у меня уже начинают вырисовываться детали моего собственного плана. Так всегда бывает, когда кто-то навязывает мне свои правила игры. Вы можете попытаться это сделать, но даже пытаться отговорить меня заплести свой собственный узор, внутри вашего, не стоит. А мое плетение может быть очень интересным, электрические разряды азарта прям-таки искрятся на кончиках моих пальцев. Но не стоит отвлекаться, все же главная партия сегодня у Пателя, я тут так, для аранжировки. Пока…

– К концу войны круглоголовых и кавалеров, Томас Блад стал очень, чрезвычайно богатым человеком. Но не на долго. После смерти Кромвеля роялисты вернули себе власть, Карл I вернул свой трон, а Томас Блад потерял все. Вернее, почти потерял. – Патель смакует коньяк, по нему отчетливо видно, что история забавляет его. – Как бы там ни было, сэр Томас отчаянно нуждался в деньгах для того, чтобы скрыться из Англии. И он нашел способ поправить свое положение, он решил ограбить Тауэр, вынести оттуда королевскую корону, скипетр и державу. Забавно то, что ему это почти удалось. Его с добычей задержали на самом выходе из Тауэра. Не буду утомлять вас рассказами о том, как он использовал йоминов, хранителей замка. Главное, что раз смог он, сможем и мы.

– И вы планируете вынести из замка королевскую корону и другие регалии? – Спрашиваю я как можно более равнодушно, хотя от ответа зависит такая красивая, задуманная мною только что комбинация. Если я правильно просчитал психологию Пателя и его организации, то выбор объекта воровства очевиден, но это если я все правильно просчитал…

– Ну что вы. Сегодня это практически невозможно. Нет, мы лишь вынем из короны то, чего там не должно быть по закону.

Бинго!!! Я прав. А мои контрагенты – по прежнему предсказуемы. Ну а если я могу предсказать своих визави, то и обыграть их тоже смогу. А сейчас, пожалуй, стоит сменить тему, не нужно Пателю видеть мой интерес к этому делу.

– Мистер Патель, я все забываю спросить. Вы зачем у меня одежду отобрали? Да и телефон, часы, кредитку в конце концов, уж будьте добры, верните.

И тут Патель не сказать, что сильно меня удивил. Нет, нечто подобное я не мог полностью исключить, но все же надежда конечно оставалась.

– Простите, мистер Максим, но ни одежды, ни тем паче техники я вам не верну. Вы сами того не знали, но и в вашей обуви, и на вашей одежде были жучки. Причем мы нашли три абсолютно разных типа устройств, все очень современные и передовые, такие только у развитых государственных служб могут быть. Не ограниченных в средствах. Что уж говорить про ваши телефоны. В часах мы, правда, ничего не нашли, но и собрать их заново, уж простите, не сумели. Так что, ваши израильские, английские и русские друзья пусть уж погадают, поищут вас.

Конечно новость о том, что Патель в курсе моего сотрудничества с тремя разведками, не неожиданная, но отыграть изумление и, возможно даже раскаяние, стоит. Пусть он видит, что он на шаг впереди, противник всегда должен думать, что он чуточку умнее, чем он есть на самом деле. Я уже чуть было не начал изображать смущение, но, под изучающим взглядом пакистанца, за какую-то долю секунды, решил тотально сменить тактику. Он слишком умен, и от меня ожидает умного шага. Значит лобовое отыгрывание эмоций тут не сработает, тут не в лоб, тут нотивочка нужна…

– Так а что вы, любезный, хотели? Сами прекрасно знаете, где мисс Хелена трудится. И вы правда ожидали, что она про мое с ней знакомство, и про тот ультиматум, который вы мне поставили, никому ничего не расскажет? – А теперь добавим чуть наезда, праведного гнева. Нападение – лучшая защита. И если так считал Александр Великий, то я уж точно с ним спорить не стану. – Вообще очень странная картина, мистер Патель, вырисовывается. Вы вроде как представляете «серьезную» организацию, но уже на следующий день после нашего знакомства у меня следуют беседы с тремя государственными конторами, с которыми я никогда и ни при каких обстоятельствах знакомиться не желал. Объясните мне, мистер Патель, как вы планируете выполнить свое предложение, как вы там говорили, – я намеренно добавляю сарказма в голос, – стать эмиром провинции Русия? Может вы просто ищите людей, кто вам бы передачки в тюрьму приносил бы? Или даже проще, вы козлов отпущения ищите? Как-то на серьезную организацию пока что ваша контора ну никак не тянет.

Интересно, он мне выдаст наличие ядерного козыря? Если да, то действительно стоит поискать парашют и спрыгнуть с этого борта пока не втянуло. Это означало бы, что иных козырей у них нет и они станут разыгрывать бомбу. С такими не работать, таких поскорее уничтожать, без всяких вариантов. Это означало бы, что мои красивые рассуждения о цели и ее образе – дилетантская теория, и мои спецслужебные коллеги правы в том, что «Гринго» нужно просто уничтожить. Просто…

– Максим, я не стану тратить время на убеждение вас в серьезности наших намерений и возможностей. Не потому, что не доверяю вам, а совершенно наоборот. Потому, что вы и так уже наш. Вернее, вы либо наш, либо мертвый. Вы отлично понимаете, что просто так отказаться от работы с нами вы не можете. Ну не станете же вы вешать себе на спину мишень? Очень большую мишень. Конечно, пару-тройку лет вы сможете где-то прятаться, но всю жизнь… Всю жизнь жить оглядываясь и ожидая выстрела, ножа, яда или ледоруба… На суицидника вы не похожи, вы слишком кайфуете от жизни, поэтому давайте не станем унижать друг друга подобными разговорами, лучше я введу вас в курс, как вы станете грабить королевскую сокровищницу. У нас еще пол часа полета, как раз успею.

Через десять минут я знал, как «Гринго» планирует совершить ограбление Тауэра. И я верил, что это может сработать. По моим прикидкам шансы на успех были, разумеется, не сто процентов и даже не один к двум. Но они были. Потому что такой дерзкий, циничный и грубый план действительно мог сработать. Никакого изящества, тонкости и креативности. Наоборот. Мне бы в команду их креативщика. Я бы заплатил самым дорогим психиатрам за его коррекцию и лечение от социофобии и поручил ему кампанию по продвижению «Максима». С такой фантазией он обязательно нашел бы интересные маркетинговые каналы.

Итак, пятнадцать лет назад, в 2004, Евротоннель под Ламаншем был открыт и по нему пошли скоростные поезда, связавшие перманентно воюющие друг с другом в прошлом и сотрудничающие в настоящем Великобританию и Францию. А сегодня по этому тоннелю из Парижа в Лондон еду я, Максим Романов, российский предприниматель, который через пару часов даст пощечину английской монархии, выкрав из хранилища королевские регалии. Какой не оригинальный ход со стороны «Гринго». Хотя, знание истории и умение повторять лучшее – признак мудрости. Откуда террористам взять деньги? Есть лишь два варианта, либо спонсоры, либо воровство. Ну, не работать же им, в самом деле. Экспроприации, или как их еще называли, «эксы» – давний источник финансирования для революционеров. Это вам любой советский школьник, конечно если он уроки истории не прогуливал, подтвердит и даже вспомнит примеры из биографии Камо или самого Сталина. Отличие «эксов» от классического пошлого ограбления в том, что вырученные средства идут не на личное обогащение исполнителей, а партийные, ну а в нашем случае, организационные нужды. А кроме того, ограбление столь знакового хранилища – это отличная пощечина не только английской монархии, но и всей старой Европе. Пара-тройка таких дел, плюс ядерная бомба в кармане – и «Гринго» становится если не ключевым, то явно заметным игроком на политической арене.

Патель возвращается и начинает было что-то говорить, но я вежливо его перебиваю, прошу извинить и ухожу в туалет. За пять секунд, пока я иду к туалетным кабинкам, мне почему-то на ум приходит разница между словами «прости» и «извини». Только что я сказал Пателю «pardon me», это, наравне с «excuse me» уместно сказать до того, как я кого-то потревожил, до того, как я сделаю что-то. А вот «sorry» это уже после. Если бы вставая я его ненароком толкнул, тут только sorry man.

А вот в русском все сильно интереснее. Мы приносим извинения и просим прощения. То есть, говоря «извини» мы скорее проявляем вежливость и говорим, мол, исключи меня из вины, не сердись. А вот прося прощения мы просим пропустить нас с этой ошибкой дальше, да, я ошибся, но я сожалею, прости меня.

Интересные мысли лезут в голову перед странными встречами в туалете.

Я захожу в кабинку и буквально через несколько секунд в дверь трижды стучат, не дожидаясь ответа дверь отъезжает в сторону и в туалет входит стюард. Надеюсь, Патель продолжает сидеть спиной к движению и не оборачивается, иначе вопросов не оберешься. Хотя, возможно он смотрит не с удивлением, а просто для того, чтобы проконтролировать, как его сотрудник работает?

– Месье Макс, я Патрис. Я стюард «Евростар». – Мужчина зачем-то указывает пальцем на свой бейджик и замолкает.

Интересно, дальнейшая информация будет такой же полезной? Мое имя он мог уточнить в пассажирской декларации, мы с Пателем сидим на местах, указанных в билетах. Но вот упоминание МИб…

Мужчина явно нервничает, покусывает губы и даже на шее, над голубым воротничком рубашки, расползаются красные пятна. А вот это интересно. Отыграть повышение артериального давления и расширение сосудов человек не может. Если бы мужчина зашел в кабинку с пятнами, я бы мог предположить, что он просто заранее потер кожу, но я вижу, как эти пятна появляются. Значит он действительно нервничает. Поможем, а то от стресса он еще в обморок упадет, или его банально вытошнит на меня, хороша будет картина…

– Сделай вдох и выдох, еще раз вдох и выдох. – Нужно помочь ему. Кххм, интересно, приходится помогать человеку, якобы отправленному мне на помощь. – Спокойно, четко и очень коротко рассказывай, кто тебе позвонил? – Простые вопросы. Только так можно его вывести на нормальный разговор.

– Мне позвонил мой друг из Лондона. Через двадцать минут после отправления мне позвонил мой друг, сказал, что он служит в МИб и что его службе требуется моя помощь. Я единственный человек в поезде, с кем они могут связаться.

Интересно. Билеты на поезд сотрудники Сингха наверняка купили еще в Австрии, серый костюм никуда после посадки в Ле Бурже не отлучался и билеты достал из пиджака на входе в Северный вокзал. Значит он летел с ними из Вены. Уходит ли куда-либо информация о пассажире в момент приобретения билетов? Наверняка. Но предполагать, что МИб, или какая-то иная служба станет отслеживать все операции внутри страны с моими паспортными данными – прям бред в стиле «большого брата». Мои спецслужбисты «потеряли» меня в Вене, отслеживать все страны Евросоюза вряд ли возможно. А вот пересечение границы еврозоны…

Я вспоминаю пошагово. Вход в зону «Евростар» в Северном вокзале через скан билета. Вряд ли этот момент мог послать куда-то сигнал. А вот прохождение французского, а затем английского паспортного контроля – наверняка могло активировать какие-то триггеры. Где-то, не важно, в Лондоне или Брюсселе, сработал колокольчик с моим именем. На то, чтобы этот колокольчик услышал сэр Реджинальд ушло никак не меньше пяти минут. То есть за десять минут до отправления «Евростара» англичане знали, что я отправляюсь в Лондон. Найти агента до отправления поезда не смогли, да это и не реально, но зато нашли у себя кого-то, имеющего знакомого на борту. Тоже, кстати, везение несказанное.

– И о чем вас попросил ваш друг? – Очень, очень важный вопрос. Не могут сотрудники разведки не дать этому связному какую-то информацию для верификации, чтобы я наверняка знал, что он действительно послан ко мне сэром Реджинальдом.

– Меня просили вам помочь. – Тихо произносит стюард.

Ну нет. Ну так дела не делаются. Даже я, профан и невежда в таких делах, понимаю, что без пароля доверять кому-то глупо. Англичане могли бы напомнить про вино у камина в Гайд парке или биллиард в особняке в Вене. А если бы мы были в кино, в какой-нибудь бондиане, стюард мог бы напеть корпоративную песенку группы компаний «Максим», которая играет на телефонных заставках моего краснодарского офиса. Какая чушь лезет в голову… Просто дать мне трубку чтобы я сам поговорил с сэром Александром или его пожилым наставником, сэром Реджинальдом…

– Вас просили мне что-то передать? Пожалуйста, вспомните дословно, что вам сказали.

– Меня просто попросили найти вас, я в другом вагоне вообще-то работаю, найти и помочь. А еще попросили узнать, куда вы направляетесь и с кем.

Так, этот поток следует разделить на факты. Во-первых, никаких авторизационных грамот, паролей или подтверждений у товарища нет. Из чего следует плохой такой вывод. Либо мои английские друзья глупы, либо это все действительно проверка на лояльность со стороны «Гринго». Возможно даже не Пателя, а кого-то другого из организации. Ровно так же можно судить и о вопросе о том, с кем я еду. Не факт, что в американском паспорте пакистанца вписано имя Патель Сингх. Тогда триггер на его фамилию мог и не сработать. Но так же это может быть проверкой… Ну что за жизнь, никому доверять нельзя.

– Дайте мне телефон, я хочу поговорить с вашим товарищем. – Если товарищ из МИб действительно существует, то сейчас рядом с ним непременно находится кто-то из моих знакомых сэров.

– Мы уже в тоннеле, тут связь не работает, но я могу вам свой телефон отдать.

Что это? Я очень редко оказываюсь растерян, умение делать выводы всегда было моей сильной стороной. Но сейчас я в замешательстве. Два факта, напрочь противоречащие друг другу. Я точно знаю, что в Евротоннеле связь работает. Я отлично помню, что и интернет и связь в тоннеле не пропадала в мои предыдущие поездки, очень сомневаюсь, что сейчас что-то изменилось. А с другой стороны, он предлагает мне телефон. Возможность связи.

Рассказать ему куда, с кем и главное зачем я еду? Что я получу? В лучшем случае, если он и правда представляет, вернее имеет связь с МИб, в Тауэре меня будут ждать, ограбление сорвется, Пателя наверняка не арестуют. Если бы пакистанца хотели арестовать и заставить работать на правительство – это давно бы сделали. Он – публичная фигура. Значит, узнав о планируемом ограблении, власти точно остановят его, предотвратят. Никто не станет рисковать потерей ЭТОГО. И что я буду с такого расклада иметь? Это только отложит решение вопроса. А я уже все запланировал. По моим прикидкам «Гринго» осталось лишь несколько дней. Вероятнее всего уже сегодня, максимум завтра, я запущу механизм, который разрушит эту организацию. Так нужно ли мне вносить изменения в мой план?

Более того. Любое действие несет с собой риск. Сколько раз я, еще будучи студентом и подрабатывая в разных конторах делал что-то, за что ожидал получить как минимум похвалу, а то и премию. А получал жесткий разнос. Потому что не умел просчитать все возможные последствия и не видел всей картины.

Если я сейчас открываюсь этому стюарду, а он работает на Пателя или на других людей из «Гринго»? Вероятно, мое откровение будет наказано увольнением. Увольнением с потенциальной должности «эмира Русии». Увольнения с помощью, вспоминаю слова Пателя, выстрела, ножа, яда или ледоруба.

Ну уж нет, с таким раскладом я играть не намерен. А что если…

Прохожу по Водному переулку, мимо Ворот предателей, мимо Кровавой башни, по внутреннему двору, справа Белая башня но мне дальше, в казармы Ватерлоо. Обойду их и там, где находится выход из королевской сокровищницы, рядом с самым большим на территории замка сувенирным магазином, на который у меня очень большие планы, захожу в туалет. Ого, на одной из кабинок висит табличка «out of service». Вот это везение. Вот в ней то я и подожду час. И не надо морщить носик, конечно такие сцены в фильмах про Бонда не показывают, но отчего то я уверен, что и он не только в смокинге с бокалом мартини мир спасал, но и вот так вот, орлом…

Я вспомнил, как когда-то приезжал на переговоры в Грозный Сити. Мега современное, красивейшее тридцати этажное здание. Ультра современные офисы, в которых кстати нужно разуваться, словно в Индии или Японии. А вот в туалете над унитазами висят распечатанные объявления с просьбой не вставать ногами на сантехнику, помнить «адат».

Ну что же, я не в Грозном, могу себе позволить взобраться ногами на унитаз. При этом дверь кабинки, с висящей надписью о поломке, я открываю так широко, как только могу с тем, чтобы из туалетного холла меня не было видно. Закрытую дверь наверняка попробуют открыть, а вот открытую кабинку проверять мало кто придумает…

У меня есть час. Через шестьдесят минут я куплю сувенир, через девяносто получу сокровище, через два часа спасу британский престиж, через два с половиной подложу мину под положение Пателя Сингха и, вероятно, уже сегодня ночью завербую его.

Отличный план. Если на какой-то из стадий меня не застрелят террористы, охранники Тауэра, полицейские… Если незнакомый мне человек окажется дома… Если меня просто не найдут вот тут, в туалете, тогда все будет хорошо.

Когда меня потеряют, а я на это очень рассчитываю, мне могут позвонить. Как перевести в бесшумный режим телефон с единственной активной кнопкой я не знаю, поэтому просто снимаю футболку и, плотно обмотав трубку материей, засовываю аппарат в карман.

Я сделал все, что мог. Больше от меня ничего не зависит, переживать о том, на что я повлиять не могу я не умею, поэтому прислоняюсь спиной к сливному баку, поудобнее обхватываю руками колени и слушаю музыку. У меня в голове уже поет Мик Джагер. «You’ll never break this heart of stone». Тебе никогда не сломать это сердце-камень… Если все будет так, как я запланировал, то через час я куплю стекляшку, напоминающую по форме бриллиант Кохинур. Через полтора часа какой-то подросток уронит, а я подберу настоящий, ста пяти каратный камень, пожалуй самый известный бриллиант в мире, и спрячу его в карман, положив предварительно стекляшку из сувенирного магазина в бутылку с водой. Через два часа я буду у дома садовника в Гайд парке и передам ему настоящий камень, а с сувениром в воде вернусь в Тауэр. Передам страз людям Пателя, которые, вероятно очень скоро поймут, какое «сокровище» они получили. И это станет тем, что очень сильно ослабит позицию Пателя Сингха, когда я, уже сегодня вечером, стану привлекать его на сторону света, предлагая за переход целую страну.

Когда-то в универе, наш куратор на военной кафедре говорил, что первое, что погибает в реальном бою – это план боя.

Я очень хочу верить, что мой план не погибнет. «You better go home ‘cause you’ll never break this heart of stone». Вот только я уже бывал в Тауэре. Я уже ходил по залам сокровищницы и слушал рассказы йоминов-экскурсоводов. И я помню, что Кохинур носят только женщины, потому что мужчинам он приносит несчастья.

Сначала телефон завибрировал, и только через несколько секунд я услышал увертюру из «Вильгельма Телля». Интересный выбор мелодии звонка. Возможно, это намек на мою роль «Одинокого рейнджера»?

– Максим?

Я впервые слышу злобу в голосе пакистанца. До этого, даже рассуждая о моем или Елены убийстве, даже угрожая мне расправой, он всегда был спокоен и тих, его голос был уверенным, беспрекословным и очень убедительным. А сейчас, лишь в мое имя ему удалось вложить столько истерики, что хватило бы на дюжину девочек-подростков.

– Шеф? – Совершенно спокойно, буднично и бесцветно. Либо мое спокойствие осадит его, либо он еще больше взбеленится. И в том, и в другом случае мне все равно. У меня есть то, что нужно ему, а у него нет ничего. Ну разве что он может приказать меня убить, но вот об этом я думать как-то не хочу.

– Почему. Вы. Не брали. Трубку. – Именно так, отдельными предложениями. Я даже отодвинул телефон от уха, словно в опасении выдвинувшегося из динамика кулака.

– Простите шеф, я был в туалете. – Всегда говорите правду. И чем проще и правдивее она будет, тем легче в нее поверят.

– Вы где сейчас? – А ведь он уже успокоился. Голос снова стал тихим, правда прежние уверенность и властность в него еще не вернулись.

А ведь он очень переживал. Вместе с результатом сегодняшней экспроприации на кон была поставлена и его голова тоже. Для Пателя это ограбление было тем социальным лифтом. Который может вознести его из мрака бухгалтерии в заоблачные выси глобального руководства корпорацией. А с другой стороны… На свете нет ничего более короткого, чем корпоративная память. Пакистанец мог сколь угодно долго выполнять свои задачи, быть каким угодно успешным финансистом, но стоит ему лишь раз оступиться и все, его карьера, вероятно вместе с жизнью, полетит вниз. А ведь у него сын, причем избалованный, то есть очень, даже слишком сильно любимый…

– Я сижу на берегу Темзы, смотрю на корабли. Сколько раз бывал в Тауэре, а ни разу на эту набережную не выходил.

– Вы на набережной? Внутри замка? – Судя по голосу он представил, что я сижу где-то в окружении солдат, в ожидании неминуемого обыска.

– Нет, я вышел, а что, не следовало?

– Ждите, к вам уже идет человек, передайте ему бутылку воды. У вас ведь есть бутылка?

– Да, но в нее что-то попало, поэтому лучше воду из нее не пить.

Не знаю, какое расстояние нас разделяет, телефон, не дорогая китайская трубка, обладает не самым мощным и чистым динамиком, но я отчетливо слышу его выдох. Ну что же, тем горше тебе будет принимать новости и тем легче мне будет с тобой разговаривать через несколько часов. Никогда не нужно расслабляться раньше времени, пока точно не уверен, что надежно держишь главный приз обеими руками.

Я бы мог еще долгое время размышлять над тем, как я не люблю все эти садо-мазо. Ни с какой из сторон. Я бы мог еще долго строить планы и прорабатывать в голове сценарий разговора, как мне избежать рисков и получить желаемое. Я бы еще мог прогнозировать, думать, планировать свои и чужие ходы. Но мне не дали такой возможности.

Патель кладет трубку и, лучезарно улыбаясь, садится в кресло. Все это время он так и стоял, вытянувшись, выпятив вперед свою тощую грудь, будто уже подставляя ее под орден. Сейчас я, в полном соответствии со своим, вновь измененным планом, обработаю его. Он умный, он очень умный, но тем легче с ним работать. Ум очень часто сопровождается логикой. А там, где логика – там есть все шансы переубедить контрагента. Легче переубедить умного, чем дурака. Потому что у умного дважды два может быть три, четыре или пять. Это предсказуемо, с этим можно работать и ему можно доказать, что дважды два это четыре. А вот у дурака дважды два может быть апельсин. И тут доказательства не работают.

Я уже было собрался задать вежливый вопрос, в ключе, кто звонил и что за радостная новость. Но тут все мои планы пошли в Тартарары. Возможно, я не понял намек вселенной. Когда я, сидя на берегу Темзы, услышал звонок мобильника, переданного мне Пателем, я решил, что мелодия звонка намекает на мою роль Одинокого Рейнджера. Сейчас я понял, на какую роль мне намекала мелодия. Роль овоща «Бондюэль». Это для американца увертюра из оперы Вильгельм Телль Россини прочно ассоциируется с сериалом и фильмом про храброго ковбоя. В России это просто музыкальный фон для рекламы соревнования консервов. И в этой ситуации я понимаю не больше, чем консервированный горошек. Потому что входная дверь, которую я и Патель, сидя в креслах, видим через небольшой коридорчик, открывается и в дом входят два человека. Их тут не может быть. Они не могут входить в дом вместе. И они просто не имеют права входить в дом, держась за руки. Это не честно. Это разбивает все мои размышления вдребезги. Какого черта они, словно студенты на третьем свидании, в обоюдном предвкушении, держат кончики пальцев партнера и боятся даже на миг отпустить? Да лучше бы в дом вошел Доктор Зло, Саддам Хусейн или Ганнибал Лектор. По крайней мере это было бы логично.

Дверь открывается и в коридор входит сын мистера Пателя, двадцатилетний парень, чьего имени я так и не узнал. Он входит первым, все-таки, восточные стандарты вежливости несколько отличаются от европейских. Вслед за ним, держа его левую руку в своей правой, с улыбкой, словно она входит в зал выпускного вечера с капитаном школьной сборной по баскетболу, в дом входит Елена Исааковна Эглит.

Только очень большим усилием воли я заставил себя сделать одну вещь и не делать другую. Я заставил себя оторваться от этого зрелища и посмотреть на Пателя. Мне важно увидеть его первую реакцию. Это тот ингредиент, из которого, позже, мне предстоит вылепить блюдо. А еще, я заставил свою челюсть не упасть в изумлении. И, если говорить откровенно, я не знаю, что было сложнее.

Патель владел своими эмоциями хуже меня, поэтому я четко увидел, что у него очень хороший дантист. Через открытый от удивления рот пакистанца не то, что зубы, я мог изучить его гланды. Настолько он был удивлен видом вошедшей парочки.

Тем временем серый костюм освободил руки пакистанца от пластиковых стяжек и помог ему подняться на ноги. Вот он, момент истины. Либо сейчас они вдвоем поднимутся в дом и я их никогда больше не увижу, либо мы сделаем это втроем. Во втором варианте у меня появляется шанс прожить чуть больше, чем несколько часов.

– Мистер Патель, помните, вы говорили про мишень на спине? Если вы оставите меня тут и просто попытаетесь спрятаться, вы всегда, всю оставшуюся жизнь, станете искать маленькую красную точку лазерного прицела у себя на груди.

– У вас есть план?

План? Есть ли у меня план? Да откуда? Я конечно умею видеть во всем позитив и находить лазейки в самых плохих обстоятельствах, но, черт побери, подвал, скованные руки и международная группа террористов с ядерной бомбой в качестве противника. Да тут без вариантов, самое время начать молиться!

– Разумеется, вы же не думаете, что я бы ввязался в такой переполох без четко подготовленного плана. – Едва заметная улыбка. Даже если он на меня не смотрит, в голосе она будет очень четко заметна. А еще снисхождение. В моем голосе явно слышны нотки превосходства человека, все заранее предусмотревшего и радующегося тому, что все идет по его сценарию. – Вы не забыли, что за мной стоят разведки не одной, а трех стран? Просто следуйте за мной и вы не только снимите с себя метку, но еще и, вполне возможно, сможете восстановить отношения с сыном.

Резкий, неожиданный рывок. Я и не предполагал, что он может так стремительно двигаться. Я все еще сижу на тюфяке со скованными пластиком за спиной руками, Патель уже успел, с помощью серого слуги подняться и даже чуть размяться. Поэтому ему было очень не трудно подскочить ко мне и ударить ногой. Я заваливаюсь на бок, стараясь оказаться лицом к пакистанцу. Поджатые колени и лицо прижатое к груди это все же хоть какая-то защита. А еще бить человека в лицо сложнее, чем в спину.

Меня бьют, а я радуюсь. Это было бы замечательным началом какого-нибудь женского романа из серии пятидесяти оттенков чего-нибудь. Только тут не книга. Тут подвал. И меня бьет человек, от которого зависит, выйду я из него или нет. И я радуюсь. Не потому, что бьет – значит любит. А потому что бьет – значит видит во мне что-то. Когда-то в детстве я, как и все мои одноклассники, ходил на занятия в спортивные секции. Один из тренеров как-то, в ответ на жалобу моего товарища о том, что тот на него постоянно орет, ответил, что он ругает только тех, в ком видит потенциал, кто может чего-то достигнуть. На простых увальней, у которых нет будущего в спорте, тренер никогда не орет. Зачем?

Так же и тут. Худший из вариантов, если пакистанец просто уйдет из подвала вместе со своим слугой. А то, что перед тем как нам втроем выйти, он чуть выместит свою злость – ну и ладно, он не так уж крепок физически, на нем мягкие кожаные ботинки, да и я, спасибо спорту, могу напрячь тело так, что скорее он ногу травмирует, чем сделает мне больно.

– Ну хватит уже истерить, что вы как женщина, хотите подраться – так дайте мне встать.

Я, пользуясь передышкой Пателя, смотрю ему в лицо. Снизу вверх. Слабый на сильного.

Патель и в лучшие времена не выглядел особо здоровым человеком. Когда наверху, в комнате, он увидел человека с рыжей бородой он стал каким-то серым. Сейчас лицо Пателя побелело. Словно в кофе налили слишком много молока. А вот инфарктов мне тут не нужно.

– У нас есть минут пять на то, чтобы отсюда выбраться. Вы со мной, или остаетесь тут? – Вот именно так. Вы со мной, или я вас бросаю и спасаюсь один. Спасибо покеру за умение блефовать.

Патель, молча, смотрит на слугу и кивает в мою сторону.

Так же молча серый костюм склоняется ко мне и разрезает хомуты. Без всякой театральщины, вроде потягиваний и растирания запястий встаю на ноги и иду к лестнице. По моим расчетам у нас есть минут пять. Поднимаюсь в темный коридор и слышу, как вслед за мной по лестнице проходит еще две пары ног.

Еще в такси Патель начал о чем-то увлечено говорить с серым слугой, тот ему отвечал, иногда поглядывая на меня. Вообще, в машине Патель отошел, оттаял, в его голос вернулась былая властность и уверенность. А вот эту мысль лучше сразу у него убрать.

– Мистер Патель. – Мы идем к набережной, в бар можно войти и через здание, но я хочу пройтись, чтобы купировать как мне показалось возникшую у пакистанца идею. – Мистер Патель, если вы рассматриваете вариант в третий раз бросить меня в подвал и под пытками выведать где находится бриллиант, чтобы обменять его на свою голову, вынужден вас разочаровать. Он уже у кого-то из русских или израильских спец служб. Так уж вышло, что именно они знали, где я его оставил, англичане, не в пример нам и евреям, пить совершенно не умеют, вот они в обсуждении канала связи и не участвовали.

Сделать так, чтобы в вашу историю поверили, можно разными способами. Самый простой – это раскраска. Добавьте в ваши слова цвета, эмоции, любые мелкие подробности. В мою встречу с Елизаветой второй никто не поверит, а вот если я добавлю, что прощаясь она увидела в окно, что начался дождь, и предложила мне зонтик…

Итак, я не знаю, где Кохинур. Бред, но бред убедительный. Англичан я не упомянул, поскольку в баре может быть телевизор, а по нему могут передавать новости, а в новостях могут упоминать о поиске пропавшего сокровища…

Этот бар мне нравился еще до того, как я познакомился с сэром Реджинальдом, моим единственным знакомым из МИб. Собственно, я и познакомился та с ним позавчера. Абсолютно все, что мне нравится, произошло до моего знакомства с англичанином.

На часах почти десять, будний день, значит в баре должно быть не очень многолюдно. Англичане, в отличие от любой другой нации, заходят в пабы выпить кружку или поужинать прям по дороге с работы. Это у нас в норме после работы заехать домой, переодеться, возможно даже поесть перед встречей в баре.

Столик у окна нашелся. Бар вообще был почти пуст, лишь несколько клерков в пиджаках и уже приспущенных галстуках сидели на высоких барных стульях у стойки и за угловым, тоже возле окна, за большим столом сидела компания азиатов, судя по кепкам посетившая Вестминстер и пришедшая сюда выпить перед возвращением в отель.

Мы с Пателем занимаем столик посередине оконной витрины, Азиз садится отдельно. Причем, он подождал, пока я и Сингх сядем, и только после этого выбрал себе стол, сев таким образом, чтобы при моем разговоре с пакистанцем я его не видел, а вот Патель мог встретиться с ним взглядом просто подняв глаза.

– Попросите Азиза платить наличными, – начал было я, но судя по улыбке, это распоряжение Патель уже сделал.

О том, что у моих новых друзей есть наличные я знал, поскольку еще в такси заметил достаточно пухлый кожаный кошелек, из которого Азиз доставал банкноты для водителя. У них есть деньги, у меня аппетит, мы в баре. В голову приходит песня Лолиты, про то, что еще один мучительный день закончится и захочется жить…

– Кухня еще работает? – Зная традиции английских баров уточняю я у подошедшего молодого официанта, получаю в ответ кивок и, совершенно наплевав на приличия, даже не глядя в ламинированное меню, делаю заказ первым, не дожидаясь Пателя. – Ойстерс стаут, аберфильди, двойной, без льда, ребрышки, печеный картофель, – делаю паузу и оцениваю свои силы, – а, давайте еще ростбиф, хороший такой ломоть. И большую кружку кофе. Кофе сейчас, все остальное потом.

– Мы не подаем кофе, – начал было официант, но у меня не то настроение, чтобы вежливо убеждать его в обратном.

– Я не прошу ТЕБЯ подать, просто сделай этот чертов кофе, черный, без сахара, я сам за ним схожу к стойке.

Видит Бог, я не хотел пугать мальчишку, просто, сегодня был конечно не худший день в моей жизни, но плохой, очень плохой. Дважды за день прийти в себя в подвале, причем в разных странах… Это чей угодно голос сделает не похожим на добрые серебряные колокольчики.

Патель делает свой заказ, а я смотрю в окно. Мне нравится это бело-зеленое здание. В темноте оно смотрится еще интереснее. Замок, сложенный из кубиков лего. Вавилонский зиккурат. Храм майя. Штаб-квартира английской разведки МИб на набережной Альберта. До него всего каких-то сотня метров. Поэтому, когда я подам сигнал, мне не придется долго ждать, кавалерия прибудет за пару минут.

Пол ночи я провел в каком-то кабинете. Удобном, с большими креслами, хорошей кофе машиной и бутылкой шестнадцатилетнего «Лагавулина».

Пол ночи ко мне заходили совершенно разные люди, одни просто просили поминутно рассказать им события прошедшего дня, другие напротив, совершенно не интересовались хронологией, и задавали вопросы только о моих впечатлениях, выводах, уточняли, как я могу охарактеризовать те или иные слова Пателя, его сына и даже Елены Эглит. Был даже один, кто попробовал было копнуть поглубже и задать вопрос вообще о Стамбуле и ночном клубе, но я, взяв спрашивающего товарища за руку и повернув запястье так, чтобы мы оба видели часы, очень спокойно и не обсуждаемо сказал, что все последующие вопросы только через двенадцать часов. Десять из которых я буду спать, а оставшиеся два – завтракать.