Эта книга создана по аудиосериалу Storytel. Storytel — жизнь в историях.

Машину резко подкидывает на ухабе. Немудрено: дорога разбухла и потрескалась от подступающего леса. С заднего сиденья раздается ледяной металлический лязг.

Мишаня машинально оборачивается на звук. На сиденье, поймав уголок желтого солнечного луча, поблескивает что-то стальное. Это ствол ружья высунул свою узкую злую морду из-под Мишаниного детского одеялка. Если от вида оружия Мишане и становится страшно, он этого никак не показывает, только поворачивается и упирается взглядом обратно в петляющую лесную дорогу.

А машина у Петьки и правда классная, не соврал, думает Мишаня, поерзав на кожаном сиденье. В ней даже пахнет особенно, фабричным полиролем, как будто в салоне кто-то всю ночь фруктовую жвачку жевал. Мишане редко доводится прикасаться к чему-то вот такому, совершенно новому, он вечно все за всеми донашивает, поэтому сейчас его переполняет особенное чувство, как на Новый год. Хотя уже давно, с того времени как закрылся завод и уехал отец, никаких особенных подарков ему никто не дарит. Рука сама тянется к разноцветным огонькам приборной панели.

— Куда! — Петька прихлопывает его по ладони сверху, но не больно, а так, для порядка, чтоб он не забывал, кто здесь хозяин. — Небось, пальцы-то жирные все.

Мишаня растопыривает перед собой пятерню, тщательно, со всех сторон осматривает каждый палец, потом на всякий случай трет о штанину.

— Чистые. Смотри! Я радио включу, можно?

Старший брат кидает на него быстрый взгляд, щурясь от косых лучей солнца, которые то и дело, как выстрелы, пробиваются сквозь толщу стволов по обочинам дороги.

— Можно, только осторожно.

Мишаня тянется к панели.

— Думаю, ничего ты не поймаешь, слишком близко к границе, тут глушат все.

Но Мишане нравится искать, продираясь сквозь белый шум, который будто бы идет от верхушек вековых елей, смыкающихся над ломаной линией дороги.

— Давай уже, завязывай шелестеть, — настаивает Петька, но Мишаня слишком поглощен процессом.

На секунду приемник ловит болтовню на непонятном языке, смешные слова, ни на что не похожие, потом затихает, снова листая пустые охрипшие радиоволны.

— Я кому говорю!

— Ну еще одну секундочку. Кажется, что-то пробивается.

Наконец среди еле слышного плеска раздается что-то похожее на песню.

— Ра-та-та в небо спрятались… та-та-ра-та-та-та смотрят вниз, — бурчит в такт Петька, угадывая слова в скрипе радиоволны.

Через пару секунд песню проглатывают помехи, и его голос звучит один на один с тишиной.

— Все, приехали.

Мишаня отрывает глаза от почерневшей приборной панели и обнаруживает, что они давно уже съехали с дороги в лес и сейчас остановились на краю поляны. Позади них вьется черная колея примятого мха. Мишаня провожает ее глазами до того момента, где она теряется среди еловых стволов, и поворачивается к брату.

— Выходить?

— Нет, сидеть и любоваться! Давай, вылезай.

Мишаня тянется рукой за мобильным телефоном, подарком Петьки, который лежит подле него на сиденье.

— Оставь, посеешь еще.

Он убирает телефон в бардачок, выкарабкивается наружу, делает несколько шагов вперед и останавливается. Он стоит прямо в середине толстого солнечного луча, который падает сверху, как столп, на одинокий островок ярко-зеленой травы, заставляя Петькин черный «лансер» блестеть и переливаться, как огромный жук. Мишаня делает несколько шагов вперед и прислоняется спиной к валуну с плоской верхушкой, который торчит из травы ровно посередине поляны. Он улыбается, сам не зная почему. Но улыбка сползает с его лица, когда Петька открывает багажник, вытаскивает из него две пары резиновых сапог и швыряет их на траву.

— Мих, ты тормоз или газ? Шевелись!

Мишаня нехотя скидывает кроссовки, ставит их на заросший мхом валун и засовывает ноги в сапоги, про себя думая, что нечестно выходит: ему достаются вонючие дедовские, а Петьке — почти новые отцовские. Одеты они, конечно, оба не для леса. На Петьке новый спортивный костюм, а Мишаня, как всегда, в своей красной шапке с ушами на завязках и в старой отцовской куртке, которая только-только стала подходить ему по росту, но все еще велика в плечах.

Тем временем Петька открывает заднюю дверь и бережно, как спящего ребенка, извлекает из машины завернутое в одеялко с синими облачками ружье. Мишаня ежится, хотя видел это ружье сто раз в шкафу у деда, в комнате, откуда Петька забрал его пару часов назад, пока дед, наевшись каши с тушенкой, спал под бархатный голос дикторши новостей на «Первом».

— Ну что стоишь, пойдем. — Петька вешает ружье на плечо и подталкивает брата в бок. — Сами они к нам не придут.

С этими словами он переступает границу оранжевого солнечного света и оказывается в густой и влажной тени. Мишаня нехотя идет следом, отгоняя наглых голодных комаров. Усыпанная мертвыми иголками земля прогибается и постанывает под тяжестью их ног.

Они проходят всего ничего, может, метров пятьдесят, но лес вокруг них уже смыкается, как будто и нет вовсе ни поляны со столпом света и мягкой травой, ни блестящего «лансера», а только черные стволы елей, царапающие и цепляющиеся за куртку своими сухими куриными лапами. Сапоги на ногах у Мишани при каждом шаге издают тихий хлюпающий звук, и он сразу представляет себе деда, его черные пятки с глубокими трещинами и портянки, сделанные из старых простыней, которые он надевал всякий раз, уходя на охоту, по скупой привычке военных лет.

Обычно Мишаня не боится леса. Чего бояться — он вырос в вымирающем поселке, со всех сторон отрезанном от мира черными елями, скалами и ущельями, глубокими и рваными, как укусы. Поэтому дело тут совсем не в страхе. Просто ему не хочется, лень ему. Да и не любит он охоту, не для него эта забава.

— Петьк, — шепчет Мишаня, но густой лесной воздух проглатывает его слово, как камушек, брошенный в реку. — Петь?

Он тянет брата за рукав, нечаянно дотронувшись до холодной гладкой поверхности ружья у него на плече, и тут же отдергивает руку. Петька останавливается, вопросительно тряхнув головой.

— Петь, может, ну нафиг эту охоту? Там ферма есть возле города новая, привези матери индюшку, она и не отличит. Скажешь, сам поймал.

Серые глаза Петьки сужаются в две маленькие щелочки. В этот момент он так похож на отца, что Мишане не по себе.

— А ты, что ли, трусом вырос, Миха?

— Нет.

— Я в твои годы с дедом на двое суток в лес ходил. На кабана.

Мишаня опускает глаза на носки своих сапог. Может, он и правда трус? Нет, никакой не трус, думает он, просто он с большей радостью продолжил бы делать то, чем они занимались с Петькой вчера — колесили по поселку с опущенными стеклами под четкий речитатив какого-то модного рэпера, который брат привез в плеере из своих странствий. Смотрели на девчонок. Ну, Петька смотрел. А Мишаня смотрел на него и пытался скопировать взгляд брата и то, как тот немного кивал в такт биту, как будто абсолютно все на свете было ему пофигу.

— Ссыкотно тебе, что ли? — продолжает Петька.

— Нет.

— На обратном пути порулить дам, если не будешь в штаны класть.

Этого оказывается достаточно. Они двигаются дальше, медленно, последовательно, будто знают, куда идут. Мишаня теряет счет времени и ориентацию в пространстве, кругом — только глухая зеленая стена, но Петька, похоже, уверен в маршруте, судя по тому, как он заводит их все глубже в почти беспросветную чащу.

От скуки Мишаня достает из кармана куртки дедов перочинный нож и царапает деревья, оставляя на толстой коре еле заметную серую нить. Внезапно в просвете между стволами уголком глаза он ловит движение. Петька, видимо, тоже, потому что он останавливается так резко, что Мишаня почти влетает ему в спину.

— Тсс. — Брат прикладывает палец к губам и показывает рукой вниз, на землю.

Мишаня опускается на четвереньки, боясь глянуть в просвет между деревьями. Петька с бесшумной ловкостью скидывает с плеча ружье и прицеливается куда-то в гущу веток. В лесу в этот момент становится невообразимо тихо. Нет, он не трус, повторяет про себя Мишаня и поднимает глаза. Из зеленой крепостной стены леса, как из бойницы, смотрит на него испуганный глаз, большой и круглый, коричневый, смотрит и не видит ни его, ни Петьки, ни дула ружья, блестящего темным матовым светом. Мишаня даже не успевает понять, на кого он смотрит, когда его оглушает выстрел. Раздается панический хруст ломающихся веток и что-то похожее на стон; в глазах начинает саднить, так что Мишаня трет их кулаками.

— Это порох так пахнет, привыкай, — рявкает Петька, вскидывая на плечо ружье. А потом добавляет, мягче и как-то грустно: — Я ранил его, кажется. Теперь в любом случае надо добить.

— А кто это был?

— Не знаю. Не разглядеть толком, на движение среагировал. Жди здесь.

Мишаня не успевает ничего возразить, как Петька уже пускается вперед решительным шагом, остановившись только на миг, чтобы рассмотреть пятна крови на том месте, где только что стояло животное.

Мишаня садится, прислонившись спиной к стволу, и наблюдает за тем, как мелькает между деревьями темный силуэт его брата. В непропорционально большом капюшоне и с ружьем в руке Петька походит на монстра из компьютерной игры. Мишаня складывает пальцы пистолетом, прицеливается и начинает беззвучно палить по фигуре, пока она совсем не скрывается из виду. Над ним с тихим протяжным скрипом колышутся верхушки леса.

Выстрела четыре подряд, а может, и пять. Лес, как пьяница, пытающийся объяснить дорогу домой, проглатывает звуки. Мишаня так и не понимает окончательно, что было раньше, крик или выстрелы, или они были вместе и сразу, да и крик ли это был вообще — человеческий ли, звериный ли. Он помнит только, что закрыл руками уши и ждал, когда это прекратится, вжавшись всем телом в успевший нагреться его собственным теплом толстый еловый ствол.

Когда все стихает, Мишаня поднимается с земли и спешит туда, где еще еле слышно клокочет эхо, цепляясь за валуны и отскакивая от тяжелых еловых лап. Он чуть не падает, поскользнувшись на влажной земле, глядит под ноги и замирает при виде крови, бурой и блестящей. На ней уже пируют огромные красные муравьи.

— Петька! — кричит он в рупор ладоней. — Петька, отзовись!

Лес молчит, стены вокруг него снова сомкнулись.

— Петька, ну хватит уже! Не трус я! Выходи!

На секунду ему кажется, что откуда-то сбоку послышался то ли стон, то ли всхлип, а потом хруст веток. Он разворачивается, бегом, перескакивая через коряги, бросается на звук, но тот будто играет с ним, перелетая с места на место, доносится одновременно и с запада, и с востока, и с севера, и с юга, и с неба, и из-под земли. Мишаня замирает и слушает, позволяет воздуху вокруг улечься, успокоиться, как ил на дне глубокого озера.

Наконец он выбирает направление и двигается вперед, проклиная дедовские сапоги, которые загребают мох при каждом шаге. Звук медленно приближается, протяжный и тоскливый, повторяющийся на три счета. Земля с каждым шагом становится мягче. Мишаня останавливается перед большой глубокой лужей. Только одним глазом он успевает уловить, как плюхается в воду и зарывается в похожую на старушечьи волосы тину толстая бородавчатая жаба. Все затихает. Через мгновение и вода в луже замирает, превратившись в зеркало. Мишаня нагибается и видит свои раскосые волчьи глаза, распахнутые от испуга, красные пятна на щеках и съехавшую набок шапку. А позади — небо, которое успело из золотисто-голубого превратиться в темно-серое. Часов у него нет, но сочащийся из земли холод подсказывает, что дело к закату. Он выпрямляется и смотрит по сторонам, прищуривая глаза так, чтобы они ловили каждый блик света и теней между стволов, не упуская ни одного, даже самого незаметного движения.

— Петька!

— Петя!

— Пожалуйста…

Лес молчит, как воды в рот набрал, окаменевший от ужаса перед чьим-то страшным присутствием; ни одна ветка не шевелится в нем, ни одна иголка. Только Мишаня ковыряет носком сапога мох и рассматривает в луже свое отражение.

— Говнюк ты, Петька. Лучше б ты вообще не возвращался! Нам и без тебя отлично было! — кричит он во все горло и бредет прочь. Пар от его дыхания медленно тает в воздухе.

Не надо было вообще соглашаться ехать в этот дурацкий лес. Лучше бы уговорил Петьку поехать в город, сходить в кино на какой-нибудь страшный фильм, покататься и посмотреть на девчонок. Нет, дело не в том, что Мишаня — трус. Просто лес этот… нехорошее про него говорят в поселке. И он не то чтобы верит этим дедовским россказням, просто не видит смысла время тратить. Зачем идти туда, где нет ничего хорошего, где ты все видел сто тысяч раз? Но Петька взял его на слабо, как всегда, так что Мишаня и сам не заметил, как согласился и даже начал его упрашивать. Петька — он такой, он знает чужие слабости… небось вернулся к машине и сидит там, в тепле, поджидает. Или прячется за каким-нибудь кустом и ржет. Придурок.

Мишаня гневно пинает носком сапога трухлявый пень, тот раскалывается пополам, в разломе снуют в панике красные муравьи. Вот набрать сейчас муравьев в спичечный коробок и сунуть ему в кровать, думает Мишаня, но делать ничего не делает, просто бредет дальше, прикинув, что машина осталась где-то на западе, где между стволов еще простреливают малиновые искры заката. Но лес обманывает его, как цыган с перевернутыми стаканами, крутит, переставляет с места на место с такой ловкостью рук, что Мишаня уже не уверен, в какой стороне осталась дорога. Теперь он просто идет. Вскоре ему попадается тропа, неширокая, но свежая, хоженная недавно — может, даже Петька по ней шел. Начинает накрапывать дождь, синие сумерки заливают пространство между серыми еловыми стволами и, проникая под старую куртку Мишани, морозят его до костей. Он надевает капюшон и завязывает веревки на красной шапке, чего не делает обычно, потому что ему и так почти все время кажется, что выглядит он как полный дурак. Чтобы хоть как-то утешиться, он представляет себе гнев матери, когда расскажет ей о том, как Петька бросил его одного в лесу.

Когда Мишаня выходит на дорогу, уже совсем темно. Он понимает, что лес кончился, потому что больше не за что держаться руками, с опаской ступая дырявыми дедовскими сапогами по хлюпающей земле. В кромешной темноте он протягивает руку вперед в поисках опоры, но земля уходит вниз, и он на пятках соскальзывает по откосу, теряет равновесие и катится, несколько раз поймав ребрами камни и коряги. Внизу он остается лежать навзничь, уставившись на чокнутую ухмылку луны, проглядывающую то и дело сквозь толщу облаков. В ее мутном дрожащем свете его скуластое лицо выглядит взрослым и очень печальным. Вскоре луна скрывается, снова начинается дождь. Мишаня вспоминает глаз животного, смотревший сквозь ветки деревьев и беспомощно вращавшийся. Уже понимавший свою близкую смерть, но не видевший пока ее лица. А потом — свой путь через лес, этот ужас, который гнал и гнал его по тропе, такой, которого он не испытывал раньше.

Мишаня старается не думать о том, что было в лесу, пока он шел к дороге. Собственно, ничего там и не было, просто он трус. Он потому и упал, что боялся смотреть и шел, закрыв глаза. С тех пор как он свернул на тропу, ему все казалось, что кто-то идет за ним, нашептывает, и дышит в спину, и вот-вот схватит за капюшон, но стоило Мишане обернуться, позади всякий раз был только лес. Темный, равнодушный к нему и живущий своей таинственной секретной жизнью.

Собравшись с духом, Мишаня поднимается на ноги и переходит через дорогу. Едва различимая в темноте шелуха белой краски на разбитом асфальте — разделительная полоса — как обережный круг против всего, что осталось за спиной, в лесу.

Теперь Мишаня шагает вдоль дороги, выбрав направление так, чтобы дождь хлестал не в лицо, а в спину, — других ориентиров у него не осталось. Сколько он идет вот так, он не знает — может, десять минут, может, два часа. Луна совсем спряталась. Но свет как будто ему больше и не нужен. Поэтому, когда сквозь дождь на него вдруг вытаращиваются два подрагивающих желтых глаза, он сразу зажмуривается, как животное. Он только и успевает юркнуть на обочину. Машина тормозит с протяжным визгом, обдав Мишаню столбом брызг.

— Пацан, тебе жить надоело? — орет в щелку опущенного стекла будто плавающее в темноте лицо. — Ты обдолбался совсем?

Мишаня только моргает, медленно, по-рыбьи. Круглое лицо тем временем прорастает из шеи в плечи и таращится в ответ черными зрачками, потом глядит вбок, повернувшись к нему седеющим затылком. Там, куда оно смотрит, на пассажирском сиденье всплывает еще одно лицо, со щеками поменьше, в большой меховой шапке.

— Я брата потерял, — наконец тоже всплывает на поверхность, будто пузырек с речью в комиксе, ответ Мишани. — Мы на охоте были, он за зверем раненым пошел, потом пропал. Или я пропал.

— Браконьеры, значит? — отзывается лицо в шапке. 

— Я не браконьер. Мне пятнадцать лет.

— И что? Значит, ты святой? Люди убийцами в начальной школе становятся, — шипит водитель. Теперь Мишаня может наконец разглядеть, что он — тучный человек в темно-серой куртке, а не лицо, нарисованное на воздушном шарике.

— Я в девятом классе учусь в поселковой школе.

— Ты дебил, похоже, — причмокивает водитель.

— Простите, пожалуйста. Мы не знали.

— Не знали они. — Лицо пассажира в шапке хмурится, теперь и у него есть тело — замызганная куртка с камуфляжным рисунком, а между колен — ружье. — Заповедный это лес.

— Заповедный, — эхом отзывается Мишаня, не в силах оторвать глаз от блестящего ствола. Может ли быть, что это у него дедово ружье, которое у Петьки было?

— В машину садись, — командует водитель.

Мишаня в нерешительности переступает с ноги на ногу, в сапоге хлюпает. Потом снова косится на ружье.

Нет, не такое, вроде бы двустволка.

— Вы меня к брату отвезете?

— Мы тебя куда надо отвезем, — саркастично отрезает толстолицый.

— Мне к брату надо.

— Садись. — Рука водителя тянется назад, открывается пассажирская дверь. Тут Мишаня замечает на крыше мигалку.

— А вы полиция?

— Мы лучше. Садись. — Из открытой двери его обдает теплым прокуренным воздухом.

— Вы военные?

Мишаня смотрит на водителя, потом на машину, такую грязную, что он даже разобрать не может, какого она цвета.

— В машину садись, я сказал. — В голосе водителя, таком же грузном, как и он сам, звучит металл.

Наверное, все-таки это полиция, проносится у Мишани в голове, а он им рассказал про охоту. Дурак, спалил всех. Может, бежать? Но не обратно же в лес. Все-таки между лесом и людьми он выбирает людей и забирается на заднее сиденье, заваленное старыми газетами и пустыми бутылками от чая «Липтон». Водитель трогается, едва Мишаня успевает захлопнуть дверь.

— Давно бродишь? — спрашивает мужик в камуфляже.

— А сколько времени? — От жарящей на полную печки у Мишани перед глазами все плывет.

— Полпервого.

Мишаня принимается считать на пальцах: шесть, восемь… не может быть. Он мотает головой. Нет, не мог он столько бродить в лесу, невозможно.

— А где брат ждет?

— У машины.

Две головы переглядываются.

— Парень, ты что, отбитый? Нормально отвечать можешь? А то сейчас поедем тебя в обезьянник сдадим к остальным отбитым, — устало выдыхает толстолицый.

— Могу. — Мишаня выпрямляется, вытягивается в струнку почти до хруста в позвоночнике, чтобы привести в движение шарниры своего одуревшего от темноты и холода мозга. — Мы ехали по дороге от поселка, километров двадцать, потом свернули на просеку и оставили машину на поляне. Она такая круглая, большая, и там трава зеленая растет, густая, а кругом мох.

— Ты там грибы в лесу жрал, что ли? Поляна… млин, — цедит сквозь зубы водитель. — В отделение едем. Достал ты меня, браконьер обдолбанный.

— Погоди, — останавливает его пассажир и, обернувшись назад к Мишане, спрашивает: — Там еще валун плоский такой в середине?

— Валун? Да. Был валун.

— Паха, я знаю, где это.

— Тоже грибы жрал?

— Да ну тебя, заладил. Это место, алтарный камень вроде, там пару лет назад… помнишь, повесилась женщина? В общем, неважно. Короче, нам прямо до развилки на поселок, а дальше покажу.

Водитель цокает языком.

— Брата твоего арестуем, понял? — бросает он через плечо.

Мишане даже не по себе от того, как стойко, совсем без слез, держится мать.

Той ночью, уже такой далекой, будто ее и не было вовсе, завидев на крыльце отделения полиции маленькую, сгорбленную, укутанную в старое коричневое пальто фигурку, он пообещал себе, что не подведет ее. Поклялся, что будет ей плечом, и поддержкой, и чем еще там она всегда хотела, чтобы сначала был его отец, а потом — брат. Конечно, он знает, что не под силу ему перенести ее на руках через эту бездну, которой представляется сейчас ему Петькина смерть, но он должен хотя бы попробовать. А она вроде нормально, не разваливается, спину выпрямила, пироги печет с капустой на поминки, православное радио слушает, даже зеркала черными платками не завесила, как он боялся. Только дед ревет, как медведь, в пропахшей табаком и мочой берлоге, шевелит под одеялом обрубком своей ампутированной ноги и рвется встать.

— Водки мне, Миха, — рычит он, приоткрыв костылем на два пальца обычно плотно закрытую дверь. — Водки мне принеси.

Мишаня через стол ловит взгляд матери — она фыркает, сдувая с глаз прядку седеющих русых волос. И как это он раньше не замечал, какая она стала седая.

— Нет водки, дед, — со вздохом отзывается Мишаня.

— У нее бутылки звенели, когда с магазина пришла. Ты не звезди мне, щенок!

— На поминки это, — не оборачиваясь, бросает мать.

— Так давайте помянем. Че как нелюди-то, мля?

Мать открывает было рот, но тут же закрывает и смотрит на Мишаню. Он не может понять, что это — мольба принять огонь на себя, или усталость, или просто она смотрит в стенку сквозь его голову.

— Завтра помянем, дед! — кричит Мишаня через плечо.

Старик кашляет, отплевывая мокроту, матерясь и трусливо прикрыв рот рукой, и захлопывает дверь, ударяя по ней костылем. На мгновение в квартире наступает тишина, если не считать гнусавого праведника на православной радиостанции.

Матом в доме нельзя — мать запрещает, говорит, богородица свой плащ поднимает над теми, кто ругается, а еще — над теми, кто водку пьет. Эту фразу Мишаня с детства помнит, и всякий раз, когда он робко вставлял крепкое словцо, чтобы сойти за своего с братом и его компанией, его тут же накрывало чувство вины. А еще представлялась Богородица, в плаще как у Чудо-женщины, зависающая в воздухе, с лицом матери и такой красивой фигурой, что ему было сразу и противно, и страшно. Поэтому Мишаня не матерится, водку тоже не пьет. В поселке его считают от этого дурачком, но при брате никогда вслух не скажут. Хотя теперь-то что будет?

Мама пьет на кухне, сидя на своем обычном месте в углу под телевизором так, как будто делала это всегда и удивляться тут может только дурак. Над столом покачивается лампочка. Круг света скользит с полупустой бутылки на тарелочку с черным хлебом и дальше, по ее худым белым рукам, лежащим ладонями вниз, как будто она играет с кем-то невидимым напротив в карты. Но там никого нет, только через стекло шкафчика с посудой смотрит на нее Петькин портрет, фотография из выпускного альбома в одиннадцатом классе, а перед ним стопка и сухарь. По приемнику вместо привычного православного радио играет унылый шансон. Мать подпевает, но без слов, будто подвывает тихонько, уставившись прямо перед собой.

— Мам, все нормально? — спрашивает Мишаня, осторожно приоткрывая обычно распахнутую, а сегодня закрытую стеклянную дверь. Спрашивает и сразу думает, какой же он дебил, разве ж может быть вообще когда-нибудь снова нормально.

— Грустненько что-то мне, Миша, — отвечает мать, даже не обернувшись.

— Может, это, пойдем телек посмотрим, я чаю сделаю, как ты любишь, со смородиновым листом?

— Откуда же у тебя смородиновый лист-то в ноябре? Ты фокусник, что ли?

— Найду.

— Еще один герой-добытчик. — У нее вырывается невеселый смешок. — Не хочу, прости, Миш. Одна хочу побыть.

Он понимает, что мать просит его уйти, но как завороженный смотрит на этот плывущий с потолка свет лампочки и его лучистое дробящееся отражение на ободке стакана с водкой.

— Мам, как тебе помочь? — наконец решается произнести он.

Она поворачивается и смотрит на него очень внимательно, как будто видит в первый раз. Взгляд ее подернут розовой пеленой, как у деда.

— Да никак мне не помочь.

— Ну должно ж быть…

— Почему ты мне не сказал, что вы в лес собрались? — перебивает она, все еще не отрывая от него своих пустых, выпуклых, как у животного, глаз.

— Так ты ж на работе была.

— А позвонить?

— Ну Петька же взрослый.

— Петька — взрослый? — Она фыркает. — Зачем вы вообще пошли? Чья идея была?

— Его.

Мишаня говорит правду, но щеки у него все равно пылают.

— И чего вы хотели найти там, в заповедном лесу? Там нельзя охотиться.

— Петька сказал, дед ходил — значит, можно. И вообще я сам тоже хотел пойти. — Почему-то Мишаня не может допустить, чтоб она сердилась на брата, и непременно хочет теперь его оправдать.

— Зачем?

— Хотел стрелять научиться из ружья. И вообще… быть смелым.

— И что, научился?

Мишаня переминается с ноги на ногу, теперь ему хочется уйти. Мать вдруг тянет к нему свою тонкую белую руку, он отшатывается от нее инстинктивно, как от расплескивающегося кипятка. Что это она вздумала?

— Ты чего?

— Ничего.

— Что такой дерганый?

— Не знаю. Извини.

Она вздыхает.

— Крест-то где? Носишь? Или снял?

Мишаня выуживает из-под старой Петькиной толстовки засаленную кожаную веревочку и демонстрирует ей.

— Он-то без креста умер, знаешь, — вместо одобрения или похвалы произносит она, заглядывая на дно стакана.

Мишаня вдруг вспоминает про цепочку, зажатую у Петьки в руке там, на поляне, у большого плоского валуна. Уже открывает было рот, чтобы сказать матери, что крест был, но потом не решается. Не хочет он ее волновать лишний раз, она ведь дотошная, побежит проверять, спрашивать, к людям приставать.

— Я его только об одном просила — крест носить, никогда не снимать, потому что… да какая разница почему. Вы ведь ни во что не верите, ни один, ни другой.

— Да нет, верю я, мам, ты чего.

Он хочет сказать ей что-то еще, чтобы убедить окончательно, чтобы ей стало лучше. Но ему ничего не приходит в голову, не читать же ей здесь «Отче наш».

Она роняет руки на стол, смотрит на часы, встает и убирает бутылку в холодильник. И это движение ее такое будничное, обыденное, что Мишане становится страшно, что теперь он будет видеть это всегда — ее белая рука, и бутылка, и причмок резинки на двери холодильника. Она проходит мимо него, задевая рукавом халата, но не останавливаясь, дальше по коридору слышатся шаги, потом вдох и выдох двери в ее комнату.

Лампа все еще раскачивается над столом, пятно света скользит по цветной клеенке. Мишаня делает себе чай, доедает нарезанные на блюдце черные сухари, забирается на подоконник и смотрит в темноту двора. Потом взгляд его падает на бумажки, порванные пополам, которые торчат из мусорного ведра. Он спрыгивает с подоконника, достает их, стряхивает дедовы окурки и читает. Заявление на получение потребительского кредита. На обратной стороне все испещрено столбиками сложения, потом вычитания. На следующем листке смета за похороны с обведенной черной пастой суммой итога. Неужели так дорого стоит умереть?

— Мам. — Он заглядывает в темноту ее наглухо занавешенной маленькой комнаты. — Ты спишь?

— Чего тебе? — отзывается она сдавленно.

— Я тут подумал, а ведь машина-то осталась, «лансер» его. Можно же продать. Она совсем новая.

— Думать даже не хочу про эту машину, не то что продавать.

— Почему?

— Откуда, думаешь, он ее взял?

— Откуда?

— От верблюда. — Он слышит, как она сглатывает. — Украл он ее. Украл и поплатился. Кого я вырастила? Двух…

Мишаня закрывает дверь прежде, чем раздается первый всхлип. Ну хоть наконец она плакать начала, думает он, срывая с вешалки куртку. Только вот о чем она плачет?

— Без вариантов. — Васька Финн разводит руками. — Сам думал об этом, но это прям вот… нет, короче. Сорян.

— А если попросить батю твоего, он же механик? — произносит Саня, тут же сплевывая на морозную землю очистки от семечек.

— И че, что механик? Тебе ж не масло поменять? Говорю же, Петька ездил в город, ему там поставили секретку и сигналку. Это ж «лансер», самая угоняемая тачка в стране. Он даже мне не сказал, че ему там намутили.

— И это вообще никак не открыть? — спрашивает Мишаня, переминаясь с ноги на ногу от холода — он так и выскочил в домашних тапках.

Васька цокает языком.

— Ну откроешь ты. Допустим, вскрыть его довольно просто. Но дальше-то че? Не поедет он. Без ключа никак не поедет. У него там брелок был особенный. Без этой хреновины проедет он два метра и заглохнет, а может, еще и электроника вся полетит.

— А если его обратно к тем ребятам, которые ставили, отвезти? Объяснить, что случилось? — продолжает давить Мишаня. Отступать ему некуда.

— Ну так а как ты отвезешь? Это только если на эвакуаторе. Документы на тачку нашлись?

— Нет, мать не нашла.

— А ключ второй? Может, был где?

— Не-а, ничего не было у него в вещах. Да вы ж знаете, он и не жил с нами, от армии косил же.

Васька снова цокает.

— Ну без документов не возьмет мужик точно.

— Прям точно? Мужик святой, что ли? — Саня снова сплевывает шелуху.

— Ну как. Он, конечно, возьмет, если батя спросит, но это же надо доплатить.

— А сколько стоит?

— Ну сам эвакуатор тысяч пять и там остальное как договоришься.

Мишанино сердце сползает вниз. У него нет пяти тысяч, не говоря уже о том, что там нужно будет договориться и доплатить сверху. У него есть триста семьдесят рублей. Может, у деда с пенсии еще пара тысяч осталась. Но этого точно не хватит.

— Если бабки нужны — есть заработок, — будто читает его мысли Саня. — Мы с Васьком хотим на выходных пойти зверя ловить. Слава Белоглазов, слышал, объявил награду, десять кусков за голову.

— Или за шкуру. — Васька ржет, оскалив реденькие зубы.

Мишаня снова переминается с ноги на ногу, вспоминая тот звук, который разнесся по лесу после выстрелов. То ли плач, то ли скрип разверзающейся земли.

— Так, а если будет ключ?

— Если ключ — то доедем до бати моего и там уже будем решать. Можно ведь и без документов — на запчасти там по дружбе договоримся. Лишь бы ключ был.

— А вы не можете по дружбе вскрыть просто и, даже если не поедет, разобрать, и все?

— Ну ты тупой, что ли? Мих, это ведь угон тогда.

— А так — не угон?

— Батя говорит, если ключ и свидетельство о смерти владельца — не угон.

Мишаня только вздыхает — придется все-таки сделать то, чего он так не хочет. А если совсем честно сказать, боится. Но делать ему нечего, выхода у него другого нет.

Самое сложное — вывезти велик из квартиры так, чтобы не заметил дед. Он, конечно, хромой и бухой большую часть времени, но будто сквозь стены видит. Вот и сейчас орет через дверь:

— Миха, ты? Че там тащишь? Из дома вещи прешь? Наркоман!

Мишаня удивляется, почему дед такой нормальный, когда выпьет, а когда трезвый — вечно орет и думает, что его обворовать хотят. Вроде водка — это плохо, а дед от нее будто трезвеет.

— Уборку делаю я. Все нормально, дед. Лежи, отдыхай.

— Какую такую уборку? Ружье мое где?

— У тебя другое есть, дед.

— Не твое дело, что у меня есть. А в школу не пора тебе?

Он приоткрывает костылем дверь ровно в ту секунду, когда Мишане удается выкатить наконец велик за дверь квартиры.

— А у меня каникулы, — врет Мишаня, глядя прямо в прозрачно-розовые дедовы глаза.

Дед все знает. На полном серьезе, он знает не просто, что Мишаня вытащил с балкона велик, но и то, куда он на нем собирается ехать и зачем. Знает и молчит, только хмыкает и с шумом захлопывает дверь.

— Осторожно там.

Когда Мишаня приходит в себя, он не уверен до конца, что вообще терял сознание. Скорее, он ощущает, будто просто крепко зажмурился, так что перед глазами все стало черное, а потом красное, и синее, и полосатое, как в калейдоскопе.

В машине все еще играет радио, вроде бы та же самая песня, которая включилась, когда они с Петькой подъезжали к повороту в чащу, — она чудом пробилась сквозь шипящую, как кипяток, толщу помех. На секунду Мишаня даже воображает себе, что это просто их тряхнуло на кочке с братом, и он зажмурился от этого холодного летящего чувства между ребрами, и сейчас откроет глаза, и рядом будет Петька.

На пассажирском сиденье действительно сидит человек, но только это совсем не Петька. Мишаня моргает, пытается сфокусировать зрение. Незнакомец тем временем поворачивает голову и склоняется к нему, завидев, что тот шевельнулся. Пахнет он мерзко, как трухлявый пень. Между тяжелых бровей у него чернеет глубокая складка. Мишаня смотрит на него уголком глаза, прислонившись лбом к холодному гладкому рулю.

— Хорошо хоть подушки не сработали, а то загадил бы весь салон, — произносит наконец мужик, и только тогда, со звуком его голоса, до Мишани наконец доходит, кто это. — Какого келдыша вообще за руль-то сел? — сетует Егерь, уставившись своими красноватыми маленькими глазками на Мишаню. — Ты водить-то не умеешь.

— Умею.

— Видел я, как ты умеешь.

— А вы чего на дорогу выскакиваете?

Вместо ответа Егерь с мерзким свистящим причмоком выпускает воздух через дырку между передних зубов.

— Чего вас вообще несет в этот лес, а? Медом намазано?

— За машиной я возвращался.

— Возвращался он. Если тебе бы сейчас не я попался, а Дмитреенко, по-другому бы говорил.

— А кто такой Дмитреенко?

Мишаня наконец разгибается и трет ладонью шишку, медленно и больно проклевывающуюся посреди лба.

— Офицер дорожной службы. Тот, который тебя в прошлый раз из леса вывез, дубина ты, добра не помнящая.

— Добро помню, фамилию не помню.

— Мозгов нет потому что. А еще нарушаешь…

— А-а-а что я нарушил? У меня прав-то все равно нет.

— Ну знаешь что, за вождение без прав…

— …полагается владельцу транспортного средства, который это позволил.

Егерь смотрит на него с недоумением.

— Чего так осмелел-то?

Мишаня и сам не знает, чего он так осмелел. Наверное, оттого что сидит на Петькином месте, все еще впиваясь пальцами, крепко, до белизны костяшек, в гладкий новенький руль его машины. Волейневолей он представляет, как поступил бы Петька, представляет себя на его месте, ведь он не раз видел, как брат это делал — глаза навыкате и уверенно так, без дрожи в голосе: «А что ты мне сделаешь? Я права свои знаю!» Конечно, так Мишаня сказать не может, да и прав своих он не знает, он импровизирует первый раз в жизни. Да и решается на это только лишь потому, что уверен на сто процентов, что Егерь этот — лживая гадина.

— Откуда такая осведомленность о своих правах?

— В интернете прочитал.

— В шминтернете он прочитал. Это угон называется, когда ты чужую машину взял. Про это там не пишут ничего?

— А может, это мое наследство.

Егерь вытирает свои большие закручивающиеся над верхней губой усы замызганным рукавом камуфляжной фуфайки.

— Нет, правда, ты че такой дерзкий стал?

— Головой ударился. — Мишаня сглатывает. — Это лучше вы мне скажите: что вы в лесу делали?

— Че я в лесу делал? Работу работал. Вон, видишь? — Он теребит пальцами нашивку на фуфайке, где написано название департамента, но Мишаня и не думает смотреть туда. Вместо этого он сверлит Егеря глазами, стараясь выкатить их, устрашающе, как собака, которая сейчас кинется.

— А зачем про волка наврали?

Егерь снова мерзко присвистывает зубами.

— Про какого еще волка?

— Да что брата волк загрыз.

— Ну так и было. Ты ведь… видел.

— А че ж тогда вы сказали сначала, что нет волков, а потом показания поменяли?

Егерь снимает шапку и чешет взъерошенные реденькие волоски на макушке.

— Ошибся. Они… это, с севера пришли. Климат меняется, жрать им нечего, вот и пришли к людям.

Мишаня смотрит на него в упор, хмурится. Перед глазами то и дело мелькают вспышки воспоминаний, но он гонит их.

— Только чего это олень уже неделю пухнет там, убитый, где Петька его застрелил? Если кругом волки голодные?

— Да сам ты олень. Какой еще олень ему привиделся?

Егерь отмахивается, но Мишаня настаивает, из последних сил:

— Рогатый. Вы мне правду скажите. Я там столько ходил — никого не встретил. Мертвый это лес. Никто в нем не живет, кроме…

— Кроме?

— Да неважно, чего с вами, с вруном, говорить вообще.

Мишаня не может больше отгонять от себя картинку, перед глазами встает лицо брата, красный водоворот, который остался от него. Он едва успевает распахнуть дверь машины, шандарахнув ее о еловый ствол, как его выворачивает наизнанку. Когда минуту спустя, вытирая рот рукавом, он разгибает спину, Егерь толкает его в бок.

— А ну давай перелезай на пассажирское, и поехали в поселок. У тебя же, у дурака, сотрясение, наверное.

Несмотря на то что он толкает Мишаню довольно сильно, голос его как будто помягчел. Может, Мишаня задел его за живое и ему стыдно за то, что так все произошло, что он врал и, может, еще за что-то.

Мишаня перелезает назад и пристегивается. Только сейчас он понимает, что машина стоит под углом, перекрывая дорогу в самом повороте, свесившись своей злой черной мордой вниз, в заросший жухлой травой кювет. Петька бы его убил за такое.

— Я тебе вот так скажу, малой. — Егерь ловит его взгляд в зеркальце заднего вида, одновременно выжимая заднюю. — Ради матери твоей никому не скажу, что ты за руль садился. Она тебе не хуже меня вломит за прогул школы, сам знаешь.

Мишаня, конечно, знает. Только она не вломит. Она будет сидеть за столом и переводить свои пустые глаза с него на дно стакана, а потом, может, скажет, что не того сына у нее забрали или что похуже. Она никогда еще не произносила это вслух, но Мишаня кожей чувствует, что ей приходит это в голову, и ночью просыпается в поту: ему стыдно, что он… жив.

— Ты меня слышишь вообще?

— Слышу.

— Так вот. Дерзкий ты наш. Матери ничего не скажу, довезу куда надо, и сделаем вид, что это я тебе помог, понял?

— Понял.

— Только самое главное уясни. Никогда больше не ходи в этот лес. Никогда. Усек?

— А…

— А вот так. Никогда. Если сунешься туда еще — я все узнаю. У меня везде глаза, понял? И вот тогда уже тебе ничего не поможет — закончишь как брат, усек, сопляк?

Мишаня чувствует клокочущую внутри злобу, хочет что-то сказать, возразить, послать, в конце концов, этого вруна на три буквы, но не может — запал кончился. Он только мычит в ответ с привычной смесью презрения и покорности, опуская глаза в пол.

— Вот так вот. Тебе же хуже будет, пацан, на носу себе заруби.

С этими словами Егерь делает музыку погромче и сворачивает из леса на дорогу в поселок. Времени уже три часа дня, по обочине главной улицы медленно бредут, распинывая кроссовками листву из-под ног, двое его одноклассников. Мишаня ныряет на сиденье, позабыв, что стекла у «лансера» тонированные. Интересно, сколько времени пройдет, прежде чем все узнают, что Петькина машина вернулась из леса? Но больше по дороге до автомастерской они никого не встречают — правду говорят, вымирает поселок.

— Тебе ведь сюда? — Егерь притормаживает возле дверей в ангар.

— Ага.

— Ну, бывай.

Прежде чем Мишаня успевает попрощаться, Егерь выходит из машины и уверенным шагом направляется назад, в сторону леса, на ходу разговаривая с кем-то по телефону шепотком, так что Мишане не расслышать.

— Опу-петь. — Васек стягивает по очереди с каждого пальца огромные, дочерна засаленные перчатки и бросает их себе под ноги. — Прямо прыгнул на тебя?

— Да не на меня, через дверь.

— Фига.

Он закуривает, отойдя на пару шагов от УАЗа, из-под которого только что вылез. Капот его поднят, ржавые металлические внутренности похожи на кишки в брюхе.

— Ага.

— Че, пошли тачку Петькину прочекаем.

Они выходят из гаража. Ледяной воздух обжигает Мишане ноздри, бодрит и веселит какой-то энергичной нервной радостью. Он переминается с ноги на ногу, пока Вася обходит «лансер», потом открывает дверь и забирается внутрь.

— Красава, конечно, только че так внутри сцеплением горелым пахнет?

— Да Егерь водить нифига не умеет.

— Н-да, н-да, он странный чел, согласен. Не понимаю только, че ты меня, там, или Санька помочь не попросил?

Мишаня перепрыгивает с левой ноги на правую, потом обратно.

— Да я и сам не верил, что ключ найду.

— Но нашел?

— Ага. Ну вот же. — Мишаня указывает рукой в сторону блестящей туши «лансера».

— Ну да, ну да. И Егерь там был?

— Ага. Работу работал.

— И подвез до поселка?

— Именно так.

Вася делает последний затяг и щелчком отправляет окурок на асфальт.

— Сейчас Санек подъедет — порешаем.

— А чего порешаем?

— Ну, все и порешаем. Он у нас решала теперь, раз братана твоего нет.

Саша, впрочем, не подъезжает, а, ежась от холода в тоненькой спортивной куртке, выворачивает из-за угла на своих двоих.

— Ну что у вас тут? — Он оглядывает машину, пожимает руку Васе, затем, будто секунду замешкавшись, хватает выставленную вперед взволнованную влажную ладонь Мишани.

— Я волка нашел. Который Петьку убил.

Саня смотрит на него прищурившись.

— И ключ нашел, и волка нашел? Как в сказке прямо.

— В какой?

— Ну про кощееву смерть, мама в детстве не читала? Яйцо в утке, утка в зайце.

У Мишани перед глазами встает раздутое тело оленя, такое большое, будто в нем и правда кто-то прячется. Он моргает глазами, отгоняя воспоминание.

— На земле ключ нашел. Он валялся там.

— А-а, — тянет Саня. — Вась, курить есть?

Тот протягивает ему початую пачку «Кента».

— Будешь?

Мишаня отрицательно качает головой и тут же жалеет, тянет было руку, но Саня уже передает пачку обратно Ваську.

— Так что там с волком?

— Он заперт в пещере. Если идти дальше от камня того, будет старая просека, потом гора и обрыв.

— Ага. Гора мертвых или как там на чухонском ее называли, перед ней ущелье, знаю такое. Так и что там?

— Что-то вроде пещеры, надо по тропинке вниз немного спуститься, а потом там выступ, и на нем… ну как дверь, что ли. Ну да, дверь. И замок навесной.

— И там кто-то запер тварь эту?

— Да. Вроде на цепи. Громыхало там чем-то.

Парни переглядываются. Саня докуривает сигарету, бросает на асфальт и топчет каблуком своего надетого на босу ногу ботинка, пока она не смешивается с грязными лоскутами опавшей листвы. Потом кидает на Мишаню испытующий взгляд.

— Миха, а ты не врешь ли, часом?

Мишаня хочет возразить, но к его щекам подкатывает жар и дыхание совсем перекрывает. Саня щурится на него своими маленькими глазками.

— Ну не со зла, может, а просто… фантазируешь, там. Ты ж потрясение перенес. Это бывает, когда… ну ты понимаешь.

Он снова сверлит его взглядом.

— Не вру! Вот правда, пошли покажу! Прям сейчас пошли, пока не стемнело, — все покажу! — Мишаня так нервничает, так хочет, чтоб ему поверили, что даже скачет на несколько шагов вперед, всем телом, как собака, особенно истошно лающая.

Парни опять переглядываются. Саня смотрит на часы.

— С нами не надо.

— Так вы идете, что ли? Сами?

— Ну а что делать? Десять штук Слава дает за голову этой твари. А если ты говоришь, кто-то его отловил уже, то надо нам спешить, если мы бабло хотим.

— Но я…

Саня перебивает его хлопком по плечу.

— Ты домой иди. Ты и так молодец.

Затем, повернувшись к Ваську, он добавляет:

— Вась, бери у отца ружье и фонарь и грузи «жигуль». Поехали на охоту.

На Васькином широком лице расползается довольная улыбка. Он исчезает за дверью гаража, материализуется с матерчатым чехлом в руках.

— Бать, — орет он в приоткрытую дверь, — я отъеду ненадолго, не теряй!

— Ладно, пацан, жди нас с добычей, — бросает Саня, направляясь к машине.

Хлопают двери — одна, другая. Мишаня провожает взглядом со свистом выворачивающие со двора «жигули».

Осторожно отпирая дверь квартиры, Мишаня ожидает, что мать, как это бывало с ней раньше, чуть только кто-то донесет о малейшей его или Петькиной провинности, будет стоять в прихожей, прямо перед дверью, руки в боки, с уже заготовленной проповедью. Но в квартире как будто пусто, лампа на кухне не горит, сквозь незашторенное окно все заливает синевой сумерек, только из-под дедовой двери виднеется желтая полоска света.

— Анна? — хрипит старик.

— Нет, дед, это я.

Старик не удостаивает его ответом, и Мишаня проходит прямиком к холодильнику. Открывает его и смотрит, как в чужое окно, на пустые полки. Даже каши с тушенкой деду не сварила. Одна водка да кефир на дверце. Он лезет в карман за найденным у Петьки в машине мобильником, но экран его черный: разряжен, если совсем не сломался от морозов. Да и не станет мать на него звонить, раз на старый не звонила ни разу. Ей вообще последнее время как-то плевать.

Мишаня открывает шкаф, достает оттуда гречку и банку тушенки. Гречку он никогда еще не варил, мать вообще на кухню не особо кого пускает, это только недавно, когда с Петькой случилось, позволила помочь себе с этими гадкими пирогами. Он внимательно читает инструкцию несколько раз подряд, потом долго моет крупу, наливает в кастрюлю воды и выходит в прихожую.

— Дед. — Мишаня тихонько открывает дверь и заглядывает в комнату, перекрикивая рев телевизора, повторяет: — Дед, ты ел?

Старик отрывает от экрана свои прозрачные глаза и смотрит на Мишаню как-то оторопело, будто не его ожидал увидеть, а кого-то еще, потом кивает на накрошенный на блюдце батон и банку с морошковым вареньем и снова переводит глаза на экран.

Мишаня беззвучно закрывает дверь и возвращается на кухню.

Когда Мишаня открывает глаза, в комнате светло. Но свет этот какой-то незнакомый, не серый утренний и не розовый вечерний, а белый и искристый, как в больнице. Он заворачивается в одеяло с головой и подходит к окну. Все ясно, это не свет, это цвет. Снег.

Поселок во всем своем облупившемся разухабистом уродстве выглядит как место, пригодное для жизни только дважды в году: в день, когда выпадает первый настоящий снег, как сегодня, и когда по весне в заброшенных садах по обочинам дороги, будто сговорившись, за одну ночь зацветают розовыми всполохами яблони.

Мишаня смотрит в окно. Двор пересекают ровными скрещенными линиями две черные дорожки шагов. Кроме этого, все кругом белое, ни единого пятнышка, сколько ни скользят его глаза по земле в поисках следов уродливого ужаса прошлой ночи. Мишаня смотрит слишком долго, глаза начинает саднить. Он моргает, очертания предметов скачут в негативе — черное на красном, — потом задергивает шторы. И тут до него доходит: сейчас ноябрь и рассветает часов в десять утра, а значит, он проспал школу. Мать убьет его. Ей уже наверняка донесли, ведь это второй раз за неделю, и тут оправданий у него никаких. А у матери выходной сегодня. Скрепя сердце и потуже обернувшись одеялом, он приоткрывает дверь комнаты и высовывает оттуда голову. Где-то в глубине квартиры хлопает створка форточки, по ногам скользит сквозняк.

— Мам? — Он прислушивается, надеется, что из кухни вот-вот донесется гневное бряканье чашек в раковине. Ну или, на худой конец, жужжание телевизора в комнате у деда, но в ответ только тишина. — Мам, я проспал, не убивай меня только, я не знаю, как так вышло.

Это неправда, он отлично знает, как это вышло.  не разбудила его. Наконец из недр квартиры раздается скрип открывающейся двери.

— Мам…

Мишаня делает несколько шагов вперед, в сумрак.

— Да твою ж мать, — шипит дед, прыская слюной, просовываясь из двери в прихожую костылем вперед. — Ожил, что ли?

— В смысле? — Мишаня трет глаза, которые тут же начинает щипать от вонючего стариковского дыхания.

— Ну, в смысле, что проснулся наконец. — Дед цокает языком — то ли саркастично, то ли от того, что у него к небу что-то прилипло.

— Я школу проспал, двенадцать часов уже. Мать убьет.

— Не убьет.

— Почему?

— Вопросы он задает, почемучка выискался, лучше помоги до туалета дойти. — Дед балансирует на единственной ноге и впивается Мишане в плечо крючковатыми пальцами.

— Так почему? — повторяет Мишаня, когда они доходят до нужной двери.

— Ей-богу, вот же нетерпеливый какой, весь в батю родного, — фыркает дед. — Дай я…

— Хорошо-хорошо, конечно. Извини.

Мишаня поворачивается спиной и ждет, пока на плечо ему вновь не опускается всей тяжестью узловатая стариковская рука.

— Уехала она, — произносит дед, пока Мишаня ведет его обратно по коридору, как одноглазый слепого.

— И когда приедет?

— Через неделю обещала… навестить.

— Что? — Мишаня разворачивается так резко, что дед почти что теряет равновесие и разражается на всю квартиру пронзительно свистящей, как мел по доске, бранью, которая не оставляет сомнений в том, что матери правда нет.

— Что слышал. Она съехала.

— Куда?

— К… Кольке своему.

— Кольке? — Мишаня знает, так зовут белобрысого, но имя его он произносит вслух впервые, и оно оставляет на языке мерзкий привкус.

— Ну тебе он точно не Колька, а Николай Евгенич, усек? — шипит дед, толкая палкой дверь. — Он в школе твоей директором был, не помнишь, что ли?

Мишаня помнит. Точнее сказать, он знает, ему ребята рассказали. Память о тех годах, когда у них был свой дом, у матери — муж, а у деда — две ноги, будто бы истерлась и измялась, как старый чек в кармане куртки — уже не разберешь, что там к чему. Вот мать с улыбкой на лице, вот Петька в куртке, которую Мишаня прошлой зимой за ним донашивал, а вот — отец, его куртку Мишаня донашивает этой осенью, потому что из Петькиной вырос, руки стали слишком длинные. Конечно, в этих фрагментах нет места белобрысому сутулому директору. Но школа была, и кто-то точно ею руководил, это факт. Значит, это был человек, к которому ушла мать, ушла так тихо и так внезапно, что даже к первому уроку его не разбудила.

Он помогает деду улечься в кровать и решается наконец заглянуть в комнату к матери. Форточка хлопает на сквозняке, ей вторят скрипом дверцы платяного шкафа. Нет, она не все вещи забрала, оставила свои старые летние платья. Но толку-то — она лет шесть уже их не носит, с того момента, как они переехали в квартиру к деду. Мишаня проводит по ним кончиком пальца, они покачиваются на вешалках, и нарисованные на ткани цветы и бабочки будто вот-вот сорвутся с места и взлетят к потолку. Он захлопывает створки и проворачивает маленький ключик, торчащий снаружи, потом закрывает форточку. В школу он решает не ходить. Может, только сегодня, а может — вообще, это он еще подумает. Только вот деда кормить нужно. Он же, наверное, с утра не ел.

На кухне записка. Мишаня тянет руки к сложенному вдвое листу бумаги, хватает его, и тут же из его сгиба, как бабочки, танцующие на выгоревшем ситце старого летнего платья, вылетают купюры и приземляются на пол к его босым ногам. Мишаня смотрит на них оторопело, потом переворачивает листок. «На неделю», — написано летучим маминым почерком. Он медленно комкает его, пока пальцы не сжимаются в кулак. Он хочет ударить что-нибудь. Кого-нибудь. Но вместо этого нагибается и собирает с пола деньги.

Минута такая долгая, что Мишаня чувствует, как она, проскальзывая мимо, прикасается к его обветренным от мороза щекам. Руки начинают предательски дрожать под тяжестью ружья, а они, эти двое, Егерь и постовой ДПС, все никак не оборачиваются. В розовом свете костра их черные фигуры отбрасывают уродливые длинные тени до самого потолка. Чтобы они наконец заметили его, Мишане приходится сделать еще один шаг вперед.

— Руки вверх подняли!

Слова повисают в воздухе облачками пара. От волнения и мороза губы его совсем пересохли, и, стоит ему крикнуть, рот наполняется металлическим привкусом. И даже сейчас он не уверен в том, что двое мужчин перед ним понимают, что происходит, потому что оба они, резко обернувшись, смотрят мимо него, туда, где сквозь отверстие в скале прорывается внутрь пещеры снежный свет.

— Вы слепые? Я вас убью сейчас!

В этот раз Егерь и патрульный поворачивают головы на него. У них уходит несколько мгновений на то, чтобы разглядеть сначала раскрасневшееся от холода лицо Мишани и его широко распахнутые серо-желтые волчьи глаза, а потом черное дуло, которое тоже смотрит на них не мигая.

— Мишка, ты, что ли? — произносит наконец Егерь с подобием ухмылки, делая шаг в его сторону.

— А ну стой! — орет Мишаня, косясь на пояс патрульного в поисках табельного оружия. Но он в штатском, и кто его знает, что там он прячет за поясом своих огромных штанин, — в мерцающем свете костра не разглядеть, где тени, а где предметы, все подпрыгивает и двоится в глазах.

— Ну ладно, ладно, не кричи, а то сосулькой в голову получишь, — произносит Егерь, замерев на месте. — Как нас нашел?

— Руки вверх. Я тут вопросы задавать буду, — огрызается Мишаня, сглотнув, чтобы скрыть дрожь в голосе. — К стене, оба.

— Парень, ты головой ударился? — шипит постовой. — Я при исполнении, я — закон.

— Убийца ты и получишь по заслугам, — произносит в ответ Мишаня, сам не понимая, откуда в его еще мгновение назад дрожащем голосе взялась эта холодная твердость. — Ты и подельник твой, носом к стене встали.

— Ты совсем рехнулся? — Егерь сверкает на него белками глаз.

В ответ Мишаня взводит курок, и это становится финальным аргументом. Мужчины нехотя плетутся к стене.

— А теперь рассказывайте мне все, поняли! И руки держите так, чтоб я видел.

— Что рассказывать-то? — шипит патрульный.

— Все как есть.

Егерь косится на него, а потом оглядывается за спину. Что же он там увидел? Мишаня оборачивается всего на секунду, и в этот момент раздается крик.

— Фас, фас, Норд, давай его! Ко мне, давай, фас!

Мишане не разглядеть против света ничего, кроме серо-черной массы, которая стремительно приближается к нему, сверкая парой зеркальных глаз. Он стреляет прежде, чем тень достигает его ног, опережает ее на мгновение. Пещера будто раскалывается от звука выстрела, глаза начинают слезиться от пороха, так что он теряет зрение, а когда оно возвращается, чувствует, как кто-то тянет ружье на себя. Патрульный. Мишаня пытается стряхнуть его, но он вцепился крепко. Извернувшись, ему удается снова взвести курок, воткнув дуло в беззащитную массу толстого живота.

— А ну отойди! — кричит Мишаня. — Я выстрелю.

Патрульный отлепляет ладони по одной и пятится назад. У Мишани опускаются руки, он вроде бы должен что-то требовать, командовать, но его колотит, а перед глазами плывут белые пузыри.

— А Егерь где?

— Побежал за псиной своей. Ты вроде попал в бок ему.

— Псиной?

— Ну да. А ты думал, кто? Волк? — патрульный невесело усмехается золотым зубом.

— Что вы тут делаете? В пещере в этой?

Патрульный вздыхает. Мишаня косится на вход, с тревогой ожидая, что на пороге вот-вот появится Егерь с ружьем, а еще хуже — злое раненное им животное.

— Ну че молчите-то?

— Смешной ты парень, ей-богу. — Патрульный сплевывает на пол.

— Чего смешного?

— Сам дулом мне в харю тычешь, сам же и выкаешь мне еще. Вежливый бандит.

— Я не бандит.

— Так вот и мы не бандиты.

Мишаня пожимает плечами.

— Вы отвечать на вопросы будете? Я ж вам доказал уже, что не боюсь выстрелить.

— Да уж, весь в брата. И в отца своего.

Ярость и гордость накатывают на Мишаню двумя горячими волнами, заставляя руки, сжимающие ружье, подняться над землей.

— Ну тише, тише. Я это как похвалу тебе, если что.

Мишаня сглатывает.

— Вы Петьку за что убили?

Брови патрульного ползут вверх.

— Так вот в чем дело, вот чего ты тут ружьишком дедовым размахивать начал. Тю-ю…

— А вы не отговаривайтесь. Вы мне правду скажите, что делали тогда ночью в лесу, и что прячете здесь, и зачем вам… зверь?

— А вот он тебе и расскажет. — Патрульный кивает на вход, где на фоне белого марева снегопада вырисовывается рослая фигура Егеря. К его сапогам жмется, прижав хвост, собака.

— Безоружные мы! — кричит Егерь, поднимая вверх руки.

Мишаня взмахивает стволом, показывая ему проходить.

— Ты ружье-то, может, опустишь, и мы так поговорим? Как мужики? — произносит Егерь, поравнявшись с ним.

Мишаня смотрит на старого серо-желтого пса, который идет за Егерем, опустив голову. Крови на нем не видно, только влажная от снега шерсть стоит торчком на холке.

— Значит, ты нас раскрыл, — говорит Егерь, присаживаясь на край одного из ящиков. — Ты ружье-то опустишь?

— Докажите сначала, что брата моего не трогали.

— Не трогали.

— Это не доказательство.

Егерь цокает языком.

— А ты не судья. Голову включи на минутку. Похожи мы на убийц?

— Нет, но вы что-то прячете.

— Опусти ружье свое, и поговорим тогда, — спокойно произносит Егерь, медленно проводя ладонью по спине пса.

Мишаня нехотя опускает ружье. Патрульный тут же, матерясь, лезет в карман. Ствол будто сам по себе подпрыгивает, уставившись на него.

— Да успокойся ты, закурить я хочу. Вот молодежь нервная пошла, — шипит тот. — На вот, хочешь?

Он протягивает Мишане скомканную пачку.

— Да куда ему курить, он в школу ходит, — ворчит Егерь, потянувшись за сигаретой.

— Что вы прячете в этом лесу?

— Сам посмотри. — Патрульный кивает на ящики.

Мишаня подходит ближе, осторожно обходя свернувшуюся в ногах у Егеря собаку, которая ни на минуту не сводит с него раскосых желтых глаз. Он приподнимает крышку и заглядывает внутрь. В коробке ровными рядами лежат упакованные в пластик белые брикеты.

— Это наркотики у вас? — Мишаня резко отдергивает руки. Крышка с грохотом падает на ящик, эхо подхватывает звук и разносит по узкому горлу пещеры.

Собака прижимает уши.

Егерь и патрульный переглядываются, а потом прыскают со смеху.

— Если бы! А точнее, упаси господь! — Егерь бьет себя ладонью по коленке.

— А что это такое, белое? — спрашивает Мишаня, облизнув пересохшие губы.

Егерь тяжело вздыхает и переглядывается с патрульным. Тот кивает, закатывает глаза и затягивается остатком сигареты.

— Санкционка это. От границы по старой дороге возим, здесь у нас перевалочный пункт. А потом в город, на продажу.

Мишаня хлопает глазами, вновь приподнимает крышку другого ящика, запускает туда руку и достает одну из упаковок сыра. На этикетке улыбающаяся девочка с синими капельками вместо глаз. Мужики покатываются со смеху, глядя на его лицо.

— Угощайся. Мать рада будет наверняка. Хотя ей сейчас и повкуснее поляну накрывают, — добродушно говорит Егерь, то и дело сглатывая смешинки. — Лучше деду отдай. Дед у тебя молодец.

Мишаня достает еще пачку, потом еще, пока не докапывается до самого дна. Там и правда один только сыр, всякий разный, такого Мишаня даже и не пробовал никогда.

— Ну не наглей уж, пацан. Две, ну три, но не больше, — ворчит дэпээсник, глядя на распотрошенный ящик.

— Простите, мне… я… — В растерянности Мишаня приседает на край одного из ящиков и смотрит в стену, не в силах уместить все в своей голове. Через мгновение в ладонь ему утыкается что-то холодное и мокрое.

— О, Норд тебя простил, смотри-ка, — с улыбкой говорит Егерь. — И мы обиды не держим.

— Только если молчать будешь. Баш на баш — ты на нас не нападал и ничего про нас не знаешь, — добавляет патрульный.

— А Петька?

— Заладил же. Петьку волк задрал. Черт его знает, откуда он явился сюда, но я сегодня утром в морге был. Там препарировали твоего волка, — произносит Егерь, стаскивая с головы меховую шапку.

— И что?

— И то.

— Да что?

— Ну мать твою за ноги, ты хочешь, чтоб я сказал тебе, да?

— Хочу.

— В желудке у него куски одежды непереваренной. Совпали с курткой брата твоего.

У Мишани перед глазами сразу встает Петька в этом его дурацком бомбере «адидас», новеньком, которым он так гордился, что даже ценник отрезал только на второй день.

Мишаня невольно издает звук, похожий на всхлип. Он и сам не замечает, как глаза его наполняются слезами.

— Ох, ну что ты нюни-то разводишь, как баба, — шипит патрульный.

Егерь кидает на него укоризненный взгляд и хлопает Мишаню по плечу.

— Знаю, понимаю, что трудно смириться. У меня брат когда на заводе погиб, я тоже не мог отпустить, долго искал, кто виноват.

— И нашли? — отвечает Мишаня, сверля его глазами.

— Нашел.

— И кто?

— Бутылка.

— М-м, — разочарованно выдыхает Мишаня.

— Но это жизнь, все там будем. А если поможешь нам грузить в фургон, то я тебе пятьсот рублей начислю за помощь, лады?

Мишаня нехотя поднимает на него глаза.

— Там… я… «газель» ваша…

— А я-то думал, как ты тут оказался. — Патрульный смачно шлепает себя ладонью по лбу. — Раскурочил машину?

— Немного.

— Тогда бесплатно будешь помогать.

— Хорошо.

— Вон там сани в углу финские, доставай и начинай грузить, а то стемнеет скоро.

Вскинув ружье за спину, Мишаня плетется в угол, щеки у него пылают — то ли от слез, то ли от мороза. Но, скорее всего, от стыда за то, что он такой дурак.

— Миш, — окликает его Егерь, когда он стаскивает с саней кусок задубевшего брезента, — Мишк, я… это самое, сказать хотел. Ты парень смелый, сообразительный. Мы уже три года этой, так сказать, деятельностью занимаемся, и никто еще нас не вычислил. Только ты.

— Угу, — бурчит Мишаня из угла, не оборачиваясь к Егерю. Никогда еще никто не называл его смелым.

Они сажают Мишаню в фургон в самый угол, так что на поворотах его придавливает к холодному металлу пассажирской двери огромная туша патрульного. Сам дэпээсник делает вид, что Мишани в машине нет, — до того взбешен он его появлением в пещере и разоблачением всего их предприятия. Он то и дело оборачивается на дырку в фанере у себя над головой, через которую доносится громыхание ящиков и поскуливание пса, и презрительно присвистывает сквозь щелку в зубах. Мишаня молчит. Только смотрит в окно на утопающий в синеве сумерек лес и наслаждается теплом в теле, которое разливается приятными ноющими волнами, путая мысли и нагоняя дрему. После того как мучительное чувство собственного идиотизма немного отпустило, на смену ему пришло ощущение спокойствия и готовности. У него больше не осталось вопросов, на все он получил ответы. Не важно, нравятся ему они или нет, но они дают ему свободу.

Егерь притормаживает возле дома. Пробормотав себе под нос слова извинений, Мишаня выскакивает из «газели» на мороз, холодные искры снежинок тут же тысячу раз жалят его раскрасневшиеся от печки щеки. Он старается закрыть дверь решительно, как смелый и сообразительный парень, которым его считает Егерь, но хлопает слишком сильно. Патрульный бросает в его сторону ругательство, но Мишаня только угадывает его по тому, как двигаются жирные губы мужика: узкое «у», потом «е» только нижней челюстью и половинчатое «а».

Мишаня шагает к дому, ощущая в своих ногах невероятную легкость, будто до этого он шел по трясине, а теперь вот вышел наконец на твердую землю. Взгляд его падает на окна квартиры. У деда в комнате мерцает сиреневыми всполохами телевизор. Тут же грудь Мишане сдавливает чувство жалости и стыда — лежит ведь дед там голодный весь день, а все из-за него. Он чувствует, как легкость, которой еще мгновение назад было наполнено его тело, покидает его. А потом в голове проносится другая мысль, которая ставит все на свои места. Нет, не из-за него, из-за матери. Сколько бы она ни страдала, сколько бы ее ни жалели, это она бросила их, ушла не попрощавшись, в точности как сделал отец, которого она ненавидит до сих пор.

Мишаня выдыхает с яростью, разворачивается и шагает к «Магниту», прикрыв лицо от снега воротником.

В магазине Мишане отчего-то все время кажется, что кассирша смотрит на него недобрым взглядом. Он то и дело выглядывает на нее из-за полок, пытаясь просчитать, есть ли у него шанс попасть в другую очередь, не к ней, но сейчас будний день, и она работает одна. На мгновение Мишане даже кажется, что он видел ее раньше, но он тут же напоминает себе о том, что это ближайший к его дому магазин. Да что там говорить, единственный в поселке, поэтому, конечно же, он уже сто раз ее видел.

Собрав в корзинку еду, он ждет, что она заговорит с ним, но, когда доходит его очередь в кассу, она просто пробивает его банки с тушенкой, гречку, хлеб и майонез, не говоря ему ни слова, кроме конечной суммы. Мишаня боязливо протягивает ей деньги, она отсчитывает сдачу, красноречиво закатив глаза на его крупную купюру.

— Тут много. — Мишаня протягивает ей назад одну из соток.

— В смысле? — Кассирша прищуривается. — Ты дал пять тысяч, покупок у тебя на семьсот тридцать шесть пятьдесят. Я все правильно сдала, пересчитай.

— Я, это, банку разбил утром, — отвечает Мишаня, сверля глазами носы своих сапог.

— Так это ты был? — Кассирша вскидывает свою татуированную черную бровь.

— Я.

Он стоит опустив голову, ожидая, что на него обрушится волна по-библейски праведного гнева, на который способны только кассирши в магазинах. Но она только хмыкает и протягивает ему купюру назад.

— Разбил и разбил. Им не убудет. А матери твоей пригодится, так что забирай. Я… на ее стороне, если что, все правильно она сделала.

Мишаня глядит на нее недоуменно — как может она судить о поступках его матери? — но все-таки берет из ее рук деньги и засовывает их в карман.

— Спасибо, — бормочет он, складывая еду в рюкзак. Он старается держаться к девушке спиной, чтоб она не заметила завернутое в тряпку ружье.

Нет, ему не кажется.

За дверью, в сенях, под тяжеленными сапожищами ходят ходуном половицы. Мишаня начинает метаться по комнате в поисках выхода из этой западни или хотя бы укрытия. Залезть под кровать — вот его первая мысль, — под ту самую, на которой, как говорят, умер злой одинокий старик, последний житель поселения рабочих. Отчего-то одна мысль об этом заставляет его содрогнуться, но потом он одергивает себя. Старик мертв, чего его бояться, а вот тот, кто обшаривает сейчас сени, громыхая шкафами, очень даже живой. А ведь живые должны быть страшней мертвых, так ведь?

Шаги за стеной замирают. Мишаня опускается на колени, скидывает рюкзак и приподнимает тряпку, которая свешивается с матраса, но под кроватью все заставлено коробками, так что не протиснешься. Он озирается; глаза, успевшие уже привыкнуть к темноте, сканируют комнату вокруг в поисках укрытия, пока наконец не цепляются за черный саркофаг платяного шкафа в углу.

Одеревеневшими пальцами он нащупывает на дверце крошечную зазубрину в том месте, где была когда-то ручка, зажимает ее ногтями и тянет на себя. Из распахнутого гардероба его окатывает тяжелым нафталиновым духом. Сделав глубокий вдох, Мишаня шагает внутрь. Он едва успевает спрятаться, как кто-то пинком раскрывает дверь в комнату.

— Никого, — произносит голос, судя по звуку, принадлежащий кому-то маленькому, кто никак не мог производить такой грохот.

— Тсс. Здесь кто-то есть, я чувствую, — раздается в ответ. Сразу ясно, это и есть владелец громких сапожищ. Выходит, их двое.

— Прекращай паранойю, — продолжает тихий голос. Сейчас Мишане отчетливо слышно: говорит девушка.

— Надо здесь все обыскать, — гнет свою линию громкий.

— Лучше давай печку затопим, если нам тут ночевать, — спорит с ним девушка.

— Если здесь пять лет никто не живет, то труба может быть забита мусором и мы задохнемся, — снова громкий.

— Значит, судьба такая, — отвечает ему тихий голос.

Раздается звук чиркающей спички и треск. Вот тут Мишаня понимает, что маленькое узкое зеркало в центре дверцы все расцарапано так, что с него стерлась фольга и в густую нафталиновую темноту платяного шкафа сочится дрожащий розоватый свет от огня. Мишаня решается сделать шаг вперед, к стеклу. Пустые вешалки предательски брякают, он цепляется за них своей шапкой. Прислонившись лбом к стеклу, он видит, что обе фигуры стоят к нему спиной. Одетые в черное, с темными волосами, поблескивающими в отсветах пламени, они похожи на двух призраков без ног и лиц, которые вот-вот оторвутся от земли и запляшут под потолком.

— Видишь, мы не умерли, — тихо, будто бы с усмешкой, произносит девушка. Это и правда девушка: волосы у нее очень длинные, а запястья — тонкие.

В ответ мужчина пожимает плечами и вдруг оборачивается. Его лицо против света кажется Мишане страшным, но знакомым. Картинка всплывает из памяти прежде, чем он успевает осознать это разумом. Это он, тот самый, приезжий, чужой. Злой. С фотографии.

Мишаня инстинктивно делает шаг назад, чудом снова не ударяется о вешалки и вжимается всем телом в дальний угол. Отсюда голоса кажутся ему сдавленными.

— Стю, смотри, что это здесь? — окликает девушку мужчина.

— Рюкзак? Это не мой.

— Я знаю, что не твой. Открой его.

Черт, рюкзак! Мишаня чувствует, как на загривке у него под курткой выступает пот, как капля сползает вниз по позвоночнику в такт звуку раскрывающейся молнии. Затем раздается шелест пакета. Он ждет вскрика, звука падения предмета на пол, визга, чего-то громкого, но вместо этого только тихий, хрипловатый женский голос:

— Пожалуй, тут правда кто-то есть.

— Что там внутри? — осведомляется приезжий.

— Сам посмотри.

Мишаня вжимается в шкаф еще глубже, как будто почти поверив на секунду, что все может быть как в том фильме, который он смотрел с дедом на каникулах года три назад. Что в шкафу, в самой глубине, может быть дверь, через которую он сейчас выберется отсюда в какой-то другой мир, где все его проблемы и страхи вмиг потеряют всякую важность и смысл. Но двери нет, и другого мира нет, есть только этот, и он весь сотрясается от поступи чужака. Ближе и ближе. Мишане страшно. Его ноги складываются, тело съезжает по стенке. Он зажмуривает глаза. Он почти хочет, чтобы дверцы шкафа распахнулись вот сейчас, чтобы они уже нашли его, чтобы только закончилось это ожидание, когда он знает, что обречен. Наконец он слышит скрип ржавых створок и ощущает, как на его закрытые веки падает полоска света. Он ждет удара, или толчка, или крика, но вместо этого к нему прикасаются чьи-то теплые пальцы.

— Эй, ты живой? — шепчет над ним тихий голос.

Он тут же распахивает глаза и видит перед собой лицо девушки. В дрожащем мерцании от печи ему кажется, что оно светится изнутри, парит в воздухе. И он знает ее, он видел ее раньше. Не на фотографии, а по-настоящему. Невольно он дотрагивается до того места, где только что были ее пальцы, все еще ощущая тепло ее прикосновения.

В эту секунду огромная черная тень загораживает свет.

— Настя, отойди оттуда.

— Да все в порядке, это мелкий парень, сосед мой. Как тебя зовут, я забыла.

— Ми-мишаня, — произносит он, чувствуя, как язык приклеивается к высохшему от волнения рту.

— Точно, Мимишаня, так и буду тебя звать. Ты чего здесь сидишь? И что за хрень у тебя в рюкзаке?

— Прячется от нас, разве не ясно? А ну вылезай! — Приезжий отстраняет Настю и тянет свою длинную руку в перчатке без пальцев прямо к Мишане.

— Я…

— Зачем тебе эта дрянь? — Он указывает рукой на расстегнутый рюкзак, пока Мишаня выпрямляется посреди комнаты.

— Это… Я… — Сердце у Мишани стучит в горле; его мутит, как бывает, когда бежишь слишком быстро, а потом останавливаешься. Только он не бежал, он прятался, как трус. Он смотрит на Настю, ищет поддержки в ее глазах, но видит в них только холодное любопытство.

— Парень, говори, или хуже будет, — произносит приезжий, выдохнув и широко раскрыв свои страшные черные глаза.

— Я знаю, кто ты такой. От тебя все зло: когда ты приехал, завод встал, и мама ее умерла, и отец мой ушел, и деду ногу отрезало, и… Петьку моего волк сожрал. И я тебя не боюсь ни капельки. Я тебя убью!

Мишаня бросается на приезжего быстрее, чем сам успевает сообразить, валит его на землю, хватает за лацканы его колючей шинели, пытаясь добраться до горла. И почему только он не взял с собой ружье, когда оно так нужно! Девочка что-то кричит, тянет его наверх, но приезжий даже будто не сопротивляется, просто лежит на грязном полу и смотрит на Мишаню черными своими глазами. А потом вдруг сгребает его в охапку и прижимает к себе, будто обнимает. Мишаня пытается вырваться, сопит, брызжет слюной, но чужак сильнее.

— Ну уймись, парень. Мне жаль, что с братом твоим так вышло. Правда жаль. Но ты меня зря винишь, я тут ни при чем совсем. Я, наоборот, помочь приехал.

— А откуда тогда волчья голова, а? — шипит Мишаня, пытаясь зубами вцепиться ему в лицо. — Зачем ты мне в кровать сунул?

— Это я тебя про голову спросил первый, разве нет? И при чем тут кровать?

Мишанино тело деревенеет, пальцы отпускают шинель, он высвобождается из рук приезжего и распрямляется, стоя над ним на полу.

— Я думал, что ты злодей.

— Нет, Миш, он не злодей. Он странный и чокнутый, бессердечный, холодный, иногда очень страшный, но не злой, — произносит девочка, выходя из-за его спины. — А теперь расскажи, правда, что за дела с расчлененкой у тебя в ранце?

И Мишаня рассказывает. Они садятся вокруг стола, комната потихоньку теплеет от печи, лицо приезжего из страшной маски начинает превращаться в усталое, грустное, человеческое. Пока он говорит, девочка сплетает и распускает тонкие косички из своих длинных черных волос. Мишаня не может оторвать от нее глаз. Ночной ворон с соседней крыши, вот кого она напоминает ему сейчас. И пока он смотрит на нее, он почему-то знает, что все будет в порядке.

Он рассказывает им про лес, и Петьку, и выстрел, про то, как плутал в чаще, как вышел к дороге и его подобрал Егерь. Про то, что в лесу уже двадцать лет волков не было, но вдруг объявился один людоед, и парни поймали его и мучали, а дед убил из милосердия. А потом, потом… когда он думал, что все закончилось, кто-то принес эту голову к нему домой, и тогда он узнал про обряд.

Когда он произносит это слово, лицо девочки принимает рассеянное злое выражение.

— Я что-то не то сказал? — взволнованно спрашивает Мишаня, переводя взгляд с нее на чужака.

— Нет. Дело не в тебе. Просто я так устала. Опять, снова эта чушь. Ну почему? Почему обязательно про обряд? Колдовство? Зло? Долбаный дьявол с рогами и копытами? Почему вы оба не можете просто принять тот факт, что этот мир и есть зло, что не надо его никуда вызывать, оно здесь и с нами, каждый гребаный день? Оно в этой комнате, сидит с нами за этим столом. Каждый из нас сам себе зло. Как Петька, который пошел в заповедный лес, не зная ничего о том, кого он может там встретить. Как моя мать, которая решила просто эгоистично прекратить свою собственную боль, не подумав о боли тех, кто останется после нее. Конечно, удобнее свалить все на какое-то абстрактное зло из сказки — так проще жить, я понимаю, мне и самой так проще.

Она смотрит на них своими глазами цвета крыльев осеннего мотылька, пока ее слова просачиваются в Мишанины мысли.

— А если мы сами себе зло, — тихо говорит он, — то и добро тоже мы себе сами?

— Да ты философ, — усмехается чужак.

Несколько секунд все молчат, а потом Мишаня заговаривает снова:

— Как вы думаете, кто принес голову мне в квартиру? Дьявол?

— Я не знаю, но… — начинает девочка, но ее перебивает приезжий:

— Опять совпадения, Насть? Почтальон ошибся с квартирой, когда разносил посылки? Когда ты прекратишь зарывать голову в песок и твердить про совпадения?

— А что, если не это? Может, ты, — она поворачивается к Мишане, — выбесил этих ребят, которые притащили тебе волка? Они ждали оваций, а ты не понял их благородного жеста? Что, если так?

Мишаня склоняет голову и рассматривает рисунок радужной оболочки ее глаз, точь-в-точь крыло мотылька. Что, если правда так?

— Стю, очнись уже. Признай очевидное! Молния не бьет столько раз в одно и то же место, — спокойно произносит чужак, сверля ее глазами.

— Очевидное? Что кучке подростков под силу вызвать адского сатану? Это более реалистично, по-твоему?

Когда она злится, ее глаза кажутся серо-розовыми.

— А что насчет твоего дара? — снова спрашивает чужак.

Она бросает на него долгий взгляд.

— Какой дар? Это болезнь. Попробуй потерять кусок своей жизни.

— Я потерял пять лет.

Она отворачивается лицом к стене.

— А что за дар? — произносит Мишаня, ощущая себя восьмилетним мальчиком, вернувшимся с прогулки в разгар родительской ссоры.

— Слышал что-нибудь про мерячение? — Она смотрит на Мишаню с надеждой, и ему сразу же стыдно за то, что он ни разу в жизни не слышал даже слова такого.

— М-м, — многозначительно протягивает в ответ Мишаня, чтоб она не догадалась.

— А ты помнишь мою маму? — вдруг спрашивает в ответ она.

— Немного. Мне кажется, она иногда рассказывала мне истории.

— И о чем же были эти ее истории?

— Я не помню, о взрослых вещах каких-то, — отвечает Мишаня, тут же проклиная себя за свой дурацкий детский ответ. Настя слабо улыбается. Чужак прилег на кровать, закинув ноги в тяжелых ботинках на покрывало.

— Как странно. Сколько себя помню, она вечно несла какую-то околесицу, а тут вдруг… истории. И ты ее не испугался?

— Нет. Я с папой был.

Она кивает, как-то неуверенно, и замолкает.

— А зачем вы приехали? — произносит Мишаня, не столько потому, что ему правда хочется знать, сколько из-за томящей неловкости, которая пришла с молчанием.

— Это ты вон у него спроси. — Она кивает головой в сторону чужака. Но у него Мишаня ничего спрашивать не хочет.

— А что такое это мерячение? Это болезнь?

Настя смотрит на него своими теплыми глазами и склоняет голову набок, но ничего не говорит; вместо нее ему отвечает чужак.

— Говорят, у тех, кто живет здесь, на Севере, есть что-то особенное в мозгах, что они могут насылать на других такую странную вещь, вроде как гипноз или колдовство, лишать их разума и сознания. Когда ты перестаешь быть собой, и ноги твои несут тебя не туда, и ты ничего не помнишь и не понимаешь.

— Это навсегда?

— Я не знаю.

— Я бы не хотел потерять себя навсегда, — произносит Мишаня и, как только говорит слова вслух, понимает, что это неправда. Было бы здорово все забыть и уйти, быть кем-то другим, даже не особо важно кем.

— Стюха думает, что она — одна из этих особенных людей с Севера, что она ходит во сне, — добавляет чужак после паузы. Мишане не видно его лицо, но в голосе иронии он не чувствует — значит, это всерьез.

— Но ведь если это она ходит и не помнит, куда ходила, значит, это на нее насылает кто-то, а не наоборот, — неуверенным голосом возражает Мишаня.

Чужак и Настя переглядываются. Что-то опять он не то сказал.

— Вот за этим и приехали, чтобы узнать, кто на нас это все насылает, — помолчав, отвечает чужак. — В любом случае ключ ко всему — это Стю, она не такая, как мы с тобой, она особенная.

Мишаня хочет спросить, зачем им все это знать, — ведь, наверное, быть особенным так страшно, что, если бы таким был он, он никогда бы не решился даже выйти из дома. Но он не может признаться в трусости и просто хмыкает, многозначительно кивая. А потом ему в голову приходит мысль.

— А что, если все-таки наоборот? Если не на тебя насылают, а ты насылаешь это? Если во время вашего обряда в лесу ты заколдовала всех этим… мерячением? Сделала так, что все, кто там был…

Настя смотрит на него широко раскрытыми глазами, то ли злыми, то ли веселыми — он никак не может понять. Матвей, который минуту назад казался спящим, вскакивает с кровати.

— А ведь парень дело говорит!

— Да вы с ума сошли оба. — Настя взмахивает на них рукой. — Я, по-вашему, жрица? Шаман? Особенная? Вы упоролись? Речь про меня, не про других, речь про фигню, которая происходит со мной, про то, что я иногда творю.

— Но почему ты так бесишься тогда? Почему не хочешь просто на секунду допустить, что я не идиот? — спрашивает ее чужак.

— Хотите проверить — поехали на чертов камень! Увидим мое колдовство. Ведь если я ведьма, если я не зря столько лет рисовала этот знак повсюду, — она указывает на стену, испещренную рисунком пологой горы с восходящим над ней диском, — то, значит, где все это началось, там и должно закончиться. Пойдем!

Она бежит уже к выходу, но чужак ловит ее за плечи.

— Стю, там мороз и ночь глухая, никуда мы не поедем сейчас. Утром.

— Но утром точно? — Она поднимает бровь и высвобождается из его рук. — Потому что я хочу, чтобы ты уже отстал от меня с этим и мы вернулись в Петербург, меня ждут там.

Мишаня и сам не помнит, как проваливается в сон. Сначала ему неловко оттого, что ему выпадает спать рядом с чужаком на старой кровати, где умер Настин дед, потом — оттого, что в темноте он слышит дыхание Насти с другого конца комнаты. Сначала ему кажется, что оно глубокое, спящее, но через несколько минут он понимает, что она не спит, она плачет. И ему надо бы подойти, но он не может, потому что — ну вот что он скажет и как будет смотреть на эти красные пятна от слез на ее серебристом лице? Ему начинает казаться, что в этом есть что-то неприличное, запретное, что он не должен просто лежать и слушать, поэтому он затыкает уши и засыпает, плавая в глухом аквариуме собственной усталой головы. Ему снится Настя.

Он просыпается от прикосновения, теплого, от которого не хочется подпрыгнуть и бежать сломя голову, как бывало, когда его будила в школу мать. А такого, которое мечтаешь сохранить между страницами книги, как осенний листок для гербария.

— Миша, мы на камень идем. Ты с нами? — шепчет Настя, склонившись над ним.

Ее черные волосы падают ему на лицо, и сквозь них проскальзывает утренний свет, делая ее похожей на прозрачное привидение.

На рассвете все кажется Мишане менее зловещим. Чужак, Матвей, становится ниже и уродливее, его вьющиеся черные волосы, которые он нервным жестом без конца зачесывает назад, оказываются грязными и прилипающими ко лбу, а шинель — поношенной, с тусклыми латунными пуговицами. Знаки на стене теперь походят больше на детские каракули, а изба кажется просто неприбранным домом, в котором никто долго не жил, а вовсе не оплотом жестокого старика, который закопал на огороде свою мертвую внучку. На улице пасмурно, небо низкое, все вокруг выглядит так, будто смотришь через мутное стекло. Во дворе на черных поломанных суках старых яблонь болтаются на нитках битые компакт-диски. Чужак ловит один из них пальцами, читает истертое написанное маркером название и поворачивается к Насте.

— Вот так, значит, твой дед с моими подарками? — усмехается он.

— Твоей музыкой только дроздов от клубники пугать, — отвечает она.

Идти до камня минут двадцать, через лес, напрямки, но Матвей решает, что они поедут на машине. Он заводит свой крошечный старый драндулет и, прогрев двигатель, приглашает их с Настей внутрь. Забравшись на заднее сиденье, Мишаня вдруг начинает улыбаться.

— Эй, чего там лыбишься? — спрашивает чужак, заглядывая ему в лицо через зеркальце заднего вида.

— Ничего, просто ш-шутку вспомнил, — быстро соображает Мишаня, молясь, чтобы Матвей не попросил его рассказать ее вслух. По правде, не было никакой шутки, только его гордость за брата, за то, что Петька смог заработать себе на хорошую дорогую машину, тогда как этот приезжий, который так по-свойски трогает Настю за локти, разъезжает на этом корыте. Как тут не улыбнешься?

На самом деле ему страшно. Во-первых, потому что он не любит возвращаться на то место: всякий раз, когда он приходит туда, происходит что-то странное, дикое. Во-вторых, он не хочет, чтобы злодеем была Настя, чтобы оказалось, что по ту сторону этих серорозовых глаз кроется что-то опасное. Но так не будет, так не может быть, он знает это, нутром чувствует.

Они едут молча, каждый думает о своем, даже радио не играет. Мишаня пытается отогнать дурные мысли, кутается в куртку, постукивает пяткой ботинка о резиновый коврик под ногами — и вот наконец они приехали. Матвей тормозит в нескольких метрах от камня, будто бы не смея подъезжать так близко, как когда-то припарковался Петька. Черный и холодный, как безымянное надгробие, валун утопает в потоке белых лучей, льющихся сверху через просвет между стволами деревьев. Матвей глушит двигатель, и несколько секунд все они просто смотрят на жертвенник, каждый, видимо, молясь о разном исходе того, что ждет их дальше.

Первой из машины выходит Настя, быстро и решительно ступая по подмороженному за ночь мху. Мишаня следует за ней, по пути замирая и прислушиваясь. Где-то вдалеке монотонно голосит одна из незаметных серебристо-розовых, как Настины глаза, лесных птиц, верхушки елей перешептываются, подхваченные порывом ветра. Нет ее, этой страшной тишины, которая приходит сюда всякий раз перед тем, как из недр этого леса выходит что-то страшное. Сегодня он живой, он дышит. Сегодня он их пощадит.

Отойдя на несколько шагов в сторону, Мишаня садится на корточки, раскапывает руками густой зеленый мох до самой промерзшей земли и кладет туда волчью голову. Потом прикрывает сверху горстями сухих иголок и прутьями. Распрямившись в полный рост, он стоит над кучкой хвороста. Сам не зная почему, он просит у волка прощения.

Тем временем Настя останавливается возле камня, пританцовывая от холода в своих уродливых серых сапогах, носы которых измазаны чем-то бурым. Чужак подходит к камню последним, озирается по сторонам, закуривает.

Настя смотрит на него вопросительно.

— Ну что? Что мне делать теперь с этим валуном?

— Я не знаю, а что ты в прошлый раз делала? — Приезжий пожимает плечами.

— Дай подумать, — с ухмылкой отвечает ему Настя. — Ты же был с нами, разве нет?

— Я ушел, — отвечает Матвей, уставившись на свои ботинки. — Разве ты забыла? Ты меня выставила.

— Ах да, ты обругал меня и ушел. Точно. И потом началось все самое интересное.

Матвей пожимает плечами.

— Значит, так: мы напились, покричали «слава сатане», я залезла на камень и танцевала под какой-то убогий шансон, окей? А, нет, это же была музыка с твоих дисков, прости.

Матвей смотрит мимо нее, в чащу.

— А потом ты ушел. Кстати, спасибо, что оставил магнитофон, я его в Питер забрала с собой.

Она останавливается, будто ждет его реакции, но он молчит. Она продолжает.

— Дальше я поплакала над тем, какой ты придурок, выпила, потанцевала, еще поплакала, и мы все отрубились, вот тут. — Она показывает на мягкую, как шкура сказочного животного, зеленую массу мха. — Но здесь должны были быть кусты, потому что я как-то умудрилась разодрать себе все ноги.

— Наверное, ты просто упала с камня, — произносит Матвей, туша окурок о подошву и засовывая обратно в пачку.

— Наверное, я же дура, — говорит Настя, запрокинув голову с истерическим смешком. — Смотри, я и сейчас могу упасть с этого камня.

Она хватается за край валуна и взбирается на него, распрямляется и встает в полный рост.

— Смотри, я — царь горы, — смеется она, ее глаза искрятся.

— Стюха, слезай.

— А я ведь просила тебя никогда не называть меня так. — Она подходит к краю.

— Я не буду.

— Не представляю, как можно с него упасть. Все-таки я конченая, — произносит она, балансируя на одной ноге.

Мишаня наблюдает за ней, как загипнотизированный. Он хочет ловить ее, если она упадет, хочет спасать ее. Но камень плоский и приземистый, а под ним мох, поэтому падать тут некуда.

— Жаль, я не помню, на котором из этих деревьев повесилась моя мать.

— Прекрати.

— Но ты этого хотел! Вы оба этого хотели. И я, как миллиарды женщин до меня и миллиарды после меня, подчинилась воле мужчин просто потому, что так проще и безопаснее, — произносит она, замерев.

Сейчас, в эту минуту, Мишаня готов опуститься на колени и, как рыцарь, присягнуть ее злому искрящемуся величию. Ему кажется, что в кармане у него вибрирует телефон, но, кто бы там ни звонил, ему плевать.

— Сатана, ты здесь? За елкой прячешься? А ну выходи! — Настин хрустальный смех звякает в морозном воздухе.

— Уймись! — кричит чужак и вспрыгивает на камень.

Он обнимает ее и что-то шепчет. Она сначала сопротивляется, а потом обмякает в его руках.

Мишаня делает несколько шагов назад, телефон снова вибрирует, он зажимает его в ладони, но не достает из кармана. Ему стыдно за то, что он смотрит на них, но он не может оторвать взгляда. Он пятится и заходит за дерево, смотрит оттуда, все еще крепко зажимая неунимающийся телефон в кулаке. Ему не слышно, что приезжий говорит Насте, но они опускаются и присаживаются на край камня, так что их ноги болтаются над землей и один из Настиных сапог вот-вот сползет.

Мишаня ждет, что они поцелуются, он и бесится из-за этого, и хочет увидеть, но больше всего его пронизывает стыд. Он должен уйти, оставить их, вернуться к Настиному дому, сесть в «лансер» и уехать в поселок. Но он продолжает смотреть и видит, как Матвей достает из кармана телефон и наушники, как втыкает один себе, а другой ей в ухо и включает что-то. Он не знает, что за музыку ставит ей чужак и музыку ли вовсе, но, что бы это ни было, Настя вдруг падает назад, спина ее выгибается, лицо искажает гримаса ужаса. Такого ужаса, какой испытал он сам, когда в шаге от этого места в свете фар машины патрульной службы увидел лоскутки кожи на том месте, где должно было быть лицо его брата. Матвей наклоняется над ней, трясет за плечи. Из Настиной груди вырывается наружу крик, и сразу после него лес замирает так, как он молчит перед приходом зла.

Ее припадок длится несколько мгновений, а после она отталкивает Матвея и подоспевшего Мишаню, кашляя, спрыгивает на землю и, пошатываясь, произносит:

— Это случилось здесь. Вот где я видела его.

Она наклоняется к земле и на уцелевшем после оттепели клочке снега рисует символ — пологая гора и диск.

— Значит, он все-таки пришел к тебе, — произносит чужак, облизывая сухие губы.

— Да, — отвечает Настя, уставившись на него пустыми потухшими глазами.

Телефон снова звонит у Мишани в кармане, и, не в силах терпеть ужасную неловкость происходящего, он почти машинально достает его. Это мать. Семь пропущенных. Он снимает трубку.

— Миша, тебя где носит, сволочь ты! — Она кричит в трубку так, что его будто бьет током от звука ее голоса. — Домой, домой!

Она не говорит — воет.

— Что случилось, мам?

— Дед, дед, тварь ты неблагодарная, как ты недосмотрел?

Телефон почти выпадает у Мишани из руки, больше он ничего не слышит, даже трубку не кладет, только мямлит куда-то в сторону Матвея и Насти, что ему нужно идти. Они, впрочем, даже не оборачиваются на его голос.

Он несется через лес в сторону Настиного дома, спотыкается, падает, добегает наконец до места, где оставил «лансер». Шарит по карманам в поисках ключа, вспоминает, что где-то потерял свой рюкзак, нащупывает ключ и, не грея даже драгоценный двигатель, с ревом заводит машину и мчится в поселок.

Когда он останавливается возле дома, там стоит скорая. Водитель одиноко курит, прислонившись спиной к двери, насвистывая в такт песне, несущейся из радиоприемника.

— Скажите… — Но Мишаня не успевает договорить.

Дверь подъезда распахивается, и оттуда выбегает мать. Красными остекленевшими глазами она вращает по сторонам, пока не замечает Мишаню. Тогда она бежит к нему и в тот момент, когда он ждет, что она объяснит ему что-то или обнимет, бьет его по щекам, раз, другой, третий, пока он не отступает. Позади них санитары выносят носилки. На них укрытое одеялом тело.

Мишаня бросается вперед, мать хватает его и шипит, но он отталкивает ее и бежит дальше.

— Живой? — только и может выговорить он, когда оказывается возле скорой.

— Пока — да, — с невеселой ухмылкой отвечает фельдшер и захлопывает перед ним дверцу машины.

Мать орет, воет, хватает его за рукава, но он не слышит ее, просто стоит и смотрит вслед удаляющейся скорой. Как он мог бросить его, как он мог оставить его там одного, пьяного? Как? Как жить теперь с этим?

— Да будет тебе, собирайся и поехали в больницу, Аня, — слышится позади смутно знакомый голос.

Мишаня поворачивает голову. Перед ним стоит белобрысый и участливо улыбается своими мерзкими зубами, придерживая мать за локти точно так же, как только что на камне держал Настю чужак. Мишане хочется что-то сказать, но он выбирает молчать — просто стоит и смотрит, как она садится в машину белобрысого, даже не взглянув в его сторону.

От злости Мишаня пинает землю, но она твердая, промерзшая, и ему становится больно. Он бредет в сторону подъезда, поднимается по лестнице и заходит в квартиру. Но не успевает даже запереть дверь, потому что снаружи кто-то толкает ее так, что он чуть не падает. Мишаня пытается навалиться на дверь изо всех сил, но его веса недостаточно: тот, кто с другой стороны, тяжелее и злее. Отскочив, он несется к себе в комнату за ружьем, но его кто-то ловит за капюшон и тянет назад, так что он падает. Лежа на полу, Мишаня видит склонившегося над ним Ваську Финна. Его красное от мороза лицо сливается по цвету с волосами, как будто вместо головы у него костер.

— Пора тебе, Михаил, научиться разбираться по-мужски, — произносит он, легонько дотрагиваясь носком кроссовка до Мишаниной печени. — А то что ты у бабы решил помощи просить, а?

Это похоже на прыжок в очень холодную воду. Так было с Настей однажды в детстве, когда она бежала по застывшей глади лесного озера, щурясь от солнечного света и снежных бликов, и вдруг оказалась в полной темноте, подо льдом. Беззвучно взмахивая руками, будто пытаясь взлететь, она опускается ниже и ниже. Она вдыхает темноту распахнутым ртом, ей больно, так больно, что все вокруг из черного становится красным.

Она чувствует то же самое, когда Матвей вставляет ей в ухо холодный маленький наушник и включает музыку. Это песня, это их песня, говорит он. Дурак. Это просто песня, которая все время играла у него в машине в то лето, дурацкий рок, убогий и пафосный. Настя не любит ее, ей она даже не нравится. Но отчего же каждый аккорд, каждое слово отзывается где-то глубоко внутри, так что Настя тянется рукой к солнечному сплетению и ей становится больно, как в тот раз, когда она вдохнула ледяной воды.

Никогда еще у Мишани не было синяков на лице. На коленках были, на локтях, даже на боку, и не просто синяки, а глубокие ссадины, когда он упал с велосипеда прошлым летом. Еще его укусила однажды бродячая собака, так что на лодыжку наложили двенадцать швов и сделали уколы от бешенства. Но вот такой, чтоб прямо-таки настоящий фонарь под глазом, у него в первый раз. Он дотрагивается до него и чувствует, как прямо под кожей стучит пульс. Иногда он думает, что вырос трусом, потому что никогда его не били. Разве что мать со злости отшлепает, но разве это битье, это так, для острастки. Отец, каким знал его Мишаня, был человеком тихим, он даже голоса его как следует не помнит. А вот Петька дрался, его даже в милицию забирали один раз после того, как они с Васькой Финном девушку не поделили. И он вырос смелым, бесстрашным. А Мишане никогда ничего не угрожало, всегда он жил как у Христа за пазухой, вот и вырос… блаженным.

Стоя на коленях на водительском сиденье «лансера», он разворачивает зеркальце заднего вида, смотрит и не узнает себя. Одна половина его лица теперь как будто принадлежит кому-то другому, жуткому, похожему на монстра. Веко нависло над глазом, кожа тонкая, как у перезрелой сливы, того и гляди лопнет под пальцами.

Мишаня толком не понял, что требовали Вася и Санек, он просто трусливо лежал на полу, съежившись, и мычал в ответ на все, что они говорили ему. А говорили они немногое, только одну фразу, но попросили его повторить за ними, чтоб он точно понял:

— Зачем ты бабу впутал? Пусть она знает свое место. И неважно, кто у нее мужик, ты ей скажи, что поселок у нас маленький и люди в нем долго помнят. А то в следующий раз вместо волчьей головы ее башку у себя в кровати найдешь. Усек? Повтори, что я сказал.

Он повторил, они ушли, не обманули. Если честно, он повторил бы за ними что угодно, лишь бы только они ушли.

Теперь остается найти и предупредить о данном слове ту самую бабу, о которой, как он догадывался, шла речь. Настю. Только вот где она? Он заводит машину и едет обратно в лес, чудом не попавшись незнакомому постовому на площади у вокзала, где уже собирается толпа для вечерних дебатов кандидатов в депутаты. Вокруг жертвенного камня, как высохшие надгробные венки, обвиваются цепочки следов, уходящие в никуда. Маленькая облезлая машина чужака стоит на том же месте, где они ее оставили утром. Водительская дверь приоткрыта, отчего старенькая «микра» походит на драного голубя со сломанным, нескладывающимся крылом. При виде этой картины Мишаня ежится, грудь ему сдавливает тяжелое предчувствие.

Думать о плохом нельзя, да и что могло случиться с Настей — ведь она с чужаком и он вроде бы не даст ее в обиду. Но где-то внутри у Мишани все равно упрямо скручивается узел, когда он вспоминает, как Настя свалилась на камень, как запрокинулась назад ее голова. Где же она сейчас? Далеко они не могли уйти отсюда пешком.

Несколько минут Мишаня сидит с опущенными стеклами и слушает лес, но тот только шепчется на своем языке, будто дразнится, так и не раскрывая ни одного из своих секретов. Делать нечего, пора возвращаться в поселок.

Обычно здесь, в этой богом забытой дыре, никогда ничего не происходит. Они живут на краю старой дороги, позади них только лес и граница. Поселок умирает на глазах, рассасывается, как гематома. С каждым годом все меньше окон зажигается после заката, все больше пустых парт в классах. Но сегодня, несмотря на мороз и низкие, скребущие по крышам облака, на улицах полно людей, и все они стекаются к площади перед вокзалом. Накануне там собрали сцену с патриотическим трехцветным задником и двумя колонками по краям. Пускай поселок их и стал давно уже призраком, люди в нем — не мертвые души, за ними оставлено пока право выбрать одну из двух одинаково противных рож для борьбы за пусть не счастливое, но хотя бы не голодное будущее.

Медленно проезжая мимо длинного, заклеенного предвыборными агитками забора, Мишаня рассматривает белобрысого, лыбящегося на него своими длинными желтыми зубами. Кто-то расклеил его листовки в три ряда, для непонятливых, видимо. И так по всему поселку, на каждом заборе. У Славы плакатов гораздо меньше, да и лица его на них нет, только дурацкий лозунг про возрождение поселка, которым он уже всех достал. Денег, у него, видимо, тоже меньше, но его в поселке как-то больше любят, чем белобрысого. Впрочем, может, за то и любят, что он бедный и никогда не уезжал отсюда, думает Мишаня, пропуская на переходе женщину с двумя детьми. Он даже машину свою на новую не меняет столько лет.

С площади тем временем начинает доноситься рокот собравшейся толпы и треск микрофона. Интересно, мать пошла слушать предвыборные речевки своего белобрысого или осталась с дедом в больнице? На Мишаню находит волна холода, потом жара. Он никак не может понять, злость это на нее, или ненависть к себе, или просто он сутки уже ничего не ел и не спал толком.

Дальше ехать ему опасно, слишком много кругом знакомых лиц, которые быстро смекнут, что за рулем Петькиной машины его быть не должно. Он паркуется на обочине. Отсюда ему видно сцену. Там, на ней, перед горсткой людей, человек двести, уже начинает орать в микрофон какой-то тамада с красными от мороза ушами. Мишаня водит глазами по лицам и спинам в надежде, что его взгляд зацепится за две темные фигуры в шинелях, выбивающиеся из общей массы пуховиков и разноцветных шапок. Если они все еще здесь, в поселке, то обязательно придут на площадь, ведь только отсюда уходит единственная оставшаяся маршрутка до города. А там можно уже сесть на поезд и ехать куда глаза глядят или выйти на трассу и поднять руку. Мишаня часто думает об этом. Не то чтобы мечтает, но представляет себе, каково бы это было — оставить поселок, завод с дырами в крыше и бездонный карьер навсегда у себя за спиной. От предвкушения этого невозможного чувства дороги у него даже сейчас сжимается сердце.

Проходит минут десять, прежде чем взгляд его цепляется за знакомый силуэт в толпе. Но это не тот, кто нужен ему сейчас. Замызганная камуфляжная куртка, щетина, тяжелые ботинки — это Егерь. Он стоит на краю площади, вращая головой по сторонам, и держит на коротком поводке большого серо-черного пса, того самого, из леса. Зверь рвется, встает на дыбы и лает, громко, с подвываниями, перекрикивая тамаду. Мишаня смотрит туда, куда хочет рвануть собака. Взгляд его натыкается на сутулую черную фигуру. Чужак. Он поднял воротник шинели, от этого став еще более заметным, как злодей из советского мультфильма, который все равно станет добрым в конце, потому что в мультиках никто не умирает навсегда. Позади него, пряча лицо под волосами, переминается с ноги на ногу от холода бледная, будто бы заплаканная Настя. Чужак берет ее за руку и тянет за собой, вглубь толпы. Она ступает по земле осторожно, будто это место делает ее слабой, выпивает из нее всю силу, которой искрились ее глаза там, в лесу. И тут позади них Мишаня замечает рыжую встрепанную голову Васьки Финна. Он следует за чужаком и Настей, ловко раздвигая локтями взрослых и почти перепрыгивая детей. Пес рвется, Егерь едва тащит его за собой, в сторону, прочь от площади; тамада орет в микрофон, его голос то и дело перебивается режущими слух помехами. Дистанция между ними сокращается, Вася уже тянет руку, чтобы схватить ее за рукав.

— Настя, — кричит Мишаня, опустив стекло. — Настя, сюда!

Она не слышит, его голос тонет в оглушительном визгливом гомоне толпы.

Мишаня заводит двигатель и резко выруливает из парковочного места, бампером цепляя стоящий перед ним «жигуль», так что у того включается сигнализация, и сразу же, мигом, все глаза устремляются на него. Он встречается взглядом с чужаком.

— Сюда давайте, — кричит Мишаня, перегибаясь через сиденья и почти на ходу распахивая пассажирскую дверь. — Пожалуйста, скорее!

Завидев его, чужак меняется в лице, будто бы сразу считывая все одним взглядом: бордовый синяк от брови и до самого виска, распахнутая дверь, крик. Схватив Настю за руку, ничего не объясняя, он тащит ее к машине. Здесь они с Мишаней едины — она им обоим дорога. И если чувства чужака к ней понятны, то отчего она так важна ему самому, Мишаня уяснить никак не может.

Да и не время сейчас для чувств и всех этих копаний. Он дает по газам, прежде чем успевает захлопнуться дверь. Они сворачивают налево на узкую и ухабистую улицу Ленина, которая изгибается вокруг площади, лавируют между прохожими, газ-тормоз, заслуженно получают клюкой по капоту, в конце концов выворачивают в проезд позади вокзала. Когда они наконец останавливаются, Мишаня отрывает руки от руля и обнаруживает, что не может даже повернуть ключ зажигания — так сильно они трясутся.

— Я вас везде ищу! Куда вы делись? — спрашивает Мишаня, пытаясь поймать Настин взгляд.

— Сломалась машина, поймали попутку до поселка, собирались уезжать, — резко, почти срываясь на крик, отвечает чужак. — Бежать нам отсюда надо, Миша. Поможешь?

Мишаня чувствует, как по спине у него пробегает холод.

— Зачем бежать? — спрашивает он, повернувшись к ним.

— Вот и я не знаю зачем. — Настя наконец встречается с ним глазами. — Ведь он меня везде найдет.

— Кто?

Настя жмурится.

— Сатана. Я звала его, и он пришел. Я просила его забрать нас всех, и он заберет, уже забирает по одному, и ничего ты тут не изменишь, никуда не спрячешься.

Сказав все это, Настя распахивает глаза. Зрачки у нее, как две капли масла на сковородке, растекаются, пока не становятся огромными, почти заполняя своей чернотой ее серо-розовые радужки. Отзвуки криков в микрофон, доносящиеся с улицы, напоминают Мишане треск подступающего пожара. Он переводит глаза на чужака — тот щурится, будто хочет что-то сказать, но не решается, только сжимает Настины маленькие белые ладошки в своих здоровенных ручищах.

— Все будет хорошо, — говорит он наконец. — Я тебя увезу отсюда, Стю. Мишка нам поможет, так ведь?

Мишаня сдвигает шапку на затылок.

— Что не так? — таращится на него чужак.

— Тут одна дорога. И прямо за площадью там стоит патрульный. Не местный он, из города. Остановит, боюсь.

— А если я за руль сяду?

— А если ты — тем более. Ты прости, но на местного ты не похож, и даже на городского. А он стоит там с палкой своей полосатой, только и ждет. Нам надо переждать, пока все это рассосется. — Мишаня кивает в сторону площади. — Вечером нужно ехать, по темноте, когда они все уже в город вернутся.

— Вечером, значит. — Чужак кусает губы.

— Но я хотел вам сказать важное, чего, собственно, искал вас, — спохватывается вдруг Мишаня. — Насте грозит опасность.

— Какая? Откуда знаешь?

— Да ко мне заходили. — Мишаня поворачивается к чужаку разбитой половиной лица. — И предупредили.

— Я заметил, но думал, мало ли. Что случилось?

Мишаня рассказывает им, как в его квартиру вломились Вася с Сашей, как требовали не впутывать баб в мужские дела и научить курицу уму-разуму, что это они подложили ему в кровать волчью голову и что они грозились в следующий раз отрубить голову Насте, если он не сделает так, чтобы она оставила их в покое. Все время, пока он говорит, Настя сидит, прислонившись к окну, и рисует на запотевшем от ее дыхания стекле символ.

— Вася — это который? — Чужак поворачивается к Насте.

— Рыжий, финн, — отвечает она, облизнув пересохшие губы.

— Он не финн, просто рыжий, — не задумываясь, поправляет ее Мишаня. — И он был сейчас на площади, вас искал.

— Значит, он тоже в сговоре, — бормочет Матвей.

— В каком? — На лбу у Мишани выступает испарина.

— Тогда, шесть лет назад, в лесу произошло преступление. И тот, кто сделал это, сейчас заметает следы. От свидетелей избавляется. И Настя из них — последняя.

Мишаня вдруг ощущает, как маленький душный салон машины начинает вращаться, и открывает окно. Мысли скачут, перепрыгивая одна через другую, как кошки от веника. Что это значит? Какой еще сговор? А как же его брат? Его тоже… убрали?

— Что нам делать теперь? — Мишаня перегибается через сиденье, пытаясь заглянуть чужаку в глаза. Ему кажется, что голова у него сейчас взорвется.

— Погоди, парень, погоди. Мне подумать надо.

Чужак жмет пальцами виски и отстукивает дробь по полу ботинком.

Из окна, со сцены, эхом разносясь под низким небом, звучат предвыборные речи кандидатов. По размеренному, лишенному эмоций голосу Мишаня узнает Славу.

— Как мало нас осталось! А раньше… в электричке из города было не сесть, так все рвались к нам в поселок. В гостинице номеров свободных никогда не было, а сейчас стоит заброшенная, разрисованная всяким безобразием. Из города к нам за продуктами ездили в универсам, потому что для работников завода все самое лучшее привозили. Есть здесь такие, кто еще помнит те времена?

По толпе прокатывается одобрительный рокот. Выдержав паузу, Слава продолжает говорить:

— Но это можно вернуть! Всех, кто уехал, можно вернуть, и еще столько же приедет новых. В окнах по вечерам будет гореть свет, в магазинах снова будут очереди, поезда снова пойдут к нам.

Среди собравшихся слышатся возгласы согласия.

— Все в наших руках! Точнее, в ваших! Когда вы возьмете в руки бюллетени и будете думать, где поставить галочку, ставьте ее не человеку, не лицу, не мне или моему оппоненту. Ставьте ее напротив своего будущего.

Несколько человек начинает аплодировать.

— Да, это будет непросто и многим здесь пойдет против шерсти, но в том, что я предлагаю, единственное наше спасение. Лес — наш хлеб, он не должен просто стоять, он должен работать на нас, он должен лечь к нашим ногам, как легла природа к ногам сильной Советской державы в свое время, как из развалин и обломков была однажды отстроена наша когда-то великая родина. Нам придется работать, тяжело и в поте лица, но разве нас этим испугаешь? Разве работа — это не то, по чему мы так изголодались?

Теперь толпа срывается в аплодисменты, и он уже их не останавливает, а просто перекрикивает, подкрутив колесико громкости на микрофоне.

— И все вместе мы сможем сказать бедности и забвению, этим двум страшным силам, которые разрывают на части этот поселок и лишают нас всех благополучной жизни: изыди, сатана!

Настя скребет по стеклу ногтем, так что Мишаня кривится. Все стекло изрисовано повторяющимися символами — гора и луна над ней. Он вспоминает что-то услышанное недавно, какие-то обрывки фраз. Место за камнем у обрыва, там, где пещера и склад Егеря, называлось раньше у местных Горой мертвых. Из памяти всплывает что-то еще, но все обрывается, прерванное громким пиликаньем телефона.

Чужак вздрагивает, достает из кармана шинели мобильный, заглядывает в экран, сбрасывает, кривится. Телефон тут же звонит еще раз.

— Я сейчас приду, ждите здесь, — произносит он, выходя из машины.

Они ждут. Над поселком сгущаются сумерки, с опушки леса подступает морозная дымка. На площади заканчивает свою речь второй кандидат. Интересно, смотрит ли мать, думает Мишаня.

— Лес — это ноги, на которых мы стоим. Без леса нам не выйти из небытия и забвения. — Гулкое эхо подхватывает его по-учительски поставленный голос. — Вырубив лес, мы продадим свою душу дьяволу, который тут как тут, среди нас, прячется за своими добрыми намерениями.

В толпе раздается свист.

— Лес — это не рабочие места. Это наши легкие, наше сердце. Наша совесть, в конце концов. То, как относится человек к природе, к беззащитному зверю, говорит о его качествах громче любого лозунга. Я знаю, вы здесь забыли меня, много лет прошло. Но было время, когда вы доверяли мне самое ценное, что есть у вас, — ваших детей. Вспомните те годы, вспомните, скольких мы с вами вернули на путь истинный, скольких отправили в новую жизнь? Время и нам двигаться дальше. Время оставить позади то, что уже не спасти. Время начать заново. Поставив галочку напротив моего имени через неделю, вы отдаете выбор за голос своего собственного разума, а не за эмоции, не за ностальгию по ушедшему, которое всегда кажется лучшим. Вспомните, как было на самом деле десять, двадцать лет назад. Вспомните пыль, гул машин, копоть труб. Смены по двадцать часов и мизерные зарплаты. Этот поселок и этот завод — не наша земля обетованная. Пора двигаться дальше.

Из толпы снова раздается недовольный свист и рокот. Белобрысый кашляет, начинает говорить что-то еще, но сбивается. Микрофон достается кому-то другому, видимо, тамаде. Он начинает прощаться. В этот момент в стекло «лансера» раздается стук. Мишаня почти вздрагивает и поворачивает голову. Слава. Поверх белого пиджака черная охотничья куртка, жиденькие волосы зализаны, на странном его младенческом лице дружелюбная улыбка.

— З-здравствуйте. — Мишаня опускает стекло и высовывает голову наружу. — Тут нельзя парковаться?

Слава хмурится.

— Думаю, молодой человек, вам нечего беспокоиться за стоянку в неположенных местах, без прав-то, — добродушно ухмыляется он, потом пригибается и заглядывает в салон, на заднее сиденье, где дремлет Настя. — А, вот и Анастасия.

— А зачем вам Настя?

Слава стучит рукой по стеклу. Вздрогнув, Настя просыпается и, потирая глаза, глядит на него в окно.

— Я ее до города подброшу вместе с молодым человеком.

Он кивает на УАЗ, который стоит позади «лансера»; дворники медленно слизывают с запотевшего лобового стекла одинокие бестелесные снежинки. Мишаня присматривается: на переднем сиденье угадывается рослая фигура чужака.

— Анастасия, тебя твой Матвей в машине ждет, — произносит Слава, осторожно открывая пассажирскую дверь и протягивая ей руку. — Вы домой едете, все будет хорошо теперь. Он мне рассказал про вашу ситуацию, мы с ним старые друзья, я вам помогу.

— П-правда? Спасибо вам, — с сомнением в голосе отвечает Настя, перевешивая ноги через порог.

Он берет ее ладонь в свою руку в черной перчатке, помогает ей вылезти. Мишаня смотрит на них, потом на чужака и тоже выбирается из машины.

— А чего Матвей сам не вышел к нам?

— Да это я его попросил подождать. Мне поговорить надо с тобой, Михаил.

Слава придвигается на шаг ближе.

— О чем?

— Ты прости, что парни эти так жестоко со зверем обошлись. Я их не просил и не нанимал, я только награду предложил. Я за гуманное обращение. Можно было его застрелить, и все, как дед твой. А не так. Теперь он мне в кошмарах снится, будто это я во всем виноват. Так что ты пойми ситуацию. И матери своей передай, что я к этому отношения не имею, ладно?

Мишаня смотрит на Славу, кивает, а сам думает только об одном: как это так — Настя уедет, как это так, она ведь только приехала. Когда он увидит ее снова?

— Так что? — Слава кладет ему руку на плечо. — Мы достигли взаимопонимания?

— Конечно.

— Ну вот и славно. А теперь пора прощаться. Поехали мы.

Настя смотрит на Мишаню, глаза у нее блестят, как будто она чувствует то же, что и он. Он делает шаг к ней и обнимает ее, вжимается лицом в ее черные волосы. Ему странно от осознания, какая же она маленькая. Вроде бы старше его, а такая крошечная, как будто на ладони поместилась бы. Когда Мишаня отпускает ее, Слава берет Настю под руку и что-то шепчет ей, подводя к машине. Она запрыгивает в открытую перед ней дверь УАЗа, и тот медленно трогается с места, выруливает на дорогу. Огромные колеса скрипят по тонкой ледяной корке на асфальте. Мишаня возвращается к «лансеру» и замечает на заднем сиденье что-то черное. Нагнувшись, он видит, что это рюкзак чужака. Схватив его, он пускается бежать вслед медленно удаляющемуся УАЗу, размахивая руками, проскальзывая на стоптанных подошвах кед, крича во все горло.

Машина возникает не пойми откуда. Точнее, выруливает из-за угла. Это доверху груженная аудиоаппаратурой легковушка, парень за рулем говорит по телефону и тоже замечает Мишаню только в самый последний момент.

Ударом Мишаню опрокидывает на землю. Он лежит навзничь, приземлившись спиной на туго набитый рюкзак. Когда он смотрит назад, УАЗ уже почти исчезает за поворотом. Но он все еще достаточно близко, чтобы Мишаня мог рассмотреть символ, нарисованный сзади на дверце его багажника. Это пологая серебряная гора, над которой восходит черное солнце.

В машине у Славы тепло и очень чисто, так чисто, что Настя, прежде чем закинуть ноги в салон, обстукивает с бот прилипший снег. Она устраивается на заднем сиденье и складывает ладони на коленях. До сих пор, с самого их похода к камню этим утром, она не может отделаться от мысли, что это все сон. Она не может быть здесь, в поселке. Этого поселка не существует, она его выдумала. Такое место можно только выдумать. А вместе с ним и то, что было с ней шесть лет назад, весь этот обряд. Но только это правда было, по-настоящему. Она звала, и он пришел. Как сказал Матвей, он всегда приходит, когда зовешь его, только мы не всегда это замечаем. Она вот забыла. А теперь вспомнила. И больше не было никакого смысла бежать, бороться, протестовать. Она сама сказала: приди и забери меня, — и он явился. Взял ее. И теперь он всегда с ней, этот дьявол.

Слава отъезжает от припаркованного «лансера», высокий красивый мальчик с серо-желтыми волчьими глазами смотрит им вслед. Она прикладывает ладонь к стеклу, но он не видит, оно тонированное. Хорошо, что они уезжают, иначе она еще и эту душу за собой утащит.

— А куда мы едем? — спрашивает она у Матвея, перегнувшись через сиденье.

Он молчит, уставившись на носки своих армейских ботинок. Тем временем под стрекотание радиоприемника, то теряющего, то снова находящего волну, главная улица поселка заканчивается, и они сворачивают на петляющую между высоких елей дорогу к заводу.

— Матвей. — Настя трясет его за плечо. — Зачем мы едем обратно в лес? Я думала, мы…

Она не договаривает, потому что чувствует что-то мокрое, масляное на своих пальцах. Настя подносит руку к глазам. В темноте красное кажется ей черным, но она узнает этот запах, как она может его забыть.

— Матвей, Матвей, у тебя кровь! — Она трясет его сильнее, пока его голова не падает на плечо. Изо рта у него черной мерцающей нитью тянется вниз струйка крови. Она набирает в легкие воздух, она хочет закричать, но закусывает губы. Раздается щелчок центрального замка.

— Я так и запомнил, что ты не из крикливых, — говорит Слава с добродушной ухмылкой.

— О чем вы говорите? У него кровь. Нам надо в больницу. — Настя произносит эти слова скорее для протокола, потому что должна сказать их, а не потому, что они сейчас имеют хоть какое-то значение. Она смотрит на профиль Славы в темноте. Все складывается, неожиданно и четко. Его голос и позвякивание связки ключей, когда машина подскакивает на кочках. Спокойная, неторопливая точность его движений. Запах в этой машине, запах от его одежды. Ее начинает мутить, откуда-то из центра солнечного сплетения поднимается боль вперемешку с желчью, она открывает рот и с криком бросается вперед: рот искривлен дугой, зрачки огромные, черные, как следы от выстрела. Хватается за руль, выворачивает его в сторону, до упора.

Картинка расплывается у нее перед глазами. Она на снегу, как она оказалась на снегу? Она пытается вскочить, ударить, оцарапать, укусить, плюнуть, пнуть, но черная фигура двоится и троится у нее в глазах. Что-то тяжелое приземляется ей на затылок, раз, другой, третий, боль похожа на разряд электричества. Она уворачивается, но перед глазами все плывет от обжигающих ярко-красных волн боли. И вот носки сапог снова и снова врезаются в нее. Она откидывает голову назад. До слез в глазах она смотрит на ослепительные огни фар, пытаясь различить между ними гору с закатывающимся солнцем — знак ее судьбы, от которой, видимо, ей все-таки не суждено уйти. Когда Слава хватает ее за шкирку и тащит по земле к машине, она уже не сопротивляется.

Слава открывает дверцы багажника. Внутри стоит клетка, такая, в которых охотники возят своих собак: плотные металлические прутья и щеколда снаружи. Внутри воняет псиной. Обычно ей нравится запах собак, у нее в детстве был пес, у них с дедушкой, она любила его. Когда дед уходил на ночную рыбалку, она пускала его в избу спать к себе в кровать. Это было до того, как она стала Стюхой, когда она была еще Настей, когда носила свои прозрачные серебристые волосы заплетенными в две жиденькие косы, когда в ее сердце еще не было всей этой ненависти. Забравшись в клетку, она сворачивается в углу в куче скомканных тряпок и пытается вспомнить, как выглядела морда собаки. Она помнит его запах, помнит, как билось его сердце — быстрее и чаще, чем ее собственное, когда он спал у нее в ногах, но не помнит его глаз. Может быть, все еще вернется. Там, на камне, в ней что-то открылось, как будто это страшное, что случилось с ней там, своим тяжелым черным грузом держало под собой и все хорошее. А теперь все начало возвращаться. Только вот зачем это все ей? Чтобы было страшнее умирать теперь, потому что жизнь, несмотря на то, что случилось с ней, не всегда была таким уж адом?

Слава закрывает двери, и последнее, что она видит, — его темный силуэт на фоне медленно ползущих вниз снежинок. Так лучше — не видеть его лицо, пусть лучше он будет сатаной, чем кем-то живым. Она сворачивается на тряпках.

— Вот, хорошая девочка.

В наступившей темноте раздается хриплый щелчок защелки. Они едут долго, так долго, что она теряет ощущение времени, ее сознание цепляется за далекий и приглушенный звук радио. Она следует за музыкой, вслушивается в слова поп-песен, бессмысленных и незнакомых, — что угодно, только не тишина. Мысли бьются у нее в голове, как мотыльки, запертые между оконных рам. Внезапно музыка затихает, в наступившей тишине она слышит свое дыхание. А потом — голос, снова:

— За Матвейку своего не грусти, его душа в рай пойдет. Он, конечно, дурачок наивный, хоть и строит из себя бог весть что. Я сказал ему: найдешь мне Настасью — сделаю тебе паспорт на новое имя, начнешь другую жизнь, без долгов и без судимостей. И он, молодчик, нашел ведь. Я тебя шесть лет отыскать не мог, а он… сердце влюбленное — вещун. А ты предала его, сдала деду своему. Нехороший ты человек все-таки, черная душа у тебя. Не то что Матвейка твой. Он ведь передумал, знаешь ты или нет? Сказал, мол, не нужен мне твой паспорт, договор наш я разрываю, Настя ничего не помнит, она думает, это черти к ней на огонек заглядывали. Но как же я могу вас двоих отпустить? Вот как, сама подумай? Что ты заставила меня сделать с хорошим парнем, а, Анастасия?

Он цокает языком. Настю передергивает от отвращения. А еще — от боли, но эта боль — другая, она не в теле. Такое никогда не заживет.

— Ты знаешь, я хороший человек. Ведь я всего лишь хочу, чтобы этот поселок перестал быть помойкой. Ведь согласись, я много делаю для жителей? И особенно много сделаю, когда стану депутатом. Мы добьемся того, чтобы с этого богомерзкого языческого леса сняли статус заповедника, будем вести лесозаготовки, пилораму построим. Еловыми досками и карельской березой с финнами торговать будем. Все хорошо заживут, слышишь меня? Влада жена у меня туда бухгалтером пойдет, я ее не брошу. Михаил подрастет — тоже трудоустроим. Я никого в беде не оставлю. Ты слышишь меня? Чего молчишь?

Что он сделает, если она не ответит? Убьет? Эта мысль вызывает у нее горькую ухмылку.

— Молчишь? Твое право. Я бы тоже, наверное, молчал на твоем месте. Но ты же понимаешь, что, когда я приехал в этот ваш богомерзкий лес на этот чертов камень, я не знал, что все так у нас с тобой выйдет. Думал, выгоню вас оттуда, родителям скажу, может, милицию вызову. Но там вдруг ты… вся такая почти голая. Я знал, видел, что ты давно со мной заигрывала, все в клуб приходила, будто дома нет компьютера своего. Ты, ведьма, соблазнила меня. Ты не можешь меня в этом винить. Да и никто и никогда это мне в вину не поставит. Ты понимаешь, что ты и есть тот самый сатана, которого ты все хотела призвать? Что от тебя все зло? Ты людям жизнь травишь, дрянь ты. Это я… не в обиду тебе, просто факт констатирую, Анастасия.

Он тяжело, раздраженно вздыхает, как уставший родитель, который в третий раз за неделю выговаривает ребенку за двойку.

— Знаю, что извинений от тебя не дождусь, но все равно скажу. Ты меня толкнула к этому и должна знать. Я ведь не убийца. Когда они пришли ко мне, твои дружки-сатанисты, я сначала им денег дал, и щедро, несмотря на то что у них ничего не было, никаких доказательств, только то, что они видели, и все. Но я маму свою не хотел расстраивать этой фигней, понимаешь? Она у меня старенькая, сердце слабое. Пришлось дать им денег. А я ведь не Абрамович тоже. Раз, другой. Потом я отказался, и тогда они стали грозиться, что найдут тебя, что в полицию приведут и ты все расскажешь. Ну сама посуди: разве мог я это допустить? Особенно перед выборами. Вот и пришлось. И если с первым, Владом, там я сам придумал, как из положения выйти, то с Петром уж не обессудь, там судьба решила. Зверь ведь мог его и не тронуть, ты понимаешь? Он мог на меня пойти, ведь я его неделю без еды в клетке этой самой держал. А тронул его, еще как тронул. Жалко мне было зверя, честно скажу. Жестоко истязала его эта шпана с поселка, но что делать, собаке — собачья смерть. А ведьме — ведьмина, ты уж не обижайся. Никак невозможно допустить, чтоб ты жила, ты ведь расскажешь всем, а мне нельзя, у меня выборы. Люди ждут перемен. Мы с тобой не можем стоять на пути, мы пешки. Тем более тебе-то зачем жить? Ты мужа своего убила, я уже про это слышал. Тебе вместо тюрьмы лучше сразу в гроб, уж поверь. Наказание за грехи. Отпущение. Что такое жизни нескольких конченых шантажистов по сравнению с целым поселком? Тем более это все твоя вина. И мальчишки, и этот твой герой в шинели, который за паспорт тебя из-под земли достал. Видишь, как ты всех портишь? Ведь когда он пришел ко мне после тюрьмы за помощью, он и не думал, что так все выйдет. Он тебя любил, хотел отсюда увезти, а в итоге привез и теперь будет лежать рядом с тобой, в небо смотреть. Найдут вас — все плакать будут. Ромео и Джульетта, все дела. Все ты, Анастасия. Самой не стыдно-то?

Насте хочется кричать, выбраться из клетки и разорвать его голыми руками, пальцами, выдавить ему глаза, вырвать ногтями кадык, смотреть, как он кровью захлебывается. Знакомая бессильная злость, от которой она бьется о стенки клетки, как зверь, стучит в нее лбом, пока не чувствует во рту металлический вкус крови.

— Ну, уймись, уймись. И подумай, ведь я прав. Ты — конченая, обреченная, как и мать твоя. Не жить тебе среди людей, не стать тебе нормальной. Ты — зло. Тебе не место среди нас.

Его слова бьют ее куда-то в центр солнечного сплетения, больнее кулака, так что ей перекрывает дыхание. Она вспоминает всех, кого любила и кто любил ее: мать, дед, бабушка, Матвей, Артур… все мертвы. И это даже не весь список. Может, стоит уже прекратить эту борьбу? Да и за что она борется? За свою жизнь? Но разве есть ей ради чего жить? Может, он прав? Она затихает, свернувшись в углу. Лица проплывают у нее перед глазами, они улыбаются ей, они хотят ей помочь, а она…

— Простите меня, — произносит она пересохшим ртом, достаточно громко, чтобы он мог расслышать.

— Господь простит, — отзывается Слава с водительского сиденья.

— А куда мы едем? — спрашивает Настя, ей стыдно от того, каким слабым и тихим кажется ее голос.

— К маме.

Она сглатывает подступивший к горлу комок.

— Куда мы едем?

— Ты не волнуйся, скоро все закончится. Осталось чуть-чуть.

Она спрашивает его снова и снова, но он молчит, делает радио громче.

Кругом становится совсем темно. Музыка на радио начинает кашлять и прерываться, Слава крутит колесико приемника до тех пор, пока тот не ловит единственную волну, но вскоре и она переходит в хриплый шепот, а потом и вовсе затихает. Настя знает, куда они едут. Там, где все началось, там все и закончится. Странно, но от этой мысли ей совсем не страшно — наоборот, она испытывает что-то похожее на облегчение.

Последний километр они движутся в полной темноте и тишине, если не считать шелеста асфальта под покрышками и тяжелого Настиного дыхания. Совсем скоро машина замедляет ход, и Настя ударяется головой о прутья клетки, когда УАЗ входит в резкий поворот. Теперь, по снегу, колеса плывут беззвучно, будто они въехали не в лес, а в открытый космос.

И тут пузырь вакуума, в котором они плывут, резко лопается. Раздается хлопок, машина оттормаживается, ее заносит вбок и закручивает. Слава шепчет сквозь зубы то ли проклятие, то ли молитву — впрочем, между этими вещами нет разницы, не для него. Он открывает дверь и выпрыгивает на снег.

— Что же это такое делается? Совсем с ума посходили, накидали в лесу гвоздей, что ли?

Он распахивает дверцы багажника и шарит рядом с клеткой в поисках чего-то. Настя чувствует его запах, близко, звук его дыхания, и ее выворачивает наизнанку. Она зажимает себе рот ладонями и вжимается в угол клетки, потом взгляд ее падает в темноту за его спиной, и она вскрикивает.

— Да погоди ты бояться, не до тебя сейчас, за домкратом я.

Но Настя боится не его. В разлившемся по поляне красном свете противотуманных фонарей она видит, что от черного, как зрачок, камня отделяется тень и движется прямо на них. Слава только и успевает обернуться, когда на мгновение поляну освещает вспышка, звучит еще один хлопок. Он снова шепчет сквозь зубы и медленно съезжает вниз, придерживаясь руками за распахнутую дверцу багажника.

В этот момент Настя верит в сатану. В этот момент Настя верит в бога, потому что они невозможны друг без друга, как молитвы и проклятия. Она зажмуривается и слушает, как шаги приближаются к ней.

— Настя, — произносит голос рядом с ней, и она открывает глаза. Перед ней лицо.

Подсвеченное красным, оно кажется ей чужим, но через мгновение она уже различает огромные испуганные глаза и шапку, сдвинутую на макушку.

— Миша!

— Я сейчас тебя выпущу!

Он шагает прямо к багажнику, он так близко, что ей уже не видно его лица, только куртку, но слышно, как ерзает под его пальцами тяжелая ржавая задвижка.

— Вот, почти… — Он не успевает договорить. Его слова растворяются в темноте вместе с паром его дыхания, потом он со свистом втягивает в себя воздух и пятится назад. Позади него стоит Слава. Мишаня отходит все дальше и дальше, пока не доходит до камня и ложится на него спиной. В свете красного фонаря кровь кажется черной и капает на снег, как тайная азбука, вырисовывая послания кому-то, кто найдет их потом, когда все закончится.

Настя кричит, бьется о клетку, проклинает его, но он, кажется, не слышит ее, он стоит и шатается, как игрок в компьютерной игре, которому остался один удар. А у Мишани ударов уже не осталось. Прислонившись спиной к черному камню, он откидывается назад.

— Тварь, почему он, зачем он? Я — ладно, но он! — кричит Настя так яростно, что ей кажется, что одной своей ненавистью она бы убила его, уничтожила, подожгла прямо тут, на месте, как костер, в который прыснули парафином. Если бы могла.

Слава будто не слышит ее, обходит машину с другой стороны, открывает дверь. Он забирается на водительское место и прислоняет лоб к рулю.

— Как же вы все мне надоели, видит бог, — шипит он сквозь зубы и затихает. — Я ж добра всем желаю. Я же хороший человек.

— Миша, Мишенька, ты живой? — зовет Настя. — Скажи что-нибудь. Поговори со мной.

Он лежит неподвижно, глаза смотрят в небо.

— Миш, что ты там видишь в небе, скажи мне, а?

Наконец его губы приоткрываются.

— Небо.

— И какое оно, небо? Опиши мне?

— Со звездами.

— Правда? Ведь только снег шел, неужели звезды? Откуда?

— Он и сейчас идет, только почему-то не на нас.

Его голос звучит слабо, так слабо, что Насте страшно.

— А какого цвета небо?

— Зеленое.

— Зеленое?

— Я ног не чувствую.

Настя пытается просунуть пальцы между прутьев клетки и протолкнуть задвижку.

— Почему небо зеленое?

Она просовывает мизинец, тянется, но задвижка слишком далеко, она только царапает кожу в кровь, едва прикоснувшись к ржавому ледяному металлу.

— Как будто в небе река разлилась, знаешь.

— Наверное, это северное сияние.

— А мне кажется, что река и что мы с тобой лежим на дне этой реки, — произносит Мишаня, прикрывая глаза, будто от усталости. — Холодно так…

— Нет, Миш, мы не в реке, посмотри внимательней, мы с тобой на берегу. — Настя снова протискивает пальцы между прутьев. — Мы с тобой стоим на берегу и бросаем в воду камушки, и от них расходятся по воде круги, видишь?

— Вижу, кажется, — шепчет он еще тише. — Прости, что я никого не спас. Прости, что я подвел тебя, дал ему увезти тебя. Я тупица. Я трус.

— Нет, Миша, ты самый храбрый из всех, кого я знаю. И самый умный.

— Хочу в реку. Прыгнешь со мной?

Щеколда, кажется, поддается, Настя давит вперед, но она сдвигается только на миллиметр.

— Ты знаешь, что эта река дает силу?

— Какую? — Его голос, кажется, звучит чуть громче.

— Магическую. В небесной реке заключена мудрость Севера, Миш, — произносит Настя, продолжая давить на щеколду. — Тот, кто умеет слушать, услышит ее и станет самым могущественным шаманом Севера.

— Откуда ты знаешь?

— Читала в книге. А еще мне рассказывал об этом один профессор в Петербурге. Он такой умный, он не может ошибаться. Он сказал, что на Севере есть еще особенные люди. В наших краях, в нашем поселке, живут люди, у которых есть волшебный дар.

Сейчас Настя готова соврать ему что угодно, лишь бы только он не уходил.

— Иногда мне кажется, что я слышу вещи, которые происходят в лесу, вещи, которых не видно, — произносит Мишаня, облизнув губы. — С тобой так бывает?

Настя вспоминает мать, ауканье перед бедой.

— Нет, со мной такого ни разу не было, клянусь. Вот видишь, ты особенный. У тебя есть дар.

— Если бы у меня был дар, я бы нас спас. А так мы умрем из-за меня.

— Надо верить, Миша, надо верить очень сильно, и река потечет через тебя, и тогда ты станешь сильнее всех на свете.

Настя зажмуривает глаза. Сейчас она готова поверить во что угодно. Умереть самой — это одно, но нельзя допустить, чтобы зло, идущее за ней по пятам, обрушилось на этого мальчика.

— Чему ты его учишь, дура грешная? — спрашивает Слава, выходя из машины. В одной руке у него Мишанино ружье, в другой — веревка. — Лучше бы молитву прочла за вас обоих, пока не поздно. Еще один грех на твою душу.

Настя переводит взгляд на Мишаню, тот закрыл глаза, лицо его даже в красном свете кажется бледным.

— Миш? Мишенька?

Он не отвечает ей, хотя губы его шевелятся.

— Не разбудишь уже, сколько ни ори, все зря. — Слава прислоняет ружье к стволу дерева и крестится, перекосившись от боли.

В этот самый момент на камне Мишаня открывает глаза и смотрит прямо вверх, туда, где в просвете меж облаками течет полыхающая брызгами малахита река. Его губы растягиваются в улыбке, а потом начинают шевелиться, шептать что-то. Настя прижимается лицом к прутьям клетки, пытается прочесть по губам то, что он говорит, но всякий раз слоги сбиваются и складываются во что-то странное и нечленораздельное, будто бы это какой-то чужой язык. Кажется, кроме его шепота, все кругом затихает. Облака расползаются чуть шире, как расходящийся шов, из-под них показывается одинокая яркая точка.

— Ты чего бормочешь там? Что за дьявольщина? Молись лучше, молись, пока жив. Господь милосердный все простит, если намерения твои чисты. — Слава снова крестится и перекидывает веревку через тяжелую еловую ветку. — Это для тебя, Настя, на соседнем дереве с матерью будешь качаться.

Мишаня продолжает говорить, все громче и громче.

— А ну заткнись. — Слава направляется к нему и останавливается в шаге от камня. — Хватит этой чертовщины.

И Мишаня замолкает. И вместе с ним замолкает все, будто они и правда больше не в лесу, а на дне этой зеленой реки, плывущей над ними, смотрят вверх, на небо, полное звезд. И тут раздается звук. Сперва далекий, он приближается и приближается, пока не превращается во что-то большое и черное, сверкающее желтыми глазами и прыгающее прямо на Славу. Тот падает, волк становится лапами ему на грудь, хватает за горло, но Славе удается вскочить и выхватить из сапога нож. Он замахивается, но волк быстрее: он хватает его за запястье, и нож падает на землю. Слава пятится, пытается подойти к дереву, где он оставил ружье, обе его руки подняты вверх, с окровавленного запястья на снег стекают тонкие черные струйки. Но зверь не дает ему двигаться, оскаливает красные клыки и смотрит на него красными глазами, пока красный свет фонарей отбрасывает блики на его красную шкуру. Развернувшись, Слава бросается в чащу. Волк кидается за ним, но не спешит, будто бы знает, что уже победил. Прежде чем исчезнуть во тьме, зверь оборачивается и бросает на Настю единственный взгляд своих сверкающих глаз, а затем устремляется во мрак, ступая след в след по кровавым отпечаткам ног своего врага.

— Миша, Мишенька, — кричит Настя, прижавшись лицом к прутьям клетки. — Мишенька, открой глаза.

Но мальчик лежит без движения, губы его побелели и превратились в тонкую черную линию, прочерк. Настя смотрит на задвижку на дверце клетки, затем на свои окровавленные пальцы. Потом переводит глаза на Мишаню: его тело, распростертое на черном камне, выглядит таким хрупким.

Облака сходятся, как застегнутая молния, начинает валить снег. Крупные снежинки ложатся мальчику на грудь, слой за слоем, и не тают, как пепел. И тут на Настю находит ярость. Ее будто изнутри ослепляет черным светом, ей кажется, что ее тело растет, пухнет, как у оборотня, заполняя собой всю клетку, и она начинает биться о прутья всем телом, до крови рассекая кожу, крича и забывая дышать. Ей кажется, что вот он — ад, вот оно, ее наказание: биться здесь, как вырванное сердце, пока он умирает там. Она ударяется в дверцу, собрав все свои силы. И в этот момент все разбивается на части. Настя лежит в снегу, клетка расколота пополам, кругом кровь, снег и небо, закрывшее их от мира, как сведенные ладони.

Она выбирается из груды металла, поднимается, бежит к камню, который от пролитой на него крови блестит, как чугунная сковородка с растаявшим маслом. Добежав, она дотрагивается до Мишиной щеки — холодная. Она шарит в карманах его куртки, находит телефон, вбивает трясущимися пальцами номер службы спасения, но связи нет, ни одного деления.

— Миша, Мишенька, ты слышишь меня?

Он молчит, снежинки медленно приземляются ему на лицо.

— Миша, послушай меня, не прыгай в реку, останься со мной здесь.

Он шевелится, кончики пальцев сжимаются, будто он хватается за невидимый край чего-то и тянется вверх, наружу, обратно к ней. Наконец он открывает глаза.

— Живой! Миша! Ты… это ведь ты нас спас! Ты позвал этого волка, ты ведь?

Она наклоняется к нему, стряхивает красные снежинки с его красной шапки. Ей хочется спросить у него о том, что случилось, откуда пришел волк, и на каком языке он говорил, и, главное, с кем. Но какой ей толк от этих ответов, если он умрет.

— Пойдем. Ты можешь идти?

Она подхватывает его под руку, стараясь не смотреть на рану у него в груди, вокруг которой ткань куртки стала черной и липкой, как мазутная лужа. Он опирается о ее плечо, каждый шаг отдается болью в его теле — она чувствует это по тому, как он сжимает ее пальцы. Дойдя до машины, она прислоняет его к капоту и забирается в салон, шарит в поисках ключей, но их нет, они остались на связке, которая приделана к ремню Славиных штанов. Она старается не глядеть на Матвея, ему она уже ничем не сможет помочь.

— Миша, Миш, ты как?

Она берет его лицо в свои руки.

— Ты можешь идти?

Он кивает. Он сильный, он смелый, он не такой, как она. Она взваливает его себе на плечо, и они бредут между деревьев, к дороге, туда, где им кто-нибудь поможет. Но дорога черна, непроглядна, никто их здесь не спасет. Лишь снежинки рассекают ее косыми линиями.

Мишаня сжимает ее пальцы.

— Что такое?

Сил говорить у него нет, и он просто кивает ей куда-то в сторону, на обочину. Она включает фонарик в его телефоне и светит туда, куда смотрят его волчьи глаза. Там, в грязи, под снегом что-то блестит. Велосипед.

— Ты сможешь держаться?

Он кивает.

— Обхвати меня руками сильно-сильно и ни за что не отпускай, хорошо?

Он кивает, и она чувствует, как его подбородок касается ее плеча.

Педали крутятся с трудом, дорога скользкая, груз, который она везет у себя на спине, кажется ей непосильно тяжелым, но она движется вперед, она чувствует себя цельной, такой, как никогда в жизни. Ей больно и тяжело, и каждый вдох дается с трудом, но эти вдохи наконец чего-то стоят.

Больницы пугают ее. В них слишком много света и негде спрятаться, слиться с обстановкой, стать незаметной, как она это любит и умеет. Поэтому она вынуждена сидеть в этом белом коридоре, волоча по кафелю полами своей черной шинели, как насекомое, приколотое иголкой к листу белой бумаги. Она ждет. Она до крови обгрызает заусенцы на каждом пальце. Она считает трещины в плитке. Она пытается придумать, кому можно молиться. И тут дверь в конце коридора открывается. Настя не сразу понимает, что это не тот конец коридора и не та дверь. Она думает, что сейчас к ней выйдет врач, что она наконец узнает, жив он или умер. Но вместо врача появляется кто-то другой, мужчина в черной, легкой не по погоде кожанке, за ним второй. Настя опускает глаза, смотрит в пол, как будто так они могут не заметить ее, пройти мимо. Они останавливаются перед ней, и один из них, обутый в большие солдатские ботинки, говорит:

— Анастасия Меркулова? Вы арестованы за убийство.

Открыв глаза, он видит перед собой лицо в ореоле света. Дед. Он улыбается ему благостно, почти нежно, так, как никогда не улыбался раньше, обнажив беззубые розовые десны. Но через мгновение медсестра, которая держит коляску за два торчащих из спинки рога, разворачивает старика другим боком, и Мишаня видит, что вторая половина лица у него будто стекает вниз, как подтаявший пластилин.

Он тянет к деду руку. Тут же замечает, что из локтя у него торчит катетер, присоединенный к длинной прозрачной трубке, из которой ему в вену капает что-то розовое.

— Дед, как ты? Как себя чувствуешь?

Старик улыбается, показывает большой палец, потом три раза тычет Мишане в грудь, шамкает челюстями и поднимает бровь.

— Он не говорит, не может после инсульта, — поясняет сестра. — Вроде бы спросить что-то у тебя хочет.

— Ага. — Мишаня кивает ей и переводит взгляд на старика.

Тот снова тычет в грудь ему и вопросительно машет головой.

— Не знаю, кто меня так. Не помню, дед, прости, — отвечает Мишаня, сразу же извинившись за то, что врет старику.

Дед смотрит на него, прищурив свои хитрые прозрачные глаза, а потом указывает скрюченным пальцем наверх. Там, в воздухе, он рисует что-то вроде звезды. Мишаня глядит на него, недоумевая. Неужели он знает о том, что случилось в лесу? Про звезду, которая вышла из-за облаков, яркая и холодная, и про силу, такую же яркую и холодную, которую он ощущал в себе в тот момент.

— Сейчас, сейчас поедем, — на выдохе произносит медсестра, снимая каталку с тормоза. — Он просит, чтобы я ему телевизор в палате включила, устал, новости хочет смотреть.

Мишаня ловит взгляд деда, тот улыбается ему, как будто бы лукаво, но он не уверен до конца. Паралич все эмоции превращает в усмешку. Он кивает деду, тянется, берет его скрученную узлом, как корень карельской березы, руку и сжимает. Будто из солидарности с ним, Мишаня молчит. Впрочем, вслух они с дедом никогда ничего такого друг другу не говорят, не принято у них это, поэтому Мишаня просто прижимает кулак к груди. Медсестра разворачивает каталку, их пальцы расцепляются, дед исчезает в дверном проеме, а Мишаня так и остается лежать на боку со свешенным с кровати запястьем.

Оставшись один, он закрывает глаза. И как только он опускает веки, оно снова перед ним — зеленое небо, живое, переливающееся. Как будто его холодное мерцание впечаталось в его радужную оболочку, или, может быть, оно теперь у него внутри. Он помнит все: хлопок пассажирской двери, как он бежал вслед удаляющимся огням, удар, все летит вверх тормашками, знак — гора и солнце, резкий подъем, «лансер» с проколотыми колесами, а он ведь только на минуту оставил его без присмотра, потом деньги Белобрысого, оставшиеся у него в карманах, — он вываливает их прямо на капот парню, который сбил его, и просит довезти сначала до дома, а потом в лес, к повороту дороги… Дальше было лицо Насти за решеткой в свете красных лампочек, лес, вздрогнувший от выстрела. Холод, а через мгновение — ощущение того, что в животе у него разливается что-то горячее, а потом — ничего, кроме этой бездонной зеленой реки над головой.

В больницу его привезла Настя. Когда он ехал на багажнике ржавого велосипеда по петляющей ледяной дороге, путь им перегородили два луча. На мгновение оба они думали, что это к Славе подмога, что он все-таки сумел кому-то позвонить. Но они ошиблись, это был Егерь с очередным грузом запрещенки. Он вышел из машины и, ничего не спрашивая, погрузил их обоих в белый фургон. Дальше — темнота.

Про Настин арест он знает из обрывков воспоминаний между сном и явью, когда он приходил в себя, а потом, услышав разговоры незнакомых голосов у изголовья, выбирал снова шагнуть в зеленую реку, провалиться. Окончательно вернул в реальность его только дед, но не голос его, а просто присутствие. Мишане кажется, что за последнюю неделю в этой больнице он начал чувствовать людей по-другому, не как себе подобных, а как астрономические явления.

Некоторые, как Настя, были кометами, некоторые, как мама, — далекими холодными точками, которые, возможно, уже умерли, пока их свет летел к нему. И стоит ему только подумать о матери, она оказывается на пороге.

— Мишенька, свет мой, очнулся.

Она бросается к нему через всю комнату, шурша по полу бахилами.

— Я думала, потеряла тебя.

Мать обнимает его, осторожно, но крепко. Он чувствует запах ее одежды, он чужой, незнакомый, совсем не похожий на то, как пахло в их квартире.

— Привет, мам, — отвечает он, отворачивая лицо от ее плеча.

— Прости меня, Мишенька, прости меня. Я совсем с ума сошла, бросила вас. Это я, я во всем виновата. Больше никогда так не будет. Все теперь станет по-другому. Только прости меня, Миша, дорогой.

— Все в порядке, мам.

Она отпускает его и присаживается на край кровати.

— Как ты тут? Мне сказали, что ты очнулся, и мы сразу приехали.

— Мы?

В этот момент из раскрытой двери палаты показывается сутулая фигура Белобрысого.

— Здорово, Михаил, — говорит он, оскалив свои длинные выпуклые зубы.

Ну конечно, а чего еще он ждал, думает про себя Мишаня: платная одноместная палата, телевизор, деда катает по больнице личная сестра.

— Здравствуйте.

— А ты чего на меня волком смотришь, Миша, я ж не директор больше, за прогулы твои ничего тебе не будет, — с ухмылкой произносит Белобрысый.

Мишаня глядит на него, потом переводит взгляд на мать. Она смотрит на него особенно, не как обычно, не как на маленького недалекого мальчика, а по-взрослому, со смыслом. Хоть губы ее и улыбаются, улыбка эта не доходит до глаз, они говорят другое. В них тревога. Они просят дать шанс. Ему, ей, этому новому положению дел. Настоящий шанс. Мишаня сглатывает, переводит глаза на Белобрысого и спрашивает:

— Раз вы больше не директор школы, как я могу вас называть тогда?

— Николай, просто Николай можешь называть. Или даже Коля, а то что мы как неродные-то?

Мишаня хмурится, но ничего не говорит, только кивает. Пока он и в мыслях не может себе представить, что правда обратится к нему вот так, по имени. Но сейчас это и не нужно, сейчас это для матери, чтоб она знала, что он взрослый, что он все понял.

— Мы тут подумали: а почему бы тебе не переехать жить к нам с Колей в город? Там школа лучше, друзей заведешь… — Мать смотрит на него и тут же замолкает. Слишком рано. Слишком много. Да и кто может знать, что Слава не выйдет вдруг из леса? Не вернется и не отомстит им всем.

Мишаня снова глядит на мать, рассматривает ее осунувшееся, но все еще красивое лицо в свете жужжащей лампы дневного света. Что-то изменилось в ней, как будто раньше она была черно-белая, а теперь стала цветная. Может быть, это из-за того, что случилось в лесу? Может быть, и правда было какое-то заклятие, и он, сам не зная как, взял и разрушил его?

Потом, когда мать уходит, на пороге появляется участковый. Он долго расспрашивает Мишаню о том, что с ним случилось, как он оказался вместе с гражданкой Меркуловой, которая привезла его в больницу. Мишаня продолжает настаивать на том, что ничего не помнит с того самого момента, как ушел с вокзальной площади, где пропавший без вести кандидат говорил свою агитационную речь. Он повторяет это несколько раз подряд, пока полицейский не оставляет его в покое. После он ест свой ужин, склизкую кашу с кусочками мяса, которая кажется ему невероятно вкусной то ли потому, что он тоже перестал быть черно-белым, то ли потому, что это первое, что он ест за всю неделю. Ему едва хватает сил отодвинуть поднос с пустой тарелкой, и он сразу проваливается в сон.

Он в заснеженном лесу, а еще — на дне реки, воздух вокруг него холодный и гладкий, как прикосновение рыбьего хвоста под водой. Он стоит на камне, а потом становится таким высоким, что видит все на километры вокруг. Там, где кончается черный еловый лес и начинается похожая на раскрытую ладонь тундра, он видит две черные точки. С высоты своего огромного роста Мишаня нагибается и рассматривает их: волк и человек. Он окликает волка — почему-то во сне он знает его имя. Когда тот поворачивает на него свои искристые желтые глаза, Мишаня говорит ему: ты свободен. А потом смотрит на человека, маленького и ничтожного, имя которого он забыл.

Мишаня просыпается до рассвета. В коридоре какая-то беготня, хлопают двери, скрипят колеса каталки. Через несколько мгновений на пороге палаты оказывается мать, заспанная, зареванная. Ей даже говорить ничего не нужно, он все и так понял. Остаток ночи мать проводит в его палате, тихо сопит, положив голову на край койки. Мишаня смотрит в потолок, на котором играют тонкие черные тени голых березовых веток. Иногда он видит в них лица, иногда — какие-то слова на незнакомом ему языке, который он как будто бы постепенно начинает понимать.

На следующее утро каша на вкус как размокшие опилки. Когда за матерью приезжает Белобрысый, Мишаня готов поклясться, что на его лице гримаса радости: теперь-то он получит ее целиком, без ненужного мучительного багажа. Ну, почти.

Когда они уходят, Мишаня поворачивается к окну и смотрит на отрезок серого неба за стеклом. Он думает о Насте, о том, где она сейчас, как ей наверняка в сто раз хуже, чем ему, в эту минуту. Он знает, что не может ей помочь, что смысл всего этого в чем-то другом, пока еще ему не открывшемся. Дверь в палату отворяется так тихо, без скрипа, что он не слышит ни поворота ручки, ни приближающихся шагов.

— Так вот он где, наш пациент, — раздается позади него.

Он оборачивается и чувствует, как все содержимое его грудной клетки проваливается куда-то вниз, оставляя вместо себя дыру.

— Привет, Вась, — говорит он пересохшим ртом.

Рыжий усмехается, садится на край его кровати, слишком близко, так близко, что Мишаня чувствует исходящий от его одежды запах морозной улицы.

— Ты как это так сюда? Кто тебя порезал?

— Не помню.

— Да ладно, мне-то не гони. В поселке говорят, Славка сбрендил, словил эту хрень, когда от снега с ума сходишь, раздеваешься и в лес идешь. Иначе зачем ему бросать машину посреди чащи ночью? Как эти, с перевала Дятлова, фильм еще был, у нас тут снимали, в Хибинах? Может, это он тебя и порезал?

Мишаня смотрит на него, концентрируясь на том, чтобы моргать не слишком часто, но и не слишком редко — и то и то выдает лжеца.

— Хрень какая-то. Больше слушай старух на лавочках.

— А при чем тут старухи? Это батя мой говорит. — Вася сдвигает лохматые рыжие брови. — Кстати, это, соболезнования по поводу деда. Мировой был мужик.

— Спасибо.

Несколько мгновений они оба молчат. Мишаня перебирает в голове варианты, почему рыжий, прихвостень Славы, может появиться здесь. Видимо, Слава вернулся и теперь выясняет, чего и сколько рассказал Мишаня о той ночи. Он весь сжимается, просчитывает, сможет ли дотянуться достаточно быстро до стойки с капельницей, чтобы ударить Васю металлической палкой по голове.

— А я это, собственно, чего пришел-то, — вдруг разрывает тишину рыжий, неловко потирая руки. — Ты прости, что вышло так, что я тогда… что мы с Саньком тебе в квартире вандализм устроили, ну и били, там, угрожали. Ну и шины прокололи тебе. За шины я лично денег дам. Мы очень раскаиваемся. Это реально было недопонимание, Миш. И мы уже поплатились. Мне еще повезло, я только смотрел, мне административка, а вот Саню за волка по 245-й судить будут, за жестокость над животным.

Вася смотрит на Мишаню заискивающе, так, будто в его власти сейчас навредить ему. И через секунду до Мишани доходит: ну конечно, он думает, что я заявлю на них и менты решат, что это они, шпана из поселка, меня порезали.

— А чего вам надо от меня было? — спрашивает Мишаня, стараясь, чтоб голос звучал сухо и твердо, как у взрослого.

— Да нас же повязали за охоту в заповеднике после того, как мы волка тебе из леса привезли. И Санек решил, что это мать твоя нажаловалась тогда. Вот мы и это… А то не она, то Николай. А к нему у нас претензий нет, сам понимаешь. Он у нас теперь царь.

Мишаня трет глаза, ему кажется, что голова его сейчас лопнет — так быстро вращается в ней каждая шестеренка.

— Царь?

— Ну да. Ты, кажись, все проспал. Он же завод покупает с котлованом, инвесторов нарулил из Москвы. Теперь там будет захоронение отходов от тяжелых производств, что-то типа могильника. Нас всех в город перевозят.

Он довольно потирает руки. Мишаня смотрит на него не мигая, ожидая, когда тот засмеется и скажет, что это все просто тупой прикол.

— А чего ты так вылупился? Неужели не знал? Славка — один-единственный, кто его сдержать мог, а теперь его нет, и все, свобода, руки развязаны.

— Но Слава же хотел лес рубить?

— А это тут при чем? Он хотел лесное хозяйство делать, да. Не все подряд рубить, сажать тоже. Строить, возрождать.

— А теперь тут будет яд в земле, и лес и так умрет…

— Вот это ты пессимист! Могильник же! Все безопасно…

Вася говорит что-то еще, но Мишаня его уже не слушает, только дожидается, пока он уйдет.

На похоронах деда громче всех рыдает мать, утыкается в куртку Белобрысому и поливает ее слезами. Мишаня стоит не шелохнувшись, слушает монотонные молитвы, вдыхает душный запах из кадила, считает минуты, пока все это закончится. Дед был атеистом, он бы не одобрил.

После того как панихида окончена, Мишаня задерживается на пороге церкви, оглядывая видный с пригорка как на ладони поселок и немногочисленную похоронную процессию. Нечего ему тут делать, нет у него здесь никого. Поежившись от мороза, он натягивает на голову свою красную шапку.

— Ты как, Мишка? — раздается у него за спиной.

Он оборачивается. Перед ним стоит Егерь в дурацкой своей ушанке набекрень и засаленной куртке.

— Нормально, — пожимает плечами Мишаня.

— Ты к остальным присоединишься или ждать тут будешь?

Мишаня кивает, и вдвоем они пускаются по дороге вниз, к кладбищу, где вокруг черного прямоугольника раскопанной могилы стоят уже Белобрысый, мать и еще несколько человек, бывших сослуживцев деда.

— Чуть не забыл. — Егерь хлопает Мишаню по плечу с довольной ухмылкой, а потом, осознав неуместность своей радости, переходит на вонючий похмельный шепот: — Так вот, ни за что не поверишь. Помнишь, псина у меня была? Которую ты видел там, в пещере? — Ага.

— Так вот, он такой дичок почти, я его нашел в доме у деда одного, когда тот помер два года назад. Он с ним в избе запертый черт знает сколько сидел, пока я вой не услышал, ну и это, не нашел его. Так и вот. Пса я себе взял, жалко стало, тем более говорили, что у него отец волк был. Так и жил он у меня на разных… объектах, года два, а когда был этот концерт на площади, ну в честь выборов, он как начал рваться, так что я его не удержал, и он сбежал. Ринулся в толпу и исчез. А вчера вернулся, представляешь? Тощий, израненный весь, будто бы даже порезанный, но живой. Пришел и лег на крыльце. И как нашел? Удивительное дело! Он ведь и дома-то у меня никогда не был.

Мишаня останавливается, смотрит на Егеря, хмурится. Вспоминает лес, а потом свой сон.

— А чей дом был, в котором вы его нашли?

— Да того деда, про которого еще говорили, что он внучку свою закопал. Только знаешь что, ведь внучка тебя пораненного и нашла. — Егерь сдвигает шапку на лоб и чешет затылок. — Ее арестовали за убийство, говорят. Страшная у них семейка, конченая. А собака вот хорошая.

Они подходят к могиле, Егерь замолкает. Священник говорит еще какие-то слова, мать плачет, идет снег. Мишаня бросает горсть земли на дедов гроб и отходит в сторону.

— А вы знали моего отца? — шепотом спрашивает он Егеря.

— Знал ли? — Он прыскает со смеху. — Да мы с ним на охоту десять лет вместе ходили. Хороший мужик, но странный, конечно. Ты только не обижайся. Не от мира сего. Вечно втирал мне, как он… лес слышит. Он же из пришлых, с севера.

Мишаня сглатывает комок.

— А вы знаете, где он сейчас?

— Да черт его знает. На север вернулся. А чего, навестить хочешь?

Мишаня закрывает глаза и видит перед собой зеленую реку, которая пульсирует и переливается, изгибаясь между созвездий.

— Да. Хочу спросить у него одну вещь.

Первым из темноты приходит звук, тихий, сбивчивый, но настойчивый, как будто мотыльки стучатся в стекло. Так бывает, если до темноты сидишь с незашторенным окном. Тук. Через мгновение еще раз. Тук. Тук. Через секунду он понимает, что это у него в груди. Потом он слышит скрип, тихий и протяжный, как виселица на ветру. Он открывает глаза. Кругом темно, потом чернота бледнеет, превращается в синеву, разбавленную серым сиянием снега и бледно-зеленым отблеском звезд. Перед ним камень, тот самый, куда он привез сегодня Стюху. Черт, она просила ее так не называть. Черт. Стюха. Все возвращается к нему одной вспышкой.

Он распрямляется резко, так резко, что голову тут же ведет по кругу, небо и земля меняются местами. Ему больно. Он прикасается к правому боку, тут же отдергивает пальцы. Голова перестает кружиться, предметы постепенно встают на место, пляшущие перед ним стволы елей перестают ходить ходуном. Мысли тоже возвращаются. Звонок, машина, он говорит, что ему больше не нужен новый паспорт и новая жизнь, что он бы хотел оставить себе свою старую, отвратительное хихиканье Славы, удар. Теперь он в его машине, брошенной в лесу, кругом кровь, свежие следы.

Приоткрытая дверца УАЗа постанывает на сквозняке. Матвей тянется к ней пальцами, закрывает. Выпрямляется, ловит свое отражение в свернутом набок зеркале заднего вида. Чертыхается, отстегивает ремень, распахивает шинель, которая задубела в местах, куда впиталась кровь. Приподняв свитер, он рассматривает свои раны: два удара — видимо, Слава целился в печень, но промахнулся, потому что иначе он был бы мертв. Но он жив, а значит, может уйти отсюда, из этого проклятого места, хотя бы попробовать.

От резких движений рана у него в боку начинает кровить, ему нужны лекарства, бинты. В тюрьме его резали дважды, не сильно, больше для острастки, поэтому его не пугает вид собственной крови. Его вообще пугает только одна вещь — снова оказаться там, взаперти. Закусив губы от боли, он роется у Славы в багажнике, находит там провода, по-свойски заводит УАЗ без ключа, это нетрудно. Но чужого ему не надо. Матвей прикуривает старенькую «микру», садится за руль и выезжает из леса.

Въехав в поселок, он едет медленно, стараясь не привлекать к себе внимания. Притормаживает возле универсама. По дороге в поселок он вспомнил: пацан как-то обмолвился, что Наташа, одноклассница Стюхи, работает там до сих пор. Матвей помнил Наташу. Когда он в первый раз увидел их со Стюхой на улице, Наташа понравилась ему больше. Она была ярче, выше, смеялась громче. Это она попросила у него сигарету, это ее он первой спросил, как зовут. Стюха была другой, по-девчачьи хрупкой, монохромной, как мотылек. Но она так смотрела на него весь вечер. Не сводила с него глаз, а потом пошла за ним, прошмыгнула в приоткрытую дверь, как кошка.

Он должен найти Наташу, они же подруги, она точно знает, где ему искать теперь Стюху.

— Наташа? — Он зовет по имени кассиршу, которая нагнулась и что-то ищет на полке под прилавком.

Когда она поднимает глаза, он ожидает увидеть в них что угодно, только не страх. Но она пятится на три шага, пока не упирается спиной в стеллаж с алкоголем. Наверное, это потому, что он одет как бомж и кровь на одежде видна. Иначе зачем ей бояться его?

— Наташ, ты забыла? Это я, Матвей, помнишь, летом две тысячи…

— Я помню, кто ты такой, — перебивает его она, сверля глазами. — Разве ж тебя забудешь!

Он видит, как ее рука тянется под прилавок, туда, где, наверное, стоит тревожная кнопка.

— Где Стюха? Я… мы разминулись вчера.

— Где ж ты был? — Ее тонкая изогнутая бровь ползет вверх. — Все проспал!

— В смысле?

— Где ты был, когда ее менты вязали за убийство мужа! Ты вообще знал, что она замужем была? Когда только успела, шальная!

— Погоди, когда повязали? Где? Откуда знаешь?

— Да весь поселок уже знает! Она Мишку, Петькиного малого брата, в больницу привезла, ждала там, пока его оперировали, имя свое назвала, видимо, в скорой. И тут за ней пришли. — Она смотрит на него с подозрением. — Ты сам-то в порядке, выглядишь как труп?

— Нормально. Как… Миша? Живой?

— Ты-то откуда его знаешь? — Она смотрит на него сузившимися от подозрения глазами. — Может, и кто порезал его, в курсах?

— Нет, ничего не видел.

— М-м, — протягивает она, постукивая длинным ногтем по лакированной поверхности прилавка. — Говорят, жить будет, но может… как это сказать. Много крови он потерял, долго его везли. Дурачком может остаться, понимаешь?

Матвей кивает, поворачивается и нетвердым шагом идет к выходу, почти чувствуя на своем затылке недоумевающий взгляд кассирши.

— Если меня спросят, я скажу, что ты тут был. Так и знай! — кричит она ему вслед.

Он пожимает плечами и выходит на мороз.

В аптеке он берет обезболивающее, самое сильное, которое миловидная девочка за кассой соглашается дать ему без рецепта. Потом выезжает из поселка и заправляет полный бак на въезде в город. Семьсот километров — интересно, получится у него доехать живым?

Всю дорогу он держится только на кетанове и энергетиках, от еды его мутит. Это плохо, он знает, что это плохо, но делать ему нечего, он не может останавливаться. Чтобы не отключиться, он пытается слушать радио, но от звука незнакомых голосов у него начинает сжимать виски, тогда он выключает его и находит в телефоне песни, их песни, те самые, что играли у него в машине в то лето, и ставит их на повтор, до самого въезда на кольцевую.

Он думает о Стюхе, о Насте. Когда она назвала ему свое имя тогда, шесть лет назад, оно показалось ему глупым и неподходящим для нее. Но она посмотрела на него с таким вызовом, когда он переспросил, что он не решился даже пошутить. А сейчас, когда он уже привык называть ее так, когда для него у нее нет никакого другого имени, она просит звать ее иначе. Он вспоминает, как она впервые пришла к нему после того, как Наташкина мать помогла ей покрасить волосы в черный цвет, как стояла в дверном проеме, не сводя с него этих своих странных золотистых глаз. Как задрожала ее губа, когда он ничего не сказал, не позвал ее подойти ближе, не сказал, какой красивой она ему кажется. Но как было объяснить ей, что ей нужно держаться подальше от него, что ей точно не стоит прижиматься к нему всем телом, засовывать свой маленький горячий язык ему в рот? Как сказать ей, что она слишком хороша для него, что он только испортит ей жизнь, конченый барыга, по которому плачет тюрьма? Он видел, как гниль, которой была наполнена вся его жизнь с рождения, эта черная плесень начала просачиваться в нее. Нужно было послать ее или свалить из поселка, каким бы хлебным местом ни был этот полузаброшенный завод в забытой всеми богами глуши, где люди были готовы принять что угодно, чтобы только не помнить, что они еще живы. Разве мог он знать, что, когда он наконец решится спасти ее, порвать с ней, ее будет ждать что-то еще страшнее? Что, бросив ее, он отправит ее в лапы к настоящему дьяволу? Если бы он знал, он не смог бы так ненавидеть ее за то, что она донесла на него в полицию. Он бы не стал, никогда не стал помогать этому уроду найти ее.

В полицейском участке очередь. Хотя он несколько раз уверенным тоном говорит юнцу в приемной, что он здесь по поводу дела об убийстве, ему приходится ждать. Кровь просачивается через свитер, капает на пол, он растирает черные брызги по полу подошвой армейского ботинка. Наконец его приглашают в кабинет. Закрыв за ним дверь, офицер, пожилой мужчина с бакенбардами, устало почесывая под растянутым свитером свое выпуклое, как у беременной, пузо, садится за стол.

— Я хочу признаться в убийстве, — произносит Матвей, прежде чем полицейский успевает открыть рот. — Я убил человека.

Он рассказывает все в деталях и красках: как он следил за гражданкой Меркуловой Анастасией, как узнал, что она вышла замуж, и убил ее мужа гражданина Артура, фамилию он не знает, ударил его по голове, вот так, в висок, кирпичом. А потом сбежал с места преступления.

Они оставляют его одного в комнате для допросов. Ему так больно, что он сворачивается на полу, подкладывает под голову свернутую шинель и пытается уснуть, но вместо этого только ворочается с боку на бок на воняющем хлоркой полу, подставляя лицо сквозняку, чтобы хоть немного остудить жар, который расходится по телу из ран. Наконец кто-то открывает дверь. Матвей поднимается, вытягивается во весь рост, руки по швам.

— Матвей Иванович, — произносит брюхатый полицейский, цокнув языком, — ну зачем же вы так, Матвей Иванович?

— Я из ревности.

— Вы из глупости. Признание ваше — липа. Ни место преступления вы описать не смогли, ни характер травм погибшего. Зачем вы наше время тратите? Благородный жест придумали, девушку спасти?

Он снова цокает языком.

— Я… забыл, у меня аффект. Сейчас все расскажу, как на самом деле было. Это я убил, я убил своими руками гражданина Артура… Артура… — Матвей щелкает пальцами, пытаясь вспомнить его фамилию. — Гончарова.

Какая обыкновенная фамилия, а строил из себя невесть что.

— Я признаюсь в убийстве Артура Гончарова. А вы мне мозги не пудрите, я знаю порядок, вы должны разобраться, если человек признается, вы не можете просто так меня отсюда выбросить.

— Тебе ночевать, что ли, негде?

Матвей молчит, сверлит полицейского глазами. Тот вздыхает, снова цокает языком и произносит:

— Послушайте меня, молодой человек, я многое в жизни видел. Особы такие, как эта ваша гражданка Меркулова, не стоят того, чтобы их спасали. У нее ни раскаяния, ни мотива. Вот на этом же самом месте сидела и говорила мне: убила, не знаю почему. Абсолютно равнодушно говорила, описывала все, в отличие от вас, ни разу не завралась.

— Я не вру. Она невиновна.

Полицейский вздыхает, чешет пузо, смотрит на него озабоченно.

— Ты сам-то себе веришь, когда это говоришь, парень?

Матвей отмахивается от его слов, он не хочет пускать их к себе в голову. Но только они уже там, они там с той ночи, когда он узнал, что Артура убили. Разве мог это быть кто-то, кроме Насти?

— Парень, поверь, тебе повезло, что не тебя она тюкнула. Баба эта больная на всю голову, опасная.

Когда Матвей выходит на крыльцо полицейского участка, уже начало смеркаться. Поднялась метель. Улица вокруг него рассыпается на белые крупинки, крошится и растворяется в вихре. Он спускается по ступенькам, идет к набережной, садится на одиноко чернеющую во мгле лавку и зажигает последнюю сигарету в пачке. Он готов умереть. Но тут у него в кармане начинает вибрировать телефон.

Полицейский, тот самый, с большим животом и непрошеными советами. Матвей сразу вскакивает с лавки, ждет, что тот прикажет ему возвращаться, что он арестован, а она, гражданка Меркулова, свободна. Но полицейский просто диктует ему номер телефона: это адвокат, Матвей может позвонить по этому номеру завтра, если захочет, но он бы не советовал.

Матвей благодарит его раз десять, кладет трубку и смотрит на кровь, которая накапала ему под ноги. Если он хочет дожить до завтра, ему, похоже, придется поспешить.

Сначала он просто спит. А когда просыпается, понимает, что прошло три дня, на животе у него повязка, а из локтя торчит поблескивающий в свете ламп дневного света длинный хвост капельницы. Телефон у него разрядился, и, включив его заново, он тут же звонит по номеру, который дал ему полицейский. После десяти гудков женский голос хрипло шепчет в трубку: «Я в суде». И тут же отключается. Матвей ждет час, другой, третий, кивает головой в ответ на сбивчивый рассказ деда на соседней койке о том, как было хорошо в семидесятом, ест кашу со вкусом асфальта и бензиновыми разводами сверху. Наконец телефон звонит. Адвокат долго спрашивает у него, какое отношение он имеет к гражданке Меркуловой, потом со вздохом говорит, что это минимум пятнашка в колонии строгого режима, если только не найдут обстоятельств, которые могли бы смягчить тяжесть ее преступления. Матвей пытается возразить, но она перебивает его, просит позвонить ей на следующий день после трех и кладет трубку.

— Знаешь, что в шестидесятом году мне было двадцать лет, как тебе сейчас, наверное, — шамкает с соседней кровати беззубый старик.

— Дед, да погоди про свой шестидесятый год. У меня проблема.

— Какая проблема? Руки-ноги целы — значит, никаких проблем.

— Если бы.

— А что тебе нужно? Чего потерял-то? У тебя вон телефон в руке. Ты с помощью этого телефона можешь что угодно найти! Знаешь, Гагарина в космос запустили с помощью компьютера в десять раз слабее, чем твой этот телефон.

Матвей вздыхает и отворачивается на другой бок. Там, на койке с другой стороны, лежит мальчишка. На вид не старше Миши, паренька из поселка, и ему, видно, плохо. Он весь белый, и капельница у него не прозрачная, как у Матвея, а с чем-то мутным. В сотый раз он вбивает в поисковой строке название поселка, ищет в новостях заголовки и не находит ничего. Потом проверяет Стюху, вбивает ее имя рядом с именем ее… Артура. Теперь он знает его фамилию. Тут же вылезает его страница «ВКонтакте», фотография, где он не похож сам на себя, в жизни он был как девчонка с блондинистыми кудряшками, а тут хоть немного похож на мужика. Матвей кликает, листает череду постов с причитаниями о скоропостижной смерти, от которых ему тошно. Потом, когда он уже заносит палец над кнопкой, чтобы закрыть страницу, взгляд его падает на публикацию, которая выбивается из общей массы. Это свадебная фотография, и на ней молодой, почти мальчик еще, Артур и улыбающаяся розовощекая девица в фате. Под ней в подписи без знаков препинания и заглавных букв одна строчка: «а я говорила что карма тебя догонит».

Матвей чувствует, как у него пересыхает во рту. Дед за спиной продолжает что-то говорить, сестра вкатывает в палату тележку с лекарствами и провозглашает, что скоро вечерний осмотр, но он не слушает, накрывается одеялом с головой и печатает. Когда ему приходит ответ, на часах три утра, и от яркого света экрана у него тут же начинает саднить глаза. «Артур Гончаров женился на моей лучшей подруге, а через полгода она сошла с ума и умерла. Ему досталась ее квартира, куда тут же переехала его любовница. Об этом знал весь город, но ему ничего не было. А сейчас ему досталось по справедливости. Гори он в аду!»

Матвей откладывает телефон, закрывает глаза и несколько минут лежит в темноте абсолютно неподвижно, вслушиваясь в храп деда и еле доносящееся дыхание мальчика. Потом он открывает сообщение, перечитывает его заново и набирает ответ: «А есть фотография его любовницы?» Через мгновение на экране загорается новое оповещение.

Катя навещает его регулярно с того самого дня, как он ей написал. Точнее, с той самой ночи. Вот и сейчас, когда он открывает глаза на седьмой день, день выписки, возле его кровати на стуле лежит чистая одежда, а из коридора слышится ее голос.

После выписки Катя везет его к себе. Он пытается напоказ воспротивиться ей, объяснить, что совсем не хочет быть обязанным, но, когда она спрашивает его, есть ли ему куда идти, он нарочно медлит с ответом, и она принимает это за согласие. А он не возражает. Конечно, он уже бывал в ее квартире, он ночевал здесь, спал с ней, но сейчас все по-другому. Поэтому он смотрит на Катю исподлобья, пока она расстилает на узеньком продавленном диване простыни в мелкий розовый цветочек.

— Если, конечно, ты настаиваешь на том, что тебе будет нормально на жестком и ты не хочешь спать на моей кровати? — спрашивает она, поймав его взгляд. — Или дело в рисунке? Перестелить? У меня есть голубое, без цветов.

— Кать, все нормально, правда, я просто задумался, и все.

Она смотрит на него с сомнением, потом подхватывает уголки одеяла сквозь ткань и трясет в воздухе, так что в лучах солнца закручиваются вокруг своей оси мириады пылинок.

— Все еще не хочешь рассказать мне, кто тебя так порезал?

Он качает головой.

— А как насчет того, где ты пропадал столько времени?

Матвей подхватывает одеяло за два других угла и смотрит на нее поверх полотна розовых цветов, сквозь пылинки, не произнося ни слова.

— Ладно, я не буду к тебе приставать. Ложись. Отдыхай. Можешь оставаться здесь столько, сколько захочешь.

Она опускает одеяло на диван, оно ложится крупными круглыми складками. Катя смотрит на него еще несколько секунд, потом обувается, снимает с вешалки сумку и пальто и подходит к двери.

Когда она наконец уходит на работу, он направляется прямиком к белой, как льдина, громадине дешевого икеевского комода в углу. Шесть ящиков. Он выдвигает их по очереди. В первом ее белье, в сваленном в беспорядке кружеве он замечает темно-коричневый лифчик, тот, в котором она была, когда он приходил сюда в первый раз. От его вида у него во рту появляется кисло-горький вкус желчи.

Во всех остальных ящиках тоже тряпки, стопки и стопки разноцветных футболок, маек, пижам. Ему хочется вытряхнуть все это на пол, растоптать, поджечь, но сейчас не время для отчаянных жестов. Ему нужно что-то, что он сможет принести и показать адвокату, какая-то вещь, материальная, настоящая. Но ни в комоде, ни в других шкафах ничего нет. Он проверяет на кухне, под кроватью, даже в ванной — снова ничего. Проблема в том, что он не знает, что ему искать, да и сможет ли он это найти. Ведь если Артур и Катя те, кто он думает, если они и правда квартирные аферисты, которые специально и совершенно точно вычислили и нашли Настю, одинокую сломанную девочку из леса, выживающую в огромном злом городе, навряд ли она будет хранить доказательства у себя в доме. Но он продолжает искать, он не может не искать, ему нужна эта связь между ними, железная логика, которую не смогут опровергнуть полицейские, следователи и судьи.

Но в квартире нет ничего, а на улице уже темно, и в прихожей слышится хруст ключа, поворачивающегося в замке.

— Ты не спишь? — звучит мелодичный голос Кати из прихожей.

Он выходит из дверного проема и встает, прислонившись к стене. Она высокая, но ниже его, и веса в ней немного. Интересно, если он выкрутит ей руки за спиной, так, как делали ему тюремные конвоиры, она скажет ему правду?

— А ты румяный! У тебя нет температуры? — Она подходит к нему и кладет ладонь ему на лоб.

Он хочет отшатнуться, но остается стоять прямо. Вот сейчас он может швырнуть ее об стенку, сейчас, в эту минуту, и потребовать рассказать ему правду. Но он только улыбается.

— Я здоров.

— Ну, до этого далеко. — Она проводит ладонью ему по щеке. — Так, я сейчас закажу суши и, пока везут, пойду в душ. Окей?

Он кивает.

Десять минут спустя он находит то, что искал, в ее сумке. Пока в ванной плещется вода, он бесшумно открывает молнию и обшаривает карманы, все, пока не залезает в самый дальний. Там, в тонком пластиковом конверте, пачка документов: ее паспорт, какие-то справки и два свидетельства о рождении, Артур и Екатерина Гончаровы.

Он хотел бы рассказать обо всем Насте сам, но, конечно, его уже опередил брюхатый следователь. Она встречает его в том самом кабинете, где три недели назад он признавался в убийстве, чтобы спасти ее. Лицо красное, глаза оторопелые, прозрачные от слез.

— Объясни мне, пожалуйста, — говорит она, едва сумев разлепить сухие обескровленные губы. — Объясни мне, что произошло.

И Матвей объясняет, насколько понимает сам, потому что всю правду знает только Катя, а ее еще допрашивают, хотя обвинения уже предъявлены. Он не уверен, как они нашли Настю, была ли это случайность или умысел, нарочно ли Катя поджидала ее на кладбище или судьбу Насти решила ее собственная безотказность. Так или иначе, Катя быстро поняла, что перед ней и Артуром идеальная жертва.

А они были знатоками жертв. Может, потому что сами были жертвами с самого детства, неродные брат и сестра, выросшие в семье дважды сидевшего садиста-алкоголика. А может, потому что Настя была у них уже третьей. Но в этот раз, с ней, все пошло не так. Чем больше Артур узнавал Настю, тем сильнее жалел ее. Она была слишком легкой добычей. С ней даже не нужно было придумывать особенных трюков — она и так балансировала где-то на грани реальности. Ей нужна была помощь. Именно этот аргумент Катя использовала снова и снова всякий раз, когда он предлагал ей оставить Настю в покое: ей нужна была помощь, которую ей смогли бы оказать в больнице. Артур сдался. Но тогда, перед свадьбой, в их отношениях с Настей что-то сдвинулось. Она перестала стыдиться, начала рассказывать ему о себе. И чем больше она говорила, тем сильнее ее история напоминала ему его собственную. Он тоже был сиротой, тоже менял свое имя и начинал все с нуля в незнакомом городе, где был никому не нужен. Он больше не мог так поступить с ней. Он хотел полюбить ее по-настоящему. Ее уязвимость придавала смысл его жизни, так он сказал Кате. Услышав это, она не знала, кого из них двоих хочет убить сильнее. Его, единственного в ее жизни близкого человека, который предал ее вот так ради какой-то контуженой бесцветной девчонки, не дружащей с головой, или саму эту девчонку. Катя не знала, что способна испытывать одновременно такую боль и такую ярость. Она думала умереть самой, но потом все чувства будто бы вдруг иссякли. Она разом перегорела, стала совершенно пустой внутри. Тогда к ней и пришел ее план. Она была единственной наследницей Артура, его сестрой на бумаге. Уничтожив предателя и подставив девчонку, которая, скорее всего, сама сведет счеты с жизнью, Катя оставалась в безусловном выигрыше.

Но она не была такой ледяной внутри, как хотела бы быть. Она сломалась на первом же допросе, когда на стол перед ней положили черно-белую фотографию ее и Артура в детстве рядом с цветным изображением его разбитой белокурой головы.

Настя слушает его, сжавшись в комок на стуле, и он видит, как каждое слово отдается болью в ее теле, как гвоздь, вбиваемый в мясо. Он берет ее за руку, отогревает холодные пальцы, ждет, когда она ответит на его взгляд. Он хочет сказать ей, что он виноват перед ней. Что Артур никогда не любил ее, а вот он — всегда, по правде, почти семь лет. И когда наконец их глаза встречаются, говорить ничего не нужно — она это знает.

1

Ее шаги глухим вибрирующим эхом отдаются под потолком катакомб. Как давно она здесь не была — три месяца? Больше? Сначала не могла, потом не хотела. А теперь вот ей нужно, другого выбора нет. Она и так дотянула до того, что ее почти отчислили. Но в конце концов, конечно, пощадили. Если заключение в изоляторе временного содержания не считается за уважительную причину для прогулов пар, то она вообще отказывается понимать этот мир.

И вот сегодня она с бумажкой, в которой говорится, что никто не против того, чтобы она начала третий курс заново с сентября, спешит к выходу из лабиринта факультетских зданий. Только вот она опять повернула не туда, спустилась не по той лестнице и оказалась в этом пустом гулком коридоре. Снова эта лампочка, мигающая в такт шагов, раз-два-три, секунда в темноте. И вроде бы ничего такого, но после тех вещей, которые вернула ей поездка в поселок, темнота для нее никогда уже не будет прежней. Она знает: Славу так и не нашли, лес так и не отпустил его, он ушел туда, где исчезают все, кто слышит зов Полярной звезды. Она проверяет новости каждый час, созванивается с Наташей. Раньше, когда ее только освободили, она проверяла каждую минуту, вводила ключевые слова в окошко поисковика последних новостей и без конца обновляла, успокаивая свои нервы и убивая батарейку. Теперь ей легче, но все, что случилось там, в темноте, все равно с ней, всегда с ней. Даже сейчас.

Осторожно ступая по щербатым плиткам кафеля, она считает на ходу — до двери, которая ведет из подземелья на первый этаж, ей еще пять таких затмений. Раз. Она успевает вдохнуть и задержать дыхание. Никто не вышел на нее из темноты, все хорошо, повторяет она, зажимая пульс на запястье левой руки. Два. Она выдыхает и закрывает глаза. Все в порядке, пол с потолком не поменялись местами, здесь никого нет, она одна. Три. Она продолжает зажимать свой пульс и слушать сердце. Лампочка загорается снова, до двери всего несколько шагов. Четыре. Она слышит скрип и чувствует дуновение ветра, который забирается ей под свитер и проскальзывает вниз по спине, как молоточек по ксилофону, дотронувшись до каждого позвонка. Когда свет загорается вновь, навстречу Насте движется человек. Она даже не вскрикивает, просто резко вдыхает сквозь зубы и разворачивается назад.

— Настенька, это вы? Куда же вы бежите? — раздается позади нее голос Марианны.

Она не помнит, какая дверь ей нужна, все они выглядят такими одинаковыми, а когда тебе страшно, можно заблудиться в собственной квартире, ей ли не знать. Настя открывает первую попавшуюся дверь, захлопывает ее за собой и прижимается спиной. За стеной каблуки останавливаются, мнутся и ждут несколько минут, потом начинают торопливо стучать, пока не затихают вдали.

На улице дождь. Люди, толкающиеся за право скорей протиснуться в узкую парадную дверь главного входа, стряхивают с капюшонов мелкие, как битое стекло, капли дождя и торопливо закрывают зонты. У Насти нет ни того ни другого, за шесть с половиной лет жизни в этом городе она так и не приняла его темную промозглую сущность. Она все еще ее отрицает, верит в дожди, которые можно переждать под козырьком остановки, в троллейбус, который не опоздает. Может, потому, что сейчас весна и дожди совсем другие, а может, потому, что что-то изменилось в ней самой, она перестала чувствовать себя эквилибристом, шагающим по канату между двух миров. Ей кажется, что и город мог измениться вместе с ней. Вот и сейчас она стоит на остановке, веря, что из непроглядной серой пелены вот-вот материализуется светящаяся добродушная физиономия троллейбуса и он проглотит ее, позволив ей путешествовать домой внутри своего теплого чрева.

Она всматривается в пелену дождя, стоя на самом краю поребрика и то и дело отскакивая, чтобы укрыться от каскадов брызг, поднимающихся из-под колес машин. Она не замечает темную фигуру на другой стороне улицы, почти размытую дождем, наполовину скрытую тенями, которые клубятся по углам. Когда очередная легковушка, пролетая мимо на скорости, подскакивает на яме и обдает Настины сапоги радужной мутной волной, она поднимает глаза. Он бежит через дорогу, длинные полы его промокшей серой шинели тяжело шлепают по ботинкам. У Насти сжимается сердце, она отворачивается, делает вид, что не заметила его, чтобы не улыбаться как дура. Но он уже здесь, легонько вталкивает ее под козырек остановки, разжимает по одному ее пальцы, забирает у нее тяжелый пакет с книгами. Целует ее в щеку. Он такой же, как она, без зонта и без капюшона, прибившийся к этому городу, как бездомный щенок к магазину.

— Матвей, — произносит она сама не зная откуда взявшимся вопросительно-недоверчивым тоном, когда он целует ее в щеку.

— Все правильно, память тебя не подводит, это действительно мое имя. — Он косо улыбается, стряхивая с ее плеч капли дождя.

Она толкает его локтем в бок.

— Пока еще рано шутить про потерю памяти, хорошо?

— Но ты же скажешь мне, когда будет можно? — отвечает он, улыбаясь.

Ей нравится то, что происходит между ними. Она не врет себе: каждый раз, видя его лицо, она вспоминает камень в лесу и все, что случилось там. Но он спас ее, он освободил ее от самого страшного, что держало ее на цепи всю жизнь. Благодаря тому, что он привез ее туда, она вспомнила, она нашла тот недостающий, пусть и страшный кусок самой себя, без которого вся жизнь была только передышкой между паническими атаками.

— Эй, ты что, грустишь? — прерывает ее мысли голос Матвея.

— Нет, просто немного перепугалась только что в универе.

— Что случилось?

— Да столкнулась с Марианной.

— Ага, и что? Она же твой любимый преподаватель.

— Уже нет.

— Почему?

— Ну как же? Она же тогда полицию вызвала, когда мы были у них, что, забыл?

Матвей переминается с ноги на ногу.

— Это… не она.

— А кто? Муж ее? Дед этот странный?

— Нет. Это я был.

Настя смотрит на него, нахмурившись.

— Зачем?

— Мне надо было, чтобы ты ушла оттуда, нельзя было, чтоб ты согласилась на эти их опыты, — произносит он, растирая грязь на асфальте носком ботинка. — Мне надо было убедить тебя поехать со мной в поселок. Прости.

Из сумрака материализуется синий, как кит, троллейбус. Двери открываются прямо возле них, Настя делает шаг по ступенькам, как мотылек, из темноты на свет.

— Ну чего ты стоишь? Не поедешь? — бросает она через плечо.

Он запрыгивает в троллейбус и ловит ее пальцы.

— Все равно, если бы я осталась и согласилась на их дурацкие исследования, их ждало бы большое разочарование, — с абсолютно счастливой улыбкой произносит Настя, повернувшись к нему. — Я совершенно обычная! Во мне нет ничего особенного, ничего исключительного. Я скучная. Невыдающаяся. Такая же, как все.

— Вообще, просто сама банальность. — Матвей улыбается ей в ответ.

От него пахнет мокрой шерстью, как от собаки. Настя прижимается лицом к его шинели, на лоб ей приземляется дождинка, упавшая с его промокших волос. В голове что-то начинает шевелиться, просыпаться — так бывает теперь с ней, когда она вспоминает что-то, что было с ней до него, до всего, когда она все еще была собой.

Валентина Назарова — международный автор детективов, лауреат премии «Рукопись года». Ее первая книга «Девушка с плеером» была экранизирована, переведена на 8 языков мира и выходила даже на арабском. Роман был номинирован на премию «Национальный бестселлер» и вошел в шорт-лист «Выбор читателей» Livelib. «Обряд» — дебют писательницы в жанре мистического детектива.

Валентина Назарова поделилась фактами о себе:

1. Свой первый триллер я написала во втором классе. Он назывался «Тайна кровавых кленов».

2. Я плакала, когда узнала, что Шерлок Холмс — вымышленный герой.

3. Я окончила университет в Англии по специальности «литература и писательское мастерство».

4. До того как стать профессиональным писателем, успела поработать барменом, баристой, продавцом в книжном, организатором массовых мероприятий, менеджером нескольких IT-проектов, редактором в издательстве, ридером на киностудии и продавцом рекламы на сайтах для взрослых.

5. «Девушку с плеером» начала писать в виде заметок в телефоне, стоя в пробках по дороге на работу в Петербурге.

6. Уверена, что заставить читателя смеяться гораздо труднее, чем заставить его плакать. Но интереснее всего — запутывать и пугать.

7. Вместе с младшим братом Тимофеем уже год веду подкаст про маньяков и убийц.