Храм Воскресения в Сокольниках был набит битком, всем было крайне любопытно на тебя посмотреть, а ты, моя принцесса, несмотря на твою элегантную отстраненность оставалась такой простой. Все они, так же как и я, были во власти твоих глаз, легкий блеск синего в них наводил на мысли о снеге и зимним небе утром на рассвете где-то далеко-далеко на ледяном озере Крайнего Севера. Во всяком случае, такими я, никогда не знавший эти земли за полярным кругом, представлял их, и уж тем более совершенно не подозревал, что однажды мне придется жить там, в окружении войны и ненависти.

В тот день я был безмерно счастлив. Все улыбалось мне тогда, на заре 1912 года. Мне хотелось укусить твои щеки, попробовать на вкус этот рот, такой утонченный, подчеркнутый вот тут, с правого края, совсем легкой улыбкой. Хотелось трогать, ласкать твои маленькие кудрявые локоны, что вырывались из-под вуали. Они были такими свободными, естественными, бежали навстречу свету. Совсем такой же бывала и ты каждый раз, когда нам доводилось гулять вдвоем по лесу, где мы ходили, бегали, затаив дыхание, опьяненные этим небом, простиравшимся перед нами на опушке леса, этой жизнью, что пустилась галопом и бросила нас навстречу друг другу, столь недвусмысленно.

Умирая от нетерпения и вопреки традиции, которая требует, чтобы будущий муж благоразумно ждал в церкви, я решил прийти и забрать тебя. Мне хотелось похитить, унести тебя прямо на руках! И вот мы оказались в поезде, вдвоем. А у машиниста этого поезда была восхитительная манера притормаживать, останавливаться, снова трогаться, это было похоже на недоверчивые всхлипы перед приближением нашего счастья. И я смаковал эти мгновения, что предназначались мне, мне одному (твоя мама, конечно, была рядом с тобой, но я ее не замечал). В свете, мерцавшем при движениях вагона, я упивался твоим лицом, этими отражениями, что играли на твоей коже, изяществом твоей шеи, когда ты, расхохотавшись, откидывала голову немного назад, твоим озорным взглядом, что завораживал и овладевал мной, приковывал к тебе и душу, и сердце. Снег шел все сильнее и сильнее, и, помнишь, мы смеялись, не зная, приедем ли мы когда-нибудь, наконец, на эту свадьбу, а ведь это была наша свадьба.

Я протянул тебе руку, и тут вдруг вся моя страсть странным образом обернулась сладким покоем, таким, которого я никогда до тех пор не знал. Что, неужели одна только эта милая девушка могла утолить мою ярость к жизни и залечить мои раны? Этот взгляд, твой длинный силуэт и твои пышные белокурые волосы, бежавшие словно ручей, чем-то делали тебя похожей на Василису Премудрую, что пригласила меня, городского человека, француза, которым она так восторгалась, в свою сказку…

Ты была всем тем, чем не были другие. Я полюбил тебя с того самого первого дня, как увидел. Ты, словно лебедь, скользила по катку… Придя в себя от восторга, я бросился к тебе, чтобы мягко кружить вокруг тебя, пока ты резвилась, едва осознавая мое присутствие. Но вдруг, по ходу движения, не глядя, не касаясь друг друга, мы соединились и закружились почти в полной гармонии. Я проводил тебя и немного натянуто поклонился. И тут вдруг, сам не знаю почему, я запел, а ты подхватила мою песню звонким, как летний дождь, голосом. Это был дуэт La ci darem la mano, и ты его тоже знала, как и я.

Твою любовь к музыке я обнаружил позже. Твои пальцы скользили по роялю, так же легко, как твои ноги по льду. Ты понимала и чувствовала музыку, жила ею. Мне довелось аккомпанировать нашему великому певцу Собинову на рояле у Евсеевых, в их гостиной, что я делал с волнением и счастьем. Но когда мне довелось познакомиться с интимной стороной своего музыкального вдохновения, когда ты позволила мне сесть за твое пианино, чтобы я подобрал аккомпанемент к той вокальной партии, которая будто рождалась где-то в глубине тебя, я был ошеломлен. То, что содержала в себе партитура, вдруг исчезло, а я унесся далеко за пределы пейзажей и меланхолических намеков, в самое сердце, которое билось, отдавало себя и описывало своими совершенными интонациями тот мир, глубины которого я еще не осознавал, но где я двигался все дальше, вдыхая вместе с тобой музыкальный аромат, который наполнял мою душу, и где твои каденции клубами устилали землю, перемешивали ее с небом, заливали ее роскошью небесных гармоний. Именно там, рядом с тобой, когда я вернулся из одного из тех величественных путешествий, в которые ты завлекала меня своим голосом, это желание единения отпечаталось в моем сердце.

В тот день, когда мы наконец вошли в православный храм в Сокольниках, ты пробудила во мне католике, которым я был, другого меня, часть России, ждущую своего часа, знакомую с детства, но ей, однако, ещё не доводилось проявиться. Ты была немкой, я был французом, и оба мы были русскими. Русской ты была по матери, а твой отец, балтийский немецкий барон, дал тебе вместе со своим титулом и языком это красивое имя, Шоенайх. Ты была единственной дочкой, а я – десятым ребенком в семье. Моя прусская мать была второй женой моего отца-француза. От неё, вместе с ее родным языком, мне передались устойчивый темперамент и надежный характер. Однако я был погружен во французскую культуру, сначала учась во французской школе в Москве, а затем в лицее Сен-Филипп-Нери. Но Россия ждала меня за порогом квартиры, в которой мы жили в Москве. Ее язык, ее способ чувствовать и видеть стали моими. Как и я, ты чувствовала себя глубоко русской, хотя, конечно, это было совсем не так.

Тебе было восемнадцать, мне тридцать… Как улыбался нам 1912 год!

Когда священник вел нас обоих за руку, я не мог удержаться от того, чтобы взглянуть на тебя: твою безмятежную сладость, твое чистое лицо, окруженное ореолом короны на голове.

Да, в тот год я чувствовал себя непобедимым! Окрыленный твоей любовью и нашим союзом, в то время я также создавал то, что впоследствии стало моим первым большим успехом: «Букет Наполеона». С каким терпением ты слушала своего Нестю – так ты ласково называла меня – с воодушевлением вещавшего про Императора и его сражения! Мы были тогда на пороге столетия Бородинской битвы, и было уместно отметить юбилей творением, достойным этого события: пряным, слегка древесным и шипровым одеколоном с оригинальной нотой, которую добавлял бальзам египетского происхождения. Он был воплощен в очень сдержанной бутылке, увенчанной изысканной пробкой, украшенной имперским орлом. Под горлышком бутылки черным по золотому фону шла надпись: 1812 N 1912. Этикетка изображала задумчивое лицо Императора с глубоким и решительным взглядом на фоне цвета сепии, надпись гласила: Bouquet Napoléon, Sté Rallet, Moscou («Букет Наполеона», Товарищество А. Ралле, Москва). Небольшой буклет, оформленный в память о битве, был напечатан и распространен товариществом. На его обложке можно было увидеть всадника, скачущего верхом на коне с поднятой саблей, – дань уважения моему деду, раненному в Смоленске. Вся Москва расхватала одеколон, и «Букет Наполеона» вскоре отправился покорять Российскую империю и даже ее отдаленные провинции, сочетая мощь, простоту и изысканность настолько успешно, что его хотели носить женщины всех слоев общества. И это уж был не тот Император, что запускал своих доблестных солдат наполеоновской гвардии в бескрайние русские леса и степи, а влюбленный человек, что галантно преподносил цветы своей супруге. И каждый русский, даря своей возлюбленной этот драгоценный флакон, вкладывал ей в руки частичку того огромного букета, который, как говорили, однажды сам Наполеон собрал для своей нежной Жозефины.

В тот год я был скован, как кандалами, днями работы техническим директором на заводе, выставками, концертами, операми, балетами, но не забывал и о прогулках с тобой, моя Идочка. В октябре наш сын свернулся клубочком, укрывшись у твоей талии, некогда такой тонкой, и принялся очерчивать на протяжении месяцев округлости, которые переполняли меня счастьем. А 21 июня 1913 года он появился на свет. Я дал ему имя Эдуард, это имя носили мой дед, наполеоновский герой, мой отец и мой старший брат. Казалось, все сулило нам светлое будущее…

Ида сидит в темной квартире на авеню де Терн. Серый свет зимнего утра медленно проникает в комнату. Старинные часы продолжают мерно отсчитывать время, тикая и тикая; только один их голос звучит в замкнутом пространстве. Под столом стоит куча картонных коробок, хранящих разрозненные воспоминания. На стенах висят черно-белые фотографии царя и его семьи, композиторов, русские деревенские пейзажи, композиторы, несколько вырезок из газет… На рояле и рядом, на полу, разбросаны ноты, на столе тоже – только чуть меньше. Рядом с кроватью висит иконка, перед ней мерцает небольшая лампадка, свет от нее проходит сквозь красное стеклышко. В темноте можно разглядеть большую сиамскую кошку, которая, кажется, всегда спит.

Но Иды здесь нет. Ее душа находится в России. Страна, которую она так, в сущности, никогда и не покинула. Ей было всего двадцать шесть, когда она приехала во Францию холодным осенним днем 1920 года, но ее рот так и не сумел предать свой родной язык, ее русский акцент всегда заставляет слова петь, а предложения колебаться; что касается французской грамматики, не говоря уже об орфографии, то тут она избрала свободный подход, который можно было бы назвать поэтическим.

Слегка наклонив голову, повязанную голубым бархатном тюрбаном, из-под которого выбиваются несколько белых прядей, она смотрит, не моргая, на пейзаж, приютившийся в ее сердце… Это небольшое село Ивановское, где она провела все свои детские каникулы с любимыми двоюродными братьями. С одной его стороны тянется река Истра, тогда довольно широкая и глубокая. Через нее перекинут небольшой мост. Прямо в сельской местности расположена ткацкая фабрика дяди Сержа. А кругом – лес. Дорога из Москвы занимает несколько часов: час поездом до станции Кориково и еще двадцать верст верхом. Это не так далеко, но тем не менее путь неблизкий. Здесь есть несколько невысоких домиков и небольшая церковь, где крестили двоюродных братьев Сережу и Володю. А как дядя Серж любил играть на скрипке! Одной рукой он руководил фабрикой, а другой устраивал для театралов спектакли и выставки русских художников. Здесь, несомненно, зародился и актерский талант его сына Володи.

Ее взгляд падает на портрет Володи в роли Гамлета. На мгновение Ида останавливается на воодушевленном лице двоюродного брата, а затем переходит к письму, которое держит в руке. С губ срывается долгий вздох…

Рука немного дрожит, затем отпускает листок. В дверь ее памяти нахлынули воспоминания, они рвутся переступить порог, но нет, эту дверь она не откроет. Старинные часы мерно оживляют своим тиканьем тишину квартиры. За окном раздается шуршание: это три голубя уселись на цинковый подоконник. Один из них бьется клювом в стекло. Ида улыбается, радуясь этому ежедневному ритуалу, который вырывает ее из сумятицы прошлого. И вот уже ослабевает его мощное дыхание, которое снова не смогло унести ее. От галопа ее воспоминаний остается только далекий стук копыт, бьющих на медленной рыси по неровной дороге памяти. Она, помнящая то, что лучше иногда было бы забыть…

Женщина встает и подходит к окну, берет горсть пшеницы и аккуратно рассыпает ее по подоконнику. Голуби немного расступаются, чтобы позволить старушке выдать им их утренний рацион.

Ида закрывает окно, и долго созерцает птичий пир, эту простую радость, потом смотрит на прямоугольник снежного неба между стенами, над крышами, и вот за медленным вдохом следует выдох, а в уголках ее губ появляется легкая улыбка.

Это было…

Да, мы не смогли найти дорогу… Ты была так молода, ребенок еще… Я любил в тебе все, чего не было в других, моя сказочная принцесса, и как я мог ожидать, что ты сможешь ориентироваться в этом мире, столь алчном во всем, что касается внешней оболочки, пропитанном обольщением, бескомпромиссном в своих ритуалах, но где я имел свое место и нравился себе? Я любил блистать, и мне это давалось легко, потому что я был одаренным: я слышал мелодию и тут же садился за рояль и воспроизводил ее на слух, со всеми нюансами; лишь единожды попробовав блюдо я мог воспроизвести всю его палитру, и даже улучшить его, совершенно не боясь спуститься на кухню под насмешливыми взглядами гостей, следовавших за мной… Я был в курсе последних вернисажей, в самом сердце художественных движений, сотрудничал с величайшими талантами для создания красивых этикеток для наших духов или их рекламы. Я всегда бежал на балет и не пропускал ни одной новой постановки. Из всего этого я в самом деле черпал вдохновение: зрением, вкусом, всеми своими чувствами я улавливал то, что питало мои творения, и работал неустанно.

Но ты… ты была воздухом леса, духом, бегущим на рассвете между туманами, жаворонком, а потом черным дроздом, чье пение ведет ото сна к реальности… строгим, неграненым драгоценным камнем, который сиял изнутри. Когда ты выходила на прогулки, все эти сущности стыдливо собирались в каждом движении твоего взгляда, а порой озорно проявлялись с краешков твоей улыбки, в уголках твоих глаз. Они не могли этого разглядеть, а меня раздражала их слепота, но в итоге я оправдывал их, несмотря ни на что… Я любил тебя, и хотел от тебя того, чем ты не была. А ты… будучи такой непорочной, ты ничего этого не понимала, и это меня еще больше, до такой степени раздражало, что мне хотелось разбить этот совершенный фарфор, заставить его упасть на землю и насильно смешать его с реальным миром.

У нас было мало времени, это правда. Всего полтора года. В итоге мы уже всего лишь пересекались, я ходил с одного приема на другой, может быть, и потому что хотел убежать от нашего союза, который никак не ладился. Два тела притягиваются друг к другу, но не могут слиться, и в конечном счете оказываются несовместимы. Ты уезжала подолгу к своим двоюродным братьям. Я ужасно завидовал твоему вольному полёту рядом с ними. Я знал, что, спускаясь по рекам на лодке и гуляя по лесам, ты наконец дышишь свободно. В то же время я и сам чувствовал облегчение, так как в это время мог вести свою жизнь так, как мне хотелось, ни о чем не задумываясь.

Вода этих нескольких месяцев просто утекла сквозь наши пальцы… а что же осталось? Остался наш сын, Эдуард, который был еще слишком мал, когда началась война.

Ида уютно устроилась в тепле своих воспоминаний. Она думает о тех последних месяцах перед войной.

То летом под Харьковом, в Короновке… Огромный дубовый лес, через него течет река Оскол. Бесконечный фруктовый сад. Захватывающие дух конные прогулки, и вечера у окна старого дома, из которого открывался вид на всю усадьбу, далекие горы, а ближе к наступлению ночи взору открывалось небо самых безумных цветов… Это было волшебно.

Кузина Лиза, ее муж и ее пятеро братьев, столько доброты и жизнерадостности!

Молодая женщина улыбнулась, вспомнив первый шаг сына. Разразилась гроза. Ребенок пока еще ползал. При ударе грома, охваченный паникой, он встал и сделал первый шаг, чтобы броситься в объятия матери. Ах, этот первый шаг!

Это были последние мгновения сладкой, беззаботной жизни. Ида закрывает глаза…

Какое жаркое лето стояло в 1914 году! Перед рассветом Ида выскальзывает из дома без малейшего звука. Она пересекает парк и доходит до леса, стремительно углубляется в него. Девушка знает все тропинки и любит следовать за лунным светом, который прочерчивает путь ее шагов сквозь листву. Она переступает осторожно, чтобы не задеть ветки, так легко, что можно подумать, что она вовсе не касается земли. Доносится песня жаворонка, близится рассвет. Внезапно становится прохладнее, и она слышит шорох неподалеку. Ида останавливается. Нет, ничего, показалось. Она продолжает движение и вдруг замирает как вкопанная, когда пересекает путь кабана. Сильный, мускусный запах животного присутствует настолько явно, что, вероятно, и сам зверь не за горами. Молодая женщина продолжает свой путь, сердце колотится, уши прислушиваются. Одна за другой просыпаются птицы. Тень меркнет под бледным светом, цвета словно выходят из темноты и оживают. Ида останавливается и срывает несколько ягод ежевики, смакует их, чувствует каждую маленькую черную крупинку, щелкая языком по нёбу. Вдруг справа она чувствует движение. Ида медленно поворачивает голову.

На нее смотрит лань. Она идет по своему пути, олененок плетется за ней по пятам. Лань маленькая, но ноги кажутся такими длинными, такими стройными… Ида разглядывает изящный изгиб ее шеи, обращенные к ней большие уши, огромные черные глаза, устремленные на нее, вглядывающиеся ей в лицо! Девушка замирает. Лань тоже. Малыш подкрадывается к маме сзади, привлеченный листом, сверкающим в первых лучах восходящего солнца. Наконец лань опускает голову, берется за травинку, продолжая изучать краем глаза Иду, которая остается неподвижной. Она так близко. Животное поднимает голову, долго и напряженно смотрит на нее. Затем мирно уходит со своим олененком. Ида опускает руку с ежевикой на кончиках пальцев. Она дает тихому шагу лани и ее олененка запечатлеться в памяти как момент чистой свободы. Согретые мягким теплом первого утреннего солнца, цветы в тени смешивают свои ароматы с нежной влажностью подлеска. Ида наклоняется, срывает и целует этот букет ароматов.

Мысли о спокойствии и уверенности лани все еще будоражат ее ум, когда она добирается до двери дома. Кузены завтракают. На столе вкусная еда: малина и черная смородина из огорода, варенье, свежеиспеченный хлеб, кувшин сливочного молока, сыр… Подают чай. Ида с удовольствием откусывает кусочек сыра. Тетя нежно смотрит на девушку, замечает несколько веточек, зацепившихся за подол платья; в волосах запутался листок.

– Поедем кататься на велосипедах?

– Ида, что ты будешь играть на пианино?

– Куда делась партитура Шумана, которую ты привезла из Москвы?

Вдруг приносят телеграмму: она от Эрнеста. Ида встает, ее сердце чувствует неладное. Что могло случиться? Что-то с его матерью? Текст краток: «Всеобщая мобилизация в России. Скоро буду мобилизован. Возвращайся как можно скорее домой с Эдуардом, чтобы <я мог> увидеть вас перед отъездом».

Бумага выскальзывает из руки Иды. Внешне все остается таким же, как было: радость от общей трапезы, небо весь день обещает быть голубым и безоблачным, все в предвкушении музыки и прогулок… Но нет! Мир ушел, а радость угасла. Девушка сообщает ужасную новость собравшейся за столом семье.

Все встают, лица серьезны, в мыслях люди уже находятся где-то в другом месте, готовые паковать вещи. Нужно возвращаться. Ида в растерянности собирает чемодан, забывает одежду, игрушки Эдуарда, ноты. Она спешит на станцию, чтобы сесть на первый же поезд. Тетя собирает ей в дорогу что-то съестное; и вот они уже в вагоне, поезд отправляется, ребенок, сидя у Иды на коленях, машет из окна вагона кузенам. Те поедут следующим поездом. На вокзале полно народу, в вагонах тем более. Нет больше и следа радостной летней суеты. Беспокойство, суматоха повсюду. Судорожные жесты, крики, открытые рты, взгляды в пространство, неровное дыхание, каждый пытается приспособиться, найти точку опоры в окружающем хаосе, увлекаемый мощным дыханием толпы, потрясенной ужасом.

Эрнест вместе с няней Эдуарда спешит к вокзалу. К кассам дальнего следования не протолкнуться. Через огромное здание проходит непрекращающийся поток пассажиров, от него время от времени, волнами, отделяются группы людей по направлению к выходу в город. Эрнест приходит на платформу еще до прибытия поезда.

«Ну и денек!» Во Франции объявлена всеобщая мобилизация, он чувствует себя в состоянии такого возбуждения, которого раньше не испытывал. Все его чувства обострены; его разум методично организует то, что еще предстоит сделать до отъезда. Эрнест, конечно, не обязан идти на фронт, так как работает химиком и его навыки могут способствовать военным действиям и на заводе, но он ни на минуту не думает уклоняться: напротив, готов даже записаться в добровольцы, настолько сильно его желание служить своей стране. Романтический образ деда верхом на коне, каким он воображал его еще с самого раннего детства, атакующий, с обнаженной саблей, – это видение теперь наполняет Эрнеста энтузиазмом и страстью.

Эрнест уже побывал на заводе, чтобы передать должность технического директора своему помощнику, которому он полностью доверял, и распорядился, чтобы его жалованье впредь выплачивалось раненным на войне. В то время компания «Ралле» была самым крупным парфюмерным и мыльным бизнесом в мире. Наверняка ей удастся сохранить это положение.

Эрнест встретил своих друзей Эжена Эстрада и Поля Плено, которые тоже были мобилизованы. Все они через несколько дней отправятся в Одессу, там они должны будут сесть на «Мосул».

Поезд прибывает, и Эрнест ищет свою жену. Из дверей вагонов выливается поток пассажиров. Люди спускаются гроздьями, торопясь поскорее домой, еще бы, поезд так сильно задержался, в России уже три дня как объявлена мобилизация! Наконец он видит издалека Иду, она выходит из вагона с Эдуардом на руках, им помогает пассажир в сопровождении маленького мальчика. Эрнест энергично прокладывает путь через толпу, няня следует за ним по пятам, и вот он уже встречает жену. Отец подхватывает малыша, радостно целует его, передает няне и, поблагодарив незнакомца, берет Иду под руку. Им удается выбраться с вокзала и добраться до машины, припаркованной неподалеку. Они едут в Тихвинский переулок, дом 8. Наконец-то дома.

Оказавшись в машине, Эрнест гладит руку жены и расспрашивает ее о здоровье, о поездке. Он жадно смотрит на нее, его карие глаза блуждают по ее лицу, ее телу, отмечая небольшие изменения, произошедшие за месяц отсутствия. «Ой! На ней серьги, которые я подарил! Кожа немного забронзовела. Выглядит уставшей. Одежда помялась, ну конечно, после стольких часов сидения…» Малыш внимательно смотрит на отца. Эрнест наклоняется к нему и берет его руку, сильно сжимает ее, почти слишком сильно, как будто хочет запечатлеть ее форму в своей ладони. Ида ничего не говорит, но он видит, что она всем телом повернута к нему, улавливает каждый знак, слово, жест. Несмотря на волнение вокруг, они оба чувствуют себя одновременно сильными и умиротворенными. Супруги еще не думают о разлуке, которая их ждет. Они вместе, здесь и сейчас, и только это имеет значение.

Эрнест наклоняется, чтобы почувствовать аромат волос Иды. «Она всегда носит эту лавандовую воду, когда путешествует!» Он вздыхает, полный радости и нежности. «Она так тебе идет! Легкая, прекрасная, дикая, совсем как ты!» Он закрывает глаза, чтобы насладиться этим ароматом. Сегодня существует только его жена, и все его достижения перестают иметь значение. Она здесь, и он чувствует бесконечную связь с ней. А что будет потом? Ида останется в Москве, война закончится, и он вернется к ним с Эдуардом.

Придя домой, Ида с удовольствием принимает ванну и тщательно одевается к ужину. Она знает, что завтра Эрнест уедет, и она хочет прожить каждое мгновение этого последнего вечера, подаренного им, насыщенно, как если бы все можно было начать заново, на заре разлуки, продолжительности которой никто не знает. Женщина видит, как муж внимателен к ней, ее трогает то, как он отдается ей, и она тоже вкладывает в его объятья нечто драгоценное. Ида потрясена, увидев его таким уверенным, любящим, притягивающим ее к себе, как никогда раньше. Эрнест разглядывает жену, преисполненный удовлетворения. Кажется, что он видит ее в первый раз. Все его пробужденные чувства слушают, вкушают, созерцают молодую женщину, сидящую рядом с ним. Сегодня он знает, что любит ее и понимает, почему выбрал в жены именно ее. Он полон переживаний, оттого его движения становятся медленнее, он почти замирает, как будто ему нужно время, чтобы вызвать к жизни и запечатлеть в сознании, нанести на кожу его воспоминаний изысканный, неповторимый аромат души Иды и дать ему дышать. Она с удовольствием подпускает его ближе, открывается ему, и он ныряет в ее объятия, как в глубокую, бархатистую волну озера.

На следующий день настал черед Иды провождать Нестю на вокзал. Когда поезд трогается, непреодолимая пустота врывается в ее душу и заполняет ее целиком. Она знает, что никогда в ее жизни больше не будет такой неистовой нежности, как этой ночью, такой могучей страсти и такого изысканного способа вкушать каждую ласку, как если бы время было бесконечным и предлагало им для прогулок безбрежный пляж, где только они одни в объятиях друг друга, и не нужно никуда спешить. Женщина еще долго стоит на перроне, равнодушная к наплыву толпы, которая пытается вырвать ее из состояния неподвижного созерцания. Ида не смотрит вслед поезду – его уже давно не видно, – она поружена в свое прошлое, что в настоящий момент удаляется от нее вместе с мужем, грохочущей войной и опустошением революции, которая еще не наступила, но которую она уже смутно предчувствует. Она крестится и, наконец, поворачивается и уходит.

Эрнест уехал. Довольный этой последней ночью с Идой, он чувствует себя сильнее, чем когда-либо. Он запечатлел долгий поцелуй в лоб Эдуарда, такой долгий, что ребенок удивленно взглянул на отца, во взгляде его голубых глаз, таких же светлых и чистых, как у матери, читался вопрос: «Ты чего?». Отец и сын долго смотрели друг на друга, до тех пор, пока мальчик, впустив в свое сердце все, что Эрнест хотел в нем сохранить, не воздел к нему руки, чтобы крепко прижаться к отцу.

Эрнест закрывает глаза и снова предается радостному воспоминанию об этом объятии… Однако первая же остановка вырывает его из раздумий. На станции, как и на всех последующих, он видит молодых людей, покидающих свои горюющие семьи. Храбрые, гордые, они идут на фронт. Эрнест должен присоединиться к своему артиллерийскому полку в Ла-Фере. Когда он сможет там появиться? Сначала нужно добраться до Дарданелл, а уже оттуда выдвинуться во Францию…

Он думает о прощании с любимой сестрой Жанной. Какая умная, смелая женщина большой души! С каким гордым выражением лица она поцеловала его, полностью разделяя решение брата идти сражаться. Жанна долго, не говоря ни слова, обнимала его, вместив в эти объятия всю свою силу и всю бесконечную любовь к брату, которым она всегда так дорожила. Жанна была старше Эрнеста на семнадцать лет… Жанна в тринадцать лет начала работать в магазине роскошных тканей и французских товаров братьев Лазарус в Лионе. Девочка пошла туда самым простым подмастерьем, ее работа тогда заключалась в разогреве утюгов. Но девочка была интеллигентна, говорила на нескольких языках и быстро стала заведующей отделом этого дома, умея найти нужное слово для каждого клиента, в том числе и для семьи императора, часто посещавшей их заведение.

Эрнест вспоминает о воскресных вечерах у Беренсов и жмурится, как кот, свернувшийся клубком у теплой печки. В роскошной усадьбе напротив Пименовской церкви Жанна, ее сестра, Огюст Беренс и черный пудель Милорд встречали гостей. Актеры, музыканты, танцовщики из Большого, такие как Габович, режиссеры – весь театральный бомонд Москвы собирался здесь и обсуждал, придумывал, критиковал, завязывал и развязывал все художественные проекты 1900-х. Велись горячие споры вокруг «Летучей мыши» Балиева, гости обсуждали их миниатюры в сопровождении оригинальной музыки, читали стихи, играли и воспроизводили наиболее яркие, запомнившиеся сцены из их новых спектаклей…

С вечеров у Беренсов он сбегал в гостиную к Евсееву, в семейно-музыкальную атмосферу, где садился за рояль, чтобы аккомпанировать великому певцу Собинову. Его любимая племянница Валя Патриарка всякий раз разыскивала его там и настаивала на том, чтобы Эрнест рассказывал истории о временах Наполеона, о войне 1812 года, о происхождении его предков-красавцев. Какие радостные моменты, лето в Тарасовке! Но больше всего в гостиной у Евсеевых его манили два смеющихся карих глаза, которые так и приглашали его познакомиться поближе. Зина… его первая любовь. Как не очароваться ее игривым характером, этими ямочками юношеского озорства на щеках? Он улыбается, вспоминая о той фотографии, долгое время хранившейся у него в бумажнике. На ней он совсем еще молодой, в котелке, похожий на подростка, а рядом с ним – Зина, совсем уже женщина, ее красивые каштановые волосы собраны под элегантной шляпкой в пучок, и улыбка, эта улыбка уверенной молодой женщины. Она знала, что властвовала над сердцем своего поклонника. Но сколько он ни ухаживал за ней, Зина предпочла ему Николая Патриарка, за которого вышла замуж, оставив в сердце молодого человека рану первого любовного поражения. Эрнест приподнимает бровь. Все это случилось так давно. Его успех у женщин впоследствии сгладил разочарование, причиной которого стала Зина…

В то время работа на заводе полностью поглощала его. Наделенный обостренной чувствительностью, он умел сочетать различные виды искусства и придавал одинаковое значение разработке духов и мыла и придумыванию их флакона или коробки. Таким образом, Эрнесту удалось придать дому «Ралле» уникальный стиль при поддержке брата, который талантливо управлял заведением и поощрял его склонность к искусству. Для создания рекламных рисунков Эрнест обращался к известным художникам, таким как Билибин, автор плаката с «русскими боярами», имевшего особенный успех. Парфюмер даже сочинил вальс для своих новых духов и выбрал для этикетки последнего творения лицо хорошенькой балерины, которую часто посещал. Эрнест удачно увязывал рекламные лозунги, бывшие в моде на Западе, с живописным миром русского плаката. Так он навязал публике свой самобытный вкус и стал любимцем Москвы. Его духи были узнаваемы как своими новаторскими ароматами, так и уникальной презентацией.

Эрнест вспоминает рекламный плакат духов «Императрис», на котором был изображен черноглазый арабский паж, держащий поднос с ароматом перед красивой дамой, одетой в европейское платье… и этот флакон в ретрорусском стиле, формой напоминавший печь… Благодаря легкости и престижу своих ароматов и флаконов для них, которые он существенно модернизировал, Эрнест обеспечил триумф «Ралле» над всеми другими парфюмерными домами Москвы. Разнообразие, качество и фантазия. Флаконы появляются перед его взором, один за другим, и он приподнимается с места, как бы шутливо кивая, улыбаясь, невидимому собеседнику: «Да, я Наполеон духов!»

Ему вспоминается Александр Лемерсье. «Без этого мастера я бы не стал тем, кто я есть сегодня!» Эрнест снова видит прекрасную выдающуюся фигуру превосходного парфюмера и дизайнера, который воспитал в нем тонкий вкус и восприимчивость к музыке, живописи, а также прикладному и декоративному искусству и, конечно же, парфюмерии. Учитель и друг…

Именно Лемерсье привел Эрнеста в галереею, где в 1909 году прошла первая выставка русских и французских художников: Фаберже, Бенуа, Репин, Иванов, Матисс… Эрнест стал постоянным посетителем и галереи и художественного магазина «Аванцо». Посещения эти были источником вдохновения. Вместе с Лемерсье он развил лучшие традиции русской парфюмерии и «подхватил» ароматы, созданные Луи Буисом и Карлом Лемерсье, первыми парфюмерами при русском дворе. «Сбор ароматов», инновации, смелые союзы… В лаборатории, которую Лемерсье создал в 1898 году на Бутырке, у него было три студента, Эрнест был одним из них. В 1903 году Лемерсье открыл небольшую фабрику с сорока рабочими, филиал товарищества «Ралле», где у него было пространство для экспериментов. Эрнест присоединился к «Ралле» в 1898 году в качестве мастера по приготовлению мыла, но что касается создания ароматов, эту профессию он освоил под эгидой Лемерсье, тот открыл в нем талант парфюмера.

В 1907 году Эрнест выпустил свои первые духи. Вскоре последовали «Нильская лилия», «Признание», «Идеал», «Серебряный ландыш»… Его творения, успех которых увенчался «Букетом Наполеона», носили в Москве все слои общества – от самого простого купца до балерины и даже принцессы. Вместе с коробочкой с ароматом парфюмер дал им экзотическую мечту, утонченную, далекую, но одновременно доступную, потому что позаботился о том, чтобы внедрить в нее эту русскую ноту, способную покорить публику.

Тут вдруг Эрнест хмурится, тень омрачает его мысли. «Да, конечно, именно Лемерсье, как учителю и другу, но также и Эдуарду, моему брату, я обязан этими богатыми, радостными годами, наполненными творениями, свободой и личными достижениями». Эдуард был старше Эрнеста на девятнадцать лет, он был таким солнечным существом, и при этом так одарен в человеческих отношениях и бизнесе… Как же он скучает по нему! Эрнесту так хотелось разделить с братом день отъезда на войну, этот поворотный момент в своей жизни. Но, увы, Эдуарда больше нет. Прошло почти четыре года с тех пор, как он умер от грудной жабы, еще такой молодой – ему было всего сорок восемь лет. Между братьями рано установилась глубокая связь, старший быстро распознал чувствительность своего младшего брата, который, несмотря на свой юный возраст, интуитивно уже понимал, что он хочет творить, и Эдуард полностью разделял его художественные устремления. Он принял за привычку брать мальчика, сначала ребенком, потом подростком, на известные выставки, концерты… Эрнест был очарован старшим братом, и казалось, что он делился с ним всем и доверял так, как никому другому.

Эрнест помнит своего брата в мундире почетного генерального консула Румынии, с внушительными усами, светского человека, энергичного и задумчивого вида, слегка выпячивавшего торс, не из тщеславия, но ввиду положения, которое он занимал в обществе. Эдуард был мудрым бизнесменом, придерживавшимся принципа ограничения расходов, даже небольших, он основывал свой бизнес на честности, порядочности и строгой экономии, всегда проявляя реальную заботу об окружающих. Для Эдуарда коммерческий успех ничего не значил, если он не улучшал положение своих рабочих и сотрудников. Гордясь своим французским происхождением, при поддержке отца, который делал все возможное для укрепления франко-русской дружбы, Эдуард отличился всевозможными инициативами, как, например, организацией передвижной выставки, которая отправилась из Одессы вдоль берегов Черного моря, а затем и по Средиземноморью. Эдуард пошел по стопам своего отца Эдуарда-Ипполита и сделал замечательную карьеру.

Последний, рано взявшись за семейные дела, женился в двадцать пять лет. Вскоре от этого союза родились Эдуард, а затем Жанна. В начале 1860-х годов отмена крепостного права, строительство железных дорог, приток иностранного капитала и увеличение частных капиталовложений, казалось, предвещали захватывающую эпоху.

Эрнест видит красивое, несколько скрытное лицо отца и острый, почти жесткий взгляд, смягченный лукавым выражением, как будто он всегда был готов легко улыбнуться, одними уголками рта. Эдуард-Ипполит много работал, и дети последовали его примеру. Сперва он работал с грузами на таможне, а в 1867 году начал свою коммерческую деятельность в центре Москвы. Он был тогда приказчиком в универмаге «Мюр и Мерилиз» на Софийской улице и привозил туда товары из-за границы. В то время, задолго до рождения Эрнеста, семья жила в стесненных условиях. Когда они переехали в 1874 году в дом Л. Шабикина, Эдуард-Ипполит приобрел меблированные комнаты с общей кухней, что, как позже говорили Жанна и Эдуард, представляло собой заметное улучшение. А 1877 году Эдуард-Ипполит, продолжая работать приказчиком, наконец открыл на Тверской улице собственное заведение – небольшой бутик по продаже предметов роскоши. Он также подал два патента, один – на метод очистки кукурузных зерен, другой – на способ консервирования мяса. Обладая смелостью и прозорливостью, Эдуард-Ипполит двигался вперед и строил будущее. Когда родился Эрнест, в семье уже был существенный достаток.

Эрнест думает о сдержанном постоянстве своего отца, человека, который мало говорил и казался ему таким серьезным.

Позже Жюль Марикс доверил Эдуарду-Ипполиту управление компанией «Маргарин», состоявшей из сорока рабочих. Он переехал со своей семьей в дом, зарезервированный для руководства, и стал много путешествовать по работе. Его первая жена, мать Жанны и Эдуарда, умерла в возрасте тридцати семи лет, родив восьмерых детей, трое из которых умерли еще в младенчестве. После того, как он повторно женился в 1879 году на матери Эрнеста, у него появилось еще четверо отпрысков, один из которых умер вскоре после рождения. Мягкости Аделаиды, хорошенькой еврейки с хрупким здоровьем, противостояли энергичность и властность Мари, солидной и бескомпромиссной женщины.

Эрнест улыбается, вспоминая о матери. Какой нрав! Он помнит тот день, когда он и его брат Эмиль, тогда еще совсем маленькие, схватили корзину с яйцами, которые только что купила их мать. Яиц было не просто дюжина, а гросс – двенадцать дюжин. Трудно сказать, кому из них пришла в голову гениальная идея использовать яйца для полировки скамейки во дворе. Но братья покорно принялись за работу, методично разбивали каждое яйцо, затем протирали дерево толстой тканью, которая быстро превращалась в липкую подушечку, пропитанную смесью белков и желт-ков. Дети не слышали, как подошла их мать, потому что были слишком поглощены своей работой. Она схватила их, каждого одной рукой, и наставила на путь истинный, ударив головами друг о друга. Они жарко спорили, протестуя против такой несправедливой оценки этого превосходного проекта, вклада в облагораживание дома. Очевидно, их разъяренная мать придерживалась другого мнения, у нее и так было немало проблем с детьми от первого брака, а тут еще двое своих, итого восемь!

Эрнест машинально проводит рукой по голове. Как им тогда было больно! Но сегодня, в поезде, который везет его на войну, он смеется, вспоминая об этом. Телесное наказание было, пожалуй, все-таки заслужено. Несомненно, в результате этого они стали сильнее и мудрее. В тот день брат Эдуард не смог его защитить. Тогда он уже начал работать и ушел из дома после того, как открыл собственное дело. Трудолюбие и деловая интуиция отца еще больше проявились в характере брата. Он был самым старшим и рано понял важность усилий и значение смелости. Благодаря своим способностям и уму, а также связям, установленным Эдуардом-Ипполитом, Эдуард нашел партнеров и поддержку, необходимые для успеха его начинаний. Он быстро добился огромного успеха как в Москве, так и во Франции, в Грассе, а в 1891 году принял участие во французской выставке в Москве и организовал визит президента Сади Карно.

Когда французский парфюмер Кирис решил реорганизовать «Ралле» в России, тогда известную, но плохо управляемую парфюмерную компанию, ему пришла в голову идея взять Эдуарда Бо в качестве генерального директора. С ним и Лемерсье в качестве технического директора успех был обеспечен. Эдуард бросил свой собственный бизнес, чтобы посвятить себя «Ралле», где он работал до самой смерти. Он был человеком с золотыми пальцами. Все, к чему он прикасался, расцветало. С момента назначения Эдуарда Бо «Ралле» была обречена на огромный коммерческий успех.

Подумав, Эдуард просто решил собрать в одном пространстве все, что было нужно для работы компании, и расположил фабрику на Бутырке, недалеко от железнодорожной линии и рядом со стекольно-хрустальным заводом Дютфуа и типографией Патриарки – тот приходился ему свояком и печатал этикетки и плакаты для компании. С Эдуардом в качестве директора судьба рабочих «Ралле», которых становилось все больше и больше, стала предметом зависти. Доступное жилье, просторные общежития, более высокая заработная плата, система социальных гарантий, сберегательные и благотворительные кассы, система больничных, ясли для детей. В революционной атмосфере 1905 года Эдуард также сыграл важную роль в нормализации социальной обстановки в этом районе Москвы. Вместе с братьями и сестрами Эдуард стремился внести свой вклад в улучшение жизни общества, активно помогая Французской благотворительной ассоциации: при поддержке жены, Лидии Патриарки, он стал ее попечителем.

А как Эрнест любил свою невестку! Ему казалось, что эта женщина таит в себе все таланты, какие только можно вообразить, и обладает лучезарной женственностью. Это была очень красивая женщина с высокими скулами и соблазнительным ртом. Выдающаяся танцовщица итальянского происхождения, она уже была замужем, когда познакомилась с Эдуардом. Но Эдуард влюбился в Лидию, а Лидия – в Эдуарда. Он женился на ней в 1900 году. Эрнест – на свадьбе был свидетелем – помнит свои эмоции, когда Эдуард и Лидия вошли в церковь Казанской Божией Матери в Сущеве. Эрнесту тогда было девятнадцать, а Эдуарду уже почти сорок. Семья была счастлива видеть, что он наконец остепенился.

Эдуард принимал на себя все больше задач и ответственности. В 1901 году он был назначен советником по внешней торговле во Франции; в 1906 году по императорскому указу он стал «торговым советником». Он также был членом комиссии по управлению собственностью французского правительства в Москве. Работая над развитием отношений с Европой, в частности с Балканами, а также с Азией, Эдуард был избран почетным консулом Румынии, где добился особых успехов. Будучи членом совета директоров компании «Келлер», он значительно увеличил ее оборот. Именно у Келлера он познакомился с той, которая впоследствии стала его второй женой, Юлией Шмелькиной, тогда женой режиссера. Эдуард добился ее, и из-за брака с ней покинул «Келлер» в 1906 году, чтобы в качестве директора и члена совета директоров заниматься производством лекарств и аптечным бизнесом в Москве в «Эрманс и K°».

Все это время Эдуард оставался генеральным директором «Ралле», своей жемчужины. Когда в 1909 году фабрику уничтожил пожар, он не только не впал в уныние, но и воспользовался возможностью, чтобы модернизировать оборудование и внедрить инновации в производство глицерина. В новых зданиях использовались новейшие технологии и современные коммерческие услуги. Бутырка, когда-то просто болото, под его руководством превратилась в настоящую промзону, вошедшую в состав Москвы в 1910 году.

Несмотря на активную занятность, Эдуард присматривал за Эрнестом и возлагал на него обязанно-сти, соизмеримые с талантом парфюмера, который он видел в брате. В 1906 году он основал компанию московских производителей парфюмерии и высоко оценил то, как Лемерсье обучал Эрнеста, подготавливая последнего к должности технического директора в «Ралле». Но если Эдуард был настоящим дипломатом со склонностью к диалогу и переговорам, то Эрнест, напротив, проявлял авторитарный, даже непримиримый характер. Он был перфекционистом и не терпел неточностей. Эдуард однажды спас его в тот день, когда разъяренные фабричные рабочие уже собирались бросить брата в котел с кипящим мылом. Эдуард знал о повышенной чувствительности и безоговорочной требовательности брата, но воспитать в нем дух терпимости ему так и не удалось. Эрнест требовал совершенства как от себя, так и от других, и иногда это вынуждало его вести себя достаточно резко. В 1913 году Эдуарда больше не было рядом, чтобы вести переговоры, и во время второй заводской забастовки рабочие настаивали, чтобы Эрнест обращался с ними вежливо.

Эдуарда не стало в канун Рождества 1910 года. Эрнесту не было еще и тридцати лет. Он был безутешен. Эдуард, открывший ему глаза на мир, на искусство, Эдуард, чьим общественным успехом и коммерческим чутьем он так восхищался, Эдуард, такой умный и предприимчивый и при этом такой человечный, Эдуард, который безо всякого осуждения понимал своего брата и помогал ему, ободрял его, тронутый его талантом и так переживавший по поводу отсутствия у него чувства меры. Эдуарда больше не было.

Вспоминая старшего брата, Эрнест вздыхает и думает о том сильном и глубоком волнении, которое охватило его, когда, возложив руку на сына, он дал ему имя брата. Как будто таким образом он передал ребенку то, что сам с благодарностью получил от брата. Разделив с ним имя, сын получал его защиту и благословение Эдуарда.

Теперь лицо сына стоит у него перед глазами, умеряя пыл его стремления в бой. Мальчик будет расти, а Эрнеста не будет рядом, чтобы наблюдать за этим, чтобы наставлять его. Каким мужчиной он станет? Эдуард остается с Идой и бабушкой, без отца и старшего брата… Эрнесту так хочется еще раз обнять сына, вдохнуть запах его кожи и сжать его детскую ручку в своей ладони. Поезд идет, в вагоне темно, и никто не видит страдальческого лица человека, его нахмуренных бровей, закрытых глаз, горько опущенных уголков рта…

В Одессе я сажусь на «Мосул», корабль компании «Мессажери Маритим». Нас, французов, живущих в России, на этом судне, реквизированном правительством, чтобы позволить резервистам присоединиться к их полкам во Франции, будет множество. 24 августа 1914 года я спущусь на берег в Марселе. Всего двадцать шесть дней пути, чтобы поступить на службу в 1-й тяжелый артиллерийский полк.

Страна в смятении, новости о наступлении немцев в августе в Бельгии и Франции не сулят ничего хорошего. Но наша решимость и наше желание поскорее попасть на свои позиции только удесятеряются. Я не видел того неистового приема, который был оказан населением военным: цветы, бочки с вином, набережные, битком забитые женщинами, девушками, детьми, пришедшими приветствовать «защитников Закона и Справедливости», пожать им руки, поцеловать их, обнять их, подарить им букет… Нет, всего того, о чем товарищи с умилением рассказывали мне, когда уезжали 7 и 8 августа в Шарм, я не увидел. К моменту моего прибытия в Ла Фер ситуация сложилась более чем напряженная. Сегодня 31 августа. На следующий день противник берет город. Достаточно сказать, что нашу уязвимость я почувствовал очень быстро. Ла Фер будет оставаться в руках немцев на протяжении всей войны.

Итак, я присоединяюсь к своему полку в Ла-Рош-сюр-Йон, куда он перебазировался, здесь я буду служить вторым артиллеристом. Однако полк находится в стадии (ре)формирования и не имеет ни снаряжения, ни какого-либо обмундирования. Я проделал весь путь из России не для того, чтобы оказаться за линией фронта. Я узнаю, что формируется батарея добровольцев, и спешу к ней присоединиться; вместе с ней меня переводят в 29-й полк полевой артиллерии в Лорьяне, чтобы как можно скорее отправить нас на фронт. Я назначен бригадиром, и мы держим путь в Эльзас. Оказавшись там, мы вступаем в бой сначала в районе коммуны Фризен, затем в Штруте, Баллерсдорфе, Сен-Леже, Сеппуа-ле-О и Ле-Ба, где в октябре 1915 года я получил звание сержанта.

Когда я присоединяюсь к своим товарищам, уже вовсю ведется осадная война, с чередой бесконечных однообразных дней и необходимостью закапываться и сидеть в окопах. Мне рассказывают, как полк пережил начало войны, первые дни боев под немецким артиллерийским огнем, осыпавшим солдат и оглушавшим их своим устрашающим шумом, долгие ночные переходы по дорогам, забитым обозами, изнуряющие бессонные ночи, когда приходилось дремать на ходу или верхом на лошади. Когда войска располагались на отдых, спали под повозками, лошадей при этом не распрягали, держа постоянно наготове. И вот вечером 26 августа раздалось множество взрывов в непосредственной близости от нас. На следующий день мы узнали, что удары пришлись по мостам через Мез, и все они были разрушены. Первые две группы по ошибке оказались на эвакуированном за ночь правом берегу! У них не было другого выбора, кроме как быстро отойти к коммуне Стене, чтобы пересечь последний оставшийся мост до тех пор, пока не будет взорван и он. Отдали приказ о старте, отправленных на водопой лошадей пришлось возвращать, отряд в полном составе сорвался с места под охраной стрелков и кавалеристов. Враг проявился и попытался устроить перестрелку, но, к счастью, был достаточно далеко.

29-му полку отступать практически не приходилось. Солдаты знали, что враг продвигается вперед. Больно было смотреть на бесконечные колонны беженцев, проходивших по дорогам, но наши никогда не испытывали ощущения собственного поражения.

Вечером 27 августа немцы были отброшены к Мезу. Наши меткие выстрелы вызвали большой переполох. Враг поспешно отступил на север. Но последовавшее за этим сражение на Марне принесло 29-му полку много потерь. Мы стреляли с расстояния 1500 метров, а то и меньше, и не раз наши расчеты видели, как пехотицы отступают за линию своей артиллерии. В ночь с 10 на 11 сентября непрерывное движение машин вызвало удивление и беспокойство в рядах офицеров. Что, если это подкрепление, прибывающее к неприятелю? Нашла бы тогда наша уставшая пехота в себе силы сопротивляться? Вместо привычной канонады над полем боя воцарилась устрашающая тишина. Утром 11 сентября артиллеристы с удивлением увидели конных егерей, пересекавших район боевых действий. Следом мы услышали прекрасную новость: враг отступает по всей линии! Какая неописуемая радость! Мы все пустились в погоню и обнаружили, что на дорогах было брошено все: лошади, машины, повозки, брезент для палаток, телефонный кабель, даже провизия, особенно мне врезался в память пятидесятикилограммовый мешок с сахаром, оставленный прямо на обочине! 29-й полк тогда проделал путь приблизительно последних двух дней своего отступления, только в обратном направлении.

15 сентября противник остановил бегство и перешел в контрнаступление. Это был тяжелый день, нам пришлось оставить в Сервоне три орудия, но удалось закрепиться в аргоннском лесу…

Итак, Аргонн. Именно там я встречаю своих товарищей. С того момента мы проведем вместе год. Авиация противника действует очень активно. Яростно бомбят наши батареи, людей косят. Другие поднимаются и заменяют их. Некоторым удается спасти раненых из огня. Под обстрелом всех калибров батареи проявляют необыкновенную энергию и стойкость.

Дальше дни следуют один за другим, все одинаковые, со своими выстрелами, своими штурмами, своими потерями. Позиционная война, непрекращающиеся бои, яростные атаки противника, поддерживаемые мощной тяжелой артиллерией и грозной траншейной артиллерией минометами, которым мы можем противопоставить только наши скромные полевые пушки 75-го калибра и груди наших пехотинцев. Наше боевое товарищество делается все более тесным, потому что оно становится абсолютно необходимым с каждым днем, объединяет пехоту и артиллеристов. Артиллеристы живут в окопах, организуют наблюдательные посты на первых линиях оборонительных укреплений, устанавливают траншейные огневые средства (минометы 150-мм, орудия 37-го калибра), расставляют орудия на отдельных участках, с которых огонь ведется прямой наводкой, прикапывают свои батареи, связываются по телефону с пехотными частями на передовой. Многие убиты или ранены. Немало героев, которые расчищают наши окопы, проводят разведку до вражеских, без колебаний, рискуя жизнью, возвращают тела товарищей, павших рядом с ними.

Уже с января 1915 года немцы стали предпринимать широкомасштабные химические атаки с применением газообразного хлора, которые безжалостно убивали и ранили людей. В последующие месяцы мы увидим эскалацию разработки токсичных газов и их использования. Каждая страна будет стремиться изобрести новую разновидность химического оружия, которое окажется еще более разрушительным и неудержимым.

Эрнест уехал. Ида берет Вову на руки и долго обнимает. Она не плачет. Она правда не знает, что она чувствует. Это совсем не похоже на первый отъезд Эрнеста в августе 1914 года.

«Нестя уехал…» Ида собирается с духом, чтобы принять неизбежное.

Когда он уезжал в августе 1914 года, все думали, что война продлится недолго. Она была шоком, но все же все искренне питали в сердцах надежду. Никто не представлял тогда, какие изменения ждут страну во время войны: нехватка, беззащитность, лишения, беженцы, страдания раненых и семей, потерявших отца, мужа, брата на фронте… Война с Японией 1904–1905 годов тоже тяготила население, но она была далекой, и хотя и была проиграна, но длилась всего полтора года. А тут прошло уже более двух лет с начала войны, а конца ей не видно, даже наоборот…

В 1914–1915 годах Ида получала письма от Нести, конечно, с опозданием на несколько месяцев, но каким праздником для нее был каждый раз, когда приходило письмо! Это был ритуал. Она прижимала его к сердцу. Открывала не сразу. Ида знала, чувствовала – и письмо перед ее глазами было тому доказательством, – что ее муж жив и думает о них. Она смаковала эту мысль несколько часов, вилась вокруг нее, как пчела вокруг цветка, наполненного нектаром. Несколько часов девушка носила это письмо повсюду с собой, все еще не распечатывая, потом она садилась, спокойная, но уже с нетерпением, к своему маленькому секретеру и деликатно вскрывала конверт, изучив предварительно печать и все пометки на конверте: где и когда было написано письмо, каким путем оно дошло до нее.

В письме почти не было подробностей о здоровье и чувствах Эрнеста, но были разные забавные истории, которые позволили ей представить, через что он проходил. Храбрость его товарищей, их чувство самопожертвования, глубокий дух товарищества, взаимовыручки – они делились друг с другом тем немногим, что у них было в окопах, и Иду бросало в дрожь, когда она представляла это себе. Муж ничего не писал о газах, о бесконечных выстрелах, которые надолго оглушали всех, кто их слышал, заставляя черпать в себе силы и сохранить единство души и тела для того, чтобы продолжать сражение. Нет, это все она прочитала еще когда он вернулся в Москву, на лице мужа во время его кошмаров… Обо всем этом можно было догадаться и, увы, представить себе степень воздействия…

Но и в Москве людям жилось нелегко. Как странно, что она так и не поговорила об этом с Нестей за эти несколько месяцев, которые они провели вместе…

С самого начала войны в стране начали происходить стычки между россиянами и иностранцами. Всех немецких и австрийских мужчин отправили в Сибирь, а их семьи призвали покинуть Россию. Это коснулось и ее двоюродных братьев Павла, Александра и Виктора Шоенайх. Павел, будучи военнообязанным в немецкой армии, был выслан из Москвы в город Бирск, на востоке Империи. Вслед за ним в ссылку последовала очаровательная Тамара Петрококино, на которой он только что женился. Александра и Виктора также отправили в Уфимскую губернию, других двоюродных братьев поместили под домашний арест в Саратове как «немецких подданных славянского происхождения». Дядя Иды, Фридрих-Вильгельм, отец Александра и Павла, был вынужден бросить работу на заводе Каверина и устроился работать слесарем на купеческой мельнице в маленьком поселке недалеко от Казани. Грабежи, драки и бесчинства следовали одно за другим. Мы видели, как в Москве полчища русских врывались в магазины и квартиры немцев и австрийцев, выбрасывали все на улицу, потом крушили то, что еще осталось целым. Кровати, пианино, мебель, скобяные изделия, ткани беспорядочно валялись среди тортов, сапог, выпотрошенных подушек… Был установлен бессмысленный полицейский и бюрократический надзор, чтобы отслеживать и ограничивать любое перемещение «граждан воюющих государств по России».

Ида, хотя и была немецкой подданной, родилась в России и была русская по матери, теперь стала француженкой по браку, так как носила фамилию мужа. Так что она не волновалась. Не больше, чем ее тетя Хельма, вышедшая замуж за русского Сергея Топленинова. Но судьба двоюродных братьев глубоко беспокоила Иду. «Следовательно, это война против моей страны», вне зависимости от того, Германия ли это, Франция или Россия, – это были страны, с которыми она была повязана кровью, жизнью, любовью…

Потрясенная всеми страданиями, причиненными войной, Ида решила бороться, как могла, чтобы как-то облегчить горе. Часть фабрики «Ралле» была превращена в госпиталь, как и многие здания, которые переоборудовали для приема раненых, и Ида предложила свои услуги медсестры. Образования у нее не было, но она быстро научилась. Врачи были перегружены, а раненые остро нуждались во внимании и помощи! Шли дни, и после многочасовых перевязок, попыток ободрить и утешить страждущих, помощи врачам на трудных, иногда трагических операциях она возвращалась измученной, но все же чувствовала себя живой, она была счастлива оттого, что могла приносить пользу, и благодарила Бога за эту участь. Рукопожатие, взгляд, слово благодарного раненого так много значили для нее. Однако иногда случалось, что она шла по улице и вдруг чувствовала благоухание духов, видела какой-то плакат или слышала доносившуюся откуда-нибудь музыку, и прошлое вдруг врывалось в ее сознание, мирная, радостная, невинная атмосфера прежней жизни возникала, а затем растворялась в ней, вызывая слабую улыбку сладкой горечи, ностальгический вздох. Да, эта жизнь когда-то существовала, очень давно, в другую эпоху… Потом все замыкалось, зарывалось глубоко в ее сердце, как спрятанное, схороненное сокровище, делая ее на мгновение неподвижной. Ида уходила в себя, и лишь только ее тело продолжало двигаться в сторону дома. Встреча с ее маленьким мальчиком была радостным моментом дня. Играть с ним, купать его, кормить ужином и укладывать спать, обнимать его – какое это было чудо! Это было ее вечернее солнце, ее радостный свет в тумане тех тяжелых дней. К счастью, няня, надежная няня, присматривала за всем и заботилась о Вове, пока Ида проводила дни в больнице. А уже скоро вернется Нестя, война закончится, и они снова будут вместе!

Однако, когда Нестя ненадолго вернулся, все оказалось намного сложнее, чем Ида могла себе представить. А теперь… теперь он снова ушел. Несмотря на то что где-то внутри она понимает, уважает и даже восхищается выбором Эрнеста, само существо ее разрывается от этого на части, опустошается, разрушается.

Лето 1917 года пролетело так быстро! Новости из Москвы тревожны, но ситуация в деревне еще тревожнее. Ида уверена, что Керенский поставил их в безвыходное положение. Власть большевиков растет с каждым днем, даже здесь, в маленьком селе Ивановском. Крестьяне, работавшие на трех крупных помещиков района, захватили их землю. Для двоих из них это произошло совершенно спокойно, и отношения между крестьянами и их бывшими помещиками были хорошими. А третий, Антон Павлович, ни о чем таком и слышать не хотел. В результате его убили почти на глазах у семьи, а дом сожгли. Вся деревня была в шоке, а Ида почувствовала, как петля революции затягивается все туже. Она думает поехать в Москву, чтобы забрать драгоценности, немного денег и немного вещей (свои драгоценные партитуры). А заодно посмотреть, не разграблена ли квартира, и не живет ли в ней уже кто другой. О подобных бедствиях ходит много разговоров. Вместе с тем путешествие сопряжено с трудностями (никогда не знаешь, когда приедешь) и даже с некоторым риском для жизни. В конце сентября 1917 года она, наконец, решает оставить Эдуара у тети и отправиться в Москву.

Сидя у окна, Ида наблюдает за проплывающим мимо пейзажем. Ее сердце сжимается. Где все те хорошо одетые путешественники, возвращающиеся в Москву после дачного лета, и веселые бабы, предлагающие свои товары на платформах? Куда делся порядок, который всегда царил на этих аккуратных маленьких станциях? Не видно ни улыбки, повсюду лишь измученные, озабоченные, встревоженные лица. Зато появилось ощущение беспорядка, ветер агрессии, как будто все правила этикета исчезли, и руководствоваться надлежит лишь личным желанием пробиться во что бы то ни стало, даже если для этого придется толкнуть или вовсе избить ближнего. Но, может быть, она просто переживает-за поездки и проецирует свои опасения на то, что видит за окном?

На вокзале в Москве пассажиры спешат поскорее выйти, толпа разлившейся рекой течет по перрону. Ида продвигается вперед, увлекаемая течением, крепко прижав к себе сумку. Стараясь не споткнуться, опасаясь, что ее растопчут, она пытается найти выход. Проходя, наконец, через дверь, она слышит мужской голос, выкрикивающий ее имя:

– Ираида Эрнестовна!

Она поворачивает голову, но в толпе невозможно никого различить. Девушке удается податься в сторону, мимо нее проходит небольшая толпа. Тогда она узнает в нескольких метрах от себя человека, который разделил с ней путешествие из Харькова. Мужчина машет рукой, улыбаясь ей в темноте. Завидев его, Ида с облегчением внезапно чувствует себя счастливой. Словно этот незнакомый человек был ей бесконечно близок, связывая ее с еще стабильным прошлым, только что опрокинутым, с тем временем до, еще до войны…

Серж подходит, кланяется девушке и, увидев ее одну, спрашивает, не нужна ли ей помощь. Ида с радостью соглашается. Он берет ее под руку, и они покидают станцию. Мужчина спрашивает ее домашний адрес, чтобы проводить. В пути, в тишине экипажа, нарушаемой лишь стуком копыт, они некоторое время молчат. Все случилось так внезапно. Особые обстоятельства, революция и неустойчивый, даже опасный общественный климат самым случайным образом продлили их знакомство. Но что они знают друг о друге? В памяти всплывают обрывки разговоров по пути из Харькова, и каждый молчит, обрадованный присутствием другого, хотя и немного смущенный. Серж спрашивает ее, где Эдуард, ее маленький мальчик. Ида рассказывает, что после Февральской революции они поселились в деревне. Она, в свою очередь, интересуется его сыном. Серж отвечает, что Митя с мамой живут в окрестностях Москвы. Ида рассказывает, что возвращается в город, чтобы посмотреть, в каком состоянии их квартира, и составить план действий на ближайшие месяцы, зиму она намерена провести за пределами Москвы.

Когда экипаж останавливается перед домом Иды, она выходит и, немного поколебавшись, предлагает Сержу зайти выпить чаю. Он с радостью принимает приглашение. Ему спешить некуда. К тому же, добавляет он, лучше убедиться, что после столь долгого отсутствия Иду не ждут дома неприятные сюрпризы. Она улыбается, тронутая его заботой. Мы уже так давно перестали беспокоиться о своей безопасности! Она отворачивается, захлестнутая волной эмоций, которая внезапно прорывает ту плотину, что все это время удерживала боль и одиночество, бушующие в ней. У девушки есть достаточно времени, чтобы прийти в себя, прежде чем они поднимутся по ступеням, ведущим к порогу здания. Серж платит извозчику и присоединяется к ней.

«Ах… После стольких месяцев я снова поворачиваю ключ от своей квартиры!» Они обнаруживают, что в спальне, покрытой мелкой пылью, к счастью, ничего не потревожено. Ставни закрыты, шторы задернуты. В комнате до сих пор витает легкий запах фиалки. Ида вздыхает с облегчением и идет открывать ставни, чтобы впустить в помещение уходящий прекрасный осенний день. Она усаживает своего гостя, попутно принося извинения за состояние дома, в котором, впрочем, все еще царит порядок. Девушка уходит, чтобы вскипятить воды, достает из сумки скудную провизию, привезенную с собой на ужин, к ним добавляется банка огурцов и какой-то компот, найденные на полке.

Пока Ида готовит чай и закуски, Серж осматривается. Квартира оформлена со вкусом. Картины современных художников, плакаты и рисунки, бронза, библиотека, заполненная книгами на разных языках, – все это говорит об изысканности и буржуазности хозяев.

Ида возвращается с подносом, они садятся за стол, лицом к лицу. Свет, льющийся из окна, красиво обрисовывает надменный профиль молодой женщины, лицо которой стало бледнее, худее, чем при их прошлой встрече. Серж улыбается. Ида встает и заводит часы, вновь запуская тем самым в эту комнату, где все остановилось несколько месяцев назад, время, позволяя мерному ритму сопровождать их молчание и их улыбки.

Серж нежно смотрит на Иду. Он расспрашивает ее о муже, которого видел совсем недавно во французской военной миссии, где Серж работает с мая прошлого года, – с момента, когда он вернулся в Россию. Серж слышал, что Эрнест только что уехал из Москвы. Следует глубокий вдох. Серж чувствует, как отчаяние подступает к горлу молодой женщины, а слова связываются в клубок, который она никак не может распутать. Ида широко раскрывает глаза, ища поддержки в комнате. Пытается найти что-то стабильное, на чем ее сердце могло бы отдохнуть и дать ей спокойно ответить на вопросы Сержа. Взгляд падает на пианино, стопку нот. И тут музыка, наконец, поднимается из ее сердца, чтобы рассказать, вот так, просто, что случилось. И она рассказывает все этому мужчине, о котором почти ничего не знает. Уход, ожидание, возвращение, надежда, покинутость, когда все только начиналось заново, и вот теперь… Больница, спасительная связь с другими людьми, и вопрос, который все крутится у нее в голове: «Почему, как он мог уйти?» Этот скрытый, заглушенный вопрос постоянно всплывает у нее в сознании по ночам, в моменты страданий, когда им с Эдуардом приходится сталкиваться с неизведанным. Ида сама удивляется этому потоку слов, которые текут свободно, без каких-либо эмоций, которые бы определяли их течение или тон. В удаляющемся свете ее лицо кажется окутанным мягкой тенью. Она позволяет своей истории зайти далеко в ночь, она втягивает в нее все то, что никогда не могла никому рассказать; история заполняет собой всю комнату, обволакивает молчание Сержа, который слушает, затаив дыхание.

Следом за сумерками спускается ночь. Ида встает, зажигает лампу и берет шаль, накидывает ее на плечи. Снова кипятит воду, чувствуя себя странным образом избавленной от этой длинной истории. Когда она возвращается в комнату седой, которую может предложить гостю, наступает ее черед сидеть и слушать: военные годы Сержа, рассказ о его жене и сыне и о том, что внес в их жизнь этот изменчивый мир, а также – о его сомнениях и тревогах.

Часы отбивают время, но ничто не может отвлечь молодых людей от их разговора. Они рассказывают свои истории по очереди, такие благодарные, такие свободные, и внимательно слушают друг друга. Только звон фарфора, когда кто-то из них ставит чашку, сделав глоток чая, благожелательно подчеркивает их общение.

Рассвет застает их, уставших, счастливых, все еще сидящими за столом и болтающими. Наконец Серж встает, чтобы попрощаться. Ида хочет отправиться во французскую военную миссию, где надеется узнать какие-нибудь новости об Эрнесте, может быть, у них есть письмо от него? У Сержа дела в городе. Он предлагает забрать девушку, чтобы отвезти обратно на станцию, где она могла бы сесть на поезд, как планировала. Ида легкомысленно улыбается. Когда дверь закрывается, она благодарит Бога.

Мирный прибой на душе сочетается с усталостью после этой ночи, когда собеседники были так внимательны друг к другу. Теперь Ида знает, что больше не одна несет бремя этого сомнительного настоящего. Все кажется менее ужасным, менее пугающим. Молодая женщина собирается привести себя в порядок и собрать вещи, которые возьмет с собой. Женщина сортирует их, выбирает несколько самых дорогих и с любовью прижимает к себе, потом складывает в большую кожаную сумку. Быстро просматривает накопившуюся почту. То ли из-за бессонной ночи, то ли из-за насыщенного разговора Ида отправляется в миссию в полном оцепенении. Ее ноги знают путь, но голова находится где-то в совершенно другом месте. Свежий воздух наполняет ее легкие, свет заливает лицо, люди кажутся почти улыбающимися, а если девушку кто-то толкает, она этого не замечает, а порой даже приносит извинения, глядя куда-то вдаль. Ида плывет, как будто накопившееся напряжение, отчасти без ее ведома, вырвалось наружу, оставив ее в состоянии нереальной легкости.

Принявший Иду чиновник передает ей письмо от мужа. Она опять удивлена: «Почему он не приехал в Ивановское?» Он был недалеко, он знал, что она там. «Почему?» Но на этот раз яд вопроса не может навредить ей. Девушка знает ответ, даже если пока не может его сформулировать. Купив по пути два пирожка на обед, она возвращается домой, садится и читает письмо Эрнеста. Уехал на Украину, больше никакой информации. И почты оттуда не будет. Возможно, позже, когда он вернется в Москву. «Может… когда?» Он об этом не пишет… Его слова нежны и заботливы, он как будто занят делами, о которых не упоминает, говорит о миссии, но не рассказывает о ней. Ида складывает письмо и убирает в ящик стола. Усаживается за рояль, ее пальцы начинают бегать по клавишам, выпуская на волю все то, что живет в сердце и что, наконец, находит правильный выход.

Когда Серж звонит в дверь, девушка уже готова. Рука в перчатке сжимает сумку, слегка наклоненная шляпа отбрасывает легкую тень на лоб Иды. Она берет Сержа за руку и улыбается ему, как будто они знают друг друга целую вечность.

Пока машина едет к вокзалу, Серж предлагает заехать к ней в Ивановское, когда у него появится возможность. Она с радостью соглашается, потому что возвращаться в Москву пока не планирует. В тишине этой зарождающейся дружбы они благодарят друг друга за моменты совместных переживаний, и никто не знает, будет ли у них продолжение.

Когда Ида, устроившись в своем купе, высовывается из окна, чтобы помахать рукой на прощание, Серж выпрямляется и слегка кланяется. Она увозит с собой сладкое спокойствие этого прощания.

После большевистского переворота в Петрограде и Москве в сентябре 1917 года меня направили в Киев, в разведывательную службу Генерального штаба под руководство к генералу Табуи, французскому комиссару на Украине.

С мая по сентябрь 1917 года я был в России и даже часто в бывал Москве, но мне, увы, не удалось снова увидеть жену и сына или хотя бы связаться с ними. Я оставил им письмо во французской военной миссии и надеюсь, что рано или поздно оно дойдет до Иды. Как же мне больно, что я не смог их увидеть, особенно учитывая, что территориально я находился так близко к ним! Я сильно переживаю из-за того, что оставляю в Москве больную маму. К счастью, Жанна сможет за ней присмотреть!

Когда я снова увижу свою семью? Когда наступит мир?

Ситуация на Украине далека от стабильности. После Февральской революции 1917 года Киев стал центром украинских националистических движений. В ноябре сформировалась Украинская Народная Республика. В течение следующих нескольких месяцев большевистские силы сталкивались с поддерживаемыми Германией националистическими войсками, город переходил от осады к осаде, часто в большом замешательстве и ужасе.

В декабре 1917 года и в январе 1918 года, во время осады Киева большевиками, мне было поручено отправиться в Житомир с целью изыскания средств для французской и английской миссий. Когда под интенсивным обстрелом я пересекаю позиции во второй раз, мой автомобиль оказывается изрешечен пулями и осколками. Однако я благополучно прибываю, выполнив задание и привезя компрометирующее письмо, а также крупную сумму, которая должна позволить эвакуировать французскую миссию. Какое волнение я испытываю, когда меня упоминают в повестке дня миссии – я представлен к награде, Военному кресту!

После взятия города большевиками в начале февраля 1918 года ситуация осложняется, и военная миссия принимает решение об эвакуации из Киева с последующем выездом во Францию через Москву и Архангельск. Когда все миссии союзников готовились покинуть город, я получил приказ генерала Табуи оставаться для разведки на территории, оккупированной противником. Я должен ликвидировать все, что оставит после себя военная миссия во время эвакуации: файлы, штабные карты, оружие, взрывчатку. Мне удается, с помощью дорогого и преданного друга, лейтенанта Анри Виллема, уничтожить все до прихода в Киев немцев и австрийцев. К моменту, когда они завладевают нашим помещением, мы уже утопили или закопали под снегом, в пригороде Киева, оружие и взрывчатку, сожгли файлы и карты – крайне непростые задачи для выполнения в условиях, когда город то в осаде, то в оккупации. Но моя миссия на этом не заканчивается. Я также должен обеспечить все необходимые условия, чтобы русские офицеры (частично наши агенты разведки) могли присоединиться либо к чехословацким войскам, возвращающимся в Европу через Сибирь, либо к тем, которые формируются на севере, в Архангельске или Мурманске, а также – на Дону. Для этого необходимо укрыть их в надежном месте, выдать паспорта, одеть, обеспечить деньгами и, наконец, сориентировать. Между тем после многих перипетий. Германия, Украина и Россия подписывают мирное соглашение.

Эти шесть недель в Киеве под немецкой оккупацией оказались особенно опасными, даже трагическими. Я был преследуем немцами, назначившими цену за мою голову. Несколько раз меня чуть не арестовали. Но мне всегда удавалось бежать, меняя внешность, документы, квартиры. Утомительные, но волнующие недели!

Вести об Октябрьской революции приходят в Ивановское, когда стоит страшная зима, которая сжимает Россию в кулак и безжалостно сокрушает ее. Местный Совет стал всемогущим. Мы должны соблюдать крайнюю осторожность, избегая любых намеков на прошлое, на привилегию или социальное положение в том времени, которое теперь, кажется, ушло безвозвратно. Даже в маленькой деревне приходится менять поведение. Некоторые позволяют себе крайне дерзкие, обидные и особенно унизительные для дворян и мещан замечания в их адрес. Другие пытаются вмешаться, потрясенные этой вульгарной и неуважительной местью. Однако Иду ценят за простоту, ее никто не трогает. Дядю Сергея рабочие тоже любят, и заводской совет не собирается смещать его с должности директора. Всем известно, что только он один способен управлять заводом, и уж тем более – делать это с настоящей заботой о своих рабочих. Он предоставляет Иде, как и обещал, небольшую должность, которая позволяет ей зарабатывать 440 рублей в месяц. Это действительно немного, но это дает ей хоть какую-то точку опоры в деревне и возможность начать новую жизнь в обществе, которое постепенно и необдуманно формируется, практически вслепую. Кроме зарплаты, Ида получает муку и рыбу, и это просто замечательно! Для дяди Сергея иметь среди своих сотрудников кого-то, заслуживающего доверия, в эти смутные времена – тоже преимущество. Поэтому Ида выполняет функции секретаря осмотрительно и любезно, она довольна этой работой, которая позволяет ей общаться со всеми сотрудниками фабрики, в частности с Иваном Васильевичем, фельдшером, Катиным мужем.

Катя – подруга, сестра! Когда Катя заходит к концу рабочего дня за мужем, она появляется немного заранее, и у двух женщин есть время поболтать. Катина жизнь в деревне проста и радостна, хотя многое изменилось. Иван, скромного происхождения и веселого характера, всегда готов со всеми поговорить, помочь соседям, навестить их, если кто-то из семьи заболеет. Поэтому некоторые жители приходили просить его принять участие в сельсовете. Но Катя эту новую должность воспринимает со скепсисом. Она с подозрением относится к тем, кто знает все обо всем и не уважает ничего и никого. Напрасно Иван твердит ей, что все это не так просто и что действительно судьба крестьян не всегда была завидной, что она зависела от тех, на кого они работали, что положение из-за войны действительно бедственное. Катя прекрасно это осознает, но когда ей действительно нужно проявить ум и изворотливость, чтобы найти и купить то, что ей нужно, – она не может доверять людям, которые нападают на установленный порядок, свергают и сажают в темницу царя. Но чтобы сохранить мир в своем доме и потому, что она любит своего Ивана, Катя делится этими мыслями только с Идой.

Ида старается не высказывать никакого мнения. Обсуждения на улице часты. Небольших собраний прохожих достаточно, чтобы вызвать разглагольствования или бесконечные дебаты, где каждый яростно провозглашает свои убеждения, свои сомнения, свои надежды. По правде говоря, никто ничего не видит ясно, и тем для обсуждений хватает: сложность общей обстановки, трудности снабжения, изменение способов управления деревней… Каждый раз всплывают проблемы, вызванные войной. Некоторые утверждают, что немцы скоро вторгнутся к нам, что они уже у нас, почти у ворот Петрограда. Ида видит, как ее мирок скатывается в иную реальность, между катастрофой войны и потрясениями Февральской и Октябрьской революций, порождая изобилие возможностей для одних, апокалиптические неурядицы для других. Это мучительное, неведомое настоящее, которое шепчет ей на ухо, что ничто уже не будет таким мирным, как прежде. Теперь, без каких-либо известий от Нести, она должна закрепиться в этой жизни, сохранить обнадеживающие ориентиры для своего сына, своей семьи, своей подруги, почувствовать ответственность за свою работу и ту солидарность, которая царит как на фабрике, так и в деревне.

В двух домах от них на улице Поповке живет молодой учитель Павел Николаевич. Он играет на скрипке и часто приходит, чтобы исполнить что-нибудь на усмотрение Иды или послушать ее. Ида регулярно играет на фортепиано, иногда до поздней ночи. Часто жена священнослужителя Клавдия Федоровна и Павел Николаевич встречаются в конце дня у самовара, а после они недолго занимаются музыкой, внося умиротворенное дыхание в бешеный ритм напряженной недели. Усталость, лишения, тревоги, раздражения – все улетучивается, когда Клавдия сажает Эдуарда к себе на колени, а фортепиано и скрипка открывают дверь в мир, полный гармонии и такой приятный для исследования. У Павла всегда с собой фотография или небольшой блокнот. До или после занятий музыкой он посвящает время Эдуарду, играет с ним или обучает рисованию. Кроме того, он начинает разучивать с мальчиком небольшие стихотворения, в добавление к считалкам и детским песенкам, которым его учат мама и няня.

В апреле 1918 года мое положение в Киеве сделалось невыносимым. После долгих переговоров с украинским правительством я получил разрешение на выезд, не только для моих секретарей и меня, но и для группы беженцев из миссии Бертло, прибывших из Румынии и присоединившихся к нам, чтобы бежать от немцев. Среди этих беженцев с нами полковник Доноп, который потом займет важную должность в командовании союзными войсками в Архангельске, и полковник Масарик, в будущем – первый президент Чехословацкой Республики. Эти двое вместе сформировали Чехословацкий корпус. Нас также сопровождает подполковник Довойно-Соллогуб, который позже примет участие в формировании Польского легиона в Архангельске, а кроме того – четыре офицера новой Польской армии (бывшие офицеры Русской императорской армии), три женщины – врачи Красного Креста с румынского фронта, три французские медсестры, лейтенант Вебстер, агент разведывательной службы британской миссии в Киеве, румынский офицер, раненный бельгийский солдат и еще несколько военных. Всего двадцать шесть человек. Конвой отправляется в Москву, путешествие обещает быть столь же трудным, сколь и опасным.

Однако от Киева до Рыльска, конечной точки оккупированной немцами территории, все прошло гладко, нас сопровождал немецкий офицер. В Рыльске немецкие власти доходят даже до того, что снабжают нас лошадьми и овсом, а также повозками для продолжения нашего пути, указывая при этом на карте маршрут следования и места, где нам будет целесообразно остановиться. Наш караван из восемнадцати тяжело навьюченных лошадей отправляется в путь и затем вытягивается длинной вереницей по извилистым дорогам, ведущим в Дмитриев.

Недоверие жителей деревень, которые мы проезжаем, очевидно. Решаем разбить лагерь на первую ночь, соблюдая все необходимые меры предосторожности. На следующее утро, когда мы уже готовимся к отъезду, к нам галопом прибывают шесть всадников.

– Стоять! Вы – немецкий авангард!

Мы предъявляем документы и охранные грамоты, но ничего не помогает. Нас везут в соседний городок, вокруг растекается враждебная толпа, появляются бочки, на которые залезают импровизированные ораторы, раздаются крики:

– Стреляйте в них!

Нас собираются линчевать?

К счастью, вмешивается член местного совета, которому удается успокоить толпу. Он приглашает нас в избу попить чаю, пока на улице продолжаются оживленные дискуссии. Изба при этом окружена во-оруженными солдатами…

После долгого отсутствия, во время которого мы уже начинаем тревожиться по-настоящему, человек, заступившийся за нас, наконец возвращается. Он узнал, что мы французы, и «советует» нам дать наши чемоданы на досмотр, потому что крестьяне убеждены, что у нас есть автоматы. Мы подчиняемся, но получаем лишь условное освобождение: когда мы снова отправляемся в путь, каждый раз, когда кто-то из наших пытается вылезти из двуколки, его тут же «приглашают» занять свое место.

В следующем селении нас ждет целый батальон из двухсот вооруженных мужчин. Теперь нас сопровождает более многочисленная охрана для передачи местному совету в Дмитриеве. Весть о приближении «немцев» из нашего «авангарда» широко распространяется, возбуждая тревожные настроения у местного населения. В Дмитриеве нас «приветствуют» 1500 солдат!

Наш отряд ведут прямиком в Совет, который, посовещавшись, наконец разрешает нам продолжить путь. Население успокаивается, вынужденное признать, что мы и правда французы. Лидеры приглашают наших полковников на трапезу, где они делятся сосисками, водкой, все пьют и целуются, выпивая за Францию. Наконец, после долгого и насыщенного путешествия, наша группа в сопровождении трех комиссаров в целости и сохранности прибывает в Москву.

Через два дня после моего возвращения моя мать умерла во сне, бесшумно, мирно, находясь дома под присмотром Жанны. Хотя матушка уже не выходила, но все же сознавала хаос, царивший снаружи, и ее молчание выдавало ее грустную уверенность в неизбежном исчезновении всего, что она знала. Но мужественно хранила молчание. Мать испустила последний вздох, умиротворенная, среди своей семьи. Я уверен, что она ждала меня, и я благодарен ей за то, что смог поцеловать ее в последний раз. Похороны, трезвые, собирают лишь несколько ближайших друзей семьи. Тут я узнаю, что многие французы уже покинули Россию.

Когда я иду по городу, чтобы в очередной раз навестить свою мать, я встречаю Сержа Катуара, связанного с семьей Дютфой, которую я знал до войны. Он идет в мундире Русской императорской армии, а я, как обычно, в своем французском офицерском мундире. Я кричу ему:

– Тебя расстреляют, Серж, надень гражданское! Послушай меня, считай, что это приказ.

В этом неспокойном контексте каждый день может стать последним. Нужно распознавать своих и помогать им по мере возможности.

Когда мне, наконец, удается вернуться домой, я обнаруживаю, что квартира реквизирована. Из-за двери мне отвечают незнакомые голоса. Мое имя, очевидно, ничего для них не значит. Через некоторое время меня впускают. Я объясняю незнакомым людям, которые, кажется, устроились там, как дома, что я – хозяин квартиры. Мне говорят, что я ни на что не имею права, что моя жена приехала несколькими месяцами ранее и взяла то, что хотела. Я замечаю, что многие вещи исчезли, включая столовое серебро. Я пережил все годы войны, имея при себе так мало, что факт пропажи моих вещей меня волнует намного меньше, чем полное исчезновение моего прошлого. Мои жена и сын далеко, моей матери больше нет, все, что я построил с таким трудом и любовью, исчезло.

Мне обязательно нужно ехать в Ивановское. Уже не терпится увидеть своих. Не знаю, дошли ли до них те несколько писем, которые я отправил. Желание найти их, обнять не покидает меня ни днем ни тем более ночью. Но, увы, я не могу получить разрешение для того, чтобы поехать к ним. Как больно снова быть так близко, и опять не иметь возможности их увидеть!

Мне вновь уже пора уезжать…

В самый день моего назначения в разведывательную службу английского экспедиционного корпуса мы по приказу полковника Торнхилла вышли из Соловецкого монастыря в экспедицию по Белому морю, на корабле «Архангел Михаил» с заданием высадиться на берег у Онеги, взять город и оттуда отрезать отход большевикам к Обозерской. Одновременно должно произойти наступление союзных войск на Архангельск.

В нашу группу входят полковник Торнхилл и еще шесть офицеров, а также восемь английских унтер-офицеров и солдат, один офицер и пятьдесят солдат и унтер-офицеров из Сербии (бывших военнопленных австрийской армии), тридцать русских офицеров, служащих без звания курсантами в английской армии, а также двенадцать русских солдат-добровольцев из Беломорья. Будучи единственным французом, хотя и младшим офицером, я получил в подчинение русский отряд.

Мы отправляемся из порта Кемь до острова Пурлуда 30 июля 1918 года, чтобы снизить риски мы меняем флаг на красное полотно революционеров. 31 июля в шесть часов утра мы причаливаем в Онеге, где прямо на набережной происходит перестрелка, в результате которой один враг убит, второй ранен. Мы высаживаемся и занимаем порт. Затем, разделившись на четыре группы, под руководством одного из десяти человек, вверенных мне под ответственность, мы перерезаем отходы от города, захватываем телеграфные конторы, демонтируем устройства связи и забираем находящуюся там корреспонденцию. В одиннадцать часов город занят. Оказалось, что мы столкнулись с очень слабым сопротивлением. Но увы, один из наших сербских солдат был ранен в сердце. Теперь, когда Онега в наших руках, мы освобождаем из тюрьмы православного священника, а также семнадцать поляков, они решают присоединиться к нам в качестве доб-ровольцев. Чуть позже находим еще пятерых поляков, в состоянии такого истощения, что их приходится отправить в Кемь.

В два часа дня полковник Торнхилл созывает горожан на собрание и обращается к ним, чтобы успокоить их и объяснить, что город занят временно. Цель захвата – «избавить Россию от террора и от Германии». Все призваны добровольно вступить в легион для защиты России. Мы предлагаем горожанам сформировать временный комитет, который будет отвечать за управление городом и будет избран немедленно. Население встречает выступление с энтузиазмом. Ополчение формируется тут же, и мы приступаем к вооружению и подготовке ополченцев к защите города.

Архангельск, порт Заполярья… Архангельск, где, как и в Мурманске, другом соседнем порту, до сих пор хранится значительное количество военной техники (16 000 тонн техники было доставлено в Россию во время войны, в 1916 году). Интервенция союзников в Архангельске в начале августа 1918 года была направлена на то, чтобы помешать немцам получить доступ к этим военным ресурсам. Более того, после подписания Брест-Литовского мирного договора между Германией и Россией немецкие войска сосредоточились на западе и оказывают там очень сильное давление. Поэтому французам и англичанам необходимо вновь открыть фронт на востоке против центральных держав, чтобы разгрузить Западный фронт. Эта операция должна также позволить свергнуть местную большевистскую власть.

Архангельск, расположенный в устье Двины, является столицей Северной России. До революции там проживало 50 000 человек. Нелегкая жизнь ожидает только что высадившихся иностранных солдат: правда, в августе погода еще относительно мягкая, а солнце садится ненадолго, даруя свет и немного тепла почти весь день, в то время как полгода порт окружен льдом, а зимой царит ночь, и температура в это время может достигать минус 40°C. В Архангельске англичане, канадцы, американцы, сербы, итальянцы, поляки, белые русские и французы высаживаются, чтобы вместе сражаться против большевиков. Бои будут следовать один за другим, непрерывно, в течение следующих месяцев, вдоль Двины и ее притоков, села будут переходить из одних рук в другие, а некоторые особенно несчастливые просто будут снесены с лица земли.

То, что должно было стать преимуществом нашего экспедиционного корпуса, а именно национальное разнообразие, к сожалению, окажется одной из причин неудачи. Различные группы противостоят друг другу: британцы с генералами Пулом и Айронсайдом не согласны с русским главой правительства Севера Чайковским, а также с полковником Стюартом, который командует американцами. К тому же зима выпадет настолько тяжелой для наших войск, и мы столкнемся с такими проблемами со снабжением продовольствием и медикаментами, что части англичан и французов вскоре просто поднимут бунт.

В Архангельске проходят волнующие месяцы… После окончания войны с Германией во Францию наконец вернулся мир. Однако нам еще многое предстоит сделать в России. Здесь, в Архангельске, все участвуют в формировании нового правительства, обсуждают конституцию, политические варианты, баланс, который необходимо найти для восстановления страны, претерпевшей столько испытаний. Речь идет о том, чтобы предложить действительно демократическую модель и построить ее так, чтобы она могла дальше реализовываться самостоятельно. Все вокруг бурлит и кипит: наблюдать после всех этих бесчисленных сражений рождение нового режима – это по-настоящему волнительно! Сопротивление большевиков еще вполне реально, но мы возлагаем большие надежды на силы, идущие из Сибири, которые, соединившись с нашими, окончательно свергнут красную власть и позволят России возродиться из пепла.

Для развития страны имеется много возможностей. Мой друг Анри Виллем вместе со мной разрабатывает проект импорта-экспорта, который будет поддерживаться Московским банком, присутствующим в Архангельске, и банком Crédit Lyonnais в Париже. Население города чрезвычайно увеличилось, потребности огромны, но и ресурсы значительны. Мы планируем ввозить как предметы первой необходимости (одежда, обувь, продукты и т. д.), так и предметы роскоши (вина, спиртные напитки, парижские изделия, парфюмерию, чулочно-носочные изделия, шелковое белье, полушелк и т. д.). Взамен будут экспортироваться товары, которые найдутся на территории Архангельской области, такие как лен, полуфабрикаты из оленьих и нерпичьих шкур, меха…

1918 год в Ивановском проходит в ритме природы и порядка, навязанного новой властью. С момента, когда Ида вернулась из Москвы в феврале, она перевернула страницу своей жизни. Она больше ни к чему не привязана. Муж вдалеке… Квартиры у нее больше нет. Ей по-прежнему приходится каждый день строить вслепую, совершенно не представляя, каким окажется завтрашний день. В вере, в любви к сыну, в уверенности, что этот завтрашний день настанет. А это уже что-то.

Вернувшись в деревню, Ида размышляет обо всем, что увидела за столь короткое время в Москве. В этом мире, который был когда-то ее миром, произошли такие перемены… Требуется время, чтобы оценить их масштаб или даже хотя бы просто принять их реальность.

Здесь тоже все стремительно меняется. Хватка большевистского режима с каждым днем становится все крепче. Его неспособность справиться с ситуацией при этом очевидна. Людям приходится лезть из кожи вон просто для того, чтобы выжить. И то, что они получают в результате, – далеко не лучшего качества. Ида видит, как некоторые жители деревни погружаются в гнусные доносы лишь для того, чтобы извлечь скудную прибыль или, что еще хуже, отомстить. Ее любимая Клавдия Федоровна была арестована, вероятно, за то, что «прежде» ее муж был священником. Вскоре под давлением объединившихся жителей села ее освободили, но она так и не смогла рассказать, кто на нее донес и почему. Ида знает ее, она знает, что Клавдия сторонится какой-либо политической деятельности и что она доброжелательная женщина, – Ида может засвидетельствовать это, просто вспомнив, как Клавдия встретила их с Эдуардом, когда они приехали из Москвы. Как же можно ее в чем-то обвинить? Но со временем Ида понимает, что для того, чтобы попасть в тюрьму, не обязательно нужен повод… Это – пугающее осознание. Если Иду арестуют за то, что она жена француза или подданная Германии, что станет с ее сыном? Она даже не хочет об этом думать. К счастью, у нее есть дядя Сергей и тетя Хельма. Но как долго это продлится?

Страна шатается, а деревня самоорганизуется, как может. С июня по ноябрь происходят изменения в их жизни: все крестьяне обязаны теперь сдавать пшеницу, которая будет перераспределяться; все промышленные предприятия, вплоть до самой мелкой мастерской, национализированы; всякая частная торговля запрещена. Столько декретов, которые делают 1918 год решающим в построении большевизма и наступлении голода… Говорят, что в городе снабжение все хуже и хуже и что цены растут с каждым часом. Паек хлеба, получаемый по продовольственным карточкам, не превышает двадцати пяти граммов на человека, это очень мало…

Дядя Сережа, которого ценят за его навыки и опыт, не только сохраняет свой пост директора, но, кроме того, получает немалую зарплату, несмотря на свой ярлык «бывшего начальника». Как и всем в деревне, ему платят за раздачу мукой, рыбой, пшеницей, просом. Все организуют свое выживание с помощью системы обмена продуктами и услугами. Иде, например, приходится заниматься шитьем в дополнение к своей небольшой должности на фабрике. Няня Эдуарда вернулась в свою деревню, больше не имея возможности жить вдали от семьи. Кроме того, Иде уже становилось трудно прокормить третий рот.

Ида и ее сын живут в одном распорядке. Утром она отводит Эдуарда к Кате которая присматривает за мальчиком вместе с дочерью. А вечером, когда Ида заканчивает работу, она возвращается к ним и наслаждается сладким моментом общения со своей дорогой подругой, пока Катя готовит им чай. Девушки садятся у огня и разговаривают. Это пора дня, когда можно расслабиться, атмосфера строится из всего и ничего, маленьких фактов, улыбок и споров детей, простой радости быть вместе. Позже вечером Ида и Эдуард возвращаются в свою избу. Она готовит ужин, тискает своего Вову и рассказывает ему тысячу историй. Оба придумывают сказки с неожиданными поворотами сюжета, дополняют их, часто совершенно фантастическим образом, персонажами и животными, встретившимися им в течение дня. В это время Идой овладевает бурная радость что она может по ходу рассказа изменять реальность и вносить в нее сверхъестественное измерение, как ей заблагорассудится. Это измерение невидимо, но оно существует. Ида придает ему облик, им с сыном весело. Но женщина также чувствует, что посредством этих сказок она может немного уйти от той горькой реальности, в которой они пребывают весь день, и она счастливо улетает с Вовой в мир, где возможно все.

Иногда Павел Николаевич заходит поболтать перед наступлением темноты, и они решают, когда в воскресенье собраться у Клавдии, чтобы поиграть вместе. Как Ида ждет этих еженедельных музыкальных встреч! В течение недели, после того, как укладывает Эдуарда спать, если не слишком устает, она читает и трудится над своими партитурами между двумя швейными работами: по субботам она за пианино у Клавдии одна, а по воскресеньям с Павлом. Кроме того, она еще и поет, для одного-единственного зрителя – для сына. В субботу и воскресенье они оба отправляются на длительные прогулки. Вскоре эти прогулки оборачиваются возможностью найти дополнительную пищу. Мать с сыном приносят, в зависимости от сезона, ягоды или грибы, ловят рыбу и лягушек, чтобы разнообразить и улучшить свой рацион. Вова очень поднаторел в этой охоте! Крестьяне иногда помогают им и приносят картошку в обмен на флаконы духов, которые они, скорее всего, выпивают.

Некоторые жители просто исчезают. Через несколько месяцев односельчане узнают, что их увезли и судили, а затем расстреляли по неизвестным причинам. Жертв этих расстрелов хоронят в углу кладбища. По вечерам с наступлением темноты в лунные дни Ида часто ходит туда. Она приходит помолиться за всех, кто пал, один за другим. Никто ее не видит, во всяком случае, ей так кажется, и никто не знает об этом, кроме ее сына, которому не нравятся ночные прогулки матери. Но она объясняет ему, что нужно молиться за усопших, что это необходимо для их души, потому что они уже ничего не могут сделать для своего спасения. Мать предупреждает Эдуарда, чтобы, если он проснется ночью и не найдет ее рядом с собой, он не беспокоился. Она всегда приходит домой до наступления полуночи. Но когда по возвращении прокрадывается в постель, она чувствует, как маленькая рука находит за пространством между двумя кроватями наконец-то маму. Тогда мальчик вздыхает и, успокоенный, переворачивается во сне. Однажды Катя расскажет Иде, что жители деревни на самом деле в курсе ее посещений кладбища. Некоторые недоумевают, что она там делает, бродя среди могил, одетая в белое. Но никто не видит в этом никакого вреда. Разве что, может быть, ее принимают за сумасшедшую. Ей все равно, если это не ставит под угрозу безопасность семьи. Ида в принципе не вызывает ни у кого никакой ревности, в ней нет ничего, что могло бы заинтересовать любого доносчика. Во время политических дискуссий она всегда хранит молчание. К тому же дискуссии становятся все более редкими, потому что все понимают, что у Советов везде есть уши.

Лето 1918 года стало поворотным моментом в жизни французов в Москве. В июле было произведено несколько арестов солдат и гражданских лиц, за которыми, после захвата Архангельска союзниками, и последовала «облава» на французов и англичан. Забрали около шестидесяти французов и двадцати англичан. В сентябре, после покушения на Ленина, бушуют репрессии, на этот раз против французских монахинь в Москве. Французы стали врагами, «контрреволюционными империалистическими бандитами». Красный террор уничтожит за два месяца от 10 до 15 тысяч человек всех национальностей. Их арестовывают, грабят, отбирают имущество, бросают в тюрьмы.

Через месяц сестер отпускают, за исключением одной, она останется в тюрьме до декабря. Постепенно освобождают тех, кто был арестован 5 августа. Они в спешке регистрируются на репатриацию. Лишения и тяготы тюремной жизни берут верх над их сомнениями в необходимости отъезда. Затем аресты возобновляются, это происходит волнами: четыре офицера и тринадцать солдат из военной миссии, дипломаты и еще гражданские, инженеры, журналисты… но те, что остался во французской общине и на свободе, не забывают своих заключенных и организуются с Красным Крестом, посылают им еду, потому что тюремная еда ужасна: щи, тухлая селедка и немного черного хлеба. Также им передают книги.

Распространяются репрессии, арестованных шантажируют: так, журналисту Л. Нодо предлагают сделать письменное заявление с осуждением интервенции союзников в Россию взамен на свободу… Он отказывается и проводит в заключении многие месяцы.

Всех заключенных допрашивает другой француз, зловещий Де ла Фар, отъявленный большевик, секретарь Петерса, уполномоченный по борьбе с контрреволюцией. Латыш Петерс – настоящий хозяин России: он командует всей Красной гвардией. Именно он отдает приказ расстрелять всех буржуев. И французы, предстающие перед Де ла Фаром, молодым человеком двадцати трех лет, воспитанным в Петрограде монахинями, во французской школе и на средства правительства, подвергаются не только его допросам, но и унижениям со стороны человека, которого они воспринимают как предателя своих соотечественников.

В октябре 1918 года люди, оставшиеся от военной миссии, были подвергнуты осаде, которая длилась неделю, и в результате всех, за исключением лейтенанта и еще нескольких человек, арестовали. Два адюътанта (включая Сержа) делают все возможное, чтобы освободить заключенных. Один из них, бизнесмен П. Дарси, больной, истощенный, в декабре 1918 года скончался, так ничего и не добившись. Перемирие подписано, и Франция больше не воюет с Германией. Но в России французские экспатрианты до сих пор живут в страхе. Обратит ли Франция на них внимание?

В конце концов Л. Нодо, после четырех месяцев заключения, пишет по требованию большевиков знаменитую статью, осуждающую интервенцию союзников в России. Похороны П. Дарси в начале января 1919 года унылы: останки бывшего президента Торгово-промышленной палаты и Санкт-Петербургского благотворительного общества провожают на кладбище около пятнадцати французов, медленно идущих через густой снег, небольшой костяк, группка самых стойких мужчин и женщин, которые хотят отдать последний долг уважаемому ими человеку, перенесшему так много страданий.

Всю осень 1918 года во Францию уходят караваны беженцев. Обескураженные, больные, разоренные, измученные «французы России» текут прочь, подобно огромной реке печали с множеством притоков.

Но как дожить до репатриации? Что есть, чем согреваться? Все продают то, что у них еще имеется, за бесценок, ищут сколько-нибудь бревен, которые грузят на сани и впрягаются в них, подобно животным; люди обмениваются кто чем может, рыскают между простынями, досками и вывесками, брошенными на тротуаре – имуществом опустевших магазинов, который были навсегда закрыты или просто выпотрошены. Большая часть французских подданных решает покинуть страну. Приходится договариваться об обмене французских солдат, заложников и людей, подлежащих мобилизации в России, на русских солдат, которых Франция отпустит, с радостью избавившись от этих потенциальных большевиков.

С момента возвращения Иды в Ивановское в январе 1919 года Серж доверительно сообщает ей все, что ему известно. Она сознает реальность опасности, которая угрожает ей с сыном, если они останутся в России. Однако несмотря на нехватку еды и всевозможные ограничения, она все еще не может заставить себя покинуть маленькую деревню и свою семью, дядю Сергея и тетю Хельму, двоюродных братьев Сережу и Володю, подругу Катю, молодого учителя Павла и Клавдию, которая так ей помогала и которой теперь уже помогает она, приютив ее… Эта сеть, сотканная из любви, такая теплая, такая прочная, кажется единственным ее благом в этом мире. Что же, уехать от этого? Чтобы разыскивать Эрнеста?

1919 год кажется на удивление более плотным, чем когда-либо, каждый его день отливается в горниле выживания. Каждое мгновение жизни на счету, как свиток вечности в ее руках. Тяжесть каждого дня, голод и холод, мелкие работы, которые все множатся, потому что только они дают возможность прокормить сына, – все это делает каждую остановку в лесу, каждое чаепитие с друзьями более значительным. Словно сам свет, проходя через призму ее глаз, усиливается настолько, что целиком заливает и душу и тело, преломляется и дарит ей радость тысячи цветов. Улыбка Кати или игры с Вовой делают ее порой такой легкой, что сердце, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди.

Ида говорит себе, что голод, быть может, занимаясь какой-то своей таинственной алхимией, толкает ее питать себя всем, что ни есть на свете, и что, таким образом, вся красота для нее – вкусные соты, полные меда, тонкий аромат которого надолго остается у нее во рту. Она наслаждается блеском, пробивающимся сквозь подлесок, инеем, тонким узором покрывающим ветви деревьев, искусным зелено-серым узором мха на их стволах, тем, как Катя гладит голову дочери, счастьем Вовы, когда он обнаруживает в углу избы спящую соню. Все становится источником радости, и вечером, засыпая, прижимая к себе Вову, непосредственно перед тем, как погрузиться в темно-синюю ночь комнаты, она обнимает все те сокровища, что подобрала на дороге прожитого дня. Слова благодарности срываются с ее губ, как маленький мыльный пузырь, и взмывают к небу.

Целые месяцы проходят в этом непрерывном настоящем, меняющемся в зависимости от времени года. Когда река освобождается ото льда, катания на санках и коньках заменяются рыбалкой и охотой на лягушек. Весна в этом году кажется Иде такой яркой, а может, она просто никогда раньше по-настоящему не видела нее. У девушки возникает впечатление, что в конце столь суровой зимы она является живым свидетелем перерождения: она растет с каждой почкой листа, что храбро раскрывается перед ее глазами, расцветает в каждом цветке, она – бабочка, которая вот-вот взлетит, пчела, которая кормится новым подношением венчиков, раскрытых под ее крыльями, и она, конечно – эта нежнейшая зелень, которая вырастает на всех ветвях. Она напитывает всем этим взор, и сердце торжествует. В ушах ее звучит совершенно другая музыка: из могущественной и вдохновенной тишины творения рождается сонм звуков, погасших зимой, забытых и вырвавшихся ныне на волю, падающих с изб, как капает вода с крыш, пересекающих улицы, вместе лошадьми, топающими по сырой земле, льющихся из окон вместе с бельем, что встряхивают на полуденном солнце, плывущих по ветру вместе с криком высоко взгромоздившейся вороны, обращающейся с речью к прохожим… Ида с Вовой наблюдают, какая птица селится на каком дереве и день за днем следят за тем, как они строят гнезда. А потом, в пору появления птенцов, они садятся в первом ряду, чтобы сначала услышать, а затем увидеть проклюнувшихся птичек, не подходя слишком близко, чтобы не мешать им. Прямо над дверью избы, под выступом крыши, в старом ласточкином гнезде в этом году свил себе гнездо зимний крапивник. Вернее, одно из гнезд, потому что он готовит по одному для каждой из своих дам! Вова и Ида пытаются обнаружить их все. Они следят за гнездованием, кладкой и вылетами молодняка. Они выходят, стараясь не закрывать дверь слишком резко, и предупреждают гостей, что те должны быть очень осторожными, переступая порог. Вове сейчас почти шесть лет, и совершенно очарован птицами.

Однажды днем, когда он играет у реки в зарослях под хвойным деревом, рядом с ним падает крошечный крапивник. Вова тянется к птенцу, немного потрясенный его приземлением. Мальчик не прикасается к нему, а предлагает свою теплую раскрытую ладонь, похожую на маленькое гнездо в форме гамака, из которого он, должно быть, выпрыгнул или упал. Птенец долго раздумывает, потом подпрыгивает и приземляется в корзину раскрытой ладони. Затем, оглядевшись, он забирается на его руку, мелкими прыжками поднимается по ней и усаживается на плечо Вовы, который буквально застывает на месте. Ребенок крайне серьезен. Он стал насестом для маленького крапивника и ни за что на свете не хочет двигаться; даже едва дышит. Проходят долгие минуты, волшебные мгновения, когда Ида созерцает своего замершего сына: в чепце, из-под которого выбиваются несколько белокурых прядей, волосы его почти касаются маленькой птички, неподвижно сидящей на плече, спокойной и счастливой. Отдохнувший и освеженный этим долгим привалом у доброжелательного великана, птенец в конце концов улетает, издавая несколько нот с пронзительными щелчками. Вова бросается в объятия мамы, он так счастлив!

В начале осени 1919 года Ида получила от Сержа письмо, отправленное Володей, после возвращения из поездки в Москву. Новость тревожная для всего населения, и в особенности для французов. Серж настаивает, чтобы она приехала в Москву с Эдуардом, потому что миссия, вероятно, уедет незадолго до зимы, а с ней, без сомнения, и новая колонна штатских. В списке Ида есть, но ей нужно находиться поблизости, чтобы не упустить этот шанс, когда он появится.

Молодая женщина оказалась загнанной в угол. Необходимо принять решение.

Вечером, когда дядя, тетя и двоюродные братья собираются вместе, она рассказывает о предложении Сержа и спрашивает их совета. Ее слова встречают молчанием. Дядя Сергей начинает с того, что объявляет, что в конце года собирается выйти на пенсию и поэтому они все вместе могут отправиться в Москву. Более того, для Сережи и Володи возможностей работы, связанной с их профессией художников, там будет гораздо больше, чем здесь, в Ивановском. Ида кивает и улыбается. С какой осмотрительностью и с какой любовью ее семья дает ей почувствовать, что они рядом, вокруг нее и не бросают ее! Все они говорят ей, что доверяют Сержу, и что она должна последовать его совету и отправиться в Москву. Она узнает, сможет ли она уехать, и пока неизвестно когда. Во время этого разговора тетя Хельма смотрит Иде прямо в глаза, ничего не говоря. Она понимает все горести племянницы. Кажется, всем своим видом она советует ей не сомневаться. Принять свою судьбу.

«Свою судьбу?» Наверное, судьбу матери, женщины, супруги… Ида опускает глаза, нервно сжимает руки. Она больше не знает. Она помнит Эрнеста, момент, когда он ушел, их нежное взаимопонимание, их жизни, которые больше не пересекаются. «Да, вот так, параллельные линии, которые больше не пересекутся…» Она вздыхает, думая об Эдуарде, затем снова поднимает глаза и кивает. Да, она готова ехать в Москву и она очень благодарна, что родные люди будут ее сопровождать. Володя и Сергей думают, что все они смогут поселиться в том домике, который остался у семьи в Москве. Так как их много, они должны иметь возможность восстановить право жить там. У них есть связи, которые им должны помочь. Лучше всего было бы, если бы сначала уехали братья, затем к ним присоединились бы Ида и Эдуард и, наконец, в конце года, родители.

В ту ночь, ложась спать, Ида чувствует серьезность момента: в ее жизни происходит поворот, которого она не может избежать. Молодой женщине предстоит отказаться от этой тихой гавани, этого гнездышка, которое она свила вместе с сыном, подругой, всеми своими близкими, со всем Ивановским, таким любимым селом…

Сама собой приходит молитва, очень простая, со словами из детства, «Отче наш», которая наконец позволяет ей заснуть, бормоча: «Да будет воля Твоя…»

С конца 1919 года в Москву приезжают дядя Сергей и тетя Хельма. Домик наполняется радостью и энергией, несмотря на то что дрова найти по-прежнему сложно. Некоторые вынуждены потихоньку сжигать деревянные части своих домов, настолько суровы морозы. Все, что кажется не столь необходимым – навесы в подъездах, балки на чердаке, какая-то мебель – попадает под топор – и в огонь! Спят все полностью одетыми, да еще и закутанными в несколько слоев одеждыы, а когда встают, зачастую обнаруживают, что вода в раковинах замерзла. И все же это лучше, чем быть на улице, где бродят ледяные ветры и сыпной тиф. Нередко под каким-нибудь наскоро сделанным укрытием можно встретить человека, пораженного брюшным тифом, по которому ползают вши. Володя и Сережа чувствуют себя хорошо, и, поскольку людей в доме живет много, зима проходит без особых страданий для семьи. И вот наступает Рождество. К счастью, есть вещи, которые нельзя изменить! Учреждения в этот день прекратят работу в полдень, затем будет два выходных дня подряд. Улицы полны людей, несущих елки. Их даже официально распространяют! Некоторые в этой связи задаются вопросом, как же это мы так боремся с традициями, если в то же время поощряем их.

В канун Рождества вся семья собирается, Серж тоже приглашен. Едят суп и селедку, которые получили накануне, с большим трудом, после нескольких часов ожидания. Серж разворачивает «Правду». В ней рождественская сказка о появлении Христа перед генералом Деникиным, начальником штаба армий Императорской России во время Первой мировой войны и главнокомандующим Добровольческой армией во время Гражданской войны в России. Христос видит себя приговоренным к смерти и обращается с этим генералом как с «грязным коммунистом». Серж читает передовицу газеты:

«Новая эра.

Христос – символ любви и справедливости, основатель учения. Это учение с самого начала сплотило вокруг себя всех угнетенных и эксплуатируемых, ибо оно утверждало равенство человеческой личности и даже предоставляло привилегированное место бедным. Оно говорило, что они были ближе к любви и справедливости, чем богатые, делала их любимцами божьими (“с маленькой буквы”, – комментирует Серж), для которых двери царства небесного были открыты настежь… Вот бедняки, эти рабы, которые с именем Христа на устах разрушили языческий мир и воздвигли на отвоеванной ими земле крест, как символ мучений, перенесенных их богом, мучений, которые он претерпел от богатых и сильных, за то, что защитил слабых и угнетенных…

Христианский мир сегодня празднует рождение своего великого мастера и учителя, хотя он уже давно забыл его слова, давно исказил их смысл и их значение, а само христианство из учения униженных и оскорбленных превратилось в религию богатых и могущественных. Последние охотно уступили царство небесное беднякам и сохранили за собой царство мира сего, господство над народами и богатства, созданные трудом народа…

В это Рождество мы будем праздновать не равенство душ на небе, а истинное равенство людей на земле».

Серж добавляет:

– Это напоминает мне выступление Паскаля в ЦК Коммунистической партии России в декабре 1919 года, которое он мне зачитывал сам, и из которого я запомнил вот эту фразу: «Я оцениваю коммунизм и католицизм по сути и, если не искажать их смыслов, они не только совместимы, но и необходимы друг для друга, взаимно дополняют друг друга…» Паскаль, про которого Бухарин недавно заявил, что у него «совершенная каша в голове от стремления примирить непримиримые труды – “Сумму теологии”, Фомы Аквинского и “Капитал” Маркса…!»

Над небольшим собранием повисла тишина… Серж продолжает:

– Равенство людей на земле… Правда, право собственности сегодня сводится к личному имуществу, и даже более того… Богатых больше нет: только бедняки и беднейшие. Мы всей семьей считаем кусочки хлеба и граммы сахара. Однако не все: Красная армия, ЧК и государство обкрадывает народ и фактически потребляют большую часть реквизированного продовольствия и скудной промышленной продукции. Партия заправляет и командует всем…

Никто не решается веселиться, все молчат. Они чувствуют, как Серж переживает из-за своего товарища и то, как ему больно от искажения и даже разрушения ценностей, которым он предан.

Чтобы поднять всем настроение, Сережа и Володя встают и приглашают Эдуарда прочитать короткое стихотворение, сочиненное по случаю. Ребенок встает и очень серьезно начинает читать. Потом Ида берет его на руки, очень гордясь своим сыном. Дальше вечер становится веселее: начинаются песни, танцы, тирады, пожелания. В полночь все встают и вместе молятся, целуются и… вечеринка продолжается! Серж тоже внес свой вклад: он где-то добыл и принес бутылку водки, которая постепенно исчезает среди смеха и нот. Заявления из «Правды» давно позабыты. Серж пожирает глазами Иду, она выглядит такой счастливой среди своих родных. Все продолжится в таком же духе до самого рассвета: будут рассказывать анекдоты и петь романсы, закрыв глаза на внешний мир, который неумолимо превращается в новое общество, и еще неизвестно, найдется ли в нем место для них.

Зимние дни идут своей чередой за окнами дома в Мансуровском переулке. Ида нашла работу в швейной мастерской, благодаря ей у девушки есть доступ к карточкам снабжения, и она не слишком обременяет семью. Мастерская специализируется на пошиве детской одежды. Сережа весело чертит выкройки. Ида любит моделировать. Пока она на работе, тетя Хельма нянчится с Вовой и занимается его образованием. В выходные Серж заходит за Идой, и, всегда жаждущие новых открытий, они отправляются куда-нибудь на прогулку или в музей.

И вот сегодня они решают отправиться в только что открывшийся Музей-выставку художественной старины. Музей разместился в княжеском особняке. Здесь друзья восхищаются коллекцией фаянсовых и фарфоровых статуэток XVIII – начала XX века. В коллекции представлен весь императорский двор с позирующими знатными дамами и лордами, а также несколькими пастушками и крестьянами за работой, в ярко раскрашенных или в пастельных тонах. Поход в музей совершенно очаровывает влюбленных. В пяти залах, отведенных под выставку, они встречают всего дюжину человек. Как всегда, они находят время для того, чтобы просто посидеть и поговорить. Серж взял с собой небольшой блокнот, в котором он делает наброски. Он говорит, что готовится к тому дню, когда сможет рисовать и создавать собственные проекты по декорированию. Но главным предметом его любования остается Ида. Ей посвящено все внимание Сержа. Все еще не получив разрешения на отправку новой колонны гражданских лиц, они живут в состоянии неизвестности. Время ожидания они переживают, не думая о завтрашнем дне, не торопясь, хотя и с некоторым напряжением.

Влюбленные начали узнавать друг друга, открывать путь, ведущий от захватывающего, свежего поцелуя к сводящим с ума объятиям, к общению за телесными рамками, единству душ, переплетенных друг с другом, обладающих одним общим дыханием. Они еще не обменялись обещаниями, но тем не менее обрели друг друга…

Комнатка, в которой живет Серж, становится их дворцом. Она скромна, но обставлена прекрасно. Когда Ида входит туда впервые, она видит на стене целую серию зарисовок и портретов, изображающих ее. Серж сумел уловить мечтательность, влюбленный взгляд, замешательство, умиление… Ида была охвачена двусмысленным чувством: она была счастлива находиться под его испытующим и любящим взглядом, но и смущена этим интимным подходом, от которого ее природная скромность приходила в замешательство. Серж хочет знать ее мнение по поводу работ. Заметив волнение девушки, он подходит к ней, нежно целует ее руку и приглашает сесть. Есть только один стул, его он ей и предлагает. Он садится на кровать и позволяет ей постепенно ознакомиться со всем, что ее окружает. Ида вскоре встает и начинает ходить по комнате, касаясь нескольких знакомых ей объектов: засушенных роз, которые свисают с края вазы бутонами вниз, набора инструментов на маленьком верстаке и кусков дерева, ждущих обработки. Чудь дальше стоит крошечный шкафчик с небольшим количеством вещей. Над раковиной – зеркало, около него – бритва и мыло, полотенце. Печь с плитой для нагрева одной кастрюли. Рядом с коробочкой с чаем стоит заварной чайник, ждет, пока его наполнят, и чашка, далее – пара тарелок, стакан и чистые, сухие, аккуратно расставленные столовые приборы. А дальше – окно, не очень большое, за ним – березка, ласкает, нежно поглаживает стекло своими светлыми ветвями. Прямо перед девушкой – небольшой столик с какими-то бумагами. На подвесных полках стоят книги. Свет в комнате слабый. На всем – глубоко индивидуальный, ученый отпечаток личности хозяина, он делает комнату немного похожей студенческую келью, – так говорит она себе. Возле кровати на тумбочке стоит фото его маленького сына с женой и еще одно фото Мити в лесу, уже совсем недавнее.

Внимательно изучив все, Ида снова садится и долго смотрит на Сержа. В ее взгляде – большая одинокая птица, величественная, спокойная, и она летит к нему. Как и положено во время птичьей миграции, она некоторое время кружит над ним, прежде чем наконец приземлиться. Серж предоставляет ей равнину, где дует легкий весенний ветерок, равнину пересекает ручей. Птица медленно складывает крылья и мгновение созерцает эту приветливую поляну, окруженную лесом, безопасное место, где она может предаться отдыху, простому счастью спокойного дыхания, наконец-то! В течение долгого времени она остается неподвижной, внимательно прислушиваясь к малейшим признакам напряжения в теле и разуме, до тех пор, пока они не исчезают полностью. Ее перелет был таким долгим, таким изнурительным. И на всем протяжении пути ее преследовал холод, его ледяное дыхание на шее сковывало усталые крылья, и все-таки… все-таки птица продолжала свой полет, потому что знала, что однажды она найдет полянку, совсем маленькую весеннюю полянку, где будет немного воды и несколько насекомых, чтобы она могла сделать передышку и найти в себе силы продолжить путь.

Серж не помнит, что было дальше. Наверняка он знает только одно: они разделись, чтобы вместе окунуться в прохладную безбрежность такой бледной, почти серой голубизны глаз Иды, и зима, наконец, отступила…

Эрнест живет полноценной жизнью. Наконец-то он снова увидит жену и сына! Он уже больше года делает для этого все возможное и невозможное, но пока было без толку, без какого-либо эффекта. Но теперь его усилия будут вознаграждены: он увидит свою семью. В Москве он потерял все, а здесь, в Каннах, он упорным трудом умудряется восстановить свое положение. Он снова вместе со своими старыми друзьями, Полем Плено и Эженом Эстрадом, они тепло приветствуют его и помогают ему освоиться. Эрнест также регулярно видится с одним из своих братьев, который живет в Марселе. Имя Эрнеста Бо известно в парфюмерии, это залог доверия. Теперь он занимает должность главного специалиста в лаборатории Rallet в Каннах, и, конечно же, занимается полноценным творчеством.

После всех этих лет беспокойной и тяжелой жизни он вернулся из России с урожаем запахов, эмоций, пейзажей, иногда бурных, иногда наполненных странным и напряженным спокойствием. Теперь он хочет превратить их в новые ароматы. Но прежде всего, он хочет создать духи. Духи, которые он уже чувствует, которыми он практически становится одержим. Неважно, сколько времени потребуется для достижения этой цели, но аромат этот должен воплотить в себе, воссоздать его глубокий опыт Крайнего Севера. Какие яркие эмоции он испытывал на берегах рек и озер Архангельской и Онежской областей, под ярким полуденным солнцем. Эта чрезвычайная свежесть, источаемая смешанной с землей водой, которая простирается настолько, насколько хватает глаз, и придает бездонную глубину горизонту, залитому неугасимым ночным светом. В своих размышлениях Эрнест вспоминает светло-голубые глаза Иды, это бездонное небо. В тяжелое время, когда побеждает тьма, ему хочется верить, что он способен обнимать душу своей жены, раз уж ее тело так недостижимо, так неуловимо. Ему хочется верить, что он способен воссоздать это дикое благородство волшебных туманов, поднимающихся на рассвете, который не видел и следа сумерек. Эрнест знает, что может, что должен создать эти духи, и тем самым придать смысл их разлуке, этим годам насилия и смерти и, прежде всего, этому пугающему молчанию. Наконец, это нужно сделать для того, чтобы не потерять лица любимого человека в постепенно ослабевающей памяти.

Увлекаемый этим творческим дыханием, открывающим его чувства и придающим им неведомую прежде остроту, мастер чувствует потребность описать, как он приходит к выбору, моделированию, сборке эссенций в новое творение.

«Парфюмер должен уметь анализировать запах и создавать точную память о веществах, аромат которых ему уже известен. Он сохраняет определенное количество элементов и составляет из них палитру. Затем он создает стандартные сочетания, которые служат ему для конкретных задач и облегчают его дальнейшую работу. Затем он может сочинить духи. Для этого нужна идея, он должен знать, что он хочет сделать, и все его усилия должны быть направлены на достижение поставленной цели. Все, чего ему теперь не хватает, – но это и есть самое главное, – это вдохновение, именно оно дарует ему способность изобретать новые оттенки запахов. Таким образом, как по мне, судя по творческой стороне своей деятельности, он – самый настоящий художник».

А мое вдохновение – это ты, моя снежная королева, именно твою душу я узрел в тех краях за полярным кругом.

«Созидание: речь не идет об изготовлении нового продукта путем смешивания или объединения уже известных элементов. Нет. Создание парфюма означает изобретение оригинальной композиции, в основе которой лежит хотя бы один новый элемент, который может быть нам подарен либо природой, либо химией.

Количество природных элементов, которые нам еще только предстоит открыть, действительно значительно сокращается. Экспедиции (с парфюмерами) не только способствовали бы открытию новых элементов, но и обладали бы еще одним неоспоримым до-стоинством: парфюмеры, которые принимали бы в них участие, получили бы возможность погрузиться в особую атмосферу, способствующую возникновению будущих творений».

Так это случилось со мной в Архангельске.

«Однако в поиске новых тел элементов придется полагаться не столько на исследователей, сколько на химиков, благодаря которым оригинальные оттенки запахов могут появляться на свет».

Да, именно это я и попытаюсь придумать для этого аромата. Есть возможность пойти в этот раз по новому пути, и я должен попробовать это сделать! Нужно сохранить этот оттенок при помощи альдегидов. Это будет непросто, потому что они нестабильны и не производятся на регулярной основе.

«С другой стороны, хороший парфюм должен сохранять свою привлекательность и характер на протяжении всего времени его восприятия, он не может существовать в статике, как, например, скульптура. В этом качестве он ближе к музыке, потому что содержит в себе ряд различных ароматов, и все гармонично сосуществуют, сменяя друг друга по мере того, как он испаряется».

Вот именно в этой палитре ароматов я хочу показать поочередно накал ожидания и волнение, которое возникает, когда возлюбленная наконец появляется, стойкое ощущение ее присутствия и опьянение, которое остается, когда она уходит, вместе с возвышенной уверенностью в том, что на самом деле она все еще рядом, и твое сердце по-прежнему в ее руках, – тут должен быть длинный нескончаемый шлейф…

В сущности, парфюмер всего лишь интерпретатор: он позволяет звукам, свету, многочисленным ощущениям, доступным ему, отпечатываться на нем, подобно тому, как делают отпечатки на табличке из мягкой глины, – конечно, при условии, что он раскрывает все свои чувства, подобно новому Бодлеру, и он интерпретирует все свои впечатления во вдохновенный аромат, питаемый его культурой и его художественным чутьем…

«Да, парфюмер чувствителен ко всем впечатлениям, ко всем ощущениям. Именно эта острая чувствительность и обусловливает, быть может, то, что у него порой бывает непростой характер. Его друзья жалуются на это. Он же первый и страдает. Причина в этой чрезвычайной чувствительности, которая заставляет его воспринимать все с большой остротой, и в нервной усталости, которая представляет собой занятие таким сложным, но глубоко захватывающим видом искусства».

Он, одинок, так же, как и проклятый поэт…

Эрнест откладывает письменные принадлежности в сторону. Через несколько дней ему предстоит встретиться с мадемуазель Шанель, основавшей соб-ственный дом моды, самый востребованный на данный момент. Ей нужны духи собственной линейки. Он готов показать ей несколько вариантов.