Белый песок, больше похожий на пыль, висел в воздухе. Здесь, на пляже, гулял ветер, который невозможно было ощутить кожей. Только увидеть, как поднимаются вверх мелкие частички песка и качается высокий кустарник. Робин стояла и жадно всматривалась в отдыхающих, пытаясь увидеть в их силуэтах знакомую фигуру.

Тщетно.

Пляж тянулся на несколько километров, и казалось невероятным обойти его весь, даже если потратишь на это целую вечность. Кроме редких отдыхающих, здесь нашли свое успокоение музыканты, играющие на там-тамах, ритмично двигающиеся в такт их ударам молодые и совсем старые люди, бледнокожие офисные работники, которых выдавали тяжелые тома научных книг и ноутбуки, с которыми они никак не могли расстаться, пусть даже оказавшись в клетке вечной свободы. По некоторым было видно, что они тут ненадолго. А другие выглядели настолько естественно в этой среде, что казались частью пейзажа.

Чуть дальше от города, где высотки сменились небольшими зданиями, построенными всего на несколько семей, дух свободы стал таким сильным и горячим, что становилось трудно дышать. Здесь уже не было тех, кто забрел сюда случайно. Полуголые и полностью обнаженные тела без капли стеснения подставляли бесцветную, чуть сероватую кожу солнцу, которого не было, и смахивали с лица пот, который никак не мог выделиться у тех, чьи кости давно гнили под землей.

Робин не чувствовала ни жары, ни ветра, ни запаха соленого воздуха. Это была не ее среда, не ее атмосфера, и поэтому для нее все здесь было искусственным, как картонные декорации в начальной школе. Но то же самое мог сказать и тот, кто случайно оказался бы в баре, так похожем на бар у Митча, и попробовал обжигающе крепкий виски. Этот удивительный новый мир оживал только для тех, кто его еще помнил и хорошо знал.

Присев на краю пляжа прямо на песок, Робин всматривалась вдаль. Море было спокойное – слишком спокойное, чтобы привлекать в свои объятья серферов, сделавших смыслом своей жизни и смерти охоту за огромными волнами.

«Довериться чувствам», – промелькнуло в голове. Но никакого отклика девушка не услышала.

Достав из кармана платья чуть помятый снимок, с которого улыбался молодой человек с оливкового цвета глазами, Робин вдруг поймала себя на мысли, что бармен был прав, – если Габриэль сейчас там, где он был по-настоящему счастлив, а она не может уловить хоть малейшее движение души навстречу этому месту, это должно о чем-то говорить.

– Кого-то ждешь?

Робин вздрогнула. Рядом с ней незаметно опустилась высокая тощая женщина, на вид разменявшая свой восьмой десяток, прежде чем почить в бозе и оказаться здесь. Ее бледное лицо было раскрашено яркими голубыми тенями и темно-красной помадой – совсем как цвет обивки крышки гроба, – видимо, изготавливаемыми из натуральных природных компонентов, совсем как краски, которыми художники пытались разнообразить этот мир. На ее тощих плечах висела вытянутая майка, едва прикрывая обвислую грудь, а бедра обтягивали брюки, такие тонкие и узкие, что даже через них было видно торчащие тазовые кости. В худой чуть дрожащей руке она держала длинную сигарету в мундштуке, время от времени поднося к тонким сухим губам и втягивая дым с едва слышимым шипением тлеющего табака.

– Нет, – мотнула головой Робин. – Ищу.

– Вот как. Здесь можно найти только одного человека – себя. Другие – лишь размытые бесцветные силуэты безвозвратно ушедшего прошлого.

– А как же вы? – улыбнулась девушка.

Женщина пожала костлявыми плечами и выдула дым в лицо своей собеседницы.

– И я.

– Вы хотите сказать, мы встречались когда-то… в прошлом? При жизни?

– При жизни, после смерти – какая разница? – задумчиво проговорила незнакомка и закашлялась.

– Я не понимаю вас, – слишком резко ответила Робин. Ей порядком надоела эта молодящаяся старуха – кого-то она ей напоминала…

– Подрастешь – поймешь, милочка, – ухмыльнулась в кривой улыбке женщина.

«Милочка». Стало понятно, кого так нестерпимо напоминает ей эта дама. Ее родная бабушка по отцовской линии была абсолютно такой-то: сухая черствая старуха, владеющая несколькими компаниями, но никогда не предлагающая своей помощи. Приходя к ней домой, максимум, на что могла рассчитывать единственная внучка, это старые, сто раз растаявшие и снова застывшие леденцы, настолько плотно прилипшие к фантикам, что приходилось рассасывать их прямо так, в обертке, и потом незаметно вынимать ее изо рта или проглатывать, чтобы не расстроить хозяйку.

Несколько раз, еще до возвращения отца, Робин оставалась у нее на несколько дней – когда мать находила очередного ухажера, в котором видела шанс на спасение от этой ненавистной жизни матери-одиночки, и ребенок был ни к чему. Старуха жила в хорошо обставленном коттедже на берегу моря, и внучка каждое утро убегала на пляж собирать ракушки и лепить из песка высоченные башни – строила замки, стараясь хотя бы в своих фантазиях отгородиться от этого мира. В один из таких дней на самом рассвете, когда солнце только-только занималось в волнах, окрашивая их и небо в розовый цвет, девочка зашла слишком далеко, до самого утеса, и оказалась на частной территории дорогого отеля. Она впервые видела такую роскошь и ходила, раскрыв рот, трогая маленькими пальчиками плетеные из ниток ловцы снов – занавески на беседках, расположенных прямо на пляже. Ее никто не прогонял – решили, что это ребенок одного из постояльцев. И несколько парней, устанавливающих цветочную арку с белыми кружевными лентами, позволили ей пройти за огороженную красными канатами территорию. Столы уже сервировали тончайшим фарфором, но все окружающее померкло, когда Робин прочитала табличку, установленную в самом центре. Там, где полагалось сидеть жениху и невесте.

«Робин и Габриэль».

Она впервые встречала свое имя у другой девочки, всегда считая его очень мужским и обижаясь на мать, что та позволила отцу так ее назвать в честь то ли дедушки, то ли прадедушки.

«Робин и Габриэль».

Как красиво смотрелось ее имя, тисненое золотом на белоснежной бумаге. Но еще прекраснее оно стало, когда появилась девушка в свадебном платье, сияющая от счастливой улыбки.

Робин так никто и не выгнал. Она видела церемонию, ела кремовые пирожные, поданные к утреннему чаю, и даже попала на несколько фотографий с женихом и невестой.

– Эй, уснула? – прокашляла старуха и затушила сигарету в песке.

– Задумалась, – буркнула Робин, с ненавистью посмотрев на незнакомку, прервавшую такие приятные воспоминания, о которых девушка совсем забыла. Да, она слишком была похожа на ее бабку. Та тоже приперлась в тот день на частный пляж в поисках внучки и утащила ее, верещащую, за руку, при всех обозвав ее мерзавкой и недомерком.

– Не хочешь поплавать? Слишком жарко сегодня, чтобы сидеть на берегу.

Старуха стерла с абсолютно сухого лица несуществующий пот и, шумно выдохнув смесью табака и нечищеных зубов в лицо Робин, начала стягивать с себя узкие брюки и майку, оставшись в одних трусах, таких маленьких, что они почти потонули в ее морщинистом теле.

Отвернувшись, девушка хотела отказать – ей не было жарко, ее не манила прохладная вода, да и вообще, она не любила море. Но когда незнакомка вдруг в очередной раз закашлялась, почему-то подумала, как было бы здорово, если б она захлебнулась собственными слюнями, разлетающимися во все стороны… Ну, или соленой водой. Быстро стянув с себя платье, Робин поспешила за ней, боясь передумать, и вошла в теплые еле колышущиеся волны.

Она ничего не почувствовала. Как будто все рецепторы на коже выключились и невозможно было ощутить ни температуру воды, ни даже ее прикосновение. Старуха уже развалилась на воде, подставив под одной ей видное солнце свою обвислую грудь и морщинистое лицо. Глаза, жирно намазанные голубыми тенями, были закрыты, а темно-красные губы причмокивали, словно искали ставший родным мундштук. Несколько минут Робин просто стояла рядом и смотрела на эту усохшую версию человека, словно ожидая, что сейчас тело напитается водой, складки разгладятся, и перед ней предстанет красивая молодая девушка.

Но чуда не случилось. Незнакомка все так же была очень стара и еще сильнее напоминала ненавистную Робин бабку. Сама не понимая, что делает, девушка схватилась руками за дряблую шею и с силой надавила, заставляя голову опуститься ниже, ниже, под воду.

Она ждала сопротивления, и когда старуха открыла глаза, вместо того, чтобы отбиваться и бороться за свою вечную жизнь, удивилась. Глядя в бесцветные глаза, отгороженные от нее всего несколькими сантиметрами воды, в расплывшиеся в улыбке губы, Робин не могла остановиться, не могла отпустить сжатые нервно пальцы. Она задержала дыхание, словно желая продлить хоть на секунду жизнь этой незнакомки, но та и не думала этого делать. Пузыри, вырываясь из ее горла, лопались о поверхность моря и источали запах табака.

Минута, две, три. Никакого сопротивления, никакого движения. Глаза старухи закатились, но девушка могла поклясться, что чувствует биение уставшего сердца.

Или ей только казалось? Какое сердце, когда они все давно перешагнули порог вечности, где земные законы жизни не работали, а тела были лишь привычными оболочками, без которых человек себя не мыслил?

Пальцы разжались, руки безвольно повисли. Наконец выдохнув, Робин развернулась и медленно, еле волоча ноги, пошла на берег. Она чувствовала себя опустошенной, словно забитые гноем лобные пазухи прочистили, снизив давление на глаза. И зрение как будто прояснилось, и зудящая, ставшая привычной головная боль больше не беспокоила. Добравшись до пляжа, девушка упала без сил и тут же провалилась в сон.

Если идти бесконечно по берегу моря, когда-нибудь на вашем пути встанет высокий утес, уходящий глубоко в море. Обойти по воде – не вариант. А повернуть назад и обходить с другой стороны смерти подобно. И тебе приходится карабкаться вверх, обдирая колени и вырывая с корнем ногти, цепляться за скользкие корни деревьев, растущих на склоне, и чувствовать каждый раз, как из-под ног улетает очередной камень и падает далеко внизу. Ты стараешься не смотреть туда, но смотреть наверх еще хуже – слишком далекой кажется спасительная полоса, где земля соприкасается с небом.

Сделав последний рывок, Робин выползла на вот-вот грозящуюся осыпаться поляну, заросшую длинной травой, и ее едва прикрытая белым полупрозрачным платьем грудь, высоко вздымаясь с каждым вдохом, казалось, вот-вот лопнет от напряжения.

Немного отдышавшись, девушка поднялась на ноги, чтобы осмотреться и решить, что делать дальше. Было глупо надеяться на то, что, идя по берегу, ты так или иначе достигнешь того места, где волны формируются еще далеко в море, чтобы обрушиваться одна за другой на берег, приводя в восторг многочисленных обитателей загробного мира, выбравших самым счастливым днем своей земной жизни именно этот и решивших закружить его в бесконечном танце повторений, раз за разом обходя виток от восхода до заката и вновь возвращаясь в исходную точку.

Недалеко от края обрыва стоял аккуратный домик. Что-то всколыхнулось в воспоминаниях Робин, и она с удивлением обнаружила одно яркое воспоминание из своей жизни.

Ей было лет пять или шесть когда мать однажды взяла ее с собой к своим родителям. Дом стоял на таком же утесе, у такого же обрыва, и каждый раз, когда девочка убегала слишком далеко от низкой ограды в погоне за яркими бабочками, Кортни Вайсс, в девичестве Бейл, истошно кричала, чтобы та вернулась к дому. Робин почти не запомнила ничего другого из этой поездки. Но тот крик слышала еще долго, даже вернувшись домой.

– Привет, – раздавшийся неожиданно сзади голос заставил вздрогнуть. – Тебе чего?

Маленькая девочка лет пяти или шести, почти такая же, как Кэндис, которую она увидела первой в этом мире, стояла чуть поодаль и внимательно ее рассматривала. Длинная челка падала на глаза, мешая видеть, и она пыталась сдуть ее, потому что руки были заняты огромной охапкой полевых цветов, росших тут повсюду.

– Привет. Мне нужно пройти на ту сторону утеса. Я… ищу друга.

Девочка недоверчиво наклонила голову и прищурилась.

– Ты же Робин. Верно? – ухмыльнулась она и, потеряв всякий интерес к гостье, пошла к дому.

– Погоди! – Робин почти бежала, то и дело спотыкаясь о коряги и камни, разбросанные повсюду. И в ушах стоял крик матери.

Девочка скрылась в доме, не удосужившись даже обернуться, но через несколько секунд снова показалась в дверях. Робин стояла в нескольких метрах от крыльца, не шевелясь, и напоминала привидение своим полупрозрачным платьем.

– Ты же не уйдешь? – опять прищурилась малышка.

– Я сама не знаю, почему, – буркнула девушка. Она и правда не знала – было дико странно, но ее тянуло в этот дом словно магнитом.

– Понятно. Мало тебе моей жизни. Ты решила попортить мне смерть.

Девочка спустилась с крыльца и села на качели, стоящие прямо у дорожки. Отталкиваясь левой ногой от вытоптанной земли, она взлетала все выше и выше, пока не завизжала от восторга. Робин подошла поближе и села прямо в траву. Несмотря на долгую дорогу, она не чувствовала усталости. Скорее, надоело бесконечно перебирать ногами в попытке попасть на заветный пляж с высокими волнами. Да и выпить бы не помешало.

– Ты не узнаешь меня, правда? – наконец остановившись, спросила девочка. – Меня зовут Кортни. Кортни Бейл.

Робин показалось, что она оглохла. Все звуки – шум моря, стрекотание кузнечиков, шелест сухой высокой травы – все померкло в этих двух словах.

– Ты… моя мать? – девушка подалась вперед, чтобы разглядеть ее. Уловить хоть что-то знакомое в чертах лица, в интонации голоса, в движениях.

– Пожалуйста, – хмыкнула Кортни и, спрыгнув с качелей, села прямо напротив, совсем рядом, и смахнула челку с лица. Несколько секунда она разглядывала Робин, а потом протянула свою пухлую ручонку и погладила ее по щеке, едва касаясь пальцами все еще розоватой кожи, не успевшей померкнуть от долгого пребывания в загробном мире. – Ты выросла красивая.

– Мне говорили, что я похожа на мать…

– Повезло, – хмыкнула девочка, невольно кокетничая. – Будь ты в любимого папочку, тебе нечем было бы похвастаться, кроме умения бесить людей и жрать водку без признаков похмелья.

– Виски, – улыбнулась Робин. – Я предпочитаю виски. Чистый.

Кортни наморщила курносый нос в гримасе отвращения и тут же засмеялась. Она сама, повзрослев, не гнушалась хорошим спиртным, предпочитая, правда, чистый вермут. Но сейчас, на этой стадии вечности, о таком вспоминалось уже с трудом. Как и о том, что когда-то у нее была дочь.

– Хочешь, я угощу тебя лимонадом? Я сама его делаю.

– Конечно. Я подожду тебя здесь.

– Не хочешь зайти? – удивилась девочка и, не дожидаясь ответа, скрылась в дверях дома.

Робин несколько секунд смотрела ей вслед, пытаясь вспомнить образ матери, когда видела ее последний раз при жизни. Завалившись в траву, она закрыла глаза и вдыхала запах пожухшей травы, намекающей на скорое наступление осени, которой, возможно, здесь никогда уже не настанет, пока кто-то не решит, что в пору желтеющих листьев и был его самый счастливый день. Тихо стрекотали кузнечики, у самого уха жужжали комары и мошки. Земля ощущалась прохладной и слегка влажной сквозь тонкое платье, на котором, скорее всего, останутся зеленые пятна.

Одна за другой всплывали картинки из жизни. Вечно недовольная мать, вечно отсутствующий дома отец. Последний раз она видела их обоих, когда уезжала из отчего дома в институт, а потом на похоронах. Но там пришлось прощаться с закрытыми гробами – в доме случился пожар, и они оба обгорели до такой степени, что выставлять на показ их обугленные кости было бы просто не гуманно.

Несмотря ни на что, Робин любила мать. Немного злилась на нее за то, что та изменяла отцу, но лишь потому, что хотела, чтобы ей уделяли больше времени, а не тратили его на бесконечную череду ухажеров. Ну и перед отцом было неловко, когда он, возвращаясь из поездки, спрашивал, посмеиваясь, хорошо ли вела себя его милая женушка.

«Милая женушка». Кортни Вайсс, в девичестве Бейл, никогда не была милой. Разве что сейчас, вернувшись в свои шесть лет и покрывшись снова веснушками от кромки волос на лбу до самых ключиц.

Холодные пузырящиеся капли упали на глаза и щеки Робин, и она открыла глаза.

– Эй, не спишь? – ухмылялась девочка, и не думая выровнять стакан, с которого капала липкая жидкость.

Поднявшись и вытершись кое-как тыльной стороной ладони, Робин выхватила стакан лимонада из рук Кортни и осушила его наполовину. Вкусно. Едко. Свежо. Самое то, если чувствуешь на своей коже лучи остывающего к осени солнца.

– Зачем ты здесь? – вздохнув, спросила девочка, усаживаясь рядом. Себе она налила лимонад в высокий стакан с крышкой и толстой трубочкой и теперь тянула его медленно, морщась, если пузырьки все-таки попадали в нос.

– Я ищу друга.

– Я помню. Ты говорила. Но почему ты ЗДЕСЬ. У меня?

– Я не знаю. Я шла по берегу моря, дошла до утеса. Дороги в обход не было, по морю идти я побоялась – там жуткие камни и, скорее всего, глубоко. А повернуть назад – значит потерять время.

– Здесь ничего не бывает случайно, Роро.

«Роро». Ну конечно. Это было второе в рейтинге самых отвратительных ее прозвищ, после «Бобби».

Робин поморщилась, но ничего не сказала. Ей нечего было сказать.

– Молчишь. Ты всегда молчала, – сейчас даже голос девочки вдруг стал слишком взрослым, и черты лица погрубели, прибавив ей несколько десятков лет. – Сколько раз я пыталась поговорить с тобой, понять тебя.

– Не помню, чтобы ты пыталась это сделать… мама, – выдавила из себя Робин, и тут же ее захлестнули воспоминания, наотмашь ударяя по щекам, приводя в чувство.

Она только вернулась от бабушки в тот самый раз, когда попала на свадьбу «Робин и Габриэль». Мать, встречая ее на вокзале и принимая из рук проводника, предложила поехать в кафе-мороженое и рассказать о своих приключениях, но Робин только помотала головой – ей не хотелось говорить ни с кем. Слишком жестоким разочарованием было то, как мать ее отца утаскивала девочку с приема.

В другой раз, когда уже вернулся отец, бросив разъездную работу, а мать поняла, что их жизнь превратится в ад, она несколько раз пыталась поговорить с дочерью, чтобы решиться забрать ее и уехать, – ей всего-то нужно было знать, что она все делает правильно. Но Робин хранила молчание, лишь смотря своим непробиваемым взглядом за тщетными попытками Кортни Вайсс.

И в тот день, когда пришло время уезжать из отчего дома как раз накануне чудовищного пожара, забравшего жизни двоих жильцов, девушка не посчитала нужным вести какие-то разговоры. Она хотела скорее уехать, и ей было все равно, что будет с матерью.

Были и другие моменты, которые благополучно стерлись из памяти Робин, оставив горькое послевкусие от мысли о том, что родителям не было никакого дела до своей маленькой дочурки.

– Я вижу, кое-что ты припоминаешь, – ухмыльнулась Кортни и вздохнула. – Я не хотела твоей любви Роро… Хотя, кого я обманываю. Приятно, когда ты любишь кого-то, а этот кто-то любит тебя взамен. Ты же… Осталась у меня одна, после того как мы потеряли твою сестру…

– Потеряли, – хмыкнула девушка. – Ты сама виновата…

– Пусть так, – перебила ее девочка.

– Ты не любила меня, – отрезала Робин. – По крайней мере, я этого не чувствовала.

– Вот как. – Девочка вновь стала серьезной. – Даже если и так. Мне кажется, я заслужила хотя бы минуту твоего внимания, когда нуждалась в этом. Но ты была слишком молчалива, слишком горда, слишком неприступна. Ты знаешь, как тяжело любить неприступных, Роро?

Робин заскрипела зубами. Кому, как не ей, было это знать…

– Молчишь, – совсем по-детски капризно поджала губы Кортни. – Ты зря сюда пришла. Уходи.

Она поднялась с травы, отряхнула коленки от налипшей травы и пошла было в дом, как всегда, не оборачиваясь на незваную гостью. Клокотавший внутри Робин поток слов, сдерживаемых с самого детства, подступил к горлу, и она закричала – совсем как мать ей кричала тогда, прося отойти подальше от обрыва.

Буквы, складываясь в острые фразы, способные ранить похлеще того ножа, который она всадила в бедро Кристиана, стоило ему только назвать ее Бобби – совсем как звал отец, – изливали всю накопленную злость, ненависть, страх и обиды, давно сидевшие где-то в теле и перекрывающие доступ кислороду, как оторвавшиеся тромбы перекрывают сосуды. Робин рвало словами, как однажды рвало пропитанными виски куриными крылышками. И невозможно было остановиться, сдержать это все в себе хоть еще на мгновение. Сдержать и проглотить, оставив их гнить дальше внутри.

– Понятно, – коротко ответила Кортни и улыбнулась, когда потом слов иссяк. Подойдя к дочери, она обняла ее за плечи и прижалась своим худеньким, едва подрагивающим телом, положив подбородок на макушку.

Робин показалось, что она обнимает не свою мать, а саму себя, ту маленькую девочку, которая продолжала жить внутри нее, никогда так и не сумев достаточно повзрослеть. Достаточно для того, чтобы простить детские обиды. У них в семье не принято было обниматься или как-то иначе телесно выражать свои чувства. Но эти прикосновения – это все, чего так хотелось и чего так не хватало.

Потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что Кортни рядом больше нет, а Робин руками обнимала себя за плечи, а по щекам текли слезы, скатываясь в уголки губ. Слизывая их языком и ощущая соленый вкус, девушка чувствовала, что затекшие мышцы расслабились, как расслабляешься только под пальцами умелого массажиста, разгоняющего по телу молочную кислоту, забившую мышцы. Придя в себя и оглянувшись по сторонам, девушка поднялась, отряхнула колени, как совсем недавно отряхивала свои ее мать, и, немного подумав, пошла к дому.

От тихой глади моря уже мутило. Бесконечный черный пляж с острыми, как лезвия, песчинками сменился снова белым песком, чтобы вновь привести Робин к отвесной скале. Нечего было и думать, чтобы забраться наверх, но и по воде пройти было нереально – волны бились о камни, взвивая в воздух мириады брызг. Оставалось одно – обойти стороной по темному запутанному лесу, надеясь найти обход или путь на вершину.

Робин долго стояла, вглядываясь в густую чащу. Ветки деревьев и кустарников переплетались так плотно, что, казалось, пути вглубь леса нет. Тут и там раздавались сомнительные шорохи, на которые можно было не обращать внимание, когда идешь по открытой местности и не собираешься нырять в зеленый омут. Но теперь звуки усилились, разрывая барабанные перепонки.

Вспомнилось одно слишком жаркое лето, когда ей было почти семнадцать, и они с компанией одноклассников решили перед выпуском из школы пойти в поход. Разбить палатки, пить дешевое вино из коробок, жарить на огне зефирки и сосиски, цепляя их на прямо тут же собранные кривые палки, в глубине души надеясь, что вместе с сочным картонного вкуса полуискусственным мясом ты не съешь какого-нибудь зазевавшегося жука. Они взяли рюкзаки, доверху набитые снедью, палатками и прочей необходимой ерундой. Единственное, о чем они тогда не подумали, – это предупредить кого-то из взрослых. Каждый напридумывал, что ночует у другого, а проверять никто не стал.

Начиналось все хорошо. Их было всего девять: пятеро парней и четыре девочки. Некоторые наспех сбились в пары, другие, как сама Робин, предпочли остаться в одиночестве. Они забрались недалеко – всего около трех часов шли по чаще строго на север, пока не уткнулись в такую же скалу. Кто-то предложил остаться здесь – без разницы, где пить дешевое вино и жарить сосиски на подобранных с земли палках. Другие сопротивлялись и хотели идти дальше…

Их искали неделю, пока не нашли. Измученные и истощенные, восемь школьников вернулись домой, а один…

Робин вздрогнула от нахлынувших воспоминаний. Идти по пляжу было не страшно. А вот нырнуть в эту гущу из деревьев и кустарника, словно в самый кошмарный день из прошлого, – жутковато.

Она стояла на берегу несколько минут или несколько часов. Трудно ориентироваться в мире, где не знали ничего о времени. Заметив что-то похожее на тропинку, Робин, наконец, двинулась внутрь переплетенных между собой деревьев. Идти было тяжело. Ноги цеплялись за выступающие корни деревьев, руки обдирали цепкие колючие кустарники. Несуществующее солнце почти не пробивалось сюда из-за слишком густой листвы, и всем пространством вокруг завладели тени. Длинные и тонкие, плотные и черные, как омут, постоянно меняющиеся по мере того, как девушка продвигалась все глубже в лес, они манили ее крючковатыми пальцами и смотрели вслед пустыми глазницами. Еще не сталкиваясь с опасностями дикой природы здесь, в загробном мире, Робин едва могла дышать. От страха, от напряжения – все разом сомкнулось в одной этой точке, затерев мысли о том, ради кого она пустилась в это путешествие.

Она шла долго – так показалось, – стараясь держаться вдоль отвесной скалы, кое-где так плотно обвитой лианами и плющом, что почти неразличимой в окутавшем ее полумраке. Иногда казалось, что подъем стал чуть более пологим, и тогда девушка пробовала ползти вверх, цепляясь за густую растительность и камни, но каждый раз скатывалась обратно, не сумев удержаться.

Немного привыкнув в обстановке, Робин смогла думать о чем-то другом и тут же пожалела об этом. Встревоженный, словно стайка диких уток, мозг пульсировал ужасными картинками будущего и не менее пугающими моментами прошлого.

В тот день в лесу с ними был парень, его звали Маркус. Он был новенький, и никто потом не мог вспомнить, кто пригласил его пойти вместе в поход, – с ним толком никто не общался. Неудивительно, что они попросту забыли про него. Забыли в тот самый день, когда, проснувшись ближе к обеду и собрав палатки, решили пойти назад и заблудились.

Его нашли потом, мертвого. Он пробовал залезть на скалу, чтобы посмотреть, в каком направлении двигаться дальше, но упал и порезал бедро о камни. Не опасно и не страшно, если бы с ним кто-то был и помог перевязать рану. Отвез бы домой. Но он был совсем один в почти такой же густой чаще леса и мог полагаться только на себя. Но он не стал. То ли был так сильно напуган, то ли потерял сознание, он остался на том же самом месте и умер от обезвоживания и потери крови.

Робин остановилась, тяжело дыша и чувствуя, как сильно бьется давно остановившееся сердце. Она не могла этого чувствовать, но могла вспоминать те ощущения. И это было почти так же реально, как и тогда, в темном лесу в компании одноклассников.

Дальше вглубь леса на деревьях и между ними висел туман, прорезаемый лучами солнца там, где глухие заросли уступали место небольшим полянкам. Ей надоело идти. Усталости не было, и даже страх стал уже таким привычным, что почти не ощущался каждой клеточкой безжизненного тела. Но окружающая обстановка настолько наскучила, что Робин была уже не против, если произойдет что-то ужасное, лишь бы не тащиться бесконечно долго по надоевшему лесу. Опустившись у самой скалы и прислонившись к ее заросшему мхом боку, девушка вытянула ноги, поморщилась, глядя на стопы, превратившиеся в кровавое месиво, и закрыла глаза.

– Заблудилась? – тихий, хриплый, но тонкий голос заставил девушку вздрогнуть.

Открыв глаза, Робин уставилась на полноватого, слишком нелепо смотревшегося здесь, в этой глуши, подростка. Он был коротко стрижен и одет в школьную форму с белой рубашкой и темно-зелеными брюками и пиджаком. Точно таким же, какие носила и она сама.

– Меня зовут Маркус. И я не ждал тут гостей.

Если бы не его безобидный вид, тон голоса и суровый взгляд можно было бы принять за угрозу. Аккуратно, стараясь не напугать его, Робин поднялась, держась рукой за покрытую мхом влажную скалу, и застыла на месте, не решаясь сделать шаг или что-то ответить.

– Ты что, немая? – не унимался подросток. Его голос теперь звучал откровенно недружелюбно.

– Я… н-нет… Привет. Я…

Надо было представиться, но слова застревали в горле. Она узнала его. Это был тот самый парень, который заблудился с ними в лесу и умер в одиночестве, потому что про него все забыли. Точнее, почти все…

Вино было слишком едким, а тело слишком уставшим, чтобы сопротивляться действию алкоголя. Выпив сверх своей меры в тот злосчастный день, Робин сама не поняла, как оказалась в объятиях этого чудаковатого новенького, полноватого, если не сказать жирного. Его влажные губы впивались ей в шею, оставляя слюнявые полосы, от чего кожу холодило ночным ветром еще сильнее. Его липкие от сосисок пальцы лапали ее везде и исследовали разгоряченное спиртным тело, не встречая никакого сопротивления. Он был не первым, кто позарился на неприкрытую и тщательно взращиваемую красоту молодой девушки, уже в четырнадцать лет обладавшей фигурой, какой могла позавидовать любая фотомодель с мировым именем. Но только ему Робин почему-то разрешила зайти чуть дальше и бесстыдно шарить не только в спортивном, поддерживающем упругую грудь лифчике, но и кружевных трусиках. Но самое ужасное, в чем было стыдно признаться даже себе, – ей это нравилось.

Это могла бы быть та самая ночь, когда Робин познала всю остроту любви, отдавшись на удивление умелым рукам почти незнакомого парня, но им помешали – в палатку ввалилась другая парочка. Момент был упущен. Они вернулись к костру, где догорали последние угли, и продолжили пить дешевое вино из коробки, стараясь не смотреть друг другу в глаза. Маркус потом еще порывался продолжить начатое, но девушка была непреклонна.

Утром, проснувшись от треска веток под чьими-то ногами, Робин увидела, как Маркус бежит в чащу. Его тошнило, ему было плохо, и он, очевидно, решил уйти подальше, чтобы избежать дальнейших насмешек.

Чуть позже, когда все собрались идти обратно, никто не вспомнил про новичка. Никто, кроме Робин. Но, вспоминая вчерашний вечер, она боялась, что парень проболтается, начнет приставать на глазах у всех, и теперь уже потешаться станут над ней. Она не хотела этого и думала, что ничего плохого не произойдет, если они уйдут. Он просто догонит их чуть позже.

Она не знала еще, что они заблудились. И не знала, что Маркус уже в тот самый момент, когда они покидали место ночлега, лежал с рассеченным бедром, истекая кровью. Одно ее слово – и они бы пошли искать его. И он был бы жив.

Глаза открывать не хотелось. Свет, такой яркий, что прожигал веки, казалось, насквозь, был повсюду. И она сама была светом. В голове гудели голоса. Сначала показалось, что это тени прошлой земной жизни ведут разговоры на повышенных тонах в ее воспоминаниях, но они становились все настойчивее, пока кто-то особенно настырный не начал орать ей прямо в ухо.

Чуть приподняв тяжелые веки, Робин огляделась по сторонам. Она была одна. Лежала на каменных полуразвалившихся ступенях, одна из которых упиралась в бок, передавливая все еще чуть розоватую кожу, не успевшую приобрести бледно-серый оттенок, который носили большинство жителей загробного мира. Пошевелив пальцами на руке, девушка почувствовала дикую боль в мышцах и застонала. Ее тело никогда не болело так сильно, когда было живым. Даже после того заплыва, когда она на спор согласилась по морю преодолеть расстояние в пару километров.

Голоса не смолкали. Даже понимая, что вокруг нее никого не было, не получалось до конца поверить, что это всего лишь галлюцинации. Игры загробного мира.

Закрыть глаза и постараться расслабиться – только это сейчас имело значение. Расслабиться… Как же этого иногда хотелось там, в земной жизни! И как редко по-настоящему удавалось это сделать, чтобы не чувствовать бесконечную агонию вины и не считать себя ничтожеством только за то, что сегодня разрешила себе ничего не делать. Совсем ничего.

Прошло несколько минут или часов. Несуществующее солнце все так же нещадно палило, но жара Робин не чувствовала. Только всепоглощающий свет. Только проклятые голоса, терзающие барабанные перепонки.

Лежать и расслабляться надоело. Знакомое чувство, преследовавшее ее каждые выходные, когда уже к трем часам дня тело разрывало от желания куда-то пойти и что-нибудь сделать. Тогда она натягивала любимый спортивный костюм, слишком обтягивающий фигуру, чтобы считаться повседневной одеждой, кроссовки на мягкой подошве, перекидывала через плечи рюкзак, в который влезала только бутылка воды, и уходила из дома. На автобусе до окраины, а там – пешком. Уложенная мягким покрытием специально для бега дорога сменялась побитым асфальтом, уступала место гравию, а через несколько километров и вовсе превращалась в узкую лесную тропу, усыпанную ярко-желтыми иголками лиственниц осенью или заросшую травой в жаркие летние дни. Должно быть, и зимой здесь было красиво: густые тяжелые лапы елей покрывались шапками снега, который блестел, переливаясь на солнце. И дорога казалась бесконечной, и жизнь, и тишина.

Тишина… Такая спасительная! Сейчас она была бы как нельзя кстати. Голова начинала пульсировать в такт разговорам, которых не было. Или были, но только в прошлой – земной – жизни.

Наконец, почувствовав в себе силы, Робин окончательно решилась, открыла глаза, предусмотрительно прикрыв их ладонью, и села на камнях.

Лестница казалось бесконечной. Внизу, метрах в двухстах, висел плотный туман, так что разглядеть что-то было невозможно.

Опять эти голоса. Призраки прошлого, перебивающие друг друга в попытке рассказать ей о накопившейся боли. Ее боли.

«Отойди! Ты все делаешь неправильно»

«Мне жаль, Бобби…»

«Роро, ты в порядке? Я просто хочу помочь»

«Ну что ты, давай, а?»

«Уйди. Не видишь, я занят?»

«Робин, эй, ты в порядке? Ты плохо выглядишь»

«Ты все себе придумала»

«Опять одна? Ты же писала «+1». Все ясно…»

«Я позвоню. Не завтра. Посмотрим»

«Тащи сюда свой тощий зад, мерзавка!»

На секунду подумалось, что было бы неплохо, окажись здесь, в этой глуши, рядом кто-то знакомый и близкий. С кем было бы не страшно и даже весело спускаться вниз, считая ступени и перебрасываясь нехитрыми фразами, которые обычно говорят лишь бы не молчать.

Спускаться было тяжело. Тяжело было даже решиться пойти вниз, как всегда, когда приходилось соглашаться на что-то меньшее, чем уже имеешь или готова иметь. Так Робин всего один раз согласилась на должность пониже из-за одной ей ведомых карьерных возможностей, которым не суждено было оправдаться. И так же выбрала квартиру чуть хуже той, что было и в мечтах, и в возможностях из-за банального нежелания подождать. И сейчас эта лестница, ведущая вниз, с каждой ступенькой отзывалась вибрацией во всем теле, становясь прообразом того, на что еще она готова пойти ради своей любви: умереть, спуститься в самый ад… Что еще?

Туман висел такой плотный, что казался застывшим в воздухе дождем, задумавшимся и не успевшим упасть на землю. Или просто уснувшим, уставшим от бесконечной необходимости обрушиваться кубарем на головы случайных прохожих, и без того холодные ступени, острую траву и кустарники, раскрывшие широкие листья, словно ладони, на встречу спасительной влаге. Погружаясь в туман, словно в холодную воду, Робин задержалась на минуту, когда на поверхности осталась только голова, и, набрав побольше воздуха в мертвые легкие, сделала еще шаг. Вниз. Навстречу неизвестности.

От главных ворот храма вела узкая тропинка, петляющая между высоких разлапистых пальм. Быстрым шагом преодолев метров пятьсот, Робин вдруг поймала себя на мысли, что в этом путешествии вечно куда-то торопится, куда-то спешит, совершенно забывая о том, чтобы оглянуться вокруг себя и попробовать хоть немного рассмотреть этот новый для нее мир.

Девушка замедлила шаг, а потом и вовсе остановилась, подняла голову, смотря прямо на несуществующее солнце, стараясь не щурить глаза. Когда еще представится такая возможность – смотреть на солнце, не пряча взгляд.

Перед ее взором рисовались диковинные узоры, как в детском калейдоскопе, перебирающем разноцветные стеклышки, даруя чарующее волшебство. Не отводя взгляд, Робин опустилась прямо на тропинку и легла на спину, раскинув руки и ноги в разные стороны.

Откуда-то вдруг налетели порывы ветра, такое яркое солнце заволокло пушистой черной тучей, едва подрагивающей от разрядов молнии. И через мгновение уже пошел такой сильный дождь, что на оголенных частях тела стали проступать мелкие синяки, – так сильно молотили тяжелые капли. Завизжав от истинно детского счастья, Робин понеслась по лужам, даже и не думая их обходить или перепрыгивать, – босые ноги шлепали по воде, и она разлеталась мириадами брызг. И казалось, что дождь идет со всех сторон, сверху, снизу…

Тропинка резко оборвалась, упершись в магистраль на восемь полос. Взад и вперед по ней мчались автомобили, большие и маленькие, совсем старые и только что сошедшие с конвейера, перегруженные людьми и вещами и вовсе пустые.

Дождь все никак не заканчивался. Робин стояла и смотрела на мелькающие мимо машины, не знаю, куда идти дальше, – чувства молчали. Недалеко остановилась машина. Решив, что ничего не теряет, девушка подошла, наклонилась к окну со стороны водителя и улыбнулась так приветливо, на сколько была вообще способна. С ее-то убийственным взглядом. Хотя вряд ли что-то от него осталось – слишком много было прожито в этой загробной жизни.

Она резала живого человека, топила безобидную старуху в море, столкнула с обрыва свою шестилетнюю мать, была заживо сожжена в пустом храме, танцевала под дождем… Пожалуй, последнее повлияло на нее больше всего.

– Эй, ты идешь? – нетерпеливая голова выглянула из окна и тут же скрылась, снова закрыв опущенное лишь на секунду окно.

Робин поспешила занять место рядом с водителем и, постаравшись придать приличный вид своему белому полупрозрачному, насквозь промокшему платью, наконец повернулась к незнакомцу за рулем.

– Привет. Спасибо, что остановились.

Это был взрослый мужчина, лет сорока, с короткой стрижкой и щетиной, украшающей квадратную челюсть. На нем были голубые пляжные шорты и белая рубашка с коротким рукавом, из чего можно было сделать вывод, что он едет с пляжа. Или на пляж.

– Я тебя еле заметил. Стоишь как призрак, – улыбнулся краем губ мужчина и тронулся с места. – Мое имя Дон, если что. Вдруг придется ехать вместе достаточно долго. Тебе, кстати, куда?

– Я Робин. Мне… Я ищу друга.

Машина вырулила на магистраль и резко набрала скорость, сливаясь с потоком, мчащимся со скоростью не меньше ста миль в час. Из-за молотящего по лобовому стеклу и крыше дождя очертания вокруг расплывались, образуя картины экспрессионистов из довольно скучного пейзажа.

– Друга, – мужчина ухмыльнулся и покачал головой. – Это не отвечает на вопрос «куда».

– Не отвечает, – согласилась девушка и засмеялась. – Это кажется таким тупым. Я иду, сама не зная куда. Точнее… – Робин помолчала, достала фотографию с изображением молодого человека с оливкового цвета глазами. Размытые контуры, потускневшие краски – у нее было очень мало времени. – Вот. Это день, когда он был счастлив.

– Только он? – Дон покосился на снимок, стараясь не сводить взгляда с дороги. – А ты нет?

– Меня… Не было в этом дне… Я думаю… Не знаю. Никогда не любила море. Точнее…

Дождь барабанил по лобовому стеклу, стекал струями под капот, разлетался брызгами от бешено молотящих «дворников». Пальмы, росшие по обе стороны дороги, размахивали своими огромными листьями с десятками пальцев, словно хотели показать дорогу, но не могли определиться, в какую сторону.

– Ладно, едем прямо, – усмехнулся Дон, достал сигарету и закурил, открыв окно до тоненькой щели.

Салон наполнил белый дым. Робин вспомнила ту первую затяжку после смерти, когда весь мир сосредоточился в тонкой струйке вдыхаемого никотина. Захотелось вернуться в бар или в тот салон пыток, где она вместе с другими резала Кристиана, втыкая нож в его бедро, представляя, что это ее отец.

«Бобби». Не стоило ее так называть…

– Я б не отказалась от стаканчика виски, – зевнула Робин, потягиваясь всем телом, заведя руки за голову. Ее тело соблазнительно выгнулось, мокрая белая полупрозрачная ткань прилипла к животу.

Дон покосился на пассажирку, хмыкнул, пробормотав что-то вроде: «Чертовка», и отвернулся обратно к дороге, вглядываясь в мокрое асфальтовое полотно, больше похожее на реку из-за потоков воды, все еще льющейся с неба.

– Если холодно, можешь взять плед. Там, на заднем сидении.

Робин нашарила что-то теплое и пушистое, вытащила огромный плюшевый плед, укуталась в него и отвернулась, смотря в сторону, на проезжающие рядом машины. Лица водителей и пассажиров размывались, делая их похожими на призраков. Да так оно и было.

– Там есть бутылка рома, – пробормотал Дон и сделал чуть громче еле журчащее джазовой музыкой радио.

Следующие несколько минут, а может, часов, они молчали. Робин пила ром, который никак не хотел заканчиваться, курила, поднося губы, сложенные трубочкой, близко к узкой щелочке открытого окна, и старалась не смотреть на мужчину, сидящего рядом. Дон не обращал на нее внимание. Он витал в своих мыслях, улыбался краешком губ и барабанил пальцами по рулю.

– Расскажи мне о себе, – наконец, решилась девушка, когда ей окончательно наскучила эта бесконечная поездка и не стихающий дождь.

– Нечего рассказывать, – Дон пожал плечами и задумался, подбирая слова.

– Куда ты едешь?

– К своей семье. – Черты лица чуть смягчились. – Работаю на севере, чтобы прокормить жену и детей. Редко их вижу, но…

– На севере, – пробормотала недоверчиво Робин, настораживаясь. – Где на севере?

– А, не важно. То тут, то там. Стройка, шахта, буровая вышка. Любая работа подходит, лишь бы платили хорошо и не приходилось тратиться на еду и жилье.

– У меня отец работал на севере.

Думать про отца не хотелось. Последнее такое воспоминание пусть и дало освобождение, но и оставило горькое послевкусие. Тот нож в бедре Кристиана был всего лишь порывом, который она всегда в себе зажимала. Но только решившись, наконец, на него, Робин начала понимать, что крылось за этой ненавистью, по большей части навязанной ей матерью.

– Может быть, я его знаю? – Дон повернулся к ней и заметил, как распахнулся плед, обнажая грудь, лишь слегка прикрытую невесомой тканью, успевшей просохнуть. Машина вильнула вправо, раздались сигналы, судорожно выжимаемые водителями из соседних рядов.

– Эй, ты чего? – заверещала Робин и вжалась в сидение.

Обошлось. Снова ровное полотно дороги, убегающее в бесконечность.

– Отвлекся, – признался Дон и ухмыльнулся. – Тебе следовало быть поосторожнее. Мало ли на кого можно нарваться на набитом битком шоссе.

– Ничего более страшного, чем со мной уже произошло, произойти не может, – парировала Робин, но на всякий случай запахнула плед, закрывая тело до самого подбородка.

– Как хочешь.

– Ты говорил, ты можешь знать моего отца. Его имя Питер Вайсс, – перевела тему девушка.

– Питер твой отец? – нахмурился мужчина, сильнее сжав руль.

– Д-да. – Она уже пожалела, что завела этот разговор. Судя по реакции, ее папашка оставил не самые лучшие воспоминания о себе.

Машина вильнула, перестраиваясь в правую полосу, а потом и вовсе съехала на обочину, чуть не слетев в кювет на мелком гравии, расползающемся из-под колес. Несколько мгновений в салоне автомобиля висела тишина, нарушаемая лишь стуком капель дождя.

– Я знал Питера Вайсса. Он был хороший мужик. Жаль, погиб, не успев увидеть, как его дочь выросла в такую красавицу. – Дон, наконец, перестал пялиться вперед и развернулся к ней всем телом. – Но хорошо, что не узнал, что ты умрешь такой молодой.

– Я… В общем, я это сделала сама. По доброй воле. И я… вернусь обратно.

– Вернешься? – мужчина нахмурился, с сомнением оглядывая ту, кто еще несколько минут назад вызывала в нем вполне объяснимое желание, а сейчас вдруг стала просто дочкой старого друга.

– Я пришла сюда за ним, – Робин вытащила из-под пледа фотографию, которая подрагивала в тонких пальцах.

Дон не обратил внимания на снимок – ему было неинтересно. Жадными глазами он рассматривал девушку, словно видел впервые, а не проехал с ней несколько миль под упрямо барабанящий дождь.

Она была красива. Той самой красотой, которая ни у кого не вызывала сомнений. Подсохшие волосы цвета темного шоколада доходили до плеч, обрамляя темной рамкой бледное лицо с огромными черными глазами, сейчас казавшимися еще больше из-за испуга, который плескался в их глубине. Скорее всего, при жизни она была чуть более обычной – уставшая после рабочего дня, страдающая похмельем после веселого пятничного вечера, раскрасневшаяся во время тренировки. Обычная живая девушка, недавно отметившая двадцать пять. Ее ждало большое будущее, стоило только захотеть. Но она здесь. В его машине. Мчится по забитой заблудшими душами магистрали, не зная сама, куда хочет попасть.

– Ты ненавидела своего отца, да? Он рассказывал, что никак не может пробиться к дочери, – жена постаралась, настроила ее против…

– Никто меня не настраивал, – процедила Робин сквозь зубы. – Надо было чаще быть дома и уделять хоть немного внимания своей семье.

Дон нервно рассмеялся, пока из глаз не потекли слезы. Закурив, он даже не подумал о том, чтобы открыть окно, пока девушка, сидящая напротив, не закашлялась и не потянулась сама за пачкой сигарет.

– Ни ты, ни твоя мамашка ничего так и не поняли… Откуда вам знать, что чувствует человек, уезжая от своей семьи, чтобы заработать дня них эти сраные деньги? На дом, на учебу, на безбедную старость.

Робин молчала. Как нельзя кстати вспомнила про так и недопитую бутылку рома и приложилась к ней, запивая едкий дым.

Дон еще что-то говорил, брызгал слюной, пытаясь доказать свою точку зрения. В какой-то момент стало понятно, что он говорит это не ей – он говорит это своей семье, к которой едет, скорее всего, уже давно и все никак не может приехать. Либо эта дорога – и есть тот самый счастливый день, либо у него осталось что-то непрожитое, недосказанное, что не пускает его вырваться из этого заколдованного лабиринта бесконечного дождливого шоссе. Его слова выплескивались наружу, расползались по салону, как и едкий дым сигарет, и падали камнем на грязные затоптанные коврики. Кое-что долетало и до Робин, и тогда ее тело содрогалось от того, как точно они описывают ее детские мысли. Наивные мысли маленькой девочки, не желающей верить, что отец действительно бросил ее, предпочтя уехать как можно дальше, лишь бы не видеть их с матерью и не знать.

Она все это уже говорила себе сама. Любящая дочь, как никто другой, способна сочинить любую историю, объясняющую свое одиночество, в которую потом искренне поверит. И будет верить всегда, пусть неосознанно. Пусть прикрываясь маской ненависти, навязанной матерью.

– Ты говоришь, говоришь, говоришь. Ты думаешь, я не говорила себе этого сама, пока была ребенком? Пока ждала, что отец хотя бы позвонит и поздравит с днем рождения, пришлет подарок или тупую открытку. Ты думаешь, я не любила его, не ждала его любви?

Несколько секунд Дон смотрел на нее, тяжело дыша. В следующее мгновение, затушив бычок сигареты прямо о приборную панель, не заботясь особо о том, что еще горящие угольки падают на голые колени, он набросился на нее, жадными руками прорываясь сквозь все еще плотно запахнутый плед.

Это было странно, волнительно и неправильно, но Робин хотела и ждала этого, возможно, очень давно. Она хватала ртом воздух, тянувшись губами к его губам, хваталась руками за его сильные плечи, оставляя красные следы, пыталась выбраться из ненавистного пледа, лишь мешающего им по-настоящему сблизиться.

Дон целовал ее лицо, шею, грудь, сжимал податливое тело мозольными пальцами, так привыкшими сжимать только руль. Кожа под его прикосновениями пылала, горела, словно пламя зажигалки, недавно спалившее дотла старый храм вместе со случайными посетителями.

Это было как наваждение, страшный сон, после которого к утру становится нестерпимо стыдно. Это только казалось влечением тел – души тянулись друг к другу в надежде разделить одну боль на двоих. Дать высказаться, позволить выслушать. И все это под аккомпанемент колес и дождя, который, казалось, лишь усилился, если такое вообще возможно.

– Либби, я ушел, – Габриэль поцеловал девушку в уголок губ, погладил по обнаженному горячему плечу, торчащему из-под одеяла, и, не обернувшись, вышел из комнаты.

Он приходил сюда раз или два в неделю, всегда в чуть подвыпившем состоянии, часто из-за очередной неудачи на доске. Его тянуло к этой всепрощающей и готовой отдать ему всю себя девушке только в такие моменты, и он ничего не мог с этим поделать, хоть и понимал, что из Оливии Портер выйдет отличная жена и мать.

Как только за Габриэлем захлопнулась дверь, Оливия подскочила с кровати и понеслась к окну, чтобы посмотреть, как он идет неторопливо вдоль улицы, поворачивает направо и пропадает из виду. Она любила эти ранние утра, когда он уходил от нее думая, что девушка еще спит. Не нужно было лишних разговоров и оправданий – ни ему, ни ей. Об их отношениях никто не знал, и девушке не нужно было больше, чем он мог ей дать. Ее любовь была настолько чистой и светлой, что хватало с лихвой на обоих.

Закинув пару яблок в соковыжималку, Оливия Портер унеслась в ванную принять душ и почистить зубы. Глядя в зеркало на свои карие глаза и едва завивающиеся волосы чуть ниже плеч, она провела пальцами по красным обветренным губам – след от их ночной страсти, – захихикала, прикрывая рот ладонью, и шагнула под холодные струи. Ее смех потонул в шуме воды и собственном визге.

Рабочий день в отделении травматологии тек неторопливо. К вечеру ожидался наплыв пациентов, а пока персонал все больше заглядывал в комнату отдыха, чтобы выпить чашку чая с чем-нибудь вкусненьким, обычно купленным в магазине, расположенном прямо напротив.

К двум часам дня, закончив перебирать личные дела, Оливия Портер посмотрела на экран телефона: сообщения от Габриэля не было. Их никогда не было, но это не значило, что она не ждала.

Почувствовав, что проголодалась, девушка зашла в неприметную, похожую на все остальные, дверь с надписью «Только для персонала» и, шумно вздохнув, опустилась в любимое продавленное кресло в углу. Сидя в нем, можно было видеть всех присутствующих и незаметно для них переводить взгляд на улицу, чтобы понаблюдать за прохожими.

– Олли, будешь пирог? Я сама пекла, – девушка с пышной фигурой и вечно красными щеками пододвинула круглый поднос.

Оливия еще не обедала и потому была совсем не против перекусить и немного поболтать.

– Ууу! А с чем он? – Пирог выглядел шикарно – песочная основа и гора взбитых сливок сверху.

– С малиной.

Рука с занесенным над выпечкой ножом замерла в воздухе, а потом медленно опустилась обратно. Лезвие звякнуло о деревянную поверхность стола, скрипнуло продавленное кресло – Оливия Портер вышла из комнаты, не заботясь о том, что на нее опять будут смотреть как на сумасшедшую.

Пирог с малиной. От одной мысли о ней память сделала крутой вираж и перенесла девушку на несколько лет назад.

Он застонал и откинулся на подушки, совершенно изможденный. Положив ладонь на трепещущее женское тело, еще горящую от его поцелуев кожу, Габриэль Хартман ухмыльнулся и закрыл глаза.

Запахло сигаретным дымом, скрипнули половицы – девушка, как была, обнаженная, вышла на балкон, чтобы выкурить сигарету после секса, как делала каждый раз сколько он ее знал.

Ее звали Кьяра Зейн, хотя кто будет обращать внимание на фамилию, если от девушки исходит такой животный магнетизм? Даже имя ее становится совершенно неважным, равно как и прошлое, настоящее и будущее. Все сжимается в один горячий комок где-то внизу живота, мешая думать о чем-то другом, кроме как завалиться с ней поскорее в ближайший мотель. Желательно на ночь или на целую неделю – ему всегда было ее мало.

Кьяра выпустила струйку белого дыма в ночное усеянное звездами небо и навалилась на поручни в желании рассмотреть прохожих, все еще снующих по улице в поисках открытого бара или ночного клуба. Ее роскошные бедра в такой позе смотрелись еще соблазнительнее, а бледнеющая в свете луны кожа, еще не остывшая от объятий и прикосновений, так и манила.

Девушка была хороша собой и по-настоящему женственна, несмотря на то, что всегда носила очень короткую стрижку «под мальчика», раз в месяц сбривая отросшие белокурые волосы. Одевалась она тоже просто, чаще всего пряча тело в мужской джинсовый комбинезон и бело-синюю тельняшку, но и это не мешало ей притягивать взгляды всех парней с нормальным зрением, способным разглядеть ее достаточно хорошо. Даже не разглядеть – почувствовать. Эту дикую энергию, страсть, животные инстинкты, которые бурлили в ее молодой крови.

Кьяра была художницей и рисовала только обнаженную натуру, выбирая для своих работ исключительно девушек. Хоть она сама и была истинной любительницей мужчин, женская красота ее завораживала, и не удивительно, что ее картины пользовались популярностью, хоть и некоторые критики с сомнением морщились, рассматривая слишком подробно изображенные «женские прелести».

Вот и сейчас у нее на руках, чуть выше запястий, были видны следы краски – Кьяра дорисовала очередную картину и, как она сама говорила, была в поисках очередной музы.

– Иди ко мне, – крикнул Габриэль, но девушка лишь обернулась и улыбнулась ему в ответ.

Он подошел сам. Провел пальцами по выпирающему позвоночнику, положил ладонь на затылок и другой рукой притянул к себе ее бедра, охватив за живот. Она только смеялась, совсем не стесняясь свой наготы и того, что кто-то заметит их, стоящих на балконе дешевой трехзвездочной гостиницы, где они встречались время от времени, чтобы провести вместе время, предаваясь страсти. Они заказывали еду в номер и подолгу не высовывались на улицу, наслаждаясь друг другом.

Габриэль несколько раз пытался пригласить девушку куда-нибудь на ужин или просто прогуляться, но лишь обманывал сам себя – было невыносимо находиться с ней рядом и не иметь возможности прикасаться совсем не так, как того может позволить их чопорное общество.

– Дурачок, на нас смотрят, – все еще смеялась Кьяра, не сводя взгляда с улицы, где между домов явно кто-то стоял, – огонек сигареты рисовал зигзаги, вспыхивал и пропадал.

Он не слушал. Овладев ей сзади, Габриэль вцепился в поручни балкона, оставляя на прохладном дереве влажные следы. А случайный смотрящий только распалял огонь его желания.

Чиркнула зажигалка – Кьяра закурила еще одну сигарету, когда молодой человек, наконец насытившись ее телом, ушел обратно в номер, чтобы открыть баночку легкого пива, которое только обостряло чувства. Вернувшись на балкон, он сел в плетеное кресло, поморщившись от прикосновения чуть влажной прохладной поверхности к еще пульсирующей от возбуждения коже.

– Я послезавтра уезжаю, – сделав очередной глоток, сказал он.

– Да? Куда? – лениво протянула Кьяра, пытаясь понять, ушел ли тот незнакомец или все еще прячется в тени домов.

– Соревнования. Мне надо подготовиться, поэтому утром я уйду.

– Как скажешь, – пожала плечами девушка. – Вернусь в студию. Буду рисовать.

Как всегда, когда их редкие разговоры касались ее увлечения, ее лицо озарялось таким светом, что Габриэль невольно начинал ревновать. Ему иногда казалось, что не может она не чувствовать ничего к своим моделям, и тогда он еле сдерживался, чтобы не высказать девушке возникающие в этот момент бредовые мысли. Сдерживался, потому что понимал, что все испортит ненужными истериками. Но желание обладать ей безраздельно было выше разума.

– Иногда я ревную к твоим… картинам, – не сдержался Габриэль.

– Картинам? – девушка развернулась к нему. Блики луны отразились на ее груди, животе, плечах, вновь пробуждая огонь страсти. – Мне кажется, ты ревнуешь к тем, кто на них изображен, Гейб.

– Не называй меня так, – поморщился молодой человек.

– Почему? – она засмеялась и прикурила еще одну сигарету. – Гейб, Гибс, Габи, Биби. Как тебе нравится.

– Гейб меня называет мой лучший друг, Лонни. А я не хочу видеть его рожу, когда разговариваю с тобой, – засмеялся Габриэль и протянул руку, вырывая из ее пальцев сигарету. – Ты много куришь.

– Я курю только после секса. В остальное время мое тело отдыхает от этой похабной привычки.

Он молча пожал плечами, а Кьяра склонила голову к плечу, рассматривая своего любовника. Его глаза цвета оливок в свете фонарей были темными, как мутная болотная трясина, и точно так же затягивали ее, напоминая о том человеке, которого так хотелось вспомнить, но не получалось.

Заночевать в машине было не лучшей идеей. Спину ломило, шея затекла, ноги, скрюченные в одном положении, не хотели разгибаться. Габриэль Хартман приехал на пляж за двести километров от родного города в надежде на высокие волны, но вчерашний день оставил его ни с чем. Судя по прогнозу, сегодня утром все должно было измениться, и он, ожидая своего счастливого часа, решил переждать прямо на маленькой парковке всего на три машины.

Об этом месте почти никто не знал. Он сам обнаружил его давно, когда участвовал в первых своих соревнованиях и ехал домой ни с чем, заняв предпоследнее место с конца, в машине с поломанным кондиционером. Жара стояла нестерпимая, и, чтобы охладиться, молодой человек свернул на незнакомую дорогу в надежде искупаться в море, чтобы хоть немного остыть и переждать самое пекло на пляже в тени деревьев.

На удивление, узкая проселочная дорога вывела его на шикарный пляж с высоченными волнами и мягким дном – самое то, чтобы не бояться распороть себе спину или раскроить голову.

В следующие несколько лет Габриэль приезжал сюда нечасто. Только когда ему нужно было побыть совершенно одному, подумать или принять какое-то важное решение.

Сегодня был день, когда все это соединилось вместе.

Он вылез из машины, потянулся всем телом во все стороны, разминая затекшие мышцы, и шумно, со стоном, выдохнул.

– Что, плохой сон приснился, Гейб?

От страха он чуть не подпрыгнул. Обернувшись, Габриэль уставился во все глаза на высокую девушку в гидрокостюме и с доской для серфинга подмышкой. Ее глаза, превратившись в щелочки от смеха, искрились.

– Бет, ты тут откуда?

Молодой человек обнял ее, крепко прижав к себе, чем вызвал притворную волну возмущения и получил по голове ее доской ля серфинга – случайно.

– Отпусти, ненормальный, – смеялась девушка, пытаясь удержать выскальзывающую доску.

– Ты что тут делаешь? Откуда ты знаешь про это место? – Габриэль не мог поверить в свою удачу. Уж кого-кого, а Бетани Диллон он был рад видеть в любое время. Тем более сейчас, когда так нуждался в поддержке настоящего друга. У него был Лонни, но с ним нельзя было ночь напролет говорить по душам, абсолютно не прикасаясь к спиртному, и наутро просыпаться, словно заново родился. С новыми мыслями и осознаниями.

– Ты мне рассказал. Не помнишь? Секретное, суперкрутое. С гигантскими волнами. Я приезжаю сюда несколько раз в год, когда хочется побыть в одиночестве.

– В этот раз облом, да? – усмехнулся молодой человек и широко зевнул.

– Да, – девушка рассмеялась и тоже зевнула, смешно кривя рот. – Но тебе я рада, Гейб. Мы давно не виделись.

Чертята в ее глазах бесились. Он готов был отдать что угодно, чтобы вечно смотреть в эти глаза. Но каждый раз, когда у них вот-вот должно было завязаться что-то серьезное, Габриэль Хартман сам все портил.

Он никогда не был здесь раньше, а сейчас ему казалось, что никогда не уезжал отсюда. Небольшой городок, расположившийся на берегу моря, словно был создан специально для тех, кто грезил серфингом и острыми ощущениями, – настолько высокими здесь были волны, и настолько же небезопасными улицы после наступления темноты.

Габриэль Хартман жил здесь уже неделю. Рано утром, как только рассветало, ходил на пляж, изнуряя себя катанием на доске до такой степени, что еле волочил ногами и едва мог говорить. После обеда, проведенного в местном баре за гамбургером и картошкой фри, он шел домой и спал там до самого ужина. А потом они с Кирстен смотрели очередной фильм ужасов, притворно визжа и поедая бездонные ведра попкорна. С ней было так хорошо, так спокойно. И можно было хоть ненадолго забыть о том кошмаре, в который превратилась его жизнь.

– Милый, я хочу заказать китайскую еду. Ты будешь?

Девушка с длинными, ниже пояса, рыжими волосами стояла у небольшой барной стойки, где лежали меню ресторанчиков, предлагающих блюда на вынос, и хмурилась. На ней были только трикотажные шорты и майка, почти не оставляющие простора для фантазий. Ее фигуру нельзя было сравнить с фигурой Кьяры Зейн, но она была достаточно хороша и, к тому же, старательна в постели. Но Габриэль в ней ценил не это – просто с ней было тепло, словно вернулся домой в дождливый день и завернулся в мягкий плед. Своя в доску. Почти как сестра – если прилично так говорить про ту, с кем вытворяешь не совсем приличные вещи.

– Давай японскую? Роллы, сашими. Хочется сырой рыбы. Меня сегодня покусали, сволочи, и я намерен им отомстить, – Габриэль засмеялся и скрылся за дверьми ванной комнаты – принять душ.

Кирстен скривилась, но возражать не стала. Роллы так роллы. Но завтра она точно закажет себе огромную миску с лапшой в бульоне и непременно с маринованными яйцами, сваренными идеально, чтобы желток вытекал.

Курьер приехал через полчаса. Расположившись прямо на полу, на коврике с длинным ворсом, молодые люди включили фильм и накинулись на еду.

– Почему ты смотришь только фильмы ужасов? – поморщился Габриэль, когда увидел, что девушка опять включила очередной бред про призраков.

– Не знаю, – она пожала плечами и прямо руками схватила кусок сырого гребешка, обмакнула в соевый соус и закинула в рот. – М-м-м… Рай на земле. А что, тебе не нравится? Мы их уже неделю смотрим.

– Мне все равно, – усмехнулся молодой человек. – Просто мне кажется, что с тобой опасно находиться рядом. Вдруг ты какая-то маньячка?

– Вроде того, кто сделал это с Бетани? – судорожно вдохнув, спросила Кирстен.

Он ничего не ответил. Аппетит пропал, фильм показался жутким дерьмом, а вся это поездка – полным недоразумением.

– Извини, – слишком быстро протараторила девушка и повисла у него на шее, не давая пошевелиться.

Кирстен целовала его в лицо, шею, макушку, быстро-быстро, словно скорость имела значение. Она чувствовала странную связь с этим, по сути, незнакомым человеком. Снова. И не хотела на этот раз все испортить.

Напряжение висело в воздухе, как и запах цветов, которые он держал в руке, небрежно. Вот-вот – и упадут на затоптанный старый паркет. Из открытой двери, у которой стоял Габриэль Хартман, тянуло сквозняком, и девушка, сидящая на диване в одном нижнем белье, обнимала себя руками и подрагивала.

– Кто это был? – в голосе сквозил металл.

– Мой друг. – Она пожала плечами и отвернулась к окну, словно ничего необычного не произошло. – Ты чем-то недоволен, Габс?

– А я должен быть доволен? – хмыкнул молодой человек и прислонился плечом к стене. Оглянувшись на открытую дверь, он убедился, что за спиной никого нет, и бросил цветы на пол.

– Кажется, мы ничего друг другу не обещали. Ты делаешь из мухи слона, – снова пожала плечами девушка, поднялась с дивана и ушла в соседнюю комнату – одеться.

Ее звали Мелани Холл, и она ненавидела такие нелепые ситуации, но тем не менее попадала в них с завидным постоянством. А что можно было ожидать от ее особого умения любить, не влюбляясь, ничего не обещая и, желательно, имея всегда про запас одного или двух поклонников. А с этим у нее проблем никогда не было: чуть полноватая, про каких говорят «аппетитная», девушка со смеющимися глазами, ямочками на щеках, кудрявыми волосами, непременно выкрашенными в огненно-красный, была еще и очень легкой на подъем, умела смеяться, шутить и вообще жизнь воспринимала как игру. И все отношения – тоже.

Девушка вернулась в гостиную в легком пеньюаре, скорее подчеркивающем ее фигуру, чем скрывающем. И явно – он не мог бороться со сквозняком, так что его предназначение было ясно без слов.

– Милый, ну ты чего? – Мелани подошла к Габриэлю, положила руки на плечи, заглядывая в глаза. Ее пухлые губы, намазанные блеском с запахом клубники, завораживали и манили. Как и почти неприкрытая грудь.

– Ты сводишь меня с ума, Мел, – пробормотал Габриэль, нащупал за спиной открытую дверь и толкнул ее в проем. Стук, щелчок.

Впившись губами в губы Мелани, он обшаривал ее тело руками, настойчиво и нетерпеливо. Она была упругая и горячая и так откровенно откликалась на прикосновения, что дольше ждать он не мог. Развернув девушку спиной, он расстегнул джинсы, задрал легкий пеньюар, сделавший свое дело, и вошел в нее без всяких предварительных ласк. Она вскрикнула и засмеялась, а Габриэль, вцепившись в мягкие бедра онемевшими от напряжения пальцами, продолжал, точно зная, что ей это нравится.

– Ты бываешь просто животным, Габс, – промурлыкала Мелани, когда все закончилось, поправила пеньюар, подобрала цветы с пола и ушла в комнату. Зажурчала вода. – Ты пройдешь? Или будешь продолжать дуться в коридоре?

Она прислушалась. Дверь открылась, опять стук, щелчок. Габриэль Хартман ушел, даже не попрощавшись.

Мелани Холл ухмыльнулась, протяжно выдохнула, вытащила из вазы только что подаренные алые тюльпаны и бросила их в мусорное ведро. Он вернется – она в этом даже не сомневалась. Но, кажется, слишком уж серьезно он воспринимал их отношения.

– А жаль, – вслух задумчиво проговорила девушка. – Ты мне нравишься, Габриэль Хартман.

Он тихо закрыл за собой дверь, боясь ее разбудить. Пройдя через просторную гостиную в другую часть огромной квартиры и оперевшись руками на раковину, молодой человек всматривался в свое отражение, чувствуя стойкое отвращение к самому себе. Хотелось вмазать в эту ухмыляющуюся рожу, но тогда проснется Сандра. Тихо зарычав, не разжимая губ, он открыл воду в душе и встал под горячие струи. Напряженные до предела плечи сначала сопротивлялись, а потом обмякли, и руки повисли безвольными плетьми вдоль туловища.

– Габриэль, – у нее был тихий голос, который мог звучать как рев военного генерала.

– Да! – крикнул он с другой части квартиры, обматываясь полотенцем и опять наклоняясь над раковиной и ближе рассматривая себя в зеркало. Лонни подшучивал над другом, говоря, что она питается его молодостью, забирая непрожитые годы, и Габриэль был готов поклясться, с момента их встречи у него прибавилось морщин. Или это были последствия разбирательств в суде и обвинения в серийных убийствах?

– Не кричи, а подойди сюда.

«Черт бы тебя побрал, Сандра Джонсон», – подумал Габриэль и улыбнулся своему отражению, пытаясь закрепить это выражение лица на следующие несколько минут. Или часов. Как повезет.

Вопреки его ожиданиям, женщина сидела в кровати, положив на коленки ноутбук и уткнувшись в него с самым серьезным видом. Его улыбка была неуместна.

– У обвинения есть основания подозревать тебя, Габриэль. И даже арестовать. И даже осудить. И твое «я ничего не помню» не сработает.

– Но что я могу сказать? Я действительно ничего не помню, – он пожал плечами, усаживаясь на край кровати, и поискал глазами свою одежду.

– Самое интересное, что твоих отпечатков нет ни на одном месте преступления. А это странно, учитывая, что ты там бывал. Не находишь? – Она посмотрела на него взглядом снулой рыбы, аж захотелось выпрыгнуть прямо в окно или отправиться прямиком в тюрьму, лишь бы не продолжать этот разговор. Да и нечего ему было сказать.

– Мне нечего сказать. – Габриэль отвернулся первый и начал одеваться.

– Уже уходишь? Я думала, мы поработаем, а потом…

– У меня скоро соревнования, Сандра. Мне надо отдохнуть перед завтрашней тренировкой.

– Возможно, ты на них вообще не попадешь, если мы не сможем доказать, что ты этого не делал.

– Я этого не делал, – повторил молодой человек и, застонав, опустился в кресло у окна. – Ну что ты от меня хочешь? Чтобы я врал? Притворялся? Нашел липовых свидетелей?

– Зачем липовых? Кто тебя видел последним в те дни? Давай, вспоминай.

– О боже! Я же сто раз говорил – я совсем ничего не помню.

Она смерила его взглядом, полным отвращения. Так смотрят на таракана, случайно забредшего на кухню. Или на стакан молока с медом, которое заставляет выпить мать, если случайно простудился.

– Ладно. Иди. Я позвоню.

Все. Он был больше не интересен, а значит – свободен на сегодня. Даже не пытаясь скрыть свою радость, Габриэль поцеловал любовницу в дряблую щеку, натужно улыбнулся и вышел из комнаты.

Она даже не повернула голову в его сторону, продолжая просматривать материалы дела. Он был так похож на нее в детстве – наивный, испуганный, слабый. И в тоже время напоминал о самых страшных предателях, таких же лживых и только и думающих о том, чтобы воспользоваться ей.

Если перевесит первое – она без труда выторгует ему свободу. Но если второе… Габриэль Хартман сгниет в тюрьме.

Прохладный утренний воздух будоражил и окончательно прогонял остатки сна. Мышцы забились слишком сильно – долгий был перерыв, и тело быстро отвыкло от ежедневных пробежек – и теперь казались каменными. Растирая бедра прямо на бегу, чем сбивала ритм дыхания, Лиана Лэнг продолжала бежать. Она знала, что надо было остановить, сократить привычные пять километров до более щадящей дистанции, но с самого детства ее можно было описать лишь тремя словами: дисциплина, правила, вызов.

Ближе к морю ветер усилился. Тонкая кофта, обычно хорошо держащая тепло тела, намокла от пота и уже не справлялась. От этого бежать стало легче – жар постепенно уходил, и кровь уже не пульсировала в висках. Выбежав на узкую, выстеленную мягким покрытием дорожку, девушка чуть ускорила темп в надежде быстрее закончить эту пытку, и вскоре была вознаграждена.

Заветные пять километров.

Останавливаться нельзя. Перейдя на быстрый шаг, Лиана какое-то время еще активно помогала себе руками, размахивая ими взад и вперед, а потом замедлилась и, застонав, разрешила себе присесть на корточки, чтобы немного отдышаться.

Полегчало. Оглядевшись по сторонам, она увидела знакомую фигуру и не спеша пошла к кромке воды. Теперь торопиться было некуда, и хотелось, чтобы время также замедлилось и остановилось.

– Эй, – весело закричала она, когда ее и молодого человека, сидящего прямо на песке рядом с желтой доской для серфинга, разделяли всего пара шагов.

Он оглянулся, улыбнулся и помахал рукой. Его оливкового цвета глаза казались темно-зелеными в лучах рассветного солнца.

– Встречаешь рассвет? – Лиана опустилась рядом, посмотрела на едва показавшееся над уровнем горизонта солнце, а потом, развернувшись к парню всем телом, взяла его лицо в ладони и начала целовать.

Он смеялся и пытался увернуться, убрать ее руки. Но она не воспринимала это всерьез – если бы действительно хотел, он бы точно смог с ней справиться.

– Прекрати, ненормальная, – смеялся Габриэль. Ему было щекотно и не очень приятно от ощущения влажных губ по всему лицу, просоленному морской водой и обветренному.

– Да, ненормальная. Ну и что ж? – улыбнулась девушка и, наконец, отпустила его. – Я искала тебя.

– Искала? Мы видимся тут каждый день.

– Не каждый. Тебя не было пару недель. – Лиана вытянула ноги и закрыла глаза. Ей было хорошо.

– Да… Были проблемы, – отмахнулся Габриэль. – Ты, наверное, слышала…

– Про суд? Слышала. И считаю, что ты должен подать на них иск – за моральный ущерб. – Она приоткрыла один глаз и ухмыльнулась.

– Да ну их. Отпустили, и хорошо.

– Я слышала, у тебя был хороший адвокат. Сама Сандра Джонсон, – не унималась девушка.

– Хороший, – буркнул молодой человек.

Ему было неприятно вспоминать ни то время, что он провел вместе с женщиной, годящейся ему в матери, ни то, что он нашел на своей подушке пару недель назад. После этого он решил уехать. Без цели, без конечной точки. Просто в то же самое утро прыгнул в машину и уже к обеду был далеко от ставшего уже ненавистным города. Он убегал. Но в глубине души понимал, что от себя не убежишь.

Он подхватил свою доску и пошел вдоль берега к парковке. Лиана брела следом, отставая на пару шагов, но даже спиной можно было почувствовать, что она не сводит с него глаз. Любопытные, но пугливые чайки разбегались в разные стороны от их приближения, смешно семеня ножками, а потом взлетали бело-черным облаком в небо, окрашенное розовым в лучах восходящего солнца.

– Ненавижу чаек, – буркнул Габриэль себе под нос, но девушка его не слышала. Как завороженная она смотрела на пестрящих в воздухе птиц.

– Вы к нам? – Молодая девушка вышла из дверей, видимо, заметив случайную прохожую, разглядывающую дом и не двигающуюся с места.

– Не знаю, – неуверенно пробормотала Робин. Голос был знакомым, как и силуэт, казавшийся черным на светящемся фоне дверного проема.

– Заходите. Мы собираемся пить чай.

Легкий наклон головы и своеобразное произношение слова «чай» – она точно ее знает. Точнее, знала при жизни. Решившись, Робин поднялась по ступенькам и оказалась в залитой светом гостиной. Здесь стояли уютные диваны и кресла с низкими столиками, расставленные таким образом, чтобы несколько компаний могли объединиться за разговором под теплый сливовый пирог или бокал вина. На стенах висели профессиональные фотографии девушек, измененных фотошопом почти до неузнаваемости.

И все же Робин узнала каждую.

Оливия, Кьяра, Бетани, Кирстен, Мелани, Сандра, Лиана.

Они смотрели на нее через объектив, пробуждая в памяти воспоминания.

Обернувшись назад, Робин увидела, что осталась одна. Девушка, которая пустила ее сюда, просто испарилась, словно это был мираж. Наваждение. Подойдя к двери, она хотела было уйти и уже шагнула за порог, когда увидела вдалеке посеребренное луной море. Волны были такие большие, что, казалось, способны захлестнуть не только этот берег, этот дом, темнеющий за магистралью город, но и весь загробный мир. Где, как не здесь, мог найти свое успокоение молодой человек с оливкового цвета глазами?

– Робин?

Девушка улыбнулась. Конечно. Как можно не узнать этот голос, легкий наклон головы и своеобразное произношение слова «чай»? Как можно не почувствовать ту, чье сердце начало биться в тот же миг, что и ее собственное?

Робин не мешкала ни секунды. Обернувшись, она подбежала к ней и обняла, прижимая так близко, как будто хотела поглотить всю целиком.

– Задушишь, ненормальная! – завизжала девушка и отстранилась на расстояние вытянутой руки, рассматривая Робин. – Ты плохо выглядишь, сестренка.

– Спасибо, – засмеялась та в ответ. – Как ты?

– Такой странный вопрос, – фыркнула девушка и завалилась в кресло, вытянув длинные стройные ноги, обтянутые джинсами. Достав пачку сигарет, она повертела ее в руках и кинула на стол. – Куришь?

Робин только усмехнулась, достала сигарету и вопросительно посмотрела на сестру. Та поняла без слов и чиркнула зажигалкой.

Белый дым неприятно обжег горло, но для Робин это было высшим наслаждением. Поискав глазами бар, она налила себе стакан чистого виски и только потом устроилась напротив, развалившись в кресле точно так же, как сестра.

– Другим уже не наливаешь? – усмехнулась та.

– Тебе вредно. Как-никак впереди всего-то целая вечность, – язвительно ответила Робин.

– А ты что же, собралась обратно?

Робин пожала плечами и сделала еще один спасительный глоток. Глаза слипались. Слишком мало прошло времени в этом новом для нее мире, чтобы воспоминания стерлись и привычка каждый день ложиться спать прошла. Словно прочитав ее мысли, сестра подскочила с кресла, схватила гостью за руку и, несмотря на сопротивление, потащила наверх.

Семь дверей. Семь комнат. Все белые, почти сливаются со стенами. На них не было ни номеров, ни табличек с именами, но вряд ли хозяйки могли перепутать дверь.

Комната была небольшая, но светлая и вполне уютная. Большая кровать, кресло напротив, круглый столик, зеркало в полный рост, у панорамного окна широкий пьедестал с утопленной в нем ванной. И вид на море и бесконечно высокие волны.

Она достала из кармана белого полупрозрачного платья фотографию и долго смотрела на нее. Умиротворенное выражение лица, смеющиеся глаза, просоленные морем волосы, рисующие на шее темные узоры… Линии стали почти незаметны, краски совсем выцвели. Словно прошло не несколько дней, а десятки лет. Прищурившись, Робин поднесла снимок ближе к глазам. Потом побежала к горевшей за самым ближним столиком лампе, чтобы разглядеть получше то, на что до этого не обращала внимания, – символ бесконечности, нарисованный простой синей ручкой почти у самого уха.

Ее не было с ним в тот самый счастливый момент. Но он точно думал о ней.

Это был один из немногих дней, которые Робин и Габриэль провели вместе.

Им было по пятнадцать, когда они познакомились, попав в одну секцию по плаванию. Робин вышла к бассейну в новом закрытом черном купальнике и оказалась единственной из девочек, кто не решился в первый же день демонстрировать свою фигуру. Остальные щеголяли в раздельных топах и трусиках, словно пришли не на тренировку, а на пляж, надеясь привлечь внимание. Но все вышло наоборот. Они все потерялись на фоне друг друга, а Робин… Тренер по плаванию вывел ее вперед, чтобы показать всем, как надо одеваться, когда приходишь к нему на занятия. Девочка краснела, смущалась, переминаясь с ноги на ногу. Она не привыкла быть на виду, да и вообще очень не любила общение, была замкнутая. И этот первый день стал для нее настоящим испытанием.

После тренировки, сидя на краю бассейна с той стороны, где глубина была максимальной, Робин перебирала в воде ногами, смотря, как она растекается вокруг них, как меняет форму, трансформируется, и пыталась справиться со страхом воды. Да и не хотелось идти в раздевалку переодеваться со всеми другими девочками.

Габриэль подошел сзади и толкнул ее в спину. Неожиданно Робин оказалась под водой, хотя совсем не умела плавать. Растерявшись, она вместо того, чтобы ухватиться за канат, разделяющий дорожки, старалась забраться наверх, зацепиться за бортик, но пальцы лишь скользили по гладкой поверхности. Вода забивалась в нос, в рот – невозможно было закричать или хотя бы дышать.

Он прыгнул за ней. Помог держаться на воде и доплыть до противоположного конца бассейна, где уже можно было достать ногами дно.

– Я думал, ты хочешь прыгнуть, – бубнил Габриэль, стоя позади сидящей на полу девочки. Она вся дрожала, пыталась отдышаться. Он принес полотенце, сел перед ней и, накинув его на плечи, пытался поймать ее взгляд. – Слышишь? Прости… Я думал…

Робин подняла на него свои оливкового цвета глаза, и парень сразу замолчал. Он не мог сказать, что это было – наваждение, любовь с первого взгляда, страх. Только в тот же самый момент он понял, что хочет всегда сидеть вот так, напротив, и смотреть в ее глаза.

– Я поняла, – спокойно ответила девочка. – Ты думал, я хочу прыгнуть. Но спроси в следующий раз.

Она не закатывала истерик, не кричала, не пыталась ударить, не побежала жаловаться тренеру. Просто встала и, немного пошатываясь, пошла в раздевалку. А он сидел, уставившись ей вслед, и не мог пошевелиться.

– Я Габриэль! – крикнул он, и голос эхом отразился от пустых стен. Робин остановилась, задержалась на мгновение и пошла дальше, так ничего и не ответив.

В следующий раз, когда они встретились у бассейна, девочка сама к нему подошла, встала рядом и улыбнулась.

– Привет. Я Робин.

Она думала о нем все эти дни. Эти оливкового цвета глаза, эта забота, с которой он накрыл ее полотенцем, и… его имя.

«Робин и Габриэль».

Все это вертелось в голове, трансформировалось, меняло форму – совсем как вода в бассейне. Податливо, но с усилием. Она не хотела любить его, но каждый день, каждая встреча до этого момента решили все за нее.

Они встречались только на тренировках, а потом шли куда-нибудь. В лес, в кафе, в кино. Им было хорошо вдвоем и всегда было о чем поговорить, поспорить, помолчать.

– Я уеду на лето, – сказал Габриэль, когда они сидели в парке прямо на зеленом газоне и кормили толпящихся вокруг голубей. – Мне нужно увидеть маму.

– Понятно. – Робин улыбнулась и кинула целую пригоршню хлебных крошек. – Я буду скучать.

Это был их первых поцелуй. Робкий и нежный, а потом грубый и страстный. Габриэль давно хотел ее поцеловать, но боялся отпугнуть. Но одна мысль о том, чтобы расстаться на целое лето, придавала ему решимости.

Он просил не провожать его, но в тот последний перед отъездом вечер они встретились и впервые любили друг друга у него на мансардном этаже, на старом продавленном матрасе. После этого он задремал, а Робин долго сидела и смотрела, как шевелятся длинные черные ресницы, как чуть подергиваются губы, как от каждого движения его длинные волосы рисуют узоры на шее. Она взяла ручку и нарисовала символ бесконечности почти у самого уха. Он открыл глаза – темно-зеленые в этом полумраке – и улыбнулся.

– Что ты там нарисовала? – сонным голосом спросил Габриэль.

– То, как сильно я люблю тебя, Габби, – прошептала Робин и покраснела. Они не говорили о любви. Но разве было другое более подходящее для этого время?

– Бесконечно, – еще шире улыбнулся парень. – Я прав?

Она засмущалась еще больше, кивнула и легла рядом, положив голову ему на грудь.

Он не сказал ей тогда, что любит. Но ей этого было и не нужно. Она ждала все лето, вспоминая тот день как самый счастливый в жизни.

А после его возвращения все изменилось.

– Габби. – Робин встречала его на автобусной станции – узнала от отца, когда он приезжает. Габриэль лишь мельком посмотрел на нее и прошел мимо, чувствуя себя последней сволочью.

Она не пошла за ним и больше не подходила первая. Как будто сбылся самый страшный кошмар – она всегда боялась быть отвергнутой, и теперь это случилось снова. Он, кому она доверилась, бросил ее, как и отец. Как мать, пытаясь покончить жизнь самоубийством.

В баре у Митча как обычно было полно пытающихся поскорее отключиться людей, живущих от пятницы до пятницы и только и мечтающих о том, чтобы проснуться в субботу с жуткой головной болью.

Дело близилось к полуночи, а Робин Вайсс не допила даже первый стакан.

– С тобой все хорошо? – прищурившись, спросил Митчел Броуди. Он внимательно рассматривал девушку, которую знал столько лет, но сейчас как будто видел впервые.

– Хорошо, – мечтательно улыбнулась она.

– Тебя давно не было. Куда-то ездила?

– Давно? – нахмурилась девушка.

– Ну, отсутствие постоянных клиентов замечаешь и через пару дней. Мне кажется, прошло около недели? Я не прав?

– Не знаю, – задумалась Робин. Она точно помнила, как ела жареную картошку с луком у Дейва дома, а потом…

Вдруг появилось ощущение, что ей нужно что-то вспомнить. Что-то очень важное. Но мыслей не было, будто все их выклевали ненасытные морские чайки и теперь перегоняли крыльями воздух по совершенно пустой черепной коробке.

Странное чувство. Она попыталась сосредоточиться на том, о чем пел Дейв, перебирая гитарные струны, но слова рассыпались на буквы и никак не хотели собираться обратно в понятный ей смысл.

Митч отошел, неодобрительно качая головой, очевидно, решив, что она что-то приняла и теперь плохо соображает. А может быть, он прав?

– Эй, красотка, не хочешь со мной выпить? – привлекательный молодой человек подошел и, оперевшись на барную стойку, беззастенчиво ее разглядывал. Он давно пялился с другого конца стола и вот наконец решился подойти.

– Спасибо, на сегодня с меня хватит, – улыбнулась Робин. На удивление, ей было приятно его внимание, но новых знакомств не хотелось. Девушка последний раз взглянула на недопитый первый за вечер стакан чистого виски и вышла из бара.

Ночные улицы были полны народу. Здесь, совсем недалеко от набережной и пляжа, куда любили ходить влюбленные парочки, все дышало возбуждением и сексом. Компании молодых парней бегали глазами, выискивая свободных девчонок, а те кокетливо хихикали и строили глазки.

Воздух дышал праздниками – город готовился праздновать Рождество.

Домой идти не хотелось. Поддавшись какому-то внутреннему порыву, Робин развернулась и пошла вдоль высоток, сменяющихся низкими зданиями кафе, на набережную. Море чернело где-то вдалеке, отражая огни города и огромную светящуюся луну. И соленый воздух приятно щекотал нос.

Асфальт сменился мягкими дорожками для любителей бега, а потом – холодным песком. Ноги увязали в нем, словно не хотели пускать дальше, но Робин шла вперед и в который раз радовалась, что выбрала сегодня любимые ботинки со шнуровкой почти до колен и высокой подошвой. Страшно не было, хоть гулять по пляжу в одиночестве молодой девушке в слишком коротком и открытом платье было опасно. Ходили разные слухи про попытки изнасилования или ограбления, и правительство даже устанавливало здесь новые фонари и видеокамеры, но тщетно. Половина фонарей не работала, а в темноте камеры были бессмысленны. Да и какой от них прок? Даже если кто-то потом сможет понять, что с тобой случилось и кто это сделал, тебе уже будет все равно.

Море манило. Пожалуй, впервые в жизни Робин так хотелось подойти к воде ближе и даже, сняв ботинки, зайти подальше в воду, чувствуя, как оно обволакивает и вытягивает все твои проблемы.

Сев прямо на холодный песок, девушка разулась и на несколько мгновений замерла, завороженная бархатистой гладью прямо у нее перед глазами.

Вода была на удивление теплая. Зайдя в море почти по колено, Робин смотрела вдаль, за горизонт, пытаясь почувствовать, что она одна во всей вселенной. Мысли так и не вернулись, и эту пустоту хотелось расширить, выпустить за пределы себя и стать ею.

Чуть вдалеке она заметила пирс, уходящий далеко в море. Выбравшись обратно на берег, девушка побежала по мокрому упругому песку, чувствуя, как тело оживает, как пульсирует кровь в венах, как энергия переполняет ее. Забравшись на выглаженные морем доски, она пошла вперед. Дальше, дальше. Туда, где небо нежно касалось моря, сливалось с ним в вечной страсти.

Вот и конец. Здесь, на краю пирса, она наконец почувствовала себе отброшенной прямо в центр Вселенной. Город остался далеко позади, и даже огней было не видно из-за барханов песка. Сев на край, девушка опустила ноги и почувствовала, как вода нежно окутывает ее пальцы, стопы, лодыжки, подбирается волнами к коленям.

– А теперь ты хочешь прыгнуть? – Знакомый голос, словно пощечина, заставил вздрогнуть и остановиться. – В этот раз я решил спросить…

Обернувшись, Робин вглядывалась в темную фигуру и боялась поверить в то, что видела.

В свете луны блестели оливкового цвета глаза.