© Никитин М.В., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Что я сейчас делаю в одном из гаражных нагромождений на краю города?

Там, где раньше мой отец ремонтировал свою синюю «шестерку» «Жигулей», разбирая ее чуть ли не до винтика.

Он брал меня сюда, словно в волшебное царство необъяснимых инструментов – огромных ключей, которыми запросто можно было проломить голову; острых длинных гвоздей, которые с упором можно было пропихнуть между ребер в сердце; шил и отрезков металла, которыми можно было пропороть живот; дисков от циркулярных пил, которые можно было метнуть в человека и срезать нос или выбить глаз; ломов, газовых ключей, баночек с кислотой из аккумуляторов и тысячами всего прочего, что разрешено хранить и использовать законом обыкновенному человеку.

Здесь, в этой сокровищнице, где я чувствую себя как нельзя более комфортно, я труборезом медленно укорачиваю пальцы моему давнишнему знакомому, хотя мы только сегодня в первый раз за много лет встретились с ним лицом к лицу.

Имя?

Его имя или мое?

Его зовут Павел, а у меня нет имени. У абстрактных понятий нет собственных имен.

Плотный мужчина с брюшком, в очках с толстыми стеклами и кляпом из старого вязаного шерстяного носка во рту (иначе он от боли сжевал бы себе язык) постепенно лишается по одному из своих пальцев, согласно задаваемым мною вопросам и его ответам.

А вопросы мои просты.

Это игра. Она называется «делал или не делал»! Очень интересная игра. Моя любимая игра! Потому что ответы на задаваемые вопросы только у меня в голове.

– Ты целовал ее в шею? – спрашиваю я через черную колючую балаклаву, вытирая рот рукавом. Почему-то очень сохнут губы. Приходится их облизывать, но от этого еще хуже, и я их вытираю рукавом.

А в голове тут же вертится картинка.

Бледная кожа шеи чуть ниже затылка с легким ароматом каких-то нежных духов. Там, где можно упереться носом в основание черепа. Там, где практически заканчиваются корни ее русых волос.

Я прямо чувствую ее запах, который сводит меня с ума. Не знаю, как бы у меня с ней сейчас все это действительно происходило, но мне хотелось бы, чтобы все это было именно так.

Только так. Так, как я представляю. Любое расхождение с моей фантазией меня просто взрывает, и тогда я могу натворить ужасных дел.

Пол? У меня нет пола. Абстрактные понятия не имеют пола.

– М-м-м-м… ма-а-а! – мычал мой давний знакомый, мотая головой из стороны в сторону.

– Зря не целовал, – отвечаю я, и труборез при провороте сухо хрустит.

Колесико впивается в кость или хрящ, аккуратно разрывая его. Фаланга падает на застеленный полиэтиленовой пленкой пол. Кровь течет, как какой-нибудь сок из только что срезанного стебля цветка, а я чувствую тепло внизу живота.

Дальше мне приходится брать газовую горелку и прижигать торчащие срезанные хрящи и кровеносные сосуды. Пахнет шашлыком.

Мой визави пытается кричать, но кляп глушит звук.

Теперь ему надо дать отдохнуть, чтобы он не вырубился. Немножко отдохнуть. Чуть-чуть. Минут двадцать.

А мне теперь можно отвлечься и почитать.

Я люблю читать еще с детства, когда фантазия авторов вкупе с моим воображением уносила меня далеко-далеко в иные завораживающие миры, древние времена или несуществующие реальности.

Есть книги, которые настолько явшокекакоеотличноеприлагательноеозначающеевосторг, что прочитать их просто необходимо. Есть и так называемый маст хэв, о котором должен знать каждый образованный человек, а есть и откровенное дерьмо. Итак, начнем…

Ужас простых обывателей, ноль их знаний о предмете и максимальная раскрученность автора – Маркиз де Сад (если я правильно пишу его имя).

Так вот, мало кто читал его книги и много кто бравирует его именем! А вы просто возьмите и почитайте! Там совсем не то, что вы представляли себе.

Мне попалось что-то более-менее доступное. А именно – «Сто двадцать дней Содома» – первые шесть дней.

Так вот про явшокекакоеотличноеприлагательноеозначающеевосторг чтиво – это не про вот эту конкретную книгу маркиза.

Надо сказать, что он меня не впечатлил. Подвел меня маркиз.

Может, это не та книга, с которой нужно начинать знакомство с де Садом, но почему-то мне кажется, что автора сильно переоценивают. Тем более, насколько я знаю, в те времена было достаточно литературы, описывающей половые органы и варианты совокуплений.

Не всплыл передо мной и пресловутый лозунг – «Будь свободным» – в описании и чистых сладких розовых попок, и неподтертых грязных анусов. Не всплыл этот лозунг и в просовывании между ляжек девственницам, которых очень хотелось, но которых было нельзя дуплить по договоренности с устроителями средневекового порно-пати.

Особенно не нравилось, когда «благородные господа» принимаются жрать дерьмо, запивая это мочой уродливых старух.

В общем, скучно, однообразно и «грязно».

Чувствую, что точно такое же впечатление оставит у меня «Американский психопат», к которому от скуки и ради отдыха от маркиза меня недавно привел интерес.

Американский психопат… Патрик Бейтман… Сатира, яппи, черный юмор, бренды, популярные группы, куча тупой порнухи и невероятно непрофессиональной расчлененки… Ладно, посмотрим, что будет дальше…

Так незаметно пролетело двадцать минут. Почему-то ужасно клонит в сон.

Мой сердечный друг уже вроде оклемался. Я закрываю книгу, вкладывая между страниц календарик с котятами. На нем один милый котенок сложил лапки, словно в молитве, а второй пытается напрыгнуть на него сзади. Наверное, чтобы обнять.

Дай бог, чтобы обнять.

Итак, приступим снова к моему сопернику.

Сопернику ли?

Наверное, да!

Теперь даже можно вынуть кляп на время. Посмотрим, что он скажет.

– Тебе нравился секс с ней? – говорю я (вот тут, простите, ненавижу слово трахать, Трахать, ТрАхАтЬ, ТРАХАТЬ, ненавижу его).

Мужчина в очках и труборез молчали. Даже если бы мой пленник ответил положительно, труборез бы ничего не предпринял. Да и что он мог бы сделать? Как тут устоять человеку? Сам труборез был бы не прочь хотя бы на миг коснуться своей ржавой ручкой ее красивого влажного рта или еще более нежных мест.

– Тебе нравился секс с ней? – спрашиваю я снова, но мой соперник пораженчески начал нести предательскую ересь.

– Но я не хочу ее больше! Забери ее, пожалуйста, забери! – говорил он.

Моя жертва на самом деле сейчас так ожесточенно отказывалась от Оксаны – своей женщины, с которой он встречается в текущий момент своей глупой жизни.

Отказывался от моей негаданной, случайной и такой банальной любви. Точнее – от любовного треугольника, о котором очкарик не догадывался.

Кто знает, какие у них с Оксаной теперь отношения? Мне не хотелось бы за ними следить.

Хотя – зря!

Нужно было бы проследить.

Нужно было бы уделить этому делу больше времени.

Стоило бы понаблюдать за ней и за ним. Стоило бы подглядывать с огромным биноклем, который был куплен специально для таких случаев.

Стоило бы посмотреть. Ссорятся ли они? Орут ли друг на друга из-за немытой посуды? Не разговаривают друг с другом неделю из-за мятых рубашек? Плачут ли в подушку по ночам из-за недостаточного внимания?

А может быть, живут душа в душу?

А может быть, ссорятся, а потом занимаются бурным примирительным сексом?

– Да будь уже смелее – трахаются. НЕ ЗАНИМАЮТСЯ СЕКСОМ, А ТРаХАюТся!!

– Да заткнись, я не люблю это слово!

А может быть, все у них не так. Может быть, они по обыкновению после трудного рабочего дня медленно и уныло, как по расписанию, раздеваются, укладываются в постель и монотонно любят друг друга.

– Да трахаются они! ТРАХАЮТСЯ ЖЕ!

– Да заткнись, боже мой, сука!! Пожалуйста, заткнись!!

В общем, меня это абсолютно не волнует.

Абсолютно.

Главное, что этот заплывший жиром бизнесмен средней руки уже давно отказался от прав на свою возлюбленную (назовем ее так).

Напрочь отказался еще при своем первом пальце.

Сейчас же, при втором, он называл ее всякими недостойными влюбленного мужчины словами и желал ей скорейшей смерти.

Да уж… Времена… Мужчины… Он не чета Гаю Муцию Сцеволе, который при угрозе пытками протянул руку в разведенный на алтаре огонь и держал ее там, пока она не обуглилась.

Не понимал мой толстостеклый «римский пленник» самого главного.

Не понимал он, за что ему выпала такая доля и за что он страдает. Смутно он осознавал, что его мучения связаны с моей любовью, но не знал, каким образом.

И вот теперь он предлагает мне все, что может предложить. Обещает деньги, обещает исчезнуть, просит мучить мою любовь вместо него. Как будто мне теперь это нужно.

И это после всего, что у нас с ней было.

«Бледная кожа шеи чуть ниже затылка с легким ароматом каких-то нежных духов. Там, где можно упереться носом в основание черепа. Там, где практически заканчиваются корни ее русых волос».

Он не может осознать самого главного, и поэтому с гулким хрустом проворота труборез аккуратно режет фаланги.

Думаете, меня сжигает ярость или ненависть?

Да нет же – наоборот!

Просто у меня сейчас затишье перед самым главным делом моей жизни. Это дело требует много времени и точных, аккуратно просчитанных ходов. Требует абсолютно холодной головы, а не того бардака, который царит у меня сейчас под наплывом «Великой Пустоты» – так оно у меня называется.

Поэтому разрушить все, что запланировано моментальной вспышкой сладкого яростного безумия, я не могу.

Вот и приходится вспоминать, взращивать и выпускать на волю маленькие, ничего не значащие для моих гостей, но болезненные для меня воспоминания.

Хруст трубореза – это не сама пустота. Хруст трубореза – это только четверть пустоты. Мне нужны и остальные три части, которые очень сложно собрать вместе.

Скоро все происходящее здесь коснется и тех людей, которые меня уже и не помнят. Скоро…

– Да как же, в конце концов, сука, хорошо, Володька! – прокричал Илья наклонившемуся к нему коротко стриженному широкоплечему парню, пахнущему потом и резким парфюмом, через басы облепляющей музыки.

– А я что тебе говорил? – ответил короткостриженый. – Тут хорошо! Совсем ты закис в своей высокой материи и бумажках.

Володька был отчасти прав. Тут было хорошо.

Черт дернул Илью поступить на философский факультет МГУ, и сам Сатана успешно курировал его поступление.

Хотя с какого великого и ужасного Хомы Брута сам Илья решил избегнуть участи множественной рати юристов, экономистов, программистов и бухгалтеров и ворваться в ряды философов? Этого никто не знал, кроме него самого.

А все на самом деле было очень просто. У Ильи оказалось очень много времени, чтобы поразмыслить о жизни.

Когда ты, как солдат на учениях, скатываешься в небольшое, пригодное только для пятилетнего ребенка пространство между старым диваном и полом и тянешь на себя простыню, чтобы пьяный батя не заметил тебя…

Когда ты по глухим, слышимым из кухни звукам удара кулака о ребра и слабым вскрикам «мама», «Коля» и «зачем?» понимаешь, что батя добрался до мамы, и клянешь себя за то, что у тебя не хватило смелости отвести от матери агрессию пьяного вдребезги и недовольного своей жизнью папы – слесаря какого-то разряда, который дорабатывает на издыхающем сейчас бывшем гиганте советского машиностроения…

Вот тогда-то у тебя много времени, чтобы поразмыслить о жизни.

С каждым «что я тебе сделала?» много времени.

С каждым, сука, «Илья же увидит!» много времени.

С каждым «пожалуйста, не надо» много времени.

Много времени, чтобы задуматься. Чтобы в пять лет что-то понимать о гребаной сущности бытия с точки зрения основных десяти взглядов на смысл жизни, которые Илья вывел в простые правила.

– Стремись к удовольствиям. Тем, что, конечно, не запрещены законом. Это киренаическое учение, как оказалось позже. Единственная цель жизни – испытывать удовольствие в настоящем, вместо того чтобы строить планы на будущее. Первостепенны физические наслаждения, и человек должен принимать все меры к тому, чтобы максимизировать их количество.

– Не гонись за богатством. Погоня за ним иссушает. Смысл жизни будет достигнут тогда, когда ты перестанешь сравнивать себя с другими. Не нужно знать сильных мира сего. Боже упаси тебя брать в руки выпуск «Forbеs».

– У каждого свои представления о добре и зле. Добро ли – пристрелить мучающуюся, сбитую автомобилем собаку? Отключить человеческий овощ от розетки? Решайте сами.

– Живи ради созидания. Будь сантехником, но твори. Если тебе не нравится то, что ты делаешь, немедленно бросай это. Нет в этом счастья.

– То, что ты сделал для других и они этого не узнали и не заметили, – бессмысленно.

– Оставь что-то после себя. Дети, книги, дома. В общем, вырасти сына, посади дерево и построй дом, но можно и написать книгу, картину, создать секту или сжечь город.

– Мир – это страдание. Все неудачи твои ничего не стоят, потому что ты и так живешь в отвратительной клоаке. Поражение ждет тебя ежеминутно. Попробуй, конечно, победить, но не расстраивайся, если облажаешься, ведь многие религии говорят, что если ты лежишь в помойке и в тебя плюют, то ты свят.

– После смерти есть только смерть.

– Смерть, как и жизнь, – сама по себе не плоха. Она лишь часть чего-то. Если есть смерть, значит, она должна быть.

– Выбери себе то, ради чего ты живешь, и добейся этого. Потом выбери следующее и добейся его. Не бери малозначительное. Это все должно быть всеобъемлющим, прямым, необоримым…

Владимир дернул Илью за рукав, вырвав из размышлений.

– Ты опять? – спросил он, пододвигая к Илье запотевший стакан водки. Другие напитки, кроме еще, возможно, пива, лысый здоровяк не признавал. – Прекращай уже. Ты же меня просил ни в коем случае не давать тебе думать.

– А я думал? – слукавил Илья.

– По твоей сумрачной роже, – Владимир ударил своим стаканом о стакан Ильи, – было видно, что ты не о телочках размышляешь. А ведь сегодня это вариант! Железка! Ты только осмотрись.

Илья быстро окинул взглядом окружающее пространство барной стойки и столов, что стояли неподалеку.

Две неплохие штампованные, но явно «ищущие спонсора» блондинки пьют мохито за небольшим круглым столиком.

Еще есть две девахи, но они уже пьют с подкатившими недавно завсегдатаями.

Еще трое самочек – но они явно «пришли только с подружками встретиться», причем обручальных колец нет ни на одной.

Еще одна классическая пара – «красавица и чудовище».

Еще пара малолеток.

Потом одиночки:

факабл,

факабл,

факабл плюс водка,

факабл,

потом нет уж никак не факабл – господи прости,

факабл и…

Святые котята!

Сколько раз в своей жизни Илья зарекался обращать внимание на фриков. Но его тянуло к ним до сладкого безумия! Тянуло к девушкам, попирающим принятые стандарты красоты и приличия.

Однако, несмотря на эту странность, по стандартам Ильи, все должно было гармонировать, и не нужно было перебарщивать.

Синие волосы – хорошо. Кольцо в носу, штанга в языке, клиторе – ок. Андеркат – вообще суперсексуально. Тату (даже маленькое) уже плюс пятнадцать к пробитию брони его сердца, а если это тату находилось в тех местах, где их обычно не делают, то плюс пятьдесят к пробитию брони и к возможности двадцатипроцентного крита.

Главное, чтобы не было татушек на лице. А хотя, если небольшие и после большого литража алкоголя, то хоть как у племени маори – на всю рожу.

Так вот. Глаза Ильи остановились на одной девушке. Это была прямо богиня, по мнению всех его существующих эрогенных точек.

Она сидела одна, явно наплевав на всех вокруг, с бутылкой самого дешевейшего и отвратительнейшего виски в обнимку. Правый висок был выбрит, а на нем легко и ненавязчиво красовался сантехник Марио, разбивающий кулаком пресловутый квадрат, из которого только-только начинал вырастать грибок. На плече красным по бледной коже красовался знак Орды из World of Warcraft.

Вместе с тем девушка не была одета в жуткие и непонятные подобия фантазийных нарядов. На ней были джинсы, зауженные снизу и придуманные самим дьяволом, наверное, чтобы вызывать негодование в каждом истинно верующем. Белая футболка с эмблемой Грей Джоев и девизом – «То, что мертво, умереть не может». И безрукавка, явно сделанная вручную из безразмерного пуховика, словно его взяли у огромного огра, оторвали рукава, а девушка в нем решила выйти в свет.

Нужно было действовать. Илья взглянул на Владимира.

Лысый здоровяк, проследив за взглядом своего товарища, печально покачал головой, словно отец, осуждающий невинные, но неприличные в высшем обществе поступки своего неразумного отпрыска. Ну, любит малыш в носу на людях ковыряться, ну что же, теперь ему руки за спиной связывать?

В конце концов Владимир махнул рукой, отвернулся и продолжил общение с одним из своих знакомых, на которого около часа назад они натолкнулись у барной стойки. То ли Артем, то ли Антон, то ли Артур… Располагающий такой, компанейский веселый подвыпивший парень…

Тем временем Илья встал, чуть придержался за край стола, так как в голову ударила разница между трезвой сидячей сухопутной крысой и нольсемилитровотуманной погодой, упавшей на плечо молодого юнги.

Где он вычитал эту фразку? Ну да ладно.

Сконцентрировавшись, Илья направился к двуместному маленькому столику в углу, где сидело так заинтересовавшее его создание.

Когда он плюхнулся на стул напротив, ничто не оторвало девушку от наливания очередной порции отвратительнейшего виски в ее граненый стакан, который явно был принесен ею из дома.

Наконец горлышко бутылки, наливающей коричневую отраву, оторвалось от края стакана. Марио на виске девушки словно легонько качнулся, его кулак нежно на полпальца погрузился в нависавший, как в игре, коричневый блок, а грибок, как показалось Илье, моргнул своим глазом-точкой.

– А тебе что угодно от конченой дуры? – спросила девушка, даже не взглянув на Илью.

– Простите? – Илья слегка замешкался, не ожидая такого начала знакомства.

– Так сказал мудак, который думал, что ему сегодня обломится потрахаться. – Девушка вдруг замолкла и сантиметр за сантиметром осмотрела Илью с видом ветеринара, выискивающего в помойной крысе признаки чумы или бешенства.

Илья хотел заглянуть в глаза девушки, но они были надежно скрыты за ниспадающей челкой. Там можно было рассмотреть только холодные редкие вспышки. Ничего более или менее адекватного в таких глазах не было! Это сейчас были пустые буркала бездумной акулы в темных толщах воды, которая хотела только жрать, нарезая круги перед жертвой, и больше ничего. А может быть, это были маленькие глазки хорька, забившегося в свою нору и злобно поблескивающего ими оттуда.

Илья перевел взгляд на бутылку дешевого виски, на граненый стакан, на огромный изогнутый телевизор над барной стойкой, из которого раздавалась известная композиция Dropkick Murphys. Потом он снова взглянул на девушку и увидел значительную перемену.

Что-то случилось. Еще только слегка ощутимое, эфирное, но уже не предвещавшее ничего повседневного, стандартного и скучного. Может быть, Илья что-то сделал, может быть, просто так сложились звезды, но злобное выражение исчезло с лица девушки. Она отбросила волосы со лба небрежным взмахом головы, и на лице ее внезапно вспыхнули новые темно-зеленые глаза с серыми точечными кляксами разводов у зрачков, похожие на невероятные снимки телескопов из космоса.

– Сверхновая 1987А, – непроизвольно прошептал Илья.

– Что? – девушка чуть заметно подняла бровь.

– Да не, – отвечал Илья, пытаясь казаться простым пьяным приставалой. Сравнение глаз девушки с шикарной красивой галактикой было слишком преждевременно и пошло. – Ничего! Просто вспомнилось…

– Галактика? – ухмыльнулась девушка. – Астроном, что ли?

– Да не то чтобы прямо астроном, – Илья понял, что его раскрыли (как же стыдно), – но когда-то увлекался.

– Ладно! – слегка улыбнувшись, сказала девушка. – Не парься. Как тебя зовут?

– Илья, – ответил молодой человек.

– Василиса, – ответила девушка, осушив пол граненого стакана одним залпом, сморщившись и подавив слегка заметный рвотный позыв. – Трахаться хочешь?

Акцент был сделан на слове «хочешь».

– Что? – теперь настала очередь Ильи удивляться.

– Ты хочешь меня? – Василиса провела рукой по волосам, открывая татуировку на виске. Волосы послушно поплыли, и от них повеяло каким-то детским шампунем.

Так периодически пахло от двоюродной племянницы Ильи.

Что-то в голове щелкнуло. Что-то омертвело, словно ты в эротическом сне пытаешься заняться сексом с какой-то соблазнительной незнакомкой, а она вдруг превращается в отвратительную старуху, или какое-нибудь животное, или еще хуже… Но ты же уже весь в процессе, и остановиться ты не можешь.

Боже мой! Нужно было быстро заканчивать эту несуразную встречу и отправляться обратно.

Зря он!

Зря снова не послушал Владимира. Не нужно ему сейчас таких приключений. Сидели бы сейчас вместе с Володькой и этим Артуром или Антоном, слушали бы его веселые байки. Было бы весело и спокойно, но… пусто?

Вдруг Марио от движения руки Василисы подпрыгнул, и волосы снова упали на зеленые глаза.

– Да ладно, – улыбнулась девушка. – Не трясись ты так. Просто надоели тупые альфа-самцы, которые считают, что им доступны все девушки. Достаточно только потрясти кошельком или ключами от дорогой тачки. А пьющая в одиночестве телка, так это вообще вариант на сто сорок шесть процентов.

– Я не трясусь, – хмуро ответил Илья.

– Вот и хорошо, – сказала Василиса, а потом издевательски улыбнулась: – Так ты хочешь меня?

– Не ерничай, – Илья поднялся из-за стола. – Я пойду и принесу выпить. Ты хочешь что-нибудь?

– Нет! – ответила Василиса. – И не буду сильно расстраиваться, если ты не вернешься. Пойму. А то ты прямо побелел весь.

Илья вернулся через несколько минут с бутылкой такого же дешевого виски и стаканчиком для шотов. Василиса, казалось, за все это время даже не шевельнулась.

– Назло тебе вернулся, – сказал Илья, ставя на стол бутылку и свой стаканчик, который выглядел гадким заморышем в сравнении с чинным и благородным граненым стаканом.

– А ты что? Со своим стаканом приходишь? – спросил он. – Я тут граненого ни разу не видел.

– Угу, – мрачно кивнула девушка.

– Почему? – спросил Илья.

– Бывают приступы мизофобии, – ответила Василиса.

Илья порылся в своей памяти, минуту помолчав, и вспомнил статью в Сети про топ двадцать распространенных фобий.

– Микробов боишься? – усмехнулся Илья.

– Не совсем, – девушка сделала глоток виски. – Просто как представлю, сколько губ касалось этого стакана, так какое-то омерзение берет. Причем губы эти делали много-много всего гадкого.

Василиса на мгновение задумалась.

– А иногда, – лицо девушки приняло мечтательное выражение, – так и хочется из такого выпить. Особенно из грязного. Прямо чтобы немытого. Прямо словно кто-то заставляет.

Василиса жадно уставилась на маленький стаканчик Ильи.

К этому моменту, как показалось Илье, она была уже в «нужной кондиции». Да и сам Илья был ненамного свежее.

– Угощайся, – Илья налил в стаканчик желтую крепкую жидкость, которая выдавала себя за виски.

– Пока не настолько припекло, – сказала Василиса, доливая остатки из своей бутылки в граненый стакан.

– Как знаешь, – Илья поднял стаканчик и осушил свой маленький и жалкий шот.

На вкус виски был еще хуже, чем говорил о нем его внешний вид и запах.

– О чем будем дальше разговаривать? – спросила Василиса.

– О Марио, – неожиданно для себя ответил Илья. – Почему у тебя именно Марио?

Девушка внимательно посмотрела на Илью, потом ее зеленые глаза помутнели, словно в памяти всплыли самые печальные моменты жизни, а потом она сделала большой глоток из своего граненого стакана.

– Марио – он же герой! – с горечью произнесла Василиса. – Он спасатель принцесс! Он типа рыцаря. Только с каждым уровнем его счастье все откладывается и откладывается. Принцесса постоянно переезжает в новый замок. А он все не может остановиться и послать эту дуру на хрен. А я так хотела, чтобы он ее послал и спас меня.

– Это от кого же? – спросил Илья.

– От самого главного врага, что у тебя есть, – сказала Василиса. – Знаешь от кого? Рассказать?

– Конечно, – Илья заинтересованно уставился на девушку.

– Ты никогда не чувствовал, как будто кто-то заставляет тебя… – начала Василиса, но тут же замолкла.

– Заставляет что? – спросил Илья.

– Не важно, – сказала Василиса, тут же взяла руку Ильи и, положив себе на колено, стала медленно продвигать ее вверх по бедру.

Вокруг все были заняты своим делом. Кто-то пил, кто-то расплачивался, кто-то целовался, флиртовал, договаривался о «ко мне – к тебе», о звонках, о сообщениях, о чем угодно, но Илья чувствовал лишь свою руку, которую Василиса медленно двигала по своему бедру все выше и выше.

– Пойдем со мной! – вдруг сказала девушка, поднявшись и потянув Илью за рукав. – А потом я тебе все расскажу. Договорились?

Илья кивнул.

Через несколько минут он уже непослушными пальцами торопливо расстегивал пуговицы на джинсах Василисы в кабинке мужского туалета, а она с задранной до подбородка футболкой, обнажающей грудь, ловко помогала ему в этом занятии.

Серое зябкое утро. Уличные фонари все еще пытаются заглянуть за плотную завесу оконных штор, разбрызгивая по стенам комнаты желтые осколки своих слез. Из чуть приоткрытого окна тянет прохладой и пахнет сыростью, а от подоконника идет легкая волна тепла, поднимаемая включенным электрическим обогревателем, поставленным у холодной домашней батареи.

Обогреватель не спасает. А под тяжелым одеялом тепло и уютно.

Мягкая и приятная простынь, такой же приятный на ощупь пододеяльник. Теплая и мягкая подушка. Все хорошо. А вокруг тишина, изредка нарушаемая звуками просыпающегося города – отдаленным шумом проезжающего автомобиля или редким карканьем ворон на ближайшей от дома помойке. Идиллия.

Вдруг рядом на прикроватном столике, словно вампир, очухавшийся в заколоченном местными селянами гробу, в плотном прямоугольном кожаном чехле засветился и забился самый последний топовый смартфон.

В комнате зазвучал Pianoбой.

Будильник на телефоне продолжал наигрывать песню Pianoбой, но будить ему было абсолютно некого.

Эдуард, наверно, уже минут двадцать как лежал на спине с открытыми глазами, уставившись в темный потолок, по которому были разбрызганы желтые слезы фонарного света.

Они были как те самые солнечные зайчики, отбрасываемые осколками битого стекла… там… на заброшенной стройке, в котловане. Казалось бы, столько времени прошло…

Эдуард до мельчайших подробностей помнил большой котлован, который был вырыт на пустыре не так далеко от их шестнадцатиэтажного дома в застраивающемся новом районе города.

Они с братом любили часто играть в этом заброшенном котловане, прыгая по недостроенным стенам первого этажа, среди гнутой арматуры, осыпавшегося кирпича и битого стекла. Ах уж эта неестественная детская тяга к приключениям и опасным местам! А сейчас…

Эдуард сел на кровати и выключил будильник, напевавший Pianoбой.

Даже в выходные дни он с какой-то маниакальной упорностью вставал рано, принимал холодный душ и отправлялся на пробежку. Вот уже двадцать лет. Без отговорок. Каждый день. Сразу после того, как его выписали из больницы.

А Дима…

Эх, Дима, Дима…

Эдуард встал с кровати и, не включая света, направился в ванную комнату по темному коридору. Свет раннего утра еще не попадал в коридор, и упавшая на Эдуарда облепляющая густая тьма была плотной, словно кисель. Так же, как и там, в больнице, когда солнце скрывалось за небольшим старым деревянным двухэтажным бараком, что стоял в окне напротив его палаты.

И барак вырастал. Темный и давящий, казалось, на само сердце, он пустыми окнами-глазницами серого корпуса-черепа смотрел на Эдуарда, а над ним, словно кровь по бетону, растекался закат.

А потом еще через несколько часов серых тягучих сумерек приходила бесконечная тьма. Она обвивала не только тело пациента, но и все предметы в палате. Она обволакивала само сознание, не позволяя пробиться ни единой мысли. Только черное спасительное ничто. Только какая-то огромная пустота.

Эдуард включил свет в ванной и повернул ручку смесителя. Зажурчав, прыснула ледяная вода.

Около года Эдуард провел в «специальном учреждении», куда он попал вместе со своим братом, который был лишь на год старше его. Причем Эдуарда выписали через год, а Дима оставался там еще полтора года. Видимо, потому, что он был старше, и его впечатление об увиденном на стройке тронуло одиннадцатилетнего мальчика намного сильнее.

Они всегда были вместе – Эдуард и Дима. Их небольшая разница в возрасте делала их практически братьями-близнецами, так что даже отличить их было трудно.

Трудно, но возможно.

Эдуард обладал более утонченными чертами, видимо оправдывая свое имя, выбранное ему бабушкой, которая была преподавателем русской литературы в университете. А Дмитрий был слегка по-медвежьи угловат, так как его имя дал ему его отец.

Папа был тогда молодой и перспективный офицер войск противовоздушной обороны. А мама… Мама против данных имен не возражала, так как очень любила их отца и их бабушку. Это были единственные ее родные и близкие.

Любила! Очень любила! Любила, пока ее не зарезал в темной подворотне какой-то ублюдок за кошелек, в котором денег-то было максимум на бутылку водки.

После этого за воспитание детей взялся отец. В трудные времена! Со всей строгостью! По-армейски! С наказанием за залеты и с обязательной физической муштрой и физподготовкой. Чтобы никто и никогда-никогда на этом свете! Никакой ублюдок! Не смог бы так просто! Забрать у него еще и сыновей!!!

Отец ненавидел и презирал слабость и пытался привить это своим детям.

Во дворе шестнадцатиэтажного дома в новом районе было много других ребят, но Эдуард и Дима по понятным обстоятельствам в основном предпочитали общество друг друга. Они изредка включали в свою компанию посторонних, среди которых был их сверстник – десятилетний Данила со второго этажа. Он был крепким жилистым мальчиком с голубыми, как небо, глазами. Потом Владик – невысокий полный мальчик из соседнего подъезда. Еще Бохар – кучерявый темный парень, которого взрослые за глаза почему-то называли странным словом «чурка». Была даже и девочка – Юля.

Хотя Юля и была на пару лет старше, но так же вместе с ребятами любила погонять мяч или попрыгать по недостроенным стенам запретной заброшенной стройки. Однако по ней всегда было видно, что она считает себя старше, а значит, умнее, опытнее и во всем остальном лучше, чем остальные ребята в этой компании.

Эдуард встал под холодные обжигающие струи воды, но ему было жарко. Он, как обычно, крепко зажмурился, но, как бы крепко Эдуард ни закрывал глаза, он не смог бы вытравить из памяти ту ужасную картину, которая кислотным ожогом будет чернеть на розовых извилинах вскрытого мозга. И закрытые глаза тут абсолютно не помогут.

Нет!

Сейчас увиденное в котловане уже не вызывало таких чувств, такой остроты, такого накала еще неизвестных детям эмоций, но забыть все это Эдуард не сможет никогда.

Не сможет и Дима.

Однако, судя по времени, проведенному в «психушке», Дмитрию не удалось подавить все это в той степени, в которой это удалось Эдуарду.

Дима, Дима… Ты переживаешь это намного сильнее.

И вот под закрытыми веками, под струями ледяной воды, из темного, спрятанного в подсознании уголка стали старым затертым черно-белым фильмом тарахтеть кадры.

Дмитрий бледный, как первый снег, стоит на разваливающейся мелким кирпичным крошевом межкомнатной стене на стройке в котловане. Стена изрисована каким-то неумелым граффити.

Дима стоит на этой стене метрах в двух выше бетонного пола, усыпанного окурками, битым стеклом, кусками бетона и кирпича. Под самой стеной из пола выглядывают иглы торчащей металлической арматуры. Слегка пахнет мочой.

Глаза Димы полны ужаса и непонимания. Он не может даже осознать то, что видит.

Эдуард же стоит под гребаной стеной, покрытой всей этой мозаикой заброшенности и разрушения, и также не понимает, что происходит.

А в метре от них, оставив недлинный кровавый след, словно проползающая улитка слизь, лежит истекающее кровью тело.

Это была Юля. Их подруга по играм.

Юлю можно было узнать по одежде. И только по одежде. Она сегодня утром выходила из дома в джинсовой юбочке чуть выше колен и в белой футболке с какой-то надписью на английском языке, которую ни Дима, ни Эдуард не понимали тогда. Но сейчас…

Сейчас эти черные буквы на покрасневшей от крови футболке сквозь десятилетия цинично смеялись над всеми участниками произошедшей трагедии. «Enjoy the little things» – было написано на футболке.

Футболка была натянута на голову тринадцатилетней девочки, точнее, на то, что оставалось от головы. Юбка у Юли была задрана чуть ли не до подбородка, нижнего белья не было, ноги неестественно разведены в стороны, показывая то, что мальчики еще не должны видеть. Поэтому, с одной стороны, Дмитрия и Эдуарда охватило какое-то странное постыдное чувство, которое и пугало и одновременно притягивало, крутилось вокруг живота и требовало большего и большего к нему внимания, а с другой стороны, вид крови и безжизненного тела внушал беспредельный ужас.

Это было как-то странно. И притягательно, и омерзительно отталкивающе.

Первым очнулся Эдуард. Большинство своих действий он впоследствии мог вспомнить только с этого момента. Быстрым движением мальчик вскарабкался на стену и внимательно посмотрел на Дмитрия, который продолжал таращиться то на него, то на распластавшуюся внизу Юлю.

– Ну что ты там вылупился, – на Эдуарда вдруг спустилась непонятная решительность и хладнокровие. – Бежим быстрее. Нужно отцу рассказать.

– Но ведь… Так как же теперь… – бормотал что-то Дмитрий. – А как же ты… Что же мы…

– Скажем как есть, – уверенно говорил Эдуард, глядя в глаза брату. – Скажем, что вот так нашли Юльку на стройке и сразу же побежали за помощью.

– А если… – попытался возразить Дима.

– Ничего не бойся, – Эдуард развернул Диму спиной к Юле и, подталкивая ладошкой в спину, повел его прочь от пустыря. – Все будет хорошо.

Через полчаса заброшенный котлован было не узнать. Вокруг него по периметру толпились люди. Многих Эдуард и Дмитрий знали – это были жители их дома, знакомые и соседи. Но еще были милиционеры в форме, в центре суетились люди в обычной одежде, пара людей в белых халатах и еще какие-то «специалисты».

Тела Юли на том месте, где Дима и Эдуард его обнаружили, уже не было. О произошедшем напоминал только недлинный кровавый след, тянущийся вдоль кирпичной стены.

Потом были долгие, практически бесконечные разговоры с разными взрослыми людьми, ожидания в душных приемных, поездки в прокуренных служебных автомобилях, бумаги, расспросы, слезы, угрозы, ночные кошмары, какие-то лекарства, хождение во сне, а потом галлюцинации и психиатрическая клиника.

Кадры черно-белого фильма перестали тарахтеть.

Эдуард закрыл воду и вышел из душа. Вытершись мягким пушистым полотенцем, он нагишом вышел в темный коридор, где его снова окутала тьма. Липкая ужасная тьма, которой в глубине души страшится каждый человек, но которая приносила Эдуарду облегчение и там, в больнице, и здесь, в повседневной жизни.

Тьма – это отсутствие мыслей, желаний и воспоминаний. Особенно воспоминаний.

В комнате вспыхнул свет. Эдуард открыл ящик с нижним бельем и натянул на себя светлые спортивные боксеры и белую обтягивающую футболку. За ними последовали белые носки, а потом синий тренировочный костюм.

Только в коридоре, в котором наконец-то Эдуард зажег свет, были надеты серые кроссовки, щелкнул замок входной двери, белые горошины беспроводных наушников уселись на свои места, и хозяин квартиры отправился на пробежку.

Вот уже практически двадцать лет. Без отговорок. Каждый день. Сразу после того, как его выписали из больницы.

– Ну исчезла и исчезла, – улыбался Владимир, иронично глядя на Илью. – Ты же получил что хотел?

– Получил, – мрачно ответил Илья, допивая из маленького стаканчика остатки дешевейшего виски.

– Понравилось? – Улыбка коротко стриженного здоровяка становилась все шире и шире.

– Понравилось, – автоматически повторил за ним Илья.

– Ну-ка, дай посмотреть, что тебе твоя Золушка оставила, – Владимир протянул руку и взял с барной стойки небольшую подвеску на цепочке.

Внешне она выглядела как огрызок карандаша со стирательной резинкой на одном конце. Рубашка карандаша была выкрашена желтой краской. С одного края металл держал оранжевый мутный камень, имитирующий стирательную резинку, с другого карандаш был заточен до остроты иголки.

– Интересная штука, – задумчиво произнес Илья.

– Цепь не выдержала? – Владимир внимательно изучал концы разорванной цепочки.

– Нет, блин! Это я сам потихоньку перекусил в процессе. Решил на золотишке подзаработать.

– Не получится, – ответил коротко стриженный здоровяк со знающим видом. – Это не золото и не серебро. Ты ее никому даже за бутылку пива не всучишь. Так что прогадал ты с бонусом.

– Да не в бонусе дело, – Илья снова наполнил маленький стаканчик.

– А ты на ней после всего, как порядочный человек, жениться собрался, что ли?

– Да нет, – ответил Илья. – Но чтобы вот так быстро… Сказала, что сейчас вернется, и вдруг исчезла.

– Ну так на! Получи девичью месть, – вдруг засмеялся Владимир, – тебя трахнули на первом свидании и бросили! Ты проститутка! Шалава! Ни одна порядочная девушка на тебя больше не посмотрит.

– Ну я же не такой, – улыбнулся Илья. – Я же не хотел. Я думал, что…

– Такой-такой, – парировал Владимир и засмеялся еще громче.

Постепенно толпа начала редеть, посетители стали расходиться.

Кто-то продолжит веселье в других местах, кто-то мечтает о любой горизонтальной поверхности, чтобы завалиться на нее и отрубиться. Кто-то, в меру повеселившись, собирается чинно и благородно проследовать к себе домой и уснуть.

Музыка уже не сотрясала стены и пол, да и треки были спокойнее, а звук тише. Все говорило о том, что здесь больше делать нечего: персонал устал, DJ выжал из аппаратуры все что мог, спиртное выпито, все запрещенное законом распродано.

– Я, наверное, поеду, – сказал Илья.

– Все? – спросил Владимир. – По домам?

– Так уже, наверное, часов пять, – Илья взглянул на часы. – Ого! Десять минут шестого! Теперь проваляюсь в коматозе до вечера.

– А о чем тебе заботиться? – Владимир ехидно усмехнулся. – Ты все сегодня уже успел. Даже кулончик тебе подарили. Спи теперь хоть до воскресенья.

– Мне в понедельник статью сдавать нужно, – Илья снова взглянул на часы.

– Вот в воскресенье встанешь, пива выпьешь с утра и ка-а-к напишешь! – Владимир провел ладонью по затылку. – Как говорил старик Хэм: «Пиши пьяным, редактируй трезвым».

– Так я отредактировать тогда, по твоей логике, не успею, – настаивал Илья.

– Как знаешь, – махнул рукой здоровяк. – Настаивать не буду. Вас, журналюг, не понять. То «давай напьемся, дружище… давай сегодня в хлам», а потом «ой, уже пять часов, меня мама заругает».

Илья поднялся со стула, оставив пустую бутылку виски на барной стойке, и протянул руку Владимиру.

– Ну… Давай! Счастливо!

– Да подожди ты, – сказал здоровяк. – Я с тобой пойду. Что мне тут одному делать?

Окинув взглядом барную стойку на предмет забытых им вещей, похлопав себя по карманам и убедившись, что и телефон, и кошелек, и ключи на месте, Владимир неуклюже сполз с барного стула и направился к выходу. За ним последовал Илья, по примеру приятеля проверив свои карманы.

Окружающий мир встретил товарищей нестерпимо свежим воздухом и ярким светом. Солнце еще не встало, но его вот-вот можно было ожидать, судя по багровому зареву, разливавшемуся за одним из высотных стеклянных зданий.

Илья и Владимир стояли на углу пятиэтажного дома, очерченного узкой пешеходной дорожкой. Было прохладно, как может быть прохладно ранним июльским утром на улице после душного помещения, разогретого световой аппаратурой и сотней горячих человеческих тел. Над ними пыталась ярко гореть вывеска бара «Black Ocean».

Владимир достал сигарету. Илья поежился.

– Ну в принципе нормально по… – Илья не успел договорить.

Внезапно из-за угла вылетела какая-то фигура и со всего маху врезалась в Илью, опрокинув его на землю. Падая, он успел рассмотреть, что это был высокий человек плотного телосложения в синем спортивном костюме.

Уже лежа на земле, Илья наблюдал, как, прежде чем человек в синем тренировочном костюме успел как-нибудь отреагировать на случившееся, Владимир, ни секунды не колеблясь, со всего размаху ударил спортсмена прямо в челюсть.

Человек в тренировочном костюме охнул, взмахнул руками и повалился рядом с Ильей, а Владимир уже начал ожесточенно пинать лежащее на земле тело спортсмена своими полувоенными ботинками.

– Стой! – крикнул Илья. – Стой! Ты что?

Но так иногда бывало с Владимиром после большой порции выпитого. Любое физическое действие, умышленное или нечаянное, которое хотя бы слегка напоминало агрессию по отношению к нему или его друзьям, вызывало бурную ответную реакцию, выражавшуюся в кровавом мордобое.

Илья вскочил на ноги и бросился к здоровяку.

– Прекрати! – крикнул он, с трудом оттаскивая Владимира от тела в синем спортивном костюме. – Он не специально! Просто бежал! Ты слышишь? Бля, Володя, ты слышишь?

Несколько секунд упорной борьбы, и гладиаторская пелена спала с глаз здоровяка. Он тряхнул головой и уставился на человека, лежащего на земле.

– Уходить надо, – коротко произнес Владимир. – На мне и так условное.

– Дурак ты, – ответил Илья. – Иди. Я со всем разберусь.

– Нет! Я без тебя…

– Иди, – перебил Илья. – Я разберусь. Честно.

– Спасибо, – выпалил Владимир. – Я тебе наберу. С меня причитается.

Когда широкоплечая фигура скрылась за углом, Илья подошел к человеку в синем тренировочном костюме, лежащему на земле, и присел перед ним на корточки.

Пульс у спортсмена был – это уже хорошо.

Дыхание ровное. Челюсть не сломана.

Скорее всего, у него легкое сотрясение после удара.

– Эй! – Илья потрепал человека по плечу. – Эй! Ты слышишь?

В ответ раздалось невнятное бормотание.

– Выживешь! – Илья рванул тело вверх, подтащил к углу дома, приподнял и прислонил спиной к стене. Человек, в свою очередь, открыл глаза, поэтому Илье снова пришлось присесть рядом.

Так… Зрачки не расширены и реагируют на свет… Отлично!

– Ты как? – спросил человека в тренировочном костюме Илья, но в ответ снова раздалось какое-то бормотание.

Илья слегка хлопнул человека по щеке:

– Ладно, держись! Аккуратнее будь, спортсмен.

В конце концов – обычное дело. Илья, бывало, и не так еще получал от подвыпившего отца или во время бесконечных драк со сверстниками, которые из-за невысокого роста и худобы считали Илью легкой мишенью для своих шуток и физической агрессии.

Илья же быстро доказал всем, что единственный способ успокоить его оскорбленного – это его же смерть. Не обращая внимания на разбитый нос или рассеченную бровь, он вставал раз за разом и снова бросался на обидчика. В итоге связываться с ним отказались даже самые заядлые любители помахать кулаками. Да и что они могли сделать ему – человеку, который уже выиграл самый главный бой в своей жизни.

Солнце показывало свою макушку над кирпичными, панельными и бетонно-стеклянными человейниками.

Илья встал и еще раз взглянул на человека в синем тренировочном костюме. Спортсмен уже предпринимал жалкие попытки подняться. Нужно было уходить.

Матернув пару раз Владимира, Илья взглянул на вывеску «Black Ocean», развернулся и исчез за углом пятиэтажки.

Эдуард бегал по одному и тому же маршруту вот уже больше шести месяцев.

Каждый год он все тщательно планировал и выбирал наиболее подходящий для него путь.

Во-первых, каждый месяц расстояние увеличивалось на 100 метров, как показывала программа в смартфоне, во-вторых, это должны были быть немноголюдные улицы, в-третьих, Эдуарду должен был нравиться окружающий его пейзаж.

Нет! Живописные горы и морской пляж, конечно же, были бы излишеством, но и однотонных кругов по стадиону Эдуард тоже бы не выдержал.

Тихие дворики; добрые милые окна домов с просыпающимися людьми; пустые детские площадки; дорожки у скверов; скамейки, ждущие вечноживущих недовольных бабушек; автомобили, припаркованные вдоль тротуаров; аккуратно подстриженный прямоугольный кустарник; рисунки мелом на асфальте, которых с каждым годом становилось все меньше и меньше, – вот что было нужно. Вот что не давало скучать на маршруте.

Эдуард, увеличивая темп бега, свернул на узкую дорожку, ведущую вдоль старого кирпичного пятиэтажного дома. Там еще, за углом, вроде бы был какой-то ночной клуб или бар.

В них Эдуард не разбирался, потому что практически не употреблял спиртного. Не потому, что не любил, а потому, что даже небольшие порции алкоголя вызывали у него ужаснейшие ночные кошмары, а иногда и сомнамбулизм, или, как говорят простым языком, хождение во сне.

Обнаружив себя несколько раз на лоджии девятого этажа в своей квартире при настежь открытом окне, Эдуард решил, что жизнь ему все же дороже, потому что…

Внезапно что-то сильно ударило бегущего человека в грудь, небольшая серая человеческая фигура бросилась под ноги, и сразу же, буквально через несколько секунд в глазах потемнело от удара в челюсть.

Боли Эдуард еще не успел почувствовать, просто его голова странно мотнулась вбок, и он понял, что падает на асфальт. Боль пришла уже там, на асфальте, когда чей-то ботинок еще пару раз заехал по ребрам. На некоторое время сознание свернулось в белую точку и пропало.

Открыв глаза, Эдуард сквозь мутную пелену заметил перед собой незнакомца. Это был невысокий худощавый молодой человек с бледным лицом, на котором выделялись большие темные глаза.

Его идеально правильный нос был когда-то сломан и теперь еле заметно смещался своим кончиком вправо, что, впрочем, только придавало молодому человеку определенный шарм.

– Ты как? – спросил молодой человек, внимательно вглядываясь в лицо Эдуарда.

Какое-то непонятное ощущение, словно ты сам не хозяин своему телу, не позволило ответить на вопрос незнакомца. Во рту была странная каша с металлическим привкусом крови, голова гудела.

Молодой человек взял Эдуарда за руку, проверил пульс, приподнял за подбородок его голову и еще раз внимательно изучил глаза пострадавшего. Потом зачем-то хлопнул по и без этого гудящей челюсти.

– Ладно, держись! – наконец произнес он, поднимаясь на ноги. – Аккуратнее будь, спортсмен.

С этими словами незнакомец поднялся и в мгновение ока исчез за углом дома, а Эдуард так и остался сидеть на асфальте, упираясь спиной в стену кирпичной пятиэтажки.

Минут через десять дурнота и головокружение отступили, в голову стали приходить мысли.

Что это было? Ограбление? Эдуард пошарил по карманам.

Нет.

Все было на месте – и телефон, и кошелек, и ключи от дома.

Просто пьяная драка?

Но тогда бы его не убрали с тротуара, не прислонили спиной к стене, не проверили бы пульс. Что-то очень странное.

Эдуард поднялся на ноги, держась за стену. Продолжать пробежку было бесполезно, да и как такая мысль вообще могла прийти в голову. Нужно было возвращаться домой. Челюсть болела, ныли под синим тренировочным костюмом ребра.

Переступив с ноги на ногу, Эдуард заметил под правой кроссовкой что-то блестящее. Это была то ли подвеска, то ли кулон, то ли брошь.

Она лежала на холодном пыльном асфальте. Рядом с ней была тонкая порванная цепочка.

Внешне находка выглядела как маленький желтый карандаш со стирательной резинкой из какого-то оранжевого камня. Это явно была женская побрякушка. А может, и не женская. В наш интересный век толерантности такую вещь может носить…

Приподняв подвеску, Эдуард зацепил ее за выступ кирпича в стене, чтобы растеряша, проворонившая эту безделушку, смогла с легкостью ее найти.

Если, конечно, она будет ее искать и если, конечно, кто-нибудь не такой принципиальный, как Эдуард, не прикарманит вещицу.

Отряхнув запачкавшийся синий тренировочный костюм, Эдуард еще раз осмотрелся и, потрогав ладонью ноющую скулу, прихрамывая, направился к дому.

Василиса отлепила щеку от паркетного пола.

Мамочк… ляя… сук… – слова не складывались полностью в голове.

Так хреново ей никогда не было. Хотя было. Было! Не первый раз!

Она лежала на полу. Видимо, опять в алкогольно-коматозном состоянии, что случалось не так уж и редко, она упала с кровати.

Язык прилип к нёбу. С каждым выдохом ощущалось колючее зловонное покалывание отработанных спиртов по сухому горлу.

Василиса подтянула ноги к груди, пытаясь улечься в позу эмбриона на твердом и холодном полу, но стало еще хуже.

– Да вставай же ты, тряпка.

Девушка, поморщившись, поднялась и уселась на полу, опираясь на руку. Голова кружилась. Мысли судорожно скакали внутри, казалось, заполненного чем-то вязким и грязным черепа.

– На ноги вставай.

Василиса встала на колени и уже потом поднялась в полный рост.

Голову тут же стянуло раскаленным обручем, в глазах потемнело.

Шатающейся походкой она зашла на кухню, на которой был полный бардак. Но это был странный бардак. Бардак, непривычный для простого обывателя. Здесь не было грязной посуды, немытых кружек, сковород с пригоревшим жиром, ложек, вилок и ножей.

Нет. Кухня была чистой, но просто-напросто забитой пустыми коробками от пиццы, контейнерами из ресторанов с восточной кухней, бумажками от бургеров, пустыми пластиковыми бутылками от колы и стеклянными бутылками из-под дешевого алкоголя.

Василиса открыла холодильник и, сморщившись от запаха начинающих портиться продуктов, достала литровую банку пива.

Щелкнул замок, зашипела холодная банка.

Трясущимися руками девушка поднесла емкость к губам и начала жадно пить. Через пять глотков она остановилась, чтобы перевести дух.

– Еще.

Василиса снова поднесла банку к губам и сделала еще порядка десятка аккуратных маленьких глоточков. Банка опустела наполовину. Где-то в затылочной доле мозга разлилось приятное чувство. Боль становилась тупой и со временем просто свелась к синдрому тяжелой головы. Девушка поставила банку на стол и направилась в душ.

Сняв пропахшую потом, сигаретами и еще чем-то отвратительным футболку с эмблемой Грей Джоев и стянув джинсы, в которых она завалилась спать прямо с порога, Василиса внимательно осмотрела себя в большом зеркале над раковиной.

Судя по свежим синякам на груди, животе и бедрах, она опять с кем-то жестко трахалась.

Как подсказали ей презервативы, что лежали в заднем кармане джинсов, у нее все же хватило ума предохраняться. По крайней мере, один раз.

И подвеску, которую она купила на известном сайте китайских товаров… Подвеску в виде карандаша с каким-то камнем, изображающим стирательную резинку, она, видимо, оставила там же, где и свое благоразумие, скромность и осторожность – в мужском туалете пресловутого бара «Black Ocean», в который периодически наведывалась, чтобы нажраться там в хлам.

Василиса встала в ванну, поправила свернутую набок душевую лейку и открыла воду.

Теплая жидкость ласково потекла по телу, смывая весь смрад и грязь предыдущей ночи.

Состояние было, конечно, паршивое. И физическое, и моральное. Будь Василиса каким-нибудь офисным клерком, пришлось бы звонить руководителю и притворяться больной. Но она не была клерком.

Есть, конечно, своя прелесть у работы во фрилансе. Тебе не нужно переться с самого утра в офис, ненавидя всех вокруг, не нужно иметь «правильную» внешность. Не нужно вести «правильный» образ жизни.

Что говорит татуировка на кистях рук или других заметных частях? Она говорит: «Я никогда не буду работать в государственных структурах, крупных традиционных компаниях и финансовой сфере. Меня не будут брать на работу более 60% работодателей. Меня не выберут лицом, руками и прочими носителями бренда традиционно ориентированные производители чего бы там ни было. На меня будет коситься большинство людей старшего возраста. Я смогу общаться только с определенным кругом лиц и работать только на себя».

Не без исключений, но в большинстве случаев это так.

Василиса подрабатывала дизайнером и чуть-чуть web-программистом. Именно подрабатывала, потому что ее расходы были невелики, а лишних денег она никогда не держала.

Небольшая квартирка ей досталась от родителей, коммунальные расходы на одного человека не выливались в значительную сумму, ела она чуть-чуть, а пила…

Пила много спиртного, но самую дешевейшую дрянь, не скатываясь притом до уровня непотребства. По сути, она запиралась у себя в квартире и работала над какими-то проектами, в промежутках между которыми просто убивала время любыми доступными способами.

Василиса в данный конкретный период своей жизни походила на самого древнего пещерного человека, который, обретаясь в кишащем ужасами мире, вылезал из своей пещеры на охоту только тогда, когда риск быть съеденным снаружи становился намного ниже риска от голодной смерти внутри.

Василиса вышла из душа, наспех вытерлась полотенцем, натянула чистую футболку с логотипом Corel Draw и уселась на диван. Стало намного легче. Остатки пива улучшили самочувствие девушки до уровня «можно жить».

Вдруг послышался характерный звук, и MacBook Pro, стоящий рядом на столе, ожил. Засветился входящий вызов в Skype. Василиса снова поморщилась и щелкнула мышкой для начала разговора.

Это был Тоха – один из ее старых приятелей, с которым она познакомилась в какой-то компании практически тысячу лет назад и с того времени общалась с ним только виртуально. Как он выглядел, она практически и не помнила.

Чем Тоха занимался, Василиса не спрашивала, но по кратким сведениям, почерпнутым из рассказов самого Тохи, он занимался чем-то связанным с социальными сетями. В общем, SMMщик.

– Привет! – прогремел Тохин голос в динамиках. – Что делаешь?

– Чилюсь, – хрипло ответила Василиса.

Она с самого утра еще ни с кем не разговаривала, поэтому ее голос был как нельзя более «приятным».

– Меньше нужно пить, – хохотнул Тоха. – Ты заказ принять в состоянии?

– А ты мне не мать! – огрызнулась Василиса. – Принять – в состоянии.

– А выполнить?

– Все зависит от сложности, сроков, оплаты…

– У-у-у, – протянул Тоха, – старая песня. В общем, я всю инфу тебе скинул на «мыло». Есть клиент. Мнит себя писателем. Издает книгу и пиарит ее сейчас везде, где только возможно. В том числе ему нужен лэндинг по книге, а потом траффик на него.

– И в чем проблема? – спросила Василиса. – Ты бы меня из-за тупого лэндинга не дергал бы.

– Проблема в том, – продолжил голос в скайпе, – что для лэндинга нужны хорошие иллюстрационные материалы, а их еще нужно отснять.

– И что за материалы? – Василиса правой рукой помассировала шею у основания черепа.

– Психушка, – ответил Тоха нарочито зловещим голосом.

– Что? – удивилась Василиса.

– Книга про психушку, – рассмеялся голос в скайпе. – Что-то типо «Пролетая над гнездом кукушки», только намного мрачнее и зловещее. Атмосфера Сайлент Хила, готики и прочего.

Нужно пять-десять классных обработанных имиджей. Например, серый пустой больничный коридор с облупившимися стенами, а посреди него стоит пустой стул. Или на фоне окна, в котором видны голые деревья, стоит фигура человека, а по очертаниям понятно, что он в смирительной рубашке. А… вот… Вот!! Самое оно… В углу стоит больничная старая кровать с металлическими спинками. К каждой спинке привязаны веревки, которыми когда-то связывали человека. Сейчас эти веревки живописно раскиданы по кровати. В центре грязного постельного белья на кровати – бурое пятно. То ли кровь, то ли говно.

Да! Вот типа такого. Ну как тебе работа?

– Ты больной на всю голову, – наконец-то улыбнувшись, сказала Василиса. – Вот тебе-то в психушку и надо.

– Ты же знаешь, – ответил Тоха, – я не могу поймать кадр. И фотошопом, как ты, не владею. А тут надо жути нагнать.

– И что ты предлагаешь?

– Нужно съездить в заведение, – сказал Тоха, – отснять материал, обработать и прислать мне. Если еще и страницу сверстаешь – вообще будет супер.

– И сколько платят? – спросила Василиса.

– Все на «мыле», – ответил Тоха. – Ответ нужен до завтра. Утром не увижу от тебя подтверждения – отдам заказ Андрею.

– Ну он тебе и сделает лажу, – злобно выпалила Василиса.

– Зато быстро, – парировал Тоха. – Иногда лучше quick and dirty, чем вообще никак. Ладно. Отключаюсь. Жду ответа.

– Пока, – ответила Василиса, и связь оборвалась.

Несколько минут девушка сидела в полном молчании, потом пододвинулась ближе к ноутбуку и открыла почтовую программу. В папке входящих писем она нашла одно непрочитанное с темой «Лэндинговая страница по книге – Сирены».

«Странное название для книги о психиатрической больнице, – подумала Василиса. – Хотя для книги о психиатрической больнице любое название будет странным».

Быстро просмотрев поставленные задачи и сумму оплаты, девушка поняла, что не взяться за это, по крайней мере, глупо с точки зрения заработка. Ну а если добавить все «прелести», окружающие данный проект, то выходило очень даже заманчиво.

Василисе оформляют пропуск в какую-то психиатрическую клинику, приставляют медбрата и проводят небольшую экскурсию с посещением не особо буйных представителей заведения. Девушка делает нужное количество снимков и уже после этого в тишине и покое собирает из них мрачные и тяжелые фантазии, о которых рассказывал Тоха.

Еще немного подумав, Василиса нажала на кнопку «ответить» и написала: «Беру заказ. Андрей сосет».

Оксана… Все особи женского пола, достигнув определенного возраста, обожают подарки, особенно от тайных поклонников. Ну, это мое личное мнение. Любят. Ведь это же тайна и, сука, романтика.

Обнаружив у себя в офисе на рабочем столе цветы без записки или с запиской, но без подписи, даю голову на отсечение, что весь остаток дня дамы посвятят раздумьям и перебору возможных дарителей. А вот уже к вечеру возможна даже продуманная во всех мелочах свадьба с одним из претендентов, их семья, их дом и дети.

Это все будет, конечно же, если в записке не значится черным по белому: «Я выпотрошу тебя, как грязную лживую свинью, и положу твои кишки себе на лицо» или в букете не будет присутствовать отрезанных частей человеческого тела.

В моем букете ничего подобного не было. Хотя могло бы быть. Отрезанных труборезом пальцев, оставшихся от моего давнего знакомого, ее любимого Павла, у меня было хоть отбавляй.

Когда с утра мне удалось дозвониться до Оксаны с купленного сегодня же у привокзальных цыган краденого телефона с такой же левой симкой и представиться курьером доставки цветов, у Оксаны не возникло никаких подозрений.

Видимо, в ее жизни хватало мужчин, находящихся на той стадии отношений, когда дарить огромные букеты цветов не считается бессмысленной тратой денег. Ведь намного позже наступает период, когда сама «зайка» или «котенок», став женой или прожив лет пять вместе, попросит не тратиться на цветы. Хотя на самом деле надеется в глубине души на обратное.

Ложь? Ложь! Одна сучья лживая ложь.

На вопрос об отправителе «букета» пришлось отвечать уклончиво, сказав, что к большой корзине цветов идет записка в конверте, а читать записки нам, курьерам, строго-настрого запрещено инструкциями и начальством, и что если я хоть одним глазком увижу содержание записки, то меня сразу же уволят, а у меня мама на пенсии. Кроме меня, у нее никого нету. Да еще дети по лавкам.

– Разрешите записать адрес доставки, – говорю я.

– Да, конечно, – отвечает Оксана и называет свой действительный домашний адрес. Или, как говорят, адрес проживания.

Это хорошо. Значит, ничего не изменилось.

Оксана жила одна на съемной квартире в обычном спальном районе города. В высоком двенадцатиэтажном доме на несколько подъездов. Как правило, в таких домах соседи плохо знают друг друга, а уж те люди, что снимают квартиру, вообще предпочитают общаться с окружающими по минимуму.

Потом я совершенно обыденным тоном спрашиваю, когда будет удобно принять букет.

– После обеда, – отвечает Оксана.

– К сожалению, есть интервал только с одиннадцати до часу, – говорю я. – Кто-нибудь, кроме вас, сможет забрать букет?

– Нет, – отвечает Оксана.

Отлично, значит, с утра у нее в квартире никого не будет.

– А в другое время кто-нибудь сможет принять корзину? – спрашиваю опять.

– Нет, – отвечает Оксана.

Отлично! Значит, она и после обеда с большой вероятностью будет дома одна.

– Минуточку, – я делаю небольшую паузу. – Сейчас освободилось время с четырнадцати до шестнадцати. Вам удобно?

– Лучше с половины третьего, – отвечает Оксана.

Ну что же, я не ее любовник и не долгожданный гость, поэтому к моему приходу она готовиться не будет. Следовательно, Оксана рассчитывает быть дома в четырнадцать тридцать.

Теперь можно проследить за ее подъездом и выяснить, с кем она вернется домой. Но десять к одному, что она будет одна. Затаскивать подруг среди недели на чай – не ее привычка, а звать молодого человека в ожидании букета – вообще полная глупость.

Ну а ее Павел, с которым они… тра… трахаются… Да боже ж ты мой!! Сколько можно уже?!

Так вот ее Павел, с которым они проводят время не чаще трех раз в неделю и исключительно по его прихоти, сейчас находится за городом.

Я это точно знаю, потому что он за городом в озере с тяжелым пеноблоком, аккуратно привязанным к обрубкам его ног.

Я думаю, что через год рыбы и бог разложения плоти – Сабнак окончательно закончат мое дело.

– Отлично, – отвечаю я в трубку. – Подъеду к двум тридцати, максимум к трем. Подъезд? Код домофона?

Мне все подробно и четко объясняют. Практически дают в руки ключи от квартиры и подставляют спину под нож.

Оксана работает парикмахером, или, как она себя называет, стилистом, в небольшом и не слишком модном салоне красоты, поэтому она не сильно привязана к офисному времени и может себе позволить быть дома чуть позже полудня.

С большой корзиной цветов на заднем сиденье и со спортивной сумкой, вмещающей все необходимое, я жду, припарковав свой старенький Ford Galaxy неподалеку от подъезда Оксаны.

В четырнадцать часов пятнадцать минут я замечаю ее невысокую стройную фигурку в бежевом кашемировом пальтишке, направляющуюся по тротуару к своему дому.

Она явно в хорошем настроении, так как плывет, весело стуча каблучками по асфальту и игриво покачивая бедрами. Я знаю, что это ее настроение предвкушения. Ощущение сказки, ожидание чего-то приятного.

В обычном своем часто депрессивном состоянии она двигается четко и ровно походкой робота, уставившись в одну точку.

Скользнув мимо моего минивэна, Оксана исчезла в подъезде, не обратив на меня абсолютно никакого внимания.

Ну что же… Она была одна. Было время действовать.

Я жду еще около пяти минут, беру спортивную сумку, перекидываю ее через плечо, поднимаю с заднего сиденья корзину с цветами, закрываю автомобиль и иду уверенной походкой к подъезду.

Поднявшись на соответствующий этаж, я поглубже натягиваю красную бейсболку с какой-то надписью и закрываюсь корзиной цветов от дверного глазка.

Звонок динь-донкает.

– Кто там? – спрашивает Оксана.

– Доставка цветов, – отвечаю я. – Мы с вами общались по телефону.

Дура тупая, разве в дверной глазок не видно цветы?

За дверью завозились с замком, петля скрипнула, дверь открылась, и Оксане в лицо уперлась корзина с цветами, над которой мелькала красная бейсболка.

– Куда можно поставить корзинку? – спросила красная бейсболка. – Мне еще нужна ваша подпись о факте доставки.

– Да, конечно, – сказала Оксана, увидев огромную и тяжелую для такой хрупкой девушки корзину. – Проходите. Вот сюда.

Красная бейсболка замелькала над цветами и вошла в коридор. Входная дверь закрылась.

– Держите, – корзина придвинулась ближе к Оксане, и та обхватила ее руками.

В тот же момент у ее шеи сухо затрещал электрошокер, корзина мягко перекочевала обратно в мои руки, чтобы не рассыпались цветы, а тело Оксаны тихо упало на пол.

Поставив цветы на калошницу в коридоре, я расстегиваю сумку, достаю оттуда армированную липкую ленту (спасибо американским фильмам), марлевый кляп, моток веревки, бутылку шампанского и коробку конфет.

В бахилах и перчатках я иду на кухню, разливаю по бокалам шампанское, вылив часть в раковину, открываю коробку конфет и съедаю парочку. Все веселее. Шоколад – прекрасное средство от стресса и депрессии.

Потом я возвращаюсь в коридор, засовываю кляп в рот Оксане, креплю его скотчем, несколько раз обмотав вокруг головы, а потом связываю ей руки и ноги.

Далее нужно было приступать к операции «вынос тела».

Спустившись вниз к машине, я надеваю серую кепку и куртку, в которых месяц назад мне пришлось красить стены у себя в гараже, так как кровь уже не отмывалась. Вытащив из грузового отсека рулон линолеума, я взваливаю его на плечо и не торопясь возвращаюсь в квартиру Оксаны.

Выгляжу я просто великолепно – обычный невзрачный помятый и закапанный краской работяга, который делает кому-то ремонт. Увидев такого, вы даже не запомните его одежду, не то что пол, лицо или особые приметы.

Я старательно скручиваю Оксану в рулон линолеума, затыкаю торцевые концы тканью, неплотно, чтобы был доступ воздуха, тщательно связываю на концах и посередине, с трудом взваливаю на плечо, захлопываю дверь ее квартиры и несу «строительный мусор» вниз по лестнице.

Несколько минут, и ролл из линолеума и Оксаны лежит у меня в Galaxy, аккуратно прикрытый тряпьем, а я уже завожу свой минивэн.

Эдуард снова принял душ и почистил свой синий тренировочный костюм.

Лед, который он приложил к челюсти, не дал гематоме сильно расползтись, и если не присматриваться, то заметить последствия удара в челюсть было практически невозможно.

То, что это был удар, Эдуард уже не сомневался. Он отчетливо помнил здоровенного лысого парня криминального вида, его короткий хук в челюсть, асфальт перед глазами, черные военные ботинки, пинающие Эдуарда по ребрам.

Рядом со здоровяком был невысокий бледный молодой человек явно не богатырского сложения. Эдуарду больше всего запомнились его большие темные глаза и сломанный нос. Этот-то молодой человек и остановил громилу от еще более серьезных увечий, которые тот мог нанести Эдуарду.

Непонятным в данной ситуации было одно. Если у Эдуарда ничего не отняли, то это не ограбление, а если это не ограбление, то зачем было затевать всю эту возню.

Пьяные хулиганы? Возможно.

Эдуард сел перед огромным телевизором в неудобное белое кожаное кресло в центре комнаты и задумался.

Свои выходные он проводил абсолютно не так, как все остальные менеджеры среднего звена, у которых не было ни жен, ни детей.

Он не напивался в пятницу вечером в клубе, пытаясь подцепить девушку, желавшую там же найти себе решение всех своих финансовых проблем. Он не похмелялся в субботу, не отсыпался до обеда, не пролеживал на диване, просматривая очередной сезон очередного сериала.

Суббота у Эдуарда была днем спорта и еженедельной генеральной уборки.

Воскресенье – закупка продуктов и готовка.

Вечера отводились книгам или фильмам, которые заранее подготавливались. Читались аннотации, критика профессионалов и отзывы любителей, и только после этого фильм или книга ставились в список к просмотру или чтению.

Однако эта суббота сразу пошла не по плану. Со спортом как-то не срослось. После утреннего инцидента сильно болела челюсть и ребра, поэтому идти в спортивный зал было сродни мазохизму, а заняться уборкой не дал раздавшийся тут же телефонный звонок.

Эдуард встал с белого кресла, подошел к стеклянному столику, поднял свой смартфон и скользнул пальцем по экрану.

– Здравствуйте, Эдуард…

Это был Антон Николаевич – доктор, наблюдающий его брата Диму.

Дима… Он так до конца и не оправился от того ужасного случая в детстве. Его периодически укладывали на несколько недель в больницу с приступами обострения.

Случалось это не чаще двух раз в год, но с завидной периодичностью. Причем все это происходило внезапно.

Сегодня только они с Димкой встречались, разговаривали, обсуждали ремонт в квартире Эдуарда, в котором Дмитрий обещал помочь. А завтра брат бормотал в трубку страшные бессмысленные фразы, перемежаемые громким рыданием и странными упреками.

Бывали случаи, что Дмитрий, наоборот, долгое время вообще не выходил на связь.

Часто он запирался в квартире, отказываясь от пищи и погружаясь в какое-то отрешенное состояние. В такие моменты вытащить его оттуда мог только Антон Николаевич – его лечащий врач. Довольно молодой, но, несомненно, опытный и квалифицированный специалист.

Ему удавалось вытащить Диму как из квартиры, так и из глубокой депрессии и отрешенности.

Вот ровно месяц назад был как раз такой случай. Дмитрия с искусанными в кровь руками и заплаканным лицом на глазах привыкших уже ко всему соседей вывели из квартиры.

Антон Николаевич что-то рассказывал Диме мягким успокаивающим голосом, держа под руку и спускаясь вниз по лестнице к машине. Дима слушал и, казалось, кивал головой.

Следующие два месяца Дима провел в клинике. Его выписали буквально неделю назад.

– Эдуард, здравствуйте, – послышался голос Антона Николаевича. Голос был взволнованным.

– Здравствуйте, Антон Николаевич, – ответил Эдуард. – Что-нибудь случилось?

– Хотелось бы мне ответить, что ничего не случилось, – послышалось в трубке, – но, к сожалению…

– Что-то с Димой?

– Эдуард, – сказал Антон Николаевич, – я понимаю, что эта фраза звучит нелепо, но я советовал бы вам присесть.

Дмитрий опустился в белое кресло, и мир вокруг завертелся волчком, осью которого был сам Эдуард. Мысли поплыли, в висках застучало, снова разболелись челюсть и ребра.

– Не буду тянуть, – произнес голос в трубке. – Мне кажется, что лучше узнать это сразу. Дима… Дима покончил с собой.

Эдуард некоторое время молча сидел в кресле.

– Алло! – забеспокоился Антон Николаевич. – Алло! Эдуард! Вы здесь?

– Что? – переспросил Эдуард, надеясь, что в этот раз ответ будет другим.

– Дима покончил с собой, – повторил голос в трубке.

– Вы уверены? – Сил осознать эту информацию не было. Была только надежда, что кто-то что-то перепутал.

– К сожалению, ошибки быть не может.

– Как? – спросил Эдуард. – Что он…

– Передозировка, – поспешил ответить доктор.

– Передозировка? – удивился Эдуард. – Передозировка чего? Чем вы его напичкали?

– Эдуард, – твердо произнес голос в трубке, – это не препарат. Это какой-то наркотик. Пока еще не определили, какой именно. Мы такого выписать не могли. Он сам его где-то достал, вне клиники.

– Извините, – пробормотал Эдуард. – Я просто не знаю, что…

– Понимаю, – сказал Антон Николаевич. – Я прекрасно понимаю ваше состояние, но, к сожалению, буду вынужден просить вас присутствовать на процедуре опознания.

– А почему именно вы? – спросил Эдуард. – Почему позвонили вы? Разве мне не должны звонить из полиции? Откуда вы узнали?

– Такие люди, как Дмитрий, состоят… – доктор слегка задумался, – стоят на особом учете. И при возникновении определенных инцидентов информация от правоохранительных органов поступает в первую очередь к нам.

Узнав о том, что случилось, я сам вызвался сообщить вам о произошедшем. Не думаю, что оформивший десятки случаев передозировки следователь, работающий с различными наркоманами, был бы более тактичен. А я все-таки наблюдал Дмитрия более пяти лет. Я очень хорошо знаю вас, хорошо к вам отношусь. Не хотелось бы оставлять вас в такой момент без поддержки.

– Извините меня еще раз, – сказал Эдуард. – Когда я должен…

– Лучше сделать это завтра, – ответили в трубке.

– Как и в какое время?

– Вы можете заехать к нам в клинику, а оттуда мы направимся вместе, – ответил Антон Николаевич. – Часам к двум вам будет удобно? Отсюда до м-м-м… отсюда это займет пять минут пешком.

– Да, – ответил Эдуард. – Хорошо. Большое спасибо.

– Буду вас ждать, – ответили в трубке. – До свидания.

– До свидания, – проговорил Эдуард и просто опустил руку с телефоном на подлокотник кресла. Телефон еще несколько минут истошно захлебывался короткими гудками, но потом заткнулся и погас.

Илья с самого утра принялся за статью. На этот раз он делал обзор рынка люксовых смартфонов от дизайнерских ателье.

Все эти кнопки из чистого золота, кожа крокодила, карельская береза, бивни мамонта, драгоценные камни и тонны пафоса… За ними по сути не стояло ничего, кроме громких названий и желания поставить себя выше «черни».

Как называется это в пирамиде Маслоу? Уважение, статус и прочая ерунда.

Все двигалось просто отлично. Цинизм бил через край, известные марки тонули в море точных расчетов и выкладок, по которым значилось, что покупатели переплачивают в три и четыре раза просто за сотрясание воздуха. Едкие замечания и острые шутки вколачивались в текст, как гвозди в гроб нечистых на руку дельцов, обдирающих несчастных понторезов.

К вечеру статья была бы полностью готова, если бы не сигарета. Обычная сигарета, которую Илья решил выкурить перед тем, как дописать финальный абзац.

Курить в квартире Илья не любил, потому что полупустую квартиру-студию на двадцать втором этаже табачный запах превращал в мерзкую двушку спального района из его детства.

А на лестничной клетке курили. Об этом говорила пустая банка из-под кофе, полная окурков. Там курил и Илья. Редко, но все же курил.

Все меняется. Не меняются только люди.

Спустившись на второй этаж, на лестничной площадке у почтовых ящиков Илья чиркнул зажигалкой и закурил.

Нет! Все-таки что-то меняется. В подъезде из его детства пол был в шелухе от семечек и окурков, стены расписаны именами проживающих и информацией о том, кто из них лох, кто «пидр», а кто шлюха. Почтовые же ящики были…

Илья поднял глаза на стройный ряд металлических блестящих ящиков для почты и вдруг увидел, что из ящика с номером его квартиры что-то торчит.

Сначала Илья думал, что это обычный рекламный мусор. Его с удовольствием можно было просмотреть, чтобы отвлечься от мыслей о статье.

Может быть, рядом открылась очередная пиццерия или сушильня, там, где выдающие себя за японцев буряты стряпают роллы из несвежей рыбы и комкующегося риса. Или какая-нибудь эконом-парикмахерская предлагает стрижки от 300 рублей. Ну или, наконец, это могут быть просто счета за коммуналку.

Илья откинул крышку ящика и взял толстый белый конверт без опознавательных знаков.

Ни адреса, ни имени – ничего на нем указано не было. А это значит, что конверт положили в ящик не почтовые службы. Либо это был курьер, либо кто-то озаботился лично.

Илья аккуратно вскрыл конверт и обнаружил там пачку фотографий.

Взглянув на первую из них, он тут же закрыл конверт, затушил сигарету, быстро поднялся к себе на площадку, вошел в квартиру и захлопнул за собой дверь. Руки у него слегка дрожали.

Илья сел за стол, снова открыл конверт и достал оттуда стопку фотографий. Это были довольно профессиональные фото, сделанные достойным фотоаппаратом, распечатанные на хорошем принтере на дорогой фотобумаге.

На первом фото была запечатлена девушка, насколько можно было судить по одежде: серая юбка, бежевая блузка с небольшими пятнами чего-то темного.

Сначала Илья подумал, что она лежит на полу, потому что за ее спиной просматривался типичный паркетный рисунок. Но потом стало ясно, что это просто линолеум. Обычный дешевый линолеум, выстланный на полу и на стене за спиной девушки. Поэтому создавалось впечатление, что она лежит на полу.

Сама же девушка была крепко привязана к стулу. Лица ее нельзя было разглядеть, так как на голове у нее был плотно намотан пластиковый полупрозрачный пакет из «Ашана».

Это, в общем, был какой-то сюр и полный бред.

Но вот на груди девушки! Поверх блузки! Была наброшена подвеска на цепочке, которая моментально всплыла в памяти Ильи, заставив его сердце замереть на долю секунды.

Это было быстро, отчетливо и внезапно пугающе, как молния на безоблачном ночном небе в тихий вечер.

Это была подвеска в виде желтого карандаша с желтым полупрозрачным камнем в виде стирательной резинки.

Это была та подвеска, которую ему оставила, сбежав, так сказать, «из-под венца», та чокнутая девушка в баре. Подвеска, которую он все же где-то потерял в тот роковой вечер и которую так и не смог у себя найти на следующее утро.

Илья взглянул на вторую фотографию. На ней была все та же девушка, все в том же положении, только темных пятен на бежевой блузке было меньше. Ее голова была поднята, а пакет не так плотно облеплял лицо.

На следующем изображении Илья с каким-то облегчением увидел, что пакет с головы девушки был снят. На фото была не та чокнутая из бара. На фото была миниатюрная блондинка с очень симпатичным, на первый взгляд, детским лицом и большими карими глазами.

Нижняя губа ее ближе к уголку рта была рассечена ударом чего-то твердого, хотя скорее всего, просто чьим-то кулаком о свой собственный зуб. Таких травм Илья повидал немало. Если бы тут применяли биту, или дубинку, или кастет, то повреждения были бы намного массивнее.

Рана кровила, и темная жидкость на блузке была не чем иным, как кровью, стекающей по подбородку и капающей на светлую одежду, оставляя на ней бурые следы.

Щеки девушки были мокрые от слез.

Далее какое-то странное чувство заставило Илью просмотреть до конца все фотографии, воспроизводящие этот извращенный акт физического насилия, применяемого к девушке.

Ни на одной фотографии не было ничего эротического, как он ожидал вначале. Девушка все так же была одета и привязана к стулу. Только с каждой новой фотографией у нее добавлялось красных пятен на лице – следов побоев и кровоподтеков, которые постепенно начинали опухать от фото к фото, становясь лиловыми.

Илья не мог даже предположить, что это за фотографии и кто их мог прислать. Возможно, это какая-то дурацкая постановочная сессия. Чья-то злая шутка. Чей-то жестокий розыгрыш. А может быть… Да черт знает, что может быть…

Последней в ладонь Ильи из конверта выпала та самая подвеска в форме карандаша, заляпанная засохшим бурым веществом. По логике – кровью.

Илья отложил конверт вместе с фотографиями в сторону и внимательно взглянул на подвеску. Да! Это была та самая безделушка, которая ему досталось от… как же ее… Василисы. Да! Точно! Василисы! Это была та самая подвеска.

Металлическая цепочка была по-прежнему порвана, но теперь связана узелком, словно две части разорвавшейся веревочки. Подвеска, бесспорно, была Василисина, но на фото была определенно не Василиса.

А может быть, это какой-то новый хитрый способ шантажа?

Раньше несовершеннолетние шлюшки укладывались в постель с какими-нибудь мужиками, а потом требовали от них денег, показывая свой паспорт и заявляя о том, что их изнасиловали. И теперь Илье будет звонить какой-нибудь хриплый голос, говорить, что он знает, что это именно Илья лишил чести какое-то невинное создание, и требовать деньги, угрожая отправить фотографии «куда надо».

Но тогда зачем эти люди вернули Илье подвеску с его отпечатками пальцев? Логичнее было бы держать ее у себя.

А может, это все же не та самая подвеска, а та самая находится у шантажистов? Да хотя и без подвески он оставил на этой Василисе достаточно и отпечатков, и других органических следов.

Боже! Да уж, прав был Володька! Не стоило связываться со всякими фриками. Никогда не поймешь, что у них на уме.

С другой стороны, если никакой записки в конверте нет, никаких объяснений тоже не следует, то сейчас самым разумным выходом будет просто ждать. Рано или поздно человек, который оставил конверт в почтовом ящике Ильи, выйдет на связь. Тогда-то Илья и узнает, что это были за фотографии, что за подвеска и какую роль во всем этом играет Василиса.

Илья тщательно упаковал все фотографии обратно в конверт, положил в него подвеску, сам конверт бросил в ящик стола, запер ящик на ключ и открыл ноутбук со статьей.

Последний абзац ему удалось завершить только далеко за полдень.

Эдуард вышел на улицу в районе обеда.

Было жарко, как только может быть жарко в июльский полдень. Если бы не та ситуация, которая заставила его так кардинально изменить планы на сегодня, то можно было бы сказать, что это замечательный день.

Жаркое солнце, голубое небо, бодрящий ветерок, дети играют во дворе, мимо проходят красивые девушки – все это Эдуард, конечно же, отметил бы, если бы не…

Эдуард нажал на пульт автомобильной сигнализации. Его Hyundai Solaris пискнул и моргнул фарами.

Ехать до клиники, где работал Антон Николаевич, было около часа. Если без пробок, то порядка сорока пяти минут. Навигатор Эдуард почему-то именно сейчас включать не стал. Скорее всего, потому что он не хотел знать точно, во сколько может появиться у дверей клиники. Он не хотел об этом думать. Пытался представить, что просто едет куда-то по своим будничным делам.

Дорога от дома до клиники пролетела словно в забытьи, и Эдуард вновь включился в реальный мир, когда его Hyundai Solaris снова пискнул и моргнул фарами, но теперь уже чтобы показать, что он встал в режим охраны.

Здание клиники было невысокое по сравнению с окружающими его многоэтажными домами. Оно затаилось посреди жилого квартала, отгородившись от всего остального мира высоким забором из бетонных плит, аккуратно выкрашенных светло-зеленой краской как изнутри, так и снаружи.

Сами больничные корпуса были кирпичными, аккуратными и ухоженными. Эта клиника значительно отличалась от того места, где Эдуард и Дима провели безвылазно более года. Там все было иначе. Время тогда было другое, да и они сами тогда были другими.

Тяжесть гнетущих воспоминаний вознамерилась снова упасть на плечи Эдуарда, но он очень удачно споткнулся о ступеньку и чуть не растянулся на крыльце приемного отделения.

Сгруппировавшись и вовремя поймав равновесие, он все же удержался на ногах.

Потянув ручку двери на себя, Эдуард вошел в хорошо знакомое ему помещение. Он столько раз приходил сюда для разговора с Антоном Николаевичем. Он столько раз приходил сюда навестить Диму и столько раз забирал своего брата отсюда домой, чтобы потом снова вернуть его в лапы этого жадного до человеческих душ здания.

В большой комнате было светло и чисто. Это совсем не было похоже на то, как показывают психиатрические клиники в различного рода триллерах.

Там на входе у грязной заржавленной двери с маленьким окошечком сидит толстый санитар в засаленном халате, измазанном кровью. Там стены изуродованы выбоинами, а на полу царапины и вытертости, оставленные ногами и ногтями сопротивляющихся пациентов, силой утаскиваемых в темную утробу психбольницы.

Ничего подобного здесь не было. За аккуратной стойкой, как на ресепшене отеля, сидела молодая симпатичная медсестра в светло-розовой униформе, состоящей из шапочки и халатика чуть выше колен.

Она усердно стучала по клавиатуре компьютера, плечом поддерживая телефонную трубку у уха. Над ней висел ЖК-телевизор, по которому шел какой-то новостной канал. Огромное окно было заставлено всякого рода зеленью, на стене висело электронное табло с расписанием приема врачей. Все казалось Эдуарду мирным, светлым и успокаивающим, если бы…

Если бы не кафель на полу, идеально ровные светло-зеленые стены, вечный запах хлорки и каких-то лекарств, что присущ любому медицинскому учреждению.

У стен на удобных стульях, обтянутых искусственной скрипучей кожей, сидели посетители. Их было немного. Четыре-пять человек, и все они были абсолютно обычными людьми, которые никак не выделяются из общей массы. Все. Кроме одного посетителя.

С самого краю и как можно дальше ото всех сидела девушка. Ее волосы, выкрашенные в иссиня-черный цвет, были зачесаны на правую сторону так, словно она пыталась таким образом скрыть правый висок и вообще всю правую сторону лица. Глаза были подведены черным карандашом, но все равно выглядели припухшими, словно от больших порций жидкости, выпитой накануне.

На девушке красовались камуфляжного цвета шорты, черная футболка с названием неизвестной для Эдуарда музыкальной группы. Скорее всего, панк– или хеви-металл-группы, судя по агрессивному шрифту, крестам и черепам. Это, конечно же, не совсем подходящая одежда для посещения больницы.

На плече девушки был рюкзачок для фотоаппарата с надписью Cannon, а на шее висел сам фотоаппарат с довольно дорогим объективом, насколько Эдуард мог в этом разбираться.

Необычная посетительница клиники была совсем не похожа на девушек, что нравятся Эдуарду. Она была совершенно не в его вкусе, но где-то глубоко, в самом темном уголке его сознания, проснулось какое-то старое и совсем позабытое чувство, которое кольнуло в сердце Эдуарда тонкой ржавой булавкой, а потом спряталось вновь.

Девушка смерила Эдуарда быстрым взглядом и тут же потеряла к нему всякий интерес, видимо, не впечатлившись его классической белой рубашкой с коротким рукавом, серым галстуком, серыми отглаженными брюками, черными начищенными остроносыми туфлями и коричневым кожаным портфелем, который висел на плече на длинном ремне.

Медсестра в розовом халатике вдруг перестала стучать по клавишам, положила трубку телефона, громко произнесла «Эдуард Владимирович» и стала ждать реакции на свою фразу, пристально рассматривая посетителей.

– Это я, – сказал Эдуард, снимая портфель с плеча и перехватывая его за ручку.

– Антон Николаевич ждет вас, – произнесла медсестра, приподнимаясь из-за своего столика.

Вот она-то, в отличие от девушки с фотоаппаратом, была очень симпатичная, а ее розовая форма делала ее еще более притягательной. Эдуард быстро и жадно пробежался глазами по розовому халатику вверх и вниз несколько раз. И все-таки эта девушка с фотоаппаратом…

– Идемте, я вас провожу, – медсестра направилась по коридору мимо ожидающих.

Чувствуя спиной недовольные взгляды других посетителей, Эдуард двинулся за медсестрой. И то ли действительно услышал, то ли ему показалось, что сзади раздалось несколько щелчков затвора фотоаппарата. Оборачиваться он не стал. Если кто-то хочет его фотографировать – пусть фотографирует. У него и без этого в голове творится черт знает что.

Через несколько минут Эдуард оказался у высокой белой двери с табличкой «Вересков Антон Николаевич». Медсестра постучалась и тут же приоткрыла дверь.

– Входите, – раздался знакомый Эдуарду голос.

В светлом, как это бывает только в больницах, кабинете за столом у окна сидел человек в белом халате.

На вид он был на пару лет младше Эдуарда. Высокий, стройный, сразу располагающий к себе человек. Да и как он мог быть не располагающим при такой-то профессии! Он просто должен был излучать покой и умиротворение.

При всем при этом каких-то особых, запоминающихся черт у Антона Николаевича не было. Аккуратная светлая рубашка, выглядывающая из-под халата, аккуратная прическа, гладко выбритое лицо.

– Здравствуйте, Эдуард, – произнес он. – Проходите, присаживайтесь.

Эдуард вошел в кабинет, а симпатичная медсестра, крутнувшись за его спиной, тут же исчезла.

– Здравствуйте, – ответил Эдуард. – Спасибо. Когда мы собираемся…

– Буквально сейчас, – перебил его Антон Николаевич, проведя кончиками пальцев по левой щеке. – Я по долгу своего положения обязан вам сообщить, так сказать, детали произошедшего. Вы не против?

– Хорошо, – Эдуард прикрыл глаза, словно в этот момент острая головная боль стиснула череп.

– Может быть, воды? – спросил доктор, пытаясь подняться с места.

– Нет, – ответил Эдуард. – Все хорошо. Насколько это может быть хорошо. Приступайте.

– Я позвонил Дмитрию три дня назад, – Антон Николаевич раскрыл толстую папку с Димкиным именем, лежащую на докторском столе. – Застать его я не смог. Многочисленные звонки на следующий день дали точно такой же результат – зеро. Тут мы уже серьезно забеспокоились…

– И вы не сообщили мне? – перебил Эдуард.

– Не успели, – тихо произнес Антон Николаевич. – Вечером того же дня нам сообщили, что Дмитрия Нестеренко нашли мертвым в своей квартире в собственной постели. Рядом с ним обнаружили пустой шприц и записку.

– Записку? – Эдуард уставился на доктора непонимающим взглядом.

– Записку, – ответил Антон Николаевич. – Все эм-м… люди, покончившие счеты с жизнью, в большинстве случаев оставляют записки. Думаю, чтобы хоть как-то объяснить свой непростой выбор, потому что добровольно уйти из жизни нелегко.

К тому же после их смерти у всех любящих и близких существует только одна мучительная и не дающая покоя мысль: «Как так могло случиться? Что мы сделали не так? Чем могли бы помочь? Почему не уберегли?»

Если человек оставил записку, то этим он либо хотел обвинить тех, кто его довел до самоубийства, либо таким образом желал, чтобы за него отомстили, либо просил, чтобы его близкие не считали себя виноватыми. По моему мнению, гораздо хуже, когда человек заканчивает свою жизнь так нелепо, бессмысленно и ужасно, не оставляя никаких намеков на причину своего ухода.

– Что было в записке Димы? – с замиранием сердца спросил Эдуард.

– В этом-то все и дело, – ответил Антон Николаевич, проведя кончиками пальцев теперь уже по правой щеке. – Это необычная записка. Там нет угроз этому жестокому и несправедливому миру, нет пожеланий для родных не винить себя. Там какой-то странный афоризм, который, как мы надеемся, вы сможете помочь разгадать.

– И что это за афоризм? – Эдуард снова немигающими глазами уставился на Антона Николаевича.

Доктор уткнулся в папку, что лежала у него на столе, перелистнул несколько страниц, выискивая нужное место, потом ткнул в середину папки пальцем.

– «Наслаждайся маленькими вещами, – прочитал он, – однажды ты оглянешься назад и поймешь, что они были огромными».

Эдуард некоторое время смотрел на Антона Николаевича, а тот в свою очередь оторвал глаза от папки и взглянул Эдуарду прямо в глаза.

– Вам это что-нибудь говорит? – спросил он.

– Не припомню ничего подобного, – ответил Эдуард. – А если честно, то вообще в первый раз это слышу.

– Постарайтесь вспомнить, – Антон Николаевич не сводил глаз с Эдуарда. – Это очень важно.

– Нет! – твердо ответил Эдуард. – Я уверен в том, что никогда в жизни ничего подобного не слышал.

– Я знаю автора этого афоризма, – сказал Антон Николаевич, по-прежнему глядя на Эдуарда. – Но понятия не имею, почему Дмитрий остановился именно на нем. Я думал, что, может быть, для вас этот афоризм значит что-нибудь особенное.

– Что за автор? – с нетерпением спросил Эдуард.

– Курт Воннегут, – ответил Антон Николаевич, – американский писатель-сатирик. В какой-то степени фантаст. Очень своеобразный фантаст, я хочу сказать. Конечно, со всеми его произведениями я не очень хорошо знаком, так как фантастику не слишком люблю, но две книги я осилил.

– И как это связано с Димой? – спросил Эдуард.

– Вот это мне как раз у вас и хотелось выяснить, – ответил Антон Николаевич. – Но насколько я теперь понимаю, никаких результатов данный след тоже не даст.

Доктор закрыл папку и взглянул на часы.

– Нужно отправляться, – сказал он. – Все остальные подробности вам расскажут на опознании.

Василиса в назначенное время сидела в приемной клиники, адрес которой ей сбросили на электронную почту. Там же объяснялось, что в определенное время к ней выйдет Вадим – санитар данной больнички и проведет Василисе краткую экскурсию по самым сумрачным помещениям.

Войдя в приемную, где на нее тут же стали пялиться как на самого настоящего психа, Василиса уселась в отдалении, достала фотоаппарат и принялась ждать.

Через несколько минут в приемную с улицы практически ввалился типичный представитель офисного планктона с легким налетом хипстерства, что выражалось в подбритых височках и каком-то старом, затертом на вид, но, скорее всего, дорогущем портфеле.

На вид ему было около тридцати, высокий, спортивного телосложения, темные волосы, карие глаза, нос с горбинкой, одет в отвратительнейшую пошлую белую рубашку с коротким рукавом, на шее серый шелковый корпоративный поводок, стрелки на брюках наведены так, что можно порезаться, а черные туфли чуть ли не ослепляют блеском.

Но все же что-то в нем было… Какой-то маленький винтик завертелся в забытом отсеке огромного механизма сознания девушки. Василиса не смогла определить, что именно вызывает у нее такую реакцию, поэтому, как когда-то однажды решила, предпочла избегать дополнительных непонятных ей волнений и просто отвела взгляд.

Сидящая за столиком медсестра что-то произнесла, человек ей что-то ответил, и они оба направились по коридору.

«Щелкни его».

Василиса подняла камеру, навела резкость и несколько раз нажала на кнопку спуска затвора. Раздалось несколько сухих щелчков. Человек и медсестра свернули за угол и исчезли.

В эту же секунду в конце коридора появился молодой человек, который, судя по голубой специальной блузе и голубым штанам, был сотрудником данного учреждения. Молодой человек был невысокого роста, чуть полноват и с пивным брюшком. Он не торопясь подошел к Василисе и внимательно посмотрел на нее.

– Здравствуйте, – произнес он, улыбнувшись. – Это вы к нам на фотосессию?

– А так сразу не понять? – спросила Василиса, приподнимая фотоаппарат одной рукой.

– Я просто уточнил, – пожал плечами молодой человек. – Я Вадим.

«Щелкни его».

– Василиса, – сказала девушка и, не опуская фотоаппарата, несколько раз нажала на кнопку спуска затвора.

– Польщен, – ответил на эту неожиданную выходку Вадим. – Разрешите мне вас проводить?

– Вельми понеже, – по привычке съязвила Василиса, делано поднимаясь со стула и протягивая молодому человеку руку.

Вадим сделал вид, что не заметил протянутой руки, развернулся и пошел по коридору. За ним последовала Василиса.

Плутая по полупустым коридорам, изредка делая несколько снимков, Василиса и Вадим обошли часть клиники. Какой-то материал здесь, конечно, был, но вот того единственного кадра, чтобы это был прямо тот кадр, на поиски которого не жалко было бы потратить целый день, не попадалось. Значит, он был где-то впереди. В видоискатель назойливо бросались длинные коридоры, пустые палаты, в которые потом можно было добавить безумные надписи на стенах. Чуть позже появилась пара снимков сумрачных подвальных помещений с мигающими лампами дневного света. В принципе – неплохо.

– А столовая? – вдруг спросила Василиса.

– В каком смысле? – не сообразил Вадим.

– Ну, у вас же есть какой-нибудь пищеблок, – ответила девушка. – Вы же кормите пациентов?

– Да ну, – махнул рукой Вадим. – Ничего необычного. Кафель, кастрюли, шланги, металлические стеллажи.

– Очистки, крысы, тараканы, – продолжила Василиса, – большие кухонные ножи, раскаленные варочные поверхности, какая-нибудь огромная Тамара Викторовна в засаленном сером переднике.

– Ну… – Вадим на некоторое время задумался, – вообще-то туда посетителей не пускают. Мало ли что. У каждого пациента своя диета. Кому-то сахар нельзя, кому-то острое, соль, мясо. У кого-то просто аллергия. Если чуть-чуть что-то перепутать…

Да к тому же это вопрос безопасности. У нас и простая зубочистка может много дел натворить. Плюс там иногда сами пациенты работают. Те, конечно, кому разрешается. Хотя сейчас, я думаю, там никого уже не будет до самого ужина.

– Ну так как… – Василиса попыталась сделать умоляющее лицо.

– Хорошо, – ответил молодой человек, – но за это и мне сделаете пару каких-нибудь криповых фоток.

Василиса кивнула, одной рукой подняла аппарат и, не целясь, сделала пару снимков в сторону Вадима.

Пищеблок не подвел. Там действительно удалось сделать несколько замечательных кадров. Даже Вадим сумел попозировать где-то в темном углу, изображая зловещую тень.

Внезапно, когда молодой человек был где-то вне зоны видимости, какой-то предмет слегка ударил в голову Василисе, отскочил и упал на пол у ее ног.

Это был небольшой скомканный клочок бумаги. Василиса быстро нагнулась, подняла и развернула бумажку.

«Пожалуйста, спрячьте это! – гласила записка на старом желтом тетрадном листе в клетку. – Прочитаете, когда выйдете отсюда».

Василиса обернулась – вокруг никого не было. Вадим у выхода из кухни ждал, когда девушка наконец закончит съемку. Он уже вдоволь наигрался в привидения и теперь тихонько и неподвижно стоял в стороне. Отчего действительно становилось жутковато.

– В принципе, все! – сказала Василиса, незаметно опуская записку в карман шорт. – Можно возвращаться.

– Как скажете, – ответил Вадим и направился по темным коридорам к выходу из больницы.

Когда девушка вышла за ворота клиники, она с нетерпением достала из кармана маленький скомканный желтоватый клочок бумаги.

«Пожалуйста, спрячьте это! – снова прочла Василиса. – Прочитаете, когда выйдете отсюда».

Это было написано крупными буквами, которые бросались в глаза. Дальше мелким, но разборчивым почерком шло следующее:

«Умоляю! Отправьте e-mail с темой «Тотальная распродажа – 90%» на почту rek@gmail.com. Это единственный способ моей связи с окружающим миром. Дело жизни и смерти.

Рэм Эрстман»

Василиса снова сунула бумажку в карман, набросила лямку от рюкзачка с фотоаппаратом на плечо и направилась к метро.

Илья целый день провел дома. Он практически каждый час спускался к почтовым ящикам, чтобы проверить содержимое, но в почте ничего не было.

Не было ни звонков с сообщениями о судьбе девушки на фотографиях, ни СМС, ни сообщений в социальных сетях. Ничего! Все было тихо.

Статья о кастомных смартфонах путем чудовищного напряжения силы воли была закончена и отредактирована, хотя целый день мысли все никак не хотели возвращаться к пафосным ателье, золотым кнопкам, бриллиантам и прочему хламу, абсолютно не нужному для хорошего гаджета.

Перед глазами постоянно всплывали образы девушки, привязанной к стулу.

Ее лицо. Ее плечи, ее поза.

Ей было ужасно страшно, а какой-то безумный садист раз за разом делал ей больно.

Так, по крайней мере, казалось Илье.

Подвеска…

При чем тут подвеска в форме карандаша? Как она попала в конверт с фотографиями? Может быть, это сумасшедшая игра какого-нибудь ненормального?

Но тогда почему этот псих молчит? Почему тянет? Чего ждет?

А случайно ли эта подвеска попала в руки к Илье? Может быть, ее оставили специально, чтобы разыграть весь этот фарс.

Потом неожиданная мысль прорезала тьму черного непонимания.

Тот спортсмен! Бегун, которому Владимир так ненавязчиво съездил по роже, а потом пересчитал ребра! Ведь Илья мог потерять подвеску именно в тот момент, когда спортсмен налетел на него. А потом Володька по своей тупой привычке… не разбираясь…

Вот уж ситуация… Мало ли в мире разнообразных психов? Ведь тот мудак мог подобрать подвеску, потом просто незаметно увязаться за Ильей и выяснить, где он живет, а потом…

А что потом? Зачем ему подкидывать странные фотографии? Зачем ему подкидывать подвеску? За что?

Илья сел на диван и откинулся на одну из цветастых подушек, что были живописно разбросаны по всей поверхности старенького уютного дивана.

Тихая беззвучная ярость стала медленно карабкаться справа из подреберья вверх к сердцу. В животе защемило, кулаки сжались, зубы стиснулись, в глазах потемнело.

Да кто это?! Да как?! Да что себе позволяет?! Где прячется эта безмозглая тварь, что смеет глумиться над Ильей? Никчемная безмозглая тварь!

В голове промелькнул образ отца. Образ матери, зажатой в угол на кухне.

Удар кулака! Глухой звук! Всхлип! Коля, не надо! Папа, не надо! Снова удар! Всхлип! Кровь! Папа, не трогай! И ты, змееныш, мать твою? Удар! Прыжок. Детские зубы впиваются в отцовскую руку. Кровь! Сильный удар! Коля, не тронь его!!! Удар! Боль! Темнота. Тишина! Покой… Пустота…

Илья вскочил с дивана, вырывая из-под себя цветную лоскутную диванную подушку. Бросок, и она, мягко ударившись о стену, скользнула к его ногам. Пинок, и подушка, сбив со стены старую фотографию улыбающейся семьи из трех человек, снова упала под ноги.

– Да отстань ты от меня!!! – закричал Илья, схватил подушку и впился в нее зубами.

По комнате полетели клочки синтетического наполнителя. Один зуб тоже не выдержал, его край откололся и, скользнув по рукаву, звонко щелкнул о паркет. Да и хер с ним. Нерв был убит еще давно. Самое главное – болеть не будет. Хотя это плохо. Лучше бы болел. Лучше бы болел так, что пришлось бы кататься по полу, чувствуя, как в мозгу через глаз проворачивают кривой ржавый штырь. Лучше что-то, чем ничто.

Илья еще раз обреченно изо всех сил ударил кулаком изорванный в клочки предмет интерьера. Потом пальцы разжались, и изуродованная лоскутная масса упала на пол.

Потом пришло облегчение. Потом пришло успокоение.

Илья упал на диван. В голове было пусто.

Все, до чего он додумался в этот день, так только до того факта, что все следы снова ведут в бар «Black Ocean», где Илья провел вчерашний вечер.

А значит, сегодня он снова будет там.

Это точно.

Иначе можно просто сойти с ума.

И вот около восьми часов вечера Илья спустился в бар по ступенькам, ведущим на цокольный этаж уже знакомого ему дома.

Там пока еще негромко играла музыка и было совсем немноголюдно. Над столиками горели желтые теплые лампы, на самих столах стояли приготовленные афишетки с уникальными предложениями, типа 1+1=3, наборы со столовыми приборами, салфетками и всякой всячиной.

Илья сел за столик в самом дальнем углу, откуда все же просматривался весь зал, и открыл меню.

Аппетита как такового не было. Желание хорошенько выпить тоже отсутствовало, поэтому, слегка подумав, Илья заказал у молоденькой официантки кружку пива и кольца кальмаров.

Официантка практически мгновенно принесла заказ и, улыбнувшись дежурной улыбкой, исчезла из поля зрения, оставив Илью наедине со своими мыслями.

И снова вязкая топь поглотила молодого человека, смачно хлюпнув над его головой черной тяжелой жижей отвратительнейшего дурного предчувствия.

Ничего. Ничего. Ничего. Никаких мыслей. Ничего.

– Привет, Илья! – вдруг раздалось сквозь смрадное болото. – Ты не с Владимиром случайно?

Илья взглянул на стоящего перед ним парня. Где-то он его видел… Где? А-а-а… Это тот старый знакомый Владимира. То ли Артур, то ли Антон, то ли Артем…

– Что? – Илья еще не до конца выплыл из болота.

– Володька здесь? – снова спросил молодой человек.

– Нет, – ответил Илья. – Его здесь некоторое время теперь точно не будет.

– Опять сцепился с кем-то? – спросил Артем или Антон… Пусть будет Артем…

– Угу, – хмыкнул Илья, внимательно всматриваясь в своего собеседника. – На улице налетели на какого-то спортсмена-марафонца. Он меня случайно сшиб, а Володя его не случайно.

– Да уж… – протянул Артур. – У него бывает крышеснос. Головной мозг вырубается, так он на спинном мозге действует. На рефлексах. Сначала сделает, а потом только подумает, зачем сделал. А ты что? Похмеляешься?

– Типа того, – ответил Илья.

– Ладно, – вдруг сказал Артем и добродушно улыбнулся. – Не буду напрягать. Вижу, что тебе не до разговоров. Володьке передавай привет. И сам не болей.

– Подожди, – вдруг одна безумная мысль мелькнула в голове у Ильи. – Слушай, а ты не знаешь тут девушку такую… Ну… В общем… Такую…

– С которой ты весь вечер кутил? – Артур снова добродушно улыбнулся. Было видно, что он очень приятный и дружелюбный человек.

– Да, – ответил Илья.

– К сожалению, – сказал Артем, – тут я не смогу многого рассказать. Видел эту мрачную личность несколько раз. В основном приходит одна. Пьет самую гнусную дрянь, мало с кем общается. Точнее… до тебя вообще ни с кем дольше двух минут не разговаривала. Всех, кто к ней подкатывал, отшивала на раз-два. Бежали как от чумы.

– Откуда такие наблюдения? – вдруг заинтересовался Илья.

– Здравствуйте! – Артем развел руки в стороны, показательно осматривая себя от пальцев левой до пальцев правой руки. – Я вообще-то барменом здесь подрабатываю, пока разрешают. Пару раз в неделю.

Tут только Илья заметил, что Артем одет в белую рубашку и специфическую жилетку, которую он вчера видел на бармене, что продавал ему спиртное для него, а потом бутылку отвратного дешевого виски для этой… Василисы. Да! Точно! Василисы!

Да и вообще, откуда у Владимира могут быть «старые знакомые», если они хоть как-то не связаны с алкоголем?

Бармен! Конечно! Бармен – друг Владимира! Бармен Антон! Или Артур?

– Прости, – Илья слегка смутился. – Что-то я после вчерашнего туплю.

– Бывает, – Антон широко улыбнулся, но потом стал намного серьезнее, постепенно переходя на шепот: – А на самом деле, я бы не связывался с этой девушкой. Странная она. Всех сторонится. И мне кажется, что она иногда сама с собой разговаривает. Я много, конечно, видел алкаш… м-м-м… посетителей, но чтоб вот так вот беспробудно…

Артем приподнял бровь, поджал губы и покачал головой, словно он лично не одобряет поведение странной девушки.

– Иногда прямо мурашки по коже, – продолжил он. – Кажется, вот сейчас встанет и с пустыми, как у зомби, глазами полоснет ножом по горлу за то, что ты просто мимо проходил. Или удавку какую-нибудь накинет, как только ты отвернешься.

Жуть. А то, что у нее или нож есть, или удавка, это я прямо даже и не сомневаюсь. Так что ты поаккуратнее. Вот тебе мой добрый совет.

– Хорошо, – Илья натянуто улыбнулся, а в голове все крутилась эта проклятая подвеска на цепочке и фотографии девушки. – Обязательно буду аккуратнее.

Эдуард возвращался с процедуры опознания с еще большим количеством разорванных и путающихся в голове мыслей. После всей той информации, что на него вылили, он никак не мог прийти в себя. Если собрать только важные факты, то получалось следующее.

Дима каким-то образом достал вещество с трудно выговариваемым названием, которое только заканчивалось на длинное «… N-альфа-диметил-фенил-этиламин». Это был какой-то синтетический наркотик.

Дальше Дима принял душ, надел костюм, повязал галстук, начистил и надел ботинки, написал предсмертную записку, а потом лег в кровать и ввел себе лошадиную дозу этого вещества в бедро.

Ну, душ и костюм – это Эдуард допускал. Но вот в ботинках залечь в постель? Очень не похоже на аккуратного Диму.

Да и почему он вколол препарат только после всех этих ритуальных приготовлений? Ну, может быть, боялся не успеть и предстать перед нашедшими его людьми в небезупречном виде. Но почему тогда укол был в бедро, а не в вену? Почему через одежду? Тут явно что-то было не так.

Первое место, куда отправился Эдуард после выхода из морга, была квартира Дмитрия.

Во-первых, все нужно было подготовить для похорон. Хотя об этом можно было беспокоиться в самом крайнем случае, так как Эдуард уже связался с одним из бюро ритуальных услуг и перепоручил все хлопоты соответствующему человеку. Похоронный агент заверил Эдуарда, что все будет сделано по высшему классу, как и должно быть у достойных людей, и что Эдуард может больше ни о чем не беспокоиться. Поэтому Эдуард и не беспокоился.

Во-вторых, какое-то странное чувство неприятия ситуации гнало Эдуарда на «то место, где Дима…», чтобы лично убедиться в изложенных следователем полиции и Антоном Николаевичем фактах. Чтобы прочувствовать ту обстановку, чтобы своими глазами все увидеть, потрогать, вдохнуть, и, может быть, тогда… Может быть, тогда он поверит, что Димы больше нет в этом мире, может быть, он действительно согласится с тем, что его родной брат по своей воле решил уйти из жизни.

Квартира Дмитрия располагалась все в том же районе города, где они когда-то жили с отцом. Только теперь это была уже далеко не окраина. Здесь выросли мощные многоэтажные дома, которые, подобно хищным огромным рыбам, царствовали в толщах человеческого бытия, то пожирая людей по вечерам, то выплескивая их из своего чрева ранним утром. А вместе с этими гигантами появились и рыбы-прилипалы магазинчиков, и придонные падальщики пивнушек и наливаек, и коралловые островки школ и детских садов, связанные воедино улицами, дорогами, дорожками и тропинками.

Лифт дернулся и поехал вверх на шестнадцатый этаж, медленно поскрипывая железными внутренностями. Эдуард вдумчиво рассматривал круглые и блестящие кнопки с маленьким горящим диодом в центре. Ровные круглые ряды одинаковых кнопок. А когда-то они были квадратные и не светились. Когда-то лифты были исписаны всякой непотребщиной, и в них стоял устойчивый запах мочи. Казалось, это было сотни лет назад, когда еще не было огромных многоэтажек, а в центре этого района был большой котлован недостроенного дома, в котором они нашли Юлю. Нет! Стоп! Хватит!

Двери лифта медленно расползлись, как занавес в театре, являя своему единственному зрителю желтую стену с цифрой 16 на ней.

Эдуард шагнул вперед, достал из кармана ключи, несколько минут постоял в нерешительности на лестничной площадке, а потом направился к двери квартиры.

Он вошел внутрь быстро, словно в холодную воду. Одним мощным рывком. Одним движением. Чтобы не заходилось сердце от каждого погруженного сантиметра. Чтобы не тянуть. Несколько секунд жуткого холода, и все будет кончено. Пусть от этого раз и навсегда может остановиться сердце, но по капле вытягивать ледяную сосущую тревогу из своего тела он больше не мог.

Пол в коридоре был испачкан следами десятков посторонних ботинок, кроссовок, женских туфель на высоком каблуке и прочей обуви. Следы вели на кухню, в спальню, в гостиную, в общем, практически весь пол был истоптан.

Эдуарду стало жутко неуютно, как будто он стоит полностью голым на огромной многолюдной площади. Он осмотрелся, достал телефон и набрал номер уже знакомой ему клининговой компании, услугами которой пользовался минимум раз в месяц, производя генеральную уборку своей квартиры.

В ожидании сотрудников компании Эдуард сварил себе кофе, найдя все необходимое для этого в отдельном маленьком шкафчике.

Дмитрий любил кофе, хотя врачи это ему запрещали, поэтому Дмитрий пил его очень мало, но с особой фанатичной страстью. Искал нужные зерна, молол их сам в ручной кофемолке, варил определенным образом в турке, на собранной им конструкции, включавшей емкость с мелким песком и газовую плиту.

Эдуард же просто залил размолотые зерна кипятком во френч-прессе, подождал несколько минут, отфильтровал гущу плавным нажатием на ручку пресса и выплеснул коричневую жидкость в большую кружку с изображением какого-то красного цветка, подходящую более для употребления молока семилетним ребенком.

Постояв некоторое время в спальне у плохо заправленной кровати с кружкой кофе в руках, Эдуард вышел на балкон, точнее, на застекленную и утепленную лоджию, которую Дима в шутку называл третьей комнатой своей двушки.

Солнце уже клонилось к закату, но стояло еще довольно высоко. Постепенно наступало то ощущение, которое всегда бывало у Эдуарда в момент, когда солнце еще светило, но ты уже понимал, что оно это делает из последних сил. Лучи скоро окрасят все вокруг легким привкусом мандаринового цвета и из горячих превратятся в вяло-кисельные, оставляя на коже то ли прохладу, то ли тепло.

Где-то у кровати вдруг раздался звук. Очень знакомый звук, который почему-то вызвал у Эдуарда необъяснимое чувство беспокойства.

Почему именно беспокойства?

Что же это может…

Такое чувство, когда вот-вот случится что-то очень неприятное. Это было какое-то чувство… чувство беспомощности.

Точно! Так же пищит разряжающийся смартфон!

Эдуард вошел в комнату и осмотрелся. На прикроватной тумбочке лежала последняя топовая модель Samsung, которую Эдуард около месяца назад подарил Диме.

Телефон еще раз жалобно пискнул.

Странно, что его в этом общем хаосе процесса осмотра места происшествия не прикарманил какой-нибудь медицинский работник или полицейский специалист. Могли бы просто взять «в качестве улики» или «для выяснения» каких-нибудь обстоятельств или как там это называется.

Внезапная мысль пронеслась в голове Эдуарда, в своем скором полете обзывая себя саму последней растяпой и идиоткой за то, что явилась так поздно.

Эдуард быстро подошел к тумбочке, взял телефон в руки и несколькими пассами пальцев открыл журнал звонков.

Нет! Никто не звонил Диме и незадолго до, и долго после рокового момента.

За сутки до этого ужасного события несколько раз звонил Антон Николаевич – его лечащий врач, потом незнакомый номер, потом оператор с короткого номера, скорее всего, чтобы раскрутить на большие деньги под видом более дешевого тарифа.

В СМС тоже было пусто – списание с расчетного счета в пользу уплаты мобильного банка, несколько сообщений спама, несколько раз была проведена оплата картой в местном продуктовом магазине.

Стоп! Оплата была буквально за два часа до констатируемого времени смерти Димы. За два часа до он закупился в местном продуктовом более чем на пятнадцать тысяч рублей!

Что-то очень много продуктов для человека, который собирается покончить с жизнью. Может, это дорогой алкоголь? Жаль, что СМС не отражает список продуктов.

Эдуард зашел на кухню и открыл дверь холодильника. Действительно! Полки выглядели так, словно в этой квартире ждали гостей. Закуски, нарезки, деликатесы, немного хорошего алкоголя.

Это должна была быть не пьянка, а небольшой фуршет на трех-четырех человек, который по каким-то причинам не состоялся. Эдуард закрыл холодильник и снова уткнулся в телефон.

Так! Больше СМС не было. На этом все! Дальше WhatsApp и другие мессенджеры.

Эдуард коснулся указательным пальцем зеленого значка с телефонной трубкой и застыл в оцепенении. Из небольшого количества чатов на первом месте был только один. Чат с кем-то, кто был записан как Даниель Гевиссен.

Переписка была совершенно небольшой, но в ней было самое главное – было время, когда отсылались и принимались сообщения.

Буквально за час до самоубийства Димы некто по имени Даниель Гевиссен написал ему:

«Привет! Ты готов?»

«Да», – ответил Дмитрий.

«Тогда я выезжаю», – написал Даниель Гевиссен еще через десять минут.

«Буду тебя ждать, – коротко ответил брат. – Я полностью готов».

Мысли маленькими шестернями, гаечками, болтиками, переходниками, винтиками и другими соединительными элементами завертелись в голове Эдуарда.

Кто-то приходил к Дмитрию перед самым его предполагаемым самоубийством. Ради этого кого-то брат хорошо затарил холодильник и даже, возможно, из-за этого он надел свой лучший костюм, повязал галстук и прочее.

Не мог человек мирно отобедать с кем-то, а потом так же спокойно покончить с собой. Просто не мог!

Телефон снова раздосадованно пиликнул, сообщая о том, что заряда у него ровно два процента. Эдуард посмотрел на красный мерцающий значок батареи, потом его взгляд скользнул ниже, и он увидел, что Даниель Гевиссен был в сети буквально три минуты назад. Действуя по наитию, он дотронулся до поля ввода текста.

«Привет! – написал Эдуард. – Очень нужна твоя помощь».

Индикатор показал, что сообщение прочитано.

«Нам нужно поговорить», – снова написал Эдуард.

Сообщение было прочитано.

Наступила длительная пауза. Просто невыносимая тишина, как показалось Эдуарду, хотя за окном все так же весело и повседневно шумел жилой квартал. Он издавал такой приятный многоголосый белый шум, который только ночью чуть-чуть стихал, чтобы утром зазвучать вновь. Секунда. Еще секунда. Еще секунда. Еще секунда.

«Не хочу иметь с тобой никаких дел, – вдруг появилось на экране. – Для меня ты умер».

«Вы ошибаетесь, – написал Эдуард. – Это Эдуард – брат Дмитрия».

«Я в курсе, – пришло в ответ. – Поэтому я и говорю, что для меня ты умер».

«Мне нужно знать, что произошло с Димой», – пальцы быстро пронеслись по кнопкам на экране.

«Это не твое дело», – ответил Даниель Гевиссен.

«Мое!! – ответил Эдуард. – Я обращусь в полицию. У меня есть твой номер».

«Ты думаешь, в контакте записано мое настоящее имя?» – пришло сообщение с хохочущим эмодзи.

«Ты думаешь, что сам номер зарегистрирован на мое имя?» – пришло второе с двумя такими же эмодзи.

«Ты думаешь, я общаюсь с тобой из собственного дома, где меня легко можно отследить по геолокации?» – пришло третье. Без всего.

«Обращайся в полицию, – еще одно сообщение всплыло на экране. – И больше этот номер отвечать не будет. Никогда. И ты никогда не узнаешь о том, что произошло на самом деле».

«Пока. Мне сейчас некогда», – появилось следом.

В следующие полчаса Эдуард отправил еще около десятка сообщений на номер Даниеля Гевиссена, пытаясь вызвать своего собеседника на разговор, но одинокая галочка в правом нижнем углу показывала, что его послания даже не доходили.

Оксана была мне больше не нужна. Она исполнила свою роль, и теперь предстояла пора финальной сцены, полной сюрпризов и неожиданностей. Скоро она очнется, крепко привязанная к стулу, который в свою очередь мастерски прикручен к полу.

Себя не похвалишь – никто тебя не похвалит.

Ноги Оксаны опущены в алюминиевый тазик с водой, на ручках которого закреплены крокодильчики небольшого трансформатора, подключенного к сети. Нажимаешь на кнопку – Оксану бьет током. Можно увеличить или уменьшить силу удара, контролируя ее специальной ручкой.

На мне военная спецовка «Горка-3» и балаклава.

Я сижу напротив Оксаны на таком же, как и у нее, стуле, только метрах в пяти от нее, и заканчиваю читать «Американского психопата» Брета Эллиса.

Рядом стоит трансформатор.

Книга мне абсолютно не нравится. Скорее всего, чтобы ее понять, мне нужно было вращаться в той среде, чтобы понимать так называемый черный юмор и сатиру автора. А без питательной среды… Опять же, среда…

Большинство психопатов в большинстве книг, которые мне попадались, оправдываются средой, как будто то, что они сделали, – это не их вина.

Родители их бросили, социум сломал, насилие добило, и вот они похищают девочек, чтобы срезать с них кожу и сшить себе женское тело. При этом они считают себя жертвами.

А я вот не жертва. У меня было отличное детство, и более любящих родителей никто не смог бы найти. Мне отлично давалась учеба, а суровые законы улиц обходили меня стороной. Возможно, наша семья была небогата, но мама и папа делали все, чтобы никто не чувствовал никаких лишений. В общем, среда – это бред.

Но я все же дочитаю «Американского психопата», что называется, для галочки. Календарик с котятами, который я использую как закладку, лежит у меня на колене.

Оксана открыла глаза и с ужасом уставилась на меня. Она знает, что от меня ничего хорошего ждать не приходится.

В первый раз мне пришлось ее медленно и методично избивать, в основном для фотографий, которые мне были просто необходимы.

Второй раз она пыталась звать на помощь и, как могла, громко шумела, поэтому пришлось слегка придушить ее пластиковым пакетом. Но мне не удалось правильно рассчитать время, и Оксана чуть-чуть не скончалась. Я-то без кислорода могу протянуть намного больше, это факт. Себя не похвалишь…

В общем, во второй раз мне с трудом удалось вырвать ее из состояния, близкого к клинической смерти. Errare humanum est – человеку свойственно ошибаться.

И вот теперь она очнулась и снова увидела меня.

– Привет! – говорю я. – Как твое самочувствие?

– Пожалуйста, – снова начинает хныкать она, – отпустите меня. Я никому ничего не скажу. Что вы хотите?

– Ты знаешь, что такое совесть? – спрашиваю я, а голос мой из-под балаклавы звучит глухо, сдавленно и внушает только страх. Я хочу, чтобы он внушал страх.

– Что? – она делает вид, что не понимает, и снова затягивает ту же песню: – Отпустите, пожалуйста. Ну что вы хотите от меня?

– Совесть! – говорю я. – Ты знаешь, что такое совесть?

– Пожалуйста, я не хочу…

Не дослушав, я нажимаю на кнопку трансформатора. Оксану выгибает в спазмах и некоторое время трясет. Я отпускаю кнопку, и ее тело, обмякнув, расползается по стулу, как будто она устраивается поудобнее для просмотра фильма приятным вечером под бутылочку вина.

Оксана в сознании, хоть и не понимает, что только что произошло. Это значит, сила удара рассчитана верно.

– Я тебя спрашиваю, – медленно и глухо произношу я, – ты знаешь, что такое совесть?

– Ког… ког… – неуверенно заикается девушка, – когда тебе стыдно за какие-то поступки?

– Близко, – говорю я. – Но ты описала стыд – это эмоция, которая возникает у человека, когда он осознает несоответствие своих поступков или своего поведения ценностям и нормам, заведенным в определенном обществе. Совесть – это нечто иное.

– Я нез… нез…

– Не знаешь? – перебиваю ее я. – В том-то и проблема. Ты не знаешь, что такое совесть. Поэтому ты здесь. Поэтому я здесь. И поэтому сейчас мы поиграем в игру, которая называется «уколы совести». Правила просты. Я задаю тебе вопрос, и в зависимости от твоего ответа ты или получаешь, или не получаешь разряд. Спрашивать, готова ты или нет, я не буду. Совесть задает свои вопросы неожиданно.

Оксана заерзала на стуле, пытаясь поподробнее разглядеть конструкцию из тазика с водой, проводов и генератора.

– Ты часто изменяла тем, с кем встречалась? – спрашиваю я.

– Нет, я никогда…

Я нажимаю кнопку. Оксану снова выворачивает в живописном спазме и некоторое время трясет. Отпускаю кнопку, и тело девушки пытается съехать по стулу вниз, но не может из-за поддерживающих его веревок и множественных слоев липкой ленты.

– Ах да, – говорю я, – предупреждаю. Совесть знает абсолютно всю правду.

– Зачем вы спрашиваете такие…

– Ты часто изменяла тем, с кем встречалась? – снова спрашиваю я.

– Да, – тихо произнесла девушка, но тут же встрепенулась, – но это потому, что…

Разряд тока прервал ее никчемные оправдания.

– Я не спрашиваю, почему ты это делала, – произношу я. – Мне кажется, что ты давно нашла для себя тысячу причин и оправдала себя две тысячи раз. Я просто прошу отвечать на мои вопросы.

За последующие пятнадцать минут покаяния мне больше ни разу не пришлось нажимать на кнопку трансформатора. Оксана абсолютно честно созналась во всем, что совершала, и отрицала то, чего не делала. Мне это понравилось, и поэтому было принято решение, что она заслужила и мое честное отношение к ней.

В тот момент, когда она по моему настоянию начала рассказывать очередную противную мне историю, связанную со мной же, я медленно тяну за самый верх черной балаклавы и в итоге снимаю ее с головы.

Оксана замирает на полуслове. Она просто не может поверить в то, что перед ней нахожусь я.

Такое просто никогда не могло прийти ей в голову. Это все равно что милый смешной котенок вдруг бросился бы на человека, сбил его с ног, разорвал клыками горло и, ухватив поудобнее фонтанирующее кровью и еще трепыхающееся тело, потащил бы его в темный сырой подвал, где стал бы с утробным рыком пожирать.

– Мне тоже жаль, – говорю я, – но теперь у меня нет другого выхода.

Глядя в ее глаза, я вспоминал, как она называла меня единственным светлым, что было у нее в жизни. Потом говорила, что я – ее потраченное время. Она говорила, что любит меня, а потом кричала, что ненавидела меня каждой клеточкой тела. Я же это не выдумываю? Ведь так?

Так кто же я в итоге? Я добро и свет или ненависть и зло?

И тут на меня напал клубок из чувств жалости, ненависти и такого странного чувства, которое не передать словами.

Оно ощущается как будто кто-то мелкий, но злой и кровожадный из-под солнечного сплетения начинает прогрызать себе путь наверх, к сердцу. Вот он грызет и грызет, а от этого нестерпимо больно. И тут вдруг – раз! Его выворачивает от переедания, и становится тихо и хорошо. Мне стало хорошо!

Оксана сейчас настолько ошарашена тем, что под маской психопата-садиста оказалось мое лицо, а может быть, это начал действовать мой наркотик, что даже не сопротивляется, когда я обхожу ее сзади, надеваю на голову пластиковый мешок и туго затягиваю.

Биться она начинает, когда ей действительно становится нечем дышать.

Потом еще несколько минут конвульсий, и ее тело безжизненно повисает на привязанных к стулу веревках.

Прошло уже больше суток, как Василиса вернулась из психиатрической лечебницы с двадцатью гигабайтами фотографий и странной запиской на желтом от времени тетрадном листе в клетку.

В записке некий Рэм Эрстман просил ее прислать на указанный имейл письмо с темой «Тотальная распродажа – 90%».

Первым же делом Василиса забила имя Рэма Эрстмана во все доступные поисковики, но это практически ничего не дало.

Всплыла пара сайтов по архитектуре, некоторые поисковики предложили заменить искомое на Рема Эртмана.

Почему-то появилось несколько сайтов по медицине, а дальше была вообще откровенная чушь о познании гармонии окружающего мира. Прямых совпадений не было.

Любопытство росло, и поэтому к концу вечера Василиса все же отправила письмо с указанной темой на адрес этого таинственного господина Эрстмана. Потом она практически до четырех часов утра обрабатывала фотографии, лепя из них то, что нужно было заказчику, и наконец в шесть утра отправила ссылку на архив из пяти получившихся шедевров на электронный адрес Тохи. После этого Василиса завалилась спать.

Сколько времени она провалялась в пустой темной коме без сновидений – сказать было сложно. Но то, что ей не дадут спокойно умереть, стало ясно, когда на всю комнату запиликал звонок Skype.

И вот сейчас она снова сидела перед своим MacBookом, на котором светился входящий вызов.

– Оно проснулось? – насмешливо произнес Тохин голос. – Я специально звоню ближе к вечеру, чтобы оно успело выспаться, утолить свой голод крови и не попасть под прямые лучи солнца.

– Иди в задницу, – ответила Василиса. – Заказчик что-то ответил?

– Он в полном восторге! – по голосу было понятно, что Тоха улыбается. – Ты еще и премию получишь за оперативность.

– А что он за книгу пишет? – спросила вдруг Василиса. – Что там за сюжет?

– Этого я не могу тебе сказать, – Тоха вдруг понизил голос до шепота. – Это страшная коммерческая тайна. Если ты узнаешь, то мне придется тебя… придется тебя… засудить.

– Дурак, – улыбнулась Василиса, – я серьезно.

– Если серьезно, – сказал Тоха, – то я не знаю, о чем книга. Мне это и не нужно. Я сейчас создаю ажиотаж. Название есть? Есть. «Сирены». Название интригующее. Тема есть? Есть. Психушка. Тема интригующая. Визуалы есть? Есть, твоими молитвами. Они вообще супер! Как говорил Абдулла: «Что еще нужно, чтобы достойно встретить старость?»

«Спроси еще раз».

– А если серьезно, – начала Василиса, – ты можешь ответить, что это за…

– Так, – перебил ее Тоха. – Тебе деньги куда переводить? Карта, кошельки, другие системы?

– Карта, – сказала Василиса, – та, что на сорок пять девяносто семь.

– На сорок пять девяносто семь, – повторил Тоха. – Понял. Все. Благодарю за службу. Позже наберу.

Тут же значок вызова программы погас, прежде чем Василиса успела еще хоть что-нибудь спросить.

«Дура».

Девушка еще несколько секунд смотрела по инерции смотрела в монитор, потом закрыла глаза и откинулась в кресле. Как все это странно! Да, она, конечно, понимала, что выбивается из ряда «нормальных» людей, но в последнее время тема психиатрической лечебницы просто заняла все ее мысли. Василиса постоянно думала о странной записке и, конечно же, о книге под названием «Сирены».

Внезапно индикатор оповестил Василису о новом входящем письме. С нетерпением открыв почтовую службу, девушка замерла от неожиданности.

С ящика господина Рэма Эрстмана ей пришло письмо с темой «Тотальная распродажа – 90%».

Просканировав его на всякий случай несколькими антивирусами и убедившись, что оно чистое, Василиса кликнула по нему указателем.

Тут же в развернувшемся поле появился текст:

– Что-о-о? – ревел отец и бешено вращал красными глазами. От него снова несло водкой. – Щенок! Ублюдок малолетний! Ты у меня сейчас кровавыми соплями умоешься.

Отец медленно двигался по маленькой комнате, разведя в стороны руки, растопырив пальцы и перекрывая Илье возможность прошмыгнуть мимо него в коридор к спасительной входной двери.

– Ты – последняя мразь, – спокойно отвечал Илья, медленно пятясь назад. – Хорошо, что ты сдох.

– Что-о-о? – снова взревел отец и бешено завращал красными глазами.

Илья сейчас не понимал, сколько ему лет, казалось, что он еще совсем мальчишка, но в то же время он ощущал и осознавал себя, как обычно, вполне взрослым состоявшимся мужчиной. Тем самым еще более странна была надвигающаяся на него огромная фигура отца с ужасным, перекошенным злобой лицом.

Антураж старой квартиры с коврами на стенах и пресловутой мебельной стенкой вызывал, с одной стороны, забытое чувство тоски по дому. С другой же стороны, квартира вызывала отвращение. Отвращение и страх перед этими высокими стенами, этими толстыми дверьми, этими пожелтевшими засаленными обоями, этими веселыми занавесками в желтых цветочках, которые насквозь провоняли сигаретами «Прима» без фильтра.

– Ну что? – рычал отец, как-то странно увеличиваясь в размерах. – Спасибо, что помог, выблядок! Жаль я тебя раньше не придушил. Сильнее тебя учить нужно было. Как шалаву эту, что тебя от какого-то шаромыжника нагуляла. Потаскуха! Мамка твоя!

Тут Илья не выдержал и со всей силы двинул нависающей над ним фигуре отца в зубы.

Под кулаком послышался хруст, наверное, сломался зуб, а по телу, начиная от костяшек пальцев, потекло тепло. Илья ударил еще раз и почувствовал, как, ударившись о другой зуб, треснула губа и разрывающаяся плоть знакомым образом скрипнула.

Удар левой руки уже обернулся звуком, который издает сапог, вытягиваемый из топкой болотной хляби, а в лицо Илье брызнули мелкие горячие капли чужой крови.

Новый удар правой рассек кожу у надбровной дуги так, что практически выступила кость, а кровь начала заливать отцу глаза. Могучая фигура вдруг уменьшилась, ссохлась, обмякла, но Илья продолжал бить, чувствуя неимоверный подъем и воодушевление.

Удар, удар, удар. Удар. Удар, удар. Удар.

В один момент этого безумного упоения Илья вдруг ощутил острую боль в правой руке. Он бросил взгляд на свой кулак и увидел, что на нем практически отсутствует кожа и плоть. Илья орудует чем-то наподобие сжатой в кулак руки скелета из кабинета биологии. Боль становилась невыносимой, острой, существенной, реальной…

Илья вскочил на кровати и уставился на правую руку. На косточке кожа была содрана, из ранки сочилась сукровица. Видимо, он во сне действительно задел кулаком стену возле раскладного дивана, на котором обычно спал.

Несколько минут Илья провел в оцепенении, сбрасывая с себя остатки сна, потом медленно встал, направился в туалет, а потом в ванную. Только там, под горячим расслабляющим душем, он окончательно вышел из состояния прострации, но до сих пор не мог понять своих чувств.

С одной стороны, к горлу подкатывало какое-то отвращение от всего увиденного во сне, но, с другой стороны, где-то в животе ближе к копчику то и дело что-то сладко потягивалось, как кошка, разомлевшая на весеннем солнце.

Илья вышел из душа, вытерся жестким полотенцем, так как кондиционер для белья уже две недели как закончился, а про покупку нового он постоянно забывал, и направился на кухню. Там под музыкальный канал Илья разогрел вчерашние макароны по-флотски, полил их кетчупом с майонезом и съел, запивая горячим, но заваренным позавчера чаем.

Процесс облачения в рабочую одежду не занял у него много времени. Джинсы, футболка, сверху рубашка с шотландской зеленой клеткой, черные носки и начищенные туфли. Потом взять рюкзак с ноутбуком, и можно выходить из дома.

Солнце нежно светило, ласково поглаживая кожу теплыми спросонок лучами. Оно еще не обрело силу, не оголодало и не набрасывалось на все подряд, пытаясь переварить это в жарком мареве своего зноя.

Илья простоял на остановке около пяти минут, потом сел в подошедший трамвай и по знакомому ему маршруту отправился в редакцию.

Он не любил метро, не любил его мрачность и отсутствие дневного света. С утра метро почему-то напоминало ему нарезку из фильмов Resident Evil, где тысячи медленных, но настырных зомби, раскачиваясь, прихрамывая или волоча за собой практически оторванные конечности, медленно лезут под пули случайно выживших в постапокалиптическом мире людей.

Наземный же транспорт – другое дело. Здесь тоже с утра полно хмурых личностей, но дневной свет делал выражения их лиц не такими плотоядными.

Ровно в десять Илья уселся за свой стол, достал из рюкзака ноутбук и раскрыл его. Вообще у него был свободный график, но душа почему-то не лежала к постоянной работе из дома.

Да! Не нужно было ехать в редакцию.

Да! Путь до рабочего места занимал ровно то время, которое требуется, чтобы протянуть руку и взять ноутбук.

Да! Не нужно было тратить деньги на одежду, и можно было расхаживать по дому в трусах, но здесь же существовал и огромный минус.

Работа на дому напрочь вымарывала дисциплину из и без того стремящегося к бесконтрольному безделью характера Ильи.

Будильник, душ и путь на работу – это был ритуал, который помогал собрать рассыпающиеся образы и строгим ошейником (огромными шипами внутрь) стянуть горло безалаберности, чтобы она не бесновалась под наплывом рождающихся у нее не по делу мыслей.

В офисе было уже достаточно многолюдно. И если с самого раннего утра имитацию бурной деятельности развивали только младшие клерки, ассистенты, различного рода заместители и прочий вспомогательный персонал, то сейчас офис заполнили корифеи: редакторы, ответственные редакторы, именитые журналисты и прочие уважаемые в своих собственных кругах люди, к числу которых относился и Илья.

– Читал твою статью о лакшери смартах, – хлопнул Илью по плечу Никита – хороший парень, талантливый журналист и иногда приятный собутыльник. – Размазал ты их. Размазал. От двух компаний уже письма пришли с требованием опровержения и угрозами засудить по самые помидоры.

– Сильно обиделись? – улыбнулся Илья.

– Так ты им, считай, весь бизнес поломал, – Никита на секунду завис, уставившись в окно и что-то анализируя. – Вывод твоего творчества на эту тему прост. Если ты покупаешь такие гаджеты, то ты лох, возможно, очень богатый, но лох. А кому захочется иметь репутацию лоха среди благородных людей?

– Такую задачу руководство ставило, – козырнул Илья, – комсомол ответил «есть!».

– Ладно, – Никита еще раз хлопнул Илью по плечу. – Пойду дальше страдать.

Вообще, работа в подобных «скандальных» изданиях, по опыту Ильи, часто была связана с угрозами от тех или иных компаний или простых, выражаясь юридическим языком, физических лиц.

Часто приходили гневные электронные письма, раздавались телефонные звонки с угрозами сломать или выдернуть ноги или, наоборот, засунуть их в известное всем место.

Приходили и старомодные бумажные письма, где распечатанное на принтере, реже от руки, велось повествование обо всех тех ужасах, которые сможет испытать человек, если сию же секунду не признает все, что им когда-либо было написано или сказано, полнейшей, грязной, наглой и отвратительнейшей ложью.

Поэтому Илья не удивился, когда девушка, что разносила по офису почту, положила на его стол небольшой ярко-желтый конверт с адресом редакции, его именем на нем и небольшой, но емкой надписью: «Чтоб ты сдох».

Девушка сочувственно посмотрела на Илью, словно извиняясь, что именно она доставила это письмо.

– Я долго не решалась, – сказала она. – Это письмо много шума наделало. Мы со службой безопасности даже просветили конверт, но там нет ничего, кроме бумаги.

– Спасибо, прелесть моя, – улыбнулся Илья. – Приятно осознавать, что о тебе так заботятся.

Щеки девушки вспыхнули легким румянцем, она ответила что-то несуразное, развернулась и зашагала прочь от стола Ильи.

Итак, ярко-желтый конверт! Он всегда как вызов! Всегда как драка в подворотне!

Илья открыл его и обнаружил белый лист бумаги. Первые строчки письма не удивили оригинальностью.

«Привет, конченая тварь!» – начиналось послание.

«Очень банально», – отметил Илья.

«Я пять лет и кучу денег потратил на то, чтобы создать свою собственную небольшую ювелирную мастерскую», – было в письме.

«Не мои проблемы», – подумал Илья.

«Это не просто засранная кладовка, – сообщалось далее, – в которой могут уменьшить размеры кольца или спаять порванную золотую цепь. Я создаю уникальные украшения. Единственные в своем роде. Я придаю индивидуальность этим однотипным черным прямоугольникам, которые вы называете умными телефонами».

«Вот здесь интереснее».

«Я творю. Я создаю произведения искусства».

«О! – улыбнулся Илья. – Еще один творец и художник».

«Мое искусство, – шло дальше, – нельзя измерить в каратах и граммах, что ты попытался сделать. Твоей статьей, точнее твоим выплеском нечистот, ты пытаешься изгадить не только мой бизнес, ты хочешь украсть мою мечту, а этого я тебе не прощу. Ходи и оглядывайся, сука. Ходи и оглядывайся».

«Интересно, – подумал Илья, – может ли это письмо быть как-то связано с теми фотографиями, что я получил по почте? Ювелир… Опять же, подвеска подходит сюда как нельзя лучше. Кто этот ювелир? Может быть, этот псих и разыграл весь вышеупомянутый фарс.

А это интересно! Есть же Суини Тодд – демон-парикмахер с Флит-стрит, так почему бы не появиться какому-нибудь Василию Божедаю – маниаку-ювелиру с Проектируемого проезда № 1856».

Улыбнувшись своей собственной шутке, Илья отложил письмо на край стола и принялся за рутинную работу.

Мария…

Да, конечно, чтобы заполучить Марию, мне пришлось хорошенько подумать.

Здесь была уже не парикмахерша из салона средней паршивости. Здесь была какая-никакая бизнес-леди. Руководитель консалтингового агентства.

Квартира в элитном доме с охраной и подземной стоянкой. Офис в хорошем бизнес-центре, напичканном камерами. В общем, на улице с ней вот так вот запросто не встретишься.

Мария меня даже чем-то восхищала. К своим тридцати пяти годам она многого добилась, многое прошла, многое успела, многих уничтожила, однако семью так и не завела.

Только теперь я понимаю, что она всегда была меркантильной сукой, которая ради денег или карьеры готова растоптать чувства и разорвать в клочья душу любого доверившегося ей человека. Она будет относиться к тебе как к средству достижения чего-то. Ты для нее не живое существо. Ты – секс. Ты – покой. Ты – признание, статус, повышение, бесплатный кофе, чувство собственного величия.

Отлично! Чувство собственного величия!

Мария любит бравировать тем, чего она добилась, и просто обожает сравнивать свою жизнь с жизнью других знакомых, особенно когда это сравнение не в их пользу. Вот на этом мы и сыграем.

«Мерседес» Марии припаркован в бизнес-центре в зоне G (что довольно иронично) под номером сорок семь недалеко от крутого поворота на выезд.

Опять же, поддаваясь общим убеждениям, а они на восемьдесят – девяносто пять процентов правы, девушки за рулем легко отвлекаются.

Дальше следует вопрос, что может отвлечь от руля занятую бизнес-леди. Вопрос даже не к Гуглу, вопрос к самому женскому естеству.

Конечно, можно упираться сколько угодно долго. Можно гореть ярой верой феминизма. Можно доказывать пользу чайлдфри и похожих «жизней для себя», но в душе… Хотя нет, даже не в душе… Просто в вашем организме есть тяга к счастью, любви и продолжению рода. Она выглядит как смесь дофамина, окситоцина, серотонина, эндорфина, кортизола, эстрогена и еще много чего.

Любая здоровая женщина, если это не патология и не психологический слом, хочет детей. Так говорят гормоны! Это как чувство голода. Как желание траха…

«Да боже ты мой! Ты опять? Опять ты за это слово?»

– Прости. Назовем это желанием продолжения рода. Так вот… желание продолжения рода. Это не выведешь, не сотрешь, не забудешь.

В общем, за небольшую сумму я заказываю в маленьком рекламном агентстве плакат для «своего магазина детских товаров». На нем милейший малыш тянул ручки к камере, которая его снимала, и улыбался. Ниже была надпись: «МАМА РИМИАРИЯ».

Таково было чудное название моего магазина. Мало ли безумных предпринимателей. Есть же «Дочки-сыночки», «чулочки-носочки» и прочий рифмованный бред.

И вот в назначенный час на углу крутого поворота у выезда с офисной стоянки уровня G (что довольно иронично) я вешаю только что отпечатанный постер с милым малышом и переклеенными буквами. Теперь малыш тянул ручки под словами «МАМА МАРИЯ» (что довольно иронично).

Естественно, Маша здесь просто должна будет притормозить и отвлечься. На секунды всего лишь, но мне этого вполне хватит.

И вот он – назначенный день!

Мария уходит с работы в девятнадцать тридцать, ибо не имеет права уйти раньше сотрудников, но с пяти часов просто сидит в социальных сетях.

В девятнадцать двадцать я клею на угол поворота мой плакат.

На мне бейсболка с длинным козырьком, изрядно поношенная куртка, джинсы, кроссовки и салатовый светоотражающий жилет.

С утра мне пришлось выпить около четырех литров воды, поэтому глаза слегка заплыли. Глоток водки и соответствующий запах изо рта говорил о том, что жизнь моя идет под уклон.

Я стою за углом около плаката Мамы Марии и жду.

Вот послышался стук каблуков по бетону, вот пиликнула сигнализация, вот она села в машину и, скорее всего, смотрится в зеркало заднего вида, вот завелась, вот поехала, двадцать секунд, двадцать пять, должна заметить плакат – выхожу.

Меня тут же протаскивает по капоту и отшвыривает к правой стороне. Я падаю, перекатывaюсь и вижу, что «Мерседес» не тормозит. Естественно, она хочет уехать. Зачем ей лишние проблемы.

Как можно театральнее достаю из кармана смартфон и, высоко подняв руку, начинаю снимать отъезжающую машину.

«Мерс» резко бьет по тормозам, Мария, видимо, заметила съемку. Мария молодец! Мария умница! Она знает статью об «Оставлении в опасности» а также ПДД РФ, пункт 2.5 – Общие обязанности водителей при ДТП. Она подготовлена. Она следит за репутацией, когда ее снимают.

Открывается дверь, Мария выходит и не знает, что в этом закутке поворота камеры не берут, соответственно для всех, кто будет смотреть записи, она все еще едет.

Итак, Маша выходит из машины. Она сбила человека, поэтому о плакате даже не вспоминает. Она видит оплывшую испитую рожу, и ее глаза выражают гадливость, как будто ей пришлось взять в руки навозного жука. Еще пару шагов, и вдруг она узнаёт меня.

Выражение ее лица меняется. Какая удача! Конечно! Вот ее шанс доказать мне, что я ничтожество. Что моя жизнь ничего не стоит. Вот хорошая возможность еще раз поставить себя выше кого-то.

– Привет! – говорит Мария. – С тобой все хорошо?

– Ах ты ж, ежики-великомученики, – отвечаю я. – Уважаемая госпожа, вы, по ходу, мне ногу сломали. А потом хотели свалить по-быстрому? Но телефон-то у меня с камерой. Он все снимает.

– Ты меня не узнаешь? – отвечает Мария.

– Нет, уважаемая, – говорю я. – Я здесь месяц всего работаю. Всех еще не удалось запомнить, но факт остается фактом, вы свалить хотели, сбив человека. Не волнуйтесь, у меня все записано. А лучше дайте пятьсот рублей на лечение, и полюбовно разойдемся.

– Дурында, – говорит Маша, чувствуя, что вот сейчас-то она потешит чувство собственного величия по полной программе, – давай так. Я тебе тысячу, ты со мной едешь в травмпункт, там делаем рентген, и если твои кости целы и серьезных повреждений нет, то все забыто.

– Хорошо, – говорю я и, следуя разрешению Марии, сажусь на переднее сиденье.

«Мерседес» плавно трогается, и моя задница утопает в перфорированной белой коже. Гребаные богатые суки! Ну да ладно, Маша это заслужила. Она заработала это своим умом и беспринципностью, а я своим умом и беспринципностью лишу ее всего этого. Кви про кво, как говорил доктор Лектор. Кви про кво.

– Как твои дела? – спрашивает Мария. Ей нужно было с чего-то начать свое победоносное шествие.

– Да так… – нехотя отвечаю я. – По-разному.

– И что тебя привело на стоянку работать?

– Как-то не везет, – отвечаю я.

Мы уже выехали с парковки и сейчас ехали по улице, что вела вокруг бизнес-центра. Машин в этот час было мало, пешеходов еще меньше.

– Так ты не помнишь меня? – говорит Маша, игриво скосив глаза в зеркало заднего вида, где помимо дороги отражалась и она сама. Она любовалась собой. Она хозяйка положения. Она богиня. Она королева. Она сущность самого бытия. Она уверена, что сейчас я вспомню ее и пойму, как ничтожно мое положение и как высока ее позиция.

– Нет, – говорю я, достаю из кармана шокер, даю разряд ей в шею, перехватываю руль и аккуратно паркуюсь.

Дальше у меня есть порядка пяти минут, чтобы сорвать плакат и забрать его с собой. Потом есть минут пятнадцать, чтобы довести Машу до моего убежища, связать, заткнуть рот и отогнать «Мерседес» куда-нибудь за МКАД. Есть еще вариант вколоть ей мой наркотик, так она дольше проваляется в коматозе, но я пока в нем не уверен.

Итак, все очень быстро и просто. Словно отдельные действия.

Срываю плакат Мамы Марии.

Ботинки по бетону парковки.

Ботинки по асфальту дороги.

Кнопка зажигания «Мерседеса».

Окна домов.

Армированный скотч.

Руки Марии за спиной.

Кляп во рту Марии.

Ботинки по асфальту дороги.

Кнопка зажигания «Мерседеса».

Широкое шоссе.

Узкое ответвление темной дороги.

Ботинки по грязи.

Автобус.

Метро.

Когда мне посчастливилось вернуться, закончив все дела, Мария была просто в бешенстве.

Она сидела крепко-накрепко привязанная к стулу, в свою очередь прикрученному к полу.

Скорее всего, руки и ноги у королевы слегка затекли, и она чувствовала дискомфорт, который не ощущала уже многие годы. Но не это выводило Маму Марию из себя.

Ее просто воспламеняло то, что какое-то низшее существо позволило себе прикоснуться к ней.

– Ты, грязная сука, – прокричала она, как только кляп был вынут у нее изо рта. – Ты понимаешь, как сильно твоя пропитая рожа встряла? Ради чего? Ради возможности залиться под завязку паленой водкой и проваляться в алкогольной коме пару дней? Сколько денег ты хочешь?

Я со сладким ощущением внизу живота со всего размаха даю ей оплеуху.

Ее голова дергается, она снова поднимает на меня глаза, в которых полно непонимания. Как так? Ее посмели ударить? Кто? Это ничтожество?

– Ты совсем не понимаешь, что ты…

Вторая оплеуха затыкает ей рот и буквально переводит меня на уровень оргазма.

Стоп. Стоп! Так нельзя. Не нужно срываться в «Великую пустоту». Она нужна мне живая. Мне нужны фотографии. Я не хочу опять сутки отмывать каждую щель в полу от кусков плоти. Не хочу вымывать кровь, разбрызганную по периметру. Не хочу смывать содержимое ее кишечника. Мертвые так несдержанны.

Мария снова поднимает на меня глаза. В них слезы. Возможно, это обида. Может быть, это униженное самолюбие. Однако королева начинает понимать, что она не хозяйка положения.

Мяч переходит на мою сторону. Хотя он и так был на моей стороне, Марии лишь разрешили сделать небольшой, ничего не значащий пас.

Я ставлю фотоаппарат на треногу и настраиваю фокус.

– Ты будешь просить выкуп? – спрашивает Мария.

– Нет! – отвечаю я.

– Насиловать на камеру? – снова спрашивает Мария.

– Нет, – отвечаю я. – С чего ты взяла?

– Тогда что тебе от меня нужно? – спрашивает Маша, и голос ее дрожит.

– От тебя мне не нужно ничего! – говорю я. – Ты просто куча дорогого говна, которую нужно перешагнуть. Ты цемент, который скрепляет кирпичи моего плана. Ты мне безразлична. Твое положение мне безразлично. Твое тело мне безразлично. Ты вещь. Понимаешь это? Причем ты второстепенная вещь. Ты ничто со всем своим пафосом. Ты ничто!

– Но мы же… – Маша попыталась вспомнить прошлое, но я ее прерываю еще одним легким ударом.

– Забудь про «мы же», – говорю я. – Ты уехала. Это было не для меня. Это было не для нас. Ты уехала только для себя. Ты…

Огромным усилием воли беру себя в руки. Настраиваю фотоаппарат. Мне предстоит длинная ночь. Но Маше она покажется вечностью.

Эдуард на протяжении нескольких дней пытался установить контакт с Даниелем, человеком, который общался с Дмитрием прямо накануне его самоубийства.

Все сообщения в WhatsApp от Эдуарда Даниель игнорировал. Было видно, что он входит в сеть не чаще одного раза в день, в основном рано утром, получает все сообщения, а потом выходит из сети.

Эдуард перерыл все возможные контакты в телефоне, которые могли бы хоть как-то быть связанными c этим загадочным человеком, просмотрел всю переписку в ноутбуке, включая электронную почту.

Увы! Ничего более или менее подходящего.

Тогда пришлось методично просматривать весь терабайтный жесткий диск на предмет какой-нибудь мало-мальски полезной информации.

В основном место занимали фильмы, книги, фотографии, была даже небольшая папка с порно, но ничего, что хоть как-то раскрывало бы причину самоубийства Димы или выводило на след Даниеля Гевиссена.

И вот в одной из папок Эдуард обнаружил целую подборку новостных статей. Они принадлежали одному и тому же автору.

Это было, по крайней мере, странно, ведь Дима не испытывал интереса к СМИ, считая их дешевыми лжецами, провокаторами и пропагандистами. А здесь – целая папка. Да еще одного-единственного журналиста.

Вся папка была названа по фамилии человека – Пахомов И.

Здесь были прямо настоящие журналистские расследования, аккуратно собранные, пронумерованные, названные согласно их заголовкам и переформатированные в PDF-файлы.

Темы были разнообразные.

Было здесь и про жизнь лиц без определенного места жительства у Павелецкого вокзала и их абсолютное нежелание работать за деньги, ведь на бутылку и дешевый закусон можно наскрести десятками различных способов, сильно не утруждаясь.

Было и нечто подобное, но уже про попрошаек в метро и около него. Повествование изобиловало яркими описаниями индивидов, их мнимыми бедами и печалями, которые должны были тронуть сердца местной публики.

Про дизайнерские смарт-ателье, где пресловутые смартфоны украшают всевозможными наворотами, которые, по сути, ничего не стоят.

Про серию жестоких убийств девушек в Серебряном Бору в Москве, в районе Измайлово и в Капотне, в результате которых были возбуждены громкие уголовные дела, но виновных так и не нашли.

Про новые синтетические наркотики со сложными химическими формулами и с общим понятием «соли», которые помимо всего прочего имеют, так сказать, и маркетинговые имена: Соль для ванн, TU, Анти-еж, Анти-енот, Скорость, Эйфория, Нептун, Barnyi, Ягуар, Coco, МДПВ, Cristalius, Cristalius Twist, Cristalius SEX, Cristalius LOVE, Miff, Ivory Wave, Charge+, Liquid Snow Berry, Snow Blow, Spice и т. д.

«Так, стоп… – пронеслось в голове у Эдуарда, – Синтетические наркотики…»

Эдуард пробежался по статье. Там вкратце описывалось, откуда появились эти самые наркотики, какое разнообразие компонентов в них входит, как быстро меняется их состав и почему служба по обороту наркотиков не успевает следить за всем этим делом.

Далее шло про то, какие действия на организм могут оказывать вещества, как переносится передозировка и в каких случаях неизбежна смерть.

Эдуард на несколько минут задумался, а потом хлопнул рукой по коленке.

Ну конечно…

Вот оно что!

Сомнений не оставалось.

Вот откуда этот странный выбор. Вот почему Дима выбрал такой странный способ самоубийства.

Дима определенно читал эту статью о наркотиках. В ней четко говорится, что при передозировке человек первое время страдает сильными галлюцинациями. Находясь в состоянии такого эйфорического опьянения, он воспринимает окружающий мир далеким от действительности. При этом зачастую в мозгу продуцируются приятные образы. А далее идет учащенное сердцебиение, повышение давления, сужение сосудов, потеря сознания и смерть. Смерть под кайфом. Это не пуля, не веревка, не прыжок с крыши, не жуткая ванна с собственной кровью. Все чисто и опрятно.

Если Дима действительно решил уйти из этого мира, то, скорее всего, толчком к выбору метода послужила эта статья Пахомова И.

Никакой жути, только яркие, красочные галлюцинации, опьянение жизнью и быстрый финал.

Эдуард встал у окна и уставился в стену дома напротив.

Во всем виновата статья. Но разве можно винить журналиста в том, что он всего лишь открыл человеку правду. Раскрыл информацию, пользуясь которой тот смог погубить себя. Нет! Это абсолютно исключено.

Эдуард отошел от окна и принялся ходить по комнате. Дело сдвинулось с мертвой точки. Что дальше? Что нужно делать дальше? Итак, если с наркотиками все более или менее понятно, то открытым остается вопрос о Даниеле Гевиссене.

Эдуард сел в кресло и прикрыл глаза. Почему-то из головы не выходила папка с порно на Димином ноутбуке, хотя там не было ничего сильно выходящего за грань. Да, слегка грубовато, в стиле Punishment, но без плеток, веревок и прочих атрибутов BDSM. Да, могли сильно потянуть за волосы, да, могли плюнуть в рот, могли слегка придушить. Размазанная помада, размытая тушь у глаз… Тут Эдуард почувствовал нарастающее возбуждение, поэтому резко открыл глаза и начал рассматривать все вокруг, чтобы отвлечься от рождающихся в сознании образов.

Все вещи Димы, которые хоть как-то могли пролить свет на произошедшее с ним, Эдуард перевез к себе в квартиру около суток назад. Ноутбук стоял на столе рядом с креслом, неподалеку лежал Димин смартфон, чуть в стороне корешком вверх замерла обычная бумажная записная книжка. Вот и вся человеческая жизнь в наше время. Вся она умещается в одну или две железные коробочки. Если раньше люди, в принципе просто существуя на этом свете без особых претензий, оставляли после себя библиотеки, галереи, стены, увешанные охотничьими трофеями, аллеи и парки, то теперь оставляют только железную коробочку того или иного формата.

Жизнь загнана в рамки, которых раньше никогда не было. И работа, и развлечения, и отдых, и покупки, и самые темные и интимные сферы нашей жизни – все связано с этими коробочками, которые соединены между собой.

«Минутку… – пронеслось в голове у Эдуарда. – Покупки и сферы жизни! Точно! Соединены между собой! Покупки и самые интимные дела! Где же достать наркотик, как не в одной из самых обезличенных сфер человеческой жизни – в интернете».

Дима, скорее всего, достал свой наркотик через Сеть. А Даниель, судя по тому, как он ведет себя…

Пресловутый Даниель Гевиссен, скорее всего, просто дилер, который продал смертельную дозу отравы Диме.

Очень похоже. Тогда становятся понятными все его фразы и пространные намеки. Даниель не просто дилер, он еще и сам употребляет. Даниель – просто торчок. Он сам сидит на том, чем торгует, и от этого у него едет чердак.

Эдуард поднялся с кресла и снова заходил по комнате. Ему нужна была информация, которую не так просто было найти. Поискать ее в Сети? Нет. Там навряд ли будет то, что действительно нужно. Здесь необходима точная информация. Первоисточник.

Тут нужен знающий человек. Человек, который во всем этом разбирается. Который расскажет и про наркотики, и про способы их продажи, и про все остальное.

Найти какого-нибудь наркомана? Да где же его найти? Не тот круг общения.

Точно! В данной ситуации нужен сам автор. Нужен И. Пахомов.

К счастью, все статьи, что лежали в папке у Дмитрия, содержали ссылку на источники, в которых они печатались. Поэтому, записав на листе бумаги два-три издательства, Эдуард нашел их телефоны в интернете, снова уселся в кресло и начал холодный обзвон по всем правилам, которые с молоком матери должен впитывать любой будущий менеджер по продажам.

Василиса открыла глаза и, не шевелясь, не отрывая головы от подушки, только одними глазами продолжала следить за девочкой лет тринадцати, медленно двигающейся по ее, Василисиной, комнате. Девочка дошла до стола со стоявшим на нем Макбуком и медленно открыла его.

«Почему она здесь? – подумала Василиса, а потом словно взглянула на себя со стороны. – А почему сама Василиса здесь и так странно выглядит? Мне же двадцать восемь, а этой девочке только тринадцать. Такого просто не может быть, ведь я ее младшая сестра. Мне не должно быть двадцать восемь, мне должно быть одиннадцать. Почему мне двадцать восемь, а сестре только тринадцать?»

Наконец такой ясный и одновременно такой простой ответ всплыл в сознании Василисы.

Ах да… Сестра же умерла… Ей теперь всегда тринадцать.

– Проверь почту, – сказала девочка.

Василиса проснулась и снова открыла глаза, но теперь уже наяву.

Поднявшись на локте в кровати, она посмотрела на стол, на котором светил надкусанным яблоком открытый Макбук. Он открыт?!

Хотя почему это вдруг так впечатлило Василису? Она ведь сама никогда не закрывала его, когда была дома. Никто его не открывал, никто его не трогал.

Все это только плод ее воображения. Ее сестра – это только дурной сон. Ее давно уже нет в этом унылом мире, который и стал-то таким унылым именно после смерти сестры.

На электронной почте числилось три входящих, два из которых из-за анонимности отправителя были перемещены в спам. Третье, к неописуемо разыгравшемуся интересу Василисы, было подписано Рэмом Эрстманом – человеком, записку которого она нашла в психиатрической лечебнице.

Проверив еще раз письмо антивирусом, Василиса кликнула по нему указателем мыши.

Экран мигнул, и перед Василисой строчка за строчкой стал проступать следующий текст:

Целый день в редакции пришлось разгребать огромную кипу электронных писем.

Интересно звучит – кипу электронных писем. Это даже смешно себе представлять. Пиксельные конвертики были стопкой сложены на столе, Илья берет один из них, читает, бросает в корзину, и он со звуком из восьмибитных игр удаляется. Пум-пуру-пум ти-ли-ли. За ним следует еще один конвертик. Пум-пуру-пум ти-ли-ли. И так далее.

Потом следовала длинная полоса «дженерал митингов» по вопросам редакции, на которых Илья чуть не уснул. Единственным вопросом, касающимся его самого, было письмо с угрозами от Василия Божедая – маниака-ювелира с Проектируемого проезда № 1856, которого вывела из себя статья о кастомных смартфонах.

Да уж… Маниак-ювелир с Проектируемого проезда № 1856. Шутка, придуманная еще утром, прекрасно зашла. Коллеги были в восторге, кое-кто даже позавидовал.

Все же по просьбе Ильи редакция решила не обращаться по поводу письма в полицию. Однако следовало учесть данный инцидент и дать небольшую колкую статью в ответ на все претензии, в которой необходимо намекнуть, что угроза жизни, как ни посмотри, является статьей Уголовного кодекса Российской Федерации и все последующие письма с подобным содержанием будут отправляться напрямую в соответствующие органы.

Ближе к вечеру, после всей рутинной, но так необходимой иногда работы, на столе Ильи заерзал смартфон, поставленный в режим вибрации. На экране высветилось: «Артур – Бармен».

Это был тот то ли Артем, то ли Антон, что работал в пресловутом баре или клубе «Black Ocean», в чем там, дьявол, между ними разница – непонятно. В баре, где завертелась вся эта история с Василисой.

Илья сдвинул окно входящего вызова в зеленый кружок ответа.

– Слушаю, – произнес он.

– Илья, привет! – радостно затараторили в трубке. – Помнишь, ты девушку искал? Специфичную такую? Я тебе еще рассказывал, что она с сильным прибабахом. Это когда мы с тобой…

– Помню, – произнес Илья.

– Так вот, – продолжили тараторить, – я своего кореша попросил… Кореш – мой сменщик. Он тоже тут барменом работает. Я его попросил, чтобы он если чего увидит, то сразу бы мне звонил.

– В итоге… – Илья попытался направить звонившего по прямой дороге, но у него не слишком получилось.

– В итоге буквально несколько минут назад, – продолжал бармен, – я лежу себе на диванчике, присмотрел фильмец, чтобы глянуть под пивко. Провести, в общем, культурно вечер. Ко мне еще пара друзей должны прийти. Они тоже что-нибудь подцепят с собой. В общем, мы сегодня…

– Про девушку, – Илья в открытую перебил говорящего. – Что там про девушку?

– Так ты же сказать ничего не даешь, – обиженно ответили в трубке. – В общем, звонит мне мой сменщик и говорит, что та, кого ты ищешь, уже в баре сидит. Сидит, дорогая, как обычно, и пьет какую-то проспиртованную жижу. Если ты хочешь ее застать, то как можно быстрее…

– Уже бегу. Спасибо. С меня должок, – быстро сказал Илья, повесил трубку, схватил что-то с поверхности стола и выскочил из редакции.

Через четверть часа он уже спускался по ступенькам, уходящим в атмосферу, пропитанную всеми человеческими грехами, главным из которых здесь была, конечно же, праздность. А уже отсюда вытекали и пьянство, и блудные дела, и злые беседы, и осуждения, и злословие, и обманы, и ссоры, и драки.

Сколько рассуждений когда-то прочитал Илья о семи грехах! Сколько выводов было сделано, сколько сравнений приведено. В голове всплыл где-то вычитанный отрывок: «В праздности живущие всяким недугам и немощам подлежат, как бо вода растлевается, которая течения не имеет. Не трудящийся не может в сладость пищи принимать, и сон без трудов беспокоен бывает».

Если праздность – это на самом деле смертный грех, то у человечества сегодня просто нет ни единого шанса. Мы всегда ищем этот грех и думаем о нем. Праздность всегда с нами. Праздность, выращиваемая и лелеемая с самого раннего часа понедельника, когда любой офисный клерк, принужденный отрабатывать унылые часы в четырех стенах, только заслышал звук будильника.

Праздность, набирающая силу в середине недели, когда любой работяга, оставивший свою лопату, кувалду, кирку на время перекура, думает о том, как он обязательно нажрется в пятницу, чтобы в субботу с утра можно было отлежаться.

Праздность, когда с самого утра пятницы все диджеи по всем радиостанциям напоминают, что «сегодня рабочая неделя подходит к концу, настроение боевое», и желают самого приятного вечера, конечно же, вместе с их радиостанцией.

Мы обожаем праздность, мы мечтаем о ней, но абсолютно не умеем жить в праздности. К сожалению или к счастью, этот навык утерян простыми людьми. Получив в дар возможность жить праздно, мы теряем человеческий облик, злоупотребляя алкоголем, наркотиками, едой, бездельем, беспорядочными половыми связями и многим другим. Праздность может надоесть. Это грех, но в нем же есть и лечение.

– Могу я вам что-нибудь посоветовать? – словно голос с небес прозвучало у самого уха.

Илья с непониманием уставился на Глас Божий, прервавший течение его мыслей, и только через несколько секунд осознал, что это был бармен, а сам Илья стоит у барной стойки.

– Могу я вам что-нибудь посоветовать? – повторил бармен. – Кстати, сейчас Happy Hour на коктейли из списка. При покупке одного второй в подарок.

– Да, – сказал Илья, неуверенно озираясь. – Пива. Ноль пять.

– Темное, светлое, нефильтрованное? – уточнил бармен.

– На ваш вкус, – рассеянно сказал Илья, подвергаясь опасности попробовать самого дорогого и застоявшегося пива в баре, которое нужно было распродать во что бы то ни стало.

Бармен налил в ледяную кружку красной пенящейся жидкости и поставил ее на бирдекль с изображением красного дракона и надписью Drachen Rosa. Однако Илья не оценил всей красоты подаваемого напитка и подставки под него. Он чисто механически поднял кружку, забыв о бирдекле, и направился в угол бара. Где сидела девушка, которую он так недолго, но так отчаянно пытался найти.

На девушке сегодня была черная футболка со штурмовиком из «Звездных войн», черные шорты чуть выше колен и берцы – высокие армейские ботинки. Волосы были зачесаны налево, все так же демонстрируя правый висок, на котором красовался Марио, только теперь он был слегка смазан коротким ежиком отросших за некоторое время волос.

Телефон долго надрывал ухо длинными рыдающими гудками. Наконец на том конце взяли трубку.

– Здравствуйте, – сказал Эдуард. – Могу я поговорить с господином Пахомовым?

– Как вас представить? – ответил тренированный девичий голос, которому, видимо, запрещали соединять драгоценного господина Пахомова с незнакомыми дядями.

– Это Эдуард Самойлов.

– Минутку, – ответили в трубке, и после щелчка кто-то ненавязчивыми переборами начал играть на гитаре незамысловатую испанскую мелодию. Или португальскую. Или мексиканскую.

– К сожалению, – снова раздался девичий голос в трубке, – Илья Дмитриевич только что вышел. Могу я что-то ему передать?

– Передайте, – ответил Эдуард, – мои контакты. Попросите его связаться со мной как можно быстрее. Скажите, что у меня к нему есть очень важное дело.

– Хорошо, – ответили в трубке.

– Большое спасибо, – ответил Эдуард, отщелкнул изображение безымянного абонента в красный кружок на экране смартфона и посмотрел по сторонам.

Большое окно пялится в панораму туманного города. Вертикальные белые жалюзи слегка подрагивают под напором воздуха из кондиционера. В блестящей поверхности черного стола отражаются полосы ламп дневного света, квадраты подвесного потолка и датчики дыма.

Сегодня в офисе было затишье. Звонков мало, электронных писем еще меньше. Здесь только два варианта – или же все идет как нужно, или же никто ничего не делает. Будучи руководителем нескольких проектов в своей компании, Эдуард следовал законам Мерфи, согласно одному из которых предоставленные самим себе события имеют тенденцию развиваться от плохого к худшему. Поэтому постоянно нужно было контролировать что-либо, за кем-то смотреть и кому-то что-то напоминать. А еще сроки! А еще бюджет!

Эдуард откинулся на спинку кожаного кресла и слегка ослабил узел галстука. В последнее время он плохо спал и находился в крайне возбужденном состоянии, однако стоило ему хотя бы на минуту закрыть глаза, его сознание проваливалось в какую-то черную яму, на дне которой кто-то отчаянно с кем-то боролся под покровом мутно-алой пелены.

Вот и сейчас, как только голова Эдуарда устроилась на подголовнике, он уже находился где-то далеко. Далеко и в пространстве, и во времени. Он был на самом дне котлована недостроенного дома из своего детства. Вокруг были разбросаны обломки кирпичей, осколки битого стекла, в полу торчала редкая щетина арматуры.

Перед Эдуардом была небольшая стена, за которой кто-то пыхтел и возился. Слышалось, как осыпаются со стен небольшие обломки кирпича, хрустят под невидимыми ногами осколки стекла.

– Эй, – кричит Эдуард, поднимая увесистый кусок засохшего цемента. – Кто здесь?

На секунду шум замолкает и становится тихо. Потом возня начинается снова. Эдуард знает, что где-то рядом Дима, который в случае опасности мгновенно придет на помощь. А тем временем нарастает чувство опасности, чувство острое и захватывающее.

До заветного поворота, за которым находится источник шума, остается четыре шага.

Эдуард ступает медленно и неслышно, стараясь не наступать на предательские куски хрустящего стекла. Три шага… Вот уже забегали под ногами тени, отбрасываемые кем-то, кто стоял за углом. Два шага… Даже вроде бы чудится человеческая речь, произносимая шепотом. Быстро, жадно и агрессивно. Один шаг…

Эдуард просыпается. Точнее, что-то вырывает его из беспамятства, и он вскакивает в кресле с глубоким вдохом, с каким ныряльщик всплывает на поверхность воды после длительного погружения.

На столе вибрирует смартфон, на нем светятся контакты Антона Николаевича – врача, наблюдавшего Диму. Эдуард, пытаясь сообразить, где он находится, поднимает трубку.

– Эдуард, – слышится оттуда. – Эдуард, здравствуйте!

– Здравствуйте, Антон Николаевич, – говорит Эдуард, стряхивая с себя остатки наваждения.

– Как ваше самочувствие? – интересуется доктор.

– Настолько, насколько хорошо это может быть в сложившейся ситуации, – отвечает Эдуард. – Не беспокойтесь, следовать Диминому примеру у меня нет желания.

– Я как раз это и хотел обсудить, – сказал Антон Николаевич. – Понимаете ли… Я тут все еще раз обдумал, проверил, и у меня закрались определенные сомнения, которые я хотел бы вам высказать.

– Внимательно вас выслушаю, – ответил Эдуард. – Вы хотите это обсудить при встрече?

– В идеале это нужно было бы сделать при встрече, – ответил врач, – но, к сожалению, я в последнее время очень занят, а откладывать этот разговор на несколько дней совершенно невозможно. У вас есть сейчас минут десять-пятнадцать?

– Вполне, – ответил Эдуард. – Я вас слушаю.

– Эдуард, – наконец сказал Антон Николаевич, – я внимательно изучил все материалы дела. Вы же знаете, как я относился к Дмитрию и к вам…

– Да-да, – пальцы еще больше распустили узел галстука на шее.

– Я все же заметил несколько странностей, – продолжил Антон Николаевич, – которые, возможно, пропустили мои коллеги.

Эдуард одобрительно хмыкнул в трубку.

– Во-первых, сам препарат, – говорил доктор. – Это очень редкая разновидность синтетических наркотиков. На улице у дилеров он называется Sugar Night, или «Сахарная ночь». Его передозировка не вызывает жутких спазмов, конвульсий и прочего. Передозировка препарата первым делом отключает мозг, плавно уводя человека из жизни. Это самый щадящий способ использования наркотика как средства сведения счетов с жизнью, который я знаю.

Сам Дмитрий не смог бы это разузнать и тем более достать такой препарат. Ему явно кто-то помог. Ему явно рассказали и как работает наркотик, и что чувствует человек, и где этот препарат можно взять. Понимаете? Этот человек должен был владеть определенной информацией.

– Вполне, – Эдуард просто застыл с телефонной трубкой у уха, вспоминая Даниеля Гевиссена.

– Во-вторых, меня смутил способ введения препарата, – продолжал доктор. – И даже не просто место – бедро, и не то, что наркотик был введен через одежду. Меня смутили последствия укола. Там довольно большая гематома, и, судя по дополнительным параметрам, укол был произведен не под прямым углом к мягким тканям, а под более острым углом. Понимаете?

– Не совсем, – ответил Эдуард.

– Тогда я вам объясню, – продолжил Антон Николаевич. – Укол под таким углом означает, что препарат был введен, когда Дмитрий стоял на ногах, а не когда лежал в постели. Удар был сильным, как удар ножом, наркотик вводили резко, отсюда и гематома. Я, конечно, не отвергаю версию, что это мог сделать и сам Дмитрий, учитывая его состояние, но…

– Вы полагаете, что…

– Я просто даю вам информацию к размышлению, – перебил Эдуарда Антон Николаевич. – Ни одна из инстанций ни на одном из этапов следствия эту информацию не примет. Прописать самоубийство для всех проще и спокойнее, чем разбираться в таком деле.

– А вы как считаете? – спросил Эдуард.

– Я не могу ничего утверждать, – сказал доктор. – И право слово, я и сам не знаю, что было бы лучше. Или считать свершившееся самоубийством, а значит, частично это и наша с вами вина, кто бы что ни говорил. Или необходимо винить в случившемся третье лицо, а это значит обречь всех верящих в это на постоянные попытки найти того самого пособника, виновного в трагедии, или даже, может быть, убийцу.

– Спасибо, что сообщили мне о ваших выводах, – сказал Эдуард. – Я вам очень признателен.

– Это был мой долг, – ответил Антон Николаевич. – Я не мог бы остаться в стороне, приняв любую информацию без собственной проверки. Вы же знаете, как я относился к Дмитрию, сколько лет я его наблюдал. Извините, но то, что произошло, можно считать и моей профессиональной драмой, а если хотите, то и личной.

– Спасибо, – произнес Эдуард. – Большое спасибо.

– Вы можете рассчитывать на меня, – послышалось в трубке, – в любое время. Если хоть что-то…

– Хорошо, – произнес Эдуард. – Обязательно. Еще раз спасибо.

– Да… – вдруг сказал Антон Николаевич, – еще кое-что… Мне нужно, чтобы вы заехали в клинику послезавтра. Необходимо подписать пару бумаг. Чистая формальность. Вам будет удобно?

– Да, – ответил Эдуард, – во сколько?

– Давайте с утра. Часов в девять.

– Хорошо.

– До свидания, – сказал Антон Николаевич.

– До свидания, – ответил Эдуард и повесил трубку.

Почему-то стало невыносимо душно и перестало хватать кислорода. Эдуард подошел к окну и поставил его в режим проветривания. На столе стоял открытый ноутбук Димы и лежал его же смартфон. Мысли роились в голове тысячами диких лесных ос. Среди них то и дело всплывало имя Ильи Пахомова и пресловутого Даниеля Гевиссена.

Василиса сидела в своем любимом темном углу бара «Black Ocean» с пустой на треть бутылкой виски.

Она не разбиралась в крепком алкоголе, да и в принципе в любом алкоголе.

Она не могла отличить односолодовый виски от купажированного, да и в принципе просто хороший напиток от дешевого пойла. Ни то, ни другое ей не нравилось. Все это было противно.

Василиса пила, просто чтобы напиться. Ощущения были одинаковыми и от коллекционного бурбона, и от деревенского самогона из опилок и говна. А если нет разницы…

Обычно в бар ее приводило странное чувство пустоты, словно в незнакомом пугающем районе большого города, где, отбившись от туристической толпы, ты случайно потерялась.

Вокруг серые высокие чужие здания, которые вызывают тоску. Ты не знаешь, что ждет тебя здесь. Ты не понимаешь, как отсюда выбраться. Вокруг тебя нет абсолютно ни одного живого человека, лишь прозрачные безмолвные тени, которые только пялятся на тебя черными впадинами пустых жутких глаз. Никто не отвечает на твои вопросы. Никто тебя не понимает.

Страх, но вместе с тем абсолютное наплевательство на то, что будет. Безразличие к себе. Особенно к себе.

И все это ты чувствуешь, сидя на родном уютном продавленном диване, укрывшись мягким пушистым пледом, с чашкой горячего какао в руках и любимой книгой.

«Беги».

Вот тогда Василиса отбрасывает плед, разбивает о стену чашку с какао, рвет книгу, пинает диван и направляется за бутылкой чего-нибудь саморазрушающего.

Так было и сегодня. После всей той информации, что она почерпнула в Сети о трех психах, творивших жуть в разных частях города… после просмотра нескольких фотографий… после своих собственных фантазий… После всего… Василисе захотелось стереть это из памяти раз и навсегда и никогда больше не отвечать на письма двинутого доктора Эрстмана.

Зачем ей это нужно?

У нее и без этого не все так просто. Она не обязана решать чьи-то проблемы. Она никому ничего не должна. Она…

Вдруг какое-то человеческое тело присело к ней за столик, нагло поставив на него что-то красное в большой пивной кружке. Это тело прямо безапелляционно поставило эту кружку рядом с ее бутылкой забвения.

– Не интересуюсь, – даже не взглянув на тело, сказала Василиса.

– А я очень даже заинтересован, – ответили ей.

Девушка взмахом головы откинула волосы с лица. Перед ней сидел невысокий худощавый молодой человек. Он был бледен, а его большие глаза, в которых светился необычайный интерес, внимательно смотрели на нее.

Смутные обрывки воспоминаний начали выплывать из тумана. Где-то она уже видела этого человека.

– Хочу вернуть то, что ты потеряла, – сказал молодой человек, протягивая Василисе подвеску в виде карандаша с желтым полупрозрачным камнем вместо стирательной резинки.

Подвеска… Ах да! Это ее подвеска! Она больше и не вспоминала о ней. Когда она ее потеряла? Где она ее потеряла? У кого она ее…

Гребаный стыд!

На секунду кровь бросилась к щекам Василисы, но неимоверным усилием воли и большим глотком виски она заставила эту предательскую красную жидкость отхлынуть от лица и продолжить бурлить у сердца и в животе.

Вот это встреча! Да это был тот молодой человек, с которым она, как безмозглое животное, занималась сексом в кабинке мужского туалета, под влиянием очередного проклятого приступа.

– Цепочка порвалась, – прервал замешательство девушки Илья, – и я подумал, что правильно было бы вернуть эту вещь.

По выражению лица девушки Илья понял, что его узнали, хотя и с большим трудом, а теперь он видел, что в Василисе идет борьба между навязанной обществом моралью, публичным осуждением того, что они сделали при первой встрече, и ненавистью к той же самой морали. Желанием нарушать ее при каждом удобном случае.

– Спасибо, – наконец сказала Василиса. – Мне нравилась эта штука.

– Можно я составлю тебе компанию? – Илья заглянул в глаза Василисе.

– Я сегодня с тобой трахаться не буду, – лицо девушки приобрело насмешливо-язвительный вид. – Нет настроения.

– Если честно, – ответил Илья, – у меня тоже.

По выражению лица молодого человека Василиса вдруг поняла, что он абсолютно серьезен и в этот бар его привело нечто намного большее, чем возможность выпить и снять какую-нибудь глупую самочку. Ему почему-то была нужна именно она, а это уже пугало.

– И что будем делать? – спросила Василиса, размышляя, свалит ли этого психа удар бутылкой по голове и успеет ли прибежать охрана, прежде чем он выхватит нож и перережет ей горло от уха до уха, улыбаясь фонтану крови, брызжущему из ее горла ему прямо в лицо.

– Ты не догадываешься? – спросил Илья.

– Нет, – ответила Василиса, придвигая поближе под правую ударную руку бутылку с виски. – Ну, было и было. Что ж поделаешь. Я надеюсь, ты не девственником был? Не хотелось бы быть у тебя первой.

– Ничего не знаешь о фотографиях? – неожиданно выпалил Илья, внимательно следя за реакцией девушки.

– Фотографиях? – эхом повторила девушка.

– Фотографиях, – уверенно подтвердил Илья.

– По сиренам? – вспомнила Василиса свой недавний заказ на фотографии из психиатрической лечебницы. Это было первое, что пришло ей в голову.

– Каким сиренам? – тут уже настала очередь удивляться Илье.

– Книга «Сирены», – пояснила Василиса. – Про психушку. Меня просили снять пару стремных кадров для лэндинга.

– Кто просил?

Какое-то время Василиса и Илья играли в гляделки. Проиграл бы тот, кто первый опустит глаза.

Но никто не хотел проигрывать.

– Забей, – наконец сказала Василиса, когда по реакции молодого человека поняла, что он ничего не знает о книге. – Ты вообще кто такой? Чего привязался?

– Прости, – Илья вдруг понял, что он действительно перегнул палку со своим допросом. – Я… Просто столько всего… Даже не знаю, как начать… Не знаю с чего…

– Если честно, – ответила Василиса, – мне проблем хватает и без тебя. Не добавляй. Пожалуйста. Мне уже достаточно психов на сегодня.

Еще несколько секунд неприятного молчания.

– Давай выпьем, – вдруг предложил Илья. – Только можно я не буду больше пить твой керосин?

– Как хочешь, – ответила Василиса, пытаясь выглядеть как можно более безразличной.

Илья тут же отхлебнул практически полкружки пива. Оно оказалось на удивление вкусным. А Василиса опрокинула в рот четверть содержимого граненого стакана.

– Илья, – на всякий случай снова представился Илья. – А ты все со своей посудой ходишь?

– Василиса, – ответила девушка, кривясь от отвратительного вкуса алкогольного напитка. – А ты все такой же доставучий мудак?

– Прости, – сказал Илья. – Не хотел тебя обидеть.

– Ты меня выслеживал? – вдруг спросила девушка. – Зачем?

– Почему же выслеживал, – растерялся Илья, – я просто…

– Не бывает таких совпадений, – отрезала Василиса. – Навряд ли ты хотел бы встретиться со мной еще раз без веской причины. Случайный секс по пьяни отбивает все романтические чувства.

– Ты права, – Илья взмахом руки заказал еще пива у проходящей мимо официантки, – буду с тобой откровенным. Я действительно тебя выслеживал.

– Зачем? – спросила Василиса.

– Понимаешь, – Илья уставился в свою пустую кружку. – Эту подвеску… Я ее где-то потерял в тот вечер. В общем, здесь где-то потерял.

– Допустим, – Василиса внимательно изучала сломанный когда-то нос Ильи.

– А буквально на следующий день мне ее прислали.

– Что? – Василиса непонимающе уставилась прямо в глаза молодому человеку.

– Положили в конверте в почтовый ящик, – продолжил Илья. – Вместе с фотографиями.

О характере фотографий Илья решил пока не говорить. Если Василиса замешана во всем этом, она сама знает, что это были за фотографии.

Снова несколько секунд неловкого молчания.

Илья понимал, что если Василиса не замешана в этой истории с фотками, то раскрывать их суть означало бы заранее без причин испугать девушку. Она могла бы уйти, спрятаться, исчезнуть, залечь на дно. А ведь подвеска в виде карандаша была действительно ее. Значит, каким-то образом она все же была причастна к конверту.

– И что это были за фотографии? – словно услышав мысли Ильи, спросила Василиса.

– В смысле? – Илья притворился, что не понял вопроса.

– Ну селфи там, – пояснила девушка, – портрет, профессиональные постановочные, fashion, beauty, glamour. Фотки в стиле ню, поп-арт, ретро, гранж.

– Просто фото, – ответил Илья. – Я в этом не разбираюсь. На них девушка сидит на стуле. Кто-то ее фотографирует. И все.

– Покажешь? – спросила Василиса. – Я немного в этом разбираюсь.

– У меня с собой их нет, – сказал Илья, про себя подумав, что такие фотографии он вот уж ни за что бы с собой просто так не взял. Возможно, это и не порнография, но попасться с «такими карточками на кармане», как сказал бы Володька, было бы не совсем комильфо.

– И ты в итоге хочешь знать, – спросила Василиса, – как фотографии этой девушки связаны со мной? И как моя подвеска попала в этот конверт?

– Это было бы неплохо, – сказал Илья, глядя на официанта, который ставил перед ним новую кружку пива.

– Так вот… – сказала Василиса. – Откровенность за откровенность…

Возникло напряженное молчание, которое длилось, пока официант не угнездил кружку пива на бирдекле и с услужливой улыбкой не отошел от их столика, увлекаемый своими заботами к барной стойке.

– Я понятия не имею, – наконец сказала Василиса. – Возможно, фото твоей неожиданной поклонницы смогут мне все прояснить, если ты мне их покажешь.

Илья некоторое время смотрел, как медленно к пенной поверхности поднимаются пузырьки углекислого газа, рождающиеся где-то у самого дна до краев наполненной кружки. Нужно было все хорошо обдумать. Нужно было…

– Ну так как? – спросила Василиса.

Она читала какое-то сомнение на лице своего собеседника. Тонкое, еле различимое сомнение. Что-то не так было с этими фотографиями, а поэтому ей обязательно нужно было увидеть хоть одну из них. И поэтому сейчас девушка без единой капли смущения, да и чего ей было уже стесняться перед этим человеком… Без единой капли смущения смотрела Илье прямо в глаза, ожидая ответа.

– Покажу, – наконец сказал Илья. – Но не сегодня.

На чем же еще можно сыграть без зазрения совести, как не на человеческой жадности?

Скидки, баллы, кешбэк, отсос за покупку, анал за карточку.

Можно называть это бережливостью, рациональным ведением дел, экономностью, но во всех случаях это будет основано на человеческом стремлении поиметь большее за меньшие деньги.

К тому же согласно моему плану мне нужно было выходить из тени. Делать это нужно было в ближайшие дни, и сделать это нужно было красиво.

Ирина… Ты будешь одной из главных партий в моей опере. И хотя пьеса предназначена для фортепиано с оркестром, мне кажется, не так уж и обидно быть человеком, который в определенное время бьет в маленький тихий треугольничек. Дзынь-дзынь. И этот треугольничек задает всю неотвратимую мощь остальным инструментам.

Ирина сейчас инструктор по фитнесу в одном из дорогих фитнес-клубов города.

Да! Это здесь упругие ягодицы, подтянутые бедра, высокие груди и кубики пресса на животе. Здесь разговоры о правильном питании и различные варианты безблаблабельных диет: безуглеводной, безглютеновой, безживотной, безрастительной, бескислородной.

Ирина очень любит просматривать определенные сайты с объявлениями о торговле между физическими лицами, коих сейчас великое множество.

В чем-то это сродни шопингу, а точнее, походу на рынок, где можно случайно напороться на ценнейшую вещь, которую по незнанию отдают за копейки.

Что же. Это тоже своего рода развлечение. Можно сказать, что это хобби, а лучше сказать – страсть.

Что еще? Ах да… различного рода гаджеты: топовые смартфоны, планшетные компьютеры, навороченные плееры, «умные часы», «умная» одежда, очки дополненной реальности и тому подобное.

Что я буду делать, зная все это?

Здесь даже самый тупоголовый разбойник из Шервудского леса смог бы сложить два и два. А уж вы и подавно, поэтому, как вы уже и догадались, мне пришлось изрядно покопаться в интернете и приобрести самый последний и самый функциональный фитнес-браслет, какой только можно было найти.

Он был не сильно дорогой, не сильно пафосный, но по всем отзывам это был наилучший браслет для тех, кто действительно занимается спортом.

Итак, я приобретаю хороший новый браслет и старенькую подержанную, недорогую, но ужасно яркую детскую коляску.

Дальше я размещаю объявление о продаже гаджета на соответствующем сайте с очень приятной ценой и тут же получаю лавину сообщений и звонков, хотя самого главного для меня отклика среди них не было. Ирина не клевала. Оно и понятно. Слишком много предложений.

Подождав еще несколько дней без необходимого мне результата, я решаю не полагаться на удачу и подтянуть наживку ближе к рыбке.

У меня есть порядка десяти аккаунтов в различных социальных сетях на разные имена. Заведены они были достаточно давно, чтобы не вызывать подозрений. Можно сказать, что я с ними вместе с самых пеленок.

Они зарегистрированы на разные почтовые ящики, они дружили друг с другом и сотнями разнообразных спамеров и интернет-торговцев, они периодически меняли фото на аватарке и статусы, они даже делали различные репосты, поэтому со стороны казалось, что это были вполне себе живые законопослушные люди, за исключением одного только факта. Всю свою активность мои подопечные вели из сетей общего доступа или по мобильному интернету с сим-картами, оформленными на посторонних людей.

И вот один из моих интернет-призраков как-то относительно недавно добавился к Ирине в друзья и как-то невзначай сбросил ей ссылку на страницу объявлений с фитнес-браслетом. Можно сказать, мне удалось положить сосиску к самому носу моей кошечки. Через сутки на указанный в объявлении номер позвонили.

– Алло, здравствуйте, – сказали в трубке. – Я по поводу фитнес-трекера. Вы его еще не продали?

– Здравствуйте, нет, – отвечаю я и улыбаюсь, вспоминая, скольким алкающим пришлось отказать ради этого одного-единственного звонка. А меня не очень-то радуют отказы. Совсем не радуют! Я не люблю отказывать людям.

– Отлично, – говорит Ирина, – где мы можем встретиться?

– К сожалению, – говорю я, – у меня маленький ребенок. Я не могу надолго его оставить одного. Если хотите, можно подъехать ко мне.

Называю адрес и жду.

Место встречи, конечно, не у черта на рогах, но от метро придется ехать на маршрутке или трамвае. Эти высотные дома расположены у небольшого парка у реки, где летом в выходные жарят шашлыки и пьют водку любители природы.

Вечером же в будни там пусто и мрачно. И вот теперь мы посмотрим, что победит: желание получить хорошую вещь за копейки или нежелание ехать за ней на край города к незнакомому человеку.

– А где-нибудь недалеко от метро можно встретиться? – пробует Ирина.

– К сожалению, нет, – говорю я. – Мне с ребенком неудобно добираться до метро.

– Хорошо, – небольшая пауза и вздох, – завтра вам будет удобно?

– Да, – говорю я, – часов в семь-восемь вечера.

– Хорошо, – еще один вздох. – Завтра в восемь.

Я кладу трубку. Наживка проглочена, но, как и на хорошей рыбалке, помимо удочки и наживки требуется еще множество приспособлений, чтобы рыба не сорвалась с крючка. Сачок, например, или дубинка, которой следует оглушить рыбу, чтобы излишне не трепыхалась в лодке. Можно, конечно, попробовать переломать ей шею руками, но это не для каждой рыбы и слишком по-варварски, на мой взгляд.

На следующий день в половине седьмого я брожу с моей белой коляской, пестрящей огромными яркими розами, по улице Новикова-Прибоя.

Метрах в ста от того места, где я гуляю, припаркован мой старенький Ford Galaxy. В коляске у меня свернутый плед, а на нижней полке пакет с различным мусором: пластиковые бутылки, стаканы, остатки еды, разнообразные очистки и прочее.

Солнце еще достаточно высоко над рекой, оно укрывает своими лучами, словно оранжевым одеялом, набережную, зеленую траву и без того рыжие стволы растущих неподалеку сосен.

Немноголюдно. Завтра у большинства людей рабочий день, и девяносто процентов рабочего класса проводит свой непритязательный досуг перед телевизором, готовясь ко сну и завтрашней битве за свое право на жизнь без нужды. У меня же завтра выходной.

Звонит телефон. Это Ирина.

– Здравствуйте, – говорю я. – Я тут недалеко от дома с ребенком гуляю. Идите по асфальтовой дорожке вдоль желтой стены с рекламой фитнеса. Да-да. Еще немного. Вот, я вас вижу! Спускайтесь. Вот я машу вам рукой. Да! Белая коляска с яркими цветами.

Ирина идет все дальше от любопытных глаз. Детская коляска убирает абсолютно все страхи и опасения.

– Здравствуйте, – говорю я и достаю из кармана коробочку с фитнес-браслетом, – вот. Держите. Чек внутри. Еще даже на гарантии. Неделю назад брали.

– А почему продаете? – спрашивает Ирина, открывая коробку. Она на меня даже не смотрит. Она меня не узнает.

– Наивно полагали, что хватит времени на спорт, – говорю я и недвусмысленно киваю на коляску.

– Понятно, – улыбается Ирина.

Она увлечена новой игрушкой, проверяя различные функции. Я постепенно захожу со спины, в кармане у меня шокер. Все идет по плану, все идет безупречно. Я достаю шокер и уже подношу к шее Ирины, как что-то выходит из-под контроля.

Ирина оборачивается, и ее тренированное тело молниеносно отвечает. Нет, она не успевает быстрее меня, но и я не опережаю ее.

Шокер дает разряд в шею девушки, а я получаю апперкот в челюсть. В глазах темнеет, но я стою на ногах. Трясу головой, через несколько минут зрение проясняется. Ирина уже встает на четвереньки у моих ног. Прежде чем я успеваю что-то предпринять, следует подсечка, и я валюсь на землю. Шокер выскальзывает у меня из рук и катится по уклону вниз на несколько метров.

Ирина ничего не говорит, она не теряется и действует, ее тело просто отрабатывает то, чему его обучали. Я получаю коленом в лицо. Несмотря на то что шокер снизил активность Ирины, замедлил ее силу и реакцию, удар у нее довольно чувствительный. Делать нечего. У меня есть только один шанс.

Достаю из кармана специально подготовленный для экстренных ситуаций шприц, прыгаю, обхватываю Ирину руками и делаю укол. Куда? Понятия не имею. Главное, попасть в Ирину.

Быстрым нажатием ввожу содержимое, еще сильнее сжимаю девушку в объятиях и жду. Получаю пару сильных ударов в предплечье, один в плечо, три менее сильных по лопатке, слабый в голову, потом пару похлопываний по спине, а потом Ирина обмякает и услужливо садится на землю. Я поднимаюсь и сажусь рядом с ней. Глаза девушки пусты. Препарат подействовал. Мой наркотик подействовал.

Отдышавшись, встаю и иду за шокером, одновременно оглядываясь по сторонам. Нет! Нашего поединка никто не видел. Вокруг все так же безжизненно.

Поднимаю с земли фитнес-трекер, кладу в карман.

Достаю из коляски плед, набрасываю на плечи Ирины.

Беру пакет с мусором, аккуратно вкладываю в ладонь девушки и приматываю прозрачным скотчем. Со стороны кажется, что она сама несет пакет.

Поднимаю Ирину на ноги. Она стоит и не падает – это хорошо, хотя глаза у нее по-прежнему рыбьи. Ну да ничего страшного.

Аккуратно придерживая Ирину под пледом за пояс одной рукой и таким образом направляя ее, веду к машине. Кажется, что мы подвыпившая парочка «шашлычников», которая, все же следуя хорошей традиции, убрала за собой весь мусор. Молодцы!

Усаживаю Ирину на заднее сиденье моего Ford Galaxy, возвращаюсь за коляской, накрываю ее пледом. Теперь она не должна привлекать внимание. Скорее всего, ее придется где-нибудь утопить или сжечь. Гружу коляску в багажное отделение, сажусь за руль и завожу мотор.

До того как Ирина очухается, у меня есть час. Судя по подготовленности организма Ирины, скорее всего, минут сорок.

А потом… Потом я наконец-то выйду в свет прожекторов.

Эдуард вернулся домой в скверном настроении. Во-первых, этот журналист, Илья Дмитриевич, так с ним и не связался. Во-вторых, молчал Даниель Гевиссен, хотя этот наркоторговец ничего Эдуарду и не обещал.

Аппетита не было абсолютно, поэтому Эдуард не зашел сегодня за продуктами, как он это обычно делал каждый день.

Никто не спорит, что сейчас у человечества множество способов хранить пищу свежей долгое время, но все же, по мнению Эдуарда, в доме обязательно должны быть свежие хлеб и молоко. Каждый день. Обязательно. И вот сегодня он изменил своему правилу. Еще раз. Сколько еще всплывет ситуаций, которые выдернут Эдуарда из установленного им ровного течения жизни.

Переодевшись в футболку и серое удобное трико, Эдуард сел в кресло и включил телевизор. Там шло очередное ток-шоу.

Какая все же это классная придумка! Ток-шоу! Заставить людей смотреть на то, как ругаются между собой другие люди. Не нужно специальных эффектов, тщетна острота диалогов, не требуется ярких декораций. Просто несколько стульев, какая-нибудь острая тема и пара человек с максимально противоположной точкой зрения.

Эдуард переключил канал – очередной накачанный супермен, напрягая мышцы, свисал из окна какого-то небоскреба.

Эдуард переключил канал – девушка в обтягивающем спортивном костюме застегивала на животе очередной суперпояс, качающий мышцы чуть ли не во сне.

Эдуард переключил канал.

– Она говорит, что любит тебя! – кричал молодой человек в лицо другому парню, явно переигрывая.

– Она не может любить меня! – так же отвратительно играя свою роль, кричал второй.

Эдуард переключил канал.

– Все это может говорить о серии убийств, – тараторил в микрофон репортер, стоящий на фоне административного здания. – Однако официально Управление внутренних дел эту информацию не подтвердило, заявив, что данные случаи требуют тщательного расследования.

– Спасибо, Михаил, – картинка переключилась на прилизанного ведущего новостей. – Я напоминаю, что с разницей в несколько дней в районе…

Эдуард выключил телевизор и долгое время смотрел в черный пустой экран. Из этого состояния его вывел телефонный звонок.

– Здравствуйте, – сказал голос в трубке. – Это Эдуард Владимирович?

– Да, – ответил Эдуард.

– Меня зовут Илья, – сказали в трубке. – Илья Пахомов. Я журналист. Вы оставили свои координаты у нашего секретаря и просили с вами связаться.

– Илья? – переспросил Эдуард, словно только сейчас вышел из какого-то оцепенения. – Илья Пахомов?

– Да, – ответили в трубке. – Он самый.

– Скажите, – пальцы Эдуарда плотно сжали телефон, – это вы некоторое время назад написали статью о синтетических наркотиках?

– Допустим, – голос в трубке стал настороженным. – А что вы, собственно, хотите?

– Мне нужно с вами поговорить, как с компетентным человеком, – сказал Эдуард. – Об одном веществе, которое называется «Sugar Night».

– Я не продаю, не храню и не распространяю, – холодно отрезали в трубке, – и больше мне не звоните, я…

– Подождите! – успел выкрикнуть Эдуард. – Мне ничего этого не нужно. Только информация. Это очень важно. Пожалуйста. Вас это тоже может заинтересовать с профессиональной точки зрения.

В трубке молчали.

– С моим братом произошел несчастный случай, – сказал Эдуард. – В результате этого, так сказать, несчастного случая он умер. А может быть, моего брата убили. Я не знаю, что произошло наверняка, и очень хочу это выяснить. По данным медицинских экспертов, мой брат умер от передозировки наркотического средства, которое называется «Сахарная ночь». Поэтому мне нужна помощь человека, который в этом компетентен.

– Вы думаете, что я и есть этот компетентный человек? – спросил Илья.

– Я читал вашу статью, – ответил Эдуард. – Я могу отличить человека, который действительно разбирается в чем-либо, от простого дилетанта, нахватавшегося информации по первым строчкам выдачи поисковых систем. Уделите мне двадцать минут своего времени, и у вас, возможно, будет новый интересный материал для ваших статей.

В трубке повисла тишина. Было слышно лишь спокойное дыхание собеседника. Он размышлял.

– Ну хорошо, – в конце концов раздалось в трубке. – Давайте завтра с утра у нас в редакции. Часов в десять вас устроит?

– Хорошо, – ответил Эдуард. – Буду у вас в десять.

– Отлично, – сказал Илья. – Жду.

Василиса пришла домой на удивление в более или менее адекватном состоянии. Вечер в компании ее нового старого знакомого – Ильи – не позволил ей совершить уже давно привычный акт саморазрушения с помощью крепкого алкоголя, а точнее, с помощью его большого количества.

Сбросив в коридоре свои военные ботинки, стянув в комнате черные шорты, Василиса завалилась в кровать и щелкнула пультом от телика.

Телевизор она смотрела редко. В основном большая черная панель использовалась для просмотра фильмов в интернет-кинотеатрах. Иногда в качестве монитора, если вдруг хотелось порубиться в игры на большом экране.

Телевизор выдал в качестве заставки логотип LG, эффектно появившийся из черной глубины экрана, и уже через несколько секунд перед зрителем возник идеально выглаженный, выбритый, причесанный, вылизанный и подкрашенный в нужных местах диктор одного из новостных каналов.

– Уже третье тело с характерными признаками насильственной смерти было обнаружено в Академическом районе города Москвы. Официальных комментариев пока не последовало, но на сегодня это самое громкое событие, к которому прикованы взгляды жителей столицы, – сообщил он. – В Москве и Московской области повышены меры безопасности, и мы призываем граждан быть бдительными. Специалисты настоятельно рекомендуют избегать малолюдных мест и не вступать в разговоры с незнакомыми людьми. Мы же, со своей стороны, ненадолго прощаемся с вами. Увидимся через некоторое время в нашем итоговом выпуске новостей. Ровно в десять ноль-ноль на нашем канале.

«Проверь».

Василиса поднялась с кровати, подошла к столику и пробежалась пальцами по клавиатуре своего MacBook Pro. Верное «яблоко» быстро показало список из нескольких новостных лент. Практически каждая вторая из них крупными буквами надрывалась о телах трех девушек, найденных мертвыми в Ново-Переделкино, Солнцево и Академическом районе Москвы. Все они были раздеты, все были связаны, все умерли от удушья, все были накачаны какими-то веществами.

«Ну вот и началось, – пронеслось в голове у Василисы. – А ведь он предупреждал».

Василиса взглянула на почтовый ящик. Там было одно-единственное письмо. Обычно, если считать спам, к этому времени на почтовом адресе Василисы набирается около десятка писем, поэтому одно-единственное сообщение смотрелось на редкость уныло и пугающе.

Может быть, потому, что девушка догадывалась, от кого оно, Василиса сейчас боролась между порывом удалить письмо не читая и желанием прочесть это послание.

Эрстман не так давно просил ее ответить на его e-mail, чего она принципиально не сделала. Это должно было означать, что она отказывается ему помогать, а он, насколько это подразумевалось, должен был перестать писать ей. Так что же он опять хочет?

«Посмотри».

Василиса открыла письмо.

Илья возвращался домой в глубокой задумчивости. С одной стороны, встреча с Василисой слегка развеяла туман, в котором он блуждал по сей день, с другой – сделала все еще запутаннее.

Если раньше перед Ильей вставала только молочно-белая пелена отсутствия какой-либо информации, то теперь где-то там, далеко впереди, появились, как в тумане, темные контуры каких-то фигур. Но появились они одновременно и сразу, по всей видимости, на все триста шестьдесят градусов. В такой ситуации выбрать что-то одно, зацепиться за него взглядом и следовать к нему было невозможно.

Подвеска оказалась просто подвеской, Василиса – просто девушкой, которую Илья подцепил в баре. Или она чего-то недоговаривает?

Фотографией она увлекается – это факт. Просит показать ей снимки, что прислал неизвестный мистический психопат. Что же делать? Может, и правда показать? Выбрать более или менее приличные, где меньше крови, и показать?

Если Илья – абсолютный ноль в фотографии и все его искусство сводилось только к фоткам в «Инстаграм», например селфи на отдыхе или каких-нибудь иллюстраций к своим статьям, то человек с определенными знаниями мог бы из фотографий того самого психа что-нибудь выжать.

Хорошо. Фотки мы пересмотрим и отберем – это не проблема.

Пару раз споткнувшись на выщербленных ступеньках, Илья поднялся из сизых от испарений глубин бара на свежий холодный воздух. Василиса уже полчаса как ушла, оставив сосущую пустоту.

– Твою же мать, – вслух выругался Илья, вспомнив, что несколько часов назад он назначил встречу какому-то типу, интересующемуся синтетическими наркотиками. – Как же он не вовремя со своей «Сахарной ночью». Да почитай ты интернет, там полно информации! Зачем ты занятых людей от дела отрываешь?

Фотографии… Да… Что там Василиса говорила про психиатрическую лечебницу? Кто-то попросил ее сделать несколько снимков для книги? И название еще такое интересное… «Сирены»… Дает повод поразмышлять, если знаешь только то, что книга про психушку.

Сирены – это не простой звук с точки зрения мифологии. Илья прекрасно понимал сущность этих созданий еще на первом курсе, изучая философию Древней Греции. Но понимал он их очень своеобразно.

О-о-о! Нет! Это не монстры наподобие древнегреческих мифических существ. Не какие-нибудь полуптицы-полудевы, полурыбы-полудевы, полухерзнаеткто-полудевы… Греки готовы были сношаться с кем угодно, представляя, что это полудевы.

Сирены намного выше плотских утех. Сирены – это чистая страсть, что таится внутри человека. Сирены – это голоса. Это наши тайны и желания. Каждого из нас они зовут к себе. Внутри каждого из нас они поют свои песни. Их голоса рано или поздно прорастут через поры человеческого организма, а что будет дальше – это только вопрос, из какого конкретно места в человеческом теле раздадутся песни сирен.

– О! Здорово, Ильюха! – послышался рядом знакомый голос.

Илья с сигаретой во рту и горящей зажигалкой развернулся на звук. Перед ним стоял бармен, имя которого Илья так и не мог запомнить. Допустим сегодня – Артем.

– Уже уходишь? – спросил он. – Что-то ты рановато.

– Да я только с Василисой встретиться хотел, – ответил Илья. – Поговорить.

– Это с той жуткой татуированной девахой? – спросил Артем.

– Ага, – кивнул Илья, закуривая сигарету.

– Так ты застал ее или нет? – спросил Артур.

– Застал, – ответил Илья. – Спасибо, что дал знать. Как я и говорил, с меня причитается.

– Да ладно, – улыбнулся Артур. – Ничего страшного. Большого труда не стоило. Рад помочь Володькиным знакомым.

– А ты что здесь делаешь? – спросил Илья. – Насколько я помню, ты же пива набрал и друзей позвал фильм смотреть.

– Да… – махнул рукой Антон. – Не срослось там… Да и вот на работу вызвали срочно. Говорят, что народу тьма, не справляемся. А мне что? Подработаю немного. Денег лишних не бывает.

– Как по мне, – сказал Илья, – то в баре и не так уж много народу.

– Мне без разницы, – ответил Артур. – Босс сказал явиться – я иду.

– Ну, давай тогда, – сказал Илья. – Не буду отвлекать.

– Счастливо, – Антон хлопнул Илью по плечу и стал спускаться вниз по ступенькам.

Долгое время Илья шел по улице абсолютно без каких-нибудь мыслей, обращая внимание лишь на пейзаж, растянувшийся вокруг него в теплых летних сумерках. Под ногами был еще не успевший остыть за день асфальт, который поблескивал то тут, то там попадающимися на глаза небольшими кусочками крупных камешков. По сторонам виднелись темные очертания кустов и скамеек, домов и автомобилей, припаркованных рядом.

Илья зашел в свой подъезд, поднялся на несколько лестничных пролетов и остановился. Что-то подсознательно заставило его замереть прямо на площадке с почтовыми ящиками. Там, в своей несколько раз перекрашенной в цвета подъезда коробчонке с номером сорок восемь, что-то лежало. Это было понятно по светящимся белым от содержимого круглым отверстиям.

Илья сделал несколько шагов назад, открыл незапертый ящик и вынул оттуда новенький пухлый конверт белого цвета, без единой надписи на нем.

Руки Ильи слегка дрогнули, он быстро посмотрел по сторонам и спрятал конверт во внутреннем кармане спортивного пиджака.

Войдя в квартиру и даже не снимая ботинок, Илья прошел напрямую к своему рабочему столу, достал из кармана конверт и вскрыл его.

Да! Он не ошибся. С фотографий на него смотрела женщина слегка за тридцать, в строгом деловом костюме. Приятные черты ее лица портил самодельный кляп из какой-то ткани, которым ей заткнули рот. Женщина сидела на стуле. За ней и под ней находился однотипный линолеум с паркетным рисунком.

Илья глубоко вздохнул и перевернул следующую фотографию. Все точно так же! Все повторялось, как в кошмарном сне. Дальше, как и в первом случае, с каждым последующим фото на женщине появлялось все больше синяков и кровоподтеков. Нет снятой или изорванной одежды. Нет оголенных частей тела. Никакого сексуального подтекста.

Чистое, ничем не испорченное насилие. Грубая сила! Осознание того, что одно твое желание может сделать другому человеку больно, а раз может, значит, имеет право, которое никто не сможет оспорить. Никто не сможет оспорить. Только отобрать. Отобрать такой же грубой силой. Таким же чистым насилием.

Илья положил фотографии в конверт, а сам конверт запер вместе с первым в ящике своего стола.

– Кто же ты? – тихо произнес Илья в глубокой задумчивости, а его руки сжались в кулаки так, что из-под ногтей чуть не выступила кровь. – Понимаешь ли ты, что делаешь?

И где-то сзади у основания черепа разливалось горячее тепло, которое говорило о том, что тот человек, что прислал фотографии, отлично все понимал.

Эдуард долго не мог заснуть. Устроенный порядок его жизни ломался. Все, что он наладил и выстроил с таким трудом, сходило с рельс.

Снова он лежит в кровати, смотрит в потолок, и мало-помалу черная пустота забирает его. Он снова медленно и неслышно ступает по замусоренному всякой всячиной котловану недостроенного дома. Голоса… Шорохи… Какое-то торопливое движение за стеной. Ближе… Еще ближе… Эдуард заглядывает за стену, что отделяет его от тех, кто там находится… Красная кровавая вспышка… Словно кирпичом бьют по голове. Эдуард открывает глаза.

Он практически мокрый от пота и глубоко дышит. Ему невыносимо жарко. Он встает, открывает окно, идет к столу и достает из самого нижнего ящика визитную карточку. Она всегда там лежит. На самом дне, аккуратно присыпанная ворохом старых документов и инструкций к бытовой технике. Эдуард хватает смартфон, лежащий рядом на прикроватном столике.

Заверещали набираемые кнопки.

– Привет! – сказал Эдуард. – Ты можешь через час?

В трубке что-то пролепетали.

– Хорошо, – ответил Эдуард. – Буду ждать.

Он положил телефон на стол, быстро окинул комнату оценивающим взглядом и отправился в душ.

Через час в дверь позвонили. Даже не спрашивая ни о чем и не проверяя дверной глазок, Эдуард в нетерпении распахнул дверь.

На пороге стояла невысокая щуплая шатенка с ярко-алыми губами и подведенными, как у Нефертити, глазами.

– Привет! – сказала она, проплывая мимо Эдуарда в комнату. – Как твои дела? Что-то ты давно не…

Она не успела договорить, так как Эдуард вдруг схватил ее за руки, развернул лицом к себе и влепил звонкую пощечину, не в полную силу, но и не совсем безболезненную.

– Ах вот как? – Казалось, что девушка ничуть не растерялась. – Прямо с порога? Дай хотя бы…

Эдуард впился губами в губы девушки, снова заставив ее замолкнуть.

В это же время серая юбка девушки свалилась к ее ногам, увлекаемая мощным рывком. Эдуард развернул девушку к себе спиной, повалил на кровать прямо в кожаной курточке и крепко схватил за волосы, собранные сзади в «конский хвост».

Дальше, словно в преследующем Эдуарда видении, были слышны только шорохи, короткие человеческие возгласы, и красная бездна в короткий миг поглотила все вокруг. Жаркая, беспощадная, неконтролируемая… Механизм был запущен, пахло гарью, а в адской топке горел огонь. Кто-то невидимый, но осязаемый одной лишь мыслью, подбрасывал и подбрасывал туда лопату за лопатой черный хрустящий уголь, и теперь ничто в этом мире не остановило бы чудовище, которое металось в застенках своей раскаленной железной кельи.

Так продолжалось около десяти минут, пока сердце монстра не выдержало напряжения и не взорвалось, выталкивая из груди на стены своей темницы фонтаны алой горячей и липкой крови. Свет погас. И только слышно было, как тело бесновавшегося недавно зверя в конвульсиях билось на полу.

Василиса сидела в приемной поликлиники с новым «яблочным» ноутбуком в руках и в ожидании своей очереди тянула из облачного хранилища все, что ей было нужно для работы.

Теперь ей придется вкалывать как папе Карло, чтобы выплатить кредит, в который пришлось влезть ради этого девайса.

Теперь уже Тоху так просто на хер не пошлешь.

Она с утра написала ему, что готова на любую работу, и ждала от него пошлых шуточек, каким-либо образом касающихся торговли различными частями ее тела.

Пару дней назад Василиса по наставлению профессора Эрстмана составила в приемной психиатрической клиники заявление на посещение госпитализированных пациентов, представившись племянницей Рэма Константиновича. Точнее, не составила, а просто распечатала написанную профессором бумагу.

Сегодня утром заявка была одобрена, и теперь Василиса, находясь в приемной, ждала назначенного времени посещения.

Одета сегодня она была как можно незаметнее. Андеркат с татуировкой Марио на виске был аккуратно спрятан под расчесанными черными волосами с ровным прямым пробором. Легкая блузка с длинным рукавом закрывала не предназначенные для глаз врачей татуировки на руках, а классические джинсы со слегка заниженной талией и белые кроссовки полностью завершали образ законопослушной, социально активной девушки, которая пришла навестить любимого дядюшку.

Вокруг Василисы тоже ждали своего времени нормальные добропорядочные граждане, в глубине души, скорее всего, переживающие за «ненормальность» и «недобропорядочность» тех, кого они ожидали. И поэтому каждый из них испытывал либо смущение, либо раздражение, либо гордое безразличие.

Внезапно из глубины коридора быстрым и уверенным, а также каким-то озлобленным шагом, со всей силы давя ненавистный пол каблуками, вышел мужчина. На вид ему было около тридцати. Рост – выше среднего, спортивного телосложения, темные волосы, карие глаза, нос с горбинкой…

Странное чувство… Так-так… Где же она его видела?

Одет мужчина был в бежевую рубашку с пошлым коротким рукавом, на шее коричневый галстук. Коричневые брюки в цвет галстука идеально отглажены. Коричневые туфли Cambridge без пятнышка грязи или пыли.

Точно, она же встречала его раньше. Здесь, в поликлинике, когда приходила, чтобы сделать фото для Тохиного заказа про «Сирен». Она еще сфоткала его, когда он шел по коридору за медсестрой.

Мужчина сразу же уставился на Василису, тоже силясь вспомнить, где он ее мог видеть, однако, как показалось девушке, ему ее вспомнить так и не удалось.

– Какой-то бред, – буркнул мужчина, на огромной скорости проскочил приемные покои и вышел на улицу, громко хлопнув дверью.

И снова пришло то самое странное чувство, что Василиса уже когда-то встречала этого человека. Когда-то давно. Когда-то очень давно… Когда это было? Что это было?

Одни только дразнящие своей неизвестностью, фантомные наброски образов всплывали на поверхность сознания, не давая абсолютно никаких ответов.

Вдруг на сестринском посту раздался телефонный звонок. Миловидная медицинская сестра, схватившая трубку и выслушавшая несколько первых слов, мгновенно побледнела. Замерев с трубкой в руке, она медленно обвела зал пустым взглядом.

– Посетители к Эрстману… – пролепетала она. – Есть здесь посетители к Эрстману?

– Здесь, – Василиса встала с неудобного стула.

– П-п-пойдемте к глав-в-в-рачу, – заикаясь, произнесла медсестра, все еще держа трубку в руке. Вид у нее был до крайности растерянный.

Василиса последовала за девушкой по уже знакомому коридору психиатрической лечебницы. Вот поворот в пищеблок, вот лестница на второй этаж, к администрации, дальше по лестнице будут палаты, но если сначала нужно к главврачу – значит, такой порядок. Ведь не каждый день Василиса навещает пациентов в психиатрической клинике.

– Подождите здесь, – сказала все еще бледная медсестра и юркнула в какую-то дверь.

Коридор был длинным, темным и пустым. Вдоль стен светились белые очертания высоких дверей, а эхо зловеще разносило по пустому пространству каждый шорох.

Высокая дверь в кабинет снова открылась, и на пороге появилась медсестра, уже более спокойная и уравновешенная.

– Входите, – сказала она.

Василиса вошла в кабинет.

В отличие от коридора помещение, в котором она тут же оказалась, было небольшим, светлым и уютным. Стены были выкрашены бежевой краской и украшены разнообразными картинами. В основном пейзажами. У окна стоял большой стол – темный от времени, местами вытертый сотнями рукавов белых халатов. К столу было приставлено несколько стульев офисного типа на крепких устойчивых ножках, но без колес.

Во главе стола сидела женщина около шестидесяти лет. Лицо ее с нездоровой желтизной было покрыто мелкими морщинами. На женщине была белоснежная медицинская шапочка и такой же белый халат, из-под которого выглядывала на удивление яркая розовая блузка.

Женщина курила папиросу, как какой-нибудь заправский капитан НКВД, стряхивая пепел в стеклянную баночку от детского фруктового пюре с улыбающимся беззубым малышом на этикетке.

– Здравствуйте, Василиса, – сказала женщина, вглядываясь в лицо Василисы сквозь едкий дым, парящий вокруг нее.

По наставлению профессора Эрстмана, Василиса указала свое собственное имя и фамилию, если вдруг придется предъявлять паспорт.

– Здравствуйте, – ответила Василиса.

– Насколько я понимаю, вы племянница Рэма Константиновича, – сказала женщина, и морщины на ее лице заострились.

– Внучатая, – поправила Василиса, вспоминая заготовленную речь, – внучатая племянница. Так уж получилось, что у дяди Рэма больше никого не осталось, и он со мной…

– Понятно, – перебила Женщина, забычковала окурок в банке и несколькими взмахами ладони разогнала сизый дым над головой. – Курите?

– Нет, – ответила Василиса.

– Ну что же… – женщина остановила свои проницательные серые глаза на папке, что лежала перед ней. – Ходить вокруг да около не в моей привычке, поэтому скажу вам прямо в лоб. Итак, Василиса, Рэм Константинович умер сегодня рано утром.

– Как? – Ноги у девушки задрожали, подкосились, она медленно приземлилась на стоящий рядом стул. Нет, она не играла и не притворялась. Это известие действительно глубоко потрясло Василису. Давно она не видела и не слышала о смерти, запершись в своем маленьком мирке и подолгу не выходя оттуда. И вот теперь смерть снова стояла перед девушкой во всей своей жуткой красе и безысходности. Смерть – это всегда потеря, несмотря на то, что сочиняет о ней поэзия и религия.

– Соболезную, – сказала женщина. – Могу понять ваши чувства.

– От чего он умер? – спросила Василиса, вспоминая последнее письмо профессора. Неужели его слова о жестоком убийце, который хочет добраться до него, действительно оказались правдой?

– Я, конечно, вправе не говорить, – сказала главврач, доставая и закуривая новую папиросу, – но мне кажется, что скрывать это от вас бессмысленно. С учетом того, что вам придется заниматься похоронами.

Женщина затянулась и выпустила облако сизого едкого дыма, продолжая изучающе рассматривать Василису.

– Рэм Константинович, – наконец сказала женщина, – покончил с собой.

– Как? – спросила Василиса.

– Повесился, – коротко ответила главврач. – Надеюсь, вам не нужны подробности?

– Нужны, – зло ответила Василиса, которую начинала раздражать манера главврача.

– Ну что же, – сказала женщина, язвительно улыбаясь, – он сплел удавку из простыни, аккуратно прицепил ее к оконной решетке, затянул на шее и спрыгнул с подоконника в комнату. Учитывая высоту наших потолков…

– А разве вы не должны учитывать такие… – начала Василиса, но ее тут же перебили.

– … должны, – сказала главврач. – Должны и учитываем. Но только для пациентов с определенными склонностями. Рэм Константинович абсолютно никак к ним не относился. И мы даже не могли подумать, что такой человек…

Выражение лица главврача на секунду просветлело, словно в памяти ее всплыло что-то ясное и теплое, но потом ледяная, не пропускающая свет маска снова скрыла ее лицо.

– Вы, если хотите, можете подписать все документы завтра, – сказала главврач.

– Спасибо, – ответила Василиса. – В котором часу?

– В двенадцать, – сказала главврач. – Если вы действительно собираетесь заняться похоронами Рэма Константиновича.

– Обязательно, – ответила Василиса, хотя прекрасно понимала, что завтра в двенадцать ее здесь не будет. Забирать тело старика ее никто не обяжет, будь она хоть трижды родственницей.

Хватит! И так этот неизвестный ей человек довел ее до нервного срыва и потери ноутбука. Это не ее игра! Это не ее проблемы.

– У вас еще есть вопросы? – спросила главврач.

– Нет, – ответила Василиса.

– Тогда не буду вас больше задерживать, – сказала женщина, и в комнату тут же вошла медицинская сестра, чтобы проводить Василису к выходу.

В десять часов утра у Эдуарда была назначена встреча с журналистом Ильей Пахомовым, статьями которого так интересовался Дима. Встреча должна была состояться в редакции одного из изданий, где работал Илья.

Уже в половине десятого Эдуард сидел в своем Hyundai Solaris возле офисного центра, наблюдая за четко выстроенной жизнью офисных клерков.

Медленно на корпоративные стоянки заезжали штатные автомобили руководителей, а также кредитные автомобили комфорт-класса амбициозных менеджеров среднего звена, сумевших выбить себе место на парковке. Остальным же счастливчикам приходилось ютиться вокруг офисного центра, облепляя любые свободные квадратные метры.

Словно муравьи яйца, складывали они свои разноцветные железные капсулы вокруг муравейника и проворно устремлялись внутрь, пересекаясь с собратьями, которые вовсе не имели таких капсул и вылезали из огромной глубокой норы с буквой «М», что находилась перед офисным зданием.

«Я и сам часть такого же муравейника, – думал Эдуард. – Я незаметный винтик, который вращается в этой огромной социальной машине. Самое главное, что мне это нравится. Я хочу быть как все. Мне так спокойнее! Удобнее! Надежнее!»

Без пятнадцати десять Эдуард вышел из машины, поставил ее на сигнализацию, смахнул несколько ворсинок с бежевой рубашки, поправил коричневый галстук и направился к дверям офисного здания.

– Мне нужна компания New-Time Press, – сказал Эдуард коротко стриженному объемному охраннику, что стоял у металлических турникетов со скучающим выражением на лице.

– Вам заказывали пропуск? – монотонно спросил охранник

– Я думаю, да, – ответил Эдуард, взглянув на свои блестящие коричневые ботинки.

– Можно попросить ваши документы, – пробубнил охранник заученную фразу. – Права, паспорт или еще что…

– Права, пожалуйста, – произнес Эдуард, доставая из кармана куртки портмоне с документами.

Коротко стриженный долго пыхтел, рассматривая права и сличая их с данными, но все же потом разобрался и что-то написал в журнале.

– Добро пожаловать, – мягко произнес он. – Вам на десятый этаж. Лифты D и В.

– Спасибо! – сказал Эдуард, убирая документы в карман.

В фойе с лифтами было многолюдно. Большие и тяжелые, но плавные кабины медленно и нежно распределяли живой груз по рабочим местам. У лифтовой шахты D Эдуард нажал на стрелку вверх, и она сразу же загорелась ярким белым светом. Через несколько секунд двери открылись, Эдуард зашел внутрь, за ним последовала толпа строго одетых мужчин и женщин.

На ресепшене New-Time Press Эдуарда встретила невысокая темноволосая девушка. Почему-то у него в сознании всплыли воспоминания вчерашнего грубого секса: белая нежная кожа под его пальцами, розовые губы, изгиб спины, резкие движения, ее крики… Да и эту невысокую сладкую малышку он с удовольствием бросил бы на кровать, зажал бы ей руки за спиной… «Да что такое творится со мной в последнее время?!»

– Здравствуйте, – сказала девушка. – Чем я могу вам помочь?

– У меня встреча в десять с Ильей Пахомовым, – сказал Эдуард, скользнув взглядом по вырезу блузки. Не сильно глубокому, но такому влекущему.

– Минуту, – сказала девушка и сняла трубку телефона.

Эдуард отошел от ресепшена на несколько шагов и осмотрелся. Офис представлял собой что-то в стиле лофта с кирпичными стенами, большими заводскими окнами и стоящими идеально с геометрической точки зрения столами с компьютерами. Ненавистных офисных перегородок не было.

– Пройдемте, – сказала девушка и завиляла бедрами вдоль по свободному коридору между расставленными столами.

Подойдя к одному из них, что стоял чуть поодаль у окна, девушка остановилась.

– Илья Дмитриевич, – сказала она, – к вам Эдуард Владимирович.

Из-за стола поднялся невысокий худощавый молодой человек с бледным лицом и большими темными глазами. Одет он был в спортивный коричневый пиджак в клетку с белыми кожаными заплатами на локтях, искусственно потертые джинсы и какие-то несуразные, по мнению Эдуарда, кеды.

– Здравствуйте, – произнес молодой человек, взглянул на Эдуарда, запнулся и закашлялся.

– Здравствуйте, – ответил Эдуард, смутно вспоминая, что он уже где-то видел этого человека.

– Присаживайтесь. – Илья все же собрался с мыслями и теперь пытался делать вид, что он не знает пришедшего к нему человека. А в голове мелькали картинки, как Володька лупит этого типа ногами по ребрам у бара «Black Ocean».

– Спасибо, – ответил Эдуард и еще больше нахмурился, вспоминая, где он все же мог видеть этого Илью Пахомова. Какое-то знакомое лицо… Вот прямо крутится в голове… Что-то неприятное… Что-то очень неприятное…

– Итак, – начал Илья, – расскажите еще раз, что вас ко мне привело.

– Я расследую смерть своего брата, – Эдуард сказал это, глядя прямо в лицо собеседнику, проверяя реакцию человека на свои слова.

– Вы из полиции? – в глазах Ильи промелькнула опаска.

– Нет, – ответил Эдуард и заметил, что его оппонент испытал облегчение.

– И чем же я вам могу помочь в вашем расследовании? – спросил Илья.

– Мой брат… – начал было Эдуард, но тут в его сознании ясно всплыл серый сумрак, асфальт перед самыми глазами, расцветающая боль в челюсти и ребрах и человек, меряющий его пульс и исчезающий за углом.

– Ты? – Глаза Эдуарда расширились, а кровь отхлынула от лица.

Илья понял, что его узнали.

– Я так полагаю, что отрицать бесполезно, – Илья свернулся пружиной. Он готовился отражать нападение – моральное или физическое. – Хочу заметить, что это был несчастный случай.

– Избиение граждан на улицах теперь считается несчастным случаем? – кулаки Эдуарда сжались.

– Я бы рассматривал это как несчастный случай. Как наезд автомобиля, а лучше – поезда, – парировал Илья. – Тем более что данные действия совершил не я, а совсем другой человек. Со своей же стороны я постарался сделать все, чтобы вытащить вас из-под этого поезда.

– А знаете ли вы, – спросил Эдуард, – каковы были мои шансы умереть без медицинской помощи? При каком-нибудь внутреннем кровотечении?

– Я думаю, – ответил Илья, – что ваши шансы умереть были несравнимо ниже наших шансов провести ночь в обезьяннике, а потом, скорее всего, тратить недели и месяцы в судебных разбирательствах под угрозой наказания за причинение телесных повреждений. Плюс, насколько я могу судить, это была всего лишь пара ушибов.

Эдуард зло взглянул на Илью. Тот достойно выдержал взгляд.

Так продолжалось около минуты. Два человека стояли посреди шумящего и волнующегося офиса и просто смотрели друг на друга. Никто не произнес ни слова.

– Это нездоровая ситуация, – шепотом сказал Илья. – Скоро на нас начнут обращать внимание. Мы тут как два тополя на Плющихе.

– Хорошо, – Эдуард вдруг протянул Илье руку, – просто будем считать, что мы уже знакомы. Вы согласны?

– Да, – недоверчиво пожимая протянутую руку, ответил Илья.

Он много раз видел, как в бесчестной уличной драке после такого жеста следовал удар в лицо, как рассекалась кожа у надбровных дуг, ломался нос или выбивались зубы.

– Вот и славно, – Эдуард убрал руку, и Илья с облегчением понял, что удара не последует. – Если вкратце, то дело обстоит так…

За этими словами последовал недлинный рассказ о Диме, о его болезни, о его странном способе свести счеты с жизнью, о синтетических наркотиках, о его записке и многом другом. Впрочем, о сообщениях в WhatsApp и общении с господином Гевиссеном Эдуард умолчал.

– Значит, вы думаете, что это все же убийство? – спросил Илья.

– Предполагаю, – ответил Эдуард.

– Боюсь вас расстроить, – Илья поправил лежащую на столе пачку белых листов А4, – с моей точки зрения, если рассматривать это дело действительно как убийство, то отсутствует самое главное.

– И что же? – не совладав с собой, громко выкрикнул Эдуард.

Люди стали оборачиваться в их сторону.

– И что же это? – повторил Эдуард намного тише.

– Мотивы, – коротко отчеканил Илья. – Нет абсолютно никаких более или менее адекватных мотивов. Кому нужно убивать такого человека, как ваш брат? А тем более для чего? И уж совсем не укладывается в голове способ. Поверьте мне как человеку, по работе сталкивавшемуся с… м-м-м… достаточным количеством физического насилия и криминальных происшествий. Я скажу вам, что гораздо проще, безопаснее и надежнее ткнуть в несколько определенных мест ножом или заехать по голове дубиной. Можно выстрелить из охотничьего ружья, например. А вот выискивать редкий и дорогостоящий наркотик, чтобы отравить им человека, – вообще не имеет никакого смысла.

– В том-то все и дело, – Эдуард подвинулся на стуле ближе к Илье. – Все должно было выглядеть как самоубийство. Чтобы все поверили, что это самоубийство.

– Допустим, – Илья снова поправил пачку бумаги, – но зачем вообще убивать вашего брата? У вас есть предположения?

– Никаких, – сознался Эдуард. – Единственная зацепка – это ваша «Sugar Night».

– Она не моя, – повертев головой по сторонам, сказал Илья. – И не нужно так громко…

– Если вы говорите, – продолжал Эдуард, поправляя узел коричневого галстука, – что это редкий… препарат, то, наверно, выяснив, где его продают, можно узнать и покупателя. А если узнать покупателя…

– Вы издеваетесь? – Илья оценивающе посмотрел на Эдуарда. – Я понимаю, что вы далеки от мира криминала, но вы смотрели хотя бы один криминальный фильм или читали хотя бы один детективный роман? Не хотелось бы мне вас обидеть, но вы рассуждаете так, словно живете не в нашем мире.

Эдуард часто заморгал. Да, конечно, некоторые люди говорили ему, что у него немного странные привычки, и он, может быть, подозревал в себе некоторую отстраненность от «нормального» общества. Но, как говорил Антон Николаевич, который так же какое-то время наблюдал Эдуарда: «Что такое норма в поведении… Это всего лишь мнение большинства. Если в обществе принято есть сердце врага, то отказавшийся делать это будет асоциален».

– Во-первых, – продолжал Илья, – сейчас большая часть продаж наркотиков происходит с помощью закладок. Вы не сможете встретиться с продавцом напрямую. Во-вторых, даже встретившись, он вам ни за что не сдаст своих клиентов. Как вы себе представляете дилера-стукача? Кто же у него покупать будет после такого?

– Так как же быть? – Эдуард чувствовал, что совершенно потерял контроль над ситуацией.

– Искать мотив, – ответил Илья. – Искать причину.

– Ясно, – расстроенно произнес Эдуард, поправляя коричневый галстук. – Только где же искать эту причину?

– Вот этого я не могу знать, – ответил Илья. – Среди друзей, среди знакомых, среди подруг, одноклассников, коллег… Среди его увлечений, занятий.

– Проблема в том, – Эдуард взглянул на Илью, – что их-то у Дмитрия практически и не было.

– Не может такого быть, – ответил Илья. – У любого человека есть свой круг знакомств. Ищите. Ищите хобби. Ищите увлечения. Что-нибудь должно быть. Что-то должно отыскаться.

– Спасибо за совет, – поблагодарил Эдуард. – Я постараюсь.

– Я могу еще чем-то вам помочь? – спросил Илья, подталкиваемый чувством вины за инцидент у бара.

– Скорее всего, нет, – ответил Эдуард, поднимаясь со стула.

– Вот, возьмите, – Илья протянул человеку в коричневых отглаженных брюках и начищенных до блеска ботинках свою визитку. – Звоните, если вдруг что-то понадобится.

– Спасибо, – Эдуард положил визитку в карман рубашки. – Обязательно.

Через несколько минут он уже выходил через турникет на улицу, к своему автомобилю. Те надежды, которые Эдуард возлагал на встречу с Ильей Пахомовым, абсолютно не оправдались, и это его невероятно бесило.

Да уж! Утро началось отвратительно. И по известному Эдуарду закону, отвратительное утро должно было перейти в гадкий день и так себе вечер.

Гадкий день не заставил себя долго ждать. Чтобы окончательно все решить с подписанием документов по Диме, пришлось более двух часов просидеть в психиатрической клинике и прождать Антона Николаевича, у которого появилось вдруг какое-то неотложное дело по одному из пациентов. Да и вообще весь персонал, включая медсестер, был чем-то обеспокоен, несобран и нерасторопен, что также невероятно бесило.

Когда Эдуард уже выходил из клиники, он краем глаза заметил черноволосую и довольно симпатичную девушку в светлой блузке, сидящую в приемном отделении. Как и в случае с Ильей Пахомовым, она показалась ему знакомой, но знакомой как-то странно… Он понимал, что где-то видел ее. Где-то совсем недавно, а вместе с тем вроде бы знал ее когда-то давно… Очень странное, щемящее чувство забытой горечи…

– Какой-то бред, – пробормотал Эдуард, быстро проскочив приемное отделение и от души хлопнув дверью.

Василиса вернулась домой в полном разладе с собой. Никто не говорит, что она до этого вообще с собой ладила, но после всего, что случилось с ней сегодня днем…

С одной стороны, смерть Рэма Эрстмана рубила все концы этих маниакальных историй и можно было с чистой совестью сказать, что она выполнила все, что могла, но, с другой стороны…

Может быть, если бы она более серьезно отнеслась к письмам Эрстмана. Может быть, если бы она ответила на них быстрее…

«Посмотри еще раз».

Василиса открыла почтовую программу и замерла от неожиданности. В папке входящих жирной строчкой непрочитанных писем резало экран новое письмо от Рэма Эрстмана. Судя по времени, оно пришло в тот момент, когда Василиса находилась в клинике.

E-mail не был никак озаглавлен, от чего становилось еще тревожнее. Это было словно письмо с того света. По спине Василисы поползли мелкие мурашки.

«Открывай».

Василиса кликнула по жирной строчке на экране. В отдельном окошке засветился текст.

Боже, какой бардак!

Ей все же удалось вывести меня из себя!

Ей, как обычно, удалось это сделать, и поэтому в моем фотоаппарате только половина тех изображений, что мне были нужны, а к стулу привязан просто человекоподобный кусок кровоточащего мяса.

Брызги крови разлетались, словно полчища мух с потревоженного трупа, но теперь, когда они уселись по стенам гаража, это больше напоминало звездное небо на негативе фотографии – тысячи тысяч разнообразных темных точек, причудливо толкущихся на светлой поверхности. Невероятно красиво и завораживающе.

Однако теперь придется все это отмывать, заливать перекисью водорода и парочкой специальных средств, чтобы невозможно было определить эти пятна при экспертизе. А может быть, и снова перекрашивать гараж. Линолеум теперь нужно куда-то увозить!

Ну что же, вот так постоянно! Ну почему с тобой так трудно, Ева?

Мы с Евой были знакомы давно, и, как это ни иронично звучит, она у меня была первой настоящей женщиной. Конечно, не в том плане, что до нее у меня никого не было… Были, конечно, но таких ярких, выворачивающих наизнанку ощущений мне испытывать еще не приходилось.

Ева была моим мифическим животным, моим единорогом, моим грифоном, моим белым китом. И хотя долго охотиться за ней не пришлось, я рассматриваю случай с Евой как самый неудачный из всего множества случаев моей охоты.

Мне не нужно было ничего придумывать, ничего разыгрывать, ничего подготавливать. Немного самой обыкновенной слежки, и вот мы как бы случайно столкнулись на автобусной остановке недалеко от выхода из метро.

Она шла к себе домой, а в моих руках были пакеты из «Магнита» и предложение подбросить ее по старой памяти до дома, так как «все равно по пути».

После небольшого неловкого разговора, который длился около пяти минут, нескольких хороших шуток с моей стороны, пары милых улыбок с ее, и застарелая кровяная короста, покрывавшая рану наших отношений, с трудом, но все же отвалилась. Под ней, конечно, был виден шрам, который никоим образом не украшал нас обоих, но все же боли уже не было, и, возможно, через некоторое время мы бы уже с юмором рассказывали о том, как и где умудрились получить эту душевную рану, как иногда некоторые «храбрецы» рассказывают, как они каким-нибудь необычным образом заработали перелом или пару серьезных шишек.

Мы сели в мой Ford Galaxy, который до этого был приведен в идеальный вид. Он был вымыт изнутри и снаружи, по салону несколько раз прошлись пылесосом и тряпкой, на заднем сиденье для отвлечения внимания был брошен розовый детский рюкзачок, на панели оставлена пара веселых плюшевых игрушек. Все говорило о простом счастье, семье и добром достатке.

– У тебя есть дети? – спрашивает Ева.

– Да, – отвечаю я, вскользь бросая взгляд на ее левую мочку уха с изумрудной сережкой, небольшую прядь волос, упавшую на шею, белую ароматную кожу, от которой тянет свежим цветочным запахом и под которой бьется сонная артерия. – А у тебя?

– Нет, – отвечает Ева.

Я завожу двигатель и тянусь к рычагу коробки передач, что находится прямо у самых колен Евы.

Шокер в прошлый раз меня подвел, потому теперь более предпочтительный способ – быстрым ударом вколоть наркотик в соблазнительное бедро, выглядывающее из-под черной, слегка задравшейся юбки, потом окунуться на пять-десять секунд в шок и непонимание в ее глазах и пережить секунд тридцать отчаянного сопротивления и попыток выбраться из машины.

В итоге ее тело обмякло, голова упала мне на колени, и все опять банально свелось к гаражу и стулу, прикрученному к полу.

Ева была старше меня. Не знаю, почему какая-то сила свела ее со мной, но знаю только одно – мне хотелось, чтобы ее улыбка со слегка искривленным боковым зубом справа; чтобы ее вьющиеся русые волосы, выкрашенные ближе к концам в платиновый блонд; чтобы ее маленькие веснушки, проявляющиеся ближе к июню; чтобы ее небольшая чувственная грудь; чтобы ее раскрашенные природой, словно пятнистая шкура ягуара (но в оттенки зеленого и синего) глаза с черным адовым углем зрачка в середине; чтобы ее хрупкая фигура, впопыхах одетая в абсолютно не подходящие друг другу трусики и лифчик; чтобы ее дыхание, когда мы целовались; чтобы ее мелкая дрожь по всему телу, когда она подходила к финалу; чтобы мой кофе ей по утрам; чтобы ее решение остаться у меня еще на одну ночь – мне хотелось, чтобы все это никогда не покидало меня.

Но в итоге Ева ушла от меня к другой женщине. К какой-то молодой, поднимающейся на высокие ступени шоу-бизнеса певичке или порноактрисе – не имеет значения. Банально. Просто! Без объяснений! Ушла! Грубо. Без сожалений. Эгоистично. Обидно. Цинично. С ясным рассудком. Понимая, что она делает, и радуясь этому. Без слова утешения.

Ее привычка делать все не так, как другие, проявилась и в том, что она долго не могла прийти в себя после моего укола.

Наверное, в первый раз мне не удалось рассчитать правильную дозу вещества.

В ожидании ее пробуждения мне посчастливилось закончить «Американского психопата» Брета Истона Эллиса.

Как и ожидалось в самом начале, роман вызвал у меня только разочарование. Ни дух, ни атмосфера, ни идея романа мне не открылись, или, точнее сказать, моя сущность их не приняла. Кровь, кишки, секс, мода и бессмысленный треп. На очереди «Целуя девушек» Джеймса Паттерсона.

Когда Ева очнулась, она решила испортить мне все удовольствие, не произнеся ни слова и не выдавив ни звука. Я все же грешу на передозировку.

Ведь мало кто в моей практике не истекал бы слезами и соплями, обнаружив себя связанным в здании без окон (с одной «лампочкой Ильича» в центре потолка) и кучей (действительно кучей в пол человеческого роста) всякого хлама из железа.

Особенно когда над всем этим вырисовывалась моя тень. Я не в балаклаве. Скрываться уже бесполезно. Я не призрак без лица, который слоняется по свету. Я призрак с лицом из прошлого, который пришел именно к тебе. Зачем? Ты сама все знаешь.

Это должно было пугать еще больше.

Так вот Ева молчала, поэтому стандартная процедура фотографирования началась неимоверно скучно и до отвращения неприятно.

Она не говорит ни слова. Я же делаю свое дело.

Но вот ближе к середине, когда мой раздраженный и не до конца рассчитанный сильный удар рассек Еве губу об ее же собственный зуб, что-то произошло с ней. Глаза ее вспыхнули, голова гордо вскинулась.

– Ты никчемная жалкая мразь, – вдруг сказала она, взглянув мне прямо в глаза. – Теперь я поняла, что ты такое.

На меня нашло какое-то непонятное оцепенение, на несколько секунд меня снова глубоко окунуло в отчаянное состояние беспомощности.

– Ты – отвратительное чудовище, – продолжает Ева. – И как я могла испытывать к тебе хоть какие-то чувства? Я видела, я знала, что с тобой что-то не так, но не могла понять, что именно. Теперь я вижу.

– Ты бросила меня, – отвечаю я. – Бросила, как ненужную вещь. Как паршивую больную собаку. А теперь…

– А ты и есть собака, – говорит Ева. – Сука. Мелкая, трясущаяся, скулящая злобная сука, нападающая только на беззащитных. Ты всегда будешь оставаться ничтожеством. Уйти от тебя было лучшим решением в моей жизни. Я жалею и ненавижу себя за то, что когда-то из жалости позволила тебе прикасаться…

Не знаю, как и когда в моих руках оказался фотоаппарат, прикрепленный к штативу, но я помню только, что держу его за одну из ножек и со всего размаху раз за разом обрушиваю на голову, плечи, спину привязанной к стулу Евы.

У нее нет возможности защититься, у меня нет возможности остановиться. Мы обречены. Кровь большими каплями бьется о стены, отрываясь от корпуса фотоаппарата. Он, конечно, теперь испорчен, но мне все равно.

Каждый удар сопровождается отвратительным звуком шлепка мяса о разделочную доску. Великая пустота все же поглотила меня сегодня, но это полностью ее вина. Вина Евы!

Ирония!

Какое все же отвратительное создание – человек. Во всех фильмах ужасов, связанных с инопланетными или потусторонними монстрами и чудовищами, он предстает как никчемная, мягкая, уязвимая тряпичная кукла, которую рвут на части все кому не лень.

В литературе или кино, да в любом другом выдуманном мире, практически нет случаев, когда сам человек прилетал бы на какую-нибудь планету и рвал бы на клочки ее обитателей.

По крайней мере, Илья в своей жизни таких сюжетов не встречал. Такого просто нигде не было.

А ведь должно было быть. Должно.

Ведь человек ужасно живуч и опасен. Особенно если вооружен и укомплектован всем необходимым. Да даже и без оружия…

Словно зараза распространился человеческий род по Земле, имея в руках только палки и камни. И эту заразу так просто не выведешь. Нужно знать, что делать, нужно знать, куда бить. Даже проткнув человека насквозь, ты не убьешь его мгновенно, даже оторвав конечность, продырявив пулей, облив кипятком, предав огню…

Но у всех есть свои слабые точки. Есть они и у человека.

Воздух! Человеческую дрянь можно быстро умертвить, лишив ее воздуха.

Сегодня ночью Илье снова снились кошмары, в которых участвовал его покойный отец. Он снова менял форму, перетекая от более или менее человеческого образа к отвратительному звериному состоянию, в котором у него удлинялись руки, вытягивался наподобие звериной морды череп, отрастали клыки, укрупнялись глаза.

И этот запах… Отвратительный, тошнотворный запах едкого выдержанного пота, гнилостного дыхания и алкогольного перегара.

Илья его чувствовал как наяву. Хотелось заткнуть нос и не дышать, чтобы больше не чувствовать этого запаха, но дышать было нужно.

Дышать было необходимо.

Необходимо, чтобы жить. Однако жить ни в этой физической вони, ни в угнетающем их обоих душевном смраде было невозможно.

Почему-то водка уже не брала. Илья просто погрузился в пришибленное состояние, в котором не чувствуются стадии опьянения. Он закидывал рюмку за рюмкой, сидя дома за своим рабочим столом и закусывая порезанным на дольки яблоком, но ничего не происходило. Его просто словно молотом все глубже и глубже забивали в землю.

На столе лежал очередной конверт с фотографиями. Теперь он был по-сиротски худощав и бледен, словно конверт наконец-то сам увидел то, что ему приходится хранить в себе, и никак не хотел с этим мириться.

Фотографий в этот раз было намного меньше. Это было только самое начало «процесса» без тех скрупулезных подробностей, которые присутствовали ранее.

Теперь у шикарной зрелой женщины на фотографиях практически не было серьезных увечий. Слегка подбит глаз и немного рассечена губа. В остальном – все тот же стул, все тот же линолеум на заднем фоне. Но что-то было не досказано, что-то было не снято до конца, что-то было не завершено.

В целом складывалось ощущение, что это было сделано намеренно.

С Ильей играли. Илье говорили: «А теперь ты продолжай».

Тем более отсутствовало финальное фото с обязательным пластиковым пакетом, затянутым вокруг головы. Отсутствовало фото, которое всегда шло первым.

Вместо него в конверте лежало фото стены с сотнями мелких и крупных брызг крови, похожих на звездное небо.

Последним из конверта выпал небольшой клочок желтой упаковочной бумаги, на котором Илья с замиранием сердца прочел текст, отпечатанный на печатной машинке.

Да, да! Именно на печатной машинке. На бумаге явно выделялись вмятины от ударов рычагов с прикрепленными к ним литерами.

«Мне удалось тебя заинтересовать? – спрашивал клочок бумаги. – Это тоже похоже на Сверхновую? Ты доволен? Хочешь быть на ее месте? Скоро будешь».

Илья ходил по комнате из угла в угол. Мысли перегруженным автомобильным потоком неслись у него в голове, сигналя, перестраиваясь, притирая и подрезая друг друга.

– Это что-то новенькое, – думал Илья. – Это уже не просто фотографии с насилием, допустим, что они даже постановочные. Здесь уже конкретные угрозы.

Но кто этот фотограф? Что вообще ему от меня нужно? Почему он решил таким образом терроризировать меня? Что он обо мне знает?»

Огромное количество вопросов – и ни одного более или менее понятного ответа в сознании не возникало. Поток автомобилей шумящей рекой несся по широкому шоссе, периодически вставая в пробках из-за глупых аварий, когда один автомобиль просто не пожелал пропустить другой.

Вдруг одна-единственная четкая мысль словно скальпелем хирурга мгновенно отсекла огромную опухоль лишней информации.

– Это похоже на Сверхновую, – прошептал Илья.

Сверхновую… Сверхновая… Сверхновая 1987А – это были именно те слова, которые Илья сказал Василисе в день, когда они познакомились в баре «Black Ocean». В день, когда у них был страстный пьяный животный секс в кабинке мужского туалета. В день, когда она исчезла, оставив в руках Ильи подвеску в виде карандаша, в день, когда Илья потерял эту подвеску… Именно тогда… Именно после этого стали приходить конверты с фотографиями.

Илья подошел к столу, налил себе еще одну рюмку водки и выпил.

Сколько раз он убеждался на опыте, что самая первая мысль, самое первое подозрение становится самым верным.

Зачем было искать какой-то запутанный вариант? Зачем придумывать лишнее? Да тут же все было ясно как божий день! Эти фотографии связаны с Василисой. Даже если их присылает не сама Василиса, то это делает кто-то очень тесно с ней связанный. Друг, родственник, хороший знакомый… Вопрос, собственно говоря, не в этом. Вопрос в другом.

Илья вдруг вспомнил разговор с тем странным безумным любителем синтетических наркотиков – Эдуардом. Да! Вроде бы Эдуардом.

Бедняга! Видимо, Володька ушиб ему не только ребра, но и задел мозг.

Так в чем Илья буквально недавно убеждал этого слабоумного?

Мотивы! Нужно искать мотивы.

Если кто-то забрасывает Илью конвертами с извращенными сценами жестокого насилия, значит, в этом есть причина. Очень веская причина. Твердая, словно гранит на кладбищенской плите отца.

Острая, словно боль от сломанного носа, вывихнутого сустава, подбитого глаза.

Неоспоримая, словно быстрая смерть без кислорода.

Должна быть причина! И причину эту Илья знал. Знал и пытался вытравить из своей памяти любыми возможными способами. Однако сейчас не об этом.

Сейчас в любом случае нужно будет встретиться с Василисой еще раз, предъявить ей эти фото, высказать подозрения, узнать, что она знает и почему она пытается выставить Илью как безумно кровожадного… А самое главное – зачем? А уж потом, посмотрев на ее реакцию, делать выводы.

Да кто ей вообще разрешал? Кто эта сука такая? Какого хрена она копается в чужой личной жизни! Это вообще не ее дело!

Итак, сейчас нужно только атаковать. Политика выжидания больше ничего не давала.

Вершина березы обреченно цеплялась щепоткой листьев за темные дождевые тучи. Как только в этом наплывающем хмуром небесном войске образовывалась голубая брешь, самые верхние листья дерева воспаряли духом от близости своего триумфа и рвались ввысь. Но потом вдруг они замирали на несколько секунд, начинали дрожать на ветру, осознавая, что им до неба минимум несколько километров, и понимали, что они никогда не вырвутся с поверхности земли.

У них будет несколько секунд полета, когда они смогут почувствовать себя независимыми. Но только в тот момент, когда осенью они оторвутся от ветки и, умирая, полетят по ветру. Им будет казаться, что они летят вверх, но на самом деле их будет нести вниз.

А возможно так с людьми?

Мои глаза оторвались от окна, но в сознании все еще дрожали листья. Алкоголь поглощал меня уже третий день. И если сначала это давало какой-то толчок идеям, то потом вино просто озлобило и привело в угнетенное состояние.

Ева была размазана по стенам гаража и по стенкам моего черепа. Почему-то постоянно ощущается какое-то глупое покалывающее безвкусное одиночество. Почему-то постоянно кажется, что больше в моей жизни никого и ничего не осталось. Не люблю я это состояние.

Мое сознание не было готово, когда это состояние на меня свалилось, не было оно готово и много лет позже.

Моя история была словно история Будды, никогда не знавшего печалей и вдруг увидевшего мертвого осла. Долгое время мне не дано было знать, что в мире есть смерть…

Мне довелось увидеть многое… Мне пришлось прочувствовать многое. И это не дает мне спать, не дает мне жить, не дает мне наслаждаться кофе с зефиром по утрам, не дает вечером, закутавшись в плед, смотреть сериальчики, не дает наслаждаться прогулкой по осеннему парку и делать селфи с охапками разноцветных листьев.

Оксана… Оксана – это не начало. Все было намного раньше. Я точно знаю когда, и знаю, кто была той первой.

Это была Юля!

Юля в котловане недостроенного дома. Юля с неизвестными мне тогда латинскими буквами на белой футболке.

Белой…

Белой изначально… Но красный цвет крови поглотил эту белизну. Поглотил эту невинность.

Вы выливали когда-нибудь бокал красного вина на дорогущий белоснежный ковер? Вы в несознательном детском возрасте ночью после жутких болей в кишечнике выплескивали коричнево-желто-зеленую жижу на белоснежные простыни лишь потому, что терпеть больше не было сил, а в темном коридоре, что вел к туалету, вас мог поджидать зубастый бабайка?

Вас сковывал страх при мысли, что вы сделали все не так? Страх, что вы сделали нечто порочное и недостойное такого хорошего ребенка, как вы?

Меня сковывал.

Ужасно сковывал и мучил. Мучил долгое время. Потом все затерлось, истрепалось, поблекло, изжилось и набегало только глупым покалывающим безвкусным одиночеством.

А дальше весь ил со дна болота, которое теперь называлось моей душой, подняла Оксана.

Такая милая, такая беззаботная, такая жизнерадостная. Она мне казалась спасением от моего существа. И хотя наши отношения многие, очень многие, не одобряли, мне она очень нравилась.

Мы жили вместе какое-то время, и вот тут-то и начала всплывать откровенная ложь прямо в глаза, предательство, циничное притворство, интриги, оправдываемая необходимостью подлость, приспособленчество, лесть ради материальной выгоды, любовь ради достижения цели, равнодушие ради любви, подмена идеалов, смена идеалов по ситуации, отказ от своих же принципов ради выгоды, непонимание простых истин, ненависть к логике, ненависть ко всему, кроме себя, жалость только к себе…

Ева и прочие… Мы просто с ними расходились. Но вот Оксана…

Она мне изменила. Подло, цинично, но самое обидное, что она считала это абсолютно естественным.

Сначала меня мучили догадки… Мне казалось, что у нее есть мужчины, но в это не верилось.

Мои ненавязчивые шутки намекали ей, что я знаю о ее похождениях, но она так же игриво отшучивалась.

Тогда я поставил маленькую камеру, передающую изображение из нашей квартиры на мой ноутбук. Тогда же ревность и желание причинить себе максимальную боль заставили звонить ей на мобильный в тот момент, когда она была со своим очередным любовником.

Тогда она прекращала извиваться и стонать, делала ему большие глаза и знак молчать, а дальше разговаривала со мной невинным голосом, пока он…

Она разговаривала со мной о наших планах на ближайшие выходные, пока он… ТР… ТРА… ТРАХАЛ…

Да господи твою душу через коленную чашечку… Она обсуждала со мной банальщину, пока он ТРАХАЛ ее, а потом она снова приглашала его, чтобы ложиться с ним, чтобы целовать его, чтобы улыбаться ему, когда он был в ней…

Поэтому Оксана ужасно удивилась, когда увидела меня в гараже. Поэтому не могла поверить, пока не закрылись ее распахнутые от боли и ужаса глаза… Поэтому не хотела понимать тот факт, что это было дело моих рук.

Я – река ее правды. Я – муза ее признаний. Я ее Афродита. Я ее Анна Керн. Я ее Нина Петровская, я ее Татьяна Яковлева. Я Наталья Волохова. Я, мать твою, Августа Миклашевская. Я… Это то вдохновение, которое позволяло ей теперь взглянуть на ее блядскую жизнь с другой стороны. С моей стороны.

Незаметная, скромная тень, которая следовала за Оксаной по ее поступкам, – это я.

Но вот ее коврик для ног, ее истертый старый плед, с помощью которого можно и согреться, и смахнуть со стола крошки печенья, словно кухонной тряпкой… Тряпочка, которая до того ее обожала, что прощала ей все ее прелюбодеяния, – вот это уже не я.

Дальше пошло легче.

С Марией мы познакомились в университете на предпоследнем курсе. Наш роман был быстротечен, как удар ножом в сердце. Она предпочла карьеру.

С Ириной была только пара свиданий, как и со многими остальными. А Ева… О ней вы уже знаете.

Василиса разлепила глаза, когда звучал третий подряд противненький звонок Skype.

Туруру-буль-ту-туру.. Туруру-буль-ту-туру… Туруру-буль-ту-туру…

Это был Тоха. По крайней мере, это была его аватарка в виде Бендера из Футурамы и фразы «Work on alcohol». Она назойливо светилась на экране «яблочного» ноута.

Василиса нажала кнопку «ответить».

– Так вот… По той инфе о дяде, что ты запрашивала, – сразу же начал тараторить Тоха. – Самойлов Эдуард Владимирович, чтоб ты знала, неплохо так отлежался в психушке по одному старому-старому делу. Прикинь? Там кто-то распластал одну несовершеннолетнюю девочку. Хорошо так потрудился, в стиле Фредди Крюгера, если помнишь. Имя этой несчастной – Юлия Прекрасная. По ней словно катком прошлись, а Эдуард Самойлов шел свидетелем по этому делу. И – да! Ты не ослышалась. Фамилия у девочки была – Прекрасная. Не в смысле прекрасная фамилия, а фамилия такая: Прекрасная.

– М-м, – Василиса выдавила из себя какой-то звук.

– Шикарная фамилия, – продолжал Тоха. – Но я не хотел бы даже с такой фамилией быть той девочкой, так как ее буквально по асфальту растерли. Реально тебе говорю. Врачей, что на вызов приехали, вывернуло практически всех. Такое дело. А заманьячили Юлю чуть ли не на глазах у нашего Эдуарда Владимировича и у его брата Дмитрия. Тут крыша могла поехать конкретно. Кстати, брат его так и не выдержал пресса. Не смогли его мозгоправы из Ада вызволить. Он хапнул передоз пару недель назад и отправился к Одину. Ну вот так вот… Братья очень долго наблюдались у такого светила современной мозгоправки, как доктор Рэм Эрстман, который сам сбрендил пару лет назад на почве нераскрытых убийств, совершенных какими-то психами. В общем, ситуация полна всяких… Эй! Ты слушаешь?

– Да, – еле ворочая языком, ответила Василиса. – Что дальше?

– На этом все, – смеясь, ответил Тоха. – Если хочешь больше – плати. Предпочитаю нежное мягкое девичье тело.

– Все, что хочешь, – ответила Василиса на грани обморока.

– Ну… – Тоха явно не ожидал такого ответа. – Заметь. С тебя беру только по себестоимости. Работаю себе в убыток.

– Говори, – произнесла Василиса, осматриваясь в поисках бутылки со спиртным. Девушка была цвета офисной бумаги.

– После того, как Эрстмана самого положили в больничку, братьев вел некто Вересков Антон Николаевич, – пробубнили из скайпа. – По отзывам, хороший врач. Заботливый. Понимающий. Он-то и обнаружил Самойлова Дмитрия Владимировича и его жуткий передоз. На этом все.

– Спасибо, Тоха, – ответила Василиса. – С меня что только захочешь.

– Ты правда? – недоверчиво проверещало в скайпе. – Тогда я…

Василиса захлопнула крышку ноутбука с изображением надкусанного яблока. Сил держаться уже не было. Слезы ручьем потекли из глаз. Все было понятно. Прекрасная…

Прекрасная – это была ее собственная фамилия. Ее собственная фамилия. Она по какому-то замыслу родителей была Василиса Прекрасная, а Юля… Юлия Прекрасная – была ее родная старшая сестра. Сестра, которая, по версии родителей, куда-то, к чертям, сбежала от мирного счастья в любимой семье. Сестра, смерть которой родители так долго скрывали, изводя и себя, и Василису.

Так вот почему… Вот откуда она знала этого Эдуарда! Это был мальчик с ее двора. Точнее, это были два брата, которых она смутно помнила. Вернее, она их практически не знала, так как они были старше ее на пару лет. Эдуард был старше на пару лет, а Дмитрий года на три. Это была практически неприступная, невообразимая разница в том возрасте. У них были свои интересы, свои игры и вообще своя компания, в которой иногда появлялась и Юля.

Василиса же изначально не блистала умением заводить друзей: пара девчонок ее возраста, имена которых она уже не помнила, и пара практически позабытых мальчишек. Со всеми она прекратила общаться после того, как Юля, по словам родителей, «сбежала из дома».

Она сразу же прервала общение со сверстниками одним мигом, просто перестав с ними разговаривать и реагировать на их вопросы, которые они ей задавали, случайно встречая Василису на улице. Она просто проходила мимо, словно никого не существовало. Ах да! Самое интересное, что с каким-то особенно настырным мальчиком она даже подралась.

Он несколько дней таскался следом за Василисой, словно на поводке. Как будто хотел что-то ей сказать, словно хотел в чем-то признаться, но никак не решался.

Это невероятно выводило из себя. В итоге, когда он все же решился приблизиться и открыть рот, Василиса со всей силы ударила его кулаком в лицо. Теперь она понимает, что это было зря, что тот парнишка, в принципе, не хотел сделать ей ничего плохого. Может быть, даже наоборот, он хотел помочь ей в сложный период ее жизни. Однако звериная злоба брошенного детеныша помогла не просто разбить ему бровь, но и практически довести его до позорного бегства тучей оскорблений, которыми она прошлась по его внешности, родителям, образу жизни, возрасту и половой ориентации, хотя последнего она еще толком сама не понимала, но слышала от взрослых.

Казалось, что Василиса уже пережила все это. Вытравила цистернами алкоголя. И вот теперь снова этот кошмар! Снова жизнь подталкивает ее к старому котловану дома, в котором какой-то больной, недостойный жизни выблядок своими грязными лапами…

«Вставай и собирайся».

Василиса поднялась на ноги.

«Сегодня можно все что захочешь».

– Без тебя знаю, сука, – вслух произнесла Василиса. – Сегодня ты у меня разгуляешься. Я тебе обещаю.

Илья снова достал смартфон, набрал номер, но тут же нажал красную иконку отмены. Это действие он повторял уже, наверно, три раза подряд.

Решить позвонить Василисе, чтобы все ей рассказать и потребовать ответа, было легко и логично, но вот сделать это на самом деле… Что он ей скажет?

«Привет, у меня есть фотографии садистского содержания. На вот, посмотри. Ты что-нибудь хочешь мне сказать?»

Наконец Илья заставил себя набрать номер и ждать достаточно долго, чтобы послышались длинные гудки. Теперь пути назад уже не было. В любом случае в телефоне Василисы останется не отвеченный входящий вызов. И даже если Илья снова струсит и положит трубку, ничто не помешает Василисе самой ему перезвонить, что будет еще хуже, потому что она может перезвонить, когда он будет абсолютно не готов.

И вот теперь он с напряжением вслушивается в сигналы, говорящие о том, что хозяйка коммуникационного устройства, с которым Илья хочет связаться, или не слышит сигнала, или не желает слышать Илью. А может быть, все совершенно…

– Алло, – раздается в трубке женский голос, еле различимый за гремящей на заднем фоне музыкой.

– Василиса, привет! Это Илья! – произносят побледневшие губы.

– А-а-а! Ильюха! Пр-р-ие-т! – заплетающимся языком говорит Василиса, пытаясь перекричать музыку.

– Нам нужно увидеться! – повысил голос Илья.

– Чего? – не расслышала девушка.

– Увидеться нам нужно! – громче повторил Илья. – Мне нужно тебе показать что-то очень важное. Помнишь фотографии?

– Какие фотографии? – Василиса икнула в трубку. – Я ничего больше не снимала.

– Ты сейчас где? – спросил Илья, поняв, что переговоры по телефону никуда не приведут.

– Там, где мы с тобой последний раз встречались, – хихикнула девушка.

– Будь там и никуда не уходи! – приказал Илья. – Я буду через десять-пятнадцать минут.

Через восемнадцать минут Илья распахнул плечом дверь бара «Black Ocean», чуть ли не кубарем пронесся по залу и остановился посередине, внимательно разглядывая посетителей. Однако никто из отдыхающих не заметил этого стремительного гостя, кроме, может быть, двух-трех человек, которые вскоре о нем забыли, увлеченные своими делами.

Отряхнув воображаемую пыль с лацкана спортивного пиджака, Илья направился в отдаленный угол, где, уставившись в граненый стакан отвратительного пойла, сидела Василиса. Она была с андеркатом, в белой футболке, уже заляпанной чем-то коричневым, скинни-джинсах, военных ботинках и во всех своих татуировках, возглавляемых сантехником Марио на виске.

– А-а-а! Ильюха! Пр-р-ие-т! – повторила девушка заплетающимся языком. – Выпить хочешь?

– Не откажусь, – ответил Илья и посмотрел на практически пустую бутылку дешевейшего виски. – А ты, может, кофейку бы выпила?

– А какое твое, на хрен, собачье дело? – ощетинилась Василиса.

– Мне нужно твое профессиональное мнение, – сказал Илья.

– Профессиональное? – расхохоталась Василиса. – Профессиональное мнение? Мнение профессионального кого? Профессионального алконавта?

– Ты мне говорила, что разбираешься в фотографии и можешь посмотреть кое-какие фото.

– Что за фото?

– Фото, что мне прислал неизвестный человек вместе с твоей подвеской. Помнишь?

Василиса нахмурилась так, что Марио на ее виске начал шевелиться.

– Ты говорил, что там какие-то фотографии девушек, – в конце концов сказала Василиса.

– Да! – Илья налил в граненый стакан побольше отвратительной жидкости. – Ты посмотришь? Мне нужно твое мнение.

Василиса кивнула головой, а Илья поднес стакан к губам.

– Э! – вдруг запротестовала девушка, глядя на действия Ильи. – Не наглей! Поставь стакан на место.

– Тебе уже хватит, – сказал Илья. – Но если ты мне поможешь с фотками, я дам тебе утопиться в этом пойле за мой счет.

– А не боишься подцепить от моего стакана какую-нибудь заразу? – спросила Василиса и тут же засмеялась, хлопнув себя по коленям. – Ах да! Прости. После того, что между нами…

– Тут дело даже не в самих фотографиях, – Илья проглотил содержимое стакана, – дело в том, что изображено на них.

– И что же это на них изображено?

Илья достал из внутреннего кармана небольшой конверт, в котором было отобрано определенное количество фотографий. Последним лежал клочок бумаги с посланием.

Василиса открыла конверт и уставилась на первое фото. Ни один мускул не дрогнул на ее лице, ни один волос не шевельнулся. Казалось, что девушка полностью окаменела. Так продолжалось около двух минут.

Наконец Василиса отложила фото на край стола изображением вниз, бросила на Илью беглый взгляд, вытащила из конверта следующую фотографию и начала ее рассматривать с таким же каменным лицом.

Пока Василиса вынимала фото, Илья пытался определить или хотя бы уловить изменения, которые происходят в его собеседнице.

Что она сейчас чувствует? Видела ли она раньше эти фото? Может быть, она не только их видела, но и сама снимала? Кто разберет, что скрыто в голове у девушки, которая, во-первых, так неординарно выглядит, а во-вторых, так странно себя ведет.

Даже если Василиса сейчас ничем себя не выдает, даже если ничего толкового не сможет рассказать о фотографиях, даже если сама уверена в себе и в том, что делает…

Существует множество случаев, когда человек совершенно не понимает, что творит. Не осознает, что это именно он совершает тот или иной поступок. Сознание этого человека захвачено сущностью более сильной и более враждебной.

Доктор Джекил и мистер Хайд – это только начало исследования данных процессов. Это только безвредные литературные герои. Они есть суть понятия о добре и зле, уживающихся в одном человеке. Вымышленные ангел и бес, сидящие на правом и левом плече несчастного.

А ведь еще есть Уильям Стенли Миллиган, описанный практически в любом учебнике по психологии в разделе диссоциативное расстройство идентичности. Есть Дорис Фишер, Ширли Мейсон и многие другие. Люди, в которых уживались по пять, по десять личностей. И ни одна из этих личностей не знала, что существуют другие.

Может быть, одна Василиса мирно пьет гадость в барах, а вторая Василиса избивает девушек на фотокамеру?

Василиса отложила последнюю фотографию и перешла к записке.

«Мне удалось тебя заинтересовать? – прошептали бледные губы девушки, повинуясь оставленным на листке буквам. – Это тоже похоже на Сверхновую? Ты доволен? Хочешь быть на ее месте? Скоро будешь». – Василиса подняла глаза на Илью: – Что за Сверхновая?

– А больше тебя ничего не интересует? – вместо ответа произнес Илья.

– Мне кажется, что ты не сможешь мне ответить на те вопросы, которые я захочу задать, так как сам не знаешь на них ответа, – Василиса налила себе половину стакана. – Так ответь хотя бы, что означает Сверхновая.

– Галактика, – начал Илья. – Сверхновая 1987А. Очень красивая. Зеленая такая. Располагается…

– Ты астроном, что ли? – Василиса выпила содержимое стакана и закрыла лицо рукой.

Илья замер на полуслове. Ему на несколько секунд показалось, что он перенесся в прошлое.

– Точно так же ты ответила во время нашей первой встречи, – неуверенно произнес он.

– Значит, ты думаешь, – Василиса убрала руку от лица, и Илья вдруг осознал, что оно искажено гневом, – ты думаешь, что это я тебе присылаю эти ублюдские фотографии?

Илья слегка подвинулся на стуле, ожидая, что девушка сейчас бросится на него с кулаками.

– И ты до этого додумался, – продолжала злобно шипеть Василиса, – потому что мы с тобой разговаривали о звездах?

Скорее всего, последние полстакана пойла окончательно одурманили ее мозг.

– Этого никто не мог слышать, кроме нас, – попытался защищаться Илья.

– Да кто угодно мог, – крикнула Василиса, вставая из-за стола.

Люди за столиками начали оборачиваться.

– Ты думаешь, что я беру фотоаппарат, аккуратно ставлю его на треногу, – Василиса в воздухе стала размахивать руками, как будто действительно ставила фотоаппарат на треногу, – выбираю вид получше, выставляю баланс белого, глубину диафрагмы и прочее, а потом беру какой-нибудь молоток или кастет…

Василиса оперлась о стол, но не удержала равновесие, рука ее поехала по полированной поверхности, она со всего размаху ударилась головой о столешницу и отключилась.

Эдуард уже несколько раз набирал Илье Пахомову, но тот упорно не брал трубку. Эдуарду просто необходимо было встретиться с этим журналистом и поговорить с ним по душам. Нужно было спросить, почему у Дмитрия на ноутбуке хранятся статьи Пахомова, почему сам журналист одну из своих статей посвятил синтетическим наркотикам, и самое главное – почему эти два факта связаны с серийным убийцей, использующим такой же препарат, от которого погиб Дмитрий.

Мотивы! Мотивы, как говорил этот щелкопер Пахомов. Мне нужен хоть какой-то мотив. Причина. Не мог же кто-то просто так взять и убить человека без веской причины. Да еще таким образом! Прямо целый спектакль!

Дима, Дима, во что ты вляпался в очередной раз? Тут не может быть самоубийства. Просто не может. Я не верю. Здесь должна быть какая-то связь между моим братом и… Стоп! Статьи…

Пойдем от самого простого. Что мы имеем? На ноутбуке Дмитрия собраны практически все статьи Ильи Пахомова. Что это значит? Это значит, что брат интересовался этим человеком или его писаниной.

Хорошо. Что связывает все эти статьи непосредственно с Димой? Из всех этих материалов только одна статья явно или косвенно связывает Пахомова и Диму – статья о «Сахарной ночи». Больше ничего на ум не приходит. Хорошо.

Думай еще. Любое предположение. Даже самое идиотское. Ну! А может быть, Дима просто решил сам заняться какими-нибудь расследованиями? Он еще с детства любил головоломки, до того, как нас уложили в психушку. Кроссворды, пазлы, кубик Рубика…

Собрание статей Ильи Пахомова на жестком диске ноутбука Дмитрия тоже намекало на то, что Дима в прямом смысле собирал их, как какую-то мозаику. Он их выискивал, систематизировал, изучал. Может быть, увлекаясь данными статьями, он узнал что-то такое, чего знать был не должен?

Одна мысль назойливой мухой крутилась возле Эдуарда. Он несколько раз отгонял ее, даже не пытаясь позволить присесть, но все же упорство этой мысли победило. Она со всего размаху врезалась в сознание Эдуарда и тут же начала расти, заполняя собой все мысли и ощущения. В ушах застучала кровь, ноги начали подкашиваться. Эдуард еле устоял на ногах, схватившись за край стола.

Как же он был глуп! Как же он раньше этого не замечал! Не статья о наркотиках заинтересовала Диму. Там была еще одна… Та, на которую Эдуард не обратил внимания или же сделал вид, что не обратил. А может быть, просто заставил себя не помнить ее, как он заставил себя не помнить многое, что хоть как-то было связано с тем далеким инцидентом на дне котлована недостроенного дома.

Конечно, была и еще одна статья, которая могла связывать Диму и Илью Пахомова. Это была статья о серии жестоких убийств в разных районах Москвы.

Боже мой! Дима и так был не совсем здоров, остро реагируя на любое проявление насилия или жестокости, а тут… Несомненно причина кроется где-то рядом. И если это не самоубийство, на что мне намекал Антон Николаевич, то нужно искать связь между Дмитрием, Ильей Пахомовым и этой статьей.

Следующая бредовая мысль влетела без приглашения и даже без стука. А может быть, причина так называемого самоубийства в том, что Дима узнал какой-то невероятный факт, который связывал Илью Пахомова с этими серийными убийцами?

А может быть…

Илья Пахомов…

… и есть тот убийца, который сейчас так умело пользуется редким наркотиком, разбрасывая трупы девушек по всей Москве…

Ноги Эдуарда задрожали, и он сел в кресло. Какое-то мгновение в его голове не было никаких мыслей. Да! Он, конечно, видел предметы в комнате, но абсолютно не понимал, для чего они, как называются и как используются. Это был момент чистого созерцания, чистой отрешенности.

Через несколько минут мысли начали возвращаться, и Эдуард еще раз обдумал сложившуюся ситуацию.

В этот раз он даже испытал некоторое облегчение от того, что несколько минут назад не смог дозвониться до Ильи. Теперь-то нужно будет действовать намного аккуратнее. Поговорить по душам теперь не получится. Теперь нужно только…

Сам удивляясь своей решительности, Эдуард поднялся, надел кроссовки, накинул куртку и вышел на улицу. Он почему-то был уверен, что сейчас следует идти именно туда, в бар «Black Ocean», где они впервые столкнулись с Ильей и его гориллоподобным лысым другом. А может быть, и не столкнулись вовсе. Может быть, это была часть какого-то тщательно продуманного и выверенного плана, который… Который… Да черт его разберет, зачем это все было нужно!

Вдоль улицы горели фонари, изрыгая из себя желтые фонтаны света на асфальт проезжей части и на пешеходную дорожку, что сворачивала за угол дома, в котором находился бар. Эдуард натянул прямо на глаза бейсболку, взятую специально по случаю, и, стараясь вести себя как можно спокойнее, вошел в приоткрывшуюся дверь бара «Black Ocean».

Внутри довольно громко играла музыка, которую старался заглушить хор человеческих голосов, слившихся в оглушительнейший белый шум. Люди топили в нем свои чувства и мысли. В нем, а также в больших количествах алкоголя.

Эдуард присел за барную стойку, заказал себе бутылку пива и осмотрелся.

Где бы он уселся, будучи заядлым посетителем таких вот местечек, к которым Эдуард относил Илью Пахомова? Где бы он спрятался, наблюдая за окружающими и составляя свои подлые планы? Обдумывая свои разоблачающие ядовитые статейки? Где этот темный угол? Эта кишащая нечистью пещера?

Точно! Вон там!

В самом дальнем углу за столиком сидел так хорошо ему знакомый, хотя они и виделись-то всего два раза, Илья Пахомов. Он сидел в пол-оборота. Невысокий, стройный, располагающий. В плохо освещенном зале Илья казался еще бледнее, чем обычно, а его темные глаза вообще сливались с пустотой пространства вокруг.

На Илье был синий спортивный приталенный пиджак, джинсы и коричневые туфли в стиле оксфорд. Рядом с ним сидела девушка, вид которой поразил Эдуарда. Не с такой компанией он ожидал увидеть этого напыщенного служителя пера и бумаги.

Ему, конечно, плохо было видно лицо девушки, но уже сам ее внешний вид говорил, что эта мадемуазель далека от понятий нормы и адекватности. Ее белая футболка была то ли вымазана чем-то коричневым, то ли имела своей изначальной целью изобразить на белоснежной поверхности отвратительное коричневое пятно. Синие потертые джинсы тянулись вверх, обтягивая ноги девушки, словно змея, пытающаяся проглотить добычу, которая была явно ей не по размеру. Завершающей образ чертой было наличие небольшого количества татуировок, расположенных не в самых подходящих местах. Например, на выбритом виске и кто его знает где еще.

Эдуард сделал жадный глоток пива.

Илья здесь – это понятно. Но что делать дальше? Попробовать как ни в чем не бывало подойти к этой странной компании и завязать разговор? Выпить с ними, напустив на себя атмосферу добродушия и легкой дебильности?

Нет! Лучше просто проследить за ними. Хуже от этого не станет, но, может быть… Может быть, они сделают нечто такое, что поможет Эдуарду определить, каким образом Илья Пахомов все же замешан в смерти Дмитрия.

Что скрывает в своем темном шкафу человек, чьей работой является как раз процесс выискивания скелетов в шкафах других людей.

Илья достал из внутреннего кармана пиджака белый конверт, положил его на стол перед девушкой и осмотрелся. Эдуарду показалось, что Пахомов скользнул взглядом и по нему, и даже на секунду глаза Ильи остановились на надвинутой на самый нос бейсболке Эдуарда.

Это плохо. Очень плохо. Его могут заметить. В баре оставаться было нельзя. Нужно выйти на улицу и продолжать нести караул там.

Он в несколько глотков допил пиво, рассчитался, слез с барного стула, пошел к выходу, толкнул дверь плечом и вышел в свежую летнюю ночь.

Около получаса он бродил по пешеходным дорожкам недалеко от входа в бар, размышляя над сложившейся ситуацией. Никаких выходов, кроме сбора любой полезной информации о Пахомове и его деятельности, в данный момент он не находил. Обращаться в полицию было бессмысленно. Что он им может сказать?

«Мне тут один тип в телефоне моего брата-самоубийцы намекнул, что некий репортер или приторговывает наркотой из-под полы, или вообще девушек убивает. Я, конечно, до конца не уверен, но вы проверьте, что там у него в конверте…» – Эдуард не успел закончить свой едкий мысленный монолог, как на выходе из бара заметил знакомый синий спортивный пиджак.

Пиджак был накинут на плечи девушки с татуировками, которую, аккуратно придерживая за локоть, вел к такси Илья Пахомов.

Девушка была в сильном подпитии, и если бы не поддержка, она, наверное, завалилась бы где-нибудь у крыльца прямо на асфальт, пока холодный вечер и естественный обмен веществ не вывели из организма достаточное количество отравы, которое необходимо убрать, чтобы начать что-то соображать и как-то двигаться.

Судя по тому, что девушку еще не вывернуло от выпитого, у нее была как минимум первая стадия алкоголизма, которую многие обыватели даже не замечают, перелетая в буйном празднике жизни сразу ко второй.

Лицо девушки, к сожалению, рассмотреть было невозможно. Лишь на мгновение ее черты вспыхнули в медовом свете фонарей и тут же растаяли.

Это лицо! Эти черты! Эдуард сразу же узнал их. Это была та самая девушка, которая сфотографировала его однажды в клинике, когда он приезжал к Антону Николаевичу по поводу смерти Димы.

И снова в уголке его сознания проснулось какое-то старое, совсем позабытое чувство, которое кольнуло сердце Эдуарда тонкой ржавой булавкой, а потом спряталось вновь.

«Да что же это? – пронеслось в голове Эдуарда. – Кто она?»

Но тут же снова мысли вернулись к Илье Пахомову.

Интересно, что он хочет от пьяной в хлам девицы? Может быть, по-джентльменски проводить ее до дома, убедиться, что она закрыла дверь своей квартиры, и поехать к себе? Или, наоборот, планирует завезти бесчувственное тело в какую-нибудь темную промзону, в которой кричи не кричи, все равно никто тебя не услышит, кроме крыс, а там уже делать все, на что только сподвигнет его в дым расшатанная психика и больная фантазия.

Девушка неуклюже плюхнулась на сиденье, взмахнув рукой. Илья наклонился, его нога исчезла в темноте салона такси, и тут Эдуард заметил, что на асфальт под автомобиль откуда-то из недр синего спортивного пиджака аккуратно скользнуло несколько белых бумажных прямоугольников. Илья, закрывая за собой дверь, казалось, этого не заметил.

Автомобиль постоял несколько секунд, видимо пока таксист уточнял адрес, а потом мягко зашуршал по асфальту, выбросив из-под колес два белых до боли в глазах прямоугольника.

Эдуард, не теряя ни секунды, бросился, чтобы опередить все возможные варианты их исчезновения: порыв ветра, мокрые шины другого такси, любопытство случайно вышедшего из бара посетителя, удар молнии, наводнение, захват Земли инопланетным разумом и испепеление всего живого.

Секунда! Еще одна! И вот заветные прямоугольники у него в руках.

И что это? Что это?

Это фотографии.

Эдуард стал вглядываться в отливающую глянцем обратную сторону такого белого и такого чистого листа. Там все оказалось не так белоснежно и чисто. Там была кровь. Там было страдание. Безысходность и ужасающее ледяное отчаяние девушки, привязанной к стулу.

Такси убаюкивающе мягко плыло по ночным улицам, гипнотизируя желтыми вспышками фонарей, освещающих дорогу.

Василиса уже спала, неуклюже привалившись к Илье, у Ильи же сна не было ни в одном глазу.

Во-первых, его план «открытого» разговора с Василисой потерпел полный провал. Из-за ее состояния невозможно было определить, знала она что-нибудь о фотографиях или нет.

Во-вторых, в этой суете с тяганием небольшого, но довольно увесистого тельца Василисы Илья где-то выронил пару-тройку фотографий. Это, конечно, было не так страшно, но облегчения в сложившуюся ситуацию не добавляло.

В-третьих, шансы добиться от Василисы более или менее точного адреса, куда ее можно было доставить, с каждой минутой стремились к нулю, так как ее сознание все глубже и глубже погружалось в тягучую алкогольную кому. Значит, нужно было везти ее к себе домой. Этого Илья делать не хотел, но больше ничего не оставалось. Не мог же он бросить девушку на улице.

Конечно, все это могло быть подстроено самой Василисой, которая решила воспользоваться таким удачным звонком Ильи и предложением встретиться. Может быть, именно этого она и добивалась – притвориться пьяной и оказаться у Ильи дома. Но зачем? Маловероятно, что у нее на Илью существуют какие-то планы, включающие нежные чувства и долгую счастливую семейную жизнь.

Узнать его адрес? Так если она замешана в этом деле с фотографиями, то адрес курьеру с белыми конвертиками был уже давно известен.

Ладно, чему быть, того не миновать. Илья слегка хлопнул ладонью себе по коленке. Едем ко мне домой.

Расплатившись с таксистом и практически закинув тело Василисы на плечо, Илья поднялся на лестничную площадку, по пути заглянув в почтовый ящик. Тот был девственно пуст. Даже спам в виде разнообразных предложений пиццы, суши и компьютерных мастеров сегодня обошел его стороной.

Войдя в квартиру, Илья пронес Василису в спальню и аккуратно положил на кровать, раздумывая, не получит ли он поутру обвинения в изнасиловании или еще какой-нибудь способ шантажа. Девушка пока не подавала признаков ясного сознания.

Илья положил на кровать маленький черный кожаный рюкзачок, с которым Василиса пришла в бар, несколько секунд посмотрел на него в нерешительности, потом поднял с кровати и раскрыл, потянув за завязки.

В рюкзаке лежал паспорт на имя Василисы Михайловны Прекрасной (видимо, родители были знатные шутники), газовый баллончик для самозащиты, упаковка презервативов, скрепка для денег с парой тысяч рублей, какой-то крем, губная помада, еще пара баночек с косметическим содержанием, насколько Илье позволяли судить его знания, пачка бумажных салфеток и маленький швейцарский нож. Если честно, Илья рассчитывал обнаружить в рюкзаке вещи поинтереснее.

Внезапно он осознал, что Василиса открыла глаза и какое-то время наблюдает за ним. Вот оно! Началось!

– Он видел, – вдруг сказала девушка, вскочив на кровати и уставившись пустыми глазами на Илью. – Он, скорее всего, все видел.

– Кого видел? – удивленно спросил Илья, пока еще толком не понимая, что происходит.

– Юлю, – ответила Василиса.

– Кто видел? – снова спросил Илья, поспешно затягивая завязки на рюкзаке и откладывая его на край кровати.

– Он видел, – махнула рукой Василиса куда-то в сторону. – Он знает!

– Кто знает? Что знает? – снова спросил Илья, в то же время сообразив, что разговаривает с одним сплошным подсознанием, а значит, ждать от девушки адекватного ответа бессмысленно.

– Я его помню, – Василиса уставилась в стену. – И его помню. Я вас помню. Вы всегда вдвоем гуляли… Дима… Дима и…

– Василиса! Ты слышишь меня? – Илья решил попробовать внезапно выпавший ему шанс. – Скажи, ты видела этих девушек раньше?

Илья снова достал из внутреннего кармана фотографии и попытался показать их Василисе. Она вообще никак не отреагировала. Она взглянула на Илью пустыми глазами, на которые навернулись слезы, и тут ее стошнило прямо на себя. Илья еле успел убрать фотографии и Василисин рюкзак. После обильного извержения Василиса еще что-то пробормотала, потом обмякла и, как тряпичная кукла, сложилась на кровати.

После такого подарка от своей гостьи пришлось провозиться около часа, чтобы заменить постельное белье на кровати, раздеть и отмыть девушку, закинуть ее вещи и простыни в стиральную машину, уложить Василису на бок, чтобы она не захлебнулась в новом рвотном позыве.

На ее плече тут же красным пятном вспыхнул знак Орды из World of Warcraft, а на бедре – небольшая татуировка, которую Илья, занятый процессом, раньше не замечал. Это была полуобнаженная девушка азиатской внешности в некоем подобии кимоно. Она была стройна и красива, если бы не одно «но» – ее длинная шея. Симпатичное личико девушки крепилось к соблазнительному телу чем-то наподобие извивающегося хвоста змеи, который несколько раз опоясывал бедро Василисы.

Илья медленно достал смартфон, аккуратно сделал снимок татуировки, потом накрыл Василису одеялом, убедился, что она дышит и больше не собирается вскакивать или выполнять другие цирковые номера, и вышел в соседнюю комнату.

Несколько минут блужданий в интернете выдали по татуировке следующую информацию:

«Рокурокуби (японский) – екаи, или же сверхъестественные существа из японского фольклора. В легендах говорилось, что они выглядят как нормальные люди днем, но ночью получают способность вытягивать свои шеи на огромную длину, а также могут менять свои лица, чтобы лучше пугать смертных.

По своей роли в японских легендах рокурокуби близки к персонажам-трикстерам, которые пугают людей, шпионят за ними и устраивают над ними всяческие жестокие шутки, для чего порой прикидываются дураками, пьяными, слепыми и так далее. Иногда же рокурокуби изображаются весьма злобными: стремятся напугать до смерти или даже нападают на людей с целью убить и выпить их кровь.

Согласно японским преданиям, некоторые рокурокуби в обычной жизни часто живут неприметно, могут иметь супругов-людей; некоторые из них предпринимают отчаянные усилия, чтобы не превращаться в демонов по ночам, некоторым, наоборот, это нравится, а некоторые вовсе не знают про свое второе естество. В некоторых историях описывается, что рокурокуби рождаются обычными людьми, но превращаются в демонов путем изменения их кармы из-за серьезного нарушения каких-либо заповедей или доктрин буддизма».

– Вот тебе и раз, – вслух сказал Илья. – Значит, рокурокуби… Более точной характеристики своей второй сущности трудно придумать. Кто из вас двоих сделал эту татуировку? Это была ты или твое второе «я»?

Василиса разлепила глаза. Снова это ощущение физической немощи, с одной стороны, и мысленной чистоты – с другой. Эти несколько отвратительно-прекрасных секунд, когда ты понимаешь, что тебе плохо, потому что ты хотела выжечь из себя любой отравой какое-то знание, и тебе это практически удалось. Удалось на какое-то время вчера. Удалось на какое-то время сегодня. В эти прекрасные секунды, когда ты ничего не помнишь…

Но вот приходят мысли, чувства и воспоминания. Нет, не о вчерашнем вечере. Он пока плавает в мутной непроглядной дымке до определенного момента. Воспоминания о том, что привело тебя в состояние, в котором ты сейчас находишься. И ты хочешь снова напиться – это замкнутый круг.

Зрение сфокусировалось на белом чистом потолке и имитациях лепнины по углам. Это не ее квартира! Мысли лениво, с болью, ворочались в голове. Главное, без паники! Не в первый раз.

Василиса медленно повернула голову и огляделась. Она лежала на широкой кровати в небольшой, но уютной чистенькой спаленке, обставленной в стиле мужского минимализма – кровать, телевизор в полстены, дорогая аудиосистема, шкаф-купе с зеркальными дверями, скорее всего, чтобы пялиться туда во время секса.

Твою мать! С каким утырком она опять переспала? Да мало этого! Она еще и осталась у него!

Василиса откинула одеяло, и в каком-то смысле ей стало легче. Она была в нижнем белье. Значит, с вероятностью девяносто процентов секса у нее не было. После секса она или одевается и уходит, или отрубается в течение десяти минут. Надевать нижнее белье во втором варианте просто некогда.

Во рту чувствовался отвратительный вкус остатков полупереваренной пищи, паров алкоголя и кислоты. Одежды около кровати не было, значит, ее унесли. А если сложить два и два – ее организм пытался очиститься от алкоголя самым доступным для него действенным способом. Теперь можно с уверенностью сказать, что секса точно не было.

Василиса завернулась в одеяло и, пошатываясь, подошла к двери. Там был слышен звук телевизора.

– Набирает обороты, – говорила ведущая, – дело, связанное с серией убийств при помощи некоего современного синтетического наркотика, который был обнаружен в крови всех четырех жертв. Официально власти уже признали существование…

Василиса как можно осторожнее толкнула дверь, но та предательски скрипнула. Тут же звук телевизора был выключен. Илья повернулся и внимательно посмотрел на Василису.

– Живая? – спросил он, стараясь придать голосу самое нейтральное выражение.

– Но лучше б сдохла, – ответила Василиса. – Я сильно вчера набедокурила?

– Чуть-чуть, – ответил Илья. – Твоя одежда уже высохла. Все в ванной. Можешь привести себя в порядок и одеться.

– Спасибо, – сказала Василиса, скрываясь за дверью в ванной комнате и проворачивая рычажок блокировки двери. Лучше бы она с ним еще раз переспала, честное слово, не так было бы стыдно.

Стоя под прохладным душем, Василиса составила свой план действий на сегодняшний день. Во-первых, нужно как можно скорее сбежать из этой квартиры и постараться никогда больше не встречаться с ее хозяином. Для этого у нее было много причин: их с Ильей относительно недавний секс; его безумные фотографии, которыми он размахивает направо и налево; его маниакальная уверенность в том, что Василиса должна что-то знать об этих фото; какая-то странная симпатия Василисы к этому человеку, который был вообще не в ее вкусе; а также тот факт, что она, как последняя школьница, дорвавшаяся до выпивки, уделалась вчера вдрызг на его глазах, открыв ему все свое внутреннее содержание в прямом и переносном смысле.

Во-вторых, нужно нарыть как можно больше информации об этом Самойлове Эдуарде Владимировиче и выяснить, что он знает о Юле.

Связан он с этими последними убийствами или нет, Василисе было все равно. Она хотела только одного – получить любую информацию о Юле. Как можно больше информации. Любой! Даже если это опять загонит ее в черную депрессию и безнадежное затворничество с элементами запоя и скотского поведения.

В-третьих, нужно попытаться выяснить что-то об этом извращенце, который написал ей с ящика Эрстмана. Кто он? Связан ли он с убийствами девушек? Связан ли он с Эдуардом Самойловым?

Как это сделать? Элементарно. Спросить напрямую. Через почту Эрстмана. Попробовать завязать диалог, а там – как пойдет.

Нужно действовать. Надоело отсиживаться в норе, жалея себя. Хватит!

Василиса вышла из ванной практически без следов вчерашней попойки. Илья все так же сидел на диване, вглядываясь в картинки в телевизоре.

– Будешь завтракать? – спросил он, нарочито не отрываясь от просмотра.

– Нет! – сказала Василиса, выходя в прихожую. – Мне нужно идти.

– Я тебя провожу? – спросил Илья.

– Нет, – как можно тверже сказала Василиса. – Я и так злоупотребила твоим гостеприимством.

Илья поднялся с дивана, вышел в прихожую, где Василиса, сидя на полу, зашнуровывала свои армейские ботинки, дождался, пока она закончила, и внимательно посмотрел ей прямо в глаза.

– Ты сама можешь не понимать, что делаешь, – вдруг произнес он. – Если вдруг тебе понадобится моя помощь…

– … обязательно позвоню, – соврала Василиса и буквально выпрыгнула на лестничную площадку.

Я сейчас праздную. Праздную в одиночестве, и мне, несмотря на это зимнее одиночество, хорошо. «Зимним» я его называю, потому что большинство обострений психических заболеваний отмечаются или осенью, или весной.

Мое обострение никак не связано с количеством серотонина, который бурно вырабатывается летом и, иссякая осенью, как пересыхающий ручей в пустыне, множит количество психов.

Моя зима никак не связана с недостатком света и витаминов, которые с первыми месяцами солнечного света бросают толпы извращенцев прилюдно дрочить под окнами училищ, выбранных в большинстве своем студентами женского пола. Каких-нибудь колледжей для швей-мотористок или под университеты молоденьких учительниц, особенно учительниц начальных классов.

Безумство не делает скидок на возраст, положение в обществе или благополучие. Безумство видит в тебе то, что хочет видеть. И то, что ты можешь ему предложить. Оно обманывает тебя. А ты веришь ему. Оно снова обманывает, а ты прощаешь его. Оно снова обманывает, а ты доверяешься ему в самый-самый последний раз, словно влюбленная тринадцатилетняя девчушка.

А потом ты случайно замечаешь своего «единственного» в непотребном состоянии и в окружении каких-то «проституток». Может быть, они и не проститутки вовсе, а на самом деле вполне приличные женщины, празднующие тридцатилетие своей подруги. Но тебе уже все равно.

Безумство – это танго далеко не для тех, кто обижается и уезжает к маме.

Это танец для тех, кто думает о свободе и счастье, танец для тех, кто думает о любой возможности воплотить в жизнь свои самые сокровенные желания, это танец для тех, кто согласен на «танго втроем» – он, она и безумие. Незабываемый опыт.

Мое зимнее одиночество говорило мне о том, что мне действительно удалось сплести из множества отдельных нитей тугой клубок, который не распутать уже никому, кроме меня.

В этом разноцветном теплом клубке есть все: подозрения, ненависть, сомнения, симпатия, непонимание, отчаяние, надежда, жажда мести и многое другое.

Этим клубком я запущу туда, где ни одна сволочь не смогла бы больше делать мне больно.

Запущу туда, где мне тоже будет позволено все! Где я наконец-то смогу полностью наслаждаться каждой минутой этой прекрасной жизни, а не только наблюдать ее медленный ход с безопасной дистанции.

Запущу туда, где никто не смог бы просто так намеренно впечатать меня в стену на моей же лестничной площадке, а на мои возражения съездить мне по морде, прямо у моей же двери, просто потому, что ему сегодня досталось от алкаша-папани.

Запущу туда, где человек, перед которым моя душа и мои чувства старались раскрыться во всей своей чистой красоте, плюет мне в лицо, унижает и всячески третирует меня.

У меня дома с рождения была кошка, и я, наблюдая за этими эгоистичными отражениями нашего существа, жалею и люблю кошек. В деревне у моей бабушки была собака, и я, наблюдая за этими заводными, преданными и бескорыстными отражениями человеческой души, жалею собак.

Однако у меня никогда не было человека, и люди мне абсолютно безразличны.

Мой план работал и подходил к своему финалу. Оставалось еще чуть-чуть подтолкнуть основных лиц, задействованных в нем, к бурному и неукротимому водовороту событий.

Опять мысли свелись к Юле и к крови, растекающейся по белой футболке, на которой так затейливо было написано: «Наслаждайся маленькими вещами». А потом уже ко мне и к Оксане, к ее наглым и таким простодушным изменам. К Марии, с ее желанием доминировать, унижать, заставлять чувствовать себя ничтожеством. К Ирине, с ее мелочностью, к Еве и ко многим другим мужчинам и женщинам.

Очень хочется распластать кого-нибудь из знаменитостей. Особенно тех, кто надменно и напыщенно судит какие-нибудь телевизионные шоу.

Кто их сделал главными? Почему именно они решают, кто вылетит, а кто останется? Почему они решают, кто станет победителем? Разве они в этом разбираются? С какого хера?

Я иногда мечтаю, что кто-то из них окажется в моей власти, мужчина или женщина – без разницы…

Мысли путаются. Нужно лечь и проспаться.

В комнате царил полумрак. Единственным источником света была небольшая настольная лампа под зеленым абажуром, словно выписанная из какого-то старого детективного фильма. В принципе, можно было сказать, что она была абсолютно к месту.

Это и был детектив. Расследование, которое практически подошло к концу. Оставалось только задержать преступника и в лучших традициях зачитать ему его права.

На столе лежало несколько фотографий девушки, сидящей на стуле на фоне линолеума с рисунком паркета. Рядом стоял открытый ноутбук Дмитрия. На экране была фотография той же самой девушки, но на ней девушка была весела и счастлива, так как не была привязана к стулу, а делала селфи в зеркале какого-то спортивного клуба. Фото явно было из одной из социальных сетей!

За столом, обхватив голову руками, сидел Эдуард. Глаза его уже без интереса скользили от одной фотографии к другой.

Эдуард подробно изучил все обстоятельства недавних убийств. Так же он подробно изучил все, что хоть как-то связано с новым серийным убийцей, которого пресса уже цинично окрестила «пластическим хирургом» за характерный почерк – нанесение повреждений мягким тканям лица жертвы.

Еще одной характерной чертой «пластического хирурга» было использование уже знакомого Эдуарду вещества, длинная формула которого только заканчивалась на «…N-альфа-диметил-фенил-этиламин». По-простому «Sugar Night», или «Сахарная ночь». Этот синтетический наркотик был обнаружен в крови у каждой из четырех жертв. Этот же наркотик убил и Дмитрия.

Никаких сомнений больше не было. Фото одной из четырех девушек «Пластического хирурга» лежали на столе Эдуарда, в его темной комнате, на его столе, под лампой с зеленым абажуром, и Эдуард не знал, что делать дальше.

Илья Пахомов… «Пластическим хирургом» мог быть только Илья Пахомов, иначе как объяснить наличие у него этих фотографий.

И убийцей Димы мог быть только Илья Пахомов, прячущийся за маской уважаемого журналиста. Но если первое было ясно как белый день, то второе нужно было как-то доказать.

– Да какие, к дьяволу, доказательства! – вдруг крикнул в пустоту комнаты Эдуард. – В полицию! Сдать фото в полицию, и пусть они проверят этого журналиста на причастность к убийствам. Пусть проверят отпечатки пальцев! ДНК! Волосы! Обрывки одежды! Пусть проверят все, что должны проверять в таких случаях!

После этого отчаянного крика в комнате повисла давящая до звона в ушах тишина. Эдуард на несколько минут задумался.

Ну хорошо! Полиция! И чего он дальше добьется? Даже если Илья Пахомов и есть «Пластический хирург», даже если это докажут, как можно связать его с Димой?

Даже если «Пластического хирурга» посадят… Дмитрия все равно будут продолжать считать сбрендившим самоубийцей, а не жертвой психованного журналиста.

Нужно как-то обосновать… Нужно как-то связать… Нужно докопаться до правды.

Эдуард открыл ноутбук Дмитрия и пробежался глазами по файлам статей, сохраненных братом.

Все должно быть здесь! Все доказательства и все решения должны быть здесь. А что, если… Так… Несколько щелчков мыши, и на экране появились свойства файлов: тип, расположение, размер, занимает места на диске, создан, изменен, открыт…

Создан! Интересно! Казалось, что вот-вот Эдуард нащупает какую-то мысль. Создан! Какой же файл тут самый старый? С какой статьи Дима начал знакомствo с Ильей Пахомовым?

То, что дала сортировка, с одной стороны, яркой лампочкой, как в классических американских мультфильмах, зажгло сознание Эдуарда, а с другой – он почему-то даже не удивился.

Какая статья могла связать «Пластического хирурга» и человека, который долгое время провел в лечебнице из-за насильственной жуткой смерти девочки-подростка? Конечно же! Дата создания файла говорила об этом без малейшего стеснения.

Самой первой статьей, сохраненной на диске, был материал о серии жестоких убийств и изнасилований в разное время в разных районах Москвы, материал, объединенный только тем, что безумных маньяков так и не нашли.

«Ювелир из Серебряного Бора», собирающий украшения с обездвиженных электрошокером девушек, «Измайловский влюбленный», оставляющий милые пустячки своим «возлюбленным», «Капотнинский судья», несущий миру справедливость и чистоту нравов, а теперь…

Эдуард вскочил на ноги так быстро, что голова у него закружилась и ему пришлось схватиться за спинку кресла, чтобы не упасть на пол. Так вот оно что!

«Ювелир из Серебряного Бора», «Измайловский влюбленный», «Капотнинский судья», а теперь и «Пластический хирург» – это все один и тот же человек! Один и тот же больной мозг, искусно выдумавший всех четырех персонажей и прекрасно разыгравший их, словно роли на сцене.

Илья Пахомов создал и внедрил образы этих жутких героев в сознание своих читателей, словно это были отдельные живые люди!

Конечно! А почему бы и нет? Ведь всегда есть такая возможность, если ты сам журналист! Кто заподозрит невинного представителя прессы, особенно когда речь идет не об одном, а сразу о трех совершенно разных психопатах.

Дима всегда обладал острым умом и тонкой интуицией, плюс ко всему все пережитое им в том котловане недостроенного дома удвоило его способности, хоть и загнало в подвалы отрешенности, где он скрывался от окружающего мира. Однако какие-то крупицы информации все же долетали до его темного подвала. Что-то заставляло его выходить на белый свет и в прямом, и в переносном смысле. Видимо, в такой вот момент Дима и догадался о множестве сущностей Ильи Пахомова. Догадался и был убит.

И что дальше? А дальше Илья решил проверить, держал ли Дмитрий свою догадку при себе или поделился ею с братом. Поэтому и было устроено это нелепое и бессмысленное избиение Эдуарда у дверей бара «Black Ocean». Избиение, замаскированное под пьяную случайную драку.

Если Эдуард узнает Илью, то это будет значить, что Эдуард уже посвящен в тайну «Пластического хирурга», и Илье придется решать уже и эту проблему.

К тому же если Эдуард действительно что-то знает об Илье Пахомове, то, возможно, пара ушибленных ребер и мастерский удар в челюсть помогут Эдуарду забыть то, что он знает, и намекнут, чтобы Эдуард держал свой язык за пока еще целыми зубами.

– Ну что же, – вслух произнес Эдуард, – теперь мы поиграем в твою игру. Только немного поменяем переменные в заданном условии.

– Ну что, Тоха, – спросила Василиса у иконки робота Бендера в Skype, – выручишь?

– Для тебя все что угодно, любовь моя, – послышался в ответ ехидный голос.

– Слушай, – вдруг почему-то добавила Василиса, – может, встретимся как-нибудь? Выпьем? А то, если честно, я плохо помню, как ты выглядишь.

– Так есть же такая кнопочка – «видеорежим», – съязвил Тоха.

– Не сейчас, – Василиса осмотрела помойку, которую она называла своей квартирой, и помойку, которую она называла собой. – Давай я принаряжусь, и мы встретимся.

– Это свидание? – рассмеялся Тоха.

– Не знаю, – честно ответила Василиса. – Но ты самый нормальный из всех моих знакомых.

– Ты многого не знаешь, – продолжал смеяться Тоха. – Ну да ладно. В общем, я подключился. Можешь начинать. Я покараулю.

Значок с Бендером погас.

Василиса открыла почтовую программу, нашла в списке последнее письмо с почтового ящика профессора Эрстмана и кликнула по иконке «ответить».

– Привет! – неуверенно начала печатать Василиса. – Помнится, ты обещал забрать меня на счет «пять». Какая цифра у тебя там сейчас?

Указатель мыши мигнул на иконке «отправить», загорелась строка исходящих писем, потом она потухла, и в папке отправленных писем стало на одно больше.

Дальше началось долгое, практически невыносимое ожидание. План, конечно, не выдерживал никакой критики и был рассчитан скорее на удачу, но сидеть сложа руки Василиса больше не могла. Она и так впустую потратила увесистую часть своей жизни на самокопание и саморазрушение. Так больше жить было нельзя.

Возможно, она не выяснит, что произошло с Юлей, вернее, кто с ней все это сделал, но вместо этого она найдет подобного ему. Это будет ее месть. Это будет ее правосудие. Если одному чудовищу удалось уйти от ответственности, то она хотя бы остановит второе. В любом случае в мире станет чуть чище, а саму Василису, возможно, перестанет мучить ее внутренний все знающий и постоянно спорящий с ней…

На экране появилось новое письмо, отправителем которого значился профессор Рэм Эрстман.

«Привет, моя зайка! – поплыли буквы по монитору. – На самом деле, мне уже пора связываться с тобой, но ты меня опередила. Итак, уже четыре! А тебе так не терпится встретиться?»

«Не буду этого отрицать, – ответила Василиса, но что-то внутри нее похолодело. – Мне хочется узнать, кто ты вообще такой. Возможно, мы нашли бы много общего. Может быть, перейдем в какой-нибудь более удобный мессенджер?»

«Нет, – пришло через несколько минут. – Мне так удобнее. Все-таки это письма, а не сообщения. Письма настраивают на романтический лад. Позволяют обдумать ответы. Есть в них что-то старомодное. Этакий электронный декаданс».

«Зачем ты убил профессора? – начала свою атаку Василиса. – Я знаю, что это ты».

«Я отвечу тебе честно на этот вопрос, – пришло в ответ. – Ты даже не представляешь себе, как честно я отвечу.

Это очень длинная история, и я когда-нибудь расскажу тебе ее целиком, ну а пока представлю тебе ее краткое изложение. Повествование, как это обычно бывает во всех книгах и кинофильмах, уходит своими корнями глубоко в мое детство.

Там, в один из прекрасных и беззаботных дней произошла цепь событий, которая навсегда изменила меня. Мне долго искренне не удавалось понять последовательность и причину событий, а потом пришло осознание того, что на самом деле все это в порядке вещей.

Если в тот далекий момент мир не дрогнул от произошедшего, а небеса не рухнули на землю, то, значит, так и должно было быть. Единственный вопрос, который волновал меня с тех пор, – это насколько глубоко можно зайти в нарушении границ мироздания. Когда же каким-нибудь высшим силам станет противно и они остановят меня?

Но, увы… К сожалению, никто меня не останавливает, значит, всем все нравится».

«Тебе нужна помощь, – написала Василиса. – Профессиональная медицинская помощь».

«То-то я смотрю, тебе она очень пригодилась, – практически сразу пришло ответное письмо. – То-то я смотрю, ты у нас образец гражданского повиновения и социальных стандартов с устойчивой психикой и тягой к созиданию во имя какой-нибудь светлой идеи».

«Что тебе от меня нужно?» – спросила Василиса.

«Тебя», – пришел короткий ответ.

«Что я могу для тебя сделать?» – последовало исходящее.

Несколько минут не было никакого ответа.

«Зачем ты делаешь это все?» – Василиса отправила новое письмо.

Несколько минут никакого ответа, а потом запиликал Skype.

– Ну не знаю, насколько это поможет, – сразу затараторил Тоха. – Это же не стационарный компьютер, я тебе точного местоположения не скажу. Но могу назвать адрес вышки, с которой шел входящий трафик. Это тоже вилами по воде, потому что твой клиент мог в любой кафешке сидеть. Сейчас покрытие – э-ге-гей! И пообедал, и тебе написал, и район другой. А ты потом, как ищейка, потерявшая след, по этому району будешь бегать. Но все безрезультатно.

– Давай адрес вышки, – спокойно произнесла Василиса. – Посмотрим! Может быть, мне повезет.

– У-у-улица Ма-а-алая-а-а Грузи-и-и-нская, – растягивая слова, начал Тоха, – где-то в районе шестого дома. По-моему, это где-то рядом с тобой. Нет?

– Не совсем, – сказала Василиса, но сердце ее замерло.

Она знала, что находилось рядом с вышкой, которая стояла на Малой Грузинской улице и которая отправляла имейлы, написанные ей несколько минут назад. Теперь наконец-то этот пазл, состоящий только из однотонных серых частей, сложился.

Рядом с вышкой, что стояла по улице Малая Грузинская у шестого дома, располагался бар «Black Ocean», в котором они дважды встречались с Ильей Пахомовым. Однако это было не главное.

Самое главное, если верить тому, что удалось нарыть в Сети Тохе, было то, что на этой улице официально был прописан так знакомый Василисе Эдуард Владимирович Самойлов.

– Я так и знала, – вслух произнесла Василиса. – Я прямо чувствовала.

– Что? – переспросил Тоха.

– Да нет, все нормально, – Василиса уже рылась в онлайн-карте. – Ты мне очень помог, спасибо.

– Обращайся, – ответил Тоха и отключился.

Дом, где официально был прописан Эдуард Владимирович Самойлов, находился метрах в пятистах от названного Тохой адреса. В этом же районе находился и бар, куда часто наведывалась Василиса.

Можно предположить, что Эдуард видел Василису не только в психиатрической клинике. Он легко мог встречать ее в баре, где она, не замечая никого вокруг, заливалась под завязку алкашкой.

И вообще, как почтовый ящик Эрстмана мог попасть к Эдуарду? Зачем этому психу проверять почту профессора? Он ведь не случайно обнаружил факт, что Рэм Эрстман писал Василисе. Скорее всего, Эдуард знал Василису еще до всего этого балагана с профессорской почтой.

И тут уже встает главный вопрос! А писал ли ей профессор Эрстман вообще? Был ли это настоящий Рэм Константинович или изначально все письма отправлял Эдуард? Но зачем?

Подожди… А записка? Переписка с Эрстманом началась с брошенной в Василису записки. Как Эдуард мог бросить в нее записку, если он не врач клиники и не ее пациент? Согласно Тохиным данным, Эдуард работает в какой-то компании по продаже чего-то, явно не связанного с медициной. Пациентом он не может быть, так как пациенты так свободно из клиники выходить не могут.

Да… Этот вопрос пока остается загадкой. Хотя это теперь не важно.

Самое главное, что Василиса знает, кто стоит за человеком, которого профессор называл «монстром». Вернее, Василиса знает, как зовут этого монстра и где его искать.

В небольшом парке на улице 1905 года было душно, несмотря на визуальное противостояние зелени деревьев, недавно скошенного газона и серого монолита стоящих вокруг этого оазиса зданий. Где-то с северо-запада медленно заползала в город синяя грозовая туча.

Илья ждал двенадцати часов дня, не находя себе места от волнения. Именно в полдень он договорился встретиться здесь с одним из своих источников, который имел доступ к закрытой для простых смертных информации.

Илья попросил его собрать все, что только можно, о Василисе Михайловне Прекрасной.

Не совсем, конечно, благородное дело – копаться в прошлом своих новых знакомых, но Илья просто обязан был выяснить все об этой девушке.

Он хотел основательно изучить ее данные, не поддаваясь лишним эмоциям. Вести это как журналистское расследование, которое никак его самого не касалось.

Причина была одна – подвеска Василисы в виде карандаша со стирательной резинкой, которая несколько недель назад была оставлена в конверте с фотографиями, запечатлевшими самую первую жертву «Пластического хирурга».

И если, конечно, Василиса действительно ничего об этом не знала, то это лишь означало бы то, что девушка находится в еще большей опасности. Это значит, что маньяк просто играет с ней, как сытый кот с глупой мышью. Причем играет так, что Василиса сама об этом не догадывается.

Есть еще один вариант, который рассматривал Илья. Он заключался в том, что «Пластическим хирургом» могла быть сама Василиса. Точнее, не сама Василиса, а ее второе «я».

Все неадекватное поведение девушки, вся ее противоречивая внешность и тем более образ жизни говорили о понятии, которое в точной мере выражалось татуировкой на ее бедре.

Рокурокуби – злобные длинношеие монстры, охотящиеся на людей. Причем при свете дня они выглядят абсолютно нормально, а вот ночью…

– Так когда же наступает твоя ночь? – практически вслух спросил Илья, закуривая очередную сигарету.

Ровно без пяти двенадцать к Илье подошел человек в белой футболке, джинсовых шортах и темных очках.

– Привет! – сказал он. – Опять готовишь разоблачительное чтиво?

– Не без этого, – улыбнулся Илья.

– Ну держи, – Белая Футболка протянул маленький блестящий кусок металла, являющийся USB-накопителем, а попросту флешкой. – Деньги сбросишь на кошелек, как обычно.

– Хорошо, – ответил Илья, пряча флешку в карман. – По какому тарифу?

– Сам решай, – ответил Белая Футболка, уже удаляясь. – Ничего сверхъестественного нарыть не удалось.

– Хорошо, – ответил Илья.

Через час он сидел у себя в квартире с ноутбуком, внимательно вглядываясь в информацию, всплывающую на экране.

Прекрасная Василиса Михайловна… так… год рождения… родители… сестра… проживала…

И тут же практически с самых первых строчек Илья понял, что он попал прямо в цель. Адрес многоквартирного дома, где в детстве жила со своими родителями Василиса, был и его адресом. Он тоже жил там со своими родителями. В том же доме, в то же время.

Илья на мгновение посмотрел в окно. Черная туча уже затянула полнеба. Собиралась жутчайшая гроза.

Почему Илья абсолютно не помнил Василису? Ответ на этот вопрос Илью не волновал вообще. Все было абсолютно понятно.

Во-первых, он был старше ее на четыре года, а это практически полностью вычеркивало Василису из круга общения Ильи.

Во-вторых, среди его знакомых в тот момент вообще не было девчонок.

В-третьих, между той Василисой, что была в детстве, и той, что встретилась Илье в первый, да и во второй раз в баре, была такая пропасть, что ее не узнали бы даже ее собственные родители.

Илья продолжил чтение. Детский сад… ветряная оспа… школа… первый класс на «отлично»… второй класс на «отлично»… грамоты… характеристики… Буквально через несколько строчек еще одна информационная вспышка прорезала его сознание.

Вот этого Илья действительно не ожидал. Это действительно был ключ к пониманию всего того, что делала или говорила Василиса, когда ее сознание не было сковано социальными рамками. Когда ее существо не было заморожено в ледяной глыбе душевной пустоты, созданной самой девушкой.

Сестра! Сестра… Погибла сестра Василисы. И как погибла! Точнее, конечно же, нужно было бы выразиться словами из досье: «Сестра Василисы Михайловны – Юлия Михайловна Прекрасная была зверски убита неизвестным в возрасте тринадцати лет. На теле пострадавшей было обнаружено более пятидесяти следов от ударов тупым предметом в основном в районе головы и плеч. Причиной смерти стал сердечный приступ, вызванный болевым шоком. Следов сексуального насилия найдено не было. Тело девочки было обнаружено в котловане замороженной стройки многоквартирного дома по адресу…»

Илья сглотнул и снова уставился в окно. Черная туча теперь затянула все небо. Это поэтому днем так парило. Гроза будет нешуточная.

Чистая, необузданная жестокость. Чистая, как слеза, без малейшей примеси мутно-белой похоти или волокнисто-розовой эмульсии ярости. Илья знал это чувство, Илья понимал его. Когда ненависть, не имеющая выхода, истлевает в прах, когда слезы горя и обиды от несправедливости и потерь высыхают, рождается именно это чувство. Он в полной мере познал его приблизительно в то же время, что и Василиса. И причиной тому был его отец.

Мысли Ильи снова вернулись к досье. Значит, вот он – переломный момент в жизни Василисы. Жестокое убийство ее сестры. Вот та отправная точка, после которой все полетелo в синюю бездну отрешенности. Учеба была практически полностью заброшена. Василису с большим трудом перевели в пятый класс, где она осталась на второй год. Несколько раз родители обращались в определенного рода специализированные учреждения с жалобами на то, что, по словам девочки, она слышит какой-то голос, заставляющий ее делать плохие вещи. Однако после непродолжительного курса лечения, опять же по словам девочки, голос пропал.

– Ага! Пропал он, – еле слышно прошептал Илья. – Просто ты решила, что проще будет об этом молчать.

Далее – вспышки насилия, драки с одноклассниками и не только, заявления в милицию, постановка на учет в «детскую комнату»… Все с этим понятно.

И вдруг еще один удар информационной кувалды, которая практически моментально лишила Илью ясности мышления и логики.

«… подозреваемыми по делу в убийстве Юлии Михайловны Прекрасной долгое время шли Эдуард Владимирович Самойлов такого-то года рождения и Дмитрий Владимирович Самойлов такого-то года рождения, обнаружившие тело в котловане замороженной стройки многоквартирного дома по адресу…»

Так… Стоп… Подозреваемыми были мальчики двенадцати и тринадцати лет, «…проживающие по адресу…»? Илья откинулся на спинку кресла, закрыв лицо руками. Не может быть! Этого просто не может быть!

Некоторое время Илья сидел очень тихо, боясь вспугнуть подлетающие к нему мысли. Они словно стайка лесных воробьев, приглядываясь, озираясь и делая ложные выпады, подбирались к Эдуарду. Наконец первая птица села на плечо Илье: один из подозреваемых в жестоком убийстве – двенадцатилетний подросток!

Вторая мысль через несколько секунд опустилась рядом с первой: и он проживал в одном доме с Василисой и самим Ильей!

Наконец третья мысль важно уселась между первыми двумя: этим подозреваемым был Эдуард.

Тот самый Эдуард Самойлов, который в такой неподходящий для него самого момент оказался у бара, где Илья имел общение с Василисой. Тот самый, что настойчиво добивался встречи с Ильей. Тот самый, что говорил о загадочной смерти своего брата, и тот самый, что расспрашивал про синтетические наркотики!

Илья убрал руки от лица и продолжил изучать предоставленный ему материал.

В итоге после нескольких месяцев расследования, медицинских экспертиз и множества различных процедур братьев Самойловых из подозреваемых перевели в свидетели по делу, продержали еще некоторое время в специализированных учреждениях, а потом дело закрыли и выпустили братьев в мир нежности, человеколюбия и добра под надзор соответствующих органов.

После закрытия дела Василиса становится невидимкой. Средне учится, больше никаких драк, никаких заявлений в милицию, с одной стороны – вот она – снова обычная девушка. Живет, дышит, ест, а с другой – словно и не человек вовсе, а имитация жизни.

Илья захлопнул крышку ноутбука и встал с кресла. Ужасно хотелось чего-нибудь выпить, но осознание того, что свежая голова в данный момент намного важнее, остановило его на полпути к полке со спиртным. Вместо этого он прошел на кухню и поставил чайник.

Значит, и Василиса, и Эдуард, и Илья в одно и то же время жили в одном и том же доме. Это не может быть совпадением. И Василиса, и Эдуард связаны с убийством Юлии, а Эдуард еще каким-то образом замешан и в убийстве брата. Да! Связей много, но они свалены в одну огромную кучу в углу. Пока даже не получается подцепить какую-нибудь одну нить, а уж говорить о том, что нужно начать распутывать этот клубок, не приходится вообще. Никаких выводов и заключений. Никаких доказательств.

Я еду в метро. Мне точно так же жарко в эти дни лета, как и всем окружающим. Я точно так же проклинаю этот душный старый вагон без кондиционеров. Во мне точно так же копится раздражение. По моей спине мелкими щекотными каплями стекает пот, и я провожаю эти капельки каждой клеточкой своего тела. Они затекают в нижнее белье. Там и так уже все мокро и не очень приятно.

В вагон входит бойкая бабка-ястреб, хищно осматривая пространство на наличие сидячих мест. Я встаю, предлагая этому куску скорой смерти сесть и продлить свое существование. Я улыбаюсь, предлагая ей занять мое место. Вы никогда не выделите меня из толпы других людей. Во мне нет ничего, что могло бы броситься вам в глаза.

Бабуля не торопится, кидая гневные взгляды на толстого мужика, сидящего прямо под открытым окошком. Она-то хотела именно его место, где ветерок мог бы обдувать ее дряхлую плоть, но мужик притворяется, что спит. В итоге эта сука с пренебрежением садится на мое место, как будто с ее стороны мне была сделана необычайная услуга.

Словно ее воняющая говном и антибиотиками жопа оказала мне неимоверную честь, заняв именно мое место. Ты серьезно? Ты так выражаешь мне признательность за то, что я уступаю тебе место? Пренебрежением?

Пришлось заложить круг и выйти вместе с ней на ее станции. Потом ехать на трамвае. Потом следовать за ней до какого-то мини-футбольного поля, запрятанного среди маленького парка. И уж там, в полутьме, съездить ей от души по морде.

Тут же поднялся крик, достойный рева сатаны в преисподней, но он быстро был остановлен взмахом ножа, перерезающим гортань, ну и, соответственно, артерии, щитовидный хрящ и голосовые связки.

Бабка захрипела, впившись своими скрюченными пальцами мне в край джемпера. Кровь фонтанами била мне в промежность. Это было – как мастурбировать под душем. Мне не понравилось.

Отпихнув хрипящую бабку, сняв пропитанную кровью одежду и переодевшись в запасной комплект, который всегда у меня в рюкзаке, я держу путь к своему гаражу. Там у меня новая сказка. Мне удалось встретиться с одним из хулиганов, которые постоянно издевались надо мной в детстве.

Сейчас он сидит на стуле, привинченном к полу. Из бедра у него торчит выкидной нож-стилет, подобием которого этот всхлипывающий кусок говна когда-то давно угрожал мне. Он медленно-медленно истекает кровью.

Я вспоминаю, как эта свора окружала меня, как этот ублюдок плюнул мне в лицо, а его спасали от моих ногтей, готовых выцарапать его глаза, человек пять моих тюремщиков, хватавших меня за руки, за ноги, за одежду. А теперь мы с ним на равных. Только он и я.

Ну что, дамы и господа? Мой выход? Ничего меня уже не остановит, и можно будет наконец-то сбросить маски. Да! Только задержусь немного в гараже. Там нужно будет хорошо прибраться и залить после сегодняшнего все пероксидом.

Skype запиликал с запросом на видеовызов. Василиса отбросила спадающую на глаз прядку волос и кликнула «ответить». Вместо привычной картинки робота Бендера и фразы «Work on alcohol» на экране ноутбука возник темноволосый молодой человек с прической под нестриженного. На вид он был чуть старше Василисы. Одет в черную толстовку с капюшоном. Довольно симпатичный и располагающий. И почему она раньше не обращала на него никакого внимания? Вместо всяких случайных мудаков…

– Привет! – сказал Тоха.

– Привет! – ответила Василиса.

– Ну что, предложение встретиться еще в силе? – улыбнулся человек с экрана.

– Да, – сказала Василиса и указательным пальцем убрала какую-то соринку со стола.

– Как насчет сегодня вечером? – спросил Тоха. – Понимаю, что довольно неожиданно, но я просто…

– Хорошо, – ответила Василиса, так и не дослушав.

– Где? – снова улыбнулся человек с экрана.

На мгновение Василиса задумалась – будет ли уместно появиться там с Тохой? – но потом решила, что плевать она хотела на мнение любых посторонних ей людей.

– Тут недалеко от меня есть один симпатичный барчик… – начала она.

– Только учти, – перебил Тоха, – я на первом свидании не целуюсь и уж тем более никаких обнимашек.

– Хорошо, – рассмеялась Василиса, – считай, что это просто простава за помощь.

– Во сколько?

– Давай часиков в восемь.

– Договорились, – произнес Тоха. – До встречи.

– Пока.

Василиса кликнула по изображению красной трубки. Экран погас. Вот так получается, что она сама назначает свидания молодым людям. Двадцать первый век. Эмансипация, мать ее. А когда-то за обычное письмо могли «презреньем наказать».

Подойдя к зеркалу, Василиса внимательно осмотрела себя и пришла к заключению, что, в принципе, «сойдет». Тут подкрасить, тут подрихтовать, и из татуированного пугала она может сойти за довольно приличную девушку. Нужно лишь оставить дома джинсы-скинни и военные ботинки, а вместо них облачиться в легкую летную юбку чуть выше колен, блузку с рукавом до локтя, симпатичные балетки, а также добавить немного косметики.

Вот уже два дня как Эдуард не расставался со своим старым травматическим пистолетом «Оса». Хотя пистолетом это трудно было назвать. Он больше походил на маленькую ручную ракетную установку. Да, там всего четыре патрона, да – некрасив, да – не совсем удобен, но очень мощен и эффективен.

С тех пор как Эдуард раскрыл личность «Пластического хирурга», его не покидало ощущение, что за ним постоянно наблюдают. На работе пришлось взять отпуск на две недели, так как сосредоточиться на выполнении повседневных задач было просто невозможно.

Каждую ночь! Практически каждую ночь его преследовали кошмары, связанные с Юлей и котлованом. Каждую ночь он пробирался туда, где за стеной была слышна непонятная возня, шуршание крошащегося кирпича, хруст битого стекла под ногами. Но как только он подходил так близко, что мог заглянуть через недостроенный дверной проем за угол, его сознание тут же будило его, обрывая все связи со сновидением.

План. Ему нужен был план действий. Нужно было каким-то образом добыть неопровержимые доказательства того, что Илья Пахомов – ужасное чудовище. Что он причастен к десяткам человеческих жертв, в том числе и к смерти Димы. Это для начала.

А потом он пойдет к Антону Николаевичу и заставит его любыми способами вытянуть на свет это воспоминание о Юле, как бы оно ни было ужасно. Он должен видеть того, кто был с Юлей в котловане помимо него и Димы. Антон Николаевич должен выудить это воспоминание или засунуть его так глубоко, чтобы больше никогда о нем не вспоминать.

– А вдруг там Дима! – пронеслась в голове шальная мысль. – А вдруг там с Юлей был Дима!

Эдуард тут же огромным усилием воли отогнал от себя это предположение. Приказал, заставил себя больше об этом не думать. Он это мог. Этому его научило время, проведенное в клинике, и последующее наблюдение у соответствующих специалистов.

Итак, план действий. Нужно начать с самого простого.

Где чаще всего бывает Илья? Где в последнее время его видел Эдуард? Где можно по возможности незаметно проследить за поведением «Пластического хирурга», не привлекая особого внимания?

Ответ был прост. Две встречи из трех были связаны с баром «Black Ocean». Значит, следуя статистике и логике, нужно снова отправляться в этот бар.

Эдуард принял душ, причесался, надел выглаженные синие брюки, белую рубашку с коротким рукавом, начищенные ботинки оксфорд. Взял в руки кожаный портфель, предварительно положив туда свой травмат таким образом, чтобы можно было его выхватить за несколько секунд.

Выключая свет в прихожей, Эдуард почувствовал какую-то странную тоску. Такой одинокой и пустой казалась ему его квартира, такой необжитой, вычищенной, безупречной, с постоянным идеальным порядком, словно здесь никто не жил и настоящий хозяин только собирается въехать.

Эдуард тряхнул головой, сбрасывая этот морок, вышел в тамбур, закрыл дверь на ключ и спустился на улицу. Черная туча ползла на город с северо-запада.

В восемь ноль семь, позволив себе кокетливо опоздать, Василиса зашла в бар «Black Ocean».

Хотя заведение в это время было еще практически пустым, к ней сразу же прилипли несколько пар мужских глаз. Это было естественно, ведь теперь она не выглядела так, словно всеми силами старалась уничтожить мало-мальски привлекающее, что в ней было, а для дополнительного эффекта разукрасить себя охранными татуировками. Чтобы ни один урод не посмел… Ни один…

Вдруг кто-то коснулся ее плеча сзади. Василиса резко повернулась, соображая, как можно вывернуться в случае захвата, но это оказался Тоха, который восхищенно смотрел на нее.

Как давно на нее никто так не смотрел!

Тоха был сейчас одет в светлую рубашку, серый джемпер с V-образным вырезом, черные брюки и черные ботинки. Теперь он был аккуратно причесан, на шее в лучших традициях забывчивых профессоров висели очки на цепочке.

– Привет! – сказал Тоха. – Да ты мастер перевоплощения!

– Кто бы говорил! – парировала Василиса. – Тебе правда нравится?

– Просто слов нет, – ответил Тоха. – Пойдем присядем?

Они сели за один из столиков, благо в практически пустом баре места было сколько угодно. Не чувствовалось абсолютно никакой неловкости, как будто они встречались в подобной обстановке до этого множество раз. Тоха взял себе пива. Василиса, задумавшись на несколько секунд, заказала красного вина.

– Поддерживаешь образ леди? – пошутил Тоха.

– Ага, – ответила Василиса. – А ты в каком образе?

– Я просто линзы не стал надевать, – ответил молодой человек, – мне некомфортно в них. А очки я несколько раз терял. Когда надоело, приделал к ним цепочку. Ты не думай, это не новый хипстерский тренд.

– Я вижу, – улыбнувшись, сказала Василиса. – Иначе бы ты был с бородой, вейпом и на гироскутере.

Официант принес пиво и вино, спросил, будут ли гости что-нибудь к напиткам, и, получив небольшой заказ, услужливо улыбнулся и направился на кухню.

Вдруг у Тохи в кармане зажужжал смартфон. Выудив из кармана причину беспокойства, молодой человек взглянул на экран и нахмурился.

– Так и знал, – произнес он. – Ни минуты покоя.

– Что-то важное? – спросила Василиса.

– Да клиент один… – произнес Тоха, явно сдерживая нецензурное ругательство. – Срочно нужно сбросить материалы. Договаривались завтра, но, видимо, «не вынесла душа поэта»…

– Значит, ты бросаешь леди на первом же свидании, – усмехнулась Василиса.

– Двадцать минут, моя прекрасная незнакомка, – заулыбался Тоха. – Только двадцать минут. Быстро с жесткого диска инфу на смарт сброшу и по дороге обратно отправлю.

– А в облаках хранить не пробовал? – Василиса сделала большой глоток вина.

– Хранить что-то в облаках, – Тоха философски поднял указательный палец, – все равно что хранить голую девушку посреди многолюдной площади, прикованной к многотонной гире. Украсть, может, и не украдут, так как физически она останется у гири, но посмотрят все, а кто-то и попользует.

– Ну, ладно, – наигранно обиженно ответила Василиса. – Иди.

– Благодарю вас, мадемуазель, – сказал Тоха, поднимаясь из-за стола. – Смотри не нажрись, как обычно.

– Вот засранец, – Василиса с улыбкой замахнулась на него бокалом с вином. – Иди уже.

Тоха жеманно поклонился, развернулся и быстро зашагал к выходу из бара.

Минут пять Василиса провела одна, улыбаясь сама себе, пока ее мысли не нарушил незнакомый голос.

– Здравствуйте! – произнесли с правой стороны. – Возможно, вы меня не знаете, но нам с вами обязательно нужно поговорить.

Василиса подняла глаза и увидела мужчину в синих брюках, белой рубашке с коротким рукавом, начищенных ботинках и с кожаным портфелем в руках. Это был Эдуард Самойлов.

Тот самый Эдуард, которого она видела в психиатрической клинике! Тот самый, который был связан со смертью Юли! Тот самый, который убил профессора Эрстмана! Тот, который писал ей! Тот, который обещал забрать ее на счет «пять»! «Пластический хирург»!

Василиса побледнела и застыла в недоумении. Неужели здесь? Неужели он попытается сделать это здесь и сейчас?

– Разрешите мне присесть? – произнес Эдуард и, не дожидаясь ответа, сел на место Тохи. – Я помню вас, хоть вы и выглядите сегодня иначе. Прошлый раз вы были… м-м… как бы это сказать… Хотя это не важно. Я видел вас с одним человеком несколько дней назад и хочу предупредить, что вы в огромной опасности.

Василиса незаметно осмотрелась. В баре было несколько человек, и, если сейчас вскочить и закатить истерику, ее обязательно заметят. А если закричать что-нибудь про «отстань от меня, извращенец», то, может быть, и помогут.

На столе стоял недопитый бокал пива, а у Василисы в руках был бокал красного вина. Плеснуть в него вином и попытаться резануть бокалом по глазам?

До возвращения Тохи оставалось около десяти минут.

– Я не буду ходить вокруг да около и скажу вам прямо, – продолжал Эдуард. – Тот человек, с которым вы здесь были… этот Илья Пахомов – он очень опасный человек. Он угрожал мне, он убил моего брата и еще бог знает сколько народу. Поэтому я и хочу с вами кое-что…

– Вашего брата? – Василиса все еще была дико напугана, но отложила порыв истерично заверещать и, размахивая руками, начать носиться по залу между столиков, привлекая к себе внимание. – Илья Пахомов убил вашего брата? И еще кучу народа?

– Да, – ответил Эдуард. – Он подстроил так, чтобы всем казалось, что Дима убил себя сам. Но это абсолютнейший бред. Дима не мог…

Василиса внимательно смотрела на человека, который по всем параметрам должен был быть жестоким и хладнокровным серийным убийцей. Однако на данного персонажа Эдуард явно не тянул. Возможно, именно это и позволяло ему столько времени уходить от подозрений. Помогало не попадаться на глаза. Находить свои жертвы. Ведь большинство серийных убийц с виду очень добрые и располагающие к себе люди.

– А вы знаете, кто я? – вдруг спросила Василиса, так как былая решимость снова овладела ею.

– Нет, – ответил Эдуард, – к сожалению, я видел вас только несколько раз. Один раз в лечебнице, где лежал Дима, и один раз в этом баре с тем человеком – Ильей Пахомовым, и поэтому, встретив вас тут случайно еще раз, я решил узнать…

– Меня зовут Василиса, – вдруг выпалила девушка. Ей больше не было страшно. – Василиса Прекрасная. Да, как в сказке. Это что-нибудь вам говорит?

– Нет, – помотал головой Эдуард. – Вы не понимаете, я должен…

– Послушайте, – Василиса сделала небольшую паузу. – Юлия Прекрасная, та девочка, которую нашли в котловане, – моя родная сестра.

За столом повисло гробовое молчание. В прямом смысле гробовое. Двое живых людей смотрели друг на друга, а за их спинами холодной дымкой тумана стояли мертвые. Девочка-подросток в футболке с надписью «Enjoy the little things’» изучающе разглядывала двух мужчин, один из которых сидел за столом, изумленно уставившись на нее, а второй, полупрозрачный и широкоплечий, смотрел на девушку, что сидела к ней спиной. Полупрозрачный же широкоплечий мужчина в дорогом костюме с галстуком ясно видел, как на него опасливо поглядывает сидящая за столом девушка, а призрачная девочка-подросток за ее спиной изучает человека в белой рубашке с коротким рукавом.

Все снова расползалось темными лоскутами так, что нельзя было понять, где он сейчас находится. По ощущениям это была старая квартира, где Илья жил вместе со своими родителями много лет назад, но выглядела она совершенно по-другому.

Был то ли вечер, то ли ночь, и это еще больше сбивало с толку, потому что Илья точно помнил, что должен был быть день. Яркий солнечный жаркий летний день. Когда Илья сделал то, что собирается снова сделать сейчас. И сейчас должен быть гребаный солнечный день!

Мать была на работе, из последних сил пытаясь прокормить семью. Отец только что, прооравшись и разбив Илье губу, завалился спать прямо в коридоре на полу. Ничего необычного, все буднично и по-домашнему для их семьи.

Отец всей своей огромной потной тушей распластался в маленькой прихожей, источая запах терпкого пота и перегара. Он лежал на спине и храпел. Громко. Захлебываясь. На несколько секунд он вообще переставал дышать, а потом прорывался оглушительным ревом.

Илья смотрел на это животное состояние человеческого тела, и перед глазами одна за другой всплывали картины унижений и насилия.

И вот она появилась в первый раз. Чистая, хрустальная ожесточенность. Светлая и ясная, она подсказывала, что нужно делать. Когда ненависть, не имеющая выхода, истлевает в прах, когда слезы горя и обиды от несправедливости и потерь высыхают, рождается именно она.

Илья намочил в ванной комнате подушку, подошел к отвратительному существу, что лежало в коридоре, и прижал ее к лицу монстра. Тот на некоторое время замолчал, потом заворочался, а потом забился, словно пойманный в сети аллигатор.

Не справляясь с такими усилиями, Илья сел на подушку и поджал ноги. Началось родео смерти. Илья понимал, что если он не убьет животное, что дергалось под ним, если оно освободится, то практически в последующие несколько минут Илья погибнет сам.

Секунды тянулись невероятно долго. Щелк… слышалось из комнаты, где висели старые настенные часы. Одна секунда! Прошла только одна секунда! Сколько же всего нужно времени, чтобы прекратить все это? Щелк… Две секунды! Всего лишь две секунды! Щелк… Щелк… Щелк… Щелк…

Наконец тело под Ильей прекратило сопротивление и обмякло. На всякий случай пришлось посидеть на подушке еще некоторое время. Потом Илья быстро вскочил и бросился к двери. Однако отец так и остался лежать в коридоре с подушкой на лице.

Он не преследовал Илью. Он был мертв. Как потом сказал доктор, отец Ильи каким-то образом задохнулся во сне, но только Илья знал, как это произошло на самом деле.

Все снова расползалось темными лоскутами так, что нельзя было понять, где он сейчас находится.

Откуда-то издалека послышались неуклюжие трели смартфона. Звук нарастал, постепенно выводя сознание из транса. Илья открыл глаза, его мысли медленно выползали из жуткого липкого сновидения.

Сновидения? Нет, не сновидения! Кошмара, который был когда-то на самом деле!

Да, Илья сделал это! Он действительно сделал все так, как было в этом сне. Это был не сон, а какое-то надоедливое воспоминание детства.

Илья реально убил и не испытывал чувства вины ни тогда, ни сейчас. Это просто был вопрос выживания. Его собственного выживания и выживания его мамы, у которой со смертью отца с души, казалось, свалилась огромная каменная глыба.

Илья порылся в скомканном постельном белье и выудил оттуда пищащий смартфон. На нем горела надпись «Артур – Бармен».

Это был тот знакомый Володьки, чье имя Илья так и не смог запомнить, а спрашивать после стольких встреч было уже как-то неловко. То ли Артур, то ли Артем, то ли Антон.

– Привет! – послышалось в трубке.

– Привет! – ответил Илья и взглянул на часы. Было около девяти часов вечера.

– Ты извини, что так поздно, – засмущались в трубке, – тут такое дело…

– Говори, – Илья был намерен как можно скорее закончить разговор.

– Тебя тут какой-то тип выспрашивал, – сказал бармен. – Странный такой. Целый вечер тут ошивался.

– Что за тип? – сон сняло как рукой. – Как выглядит?

– Высокий, – послышалось в трубке, – крепкий. Весь чистенький такой. Выглаженный, выбритый, прилизанный. Он сейчас с той твоей девушкой за столом сидит.

– Какой девушкой? – сердце Ильи на мгновение перестало биться.

– Ну, помнишь, ты ее искал как-то, – ответила трубка, – жуткая такая. Вся в татухах.

– Они в баре? – выпалил Илья, вскакивая с кровати.

– Да, – ответили в трубке. – За столом сидят. Общаются. Я подумал, что тебе…

– Спасибо, – сказал Илья, натягивая футболку. – Спасибо. Скоро буду.

– Вы знаете профессора Эрстмана? – наконец спросила Василиса.

– Да, – ответил Эдуард. – Мы наблюдались у него вместе с Дмитрием после того, как произошло это событие…

– Вы знаете, как он погиб? – снова спросила Василиса.

– Он погиб? – искренне удивился Эдуард.

– Да, – ответила Василиса. – И есть веские основания полагать, что его убили.

– Убили? – Наверное, Эдуард сказал это слишком громко – некоторые посетители начали поглядывать на их столик, Эдуард понизил голос до шепота: – Мне срочно нужно вам все рассказать. Я точно знаю, что Илья Пахомов…

– Не здесь, – ответила Василиса. – Идем.

Она поднялась из-за стола и направилась к туалету. Там рядом была небольшая комната, используемая как склад, в которой хранился различный реквизит для проведения свадеб, корпоративов и новогодних вечеринок. На первый взгляд комната была заперта, но если хорошенько навалиться на дверь, то она легко поддавалась.

Василиса узнала об этом, когда случайно в очередной загул потеряла координацию от выпитого и на всех парах припечаталась спиной об эту самую дверь. Дверь распахнулась, и Василиса оказалась в куче каких-то занавесок и разнообразного декора, выбраться из которого она смогла только после того, как более или менее протрезвела.

Вот и сейчас хороший пинок распахнул перед Василисой и Эдуардом небольшое помещение, по углам которого были разбросаны горы разнообразного тряпья, пластика и сборно-разборных конструкций. Василиса пропустила Эдуарда вперед, зашла следом и захлопнула дверь.

– Я слушаю, – сказала она, оглядываясь и подсознательно определяя удобное место для защиты. – Что там с Ильей Пахомовым?

Эдуард повернулся, одной рукой неловко зажимая свой портфель, и с интересом взглянул на Василису. Как же он ее раньше не узнал? Она была очень похожа на свою сестру. Вот если без этих ужасных татуировок и дикой прически, то очень похожа.

– Давно вы знаете Илью? – спросил Эдуард.

– Около трех недель, – ответила Василиса.

– Вы ничего не заметили странного? – Эдуард поудобнее перехватил свой портфель.

– Например?

– Я не знаю, – честно ответил Эдуард.

– Как мне показалось, – сказала Василиса, – ничего странного.

– Интересно, – сказал Эдуард и на секунду задумался.

Снова рой мыслей закружился, зажужжал вокруг него. Хотя что тут интересного? Василиса и Илья знакомы всего несколько недель, разве можно за это время хорошо узнать человека? Или…

Между ними что-то есть. Она его защищает. Она прикрывает Илью Пахомова. Василиса точно что-то знает и молчит. Но зачем? Какой в этом смысл? Боится? Или, может быть, она и он… Они вдвоем… Нужно это как-то проверить.

– Вы меня сфотографировали в клинике, – наконец произнес Эдуард, с вызовом глядя в глаза Василисе. – Зачем?

– Не могу вам ответить, – смутившись, сказала Василиса. – Я порой что-то делаю, не задумываясь о последствиях. А что вы делали в клинике в этот день?

– Разговаривал с Антоном Николаевичем, – сказал Эдуард. – Это Димин… это наш доктор. Дима очень сложно переживал ситуацию, что произошла с нами. Антон Николаевич говорит, что это из-за того, что он был старше и запомнил больше. Я просто хотел…

– Вы видели его? – вдруг спросила Василиса. Кулаки ее сжались.

– Кого? – спросил Эдуард, хотя на самом деле он прекрасно понял этот вопрос. Он даже где-то в глубине души удивлялся, почему девушка не задала его в самом начале. Ведь это все же ключевая точка. Это самое начало пути. Это их совместный «Большой взрыв».

– Вы видели того, кто… – Василиса сделала глубокий вдох, – кто убил Юлю?

– Видел, – ответил Эдуард, опуская глаза, – и, скорее всего, вижу до сих пор каждую ночь, но не могу вспомнить.

– Не можете вспомнить? – удивилась Василиса.

– Совершенно верно, – ответил Эдуард. – Я не могу увидеть его лица, не могу вообще ничего увидеть. Он прячется за стеной и исчезает, как только я пытаюсь туда заглянуть. Но я знаю, что он там есть. Я знаю, что там есть Юля. И ничего не могу поделать. Я пытаюсь, я честно пытаюсь.

– Что вы хотите от меня? – Василиса прислонилась к стене. Ноги становились ватными.

– Я думаю, что Илья Пахомов – «Пластический хирург», – произнес Эдуард. – Вы что-нибудь слышали об этом?

Василиса кивнула.

– У меня нет прямых доказательств или улик, – продолжал Эдуард, – но я это знаю точно. Я видел фотографии, которые он делает. Я видел его статьи. Я видел вас вместе. Конечно, я не в курсе ваших отношений, но в свете сложившихся обстоятельств хочу предупредить вас и просить вашей помощи.

– Помощи? – удивилась Василиса. – В чем?

– Если вы мне верите, мне нужно, чтобы мы с вами…

Эдуард не успел договорить – за дверью послышался шум, потом последовал резкий и сильный удар.

Ливень хлынул неожиданно, когда Илья уже подбегал к бару «Black Ocean».

Дернув за ручку двери, он практически сбил с ног бармена – Артура, или как там его. Тот, скорее всего, сегодня не работал, так как на нем не было фирменной жилетки. Вместо этого он был одет в светлую рубашку и серый джемпер с V-образным вырезом.

– Привет! – выпалил Илья. – Где они?

Бармен, не говоря ни слова, кивнул в сторону туалета. Илья бросился туда.

Ввалившись в мужской туалет, Илья застал его абсолютно пустым.

Наплевав на скромность, Илья распахнул двери женского. Тот тоже оказался безлюдным. Илья в нерешительности остановился. И тут он заметил еще одну дверь, за которой слышались голоса.

Не разбираясь, что может быть за дверью, Илья со всей силы пнул ее ногой. Та распахнулась, представив его взгляду небольшую комнату, заваленную всяким хламом. Правее, прижавшись к стене, стояла Василиса, а практически в самом центре стоял Эдуард, хищно вцепившись в кожаный портфель. Ситуация была недвусмысленная.

Намереваясь встать между агрессивно настроенным Эдуардом и девушкой, Илья прыгнул на середину комнаты. Тут же портфель выскользнул из рук Эдуарда и упал на пол, а в лицо Илье уже смотрели четыре пустых черных ствола какой-то ракетницы.

Раздался громкий хлопок, что-то тупо стукнуло Илью в висок. Последнее, что ему удалось увидеть, – фигуру заходящего в комнату бармена, имя которого он так и не узнал.

Василиса с ужасом уставилась на тело Ильи, рухнувшее к ногам Эдуарда, потом перевела взгляд на зажатый в руках этого обычного с виду человека куцый черный пистолет, похожий больше на ружье с обрезанным прикладом, а потом посмотрела на входящего в комнату Тоху. Он медленно шел к Эдуарду, демонстрируя свои поднятые на уровень лица пустые ладони. Очки на цепочке раскачивались из стороны в сторону.

– Эдуард, – сказал Тоха. – Положи, пожалуйста, пистолет, пока ты не навредил еще кому-нибудь.

– Антон Николаевич, – пробормотал растерянный Эдуард, – как вы здесь… Он же на самом деле…

– Положи, пожалуйста, пистолет, – мягко сказал Тоха. – Ты же не хочешь снова кому-нибудь навредить.

– Это «Пластический хирург», – сказал Эдуард, кивая на тело Ильи на полу, поднимая портфель и пряча туда свой травматический пистолет. – Илья Пахомов и есть серийный убийца. Я долго за ним наблюдал. Я его вычислил. Я видел его фотографии. Это фотографии тех девушек, что показывали по телевизору. Он убил Диму. Вы же говорили, что…

– Дима покончил с собой, – все так же мягко и уверенно говорил Тоха. – И ты знаешь почему.

– Антон Николаевич, – Эдуард начал пятиться к стене, где стояла Василиса, – вы же сами мне сказали, что есть очень много нестыковок. Вы говорили, что нужно учитывать редкость самого наркотика, а также необычный способ введения и прочее…

– Эдуард, – Тоха медленно вытянул руку, потянул кожаный портфель на себя, открыл его и вынул оттуда пистолет, – Дмитрий сам попросил меня об этом.

– Что? – Эдуард вообще перестал что-либо понимать.

– Дмитрий попросил меня, – все так же четко и спокойно говорил Тоха, возвращая пустой портфель Эдуарду, – чтобы я нашел безболезненный способ уйти из жизни и прекратить его мучения. Он не мог больше жить с таким грузом.

– Мучения? – Эдуард был обескуражен настолько, что мог лишь наблюдать за манипуляциями человека, которого он знал как Антона Николаевича Верескова.

– Видишь ли, Эдуард, – продолжил Тоха, цепляя очки на нос, – то, что ты благополучно забыл, Дмитрий помнил постоянно. Он так и не смог отпустить эту ситуацию с Юлей и котлованом. С одной стороны, он не мог плохо поступить с родным младшим братом, а с другой – не смог простить себе того, что его молчание делало его практически соучастником этого жуткого бесчеловечного преступления. Это было то самое противоречие, которое вылилось в мучительную депрессию и жалкое существование. Дмитрий помнил все до мельчайших подробностей.

– Что помнил? – Эдуард вдруг побледнел, голова у него закружилась, казалось, он вот-вот упадет в обморок.

– Он помнил, кто убил Юлю, – ответил Антон Николаевич. – Он видел, кто убил Юлю. Кто практически растер ее голову обломком кирпича по бетону. Дима все это помнил и не мог забыть, как забыл ты.

– И кто это… – ноги подкосились, Эдуард практически упал на колени. Перед глазами была мутная пелена из плавающих обрывков декораций – пестрых, ярких, создающих атмосферу праздника, сваленных по углам, как куски битого кирпича, стекла и арматуры там, в котловане строящегося дома.

И вот перед Эдуардом снова стена, за которой происходит какая-то возня. Слышится, как осыпаются со стен небольшие обломки кирпича, хрустят под невидимыми ногами осколки стекла.

– Эй! – кричит Эдуард, поднимая увесистый обломок кирпича. – Кто здесь?

На секунду шум замолкает и становится тихо. Потом возня начинается снова. Эдуард ступает медленно и неслышно, стараясь не наступать на предательские куски хрустящего стекла. Три шага… Вот уже забегали под ногами тени, отбрасываемые кем-то, кто стоял за углом. Два шага… Даже вроде бы чудится человеческая речь, произносимая шепотом. Один шаг… Эдуард выглядывает из-за стены.

Там была Юля в джинсовой юбочке чуть выше колен и в белой футболке с какой-то надписью на английском языке, которую Эдуард не понимал.

Его Юля, появление которой во дворе зажигало солнце в душе Эдуарда. Ее улыбка была ему высшей наградой, а ее глаза – раем наяву. Его Юля сидела на корточках перед неизвестным Эдуарду человеком. Его руки были у нее на голове, а ее лицо чуть ниже его живота. Она ритмично водила головой вперед-назад, вперед-назад. Эдуард снова спрятался за стену, но что-то гадкое внутри него разорвалось, и теперь это мерзкое содержимое медленно наполняло Эдуарда.

Когда возня прекратилась, перешептывания смолкли и послышался удаляющийся хруст шагов мужчины, из-за стены показалась белая футболка Юли.

– О! – сказала она, улыбнувшись. – А ты что здесь сидишь?

Вместо ответа последовал удар кирпичом по голове. Потом еще один. Еще один. Еще один. Еще один. Еще один. Потом еще один. И еще. И еще. И еще. Еще один. Еще один. Еще один…

Когда Эдуард поднял голову, над ним на недостроенной межкомнатной стене стоял Дмитрий, бледный, как первый снег, с широко распахнутыми от ужаса глазами.

И вот вместо строительного мусора перед ним снова обломки пестрых декораций.

Эдуард закрыл руками лицо. Он не хотел возвращаться в мир реальности. Он не хотел ничего видеть, слышать, чувствовать, ощущать.

– Ты вспомнил? – послышалось сквозь пелену. – Эдуард, ты вспомнил, что произошло?

– Да, – тихо прошептал он.

– И кто там был? – снова послышался голос. – Кто был в котловане недостроенного дома, когда убили Юлю?

– Какой-то человек, – тихо ответил Эдуард. – Я и Дима.

– А кто убил Юлю? – спрашивал голос.

– Это был я, – ответил Эдуард. – Это я там, в котловане…

– Ты осознаешь, что убил человека? – спросил Антон Николаевич. – Жестоко и хладнокровно убил. Понимаешь, что ты насмерть кирпичом забил девочку?

– Да, – прошептал Эдуард.

– Почему? – спросил Антон Николаевич.

– Я не мог больше…

Эдуард не успел договорить, так как за его спиной раздался страшный крик. Крик ярости и отчаяния. Так способно кричать животное, но никак не человек. Однако это был человек. Это была Василиса.

Она бросилась к Эдуарду, по пути выдернув из груды мусора обрезок стальной трубы, и прежде, чем кто-то успел среагировать, со всего маху заехала ему по затылку. Эдуард крякнул, обмяк и рухнул на пол. Василиса нанесла еще один удар – кровь брызнула ей на блузку, еще удар – и сорвавшиеся с трубы капли крови алой рябиной на белом снегу раскрасили ее бледное лицо.

Она замахнулась еще раз, но что-то ее остановило.

Что-то было не так. Что-то было неправильно. И вдруг Василиса поняла. Она все поняла.

Тоха или Антон Николаевич! Все дело было в нем. Он стоял в нескольких метрах от того места, где лежал Эдуард, держал в руках травматический пистолет Эдуарда и не пытался остановить Василису. Он смотрел, как она убивает человека обрезком стальной трубы, и улыбался.

– На счет «пять», – вдруг сказал Тоха, подходя к Василисе практически вплотную.

– Что? – не сразу сообразила она.

– Я же говорил, что заберу тебя на счет «пять», как в детской считалочке, – сказал Антон Николаевич, в его руке мелькнул электрошокер, и она потеряла сознание.

Василиса очнулась в какой-то маленькой комнате со стенами, выкрашенными синей краской. На окнах были решетки, на белом потолке горели три полоски ламп дневного света, четвертая постоянно моргала.

Василиса лежала на кровати, связанная по рукам и ногам широкими ремнями. Рот был заклеен. Вокруг было чисто, пахло хлоркой и лекарствами. Скорее всего, это была какая-то больница.

И тут ужасная догадка мелькнула в голове Василисы. Это была не «какая-то» больница! Конечно же! Это была психиатрическая клиника, где работал Антон Николаевич, куда посылал Василису за фотографиями Тоха, где умер профессор Эрстман, куда приходил Эдуард Самойлов и где лечился Дмитрий Самойлов.

Где-то далеко за дверью послышались шаги и голоса. Они приближались.

– И как состояние? – спросил чей-то грубый голос.

– Крайне тяжелое, товарищ капитан, – ответил голос Тохи, его-то Василиса знала хорошо. – Синдром навязчивых идей, галлюцинации, бред, агрессия.

– И когда можно будет с ней поговорить? – снова спросил грубый голос.

– Когда угодно, – ответил Тоха, – только ничего толкового она вам не скажет. Поверьте, к сожалению, такое часто случается, хоть мне и неприятно это признавать. Для меня, как доктора, ведущего… наблюдавшего Дмитрия и Эдуарда Самойловых, это просто трагедия. Я даже не мог предположить, что все так обернется. Такие случаи – один на миллион.

– К сожалению, тут дело очень серьезное, – сказал грубый. – Два трупа, это не шутка.

– Два? – Тоха как будто удивился.

– Илья Дмитриевич Пахомов скончался в карете «Скорой помощи», – ответил капитан. – Выстрел в голову даже из травматического оружия с такого расстояния очень опасен. Да еще, как оказалось, в его крови нашли большую дозу какого-то наркотика, что не добавило ему здоровья. А вот Эдуард Владимирович Самойлов еще сутки пролежал в коме. Хотя там тоже понятно было, что его не спасти. Травмы, не совместимые с жизнью, как говорится. Но самое страшное, что все это сделала маленькая хрупкая девушка.

– Да-а уж, – протянул Тоха. – Вы не поверите, на что иной раз способны вот такие маленькие и хрупкие девушки.

– А как вам-то удалось уцелеть? – спросил капитан.

– Уметь общаться с такими людьми – моя работа, – произнес Тоха. – Плюс ко всему индивидуальные средства защиты еще никто не отменял.

– Ну, хорошо, – сказал капитан, – как только появится возможность поговорить с ней, позвоните мне.

– Обязательно, товарищ капитан, – было понятно, что Антон Николаевич улыбается. – Я как раз хочу посмотреть на ее состояние. К сожалению, вас сейчас пустить к пациенту не могу.

– Понимаю, – сказал грубый голос. – До свидания.

– До свидания, – попрощался Тоха.

Василиса слышала, как звякнули ключи, как щелкнул замок, как скрипнула дверь. Несколько уверенных шагов, и над ней появилось улыбающееся лицо Антона Николаевича. Он теперь был в белом халате, аккуратно причесан и слегка небрит.

– Привет! – говорю я Василисе, такой беззащитной и беспомощной.

Она начинает биться в своих путах и мычать, силясь что-то сказать.

– Кричать бесполезно, – говорю я. – Здесь к этому все привыкли. Привыкли к крикам, стонам, ударам головой о стену, ко многому другому. А также привыкли к различным теориям про заговоры, про реинкарнации душ. Кто-то даже утверждал, что одна из медсестер – ведьма, а главврач на самом деле – сам Сатана. Поэтому, мне кажется, твоя теория, что я ужасный кровавый маньяк, не будет воспринята должным образом. Хотя ты-то, в первую очередь, и не права. Я не ужасный кровавый маньяк.

Резким движением срываю широкий металлизированный скотч с губ Василисы. Она некоторое время молча смотрит на меня.

– Чего ты хочешь? – говорит Василиса.

– Справедливости, – отвечаю я, присаживаясь на стул рядом с кроватью. – Я хочу справедливости.

– Кто ты на самом деле? – спрашивает она.

– Вы меня много раз видели, – отвечаю я, – но ни один из вас меня не вспомнил? Ни один из вас не узнал меня, хотя вы мне причинили столько боли, сколько я вам со всем своим умением, увы, не смог. Не помнишь? Правильно! Разве можно высоким придворным замечать всякую чернь. Разве можно альфа-людям обращать внимание на всяческий мусор. Два молчаливых, мрачных и загадочных брата Самойловых, прекрасная королева двора Юлия и ее сестра Василиса – обе Прекрасные, бесстрашный рыцарь Илья Пахомов и многие другие действующие лица. Драма, достойная Шекспира! Две равно уважаемых семьи в Вероне, где встречают нас событья, ведут междоусобные бои… А на самом деле это просто вымуштрованные солдафоном придурки с ежедневно подавляемыми сексуальными желаниями, малолетняя шлюха и ее эмоционально зависимая сестрица, склонный к насилию шизик, постоянно избиваемый отцом-алкашом и вымещающий свою злобу в уличных драках… Все вы – несдержанный, разбалованный выводок мерзких животных.

Василиса смотрит на меня удивленно, словно я несу какую-то ахинею.

– Ты помнишь мальчика, который постоянно крутился возле вас, который постоянно пытался поговорить с тобой после так называемого «отъезда» твоей сестры? – спрашиваю я. – Который не обращал внимания на твои злобные выпады до тех пор, пока ты не разбила ему лицо, а потом не запустила вслед обломком доски.

Помнишь мальчика, который не сдержал слез, за что ты зло высмеяла его у всех на глазах? За что? За то, что он хотел помочь тебе?

За то, что я хотел помочь тебе?

Ты очень нравилась этому мальчику, и раз за разом он прощал тебе твои выходки. Я снова и снова пытался открыть тебе самую главную тайну, которой я обладал, а ты…

– Я помню, – говорит Василиса, но я вижу, что она лжет. Лжет, как и все. – Правда помню.

– А мне уже все равно, – отвечаю я. – Тому мальчику уже все равно. Его просто нет. Он очень рано умер. Это самая первая смерть из многих, что сейчас на моей совести. Я убил этого мальчика. Задушил, заморил голодом, вырезал из себя по частям. Душа, плакавшая над раздавленным жуком, мертвым голубем, бездомным котенком, умерла. Душа, любившая несчастную девочку, умерла.

– Антон… – начинает Василиса.

– А знаешь, что этому предшествовало? – перебиваю я. Мне хочется сделать ей больно. Но не физически, а морально. – Все началось с того, что я собственными глазами видел, что сделал Эдуард с твоей Юлей. Представляешь? Все! С самого начала! До самого конца!

Я просто случайно оказался не в том месте не в то время. Только и всего!

Меня воспитывали в уважении к любой форме жизни. Говорили, чтобы я не обижал собачек, уточек, кошечек, а тут такое…

Помнишь, я писал тебе об одной ужасной вещи, произошедшей со мной в детстве? Это как раз и было убийство твоей сестры. Жуткое убийство. Кровь! Везде кровь и ошметки мозгов, осколки костей… Жуть!

Я подумал, что если мир после такого не изменился, небеса не рухнули на землю, огонь не поднялся из глубин океанов… Если никто не понес ответственности, значит, так оно и должно быть.

Все в пределах нормы. Ведь что такое норма? Это всего лишь мнение большинства. Если в обществе принято есть сердце поверженного врага, то отказавшийся делать это будет ненормален.

Глаза Василисы широко распахнулись, она не мигая уставилась на меня.

– Да, – я кивнул. – Я все видел и долгое время мучился этим. Переживал, не спал ночами, потому что мне снились кошмары.

Почему я никому не рассказал о том, что видел? Сначала боялся, потом как-то свыкся, а потом мне даже начало нравиться то, что ты, Василиса, страдаешь от незнания и неизвестности, Дмитрий – от увиденного, а Эдуард от содеянного и позабытого.

Это я заставлял вас страдать. Одно мое слово прервало бы этот порочный круг, но я этого уже не хотел. Мы все были связаны. И это все было создано только одной смертью. Только одной человеческой смертью! Практически вся верхушка благородных господ превратилась в жалких сопляков из-за одного-единственного трупа.

Тут я понял цену человеческой смерти. Почему одна человеческая смерть стоит много больше смертей других существ? За мешок топимых, задыхающихся в темноте под водой котят тебя не посадят в клетку. За выстрел в бездомную собаку посреди улицы тебя не заклеймят смертельным грехом. А за никчемного человечишку могут пожизненно лишить свободы.

Уже сама по себе смерть человека – грозное оружие. Сколько же можно сделать несколькими смертями? Свергнуть власть, прийти к власти, заставить всех говорить, заставить всех молчать, рушить города, строить города, подвигнуть человечество к развитию, склонить к деградации.

С помощью смерти можно совершить многое. Именно поэтому многие в данный момент мертвы. Многие, кроме тебя. Ты в ближайшее время не умрешь. Я просто оставлю тебя здесь навсегда.

Глаза Василисы распахнулись еще шире. Некоторое время мы просто молчали.

– Ты будешь держать меня здесь, как профессора Рэма Эрстмана? – наконец спросила она.

– Типа того, – отвечаю я. – Я не мог его убить сразу. У Эрстмана просто было то, что мне нужно. Он был лечащим врачом Эдуарда и Дмитрия Самойловых. А мне, как только что закончившему медицинский университет, не отдали бы такой сложный случай просто потому, что старик захлебнулся бы в ванне. Даже невзирая на факт, что я был лучшим его учеником.

Ну что же… Одно убийство связало четырех человек, так, может быть, парочка убийств свяжут одного? Пришлось играть. Пришлось фантазировать. Пришлось изобретать серийных убийц, которые начали терроризировать город.

Это был феерический спектакль. Естественно, никто до определенного времени не догадался, что это был всего лишь один-единственный человек, ведь и поведение, и внутренние потребности у них были разные.

Больше всего мне нравился «Судья». Он реально позволял мне раскрыться. Плюс ко всему можно было почерпнуть много нового о различных видах казней. К убийству, предположим, ведьмы нужно же было готовиться. Читать об инквизиции, обрядах, заклинаниях и так далее.

Но самое главное – ощущение правого дела. Я ведь действительно делал этот мир лучше. Все эти гадалки-шарлатанки, проститутки, наркоманы, гомосексуалисты действительно были бы казнены буквально пару сотен лет назад. Тогда это было приемлемо, тогда это было нормой. Так почему же это неприемлемо сегодня?

«Измайловский влюбленный» меня просто бесил. Нет абсолютно никакого удовольствия совокупляться с неподвижным и ничем тебе не отвечающим женским телом. Это были практически секс-куклы. Живые секс-куклы. Однако и в этом был какой-то свой мазохистский кайф.

«Ювелир» – это вообще полный псих, но удовлетворяющий человеческую потребность в коллекционировании и жажде наживы. Человеческую, но не мою. Все украшения жертв сейчас зарыты в Сокольниках в Ляминском проезде на глубину буквально десяти сантиметров. В идеале скоро их должны будут найти. Должны и найдут! Но это в итоге ничего не даст, так как все эти важные улики кто-нибудь, снедаемый корыстью, присвоит себе. И одна за другой все эти улики будут растасканы по ломбардам, подругам, любовницам.

И вот все эти три «монстра», постоянно посылая записки, сообщения, угрозы, раскаяния и откровения Рэму Константиновичу, довели профессора Эрстмана до смирительной рубашки. Чему, конечно, поспособствовал и я, начинающий врач-психиатр, ученик вышеобозначенного профессора. Он потом, конечно же, догадался обо всем и, насколько я понял, даже пытался рассказать об этом. Но в это время к нему уже относились как к пациенту. А Дмитрий и Эдуард были всецело мои.

Я улыбнулся и продолжил:

– Эрстман жил под полным моим контролем. Я не хотел его убивать. Это был простодушный честный старикан.

Он, конечно, пытался связаться с кем-нибудь из внешнего мира, так или иначе попавшим в клинику, но эти попытки мною жестко пресекались. Чтобы он слегка успокоился, да и просто ради смеха, я решил познакомить вас и пригласил в клинику тебя, чтобы выполнить кое-какую работу. Фото для книги некоего неизвестного тебе писателя. «Сирены»! Интригующее название для книжки про психушку…

Жалко, что такой книги нет! Было бы забавно.

Вот и ты так же быстро попалась на крючок. Ваша переписка с Эрстманом… Она давала ложную надежду моему наставнику и отвлекала твои мысли от того, что в действительности происходило вокруг тебя. Сбивала со следа.

Но вот когда Эрстман попросил о встрече с «племянницей», в роли которой должна была быть ты, тут пришлось все резко оборвать.

– Зачем тебе были нужны Эдуард и Дмитрий? – Василиса посмотрела на ремни, которыми была привязана к кровати.

– Чтобы убить их, – говорю я, не сдерживаюсь и провожу большим пальцем правой руки по щеке Василисы. – Чтобы убить именно так, как я хотел. Убить, не прикоснувшись ни к одному из них.

Кстати, никто из братьев очень долго не хотел рассказывать о том, что произошло в котловане. Ни одному врачу, ни одному следователю – никому не удалось вытащить из них это воспоминание. Никому, кроме меня. Ведь я видел все собственными глазами.

У Эдуарда были крепко вправлены мозги, поэтому его я оставил на потом. А вот из Дмитрия мне все же удалось вытянуть правду.

Тут я все обдумал и знал, как буду действовать дальше. Я заставил Диму мучиться, уговаривая ничего никому не рассказывать, чтобы не навредить брату.

Потом, как в поварской книге, постепенно доводим чувство вины до кипения, и вот он уже сам просит подсказать ему способ легко уйти из жизни. Понимаешь? Он сам! Я могу заставить человека исчезнуть, не прибегая к ножу или топору.

Итак, Дима просит о смерти, и я соглашаюсь, но, естественно, только с засекреченного номера, под каким-то псевдонимом, через какой-нибудь мессенджер. Я же не могу рисковать своим положением, своей карьерой и прочим. Дима принимает и делает все как нужно.

Знаешь, какой псевдоним я выбрал?

Василиса замотала головой из стороны в сторону.

– Даниель Гевиссен, – говорю я. – Знаешь почему?

Василиса снова мотает головой. Хочется ее придушить.

– В переводе Даниель означает «Бог мой судья», или «божественный», или «справедливый человек». А Гевиссен в переводе с немецкого – совесть.

Но ничего не кольнуло у Эдуарда в голове, как, впрочем, сейчас и у тебя. Я это знал, поэтому приготовил более доступную цепочку. Я записал на ноутбук Дмитрия специальную подборку статей и еще кое-какую информацию для Эдуарда. Как я и ожидал, она сыграла свою роль. Эдуард сложил два и два. Пара дней напряженной мысли, небольшая помощь Даниеля – и вот на сцену выходит… барабанная дробь… Илья Пахомов.

Я опять не выдерживаю и провожу большим пальцем по губам Василисы. Мне хочется засунуть палец глубоко ей в рот, но я сдерживаюсь.

– Хотя на самом деле, – продолжаю я, – Илья был с нами еще раньше, хотя я этого не планировал. Это вы сами. Илья был с нами с того момента, как вы тра… м-м-м… скажем так… познали друг друга в мужском туалете бара «Black Ocean».

В глазах Василисы что-то вспыхнуло. Оно читалось то ли как смущение, то ли как вызов.

– Собственник бара – один из моих знакомых, – говорю я. – Он мне должен за большую услугу, и иногда я действительно изображаю там бармена. Это мое хобби. Я так расслабляюсь. Я бармен. Я психиатр. Я слушаю людей. Мне интересны их проблемы. Слушая других, я не слушаю себя.

На минуту я задумываюсь о том, какая из услышанных мной историй может показаться Василисе наиболее интересной, но потом решаю не сбиваться с намеченных тем.

– Я многое точно спланировал, – говорю я. – Но не думал, что вы облюбуете это заведение и выберете его местом своих…

Кулаки непроизвольно сжимаются, но я уговариваю себя успокоиться.

– Но вот, черт возьми, вас с Ильей я не планировал, – говорю я. – Это было новостью. Это было обидно. Словно бы ты изменила мне. Я сначала хотел сжечь вас в обнимку где-нибудь за городом, но потом передумал. Раз уж так совпало…

– А что тебе сделал Илья? – неожиданно спросила Василиса.

«Она что-то чувствует к нему? Да или нет? Не могу определить».

– Он просто мудак, – отвечаю я. – Склонный к насилию мудак, который самоутверждался в детстве за счет физической расправы над другими. Маленькая, выдрессированная обстоятельствами мразь. И друзья у него – под стать. Чуть не испортили все, пересчитав Эдуарду кости.

Роль Ильи – роль козла отпущения. Кто-то должен был взять на себя всю эту резню. Все это мясо. Так почему бы этого не сделать Илье. Скоро в Пахомове опознают «Пластического хирурга», обнаружив у него дома мои фотографии.

Кстати, ты в курсе, что Илья на самом деле не так прост? Он убил собственного папашу, каким-то образом перекрыв ему доступ кислорода.

Да! Ильюха не так прост! Я поднимал документы. Там только дурак не поймет, почему здоровый мужик внезапно задохнулся во сне. Но ментам в девяностые и так хватало проблем, а пьяненькому голодному врачу «Скорой помощи», видимо, вообще все было параллельно. Я знаю. Я видел, как тело папаши грузили в машину. Я видел глаза Ильи, наблюдающего за погрузкой. В тот момент он был похож на Эдуарда, заносящего свой кирпич над телом Юлии в котловане.

– Значит, ты… – начала Василиса.

– Я просто свел вас вместе, – перебил я. – Посадил в одну банку, и вы, как пауки, сожрали друг друга. Вы же привыкли тра… тр… трахать и жрать подобных себе.

– Ты убил столько невинных людей только ради нас? – спросила Василиса, окинув взглядом палату.

– Опять вы слишком много о себе думаете, – отвечаю я. – Во-первых, все мои.. э-э… Да к черту! Все они далеко не невинные люди. Я знаю. Каждый из них совершил хоть что-то отвратительное. Каждый сделал что-то отвратительное, по крайней мере, лично мне. Все эти люди – негативные персонажи моей жизни, которых я по тем или иным причинам не могу забыть. И я нашел свой способ их забывать. Забывать их гадости и их подлости. Нет человека – нет проблемы.

У меня звонит телефон. Звука нет, только вибрация. Такие правила клиники. Ко мне пришел очередной пациент. Я встаю со стула.

– Сейчас мне нужно идти, – говорю я, снова не выдерживаю и правой рукой на несколько секунд сжимаю горло Василисе. Она начинает задыхаться. – Но я обязательно вернусь к тебе. Если будешь хорошо себя вести, то я, может быть, даже развяжу тебя. Не советую долго сопротивляться, ведь твое лечение может занять годы.

Василиса молча смотрит на меня, и я почему-то не могу прочитать в ее глазах, что она сейчас чувствует. Ну что же… У нас много времени. Я отпускаю горло, поворачиваюсь спиной и выхожу из палаты, закрывая за собой дверь.

Все-таки странно, что эти люди постоянно видели перед собой мое лицо на протяжении многих лет и никто из них не вспомнил меня. Никто не вспомнил маленького мальчика из их же собственного двора. Мальчика, которого они не раз шпыняли, каждый по-своему. Они не узнали меня. Они были слишком заняты.

Ну конечно! Они были оглушены своими проблемами! Каждый из них пытался убить в себе своего собственного монстра. Они были очарованы красивыми песнями сказочных сирен. Песни эти были разные.

Кому-то сирены пели о прощении, ведь убийство отца было ради блага. Если бы Илья не сделал этого, то что стало бы с матерью, что стало бы с семьей, что стало… Прости меня, Илья, но ты ошибаешься. То, что ты сделал, было не ради блага матери. Это было для твоего собственного комфорта. Для твоего собственного удовольствия.

Кому-то сирены пели о любви и понимании, которых так не хватает на Земле, ведь без любви и понимания можно стать последней эгоцентричной сукой. Ты и стала такой сукой, Василиса, все внимание которой сосредоточено только на ней самой. Которую охраняет гипертрофированный внутренний голос и лавина, стершая в порошок моральные устои, уничтожившая чувство самосохранения, понятие о целомудрии и примитивные добрые человеческие чувства. Но ты такой стала не из-за потери сестры, а сама по себе. Рано или поздно это случилось бы и без смерти Юлии.

Кого-то сирены просто усыпляли, не давая вспомнить, как он куском кирпича буквально размазал по земле чувства, к которым не был готов. Ты не был к ним готов, Эдуард. Чем они сильнее, тем больнее видеть, что губы, которые ты любил и которые улыбались тебе, просто инструмент удовлетворения чужой похоти, глаза, в которых ты бы завещал себя похоронить, покорно смотрят на другого, а те места, которые у тебя вызывают трепет, используются как коврик для ног у входа в общественный туалет. Это очень больно, Эдуард, я знаю. Но я пережил, и ты пережил бы.

Конечно, они не помнили меня… Каждый из них был занят, пытаясь убить в себе своего собственного монстра под прекрасные песни сирен. А я искренне любил своего и не слушал этих песен.