Говорят, что Жизнь — это затяжной полет из пи… в могилу. Если так, то вагина моей соседки разработана для взлетов, как Байконур.

Не в том плане, что ее дети теперь бороздят просторы Большого театра. Просто она стреляет ими из своего органа чаще, чем известная семья Т.

За стеной уже ревет пятеро разноплановых «истребителей», а в пакете с памперсами, которые соседка вешает на ручку входной двери, стали появляться использованные тесты на беременность.

— Боже! — сказала Маринка из квартиры через площадку, когда затаив дыхание, я вырвалась из благоухающего «ядерными» отходами тамбура и захлопнула дверь. — Как ты это терпишь?

Я пожала плечами.

Когда мы с Байконуром в последний раз обсуждали детские высеры, к нам присоединились три патрульных автомобиля. Соседкин брат, ушлый парнишка с глазами в кучку на переносице, очень быстро все организовал. Пока я орала, кидаясь на закрытую дверь, меня аккуратно скрутили сильные руки, застегнули на запястьях наручники и увели вниз.

В участке я на нервах переругалась со всеми сразу патрульными и в протоколе мстительно написали, что я — сатанистка. Со слов свидетеля с глазами на переносице. И обещала убить соседку и ее орущих детей лишь за то, что она — христианка.

Потом я еще три недели добровольно лечилась в психиатрии, восстанавливала репутацию и думала судиться, но мой редактор отговорил. Мол, взять с соседки, кроме анализов, абсолютно нечего. А вот я — известная под своими псевдонимами колумнистка, могу прославиться оскорблением чувств верующих.

Я еще немного поплакала, поорала, что «шлюха Вавилонская» — это не христианка и проглотила. Что я еще могла? Соседка ходила по двору гордая, как павлиниха, только вместо хвоста за нею тянулись дети. Соседский брат, замыкавший шествие, скалился мне в лицо коричневыми зубами.

— А как мне их не терпеть?

— Угу… Ну, да… В курсе…

— Наша девочка опять готовит систему к запуску, — сказала я, не желая обсуждать свой обидный проигрыш.

— От этого лысого жирного козла? — ужаснулась Маринка.

Козел работал водителем на «Газели» и парковал ее прямо перед подъездом; другие автолюбители были им недовольны.

— Он же не будет с ней жить!

— Да нет конечно, — сказала я. — Ты же знаешь, как только ракета выводится на орбиту, ракетоноситель отваливается и сгорает дотла.

Маринка хмыкнула:

— Скорей бы он ее уже «заракетил» и в своей «газели» сгорел.

На лестнице послышался стремительный галоп и одиннадцатиклассник Семенов затормозил при виде Маринки. Семнадцатилетний громила, хоккеист и просто красавчик, Семенов уже перепробовал всех девчонок своего возраста и заглядывался на девчонок постарше.

— Лифт не работает! — сказал ломким басом наш юный нападающий.

Маринка сверкнула в него бесстыжими черными глазищами и стала крутить на палец воротник блузы.

— Слышал новости? У нас очень скоро появится малыш.

Лицо Семенова дернулось, румяные щеки стали еще румянее. Даже я на минутку залюбовалась: куколка, а не мальчик. Кожа белая, плотная. Собольи брови вразлет. Глаза зеленые, ореховые. Губы, будто малину ел…

И тихий ужас во взгляде.

— Мы говорили про Байконур, — сжалилась, наконец, Маринка.

— А-а! — облегченно сказал Семенов; его румянец выглядел крапивными пятнами. — Вы, кстати, ее брата не видели?

— Нет, — ответили мы. — А в чем дело?

— Он мне денег должен.

Забыв про свои несчастья, я рассмеялась:

— Семенов, ты — лох!

В тот день я могла писать только новости.

Звонила кому-то, чиркала на бумажке, выдавала безликий текст и отправляла редактору. Легкость работы на интернет-издание заключается в том, что никто не заморачивается на корректоре, вычитке, или сокращении материала. Новость мельком вычитывается и сразу загружается в Сеть.

Сложность — платят за это чертовски мало.

Раньше, в молодости, я выдавала пару статей в неделю и получала десятку, что в 2004 году считалось приличной суммой. Теперь, в 2024-ом, я сбиваю шеллак по шесть часов в день и получаю тридцать пять тысяч в месяц.

Раньше можно было почаще выбираться из офиса, делая снимки. Теперь этот пласт работы перенял сын редактора. Дерзко-выделанный парниша не представляет из себя ровно ничего. Ни как человек, ни как фотограф. Но очень любит присесть на свободный стул и рассказывать о своих делах всем сразу трем, задроченным дурацкими новостями, бабам.

В редакции его не любят, но терпят. Лично я не терплю. Во-первых, у меня есть пара популярных блогов на нашем сайте, во-вторых, у меня нет детей и ничто не помешает мне встать, выключить компьютер и уйти в никуда.

Такую дебильную работенку я на другой же день отыщу. А вот меня с блогами заменить не так просто. У меня поклонники есть.

В тот день Редакторенок явился поздно. Когда я почти закончила все дела. Явился, воняя гарью и такой довольный собой, что я аж подумала: он лично посадил сбитый истребитель. Беспилотник грудью остановил.

— Щас такое видел! — сказал он, растягивая слова. — «Газель» посреди бела дня просто тупо самовоспламенилась!

Никто не обратил на него внимания. Только Лариса Федорова кивнула на свободный компьютер.

— Садись, пиши!

— Я думал, кто-то из вас напишет.

Думал он, как же! Кто тебя думать научил, скотина ты, хитрожопая? Будь строчки еще оплачиваемыми, как в нормальной газете, отдал бы он такое?

Все дружно подняли головы и посмотрели на меня.

— Думать забудьте! — я уже одевала куртку. Мысль, что мне придется слушать этого идиота, разжигало подспудно тлеющую ярость. — Я записана к доктору!..

— Да ты здорова, как конь! — сказал кто-то из девок, но тут же поправился. — Не в плане веса, я имею в виду.

— Я иду к психологу, — сообщила я. — Радовать моего внутреннего ребенка.

Моего психолога зовут Алкоголь.

По пути домой, я зашла в «Винный погребок» и взяла бутылку сухого красного. Шаг ускорился сам собой, появилась легкость, но… стоило завернуть за угол, легкость сразу ушла.

У подъезда стояла толпа. Полиция, серая «буханка» с надписью «скорая» и все сразу бабки.

— Вот она, вот она! — закаркали старые женщины и ко мне, с хищным интересом обернулись трое полицейских.

После того, как допрос закончился, я больше не могла пить вино. Достала из морозильника «Пять озер» и щедро плеснула прозрачную, почти что густую от холода водку в рюмочку.

— Сука сраная! — сказала я покойнице вслух и посмотрела на потолок. — Жила, как в душу срала и сдохла так, чтоб я жизни не радовалась!

Можно, конечно, было винить себя. Поговори я с Крошкой Редакторенком, знала бы, какая именно сгорела «газель». Пошла бы пить свое вино в бар… Не пришлось бы отвечать на дебильнейшие вопросы. Я всхлипнула от жалости к себе и подлила еще водки.

Выпила. Ледяной огонь приятно опалил пищевод и с размаху рухнул в пустой желудок.

Я посмотрела на свои ногти.

Жизнь чертовски несправедлива к таким, как я! Живу, никого не трогаю, пытаюсь ни во что не встревать… Но нет! То орущие дети, то горелая мать! Я потерла ладонью лоб. В нормальной газете можно было бы покопаться в подробностях, сделать эксклюзив… В Интернет-издании весь мой эксклюзив скопипастят за пять секунд и ничего с этим не поделаешь.

Я налила еще водки. Голубое стекло бутылки покрылось инеем-сединой. Я выпила, задумчиво поглядев на стекло порадовалась, что у меня вот седины нет, — потом убрала бутылку, пошла в гостиную. Квартира у меня двухкомнатная, бабушкина, но ничего бабушкинского тут нет. Баб Шура занималась карточными гаданиями и зарабатывала так, что хватало и на ежегодный ремонт, и на непутевую внучку.

Меня даже удивило, когда участковый вдруг про нее вспомнил. Я рухнула на диван и фыркнула. Представила себе суд. Свою баб Шуру — величественно-важную; в черной блузе с рюшами и серебряным медальоном на шее.

— Убийца — Дама Мечей через Дьявола по семерке Мечей, да с Пятерки Кубков!

Полицейские, все же, странные чуваки. Бандиты как-то не требуют, чтобы их любили. А полицейские, так прям диву даются, что неприятны. Они свои рожи вытянутые видели хоть бы раз, когда расстраиваются твоему алиби.

Я им так и сказала:

— Ну, простите! Вы все еще можете запугать свидетелей и выбить из меня чистосердечное.

— Никто не собирается ничего из вас выбивать! — внушительно сказал участковый. — Вы, если вы вдруг запамятовали, — он выразительно указал на пакет с эмблемой «Винного погребка», — не просто угрожали покойной, вы еще и клялись ее детей уничтожить.

— Технически, это не может считаться угрозой, — ответила я, памятуя о временах, когда полицейские были просто менты и уважали журналистов чуть больше. — Я сказала ей, что засуну ее… ммм… детей ей обратно в… ммм… матку. Это невозможно чисто физиологически. Так что угрозой это можно назвать лишь затем, чтобы поскорей закрыть дело и пойти пить.

Участковый тонко мне улыбнулся.

Он был типичный российский мент — чуть лысоватый, с широким, обманчиво добрым лицом. Форма напряженно удерживала живот, но участковый все равно засунул под ремень большие пальцы.

— Вы, Елена Николаевна, до…летаетесь, — сказал он. — Как Гагарин до…летался.

Я улыбнулась.

— Серьезно! Угрожаете бедной старой женщине, Петр Евгеньевич?

Один из молодых патрульных, смутно знакомый и чертовски хорошенький, посмотрел на меня ореховыми глазами. Я покраснела, утратив мысль… Не то, чтобы я — в третьем поколении девственница. Просто парень был необычный. Привлекательный и при этом глядящий на меня, открыв рот.

— Госпожа Масленко! — прокашлялся участковый грозно.

— Что? — уточнила я. — Представьте, что ваш Пиромант — серийный убийца. И завтра ударит вновь. Я, прям, очень сильно советую вам завести алиби. Потому что вы мне только что, завуалированно, грозили.

Он покраснел и брякнул:

— Была бы еще жива Александра Васильевна…

Была бы еще жива Александра Васильевна, — думала я потом, уже лежа в постели. Водка делала свое дело: убаюкивала, окутывала негой и состоянием защищенности, которое ушло вместе с бабушкой.

Баб Шура бы непременно вычислила убийцу. После ее внезапной и неожиданной для всех смерти, раскрываемость дел на нашем участке снизилась. Сперва участковый ходил ко мне, в надежде, что я — потомственная гадалка и дар мой откроется.

Увы, у меня открывались только бутылки и Петр Евгеньевич от меня отстал.

Сегодня я все еще злилась на него из-за Байконура и своего задержания. Поэтому посмотрела ему в лицо и при всех сказала:

— Будь Александра Васильевна жива, она бы вам порчу на нестояк сделала! За то, как вы со мной обращаетесь!

Мысль о том, что без моей бабушки этот жирномордый подлец никуда и никогда уже не продвинется, согревала и возбуждала. Какое-то время я поворочалась, ленясь и стыдясь вещей, которые меня возбуждают. Потом покорилась и сунула руку между ног, задумавшись о том красивом молодом полицейском…

Звонок в дверь оборвал все на самом хорошем месте. Выругавшись, я яростно стукнулась головой о подушку. Прокляла звонившего… звонок повторился, но я упрямо решила не открывать.

Какая разница, кто это? Я никого не жду.

Однако, стоило мне чуть-чуть успокоиться, как кто-то затрезвонил прямо за моей дверью. По привычке прокляв Байконур и ее привычку не закрывать двери в тамбуре, я осталась лежать. Не знаю… Может, еще надеялась, что визитер обидится и уйдет. Но визитер с такой силой вдавил кнопку звонка, что я сорвалась с кровати и понеслась к дверям.

Распахнула, забыв на мига все правила техники безопасности и осеклась, подавилась гневом, словно вишневой косточкой.

— Что?.. — какой жалкий сип.

Я слегка прокашлялась.

— Здравствуйте! — сказал симпатичный мент.

Ну, то есть, молодой полицейский.

— Простите за навязчивость, но у вас горит свет и я подумал, — он не мигая смотрел мне в глаза, как смотрят на самого дорого для себя человека. — Подумал, может, что-то случилось…

Я тонула в его глазах. Ничего не могла с собой поделать. Он был знакомым и незнакомым одновременно. Я никогда его до сегодняшнего не видела. Я знала его две тысячи лет. Он продолжал смотреть на меня, не щурясь и не мигая.

Словно его кто-то выключил, застопорив восторг.

Насторожившись, я вспомнила что-то о психопатах и включила мозги.

— Что случилось?

— Вы сказали, убийца может оказаться серийником, — совершенно серьезно ответил он.

Я мысленно ударила себя по щеке. Чуть ли не протрезвела от стыда и обиды. Вспомнила, что мне сорок три, как бы я там при этом не выглядела. А ему… Ему даже тридцать вряд ли исполнилось.

— Я забыл кое-что в квартире у потерпевшей. Когда поднялся, увидел приоткрытую дверь, — он кивнул себе за плечо.

— Там кто-то был, видимо. Я слышала, как дети орали, — сказала я. — Черт, я и забыла… Как-то из головы вылетело.

— Не любите детей? — он очаровательно ухмыльнулся и я ощутила, что снова злюсь.

Представляю, что он обо мне думает: пожившая молодящаяся женщина пускает слюни. Смешно. Сама я всегда посмеивалась над своими нынешними ровесниками и тем, как они при виде меня расплываются в улыбках и желании угодить.

— Нет.

— Раньше любили.

— Что-то я не припомню, — сказала я.

— Правда? — он улыбнулся и в голове что-то тихо вспыхнуло, но тут же погасло. — Я — Костя. Из вашей группы! Вы были воспитательницей.

Говорю сразу: зовите меня госпожа Макрон.

Лежа рядом с ним, молодым и горячим, я в самом деле вспомнила его мальчиком. С пушистым ежиком медовым волос и распахнутыми восторженными глазенками. Мне тогда было семнадцать и я, с чего-то решила, будто люблю детей. Пошла учиться на воспитателя.

Первая же практика заставила меня осознать, что нет, не люблю. Не очень. Бабушка мудро качала головой. Мальчики в группе наперебой признавались в любви, а девочки громко дулись и ревновали. Ни те, ни другие не слушались, — это важно.

Костя тоже меня любил. Он мне написал романтическую записку.

«R ТЕБЯ ЛЮБЛЮ!»

И плакал потом у меня на шее, твердя, что он никогда и никого не полюбит так, как меня. А я, гладила его густые пушистые, словно щетка, волосы и врала, что когда он вырастет, мы с ним немедленно друг друга найдем. Что я буду ждать его. Что мы обязательно будем вместе.

Ага!

Я сохранила эту записку, сама не зная зачем. Рука не поднималась выбросить этот замусоленный листочек. Мне было неловко быть объектом столь чистого, не запятнанного ничем пока еще, поклонения.

Я была проще. Грубее… Но этот крошка меня любил.

Когда он представился, расплакалась уже я. Схватив Костю за руку, потащила в спальню. Шкатулка стояла в шкафу, но Костя не дал мне найти ее. Ему давно уже было не семь лет и расправленная кровать стала приглашением.

Он дернул меня за руку, развернул к себе, обнял и прижался губами к моим губам. Не до конца понимая, что происходит, я инстинктивно ответила. Его губы властно приоткрыли мои… Мой маленький, мой красавчик, мое медовое солнышко…

Моя футболка улетела куда-то там, я ощущала грудью прохладную кожу куртки, твердую молнию, грубый хлопок футболки… Мысли и ощущения расслаивались, исчезали и появлялись. Я никогда его даже не вспоминала после детского садика… Боже! Я только его все это время ждала.

Я ухватила его куртку за воротник, стянула ее на пол. Содрала, практически, футболку с дышавшего в меня быком Кости. Упала на спину, увлекая его за собой.

Всем весом, он упал на меня. Ременная пряжка обожгла мою кожу холодом. Я расстегнула ее, не отрываясь, от его губ. Мысль о презервативах прервалась и исчезла. Я ничего о нем толком еще не знала… Но я не хотела презерватив!

Упругим толчком, он вошел в меня, заставив выгнуться тугим луком. Я глухо вскрикнула, отыскала его полуоткрытые губы.

— Мальчик мой, — прошептала я. — Мой хороший… Любимый мой…

А потом, с криком, кончила.

— Ты даже не изменилась, — повторил Костя, видимо не зная, что еще мне сказать.

— Хочешь сказать, я в семнадцать выглядела, как в сорок три?

— Нет, но… Ты все такая же красивая. Я даже не поверил своим глазам, когда тебя вновь увидел. А что ты хотела мне показать?

Согласно нынешним веяниям, после секса очень неловко говорить про любовь. Но я, вообще не из тех людей, которые стесняются.

— Ты мне тогда написал записку. Я ее сохранила… Думала, это мило. Но ты увидел постель и это было божественно, — я рассмеялась. — Что, если ты сходишь в предбанник и все же закроешь дверь? Как-то неуютно…

— А, да! Я же должен был… — он махнул рукой и легко поднялся, натягивая трусы. — Ладно, вру. Ничего я там не забыл. Я хотел просто тебя увидеть.

Я слушала, как он открывает дверь, запирает предбанник, возвращается, что-то ищет на кухне и вновь выходит… Голова кружилась от выпитого и пережитого. Что дальше? Ужасно хотелось есть, но не хотелось вставать и что-то готовить.

Хотелось просто прижаться к этому новому, взрослому уже мальчику. К его гладкой коже, упругим мускулам.

— Лен? — он вернулся в спальню со странным выражением на лице.

В руке был зажатый в салфетку нож.

Петр Евгеньевич, поднятый среди ночи, мрачно смотрел на мои соски.

Они стояли торчком с тех пор, как я была еще девочкой и возраст больше не позволял надеяться, что с возрастом все пройдет.

«Боюсь, когда меня будут хоронить, они тоже будут торчать!» — сказала я как-то бабушке и она чуть чаем не подавилась.

Я слегка сполоснулась и надела халат, но лифчиком заморачиваться не стала. Меня взяли в постели с бывшим детсадовцем-полицейским. Что уж теперь стесняться своих сосков.

Костя очень четко, по-деловому объяснял обстановку. Что в первый раз не осматривался, но очень даже уверен, что ножа не было. А вот когда он отправился запирать тамбур, он включил свет и сразу его увидел.

Участковый весьма подозрительно рассматривал нас обоих. В глазах у него виднелось по закрытому делу.

— Идеальное преступление, — сказал он. — Подозреваемая, старинный друг-полицейский.

— Да что ты, — Костя переменился, словно переливной календарик. — Какой же я теперь друг? Я ее любовник.

Мальчик с распахнутыми глазками исчез; появился жесткий, суровый мент с морщинками меж бровей и холодными жесткими губами.

— Может, ты все это и устроил, Евгеньевич? Раскрываемость снизилась, а тут — идеальное убийство! И ходить далеко не надо. С балкона сиди и смотри. Размышляй, так сказать о подозреваемых.

Участковый покраснел и напрягся.

— Вы видели нож, когда заходили?

Я пожала плечами. Когда я заходила домой, мне пришлось перепрыгивать через головы двух детей и одного социального работника. Как-то не заметила.

— Не было там ножа! — сурово повторил Костя. — И, вообще, зачем мне убивать незнакомую бабу?

Петр Евгеньевич гаденько ухмыльнулся и кивнул на меня.

— Потрафить своей знакомой бабе, а? Да-а, Елена Николаевна. Будь ваша бабушка, Царствие Небесное… она бы вам про этого красавчика рассказала. Незнакомую бабу!

К моему удивлению, Костя покраснел даже со спины. Со своего места, я видела его вполоборота. Он резко дернулся, повернулся ко мне, но ничего не сказал и покраснел еще больше. Я сделала успокаивающее движение рукой, но Костя его не видел.

Он как-то сразу поник и сдулся, как снятый презерватив.

— Моя бабушка сама жила и другим советовала, — сказала я и положила руку ему на спину.

Не очень-то весело, конечно, но менты — они и есть менты. Хоть ты их джедаями называй, все равно будут шлюхи, бухло и сауна. Это всем известно. Полицейские — как бандиты наоборот. Те же самые забавы и развлечения…

Всколыхнулись воспоминания о некоем полицейском, убившем подругу-транса. Я прогнала их прочь. Даже если Костя грохнул ради меня целый Байконур, вряд ли он настолько тупой, чтобы приносить с собой орудие преступления.

— Проще было бы бросить в реку. Или, облить бензином и сжечь, — сообщила я. — Нож, в смысле. Хотите верьте, хотите нет, но лично я считаю, что у вас серийный убийца.

— Ясновидение? — съязвил участковый.

— Журналистское чутье, — ответила я.

Моя бабушка и в самом деле была ясновидящей.

Я — нет. Мои сверхспособности — невероятно выносливое тело. Я даже для зожника очень неплохо выгляжу. Только я не зожник. Я не просто выпиваю и ем, — я жру и бухаю! И хоть бы хны!

Стоя перед зеркалом, я придирчиво рассматривала свое тело. Кожа с возрастом стала суше, конечно, исчез подкожный детский жирок. Но грудь и задница все еще торчком.

Бабушка все шутила, будто бы на мне сидит бес и взамен на те грешные удовольствия, что я ему поставляю, позволяет мне не стареть. Если бы бес еще мог ходить за меня в спортзал и сделать так, чтобы волосы росли только на башке, я бы еще чаще грешила!..

Я завернулась в полотенце и вышла из ванной.

Вскрикнула, увидав сидящего на кровати Костю.

Когда я шла в ванную, мы вроде попрощались и он вроде как ушел, вместе со своими коллегами. Стало по животному страшно. Вспомнился мой выпад про серийника-Пироманта, появившийся вместе с Костей нож, сам он, невесть как появившийся после стольких лет…

— Я хотел тебе объяснить, — сказал он.

— Да?

— Насчет других женщин.

— Кость, — сказала я, по-прежнему настороженно. — Я не ждала, что ты будешь девственником до нашей следующей встречи. Все менты бабники, это всем известно.

— Откуда? — уточнил он и меня опять поразило, как у него меняется выражение лица.

Неприятно поразило. Неужто, он — действительно психопат?.. Страх стал животным.

— Ты пугаешь меня, — сказала я честно.

— Чем?

— Ты ведешь себя подозрительно.

Костя рассмеялся.

— Вы очень догадливы, Леночка Николаевна, — назвал он меня, как в детстве. — Я с тобой спал, меня видела вся группа. Я даже ушел вместе с ними… В той хате мы не нашли никаких следов. Точнее, там вся квартира состоит из следов. Там же пятеро детей было!.. Только лаборатория спятит, прежде, чем поймет — чьих. Здесь тоже ничего не найдут, кроме очевидного…

Костя стал вдруг серьезным.

— Лена, я пошутил! Не смотри так.

— Как ты вошел?

— Взял твои ключи, когда впускал группу и положил в карман.

— Мог бы позвонить.

— Ты не особенно охотно мне открываешь, — он указал себе за спину. — Я запер двери и сунул ключи обратно в замок.

Я кивнула. Я не доверяла ему! Я была настолько напугана, что просто стояла перед ним и ждала.

— Лена! — вновь позвал он. — Лена, не смотри так. Пожалуйста! Я просто пошутил.

— Но кто мог убить эту идиотку, да еще принести нож после твоего прихода?

— Если бы я это знал, то уже не был бы патрульным, — он криво усмехнулся.

Потрепав рукой волосы, он снова посмотрел на меня.

— Я женат, — сказал он. — Вот что я хотел сказать тебе! Мы с женой хотим завести ребенка.

Я присела; что с этим сделаешь? Он на самом деле меня убил. Даже не признанием, а тем фактом, что он решил признаться мне в этом прямо сейчас. Мог бы просто свалить, в конце концов. И никогда ко мне больше не возвращаться.

— Я любил тебя много лет. На самом деле любил. Все мечтал, как однажды чего-то добьюсь, стану вдруг героем и ты приедешь. Взять интервью… А потом как-то понял вдруг, что кретин и решил жениться на первой встречной…

— Прямо поймал на улице и привел в ЗАГС? — уточнила я, ядовито.

— Нет, но… Она медсестра. У меня папа был в больнице, как-то одно за другое пошло-поехало. А потом папа умер и я…

— Мне очень жаль, — перебила я, против воли слегка всплакнув о его потере.

— Лена, я знаю, что ты меня старше. Но не настолько, чтобы делать из этого трагедию. Если ты меня любишь, если ты хочешь быть со мной, я… я скажу жене! Она все о тебе знает. Она… — он запнулся и сам едва не расплакался. — Я никогда не любил ее, понимаешь, Лена? Я всегда любил лишь тебя одну.

Я смотрела на него с каким-то тягостным, неприятным чувством. Как тогда, в садике, когда он клялся мне в том же самом. Мне было искренне непонятно, как могу я вызывать подобные чувства и я, не в силах избавиться от этого чувства, просто тупо смотрела в пол.

Он смеется надо мной? Хочет, чтобы я сказала ему, будто бы меня устроит и роль любовницы? Или, он просто чокнутый? Тоже, к слову, не редкость среди полицейских.

Откуда я все это знаю о полицейских, господи?!

— Костя, чего ты от меня хочешь? Чтобы я послала тебя обратно к жене? Чтобы запретила иметь детей? Чтобы попросила остаться? Чтобы в любви призналась? Тебе тогда было семь!..

…Я проснулась рывком и села, прислушиваясь.

Что за дурацкий сон?

Рядом спокойно посапывал во сне Костя.

Он явно ничего мне такого не говорил. Не возвращался, после отъезда группы. Он и не уходил, а группа не приезжала. Участковый просто сам забрал нож.

Я легла и вытянулась под одеялом. Ну, да. Я сама попросила Костю остаться и он остался.

— Ты женат? — спросила я, когда прозвонил будильник на телефоне.

Костя изумленно моргнул слегка опухшими веками.

— Нет, — промычал он.

— Нет? — я почти огорчилась.

— Извини, Радость! — он резко сел, обняв согнутое колено. — Ты хочешь женатого? Я пойду сейчас и женюсь.

— Ммм… Мне просто приснился сон. Такой живой, что мне показалось… Неважно!

— Что? Говори.

Я с радостью рассказала все, избежав свои временные потери памяти. Костя с удивлением выслушал. И про нож, и про медсестру, и про папу. Потом прокашлялся.

— Петр упоминал, что твоя бабка была, типа, ясновидящая. Но я решил, он прикалывается… Я в самом деле жил с медсестрой. Только, Лен, насчет онкологии… Мы с тобой встречались в больнице. Помнишь, пять лет назад, когда Путин приезжал посмотреть новый онкоцентр? Ты тогда работала на ТВ. Я был там, ты меня не заметила?

— Там был Путин! — виновато сказала я.

— Да уж… Моя подруга увидела, как я на тебя смотрю и решила… Ну, я не самый верный. И я сказал ей, что ты — это ты и есть, моя любимая воспиталка! Мы разругались и она меня бросила. А мой отец… У меня только мама была. Не помнишь?

Я покачала головой, еще виноватее.

Разумеется, я не помнила. Я и его-то не вспоминала до вчерашнего дня.

— А что ты делал в онкологии?

— Стоял в оцеплении! — буркнул он.

И тут я вспомнила! Оцепление. Оператор, толкнувший меня в ребро:

— Смотри, какой ментик на тебя пялится!

И я на миг обернулась, увидела его, ослепительно улыбнулась и пошла дальше. Мне и в голову не пришло.

— Я тебе улыбнулась, — сказала я. — Но я не узнала тебя тогда. Просто подумала: какой он хорошенький и все.

Стало тягостно. Почему все так жаждут иметь любовь? Глупость глупая. Я потерла виски ладонями. Господи, какой же он нудный! Может, все бабы прыгают на него за шарм, а потом бегут от его занудства?

— Будешь завтракать, или домой пойдешь? — после долгой паузы вновь спросила я.

— Это все, что ты мне сейчас сказать хочешь? — он покраснел от злости. — Я со вчерашнего вечера объясняюсь тебе в любви! Говорю, что ни одну женщину я так не любил и лишь тебя одну. А ты…

Я напряглась. Снова вспомнился полицейский, прибивший своего транса. Дернул же черт!.. Точнее, не черт, а водка. Но он и правда такой хорошенький… Особенно, когда смотрит на меня, открыв рот.

— Ну, хорошо, — ответила я, вставая. — Меня ни один мужчина, вообще, не любил. Никогда. Ты, видимо, единственный! Я понятия не имею, что я должна сказать! Что в самом деле рассчитывала на лапочку-семилетку?

— Ты сохранила мою записку.

— Да, — я внезапно заплакала; прекрасное новое открытие организма — слезы.

Последние пять-шесть лет, меня бросает в слезы на всем подряд. Примерно с пятнадцатого дня цикла.

— Да, сохранила. Наверное, я уже тогда чувствовала, что меня никто и никогда больше не полюбит. И я считала трогательной твою любовь… Но, мать твою, застрели меня, если недоволен, но я никогда не искала тебя и не собиралась!

Он резким движением выбросил вперед руку и хищник во взгляде опять напугал меня. Напугал и заворожил. Неужто, он — действительно психопат? Неужто… он для меня Байконур угрохал?

Это было ужасно, но мысль об убийстве льстила мне куда больше, чем все признания.

Завтрак я приготовила и Костя, поев, ушел. Сказал, что примет душ дома. Мне стало грустно, несмотря ни на что.

Я сама ненормальная: я способна любить, лишь когда человек уходит. Уже стоя в дверях, я вдруг рванулась к нему и обняв за шею, заговорила:

— Спасибо тебе! Спасибо тебе за твою любовь! Ты — самый красивый, самый потрясающий!..

Я не договорила: скрипнула соседская дверь. Я взвизгнула; отпрянула, таща за собою Костю. Тот удивленно шагнул за мной. Несостоявшийся ракетоноситель испуганно дрогнул и уставился на меня.

— Ты живой? — я была даже разочарована.

— Извините! — огрызнулся безработный, отныне, водитель.

И снова захлопнул дверь.

— Ты не договорила, — напомнил Костя.

— Извини. Это был порыв…

— Вот мудак, — Костя показал двери средний палец.

— Странно, что квартиру не опечатали…

— С чего вдруг? Ее же не здесь убили… Ладно, Лена, — он за всю ночь ни разу не называл меня ни Зайчонком, ни Котиком, ни еще как-то там, как зовут любимых. Только по имени, словно я сама была бесом и подчинялась только тому, кто знал мое истинное имя. — Я в жизни еще с таким тяжелым сердцем не уходил.

— Не волнуйся: у него была лишь одна «газель»… Сказать по правде, я с самого начала была уверена, что ее сожгут. Он весь подъезд задолбал с этой колымагой!

Костя вдруг странно посмотрел на меня.

— Что?

Он сжал губы. И я догадалась: тайна следствия. А потом вдруг услышала его мысли. Не в самом деле услышала, а как бы почувствовала.

Что, если тачку в самом деле сожгли случайно? Он просто не успел вывезти на ней труп!

В тот день я все время думала лишь о Косте.

Пыталась вспомнить его, но не вспоминалось. В памяти сохранились лишь какие-то эпизоды, не связанные с ним. Что казалось лиц, я их все забыла. С возрастом я все чаще не могла вспомнить то человека, то его имя.

Или, то давал себя знать бесперебойный алкоголизм. Я с тревогой глянула в зеркало, но лицо хранило лишь следы бурной ночи.

— Наверное, я и правда ведьма, — вслух подумала я.

— Ты — безработная! — возопил редактор. — Почему ты мне не сказала, что убитая — это твоя соседка!?

Я дрогнула, чуть не уронив зеркало.

— Не ты ли мне говорил, чтоб не привлекала внимания?

— Это мог бы быть эксклюзив!

Я только вздохнула:

— Степ? Мы с тобой давно уже не в печатных СМИ, чтобы продавать газеты с крупными заголовками. Наши читатели заходят на наш портал, потому что им нравится верстка и навигация. Смысл мне бесплатно надрываться и искать новости, если их тут же у меня украдут и выдадут за собственные?

— Не называй меня «Степ»! — не в тему вызверился редактор и тяжело шагая, ушел. — Пиши давай все, что выяснила!

Я принялась за работу. Коротко чиркнула заметку про труп в «газели», высосав кое-какие сведения из пальца. Поразмыслила в блоге на вечную тему — женщина старше, спровоцировав дискуссию в триста комментариев, — мой личный рекорд.

Выпила кофе, съела бутерброд, еще поработала. Почитала комментарии пифий: «Ему твоя квартира нужна!» я вступила в дискуссию, и, удостоверившись, что кумушки теперь долго не успокоятся, выключила компьютер.

Я улыбалась, когда я вышла на улицу. И лишь у дома вдруг вспомнила, что Костя даже номер телефона у меня не спросил.

— Ты новость слышала? — Маринка влетела внутрь, игнорируя мою вытянутую рожу.

Когда она принялась звонить в дверь, я отчего-то решила, что это — Костя. Разочарование было горьше, чем лимонная кислота. Я с диким ужасом вспомнила все, что я ему говорила. И как жестоко это должно было прозвучать.

Будто бы он был слабый нежный котеночек, а не взрослый, тридцатитрехлетний мужик!

— Ракетоносителя сегодня арестовали! Полиция, типа, получила инсайд. Он вырывался и орал, что не убивал. Но… Ты же знаешь нашу полицию. Скрутят и не спросят.

Я сморщилась. Костя так следил за моей карьерой. Но ни разу мой арест не упомянул… Если бы я знала его фамилию, я бы непременно загуглила его сегодня в сетях. Даже если у него там закрытый профиль, все равно бы нашла ради любопытства. А он, будучи полицейским, не разу не вбил мое имя в базу?

Он ведь рядом при допросе стоял.

— Ты видела «Мама-мафия»? — без всякого перехода спросила Маринка. — Говорят, классный.

— Классный, — сказала я. — Только немного нудный из-за любовной линии, — я не договорила.

Внутренности словно обварило ледяным пламенем. Господи! Вот, что не давало мне покоя всю нашу ночь. Подспудно билось у меня в подсознании. Там, в этой нудной любовной линии, красавец-полицейский играл с пожившей дамой в любовь, пытаясь подобраться к новоявленной мафиози!

— Я надеялась, ты компанию составишь.

— Семенова позови, — это вылетело так быстро, что я даже не успела прикусить жало.

Маринка осеклась. Застыла с открытым ртом. Потом отвернулась.

— Он меня бросил, когда со мной переспал.

Потом молча встала, как робот прошла к двери и вышла, не сказав мне ни слова.

Устав писать извинительную простынь, я отложила телефон, пытаясь собраться с мыслями. Мысли не собирались. Мысли блуждали вокруг ожидания звонка.

Я удалила все и написала: «Прости, Марина! Я вчера тоже сдуру трахнулась с полицейским… Я не хотела тебя обидеть, ладно?»

«Мой меня младше на целых шесть лет! Он учится в школе!»

«А мой — на десять! Я была его воспиталкой!»

Диалог дрогнул и удалился. Через минуту у меня прозвенел звонок. На пороге стояла Мара с размазанной тушью.

— Да, ну! — выдохнула она. — Который?

Мы выпили ту бутылку, что я принесла из «Винного погребка», затем вторую, которую Маринка прятала от соседки по съему. После того, как кончилась водка, мы уже обе плакали, от обилия чувств.

— Меня никогда, понимаешь, никто в мире не любил! — говорила я.

— Ты хотя бы видела настоящих мужиков, как в «Бригаде»! — рыдала в ответ Маринка, которая недавно посмотрела со мной «Бригаду»! Мои ровесники — тупо соевые куколды! Даже школьник-Семенов выглядит мужественнее!

Я не знала, что ей сказать. Мужиков, как в «Бригаде» я видела только в «Бригаде». Но я молчала. Мы включили «Маму-мафию». Как-то вскользь поговорили про Байконур.

Глупо даже: ненавидишь человека пять лет, желаешь ему поскорее перебраться на радугу… А когда твоя мечта исполняется, тебе просто дела нет. Потому что тебя под это дело как следует отымели. В прямом и переносном смысле.

Отпившись водой и попрощавшись с Маринкой, я съела два куска хлеба и легла спать. Мне снилась бабушка, которую я просила рассказать мне про Костю и участковый, который пялился на мои соски.

После завтрака я достала бабушкины карты. Значения-то я знала, даже расклады делала. Но сама себе давно не гадала. Смысл гадать, если в глубине души сама чувствуешь: обломись. Не для твого Пестика Тычинка сия!

Однако я все равно стала тасовать карты.

Колода, словно обрадовавшись вниманию, радостно выплюнула в меня Туз Кубков — истинную любовь, Десятку Кубков, — прям синергию истинности и Двойку Кубков — союз, которому быть. Чуть обалдев, я стала собирать карты.

Пальцы слегка гудели. Словно колода в самом деле была живая и хотела поговорить.

— Ну, что ты хочешь сказать мне? — спросила я ласково, как делала бабушка и вытащила три карты.

Рыцарь Кубков спешил в мою жизнь, обгоняя Влюбленных на Колеснице… К Колеснице прилипла еще одна карта. Я аккуратно отделила ее и остолбенела, увидав Смерть.

Похоже, Рыцаря Кубков интересовало расследование!

Я снова перемешала карты, но потом плюнула, сунула их в коробку и убрала.

Любить меня, он может быть и любил! Вот только в его душе я, скорее всего, осталась семнадцатилетней и пахла не водкой, а духами «Жадор». Расследование же меня не интересовало.

В трамвае я думала о превратностях злой судьбы. Видимо, от них не уйдешь. В мое окно даже птица счастья влетает больничной «уткой». Ну, встретил он меня разомлел. Я, наверное, с самого начала все чувствовала, потому и сопротивлялась внутренне. Или, что логичнее, он меня услышал. Ушами! Без всяких там шестых чувств. Понял, что его любовь не нужна и ушел подальше.

Расследование расследовать.

Вон, последнего Пилота арестовал.

В блоге появилась новая запись, — о том, что все мои читатели были правы. Только не в том, что касалось моей квартиры. В том, что я ему не нужна.

Читатели принялись утешать бедную неумную женщину. Шеф, проходивший мимо нашего офиса, ненадолго остановился:

— Вот можешь же, Масленко! Как ты их крутишь-вертишь! Тебе бы в самом деле в газете работать. За деньги, не то, что тут…

Он ушел, проклиная вполголоса Интернет и смерть печатных изданий.

Я была с ним согласна. Бабушка, конечно, оставила мне приличную сумму, да я и сама, помогая ей инвестировать, неплохо вкладывала сама. Вот только с тридцати пяти тысяч особо не вложишься. Я бы сама уже начала гадать, но Ютуб отменил России аккредитацию, а чиновники собирались приняться за ведьм, как только покончат с блогерами.

Я не хотела вкладываться в развития бизнеса, за который меня могут посадить.

Задумавшись о способах заработка, я не заметила, как прошел день.

За стеной слышалась возня, плач, ссоры и грохот мебели. Безутешные родственники делили имущество Байконура. Я надела наушники и встала к плите. Слушать на «Дзене» карточные расклады на тему «Что он обо мне думает?»

«Дзен» меня не любил и всю жизнь блокировал, поэтому мне было больно от одной мысли, что я помогаю им собственными просмотрами. Однако, мне очень хотелось знать правду. Гадалки пели слаще, чем дрозды по весне. И красавица я была, и умница, и сексбомба. Да вот не чувствует мужчина себя достойным…

Я выключила в страхе: еще немного и у меня начнет развиваться диабет!

Прозвенел звонок домофона.

Сердце радостно дрогнуло.

— Да? — равнодушно спросила я.

— Откройте, пожалуйста! — заканючил мальчишечий голос. — Я ключ забыл!

Я прикусила руку, оставив на коже синие отпечатки зубов.

Еле передвигая ноги, пошла на кухню.

Бабы не потому дуры, что дуры. А потому, что бабы! Если бы он продолжал доставать меня, я бы его вышвырнула. Костя обыграл меня, ушел сам и тем уничтожил. Я подошла к окну и увидела полицейскую машину. Сердце вновь екнуло. Я все же выругалась, — но сама на себя.

Эта женщина в самом деле мое проклятие! Даже мертвая продолжает мучить меня. Не будь ее, я бы никогда не встретилась с Костей. В дверь позвонили.

— Полиция!

— Что случилось? — спросила я, ненавидя всех их только за то, что они — не Костя.

— Нужно задать несколько вопросов.

Прикрутив суп на плите, я еще раз им объяснила, что ничего не знаю, не слышала и не видела. Нож капитан Охотников, — боже, как я могла забыть его простую фамилию, — нашел без меня. Нет, я не знаю, где был гражданин Онуфриев, — видимо, водитель, — когда его автомобиль жгли. Да, я была на работе. Нет, я не блогер в Инсте, я — копирайтер на информационном портале… Нет, там нет моих фото в купальнике! А статья за сексуальные домогательства в РФ уже есть?

Я все еще кипела наперегонки с супом, когда домофон опять зазвонил.

— Да что еще?! — выругалась я.

Промаршировала к двери, рявкнула:

— Кто там?

— Я, — сказал Костин голос. — Можно зайти?

Все мое существо прокричало: «ДА!», но я, как истинная женщина, крикнула: «Иди на…!»

Я никогда не плакала из-за мужика.

Даже если меня бросали редкие любовники, я находила в себе силы понять: случившееся было лишь сбоем в Матрице. Не будет меня любить такой важный мэн и отпускала почти спокойно… Ну, разве пара проклятий в спину.

Так было раньше.

Теперь я плакала. Плакала в свежий суп, потому что вчера мы с Маринкой все выпили, а в магазин идти не хотелось. Костя зашел в подъезд, но в квартиру я его не впустила. Просто высказала, что думала через дверь и велела расследовать дела башкой, а не членом. Лично я все время так делала, пока работала журналистом.

Очень успешно!

Костя ушел и я плакала в суп. Как какая-то малолетняя дурочка. Лучше бы мне его никогда не знать. В дверь опять позвонили. Я выглянула в глазок и отпрянула при виде гражданина Онуфриева.

— Че надо? — спросила я, решив, что соболезнования в наше время — не главное.

— Что ты там про меня наговорила ментам?

— Я?! — спросила я. — Ментам здесь шепчет брат твой дохлой шлюхи! Я лично, в чужие дела не лезу. Так что вали отсюда, иначе я сама ментам позвоню!

Вместо того, чтоб уйти, овдовевший осеменитель принялся биться в стальную дверь, угрожая мне самыми извращенными половыми практиками. Дверь бы выдержала, но у нас был смежный балкон и мужик, при желании, мог перелезть на мой и разбить окно. Ошалев от страха, я схватилась за телефон.

Полиция прибыла через две минуты. Соседа снова скрутили и увели, а совсем еще молодой мальчишка-патрульный остался выслушивать мои показания. Когда я перечитывала свои же признания, в дверь без разрешения вошел Костя в штатском.

Мальчик распрямился и поздоровался.

Костя пробежал взглядом показания и я с затаенным восторгом подумала, как он нравится мне таким: жестким. Не потому ли все мои отношения разваливались, как крылья Икара? Потому что любой, кто пытался меня любить, вызывал лишь неловкое глухое недоумение.

Я молчала, пока он провожал ребят до двери.

Молчала, пока он сидел напротив меня, избегая встречаться со мной глазами. Лишь когда он прокашлялся, собираясь заговорить, слегка повернула голову.

— Ты… Ты…

Молчание.

Что за дурь? Что я мнусь, как томная малолетка?

— Кость, я в эти дни поняла, что ненавижу тебя за то, как ты меня со мной обошелся. Этого достаточно? Или ты подозреваешь, что я не все сказала твоим друзьям?

Он, наконец-то, посмотрел на меня. Я пожалела, что не подумала, как упомянуть вопрос про фото в купальнике.

— Лен, ты мне всеми способами дала понять, что я тебя утомил. И собой, и своими признаниями. Я дал тебе «воздух».

— Я не просила воздуха! Я просто честно сказала, что для меня твое пришествие — шок! Если бы я хотела, чтоб ты ушел, я бы прямо тебе сказала! Я была счастлива, мать твою! Просто не в силах еще это осознать! Ты не понимаешь?

Он пожевал губами, посмотрел на плиту.

— Понимаю. Покормишь?

Я покорно кивнула.

Налила ему супа, нарезала хлеб. Костя молча поел, осторожно дуя на ложку. Как-то вскользь, в сторону, чуть ли не извиняясь, сказал:

— Я ничего и никому не рассказывал. Просто сам факт, что я был тут, когда нашли нож…

Я отмахнулась. Это я и сама уже поняла. Он совершенно не походил на бабника, каким его выставлял участковый. Я ничего уже в этой жизни не понимала. Сказала просто.

— Я так ждала тебя, что бросалась на каждый звонок в дверь. Когда ты пришел, у меня просто нервы сдали от ожидания.

Что-то холодное появилось в его глазах. Я в священном ужасе подумала: он такой же! Точно такой, как я. Он любил не саму меня; мечту обо мне. Моя любовь ему не особенно интересна: у него есть своя.

— Ты имеешь какое-то отношение к смерти той девушки?

— Нет, — отрубила я. — Не имею.

— А твой арест? А твои угрозы?

— Я была пьяная…

— И?

— Й!

Он улыбнулся, не сводя с меня глаз.

— Я уже сто раз рассказала. Тайные убийства — не мой конек. Когда я только пыталась, на мои вопли съехались три машины. Ее брат, конечно, здорово мне подгадил своими показаниями, но в принципе да. Я ей угрожала, желала сдохнуть и все такое. Но в день убийства, я была на работе.

— Ее убили в ночи, — прошелестел Костя.

— Откуда ты знаешь? — резко спросила я, начиная подозревать его снова.

— Я — полицейский, любовь моя!

— Больше смахиваешь на психа, который грохнул одну соседку и стал присматриваться к другой.

— Да, точно! Грохать соседок — самое любимое мое занятие, — Костя плавным, неуловимым движением взял лежавший на столе нож.

Я не двинулась с места. Если он собирался убить меня, то прекрасно рассчитал время. Соседа только что увезли в наручниках, никто его не услышит. Соседи, измученные воплями, вызовут полицию, но…

Я осталась сидеть на месте, не сводя с него глаз. Так и застряла мыслью на этом «но», потому что дальше ничего не смогла придумать.

— Ты — подозреваемая, — сообщил Костя. — Так что если ты что-то делала, лучше скажи сейчас. Возможно, я что-нибудь смогу сделать.

— Для начала убери нож, ты меня нервируешь. Хорошо, если ты настаиваешь… Я делала порчу на смерть и молилась, чтобы Боженька прибрал эту тварь!

— Это не смешно, Лена!

— Что я могу поделать? С утра воняло пакетом с обосранными памперсами и тестами на беременность. К вечеру воняло жареной «газелью», фаршированной горелой мандой! — прошипела я, нарочито подбирая самые мерзкие выражения. — Ты не капитан ДПС? Какое тебе дело до этого убийства? Это ты ведь обнаружил нож в тамбуре, уверяя, что не видел его входя. Так что тебя тоже могут назначить подозреваемым.

— Могут, — ответил он. — Уже назначили, если быть совсем честным. Решили, что я это сделал из-за любви к тебе.

— Что именно? Нашел нож? У вас там все дебилы, как Петр Евгеньевич?

— Петр Евгеньевич — далеко не дебил! У него раскрываемость лучше всех в районе! Была…

— Была, — согласилась я. — А знал бы ты, как часто твой Пес Евгеньевич ходил к бабе Шуре, чтобы она ему повысила раскрываемость! Этот лысый хрен даже пачку сигарет не открыл бы без ее помощи!

Костя посмотрел на меня, как на сумасшедшую.

— Такого быть не может!

— Может! — сказала я. — Она была очень сильной гадалкой, практически ясновидящей! Просто старалась не привлекать внимания. Гадала там, да сям на любовь. Не знаю, как он пронюхал, но он пронюхал. Это он свел ее в могилу своими постоянными визитами. Заставлял работать, даже когда бабушка болела!

Я перевела дыхание, прошлась взад-вперед по кухне. Потом снова села и рассказала ему все.

Я знала эту старушку, знала!

Заплаканная, серая от внутренней, надломившей боли, она стояла перед подъездом, нажимая раз за разом две цифры. 1 и 3. Когда я приблизилась, пожилая женщина неловко качнулась в сторону. Я машинально подхватила ее под локоть, удержав на ногах.

— Бабушка умерла. Давно, — сказала я тихо. — С вами все в порядке?

— Вы — Лена? — спросила женщина и я испугалась, увидев ее глаза.

Не столько болью в них, сколько сходством с глазами мальчика, которого я любила.

— Вы мама Кости, — констатировала я.

Она кивнула, губы скривились и усилием воли, женщина удержала плач.

— Да ради бога! — весь этот преувеличенный траур был как пощечина. — Вы к моей бабушке словно на работу ходили! Думаете, Костя ко мне серьезно относится? Вы за этим ко мне пришли?

— Костя умирает, — перебила она. — Я должна была… Ему было бы важно… Он… — она не договорила.

Тихие слезы потекли по ее лицу.

Рыцарь Кубков. Колесница. Смерть.

Гадание, что я сделала после первой встречи! Когда колода пульсировала, желала что-то сказать, а я малодушно убрала ее в шкаф, решив, что Костя использует меня для служебных целей…

Я машинально приложила магнитный ключ к замку, распахнула дверь, бережно поддерживая женщину за талию, повела к себе. Что-то лилось по лицу, мешая дышать. Я не сразу поняла, что это я сама плачу.

— Я была на работе, — рассказывала Костина мама, — когда мне позвонили из ДПС и сказали, что Костя в реанимации. В него стреляли. Что он в больнице и его оперируют. Я стояла во дворике и просто не знала, что делать. Потом я вспомнила, что вы — внучка Александры. Что вы живете недалеко…

Я молча налила ей в стаканчик валерьянки. Села на диван рядом, сжимая ее ладони в своих руках. Я не знала, что сказать. Я пыталась вспомнить молитву, но я не знала молитв. И как-то глупо было просить Вселенную, но я все равно просила: дай ему жить!

— Хорошо, — сказала я, не зная, что ей сказать. — Сейчас мы с вами снова пойдем в больницу… Как мне вас звать?

— Светлана, — безразличным голосом сказала она; попросила: — Погадайте, пожалуйста!

— Я не умею, — беспомощно прошептала я. А в голове стояло: Рыцарь Кубков, Колесница, Смерть. — Нам нужно идти в больницу.

Она послушно кивнула. Как маленькая девочка. Взяв себя в руки спросила:

— Могу я умыть лицо?

Я провела ее в ванную, дала чистое полотенце и задохнулась от боли, увидев брошенные Костей трусы. Светлана тоже увидела, схватила их, словно бы могла связать рвущуюся ниточку, что держала ее сына в живых.

И я, отвернувшись, расплакалась, сползла по стене на пол. Словно вместо того, чтобы разделить горе, мы лишь помножили его на два. Не знаю, сколько так прошло времени. Три минуты или же целый год. Но мы сумели как-то взять себя в руки, умыться и успокоиться.

Дошли до больницы, операция еще шла.

В маленькой больничной часовне горели свечи, мы тоже, встав у лампадки, зажгли по свече. Молились, каждая про себя. Я смотрела как горит свечка, опасаясь увидеть самое страшное и гоня от себя свой страх.

— Он был такой счастливый, — сказала женщина.

Так тихо, что я едва расслышала.

— Такой счастливый, что встретил вас. И вот… Словно счастье грех!..

— Света, не говори так! — в порыве, я перешла на ты, но она не отреагировала и я продолжала. — Операция скоро кончится, Костю переведут в палату. Если тебя не пустят в реанимацию, мы вместе подождем, пока пустят. Даже если всю ночь придется ждать. Моя квартира рядом, будем дежурить по очереди. Не смей говорить, будто счастье — грех! Грех — это стрелять в человека! Господи!.. — ярость вырвалась из меня, как столп огня из драконьей глотки. — Чтоб ты в муках сдох, проклятый убийца! Проклинаю тебя и твоих родителей, и твоих детей! Чтоб ты сдох в канаве, как прокаженный! Господи, забери его детей вместо моего Кости! Заклято!

Фитиль свечи вдруг треснул, выплюнув столп огня и внезапно загорелась ровным и чистым пламенем. Светлана в ужасе уставилась на меня. Но не от моих слов, а от того, что произошло с едва теплившейся свечкой.

О, она многое должна была знать о свечах, наша дорогая клиентка! Видно, она решила, будто я знаю, что говорю. Видно она подумала, что я как баба Шура что-то умею. Я осторожно, чтоб не задуть все свечи, перевела дыхание.

— Все будет хорошо! — прошептала я и Светлана молча сжала мою ладонь.

Наивно, наверное, но я в самом деле почувствовала уверенность.

Светлана жила на другом конце города и я убедила ее, что первые дни она должна пожить у меня. Мне было плохо от мысли, что хрупкая шестидесятивосьмилетняя Костина мамочка будет трястись в холодном автобусе, заходить в темную квартиру и, лежа в постели, вздрагивать от каждого шороха за стеной.

Следователи отыскали машину; владельцем оказался порядочный бизнесмен, который оставил ее на парковке у своего дома. А в следующий раз увидел по телевизору. Автомобиль был сожжен и следователь почти дружески заявил мне, что при поджоге использовались те же приспособления, что и при поджоге машины.

Бензин и спички.

Боже, что за светлые головы трудятся на благо безопасности горожан!

Мне казалось, следователь мнется, желая поделиться со мной деталями, но он спросил:

— А с Костей у вас серьезно?.. Ну, мало ли… Он — парень молодой, горячий.

И выразительным взглядом, без слов, пояснил: «Лядво!» Это был уже второй такой выпад в сторону моего любимого и я решила спросить Светлану. В конце концов, она — его мать и знает его чуть лучше, чем участковый и следователь.

К тому же, она растила его одна и много лет ходила к баб Шуре. Явно не для того, чтобы вместе делать пасьянс!

Мне не хотелось лезть в Костину интимную жизнь, как и обсуждать его детство и розовые пяточки. Я сама его застала в детского саду и эти воспоминания по-прежнему отравляли радость. Да, я не выглядела старше настолько. Я просто была старше!

И мне хотелось увидеть ее реакцию.

— Клиенткой? — удивилась Светлана. — Да ты что, Леночка! Господи прости! Мне-то, в моем-то возрасте? Я ее бухгалтер! Вела учет, помогала правильно рассчитать налоги.

Я выпучила глаза.

— Но если она платила налоги, чем именно ее шантажировал участковый? — спросила я в пустоту.

— Евгеньевич? — Костина мама улыбнулась. — А с чего ты взяла, что он ее шантажировал? Она сама готова была помочь.

— Но ей было плохо после, она болела!

— Было, — грустно согласилась она. — Просто у Александры был в самом деле великий дар. А когда у тебя есть дар, ты не можешь просто отсиживаться в углу, зарабатывая денежки. Ты должна что-то делать для самого Дара. Иначе, он разорвет тебя изнутри.

Я помолчала; хотела повернуть разговор к Косте, но Светлана опередила меня.

— Да, у него были женщины, — поведала она, неохотно. — Даже в браке. И я бы хотела сказать тебе, что он просто ждал, пока ты к нему вернешься… Но у меня нет дара предвидения, как у твоей бабушки. Я знаю, что Костя все время любил тебя, тут он не обманывает. Знаю, что ничего серьезного он раньше и не искал. Сейчас я не знаю. И врать тебе не хочу…

— Спасибо! — сказала я. — Смешно знаешь что? Я ведь тоже умею гадать на картах. Но вместо того, чтобы зарабатывать деньги, как баба Шура, я просто отнекиваюсь тем, что я серьезный корреспондент. А я — не корреспондент. Просто копирайтер! Я пишу тлен, потом пью вино, ем хлеб, чтобы не было похмелья и утром бегу назад. Притворяться, будто бы я по-прежнему что-то значу. Я так смутилась, когда Костя врезался в меня, словно фрисби. Даже не хотела ничего начинать. А потом он исчез на два дня и я чуть не спятила…

— Я не знаю, что у вас будет с Костей, — повторила она. — Но я все-таки могла бы помочь тебе с работой. У вас с бабушкой очень похожие голоса. Просто выходи обратно на ее сайт и начинай проводить расклады.

— Но Ютуб не монетизирован.

— А зачем тебе три копейки за тот Ютуб? Делай рекламу, работай по телефону, как Александра, вместо того, чтобы по вечерам пить. Если пойдет, так и бросишь свою работу. С бухгалтерией я тебе с радостью помогу.

Мы опять помолчали. Она скрывала от меня что-то, а я была в самом деле неплохим журналистом и лично хотела знать.

— Что ты пытаешься от меня скрывать? — спросила я в лоб. — Тут даже ведовского дара не нужно, чутья достаточно. Ты мне не доверяешь, или есть что-то, чего я просто не должна о нем знать?

Светлана вздрогнула; лицо скривилось, она часто заморгала.

— Твоя бабушка говорила мне, что твои родители живы, — выдохнула она. — Что она тебя забрала, чтобы воспитать по-своему. А у вас же, тех, кто с рождения даром наделен… Не бывает у вас счастья, Леночка. Максимум, ребенок, а там — судьба сама разведет. Или уйдет мужчина, или умрет. Вот и думаю я… Из головы не выходит…

Я хрипло рассмеялась.

— Вот оно что. И какой же у меня дар?

— Порчельный, — убежденно заявила Светлана.

Костя шел на поправку такими темпами, что даже прославленный Борис Анатольевич удивлялся.

Через неделю он мог сидеть, через две ходить, а через три уже засобирался на выписку.

— Это все моя девочка, — похвастался Костя, перехватив меня за руку, поцеловал. — Она и мертвого вылечит.

Доктор погрустнел; Костя чуть смутился, прокашлялся. Он меня в самом деле убедил, что когда я кладу ладонь ему на живот, он чувствует идущий от нее жар и ему становится лучше. Даже уверял, что не удивлен теперь, почему я выгляжу такой свежей и молодой.

Это от моих волшебных ладошек!

Мы с ним много времени проводили возле больницы, прогуливались или просто болтали на лавке о том, о сем. Его мама нас деликатно оставляла и Костя тараторил всякую хрень. Что он уже вышел из тела, видел хирургов, операционную. Видел, как мы с его мамой сидим под дверью и молимся за него.

А потом его что-то резко толкнуло в бок и он оказался в реанимации.

Я слушала, вспоминая, как он так же само вел себя на прогулках в детском саду. Держал меня за руку, тараторил о всем подряд, пытаясь найти интересную для меня тему. Сейчас ему было уже не шесть, тридцать три, но Костя почти что не изменился.

Он без умолку рассказывал, как меня уже «заценили» все сразу его друзья, как завидуют ему, — ну, конечно. И в запале сказал вдруг:

— Выйду отсюда, сразу же на тебе женюсь! Даже если мне кредит придется брать на самую роскошную свадьбу.

Я опять рассмеялась, вспомнив бессмертное: «Молодая была не молода!», но не стала говорить это вслух. Без вина, я в самом деле помолодела. Хотела сказать ему что-то, но Костя вдруг замер. Уставился на кого-то, поверх моего плеча.

Его лицо изменилось. Стало резким и жестким… как у мента.

— Где мой телефон? — прошептал он, уткнувшись лбом в мою шею, словно мы нежничали.

Я молча подставила раскрытую сумку.

— Михалыч? — шепнул Костя, продолжая прятать трубку у меня в волосах. — Срочно шли машину в травматологию… Потому что я вижу хера, который в меня стрелял!

Я не обернулась рывком, как какая-то слабонервная соплячка. Я просто включила камеру своего собственного смартфона и повела его в сторону.

— Господи! — вырвалось у меня и в кишках все похолодело от ужаса.

На носилках лежал ребенок, — похоже, мальчик, — в животе которого торчал то ли кол, то ли штырь.

Операция прошла идеально: группа захвата в штатского молча прошествовала внутрь, скрутила подозреваемого и вывела его, руками назад. Он выл, как раненая гиена. Какая-то сердобольная женщина визжала на одной ноте. Жена арестованного с надрывом выла:

— Дайте ему проститься!.. Дайте проститься!.. СВОЛОЧИ!

Кто-то из полицейский отмахнулся от женщины, потерявшей рассудок от горя. Я видела, как врачиха, прослушав сердце ребенка, махнула рукой и санитары тут же увезли носилки. Костя не смотрел на меня.

— Ты все правильно сделал!

— У него, как бы, сын умер… А его арестовывают…

Я ударила его по плечу, прошипела в ярости:

— А ты — не сын, что ли? А твоя мать — не мать?!

Я чувствовала себя чудовищем, монстром, психом…

Костя ничего не сказал, только ухватил меня за руку и сухо поцеловал.

— Это просто совпадение, Лен. Это ничего не значит.

Его отвлекли на миг, я с ненавистью уставилась на лицо, которое являлось мне в воспаленных мечтах о мести. Как-то странно даже, но я потратила на это так много сил, а мстительный восторг продолжался всего секунду.

Я подошла к следователю, озабоченному и виноватому, как все они.

— Это брат той ко… девушки. Из «газели». Вы сказали, ее фамилия Дичь.

Следователь перестал казниться раскаянием и загорелся работой.

— Я не знаю, что его могло бы связывать с Костей, но со мной он действительно связан…

Смущенно, я рассказала ему о своем аресте и роли этого мужика.

— Может, он думает, Костя покрывал меня…

— Может быть, — согласился следователь, хмуро. Дело нравилось ему все меньше и меньше, а пуля в Костином животе уже не позволяла сделать из него «висяк». — Но какой смысл стрелять в полицейского на дежурстве, если можно было выстрелить его у вашего подъезда или просто выстрелить прямо в вас?

— Хм, — я пожала плечами, против воли думая о погибшем мальчике. — Быть может… Что если… Что, если Костя просто тупо был не при чем? Что, если стреляли на самом деле в кого-то другого?

— Например?

— Не знаю… — сказала я. — Пуля очень странно и удачно вошла между бронежилетом и ременной пряжкой… Вот я и думаю, может, стреляли не в него, а, скажем, в его напарника?

Костю домой привезли друзья.

Мы с его мамой приготовили его комнату, вымыли окна, сменили шторы, перестелили кровать. Я не говорила с ней о ребенке, опасаясь, что Светлана вдруг вспомнит яростный бред, что я несла в церкви. Она и так уже не особо хочет, чтобы Костя и я были вместе. Не хватало еще, чтоб она убедилась в том, что наговорила баб Шура.

Лично я в это все не верила. Я верила в нас с Костей. Что мы с ним связаны, что мы — родственные души. Что я всю жизнь ждала лишь его, поэтому у меня и не получалось с другими. Я, сама того не осознавая, сохранила клочок бумаги с его признанием. Я дала ему слово, а мое слово — закон.

Я вздрогнула, отгоняя неприятные мысли. Все-таки, одно дело сотрясать воздух бессильной яростью, другое — видеть, как твои слова дословно сбылись. Мне было жаль мальчика, — если бы я могла вернуть все обратно, я пожелала бы смерти его отцу…

Но я не могла вернуть все обратно.

— Скажите, а кто была Костина первая жена? Медсестра?.. — спросила я, пытаясь отвлечься от гнетущих переживаний.

Она удивленно на меня посмотрела.

— Костя не был женат!

— Что? Он мне сказал, что… — я растерялась, пытаясь вспомнить ту ночь, когда огненная вода «Пяти озер» мешала сны и воспоминания.

— Я имела в виду, они не были женаты. У Ани, так ее звали, уже был сын и она хотела как можно скорее родить от Кости, но Костя… Костя увидел тебя и снова потерял голову. Она пыталась его привязать ребенком, но мы с ним сразу решили, что сын — не наш. Сделали ДНК, эта девушка скандалила, но он пригрозил ее засудить и она сразу отвязалась…

Прозвенел звонок и под смех, в прихожую ввалились приехавшие парни.

Они помогли внести вещи и, выпив чаю с пирожками с картошкой, уехали. Костя тоскливо поморщился, глядя на пирожки.

— Главное, жив остался! — сказала мать. — Благодари бога!

И убрала пирожки.

— Я и благодарю, — сказал Костя, который явно думал только о пирожках.

Он сильно похудел и оброс, отчего до боли напоминал себя прежнего. Посмотрел на меня.

— Ты ведь не уедешь домой сегодня?

— Нет, — ответила его мать. — Только, я прошу вас… Сыночек… Поосторожнее.

Костя рассмеялся и покраснел.

— Мам!

— Ему нельзя, — вякнула я, не глядя на его маму. — Вообще…

После того, как он пошутил о свадьбе, я мучительно размышляла, как мы с ним будем жить. Больно было думать о том, чтобы оставлять Светлану одну. Но и жить под боком у мамы, когда вы едва сошлись, тоже как-то неловко.

— Вы уже решили, что будет дальше? — комкая полотенце, неловко спросила женщина.

Костя помолчал.

— Не успели. Естественно, что надо бы пожениться.

Их с мамой взгляды обратились ко мне. Я покраснела.

— Я… Светлана, — заговорила я, наконец. — Я помню наш разговор… Я не верю в эти бабкины сказки… Я люблю Костю, я хочу быть его женой.

И вновь, — снова это выражение на его лице. — Суровое, жесткое.

— Что ты ей наговорила?!

— Ничего, Костя! — яростно перебила мать. — Ты уже взрослый, и Лена — взрослая. Если вы хотите быть вместе, лишь вам решать.

Она бросила полотенце на стол и вышла.

Я тяжело дышала, не помня себя от ярости и обиды. Костя тоже яростно, тяжело дышал.

— Про Аньку? — спросил он сквозь зубы.

— До твоей Аньки мне, вообще, нет дела. Просто Светлана считает, что я тебя погублю. Моя бабка ей нарассказывала сказок про ведьм и их одиночество… Говорит… Не прямо, но очень близко к тому, что это из-за меня тебя подстрелили. Что это — мое проклятие так подействовало…

Его кулак дрогнул; словно Костя усилием воли заставил его разжаться. Он рассмеялся. Словно выкашливал из себя смех. Сперва неловко, потом громко — от души!

— Ах, да? Теперь мы верим в проклятья! Мама! — он попытался встать, я удержала, но он не послушался. — Мама!

Светлана опять вошла.

— Давай-ка, поговорим еще раз. Ты думаешь, это я убил Аньку?

Она гневно сжала губы. Мне не понравилось, как сверкнули ее глаза.

— Если нет, почему в тебя стрелял этот парень?

— Понятия не имею!

— Да?! А я вот предполагаю. Я очень частно его встречала, пока Александра была жива.

Он стиснул зубы. Ноздри буквально слиплись.

— Что она сделала, сынок? Обещала все рассказать Лене?

— Лене? — спросила я, не до конца понимая, о какой именно Лене у них сейчас идет речь.

— Да хватит вам! Не надоело вам двоим притворяться?! Миша все рассказал мне. Ты, Лена, была из-за нее арестована, потому что угрожала ее убить! А ты ездил к ним домой, угрожать, и требовал, чтоб Аня забрала заявление!

У меня выпала челюсть. Потом я сама упала — со стула; прямиком в обморок.

Ужасно болело ухо: падая, я довольно сильно приложилась о стол.

Вот это день, столь полный открытий чудных!

Мой мальчик! Мой маленький, мой герой! Еще ни один мужчина не делал что-либо для меня. И нет, я не про убийство. Я про то, что это он заставил их забрать заявление. И ничего не сказал мне, не пришел, чтоб возобновить знакомство…

— Понимаешь, — объяснял он, — когда ты сказала про памперсы, я реально вспомнил, что пакет висел на двери. А когда я вышел, чтоб закрыть дверь, пакета не было. На полу лежал нож. Кстати, чистый нож. Без каких-либо следов кровь. Значит, кто-то был в той квартире. И нож он с собой принес исключительно для собственной обороны.

— Или, для нападения, — уточнила я, — ты ведь в итоге был ранен.

Светлана мрачно постукивала пальцами по столу.

Не такая уж она и милая, как мне казалось, пока ее сын болел.

— Что ей было рассказывать мне? — не выдержала я. — Что она спала с мальчиком из моей детсадовской группы?

Стук резко оборвался.

— Ты должен сам сказать ей.

Костя уставился на нее, уставился чуть ли не в ужасе.

— Мама!

— Если вы так друг друга любите, она имеет право знать все!

— Что именно? — мысли метались, как испуганные сороки.

Он — все же сделал пуск с Байконура? Один из орущих диточек был от Кости? Он ее бил? Угрожал?

— Костя! — нажала мать.

Он покраснел и будто бы сдулся.

— Ну, хорошо. Ладно!..

— Я сам скажу ей! — он с грохотом ударил рукой о стол. — Я следил за тобой. Много лет следил! С тех пор, как увидел пять лет назад в Онкоцентре. И моя милая, добропорядочная мать застала нас с Анькой орущими в коридоре, когда твоя бабушка умерла.

Я удивленно на него посмотрела.

— Следил за мной? Но зачем? Почему ты просто не подошел и не сказал мне, кто ты?

— Потому что он — трус, — сказала Светлана. — Я ему сто раз предлагала просто сходить к тебе. Вдвоем, если он так боялся. Но нет! Мой сын продолжал за тобой следить, попутно приплачивая девушке, которая уже пыталась его обманывать. Теперь эта девушка мертва, а ее брат пытался убить моего сына.

Я осторожно потерла горящее ухо. История закручивалась в какой-то невыносимо тугой клубок абсурда. Трус? Костя — трус?.. Вот я, лично, ненавидела Байконур просто так. За ее яжематерную сущность и вопли яжедетей. Потом — за ложь, что она и ее грязноротый брат рассказывали в полиции. За свой позор, за ее хабальскую гордость… За неспособность поставить ее на место!..

Ее ненавидели все соседи по стояку. Пузырились от ярости, просто ничего не могли поделать.

Мог ли Костя ненавидеть ее так же яростно, как ненавидели мы?

— Ни я, ни ваш сын этого не делали, — сказала я Свете. — Я понимаю, что вы не хотите, чтоб он женился на бабе моего возраста, которая скорее всего не сможет ему родить… Но дети — это не гарантия счастья, понимаете?! Такое чувство, что вы надеялись, что ваш сын умрет! Потому и притворялись моей подругой!

— Я никогда не притворяюсь, Елена! В отличие от тебя! Я много раз заговаривала с тобой о сыне, но ты даже приблизительно не помнила о ком речь.

— Да потому что мы все были влюблены в нее! Все! Вся группа! — прорычал Костя и тут же осекся, схватив себя за живот. — Черт…

— Шов разошелся? — воскликнули мы, позабыв про распри.

— Нет, девушки, — поморщился он. — Что я хотел сказать… Лена сохранила только мою записку. Может быть, я и трус, но я не хотел закончить, как ты, мама. В ожидании. Ничего не делая, не пытаясь. Ты просто сидела и просто тупо ждала. А я хотя бы пытался… Если не приблизиться, то забыть. Я думал, может у нее кто-нибудь появится. Кто-то лучше меня и я успокоюсь.

— Прекрати! — процедила она.

— Нет, я не прекращу. Я не убивал Аню и точно ей не платил. Я был бы счастлив, если бы она рассказала Лене, что я за ней слежу. Это бы сдвинуло все с мертвой точки.

— Тогда из-за чего вы тогда ругались?

— Я дал ей деньги, чтоб она сделала аборт! — он чуть ли не сплюнул под ноги. — Ты довольна, ма? Я периодически продолжал с ней трахаться, если не мог никого получше найти. И еще, выстрел в голову, — Костя посмотрел на меня. — В мае месяце, уже в этом году, ты помнишь, когда привела к себе того, бывшего хоккеиста? Я психанул и пошел к милой Аннушке, невзирая на ее парня. Видимо я напился, потому что через месяц Аннушка начала размахивать тестом и кричать, что это — все от меня.

— А, — сказала я, зло, — ты придурок. Бэ — бывший хоккеист отныне — прораб! У него своя ремонтная фирма. Он мне ремонт делает. Просто выпили по стакану в память о прошлых днях, когда мир был прост, а мы — почти знаменитости. Ты бы знал это, если бы еще чуть-чуть за мной пошпионил, вместо того, чтобы психовать…

Он потер густые, отросшие оленьей шерстью волосы.

Лежа в его объятиях, я думала о другом.

Не о мужике, а о деле. Говорят, что журналист — это не профессия, журналист — это диагноз! Нормальная современная женщина должна упасть в обморок и позвонить своему терапевту. Занести ему денег и рассказать, что твоя любовь — сталкер, абьюзер беременных и чуть ли не шантажист.

А я лежу, грустно думаю, какой он стал худенький и еще, как сильно его люблю. И так здорово снова чувствовать его запах, упругую силу густых, как щетка, волос. Целовать его губы, грудь, руки, шрам над пупком…

Его руки чувствовать снова на своем теле. И пытаться не потерять контроль. Мне тоже хотелось, но я ему не позволила. Доктор сказал — никаких активностей, только если я все сделаю сама. Бедный доктор, я его довела своими расспросами. Думала, в конце он меня сожжет и распылит пепел над Амуром.

Я вскинулась, резко сев.

— Костя!

— Ммм? — спросил он, как в полудреме.

— Что значит татуировка — со звездами на коленях?

— ХЗ… Вроде бы «не склоню колени перед законом», а что?

— Новый Анькин мужик! У него именно такие звезды наколоты. Что, если он в самом деле убил ее, узнав, что она склонялась перед законом? Убил и спрятал в «газель», а подожгли ее позже. Чтобы не дать ему скрыть с телом?

Костя фыркнул. Может, он — действительно психопат? Он с ней спал, но смерть ее его не волнует. Лишь бесит, как неловкая тень на наших с ним отношениях. Бросающая подозрения тень.

— И что, если ее брат стрелял не в тебя?

— А в кого тогда?

— Ну, ты только не напрягайся, но меня некоторые спрашивали, насколько у меня серьезно с тобой. Я так понимаю из женских форумов, у вас, полицейских, беспорядочный секс — как курение. Что, если твой напарник тоже с ней спал? Ну, может, не один. Может, все по очереди…

Я напряглась, пытаясь вспомнить, как звали тех мудаков, что меня с таким пылом арестовали.

— Ты не помнишь, с кем ты обсуждал отзыв заявления?

Костя медленно, со стоном, повернулся ко мне спиной.

— Спи!

— По-моему, твоей маме я разонравилась, — сказала я, разливая по кружкам чай.

Светлана демонстративно не появлялась и я уже не просто хотела, я рвалась домой. Даже странно было представить, что я могла так к ней привязаться.

— Не обращай внимания, — сказал Костя.

Настроения не было, аппетита тоже. Женщина, которая воспитала единственного сына одна, почти всегда становится его единственной женщиной. Забавно только, что бабушка никогда не рассказывала мне про Костю. Не могли же они со Светланой не обсуждать детей!

Как бы здорово было вернуться сейчас домой, к бабушке. Все на свете узнать у карт, расставить точки над «й» и со всем покончить. Мне всегда становилось легче, когда узнав что мужчина на мне не женится, я вышвыривала его из сердца и памяти.

— Доброе утро! — раздалось за спиной.

— Доброе, — улыбнулся Костя.

Я покрепче села на стул и выдавила приветствие. Светлана меня демонстративно не замечала. Костя вздохнул.

— Мам, если ты пытаешься сделать так, чтоб я ушел из дома, ты на верном пути!

— Ради бога, — откликнулась эта новая, незнакомая женщина. — Интересно даже, на что вы оба будете жить, когда истратите все деньги Александры. Может, Леночка станет меньше пить?

— Нет, Светлана, — сказала я. — Вы будете меньше кушать. Малыш, ты прости меня, но я пойду. Если хочешь, давай вызовем такси и уедем вместе.

— Подожди в комнате, — попросил он.

Я поднялась и вышла.

Нет, я не собиралась подслушивать. Просто стены в панельных домах делали с расчетом на то, что советскому гражданину нечего скрывать от соседей.

— Что ты к ней прицепилась? — по его голосу можно было подумать, это не в первый раз.

— То, что Александра…

— Да нет уже твоей Александры! Ты никогда не думала, что твоя Александра просто боялась остаться на старости лет одна и всеми силами держалась за свою внучку? Уж она-то знала, кто ты и кто я. Но никогда ведь не предложила зайти на чай или в гости! Это ты хорохорилась, когда пыталась позвать меня. Сама она меня точно не приглашала!

— Я никогда не боялась, что останусь одна. Я родила тебя из любви, а не потому, что боялась старости. Может, Александра мне и врала, но… стоило тебе получить твою драгоценную Леночку Николаевну, как ты сразу же схлопотал пулю! Да, я верю, что она в тебя влюблена. Верю, что она — хорошая женщина. Но женщин на свете много, а ты у меня один!

— Мама! — шорох, скрип табуреток, всхлипы.

Я глубоко зажмурилась: что, если она права?

Конечно, баб Шура знала про моего Костика. Просто по какой-то причине не хотела мне говорить?.. Или, ей об этом не говорила сама Светлана?

— Ты у меня один, понимаешь, Костя? И если такова твоя воля, я тебя отпущу. Знай только: если ты вдруг погибнешь, она все равно останется одна. И если бы она тебя любила, она бы сама от тебя ушла.

Я вышла из комнаты, уже полностью одетая.

— Все это прекрасно звучит, дорогая Света, вот только один нюанс. Когда Костя в самом деле был при смерти, вы меня от его постели не отпускали. Знаете, что это говорит? Либо, вы врете Косте, пытаясь нас разлучить. Либо, вы в самом деле верили в эту хрень, когда притворялись мне второй матерью! И пытались сделать все, чтобы он не выжил!

Она выпучила глаза.

— Да как ты смеешь? — она замахнулась, но я без труда перехватила ее ладонь; отшвырнула женщину в сторону.

— Как? Да вот так! Это не вы, случайно, грохнули нашу Аннушку? Идеальное преступление: полицейский пытается скрыться от алиментов. Сколько бы он выжил в колонии?.. Вот только зачем? Наш Костя — миллиардер, который может завещать вам наследство? Аннушка могла бы пузом что-то отжать? — я перевела дух, пытаясь анализировать, что именно тут несла им, но попытка не удалась. — Что вам дала бы смерть сына? Почему вы пытаетесь от него избавиться?

Она замолчала, вытаращив глаза.

— Квартира, — выдохнул Костя, вдруг. — Господи, мам. Серьезно? Из-за квартиры?!

— Я посвятила тебе всю жизнь! Я умоляла тебя продать квартиру и переехать. Сочи, Краснодар, да хотя бы Владивосток… К морю, я всегда хотела уехать к морю! Это я родила тебя, я тебя выносила! Я так надеялась, что хотя бы ты будешь ценить меня больше, чем твой отец. Но нет, ты вцепился в эту вот никчемную алкашку и только ею одной и грезил!

Костя гневно сжал губы и покачал головой.

— Это ты обвинила меня в смерти Анки перед тем дураком? Ты, мама?!

— Да, я! Теперь это лишь вопрос времени, когда он расскажет… Все лишь из-за тебя! — ее глаза буквально выстрелили мне в лицо ненавистью. — Надеюсь, вы оба сдохнете в нищете, вы, жалкие никому не нужные идиоты! Ты испоганил мне жизнь, а ты — забрала!..

— Я не просил рожать меня! А ты могла бы уступить меня моему отцу!

— И потерять даже эту малость, что он мне дал?.. Эту сраную, на тебя записанную, квартиру?

Она уже совсем странно выговаривала слова и Костя крикнул мне:

— Господи, да ты что-то приняла! Лена, вызывай «скорую»!

— Нет! — прошипела Светлана, пытаясь ухватить меня за руку.

Я вывернулась.

Да, моя радость, да!

Странные это были похороны.

Только мы двое. Справка от психиатра. Священник. Я смотрела на бледный профиль в ярко-красном гробу и застывшее словно от удара, тело. Патологоанатомы так и не смогли ее как следует распрямить…

Конечно, были признания брата Дичи, были какие-то разборки в суде, но мы все сделали, чтобы никто на свете не узнал правду.

Бедная мамочка на радостях не могла уснуть. По ошибке приняла не тот препарат и… бедный, несчастный Костя!

Смерть не пожелала покинуть наш дом без жертвы!

Мучает ли меня совесть за то, что Дичь-брат загремел пожизненно? Нет. Совсем! Я не из числа благородных душ, я не подставляю другую щеку. Он меня разве пожалел, когда в красках расписывал сатанинские ритуалы, для которых мне потребовалась кровь «деток»?

Все сделал, чтоб меня посадили за оскорбление чувств верующих.

Впрочем, мне теперь совершенно не до него. Костя ужасно мучается; это страшно — узнать, что родная мать тебя ненавидела. Причем, настолько, чтобы хотеть убить. И мне приходится отыгрывать роль психолога: к настоящему он обратиться не может.

Первые дни он просто плакал и спрашивал «Почему?!», а я молча гладила его по голове и спине, пока он не засыпает. Возможно, это самовнушение, но Костя говорит, что ему это помогает.

Пройдет время, раны затянется. Мальчик станет мужчиной и, скорее всего уйдет. Он все же не шестилетка, чтобы снова и снова плакать у меня на руках. А я отпущу его, как всегда отпускала. И даже не стану, наверное, убивать его беременную жену.

Вот только иногда, по ночам, я словно вижу стоящую надо мной Светлану. Она улыбается и грозит мне пальцем.

— Ты его не возьмешь!

Однажды, в один из хмурых октябрьских дней, я понимаю, задержка — это не ранний климакс. Это беременность. Я в панике, я не знаю, что должна делать. Конечно, первая мысль — аборт! Я уже не в том возрасте, чтобы самостоятельно заботиться о ребенке, а мои родители — старики. Но Костя ее отец, — это уж наверняка будет девочка.

Он имеет права о ней узнать.

Костя приходит с работы, молча обнимает меня. Целует, долго не отстраняется.

— Ты очень странная в последние дни. Я тебя измотал своими истериками… Ты хочешь со мной расстаться? Если так, то скажи. Я справлюсь! Ты меня уже дважды вылечила.

— Я беременна, — отвечаю я, отстранившись.

Смотрю в его обалдевшие зелено-карие глаза. На лице начинает проступать радостная улыбка. И мой Костя начинает улыбаться в ответ.

— Вот так вот! — говорит он, опустившись передо мной на колени. — Ну, привет, Сабрина!

— Почему именно Сабрина? — говорю я, по привычке запуская пальцы в Костины волосы.

— Потому что Сабрина — Маленькая ведьма, — говорит он, уткнувшись лицом мне в живот. — Большая у меня уже есть.