– Ну-у-у, Максим, пойдем в субботу на дискотеку?

– Не знаю я, Лер, не знаю. Дискотека – одно слово. Сама же понимаешь: на здешних дискотеках девяносто пять процентов тусующихся – неухоженные нищеброды в грязных свитерах, потертых джинсах и полурваных кроссовках за шестьсот рублей. Хулиганье, шалавенки и прочее отребье – вот кто будет нас с тобой окружать весь вечер, да и всю ночь тоже. И будут они из бутылок посасывать дешевое пиво да раскуривать копеечные сигареты с синтетикой вместо табака. И хочется тебе этого, а?

– Нет, мне противно все это. Всегда было такое противно. Помнишь ведь, как позапрошлым летом мы буквально выбежали из этого идиотского клуба уже минут через двадцать после того, как вошли в него?

– Да, – засмеялся парень, – еще как помню. Вот поэтому и спрашиваю: тебе хочется снова в этом курятнике побывать? Ты можешь и дома поплясать в тапках и с бутылкой пива в руке под музыку десятилетней давности, да и твоя акустическая система… – он не сдержался и опять засмеялся, последующие слова выдавливая сквозь смех, – она… будет помощнее этих древних колонок в том клубе. Того глядишь и… она своим чистым звуком… перекроет вылетающее из них бурление.

Смех подхватила и Лера:

– Так и делаем каждый вечер с моей бабкой – на пару отплясываем. И я хлещу пиво, а она самогон. – Когда ребята вдоволь насмеялись, девушка продолжила: – А если серьезно, то я бы, конечно, ни за что туда не вернулась, но ты же сам понимаешь, что отказывать моей вроде как лучшей подруге…

– Марине? Этой толстой сучке? – перебил он ее.

– Да, этой сучке. – Она усмехнулась. – Отказывать ей неправильно как-то. И она не толстая! Просто полноватая.

– А с каких это пор ты вдруг стала такой правильной? – ехидно заметил Максим, скривив уголок губ.

– За секунду до того, как ты задал мне этот вопрос, – не растерялась она с ответом, игриво высунула язычок и показала средний палец с покрытым алым лаком ногтем.

– Ты не против будешь, если я сяду рядом с тобой?

Максим узнал этот голос. Он поднял голову и, как и ожидал – но оттого не в меньшей степени удивился, – увидел стоящую подле парты, за которой сидел, Лизу. В нос ему пахнуло сладким, но не приторным, а по-весеннему мягким ароматом духов – такой хочется вдыхать снова и снова, пока не распробуешь все нотки. Волосы девушки были собраны в конский хвост, ниспадающий на плечо; на лице – легкий макияж; недорогая, но как обычно со вкусом подобранная одежда.

– Не против, – улыбнулся он и жестом предложил приземлиться на соседний стул. – Все равно пока что один сижу. Да ты и сама, наверное, заметила. А где твоя подруга?

Повесив рюкзак на крючок, прикрученный к ножке парты, она устроилась рядом с Максимом и на автомате зафиксировала стул в удобном для себя положении, после чего ответила:

– Спасибо. А подруга утром позвонила и сказала, что приболела. Да-да, так я ей и поверила. Не готова к контрольной работе, вот и все.

– Ха! – усмехнулся Максим. – Очень оригинальная отговорка.

– И не говори. А ты сам готов?

– Честно? Не-а. Ну, то есть что-то из пройденного материала я помню, но чтобы именно подготавливаться к контрольной – нет, этим не занимался. Как-то не до этого мне было.

– Мне кажется, всем нам не до этого. Многим, правда, просто не хочется тратить на подготовку ни времени, ни сил.

– Нет, я… – начал было оправдываться он.

– О! – спохватилась Лиза. – Нет, ты не подумай, что я и тебя имела в виду. Я верю, что у тебя были весомые причины. Вот у меня таких причин не было. Но мне все равно пришлось заниматься подготовкой, потому что иначе мама с папой меня прибьют, если я получу хотя бы тройку. А так бы я лучше погуляла. – Она прочистила горло. – Что ж, если что, я помогу тебе.

– Договорились, – сверкнул подросток зубами. Хотя он был уверен в своих знаниях, которые с высокой долей вероятности помогут ему справиться на четверку, помощь, признавал он, все же не помешает.

– Но с тебя обед в столовой.

– Без проблем, – ответил он, пожав плечами и подметив подступившую красноту к ее щекам.

«Ну надо же! – думал он. – А ведь она заранее все спланировала. Наверняка ведь обратила внимание на то, что Лера второй день отсутствует на занятиях. Или это простое совпадение? Не упросила же она свою подругу не приходить сегодня, пропустить контрольную?»

Затем он спросил себя: почему бы ему и не пообедать с ней? Леры нет, а значит, она ничего не увидит. Если же ей кто-то расскажет, он просто солжет, будто на самом деле Лиза сама к нему подсела в столовой. В случае чего, парирует: «Ну не убежать же должен был от нее!»

Внезапно в его сознание начали проникать обрывки сна, где вместе с Лерой их столкнули с крыши. Но Максим мысленно отмахнулся от них, словно прогоняя назойливых мух. «Не в этот раз. Это просто дурной он. Забудь о нем».

И до поры до времени он о нем не вспоминал.

Минуло два месяца с хэллоуинской вечеринки, после которой так или иначе поменялось отношение к жизни каждого из восьмерых подростков. Безусловно, легче остальных потрясение перенесли Арсений с Игнатием: будучи по своей натуре разгильдяями, при всем желании не могущие похвастать уровнем общего интеллектуального развития, они попросту не позволяли себе или даже не могли загружаться философствованиями о vita et morte. Однако, разумеется, от бессознательного отгородиться юноши не могли, а именно оно, стоило им в столь ранней молодости увидеть мертвое тело, напомнило о том, что и сами они смертны (потому-то Игната до последнего вздоха не отпускал запечатленный зрением образ убитого).

Марина, Наташа и Антон – особенно двое последних – были более впечатлительными молодыми людьми, в связи с чем дольше вышеупомянутых двоих отходили от потрясения. Все же лицезреть труп на экране и в жизни – совершенно не одно и то же, как примерно в той же степени не одно и то же – самоличный прыжок с парашютом и наблюдение за прыжком в кинофильме. Но если Наташе удавалось сдерживать внутри себя все переживания, то Марина то и дело норовила разболтать обо всем взрослым, будь то ее родители или ближние родственники. Порой в ее речах даже проскакивали скудные намеки – так она боялась того, что, если не освободится от тяжелой ноши, то в буквальном смысле сойдет с ума и сляжет в психиатрическую забегаловку (так называл любую психбольницу ее старший двоюродный брат, который из-за амфетамина побывал гостем в нескольких таких за последние лет пять или шесть). Что же касалось Антона, к концу декабря он все еще не пришел в себя, что выражалось в его изменившихся внешнем виде (он старался минимизировать ношение одежды черного цвета, который отныне ассоциировался у него исключительно с трауром), мышлении и, как подмечали другие, речи.

Несомненно, тяжелее всех пришлось Максиму, Валерии и Лизе. Как, вероятно, сказал бы любой психолог-дилетант: нервная система каждого из них сильно пошатнулась после злополучной октябрьской (или, что вернее, ноябрьской) ночи. Максим после этого какой-то частью сознания невольно вернулся в те дни, когда родители только-только навсегда покинули его, где заново переживал горечь утраты – не в полной мере, скорее то представляло собой фантомные душевные боли. И все же боль была острее, чем ей полагалось быть. И выходка Лизы в туалете на втором этаже оказалась совсем некстати: именно из-за этого – а других причин Максим найти не мог – Лера охладела к нему, в какой-то степени отстранилась, и пусть она в том не признавалась, он это чувствовал. Чувствовал по ее взглядам, словам, интонациям произносимых ею фраз в трубку телефона. Чувствовал, ведь не дурак. Или все-таки дурак? Последние несколько недель он во все большей степени склонялся в сторону положительного ответа, однако гордость в нем отказывалась это принимать. И не только гордость – ведь оставалось неясным, видела ли в действительности его девушка тот легкий поцелуй или же только догадывалась?

А еще Валерия вновь пристрастилась к алкоголю. Максим догадывался, что такое ее поведение, помимо прочего, могло объясняться и тем, что он не соизволил перед ней извиниться. Но как это сделать, если даже не было ясно наверняка, увидела она Лизину шалость или нет? И вновь – гордыня! Гордыня – потому что Максим в тот момент совершенно не контролировал ситуацию и ничего, как ему казалось, не мог поделать. Так или иначе, он планировал все исправить.

Если бы в эти дни кто-нибудь спросил Валерию, что она думает о своем бойфренде, она бы без заминок выпалила несколько не самых ласковых фраз. Может, тут же либо немногим позже пожалела об этом, но сначала – выругалась бы, это совершенно точно.

Месяцами ранее ей пришла в голову затея устроить вечеринку в честь Хэллоуина – первоочередно для того, чтобы развеяться, вынырнуть из вернувшейся к ней депрессии. И она организовала ее и пригласила ребят со своей школы, которым позволила оторваться за счет нее и Максима, не вложившись ни копейкой. И все бы хорошо, но – дьявол подери! – какого черта она разрешила своему парню позвать Лизу, зачем она согласилась принять ее? И чем после такого гостеприимства эта стерва отблагодарила ее?! Если шестое чувство существует, то именно оно еще с начала учебного года подсказывало, что между Максимом и сучкой-Лизой установилась едва уловимая связь – неуловимая настолько, что ее при необходимости не докажешь, за нее не упрекнешь, поскольку после этого тебя не преминут обвинить в паранойе. Не в последнюю очередь именно из-за этого Валерия вскоре начала внушать себе, что действительно параноит. И если уж следовать логике, то самообвинение и стало причиной согласия принять в компанию Лизу. Такова была цена непреднамеренного самообмана. Но теперь-то ей точно известно, что шестое чувство ее не обманывало: тогда, в туалете заброшенного дома, сучка-Лиза подтвердила это самолично, по-глупому и неуклюже обнажив свои чувства перед Максимом. А потом посмела вести себя так, словно ничего не произошло. Но отчего Валерии было еще более тошно: Максим вел себя точно так же. Он не очень умело делал вид, будто ничего не понимает, засыпа́л ее банальностями в духе я-же-о-тебе-беспокоюсь: «почему ты не скажешь, что происходит?», или «я где-то успел в чем-то провиниться?», или «расскажи мне, в чем дело, я тебе помогу». Очевидно, они с Лизой наивно рассчитывали на то, что остались незамеченными. Да, Валерия напрямую не увидела поцелуя, однако она видела, как на какой-то злосчастный дюйм Лиза придвинула голову к голове Максима, и она слышала – каким-то образом слышала – тот простреливший ее сердце глухой smack от размыкания губ.

О сучке-Лизе она, правда, могла больше не беспокоиться. Еще в первой трети ноября, на одной из школьных перемен она прижала ее к стене в женском туалете, когда там, кроме них, никого не было. Удерживая ее за шиворот и просверливая глаза ледяным острым взглядом, пригрозила расправой, если та еще хоть раз взглянет на Максима. А уже наслышанная о репутации Леры, Лиза ни на йоту не засомневалась в серьезности слов. Поэтому, не на шутку перепугавшись, в дальнейшем перестала даже просто смотреть в сторону своего объекта воздыхания.

И все же Валерии этого было недостаточно. Она ждала, когда Максим вслух признает свою вину перед ней, искупит ее или хотя бы предпримет попытку сделать это. А на проблемы в отношениях с парнем начали одна на другую накладываться и другие: прогулы занятий участились, урокам и домашним заданиям (о которых ее по обычаю мог извещать Максим) она все чаще предпочитала алкоголь, словно неотесанная, малограмотная, безмозглая шпана́чка. Она чувствовала, что вновь все глубже погружалась в депрессию, как с каждой новой неделей ангедония плотнее окутывала ее паутиной упадка сил и мотивации, и теперь оценки в будущем аттестате беспокоили ее не больше, чем судьба любого незнакомца из Конго. В то же время она не могла не признать, что отчасти дело было и в обнаружении покойника. И порой ночами ей с трудом удавалось заснуть: а если в подвале того же дома в скором времени найдут уже ее тело?

Около месяца после хэллоуинской ночи Лиза практически ничего не ела – совершенно не было аппетита. Один раз во время ужина ее даже вырвало – едва успела добежать до туалета. Она потеряла в весе добрых килограммов восемь, живот стал совсем плоским, чуть ли не впалым, лицо осунулось, под глазами возникли синяки, которые ей вскоре пришлось маскировать косметикой каждое утро, ибо видок у нее был откровенно болезненным. Спала она также паршиво. Целых два месяца почти что любой ее сон, каким бы разнообразием ни отличалось их начало, заканчивался одной и той же кошмарной сценой: труп, на который она свалилась в подвале, поворачивался к ней лицом, зазывал с собой в мир, где царит смерть, где ей будут неслыханно рады, и она давала согласие, потому что воля ее оказывалась полностью подчиненной мертвецу, после чего он начинал душить ее. Ложась спать ночами и просыпаясь по утрам, она каждый раз видела перед глазами убитого, его грязную одежду и изувеченное тело. Какой-то выродок, откровенный садист жестоко расправился с человеком и оставил его тело за ящиками. С содроганием Лиза вспоминала, как повалилась поверх этого тела от толчка в спину и взглядом встретилась с искаженным, изуродованным лицом, что находилось от ее собственного в какой-то паре дюймов. Кто-то арматурой проломил ему челюсть, разорвав щеку и раздробив зубы и так и оставил железяку в его плоти. Да еще и перерезал горло, и в свете фонарика смартфона, который Лиза выронила при падении, на шее его зияла тошнотворная глубокая рана, покрытая коркой запекшейся крови. Кровью же были пропитаны порванная на груди мужчины футболка, замызганная грязью ветровка и земля вокруг головы и торса. Лиза регулярно, сама того не желая, вспоминала его перекошенное лицо, наполовину закатившиеся под веки зрачки. «Бедолага, – думала она при этом каждый раз. – Как же он мучился». Быть может, толкни ее в спину любой другой человек, она потом прочистила бы ему мозги, не постыдилась полезть в карман за крепкими бранными словечками и в нравоучительно-гневном тоне объяснила, как стоит шутить с человеком, а как не стоит этого делать. Однако толкнула ее Лера, и Лиза понимала, что шутить та вовсе не собиралась. Пусть на вечеринке она изрядно набралась и какие-то детали той ночи напрочь вылетели из памяти, падение на Максима с дальнейшим поцелуем Лиза помнила прекрасно. А Лера – невероятно! – все-таки увидела это и отомстила столь гнусным способом. Теперь Лиза, стоило ей увидеть Валерию, старалась по возможности пройти к нужному месту окольными путями, а если все же пересекалась с ней там, где не было места для отхода либо ее подводила собственная реакция, просто опускала взгляд в пол – до того было и страшно перед той и стыдно. Из-за всего этого она и думать перестала кокетничать с Максимом, даже больше не смотрела в его сторону (а если по привычке задерживала взгляд хоть на долю секунды – незамедлительно отворачивалась). После же того, как Лера пригрозила ей расправой, и вовсе надумала осесть дома и не возвращаться в стены школы хотя бы до декабря. Благо Марина, от своей же подруги узнав о произошедшем, заверила Лизу, что та, несмотря на свой жестокий характер, ничегошеньки ей не сделает, по крайней мере, если она оставит бойфренда Леры в покое.

Каждый из восьмерых по-своему переживал потрясение, у каждого на душе остался той или иной глубины шрам. Но отныне всех их объединяла одна тайна: тело убитого мужчины в двухэтажном заброшенном доме, о котором они так ничего никому и не поведали, оставив бедолагу на съедение паразитам в темном сыром подвале.

Все четверо, как и условились, встретились в назначенное время в назначенном месте. Погода, к их счастью – а может, и сожалению, – сегодня выдалась что надо: теплой (температура на термометрах дома у каждого из подростков не понижалась ниже отметки в минус три градуса), почти безветренной, а днем еще и солнце поддразнивало. Им бы гулять, развлекаться, наслаждаться каникулами, но судьба, похоже, захотела испытать их на прочность перед тем, как пинком под зад отправить в самостоятельную жизнь.

До заброшенного дома они добрались по полю, стараясь идти цепочкой, и каждый (кроме первого) ступал в следы впереди идущего, чтобы на следующие сутки, когда станет светло, те, кто увидит следы, не идентифицировали количество неведомо зачем забредших сюда. Мало кого заинтересует, что понадобилось в пустынном пространстве одному или двоим бродягам. А вот четыре пары следов вполне могут указать на прицельно прокладываемый кем-то маршрут.

– Кажется, сюда по меньшей мере дня четыре никто не приходил, – сказал, часто дыша, возглавляющий шествие Максим, когда, в снегу почти по колено, они приближались к условному, не огражденному забором двору.

– А если следы просто замело снегом? – предположил Арсений, замыкающий цепочку.

– Не думаю. Снег в последний раз выпадал вечером тридцатого декабря. А тот, что уже лежит, при такой температуре тяжеловат для того, чтобы ветер его мог приподнять и размести. На открытой местности ветерок, конечно, покрепче, чем вдоль домов, но все же. Так что не было здесь никаких следов минимум с самого последнего дня декабря.

Подойдя к дому вплотную, они принялись его огибать, осматриваясь по сторонам, и поочередно вошли внутрь. К входной двери прикасаться никому из них не пришлось – она оставалась такой же распахнутой, как в ночь на первое ноября и тот же вечер.

Некоторое время подростки стояли в прихожей, включив фонари на смартфонах. Максим, наклонившись, смахивал прилипший к штанинам и ботинкам снег, остальные последовали его примеру.

– Вот блин, – сказала Лиза, снимая один ботинок и вытряхивая из него снежные комочки, затем то же самое проделала с другим. – Нужно было надеть джоггеры и натянуть штанины поверх обуви.

– Зато если что случится – конфликт какой или еще что, – быстренько остынешь, – сострил Арсений. – Если, конечно, вообще возможно остыть с такими волосами.

Тем временем Максим медленно проворачивался вокруг своей оси, как бы по спирали снизу вверх освещая стены.

– Ты что делаешь? – поинтересовалась Валерия.

Еще раз осветив каждый из верхних углов, он повернулся к своей девушке и заговорил вполголоса:

– Смотрел, нет ли здесь камер видеонаблюдения или чего-нибудь в том же духе. Только сейчас вдруг пришло в голову, что полиция может знать о трупе и теперь выжидает, когда убийца вернется. Или убийцы. Но, похоже, тут чисто. И да, будем говорить потише, – мало ли что.

– Окей. – Валерия пожала плечами, послушно понизив голос. – Теперь – в подвал?

И они, тихо ступая, не торопясь направились к чулану. Валерия держалась поближе к Лизе (которая то и дело бросала на нее боязливые взгляды), чтобы проконтролировать, не улизнет ли она, как только представится такая возможность, при этом думая про себя: «Сука дурная, не спали тут все своими волосами».

Войдя в чулан, первым же делом осветили алюминиевый бидон. Тот, как ему и полагалось, стоял поверх ведущей в погреб дверцы, о чем позаботились Максим с Арсением, когда вместе с девушкой первого и Антоном вернулись за обогревателями. Нахмурившись, Арсений отвел луч света левее, направив его на пол:

– А вот этот коврик мы разве не вернули на место?

Остальные перевели взгляды на предмет обсуждения.

– Видимо… нет, – неуверенно пролепетала Лера.

– Черт. – Арсений неодобрительно помотал головой и указал на коврик пальцем. – Если убийца сюда возвращался, он теперь знает, что кто-то был внизу и видел труп.

– А может, мы вернули коврик, а убрал снова и забыл постелить его кто-то другой? – предположил Максим и затем подошел к бидону. – Если бы мы тогда сфотографировали эту жестянку, то сейчас могли бы понять, передвигал ее кто-нибудь или нет.

– Да, нам тогда было как-то не до этого, – хмыкнула Валерия, теперь склонившись над высоким сосудом. Взявшись за холодные ручки, подогнув колени, она с трудом приподняла его над полом буквально на пару сантиметров и тут же отпустила. После глухого стука все расслышали звук плещущейся жидкости.

– Да вы, мадам, куда сильнее, чем выглядите, – своеобразно похвалил ее Арсений.

– Ага, – только и ответила та, хотя довольную улыбку скрыть ей не удалось. – Надеюсь, в бидоне все та же вода. Давайте проверим?

– Без проблем. – Здоровяк, как и в прошлый раз, влегкую разделался со стяжным замком и откинул крышку.

Все стали вокруг массивной емкости и смотрели на содержимое.

– Вода, – заключил Максим, слегка поморщившись от пахнувшего в нос затхлого запаха. – К тому же не самая чистая.

Валерия облегченно выдохнула. Она боялась вместо застоявшейся воды увидеть свежую, прозрачную, как отполированное стекло.

– Теперь давайте уже сдвинем его и откроем проход в этот гребаный погреб, – нетерпеливо проговорил Максим. – Что-то мне подсказывает, что мертвец лежит на том же месте. Мы просто убедимся в этом и смоемся отсюда. Три минуты, ребят, – и мы на улице. Три минуты.

Валерия кивнула: другого выбора у них, как им казалось, не было. Лиза молча проклинала себя за то, что в хэллоуинскую ночь именно она указала на эту проклятую емкость поверх коврика, тем самым подписав себе приговор на мучения. Она спросила себя, не было ли то бессознательным актом самобичевания из-за чувства вины перед Лерой? Арсений ухватился за одну из стальных ручек бидона и рывком отправил его к свалявшемуся коврику. Максим наклонился, кончиками пальцев подцепил холодную как лед ручку дверцы, потянул на себя – и вот в полу зияла почти ровным квадратом дыра. Стоило Лизе завидеть уходящую вглубь деревянную лестницу, как ее бросило в мелкую дрожь. Вновь увидеть тело убитого сейчас ей хотелось меньше всего на свете. Ей стало дурно, когда она вспомнила изуродованное лицо, которое за два месяца наверняка превратилось в нечто более кошмарное. «Я убираюсь отсюда и больше сюда ни ногой», – хотелось ей заявить. Но она боялась одноклассницы, этой поехавшей суки, которая, как прекрасно понимала Лиза, издевки ради выбрала и ее в качестве сопровождающей, а за отказ прийти могла потом сотворить с ней что угодно. Поэтому пообещала себе выстоять до конца. Просто не будет подходить к деревянным ящикам, но выстоит до последнего. Назло Лере.

– В этот раз первым спускаюсь я. – Максим попытался улыбнуться, но у него это – он и сам понял – вышло не очень убедительно.

– Я за тобой, – вызвалась Лера.

Лиза выдохнула: ей не придется терпеть направленный в затылок пропитанный ненавистью взгляд и напряженно ожидать очередного толчка в спину в любую секунду.

– А я буду прикрывать всех вас своей могучей грудью, – по-театральному горделиво возвестил здоровяк, выпятив грудь колесом.

– Заодно и могучей задницей, – сказал Максим, уже встав на лестницу.

Лиза надеялась, что Арсений не заметил ее улыбки. И мысленно поблагодарила Максима за то, что он в некоторой степени разрядил обстановку.

Максим же, явно желая поскорее со всем закончить, бодрым темпом спускался вниз. И когда его макушка скрылась под полом чулана, он, зажав пальцами ноздри, загундосил:

– О дьявол! Как же здесь воняет! Срань господня!

– Даже хуже, чем баранина? – спросил Арсений, склонившись над дырой, опершись ладонями в колени.

– Хуже, приятель.

– Там что, кто-то умер? – пошутил здоровяк в своем репертуаре. Шутку его, однако, кажется, никто не оценил.

Ступив на промозглую землю, Максим, на шаг отойдя в сторонку от лестницы, не разжимая ноздрей, крикнул ребятам:

– Предупреждаю: прежде чем ступить на лестницу, закройте носы или просто старайтесь дышать через рот, иначе вас может вырвать! Я серьезно!

Они последовали совету, и через пару минут все четверо стояли в подвале, старательно избегая возможности продегустировать гнилостный запах. Однако вонь стояла настолько интенсивная, плотная (казалось, она пленкой окутывала все поверхности – от стен до джутовых мешков), что едва ли представлялось возможным полностью от нее оградиться. Лиза что-то пробурчала, непроизвольно закатила глаза, отбежала подальше от ребят настолько, насколько успела, и, согнувшись пополам, одарила землю рвотной массой. Арсений понимающе и сочувственно покачал головой. Валерия смерила ее презрительным взглядом, хотя и сама едва сдерживалась, чтобы не присоединиться к ней. Когда Лиза вернулась, держась за живот, дрожащим запястьем другой руки вытирая губы, подростки, не произнеся ни слова, зашагали в сторону деревянных ящиков. Ожидаемо отвратительный запах усиливался по мере приближения к ним, но, в отличие от первого спуска сюда, столь ощутимого контраста уже не было.

Шагах в трех от ящиков Максим вдруг остановился, жестом наказал сделать то же самое и развернулся на сто восемьдесят градусов.

– По сильной вони понятно: труп здесь, – прогундосил он. – Но теперь, я думаю, следует узнать, один он там или появились новые. – Он сглотнул. Сам был не рад пришедшей на ум перспективе. – Вот как мы поступим. Все… все, кроме Лизы, мельком заглянем за ящики. Мельком, потому что нам достаточно будет увидеть его или их ноги или руки. Увидим – и сразу наверх. Договорились?

Сверстники согласно закивали. Максим развернулся обратно и жестом наказал следовать за ним.

Лиза осталась стоять на месте. Остальные, освещая фонариками землю, скучковавшись, прошли оставшиеся метры, медленно заглянули за стоявшие друг на дружке ящики. Вот показались изношенные замшевые ботинки, вот разорванные в клочья штанины и нечто, что некогда было ногами человека – иссохшее, почерневшее, изъеденное крысами или другими тварями, а дальше…

– Стоп. – Максим, подняв руку, остановил себя и других. – Он здесь. И судя по всему, один. Теперь уходим.

Но в ту же секунду пойти в обратную сторону им не удалось, словно каждого что-то удерживало. Поэтому какое-то время они просто молча стояли.

Тишину разорвал совершенно неуместный для этого проклятого дома, пропитанного трупным запахом огромного подвала и этого момента звон, прогремевший из динамиков чьего-то смартфона. Все буквально подскочили на месте. Валерия и Арсений одновременно выругались.

– Долбаный телефон, – дрогнувшим голосом пробурчала Лиза, все еще дрожащей рукой вынув его из кармана и сощурившись от режущего глаза свечения дисплея. – Сообщение от оператора. Проклятье. – И, даже не удосужившись открыть эсэмэс, удалила его и вернула мобильный в карман. – И-извините, – выдавила она виновато, разглядев неодобрение и испуг на лицах ребят.

– Ничего, ты не виновата, – постарался подбодрить ее Арсений. – А теперь нам и правда пора.

– Угу. – Валерия кивнула и первой направилась к выходу.

Через минуту последний из них поднялся по лестнице, и теперь они стояли на дощатом полу чулана.

– Стоит ли заморачиваться с проходом, закрывать его, если все равно позвоним в полицию и копы приедут сюда? – спросил Арсений.

Недолго думая, Максим ответил:

– Смысла в этом мало, ты прав. Оставим как есть. Вряд ли за час-другой тело куда-то исчезнет.

Где-то наверху, над их головами (но не на втором этаже, а выше, судя по отдаленности), внезапно что-то скрипнуло. Потом второй раз, третий, и каждый раз звук удалялся куда-то в дальнюю часть дома. Скрипы столь слабо касались слуха подростков, что они не придавали им большого значения и продолжали обсуждать свои дальнейшие действия и делиться предположениями о том, что может предпринять полиция. А затем вдруг что-то громыхнуло, словно на пол свалился тяжелый предмет.

– Ч-ш-ш, – приложил указательный палец к губам Максим, вытаращив глаза. – Молчите.

Замолкнув, все прислушались. Их нервы были на пределе, они и без новых неприятных сюрпризов готовы были сорваться в любой момент. Лиза, казалось, и вовсе могла вот-вот свалиться в обморок – до того бледной выглядела. А вдобавок ей некстати вспомнилась вычитанная информация о том, что пары трупной плоти ядовиты и могут вызвать отравление. И ее снова замутило.

– Господи, мне плохо, – прошептала она, снова хватаясь за желудок.

– Что за черт? – шепотом же спросила Валерия, не обратив на одноклассницу внимания.

– Понятия не имею, – ответил Арсений так же тихо.

И теперь они отчетливо услышали шаги – кто-то, похоже, спускался с чердака. Кто-то, кто шагал осторожно, явно не желая себя выдать, да только получалось это у него откровенно плохо. Вот скрипнула одна из дверей этажом выше, и теперь некто направлялся по коридору в сторону лестницы, ведущей на первый этаж.

Более никто из четверых не произнес ни слова – все поняли, что нужно делать: бежать. И они побежали. Но за мгновение до этого Валерия, стоявшая рядом с Лизой, воспользовалась моментом: вытянула из кармана ее куртки смартфон и скинула в подвал. А та, охваченная и недомоганием, и накатывающей паникой, ничего не заметила. Как и двое других.

Через считанные секунды подростки без оглядки неслись по полю, по своим же следам, уже не волнуясь о том, как будет выглядеть следующим днем протоптанная ими тропинка.

Свиноглазый мальчишка вместе с родителями-алкоголиками встретил Новый год в гостях у своих родственников (то есть родной сестры его матери, разделяющей крышу над головой с горе-муженьком и его семидесятилетним папашей), что живут почти в другом конце города. На салют, по традиции начинающийся в час ночи, никому из шестерых идти не хотелось, и они безвылазно сидели за столом с десяти вечера, заталкивая в свои не самого лучшего состояния желудки яства, на которые, сложившись обеими семьями, потратили порядка двух тысяч рублей («Теперь до марта будем экономить на всем», – гундела мать мальчишки со свинячьими глазками). Яства состояли из двух глубоких салатниц, с оливье – в одной и огурцов с помидорами – в другой; самых дешевых пельменей, купленных в супермаркете по новогодней скидке («Иди в задницу, – бурчал тогда отец свиноглазого на свою жену, – возьмем эти пельмени, зато сможем купить две чекушки святой сорокаградусной»); вафельного торта «Причуда» (более дешевого просто не смогли найти); двух десятков бутербродов: половины – с маслом и колбасой из требухи, второй половины – с самыми дешевыми шпротами. Помимо всего перечисленного, столешницу также украшали бутылка шампанского «Советское» («На вкус как ослиная моча, но хоть что-то, – бубнил мужчина. – Новый год без шампанского все равно что церковный приход без парочки затесавшихся педофилюг – что-то из разряда фантастического») и – для взрослых это давно стало самым главным блюдом на всех праздниках и, вероятно, единственной отрадой в жизни – две трехлитровые баклажки самогона, купленные у соседа этажом ниже, самолично изготовленным пойлом снабжавшим почти весь дом вот уже на протяжении лет двадцати. Про любимого свиноглазого мальчишку они, конечно же, не забыли и купили ему полулитровую коробку самого дешевого красного полусладкого вина и стаканчик мороженого за пятнадцать рублей («Пятнадцать! – воскликнул мужчина, в магазине стоя подле холодильника с мороженым. – Вот только летом оно стоило четырнадцать! Пусть этот избалованный мальчишка только попробует не съесть его – весь следующий год не видать ему будет новых кроссовок!»)

Вдоволь насытившись (но почти не прикоснувшись к вину, не считая двух опрокинутых в глотку бокалов) и насмеявшись за три часа, мальчишка со свинячьими глазками попрощался с родственниками, пожелал хорошо провести ночь родителям и потопал домой, где в кои-то веки ему представился случай в уединении посмотреть на стареньком DVD-проигрывателе порнофильмы, диск с которыми он стащил на рынке еще в ноябре.

Примерно в час двадцать он проходил по улице Фрунзе мимо той самой тропинки, возле которой компания его сверстников оживленно обсуждала то, что должно было оставаться исключительно их, восьмерых, тайной. В темноте, что окутывала их, мальчишка не сразу разглядел лица, но, к своему счастью, успел это сделать (а тех, кого не различил по затылкам, узнал по голосам) до того, как они сами его заметили. Крайне заинтересованный тем, о чем же в такое время суток могли разговаривать те, которых он ни разу не видел всех вместе в коридорах школы, мальчишка резко развернулся, ссутулившись, сошел с дороги и прошел к двухэтажному дому, обшитому крашеными досками. Обогнув здание, на ближнем к ребятам углу вжался в стену. Прислушался.

Стоял он неподвижно долгие минуты. До его оттопыренных ушей долетали далеко не все слова, но основную суть болтовни он уловил и узнал, что в подвале какого-то заброшенного дома (он сразу догадался, какого именно, потому что через поле от Фрунзе и по Красноармейской других заброшенных домов не было) лежит труп и третьего января они пойдут его навестить.

Свиноглазый злорадно осклабился: он отомстит этим тварям за их ублюдочное отношение к нему.

Когда он понял, что сверстники расходятся, резво прошмыгнул за дом и скрылся в подъезде. Теперь он будет с нетерпением ждать вторника.

Он проспал. По крайней мере, так подумалось мальчишке со свинячьими глазками, когда он разомкнул веки. Сердце гулко стучало в груди. Выругавшись матом, он с досады ударил кулаком по спинке кровати. «Так и знал, что не стоит до утра торчать в подвале и напиваться этой дрянью».

Поздним вечером второго января, когда родители снова уехали в гости на продолжение банкета, мальчишка корявым почерком и с ошибками нацарапал записку, в которой предупредил, что до утра пробудет у друга, и оставил ее на кухонном столе. Из холодильника достал трехлитровую пластмассовую бутыль, наполовину заполненную самогоном («Эта пьянь все равно не заметит пропажи одной из бутылок»), залез в уличную одежду и обувь, снял с крючка в прихожей связку ключей и отнес сорокаградусное добро в подвал, к одной из многочисленных дверей в котором у их семьи имелся доступ. Благо практически никому из жильцов в эти дни, тем более в позднее время суток, цокольный этаж не был нужен. Ни о каких камерах видеонаблюдения в жилых многоквартирных домах этой части города речи быть не могло, поэтому мальчишке достаточно было смотреть по сторонам, чтобы никому не попасться на глаза. Что он и делал, тем более что под ночным небом труда это не составляло.

После того как отнес пойло в небольшое помещение со всевозможными инструментами и банками с вареньями и соленьями, подросток вернулся в подъезд. На площадке между входной дверью и лестницей лежал гладкошерстный длиннолапый кот окрасом в коричнево-серую полоску. Приподнявшись на передних лапах, он боязливо уставился на вернувшегося. Мальчишка, смотря ему прямо в глаза, крайне медленно, дабы не спугнуть, подошел к нему, нагнулся, взял на руки и прижал к груди, игнорируя шипения и недовольные урчания. Расстегнув молнию куртки, спрятал кота, застегнул змейку, сложил руки на груди и вышел на улицу.

Кот этот принадлежал одним из жильцов первого этажа их подъезда, заехавших сюда около года назад. С тех пор как питомец вырос, хозяева регулярно выпускают его за дверь. И если в теплое время года он при первой же возможности выскакивает на свежий воздух, то со второй половины ноября предпочитает греться в помещении.

Мальчишка сразу его невзлюбил. Каждый раз, когда они с котом пересекались взглядами, подросток считывал в его глазах высокомерие, презрение и насмешку. И чувства эти были взаимными. Свиноглазый за день получил три двойки – и кот высмеивал его, встретив в подъезде. Отец расквасил ему губу – и кот высмеивал его. Дрянная сука Лера выставила его на посмешище перед всем классом – и кот снова злорадствовал. По крайней мере, так казалось мальчишке. И недавно он поймал себя на мысли, что больше не желает сосуществовать с котом, больше не хочет видеть этого шерстяного ублюдка. Следом за этой мыслью в его голове засела другая, болезненно-навязчивая: если кот исчезнет, его жизнь нормализуется. Потому что кот проклят. Пусть он и не черный, но проклят. И вот на днях свиноглазый проснулся с идеей, как избавиться от четырехлапого.

Все необходимое для процедуры избавления уже находилось в подвале, словно мальчишку направили некие высшие силы, разделяющие с ним его намерения. Запершись изнутри и включив тусклый желтый свет (освещением служила 40-ваттная лампочка), подросток снял с гвоздика-крючка моток скотча, выудил из-под куртки кота и первым делом обмотал ему голову в несколько слоев, лишив возможности голосить. Шмякнув затем на столешницу из сыреющих досок, не позволяя когтями вцепиться в кожу (атаки принимали на себя рукава), скотчем же обмотал ему задние лапы, предварительно сжав их вместе. То же самое проделал с передними. Потом из ящика с инструментами достал небольшой ножик с хорошо заточенным лезвием и острием как смог аккуратно проделал в скотче отверстия для ноздрей и глаз животного. А после – застелил стол и пол кусками полиэтиленовой пленки, которые отрезал от остатков хранящегося в тканевом мешке под столом рулона.

Мальчишка со свинячьими глазками не преследовал цели расправиться с котом по-быстрому. Он сразу решил, что будет делать это долго, очень долго, чтобы проучить его, поставить на место, заставить усомниться во власти над ним. И начнет он с ненавистных ему злобных, омерзительных глазок. А алкоголь поможет провести время с бо́льшим весельем.

Отвинтив крышку и отхлебнув несколько жадных глотков из горлышка баклажки, подросток снова взял в руку ножик, на сей раз поднеся кончик лезвия к самому зрачку проклятого кота, что посмел месяцами насмехаться над ним…

Домой он завалился только в половине восьмого утра, предварительно завернув останки бедного питомца в окровавленный полиэтилен и выбросив в один из ближайших мусорных контейнеров. Туда же отправил опустошенную баклажку.

И вот, когда он пробудился от крепкого сна, ему подумалось, что проспал он по меньшей мере до глубокой ночи. Не без труда сел в постели, свесив ноги, ступнями касаясь холодного пола. Ссутулившись, скрестив руки на коленях, силился вспомнить, где его мобильный телефон (кнопочный, подаренный ему родителями на тринадцатилетие). Поднял с пола штаны, достал из кармана агрегат и, нажатием клавиши активировав подсветку, взглянул на дисплей, сощурившись от свечения: третье января, 15:56.

Протяжно выдохнув, положил телефон на постель, поднялся и начал резво, насколько ему позволяло эмоционально-физическое состояние, одеваться. Подумал, что если сядет в автобус, отбывающий от остановки в 16:15, то вполне успеет. И обязательно поквитается со всеми.

Он уже все продумал.

Лезвие складного ножика было обезображено десятками, а то и сотнями царапин, сохранившимися после множества заточек. Оно уже не блестело на свету, не радовало глаз так, как радуют еще девственные лезвия, однако это не мешало ему без затруднений рассекать мягкие ткани и с легкостью пробивать в меру твердые предметы.

Рыжеволосая девушка животом книзу лежала на промерзлой земле, в футболке с изображением каких-то мультяшных диснеевских персонажей и джинсах, со связанными руками и ногами, а голова ее была туго обмотана скотчем в десяток слоев, закрывающих рот (но оставляя открытыми ноздри и глаза) и стягивающих волосы на затылке. В паре метров поодаль на земле же покоился фонарик, холодный свет которого падал прямо на нее, при этом не выхватывая из темноты находящуюся рядом фигуру – вероятно, так и было задумано. Поэтому девушка при всем своем желании не могла разглядеть лица человека, ей лишь было понятно, что она здесь то ли с каким-то парнем, то ли со взрослым мужчиной (тот до настоящего момента лишь что-то напевал себе под нос). Но что ему от нее нужно?

Когда тот набросился на нее и ударил головой о лестницу, Валерия попросту сбежала, заперев ее вместе с этим безумцем. Возможно ли, что Лера подговорила кого-то из своих знакомых разобраться с ней? Лиза слышала, как несколько лет назад та избила старшеклассницу и сломала ей ключицу, слышала и о других эпизодах, когда она проявляла неподобающую адекватным личностям жестокость. В конце концов, ее угрозы расправой не походили ни на шутку, ни на блеф. Так что Лиза не сомневалась: ее одноклассница была способна на что угодно.

Или, быть может, этот человек, напевающий какую-то совершенно не соответствующую обстановке муть, – тот, кто расправился с тем предположительно бездомным либо собутыльником? Или он дьяволопоклонник, которому взбрело в голову вновь принести кого-то в жертву? А что, если убийца бездомного и есть знакомый Леры?

Девушка в ужасе выпучила глаза и застонала, когда увидела, как фигура вынула из кармана нож, нажатием кнопки оголив лезвие, и приблизилась к ней. Оборвав (а может, и закончив) свою песню, человек наступил ей на затылок, кроссовкой впечатав в твердую землю с такой силой, что боль пронзила череп от макушки до подбородка, отчего рыжеволосая стиснула зубы.

Нагнувшись, пальцами одной руки он вцепился ей в кончик носа и потянул кверху, а другой – орудовал ножом: прижал лезвие к основанию крыльев и поступательными движениями принялся отделять их от лица. Девушка содрогалась и корчилась от боли, пыталась кричать во все горло, но толстый слой скотча, впившись в губы, заглушал вопли, обращая их в страдальческие мычания. Сантиметр за сантиметром острие холодной стали разрезало плоть. Глаза девушки неимоверно слезились, теплые прозрачные капли скатывались в вытекающие из открывающихся капилляров струйки крови и стекали по нижней половине лица, падая на землю и затем впитываясь в нее. Еще секунда – и мучитель выбросил кончик носа с крыльями куда-то вглубь погреба.

– Ай-яй-яй-яй! – наигранно запричитал человек, словно бы совершил какую-то малозначительную глупость, небольшую помарочку в рабочей тетради. А Лиза теперь смогла определить по характерным особенностям голоса, что носитель его – взрослый мужчина, никак не младше тридцати лет. – Нужно срочно обработать царапину, иначе в нее попадет инфекция, и она начнет гнить! – Мужчина засмеялся. – Прямо как твоя душа!

Он убрал ногу с ее головы, отошел, на корточки присел подле своей черной сумки-почтальонки и выудил из большого отделения маленькую стеклянную бутылочку, наполненную медицинским спиртом, и моток ваты. Освободив вату от полиэтиленовой упаковки, оторвал от мотка добротный кусок и пропитал спиртом.

Тем временем девушка, стеная и плача, перевернулась на спину, и кровь потекла в ее носоглотку, отчего она тут же зашлась кашлем и захрипела.

– Нет-нет-нет! Осторожней!

Человек подбежал к ней и, потянув за плечо, повернул на живот. Кусочки пропитанной влагой земли тут же прилипли к изувеченной части ее лица, и девушка снова закашляла. Мучитель склонился над ней, заботливо убрал ее прилипшие к щекам пряди волос за ухо (шапку с ее головы он почти сразу выбросил) и прижал ватный комочек к тому, что осталось от носа. Лиза от стрельнувшей ужасающе пронзительной боли выгнулась, замычала, невольно закатила глаза и стала мысленно умолять свой мозг, чтобы он позволил ей отключиться.

– Чш-ш-ш, все хорошо, – полушепотом издевательски пропел мужчина. – Скоро царапина заживет, вот увидишь. Перестань плакать, ты ведь уже большая девочка. Ну же, перестань. – Выпрямившись, он состроил такую физиономию, будто бы девушка была его малым чадом, от бесконечных капризов которого он ужасно устал. – Долго ты еще будешь скулить, м-м? Долго или нет?! – перешел он вдруг на крик и со злостью принялся пинать ее по торсу, попадая и по рукам. – Хватит плакать, ты, сука мерзопакостная! Скоро все заживет, говорю тебе! Долго еще симулировать будешь?! Перестань скулить! – Напоследок пнув ее пару раз в плечо, он подуспокоился, протяжно выдохнул.

Бросив под ноги пропитанный кровью ватный валик, мучитель вернулся к сумке и убрал в нее бутылку со спиртом, предварительно закупорив горлышко. С любопытством перебирая содержимое почтальонки, словно принадлежала она не ему, он вопросительно протянул:

– Та-а-ак, что у нас тут есть?

Извлекши кухонные ножницы с резиновыми вставками и свежий лимон, подошел к жертве, опять перевернул ее на спину и сел на корточки рядом. Натянув книзу ее футболку с диснеевскими персонажами, одним лезвием пропорол ткань и начал разрезать – сначала в направлении ключиц, затем – бедер. Глаза его блеснули, когда он увидел бюстгальтер, с которым разделался одним резким движением, и полыхнули огнем, когда обнажилась подтянутая молоденькая грудь.

– Какие они у тебя красивые, – полушепотом протянул он мечтательно, взглядом пожирая бледно-сочные округлости. Осклабившись, жадно примкнул губами к одному из набухших сосков, ареол вокруг которого от холода покрылся мурашками. Облизывал его, покусывал резцами, игнорируя недовольные стоны владелицы. То же самое проделал со вторым. В штанах у него набухло и рвалось наружу, но, как и всегда, он говорил себе, что секс ему не нужен, что он не такой грязный извращенец, как его мамочка, с ним все в порядке. Он вполне нормальный, и в этом он убеждал себя каждый день. Да, плевать он хотел на грязный секс, он нормальный, в полном порядке, поэтому он кончиками пальцев обхватил сосок девичьей груди, как следует оттянул его, ножницами отделил от плоти и убрал к себе в карман.

Девушка ревела и мычала в толстый слой скотча, надрывая горло, захлебываясь слезами и кровью. Ей хотелось звать на помощь, но даже если бы могла, если бы кто-нибудь услышал, – кому какое дело до нее?

– О-о-о, как мило, – промурлыкал мучитель, обратив внимание на серебряный нательный крестик, на тоненькой цепочке свисающий с ее шеи. Обхватил его заляпанными кровью пальцами, повертел. – И что, помогает тебе бог? – Сорвав с девушки цепочку, с вновь охватившей его яростью крестиком огревал ее по лицу и теперь кричал во все горло. – Помогает тебе бог, да?! Помогает, иисусья ты подстилка? Где он? Куда девается этот вонючий ублюдок каждый раз, когда над нами начинают измываться?!

Нанеся еще ударов двадцать пять – тридцать, он, переводя дыхание, бросил на землю украшение, сел на девушку (ей при этом едва не полностью перехватило дыхание от обрушившейся на солнечное сплетение тяжести), схватил за волосы и принялся состригать их ножницами.

– Отрастила свои рыжие волосы, как последняя шлюха! Даже у моей паршивой мамаши они были короче. Если уж ты такая набожная, то должна была собирать их в пучок на затылке или стричься налысо. Лицемерное отребье! – Отвесил ей звонкую оплеуху.

Клочок за клочком он лишал девушку волос, иногда лезвиями оставляя кровоточащие ранки на коже, и остановился только тогда, когда остриг ее под мальчишку. Теперь часть волос держались только на скотче.

После этого мужчина разделал лимон на неровные половины, слез с девушки. Стоя на коленях, дольку покрупнее с размаху отправил в стену, мякотью же второй дольки принялся обмазывать ее плоский живот, начав от подвздошной области и плавными движениями медленно поднимаясь выше.

Девушка догадывалась, что ее ждет. Она мычала и мотала головой, умоляя мучителя не делать этого, однако руки его, кажется, не знали пощады.

– Ч-ш-ш, – зашипел он, одной рукой придавил ее голову к земле, другой – уже обмазывал ее здоровую грудь. Поднялся к ключицам, проложил пару влажных дорожек по шее. А затем прижал мякоть фрукта к ране, зияющей на месте соска, прокручивал дольку влево-вправо, выдавливал лимонный сок. – Перестань дергаться! – Ударил жертву кулаком в челюсть, утихомирив на несколько секунд.

Через минуту-другую закончив это сладостное для себя занятие, мучитель поднес окровавленный лимон к лицу и всмотрелся в мякоть.

– Как красиво… – прошептал он на выдохе, искренне завороженный картинкой. – Похоже на солнце. И так же, как солнце, этот фрукт может очень сильно обжечь. – Он перевел взгляд на девушку. – Уж тебе-то это теперь известно, да? Зато, уверен, ты не знаешь, сколько весит солнце. Ведь не знаешь? О-о-о, оно очень тяжелое. Очень! – За дальнейшей ненадобностью выбросил лимон через плечо. – Только представь себе: почти вся сотня процентов от массы Солнечной системы – в этом полыхающем ублюдке! Интересно, знают ли об этом те мужчины, которые говорят своим ненаглядным восьмидесятикилограммовым пышечкам: «мое ты солнышко»? Вот умора! – Он захохотал, шлепнул себя по колену. – Кстати, при хорошей погоде, когда и небо ясное и солнце в небе ярко светит, я не прочь иногда делать зарядку, особенно по утрам. А ты занимаешься зарядкой? Моя мамаша очень любила заниматься ей по утрам. Правда, не столько для здоровья, сколько для того, чтобы перед моим папашей в постели изгибаться как можно лучше. Надо бы и сейчас немного тело размять.

Положив к ногам ножницы, мужчина поднялся, отошел от девушки на несколько шагов и начал активно приседать, каждый раз в положении сидя вытягивая вперед руки (осанка его, правда, оставляла желать лучшего). После примерно пятнадцати приседаний запыхтел, но сделал еще с десяток, а затем принял лежачее положение, переключившись на отжимания, при этом ведя счет. С трудом досчитав до двадцати, с каждым последующим рывком он выкрикивал следующее:

– Три! Точка! Один! Четыре! Здец! Тебе!

Потом поднялся на ноги. Уперев в бока руки, наклонами головы похрустел шеей и потопал к своей любимой сумке.

– Один из последних штрихов! – выкрикнул он, колупаясь в ее содержимом. – Минуточку, сейчас найдем. О, вот и она!

Мучитель изъял со дна сумки какой-то небольшой цилиндрической формы предмет, похожий на спиленный кусок тонкой трубы.

– Знаешь, что это? – Поднял его на уровне глаз, повертел. – Это петарда. Пе-тар-да. «Корсар-14» называется. Читал, что бывают петарды и побольше, но в этом захолустье не нашел таких. Да, кстати, купил в здешнем супермаркете. – Снова поравнявшись с жертвой, сел на корточки. – Любишь их взрывать? Не супермаркеты – петарды. Любишь, конечно же, любишь. Тебе ведь тоже интересно, что произойдет, если не соблюдать технику безопасности? Вот сейчас мы это и проверим.

Он вложил петарду девушке в ладони (ее руки от запястий до локтевых сгибов были обвязаны скотчем), накрепко зафиксировал липкой лентой. Поднялся.

– Не дергайся. Не дергайся, сказал!

Вынув из кармана штанов заранее заготовленную кремниевую зажигалку, он поджег коротенький фитиль, резво отбежал на десяток шагов назад и ладонями зажал уши. Девушка, мыча, извивалась как кошка, чуявшая неминуемость расправы над собой. Мучителю же было интересно, о чем она думала в эти секунды, что чувствовала, помимо страха.

Еще мгновение – и…

БУ-У-УМ! —

Мощный, оглушительный хлопок ударил в ноги мужчины, вибрацией отдавшись по всему телу. В ушах звенело, а вонь разложения в воздухе тут же смешалась с запахом серы и пороха.

Девушка больше не извивалась, но обессиленно рыдала, ее конечности тряслись.

Мучитель, отняв от ушей руки, вприпрыжку вернулся к ней, сгорая от желания полюбоваться результатом проделанной работы. А для того, чтобы разглядеть картину во всех деталях, поднял с земли фонарик и направил луч света прямо на кисти девушки, которая теперь лежала на спине – не дай бог, прижмет их весом тела.

– У-у-у, красота-а-а, – напевно протянул мужчина, разве что не брызжа слюной от восторга.

Пальцы на ее руках побелели, переломались, скосились в разные стороны. Из-за разорвавшейся перепонки на одной из рук под неестественным углом свисал большой палец. Кровь заливала кисти, проливалась на землю. Вдобавок ко всему точечно полопалась кожа. На груди большим пятном остался опаленный от взрыва участок.

Цокая языком, изверг замотал головой, приговаривая:

– Бедняжка. Что случилось? Болит что-то? Где? – Он с силой опустил подошву ботинка на поврежденные кисти рук, отчего девушка, выпучив глаза, взвыла. – А-а, вот здесь болит? Ну, ничего, ничего. Однажды я тоже сильно обжегся, и мама сказала мне, что все пройдет. Так что не переживай – скоро все пройдет.

Он убрал с нее ногу, положил фонарик на землю, вернулся к почтальонке.

– Предпоследний штрих! – продекламировал он, выуживая из сумки садовую ножовку с узким полотном. Повертел ее перед глазами, подушечкой указательного пальца прогулялся по зубчикам, повторно (в первый раз – в магазине, перед покупкой) оценивая их остроту.

Жертва, к изумлению мучителя, воспользовавшись моментом, ползла к лестнице, локтями и коленями отталкиваясь от земли, держа голову на весу. Разумеется, прежде чем быть замеченной, преодолеть она успела всего ничего.

– Серьезно?! – услышала она в шаге от себя грубый насмешливый голос. – И почему ты делаешь это именно сейчас? – Настигнув девушку, что есть мочи наступил ей на щиколотки. Хруст приятным звоном обласкал его слух, но мгновением позже потонул в вопле, нашедшем выход через полость носа, и последующим кашлем от вновь заливающей носоглотку крови.

Нагнувшись, он, обхватив поврежденную стопу, потянул девушку за собой, возвращая в освещаемую фонарем область, что-то бормоча в ответ на рыдания.

– Извините, но мы вынуждены ампутировать вам часть поврежденной руки, поскольку изуродованные ткани не способны на регенерацию, – произнес он надменно-издевательским тоном, не сильно-то заботясь о грамотности своей речи. Небольшая пауза. – К тому же ты все равно скоро сдохнешь.

Нездоровый смех прокатился по подвалу. Затем сплюнув на землю, садист встал на одно колено, приподнял связанные руки девушки и зубчиками прижал полотно к бледной коже одного из запястий.

– Готова? – спросил он, смотря жертве в глаза, криво улыбаясь. Та в ответ судорожно замотала головой, стараясь высвободить руки из цепких лап, но тщетно: пальцы впились в предплечья до острой боли. – Кстати, забыл предупредить. Все запасы анестезии у нас закончились.

Надавив на инструмент – зубья пронзили мягкую ткань, – самопровозглашенный хирург из преисподней принялся поступательными движениями отделять кисть от предплечья. Как он и предполагал, сталь влегкую разделывалась не только с подкожно-жировым слоем и мышцами, но также связками и даже костью.

Девушка, задыхаясь от слез, тем временем проклинала Бога за то, что ей приходится выдерживать все эти страдания.

Держа теперь в левой руке девичью кисть с отмирающими тканями, мучитель, высунув кончик языка, словно сосредоточенно собирал некую головоломку, правой рукой, не выпуская ножовки, сложил искривленные пальцы жертвы в неприличный жест, оттопырив средний и согнув остальные (за исключением почти оторвавшегося взрывом большого). Зловеще захихикав, ткнул полученный результат в лицо девушке, упиваясь ужасом в ее взгляде. Затем поднявшись с колена, выругался матом (кровь обагрила один его ботинок), бросил часть руки на землю, растоптал ее, после чего отнес инструмент в сумку.

– Фух! – выдохнул он, рукавом вытирая пот со лба. – Не стану я спасать твою вторую руку. Надоела ты мне уже.

Девушка спрашивала – может, себя, а может, того, о ком часто толкуют набожные люди: что такого ужасного она сотворила, чтобы стать жертвой развернувшегося кошмара? Чем старше она становилась, тем больше убеждалась в несправедливости мироустройства. Но неужели мир может быть настолько несправедливым и жестоким? Ей совсем недавно исполнилось только семнадцать, настоящая жизнь еще не успела начаться, но уже заканчивается. А как же ее мечты и стремления? Как же все то, что она планировала реализовать в ближайшем будущем? Как же ее семья, в частности младшая сестра, которую ей не удастся поздравить с днем рождения, не удастся вручить уже заготовленный обещанный подарок? О чем думает этот нелюдь, измываясь над ней? О чем думала Лера, буквально отдав ее в лапы убийцы? Как теперь будут существовать мама и папа, которые посвятили ей так много лет своей жизни, немыслимо много сил и безграничную любовь? Для чего они ее растили – чтобы вот так вдруг лишиться ее? И что же последует после угасания сознания, за биологической смертью? Если ничего, если вообще ничего не будет – ни рая, ни ада, ни скитаний призраком по родным местам, – то каков же смысл жизни?

«Наверное, она не имеет смысла с самого нашего появления на свет».

Горькие слезы разочарования и неописуемой боли катились по ее лицу. Она была опустошена.

– Все пройдет. Все будет хорошо, – тихо проговорил мужчина, стоя перед девушкой на коленях, по-отечески нежно гладя ее по макушке, оголив лезвие ножа, которым воспользовался еще в начале экзекуции. – Сладких грез тебе.

Вдавив лезвие в шею, он без особых усилий острием вогнал его в плоть примерно на полтора сантиметра пониже угла нижней челюсти, пробив насквозь яремную вену. После чего медленно поступательными движениями разреза́л горло рваной дугообразной линией, ведя нож к противоположному нижнечелюстному углу. С каждым сантиметром кожа расползалась, оголяя подкожный жир, мышцы, трахею, и кровь фонтанчиком хлестала на рукоятку ножа, на грудь девушки и землю. А жертва, закатив глаза, брыкалась и кряхтела.

Закончив, убийца опустил голову девушки и удовлетворенно слушал свист и булькание, вылетающие из глубокой открытой раны, зачарованно наблюдал за тем, как тяжело вздымалась и опускалась ее грудь в попытках наполнить легкие воздухом, за ее предсмертной агонией.

Он подумал, что теперь у нее все будет хорошо. В детстве мама часто говорила ему: «Не переживай, все у тебя будет хорошо, вот увидишь». Возможно, она желала ему добра – по-своему, недоступным для понимания львиной доли человечества способом.

И он тоже желал добра этой девочке.

Когда в восьмом часу вечера Игнатию так никто и не позвонил, он заподозрил неладное. Из всех семерых сверстников ему был известен номер только одного из них, Антона. Ему он и набрал. Тому, как оказалось, тоже никто не звонил, а номера телефонов шестерых остальных ему, как назло, также были неизвестны. И в социальных сетях никто из них не появлялся онлайн как минимум последние часа три (по всей видимости, пока что всем было не до сетей, да и Игнат с Антоном заглянули туда лишь постольку-поскольку). А наведываться к кому-нибудь домой при таком раскладе дел – не вариант.

Спустя еще минут сорок Игнатий твердо решил: необходимо поменять план действий. Антон его поддержал.

И вскоре они сидели в полицейском участке, около получаса ожидая своей очереди – как по закону подлости, перед ними были еще двое. Они просили – просили настойчиво, – чтобы их выслушали в срочном порядке, но получили жесткий отказ. Ведь, как сказал один из полицейских, не такие уж они и важные особы, чтобы ради них игнорировать других людей. Когда очередь, наконец, до них добралась, они еще две трети от времени ожидания распинались, зачем и чего ради им загорелось отрываться в заброшенном доме (который, к счастью или нет, не один год уж как ни за каким конкретным частным лицом не был закреплен), да к тому же поздней ночью, вдобавок распивая спиртные напитки. Изначально ребята хотели опустить все могущие сыграть против них самих подробности о похождениях в хэллоуинскую ночь, едва ли не на ходу насочинив белиберды, однако дотошные легавые (знающие свое дело) резво пронюхали ложь и вынудили рассказать правду.

После – оба подростка и по одному госслужащему на каждого ехали в классическом УАЗе с красно-синим проблесковым маячком на крыше (который, однако, не был задействован), держа путь к заброшке в конце Красноармейской. Все бюрократические формальности было решено оставить на потом.

Что в участке, что сейчас сидя в авто, на заднем сиденье, Игнатий то и дело проверял мобильный на предмет возможных пропущенных вызовов, новых эсэмэс или появления в сети Максима, Леры, Лизы, Наташи, Арсения или Марины. Все так же – никаких известий, никаких весточек.

– Что, никто не звонит? – спросил тот, что сидел за рулем, высокий и в хорошей форме, с точеными чертами лица и густыми бровями (одна из которых была разделена надвое вертикальным шрамом), холодным проницательным взглядом посматривая на парней в зеркало заднего обзора.

– Ага, – ответил Игнат робко, поймав в зеркале взгляд.

– А сам-то чего не… – Запнулся. – Ах, ну да, ты же говорил: не знаешь их номеров.

– Ага.

Водитель прочистил горло.

– Слушайте, парни. Вот вы говорите, что ваши друзья вернулись в дом. И до сих пор никто не выходит на связь. А они, случаем, не конфликтовали с кем-нибудь в последнее время? С кем-то, кто мог знать: в такой-то день и такое-то время они будут там, в заброшке?

Игнат с Антоном переглянулись. Первый осторожно, неуверенно помотал головой, потом, смотря в глаза водителю через зеркало заднего вида, сказал:

– Не замечал ничего такого.

– Вы уверены?

– Да, – ответил Игнатий теперь твердо, без заминки, – не хватало ему допроса и ненужного внимания к своей персоне. К тому же он и правда не знал, мог ли хотя бы один из тех четверых за последние недели или месяцы нажить себе врагов.

Наполненный подозрительностью и недоверием взгляд продолжал буравить его глаза. Игнатию подумалось: даже если таковой конфликт имел место быть и он бы знал о нём, утаить правду от легавого за баранкой ему бы всё равно не удалось.

– Интересно… – сказал мужчина, хмыкнув, наконец вернув все свое внимание на дорогу.

Дальше они ехали молча и вскоре, снизив скорость почти вдвое, свернули на узенькую Красноармейскую. Еще самую малость в пути – и за окнами мелькали последние дома. Подростки сначала не могли сообразить, в чем дело, когда увидели, как из-за деревьев к небу возвышается столб густого черного дыма, а люди прямо в домашней одежде (некоторые даже не удосужившись накинуть куртку или пальто) выходили из своих дворов и подобно зомбированным шли к тупику. Однако Антон быстро сообразил, что, по всей видимости, горит та самая заброшка, к которой они направлялись, и что-то внутри него запаниковало.

– Можно побыстрее? – обратился он к полицейскому дрогнувшим голосом. Ни с кем из четверых он не был близок, но отчего-то не на шутку беспокоился за них. Пожар – откуда он, с чего вдруг? А если с ребятами случилось что-то страшное?

– Уже подъезжаем.

УАЗ остановился на самой окраине дороги. И полицейские, и подростки выскочили из салона и ринулись к источнику дыма, на ходу слившись с кучкой любопытных лиц. Увязая в снегу почти по колено, все бежали к полосе деревьев и сквозь нее – и вот перед их глазами возникли языки полыхающего пламени, облизывающие чернеющий дом. Дым становился все гуще, снопы искр разлетались во все стороны, и чем ближе люди подходили к дому, тем отчетливее ощущали исходящие от него потоки жара.

– Кто-нибудь вызвал пожарников? – громогласно обратился полицейский со шрамом на брови к окружающим, однако ответа не получил. – Почему никто не вызвал пожарных?! – взревел он и повернулся к напарнику. – Саня, набирай МЧС! Эти, – обвел он жителей улицы жестом, – похоже, просто полюбоваться пришли. И как обычно, всем наплевать!

– Понял, – ответил тот спокойно, впервые после выхода из полицейского участка подав голос, и набрал 112.

Можно до скончания веков твердить о том, что мы всегда сами решаем свои судьбы, самостоятельно выбираем пути, что именно каждый из нас несет полную ответственность за собственное будущее. И все же отнюдь не всегда удается угадать, что нас ждет за тем или иным поворотом, как не всегда способны мы предвидеть вмешательство в наши жизни извне. И убийство Лизы для ее семерых сверстников – да и не только для них – в некотором смысле стало тем самым непредвиденным вмешательством, которое повлияло на каждого в той или иной степени.

Марина с Наташей хоть и были потрясены случившейся трагедией, но в целом переживали меньше остальных. Возможно, оттого, что Лиза была для них не более чем относительно новенькой одноклассницей, переведшейся в их школу менее полугода назад. Но отчасти и потому, что им повезло не увидеть ее изувеченного тела.

Арсений всю последующую неделю после допроса не появлялся в школе, хотя удаленно всегда оставался на связи и уверял друзей, что с ним все в порядке. За эту неделю позаимствовал у отца старенькую акустическую гитару и активно учился играть на ней – так, по его словам, было проще справиться с пережитым. Годами позже, уже покинув Терниевск, стал музыкантом, собрав со сверстниками и парнями постарше панк-рок-группу.

Игнатий держался молодцом. По крайней мере, с виду. «Такова реальность, – сказал он накануне выпускного. – Случилось ужасное, но жизнь ведь продолжается. А этого ублюдка, я уверен, поймают, и ему воздастся по заслугам». Но те, кто хорошо и давно его знал, не могли не отметить: его взгляд переменился. И задорного блеска в его глазах больше никто и никогда не видел.

Антон, спустя несколько месяцев, прохладной весенней ночью напился и наглотался первых попавшихся под руку в домашней аптечке таблеток. Откачали. Школу он окончил, но все его амбиции словно ветром унесло, и он так и остался жить в родном городке.

Вернувшись домой после допроса, Валерии удалось уснуть только глубокой ночью, никак не раньше трех часов. А проснувшись в полдень, она застала свою бабушку в постели – та скончалась либо посреди ночи, либо ранним утром, и тело ее так и лежало, накрытое одеялом. Девушка, еще сдерживая захлестнувшие ее эмоции, набрала в скорую, потом Максиму. А затем, выйдя из бабушкиной комнаты в зал, рухнула в кресло, согнула ноги, спрятала лицо в коленях и рыдала до самого приезда медиков, сотрясаясь всем телом.

По закону после этого мать должна была забрать Валерию к себе, но Максим со своим дедом договорились с ней и ее нынешним мужем, что смогут приютить их дочь до переезда в Москву. Молодая пара была несказанно рада тому, что теперь оставшиеся полгода в этом городе они проживут рука об руку, да и после – уже до конца своих дней останутся неразлучными. Максим в этом, помимо прочего, выявил еще один плюс: отныне он сможет полностью взять под контроль поведение девушки – в том плане, что не допустит больше с ее стороны самобичевания (телесного – уж точно) и пристрастия к алкоголю.

И все же длительное время Максима гложили мрачные мысли. И как-то ночью, когда они лежали под одним одеялом, он произнес, позднее уверяя девушку в том, что только подумал об этом и не знает, как вдруг слова сорвались с губ:

– А ведь смерть ходит за нами по пятам. И неизвестно, когда со скуки столкнет нас с обрыва.

Валерия обдумала его слова и, сильнее прижавшись к нему, прошептала:

– Давай просто не будем больше делать глупостей?

И они поклялись навсегда быть вместе и никогда друг друга не предавать.

Что же ждет их всех впереди? Никому не ведомо. Точно известно одно: они больше не смогут смотреть на мир прежними глазами. И причина тому не только взросление. Каждый из семерых вынес для себя определенный урок, но будут ли они следовать ему до конца пути – покажет время.

Времени, быть может, и не под силу залечить глубокие душевные раны, зато оно может стать очень хорошим, пусть и не всегда мудрым, учителем.

Щуплый, среднего роста мужчина лет сорока, взъерошив пятерней свои давно поредевшие рыжие волосы, поглубже вдавил педаль газа, разгоняя видавший виды серо-серебристый форд до ста двадцати километров в час. Подальше, подальше от этого некогда родного, полупустынного, убогого захолустья! С этого города хватит.

Сейчас он проезжал через лесополосу, вокруг – ни души, только время от времени проносящиеся мимо авто.

Как замечательно у него все сложилось! За двухнедельный отпуск ему удалось лишить жизни сразу двоих, да еще и одним днем.

Когда в нем зародилась тяга к убийствам? Шесть лет и семь месяцев назад. О да, свое первое преступление он помнит так хорошо, словно это произошло вчера: как теплым июньским днем слабоумную девушку из соседнего двора заманил в лес и сначала долго душил ее стянутым со своих джинсов ремнем, потом тяжелым камнем вдребезги размозжил череп, а напоследок поджег ей волосы. Почему он это сотворил? За пару дней до того она сказала ему: «Твои рыжие волосы так похожи на огонь, что твоя голова сейчас загорится!» И захихикала – по-детски так, невинно. Дурочка. Он принял это за наглую, циничную насмешку – а чем же еще это могло быть? – и всего лишь дал понять, что не стоило смеяться над ним. Она ведь задела его за самое больное! И – в этом он был уверен на все сто процентов – точно знала, о чем говорит.

– Сука! – в сердцах выкрикнул он и ладонью ударил по рулевой баранке.

После же того, как расправился с ней, ему стало гораздо легче. Почему – точно не знает. Какой-нибудь психиатр, возможно, сказал бы, что таким образом ему удалось отомстить родной матери. Матери, которая так ненавидела его, когда он был малышом. «Это из-за тебя мой муж меня бросил, – цедила она сквозь зубы, с ненавистью во взгляде и странной ухмылкой, смотря ему прямо в глаза. – Зачем я вообще родила тебя? – Мышцы лица на мгновение дрогнули в отвращении. – Что ты так смотришь на меня? Чего уставился так? Ты хоть понимаешь, что от тебя нет никакой пользы? Никакой! – Подлетев к мальчишке, она дала ему пощечину, за ухо приподняла над полом и принялась наотмашь шлепать по заднице, спине и рукам. – Да что ты вообще можешь понять?! Только жрать умеешь, гадить и играться в эти дурацкие машинки! Что ты плачешь? Что. Ты. П-л-а-ч-е-ш-ь?!» – орала она, после каждого слова отвешивая ему новый мощный шлепок.

– Проклятая овца! – выкрикнул мужчина, предавшись крайне болезненным для него воспоминаниям. – Это от меня-то никакой пользы?! Шваль!

– Пойдем, покажу тебе, какое красивое солнце, – пропела она ему в другой день, держа одну руку за спиной, когда он, уже будучи чуть старше, что-то рисовал за своим столом. Заинтересованный, однако без особого рвения он поднялся со стула и пошел за мамой. Ему подумалось, что она хочет показать ему солнце сквозь окно на кухне, но сильно ошибся. Они встали напротив зеркала в прямоугольной раме в прихожей. – Посмотри в зеркало. Какие рыжие у тебя волосы. Видишь? Мои рыжеватые волосы даже в юности были твоим не чета. Они у тебя похожи на солнце, правда? Прямо как у твоего отца. – Мальчишка выдавил улыбку, а женщина взяла с призеркальной тумбы бутылек со спиртом, поднесла к его макушке и тонкой струйкой через горлышко выливала жидкость ему на волосы, второй рукой, сжимая в кулаке какой-то маленький предмет, равномерно смачивая их. Вернула бутылек на тумбу и, в отражение смотря на мальчишку, обнажила зубы в похожем на улыбку оскале, пока тот вытирал с лица спирт и отплевывался. – Ой, не бойся, не бойся! Так они у тебя еще красивее выглядят. Какие ярко-рыжие волосы… как солнце на закате. Тебе ведь тоже нравится солнце, правда? Но солнце ведь должно полыхать. Ты согласен? – Она разжала пальцы, в зеркале показав мальчишке зажигалку, что лежала на ладони. Снова сжала ее, большим пальцем пару раз крутанула кремень, из-под которого сначала только вылетели искры, затем вспыхнул огонек. – Все в порядке, не беспокойся. Все хорошо.

И прежде чем он успел сдвинуться с места, женщина поднесла огонек к его смоченным спиртом волосам, которые в мгновение ока охватило синее пламя. Испуганно завопив, мальчишка закружил на месте, махал руками и ладонями лупил по своей голове, пытаясь загасить огонь, однако ничего не выходило. Мать засмеялась – как-то недобро, совсем уж ненормально, истерично, будто после долгих дней и недель непрекращающегося напряжения увидела нечто развеселое. А пламя на голове ее сына уже медленно поедало кожу, и тот стрелой метнулся в ванную, склонил голову над ванной, включил холодную воду, и мощный поток сделал свое дело.

Когда-то женщина души в нем не чаяла, как ранее – в своем муже с огненно-рыжими волосами – ее слабость (быть может, в какой-то степени и проявление нарциссизма), за которые она и влюбилась в него в свои студенческие годы. Но он, заделав ей ребенка, вскоре променял их на другую женщину – высокую, статную, с волосами как черный нефрит, на фоне которой посчитал свою жену серой мышью, несмотря на то, что еще в школе и институте она пользовалась большой популярностью. И она внушила себе, что на самом деле он был идиотом, которому не хватило мозгов понять, что красота его жены ему попросту приелась, как через годы приестся и сомнительная, фальшивая красота черноволосой цапли. А ребенок, по всей видимости, и вовсе стал для него тяжелым бременем, являющим собой конец его гулянкам, распутнической свободе. И когда он ушел от них, мальчик перестал узнавать в женщине родную мать; он видел в ней чужачку, будто в его жизни снимали продолжение «Вторжения похитителей тел» – фильма, который годами позже он смотрел в видеосалоне и в процессе поймал себя на чувстве déjà vu.

Несколько месяцев кряду женщина не водила своего сына в садик после того, как подожгла ему волосы, боясь оказаться за решеткой. Однако искупить свою вину перед ним не намеревалась. Напротив, продолжала всячески над ним издеваться, поднимала на него руку, обвиняла во всех смертных грехах. А малыш не мог понять, в чем провинился перед ней, изо дня в день плакал, и ему ничего не оставалось, кроме как, в конце концов, смириться с происходящим.

Однажды его мать, напившись, глубокой ночью собрала в два пакета все его игрушки, вынесла на задний двор и подожгла, а то, что от них осталось, в прихваченном с собой металлическом ведерке вернула домой. Шумно высыпала на подушку сына, тем самым разбудив его, и, не успел он ничего сообразить, лицом тыкала в еще малость дымящийся бесформенный пластик и куски металла, обжигая и царапая кожу.

– Нет, мам! Не надо! Мам!

– Нравятся новые игрушки? Нравятся?! Только и умеешь, что играть в эти дурацкие безделушки для тупиц! Лучше бы учился читать и писать – в школу почти через год! Какой же толк от тебя будет, когда вырастишь, бездарь?! – неистовствовала женщина, то надавливая ему на макушку, то дергая за воротник пижамы или за уши.

– Ма-а-а-ам! – кричал он, захлебываясь слезами. И потом, когда мать таки оставила его в покое и отключилась на другой кровати, не мог успокоиться до самого утра.

Что может быть обиднее для ребенка, чем тирания и рукоприкладство со стороны его же родителя, самого близкого и родного человека?

Мужчина в стареньком форде на длинном повороте сбавил скорость до семидесяти километров в час и подушечкой указательного пальца погладил сначала не уродливый, но вполне приметный шрам на левой скуле, потом – под глазом на той же стороне лица. Новые игрушки…

Что же было дальше? Бесконечно долгие месяцы под одной крышей с незнакомой женщиной, которой подменили его мать – пусть не совершенную, но хотя бы любящую родное дитя. А потом… потом ранним февральским утром она отвела его в садик и, вернувшись домой, в квартиру на пятом этаже, выбросилась из окна.

Опекунство над малышом взяла его больная раком бабушка, которая умерла за два с половиной года до его совершеннолетия. И остаток подросткового периода ему пришлось доживать в детском доме, поскольку никто из известных ему родственников не согласился взять обузой сынка, чья мать еще при жизни уж не один год назад как наплевала на всех. Он боялся, что, выйдя оттуда, отправится прямиком в армию, но, к его счастью, оказался непригоден для службы (прелести едва заметных глазу большинства людей внутренних анатомических недостатков). И с девушкой, с которой познакомился за полгода до совершеннолетия, уехал в Пензу, где они почти сразу поженились. Объективно она, конечно, была малопривлекательной: с такой, по его мнению, не походишь по улицам с гордо поднятым подбородком. Зато у него появилась крыша над головой, благодаря чему не пришлось бродяжничать (об обещанной ему по достижении совершеннолетия квартире все внезапно позабыли). А помимо того он мог оставаться уверенным в том, что она ни к кому никогда не убежит – разве приглянется такая нормальному парню, не познавшему тех же бед, что он, тем более парню – или совсем уж взрослому мужчине – красивому и успешному? Так и прожили они без ссор и неприятных происшествий целых пятнадцать лет (впрочем, и сейчас живут вместе, просто мыслями он теперь почти постоянно с…). Пока, в свой выходной прогуливаясь вдоль домов, не пересекся со слабоумной, которой чего-то ради вздумалось сыпануть добротную банку соли на его не заживающую с самого детства рану.

Лишь однажды он рассказал жене о своей матери, о том, что ему пришлось пережить. Но никогда не делился тем, что иногда по вечерам и ночам травмирующие воспоминания всплывали на поверхность, как порой всплывают трупы со дна озер и рек. Однако теперь он точно знает, как утихомирить внутреннюю боль и победить свою мать, за что он благодарен никому иному, как той слабоумной.

Семьдесят девять месяцев. Да, именно столько прошло с того самого дня, когда он впервые убил. Потом для жены он выдумал байку, будто в Санкт-Петербурге живут его троюродные и даже двоюродные родственники по материнской линии, с которыми ему хотелось бы возобновить контакты и видеться хотя бы раз в год. И вот раз в год, непременно летом, он покидал Пензу, но держал путь не в северную столицу России, а другие города, где после себя оставлял чаще всего один или два трупа – в основном молоденьких доверчивых девиц. Хотя однажды ему под руку попалась старушка, которая, как говорится, оказалась не в том месте и не в то время.

Так он выезжал на охоту на протяжении шести лет. Но после – что-то пошло не так. Уже осенью он вдруг поймал себя на мысли, что не может – просто не в силах – ждать следующего лета, его мозг и тело, казалось, преждевременно затребовали чужой плоти и крови. Подчинившись внутренней прихоти, во второй половине октября он взял больничный и, пока держал маршрут в Санкт-Петербург (куда направился впервые за шесть лет), осознал (как ему думалось), отчего так рано сорвался: на самом деле ему хотелось увидеть родной город, что неприметным пятнышком лежал на картах всего в двух сотнях – или около того – километров к юго-западу от Питера. Хотелось узнать, насколько сильно городок изменился, пройтись по родной улице, вокруг родной хрущевки. И, быть может, даже побывать на могиле родной матери, если только сможет ее найти. Если сможет… А уж когда найдет…

Нет, никаких трогательных сцен за этим не последует. Он скажет ей: «Пошла ты! Я уделал тебя! Уделал! Я счастлив! А ты просто была эгоцентричной слабачкой, тупая ты стерва!» – после чего плюнет на надгробие. Или даже подожжет, облив спиртом, а затем отпляшет на нем. Бесчеловечность за бесчеловечность.

Подъезжая тогдашним ранним вечером к Терниевску по той дороге, по которой ехал сейчас в обратном направлении, на самой его окраине издали приметил внушительных размеров дом, возвышающийся на поле, отделенном от улицы полосой деревьев. Замедлив ход, всмотрелся в него. Поскольку с заходом солнца городок погружался в сумрак, разглядеть что-либо с расстояния в многие сотни метров было не так-то просто. Но все же мужчине удалось различить на стенах дома заколоченные досками окна и оценить его общую обветшалость.

«Интересно, он был построен до моего отъезда или уже после? – устало думал он, не припоминая, чтобы когда-нибудь бывал в этой части городка. – В любом случае в нем и переночую. К черту гостиницы с этими вшивыми регистрациями. Не хочу здесь отмечаться». Выбрав удачный момент, чтобы его никто не приметил, съехал с трассы на поле, медленно прокатился по рытвинам и ухабам, въехал в лесополосу и, оставив автомобиль так, чтобы его не приметили с дороги даже в светлое время суток, со своей сумкой-почтальонкой зашагал в сторону дома. Не без труда дойдя до него, заглянул в окно, нижняя половина которого оказалась незакрытой, ничего не разглядел (включать фонарик с улицы ему не хотелось). Обогнул дом, вошел внутрь и медленно передвигался с включенным фонариком. Осмотрел все помещения – все, в которые смог войти, – чтобы убедиться, что здесь он один, и обосновался на чердаке. Ближе к ночи ему пришлось пройтись до машины – забыл прихватить с собой еду. А вернувшись в дом, прямо в прихожей столкнулся с каким-то неопрятно выглядящим, с разящей от него вонью мочи и спирта человеком – скорее всего, бездомным, который, как позже понял рыжеволосый гость, поднялся из подвала, заинтересованный внезапно объявившимся кем-то, кто мог оставить здесь, внутри, нечто занятное. Какое-то мгновение они вглядывались в темные силуэты друг друга, а потом мужчина с пакетом еды в руке включил фонарик и направил луч света прямо в лицо нежданного невесть кого. Тот молча отвернулся, прикрыв лицо ладонями, а рыжеволосый пнул его прямо промеж ног. Измызганный грязью мужчина взвыл, согнувшись пополам, вернувшийся же гость выпустил из руки пакет и ударом кулака в скулу свалил его с ног.

– Ах ты, грязное животное, – процедил он сквозь зубы, оглядываясь по сторонам, высвечивая все вокруг. – И откуда же ты тут взялся? Следов-то во дворе я не приметил. Значит, в доме прятался? Но где? – Чутье подсказало ему, что для ответа следует пройти в чулан. Там он увидел почти квадратное отверстие в полу под столом и лежащую рядом дверцу, накрытую ковриком – часть пола. – Ага! А я и не додумался заглянуть под этот гребаный коврик. Так вот откуда ты вылез.

Вернувшись к бездомному, медленно поднимающемуся на ноги, он очередным пинком, только уже в челюсть, вновь уложил его. Затем, вцепившись в шиворот провонявшей куртки, тяжело протащил по полу и, пока тот не успел ничего толком сообразить, сбросил в подвал. После того как бездомный, с гарканьем прокатившись кубарем, рухнул на землю, рыжеволосый, склонившись над ямой, с издевкой выкрикнул:

– Ты там не ушибся?

Затем, оглядывая чулан, он один за другим высвечивал имеющиеся там немногочисленные инструменты. Молоток, топорик, моток ржавой лески… Остановился на валяющейся под столом метровой (или около того) арматуре.

Когда по крутой лестнице спустился в подвал, увидел, что в нескольких метрах поодаль покалеченный уже стоял на ногах, потирая промежность. Увидев обидчика, бездомный ткнул в него пальцем и прохрипел:

– Ты! Ах ты… Какого хрена ты творишь?!

Рванулся вперед, попытался вцепиться в арматуру и вырвать ее из рук, но рыжеволосый прытко отскочил и с размаху заехал куском железа ему по колену.

– А-А-А! Боже! – завыл бездомный, упав на одно – нетронутое – колено и тут же повалился набок. От боли у него на глазах навернулись слезы. – Что тебе нужно от меня?!

Очередной мощный удар пришелся ему по пояснице, и он, крякнув и выгнувшись, перевернулся на спину.

Рыжеволосый по кругу осветил подвал, обратил внимание на нагроможденные друг на дружку ящики у дальней стены. Переложил арматуру в руку с фонарем, вновь ухватился за шиворот лежащего и поволок за собой, оставляя на земле протяжный рыхлый след.

– Нажрал тушу… сволочь, – тяжело дыша, сказал мужчина, бросив бездомного за ящики. – Ты что, дохлыми крысами, кошками и собаками питаешься? – И усмехнулся своей же шутке.

Бомж неуклюже приподнялся на локте, умоляюще воззрился на возвышающегося над ним человека и, в защитном жесте подняв ладонь, прохрипел:

– Нет, не убивай, умоляю, не убивай. Это твой дом, да? Твой? Я же не знал. Я просто… Я ведь ничего плохого тебе не сделал.

– Это ты так думаешь, – ухмыльнулся рыжеволосый и вернул железный прут в правую руку.

– Нет, прошу, я…

Договорить он не успел – арматура сломала ему нижнюю челюсть, попутно разорвав щеку и вышибив несколько нижних и верхних зубов. И когда рыжеволосый убрал с нее руку, она так и осталась в лице бездомного. Шокированный, тот, в ужасе выкатив глаза, ладонью ощупывал свою рану, не зная, что делать. Стоявший достал из кармана складной нож, оголил лезвие, склонился над искалеченным и одним резким движением перерезал ему горло. С десяток секунд постояв, присел рядом на корточки.

– Ну вот, теперь ты мне точно ничего плохого не сделаешь. – Он вздохнул, любуясь хлещущей из шеи бомжа кровью, которую тот ладонью тщетно пытался сохранить в теле. – Ладно, бывай. Не скучай тут.

Похлопав его по поврежденному колену, встал, вынул из заднего кармана брюк тканевый носовой платок, как следует протер им стальной прут, чтобы, чего доброго, легавые не обнаружили его отпечатки. Затем и нож, и платок вернул в карманы и направился к лестнице.

В коридоре поднял пакет с продуктами, взобрался на чердак, уселся на пыльный пол, спиной прислонившись к стене, и со смаком начал поедать взятый с полистироловой подложки один из мясных пирожков, запивая его тархуном из маленькой пластиковой бутылки.

Следующим поздним вечером, тридцатого октября, когда стемнело, он по памяти прошел к шестиэтажному зданию (для этого пришлось обогнуть несколько относительно его воспоминаний новых построек и заборов), в одной из квартир которого жил почти тридцать пять лет назад. Покружил вокруг да около, пошастал по двору, посидел на прилегающей к дому с годами обновленной детской площадке, надеялся уловить что-нибудь вроде ностальгии. Но через полчаса понял, что только зря теряет время, сентиментальность в нем давно уж мертва. И оставив затею прогуляться до городского кладбища в поисках могилы матери, вернулся в заброшенный дом.

Там, прежде чем подняться на чердак, зашел в одну из комнат, где, впервые осматривая двухэтажную детину, увидел на стене изображенную красной краской (которую поначалу принял за кровь) пентаграмму с надписью над ней: «ЗДЕСЬ ПОРТАЛ В АД», а на столе в углу – какую-то нарисованную маркером колдовскую чертовщину. Улыбнулся, думая о том, как все удачно совпало: теперь, когда обнаружат убитого бездомного, подумают, что с ним расправились какие-нибудь сектанты.

Ранним утром следующего дня он по той же трассе уехал из города, направляясь в Санкт-Петербург. Там, в городе культуры, на окраине снял номер в недорогом отеле. Несколько дней погулял, неприметным туристом осматривая достопримечательности, и двинул обратно в Пензу, к любимой жене.

В конце декабря взял отпуск, встретил Новый год вместе с женой и утром второго января уехал в Терниевск. На то, чтобы туда вернуться – тем более через столь краткий промежуток времени, – у него имелись по меньшей мере три причины. Первая: вновь прогуляться по родным улицам и постараться увидеть живущих в его некогда родной квартире (может, в нем все же сохранилась хоть капля сентиментальности?), обыграв это так, будто хотел постучаться в такую-то дверь, но малость спутал этажи. Вторая: как бы банально это ни было – осмотреть подвал заброшенного дома, в котором он останавливался в октябре, и узнать, на месте ли тело бездомного. Третья: наконец, отыскать и прикончить кого подобает, а не первого встречного. Но разве ж мог он знать, сколь невиданно ему повезет и под руку почти разом попадутся двое, в ком он, сам того не сознавая, увидел себя и родную мать? Может ли быть так, что жизни людей в действительности кем-то предопределены и все мы действуем по заранее продуманному сценарию? Нет? Но в случае с рыжеволосым мужчиной, как ему представлялось, именно к этому все и вело.

Сначала он разделался с придурком с глубоко посаженными невыразительными круглыми глазами.

Когда тот спускался в погреб, по непонятной для мужчины причине не имея при себе ни единого источника освещения (разумеется, при таком раскладе мужчина не мог разглядеть спускающегося), уже почти у земли ощутил поясницей острие какого-то предмета – ножа, как он увидел чуть позже. В голос хмыкнув, тот, второй, включил фонарь, направил свет вверх, к выходу, и приказал мальчишке следовать, куда ему будет велено. И очень скоро они вдвоем лицом к лицу стояли на чердаке.

– Что тебе понадобилось в подвале? – искусственно заниженным тоном начал мужчина неофициальный допрос, светом ослепляя юнца, не позволяя тому рассмотреть его лицо.

– Да я… просто… – замямлил подросток.

– ЧТО ТЕБЕ, ТВОЮ МАТЬ, ПОНАДОБИЛОСЬ В ПОДВАЛЕ?!

И паренек, вздрогнув, выложил все: и о том, что узнал из подслушанного разговора своих сверстников, и кто такие эти сверстники, и о том, для чего пришел в этот дом.

– Хм… отлично. – Мужчина взглянул на руку паренька. – Это зачем же ты в руке нож держишь?

– Ну… я…

– Я понял. Убить меня хотел, так ведь?

Голос мальчугана дрогнул:

– Да… нет… – Он испуганно опустил взгляд в пол, лихорадочно стараясь подобрать правильные слова.

– Да?! – уцепился допрашивающий за удобный ему ответ и наигранно взбесился, брызжа слюной и краснея от напряжения. – Убить меня вздумал?! Этим подобием ножа? А не пробовал засунуть его себе поглубже в свою тощую задницу? Ты что, богом себя возомнил?!

– Нет, я…

– Дай мне его сюда! – Следом, глубоко вздохнув и шумно выдохнув, повторил спокойным тоном. – Дай мне его в руки – и можешь идти.

Парнишка недоверчиво посмотрел ему в глаза – вернее, попытался это сделать, но из-за слепящего света видел только овал лица, – потом на вытянутую руку, сглотнул. Сделал шаг вперед, медленно вложил отцовский ножик в ладонь незнакомца и раскрыл рот, чтобы о чем-то спросить, но только захрипел – мужчина воткнул ему в шею лезвие и мощным одиночным движением вспорол ее.

Минутой позже, пока тот, уже лежа на полу, еще не отключился, рыжеволосый тем же ножом проткнул одно его глазное яблоко, второе выковырял из глазницы, острием отделил от мышц и глазного нерва и раздавил ботинком. Затем запустив лезвие под кожу на его лице, поступательными движениями совершал непрерывный разрез по кругу и, когда края раны разошлись, кончиками пальцев обеих рук вцепился в кожу на лбу и что есть силы тянул на себя, периодически прибегая к помощи лезвия, пока полностью не сорвал. Оголив затем подростку торс, распорол ему живот от паха до грудной клетки и шматок сорванной с лица кожи запихнул куда-то в сплетение кишок. После – с силой надавливая на рукоять ножа, оставлял на поврежденном лице глубокие длинные порезы, тут и там скрещивающиеся друг с другом. А закончив, вытер свои окровавленные руки о распахнутую куртку жертвы, что перестала биться в агонии только каких-то секунд тридцать назад.

Из чердачного круглого окошка можно было увидеть разве что поле, начинающуюся за ним полосу леса и кусочек дороги вдалеке, что сворачивала за бесконечное множество деревьев. Но вот двор со стороны парадного входа оставался вне поля зрения, поэтому мужчине пришлось хорошенько прислушаться, чтобы не упустить ровесников долговязого болвана, которые, по словам того, должны вот-вот пожаловать в дом.

«И где же эти недоноски? – злобно подумал он после бесконечных десятков минут неподвижных посиделок на корточках. – Дом-то высокий. Может, я прослушал, как они входили? Они же, наверное, тоже не идиоты: могли прокрасться на цыпочках. Так, ладно…». Крякнув, поднялся, потоптался на месте, пока в ногах восстанавливалось кровообращение, и двинул на выход. Взялся за стальное кольцо на дверце в полу, поднял ее, однако вместо того, чтобы аккуратно, бесшумно отложить в сторонку, случайно выронил, и она здорово громыхнула.

– Проклятье! – прошипел мужчина.

Прислушался. Вроде тихо.

Спустил лестницу, сошел в коридор второго этажа, опять тихо выругался, когда под ногами скрипнула половица. Далее ступая так, словно идет по хрупкому льду поверх озера или реки, подошел к лестнице, ведущей на первый этаж и…

«Бегут! Они бегут! Но… что? Они уже выбегают из дома?!»

Так он и упустил сосунков.

Но, как выяснилось немногим позже, для него оно было и к лучшему.

Он спустился в подвал, освещая себе путь, и пусть не сразу, но обнаружил сюрприз на земле под лестницей: чей-то мобильный. Внутри сюрприза был и второй сюрприз: свайп – и экран разблокирован, никаких паролей. «До чего же молодежь нынче легкомысленная», – ухмыльнулся про себя мужчина. Изучив первый десяток фотографий, он пришел к выводу, что смартфон принадлежит какой-то рыжеволосой девчушке-старшекласснице – по всей видимости, одной из компании идиотов, улизнувших от него. А это означало, что сама девушка или кто-то из ее дружков вернется.

Мужчина положил гаджет на место и тут же вспомнил, каким образом ноющий – и уже мертвый – уродец, по его же словам, собирался отомстить своим сверстникам, в особенности какой-то там Кате… или Лере? Неважно. Улыбнувшись, он представил, как бы тот в такой вот непроглядной темноте нашел труп и попытался своим никчемным ножичком (который остался на полу чердака) отрезать ему голову. Вот кретин!

Зато он проделал все как надо: отрезал гниющему мертвяку голову, а тело развернул плечами к проему между ящиками и стеной. Держа голову за волосы, опустился на одно колено, выключил фонарь. Оставалось дождаться.

Прошло двадцать минут, тридцать, сорок… мужчина уже проклял всех и вся на свете и дал себе слово, что еще немного – и уйдет отсюда. И плевать на эту выронившую телефон дуру. Разве что гаджет ее себе присвоит.

Однако гости заявились – он их услышал. О да, в такой тьме и тишине (не считая шума ветра с улицы и трезвонящего под лестницей мобильного) слух обостряется.

Видя силуэты девушек, он метнул им под ноги отрезанную голову. Те осветили ее, завизжали. А он поднял с пола тело, обхватив за подмышки, и, удерживая перед собой на весу, побежал на них. Одна успела взбежать по лестнице и захлопнула дверцу, что только сыграло ему на руку.

О да… сыграло на руку.