Антон спустился первым и осветил мне ступеньки металлической лестницы. Потом мама спустила мне его мешок, и я передал его Антону. Тогда мама спустила второй мешок, который предстояло тащить мне. Поначалу он не показался мне особенно тяжелым, хотя по выражению маминого лица я понял, что она считает иначе. Но она не сказала ни слова. Я спустился по лестнице. Мама крикнула нам вслед: «Счастливого пути!» — и закрыла за нами люк.

Вокруг все было мокрым, скользким и вонючим. Отчим посветил вперед, но луч фонаря тут же пропал в клубах белого пара. По правде говоря, в эту минуту я почувствовал сильнейшее желание повернуть назад. Но не повернул. Это было бы ниже моего достоинства. Я готов был побороть и куда больший страх, лишь бы не дать отчиму повод посмеяться надо мной.

Впрочем, поначалу все было неплохо. Мы шли, выпрямившись во весь рост, вдоль канала, по которому текли сточные воды. Мой мешок, правда, становился все тяжелее, но я полагал, что выдержу. К сожалению, Антон не сказал мне, сколько придется идти. И вдобавок мы вскоре добрались до такого места, где уже пришлось идти согнувшись, ступая прямо по нечистотам. Вначале нога погружалась только до лодыжек, но потом стала уходить в грязь по колено. А на одном отрезке пути я чуть не сломался — к моему счастью, он был коротким. Здесь нам пришлось буквально ползти на животе. Это был какой-то особый переход между двумя главными туннелями. В эту ночь Антону нужно было почему-то доставить груз в другое место, не то, куда он доставлял его обычно, и поэтому мы шли нетореной дорогой. Помню свои ощущения: я чувствовал, что мои руки каменеют, еще мгновение — и пальцы разожмутся сами собой, как будто я потерял над ними власть. Ноги тоже начали дрожать. Может быть, потому, что я не привык долго идти согнувшись, не знаю. Я с трудом дышал, но не произносил ни слова. Я готов был скорее умереть, чем признаться Антону, что мне нужна передышка.

И тут вдруг мы подошли к какому-то углублению в стене. Оно было закрыто досками. Антон вытащил одну доску и опустил на нее свой мешок. Потом вытащил вторую доску и помог мне опустить мою ношу. И тогда наконец мы сели. Он закурил, все так же молча, не говоря ни слова. Кончив курить, он снова поднялся, и мы продолжили путь. Теперь я плелся за ним, едва волоча ноги. И только когда мы сели во второй раз, он заговорил:

— Мне тоже порой трудно, Мариан, ты не думай.

— И что ты делаешь, когда тебе трудно? — спросил я, тяжело дыша.

— Стараюсь ни о чем не думать. Выгоняю из головы все мысли. Думаю только о следующем шаге или о десяти следующих шагах, как будто дальше ничего нет. И снова следующий шаг, и не больше. Или думаю о том, как поднять ногу, а за ней еще ногу, и это всё.

Раз за разом я тоже постигал эту науку. Вскоре я понял, что имел в виду отчим, когда пытался объяснить мне, как он освобождает голову от мыслей. И тоже научился освобождать голову, когда становилось очень тяжело. А может, мое тело попросту привыкло и окрепло, не знаю. А еще я шептал про себя молитву. Просто повторял одни и те же слова, как те старухи, что перебирают четки. Но увы — похвастаться перед друзьями и рассказать им, что я делаю, мне, конечно, не светило. Мама в присутствии отчима первым делом сказала мне, что, если мне дороги моя собственная и ее жизни, я должен держать язык за зубами.

Эти походы по колено в зловонной жиже я возненавидел с первого же раза. Но долг заставлял меня держаться. Отчим прав: я и в самом деле обязан был помочь семье. И действительно — из каждой такой ходки мы с ним возвращались домой с изрядной суммой, а то и с парой-другой золотых монет, американских или английских. Правда, иногда на меня вдруг нападал необъяснимый страх. Мне казалось, что туннель вот-вот рухнет на меня, я застряну здесь под землей, не в силах шевельнуться, и постепенно задохнусь. То был естественный страх тесного замкнутого пространства. К счастью, он возникал не так уж часто. Этот страх и сегодня порой охватывает меня в лифте, хотя и не слишком часто. И я никогда не знаю заранее, когда это произойдет.

Мой отчим работал в канализации смолоду, но нынешнюю свою должность районного инспектора получил только после прихода в город немцев, потому что прежний инспектор и его заместитель погибли во время бомбежек. Лабиринты, тянувшиеся под городом, он знал с закрытыми глазами, как я — дорогу в свою школу. Проработав там многие годы и переходя за это время из одного района в другой, он изучил весь центр города, а также те туннели, которые были давно заброшены или стали труднопроходимыми в результате немецких бомбардировок. А на городских картах канализации и те и другие вообще не были помечены.

И все же мама беспокоилась не напрасно.

О том, что мы идем там, внизу, не мог знать никто, кроме разве других контрабандистов, если бы нам такие встретились. Но мы их не встретили ни разу. Товарищи отчима по работе тоже могли, конечно, случайно проговориться, но и эта беда нас миновала. Отчим вообще был уверен, что никто из них его не подозревает. Если кто и мог донести на нас, так это те евреи, через погреб которых мы каждый раз выходили с нашим грузом. Но эти евреи и сами нуждались в наших продуктах, а к тому же и зарабатывали на них, перепродавая кое-что из принесенного нами своим соседям. Они, конечно, не знали, откуда мы приходим. Но если бы нас хоть раз поджидали в их погребе немцы, то в гестапо из нас наверняка бы выбили все нужные им сведения. Ну, может быть, не у отчима. Но у меня — несомненно.

Нашелся, однако, человек, который все же нас выследил. То был знакомый отчима по работе, которого звали Круль. И вот тогда я вдруг понял странные слова, которые отчим сказал в ту ночь моей маме. Я имею в виду его слова насчет доверия. О том, что ни на кого нельзя положиться. Даже на маминого брата, моего дядю. Потому что тут происходит то же самое, что часто случается на войне: вдруг все, что ты думал о своих родственниках, или друзьях, или соседях, оказывается неверным. Даже самые близкие могут донести или по меньшей мере навлечь на тебя серьезные неприятности. Когда люди живут в страхе, или голодают, или пытаются заработать на жизнь незаконными путями, они становятся другими. Не такими, какими были в мирные времена.

Мама всегда утверждала, что мой отчим только говорит жестко, а на самом деле даже муху не способен обидеть. Но однажды, когда мы с ним в очередной раз шли по каналам, этот Круль вышел нам навстречу. Он, наверно, давно уже заподозрил отчима и начал за ним следить. Вероятно, увидел, что Антон закупает подозрительно много продуктов. К счастью, своим открытием он ни с кем не поделился, а утаил его для себя. Поэтому, когда он умер, этот секрет сошел вместе с ним в могилу. И я думаю, что могилу он нашел как раз на еврейском кладбище.

Это случилось ранним утром, когда мы шли по каналам в гетто. Внезапно мы услышали чей-то гаденький смешок, и кто-то осветил нас фонарем.

Круль уже нас поджидал. Он стоял на повороте канала с фонарем в руке и смеялся. Фонарь он включил не сразу, подождал, когда мы подойдем совсем близко. Включил, засмеялся этим своим мерзким смехом и сказал, что отныне мы должны делиться с ним своими доходами.

Антон даже глазом не моргнул. Он словно не увидел ничего странного в том, что Круль нас подстерег, и ответил ему сразу по существу:

— Хорошо, но также затратами и риском.

Я думаю, что это действительно было по-честному. Пусть бы он тоже вложил деньги в товар и таскал его вместе с нами. Именно это отчим ему и предложил. Но Круль отказался. Он просто требовал, чтобы мы платили ему за молчание, иначе он на нас донесет. Это называется вымогательство, шантаж. И тогда Антон сказал мне:

— Пройди за поворот, Мариан, мне нужно поговорить с паном Крулем наедине.

Я свернул за угол туннеля. Отчим посветил мне своим фонариком. Но, пройдя несколько шагов, я, понятное дело, тут же вернулся. Мне хотелось посмотреть, что произойдет. Я увидел, как отчим опускает свой мешок прямо в грязь — ведь досок там не было — и подходит к пану Крулю. Я был уверен, что он просто хочет негромко поговорить с ним. И только потом увидел нож. Отчим вытер его об одежду Круля и снова спрятал в карман плаща. А потом вынул из кармана повязку — белую ленту со щитом Давида, все евреи Варшавы были обязаны в те дни носить такую на руке, — и надел эту ленту на руку пана Круля. В то время мы всегда брали с собой в каждую ходку несколько таких повязок. В гетто нам предстояло, выйдя из канализации, пройти с товаром на Кармелитскую улицу, и мы должны были выглядеть, как все вокруг. Поэтому мы тоже повязывали себе на руку эти еврейские ленты.

Я видел, как отчим поднял было ногу, чтобы столкнуть тело Круля в канал, в грязный поток, но потом передумал, стал рыться в его карманах, достал оттуда что-то — видимо, деньги — и переложил себе в карман. Потом порвал несколько бумажек, бросил их в поток, еще раз посмотрел в мою сторону и наконец толкнул мертвое тело ногой и отправил его в последний путь. И только тогда позвал меня. Я сделал вид, что не слышу, и он позвал меня еще и еще раз. Лишь тогда я вышел из-за угла, подошел к нему и помог поднять мешок на спину. Об этой встрече я не рассказал ни единому человеку. И маме, конечно, тоже.

Вот такая была у нас работа. Из каналов мы выходили прямо в гетто, через сарай на улице Лешно, номер пятьдесят шесть, а оттуда шли — обычно с большей частью товара — на Кармелитскую. Дорога была недлинной и потому не очень опасной, и к тому же евреи, которым принадлежал сарай, давали нам сменную одежду, чтобы от нас не воняло на улице. Помню, когда мы возвращались в этот сарай, чтобы идти домой по тем же каналам, было до жути противно снова влезать в нашу мокрую и вонючую одежду. Ну вот, мы выходили из сарая и шли по гетто с грузом на спине, а вокруг были одни евреи, и я то и дело пробовал представить себе, что я — один из них. А в тех местах, где можно было видеть нашу, польскую, сторону города, я задирал голову и смотрел через стену. До сих пор не могу забыть эту дорогу. Каждый раз по возвращении из такой ходки мне снились страшные сны, особенно из-за детей. Ты шел, а они сидели на земле и умоляли о кусочке хлеба. Или лежали на тротуаре, а изо рта у них текла слюна. Правда, отчим сказал, что они просто набирают в рот мыльной воды, чтобы вызвать жалость у прохожих, но я видел и таких, чьи тела уже были прикрыты газетами. Отчим запрещал мне смотреть на этих детей, потому что однажды почуял: еще минута — и я стащу свой мешок со спины, чтобы раздать еду этим голодным детям. Он сказал, что, если кто-нибудь узнает, кто мы такие и что у нас в мешках, нам конец. В Варшаве были и другие контрабандисты, большего размаха, которые объединялись в артели и держали целые армии наемных бандитов. Такие воротилы имели связи с немецкими полицейскими на входах и выходах из гетто. Они не боялись ничего. Но мы с отчимом были «мелкими частниками», мы работали вдвоем, и спасали нас только наш особый, никому не известный маршрут по туннелям — и сохранение тайны.

Иногда в наш приход главные улицы гетто были полны народа, по ним даже трудно было пройти. Но еврейские полицейские строго регулировали движение: идущим в одном направлении они приказывали двигаться по левой стороне, а идущим в противоположном направлении — по правой. И при этом сохраняли узкий пустой проход посередине, иначе никто бы вообще никуда не мог добраться.

Еще помню, как я был потрясен, увидев еврейского полицейского, который бил своего же парня-еврея. Я не мог поверить своим глазам. Мне кажется, это было во время второй нашей ходки, потому что в первый раз мы шли ночью и на улицу вообще не выходили. Я-то думал, что только у нас, у поляков, есть такие мерзавцы-полицейские. Мне и в голову не приходило, что такие же мерзавцы могут быть среди евреев. Мама всегда говорила мне, что евреи способны выдать «чужого» — скажем, поляк для них «чужой», — но никогда не выдадут своего. Она рассказывала о помощи, которую евреи оказывают друг другу. И вдруг я увидел, что и у них есть полицейские, которые ведут себя совершенно как наши. Ну, правда, потом уже я узнал, что в гетто были и свои доносчики, и даже свои предатели, как и у нас.

Когда мы в первый раз дошли до Кармелитской, я сначала не мог поверить своим глазам. Если бы я только что не видел повсюду умирающих от голода детей, я бы подумал, что евреям в гетто живется просто замечательно. Там были лавки, набитые деликатесами. Но потом Антон объяснил мне, что в этом месте, на углу Кармелитской и Новолипской, где раньше была гостиница «Британия», находится деловой и увеселительный центр гетто и живут здесь в основном евреи-богачи и торговцы валютой, а также всякие гестаповские агенты, наемники крупных контрабандистов и другие люди преступного мира. В этом месте в тот период мы как раз и зарабатывали.

Но я хочу вернуться к рассказу о моем первом походе по туннелям.

Когда мы наконец добрели до цели, я уже думал, что еще шаг — и я свалюсь без сознания. Мы прошли через дыру в какой-то погреб, отчим оставил свой мешок внизу, а сам поднялся по железной лестнице, зажег фонарик, взял железную палку, подвешенную сбоку на ржавой цепи, и постучал ею по железной крышке люка: семь ударов в определенном ритме. На мгновение остановился и потом снова повторил. И так до тех пор, пока нам не открыли.

У нас был заведен такой порядок: мы заранее звонили по телефону и передавали шифрованное сообщение, так что только наши клиенты могли понять, когда мы придем, в какой день и час. Звонили мы «врачу» — польскому служащему на фабрике, где был телефон. Наши клиенты давали ему взятку, чтобы получить это сообщение. И тогда они ждали нас в назначенный день и час. Позже, когда мы уже ходили к другим клиентам, «щеточникам», — это было после того, как немцы вывезли из гетто большинство евреев, — порядок был тот же, только тогда мы звонили уже не «врачу», а другому польскому служащему на фабрике.

В первое время постоянными клиентами отчима были три брата, три религиозных еврея вроде тех, которых я не раз видел до войны в еврейском квартале. Эти люди и их жены казались мне тогда уродливыми и совершенно чужими, то ли из-за их странных одеяний, то ли из-за бород и париков, то ли из-за чужого языка, то ли из-за всего вместе — из-за той нищеты и тесноты, которые и перед войной были их уделом.

В первый мой приход к этим братьям я даже затрясся от страха, когда они вдруг появились в дыре над нами и протянули руки, чтобы помочь нам поднять мешки. Мы вылезли из подвала, присели на минуту отдохнуть, а потом Антон растер окаменевшие пальцы и открыл принесенные нами мешки. Я начал вынимать продукты и передавать ему один сверток за другим, а он принялся раскладывать все это на столе. Три брата сидели, непрерывно что-то бормоча на своем языке, и глаза их безумно сверкали. Отчим разложил перед ними хлеб, и сыр, и масло, и селедку, и яблоки, и сахар, а потом расставил бутылки водки, как будто мы собирались открыть здесь продуктовую лавку и уже остаться в гетто навсегда.

Отчим с трудом мог читать польскую газету, но тут вдруг оказалось, что он умеет говорить на идише. Помню, как я был потрясен во время этого первого прихода к трем братьям, когда услышал, как он говорит с ними на их языке. Обычно ненавистники евреев имеют привычку передразнивать интонации еврейской речи, чтобы лишний раз посмеяться и поиздеваться над евреями. Мой отчим тоже не любил евреев. И вдруг он заговорил совсем как они. Со всеми теми интонациями, которые в моих ушах звучали как издевательское передразнивание.

Со временем его отношение к евреям немного смягчилось. Но тогда он еще очень жестко обращался со всеми тремя братьями. Они, в свою очередь, узнав его получше, тоже прониклись к нему доверием и в каждый наш приход угощали нас особыми еврейскими кушаньями. Эти блюда они специально для нас спускали в погреб. От нас так воняло, что пригласить нас в свои квартиры они не могли. А в первый мой приход они к тому же еще немного побаивались меня. Помню, что отчим тогда назвал им очень высокую цену — вдвое больше, чем мы рассчитывали получить. По дороге туда он велел мне молчать, когда он будет с ними торговаться, но потом, когда все было кончено, они приготовили нам чай и угостили меня конфетами. Я взял их неуверенно и поначалу даже не решался положить в рот, потому что боялся подцепить какую-нибудь заразу. Немцы в то время развесили по всем сторонам гетто большие плакаты по-немецки и по-польски: «Осторожно, территория заражена тифом». И это буквально застревало в голове. Промывка мозгов. Но конфеты оказались хорошие. Еще довоенные.

Когда мы узнали их получше, отчим торговался с ними веселее. И уже не торопился, как в тот раз, когда я впервые видел его в деле. Тогда они долго торговались за каждый вид продуктов. Со временем и они перестали казаться мне такими страшными, какими я запомнил их с первого раза. А может, я просто запомнил свою первую встречу в искаженном свете из-за ее непривычности и страха, который она во мне вызывала, хоть я и не признавался в нем. Но даже потом, уже привыкнув к этим людям, я очень удивился, когда в одну из наших следующих встреч кто-то из них рассказал нам анекдот — из тех ужасных анекдотов, которые ходили тогда в гетто и несмотря ни на что смешили людей. А я-то думал, что эти люди, у которых погибли родные и близкие и которые знают, что немцы в любую минуту могут завершить свое дело, — я думал, что такие люди уже не рассказывают анекдотов.

Позже, когда немцы действительно вывезли всех евреев из этой части гетто и передали их дома полякам, мы с отчимом некоторое время выходили из туннелей не через сарай на Лешно, а через подвал лавки на Гжибовской, прямо напротив того места, где потом был трактир пана Корека, я о нем еще расскажу. Немцы тогда вывезли большинство евреев в Треблинку. С того времени мы с Антоном начали выходить через бункер «щеточников», на щеточной фабрике. Эта фабрика обслуживала немецкую армию, и поэтому еврейским рабочим там разрешили остаться — до поры до времени, разумеется. Дорога туда по канализационным туннелям была как минимум вдвое длиннее, и это означало два с лишним часа ходьбы с товаром и примерно час обратно, налегке, — если, конечно, мы пристраивали все, что несли на продажу.

Мое отношение к отчиму начало меняться. И не только из-за истории с Крулем, но и благодаря разным мелочам вроде его признания, что и ему тяжело даются эти ходки. Но хотя ему было тяжело, он ни разу не поскользнулся и не упал, когда мы спускались вниз, а я вначале падал довольно часто. И когда мы возвращались домой, мама первым делом загоняла меня под душ. А кроме того, она велела мне состричь волосы как можно короче. Она сказала, что канализационная вонь цепляется к волосам и не сходит с них, а если от меня будет вонять в школе, мне будут задавать вопросы. Когда я пришел в школу стриженый, ребята поначалу сказали, что у меня, наверно, завелись вши. Но я ответил, что вовсе нет и что я постригся просто для красоты. Потому что у нас в старших классах уже тогда были такие парни, которые для красоты брили себе головы, и все малыши смотрели на них с большим уважением.

После случая с Крулем я стал немного побаиваться своего отчима, но, с другой стороны, в его присутствии я чувствовал себя в безопасности. Я понял, что смогу положиться на него в трудную минуту. Когда мы начали ходить с товаром по длинной дороге, к «щеточникам», мы стали больше останавливаться. Отчим называл места наших остановок «станциями». Я уже рассказывал, что в этих местах у нас были доски, спрятанные в углублениях в стене. И каждый раз, когда мы подходили к такому месту, происходила одна и та же церемония: отчим вынимал одну доску, опускал на нее свой мешок, а потом помогал мне снять мой мешок и осторожно положить его рядом. Тогда он вынимал вторую доску, и мы вдвоем усаживались на нее. А потом я должен был делать вид, что не умею курить. Он выкуривал каких-нибудь три сигареты на пути в гетто и столько же на пути обратно, и иногда в шутку давал мне один раз затянуться. Он не знал, что я уже давно курю в подвалах. Иногда я курил даже на улице, особенно когда друзья брали меня с собой, потому что я выглядел старше своих лет, в свои походы за Вислу, в Пражское предместье. Курить я боялся только вблизи от дома или школы.

На дороге к «щеточникам» у нас было четырнадцать таких «станций», в точности как на пути Христа к Голгофе, и Антон начал называть наш мучительный путь «Виа Долороза». А иногда он говорил «Виа Дерьмороза».

На обратном пути, уже без груза, мы отдыхали не больше одного раза. Но мы не всегда возвращались налегке, потому что осенью, когда большая часть территории гетто совершенно обезлюдела, а полякам еще не разрешалось туда входить, мы сворачивали с нашей обычной дороги в узкий туннель, где надо было ползти почти на коленях, и выходили в опустевшее гетто на Гжибовской. Я уже упоминал ее раньше в связи с трактиром пана Корека. Там мы пробирались в оставленные евреями дома, где уже никто не жил, потому что хозяев вывезли в Треблинку, но еще оставалось кое-что из брошенных ими вещей. Многое уже растащили, но не всё, и мы бродили по опустевшим домам и искали то, что заказывал у отчима тот или иной польский торговец. Или просто что-нибудь для себя, маме на хозяйство. Иногда это были тарелки, другой раз ложки, ножи и вилки, а порой какая-нибудь одежда или постельное белье. А затем мы возвращались на нашу обычную дорогу по туннелям и шли по ней домой.

Спустя какое-то время мой отчим начал, ко всему прочему, поставлять заказчикам еще и оружие. Но на эти ходки он меня не брал. А мне как раз больше всего хотелось именно этого. Однажды ночью я услышал, как они с мамой разговаривают об оружии. Антон сказал, что у него есть еще три собственных «инструмента», но он не хочет продавать их людям из польского подполья, потому что те «не дают цены». А мама сказала:

— И что, ты хочешь продать их бандитам?

После минуты молчания он ответил:

— Нет, я продам их евреям.

И по его голосу я понял, что он обиделся.

Мама попросила у него прощения. Он объяснил ей, что за свой парабеллум он может выручить больше семнадцати тысяч злотых. А за каждый патрон к нему сможет взять у евреев по сто злотых. Потом они еще о чем-то шептались, но мне уже не было слышно. А когда они начали целоваться, я положил себе на голову подушку и заткнул уши.

Был еще один вид «товара», который мой отчим проносил контрабандой, но не в гетто, а наоборот, из гетто наружу, но тоже за плату. Я был очень удивлен, когда узнал, что эти деньги он никогда не брал себе. Он выносил оттуда детей.

Осенью 1942 года после того, как все уже знали, что делают с евреями в Треблинке, были такие еврейские семьи или одинокие женщины, которые отчаянно хотели спасти своих детей. Они стали обращаться за помощью к тем трем братьям, которые покупали у нас продукты. И мой отчим выносил из гетто таких детей. На моих глазах это было три раза, но, возможно, он делал такие ходки и раньше. Однажды я спросил его, сколько детей он вынес из гетто, но он сказал, что не помнит.

Он брал только девочек. Мальчиков он не брал «из- за обрезания», как он мне объяснил. Я не знал тогда, что такое «обрезание», и начал допытываться. Он объяснил мне, но я не мог поверить его словам. Я был уверен, что это еще одна из набора его антиеврейских историй. К моему удивлению, когда я преодолел стыд и осмелился спросить об этом у мамы, она подтвердила правдивость его объяснений.

Впервые увидев, как ему передают детей, я был потрясен. Я тоже почти плакал. Мой отчим никогда ничего мне не объяснял. И не готовил меня заранее. Он говорил, что лучше всего учиться жизни «через глаза», а не из разговоров. И вот в тот раз ему принесли маленькую девочку. Ее мать несла ее и все время плакала. А потом пришел врач и сделал девочке усыпляющий укол в ее крохотную попку. И тогда мать снова запеленала ее во все простынки, и снова поцеловала ее, и передала моему отчиму. И еще дала ему сумку с бумагами. Я спросил, что там, и один из трех братьев объяснил мне, что в этих бумагах написаны имя девочки и имена ее родителей, а также адрес ее тети в Америке, чтобы можно было после войны связаться с ней и вернуть девочку ее семье.

— И еще там деньги, которые, как сказал твой отец, он передаст матери-настоятельнице в женском монастыре.

И когда еврей сказал это, мой отчим рассердился. Но промолчал. Он уложил девочку в большую коробку, а когда мы спустились в туннель и немного отошли, я стал его расспрашивать. И он объяснил, что относит всех этих младенцев в женский монастырь, и там их будут растить и сделают из них хороших монахинь.

Я спросил, кто будет хранить их бумаги.

Отчим сказал: «А, это…» — как будто только сейчас вспомнил. Потом вынул из кармана бумаги, порвал их и бросил клочки в поток вонючей жижи.

— А если ее мать все-таки останется в живых и будет после войны искать свою девочку, как она сможет ее найти? — спросил я.

Но Антон был неколебимо уверен, что у этой матери мало шансов остаться в живых. И потому что она уже не так молода и не вынесет всех мучений, и потому что немцы все равно не оставят в живых ни единого еврея. Наверно, он почувствовал, что я не совсем уверен в его правоте, и поэтому добавил, что для девочки лучше быть христианкой и не знать, что она из евреев, потому что быть евреем — это беда, большая беда, — ведь я и сам вижу. Так было всегда, и так будет всегда. А он спасает девочку от этой беды. Я сказал, что быть монахиней — это тоже большое несчастье. Но он возразил, что в монастыре их помещают в сиротский приют, и девочек, которые воспитываются в этом приюте, не делают насильно монахинями, разве только какая-нибудь из них этого сама захочет, когда станет взрослой. И еще он сказал:

— Не думай, будто я это делаю ради денег. Эти деньги я действительно отдаю матери-настоятельнице.

Тогда я спросил, как же он берется спасать еврейских детей, если так ненавидит евреев. И тут он ответил:

— Ты не понимаешь, Мариан. Я ненавижу евреев, но я не ненавижу людей.

Янек похлопал меня по плечу, и мы пошли искать евреев. И сразу увидели одного — он и правда шел так, как будто куда-то спешил, и действительно был бледным. И хотя такие встречались и среди наших, но у этого глаза бегали во все стороны, даром что он старался не поворачивать голову. Мы затолкали его в ворота одного дома и сразу же сказали:

— Жид, давай деньги!

Он начал умолять. Если мы заберем у него деньги, ему останется только пойти и сдаться немцам. Потому что он не сможет укрыться. И у него не будет на еду. У меня немного болело за него сердце. Но ребята предупредили:

— Из твоей доли.

А потом Вацек сказал еврею:

— Будь доволен, что мы не ищем у тебя бриллиантов в швах и золотых монет, которые ты наверняка зашил в свои трусы.

Это был большой сверток денег. И они уступили мне, оставив ему немного тоже, и даже не за мой счет. А потом мы его отпустили. И всю дорогу в школу я думал о том, что теперь смогу купить себе все, что мне захочется, ничего не прося у отчима. А еще я гадал, что они оба, Вацек и Янек, делают со своими деньгами такое, что они так гоготали? Наверно, что-нибудь грязное. Уж очень странно они смеялись.

Весь день в школе моя голова была занята только планами предстоящих покупок, я то и дело щупал свой кошелек и улыбался про себя. Но уже с самого начала в мои мысли нет-нет да и прокрадывалось бледное лицо этого еврея и его глаза. И с каждым разом мне было все труднее прогнать от себя этот образ.

В общем, диктант я провалил. А по дороге домой не посмел ничего себе купить. У меня вдруг появилось ощущение, что эти деньги жгут мне карман. Я не осмеливался засунуть туда руку и потрогать. Я думал: «Завтра, когда попривыкну…»

И вдруг я понял, что совершил недопустимый поступок.

В тот вечер мама пришла ко мне в комнату с той книгой, которую в последние дни читала мне перед сном. Не то чтобы я сам не мог, просто мне не нравилось читать. Но я очень любил слушать ее чтение. Кажется, тогда это была книга Виктора Гюго «Отверженные». Засыпая, я все думал об этой книге и забыл вынуть деньги из кармана штанов.

Наутро, когда я проснулся, события вчерашнего дня уже поблекли в моей памяти. Только радость от денег оставалась. Я спрыгнул с кровати, предвкушая большой день. И вдруг я увидел, что мама уже взялась чистить мои штаны. Она делала это каждое утро, чтобы я не ходил в школу в грязном. Кровь разом отхлынула от моего лица.

— Что это за деньги, Мариан?

Я сделал вид, будто ничего такого не стряслось. Я всегда был дока по части притворства, но никогда раньше не пользовался этой своей способностью, чтобы обманывать маму. Только в школе или с отчимом. Я терпеть не мог ее обманывать. Много позже, когда ей было уже восемьдесят три и она очень болела, я поневоле скрывал от нее прогнозы врачей. Конечно, это совсем другое, но мне и тогда было так же тяжело ее обманывать, как и в детстве. Она всегда узнавала правду. Когда у нее возникало подозрение, она брала мое лицо в ладони и заглядывала мне в глаза, и вот так, не сердясь, а только огорчаясь, узнавала все.

Я наклонился, как будто для того, чтоб завязать шнурки от ботинок, и сказал как бы между прочим, что нашел эти деньги на улице. Просто вчера забыл ей рассказать. Понятия не имею, чьи они. Может, какой-то контрабандист потерял, потому что такая большая пачка…

Мама промолчала, и я решил, что все обошлось. И попытался смириться с мыслью, что уже не смогу купить себе все те вещи, которые хотел. Потому что теперь мне придется отдать ей и отчиму большую часть этих денег.

Но молчание мамы было затишьем перед бурей.

Вдруг она сказала:

— Я нашла записку среди купюр.

И показала мне клочок бумаги. Там было написано: «Пусть пан подержит это в квартире до завтрашнего утра. Я приду забрать и уплачу. Крупник».

По сей день, когда я чувствую, что приближается удар, я представляю себе, что все в порядке, и начинаю спокойно — действительно спокойно — думать о какой-нибудь интересной, смешной или странной мелочи, о которой нелепо думать в такой ситуации. Помню, например, как во время вторжения русской армии в Чехословакию в 1968 году — я поехал туда как журналист — один из русских солдат, рассвирепев, направил на меня автомат. Мне помнится, что в эту минуту я почему-то подумал: «Какой он все-таки болван, этот солдатик, — застегнул гимнастерку, а одну пуговицу пропустил. Видно, спешил, когда подняли строиться. Еще отхватит за это наряд вне очереди…»

Он не выстрелил.

И тогда вот так же: когда мама смотрела на меня, в моей голове почему-то крутилось одно-единственное слово — «Крупник». Имя, которым была подписана записка. Я уже поднял было лицо, оторвав взгляд от шнурков, чтобы сказать ей об этом. Но вместо этого произнес:

— Ну и что. Может, он и не контрабандист. Может, он просто от кого-то бежал или прятался. Что-нибудь в этом роде. Может, даже человек из подполья…

— А может, даже еврей? — сказала мама.

— Может, и так, — ответил я не моргнув глазом.

— Знаешь, — сказала мама, — я встретила в лавке маму Вацека. Я всегда тебе говорила держаться от него подальше. От него и его дружка. Это пара бандюг. Когда я увидела у тебя эту пачку, еще до того как нашла записку, я сразу вспомнила, что она мне рассказала.

Я положил школьный ранец на пол. В моей чашке еще оставалось немного чая. Я вернулся к столу, взял чашку и допил. Чай уже остыл и, может быть, поэтому показался мне слишком сладким. Мне почему-то вдруг захотелось спросить маму, когда сладость чувствуется больше, — когда чай холодный или когда горячий?

Но мама продолжала:

— Мать Вацека рассказала, что несколько месяцев назад у него начали появляться большие деньги. Он покупает разные вещи и ей тоже каждый раз дает солидную сумму. Вацек говорит, что работает на рынке. Она сказала, что с тех пор как немцы забрали ее мужа, им очень тяжело живется, постоянно не хватает денег, поэтому она не задавала сыну лишних вопросов. Для нее главное, чтобы у малышей была еда. Но недавно она встретила мать Янека и рассказала ей о деньгах, которые ее Вацек зарабатывает на рынке, а мать Янека рассмеялась ей в лицо и сказала, что это они обчищают евреев.

— Это еще не значит… — начал я, но мама не дала мне закончить.

Она вдруг встала надо мной — я уже был выше ее ростом, но в это время сидел — и сказала таким голосом, которого я у нее никогда не слышал:

— Вы обчистили еврея, Мариан? Я хочу знать правду!

Я сразу понял, что Янек все равно не колеблясь донесет на меня. Он всегда был специалистом по доносам. И в школе тоже. Поэтому я рассказал ей все.

Когда я кончил свой рассказ, мама была бледна как смерть. Я ничего не сказал в свое оправдание — да и что я мог сказать?! Что они бы все равно его ограбили, со мной или без меня? Поэтому я просто рассказал ей все в точности как было. Что мы не выдали этого еврея ни немцам, ни полиции, и не искали у него бриллиантов в швах, и не требовали от него золотых монет, которые он наверняка зашил в трусах.

— Кто научил тебя всем этим глупостям?

— Это не глупости! — обиделся я. — Это то, что делают евреи, когда бегут из гетто. Так мне сказали Вацек и Янек.

— И скольких евреев ты ограбил?

— Только одного… Только этого… — сказал я.

Я думал, она будет кричать на меня. Я не привык к этому, но был готов. Я не допускал, что она попросит отчима отлупить меня, но был готов и к этому. Я был готов ко всему, только не к тому, что произошло. Потому что она просто села на пол и заплакала. Я еще подумал тогда: почему она села на пол? Но и сегодня, по прошествии всех этих лет, рассказывая эту историю, — а я это делаю впервые в жизни, — я чувствую, что сам вот-вот заплачу.

Она плакала так горько, как плачут, когда случается что-то страшное, какая-то очень большая потеря.

Я пробовал поднять ее — лишь бы она прекратила рыдать, сидя на полу. Поднять ее было не так уж тяжело, но она изо всех сил отталкивала мои руки, и это напугало меня еще больше. В конце концов мне все-таки удалось посадить ее на диван, но она продолжала плакать.

Я все время говорил ей: «Мама… мама…» — сам не сознавая, что говорю. Я думаю, что услышал свои слова только после того, как уже усадил ее, между одним взрывом рыданий и другим.

И вдруг она как-то разом успокоилась.

— Ведь сам Иисус был евреем, — тихо сказала она. — И святая Дева Мария была еврейкой. И Иоанн Креститель был евреем. Все они были евреи. Ведь это написано в святых книгах.

Я был потрясен. Я никогда не думал об этих вещах в таком плане. И тогда она сказала мне:

— И что, по-твоему, этот еврей будет теперь делать без денег? Как он сможет спастись? Ты же вынес ему смертный приговор! Твой отец пожертвовал жизнью ради равенства людей, а ты, Мариан… Ну как бы ты сейчас мог посмотреть ему в глаза? И как ты будешь стоять перед ним, когда вы встретитесь на суде Всевышнего?

Она замолчала. Я хотел было что-нибудь ответить, но не нашел слов. Я ощущал какую-то горечь во рту — так бывает, когда хотят оправдаться, что-то объяснить — и не могут. Потому что все было бы ложью или полуправдой. Как будто у тебя во рту какая-то словесная каша, которую ты пытаешься выплеснуть наружу, заранее зная, что эти слова не найдут понимания. Я чувствовал себя настолько виноватым, что мне хотелось спрятаться куда-нибудь, где меня никто не сможет найти. Как во сне, который я иногда вижу, будто я стою голый на людной улице.

Мама вдруг встала, схватила со стола эту пачку денег и швырнула к моим ногам:

— Вот тебе твой заработок, Иуда Искариот!

Я невольно перекрестился. Ведь я действительно был как Иуда Искариот, выдавший Иисуса за тридцать сребренников.

Помню, что у меня мелькнуло желание возразить маме, сказать, что Иисус не был евреем, поскольку его крестили. Но я тут же подумал, что если бы в Гефсиманском саду были немцы, Иисусу это бы не помогло. Им было бы достаточно того, что его бабушка была еврейкой.

Мама сунула мне в руки школьный ранец и подтолкнула к двери.

— Иди, — сказала она, — иди уже. Я не могу на тебя смотреть.

И тут я заплакал. Я думаю, мама давно не видела меня плачущим, потому что она подошла и прижала меня к себе. Я с силой обнял ее и сказал, что каюсь и сейчас же пойду искать какого-нибудь убежавшего из гетто еврея и отдам ему все эти деньги. Она испугалась и сказала, что сама позаботится, чтобы деньги попали в правильные руки. А потом отодвинулась и долго-долго смотрела на меня, как будто видела в первый раз. И наконец сказала как-то неуверенно:

— Может, мне все-таки следовало рассказать ему все в тринадцать лет, как я обещала… — Она снова посмотрела на меня, словно измеряя мой рост, и повторила: — Может быть, пришло время?

И рассказала.

А потом я отправился в школу. Но мои ноги понесли меня прямо в костел. Мне совершенно необходимо было помолиться. Мой мир рухнул. Я не хотел этому верить. Нет, этого не может быть. Но ведь мама не могла выдумать такое! Я всегда верил ей. Она никогда меня не обманывала. В ней была высокая честность, которая вызывала уважение, и я думаю, что никто из друзей никогда не подозревал ее во лжи. Но ведь при всем том она меня обманула — или, по меньшей мере, не рассказала мне раньше всю правду о моем отце…

Я стоял и молился. Механически, заставляя себя. Но не мог перестать, потому что все время пытался этой молитвой проверить — не изменился ли я? Не на ощупь проверить, а ощутить изнутри: тот ли я еще Мариан, которым был совсем недавно — до того, как мне стала известна эта правда о себе? Или я уже начал меняться и вот-вот превращусь в кого-то другого?

А потом я уже не молился, а просто смотрел на распятого Христа над алтарем и все думал, могли бы мы — я, Вацек и Янек — принять лицо Христа за лицо еврея? И тогда я заговорил с отцом. Этот разговор отличался от всех прежних, которые я вел с ним раньше. Я не всегда говорил с ним, когда был в костеле. И очень редко говорил с ним просто так, даже когда шел по улице.

Из-за сильного холода у меня стучали зубы. Я все пытался сообразить, открыты ли уже ворота школы. Потом наконец поднялся с колен и сел на скамью. Почему-то все это время мне казалось, что я в костеле один. И вдруг я увидел, что тут есть еще какой-то человек. Наверно, вошел так, что я не заметил. А может, уже давно был здесь и молился, как я. Во всяком случае, я увидел краем глаза, что он крестится. И что-то в движении его руки мне почудилось странным. Но я не сразу понял, что именно. И только потом, уже выйдя на улицу, сообразил, что это было. Мы, католики, всегда крестимся справа налево. А этот человек крестился наоборот!

Она рассказывала также, что мне было четыре года, когда мой отец умер в тюрьме — точнее, когда его там убили. А потом в нашем доме был пожар, и у нас от прошлого ничего не осталось. Две или три фотографии отца тоже сгорели. Мама буквально в последний момент схватила меня и вытащила наружу. С того дня у нее на ноге остался след ожога. Этот рассказ о пожаре тоже был подлинным. Как и смерть отца в тюрьме. Но пойти на его могилу и зажечь на ней свечи в день поминовения мы не могли. Мама сказала, что тюремщики отдали тело отца студентам — так сказать, «на благо науки». В те времена студентам-медикам трудно было раздобыть трупы для своих анатомических занятий, и они платили взятки всем, кто доставлял им такой труп.

В детстве я очень страдал от того, что у моего отца нет могилы. Мало того что я сирота, мало того что я живу с отчимом, — так я не могу даже поплакать на могиле отца! Ребята из класса часто спрашивали меня, где похоронен мой отец. Я давал разные ответы. Помню, когда я был совсем маленьким, то говорил, что отец похоронен в могиле Неизвестного солдата и поэтому я всегда должен присутствовать там при смене караула. И я действительно то и дело ходил смотреть на эту церемонию. А иногда мне снилось, что я прихожу на старое, заброшенное кладбище, совершенно незнакомое, совсем не то, что возле нашего костела. И вдруг я вижу, что на одной из могил горят поминальные свечи. Я подхожу все ближе и ближе и различаю там надпись — имя и дату. Но чем больше я пытаюсь прочесть это имя, тем сильнее оно размывается, так что под конец я уже вообще ничего не вижу. Только свечи ярко горят в темноте.

Когда отца убили, мама пошла на улицу Налевки, дом десять, где жили его родители, и встретила там мать отца — мою бабушку, в сущности. Дедушка, отец отца, к тому времени уже умер. Мама рассказала ей, что отца уже нет в живых и что ей не отдали его тело. И они обе обнялись и так, обнявшись, плакали. Однажды я спросил маму, как они с отцом находили общий язык, когда говорили о религии. Я уже тогда знал, что, по мнению коммунистов, религия — это опиум для народа. Мама объяснила, что в этих вопросах они пришли к компромиссу. А мне она сказала, что, по ее мнению, всем коммунистам придется со временем примириться с религией.

Каждый раз убеждаясь, что очередной мамин рассказ об отце совершенно правдив, я вздыхал с облегчением, как будто это возвращало к жизни еще какую-то отцовскую частичку. Мне все время казалось, что я должен любой ценой вернуть его к жизни целиком, и поэтому я радовался каждой детали в его истории, которую не придется менять, каждому клочку, который не придется потом заменять другим.

Например, историю их встречи.

Они встретились на демонстрации Первого мая. Из-за драки. На этих демонстрациях всегда бывали драки. Помню, до войны мама даже запирала меня дома перед Первым мая и не разрешала выходить на улицу. И не уставала рассказывать, как в тот день Первого мая отец вытащил ее из толпы людей, дравшихся палками и железными прутьями, и как полицейские делали вид, будто стараются разнимать дерущихся, а на самом деле били только левых.

Еще она рассказывала о разговорах, которые они вели тогда в своей подпольной ячейке. Их было пятеро — две девушки и три парня. И когда отца арестовали, он выдержал пытки, но не выдал остальных четырех.

Иногда, лежа вечером в кровати, я думаю о том, как пытали заключенных в Павяке. Не в гестапо. И не немцы, а наши, польские следователи. Я пытался представить себе разные пытки и думал: сумел бы я их выдержать? Когда я размышлял об этом, мне казалось, что я бы смог. Я бы кричал до тех пор, пока просто не потерял бы сознание от крика. Убивал бы себя криком. Но днем, когда я случайно ударялся ногтем, пальцем, ногой и чуть не вопил от боли, я вспоминал свои мысли о пытках — и тогда мне уже не казалось, что это можно выдержать.

И тогда я думал о своем отце, и меня била дрожь. Мама говорила, что в их подпольной ячейке вечно шли споры, иногда глубоко за полночь, и ее родители очень беспокоились, что она возвращается домой так поздно. Члены ячейки говорили друг другу не «пани» или «пан», а «товарищ». А спорили они о целях коммунизма. И о том, допустимо ли ради достижения этих целей убивать людей. Оправдывает ли цель средства? Мама считала, что нет. И тогда ее исключили из ячейки, потому что она ни за что не хотела отказаться от своих принципов. А кроме того, она не соглашалась отречься от религии. Но отец не перестал из-за этого ее любить, хотя в ячейке на него очень сердились. А потом отец поехал в Россию. Он хотел увидеть своими глазами, как там строится коммунизм. Вернувшись, он сказал, что не все там идеально. Но, несмотря на это, он остался в партии и продолжал ходить на демонстрации.

После этой поездки они поженились. Гражданским браком, а не в костеле, потому что отец не верил ксендзам. Но он никогда не говорил, что не верит в Бога. Мама клялась, что не говорил. И я уже тогда понял, что еврейский Бог — все равно что наш, если не считать, конечно, Иисуса и Деву Марию. Мама объяснила мне: отец всегда считал, что всякая церковь — это просто орудие власти, а все служители веры — что ксендзы, что раввины — просто наживаются на вере людей. Меня уже тогда подкупил тот факт, что отец верил в возможность исправить мир и что у него нашлось достаточно смелости не только верить и говорить, но и подняться и делать. Наверно, он верил, что если не будет классов, не будет богатых и бедных, аристократов и простых людей, евреев и христиан, и если все народы сольются воедино, то не будет никакой разницы также между ним и мамой. Я так считаю, потому что мне как-то не верится, что он совсем не задумывался об этой разнице между ними. Даже если на словах и утверждал, что это не имеет никакого значения.

Но мама говорила, что он отказался венчаться с ней в костеле совсем не потому, что был евреем. Никто и не знал, что он еврей. Просто он не принимал религиозные обряды. И поэтому они поехали за границу, в Бреслау, нынешний Вроцлав, где тогда можно было заключить гражданский брак. И тогда его родители прокляли отца, а родители мамы отказались от нее. Они не знали, что он еврей, просто гражданский брак в их глазах не был браком вообще, так что, по их понятиям, мама жила с отцом в грехе. Моя бабушка, мамина мама, уже после того, как я был принят в их семье, еще долгое время, когда сердилась, называла меня «байстрюком».

Мама все-таки окрестила меня. Она боялась, что отец не позволит, и потому пошла в костел тайком, без его ведома. Но потом все-таки рассказала ему, и он совсем не сердился. Напротив, он засмеялся и сказал, что и сам бы мог меня окрестить вместо ксендза — водичкой из-под крана.

Отца арестовали в 1933 году. Его увехти в Павяк, и он сидел там три месяца, до самой своей смерти. У мамы сохранился обрывок старой газеты, где сообщалось, что некий коммунист якобы пытался бежать из тюрьмы и был убит «при попытке к бегству».

Она познакомилась с ним, когда отца арестовали. Она приходила к тюрьме в надежде его увидеть, а Антон тогда торговал там мороженым, разнося его в большом ящике, висевшем на плече. В летние дни, в часы, свободные от работы, он таким образом подрабатывал пару-другую злотых в придачу к той зарплате, которую получал от муниципалитета за работу в канализации. И когда мама сидела на тротуаре напротив тюрьмы, он неизменно подходил к ней, давал ей бесплатно мороженое и всячески пытался утешить. Возможно, я не объективен, но и по оставшимся фотографиям можно увидеть, какой она была красивой. И не просто красивой — она вызывала у людей доверие и теплые чувства. И даже когда ему стало известно, что ее муж коммунист, а потом — что он еще и еврей и что она растит незаконного сына, Антон не оставил ее. А ведь остальные от нее отступились. Причем именно из-за того, что она прижила сына в грехе. О том, что отец еврей, не знал никто, кроме Антона. Но в те времена большинство людей у нас были религиозными и не могли простить, что она не венчалась в костеле. По их мнению, она жила в грехе. Другие времена, другие взгляды…

А вот когда мама вышла за Антона, они ей сразу все простили. И я помню, что именно тогда я познакомился со своими дедушкой и бабушкой с маминой стороны и со всей ее семьей. Они все пришли в костел на венчание. Я был очень взволнован, потому что у всех моих тогдашних друзей были дедушки и бабушки, хотя бы в единичном наборе, а также всевозможные дяди и тети, а у меня до того дня не было ни единого родственника.

На этой прогулке вдоль Вислы я обещал маме больше никогда не задираться с Антоном. И выполнил это обещание. Но по ночам, в кровати, я мысленно — а иногда и шепотом — повторял все те прозвища, которыми наделял отчима. А потом ходил к нашему ксендзу исповедоваться в этом. Пусть хоть ксендз знает, что я думаю о своем отчиме. И ксендз всегда наказывал мне прочесть в искупление несколько молитв подряд. Но для меня это не было наказанием. Я и сам любил молиться перед сном. Наверно, боялся ночных духов…

И все же иногда мне приходилось обращаться к Антону по имени. Иначе я бы не мог ничего от него получить. И вот каждый раз, когда я просил у него пару грошей или еще что-нибудь, я переступал через свой гонор и называл его «Антон». Он расплывался в улыбке, а я еще больше его ненавидел. Но у меня не было выхода — все семейные деньги находились у него. И если я хотел купить себе пару конфет или что-нибудь другое, то вынужден был обращаться к нему, потому что мама наотрез отказывалась говорить от моего имени.

Была еще одна ситуация, в которой мне приходилось обращаться к нему по имени, — когда он был пьян. В этом состоянии он вообще не понимал, что с ним происходит. У него было соглашение с мамой, что каждый воскресный вечер он может пойти в трактир и выпить от души. И я должен признать, что он выполнял это соглашение. Он, конечно, заглядывал в трактир и в будние дни, возвращаясь оттуда со слабым запахом водки, но в будние дни он никогда не напивался. В воскресенье с утра мы, как и все добрые поляки, шли в костел. Антон надевал парадный костюм, купленный за гроши у евреев в гетто, я надевал свой праздничный костюм, тоже купленный у евреев, а мама надевала одно из новых красивых платьев, которые он ей приносил, каждый раз клянясь, что это не еврейское. Но тут он врал. И я думаю, что мама тоже знала, что он врет. Потому что еврейскую одежду она решительно отказывалась надевать. Я думаю, из жалости. Может быть, ей представлялась в эту минуту та женщина из гетто, что еще недавно носила это платье, а теперь мертва. И поэтому Антон всякий раз клялся ей, что купил это платье в комиссионном магазине. А мама выглядела в этих платьях такой красивой, что ей хотелось ему верить.

Из костела мы шли обедать к дедушке и бабушке на Мостовую. И только после того, как мы возвращались оттуда, наш «примитив», как я его называл в ту пору, переодевался — ему было жаль портить нарядный костюм — и шел в трактир пана Корека. И если он не возвращался до комендантского часа, мама посылала меня привести его оттуда. С тех пор как в Варшаве был объявлен ночной комендантский час, это стало моей обязанностью. Каждый воскресный вечер, едва лишь темнело, мама начинала шагать по квартире, не находя себе места, и все время проверяла часы. Мне запрещалось покидать дом — на тот случай, если ему понадобится моя помощь. И если Антон не возвращался вовремя сам, я отправлялся за ним в трактир. Кстати говоря, мне и самому нравилось приходить туда в воскресенье вечером. Все выглядело совсем не так, как в будни. Что там происходит в будни, я хорошо знал, потому что подрабатывал у пана Корека — иногда официантом, иногда мойщиком посуды. Но я никогда не работал у него в воскресенье. На это мама не соглашалась. И не только из-за пьяных, но и из-за праздника.

Когда я приходил забирать отчима, он иногда еще понимал, что я говорю, и мне удавалось — правда, с помощью пана Корека — вытащить его наружу. Пан Корек знал мою маму еще до войны, даже до того, как она вышла замуж за Антона, и он всегда приходил мне на помощь. Все дальнейшее зависело от того, удавалось ли мне удержать отчима, чтобы он не упал на улице, и направить его именно в сторону дома, потому что он непременно норовил свернуть в другие улицы, в другие дома и во все двери, которые перед собой видел — или думал, что видит. И я должен был удерживать его, чтобы он не рухнул в какую-нибудь открытую дверь или же не раскровянил себе лицо, ударившись о стену там, где открытая дверь ему привиделась.

Но настоящая беда случалась в те вечера, когда я приходил забрать его, а он уже лежал под столом. В таких случаях пан Корек давал мне трехколесный велосипед с прицепленной к нему коляской, который он держал во дворе за трактиром. Я должен был только поклясться, что верну его назавтра утром, сразу же по окончании комендантского часа, то есть после пяти утра, — велосипед нужен был самому пану Кореку, чтобы привезти в трактир новый товар. Когда мы с ним укладывали Антона в коляску, пан Корек заботливо укрывал его одеялом, а я должен был поклясться также и в том, что буду беречь это одеяло как зеницу ока, позабочусь о том, чтобы Антон не испачкал его пьяной рвотой, и верну назавтра совершенно чистым. Это означало, что в понедельник мне приходилось вставать на рассвете, задолго до начала уроков. Именно над этим моим распорядком смеялись Вацек и Янек, когда встретили меня тогда на улице.

По правде сказать, я не знал, о чем просить Господа, — чтобы обнаружить его в трактире за столом или под столом. Когда он был совершенно пьян, пан Корек помогал мне уложить его в коляску, и дальше я уже управлялся сам. Куда хуже было, если Антон вроде бы мог идти, и мы с ним выходили и даже преодолевали какое-то расстояние вполне благополучно, а потом он вдруг падал. Иногда я успевал подхватить его, и тогда он продолжал идти. Но иногда мне не удавалось его удержать, и тогда он просто валился на землю, как бревно.

Трактир пана Корека находился не так уж далеко от нашего дома. Но все-таки какое-то расстояние нужно было пройти. И если он падал по пути, мне приходилось бегом возвращаться в трактир, брать велосипед, со всей скоростью ехать к тому месту, где я его оставил, и поднимать его в одиночку. И несколько раз случалось так, что, когда я возвращался, он лежал в канаве или же какие-нибудь шустрые мальчишки уже добрались до его карманов. А один или два раза я подъезжал как раз в ту минуту, когда полицейские собирались тащить его в отделение. В первый раз, когда я вернулся буквально в последнюю минуту, мне пришлось с ними спорить. Во второй раз они уже только стояли и ждали, пока я вернусь. И один из них даже пожалел меня: «Какой отец тебе попался, парень…» Мне хватило ума не указывать ему на его ошибку. Я думаю, полицейские передавали эту историю друг другу, потому что в следующий раз в том же месте патрулировали совсем незнакомые, кроме одного, которого я видел и предыдущим вечером, но и он ничего не стал объяснять своим напарникам — они сами сразу поняли, в чем дело, подождали, пока я вернусь на велосипеде, и помогли мне погрузить Антона в коляску, а один даже похлопал меня по плечу, как будто мы с ним друзья.

Эти полицейские работали на немцев, но Антон всегда их оправдывал. Он говорил, что у них нет выхода, это их заработок. Тем не менее после оккупации слово «полицейский» стало таким ненавистным в Польше, что их переименовали в «милиционеров».

Когда я наконец добирался домой, я свистел маме. Она спускалась, и мы вдвоем тащили Антона по ступенькам. Мама отказывалась просить помощи у нашего привратника Валенты. Это было ниже ее достоинства. Как-никак, а она все-таки была из семьи Реймонт, и ей было стыдно, что она должна тащить по лестнице какого-то «примитива», к тому же напившегося до потери сознания. Она предпочитала, чтобы он возвращался со мной «своим ходом», несмотря на те грубые песни, которые он при этом орал во весь голос. Я-то как раз эти его песни любил. Я не всегда всё понимал, но в них всегда употреблялись неприличные слова и всегда было что-то смешное — что-то настоящее и смешное. И когда он пел какую-нибудь из песен, которые мне особенно нравились, я обращался к нему по имени и просил:

— Ну, Антон, давай еще раз.

Или хлопал в ладоши и говорил:

— Давай еще одну такую.

Не помню, чтобы я стеснялся его так, как стеснялась мама. В конце концов, это не я вышел за него замуж. И потом, он не был моим отцом, и все соседи знали об этом. К тому же в пьяном виде он был куда симпатичней и часто смеялся. А обычно он бывал хмур и неулыбчив — кроме тех минут, когда рядом была мама. В пьяном виде он говорил со мной иногда так, как говорят со взрослым другом. Смеялся и шутил. Помню, как-то раз даже сказал что-то о маминой попке. Это было уже возле самого нашего дома, мама услышала, вышла и сказала, всплеснув руками:

— Боже мой, какой позор!

Бабушка каждое утро одевала его и усаживала у двери, и там он сидел до ее возвращения. У них дверь служила также окном. В хорошую погоду — но, конечно, не зимой — она сажала его около открытой двери, а если было совсем жарко — то снаружи, прямо на улице. У него там стоял железный стул, прикованный к водостоку цепью с замком, чтоб не украли. К счастью, в туалет он мог ходить сам. К счастью для бабушки, потому что она поклялась, что никогда не отдаст его в больницу или в богадельню для стариков, что при костеле. Они муж и жена навеки, говорила она, в хорошие дни и плохие. И вот сейчас, после долгих лет хорошей жизни, пришла жизнь плохая. Мир обезумел. Бабушка была уверена, что безумие началось из-за всех тех вредных изобретений, которые придумали евреи, — например, из-за летающих машин, которые бросают на людей бомбы.

Одно былое умение у дедушки оставалось до самой его смерти — набивать сигареты. Это были самодельные сигареты. Они с бабушкой делали их дома. А потом она продавала их на площади. И было еще одно дело, о котором мне знать не следовало: хотя бабушка строила из себя наивную простушку, но в действительности она регулярно передавала сведения людям из подпольной Армии Крайовой. Кто-то из подполья приходил и что-то ей говорил или вместе с платой за сигареты или спички передавал какую-то записку. А потом приходил другой подпольщик, и она передавала ему эту записку вместе с сигаретами или спичками.

Изредка я помогал им набивать эти их сигареты. Бралась такая длинная медная трубочка, по длине чуть больше двух сигарет. Она открывалась вдоль оси и тогда превращалась в две половинки трубочки — вроде двух маленьких водосточных желобков. Эти желобки нужно было заполнить табаком. И тут требовалась большая точность, потому что если положить слишком много табака, то потом, когда нужно будет затолкнуть его в обертку из тонкой папиросной бумаги, он не уместится в ней и порвет бумагу. А если положить недостаточно, то весь табак потом просто высыплется из этой обертки.

Я думаю, что подпольщики выбрали мою бабушку в качестве связной по нескольким причинам: она всегда сидела на улице, и к ней просто было подойти, не вызывая подозрений, а кроме того, в ее разрушенном доме никто, кроме них, не жил и там не было привратника или сторожа. И по той же причине я сейчас думал, что, может быть, смогу оставить у них на несколько часов своего еврея.

Кстати, его звали Юзек, и потом я всегда называл его «пан Юзек», но свою настоящую фамилию он так мне и не открыл.

Когда я дошел до Театральной площади, то уже издали увидел, как бабушка достает что-то из кармана под одной из своих юбок — кажется, немецкие сигареты, что по двадцать злотых пачка. Она продавала сигареты разных сортов и держала их в разных местах — в разных карманах и тряпках под юбками и в том старом дедушкином пиджаке, который носила. Юбок она надевала много, одну на другую, как принято было в деревне.

— Доброе утро, бабушка, — сказал я.

Покупатель расплатился и ушел.

— Что, сегодня не учатся?

Я сказал, что меня выгнали, потому что я не приготовил уроки. Это была не совсем ложь, потому что уроки я в тот день действительно не приготовил.

Бабушка поверила.

— Ну так посиди немного со своей старой бабушкой, — сказала она.

— Нет, — сказал я, — я только случайно тут проходил и решил с тобой поздороваться.

Этому она не так уж поверила.

— А к дедушке ты можешь подойти?

Я сказал, что могу. Тогда она вытащила из какого-то кармана плоскую металлическую коробочку и велела мне передать ее дедушке. И добавила, что я тоже могу из нее угоститься.

— А что это?

— Ты же умеешь читать, так прочти.

Я прочел: «Сардины». Она погрозила мне пальцем:

— Я сказала «угоститься», но не съешь все сам. Запомни. Может, дедушка и не разберет, съел ты все сардины или нет, но я-то уж точно дознаюсь.

В этом она была как мама — всегда знала, когда я вру. Но в отличие от мамы щедро награждала оплеухами за любую ложь.

Мама рассказывала, что дедушка наказывал своих сыновей ремнем. Ставил на колени и лупил, и чем старше был мальчик, тем больше ему доставалось. А бабушка учила маму оплеухами, и чем старше становилась мама, тем сильнее были оплеухи. Но однажды мама сказала ей, что она уже женщина, и тогда оплеухи прекратились. Что это значит, что она уже женщина? Я тогда не понял, и мама сказала, что объяснит мне в другой раз. Но этот другой раз так и не наступил.

— До свидания, бабушка, — сказал я и поцеловал ее на прощанье.

Это была ошибка. Она сразу поняла, что я что-то замышляю. Из-за поцелуя. И ведь он мне в действительности не был нужен. Просто я ужасно обрадовался, что она занята на площади и я смогу привести к ним пана Юзека.

— Давай, иди, — сказал она, — нет у меня времени с тобой целоваться, иди уже, проказник ты эдакий!

— Я просто так поцеловал тебя, — сказал я. — Я ничего не имел в виду.

«Пока она вернется домой, — думал я, — нас уже там не будет. Дедушка — что он понимает? Я верю в Бога». Я уже тогда верил, что Бог предоставляет нам возможность делать добро или зло. Но мы должны выбрать.

Я шел рядом с ним и пытался смотреть вокруг, но не так, как смотрю обычно, а как будто вижу все его глазами. Я пытался по-новому увидеть всех этих людей. И парк, засыпанный белым снегом. И продавцов газет. И торговок из деревень с корзинами в руках. И женщин, вышедших погулять на солнышке с младенцами в колясках.

— А если бы ваша мама была жива, что бы вы сделали? — спросил я.

— Ты имеешь в виду, ушел ли бы я из гетто без нее? Нет, я бы не ушел. На самом деле мы с ней давно могли бы уйти. Еще до того, как началась депортация. Немцы называют это «умзиделн», переселение. Они переселяют нас на тот свет. Но одна польская семья в деревне готова была спрятать нас обоих. Мама отказалась из-за кашрута. Ты знаешь, что это такое?

Я не знал. Тогда он мне объяснил.

Помню, я тогда подумал: несчастные евреи! Как будто мало им тех бед, что валятся на них просто так, потому что они евреи, так они еще сами придумали себе разные запреты, которые затрудняют им жизнь. Из всего, что он мне объяснил, я уже раньше знал о запрете на свинину. У нас в школе ребята рассказывали, что немцы ловят евреев и заставляют их есть свинину. Я помню одного мальчика из младших классов, который сказал: «Я готов притвориться евреем, пусть меня накормят свининой». Но ему объяснили, что у него нет бороды и шляпы, как у евреев. А кроме того, потом его убьют.

— А из гетто не видна Висла, — вдруг сказал пан Юзек.

Я никогда не думал об этом. Я не мог себе представить, как это можно — жить без Вислы. Например, летом. Как бы я мог жить, если бы нельзя было ходить туда, сидеть на берегу и смотреть на пароходы. Я бы с ума сошел. Во время летних каникул я работал у пана Миллера, который сдавал напрокат весельные лодки. И когда не было клиентов, я мог немного погрести сам и прыгать в воду сколько угодно. И пан Миллер мне платил. Правда, и оплеухи давал тоже.

— Сколько тебе лет?

— Четырнадцать. Для большей безопасности я ношу с собой свидетельство о рождении, чтобы немцы не отправили меня на принудительные работы. Меня однажды чуть не отправили, не поверили, что я такой молодой.

— Да, я тоже был уверен, что тебе не меньше шестнадцати. И как же тебя тогда отпустили?

— Там был один полицейский, который знал меня по трактиру пана Корека. Я иногда работаю там.

Я рассказал ему, что этот трактир находится на Гжибовской, и объяснил, что я там делаю.

— А я, по правде говоря, до войны был студентом-медиком, — сказал он.

— И вы понимаете в медицине?

— Не так уж много. А почему ты спрашиваешь?

— Из-за дедушки, — ответил я.

На самом деле я имел в виду что-то другое. Я часто представлял себе, как я познакомлюсь с каким-нибудь врачом, но не так, как когда меня приводят к врачу, который одет в белый халат, и в комнате есть другие люди — моя мама, например. Нет, я представлял себе, что знаком с врачом, как знаком с другими обычными людьми, и могу задать ему вопросы о том, что меня беспокоило в то время. О том, что запрещали родители и ксендзы, — например, об онанизме. Но пану Юзеку я, конечно, этого не сказал.

Он купил себе сигареты и спички у одной женщины-инвалида, мимо которой я всегда прохожу, когда иду к дедушке и бабушке, потом вдруг показал на один из домов и сказал:

— Тут мы жили в гетто.

Я совсем забыл — ведь еще летом весь этот район был внутри гетто. Мои дядя и тетя получили еврейскую квартиру на Желязной, шестьдесят два, возле бывшего кинотеатра «Акрон». Мне даже достались игрушки, которые там были. Дядя и тетя позвали меня к себе и сказали, что я могу взять все, что хочу. Там была детская комната, а в ней двойная голубая полка, заставленная книгами и игрушками, некоторые были поломаны. И стояли две кровати. Похоже, там жили два брата, потому что девчоночьих игрушек я там не увидел. И вообще, все, что там было, в сущности, это три медведя и обезьяна. Я их не взял. Это могли быть игрушки маленького мальчика. Меня удивило, что книги были обычные, по-польски. И игрушки тоже, как у любого нашего маленького мальчика. И там не было ничего еврейского, ничего такого, что было бы написано другими буквами.

Между прочим, там я нашел книгу «Отверженные».

Каждый раз, когда я видел детскую комнату с двумя кроватями, я испытывал зависть. Я всегда хотел иметь брата или сестру. Но только чтобы это не были дети Антона.

Когда мы уже подходили к Мостовой, пан Юзек попросил свернуть направо, чтобы немного погулять по Старому городу. Я тоже любил гулять там. Когда я ходил навещать дедушку и бабушку, я тоже всегда делал в этом месте петлю.

Мы поднялись на мост Кербедза и постояли там, глядя на реку. Кое-где у берегов уже появился лед. Кататься на прогулочных катерах или на весельных лодках было уже нельзя, но день был так хорош, что, несмотря на снег на берегах и голые деревья, у меня возникло такое ощущение, что вот-вот появится какой-нибудь прогулочный пароходик и пройдет под мостом. Но прошли только два больших плота с грузом.

Было ужасно приятно стоять там и смотреть на текущую под мостом воду. Пан Юзек очень красиво выразил это. Он сказал: «Движение воды гипнотизирует человека. Движение воды и языки пламени». А потом спросил меня:

— Ты когда-нибудь был на берегу моря?

Я никогда не был на море. Из Варшавы туда довольно далеко ехать. Но мама обещала, что мы поедем на море после войны. Иногда я пробовал смотреть на Вислу так, чтобы не видеть противоположную сторону. Чтобы было как на море. Или как в туманный день. Я спросил пана Юзека, но он сказал, что это непохоже. Я помню его слова:

— Река — это река, а море — это море. У каждого своя красота, свой голос, свой запах. Я люблю море, и я люблю Вислу.

Я знаю также, почему эти слова врезались в мою память: до тех пор я никогда не думал, что евреи тоже любят Вислу.

Когда мы шли от моста, он спросил, как меня зовут. Я ответил. И объяснил, что мамина фамилия из-за Антона. А он сказал, что я могу называть его просто Юзек, но, как я уже говорил, фамилии своей не назвал. По сей день не могу понять, почему.

Дедушка сидел, как обычно зимой, внутри комнаты, у закрытой двери. Сидел и смотрел наружу сквозь стекло, которое бабушка перед уходом очистила от морозных узоров. Я никогда не мог понять, в самом ли деле он смотрит. Иногда, когда я подходил к нему, мне казалось, что он вообще никуда не смотрит и ничего не видит, хотя глаза у него открыты. Он сидел, время от времени постукивая своей палкой по полу, так что там уже образовалась вмятина. А иногда рисовал что-то пальцем на двери или на стекле, и его нижняя челюсть отвисала, как у столетнего старика, потому что бабушка, уходя, запирала его зубной протез в шкафу.

Когда мы вошли, он не сразу нас заметил, потому что говорил с кем-то вполголоса. Обычно он говорил со своей старшей сестрой или с одним из своих родителей. Если это была ссора, значит, он говорил с сестрой. Со своей матерью он говорил так, будто она сидит напротив него и он ей что-то рассказывает. Как-то раз я попытался понять его рассказ, но это оказалось невозможно. Сначала он говорил одно вполне логичное предложение, а потом продолжал про что-то совершенно другое. Например, он говорил: «Мама, эти сигареты можно выгодно продать, но этот немец не спускает воду, такой мерзавец». Это были просто куски из разных воспоминаний, которые случайно соединились у него в мозгу.

Когда он говорил со своим отцом, он обращался к нему «пан» или «пан отец». Некоторые люди и сегодня обращаются так к своим отцам.

— Дедушка, доброе утро, — крикнул я, потому что он был вдобавок ко всему немного глуховат.

Я показал ему коробку сардин, и он сразу же встал.

— Бабушка послала, — сказал я.

Мы вдвоем помогли ему добрести к столу и усадили его там. Я боялся, что ему будет холодно, потому что бабушка обычно берегла уголь для зимних вечеров, но в печи еще горели дрова, и в комнате было приятно.

Дедушка даже не обратил внимания на пана Юзека, как будто было само собой понятно, что я приду еще с кем-то. Я повесил плащ и шляпу пана Юзека на вешалку. Антон, когда рассказывал мне что-нибудь плохое о евреях, всегда упоминал, что они сидят дома в шляпах. Но я ему не верил. Правда, наши клиенты, трое братьев из гетто, обычно встречали нас в шляпах, но это было в подвале. Я не мог себе представить, чтобы кто-то зашел в свою или чью-нибудь квартиру и не снял шляпу. Я был уверен, что это одна из выдумок Антона, порожденная его ненавистью к евреям.

Я вынул из буфета полбуханки хлеба и кусок сыра и принес три чашки кислого молока, которое бабушка всегда заквашивала возле печи. Принес тарелки и накрыл на стол. Потом наполнил чайник водой, поставил на печь и подбросил несколько поленьев, чтобы вода быстрее закипела. Дедушка и бабушка не были подключены ни к газу, ни к электричеству. По вечерам они сидели при свете керосиновых ламп или свечей. Бабушка говорила, что не хочет иметь никаких дел с властями. А то еще начнут проверять счетчик и требовать денег. Но сегодня я думаю, что дело было не в деньгах, а в ее связях с подпольем.

Дедушка хотел отломить себе хлеба, но у него дрожали руки. Тогда он положил хлеб и только перекрестился и произнес положенную молитву, а я вынул из тайника ключ от маленького шкафчика и дал ему его зубной протез. И мы сели есть.

Только тут я понял, насколько пан Юзек голоден. Между одним глотком и другим он спросил, почему бабушка запирает дедушкины зубы. Я объяснил ему, что дедушка иногда ложится на кровать и засыпает с протезом во рту, и тогда он может подавиться. А когда он сидит в кресле или на своем стуле у двери, то играет протезом внутри рта, и протез может выпасть и сломаться, и ему нечем будет есть.

Вдруг дедушка застыл с поднятой вилкой в руке. Я надеялся, что это у него не случится и он не опозорит меня перед гостем. Потому что иногда ему случалось забывать, что он сидит за столом и ест, и тогда он вдруг вот так застывал с вилкой или ложкой на полпути ко рту, и все падало на него или на пол. Я быстро взял у него вилку и стал кормить его сам.

— Ты очень хорошо заботишься о своем дедушке, — заметил пан Юзек.

— Да, я привык.

А потом я засмеялся и сказал:

— Знай бабушка, что в ее квартире сидит еврей, она, наверно, протерла бы тут все лизолом.

Может быть, я не должен был это говорить, но я не удержался.

— Так сильно она ненавидит евреев?

— Да, — сказал я.

— И вся твоя семья?

— Не вся. Про дядю, который погиб, я не знаю. Дядя Владислав не ненавидит и не любит. Он просто зарабатывает на евреях. Но не на том, что он их выдает или шантажирует, — я сглотнул, — а на том, что он их прячет, понимаете? Это тот дядя, к которому я ходил сегодня.

— А твоя мама?

— Мама верит, что люди равны перед Богом. И неважно, во что они верят или не верят, как они одеваются и какие у них обычаи. Она вообще всегда говорит противоположное тому, что говорит бабушка.

— А твой отчим?

Я ответил:

— Больше он ненавидит только немцев. И, может быть, коммунистов. Мой отчим думает, что нам самим надо было выгнать коммунистов из Польши, если бы немцы этого не сделали. А евреев всех отправить в Палестину. Даже за наш счет. Потому что в одной стране есть место только для одного народа.

— А что с украинцами и белорусами, которые живут в Польше?

Я пожал плечами. Об этом я никогда не думал.

— Во всяком случае, они христиане, а не евреи, — сказал я.

— Они себя видят иначе, чем ты, — сказал пан Юзек. А потом спросил, что думает мой дедушка.

— Дедушка, — крикнул я, — что ты думаешь о евреях?

Я думал, что он вообще не поймет, о чем речь. Но он задумался и вдруг объявил:

— Евреи… вши… сыпной тиф…

Я удивился — оказывается, он читал немецкие объявления и даже запомнил их и сумел повторить. Иногда он вот так удивлял меня, когда вдруг выяснялось, что он хоть отчасти, но все-таки в курсе событий.

— Пан Юзек, вы еще голодны? — спросил я.

— А есть еще что-нибудь?

Вода закипела. Я поджарил яйца. И сам съел одно, хотя уже не был голоден. Уж очень вкусно было на вид. Дедушке я сделал мягкую яичницу с молоком и сам накормил его. Дедушка любил такую яичницу, потому что мог ее есть даже без зубов. По такому случаю я попытался вытащить у него изо рта протез, но он заупрямился и не хотел отдавать. «Ладно, — подумал я, — после еды».

Потом мы сидели и пили чай по обычаю дедушки и бабушки: откусывают от сахарного кубика и этот обломок кладут под язык. И тогда можно уже пить чай без сахара, все равно получается очень сладко. Мама и Антон пили таким же образом. И не из-за скупости, хотя поначалу этот обычай, возможно, родился из-за дороговизны. Но со временем он стал частью нашей церемонии чаепития. И тут сразу выяснилось, что пан Юзек тоже знаком с этим обычаем от своих родителей.

А потом дедушка начал скандалить. Он категорически отказывался вернуть зубы. Я пробовал его уговорить. И Юзек тоже пробовал. Но дедушка только стиснул губы и повернулся к нам спиной. А потом закрыл глаза и притворился, что ничего не слышит.

Юзек предложил оставить ему протез, пока мы сидим рядом. И тут я ему сказал, что решил пойти и поговорить обо всем с мамой, а он пусть останется здесь и подождет меня. Потому что я вдруг подумал, что будет лучше, если мама пойдет поговорить о нем с дядей и тетей вместо меня и сама все устроит. Никто кроме мамы не знал всей этой истории с еврейскими деньгами, и я был уверен, что она сразу поймет, почему я хочу устроить пана Юзека, и поможет мне убедить дядю.

И тут вдруг выяснилось, что пан Юзек вообще не верит в мои планы.

— Мне было очень приятно с тобой, Мариан, — сказал он. — Может быть, потому, что мы вместе бежали от облавы, а потом ты вернулся ко мне и не привел с собой вымогателей. А еще до этого я несколько раз видел тебя в костеле. Поэтому я на миг соблазнился и подумал, что пойду с тобой к твоему дяде. В такой прекрасный день хотелось рискнуть и поверить в кого-то. Но сейчас я думаю обо всем этом уже спокойно, без тревоги, не как тогда на улице, и мне кажется, что в твоем плане нет логики. Я хотел сказать это еще раньше, но отложил — подумал, что ничего плохого не будет, если я пойду с тобой сюда, посижу немного в доме твоего дедушки и обдумаю, что делать дальше.

— И что же вы надумали?

— Прежде всего попробую плохой адрес.

— Но почему? Почему вам не пойти со мной? Я поговорю с мамой, и все устроится. Мой дядя прячет у себя евреев за деньги.

— Хорошо, допустим, я соглашусь. Что ты скажешь маме? Просто объявишь, что встретил на улице еврея и хочешь, чтобы она поговорила о нем со своим братом?

Я кивнул.

— И ты думаешь, что после этого она тут же пойдет к нему просить, чтобы он взял к себе этого случайного еврея с улицы и спрятал в своем доме? Чтобы она сделала это под свою ответственность? Обычно тот, кто прячет евреев, получает их через кого-то надежного, кому он доверяет. Бывает ведь и так, что для виду просят укрытия, а потом начинают вымогать деньги или доносят немцам. И еще один вопрос все время крутится у меня в мозгу. Извини, но мне это кажется очень странным: почему ты вообще так стараешься мне помочь?

Я не знал, что ответить.

— А если твоя мама посоветуется с твоим отчимом и он приведет полицейских? А если твоя бабушка вернется в твое отсутствие и подумает, что в дом проник воришка? Нет, все это слишком опасно.

И он поднялся, собираясь уйти.

— Бабушка возвращается поздно, только после полудня, — сказал я в отчаянии.

Но он уже не обращал внимания на мои слова.

— Во всяком случае, большое спасибо тебе, Мариан. Я хотя бы вкусно поел. Ксендз, который меня прятал, экономил на каждом куске хлеба.

Он снова улыбнулся.

Езус Мария, я не хотел, чтобы он уходил! Ни в коем случае!

И тогда я решил рассказать ему правду. Хотя бы частично. И попросил его присесть на минуту, потому что я хочу ему кое-что объяснить. Он сел и посмотрел на меня с любопытством. И тогда я рассказал ему, как шел рано утром по улице и встретил Вацека и Янека. Я объяснил, что иногда ходил с ними, но никогда до этого не вымогал деньги у евреев. Даже не знал, как они это делают. До того раза. А в тот раз зачем-то потащился за ними. Ведь я думал, что они все равно это сделают, пойду я с ними или не пойду. Я рассказал про этот соблазн — как мне хотелось, чтобы у меня было на что купить себе что-нибудь, не выпрашивая деньги у отчима. И как мама поймала меня с деньгами. И под конец сказал, что эти деньги до сих пор у нас, у мамы, и я хочу, чтобы он их забрал или хотя бы согласился, чтобы мы платили за него дяде, пока эти деньги не кончатся.

Я не помню, когда еще я говорил так много. Я говорил и говорил, пока у меня не кончились слова. Он сидел и думал. А мой дедушка все время стучал пальцем по столу: тик-так — и перерыв, тик-так — и перерыв.

— И ты думаешь, что твоя мама возьмет на себя эту ответственность — поместить меня в доме своего брата?

Я пожал плечами.

— Хорошо, — сказал он. — Иди попробуй.

Наконец они вернулись. Пан Корек посмотрел на меня и сказал:

— Твоя мать рекомендует молодого еврея, отец которого был другом ее отца. И он готов также уплатить. Это хорошо, мы нуждаемся в деньгах.

Пан Корек понимал, что я знаю о подполье.

Скажу сразу, чтобы было ясно: у нас в Польше было в то время два подполья, которые действовали против немцев, — Армия Крайова и Армия Людова. «Зеленые» и «красные». Националисты и социалисты. Антон считал, что Армия Крайова — патриоты, а Армия Людова — коммунисты и враги. Что точно, так это что Армия Крайова хоть и воевала против немцев, но вдобавок ненавидела евреев. Она даже выдавала их немцам или убивала в лесах, когда молодые евреи по ошибке приходили туда, чтобы присоединиться к партизанам. Правда, не все из Армии Крайовой выдавали или убивали евреев, хотя таких было и много. А с другой стороны, и в Армии Людовой не все любили евреев. Но они, во всяком случае, вели себя с ними порядочно.

По этому вопросу — о двух подпольях — мама и отчим никогда не могли прийти к согласию. Как и по вопросу о евреях. Мама и пан Корек поддерживали Армию Людову. Я, мой отчим и бабушка были сторонниками Армии Крайовой. Но деньги у того еврея я взял не из-за этого. В том, что касалось отношения к евреям как людям, я был на стороне мамы. И только в одном соглашаемся с Антоном и бабушкой: что нам не нужно столько евреев в Польше, пусть едут в свою Палестину.

Когда мы вышли, мама сказала, чтобы я не беспокоился, она не выдала меня. А потом велела известить пана Юзека о мнимом знакомстве его отца с моим дедушкой. Она рассказала пану Кореку, что отец пана Юзека и мой дедушка интересовались старыми книгами. И якобы дедушка покупал у его отца редкие книги для своей библиотеки. А затем, немного поколебавшись, объяснила мне, где лежат деньги того еврея и сколько нужно из них взять, чтобы уплатить пану Кореку за месяц вперед. Потому что она сама должна немедленно бежать обратно на работу.

Я даже загордился оказанным доверием.

— А сколько нужно оставить, чтобы потом уплатить дяде Владиславу?

Мама даже рассердилась.

— Там есть достаточно, — резко сказал она. — Но если пан Юзек сможет оставаться у пана Корека, мы не отдадим эти деньги моему брату.

Мама дала мне на дорогу, и я поехал домой взять деньги для пана Корека. Сначала я думал оставить школьный ранец дома, но потом решил снова надеть его. Потому что мальчик со школьным ранцем вызывает меньше подозрений. А ведь мне еще придется идти с паном Юзеком от дедушки в трактир.

Я вдруг начал рассуждать, как настоящий подпольщик.

Когда я уже шел по Мостовой, я вдруг испугался, что не застану там пана Юзека. А вдруг он передумал и ушел?! Но он был на месте. Сидел за столом и читал дедушке газету. Точнее, переводил ему немецкую газету. Я рассказал ему про пана Корека и сказал, что потом, если захочет, он сможет перейти к моему дяде. Но я не стал ему говорить, как дядя любит деньги. Что бы там ни было, он все же мамин брат, и я должен хранить честь семьи. Он сказал, что история, которую придумала мама, недалека от истины, потому что его отец действительно занимался старыми книгами, но это было еще перед Первой мировой войной. С этими словами он надел плащ и взял свою шляпу. И вдруг мы оба вспомнили — зубы!

Мы не могли уйти, не забрав у дедушки его протез. А дедушка по непонятной причине упрямо отказывался его вернуть. Может быть, он просто не хотел, чтобы мы ушли и оставили его одного. Обычно его удавалось убедить. Иногда на это уходило немного больше времени. Проблема возникала только вечером, когда он не хотел ложиться спать.

Но тут он заупрямился всерьез.

И мы не могли уйти.

Мы пробовали его уговорить. Но ничего не помогало. Тогда я сказал пану Юзеку, что нужно сделать что-нибудь такое, что его удивит. Очень сильно удивит. Потому что тогда он открывает рот, как изумленный ребенок, и можно выхватить у него зубы. И не нужно бояться, что он укусит, потому что он на все реагирует очень медленно. Всякое движение занимает у него много времени. Каждое движение, каждый шаг, каждое произнесенное слово. Когда ему приходит в голову какая-нибудь мысль, можно успеть три раза прочесть «Отче наш», пока он объяснит, что надумал.

— Как же вы его удивляете? — спросил пан Юзек.

— Мы вдруг подпрыгиваем перед ним, — сказал я. — Или, например, я становлюсь на голову и начинаю махать ногами. Смотря кто дома. Антон просто хватает его вдруг в охапку и поднимает на воздух.

Я на мгновение поколебался, сказать ли ему о бабушке, и не сдержался.

— А бабушка, — добавил я, — делает иногда что-нибудь грубое.

Он хотел, чтобы я рассказал ему, но я уже передумал. Потому что бабушка разом задирала все свои юбки и поворачивалась к дедушке задом, и тогда я выхватывал у него изо рта протез. Чик-чак!

Пан Юзек осмотрел комнату и сказал:

— Мариан, у меня есть идея.

Рядом с дверью, в углу, стоял бабушкин зонтик. Юзек взял его и подошел к дедушке. Мне он велел быть наготове. Я не понимал, что он собирается сделать, но был наготове. И тут он вдруг быстро раскрыл зонтик прямо перед дедушкиным лицом. И дедушка действительно изумился. От удивления он открыл рот, и я выхватил у него протез. Мы были свободны.

С дедушкой все получалось хорошо, если только он не приходил в себя. Но когда он вдруг становился прежним, а мы как раз в это время вытворяли перед ним что-то нелепое или вели себя с ним, как с ребенком: вталкивали ему кашу в рот, или насильно раздевали, чтобы уложить спать, или пытались вынуть у него зубы, — если он в эту минуту приходил в себя, его глаза становились проницательными и умными, как раньше, и он смотрел на нас, как будто мы сошли с ума: что мы с ним делаем, как нам не стыдно? И тогда я больше всего на свете хотел провалиться сквозь землю.

Иногда он приходил в себя всего на несколько минут, но иногда на часы. А случалось, что и на несколько дней. Как будто вообще не был болен. Или на целую неделю. Иногда даже на несколько недель. И только удивлялся, куда пропало его время. Ведь он всегда возвращался точно к тому моменту, когда потерял рассудок в предыдущий раз. А все, что было посередине, для него как будто не существовало. Беспамятство могло продолжаться несколько дней, неделю, даже несколько недель. А потом он опять словно пробуждался, смотрел вокруг и удивлялся, что прошло столько времени, а он и не почувствовал ничего. И начинал задавать вопросы о войне и о нашей жизни.

Но я не могу забыть, как мы однажды выхватили у него зубы, я и бабушка, ее способом, и тут он вдруг пробудился, посмотрел на нас и сказал бабушке:

— Что ты делаешь? Как тебе не стыдно? Ведь Мариан стоит рядом. А ты что делаешь со мной, Мариан? Как ты вообще смеешь? Немедленно верни мне протез! Иди домой и не возвращайся, пока я не поговорю с твоей матерью.

Я привел пана Юзека к пану Кореку. И пан Юзек сразу ему понравился. Пан Корек даже пообещал, что спустит вниз ящик с книгами, который у него стоит на чердаке, — может быть, пан Юзек найдет там что-нибудь интересное для чтения.

Я отдал пану Кореку деньги и пошел домой.

И она буквально влюбилась в пана Юзека. Он сидел с ней каждый вечер допоздна. Когда она делала сигареты, он пытался помочь ей, но бабушка сразу поняла, с кем имеет дело, и после этого он просто сидел с ней, когда она работала, и рассказывал ей разные истории. Дело в том, что он был не просто левша. У него обе руки были левые. Поначалу он делал отчаянные попытки помочь бабушке в изготовлении сигарет. Я думал, что он научится за несколько дней. Но когда я пришел туда в конце недели, ничего не изменилось. То у него вываливался табак, то рвалась бумага, то сигарета получалась пустая и смешная. А иногда трубочка вообще не закрывалась или застревала палочка, которой проталкивают табак, — что на самом деле вроде бы невозможно, но с ним и такое могло случиться.

Очень смешно было также, когда он курил. Прежде всего, ему никогда не удавалось прикурить сигарету от первой спички — либо спичка гасла, либо сигарету вдруг окутывало пламя. А раскуренную сигарету он держал так и пепел с нее стряхивал таким смешным движением, что мы с бабушкой старались не смотреть друг на друга, потому что стоило нам встретиться взглядом, и мы взрывались громким хохотом. Но пан Юзек не был глуп, и он не сердился. Его тоже смешило то, над чем мы смеялись, и он действительно не обижался, так что к концу его пребывания у бабушки она уже в открытую смеялась над ним — но добрым, дружеским смехом.

Дядя Владислав смог принять пана Юзека только в следующее воскресенье. Это значит, что ему пришлось оставаться на Мостовой почти две недели. Но бабушка не возражала. А в конце второй недели я с вечера пошел к ней ночевать, чтобы Антон не задавал вопросов, когда мы с мамой вдруг пойдем туда раньше, чем обычно. Мы сговорились с мамой, что она придет к бабушке прямо из костела, после того как Антон уйдет домой. Она придумала, что скажет ему, будто идет навестить свою подругу Ванду. Все это выглядело вполне логично.

И вот в тот вечер я сидел у стола в бабушкиной квартире и слушал, как дедушка разговаривает с Юзеком о евреях. Когда мы кончили есть, я убрал посуду и сел наполнять сигареты. Я уже говорил, что в этом деле я был настоящим специалистом. Бабушка пригласила пана Юзека посидеть с нами. Он рассказал, как прошел сегодняшний день у дедушки, а потом она попросила его рассказать, как он учился на врача.

— Еврею нелегко было поступить в университет, — сказал он. — Только десятая доля студентов могли быть евреями. А на деле принимали даже меньше. Из-за таких трудностей поступали только самые способные. А потом остальные студенты им завидовали и даже ненавидели их, потому что они очень хорошо учились.

И он рассказал нам, как студенты-националисты привязывали бритвы к палкам и шли «резать еврейских умников». Впрочем, сам он не страдал от этого, потому что никто не подозревал в нем еврея.

— Я бы тоже не заподозрила такого молодого и симпатичного молодого человека, как вы, — вдруг сказала бабушка, которая была специалистом в таких вопросах.

Мы выждали, пока пану Юзеку удалось закурить, а потом бабушка заговорила снова.

— Если бы евреи послушались нас и уехали в свою Палестину, всего этого бы не было.

Под словом «нас» она имела в виду польских антисемитов.

— Да, среди евреев есть такое движение, — сказал пан Юзек, — оно называется «сионизм» и действует именно в этом направлении, но, по моему мнению, из этого ничего не выйдет. Евреи будут и дальше скитаться из страны в страну, пока все эти проблемы национальности и религии не перестанут волновать людей. Нет, я уверен, что евреи не в состоянии создать нормальное государство, как, к примеру, Польша, или Голландия, или Франция. Вы только представьте себе армию из евреев.

И мы все рассмеялись.

Я все же выступил в защиту евреев.

— Но ведь были же евреи-солдаты в армии, — сказал я. — И был даже полковник-еврей, Берек Иоселевич, который вместе с Костюшко защищал Варшаву от русских.

Пан Юзек удивился, что я знаю это имя. А я его знал из-за мамы, которая недавно читала мне книгу о нем, после того как рассказала мне правду о моем отце. Может быть, она хотела облегчить мне шок от этой правды, показав, что в Польше были такие евреи, которые внесли свои вклад не только как писатели, врачи и адвокаты или как ученые и финансисты, но и как военные.

Но бабушка продолжала свое:

— А я вам говорю, что это им наказание за то, что они распяли Иисуса.

— Но это не евреи, а римляне его распяли, — сказал пан Юзек.

— Это правда? — спросил я.

— Ну смотри, — сказал пан Юзек. — Началось все с еврейской знати того времени, в их глазах он был бунтовщиком, что-то вроде коммуниста, и они потребовали от римлян его казнить. А у римлян в те времена казнь путем распятия была как в наши дни виселица. Так что распяли его все-таки римляне.

Бабушка пожала плечами.

— Тогда почему же евреев всюду преследуют? — спросила она.

— Таков удел любого меньшинства во всех странах, — сказал пан Юзек. — Всегда, когда случается беда вроде безработицы, нехватки жилья или даже эпидемии, меньшинство тут же превращается в козла отпущения.

Он говорил терпеливо, как учитель или как наш ксендз. Но какие-то его прежние слова не давали мне покоя, и я спросил:

— А как это понимать, что вопросы национальности или религии не будут больше волновать людей?

Бабушка тут же присоединилась.

— Так говорят коммунисты, — сказала она.

— Не совсем, — возразил пан Юзек.

— Но ведь они говорят: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Разве не правда? — настаивала бабушка.

— Правда, — согласился пан Юзек.

— Значит, вы коммунист? — спросила бабушка.

— Нет, — ответил он.

— Так вы верите в Бога?

Он немного подумал и сказал, что верит. Я вздохнул с облегчением. В конечном счете ведь Бог евреев — это и наш Бог. Но он продолжал все осложнять:

— Я верю, но не в того Бога, что в костеле или синагоге, а в абстрактного.

Он посмотрел на меня, как будто хотел убедиться, понял ли я, о чем он говорит. Я не понял, но не переспросил.

— Философское божество, — сказал он, как будто оправдываясь, — это что-то такое, от чего мы все составляем малую часть.

Я снова не понял и не думаю, что бабушка поняла, хоть она и покачала головой. Потом она спросила:

— А такой Бог может услышать, когда Ему молятся?

Он опять немного подумал и сказал:

— Я не уверен. Но точно знать нельзя. Я вообще не думаю, что Бог может заниматься каждой мелочью. По крайней мере не тот, в которого верю я. И тем не менее кто знает…

Потом они заговорили о дяде Владиславе, к которому мы собирались его назавтра перевести, и бабушка сказала что-то о «домах, которые вернули нам немцы», после того как депортировали евреев из части гетто.

Пан Юзек сказал:

— Это неправильно — говорить «вернули». Большая часть этих домов всегда принадлежала евреям, пани Реймонт.

— Да, — сказала бабушка, — но откуда евреи взяли деньги, чтобы купить эти дома?

Она имела в виду то, что всегда говорят антисемиты, — что евреи «пьют нашу кровь».

Пан Юзек сказал:

— Если бы король Казимир Великий не впустил евреев в Польшу, она никогда бы так не расцвела в экономике и промышленности, как это произошло при них, пани Реймонт.

Бабушка возразила:

— Он впустил их только потому, что для христиан заниматься торговлей ниже их достоинства.

Странно, что при этом она не вспомнила о самой себе. Ведь она как раз занималась торговлей. Но пан Юзек сказал только:

— Он впустил их заниматься торговлей, потому что поляки не умели тогда ни читать, ни писать, пани Реймонт. Но с тех пор все изменилось. Мариан рассказывал мне, что вы сами очень преуспеваете в этом деле.

— Но что ни говори, евреи всегда были готовы все продать и работать задешево и этим отнимали у нас заработок, — не сдавалась бабушка.

— Если бы не евреи, которые подняли здесь экономику, пани Реймонт, то у вас вообще не было бы заработка, как его и поныне нет во многих отсталых странах. Вы ведь наверняка об этом знаете.

И тут бабушка сказала, что она хочет спать. А я подумал, что хорошо, что мы завтра забираем его отсюда. Но может, он потому и позволил себе говорить таким образом и к тому же добавлять каждый раз это «пани Реймонт», что собирался назавтра уйти? Тогда это не очень осторожно с его стороны — что мы будем делать, если ему придется снова вернуться сюда на какой-нибудь переходный период, а бабушка не согласится принять его из-за этого спора?

Пан Юзек спал на дедушкиной половине комнаты, на матраце у ног дедушкиной кровати. Я, когда ночевал у них, спал с бабушкой в их большой двуспальной кровати. Я лежал там в ту ночь и думал о том, что сказал пан Юзек по поводу молитвы, и я помню, что жалел его. И если мой отец думал так же, как он, я жалел и отца. Ведь если Бог не может услышать твою молитву, как же ты тогда одинок…

Я был уверен, что никогда не откажусь от молитвы и от веры и никогда не перестану ходить в костел. Пусть пролетарии соединяются себе сколько им угодно — я всегда останусь поляком и всегда буду уважать наш польский флаг. И никакой другой. И уж точно не красный. Флаг у меня всегда связывался с дядей Ромеком, потому что он держал этот флаг над собой в том самоубийственном бою нашей конницы с немецкими танками. Когда я рассказал эту историю пану Юзеку, он сказал, что, по его мнению, не стоит приносить жизнь в жертву чувству чести.

За завтраком, вопреки моим опасениям, бабушка и пан Юзек были как пара голубков. Он очень польстил бабушке, сказав, что хоть она женщина необразованная, но то, что у нее в голове, стоит всех университетов — много жизненной мудрости, много интуиции и понимания людей и много здравого смысла. А потом добавил:

— И кроме того, вы красивая женщина.

Бабушка слушала с гордостью.

Я вспомнил, что она говорила о нем вчера, и подумал, что они обменялись комплиментами. Сам я никогда не думал о бабушке как о красивой женщине. Красивой в моих глазах была мама, бабушка же для меня была старуха, бабка. Но когда я подсчитываю сегодня, то с удивлением понимаю, что бабушке было тогда лет сорок пять. Ну, не больше пятидесяти. У нее, правда, не было свидетельства о рождении, но в те времена первый ребенок обычно рождался, когда женщине еще не было двадцати. Бабушка только одевалась как деревенская старуха.

Что это — женщина сорока пяти — пятидесяти лет? Многие женщины в таком возрасте кажутся мне сейчас красивыми. Включая мою жену. Правда, пан Юзек был намного моложе, чем я сегодня, — может быть, лет двадцати пяти. Но возможно, бабушка действительно казалась ему красивой, хотя тогда я думал, что он просто хочет доставить ей удовольствие и не более того.

И еще я думал, что после знакомства с паном Юзеком бабушка изменит свое мнение о евреях. Нет, она не изменила. Но после того как мы забрали его оттуда, она не стала чистить комнату лизолом.

Мы сидели на скамейке и смотрели на Вислу и на плоты на ней, и пан Юзек говорил о конце войны. А потом он заговорил о конце всех войн.

— Однажды прибудут на Землю враги с другой звезды, — сказал он, — например, с Марса, и тогда вдруг все люди почувствуют себя детьми одной планеты и Земля превратится в их общую родину.

— После Первой мировой войны мы были так уверены, что это последняя война, — сказала мама. — Кто бы мог подумать…

Он называл маму «пани Анеля», а не «пани Скорупа».

— Только существа с Марса могут нас объединить? Вы говорите серьезно?

— Нет, — сказал пан Юзек, — это кончится еще до того. Должно кончиться. И тогда на уроках истории будут рассказывать о нашем времени как о чем-то странном, чего просто невозможно понять. Одно только бессмысленное кровопролитие и страдания…

— Помоги нам Бог, — вздохнула мама.

И вдруг он стал читать на память стихи — стихи о весне и мире. И я увидел, что у мамы в глазах стоят слезы. Я подумал, что она, наверно, вспоминает моего отца. Потому что Антон стихов наизусть не знал.

Сегодня я думаю, что значительная часть ненависти Антона к коммунистам и евреям и вообще ко всему, что связано с книгами, шла от ревности к моему отцу. Правда, отец давно уже умер, но Антон, как видно, чувствовал, что в мамином сердце он все еще жив. А он очень ее любил. И я, который так упрямо не хотел, чтобы он меня усыновил, только подливал масла в огонь.

Мы поднялись со скамейки. Мама снова взяла пана Юзека под руку, а я пошел рядом с ней с другой стороны — и тут мы встретили Антона. Что он здесь делал? Почему не пошел домой, как мы рассчитывали? Понятия не имею. Но он увидел нас и остановился как вкопанный. Я видел, как его лицо бледнеет и становится страшным. Я видел, как сжимаются его огромные кулаки. Мама тоже по-настоящему испугалась. Только пан Юзек не понял, что происходит. Я шепнул ему. Мама бросила нас, подбежала к Антону и быстро сказала ему что-то на ухо. Антон смерил пана Юзека взглядом и ничего не сказал. Мама взяла было его под руку, но он оттолкнул ее. Потом, однако, она все- таки взяла его под руку, и вот так — мы с паном Юзеком впереди, мама с Антоном позади — мы пошли на Желязну к дяде Владиславу.

Мы с паном Юзеком вошли во двор, пересекли его и поднялись по деревянным ступеням в квартиру дяди, не опасаясь привратника и его жены, потому что они были компаньонами дяди в деле укрывания евреев, а также в других делах вроде махинаций с иностранной валютой. Я завел пана Юзека через кухонную дверь, и тетя Ирена отвела его прямо в маленькую комнатку, где ему предстояло жить, а меня отправила домой.

Но я боялся возвращаться. Я дошел до Театральной площади, но бабушки там не было. Я очень испугался и поспешил к ним на Мостовую. Но оказалось, что я беспокоился напрасно. Под влиянием пана Юзека бабушка перешла на новый распорядок дня и теперь решила не идти на площадь после полудня. Она заварила мне чай, и мы сидели и разговаривали. Конечно, зашла речь и об Антоне. Я рассказал ей, что он нас увидел. Она ничего на это не сказала. Только несколько раз покачала головой, как будто заранее знала, что теперь произойдет.

— Что он сделает, бабушка?

Она не хотела гадать.

— А что будет с мамой?

Бабушка не знала, что ответить. А может быть, знала, но не хотела говорить.

В конце концов я пошел домой. Пошел с тяжелым сердцем. Насколько я помню, впервые с тех пор, как мы начали жить с Антоном, я боялся, что он будет бить маму. Я думаю, это то, что бабушка собиралась сказать и не сказала. О себе я на самом деле не беспокоился. Все равно все произошло по моей вине. Если он ударит маму, думал я, я просто убью его. Возьму нож и пырну его ночью.

Уже на лестнице я услышал крики, а ведь они вернулись домой не меньше чем за два часа до меня.

— У всех женщин голова работает одинаково! — кричал он.

А мама кричала:

— Тебя съедает ревность, вот и все!

А Антон в ответ:

— Представь себе, на свете есть вещи поважнее этого!

— Что же именно?

— Доверие, уважаемая пани, то, что называется доверием!

Я уже подошел к двери и тут услышал, как мама тихо говорит ему:

— Я знаю тебя не со вчерашнего дня и знаю, что ты понимаешь, что Мариан должен был искупить свою вину.

Она рассказала ему!

Они не заметили, как я вошел. Антон держал маму за руки и сильно тряс ее. Я не знал, значит ли это, что он ее бьет. Не знал, достаточно ли этого, чтобы я его убил, или он должен действительно поднять на нее руку. И я не понимал, бил ли он маму до моего прихода. У нее на лице не было никаких признаков. Чтобы соседи не слышали их ссоры, они закрыли все окна в нашей квартире, но, похоже, это не очень помогло. Антон был бледный как стена, а мама красная, с растрепанными волосами.

— Немедленно оставь ее! — закричал я.

Тут они увидели меня. И мама сказала:

— Не вмешивайся. Это не твое дело.

Подумать только — она еще защищала его!

Я никогда не видел маму в таком состоянии. Антон отпустил ее, схватил меня и отвесил мне ту еще затрещину. У меня искры посыпались из глаз.

Мама закричала:

— Кто говорит о доверии?! Как ты посмел поднять на него руку?!

Антон огрызнулся:

— Он уже мужчина, и отныне я буду его воспитывать, а не ты!

И повернувшись ко мне, сказал:

— Ты не будешь ставить под угрозу всю семью, понял? И если ты еще раз заведешься с каким-нибудь евреем, уж я тебе покажу!

— Ты мне не отец! — крикнул я.

Антон бросил на меня мрачный взгляд и процедил:

— Твое счастье, что твоего отца нет здесь…

И вышел из комнаты.

Езус Мария, она и это рассказала ему! То, что он сказал сейчас, он сказал не просто так. Я посмотрел на маму. И она кивнула.

— Прости, Мариан, я рассказала ему, что ты знаешь о своем отце. Я должна была. Иначе…

Что иначе?! Этого она мне так никогда и не сказала, хотя я продолжал допытываться многие годы после этого.

Но тогда это меня просто убило. Его пощечина — и предательство мамы.

— Я ухожу из дома, — сказал я.

— Куда? Куда ты пойдешь?

— Пойду жить к бабушке и дедушке. И не вздумайте ступить на порог их дома, пока он не извинится.

Я пошел в свою комнату и сложил несколько самых нужных вещей в свой старый школьный ранец. Мама пошла следом за мной и стала меня уговаривать. Она сказала, что Антон очень рассердился и, по существу, справедливо. Мы должны были с самого начала все рассказать ему.

— Он не позволил бы нам помочь пану Юзеку, — сказал я. — Он сказал бы, что это слишком опасно.

Мама не ответила. Она знала, что я прав.

— Не уходи, Мариан, не делай глупостей. Ты же знаешь, что Антон не извинится. Тем более немедленно.

— Это не только из-за пощечины, — сказал я.

— Я знаю. Но у меня не было выхода.

Сейчас, когда он знал и когда мы оба знали, я не мог вынести его присутствия. Я вышел, хлопнув дверью.

По правде сказать, мне хотелось плакать.

Дядя открыл мне дверь и завел меня прямо в кухню. Он всегда заводил меня туда, когда хотел поговорить со мной наедине. Дядя сказал, что был у нас дома, и спросил, что случилось с мамой и Антоном. Я удивился. Не в его обычае было приходить к нам. Он, видимо, почувствовал мое удивление, потому что тут же объяснил:

— Ваш еврей хочет вернуться в гетто и готов уплатить полную цену тому, кто его туда переведет. Я подумал, что Антон…

Он не должен был знать о ходках Антона с контрабандой. Опять мама рассказала?

До этого дня я никогда не слышал о еврее, который по своей воле хотел бы покинуть надежное укрытие и вернуться в гетто, да еще в такое время.

— Он прямо сейчас хочет вернуться?

Я не мог поверить.

— Ты что, не знаешь, что еврейские парни возвращаются в гетто, чтобы сражаться с немцами? Наш привратник рассказал мне о еще одном таком. Но я не об этом хотел с тобой поговорить, а о твоей матери. Она не пошла на работу, сидит дома и плачет, а Антона нет. Он был сегодня в трактире?

— Нет, его не было, — сказал я.

Я вдруг начал беспокоиться за маму. Я уже все простил ей. И я не знал, радоваться ли тому, что Антон исчез. Я решил, что нужно вернуться домой.

— Они поссорились, — сказал я. — Они поссорились из-за пана Юзека, потому что Антон встретил нас вчера, когда мы шли сюда. — И немного подумав, добавил: — Мама с паном Юзеком шли под руку. Для маскировки, понимаете.

Дядя засмеялся.

— А почему ты перешел спать к бабушке?

Я рассказал ему о затрещине Антона.

— За что он тебя? — спросил он.

— Чтобы не вмешивался, — сказал я.

— Я говорил этой дуре, что нужно все рассказать Антону. Бабушка тоже сказала, что добром это не кончится. — Он смерил меня взглядом и добавил: — Во что ты втравил свою мать, эх ты…

Оказавшись под территорией гетто, мы перестали слышать шум автомашин и трамваев. Наверху царила тишина. Даже выстрелов не было. Пан Юзек глянул на часы и сказал, что уже половина одиннадцатого. Я сказал, что осталось идти час-полтора. Это потому, что мы шли медленно. С Антоном мы проходили всю эту дорогу меньше чем за два часа, даже с грузом на спине. Но мы с ним были уже натренированы.

И вдруг мы услышали наверху странный шум. Это не был шум от автомашин. Он приближался и нарастал. Мы стояли и слушали. А потом пан Юзек сказал:

— Это танк!

Я уже рассказывал ему о танках и броневиках, которые вошли в гетто. Но теперь пан Юзек сам, собственными ушами, услышал грохот танка. Он прошел буквально над нашими головами. А потом послышался шум второго. Или, может быть, это был броневик, потому что звук был немного иной. А потом еще. И еще. И снова наступила тишина.

Мы двинулись дальше, и пан Юзек вдруг сказал с какой- то странной радостью в голосе:

— Они воспринимают нас всерьез! Они посылают против нас танки! Они воспринимают наше восстание всерьез!

Он радовался, хотя, как и я, знал, что евреи не могут победить. Они могли только проиграть. И с приходом танков проиграть быстрее, чем без них.

А потом мы услышали над собой четкий стук солдатских сапог. Мы были уже под Лешно, а над нами шли в гетто немецкие солдаты. Шли с песней, в ногу, как на параде. Они промаршировали над нашими головами, и тут раздались два сильных взрыва. Пан Юзек на мгновение испугался, а потом начал смеяться как безумный, потому что наверху послышались крики. Крики раненых и проклятия по-немецки. И беспорядочные выстрелы. Стреляли из винтовок и пулеметов, а может, и из автоматов. Потом выстрелы затихли, и мы опять услышали перестук сапог, но теперь уже не в ногу и без песен. И откуда-то издали донесся вой сирен скорой помощи.

Мы опять сели отдохнуть. Прежде чем сесть, пан Юзек взял у меня фонарь и осветил доску. На ней была цифра семь.

— Сколько всего этих «станций»? — спросил он.

— Четырнадцать, — сказал я, — и Антон говорил, что это число остановок на пути страданий Иисуса.

И тут пан Юзек вдруг сказал странную вещь. Он спросил:

— Как ты думаешь, Мариан, что делал бы Иисус, если бы оказался сейчас в Варшаве? Решил бы вернуться и присоединиться к восставшим?

Я не знал, что ответить, а он продолжал спрашивать:

— Он пришел бы, зная, что его распнут вторично, как ты думаешь?

Мы сидели в темноте, чтобы сберечь батарейки фонарика, и пары канализации разъедали нам глаза. Я опять не знал, что ответить, и тогда он задал мне третий вопрос:

— По-твоему, Иисус смог бы простить немцев?

На этот раз я мог ответить, и я даже помню, что ему сказал. Такое действительно нельзя простить, и, по-моему, даже Иисус не смог бы. Но был еще один вопрос, который многие люди повторяли во время войны: «Где Бог и как Он позволяет, чтобы происходило такое?»

И я задал пану Юзеку этот вопрос.

— Мариан, — сказал он, — многие евреи тоже спрашивают: где же Бог? Но Бог не действует, как люди. Это люди считают, что за преступлением обязательно последует наказание и всякий грех влечет за собой воздаяние. Так им говорят их понимание и их логика.

— Что же, убийцы вообще не будут наказаны? — спросил я.

— Нет. Они будут наказаны, — ответил он, — но не так, как это представляют себе люди.

— А как можно наказать иначе?

— А ты представь на минуту, что второе поколение — их дети — в конце концов узнают, что их родители были палачами и убийцами. Может, это и будет частью божьего наказания.

На мой взгляд, это не выглядело наказанием. А может, их дети вообще никогда ничего не узнают. По-моему, наказание должно быть ощутимым. Например, если бы разрушили их страну. Конечно, при этом опять погибнут дети и вообще многие люди, совершенно не виновные в том, что происходило сейчас в Варшаве. Но то наказание, которое упомянул пан Юзек, показалось мне просто смехотворным в сравнении с тем, что сотворили немцы с евреями и с нами.

Впрочем, сейчас меня больше тревожил сам пан Юзек. Он тяжело дышал. И все чаще спотыкался. Я сидел и думал, можно ли уже вставать или дать ему еще отдохнуть. И тут где-то неподалеку за нами прогремел сильный взрыв, и взрывная волна швырнула нас обоих прямо в канал. К счастью, в последнюю минуту мне удалось поднять фонарь выше уровня зловонной жижи.

— Ты в порядке, Мариан?

Я был в порядке. Он тоже. Мы оба выбрались из потока.

— Это было в туннеле за нами, — тревожно сказал он.

— Да, ну и что?

— Мы должны вернуться и глянуть, что там случилось.

Я промолчал. Но я и сам думал о том же. Ведь если взрыв произошел в том туннеле, который мы только что прошли, а не в каком-то его боковом ответвлении, то у меня не было дороги обратно.

Пан Юзек пытался счистить с себя грязь. Я посветил ему. Но он только махнул рукой и сказал:

— Неважно. Пошли.

Он явно надеялся, что нам только показалось и что на самом деле взрыв был не вблизи и не точно за нами, а где-то в другом месте — могут же звук и взрывная волна ощущаться внутри иначе, чем снаружи. И я бы, пожалуй, тоже махнул рукой, если бы он не потребовал, чтобы мы пошли назад. И хорошо, что потребовал. Потому что взрыв действительно произошел за нами и разрушил один из наружных люков, под которым мы недавно прошли. Теперь здесь царила полная темнота, потому что земля обвалилась в туннель, перегородив прежнюю дорогу. Странно, что мы ничего подозрительного не заметили, когда проходили под этим люком.

— Наверно, это место уже было готово к взрыву, — сказал пан Юзек. — Нам повезло, что его не взорвали в тот момент, когда мы здесь проходили.

— Кто это сделал? — спросил я.

— Ну уж наверняка не евреи, — сказал он. — Мариан, как же ты теперь вернешься? Я не должен был соглашаться на твое предложение. Тебе достаточно было нарисовать мне карту… Что же теперь будет?

— Подумаем об этом, когда выйдем наружу, — сказал я. — Я думаю, есть и другие пути из гетто, и даже не такие грязные.

Я хотел посмешить его, но чувствовал, что страх уже прокрадывается в мой голос.

Мы пошли дальше. Тревожные мысли теснились в моей голове. В основном, конечно, о маме. Я представлял себе ее лицо, когда я не вернусь домой, а Антон спустится в подвал и обнаружит, что вход в канализацию не закрыт. Он сразу все поймет. Но в этом моем страхе одновременно была и надежда. Я надеялся, что у Антона найдется причина спуститься в подвал. Я знал, что поляков, обнаруженных в гетто, немцы убивали без промедления. А тем более если такой поляк пытался выбраться из гетто наружу. Поэтому я надеялся, что, обнаружив открытый вход в канализацию, Антон пойдет к дяде Владиславу, не найдет там пана Юзека и тогда все поймет. «Не волнуйся, мама, — мысленно произнес я, — твой сын твердо намерен вернуться».

К последней «станции» мы подошли около двенадцати. Мы не стали отдыхать и решили идти до конца. Остаток пути мы хранили молчание, если не считать короткого обмена мнениями о высоте туннеля. Это был тот низкий участок под Налевками, который я знал с тех времен, когда мы с Антоном поднимались здесь наружу, чтобы поискать в безлюдной части гетто брошенные вещи.

— Налевки, — сказал я, и пан Юзек тяжело вздохнул.

За этим участком начиналась более высокая часть туннеля, где хоть и приходилось идти согнувшись, но уже не нужно было ползти на четвереньках. Я сказал пану Юзеку, что скоро можно будет даже выпрямиться, и не ошибся.

Не уверен, что пан Юзек выдержал бы еще полчаса. Когда мы пришли на место, он был на пределе сил. И не только из-за усталости. Свою роль наверняка сыграл и отравленный воздух.

Поднимаясь по знакомой железной лестнице, я слышал за собой его тяжелое дыхание. Потом он сказал хриплым голосом:

— Мариан, я должен с тобой поговорить.

Он присел на одну из ступеней подо мной, подождал, пока к нему вернется дыхание, и тогда продолжил:

— Я отвечаю перед твоей мамой, Мариан, за твою жизнь. За то, чтобы ты вернулся. И поэтому наверху, снаружи, ты будешь делать то, что я скажу, ты понял? Ты должен мне это обещать сейчас.

Я обещал ему — и без колебаний. Потому что все, чего я сейчас хотел, это вернуться. И притом как можно скорей.

За столом вместе с нами сидело еще несколько человек, и некоторые были в шляпах. Антон не придумал это. Но то были самые пожилые люди. Сидели с нами и молодые, к разговорам которых я особенно старался прислушаться, хотя не все понимал. Но кое-что мне объяснял пан Раппопорт. Главным рассказчиком был человек, только что бежавший из Треблинки. Его рассказ был ужасен — словно человек вернулся из ада. Он во всех деталях описывал, как немцы убивают там евреев, которых грузят на поезда здесь, в Варшаве, заверяя их, будто они едут в Германию на работы. Посреди этого рассказа пан Юзек положил вилку — он не мог есть. Но я шепнул ему, чтобы он ел, иначе у нас не будет сил ни на что, и он снова вернулся к еде, хотя видно было, что он жует чисто механически.

Потом он снова отложил вилку и спросил пана Раппопорта, как организована самооборона здесь, в районе «щеточников». Пан Раппопорт сказал, что у них пять боевых групп. В каждой такой группе порядка пятнадцати-двадцати парней, а также несколько девушек. Тут он поймал мой недоверчивый взгляд и сказал, что этих девушек нельзя списывать со счета, потому что они — из тех сионистских отрядов, которые перед войной готовились уехать в Палестину. Потом он добавил, что оружия на всех не хватает. И боеприпасов тоже. От силы винтовка или две на каждую группу. С другой стороны, есть достаточно гранат, бомб и самодельных бутылок с «коктейлем Молотова» из мастерской пана Клепфиша и его компаньонов.

Когда мы кончили есть, один из молодых парней начал учить пана Юзека обращаться с винтовкой и револьвером. Весь урок занял десять минут. Мне как-то не верилось, что после такого урока человек сможет пользоваться оружием. В основном он учил его правильно прицеливаться. Они исходили из того, что, если кто-то из бойцов будет ранен и не сможет стрелять или повстанцы захватят оружие у немцев, пан Юзек сможет присоединиться к бойцам. А пока он может помогать без оружия.

Меня они вообще не принимали в расчет.

В эту минуту в комнату вошел пан Просяк. Он отозвал нас в угол и посадил напротив. Но хотя ясно было, что он пришел сказать нам что-то важное, пан Юзек заговорил первым. И все из-за меня. Он пытался убедить его, что нужно помочь мне выбраться из гетто. Пан Просяк терпеливо выслушал его, покачал головой и сказал:

— Все мы в руках Божьих…

И я сразу понял (как, думаю, и пан Юзек), что никто здесь не будет заниматься судьбой польского мальчика, когда в любой момент может решиться судьба всех этих людей, что вокруг нас. Ведь было ясно, что лишь немногие из них останутся в живых — если кто-нибудь останется вообще. Не об этом он хотел говорить. Он пришел спросить меня об Антоне.

— Твой отец не пришел, — сказал он, глядя на меня. — Люди, которые имели с ним дело, говорят, что это на него непохоже. Что ты можешь сказать по этому поводу, юноша?

— Я знаю только, что он ушел по заданию польского подполья, — повторил я то, что уже говорил ему раньше. — Если он вернется, то обязательно придет в гетто. Он придет из-за меня.

— Как он узнает, что ты здесь?

Я объяснил ему, что если не случится беда и если Антон вернется в течение дня — а это очень вероятно, судя по прежнему опыту таких его отлучек, — то даже если он будет очень усталым, он постарается сразу же выполнить свой уговор с евреями гетто. А спустившись для этого в наш подвал, тут же все поймет.

— Как он поймет? — спросил пан Просяк.

Я сказал:

— Он знает, что этот вход в канализацию известен только мне, а значит, это я проник туда через этот люк и оставил его открытым, чтобы вернуться. Никто не может понять все это, кроме Антона.

Я не хотел рассказывать ему больше, да он и не спрашивал. Поэтому я добавил только, что, обнаружив открытый люк, Антон не сразу отправится в гетто. Сначала он пойдет искать меня в школу, потом у пана Корека и только потом подумает о пане Юзеке и зайдет проверить к моему дяде — хотя, возможно, еще до этого сходит к бабушке. И все это займет много времени. Кроме того, когда он уже отправится в гетто, то не сможет идти обычным нашим путем, потому что этот туннель теперь завален взрывом. Но он конечно же найдет другую дорогу и в конце концов обязательно придет.

— Мы беспокоимся не только из-за патронов, — сказал пан Просяк. — Есть еще одно дело, за которое он взялся и даже получил задаток в фунтах стерлингов, золотыми монетами. Нам сказали, что в этом деле на него тоже можно положиться. Сейчас, когда ты здесь, юноша, я могу рассказать и тебе.

И он рассказал нам, что среди евреев, которые пришли в гетто на праздник с нашей стороны, есть группа богачей, которые уплатили Антону, чтобы он вывел их обратно. И он обещал им, что наймет грузовик на складе строительных материалов и этот грузовик будет ждать их на Гжибовской, возле выхода из туннеля канализации, сегодня вечером, ровно в половине восьмого. То есть за полчаса до начала комендантского часа. Он также взялся договориться со своей знакомой крестьянской семьей, что они примут эту группу в своей избе, в лесу, в таком месте, где можно будет помыться и переодеться. Эти евреи останутся там на всю неделю, потому что возвращаться в город всей группой было бы очень опасно. Они смогут вернуться только по одному, своим ходом, а там уже у всех у них есть укрытия и хорошие бумаги, а у некоторых — даже надежные рабочие места. Все это дело стоит, конечно, больших денег, но они очень богатые люди. И если в момент выхода из канализации их не засекут немцы или польские полицейские, то все должно пройти гладко. Но, конечно, лишь в том случае, если Антон придет вовремя.

Я хорошо знал этот выход. Именно там мы с Антоном выходили по ночам, когда в гетто было еще полно евреев. И хозяина грузовика я тоже знал. Когда пан Корек получил на Гжибовской новое место для своего трактира, другой приятель Антона получил там же склад строительных материалов.

Пока пан Просяк все это нам объяснял, в комнату вошел молодой парень. Он направился к нам и передал пану Просяку сложенную записку. Тот развернул ее, быстро прочитал, снова посмотрел на меня и сказал:

— Антон позвонил обычным условным способом. Все в порядке, но он немного опоздает. Однако в его сообщении есть еще кое-что.

И он прочел: «Сделка будет расторгнута, если вы не сохраните мой товар».

Я был прав. Антон догадался, что я здесь. Я почувствовал облегчение.

Пан Юзек возбужденно воскликнул:

— Мариан, ты выйдешь отсюда! Как я рад!

— Ну, я не так уверен, юноша, что ты выйдешь отсюда, — сказал пан Просяк, — но теперь я знаю, что мы обязаны хорошенько беречь тебя до прихода твоего отца. Придется подержать тебя в бункере.

Я хотел было крикнуть: «Нет!» — но сдержался в последнюю минуту. Лучше притвориться робким и послушным, тогда легче будет при первом удобном случае сбежать из этого бункера. Я не мог себе представить, как я выживу в этом подвале, закрытом со всех сторон, битком набитом взрослыми и детьми, с потолком ниже двух метров от пола. Но пока я силился придумать план бегства, пан Просяк поднялся.

— Это значит, юноша, что сейчас ты идешь со мной в бункер.

Пан Юзек горячо пожал мне руку на прощанье. А я пожелал ему всего хорошего. И обещал, что, если ему удастся выбраться из гетто, мы позаботимся о нем. Пусть идет прямо к бабушке — туда он сможет пройти без особых трудностей. Впрочем, я не верил, что им удастся запереть меня внизу, и надеялся, что выберусь из бункера и еще увижу пана Юзека до того, как Антон придет за мной.

Пан Просяк взял меня за руку и повел за собой.

— Нужно спешить, — сказал он. — Только что получен приказ: к двум часам дня укрыть всех людей в бункере — и я хочу быть там раньше, чем им сообщат об этом.

Когда мы пришли в бункер, он передал меня в руки знакомого мне еврея — одного из трех братьев, который узнал меня, когда мы с паном Юзеком поднялись из канализации, — а сам занялся последними приготовлениями. Не прошло и нескольких минут, как послышался топот множества ног по ступеням, взволнованные возгласы и крики бегущих, и толпа беженцев хлынула в узкий проход, отбросив нас к стенам подвала. Не успел я опомниться, как эти люди начали расхватывать матрацы и заталкивать на полки свои узлы и свертки. Женщины кричали на мужей, а мужья отталкивали друг друга, и все это под вопли младенцев и плач перепуганных детей. Это была страшная картина. Казалось, будто смерть гонится за ними по пятам. А все это означало лишь, что, услышав приказ спуститься в бункер, все эти люди одновременно бросились занимать места.

Конечно, заняли их те, кто попроворнее и сильнее. Остальные остались стоять тесной толпой в центре подвала, у столов для еды. Мой знакомый еврей что-то кричал им на своем языке, размахивая для убедительности руками, но никто его не слушал. Тогда пан Просяк выхватил из кармана маленький пистолет и помахал им над головой. Это произвело на всех сильное впечатление. Толпа разом затихла. Он поднялся на стол, потребовал внимания и объявил, что толкаться не нужно, никто не останется снаружи, впустят даже посторонних, не приписанных к этому бункеру, но он, как ответственный за порядок здесь, не запрет бункер, пока не будут выполнены все его распоряжения. И сказал, что все вещи, кроме еды и добавочных одеял, должны быть вынесены наружу и надежно спрятаны там, и тогда освободившиеся полки будут поделены поровну между всеми, между хозяевами бункера и посторонними. Эти слова вызвали бурное возмущение хозяев, но он игнорировал их возражения и повторил, что никаких «протекций» ни для кого не будет. Каждый получит половину полки. Каждый — половину, подчеркнул он. Что же касается продуктов — каждый ест свое или создается общий котел, — то этот вопрос будет решен потом, в зависимости от того, сколько времени им предстоит здесь провести — сутки-двое или несколько недель. И тут в подвале наступила смертельная тишина. Даже я вдруг понял, насколько страшным было положение этих людей.

Я смотрел на них — стариков и старух, образованных и простых, почтенных и забитых, отцов и матерей, с детьми и младенцами, и те слова об «уничтожении евреев», которые так часто звучали в спорах Антона и моей мамы, внезапно обрели конкретную и жуткую реальность.

Пан Просяк был человек энергичный и умный и знал, как вести себя с людьми. Пан Юзек успел рассказать мне, что перед войной он был директором большой фабрики. По его приказу мужчины начали собирать лишние вещи и выносить их наружу. В возникшей толчее тот еврей, которому он приказал «беречь этого юношу», потерял меня из виду, и я выскользнул из бункера вместе с другими мужчинами. Мне было ясно, что никто не станет меня искать. В этот момент у них были более важные заботы. А после того как пан Просяк закроет бункер снаружи и уйдет, меня тем более искать уже не будут.

Езус Мария, если бы меня заперли в этом подвале, под потолком, которого я мог коснуться вытянутой рукой, среди всех этих людей, которые наверняка скоро начнут там задыхаться, я бы, наверно, сошел с ума. Мама права, думал я, помоги Бог этим евреям, потому что кто еще, кроме Бога, может сейчас помочь им? Помоги и смилуйся над ними, Господи. Аминь.

А пан Юзек, напротив, был слишком взволнован. Он буквально дрожал. И никак не мог разобраться, где у него левая рука, а где правая. А поскольку он был левша, эти руки у него постоянно путались — и когда он пытался удержать винтовку, чтобы правильно прицелиться, и когда пробовал взвести курок. Он даже не мог как следует разглядеть мушку. Мучился несколько минут, выпустил одну пулю, а потом сказал в отчаянии, что у него все мутится в глазах и он не может стрелять, и отдал винтовку одному из парней. Взамен ему дали две настоящие гранаты и две такие, как у меня, и мы вдвоем спустились на первый этаж, откуда швырнуть гранату можно было точнее.

Эти парни и девушки вокруг меня не были настоящими солдатами. И, возможно, не умели делать то, что сделали бы на их месте настоящие солдаты. Но они вели себя так, что было абсолютно ясно: они готовы умереть, лишь бы уничтожить еще несколько немецких палачей. Среди них было несколько молодых женщин. Одну из них звали, если я правильно помню, Двора. Она стояла на балконе второго этажа и стреляла в немцев, не нагибаясь. А они никак не могли в нее попасть, сколько ни старались. Как будто она была заколдована. И был там еще один парень, который попал своей бутылкой с «коктейлем Молотова» прямо в каску немца, и тот вдруг весь вспыхнул и стал вопить и кружиться на месте, как безумный. Ему бы лечь и кататься по земле, чтобы сбить пламя, но его немецкого ума на это не хватило. Я тоже швырнул две свои гранаты, и в этот момент мимо меня пролетела граната, которую бросил в наше окно какой-то немец. Но молодой еврей, который стоял рядом со мной, мигом схватил эту гранату и швырнул ее через окно обратно. Я не забуду его имя: Лушек. В этот день он спас мне жизнь.

А пан Юзек давно забыл свою обязанность оберегать меня. То, что происходило вокруг нас, было слишком большим и серьезным, жизнь каждого из нас на этом фоне выглядела ничтожной, не имеющей никакого значения. Я тоже ощущал это. Я уже не думал об Антоне. Не думал о себе. Меня не беспокоила больше мысль, выйду я отсюда или нет. Мне было безразлично, что со мной случится. В эту минуту я был готов умереть там вместе с еврейскими повстанцами. И я думаю, что это было не от легкомыслия, а от большого душевного подъема.

И немцы снова отступили. И мы снова не поверили своим глазам. И я тоже не поверил, по правде говоря. Но они действительно отступили. И всех снова охватило ликование, они обнимались и плакали от радости.

А потом произошло еще одно невероятное событие — впрочем, как и все другие в этот день, — мы увидели идущих к нам трех немецких офицеров, которые явно направлялись для переговоров: каждый из них держал свою винтовку дулом к земле, и к их мундирам были прикреплены белые ленточки.

Как я узнал позже, они просили прекратить стрельбу на четверть часа, чтобы вывезти своих убитых и раненых. А кроме того, они объявили, что все, кто выйдет по доброй воле, будет помилован и отослан вместе со своим имуществом в рабочие лагеря Понятов и Треблинку. Никто из повстанцев не сложил оружия. Но на площадь вдруг вышли несколько десятков человек — старики, женщины, много детишек, матери с грудными младенцами и даже несколько молодых парней — и отдались в руки немцев. Бедняги. Я не знаю, вышли они из какого-нибудь тесного удушливого бункера, как тот, где был я, или из какого-то другого места, — во всяком случае, никто не вмешался и не пытался их задержать. Ведь все мы знали, что ни один человек не уйдет отсюда живым. Я только не понимаю, почему еврейские повстанцы не убили этих трех офицеров. Ведь это был не рыцарский поединок. Можно было выслушать, что они предлагают, а потом застрелить всех троих. Сами-то немцы вели себя совсем не по-рыцарски. Пока они вели здесь переговоры, прибежал посыльный от командира участка с приказом немедленно отрядить пятерых бойцов в один из домов на Францисканской, потому что немцы начали прорываться туда по крышам и через чердаки. В то самое время, пока здесь говорили о перемирии…

Стрельба возобновилась. Немцы стреляли во все стороны, и наши парни отвечали им огнем. Но наши стреляли редко, потому что патроны были уже на исходе. До сих пор с нашей стороны было мало раненых, но из боя на Францисканской вернулся только один парень. Он с гордостью рассказал нам, что они сражались с немцами на чердаках, на крышах и на лестничных площадках. И остановили их. Немцы отступили и там.

Но этот рассказ уже не вызвал такого взрыва радости, как раньше. Слишком много евреев погибло там в рукопашном бою. И среди них — Михал Клепфиш, известие о смерти которого тут же разнеслось от дома к дому и с этажа на этаж по всей территории «щеточников». Кажется, я уже рассказывал, что у него на фабрике делались бутылки с «коктейлем Молотова» и была тайная мастерская, где изготавливали гранаты и бомбы. Парень, который вернулся оттуда, рассказал, как он погиб. За одной из труб на крыше затаился немец с пулеметом, и этот немец убил и ранил многих бойцов, прежде чем его удалось уничтожить. Там погиб и пан Клепфиш.

Сегодня, спустя много лет, я пытаюсь, но не могу понять, сколько времени прошло между разными событиями того дня. Те короткие минуты, когда мы стреляли в немцев и швыряли в них гранаты и бомбы, превратились в моей памяти в бесконечные часы, и я могу буквально по секундам рассказать, что делал и говорил каждый из парней, находившихся рядом. А с другой стороны, целые часы, которые разделяли эти короткие интервалы боя, сжались в моей памяти до минут, хотя я знаю, что это были долгие часы. Часы напряженного ожидания.

Я помню самолет, который вдруг начал кружить над нами. Кто-то сказал, что это дурной признак. И действительно, оказалось, что наблюдатели с этого самолета наводили огонь немецких пушек, которые начали обстреливать нас ближе к вечеру. А потом немцы послали в гетто маленькие группы саперов, которые взорвали и подожгли несколько брошенных домов. Огонь перекинулся на соседние дома, и мы видели издали пожарных, которые не давали огню распространиться на польскую часть города.

В этот момент мы получили приказ отступить в бункер на Свентоярской. Командир нашей группы решил переходить туда по крышам, потому что артиллерийский обстрел на время прекратился. Мы поднялись наверх. Еврейские бойцы по одному вышли на крышу, а следом за ними и мы с паном Юзеком. Я был без оружия, а пан Юзек держал пистолет одного из убитых ребят, но патронов у него не было. Он надеялся добыть их позже. Мы поднялись на крышу последними и пошли по доскам, проложенным для трубочистов. И вдруг перед нами появился немец. Я по сей день не могу понять, как он там оказался, откуда выскочил. Пан Юзек крикнул:

— Немец!

Один из парней, у которого было оружие, услышал крик и выскочил на крышу из чердака соседнего дома. Но он был слишком далеко. Немец выстрелил в пана Юзека. Все произошло молниеносно. Но сегодня, когда я воскрешаю в памяти эту картину, она все длится и длится. Каждое движение этого немца и каждое движение пана Юзека запечатлены в моей памяти, как кадры киноленты, протягиваемой на малой скорости.

Я помню, как немец выстрелил в пана Юзека из пистолета. Возможно, это был офицер, потому что у него не было винтовки. Он стоял у трубы и все стрелял и стрелял в пана Юзека. А тот бежал к нему по доске для трубочистов. Немец стрелял снова и снова, а пан Юзек все бежал и бежал ему навстречу Расстояние было небольшое. И он бежал к этому немцу с протянутыми руками, как будто встретил друга, которого давно не видел, и спешит его обнять. А немец… у него вдруг исказилось лицо. И постепенно искажалось все больше и больше. Он продолжал стрелять в пана Юзека, а пан Юзек все бежал и бежал, пока не приблизился к нему вплотную. Тогда он обхватил немца руками, и они оба потеряли равновесие и покатились по скату крыши. Они катились по скату, и при каждом обороте немец изо всех сил пытался освободиться. Его пистолет упал на крышу и тоже покатился вниз. А немец вопил не переставая. И тут вдруг пан Юзек на секунду — на самую последнюю долю секунды — повернул голову в мою сторону, и наши глаза встретились. Я открыл рот, чтобы крикнуть ему что-нибудь. Не знаю, что я собирался крикнуть. Когда я теперь думаю об этом, мне ничего не приходит в голову.

И всё, и они исчезли. А я еще секунду или две стоял с разинутым ртом, прислушиваясь к удаляющемуся воплю немца. И потом внизу во дворе послышался тяжелый удар.

Парень, который выскочил было нам на помощь, подбежал ко мне и потянул за собой. Я стряхнул его руку. Я не хотел идти в укрытие. Я должен был спуститься к пану Юзеку. Сейчас же, немедленно. Парень пытался отговорить меня. Он что-то говорил и говорил. А тем временем немцы возобновили обстрел, и я услышал свист приближающегося снаряда. Парень бросил меня и побежал на соседнюю крышу. А я вернулся к окну, через которое вылез, протиснулся в него и побежал вниз по лестнице. Внизу все было охвачено пламенем. Снаряд взорвался на нижнем этаже. Пройти я не мог. Я поднялся на один пролет и вошел в какую-то пустую квартиру. Я хотел намочить одеяло или простыню и набросить на себя. Но там не было воды. Тогда я схватил что попало под руку, набросил на голову и снова выбежал на лестничную клетку. А там просто соскользнул по перилам, как мы делали в школе. Внизу я сбросил с себя одеяло, которое уже начало гореть, и побежал во двор.

Там не оказалось никого, кроме пана Юзека и этого немца. Я подбежал к ним. Они буквально плавали в крови. Я попробовал растащить их. Потянул изо всех сил. И помню, что даже закричал:

— Пан Юзек! Пан Юзек!

Его глаза раскрылись на миг, как будто от удивления, и мне показалось, что я вижу слабую улыбку…

Но это был конец.

Я привстал и снова попытался разделить эти два тела. Я пробовал снова и снова. Но это было невозможно. Пан Юзек вцепился в немца изо всех сил, как будто его руки свело судорогой.

И тут раздался чудовищный взрыв, и из-под земли послышались страшные крики. Это бункер не выдержал тяжести рухнувшего дома. Люди начали выползать наружу. Матери тянули за собой детей. Раненые выползали сами. Я помню, как смотрел на них и думал — что же сейчас? Куда им идти? Где укрыться? Я вскочил и бросился им помогать. Но я знал, что ни для кого из них нет никакой надежды. Я вытащил какую-то женщину с ребенком на руках. Но ребенок был уже мертв. Не знаю, может быть, он задохнулся еще раньше, в бункере. А может быть, умер сейчас. Потом я помог какой-то старухе. А потом уже были только лица и руки. Много рук и лиц. И голоса, и крики, которые смешались у меня в памяти и которые я и сегодня слышу иногда по ночам.

Мы вытащили всех, кого еще можно было вытащить. И тогда те, кто толпился во дворе, пошли к воротам. И нам велели идти с ними — там есть другой бункер. Кто-то сказал: «Нас туда не впустят, это бункер для богатых», а другой голос откликнулся: «Пусть только посмеют!» И в этом голосе слышалась угроза.

Я попросил какого-то молодого мужчину помочь мне отделить пана Юзека от немца. Но и вдвоем мы не смогли этого сделать. Однако потом к нам присоединился еще один пожилой человек, и втроем мы наконец их разъединили. Они даже не спросили, откуда взялся этот немец. Только стали искать его пистолет. Но кобура была пуста, а самого пистолета нигде не было видно. Они позвали меня с собой. Но я остался. Я хотел оттащить пана Юзека от горящего дома. И они ушли. А из-под земли, из обвалившегося бункера все еще слышались глухие стоны. Но проникнуть туда сквозь груду развалин было невозможно.

Обстрел продолжался. Но мне казалось, что это происходит где-то далеко и никак не касается меня. Даже голоса доносились как будто издалека. Я все пытался стереть кровь с лица пана Юзека. Потом закрыл ему глаза и подумал, что нужно его похоронить. Я не мог просто так оставить его здесь, во дворе.

Однажды мне уже приходилось стоять возле мертвого человека. Но тогда я был маленький. Это произошло, когда умерла моя старая тетка. Помню, как я боялся. Но и тогда я думал о том же: о ее душе. Здесь ли она еще, на земле, или уже поднялась на небо? Потом я еще долго просыпался по ночам от страха и смотрел в углы комнаты — не притаился ли там кто-нибудь. Потому что думал, что ее душа кружится возле моей кровати.

Я начал было молиться, но тут же остановил себя. Ведь эти наши молитвы не подходили для умершего еврея. Но других молитв я не знал, а не помолиться за него я не мог, и поэтому снова начал молиться. Теперь я для него больше ничего не мог сделать.

А потом я все-таки поднял его. Взвалил себе на спину и побрел. На самом деле я не совсем понимал, что делаю. Только чувствовал, как моя одежда постепенно намокает от его крови — сначала на плечах, потом на спине и ниже.

Я миновал еще один двор, где лежали несколько полуобгоревших трупов. Но на домах вокруг не было следов пламени. Все они уцелели. Возможно, эти люди сгорели в каком-то укрытии и их вынесли сюда. А может быть, они сами покинули загоревшиеся укрытия и вышли наружу, а немцы убили их во дворе. Я уже видел такие картины в тридцать девятом году, когда немцы бомбили Варшаву перед тем, как захватить ее.

Я не имею ни малейшего понятия, как я шел. Куда входил, откуда выходил. Не помню. Просто шел. А тело пана Юзека на моей спине становилось все тяжелее. И сверху, надо мной, было много дыма. Но внизу стояла тишина. Я даже не могу вспомнить, продолжался ли все это время артиллерийский обстрел. Не знаю, сколько времени я шел — пять минут, час или всего минуту. Но в конце концов я добрался до каких-то ворот, прошел через них и почти столкнулся с бегущим куда-то человеком. Поначалу он попытался разминуться со мной, но вдруг остановился и спросил:

— Ты Мариан? Сын Антона? Я как раз тебя ищу.

Кажется, я сказал ему, что да, я Мариан. Когда он понял, что я несу мертвого, он стал уговаривать меня оставить его.

— Где? — спросил я.

Он показал в угол двора.

Я отказался:

— Я понесу его с собой.

Я не мог покинуть пана Юзека.

Тогда он сказал мне:

— Антон не хочет выводить людей, как обещал, пока тебя не найдут. И мы все бросились тебя искать, потому что времени совсем мало. Грузовик подъедет к условленному месту ровно за тридцать минут до начала комендантского часа. Ты понимаешь, что я тебе говорю? Он не выведет людей, пока я не доставлю тебя к нему, живым или мертвым. Он хотел сам тебя искать, но пан Просяк не пустил, боялся, что он не вернется. И послал нас на розыски.

И вдруг я понял: Антон пришел. И подумал, что у меня еще есть надежда вернуться и увидеть маму. Антон пришел, чтобы вывести меня из ада.

Этот человек сказал раздраженно:

— Ну чего же ты стоишь столбом? Пошли быстрее!

И потащил меня за собой прямиком в тот бункер, куда мы вышли с паном Юзеком из канализации этим утром. Двери бункера были открыты нараспашку, и люди вышли подышать свежим воздухом. Они выглядели ужасно. Но по их взглядам я понял, что сам выгляжу еще страшней. Может быть, из-за налипшей на меня крови. Но это была не моя кровь. Два человека сняли с моей спины тело пана Юзека. Это было нелегко. Наши одежды слиплись, и их пришлось отдирать. А потом они положили его на землю, и я снова сел возле него. Но тут ко мне подошли пан Просяк и Антон. И я сказал им:

— Я хочу похоронить пана Юзека.

Антон разозлился:

— Ты не знаешь, что говоришь, Мариан! Мы должны вывести отсюда больше двадцати человек. Если мы не выйдем через десять минут, то не успеем вовремя к грузовику. Ты слышишь, что я тебе говорю?!

Очевидно, я не реагировал на его слова, потому что он приблизил ко мне свое лицо и снова сказал:

— Мариан, это я, Антон, твой отец…

— Папа, — сказал я, — мы должны похоронить пана Юзека, иначе я не могу уйти отсюда.

И вдруг он понял. Выпрямился и сказал:

— Пан Просяк, мы должны похоронить этого человека.

Пан Просяк на миг задумался.

— Мариан, мне известно, что руководство решило завтра рано утром похоронить Михала Клепфиша по военному обряду. Если это произойдет, я тебе обещаю, что мы похороним твоего друга рядом с ним. Я клянусь.

Я поверил ему.

Позже я узнал, что Михал Клепфиш действительно был похоронен на следующий день, в четыре часа утра, в палисаднике, что во дворе дома тридцать четыре по Свентоярской. На похоронах был произведен один выстрел как воинский залп почета. Через год генерал Сикорский от имени Польского правительства в изгнании наградил его посмертно орденом Воинской доблести. Я узнал также, что это вызвало резкие возражения со стороны правых кругов в Лондоне, где находилось тогда это правительство, и в самой Польше. Они сочли это «осквернением» высшего польского ордена.

Но мне так и не удалось узнать, был ли вместе с Клепфишем похоронен еще кто-нибудь.

Один из обитателей бункера спросил пана Просяка, можно ли уже людям подняться в свои квартиры. Пан Просяк сказал, что только через час, и крикнул людям, которые собирались уйти с Антоном, чтобы они немедленно приготовились в путь. Мне дали попить. Кто-то предложил мне поесть, но я не мог глотать. У меня стиснуло горло. Я начал стягивать себя одежду, пропитанную кровью. Мне было холодно. Пан Просяк принес мне плащ и дал укрыться. Я вдруг вспомнил:

— Пан Просяк, в карманах моих штанов две пачки денег пана Юзека.

— Хорошо, — сказал он. — Я позабочусь об этом.

Вернулся Антон. В руках у него был пакет, завернутый в клеенку. Он отвел меня в сторону и спросил, пришел ли я в себя. Я ответил, что я уже в порядке. Тогда он спросил, знает ли кто-нибудь еще, кроме пана Юзека, место входа в канализацию в нашем доме. Я не сразу понял, о чем он говорит. Потом сказал, что нет, никто больше не знает.

— Почему ты, холера тебе в бок, не рассказал мне все? Я бы сам привел его сюда. Ведь я же все равно должен был пойти.

— О чем ты говоришь?! Тебя же не было дома! А кроме того, я вовсе не собирался здесь оставаться, это все из-за взрыва, который перекрыл обратную дорогу…

Я весь дрожал, несмотря на плащ. У меня стучали зубы. Антон пошел за одеялом, закутал меня и велел прилечь.

Я лег.

— Ты в шоке, — сказал он. — Это пройдет.

— А кроме того, — добавил я, — ты не повел бы его. Ты бы не привел его к нашему дому, не стал бы рисковать…

— Не говори глупости, Мариан. Я знаю много входов. Мне совсем не нужно было заходить именно из нашего дома, понимаешь?

Он сунул мне в руки сверток, завернутый в клеенку.

— Слушай внимательно, — сказал он. — В этом свертке чистая одежда, в которой ты должен выйти, когда мы дойдем до Гжибовской. Ты должен держать его в руках всю дорогу. А там, где мы пойдем по воде, держать над головой, понял?

Я кивнул.

— Когда мы придем и услышим, что грузовик над нами подъехал и остановился, — продолжал он, — я открою вход, и ты выйдешь первым. За тобой выйдут двое вооруженных еврейских парней и я с ними. И после этого все, кого мы ведем, начнут выходить и садиться в грузовик. Я думаю, что тем временем там соберется куча любопытствующих, и ты, Мариан, должен прикинуться одним из них. Как будто ты случайно проходил по улице и увидел что-то необычное. Только встань немного подальше от толпы. И ты должен быть в абсолютно чистой одежде. Поэтому вещи из этого свертка ты наденешь перед самым выходом наружу, когда мы уже будем стоять на лестнице.

— А что с тобой, Антон?

— Точно то же самое, — сказал Антон и показал на другой сверток, лежавший у стены. Потом еще раз внимательно посмотрел на меня.

— Ты еще не совсем в порядке, малыш.

— Откуда ты знаешь?

— Будь ты в порядке, ты бы сам спросил, что в этом свертке.

Антон был прав. Я попытался улыбнуться, но лицо еще не складывалось в улыбку.

Он отошел.

Через несколько минут все были готовы. Сопровождать уходящих нарядили двух парней с пистолетами и девушку с фонарем. Это была та самая девушка, которая улыбнулась мне, когда мы перед полуднем поднялись в бункер и пан Просяк назвал нас «панами». Ей предстояло зарисовать наш маршрут, чтобы они втроем смогли потом вернуться. Эти трое были похожи на пана Юзека — они не хотели бежать из гетто, они хотели сражаться.

А потом в бункер вошел один из трех братьев, с которыми мы раньше имели дело, и передал Антону малютку. Как будто наши дела все еще идут как обычно. Я увидел матерчатую сумочку с документами, прикрепленную к одеяльцу английской булавкой.

Антон немного поколебался и взял ребенка.

— Она может выдать нас, если заплачет, — сказала женщина из группы уходящих и добавила: — Я платила не за это…

— Сейчас доктор Меир сделает ей усыпляющий укол, — сказал пан Просяк.

И женщина успокоилась.

И я опять стал свидетелем обычного зрелища. Только на этот раз не было никого, кто бы плакал при расставании с ребенком. Врач приоткрыл маленькую попку девочки и сделал ей укол. Она заплакала на секунду. Кто-то из группы поторопил Антона. Я помог ему закутать девочку, снял с ее одеяльца сумочку с документами и спрятал в свертке со своей одеждой.

Открыли крышку канализации, и мы стали по одному спускаться в канал. Антон шел первым, я за ним, а за нами девушка и один из парней с пистолетом в руке. Второй парень должен был спуститься последним.

Эти люди в первый раз видели вблизи туннель канализации. Как пан Юзек, когда шел со мной. И одна из женщин — уже после того, как сошла вниз, — начала кричать и умолять, чтобы ее немедленно выпустили отсюда. Кто-то сказал, что у нее клаустрофобия, страх перед замкнутым пространством, и я вдруг понял, что этот страх есть и у меня, только не такой сильный. Мы слышали, как ее муж пытается ее убедить. Уговаривает ее. Кричит на нее. Угрожает, что пойдет с нами и она останется здесь одна. Снова умоляет.

Ничего не помогло. Тем, кто еще был на лестнице, пришлось подняться обратно в бункер, чтобы дать им выйти наверх. Потом они начали спускаться снова. Когда последний человек был внизу, я услышал голос пана Просяка — сначала по-польски, потом на идише:

— Счастливого пути!

И услышал удар тяжелой железной крышки, закрывшейся за нами.

После того как я вернулся домой и мама плакала у меня на шее, словно я вернулся из какого-то другого мира (по сути, так оно и было), она все допрашивала и допрашивала меня, что я видел и что там происходит. А потом все-таки решилась пойти посмотреть сама. Немцы разрешали полякам стоять вдоль стен гетто и смотреть внутрь, и они разрешали польским детям стоять возле пушек и пулеметов, когда те стреляли по гетто. Мама все-таки пошла, посмотрела и вернулась больная. Не только от того, что увидела там, но и от того, что услышала от наших людей на улицах. Потому что даже те, кто жалел еврейских детей, иногда добавляли: «А все-таки хорошо, что мы от них избавились». А на площади Красиньских поставили карусели в преддверии Пасхи, и люди развлекались там под громкую музыку, совсем рядом со стеной гетто. А над ними клубился дым пожаров, бушевавших внутри этих стен.

Верно, поначалу среди поляков еще царило возбуждение, вызванное неожиданностью еврейского восстания, и даже такие люди, как наш привратник, восторгались действиями евреев. Но все это длилось и длилось, и остатки повстанцев все сражались в развалинах, и постепенно наши граждане начали злиться и жаловаться. Им мешал дым и перебои в движении трамваев. К восстанию они уже привыкли, их уже не волновало то, что происходит в гетто, а вот выстрелы и взрывы мешали им спокойно спать по ночам.

Мама сказала, что она больше не может жить так, будто ничего не происходит, в то время как «там» заживо горят люди. У Антона были свои причины, и он раздобыл себе, мне и маме фальшивые медицинские справки — что-то вроде воспаления легких у них и ветрянки у меня, для школы. И мы уехали.

Однажды утром, когда мы были уже в деревне, Антон подозвал меня к своей кровати и попросил присесть на минутку.

— У меня есть к тебе вопрос.

— Ладно, я слушаю, — сказал я, готовясь к худшему, — слишком уж долго у нас в семье было подозрительно тихо.

— Ты знаешь, что я хочу тебя спросить?

— Не знаю.

Я действительно не знал.

— Ты согласен, чтобы я усыновил тебя?

Я на минутку сделал вид, что думаю, и согласился. И я не думаю, что согласился просто из-за отсутствия выбора.

— Ты сможешь называть меня Антоном и после усыновления, — сказал он. — А сейчас пойди, принеси мне стакан воды.

Я пошел. Я все равно не собирался называть его папой. Но мне кажется, это был первый раз в моей жизни, когда я видел трезвого Антона таким взволнованным.

Отпечатано в типографии филиала АО «ТАТМЕДИА» ПИК «Идел-Пресс».

420066, Россия, г. Казань, ул. Декабристов, 2. E-mail: idelpress@mail.ru