«Пророку» Халиля Джебрана уже почти 100 лет, и он переведен более чем на 100 языков. Это книга мудрости, затрагивающая практически все важные человеческие вопросы: жизнь и смерть, добро и зло, любовь и брак, религию и экономику и многое другое. «И сказал Пророк…» – новое подарочное издание классического текста Халиля Джебрана, дополненное десятками его прежде не публиковавшихся стихотворений, изречений, афоризмов и рисунков. Они были обнаружены в 2017 году в архивах Университета Северной Каролины и порадуют всех настоящих почитателей великого ливанского философа, художника и писателя.
v 1.0 – Создание fb2 из издательского текста (Ruslan)
Kahlil Gibran’s
and The Prophet said… Classic Text with Newly Discovered Writings
Copyright © 2020 by Dalton Hilu Einhorn and Collection Museo Soumaya. Fundación Carlos Slim, Mexico City
Foreword copyright © 2020 by Daniel Ladinsky
The Prophet copyright © 1923 by Kahlil Gibran
Cover art, Merchant from Isfahan © Institute of Oriental Studies, St. Petersburg, Russia / Bridgeman Images
© ООО Книжное издательство «София», 2023
Вирджинии, с которой я разделяю восторг от волшебства на этом пути
Библиотека Льюиса Раунда Уилсона,
Университет Северной Каролины,
15 октября 2019 года
Составитель благодарит Карлоса Слима Хелу́ за его страстный вклад в сохранение и распространение произведений и наследия Халиля Джебрана. Как и Джебран, господин Слим Хелу родился в семье ливанских христиан-маронитов. Особая благодарность – фонду Мэри Хаскелл.
В первые сто лет своего существования шедевр Халиля Джебрана «
«Занятная книжечка», как называл свое детище сам Халиль, очаровала миллионы людей своим древним голосом, прозаико-поэтической структурой и восточной духовностью. И по сей день, почти сто лет после первой публикации, «
Корни истории о «Человек с Острова», вероятно, проросли из семени, посаженного в период детства Халиля в ливанском городе Бишари. Но то, что созрело как книга «
Там, где сын Ливана жил до своего ухода в 1931 году, Халиль и его муза и родственная душа Мэри Элизабет Хаскелл совместно творили будущие главы книги. Некоторые фрагменты «
Когда Халиль и Мэри шли среди толпы людей, спешивших на работу, они обсуждали идею будущей притчи «О Работе», несомненно впечатленные тем, что работавшие люди выглядели несчастными и явно считали труд проклятием. В шумном хаосе своего любимого ресторана «Гонафарон» в районе Гринвич-Виллидж они наблюдали за парами, обсуждали, как надо правильно дарить и получать любовь и почему замужние женщины бывают недовольны мужьями (знакомые Халиля делились с ним такими историями). Эти дискуссии легли в основу главы «О Браке». В автобусе, медленно двигавшемся по Пятой авеню, Мэри и Халиль обсуждали очередной «процесс века» – так родилась глава «О Преступлении и Наказании». Другие фрагменты появлялись на свет, когда они сидели у Мавзолея Гранта или размышляли в тишине мастерской Халиля на Западной Десятой улице. Мэри очень много значила для него, и именно она послужила прототипом Альмитры в «
Поэтому вполне уместно в настоящее, почти юбилейное, издание «
Когда Халиль Джебран скончался 10 апреля 1931 года, его студия в Гринвич-Виллидж была полна неоконченных работ – картин, писем, эскизов и текстов, предназначенных для нового сборника стихов в прозе. Джебран написал многие из этих стихотворений на родном арабском и незадолго до смерти перевел некоторые из них на английский, свой второй язык.
После смерти Халиля содержимое его мастерской было завещано Мэри Хаскелл, чья роль в жизни философа была известна только его сестре Мариане. Мэри познакомилась с Халилем в 1904 году, и у них были удивительные тайные любовные отношения. Одно время они подумывали о браке, но в конце концов их связь переросла в плавное слияние учителя и ученика, вдохновителя и почитателя, в нерушимую взаимную преданность родственных душ. Мэри вдохновляла Халиля писать по-английски, и именно под ее руководством он начал то, что называл своей «великой работой».
В годы самого плодотворного сотрудничества с Халилем Мэри было трудно управлять своей школой; она чувствовала себя истощенной и стала принимать ухаживания Джейкоба Флоранса Миниса, преуспевающего бизнесмена-южанина и друга ее семьи. Минис умолял Мэри переехать в Саванну (штат Джорджия) и жить вместе с ним в роскоши. Несмотря на эмоциональную привязанность к Халилю, Мэри в конце концов приняла предложение Миниса. В 1926 году они поженились, и Мэри была вынуждена поддерживать свои отношения с Халилем лишь втайне. Однако, узнав о смерти Халиля, Мэри отбросила благоразумие и сделала все от нее зависящее, чтобы почтить свою родственную душу и сохранить его наследие.
После смерти Халиля Мэри управляла практически всеми делами, связанными с ним. Она организовала возвращение его бренных останков в любимый Ливан и проследила за тем, чтобы его денежные сбережения, согласно завещанию, были переданы сестре Мариане. Имущество же Халиля, к тому времени весьма ценное в связи с «
Мебель, личные вещи и более 400 картин из мастерской Джебрана Мэри подарила его родному городу Бишари. Они составляют основу музея Джебрана, расположенного в бывшем монастыре Мар Саркис.
Портрет Мэри Хаскелл работы Халиля Джебрана, 1910
Мэри хранила несколько эскизов и картин в своем доме в Саванне как память о драгоценном друге. В 1950 году, в возрасте семидесяти семи лет, она пожертвовала большую часть произведений искусства в музей «Телфэр» в Саванне, где сейчас находится самое большое в Соединенных Штатах публичное собрание художественных работ Джебрана.
В 1960 году, за четыре года до смерти, Мэри пожертвовала свой архив документов Университету Северной Каролины в Чапел-Хилле. Это был ценный архив: история семьи Минисов начиналась еще в колониальной Джорджии, а среди известных членов семьи Хаскеллов был полковник в отставке, которому Роберт Эдвард Ли поручил командовать кавалерией Конфедерации в Капитуляции при Аппоматтоксе, положившей конец гражданской войне.
Когда библиотекарь, составлявший каталог архива, наткнулся на тысячи страниц, написанных Халилем Джебраном, о нем или адресованных ему, он был ошеломлен. В его руках оказалось повествование о сложной любовной истории, десятилетиями хранившейся в тайне. А еще – неопубликованные произведения, ждавшие, когда Халиль вернется и сделает из них новую книгу…
Моя мать, Вирджиния Хелу́, была нанята фондами Халиля и Мэри, чтобы издать книгу из этих тысяч страниц материала. В 1972 году Альфред Э. Нопф опубликовал книгу «
Предполагалось, что за этим последуют следующие книги, но моя мать умерла в возрасте сорока семи лет от рака, который был диагностирован, когда она редактировала материалы Джебрана и Хаскелл. Она так и не начала работать над второй книгой.
Мне было семь лет, когда она умерла, и я рос в сломленной семье, неспособной справиться с этой потерей. Когда мне исполнилось сорок, я понял, что на самом деле слишком мало знаю о ней. Я начал собирать сведения о ее двадцатитрехлетней карьере в издательском бизнесе и об истории ее самой успешной книги «
Я купил издание в твердом переплете, вышедшее осенью 2011 года. Халиль был любителем бурь, но его вряд ли порадовало бы то, что вскоре произошло. Я говорю о разрушительном урагане «Сэнди». Без электричества в течение одиннадцати дней мне не оставалось ничего, кроме как читать. И вот вечером при свете фонаря я впервые прочел слова Халиля Джебрана:
И снова донесся до меня голос матери. Моя реакция на «
Прежде не публиковавшиеся тексты, представленные здесь, являются частью Южной исторической коллекции в Библиотеке специальных коллекций Льюиса Раунда Уилсона при Университете Северной Каролины. Там хранится коллекция 02725, «Семейные документы Минисов, 1739–1948». Подсерия 2.4 называется «Материалы Халиля Джебрана, 1904–1931 и недатированные». Папки 276–277 помечены как «Сочинения».
Сочинения, опубликованные в настоящей книге, представлены в том порядке, в каком они были найдены во время моих исследований в Университете Северной Каролины в 2017 и 2018 годах.
Вниманию читателя предлагается шестнадцать стихотворений, которые кажутся завершенными, причем три из них не имеют названий. Судя по записям, найденным в архиве, перед смертью Джебран занимался переводом стихотворений, написанных им ранее на арабском языке. Одно стихотворение, по-видимому, написано в 1908 году; другое идентифицируется как последнее, переведенное Джебраном.
Одно стихотворение явно неполно. Судьба оставшейся его части неизвестна. Потерянная страница? Перевод, прерванный смертью?
Были найдены тексты из записной книжки Джебрана. Возможно, проживи он подольше, эти фрагменты стали бы стихотворениями в прозе.
Представляю я здесь и три черновых фрагмента книги «
Тексты Халиля Джебрана и Мэри Хаскелл, содержащиеся в Подсерии 2.4 («Материалы Халиля Джебрана, 1904–1931 и недатированные»), защищены авторским правом и могут воспроизводиться только с явного письменного разрешения их владельцев. Мною такие разрешения были получены как от фонда Джебрана, так и от фонда Хаскеллов.
Отдавая дань своей собственной одиссее, я счел уместным открыть это собрание «
Давайте же на этих страницах еще раз насладимся знакомым шедевром Халиля и позволим ему снова говорить с нами!
АЛЬМУСТАФА, избранный и возлюбленный, заря своего дня, двенадцать лет ждал в городе Орфалесе возвращения корабля, который должен был увезти его на остров, где он родился.
На двенадцатый год, в седьмой день Элула, месяца жатвы, он поднялся на холм вне стен города, обратил взор к морю и заметил свой корабль, приближавшийся вместе с туманом.
Тогда распахнулись врата его сердца, и радость его полетела далеко над морем. Он закрыл глаза и молился в тишине своей души.
Когда же спустился он с холма, охватила его немая грусть и помыслил он в сердце своем:
«Как уйти мне с миром и без печали? Нет, не оставить мне этот город, не поранив дух.
Долгими были дни страданий, проведенные в этих стенах, и долгими были одинокие ночи; кто же может расстаться со страданием и одиночеством без сожаления?
Много крупиц духа рассеял я по этим улицам, и много детей моей тоски бродят нагие меж этих холмов – и не могу я отказаться от них легко и без боли.
Не одежду сбрасываю я сегодня, а собственными руками сдираю с себя кожу.
И не мысль оставляю после себя, а сердце, умягченное голодом и жаждой.
Нельзя мне более медлить.
Море, которое зовет к себе все сущее, зовет и меня, и я должен отплыть,
Ибо остаться – значит замерзнуть, заледенеть, сделаться застывшим слепком, хотя часы ночные и пламенны.
С радостью взял бы я с собою всё. Но как?
Голос не может взять с собой язык и губы, давшие ему крылья. Он должен устремляться в эфир один.
И орел один, без гнезда своего, должен лететь под солнцем».
Дойдя до подножия холма, он вновь обернулся к морю и увидел, что его корабль приближается к гавани, а на палубе корабля моряки – сыновья его страны.
И воззвала к ним его душа, и он сказал:
– Сыновья праматери моей, вы, оседлавшие гребни волн,
Сколько раз вы приплывали в моих снах! И вот вы пришли, когда я пробудился, и это пробуждение – мой самый глубокий сон.
Я готов отправиться в путь, и мое нетерпение, подняв все паруса, ждет ветра.
Лишь глотну этого спокойного воздуха, взгляну с любовью назад – и встану среди вас, мореплаватель среди мореплавателей.
О бескрайнее море, дремлющая мать, только в тебе находят мир и свободу река и ручей!
Лишь один поворот сделает этот ручей, лишь еще один его всплеск раздастся на этой поляне – и я вольюсь в тебя, беспредельная капля в беспредельный океан.
Он шел и видел издали мужчин и женщин, спешивших к городским воротам со своих полей и виноградников.
Он слышал, как их голоса выкликают его имя и от поля к полю возвещают друг другу о прибытии его корабля.
И сказал он себе:
– Будет ли день расставанья днем собрания?
Скажут ли, что вечер мой воистину был моей зарей?
Что дать мне тому, кто бросил плуг свой посреди борозды, и тому, кто оставил невыжатый виноград в точилах?
Станет ли мое сердце плодоносным деревом, чтобы я собрал плоды и дал им?
Будут ли желания кипеть во мне ключом, чтобы я наполнил их чаши?
Разве я арфа, чтобы рука Всемогущего коснулась меня, разве я флейта, чтобы Его дыхание излилось сквозь меня?
Я искал тишины, но какое сокровище нашел я в ней, чтобы так смело раздавать его?
Если это день моего урожая, то какие поля и в какие незапамятные времена засеял я семенами?
Если воистину это час, когда я поднимаю свой светильник, то не мое пламя будет гореть в нем.
Пустым и темным подниму я свой светильник,
А страж ночи наполнит его маслом и зажжет.
Так сказал он вслух. Но много неизреченного осталось в его сердце, ибо не мог он сам высказать глубокую тайну, ему одному ведомую.
Когда же вступил он в город, весь народ вышел ему навстречу, и все приветствовали его в один голос.
Вышли вперед старейшины города и сказали:
– Не покидай нас! Ты был полуднем в наших сумерках, и твоя молодость даровала нам мечты.
Ты не чужой среди нас и не гость, а сын и возлюбленный наш. Не заставляй же наши глаза тосковать по твоему лику.
Жрецы и жрицы сказали ему:
– Не дай волнам морским разлучить нас теперь и не дай, чтобы годы, которые ты провел средь нас, стали воспоминанием.
Ты блуждал средь нас, дух, и тень твоя озаряла светом наши лица.
Мы так любили тебя! Но молчалива и скрыта покровами была наша любовь,
А сейчас она громко взывает к тебе и открыто встает пред тобою.
Вечно было так, что глубина любви познаётся лишь в час разлуки.
Пришли другие и тоже просили его. Но никому не ответил он. Лишь склонил голову, и стоявшие близ него видели, как слезы текли ему на грудь.
И вместе с народом пошел он к большой площади перед храмом.
И вышла из святилища женщина, которую звали Альмитрой. Была она провидицей.
Он посмотрел на нее с глубокой нежностью, ибо она первая нашла его и поверила в него, когда он только появился в их городе.
Она же приветствовала его, сказав:
– Пророк Бога, долго ты, устремляясь к запредельному, искал в далях свой корабль. И вот корабль твой прибыл, и пора тебе отправляться.
Глубока твоя тоска по земле твоих воспоминаний в обители твоих сокровенных желаний; и любовь наша не свяжет тебя, как не удержат тебя и наши нужды,
Но мы просим тебя, чтобы перед разлукой ты говорил с нами и дал вкусить от твоей истины. Мы передадим ее нашим детям, а те – своим, и она не исчезнет вовек.
В одиночестве ты взирал на наши дни и в бодрствовании своем слышал, как мы смеялись и плакали во сне.
Открой же теперь нам нас самих и поведай нам все открывшееся тебе о том, что лежит между рождением и смертью.
И ответил он:
– Люди Орфалеса, о чем же еще могу я говорить, как не о том, что и сейчас томит ваши души?
ТОГДА просила Альмитра:
– Скажи нам о Любви.
Он поднял голову, посмотрел на народ, и воцарилось молчание. Тогда он сказал громким голосом:
– Если любовь манит вас, следуйте за ней,
Хотя дороги ее трудны и круты.
Если она осенит вас своими крылами, не противьтесь, даже если вас ранит меч, скрытый в ее оперении.
И если любовь говорит вам, верьте ей, даже если ее голос рушит ваши мечты, подобно тому как северный ветер опустошает сад.
Ибо любовь коронует вас, но она вас и распинает.
Она растит вас, но она же и подрезает.
Она поднимается к вашей вершине и обнимает ваши нежные ветви, трепещущие в солнечных лучах.
И она же спускается к вашим корням, вросшим в землю, и сотрясает их.
Как хлебные колосья, соберет она вас к себе;
Обмолотит, чтоб обнажить;
Очистит от шелухи;
Размелет до белизны;
Будет месить вас, пока не станете податливы;
А затем опалит своим священным огнем, чтобы вы стали священным хлебом для священного Божьего праздника.
Все это делает с вами любовь, чтобы вы познали тайны своего сердца и через это познание стали частью сердца Жизни.
Но если, убоявшись, вы будете искать в любви лишь покой и усладу, то лучше вам прикрыть свою наготу и, покинув гумно любви,
Уйти в мир, не знающий времен года, где вы будете смеяться не от души и рыдать без слез.
Любовь дает лишь себя и берет лишь от себя.
Любовь ничем не владеет и не хочет, чтобы кто-нибудь владел ею,
Ибо любовь довольствуется любовью.
Если ты любишь, не говори: «Бог – в моем сердце», скажи лучше: «Я – в сердце Бога».
И не думай, что ты можешь править путями любви, ибо если любовь сочтет тебя достойным, она будет направлять твой путь.
Единственное желание любви – осуществиться,
Но если ты любишь и не можешь отказаться от желаний, пусть такими будут твои желания:
Таять и походить на бегущий ручей, что напевает ночи свою песню;
Познавать боль от бесконечной нежности;
Ранить себя собственным постижением любви;
Истекать кровью охотно и радостно;
Подниматься на заре с окрыленным сердцем и возносить благодарность за еще один день любви;
Отдыхать в полдень и предаваться размышлениям о любовном восторге;
Возвращаться вечером домой с благодарностью;
И засыпать с молитвой за любимого человека в сердце своем и с песней хвалы на устах.
ПОТОМ вновь заговорила Альмитра:
– Что скажешь ты о Браке, учитель?
И он ответил:
– Вы родились вместе и вместе пребудете вечно.
Вы будете вместе, когда белые крылья смерти развеют ваши дни.
Вы будете вместе даже в безмолвной памяти Бога,
Но пусть близость ваша не будет чрезмерной,
И пусть ветры небесные пляшут меж вами.
Любите друг друга, но не превращайте любовь в цепи:
Пусть лучше она будет волнующимся морем между берегами ваших душ.
Наполняйте чаши друг другу, но не пейте из одной чаши.
Давайте друг другу вкусить своего хлеба, но не ешьте от одного куска.
Пойте, пляшите вместе и радуйтесь, но пусть каждый из вас будет одинок, как одиноки струны лютни, хотя от них исходит одна музыка.
Отдавайте ваши сердца, но не во владение друг другу,
Ибо лишь рука Жизни может принять ваши сердца.
Стойте вместе, но не слишком близко друг к другу,
Ибо колонны храма стоят порознь, и дуб и кипарис не растут один в тени другого.
ПРОСИЛА женщина, державшая ребенка на руках:
– Скажи нам о Детях.
И сказал Пророк:
– Ваши дети – не дети вам.
Они сыновья и дочери тоски Жизни по самой себе.
Они приходят благодаря вам, но не от вас,
И хотя они с вами, они не принадлежат вам.
Вы можете дать им вашу любовь, но не ваши мысли,
Ибо у них есть свои мысли.
Вы можете дать пристанище их телам, но не их душам,
Ибо их души обитают в доме завтрашнего дня, где вы не можете побывать даже в мечтах.
Вы можете стремиться походить на них, но не старайтесь сделать их похожими на вас,
Ибо жизнь не идет вспять и не задерживается на вчерашнем дне.
Вы – луки, из которых ваши дети испускаются живыми стрелами.
Лучник видит цель на пути бесконечности и сгибает вас Своей силой, чтобы Его стрелы летели быстро и далеко.
Да будет ваше сгибание в руке Лучника радостным,
Ибо как любит Лучник летящую стрелу, так любит Он и лук, который остается на месте.
ТОГДА просил богатый человек:
– Скажи нам о Даянии.
И сказал Пророк:
– Вы даете лишь малую толику, когда даете от своего достояния.
Истинно вы даете, лишь когда даете от самих себя,
Ибо что есть ваше достояние, как не вещи, которые вы храните и стережете из страха, что они могут понадобиться вам завтра?
А завтра? Что принесет завтра самой сметливой собаке, которая зарывает кость в песок пустыни, идучи вслед за паломниками в святой город?
Что есть страх перед нуждой, как не сама нужда?
Разве боязнь жажды, когда колодец полон, не есть неутолимая жажда?
Есть такие, которые дают мало от многого, чем владеют. Они дают с тем, чтобы прославиться, и это тайное желание делает их дары отвратительными.
И есть такие, которые дают все то малое, что есть у них.
Они верят в жизнь и в щедрость жизни, и их казна не скудеет.
Есть такие, которые дают с радостью, и она – награда им.
Есть такие, которые дают с болью, и она – их крещение.
И есть такие, которые дают и не знают при этом боли, они не ищут радости и не дают в надежде, что им зачтется.
Они дают так же, как мирт в долине струит свое благоухание в пространство.
Руками подобных им говорит Всевышний, и их глазами Он улыбается земле.
Хорошо давать, когда просят, но лучше давать без просьбы, предугадывая;
Для щедрого искать того, кто получит, – радость большая, чем само даяние.
Есть ли что-нибудь, что стоило бы утаивать?
Все, что есть у вас, будет когда-нибудь отдано;
Потому давайте сейчас, чтобы время даяния было вашим, а не временем ваших наследников.
Часто вы говорите: «Я бы дал, но только достойному».
Деревья в вашем саду и стада на ваших пастбищах не говорят так.
Они дают, чтобы жить, ибо утаить – значит погибнуть.
Истинно, тот, кто достоин получить свои дни и ночи, заслуживает от вас всего остального.
И тот, кто удостоился испить из океана жизни, достоин наполнить свою чашу из вашего ручья.
Есть ли пустыня больше той, что заключена в смелости, уверенности, даже милосердия, принятия?
Кто вы есть, чтобы люди раскрывались перед вами и снимали покровы со своей гордости, чтобы вы увидели их достоинство в наготе и их гордость свободной от смущения?
Посмотрите сначала, достойны ли вы сами давать и быть орудием даяния,
Ибо воистину только жизнь дает самой жизни, а вы, считающие себя дающими, лишь свидетели.
Вы же, принимающие даяния, – а вы все принимаете, – не возлагайте на себя бремя благодарности, дабы не надеть ярмо на себя и на дающего.
Лучше поднимайтесь вместе с дающим на его дарах, как на крыльях,
Ибо сверх меры печься о своем долге – значит усомниться в великодушии того, для кого мать – щедрая земля, а отец – Бог.
ПОТОМ просил старик-трактирщик:
– Скажи нам о Еде и Питье.
И сказал Пророк:
– О, если б вы могли живиться ароматом земли и, как растения с воздушными корнями, поглощать лишь свет!
Но раз уж принуждены вы убивать, чтобы насытиться, и лишать детеныша материнского молока, чтобы утолить жажду, то пусть это будет таинством.
И пусть стол ваш станет алтарем, на который чистых и невинных из леса и долины приносят в жертву еще более чистому и невинному в человеке.
Когда вы убиваете зверя, скажите ему в своем сердце:
«Та же сила, что сразила тебя, сразит и меня; и меня тоже поглотят,
Ибо закон, который отдал тебя в мои руки, отдаст меня в руки еще более могущественные.
Твоя кровь и моя кровь – всего лишь влага, что питает древо небес».
Когда вы надкусываете яблоко, скажите ему в своем сердце:
«Твои семена будут жить в моем теле,
Бутоны твоего завтрашнего дня распустятся в моем сердце,
Твой аромат станет моим дыханием,
И вместе мы будем радоваться во все времена года».
Осенью, когда вы собираете виноград в своих виноградниках, чтобы давить из гроздьев сок, скажите в своем сердце:
«Я тоже виноградник, и мои плоды попадут в точила, и, как молодое вино, меня будут хранить в вечных сосудах».
А зимой, когда вы будете черпать вино, да будет в вашем сердце своя песня для каждой чаши;
И да будет в каждой песне память об осенних днях, о винограднике и о точилах.
ПОТОМ попросил пахарь:
– Скажи нам о Труде.
И сказал Пророк:
– Вы трудитесь, чтобы не отрываться от земли и души ее,
Ибо быть бездельником – значит стать чужим для времен года и выйти из шествия жизни, движущегося к бесконечности в величии и в гордом смирении.
Когда вы трудитесь, вы – флейта, в сердце которой шепот минут превращается в музыку.
Кто из вас хотел бы стать тростинкой, немой и безмолвной, когда все вокруг поет в согласии?
Вам всегда говорили, что труд – проклятье, что работа – тягость.
Я же говорю вам: трудясь, вы исполняете часть самой ранней мечты земли, уготованную вам в те времена, когда эта мечта родилась,
И работая, вы истинно любите жизнь.
А возлюбить жизнь через работу – значит приблизиться к глубочайшей тайне жизни.
Если же вы в своем страдании называете рожденье горем, а заботу о плоти – проклятьем, начертанным на вашем челе, то я отвечу: ничто, кроме пота на вашем челе, не сотрет начертанного.
Говорили вам также, что жизнь есть тьма, и вы в усталости своей вторите тому, что было сказано уставшими.
Я же говорю:
Жизнь на самом деле есть тьма, когда нет стремления,
Всякое стремление слепо, когда нет знания,
Всякое знание тщетно, когда нет труда,
Всякий труд бесплоден, когда нет любви;
И когда вы трудитесь с любовью, вы связываете себя с самим собой, с другими и с Богом.
Что же значит трудиться с любовью?
Ткать одежды из нитей своего сердца так, словно те одежды наденет твой любимый человек.
Строить дом с таким усердием, словно в том доме поселится твой любимый человек.
Сеять семена с нежностью и собирать урожай с радостью так, словно те плоды будет вкушать твой любимый человек.
Наполнять все, что ты делаешь, дыханием своего духа
И знать, что все благословенные усопшие стоят рядом и взирают на тебя.
Часто я слышал, как вы говорили, будто во сне: «Тот, кто ваяет из мрамора и находит в камне образ своей души, благороднее того, кто пашет землю.
И тот, кто ловит радугу, чтобы перенести ее на холст в облике человека, – выше того, кто плетет сандалии».
Я же говорю вам не во сне, а в ясном бодрствовании полудня, что ветер беседует с могучим дубом так же нежно, как и с тончайшими стебельками травы;
И лишь тот велик, кто превращает голос ветра в песню, становящуюся нежнее от любви.
Труд – это любовь, ставшая зримой.
Если вы не можете трудиться с любовью, а трудитесь лишь с отвращением, то лучше вам оставить ваш труд, сесть у врат храма и просить милостыню у тех, кто трудится с радостью.
Если вы печете хлеб равнодушно, то ваш хлеб горек и лишь наполовину утоляет голод человека.
Если вы давите виноград с недобрым чувством, это чувство отравляет вино.
Если даже вы поете, как ангелы, но не любите петь, то не даете людским ушам услышать голоса дня и голоса ночи.
ПОТОМ просила женщина:
– Скажи нам о Радости и Печали.
И сказал Пророк:
– Ваша радость – это ваша печаль без маски.
И тот же колодец, из которого доносится ваш смех, часто полнится вашими слезами.
Да и может ли быть иначе?
Чем глубже печаль проникает в ваше естество, тем большую радость вы можете вместить.
Разве чаша, что хранит ваше вино, не была обожжена в печи гончара?
И разве лютня, что ласкает ваш дух, не была вырезана из дерева ножом?
Когда вы радуетесь, вглядитесь в глубину своего сердца, и увидите, что ныне вы радуетесь именно тому, что прежде печалило вас.
Когда вы печалитесь, снова вглядитесь в свое сердце, и увидите, что воистину вы плачете о том, что было вашей отрадой.
Некоторые из вас говорят: «Радость сильнее печали», а другие говорят: «Нет, сильнее печаль».
Я же говорю вам: они нераздельны.
Вместе они приходят, и когда одна из них сидит с вами за столом, помните, что другая спит в вашей постели.
Истинно, вы, как чаши весов, колеблетесь между своей печалью и радостью.
Лишь когда вы пусты, вы в покое и равновесии.
Когда же хранитель сокровищ возьмет вас, чтобы взвесить свое золото и серебро, ваша радость или печаль непременно поднимется или опустится.
ТОГДА вышел вперед каменщик и просил:
– Скажи нам о Домах.
И сказал Пророк:
– Постройте в пустынном месте хижину из своих мечтаний, прежде чем строить дом в стенах города,
Ибо как вы возвращаетесь домой в своих сумерках, так возвращается и странник в вас, вечно далекий и одинокий.
Дом ваш – это ваше большое тело.
Он растет под солнцем и спит в ночной тиши, и ему снятся сны. Разве не спит ваш дом и не уходит он во сне из города в рощу или на вершину холма?
Если б я мог собрать ваши дома в свои ладони и, как сеятель, разбросать их по лесам и лугам!
Если бы долины были вашими улицами и зеленые тропы – аллеями, чтобы вы могли искать друг друга в виноградниках и приходить с ароматом земли в своих одеждах!
Но этому не настал еще срок.
В страхе своем ваши праотцы собрали вас слишком близко друг к другу. Не сразу исчезнет этот страх. Не сразу перестанут городские стены отделять очаги ваши от ваших полей.
Скажите мне, люди Орфалеса, что у вас в этих домах? Что вы храните за закрытыми дверями?
Есть ли у вас мир, безмятежное стремление – свидетельство вашей силы?
Есть ли у вас воспоминания – мерцающие своды, что соединяют вершины разума?
Есть ли у вас красота, что уводит сердце от вещей из дерева и камня к святой горе?
Скажите мне, есть ли это в ваших домах?
Или у вас есть лишь покой и жажда покоя, то потаенное, что входит в дом как гость, становится хозяином, а после – властелином?
Да, оно становится укротителем, который крючьями и плетью превращает ваши пылкие желания в игрушки.
Хотя руки его нежны, как шелк, сердце его из железа.
Оно убаюкивает вас лишь для того, чтобы стоять у вашей постели и глумиться над достоинством плоти.
Оно осмеивает ваше здравомыслие и кладет его в мягкие листья, как хрупкий сосуд.
Истинно, жажда покоя убивает страсть души, а потом идет, ухмыляясь, в погребальном шествии.
Но вас, дети пространства, вас, беспокойных даже в покое, не заманить в ловушку и не укротить.
Не якорем, но парусом да будет ваш дом!
Не пленкой, затягивающей рану, да будет он, но веком, защищающим око.
Вы не сложите крылья, чтобы пройти в двери, не склоните голову, дабы не удариться о стропила, и не будете сдерживать дыхание из страха, что стены потрескаются и рухнут.
Вы не станете жить в гробницах, возведенных мертвыми для живых.
И каким бы великолепным и величественным ни был ваш дом, он не устережет вашей тайны и не скроет вашу страсть,
Ибо то, что в вас безгранично, пребывает в небесной обители, врата которой – утренний туман, а окна – песни ночи и ее тишина.
ПРОСИЛ ткач:
– Скажи нам об Одежде.
И сказал Пророк:
– Ваша одежда прячет большую долю вашей красоты, но не скрывает уродства.
Вы ищете в одеяниях свободу уединения, но обретаете в них узду и оковы.
Если бы вы могли подставить солнцу и ветру свою кожу, а не одежды!
Ибо дыхание жизни – в солнечном свете, и рука жизни – ветер.
Иные из вас говорят: «Это северный ветер соткал одежды, что мы носим».
А я говорю: да, это был северный ветер,
Но стыд был ему ткацким станом, и вялость мускулов – нитью.
И, закончив свой труд, он смеялся в лесу.
Не забывайте, что стыдливость – щит от глаз порочности.
А когда порочность исчезнет, чем будет стыдливость, как не оковами и загрязнением разума?
Не забывайте, что земле приятно прикосновение ваших босых ног и ветры жаждут играть вашими волосами.
ПРОСИЛ торговец:
– Скажи нам о Купле и Продаже.
И сказал Пророк:
– Земля приносит вам свои плоды, и вы не будете нуждаться, если только будете знать, как наполнить свои ладони.
В обмене дарами земли вы обретете достаток и удовлетворение,
Но если в обмене не будет любви и доброй справедливости, то одних он приведет к алчности, а других – к голоду.
Когда вы, труженики моря, полей и виноградников, повстречаете на рыночной площади ткачей, гончаров и собирателей пряностей,
Взывайте тогда к духу – хозяину земли, чтобы он появился среди вас и освятил весы и расчеты, сравнивающие одни ценности с другими.
И не допускайте к обмену людей с пустыми руками, которые расплачиваются за ваш труд своими словами. Говорите таким людям:
«Идите с нами в поле или отправляйтесь с нашими братьями в море и закиньте там свои сети,
Ибо земля и море будут так же щедры к вам, как и к нам».
А если придут певцы, плясуны и флейтисты, покупайте и от их даров,
Ибо они тоже собиратели плодов и благовоний, и хотя то, что они приносят, соткано из снов, это одеяние и пища для вашей души.
И прежде, чем покинуть рыночную площадь, удостоверьтесь, что никто не ушел оттуда с пустыми руками,
Ибо дух – хозяин земли не заснет мирно на ветру, пока не исполнятся нужды самого меньшего из вас.
ПОТОМ вышел городской судья и просил:
– Скажи нам о Преступлении и Наказании.
И сказал Пророк:
– В тот час, когда ваш дух странствует по ветру,
Вы, одинокие и беззащитные, причиняете зло другим, а значит, и себе.
И потому вы будете стучаться и ожидать, оставаясь незамеченными, у врат Благословенного.
Подобна океану ваша божественная сущность;
Она всегда остается незапятнанной.
И, как эфир, она подъемлет лишь окрыленных.
Даже солнцу подобна ваша божественная сущность;
Она не знает кротовых ходов и не ищет змеиных нор,
Но не одна божественная сущность составляет ваше естество.
Многое в вас еще человек, и многое в вас еще не человек, а лишь уродливый карлик, который сонный блуждает в тумане в поисках своего пробуждения.
О человеке в вас хочу я сейчас сказать,
Ибо это он, а не ваша божественная сущность и не карлик в тумане знает о преступлении и наказании.
Часто я слышал, как вы говорили о том, кто творит зло, так, будто он не один из вас, а чужой вам и незваный гость в вашем мире.
Я же говорю: подобно тому как святые и праведники не могут возвыситься над тем высочайшим, что есть в каждом из вас,
Так испорченные и слабые не могут пасть ниже того ничтожнейшего, что тоже есть в вас.
И как ни единый лист не пожелтеет без молчаливого согласия всего дерева,
Так и творящий зло не может творить его без потаенной воли на то всех вас.
В едином шествии идете вы вместе к своей божественной сущности.
Вы – путь, и вы же путники.
И когда один из вас падает, он падает за тех, кто идет позади, предупреждая о камне преткновения.
Он падает и за тех, кто идет впереди, за тех, которые хотя и шагают быстрее и увереннее, но не убрали того камня.
И вот что я скажу вам еще, хотя слово это тяжким грузом ляжет вам на сердце:
Убитый не бывает невиновным в своем убийстве
И ограбленный непричастным к тому, что его ограбили.
Праведник не безгрешен в поступках нечестивого,
И чистый от всякого порока не беспорочен в провинностях злодея.
Да, виновный часто бывает жертвой оскорбленного,
Но куда чаще осужденный несет бремя за неповинных и безупречных.
Вам не дано отделить справедливого от несправедливого и благочестивого от злого,
Ибо они стоят вместе перед лицом солнца, подобно тому как сплетены воедино черная нить и белая.
И когда черная нить обрывается, ткач осматривает всю ткань и проверяет ткацкий стан.
Если же кто приведет на суд неверную жену,
Пусть он также взвесит на весах сердце ее мужа и измерит мерою его душу.
И пусть тот, кто захочет ударить обидчика, вникнет в дух обиженного.
И если кто из вас захочет покарать во имя справедливости и вонзить топор в худое дерево, пусть он посмотрит на его корни;
Истинно, он найдет корни хорошие и плохие, плодоносные и бесплодные, сплетенные воедино в молчаливом сердце земли.
А вы, судьи, которые хотят быть справедливыми,
Какой приговор выносите вы тому, кто честен по плоти, но вор по духу?
Какому наказанию подвергаете того, кто умерщвляет по плоти, но сам умерщвлен по духу?
Как можете вы обвинять того, кто поступает как обманщик и притеснитель, но сам обижен и поруган?
Как вы покараете тех, чье раскаянье уже превосходит их прегрешения?
Не есть ли раскаянье правосудием, что отправляется тем самым законом, которому вы с радостью бы служили?
Но вы не можете внушить безвинному раскаяться и сердце виновного избавить от раскаянья.
Непрошеное, оно будет звать в ночи, чтобы люди проснулись и вгляделись в себя.
Вы, желающие понять, что есть правосудие, как вам постичь его, пока вы не посмотрите на все деяния при ясном свете?
Лишь тогда узнаете вы, что поднявшийся и павший – один и тот же человек, стоящий в сумерках между ночью своей сущности карлика и днем своей божественной сущности,
И что замковый камень храма не выше самого нижнего камня в его основании.
ПОТОМ спросил законник:
– Что скажешь ты о наших Законах, учитель?
И сказал Пророк:
– Вы охотно устанавливаете законы,
Но куда охотнее попираете их,
Как дети, играющие на берегу океана, которые любят строить башни из песка, а потом, смеясь, разрушают их.
Но пока вы строите свои башни из песка, океан вновь выносит песок на берег,
И когда вы разрушаете их, океан смеется вместе с вами.
Истинно, океан всегда смеется вместе с невинными.
Но что сказать о тех, для кого жизнь – не океан и законы, созданные человеком, не башни из песка,
Для кого жизнь – скала, а закон – резец, коим они обращают ее в свое подобие?
Что сказать о хромом, который ненавидит плясунов?
Что сказать о воле́, который любит свое ярмо и мнит лесного лося и оленя бездомными бродягами?
Что сказать о старой змее, которая не может сменить кожу и называет всех остальных голыми и бесстыжими?
И о том, кто рано приходит на свадебный пир и, пресытившись, уходит, говоря, что все пиры отвратительны и все пирующие преступают закон?
Что сказать мне о них, кроме того, что они тоже стоят под лучами солнца, но спиною к нему?
Они видят лишь свои тени, и эти тени – законы для них.
Что для них солнце, как не плавильщик теней?
И что значит признавать законы, как не склоняться и чертить свои тени на земле?
Но вас, идущих лицом к солнцу, какие образы, начертанные на земле, могут удержать?
Вам, странствующим с ветром, какой флюгер укажет путь?
Какой человеческий закон свяжет вас, если вы сбросите свое ярмо, но не перед дверью тюрьмы человека?
Каких законов вы убоитесь, если будете плясать, не натыкаясь ни на чьи железные цепи?
И кто приведет вас на суд, если вы скинете с себя одежды, но не оставите их ни на чьем пути?
Люди Орфалеса, вы можете заглушить барабан и ослабить струны лиры, но кто возбранит жаворонку петь?
ПРОСИЛ оратор:
– Скажи нам о Свободе.
И сказал Пророк:
– У городских ворот и у ваших очагов я видел, как вы падаете ниц и поклоняетесь своей свободе, – так рабы унижаются перед тираном и поют хвалу ему, убивающему их.
И в храмовой роще, и в тени крепости я видел, как свободнейшие из вас носят свою свободу как ярмо и кандалы.
И сердце мое обливалось кровью, ибо вы можете стать свободными лишь тогда, когда даже само желание искать свободу станет для вас уздой и вы перестанете говорить о свободе как о цели и достижении.
Истинно свободными вы станете не тогда, когда лишены забот будут ваши дни и ваши ночи будут избавлены от нужды и горя,
А когда ваша жизнь будет повита ими, но вы подниметесь над ними нагие, без оков.
Но как же вам подняться над днями и ночами, не разорвав цепей, в которые вы заковали свой полдень на заре своего постижения?
Воистину, то, что вы называете свободой, – самая прочная из этих цепей, хотя звенья ее блестят на солнце и ослепляют вас.
Что, как не частицы самих себя, хотелось бы вам сбросить, чтобы обрести свободу?
Если это несправедливый закон, который вы хотели бы отменить, то закон этот был начертан вашей же рукой на лбу вашем.
Вам не стереть его, даже если вы бросите в огонь книги законов; вам не смыть его со лбов ваших судей, даже если вы на них выльете целое море.
А если это деспот, которого вы хотели бы свергнуть с престола, посмотрите прежде, разрушен ли его престол, воздвигнутый в вашей душе,
Ибо как может тиран властвовать над свободными и гордыми, если нет в их свободе тирании и нет в их гордости стыда?
Если это забота, от которой вы хотели бы избавиться, то эта забота скорее была избрана вами, чем навязана вам.
И если это страх, который вы хотели бы изгнать, то источник этого страха – в вашем сердце, а не в руках устрашающего.
Истинно, все в вашем естестве движется в неизменном полуобъятии, желанное и ужасающее, отталкивающее и заветное, то, что вы ищете, и то, от чего бежали бы.
Все это движется в вас, как свет и тень, слитые в пары.
Когда тень бледнеет и исчезает, угасающий свет становится тенью другого света.
Так и ваша свобода, теряя оковы, сама становится оковами большей свободы.
ВНОВЬ заговорила жрица и просила:
– Скажи нам о Разуме и Страсти.
И сказал Пророк:
– Часто душа ваша есть поле битвы, где разум и рассудок ведут войну против страстей и влечений.
Если б я мог стать миротворцем в душе вашей, если б мне удалось превратить разлад и соперничество ваших частиц в согласие и гармонию!
Но как мне достичь этого, если и вы сами не станете миротворцами, возлюбившими все частицы свои?
Ваши разум и страсть – руль и паруса вашей плывущей по морю души.
Если ваши паруса порваны или сломан руль, вы можете лишь носиться по волнам и плыть по течению либо недвижно стоять в открытом море,
Ибо разум, властвующий один, – сила ограничивающая; а одна страсть – пламя, сжигающее само себя.
Потому ваша душа да вознесет ваш разум на вершину страсти, чтоб он мог петь; и да направит она вашу страсть разумно, чтобы ваша страсть жила, каждый день воскресая, и, подобно фениксу, возрождалась из пепла.
Хотел бы я, чтобы вы считали свой рассудок и свое желание двумя дорогими гостями в своем доме.
Ведь не будете вы оказывать одному гостю больше почестей, нежели другому, ибо тот, кто более внимателен к одному, теряет любовь и доверие обоих.
Когда вы сидите среди холмов, в прохладной тени серебристых тополей, разделяя мир и спокойствие с дальними полями и лугами, – пусть тогда ваше сердце промолвит в тишине: «Бог покоится в разуме».
Когда разразится буря и могучий ветер начнет сотрясать деревья в лесу, а гром и молния возгласят величие неба – пусть тогда ваше сердце воскликнет в трепете: «Бог движется в страсти».
А поскольку вы дыхание в божьем мире и лист в божьем лесу, то и вы покойтесь в разуме и двигайтесь – в страсти.
ПОТОМ просила женщина:
– Скажи нам о Боли.
И сказал Пророк:
– Ваша боль – это раскалывание раковины, в которую заключен дар понимания.
Как косточка плода должна расколоться, чтобы ее сердцевина предстала солнцу, так и вы должны познать боль.
Если б ваше сердце не уставало изумляться каждодневным чудесам жизни, то ваша боль казалась бы вам не менее изумительной, чем радость;
И вы приняли бы времена года своего сердца, как всегда принимали времена года, проходящие над вашими полями.
И вы безмятежно смотрели бы сквозь зимы своей печали.
Многое из вашей боли избрано вами самими.
Это горькое зелье, которым лекарь в вас исцеляет вашу больную сущность.
Поэтому доверьтесь лекарю и пейте его лекарства в молчании и спокойствии: ибо его руку, пусть тяжелую и жесткую, направляет заботливая рука Незримого,
И хотя обжигает вам губы чаша, которую он подносит, она сделана из глины, которую Гончар смочил Своими святыми слезами.
ПРОСИЛ мужчина:
– Скажи нам о Самопознании.
И сказал Пророк:
– Ваши сердца познают в безмолвии тайны дней и ночей.
Уши же ваши жаждут услышать знание вашего сердца.
Вам хочется познать в словах то, что вы всегда знали в мыслях;
Вам хочется коснуться пальцами нагого тела ваших снов.
И это хорошо.
Тайный родник вашей души должен излиться и с журчанием потечь к морю;
И сокровище собственных беспредельных глубин откроется вашим взорам,
Но не стремитесь взвесить на весах ваше неведомое сокровище;
И не пытайтесь измерить глубины своего знания посохом или лотом,
Ибо ваша сущность – море беспредельное и безмерное.
Не говорите: «Я открыл всю истину», но лучше скажите: «Я открыл свою истину».
Не говорите: «Я открыл путь души». Скажите лучше: «Я повстречал душу, идущую моим путем»,
Ибо душа ходит всеми путями.
Душа не идет в одном лишь направлении и не растет, как тростник.
Душа раскрывается, как лотос с бесчисленными лепестками.
ТОГДА просил учитель:
– Скажи нам об Учении.
И сказал Пророк:
– Ни один человек не может открыть вам ничего, кроме того, что уже лежит в полудреме на заре вашего знания.
Учитель, что ходит в тени храма в окружении учеников, дает не от своей мудрости, но от своей веры и благоволения.
Если он воистину мудр, то не повелит вам войти в дом его мудрости, но поведет вас к порогу вашего разума.
Астроном будет говорить вам о своем понимании пространства, но не даст вам этого понимания.
Музыкант может передать вам ритм, которым полнится все пространство, но не может дать вам ни слуха, который улавливает ритм, ни голоса, вторящего ему.
И посвященный в науку чисел может сказать о мире весов и мер, но не может ввести вас в него,
Ибо видение одного человека не дает крыльев другому.
И как каждый из вас стоит одиноко в знании Бога, так до́лжно каждому из вас быть одиноким в своем знании Бога и в своем постижении земли.
ПРОСИЛ юноша:
– Скажи нам о Дружбе.
И сказал Пророк:
– Твой друг – это твои осуществившиеся стремления.
Он поле твое, которое ты засеваешь с любовью и с которого собираешь урожай со словами благодарности.
Он твой стол и очаг,
Ибо ты приходишь к нему алчущий и у него ищешь мира.
Когда твой друг открывает тебе душу, не бойся сказать про себя «нет» и не утаивай «да».
И когда он молчит, сердце твое да не перестает слушать его сердце,
Ибо в дружбе все мысли, все желания, все надежды рождаются и разделяются без слов, в безмолвной радости.
Когда ты разлучаешься с другом, не горюй,
Ибо то, что ты больше всего любишь в нем, становится яснее в его отсутствие, ведь взбирающийся на гору яснее видит ее с равнины.
И да не будет иной цели в дружбе, кроме проникновения в глубины духа,
Ибо любовь, которая ищет что-либо помимо раскрытия своей собственной тайны, – это не любовь, а расставленные сети, в которые попадается лишь бесполезное.
И пусть лучшее в тебе будет для твоего друга.
Если ему суждено узнать отлив твоего моря, пусть он узнает и его прилив.
Зачем тебе друг, если ты ищешь его лишь для того, чтобы убить время?
Всегда ищи его, чтобы прожить время,
Ибо он призван исполнить твои желания, но не наполнить твою пустоту.
И пусть смех и взаимное удовольствие сопутствуют сладости дружбы,
Ибо в росе малостей сердце встречает свое утро и освежается.
ПОТОМ просил ученый:
– Скажи нам о Словах.
И сказал Пророк:
– Вы прибегаете к словам, когда вы в разладе со своими мыслями;
И когда вы не можете долее обитать в одиночестве своего сердца, вы переселяетесь на уста, и звук становится отвлечением и забавой.
Во многих ваших словах мысль наполовину убита,
Ибо мысль – птица в пространстве, которая хотя и может раскинуть крылья в клетке из слов, но не может взлететь.
Есть среди вас ищущие многоречивого из страха перед одиночеством.
В молчании одиночества их глазам предстает их нагая суть, и они бегут прочь.
И есть невольно открывающие в беседе истину, которой они сами не понимают.
Есть и хранящие истину в себе, но не облекающие ее в слова.
В сердцах им подобных дух живет в размеренном молчании.
Где бы вы ни встретили друга – на обочине дороги или на рыночной площади, – дух в вас да движет вашими губами и повелевает вашим языком!
Голос вашего голоса да говорит уху его уха,
Ибо его душа будет хранить истину вашего сердца так же, как вспоминается вкус вина,
Когда цвет забыт и нет более сосуда.
И СПРОСИЛ астроном:
– Учитель, что скажешь ты о Времени?
И сказал Пророк:
– Вы хотите отмерять время безмерное и неизмеримое,
Вы хотите жить согласно часам и временам года, и даже дух свой подчинить им.
Из времени вы хотите сделать ручей, чтобы сесть на берегу и следить за его течением.
Но вневременное в вас осознает вневременность жизни
И знает, что вчерашний день есть лишь память сегодняшнего, а завтрашний – его мечта.
И то, что поет и мыслит в вас, всё еще пребывает в том первом мгновении, которое рассыпало звезды в пространстве.
Кто из вас не чувствует, что сила его любви беспредельна?
Но кто при этом не чувствует, что сама любовь, хотя и беспредельна, заключена в центр его естества, а не тянется вереницей любовных мыслей и деяний?
И разве время не подобно любви – неделимой и неизмеримой?
Но если в своих мыслях вы должны отмерять время по временам года, пусть каждое из них объемлет все другие.
И да обнимет сегодняшний день прошедшее памятью, а будущее – страстным влечением!
ПРОСИЛ один из старейшин города:
– Скажи нам о Добре и Зле.
И сказал Пророк:
– О добре в вас могу я говорить, но не о зле,
Ибо что есть зло, как не добро, терзаемое голодом и жаждой?
Истинно, когда добро терпит голод, оно разыскивает пищу даже в темных пещерах, и когда оно жаждет, то не гнушается и затхлой водой.
Вы добры, когда вы едины с самим собою,
Но и когда вы не одно с собою, вы не злы,
Ибо дом разделившийся – не логовище воров; это всего лишь разделившийся дом.
И корабль без кормила может бесцельно блуждать среди коварных островов, но так и не пойти ко дну.
Вы добры, когда стараетесь дать от самих себя,
Но вы не злы, когда ищете пользы для себя,
Ибо, когда вы рассчитываете извлечь пользу, вы всего лишь корень, что льнет к земле и сосет ее грудь.
Истинно, плод не скажет корню: «Будь таким, как я, спелым, сочным и вечно дающим от своего изобилия»,
Ибо для плода давать – потребность, как получать – потребность для корня.
Вы добры, когда говорите, полностью пробудившись от сна,
Но вы не злы, когда спите, а язык ваш болтает попусту.
И даже косноязычие может укрепить слабый язык.
Вы добры, когда идете к своей цели смело, уверенной поступью,
Но вы не злы, когда идете к ней, хромая.
Даже те, кто хромает, не идут вспять,
Но вы, сильные и быстрые, не притворяйтесь хромыми перед хромым, полагая это благонравием.
Нет числа примерам вашей доброты, но вы не злы и тогда, когда вы не добры:
Вы лишь медлительны и ленивы.
Жаль, что олени не могут научить черепах проворству.
В вашем влечении к вашей сущности исполина лежит ваша доброта: и оно – в каждом из вас,
Но в одних это влечение – бурный поток, что стремит свои воды к морю, несет тайны горных склонов и песни леса.
А в других – это мелкий ручей, что теряется в излучинах, петляет и иссякает прежде, чем достигнет берега.
Но пусть тот, кто жаждет многого, не говорит тому, кто довольствуется малым: «Почему ты медлишь и колеблешься?»
Ибо истинно добрый не спросит нагого, где твоя одежда, и не спросит бездомного, что сталось с твоим домом.
ПОТОМ просила жрица:
– Скажи нам о Молитве.
И сказал Пророк:
– Вы молитесь, пребывая в горе и нужде; о если б вы молились также в полноте своей радости и в дни изобилия!
Ибо что есть молитва, как не проникновение ваше в живой эфир?
И если вы обретаете утешение в излиянии своего мрака в пространство, то вы обретете радость в излучении зари своего сердца.
И если душа ваша будет подвигать вас на молитву, когда вы плачете, она будет подвигать вас вновь и вновь, пусть даже когда вы и плачете, пока вы не станете смеяться.
Творя молитву, вы поднимаетесь, чтобы встретить в воздухе тех, кто молится в этот час и с кем вы можете повстречаться лишь во время молитвы.
Потому входите в тот незримый храм лишь ради восторга и сладостного общения,
Ибо если вы войдете в храм лишь для того, чтобы просить, то не получите.
Если вы войдете в него и повергнетесь ниц, вас не поднимут.
И даже если вы войдете в него просить добра для других, вы не будете услышаны.
Довольно того, что вы входите в храм незримый.
Я не могу научить вас творить молитву из слов.
Бог слышит ваши слова, лишь когда Он Сам изрекает их вашими устами.
И не могу я научить вас молитве морей, лесов и гор,
Но вы, рожденные горами, лесами и морями, найдете их молитву в своем сердце.
Стоит вам вслушаться в ночную тишину, и вы услышите, как они говорят в безмолвии:
«Господь наш, наша окрыленная сущность,
Это Твоя воля в нас волит,
Это Твое желание в нас желает.
Это Твое побуждение в нас превращает наши ночи, которые принадлежат Тебе, в дни, которые тоже Твои.
Мы не можем просить Тебя ни о чем, ибо Тебе ведомы наши нужды прежде, чем они родятся в нас;
Ты – наша нужда; и давая нам больше от Себя, Ты даешь нам все».
ТОГДА вышел вперед отшельник, посещавший город раз в год, и просил:
– Скажи нам о Наслаждении.
И сказал Пророк:
– Наслаждение – это песнь свободы,
Но не свобода.
Это цвет ваших желаний,
Но не их плод.
Это глубина, взывающая к высоте,
Но не глубь и не высь.
Это пленница в клетке, расправляющая крылья,
Но не ограниченное пространство.
Да, воистину, наслаждение – это песнь свободы.
Я бы с радостью услышал, как вы поете ее от всего сердца, но не хотел бы, чтобы вы утратили свое сердце в этом пении.
Есть среди вас юноши, которые ищут лишь наслаждения, а их за это осуждают и укоряют.
Я не стал бы ни осуждать их, ни укорять.
Пусть ищут,
Ибо они найдут не одно лишь наслаждение;
Семь у него сестер, и даже самая меньшая из них прекраснее наслаждения.
Разве не слыхали вы о человеке, что искал в земле коренья, а нашел сокровище?
И есть среди вас старцы, которые вспоминают о наслаждениях с раскаянием, как о грехах, совершенных в опьянении,
Но раскаяние – это лишь затмение разума, но не наказание для него.
Им стоило бы вспоминать о наслаждениях с благодарностью, как о летнем урожае,
Но если их утешает раскаяние, пусть они утешатся.
И есть среди вас не столь молодые, чтобы искать, и не столь старые, чтобы вспоминать.
В своем страхе перед поиском и воспоминанием они сторонятся всех наслаждений, дабы не пренебречь духом и не оскорбить его,
Но даже их воздержание приносит им наслаждение.
Так и они находят сокровища, хотя дрожащими руками ищут в земле коренья,
Но скажите мне, кто может оскорбить дух?
Разве оскорбит соловей тишину ночи или светляк – звезды?
Разве ваше пламя и ваш дым отяготят ветер?
Или вы думаете, что дух – это тихая заводь, которую можно всколыхнуть посохом?
Часто, отказывая себе в наслаждении, вы лишь прячете желание в тайники своего естества.
Быть может, то, что упущено сегодня, ждет завтрашнего дня?
Даже ваше тело знает, что ему завещано, знает, в чем оно нуждается по праву, и его не обманешь.
А тело ваше есть арфа вашей души,
И вы вольны извлечь из нее нежную музыку или нестройные звуки.
И сейчас вы вопрошаете в своем сердце: «Как различить нам, что есть благо в наслаждении и что не есть благо?»
Пойдите в свои сады и поля, и вы узна́ете, что для пчелы собирать нектар с цветка – наслаждение,
Но и для цветка наслаждение давать нектар пчеле,
Ибо для пчелы цветок – источник жизни,
А для цветка пчела – вестник любви.
И для обоих, пчелы и цветка, приносить и получать наслаждение есть и потребность, и восторг.
Будьте же, люди Орфалеса, в своих наслаждениях подобны цветам и пчелам!
ПРОСИЛ поэт:
– Скажи нам о Красоте.
И сказал Пророк:
– Где вы будете искать красоту и как ее найдете, если не она сама станет для вас и путем, и проводником?
И как вам говорить о ней, если не она будет ткачом вашей речи?
«Красота ласкова и нежна, – говорят огорченные и обиженные. – Как молодая мать, чуть смущаясь своей славы, ступает она среди нас».
«Нет, красота грозна и могущественна, – говорят пылкие. – Как буря, сотрясает она землю и небо».
Говорят усталые и утомленные: «Красота подобна нежному шепоту. Она говорит в нашем духе. Ее голос отступает перед нашим молчанием, как слабый свет, что дрожит в страхе перед тенью».
Беспокойные же говорят: «Мы слышали, как она кричала в горах. И вместе с ее криками раздавался топот копыт, хлопанье крыльев и львиный рык».
Ночью говорят городские стражники: «Красота взойдет с зарею на востоке».
В полдень говорят труженики и путники: «Мы видели, как она склонилась над землей из закатных окон».
Зимой говорят занесенные снегом: «Она придет с весной, шагая по холмам».
А в летний зной говорят жнецы: «Мы видели, как она пляшет с осенними листьями, видели хлопья снега в ее волосах».
Все это говорили вы о красоте.
На деле же говорили вы не о ней, а лишь о своих неутоленных потребностях,
Но красота – не потребность, а восторг.
Это не жаждущие уста и не пустая протянутая рука,
Но пламенное сердце и очарованная душа.
Это не образ, что вам хотелось бы видеть, и не песня, что вам хотелось бы слышать,
Но образ, который вы видите, даже если сомкнете глаза, и песня, которую вы слышите, даже если закроете уши.
Это не смола в складках морщинистой коры и не крыло, сросшееся с когтем,
Но вечноцветущий сад и сонм вечнолетящих ангелов.
Люди Орфалеса, красота – это жизнь, снимающая покров со своего святого лика,
Но жизнь – это вы, и покров – тоже вы.
Красота – это вечность, глядящаяся в зеркало,
Но вечность – это вы, и зеркало – тоже вы.
ПРОСИЛ старый жрец:
– Скажи нам о Религии.
И сказал Пророк:
– Говорил ли я сегодня о чем-то другом?
Разве не религия – все дела и помыслы,
А также то, что не есть дело и помысел, но радость и изумление, вечно возникающее в душе, даже когда руки обтесывают камень или трудятся за ткацким станом?
Кто может отделить свою веру от поступков или свои убеждения от занятий?
Кто может простереть свое время перед собой, говоря: «Это для Бога, а это для меня; это для моей души, а это – для тела?»
Все ваши часы суть крылья, своими взмахами рассекающие пространство.
Лучше бы наг был тот, кто облачается в свою мораль как в лучшие одежды!
Ветер и солнце не причинят вреда его коже.
И тот, кто в своем поведении следует этике, заточает свою певчую птицу в клетку.
Самая свободная песня не пройдет сквозь железные прутья и проволоку.
И тот, для кого благочестие есть окно, которое отворяют и затворяют, еще не бывал в доме своей души, чьи окна – от зари до зари.
Ваша каждодневная жизнь – ваш храм и ваша религия.
Когда бы вы ни вошли в него, берите все свое с собой.
Берите плуг и горн, молот и лютню,
Те вещи, что вы сделали по необходимости или в удовольствие,
Ибо в мечтаниях вы не можете ни подняться выше своих успехов, ни пасть ниже своих неудач.
И берите с собою всех людей,
Ибо, поклоняясь, вы не можете ни взмыть выше их надежд, ни опуститься ниже их отчаяния.
И если бы вы познали Бога, вам не пришлось бы разгадывать загадки.
Посмотрите вокруг, и вы увидите, как Он играет с вашими детьми.
Посмотрите в пространство, и вы увидите, как Он ступает по облакам, простирает руки-молнии и нисходит дождем.
Вы увидите, как Он улыбается в цветах, поднимается и машет рукою в древесной листве.
ПОТОМ заговорила Альмитра:
– Теперь скажи нам о Смерти.
И сказал Пророк:
– Вам хочется узнать тайну смерти. Но где вы найдете ее, как не в сердце жизни?
Сова, чьи глаза завязала ночь, не может снять покров с таинства света.
Если вы истинно хотите узреть дух смерти, распахните свое сердце перед плотью жизни,
Ибо жизнь и смерть едины, как едины река и море.
В глубине ваших надежд и желаний лежит молчаливое знание запредельного,
И, как семена, спящие под снегом, ваше сердце видит сны о весне.
Верьте снам, ибо в них сокрыты врата в вечность.
Ваш страх перед смертью – лишь трепет пастуха, стоящего перед царем, который вскоре возложит на него руку в знак милости.
Разве под трепетом пастуха не таится радость от того, что он будет отмечен царем?
Но разве не трепет беспокоит его всего более?
Ибо что значит умереть, как не встать нагим на ветру и растаять на солнце?
И что значит перестать дышать, как не освободить дыхание от его беспокойных приливов и отливов, чтобы оно могло подняться, расшириться и безвозбранно искать Бога?
Лишь тогда вы будете петь по-настоящему, когда изопьете из реки молчания,
И начнете восхождение, лишь когда достигнете вершины.
И лишь тогда вы исполните свой подлинный танец, когда земля потребует к себе вашу плоть.
И ВОТ настал вечер.
И сказала Альмитра, прорицательница:
– Да будет благословен этот день, это место и дух твой, что говорил нам.
И сказал Пророк:
– Разве это я говорил? Не я ли был и слушающим?
Потом он спустился по ступеням храма, и весь народ последовал за ним. Он дошел до своего корабля и встал на палубе.
И возвысив свой голос, он обратился к народу:
– Люди Орфалеса, ветер велит мне покинуть вас.
И хоть я не так спешу, как ветер, все же я должен идти.
Мы, путники, вечно ищущие пустынных дорог, никогда не начинаем день там, где закончили предыдущий; и восход солнца никогда не застает нас там, где нас покинул закат.
Мы в пути даже тогда, когда земля спит.
Мы семена живучего растения, и, как только мы достигаем зрелости и сердца наши переполняются, ветер подхватывает нас и рассеивает.
Коротки были мои дни среди вас, но еще короче слова, что я сказал,
Но если мой голос затихнет у вас в ушах и моя любовь изгладится из вашей памяти, я приду вновь,
И с сердцем, более полным, и устами, более воздающими духу, буду я говорить.
Да, я вернусь с приливом,
И хотя смерть может скрыть меня и большая тишина может объять меня, все же я вновь буду искать вашего понимания.
И не вотще буду я искать.
Если что-нибудь из того, что я сказал, есть истина, то эта истина откроется более звонким голосом и словами, более созвучными вашим мыслям.
Я ухожу с ветром, люди Орфалеса, но я не кану в пустоту;
Если в этот день не суждено сбыться вашим желаниям и моей любви, то пусть он останется обещанием, пока не наступит другой день.
Меняются желания человека, но не его любовь, и он неизменно жаждет, чтобы любовь утолила его желания.
Потому знайте, что я вернусь из большего безмолвия.
Туман, что тает на рассвете и оставляет лишь росу в полях, поднимется, соберется в облако и упадет дождем.
И я был подобен туману.
В ночной тишине бродил я по вашим улицам, и дух мой входил в ваши дома,
Биение вашего сердца было в моем сердце, и ваше дыхание – на моем лице, и я знал всех вас.
Да, я знал вашу радость и вашу боль, и, когда вы спали, ваши сны были моими снами.
Часто я был среди вас озером среди гор.
Во мне отражались ваши вершины, и пологие склоны, и даже проходящие стада ваших мыслей и желаний.
В мою тишину ручьями сбегал смех ваших детей и реками – страсть ваших юношей.
И достигнув моей глубины, ручьи и реки все же не переставали петь.
Но нечто более сладостное, чем смех, и более великое, чем страсть, пришло ко мне.
То было беспредельное в вас:
Великан, в котором все вы – лишь клетки и мускулы;
Тот, в песне которого ваше пение – всего лишь беззвучный трепет.
Именно в этом великане вы велики.
И глядя на него, я увидел и полюбил вас,
Ибо каких далей, которых нет в этой великой сфере, может достичь любовь?
Какие видения, надежды и помыслы может вызвать этот полет?
Этот великан в вас подобен исполинскому дубу, усыпанному яблоневыми цветами.
Его сила связывает вас с землей, его аромат поднимает вас в пространство, и в его несокрушимости вы бессмертны.
Вам говорили, что, как цепь, вы слабы, как ваше слабейшее звено,
Но это лишь половина правды. Вы и крепки, как ваше крепчайшее звено.
Оценивать вас по самому малому из ваших дел – значит измерять силу океана по хрупкости его пены.
Судить о вас по вашим неудачам – значит возлагать вину на времена года за их непостоянство.
Да, вы подобны океану, и, хотя севшие на мель корабли ждут прилива у ваших берегов, вы, как океан, не можете торопить свои приливы.
Еще вы подобны временам года.
И хотя зимой своей вы отрицаете свою весну,
Весна, покоясь в вас, улыбается в дремоте и не таит обиды.
Не думайте, что я сказал это, чтобы вы говорили друг другу: «Он воздал нам хвалу. Он видел в нас лишь доброе».
Я лишь говорю словами известное вам самим в мыслях,
Но что есть знание, облеченное в слово, как не тень бессловесного знания?
Ваши мысли и мои слова – волны, расходящиеся от запечатанной памяти, что хранит наши минувшие дни,
И те давние дни, когда земля не знала ни нас, ни саму себя,
И те ночи, когда земля пребывала в смятении.
Мудрые люди приходили дать вам от своей мудрости. Я пришел взять от вашей мудрости.
И вот я нашел большее, чем мудрость.
Это пылающий дух в вас, все более распаляющийся,
Пока вы, не замечая его возрастания, сетуете на угасание ваших дней.
Это жизнь, ищущая жизни в телах, которые страшатся могилы.
Здесь нет могил.
Эти горы и равнины – колыбель и ступени.
Всякий раз, как вы проходите мимо поля, где покоятся ваши предки, вглядитесь – и вы увидите самих себя и детей ваших, пляшущих, взявшись за руки.
Истинно, часто вы веселитесь, не ведая того.
Другие приходили к вам; за их золотые обещания, ставшие вашей верой, вы дали им лишь богатство, власть и славу.
Я дал вам меньше, чем обещание, но вы были куда великодушнее ко мне.
Вы дали мне более сильную жажду жизни.
Воистину нет большего дара для человека, чем тот, что превращает все его цели в запекшиеся губы, а всю жизнь – в неиссякающий родник.
И в том моя честь и награда, что, когда бы я ни пришел к роднику напиться, я вижу, что живая вода сама жаждет;
И она пьет меня, пока я пью ее.
Иные из вас считали, что я горд и слишком робок, чтобы принимать дары.
Да, я слишком горд, чтобы принимать плату, но не дары.
И хотя я кормился лесными ягодами среди холмов, когда вы могли усадить меня за стол,
И спал в галерее храма, когда вы с радостью приютили бы меня,
Все же разве не ваша нежная забота о моих днях и ночах делала еду сладкой для моих уст и окутывала мой сон видениями?
Более всего благословляю вас вот за что:
Вы даете много и даже не ведаете того.
Истинно, доброта, которая глядится в зеркало, обращается в камень.
И доброе дело, которое упивается собой, порождает проклятие.
Некоторые из вас называли меня нелюдимом, опьяненным собственным одиночеством.
И вы говорили: «Он держит совет с лесными деревьями, но не с людьми. Одиноко сидит он на вершинах холмов и смотрит на наш город».
Верно то, что я взбирался на холмы и бродил в отдалении.
Как еще было мне увидеть вас, если не с высоты и не издалека?
Как можно быть воистину близко, не будучи далеко?
А другие из вас звали меня, но безмолвно и говорили:
«Незнакомец, возлюбивший недоступные выси, почему ты живешь среди вершин, где орлы вьют гнезда?
Почему ищешь ты недосягаемого? Какие бури хотел бы ты поймать в свои сети и за какими призрачными птицами охотишься в небе?
Приди и будь одним из нас. Спустись, насыть свой голод нашим хлебом и утоли жажду нашим вином».
В одиночестве своих душ говорили они эти слова;
Однако, будь их одиночество глубже, они бы знали, что я искал лишь тайну вашей радости и боли и охотился лишь на ту часть вашей сущности, что странствует в небесах.
Но охотник был и добычей,
Ибо многие стрелы покинули мой лук лишь затем, чтобы вонзиться в мою грудь.
И кто летал, тот и ползал,
Ибо, когда я расправлял свои крылья под солнцем, их тень на земле была черепахой.
И я, верующий, предавался сомнению,
Ибо часто я влагал перст в свою рану, чтобы крепче поверить в вас и лучше узнать вас.
И вот с этой верой и знанием я говорю:
Вы не заточены в свои тела, и вас не удержат дома и поля.
Все, что есть вы, обитает над горами и странствует с ветром.
Это не тварь, что выползает на солнце погреться или роет ходы во тьме, чтобы укрыться от опасности,
Но нечто свободное, дух, который объемлет землю и движется в эфире.
Если эти слова туманны, не пытайтесь прояснить их.
Смутно и туманно начало всех вещей, но не конец их,
И я буду рад, если вы будете помнить меня как начало.
Жизнь и все живое зарождается в тумане, а не в кристалле.
И кто знает, может, кристалл – это разложившийся туман?
Мне хочется, чтобы, вспоминая обо мне, вы помнили:
То, что кажется в вас самым слабым и смутным, – самое сильное и ясное.
Не ваше ли дыхание воздвигло ваши кости и укрепило их?
И не сон ли, которого никто из вас не помнит, построил ваш город и придал облик всему, что в нем есть?
Если бы вы только могли видеть приливы того дыхания, вы перестали бы видеть все другое.
И если б вы могли слышать шепот того сна, то не смогли бы слышать иные звуки.
Но вы не видите и не слышите, и это хорошо.
Пелену, что застилает ваши глаза, поднимут руки, которые ее соткали, и глину, что закрывает ваши уши, вынут пальцы, которые ее замешивали.
И тогда вы увидите,
И тогда вы услышите,
Но не будете жалеть о том, что познали слепоту, и раскаиваться в том, что были глухи,
Ибо в тот день узна́ете сокровенные цели всех вещей
И благословите тьму, как благословляли свет.
Сказав это, он посмотрел вокруг и увидел, что кормчий стоит у руля и смотрит то на поднятые паруса, то вдаль.
И он сказал:
– Терпелив, очень терпелив капитан моего корабля.
Веет ветер и неспокойны паруса;
Даже сам руль просит дать ему направление;
Но спокойно ждет капитан, когда я умолкну.
И моряки, которые слышали хор великого моря, терпеливо слушали меня.
Теперь им не нужно больше ждать.
Я готов.
Ручей достиг моря, и вновь великая мать прижимает своего сына к груди.
Прощайте, люди Орфалеса!
Этот день подошел к концу.
Он закрывается перед нами, как водяная лилия перед своим завтрашним днем.
То, что нам было дано здесь, мы сохраним,
А если этого будет мало, мы снова соберемся вместе и вместе протянем руки к дающему.
Не забывайте, что я вернусь к вам.
Еще мгновение, и моя страсть соберет песок и пену для другого тела.
Еще мгновение, минута покоя на ветру, и другая женщина родит меня.
Прощайте вы все и юность моя, проведенная с вами.
Лишь вчера мы встретились во сне.
Вы пели мне в моем одиночестве, и из ваших страстных стремлений построил я башню в небе,
Но вот сон окончен и минула заря.
Полдень над нами. Мы пробудились, и пора нам расставаться.
Если мы еще встретимся в сумерках памяти, то вновь заговорим, и вы споете мне более проникновенную песнь.
И если в другом сне встретятся наши руки, мы построим другую башню в небе.
Сказав так, он дал знак матросам; те тотчас подняли якорь, отдали концы и отплыли на восток.
Как из единого сердца, крик вырвался у народа, и поднялся в сумрак, и разнесся над морем, словно могучий глас трубы.
Лишь Альмитра молчала, провожая взглядом корабль, пока он не исчез в тумане.
И когда народ разошелся, она все еще одиноко стояла на молу, вспоминая в своем сердце его слова:
«Еще мгновение, минута покоя на ветру, и другая женщина родит меня».
Водопад
А теперь я говорю вам:
Возлюбленные, не ищите нас больше,
Ибо у нас нет ни хижины, ни беседки,
И не ищите нашего имени,
Ибо оно не записано ни в одной книге
И не начертано ни на одном рисунке.
Мы пришли как туман.
Мы исчезли как облако,
Туман без росы,
Облако без дождя.
А теперь, если бы вы действительно знали то, что мы уже знаем,
Вам бы пришлось пройти дорогу к смерти,
Как прошли ее мы.
Слишком долго скитался я по чужбине
И слишком далеко заходил с сыновьями и дочерями чужих племен.
Твой свет открыл мои обращенные внутрь глаза,
Мой туман возвратил меня обратно,
А эта завеса сделала все прекрасным.
Моя мечта искала снов, в которых нет ничего, кроме насмешки.
Голод срывал плод,
Жажда наполняла чашу.
А теперь я возвращаюсь к тебе: не завоеватель, но и не проигравший.
Просто человек, который стал чужестранцем из-за собственной покорности,
Стал мудрее благодаря собственной молодости,
Стал верующим, раздавив свою веру.
О сердце моего древнего рода,
Я вернулся к тебе!
А теперь давайте споем о ее красоте.
О красоте той, что умерла и никогда не вернется.
Она нежно смотрела на этот день,
И ночь отвечала ей взаимностью.
И она была так прекрасна,
Завернутая в льняные пелены́,
И ее, как и всех покойников, отнесли в гробу
К церкви с высоким шпилем,
А от церкви отнесли на старое кладбище.
И люди следовали за ее телом.
И я был последним, кто шел за ним.
Но никто не знал, что мертвых здесь двое,
Один в гробу, а другой идет вслед за гробом.
А теперь давайте споем о ее красоте,
О красоте той, что умерла
И больше никогда не вернется.
С хлебом и вином
Я поднялся на холм
И съел свою лепешку,
И чашу свою испил.
Затем я задремал,
Заснул на солнцепеке,
И вот, пока я спал,
Жаворонок милый
Спустился, чтобы съесть
Крошек от лепешки;
Спустился, чтобы выпить
Капель изо рта.
А дальше он взлетел
В воздух,
Трепетали крылья,
Пока он песню пел.
Так разбудил мне сердце
И раскрыл глаза.
Вот бы, я сказал,
Он съел
Весь этот хлеб
Из моей руки
И все это вино
Выпил из моего сердца.
Чтобы все, что было
В руке и сердце,
Взлетело и запело!
Как жаль,
Что мы засыпаем так рано;
Как жаль,
Что мы засыпаем
Прежде, чем наша песня
Наберет высоту,
И прежде, чем наша рука
Унаследует глубину.
Я взял тебя в дом моей матери и любил тебя. В комнате, где она родила меня, я целовал и ласкал тебя. Фамильными драгоценностями моей матери я украсил твою голову и грудь, а сотканной из любви одеждой я прикрыл твое тело.
Я отвез тебя в дом моей матери и перед серебряным зеркалом, которое отражало ее тысячу нежных ликов, я возвел тебя на трон и заставил сидеть и улыбаться собственной молодости. Я отвез тебя в дом моей матери и любил тебя. Я любил тебя отцовской любовью, хотя мы были ровесниками. И я любил тебя братской любовью, как будто мы пили жизнь из одной и той же груди.
В полночь я был твоим мужем; в глухой предрассветный час я был твоим младенцем.
Я взял тебя в дом моей матери и любил тебя. Но когда я оставил тебя на один день и одну ночь и ушел, чтобы победить врага твоего отца и стереть его с лица земли, выгнав из дома твоих предков, ты полюбила раба.
Из окна моей матери, рукой, украшенной драгоценностями моей матери, ты поманила к себе раба моей матери, и в ее священной постели ты отдалась ему.
О кобра! О волчица! Это твоя проклятая мать, одетая в твою молодую плоть, пришла в дом моей матери.
Я привез ее в дом моей матери и полюбил ее. В комнате, где мать родила меня, я целовал и утешал ее. Фамильными драгоценностями моей матери я украсил ее голову и грудь, а сотканной из любви одеждой я прикрыл ее тело.
Я отвел ее в дом моей матери, и перед серебряным зеркалом…
Ты говоришь, что я – духовный;
Это правда, ибо я земной.
Ты говоришь, что я знаю Бога;
Это правда, ибо я знаю людей.
Ты бы помазал и короновал меня,
И я буду помазан и коронован,
Ибо я прокаженный и нищий стою у дверей.
Ты бы поднял меня выше моих снов,
Я бы покорился, ибо, когда я сплю и вижу сны,
Я сплю у твоих ног;
Впереди рассвет расцвел навсегда,
Именно там я найду свою душу.
Виноград – драгоценный камень.
Его листья – драгоценные камни.
Это аромат янтаря.
Вкус – желание, налитое в чашку.
Если влюбленный выпьет,
Он будет вне себя от восторга
И сочтет это своей любовью,
Текущей
Ручейком из губ прямо в сердце.
О, эта тишина моей души!
Это было тогда, когда моя душа неслась по ветру;
Это молчание, которое было вождём и хранителем.
Но когда моя душа спустилась
И построила дом из земли и росы,
Она пристально посмотрела на него, и наступила тишина,
Ближайшая соседка,
А порой и постоянная гостья.
Спящая, она спит вместе с моей душой;
Поднимается, когда она встает;
Гуляет с ней по полям
И отдыхает рядом во время прилива.
От нее нет спасения даже во сне,
И при свете дня нет одинокой тропинки.
Когда моя душа говорит, молчание липнет между ее языком и губами.
Когда она поет,
Тишина – это ее голос,
Высокий и низкий.
А когда она проживет целый день
И раскроет свою красоту,
Молчание, повелитель разоблачений,
Будет скрывать под покрывалом
Даже ее собственный секрет,
Как будто она была обвинением,
А молчание назначило ее хранителем.
Как часто она умоляла его об одиночестве,
Чтобы заполнить все уголки Земли
Своими рассказами!
И все же в самом начале она летела на нем,
А не на своих крыльях.
А сейчас молчание управляет сокрытым
По ее воле.
Но мое молчание – это песня,
И я рад его голоду.
И я не знаю никакой жажды,
Ибо только трезвые видят
Это опьяняющее прикосновение Бога.
Я скорблю,
Но в моем страдании – свадебный пир.
Я чужестранец в чужой стране,
Но когда я поднимаю голову и смотрю наверх,
Я вижу свой народ.
И когда я срываю свою одежду,
Я нахожу под ней тело.
И хотя я иду, одинокий и бессловесный,
Улицами чужого города,
Я – марширующий полк,
Кричащий слова победы.
Я часто оплакивал свое горе,
Но чаще всего я слишком гордился этим горем,
Чтобы претворить его в радость.
И я плакал,
Когда на моих губах играла улыбка из слез.
Однажды я посмотрел на свое тело в зеркале,
И я не увидел ничего, кроме духа,
Ограниченного и бескрылого.
И однажды я прислушался
К своим желаниям, беседовавшим друг с другом,
И их речь была подобна далеким огням, освещенным ночью
Рассеянным рассветом.
И я часто тосковал по своей возлюбленной,
Когда моя возлюбленная лежала рядом со мной.
И я часто стремился к власти,
Когда это была всего лишь сверкающая вещь,
Плачущая в моей руке.
Теперь я знаю,
Что здесь, внутри меня, есть мой собственный создатель,
Именно он строитель моих дорог и мостов.
А здесь, на моей кровати,
Лежат мои жизнь, смерть и вечность.
И они лежат в тишине.
Сейчас уже рассвело.
И я говорю своей душе: «Ответь мне:
Что сделает время с твоим голодом, жаждой, тоской,
А особенно с твоим молчанием?»
И она сказала: «Взгляни на мое лицо.
Я и есть время.
Если бы вас не было в жизни,
Вы бы не думали о смерти.
А если бы вы не жаждали трона,
Вы бы не искали свою могилу».
Откуда ты, Невеста глубоких снов?
Иди отсюда неспешно, Невеста моих сновидений,
Ибо я изнурен от движенья
И не могу следовать за тобой.
Иди быстрее, быстрее, Невеста моих сновидений,
Зелёных долин и высоких холмов
Я боялся ещё вчера,
Теперь же я буду карабкаться вверх.
Иди быстрее, быстрее. Я иду следом.
Мой дух готов, и я побегу вперёд.
Лети, Невеста моих сновидений,
Ибо на плечах моих расправляются крылья.
Я обнимаю пламя, что могло меня сжечь,
Ибо я хочу быть охвачен пламенем;
И сейчас я буду купаться только во время прилива.
Осенью своих лет
Я увидел тебя в тумане.
Но сейчас наступила весна, Невеста моих сновидений.
Беги быстро, лети высоко.
Я иду за тобою.
Позволь мне остаться с любовью,
Приближаясь к закату.
Позволь мне остаться с любовью,
Пока ты лелеешь свою надежду,
Я погибаю на дорогах снов.
А сейчас позволь мне внимать
Песне, которую ты не услышишь —
Ты не услышишь.
Твои песни звучат только светлым днем,
Мой хор поет лишь глубокой ночью.
Позволь мне остаться с любовью,
Ибо кто знает,
Когда ночь бросит мне вызов,
И есть ли кто-либо здесь, кроме любви,
Кто разделит вместе со мною ночь?
Позволь мне остаться с этой древней болью.
Мой врач живет за пределами неба,
А мое лекарство сделано из эфира.
Прощай!
Ты увидел меня стоящим на берегу реки,
Адонис, человек с лирой и песней.
Твои глаза были полны слез, а уши пьяны
От песни, и душа внутри тебя танцевала от счастья.
Тогда ты молча сказал: «Этот человек будет моим любовником. В его сердце я найду башню, чтобы вместить все мои мысли; из его сложенных чашей рук я сделаю емкость для вина моих зрелых лет, и я буду уверен в его силе; и я не буду [голодать] и не узнаю жажды в его плодоносящем саду».
И ты приблизился ко мне, с отраженным сиянием света твоих юных лет, с губами, дрожащими в экстазе, неуверенный в себе, ты заговорил со мной и сказал:
«Из всех мужчин, что стоят на моём берегу, я люблю только тебя, и твое лицо снится мне в тайных снах, и твою песню я слышу, когда пою своему Богу.
И если ты положишь руку на моё тело, я обрадуюсь солнцу и, сладко молясь, пойду за тобой».
И я поверил твоим словам, потому что тоже устал от одиночества, и голоса во мне жаждали быть услышанными, и тайные сокровища во мне искали твои знания.
И ты радовался радостью апреля, и плакал от счастья. И я держал твое лицо в своих руках и пристально смотрел в твои глаза, как мой древний брат в Ниневии пристально смотрел в свой кристалл.
Когда наступила ночь, ты привел меня в свой дом, и я, как ребенок, который не знал ничего, кроме своих священных нужд, сел за твой стол, ел твой хлеб и пил твое вино.
А потом я заснул, голый, невинный и безоружный.
И когда я лежал, обнимая свои сны, некое существо, наполовину женщина – наполовину зверь, вышло, подобно черному облаку, из твоего тела и стало душить меня.
И когда я боролся с ней, я увидел её лицо, И оно было твоим.
А потом я проснулся с криком и увидел, что ты спишь
С улыбкой на губах, а на твоих закрытых глазах вуаль
Безмятежности.
На земле, вечно зеленой и белой, в страстной жажде
Ты охотился за мной в небе,
И теперь, проснувшись, я знаю, что это была твоя любовь, ищущая любви.
И все же во сне я не здесь, не с тобой,
И я вижу только то, другое лицо.
Прости.
Позволь мне упасть в обморок и заснуть, ибо я утоплен / опьянен (орошен) любовью.
Дай мне отдохнуть, ибо любовь питала меня день и ночь.
Зажги свечи, воскури благовония возле кровати;
Осыпь меня лепестками нарцисса и розы;
Услади мои волосы мускусной пудрой;
Благовонным маслом умасти мне ноги;
Посмотри мне в глаза, сын моей матери.
И увидь, что рука смерти пишет на моем лбу.
Жизнь позволила
Дремоте рассветов
Окутать меня своим мраком,
Закрыть мне глаза,
Переполненные, насыщенные видениями этой жизни.
Ибо мои глаза, насытившись этим зрелищем, едва не лишились чувств.
Лира звучит
Теперь уже даже без рук,
Что дергают струны.
Пусть ее золотые аккорды поют мне и спят вместе со мной.
Пусть флейты и трубы выдыхают туман, чтобы окутать мое сердце,
Что бежит к своему покою.
Пой песни земли Рахови, откуда приходят небесные мелодии,
И делай из их значений
Ложе моим онемевшим чувствам.
Посмотрите мне в глаза и узрите лучи надежды.
Осушите ваши слезы, спутники моей юности.
Поднимите ваши головы, как цветы на рассвете,
И узрите смерть моей невесты,
Столб света, стоящий
Между моей кроватью и безразмерным мраком.
Задержите дыхание на мгновение и услышьте ее шелковистые крылья.
Вы пришли проститься, о дети моей матери.
Поцелуй меня в лоб с улыбкой – поцелуй мои губы ресницами – поцелуй мои веки губами,
Приведи детей поближе к кровати.
Пальцами из роз пусть они гладят мое горло.
Приведи сюда стариков, чтобы благословили мой лоб своими высохшими руками,
Позови дочерей лугов и полей, чтобы они увидели,
Как тень неведомого проходит между моими бровями, и уловили в моем последнем вздохе эхо бесконечности.
Вот я достиг вершины горы, и дух, который есть я, взмыл в небеса свободы.
Я очень далеко, о сыны Матери Земли!
Туман окутывает склоны холмов
Склоны холмов окутаны туманом
Туман окутал склоны холмов
Долины и поля утонули в море молчания.
Луга, утесы и косогоры – все это растворяется от
Прикосновения отпечатка моего полета.
Мерцают море, леса и пустыни
Едва различимо там, за рекой душ,
Белые, как весенние облака, желтые, как солнечный свет, и красные, как вуаль заката, множество белых, солнечно-красных сияющих мерцающих душ.
Песни океанов безмолвно бьются о тишину подо мной.
Воздух за окном и тишина, о которую разбиваются песни Океана.
И я не слышу ничего, кроме гимна вечности.
Это вечный голос неизвестного.
Я опередил крики людей.
Голос, который я слышу, – это гимн вечности, вечной неопределенности.
Сними льняной саван – положи меня в лилии,
Из гроба цвета слоновой кости подними меня на подушки из флердоранжа.
Не плачьте, юноши, но пойте о своей юности и радости.
Пойте, о девы полей и виноградников,
Песню винограда и пшеничных снопов.
Никаких вздохов на моей груди, кроме сердец, что рисует на мне любовь.
Успокойся, сердце мое, ибо пространство тебя не слышит,
Ибо воздух, отяжелевший от скорби, не может вынести твои песни.
Успокойся, сердце мое, ибо призраки ночи невнимательны к шепоту твоей тайны,
И воинство тьмы не остановится из-за твоих снов.
Успокойся, сердце мое, до рассвета,
Ибо тот, кто терпеливо ждет рассвета, встретит рассвет,
И тот, кто любит свет, будет любим светом.
Успокойся, сердце мое, и выслушай, что я тебе скажу.
Во сне я видел дрозда, поющего над жерлом пробудившегося вулкана;
И еще я видел лилию, поднявшую голову над снегом,
И я видел, как обнаженная гурия танцевала на кладбище.
И я видел, как младенец швырялся черепами, смеясь громко.
Все это я видел в своих снах, и не проснулся.
И я огляделся вокруг и увидел разъяренный вулкан,
Но я не услышал порхающего дрозда.
И я увидел, как снег упал на долины и горы,
Скрывая своим белым саваном молчаливую лилию.
И я увидел ряд за рядом могилы, перед лицом тишины веков.
Но ни один человек не танцевал и не молился на могиле.
И я увидел кучу черепов, но никто не улыбался там, кроме ветра.
Проснувшись, я увидел печаль и горе,
Но куда же, куда же делись радости сна?
Куда делся свет сна и как исчез его образ?
Успокойся, сердце мое, и слушай мои слова.
Вчера моя душа была крепким старым деревом,
Корни которого проникли глубоко в землю,
Ветви которого протянулись в вечность.
И моя душа расцвела весной и принесла плоды летом.
А потом, когда наступила осень, я собрал все плоды на серебряные подносы и расставил их на перекрестках,
А прохожие брали их, ели и шли своим путем.
А когда прошла осень и ее ликование превращалось в горе,
Я взглянул и увидел на своем подносе только лишь один плод, оставленный для меня.
И я взял его и съел, и нашел его горьким, как алоэ, и кислым, как незрелый виноград.
Тогда я сказал себе: «Горе мне, ибо я положил в уста моих друзей проклятие и враждебность в их чрево».
Что же тогда, душа моя, ты сделала с этой сладостью, которую твои корни впитали из недр земли?
И с тем ладаном, что от лучей солнца испили твои ветви?
Так, я выкорчевал крепкое, старое дерево своей души;
Я вырвал его корни из почвы, где оно росло и процветало,
Я разлучил его с прошлым и разобрал на части память о тысяче весен и тысяче зим,
И я посадил древо своей души в другом месте.
Я посадил его в поле далеко от тропы времени,
И всю ночь я буду бодрствовать под ним, повторяя:
«То, что мы просыпаемся вместе, приближает нас к звездам».
И я поливал его своими слезами и кровью, говоря: «В крови есть благоухание, а в слезах есть сладость».
И когда снова пришла весна, моя душа расцвела еще больше, и летом она приносила плоды.
А когда наступила осень, я собрал мои спелые плоды, положил их на подносы с золотом и расставил их на перекрестках,
И люди проходили мимо, но ни один из них не протянул руку, чтобы взять плоды.
И я взял один плод и съел, и нашел его сладким, как мед, сочным, как нектар, и ароматным, как дуновенье жасмина.
И я громко закричал и сказал: «Люди не хотят благословения в своих устах и не чувствуют правды в своем чреве, потому что благословение – это дочь слез, а правда – это сын любви».
Затем я сел в тени дерева моей одинокой души в чистом поле, вдали от тропы времени.
Успокойся, сердце мое, до рассвета.
Успокойся, ибо воздух наполнен запахом мертвых и не может принять сладости твоего дыхания.
Слушай, сердце мое, и услышь, что я говорю.
Вчера моя мысль была подобна кораблю, что качался на волнах,
Ветры бросали его туда и обратно.
Корабль моей мысли был пуст, и он спасся от семи судов, наполненных различными оттенками и цветами, похожими на лучи радуги.
И вот настал момент, когда я почувствовал, что устал, дрейфуя по поверхности воды, и я произнес:
«Я вернусь назад с пустым кораблем моей мысли в гавань того города, где я родился».
Итак, я начал раскрашивать борта своего корабля красками: желтой, как заходящее солнце, зеленой, как сердце весны, голубой, как самое сердце неба, красной, как жидкий пурпур;
И я набросал на парусах и руле моего корабля странные образы, которые притягивали глаз и разум.
И корабль моей мысли явил себя как видение пророка, плывущего меж двух бесконечностей – моря и неба.
И когда я вошел в гавань своего города,
Люди вышли мне навстречу с ликованием и восторгами, привели меня в город под звуки горнов и флейт.
Они сделали так, потому что снаружи корабль был красив и заманчив,
Но ни один из них не спросил, что я привез с собой на корабле из-за моря.
И никто не заметил, что я вернулся в гавань с пустым кораблем.
Тогда я тихо сказал себе: «Люди были обмануты семью судами, полными красок, которые обманули их зрение и сознание».
Через год после этого я сел на корабль своей мысли и снова моря бороздил.
Я приплыл на восточные острова, и собрал там мирру, ладан и золото, и принес их на мой корабль.
И я поплыл на северные острова и взял там черное дерево, слоновую кость, и рубины, и изумруды, и все драгоценные камни.
Я поплыл на юг и там нашел и собрал шелка, наряды, порфир.
И к западным островам я приплыл и унес оттуда сверкающие мечи и гордые копья, громаду оружия.
Борьба
Я наполнил корабль своей мысли сокровищами и чудесами земли, и вернулся в гавань своего города, и сказал:
«Теперь мои земляки действительно будут прославлять меня справедливо.
Они приведут меня в город под звуки песен и труб».
Но когда я добрался до берега, то никто не вышел мне навстречу.
Я вошел в мой город, и никто не повернулся и не посмотрел на меня;
А я стоял на рыночной площади и рассказывал народу, что я принес им плоды и чудеса земли,
А они только посмотрели на меня с насмешкой, засмеялись и отвернулись от меня.
Грустный, я вернулся в гавань, удивленный и опечаленный.
Но я едва разглядел свой корабль; я увидел то, что было на самом деле.
Я пренебрегал им в разгар своих путешествий и странствий.
Морские волны смыли краску с бортов моего корабля и обнажили его скелет,
Бури, ветра и жара стерли картины с его парусов, и они стали похожи на рваную серую одежду.
Я собрал все самые драгоценные вещи мира в гробу, который плыл по лику воды, и вернулся к моему народу.
Но мои люди изгнали меня, потому что их глаза не могли видеть ничего, кроме внешней мишуры.
И в тот же час я покинул корабль своей мысли, и пошел в город мертвых, и сел среди побелевших могил, размышляя об их тайнах.
Успокойся, сердце мое, до рассвета.
Успокойся, потому что буря во гневе смеется над шепотом твоего сокровенного существа;
И в пещерах долины не слышно звуков струн твоей арфы.
Успокойся, сердце мое, ибо тот, кто терпеливо ждет рассвета, будет заключен им в объятья.
А вот и рассвет, сердце мое, говори, если у тебя есть сила слова.
Вот идет дневная процессия, сердце мое.
Неужели тишина ночи оставила в твоей глубине песню для встречи рассвета?
Здесь, на окраине долины, порхают стаи голубей и дроздов.
Неужели благоговейный трепет ночи оставил в твоих крыльях достаточно силы, что ты можешь летать вместе с ними?
Смотри, пастухи уводят своих овец из ложбин.
Неужели ночные тени оставили тебе силы, чтобы последовать за ними на зеленое пастбище?
Смотри, юноши лениво бредут в сторону виноградников.
Разве ты не встанешь и не последуешь за ними?
Встань, сердце мое, встань и иди с ними.
Ночь ушла, и страхи ночи исчезли вместе с кошмаром.
Восстань, сердце мое, и возвысь свой голос в песне, ибо тот, кто не делится своей песней с рассветом, несомненно, есть дитя тьмы.
Сгорать, но не светить – это большая боль,
Но не гореть вообще – еще более сильная боль.
Иметь полное сердце и пустую руку – это настоящая боль, но иметь полную ладонь и не найти никого, кому это отдать, – это сильная боль.
Быть калекой у подножия горы желаний твоего сердца – это великая боль, но достичь вершины горы и обнаружить, что ты одинок, – вот что такое глубокая боль.
Знать песню своего духа, но не голос, чтобы спеть ее, – значит познать великую боль, но иметь и песню, и голос, но не найти никого, чтобы ее услышать, – это более сильная боль.
Однажды я стоял, как нищий, у ворот храма.
Ночь окутала все вокруг, а моя протянутая рука была все еще пуста.
В этот час, мой друг, я познал боль.
Но через семь лун после этого я уже стоял на паперти храма и рассказывал о весне в лесу,
Весне в девичьем сердце,
Весне как начале рода.
И никто меня не слушал.
Это была самая большая боль.
Благодарение Господу,
У нас нет никакого имущества,
И у нас нет хозяина.
У нас нет ни супруги, ни потомка, ни родственников.
Мы ходим по земле тенью,
Которую видят лишь те, в чьих глазах скрыта тень.
Мы смеемся над сегодняшней трагедией,
И мы оплакиваем свой смех.
И мы – это дух,
А вы говорите: «Как странно!»
Мы отвечаем: «Странны ваши тела!»
Прощайте!
Моя память слабеет, но я все еще помню некоторые вещи из вчерашнего дня.
Я помню тот час, когда упала Вавилонская башня. Я был тогда на берегу Евфрата, забрасывал в воду сеть, а вокруг меня воробьи щебетали на солнце.
Я помню, как умер Искандер Двурогий. У меня была ферма недалеко от его лагеря, и в ту же самую ночь моя корова родила божественного теленка.
И еще я помню вот что: в последний раз, когда меня побили камнями, девушка поднимала камень, чтобы бросить в меня, и под ним обнаружила золотую монету. Она подняла ее и убежала с криком: «Мама, мама, посмотри, что я нашла!»
И я помню, как пала Троя. Я сражался, как все троянцы.
Но в ту ночь, когда деревянного коня затащили в город, я был со своей возлюбленной в комнате моей матери, и у нас было две лиры.
И моя возлюбленная пела так, как никогда не пела прежде.
Бремя
Разница между мной и другим человеком заключается в следующем: я вижу в зеркале отражение своего собственного лица, а он – отражение своего ближнего.
Я занят сегодняшним днем, потому что понимаю Сегодня. Ибо я часто прихожу в дом Завтра, и из его окон Сегодня видно так же ясно, как Вчера.
Вон там, за этим серым туманом, живут люди, которые пытаются объяснить вчерашний день. Они и есть философы. И люди, которые пытаются собрать завтра. Они – моралисты. Но здесь, в одиночестве, на этих высотах, я занят сегодняшним днем.
Одна женщина сказала мне: «Я не выйду замуж, пока не сотворю и не сделаю их великолепными, своих нерожденных детей».
Я всегда сомневаюсь в том, что хочу выразить, когда нахожу себя слишком убедительным.
Разве не странно, что вы чаще вспоминаете человека, который с вами не согласен, чем того, кто с вами согласен?
Они напоили бы меня молоком человеческой доброты, и я им благодарен. Но, клянусь небом, они могли бы знать, что меня отняли от груди еще до моего рождения. Духовный человек, человек духа – это тот, кто пережил все физическое, внимательно слушал все песни тела, а затем сказал себе: «По правде говоря, я не вижу разницы между этой и другими песнями. На мой взгляд, одна долина такая же зеленая, как и другая, эта гора так же высока, как и вон та».
Истина, порожденная дискуссией, есть истина мертворожденная.
Возможно, преданность – это форма оскорбления союзника. Возможно, его противоположность – достойное уважение.
Сладость гораздо ближе к горечи, чем к испорченному.
Некоторые похвалы странно похожи на клевету.
Трус научил меня казаться храбрым. О, каким же я был трусом!
Жизнь нежно целует наши лица каждый рассвет и каждый вечер. Но жизнь имеет обыкновение смеяться над нашими поступками между рассветом и вечером.
Даже то, что вы называете законами повседневной жизни, подчиняется законам повседневной жизни.
Как похоже наше слово «вчера» на выражение «вечное прошлое» и как похоже наше слово «завтра» на выражение «во веки веков, аминь»!
Вот странный случай: все, что есть во мне добродетельного, не принесло мне ничего, кроме боли, а то, что во мне порочно, никогда не вредило мне. И все же я все еще тяну эту веревку добродетели, чтобы убедиться, к каким еще неприятностям приведет меня Дева этого чистого вервия.
Болезнь нации не в том, кто сеет семя, воздвигает камень на камень, ткет ткань, а в том, кто будет заниматься политикой и высокопарным красноречием.
Одинокий человек на чужбине может найти утешение в другом чужаке. Но тот, кто чужд мыслям и духу, не найдет утешения ни в одной стране.
Потенциальный философ подобен зеркалу, которое отражает, но не может видеть, и пещере, которая умножает эхо, но не может слышать раздающиеся в ней голоса.
Мой друг, никогда не забывай, что самая красноречивая строчка в стихотворении все еще живет либо в скромности, либо в гордом достоинстве сердца поэта.
В минуты слабости меня учили оригинальности разноцветные попугаи Южной Америки.
Ничто так не вызывает нашу любовь к живым, как наше сожаление о мертвых.
Я люблю детей, но не с усами и бородой; и я люблю стариков, но не в колыбелях.
Как далек я от людей, когда нахожусь среди них, и как близок я к ним, когда нахожусь вдали от них.
Свобода того, кто чрезмерно гордится своей свободой, – это форма рабства.
С верой мы можем сдвинуть горы. Так давайте сдвинем горы в наших душах и оставим те, что стоят на земле, в их безмятежном величии.
Даже если ты сделаешь свою спину мостом, я не перейду на ту сторону.
Очарование – это искусство говорить «да», не проявляя чрезмерного внимания, и говорить «нет», не хмурясь; это искусство простодушно заставлять другого человека говорить «да» или «нет».
Многие из наших благих намерений подобны кормлению птиц монетами. Некоторые из наших дурных намерений не настолько глупы.
Нет такой вещи, как истина, причиняющая боль. То, что причиняет боль, – всего лишь глупый факт, произнесенный неуместно.
Человек в своем лучшем проявлении – это желание, а не установленный порядок.
Если вы хотите понять другого человека, вы должны быть зеркалом, а не губкой.
Люди открывают свои двери еще до того, как я стучусь в них. Но та дверь, которую ищет мой дух, остается неоткрытой.
Я заблудился в сумерках и очень устал. Затем западное небо склонилось надо мной, тряся своими розовыми пальцами, и сказало: «Как ты мог сомневаться во мне, дитя мое?»
Ко мне подошел юноша и сказал: «Покажи мне дорогу!» И я ответил: «Моя душа вышла замуж за добродетель, и мы ничего не породили. Тогда я оставил добродетель и отдался бесстрашию и желаниям, так мы породили жизнь».
Один пророк однажды сказал мне: «Я так хочу играть в прятки с маленькими детьми. Но как я могу это сделать? Что подумают обо мне мои ученики?»
В своей жажде мы приходим к реке жизни и пьем глубоко, и мы радуемся этому. Но сладкая вода тоже жаждет, и она пьет нас, пока мы пьем ее.
Почему вы даете свечи слепым и считаете себя великодушными?
Мой друг, если бы не горький рассвет разлуки, мы не нашли бы среди наших дней ни одного прекрасного дня. Равнодушие – это мертвое «Я». Вот этими самыми руками я похоронил его.
Есть те, кто отдали бы вам все, в чем сами не нуждаются, и они считают это щедростью; и есть те, кто тратят себя на ваш день и жизнь вашего дня, и они считают это подарком, преподнесенным вам. Жаль и тех, и других!
Говоря о щедрых дарах, я хочу, чтобы люди давали мне то, в чем они нуждаются больше, чем я.
В том, чтобы отдавать, есть уловка, которая больше, чем подарок.
Я знаю, что буду двигаться вместе с ветром, когда я умру, и я знаю, что буду идти на запад, движимый волей. Прошу вас, не беспокойтесь, потому что я не возьму с собой ничего из ваших вещей.
Итак, братья мои, давайте иметь свою веру в жизни, а не брать ее из этой черной книги.
Когда нежность – это не цветок силы, она становится страхом увидеть свое отражение в зеркале.
Ваш страх перед тем, что они называют злом, – это всего лишь ваше сомнение (отсутствие веры) в том, что вы считаете добром.
Если бы вы действительно были милостивы, то снова и снова приглашали бы человека, который оскорбляет ваших слуг и засыпает с громким храпом на вашем столе.
В трактире жизни любопытные ищут талантливых, талантливые зависят от гения, а он редко платит за вино, да и зачем ему это?
Мудрость без красоты – как дом без крыши.
Некоторые мужчины полагают оскорбительным, если вы не считаете их достаточно серьезными, чтобы ненавидеть.
Воры, с которыми я жил, научили меня математике; после рукопожатия мне приходилось пересчитывать пальцы.
(
Как часто я обвинял себя в несовершенных преступлениях просто для того, чтобы другие чувствовали себя спокойно в моем присутствии.
Ребенок, играющий с черепом, красная роза, растущая на снегу, девушка, танцующая на могиле, и тигр, спящий в храме, – вот то, что мне мило!
Никто не бывает так беден, как тот, кто жаждет опыта. И никто не бывает так беспомощен, как тот, кто готов отдавать, но не находит никого, кто мог бы взять.
Нужда – мать маленьких открытий. Великие вещи – это дети экстаза.
Я знаю одну женщину, которая жила в холмах. У нее был муж, она родила пять дочерей и четырех сыновей. И когда ее муж умер, она похоронила его, все ее дети умерли, один за другим, и она похоронила их всех. Своими собственными руками она вырыла им могилы среди холмов и похоронила их сама. Никто, кроме меня, не знал, что она родила их, и никто не знает, что она похоронила их среди холмов.
«О да, я любил одну женщину. Теперь она мертва. Как часто я тер глаза, ослепленный ее красотой, не понимая, сплю я или бодрствую».
Здесь мы плодимся, в этих домишках. Но разве вы не знаете, что есть животные, которые отказываются размножаться в неволе?
Когда душа города устает от своего тела, она крадется в пустыню, откуда пришла, чтобы спокойно умереть. Я знал города с ушедшими душами.
Семь тысяч лет назад у подножия горы я увидел собаку, кусающую мертвого льва. Тогда я потерял уважение к живым и страх перед мертвыми.
Искусство – это либо память народа, либо ожидание его будущего.
Миллионы людей умерли за Христа. А исцелил он немногих.
Сколько людей вырыли себе могилы своими языками?
Дружба – это бесконечное чувство дарения радости.
Будьте совершенны в своем отрицании, и вы будете обладать всеми добродетелями, которые доступны человеку, но ни одной из моих.
Форма – это плод внутреннего стремления. Цвет – это отражение внешнего влияния.
Пророчество – это всего лишь предсказание о природе души.
Я найду одного идеального друга, прежде чем умру.
Один солдат сказал врачу: «Ты можешь стереть раны с моего лица, но кто удалит раны из моего сердца?»
Те, кто будут смеяться над вашей выгодой, какой бы она ни была, на самом деле смеются над своей потерей.
Единственный человек, который может сказать вам, что делать или чего не делать ни при каких обстоятельствах, – это человек, женатый на вашей бывшей жене. Внимайте ему и извлекайте пользу из его мудрости.
Усталость – это еще не усвоенное знание.
Небольшой успех укрепляет шеи маленьких душ и размягчает жизненные силы того, кто все еще растет перед ликом солнца.
Но для взрослых и закаленных – это всего лишь боль в животе, нуждающаяся в болеутоляющем.
В наши дни много говорят о сексе. Я не знаю, что
Человек открывает свою тайну другому человеку, который скрывает ту же самую тайну. Потом они оба об этом жалеют.
Ревность – это искалеченное воспоминание о недостижимом, но муки ревности могут превратиться в костыли, чтобы помочь калеке достичь цели.
Я не знаю, родитесь ли вы снова или нет, но я говорю вам: берегитесь, мой друг, берегитесь, прежде чем умрете.
Искушение имеет два голоса: один из них говорит: «Я повеление твоих предков», а другой восклицает: «Я лишь исполнение твоей собственной воли».
Стена не разделяет двух соседей. Расстояние никогда не бывает расстоянием между сердцем и сердцем.
Культ – это никогда не вера. Вознеси себя до Солнца или до своего собственного ада и избавься от культа.
Ищи красоту, создавай красоту, почитай красоту. Но если тебе не дана сила искать, не дана сила творить, не дана сила поклоняться, то возвращайся в деревню своего отца или приходи ко мне, чтобы я открыл в тебе великую жажду красоты.
Неужели вы действительно хотите избавиться от всех войн? Тогда пусть женщины возглавят следующую войну.
Однажды, когда я гулял в саду, мне показалось, что мои соседи, старые и молодые, странно смотрели на меня, а потом шептались друг с другом: «Странник любит женщину. Он любит женщину в Белой башне на другом конце долины». Весь день они недоуменно смотрели на меня из своих окон и говорили о моей любви к женщине. И я был поражен, потому что не знал, что люблю женщину. И все же во мне жило желание узнать. И в тот же самый день, на закате, я вышел из своего сада и направился к Белой башне через долину, говоря себе: «Как странно, что мои соседи знают обо мне то, чего не знаю я».
Один из секретов искусства заключается в выражении того, что другой человек не смеет либо не умеет выразить.
Женщины подмигивают вечности и говорят: «Пусть мужчины работают!»
Если вы хотите узнать тайну человека, не пытайтесь узнать, чего он достиг, но узнайте, чего он жаждет.
Тому, кто слишком долго всматривается в миниатюры, трудно увидеть красоту огромных полотен, написанных нашим Господом.
Честолюбие – это форма работы.
По правде говоря, вы не сможете услышать песни полей, пока не усвоите шум города. Но шум города – это хорошо. Он обостряет ваши уши.
Все события происходят в неизбежное время. И в этом простом божественном принципе есть утешение.
Похвала застает меня врасплох. Но, как ни странно, неудача делает меня чрезвычайно уставшим от мира.
Никогда еще я не встречал поэта, у которого в сердце не было бы желания убежать от мирян.
Никогда я не думал об Иисусе без того, чтобы не увидеть младенца, впервые смотрящего на лицо своей матери Марианны; или великана, распятого, смотрящего на лицо Его матери в последний раз.
Дух – это пламя, а наши тела – только пепел.
Все мы – бойцы в битве за жизнь. Кто-то ведет, а кто-то ведомый. Но зачем превращать радость жизни в битву, нам может объяснить только Бог, но не здесь, а там, за горизонтом.
Большое «Я»
Мои друзья и мои спутники,
Пожалейте народ, который полон предрассудков и лишен веры.
Пожалейте народ, состоящий из лабиринта улиц и забывший свои поля.
Пожалейте народ, который носит ткань, которую не ткет, ест хлеб, который не выращивает, и пьет вино, которое течет из-под чужого винного пресса.
Пожалейте народ, который считает разбойника героем, а сияющего победителя щедрым.
Пожалейте народ, который презирает страсть в своих мечтах, но покоряется при своем пробуждении.
Пожалейте народ, который не поднимает свой голос, за исключением тех случаев, когда он ходит на похороны, хвастается только среди своих развалин и не бунтует до тех пор, пока его шея не положена между мечом и плахой.
Пожалейте народ, чей чиновник – лис, чей философ – жонглер и чье искусство – это искусство латания и подражания.
Пожалейте народ, который встречает нового правителя с радостью и прощается с ним улюлюканьем только для того, чтобы приветствовать другого правителя фанфарами.
Пожалейте народ, мудрецы которого оглохли от старости, а силачи еще в колыбели.
Пожалейте народ, разделенный на части, каждый осколок которого считает себя нацией.
И смеющееся море издевается
Над твоей неизменной стабильностью,
Да и на что нам с тобою надеяться?
Какого изменения миров,
Какой новой цели на небе
Я буду требовать от тебя?
Неужели чрево девственницы бесконечно
Несет семя вашего искупителя,
Более могущественного, чем твое видение,
Чья рука освободит тебя из плена?
О, моя душа, моя душа,
Печальна твоя сладость и безмолвно твое лицо;
А в твоих глазницах ночные тени
спят спокойно.
И все же твое молчание опасно,
А ты страшна!
Братья, мои торжественные братья,
Девушки нашли певца
И созерцают его восторженное лицо.
Как Пантера, она направляет свои тонкие шаги
Сквозь шелестящие лианы и [папоротники],
И с приоткрытыми губами и остановившимися глазами
Она смотрит на его молодость как во сне.
Братья, мои беспечные братья,
Какой же бог в своей страсти
соткал эту паутину из белого и багряного?
Какая необузданная звезда заблудилась?
Какая тайна отделяет ночь ото дня
И чья рука накрыла наш мир ладонью?
(Земля дышит,
И мы живем.
Земля затаит дыхание,
И мы умираем.)
Одиночество
Халиль Джебран (1883–1931) был писателем, поэтом, художником и ливанским националистом. Его книга «Пророк» (1923) остается одним из самых популярных духовных текстов всех времен.
Джебран родился в 1883 году в горах Северного Ливана, неподалеку от Вади Кадиша (Священной Долины). Еще ребенком он наслаждался умиротворением сельской местности и делал зарисовки древних монастырей в Священной Долине.
В 1910 г. Джебран переехал в Нью-Йорк, где посвятил свое время занятиям живописью и писательским трудом. Его первые книги создавались на арабском, но вскоре он начал сочинять сразу на английском.
В 1918 году вышел в свет «Безумец», его первая книга, написанная по-английски. За ней в 1920 году последовала публикация «Предтечи», а в 1923 был опубликован «Пророк», замысел которого, зародившись в виде небольшого эссе на арабском языке в 1899 году, созревал долгие годы. В последующие годы были изданы и другие книги на английском языке. В их числе «Иисус, сын человеческий», вышедший в 1928 году, – к этому времени художественные и литературные произведения Джебрана уже обрели международное признание.
Он умер в 1931 г., в возрасте 48 лет. За несколько лет до своей кончины он выразил желание быть похороненным в своей родной стране – «на родине сердца» – на пещерном кладбище монастыря Мар Саркис, в котором ныне расположен музей Джебрана.
Далтон Хилу Эйнхорн – сын Вирджинии Хилу, редактора и составителя первой в истории книги материалов из архива Джебрана и Хаскелл в Университете Северной Каролины. Изучая биографию матери, он получил доступ к этому архиву, в котором обнаружил более 150 произведений Джебрана, никогда прежде не публиковавшихся.