Как-то зимой, пару лет назад, я познакомилась с одним музыкантом, любителем птиц. Музыкант – тогда ему было немного за тридцать – обнаружил, что не всегда может совладать со стрессами и разочарованиями, которыми чревата жизнь творческого человека в большом городе. Бренчать на рояле, как Фэтс Уоллер, в свое удовольствие – это он обожал, но необходимость выступать на публике и самому заниматься своей раскруткой нервировала и нагоняла тоску. Изредка от тоски был прок: она вдохновляла на печальные песни про любовь, но в основном лишь пожирала его изнутри. Когда же он страстно увлекся птицами и начал их фотографировать, нервозность как рукой сняло. Птичье пение напоминало ему, что хватит зацикливаться на себе – пора оглянуться по сторонам.

Дело было той самой зимой, которая пришла слишком рано. Снег валил беспрерывно. Помню, по радио какой-то ведущий обронил: «Глобальное потепление? Ха!» А еще той зимой я обнаружила, что во мне что-то поломалось. Что именно, я не знала, а знала только, что забарахлила неведомая деталь, которая прежде, размеренно вращаясь, помогала мне не выбиваться из графика. Я поглядывала на тех людей вокруг, кто по-прежнему успешно справлялся со всем – дирижировал приготовлением обедов, карьерой и детьми. Как же мне хотелось, чтобы мне напомнили, как это сделать. Я-то сбилась с ритма.

За некоторое время до начала зимы у моего отца случилось два инсульта. Оба раза – а было это еще до листопада – он падал и сам уже встать не мог. Второе падение напугало нас вконец: из-за сепсиса у него опасно повысилась температура, и я сомневалась, что он выкарабкается. При МРТ обнаружились микроочаги геморрагического пропитывания, расползавшиеся от лопнувших в его мозгу капилляров. И при той же МРТ – неразорвавшаяся аневризма головного мозга. «Случайное открытие», – так выразился невролог, когда мы взволнованно уставились на него, а он обосновал, ссылаясь на возраст моего отца, решение воздержаться от операции.

Осенью, в те несколько месяцев, когда прогнозы касательно здоровья отца были крайне туманными, мне казалось, что я разучилась подбирать слова. Я не говорила о попискивании мониторов в стандартизированных больничных палатах и о ритмичном лязге лоханей с грязным постельным бельем, которые санитары везли на тележках по коридорам. Не делилась вслух тем, что думала о бессердечном дефиците койко-мест (отец два дня пролежал на каталке в коридоре, под тонким одеялом – его безволосые голени и бескровные ступни укутать было особо нечем), о запахе больничных буфетов и странной притягательности кушеток в приемных: обиты скользким винилом, зеленые, как сельдерей, обманчиво-мягкие на вид. Не говорила, какое облегчение поздно ночью вернуться к себе, войти в примолкший дом и наполнить ванну, поднырнуть под слой пены и закрыть глаза; тихое облегчение от соприкосновения с мылом, от того, что смываешь грязь с себя, а не отмываешь другого, от того, что ты, женщина (а женщинам общество внушает, что их дело – утешать других), теперь утешаешься сама. Не говорила о предчувствии скорой утраты. Не знала, как размышлять о болезни, которая развивалась медленно и непредсказуемо, но могла скосить человека в мгновение ока.

Итак, слова ускользали от меня – в жизни, но и в литературе тоже. Когда я улучала минутку для работы, меня часто клонило в сон. Укрощение слов, чтобы те выстраивались во фразы, фразы – в абзацы, а абзацы – в целостные тексты, требовало хлопот, изматывало. Казалось, это слишком замысловатое дело, а польза от него сомнительна. Теперь я садилась работать, сознавая, что отец – а он-то и привил мне любовь к слову, подтолкнул в сторону писательского поприща – сейчас стремительно теряет слова.

Хотя самый опасный этап кризиса быстро миновал, я боялась отлучиться со своего неофициального дежурства. Боялась – стоит переключиться на что-то еще, и я окажусь не готова к надвигающейся утрате, и она меня раздавит. От отца (в прошлом военного корреспондента, то есть профессионального пессимиста) я унаследовала убеждение, что ожидание наихудшего варианта событий может быть своеобразным щитом. Мы верили в то, что нервничать загодя – значит предотвратить беду.

Либо, возможно, меня накрыло так называемое «опережающее горе», – та скорбь, которая возникает накануне неотвратимой утраты. Опережающее. Предвосхищающее. Колотящееся в висках. Это горе было наподобие моросящего дождя. Не промочило меня до костей, не утопило, а повисло в воздухе каким-то бледным облаком, редея, но никогда не испаряясь без остатка. Увязывалось за мной, куда бы я ни направлялась, и я постепенно привыкла видеть всё вокруг сквозь его пелену.

Мне всегда казалось, что скорбь ощущаешь как печаль, не разбавленную другими чувствами. Образы чужой скорби я почерпнула из учебы в художественной школе: например, видела на портретах женщин, оплакивающих кого-то. Их головы склонены, лица закрыты руками, они рыдают, озаренные свечами. Но опережающее горе, как я с удивлением обнаружила, требовало других визуальных образов, более бдительной позы. Я была обязана либо оставаться на ногах, либо сидеть не спуская глаз со всех сторон света одновременно. Словно те женщины в Северной Америке в XIX веке, которые – если верить легендам – вышагивали взад-вперед по обнесенным перилами помостам на крышах прибрежных домов, высматривая, не возвращается ли в порт судно; потому-то эти вышки прозвали «вдовьими балконами». Я была дозорным – высматривала на горизонте, с любого румба роковую тучу.

Лишь впоследствии, прочитав книгу K. С. Льюиса «Исследуя скорбь», я поняла, что у скорби много личин и итераций. «Мне никто никогда не говорил, что скорбь по ощущениям очень похожа на страх… А точнее, пожалуй, на томительное беспокойство, – написал Льюис. – Или на ожидание; просто слоняешься из угла в угол, дожидаясь чего-то. И потому чувствуешь себя в жизни временным – навечно временным – постояльцем. За какое дело ни возьмись, кажется, что его бессмысленно даже начинать. Не можешь усидеть на месте…».

Груз скорби не опрокидывал мою жизнь вверх тормашками. Например, не мешал мне общаться с друзьями, заниматься спортом или разыскивать флердоранжевую эссенцию для пирога по новому рецепту. Не мешал в студии йоги, полной народу, принять позу трупа – изобразить, будто я сама тоже на пороге небытия. Но этот груз сорвал меня с якорей и служил подтекстом каждому дню моей жизни.

Однажды вечером я посмотрелась в зеркало и заметила, что брови у меня встали домиком. Попыталась расслабить мышцы: пусть брови будут словно бы не мои, а чужие, позаимствованные у беззаботных. На следующий день, сидя в трамвае, я разглядывала женщину с аккуратно прорисованными бровями и думала, что эти тонюсенькие невротические дуги над глазами превращают ее в карикатурное олицетворение беспокойства. И я тоже кажусь такой, сказала я себе, и все люди на свете.

Груз волнений давил на плечи, и я пыталась его сбросить. Пыталась сбежать от него в чтение. Пыталась на что-нибудь отвлечься. Пыталась написать что-то, что сожжет его дотла. Обычно моему творчеству всё было нипочем – и натиск жизни, и заботы о маленьких детях и дряхлеющих родителях. Но в тот год, год ранних снегопадов, я обнаружила, что писательский дар у меня какой-то чахлый и шаткий: первое же дуновение эмоциональной бури валит его наземь, совсем как ветер – дешевые рекламные штендеры на тротуарах.

А может, причина была другая, может, я открыла для себя кое-что посущественнее: беспокойство стесняет тебя, как тиски. Когда от проблем ум за разум заходит, мыслишь узко. Навязанные ограничения не способствуют творчеству. Для творчества нужны аморфный и неоглядный душевный покой, мечтательные грезы, которым невозможно предаваться прилюдно, увольнительная на берег, чтобы отдохнуть от всепоглощающего океана повседневных забот.

Я стала относиться к времени, точно капризный ребенок. Мне хотелось, чтобы времени у меня была уйма: толстый-толстый пласт. Но нет – хочу тоненький ломтик. Что-то слишком быстро оно бежит. Что-то слишком медленно оно ползет. Время рабски подчиняется силам, над которыми я не властна. Но если я могу распоряжаться временем по своему усмотрению и как-то не нахожу ему применения – руки опускаются. Лучшее время бывает поздно ночью, когда наш район уже спит. От времени есть хоть какой-то прок лишь ранним утром, пока район еще спит, пока время не разграфлено на часы и минуты.

Как же я свыклась с тем, что мою жизнь то и дело прерывали срочные телефонные звонки и известия из больницы – стала сама ее прерывать, едва сяду поработать. Раз в полчаса вскакивала, словно по будильнику. Раньше время было глубже, говорила я себе.

Я присматривалась к бровям своих любимых писателей, художников и актеров. Изучала знаменитые брови. Фрида. Одри. Грета. Граучо. «Вполне возможно, брови – карта души», – извещал какой-то модный журнал. Я искала секретный рецепт (безукоризненная элегантность, театральная броскость, креативная разлохмаченность, кокетливый задор), который дает жизненные силы и ведет к благоденствию. Хотела отыскать карту, которая укажет мне путь обратно, где я снова обрету творческую жилку и самообладание.

Однажды утром, у стойки в кофейне, созерцая роскошные густые брови мужчины, варившего мне кофе, я обнаружила, что не стоит слишком долго всматриваться в лица, если ты не готова к новым влюбленностям. Глядя, как его очки запотевают – на них оседал полупрозрачный пар, валивший от кофемашины, – наблюдая, как за пеленой этого тумана он щурится, рисуя на пенке моего кофе цветок, я почувствовала прилив любви. Лица – это же настолько интимная часть тела, что смотреть на них вряд ли позволительно, особенно в мире, где рано или поздно всё рассыпается в прах. Нелегко смотреть на лица так, как мы пытаемся смотреть, – так, чтобы их зрелище не оставляло следов в наших сердцах.

Мужчина – совсем как я – выглядел очень усталым. Что он потерял? Что он вот-вот потеряет? Может, пытается пережить скорбь загодя, досрочно?

Спустя несколько дней, в фитнес-центре, меня очаровал другой мужчина – заботливо вытер беговую дорожку, чтобы мне было удобнее. И мануальный терапевт очаровал: по телу разлились эндорфины, когда он наклонился проработать болевые зоны. Очаровала доброта незнакомки, пропустившей меня без очереди в овощном. Профессор, менеджер кофейни, прохожий с собакой – с каждым из них я мысленно сбежала из дому и начала сама себя бояться, потому что в нашем роду есть долгая традиция донжуанства. «Будь осторожна, – шептал ангел-хранитель на моем плече. – Не забывай, как сильно любишь мужа».

В глубине души я знала, что влюбляться в какого-нибудь человека, в кого-то, кроме своего мужа, не желаю. Желание у меня другое: влюбиться во что-нибудь, что грандиознее людей. Что-то завлекательное для меня и моего помутившегося рассудка. Ввязаться во что-то, что сродни страстной любовной связи, что даст мне возможность заявить: «Я здесь, я живой человек», «я чем-то занята, а не только хладнокровно готовлюсь вытерпеть горе». Мне мало быть бдительным огнем маяка, огнем, который заточен в фонаре и горит круглосуточно.

Когда мои дни были расписаны по минутам, а затем и по секундам, меня одолела неизлечимая жажда странствий. (Есть такое слово wanderlust, от немецких «wandern» – «странствовать пешком» и «lust» – «желание».)

Я начала завидовать тем, кто шатается по свету в буквальном смысле – блуждает в сумраке в открытом море, всё бросает, чтобы штурмовать горы или шагать по Маршруту тихоокеанского хребта[1]. Я мечтала идти по тропе, следуя за отпечатками чьих-то ног, забраться туда, где живут дикие звери. Но к путешественникам, которых влечет в дебри, я никогда не принадлежала. Я была горожанкой, чья стихия – мегаполис. Моим убеждениям была чужда идея колониальных завоеваний.

Мне становилось тошно от одной мысли, что на планете, охваченной глобальным потеплением, я вдруг стану ахать, указывая рукой на какие-то феерические красоты. Вот в каком я была настроении. Чувство предскорби разлилось по жилам. Предчувствие финала в собственной семье заставило меня подмечать вокруг всё, чему тоже может прийти конец.

Смерть – по определению признак того, что мир конечен. Мне стало казаться, что моя жажда странствий – попытка найти дорогу назад к бесконечности, назад в чащу, где пребывает творческий и созерцательный ум.

Мне снова приснились отпечатки ног на тропе, и, проснувшись, я осознала, чего на самом деле жажду – не удариться в бега, а найти себе проводника. Несколько недель я спрашивала совета везде куда ни зайду. Пожалуйста, спасатель из бассейна ИМКА, как мне, по-вашему, усовершенствоваться в плавании вольным стилем? Пожалуйста, зеленщица с замысловатой прической, не расскажете ли мне, как готовить эту горькую зелень? Я нуждалась в словах, несущих знания. Нуждалась в общении.

Мне хотелось, чтобы кто-то шел впереди и побуждал меня идти без остановки. Нет, не спаситель мне требовался – а сила, которая повела бы меня за собой. Я была готова подвергнуться импринтингу, словно утенок.

Я обратилась к одной известной художнице – не согласится ли она давать индивидуальные уроки рисования? В детстве я всё время рисовала. Это была всепоглощающая страсть. В какой-то момент писательство вытеснило занятия искусством, и моя былая вторая натура (рисование) стала для меня чем-то вроде иностранного языка в противоположность родному. Но тяга к рисованию не проходила. Я скучала по простой и первозданной радости, которую оно дает.

Художница встретилась со мной в кафе: пришла в черной зимней куртке, с невесомым серо-голубым шарфом на шее, с сомнением на лице – мол, да туда ли я пришла? – которое не исчезло, даже когда я подошла к ней и представилась. Когда она заказала маленькую чашку зеленого чая, я заказала то же самое, компанейски подтверждая правильность ее выбора. Когда она приосанилась, я инстинктивно тоже приосанилась. Когда она спросила, почему я хочу учиться у нее рисованию, я ответила: «Иногда хочется просто расслабиться и довериться чьим-то указаниям». И, сообразив, что в этом сквозят странная пассивность и жажда заполучить себе мессию, добавила: «Подсказкам, что и как нарисовать». А вдруг она подумает, будто я ищу себе гуру или запросто готова кому-то беспрекословно подчиняться? А вдруг она почувствует, какая жажда меня снедает? Ведь мне казалось, что жаждать чего-то так сильно, как я тогда жаждала, – почти что похоть.

Художница уставилась на меня в глубокой задумчивости. Глаза у нее были синие, прозрачные, аккуратно подкрашенные. Наконец, она заговорила, и в ее голосе звучала легкая озадаченность. Сказала, что учеников, которые к ней приходят, всегда снедает жажда. Это начинающие художники семнадцати лет и отошедшие от дел бизнесмены восьмидесяти пяти лет. Одни оплакивают свой невостребованный талант, другие растратили его не на то, третьи сохранили его в неприкосновенности. Их томительная жажда – словно белый пух одуванчика. А ей остается только тихо дунуть и увидеть, как зародыши творений поднимутся в воздух, разлетятся и дадут всходы.

Мы сидели у окна и смотрели на комья свежего снега, взметаемые ногами прохожих, на трепет крыльев – вспугнутая стая голубей взлетела в зимнее, успевшее побелеть небо. Ангелы света, плотные тени, небо то заволакивалось облаками, то очищалось, трамваи то заглатывали, то отрыгивали пассажиров. Я чувствовала, что художница вбирает эти впечатления каждой клеточкой тела, а еще я чувствовала, как идет время. Взглянула на другую сторону улицы, на вывески магазина распродаж.

НЕ ЗЕВАЙ – НАЛЕТАЙ!

ВСЕМ СЕСТРАМ – ПО ТУФЕЛЬКАМ!

КАЖДОМУ, КТО ЗАЙДЕТ, – ДЮЖИНА ЕНОТОВ БЕСПЛАТНО![2]

И тут же поняла, что не жажду брать индивидуальные уроки рисования у этой женщины, которая, если честно, нервировала меня своей молчаливой сосредоточенностью и прямой, как шляпная булавка, спиной.

Я вернулась домой, достала свои допотопные кисточки, перья, пузырьки с засохшей тушью. Потратила какое-то время на затачивание карандашей и очистку засохших серых ластиков. Нашла блок бумаги для рисования. Посмотрела на заточенные карандаши – и они на мгновение превратились в стрелки. Эти стрелки указывали на всё, что невозможно передать словами, на все другие возможные жизни, на потенциальные ходы и направления, даже на пути к отступлению. Я сидела и ждала, пока меня поведет за собой линия – на сей раз карандашная на альбомном листе, а не чернильная на тетрадной странице.

В этот момент затишья я осознала, что, наверно, уделяю скорби слишком много времени, а потому мне некогда находить радость в повседневной жизни.

Пока я сидела над этими стрелками, пока болезнь и заботы о больном всё сильнее спрессовывали мои дни до мизерных мгновений, во мне крепло чувство, что моя теперешняя жизнь с ее новым распорядком и новыми обязанностями требует распределять время иначе, не так жестко, как раньше. А если я больше не буду бороться за гипнотический транс долгих, как эпопеи, дней, которые я, никем не потревоженная, целеустремленно посвящала бы какой-то грандиозной работе? А если я отдамся на милость времени, расщепленному на кусочки? Смогу ли я ценить эти разрозненные мгновения, избавиться от мысли, что они – всего лишь «недовремя», потерянное время, обрывки времени? Смогу ли я найти грациозный способ работать и взаимодействовать с миром – такой, чтобы все-таки воспарять мыслью и продвигаться вперед?

Как бы мне хотелось сказать, что в последующие недели и месяцы я избавилась от чувства, что воюю со всем миром, – но нет, не избавилась. Я писательница и работаю сама на себя. Нелегко удержаться от того, чтобы оставаться неудержимым бульдозером. (Спросите у вилорога, который и нынче удирает со всех ног от призраков давно вымерших хищников.) Я всё равно пыталась обороняться и отгораживаться от разбойников, отнимающих время, всё равно жила так, словно поглощена неустанными хлопотами, старалась не сосредоточиваться ни на чем, кроме того, что у меня на уме, и того, что я, возможно, все-таки напишу.

Но все-таки начала примиряться с отрывочностью своей жизни.

А потом появились птицы: глянула – да они везде. Их голоса доносились до меня отовсюду – из крон деревьев и из-под стрех нашего дома: праздные хоры, щебечущие и распевающие, и их песни – одни красивые, другие крикливые, третьи – так, от нечего делать. Однажды среди бела дня, когда я пошла с сыновьями кататься на коньках, высоко над катком уселся сокол. А когда я плавала кролем в бассейне ИМКА, то разглядела за стеклянной крышей стаю перелетных гусей. Она двигалась – ни дать ни взять, гигантский курсор – по белому, совершенно плоскому небу.

Как-то вечером, вернувшись из больницы – то есть от отца, я свернулась калачиком на диване в студии моего мужа: он композитор. От меня воняло антисептиком «Пурелл» и тем потом, в который бросает от наигранной жизнерадостности. Нигде на свете душа так не успокаивается, как в этой студии. Стены обтянуты голубой материей и покрыты серыми звукоизоляционными панелями. Они из волнистого пенополиуретана и благодаря своей форме гасят эхо и заглушают посторонние звуки. Плавающий пол дополнительно ослаблял ударные шумы. В уюте студии я прямо-таки растворилась: привольно, как в материнском лоне.

Муж поставил то, что сочинил для какого-то фильма, – бесплотную, словно привидение, вещицу для фортепиано с оркестром. Я была в его шляпе – стащила ее с вешалки. Завернулась в шерстяной кардиган, который он донашивал за своим дедушкой, закинула ноги на журнальный столик, купленный мужем в секонд-хенде. Муж поставил The Swan Silvertones[3], и мою душу переполнили госпелы: хлопки в ладоши, безукоризненное многоголосие.

Мы вместе посмотрели черновую сборку фильма, к которому муж в то время писал музыку. Фильм был документальный, по книге одного канадского писателя, и назывался «15 причин жить». Он состоял из пятнадцати сюжетов, примерно соответствующих главам книги, в нем ставился вопрос, что есть в жизни такого, ради чего стоит жить.

Например, в сюжете «Любовь» авторы проследили путь одного квебекца, который, выздоравливая после нервного срыва, отправился в пешее кругосветное путешествие и таким способом вернул себе душевный покой. «Тело» – история человека, который устал от приступов гнева, не дававших ему ничего делать, и занялся искусством балансировки камней[4]. В середине фильма, в сюжете «Смысл», на экране появился музыкант лет тридцати с небольшим. Много лет он изнывал от творческого кризиса, а потом бросил пить и обрел умиротворенность в наблюдениях за птицами в городской среде. «Я отдался этому без долгих размышлений. И мне прямо-таки полегчало. Стало легко на сердце», – сказал он.

Он обнаружил, что его радость имеет форму птицы.

Говорил музыкант остроумно, а улыбался тихо-тихо – не было в нем ни капли нахрапистости. Оставалось впечатление, что птицами он увлечен горячо, но без пафосного придыхания.

В тот же вечер я посмотрела на сайте музыканта его фотографии птиц. Собрание было обширное и нетипичное. Таких снимков не увидишь на поздравительных открытках или в глянцевых календарях.

Эти птицы живут в садах из стали, стекла, бетона и электрического тока.

Птица, чье «личико» закрыто пластиковым пакетом «ЗАМОРОЖЕННЫЕ МАНГО», другая птица сидит в гнезде внутри разбитого уличного фонаря. Птицы на безвкусных оштукатуренных стенах, связках арматурных прутьев, гигантских кованых гвоздях и заборах из колючей проволоки. Птицы заняты обычными птичьими делами – сидят, порхают, чистят перышки, охотятся, вьют гнезда – но нельзя усомниться в том, что они – часть этого мира со всей его неустроенностью, грязью и мусором, они отнюдь не выше всего этого.

Идея, выраженная в этих фотографиях, имела мало общего с шаблонными предостережениями типа «Халатное отношение к природе преступно» или «Планета на пороге гибели». Их идея, если ее вообще можно так назвать, – не что иное, как идея любви. И это не любовь к хорошенькой девушке и не та любовь, когда любимых водружают на пьедестал или засовывают под стекло в коллекции. Не та любовь, которая сшибает нас с ног, заставляет томиться жаждой, ночами не смыкать глаз – ворочаться, места себе не находя. Эта любовь не идеализирует и не стремится к обладанию. Любовь, которую я почувствовала в его снимках, – это любовь ко всему несовершенному и неприкаянному. Любовь к тем грязным, неказистым, прекрасным, забавным местам, которые многие из нас называют родиной.

Мое сердце забилось чуть-чуть быстрее, когда я смотрела на них – на птиц и на окружающее их пространство.

Росла я наособицу, дожидаясь, пока мир притихнет, выстроившись вокруг какого-то связного сюжета. Я выросла отшельницей, потому что я единственный ребенок в семье немолодых иммигрантов, которые сбежали из своих стран – она из одной, он из другой – на континент, где у них не было родственников, отчеркнули поперечной чертой прошлый этап своих биографий, устроились на этой земле, как два растения в горшках, а не как деревья, пускающие корни в почву. Я выросла отшельницей, потому что я писатель и мое ремесло требует, чтобы я от всех держалась поодаль. Не это ли увидела я в пространстве, окружавшем птиц? Собственное отшельничество?

Я разыскала музыканта и договорилась об орнитологической прогулке. Мне хотелось впасть в экстаз и почувствовать, что я еще не глуха к вдохновению. Я не воображала, что природа – мой личный Лурд[5], целительный оазис посреди цивилизации.

Но, может, все-таки воображала.

– Здрасьте? – произнес музыкант, бросаясь ко мне вприпрыжку, с тяжелым фотоаппаратом на шее, плотно сложенный, тепло закутанный: несколько слоев одежек, и всё коричневое и шерстяное.

– Здрасьте? – ответила я, тоже с вопросительной интонацией.

В это холодное, но погожее декабрьское утро я стояла, выдыхая маленькие облака, у большого утиного пруда. Мимо, по дорожке, шли люди с собаками. По мелководью мимо нас брели утки.

Меня вдруг кольнуло дурное предчувствие. Где была моя голова?

Музыкант занимается птицами серьезно. А я принадлежу к тем осмеянным в «Портландии»[6] бесчисленным профанам, которые ни черта не понимают в птицах и ассоциируют их преимущественно с красивыми картинками. Мой дом – легкомысленная коллекция безделушек на темы природы: слащавая авторская лампа в виде селезня, стандартный набор плюшевых игрушек, кружки с совушками из магазина Anthropologie. Я погрязла в непростительном антропоморфизме. Антропоапологетике. Вот какие мысли пронеслись в моей голове.

Что я знаю о живых птицах? Что я знаю о мире дикой природы, а этот мир – обо мне?

В детстве я не собирала ягоды в долине, которую проложила река, не бродила по сумрачным лесам, где блестят росинки, не наблюдала за лужами, оставленными отливом на пляже. Приключений у меня в детстве было хоть отбавляй, но не в девственных уголках Канады. А в казино, международных аэропортах и циклопических универмагах.

Мои родители – горожане до мозга костей. Мой отец, уроженец Лондона, журналист-международник, работал в Токио, где и познакомился с моей матерью, японской художницей в стиле суми-э, длинноволосой скромницей; в первый миг она отшатнулась, неприятно пораженная исполинским ростом отца и его неестественной – скелет, да и только – осанкой. Их роман начался на приеме в канадском посольстве, в густых удушливых клубах табачного дыма. Он влюбился в ее очарование и миловидность. Она – в его искушенность и олицетворенную в нем надежду на побег.

Они поженились, и спустя пару лет работа привела моих родителей в Лондон, где родилась я. А затем другая работа привела их в Канаду. Экзотическую, космополитическую супружескую пару вдруг забросило в тихий квартал в Северном Торонто. Ни тебе Хай-стрит-Кенсингтон, ни Синдзюку – только толстое снежное покрывало. Только неопознанные зверьки, добывающие еду на помойке, и незнакомые пернатые. Отец куда-то мчался по редакционным заданиям, а мать оставалась одна в холодном доме. Тишина полная, никто и ничто не шумит, кроме птиц на улице: по дороге откуда-то или куда-то они распевали хором, им-то вольготно на новой территории. Моя мать не находила ни малейшего утешения во всех этих нотках, зависших в студеном воздухе, во всех этих дорожных песнях. Трудные годы войны она провела в сельской местности в Японии, так что теперь не питала к природе никакой симпатии. Ей нравились кипучие деловые районы, толстый слой лака, наложенный на всё цивилизацией. Она любила пройтись по улице горделивой походкой, в мини-юбке, на шпильках, с сигаретой «Ротманс» в руке – любила производить фурор. Моя мать была красавица и хвалилась, что вскружила голову Мику Джаггеру, Джону Леннону и королю Хусейну – не одновременно, а в разные дни и в разных обстоятельствах. Торонто не произвел на нее особого впечатления. Вместо того чтобы ценить его достоинства, мать выглядывала в обледеневшее канадское окно и видела перед собой только проблемы. Что делать со всем этим говенным снегом? Что делать с этим говенным бельведером?

И вот что она сделала. Когда наступила весна, она перекопала весь задний двор и разбила традиционный японский сад камней – тщательно упорядоченный, наманикюренный ландшафт, который она с монашеской регулярностью разравнивала граблями, вышвыривая фрисби, воланы и бейсбольные мячи, которые залетали через забор из примыкавшего к нему парка. Если уж она вынуждена владеть собственным клочком природы, пусть он будет таким, как угодно ей: мягкий мох, орошаемый поливалкой, и тщательно обрезанные японские деревья. Она проделывала это всякий раз, когда мы переезжали: за семь лет разбила четыре новых сада камней. Расчищала себе граблями дорогу к счастью.

Мать стала коллекционировать произведения искусства и открыла собственную галерею. (Ее собственные работы тушью, написанные в другой жизни – до замужества, остались в Японии, благодаря чему приобрели легендарный ореол.) Я выросла в доме, заваленном бесценными вещами и нелепым хламом, свежеприобретенной антикварной мебелью, памятными вещами посторонних. Наша крохотная нуклеарная семья сделалась отдельной страной с собственными уникальными обычаями, обособлявшими нас от всех.

Музыкант, стараясь развеять мою робость, перезнакомил меня со всеми утками на пруду. Во-он там, сказал он, видите тех уток, которые садятся на воду, точь-в-точь неуклюжие гидросамолеты? Это кряквы. А там вдали, забавное скопление, плавают тесным кружком посреди пруда – видите? Восемь, девять, десять, одиннадцать, и все взбалтывают воду, чтобы корм всплывал поближе к поверхности: утки-широконоски. Указал на одинокого самца, похожего на огромного индюка, только качающегося на волнах: помесь домашней утки с кряквой. Подруга этого селезня, видимо, недавно погибла. Просто вдруг пропала, и, по слухам, кто-то видел ее мертвое тело.

Бывает ли уткам одиноко? Я задумалась над этим вопросом, но ответа не знала. Ничего-то я не знала про уток. Не знала даже про жир, покрывающий их перья, – даже как-то странно, я ведь, наверно, тысячу раз слышала выражение «как с гуся вода», а утки тоже водоплавающие.

Гибрид домашней утки с кряквой, похоже, приятно проводил время. Нарезал круги около нескольких утиных компаний, убалтывал дам. Харизматичный селезень.

Кряква (самка)

А музыкант харизматичный?

Да, немножко есть.

А музыкант с детства был близок к природе?

Не-а.

Музыкант рассказал мне, что вырос в семье, сидевшей в городе, как на цепи. У него было только одно детское воспоминание о природе – в шесть лет он поймал гусеницу. Посадил в пустую банку из-под маргарина, положил немного травы – пусть кормится, и закрыл банку крышкой. Ему никто не объяснил, что в крышке нужно проделать дырочки для воздуха. И так он сидел и смотрел, дожидаясь, пока вылупится из гусеницы его собственная бабочка.

Он рассказал мне: «Я начал ходить на орнитологические прогулки, чтобы вырваться из студии и из плена своих мыслей. Раньше я волновался: полюбят ли люди меня как музыканта? Хотел, чтобы меня понимали. Хотел, чтобы мной восхищались. Хотел быть значительной фигурой! Почти всё время тонул в смрадном болоте неуверенности. А теперь трачу долгие часы, пытаясь разглядеть вдали пичужек, которым пофиг, вижу я их или не вижу. Почти всё время трачу на любовь к тем, кто никогда не ответит мне взаимностью. Вот вам урок смирения».

Время, пока мы еще не были знакомы, стремительно отодвинулось в прошлое. Я привыкла общаться с теми, кого несколько ограничивает их артистический темперамент. Музыкант отличался от них тем, что нетипично поменял свою жизнь – повернулся спиной к миру конкуренции и требованию воспринимать всё с трагическим надрывом, но в остальном передо мной был знакомый человеческий типаж.

– Пойдемте, – сказал он.

Я зашагала вслед за ним по тропе.

Пока мы шли, я думала о том, что только что вычитала в книге Эми Фуссельман: «Вы удивитесь, как нелегко смотреть непредвзятым взглядом на что-то хорошее, если оно ново и необычно. Смотреть непредвзято на что-то новое и негативное – скажем, на стихийные бедствия – проще простого… Но что-то новое и притом позитивное – настоящий вызов».

Непредвзятый взгляд, рассудила я, – еще и попытка развивать внимание в лучшем смысле слова. Мне хотелось перенять то доброжелательное и всеобъемлющее внимание, с которым смотрели на мир художница в шарфе и музыкант, обожавший птиц.

У моего обычного (не в режиме материнства) внимания было три разновидности. Неотступное внимание, приберегаемое для собственного творчества, ограниченное рамками экрана внимание – для гаджетов, телевизора и ноутбука, а также внимание, которое включалось в начале и отключалось в финале, его я (иногда) уделяла непростым для восприятия книгам/картинам/фильмам. Между всеми этими якобы разнородными видами внимания было кое-что общее: они преследовали какую-то цель. Стремились к тому, чтобы затраченные усилия вознаградились, плоды трудов нашли своего покупателя, проза достучалась до сердца читателя.

А что, если моя сосредоточенность на творчестве, на сочинении историй, которые поддаются рассказыванию, душит во мне способность смотреть на мир широко, с нежностью и бескорыстием? Каково было бы полностью уделять внимание миру вокруг, текущему моменту, ни на что не рассчитывая, не надеясь, что усилия окупятся сколько-нибудь очевидным образом? Способна ли я практиковать внимание в духе божественной любви к миру? Восторженное и демократичное благоговение? Способна ли я взять пример с папы римского?

Музыкант и не подозревал о вопросах, которые роились в моей голове и за время прогулки приобрели странный клерикальный оттенок. Он был слишком занят: заглядывал между ветками кустов, величественно и великодушно уделяя внимание птицам, – наклонялся, чтобы расслышать, нагибался, чтобы увидеть, а услышав мелодию, умолкал, высматривая певца.

⁂

Когда я вернулась домой, мои сыновья насвистывали. Мой старший сын научил младшего высвистывать мелодию, и я слушала, как они на своей двухъярусной кровати свистели допоздна.

Спустя несколько дней, на улице, я заметила юношу, который перемещался по тротуару как-то странно. Шаг вперед, шаг назад. Наклон вбок, шаг вперед, шаг назад. Иногда мы с мужем понарошку исполняем современные танцы – вот что мне это напомнило. Я перешла улицу – посмотреть, чего это он танцует на тротуаре.

Там, изломанный, отлетавший свое, лежал голубь с окровавленным обрубленным хвостом. Я вытащила из сумки полотенце, с которым хожу в фитнес-центр, мы подложили его под птицу и бережно перенесли ее к дверям подъезда, над которыми был козырек. Затем опустились на корточки, попробовали перехватить взгляд голубя. Не знаю, всматривался ли он в нас остекленевшими глазами или ему было всё равно, но мы смотрели на него, а он постепенно затих.

Я и раньше видела мертвых птиц, но никогда не видела, как они умирают. Взглянув на ситуацию рационально, я поняла, что голубь не был предназначенным для меня знаком свыше. Я не склонна выискивать послания судьбы, высматривать в небе мистические знамения, но с годами у меня выработалась определенная вера в случай и счастливые совпадения. Меня бы сейчас здесь не было, если бы не случайная встреча двух малосовместимых людей в неожиданных обстоятельствах. Я не познакомилась бы с моим будущим мужем, если бы в один невероятный вечер не вошла в нетипичную для себя дверь. Итак, после голубя, после еще нескольких дней, когда происходили необычные и банальные встречи с птицами, возникло ощущение, что мне советуют, чем заняться дальше. Я стану изучать птиц. Я послала музыканту записку – попросила разрешения целый год ходить за ним по пятам.

Музыкант согласился.

⁂

Муж: О чем ты сейчас пишешь?

Я: Да так…

Мой муж – человек слишком преданный мне и слишком вялый, чтобы во мне сомневаться. Если я отправлюсь в фантасмагорически безрассудное путешествие, то он – я-то точно знаю – будет разбрасывать горстями конфетти и радостно вопить: «Счастливого пути! Счастливого пути!»

Так уж у нас заведено. Мы друг другу рукоплещем, пускаясь в злоключения.

Мы рукоплескали и моему отцу, когда той зимой он сбежал из больничной палаты. Он позвонил нам из такси, повествуя о побеге таким тоном, словно только что выкопал туннель на волю ложкой, – а в действительности доковылял с ходунками до лифта, спустился в главный холл и прямо у больничных ворот поймал такси. Задыхаясь от упоения и эмфиземы, отец в шутку воображал эпический – чуть ли не национального масштаба – план «Перехват». На минутку сделался беглецом, а не пациентом.

Аплодируя отцу и празднуя его освобождение, мы ничуть не преуменьшали последствия побега для его здоровья (вскоре позвонит врач сделать нам выговор) – просто мы знали, что на кон поставлено кое-что поважнее. В жизни случаются моменты, когда нам всего нужнее возможность строить свою биографию по собственной воле: всего нужнее и всего благотворнее.

Это-то мы и праздновали, сидя у отца на тесной кухне, угощаясь обедом в честь возвращения домой, который принесли мы с мужем. Для нас наступила передышка. Больше ничего нельзя было поделать, ничего уже не требовалось расставлять по местам. Отец чувствовал, что жив и ему всё нипочем: а это чувство не посещало его уже давно.

И когда отец спросил, над чем я работаю, я ему сказала.

«Думаю написать книгу о птицах и искусстве», – сказала я (хотя еще не приступала к работе; слова и решимость лишь вызревали помаленьку).

Я сделала открытое и доверчивое лицо – не без усилия, потому что отец, за обедом сидевший слегка подавшись вперед, теперь откинулся на спинку стула и смотрел на меня недоуменно, словно я только что поделилась замыслом трактата о деревянных орудиях труда в сельском хозяйстве.

Так мы и сидели, беседуя без слов.

– Почему?

– А почему нет?

– А что-нибудь дельное ты разве не можешь написать? Книжку на более серьезную тему?

Отец – любитель всего отдаленного и серьезного – полагает: то, о чем пишу я, слишком близко к нам и слишком вычурно. Его влечет всё крупномасштабное, эпические битвы, История с большой буквы, столкновение цивилизаций. Птицы – для него слишком узкая и банальная тема.

Возможно, нам суждено быть похожими на отца и дочь в «Разговоре с отцом» Грейс Пейли, не понимающими друг друга «нарочно». Например, когда в тот день мы сидели у него на кухне, меня осенило: отец счел, что тему птиц я взяла специально в пику ему, а мне, со своей стороны, казалось, что его пренебрежение к природе и искусству – пренебрежение ко мне самой. Эта стена непонимания возникла, в сущности, не по моей и не по его вине. Сделавшись писательницей, я, так сказать, пришла в семейный бизнес, и отец взял на себя роль наставника.

Несколько «дельных» книг, написанных моими британскими родственниками: Джордж Маклир «Час печали, или Чин погребения мертвых, с приложением молитв и гимнов», Джон Файот Ли Пирс Маклир «Лоция Берингова моря и Аляски с присовокуплением северо-восточного побережья Сибири», Томас Маклир «Каталог 4810 звезд за период наблюдения 1850 года», Майкл Маклир «Десятитысячедневная война: Вьетнам 1945–1975».

Мой муж, глазевший на потолок, пока мы с отцом вели наш первый безмолвный разговор, – глазевший, выражая свою тягу к побегу, – покосился на нас, когда мы, смягчившись, завели второй.

– Болит?

– Да.

– Где?

– Тут. Тут. И тут.

Лицо отца стало пепельным. Я кивнула мужу: пора уходить. Отцу нужен отдых. Пока он пытался встать, меня озарило: я только что сказала отцу – человеку, у которого не осталось времени на пустяки! – что пишу книгу о чем-то заумном и ускользающем от определений. Неужели я не могла ради него выбрать какую-то тему без выкрутасов?

Я заволновалась, но не чересчур. Наступает этап, когда такие проблемы в семье никого между собой не ссорят: просто иногда их вяло теребят или игнорируют. Я знала: отец предпочтет позабыть мои слова и через несколько дней снова у меня спросит: «Так над чем ты работаешь?» И если снова останется недоволен ответом, спросит еще раз, и еще раз, и еще раз.

Я, со своей стороны, в ответ ему что-нибудь наплету, не потому, будто я идеальная дочь, – просто не позволю решать за меня, что масштабно, а что – мелкотемье. Не позволю, чтобы это решала мода, не позволю, чтобы это решали отцы.

Потому что в действительности всё всегда сложнее. Я могу делать вид, что мне всё равно, и все-таки мечтаю, чтобы он заинтересовался моей работой, увлекся, одобрил.

⁂

О чем стоит петь? А если тема, затронутая в песне, мелковата? Из книг вы узнаете, что птицы поют по самым разным причинам – зовут друг друга, предупреждают о хищниках, ориентируются таким способом в пространстве, зазывают себе пару. Но меня не особо интересовало, как смотрят на это книги. Мне хотелось знать, как смотрит на это музыкант. «Зачем поют птицы?» И после нашей первой орнитологической прогулки я задала этот вопрос вслух.

Мне хотелось услышать: мол, птицы поют, потому что не могут иначе, потому что должны петь, потому что это неотделимо от их натуры, неудержимая потребность.

– Мне не хотелось бы фантазировать на пустом месте, – сказал он. – Антропоморфизм – опасная привычка, ее нелегко искоренить.

Я замялась, мысленно признав, что, скорее всего, моя привычка к антропоморфизму неискоренима:

– Обещаю: я никому не расскажу.

Музыкант неспешно кивнул. И, наконец, произнес:

– Ну хорошо. Не исключено, что птицы поют просто потому, что им это в радость.

Не знаю, почему от его ответа у меня стало хорошо на душе, но факт есть факт.

Любовь может быть такой ослепительной и бурной, клокотать таким сумасбродным пылом, что сотрет тебя в порошок.

Тяжкое бремя единственного ребенка в семье: ребенка в единственном числе и неизбежно нужного, ребенка, на котором сфокусировано чрезмерное родительское внимание, вселяло в меня желание удрать подальше. В детстве я мечтала о брате или сестре, которые оттягивали бы на себя внимание, об армии дальних родственников, которая ободряла бы и подставляла плечо. А в подростковом возрасте жаждала сбежать, самой себя выпустить из клетки.

Летом того года, когда мне исполнилось шестнадцать, я выпрыгнула из окна своей комнаты и побежала вместе с подружкой по крышам. Сосед, подумав, что над головой разгуливают воры, вызвал полицию, но мы побежали дальше, соскользнули по дереву на землю, перелезли через несколько заборов, пока в другом конце улицы верещала сирена. Моя подруга (ее любимыми писателями были Керуак и Колетт) всё бежала и бежала, и ее волосы струились на ночном ветру. Я, однако, выдержала только час, а потом отправилась домой. Я волновалась за свою кошку, которая никогда не выходила наружу, – а вдруг я оставила балконную дверь открытой? Идея удрать без оглядки, даже не вспомнив о родных, меня как-то коробила. Пробуждала угрызения совести и панику.

В тот день я узнала правду о своем темпераменте и давлении обстоятельств. Моя свобода и творчество нуждались в какой-то преграде, от которой можно отражаться, как луч радара, в каком-то нажиме, которому можно сопротивляться, в каких-то пределах, которые можно преодолевать.

С того времени я перестала ставить вопрос «Как мне сбежать из этой ситуации и попасть куда-то, где будет получше?» и вместо этого спрашиваю: «Что я могу сделать из того, что у меня имеется здесь?» Бросила мечтать о том, что мог бы сделать человек, когда его свобода, ресурсы и запас времени не ограничены; теперь меня больше интересовало, что может сделать человек при относительном дефиците возможностей, как выкроить изобилие из скромных ресурсов, что способен изобрести ум в тесной каморке.

А значит, меньше Оноре де Бальзака, Райнера Марии Рильке и Филипа Рота. А больше Шарлотты Бронте, Франца Кафки и Тилли Олсен.

Когда я познакомилась с музыкантом, вопрос того, как уместить обширное пространство и большие расстояния в узких рамках своей конкретной жизни, приобрел для меня более четкий смысл и безотлагательную важность. То, что в нашем перенаселенном городе музыкант нашел просторы, казалось чудом. За то, что он согласился целый год быть моим проводником при поисках птиц, я не знала, как благодарить. С ним трудный период казался более-менее пригодным для жизни.

Мне не терпелось приступить. Но погода была против. Мы задумали орнитологическую поездку, но было слишком ветрено. Слишком холодно. Слишком дождливо. Потому-то, когда музыкант пригласил меня взамен заглянуть в вольер с австралийскими вьюрками, который завел его отец, я отправилась туда охотно.

Отец музыканта, тоже «птицелюб», соорудил вольер еще в 1998 году. Немножко смекалки, доски, проволока – и двухкомнатная квартира в здании, собственником которого он был, сделалась местом, где могут порхать на просторе его австралийские вьюрки.

Музыкант ходит в вольер три раза в неделю, чтобы убрать за птицами и покормить их. Занимается этим с 2009 года, когда отец упал, сильно расшибся и попросил сына его подменить.

В этом вольере музыкант и влюбился в птиц. Он рассказывает, как однажды держал на ладони умирающего вьюрка и чувствовал оглушительный стук его слабого пульса. Никогда раньше он не рассматривал птиц так близко, никогда не вглядывался в их тонкое и безукоризненное оперение, и эта картина сделала его другим человеком. Он купил фотоаппарат со сменным объективом и научился управляться с ним, практикуясь на вьюрках. Одна мания потянула за собой другую, и в 2011 году он уже не довольствовался вольером, а стремился проводить как можно больше времени в «полевых условиях», составляя орнитологическую карту Торонто, изучая поведение и привычки местных птиц во все времена года.

Итак, я знала, что вольер сыграл для него важную роль. Но не понимала другого – опыт наблюдений за вольными птицами вселил в него отвращение к вольерам. Он разочаровался в птицах-фетишах, выращиваемых специалистами. Недолюбливал индустрию торговли комнатными птицами: она подгоняет вымирание некоторых видов, сокращая популяции диких птиц, которые и так уменьшаются из-за обезлесения. То, что было временной услугой отцу, стало для музыканта обузой. Но он старался быть хорошим сыном, считал, что это нерушимый долг, а это я вполне могла понять.

Сбежав подростком из дома, я убегала от неких представлений о моем характере, моем будущем и моем жизненном предназначении. Убегала от сказки о преданных дочерях. А вернулась домой, потому что не знала, куда я без этих представлений пойду и кем я без этих представлений буду.

– Вы только не пугайтесь, но я сегодня надел вязаную безрукавку[7], – сказал музыкант, впуская меня в здание. Я поднялась, следуя за ним, по узкой скрипучей лестнице. Вязаная безрукавка была частью целого ансамбля одежды, наряду с твидовой кепкой и шарфом в шотландскую клетку, в котором музыкант выглядел человеком из эпохи «сухого закона», вхожим в круг гангстеров.

Квартира тоже работала на образ дельца теневого бизнеса. Холодно, обстановка спартанская. Холодильник, длинный обеденный стол, штабели картонных коробок – вот в принципе и всё. Там, где должна была располагаться спальня, – вольер примерно десять на двадцать пять футов. Мы сняли пуховики, положили их на стол, музыкант выдал мне пару голубых нитриловых перчаток и повел в вольер.

Контраст между холодной бесхозной комнатой и полнокровным хаосом в вольере просто ошарашивал. Казалось, кто-то подбросил в воздух пригоршни французских шоколадных конфет-ассорти. Всюду, куда ни глянь, порхали взад-вперед, вверх-вниз птицы с ярким оперением. Я насчитала двадцать штук. Музыкант показал мне пять разных видов, которые принято относить к категории австралийских вьюрков. Тут были тростниковые астрильды с ярко-красными головками, бриллиантовые амадины с пунцовыми гузками и ослепительно-белыми крапинками, японские амадины шоколадной расцветки, несколько золотистогрудых астрильдов и самка красноухого астрильда. Каждая птица – ни дать ни взять ослепительная безделушка, пышущая жизнью.

Я сделала круг по вольеру, внимательно изучая этих пичуг и впитывая странную, напоминающую сквот, атмосферу, пока музыкант сновал туда-сюда, занимаясь уборкой. Похоже, это занятие не доставляло ему удовольствия. Вся эта ситуация шла вразрез с негласным законом о разонравившихся домашних питомцах, согласно которому дети имеют полное право сплавлять надоевших животных своим родителям. Но не наоборот!

У меня сложилось впечатление, что отец музыканта менял хобби как перчатки: его то и дело захватывали новые увлечения. Когда-то он конструировал коротковолновые радиоприемники. Потом, нежданно-негаданно, решил коллекционировать тропических рыбок. А в один прекрасный день забросил рыбок ради конвертов первого дня гашения. Конверты первого дня гашения, пояснил музыкант, – это конверты или открытки с марками, погашенными на почте в первый день, когда эти марки были выпущены в почтовое обращение. А потом отец стал заядлым коллекционером фотоаппаратов.

Нельзя не признать, что так быстро менять хобби – это необычно и, пожалуй (в случае с вольером), слегка безответственно. Но в то же время было заметно, что отец музыканта был заботлив. О его былой привязанности к птицам свидетельствовало всё: сооруженные им насесты, самодельная купальня для птиц, прилаженная под протекающим краном, а главным образом тот – возможно, возмутительный до неприличия – факт, что целая квартира (которую легко сдать за полторы тысячи долларов в месяц) отдана под жилье двум десяткам птичек-невеличек.

Наслоения грязи и сгустки птичьего помета облепляли стены и мебель. Но птицы были ухоженные, судя по оперению, совершенно здоровые. Им вполне хватало места для полетов.

Я помогла музыканту заполнить кормушки в указанной им последовательности. А потом вдруг сообразила, что вызываю здесь переполох. Мое появление в отгороженном пространстве крайне встревожило птиц. Они описывали в воздухе неистовые петли, метались из угла в угол клетки. Их крохотные крылышки трепетали неритмично, когда они взволнованно порхали с насеста на насест, стараясь держаться от меня подальше. Пух и перья полетели по воздуху. Щебет, который я приняла за пение, был слегка паническим.

Тогда же я поняла, что голубые нитриловые перчатки на моих руках – не ради моего удобства, а ради безопасности птиц: должны уберечь их от заразы, которую я, возможно, разношу. Сходство вольера с карантином ввело меня в заблуждение. На самом деле я здесь – невежа-захватчик.

Когда видишь, что птица мечется, будто ей хвост подпалили, и тут догадываешься, что это ты разожгла в ней тревогу, больше невозможно тешиться иллюзией, будто твое присутствие в мире благотворно и мало чему мешает. Меня эта догадка заставила воспринимать действительность острее, чем когда-либо. Побудила иначе, реалистичнее оценивать свою весомость и пропорциональную величину в масштабе всего мира. Не могу сказать, что эта оценка была мне по вкусу. Кому захочется чувствовать себя Годзиллой при контакте с другим биологическим видом?

Но, возможно, на деле мы и есть Годзиллы. Преднамеренный урон мы наносим птицам редко. Возможно, некоторые убивают птиц, стреляя в них из ружей или разливая нефть, но по большей части мы убиваем их своей неуклюжей, невежественной любовью: от нежности к природе вторгаемся в места их обитания, или держим их в клетках, чтобы восторженно любоваться, – либо убиваем их на расстоянии своими техническими достижениями (вышками сотовой связи, ветряными электростанциями), своими окнами, своим не самым высоким, но и не самым низким углеродным следом, или путем того, что позволяем своим кошкам разгуливать вольготно и истреблять живность вместо нас. Согласно исследованию Смитсоновского института биологии охраны природы, в США домашние кошки ежегодно убивают от 1,4 до 3,7 миллиарда птиц. В другом исследовании, которое провела британская благотворительная организация защитников природы Mammal Society, сделан вывод, что в Великобритании каждый год кошки ловят приблизительно до 55 миллионов птиц (эти подсчеты основаны на количестве «охотничьих трофеев», принесенных кошками домой; тушки, которыми кошки не похвастались перед хозяевами, не учитывались).

Я ненадолго замерла, притворяясь безобидным насестом. А потом попросила музыканта открыть дверь вольера и вышла. Музыкант еще ненадолго задержался внутри – обихаживал птиц, а я дожидалась и наблюдала. Его присутствие не тревожило птиц.

Вот старомодный, но доныне актуальный взгляд, изложенный в «Иллюстрированной энциклопедии канареек и птиц клеточного содержания» (1878): «Страстная мечта иметь что-то, о чем можно заботиться и волноваться, – одно из сильнейших чувств, которые в нас заложены, а среди ее проявлений – желание держать животных в своей власти, которое, если оно не выходит за положенные рамки, является, несомненно, одним из наших самых здравых инстинктов».

Неказистость вольера, полное отсутствие претенциозных изысков – всё это имело свои плюсы. Когда-то среди любителей комнатных птиц было заведено тратить немыслимые деньги на возведение для питомцев роскошных архитектурных сооружений – всевозможных, от георгианских особняков в миниатюре до копий Тадж-Махала или Эйфелевой башни. Напротив, этот вольер из дерева и железной сетки был утилитарным и несколько удручающим на вид, зато по крайней мере ничего из себя не корчил.

Музыкант бродил по вольеру, словно робот-уборщик, снова и снова выполняя одни и те же несколько механических действий, которые из чувства сыновнего долга выполнял, всегда в одной и той же последовательности, несколько раз в неделю.

Интересно, подумала я, как птицы относятся к своей несвободе. Завидуют ли вольным птицам за окном? Жаждут ли освобождения от долгого заточения в этой тюрьме? И можно ли вообще называть вольер «тюрьмой», если они родились в неволе? Сумели бы они распорядиться своей свободой? Возможно ли, что кто-то даже не замечает, что находится взаперти?

Рассказывают, что животные, рожденные в неволе, испытывают «страх открытой двери». Вроде бы это противоречит логике, но у животных в клетках часто хватает благоразумия понимать: их шансы выжить в дикой природе в лучшем случае туманны. Перспектива убежать или улететь попросту вызывает у них слишком мучительные переживания и страх. Вот они и не высовывают нос из клетки – своего надежного убежища.

Я их понимаю. Понимаю, каково это – застрять на одном месте. Понимаю, каково это, когда хочешь что-то изменить, а одновременно ходишь кругами по неизменной клетке своего сознания. Понимаю, что иногда, на том жизненном этапе, когда держишь себя на голодном пайке, отдавая почти всё, что в тебе есть, материнству и дочеринству, бывает нелегко жить с открытой дверью. Но когда стараешься смаковать уединение и запираться от всех на замок, есть риск, что в итоге сама себя запрешь в вольере – и только.

Пусть в нас глубоко сидит инстинкт свободы, все мы в том или ином смысле у чего-нибудь в плену. Возможно, некие традиции не дают нам закусить удила, либо мы попадаем в капкан взаимоотношений (с родными, супругами или коллегами), когда кажется, что находишься в чулане – уютном, оснащенном всем необходимым, но всё равно чулане под замком. А, может, нас заставляет медлить страх перед неизвестностью с ее неоглядными просторами и невесомостью. Мы, пожалуй, живем в неволе, когда предпочитаем финансовую стабильность свободе творческого самовыражения, когда ведем такой образ жизни, словно у нас агорафобия, потому что принимаем защищенность запертого дома за подлинную безопасность. Клетки привычек. Клетки самолюбия. Клетки амбиций. Клетки вещизма. Порой неразличима грань между двумя разными свободами – свободой, когда над тобой не властны опасения, и свободой, когда над тобой не властны реальные опасности.

Нелегко быть вольной птицей – выживать в дикой природе, полагаясь только на смекалку.

Но что происходит, когда сама себя загоняешь в вольер?

Несколько лет назад в Мексике, в Тулуме одна пожилая индианка майя сказала мне, что в моей печени засел не находящий себе выхода гнев. «Твой маленький кулак» – tu puño pequeño – вот как она его назвала. Дала мне цветок – символ этого затаенного гнева, велела отпустить по океанским волнам.

Долго ли коротко, расскажу о своей четвертой попытке спровадить ритуальный цветок в океан. Ветер назло мне снова и снова швырял цветок обратно, прямо мне в лицо, и я в хлопчатобумажном платье забредала всё дальше, пока – хохоча и кипя гневом – не погрузилась в пену прибоя по грудь. «Когда же ты уплывешь, говно несчастное?» – заорала на цветок.

Думаю, истории про взлет с подрезанными крыльями завораживают нас потому, что случаются в жизни относительно редко. Сбежавшие из клетки становятся для нас путеводным маяком. Рассмотрим случай Фебы Снетсингер, которая полжизни просидела в пригороде в Миссури, как в загоне, выполняя обязанности домохозяйки и матери четверых детей, всегда чересчур стараясь угождать и уступать другим. Бёрдвотчингом она занялась, когда дети были еще маленькие, – для нее это был просто способ куда-то выбраться из дома. Размеренный ритм этого существования «на приколе» действовал ей на нервы, и она стала совершать долгие пешие прогулки – уходила туда, где переставала быть просто чьей-то матерью, чьей-то дочерью, чьей-то женой, чьей-то сестрой. Так она странствовала и странствовала – правда, всякий раз возвращаясь домой – и добралась до самых отдаленных джунглей, гор и лесов на планете. Обнаружила: мир лежит у ее ног, открытый взорам и изобильный.

В конце концов мой ритуальный цветок уплыл в океан.

Моя мать тоже однажды пробовала сбежать. Когда мне шел восьмой год, она сняла все деньги с семейного счета в банке, взяла в охапку меня и мою няню-японку и села на междугородный автобус компании «Грейхаунд», который шел к Ниагарскому водопаду. Отец вечно мотался по командировкам, и ей осточертело сидеть дома в одиночестве. Пятнадцать лет она мирилась с ним, его игроманией и трудоголизмом. Но теперь всё – довольно! У самой Ниагары она позвонила моему отцу по телефону-автомату и сказала, что разводится. Отец взмолился: «Пожалуйста, вернись домой». Не знаю, что еще они сказали друг другу, перекрикивая грохот эпического водного каскада, но, когда мать повесила трубку, решение было уже принято. Она попросила няню сфотографировать нас на фоне Ниагары – всего один кадр, а потом мы сели на обратный рейс до Торонто.

Побег не самый грандиозный, не самый долгий, но отпечаток во мне оставил.

То ли тогда, то ли впоследствии я усвоила: пусть мы и жалеем, что у нас нет безграничной свободы, иногда мы решаем придерживаться границ дозволенного, выбирая хорошо знакомую несвободу, а не водопад неизведанных возможностей.

Прочитав побольше о Фебе Снетсингер, я обнаружила, что с настоящей горячностью она отдалась увлечению птицами только после того, как в пятьдесят лет у нее нашли рак в последней стадии. Правда, степень запущенности болезни переоценили и Феба прожила еще почти два десятка лет, но именно диагноз стал для нее тем, что ей требовалось, – стимулом и разрешением погнаться за мечтой. Я не решусь утверждать, что болезнь может быть чудесным счастливым случаем, но иногда она – единственный выход, когда ты – мать, когда добровольное избавление от домашних обязанностей расценивается как безответственный и даже чудовищно эгоистичный поступок. Для Фебы Снетсингер меланома стала, как это ни ужасно, воротами в большой мир.

С начала наблюдений до самой своей смерти (в 1999-м, на шестьдесят девятом году жизни, она погибла на Мадагаскаре во время экспедиции бёрдвотчеров, когда автобус потерпел аварию) она увидела и зафиксировала в дневнике 8398 видов птиц: больше, чем кто-либо другой за всю историю наблюдений.

Не знаю, обижались ли дети на Фебу за то, что она часто отлучается из дома и вся ее жизнь подчинена неутолимой страсти. Но знаю другое: три из четверых детей стали учеными, изучают птиц и работают в США.

Недавно мне попалось мое фото с мамой у Ниа-гарского водопада. Ей сорок, она в черной блузке и белой жилетке, на пороге непростого среднего возраста. Я в светло-желтом пончо, лицо встревоженное. Такое, будто я боюсь, что меня сдует в водопад. Рука матери удерживает меня за пончо сзади. В детстве я понимала этот жест так: маме требовалось, чтобы я была рядом, чтобы я нигде не шлялась. Теперь же, когда я сама стала матерью, мне нравится предположение, что ей хотелось, чтобы мы улетели вместе.

⁂

Теперь, когда мы оба – и музыкант, и я – стояли снаружи вольера и смотрели на него со стороны, птицы паниковали заметно меньше. Бриллиантовая амадина спикировала в купальню. Другая перепорхнула на стол-кормушку. Если бы мы выключили свет, птицы притихли бы – всё равно как с заходом солнца.

Музыкант сорвал с рук нитриловые перчатки – они так и просвистели в воздухе, швырнул в переполненное мусорное ведро. Я последовала его примеру. Вьюрки пели, и, когда их музыка смягчила неуютность помещения, я заметила, что лицо музыканта тоже смягчилось. Мне стало ясно, что он по-настоящему не сердится на своего отца, а больше беспокоится от того, с каким упрямым недомыслием мы обращаемся со своими любимыми вещами и существами.

⁂

Много лет я рассказывала себе историю, где мать представлялась мне в трагическом ореоле: эта женщина была несчастна оттого, что пожертвовала чем-то в жизни, смиренно предпочла обязанности жены, а не творческую самореализацию. В этом мифе путешествие к Ниагарскому водопаду и обратно символизировало капитуляцию и неудачи мамы. Я молча укоряла ее за то, что она сдалась, слишком рано опустила руки, позволила растоптать свои творческие порывы.

Но это была история, сочиненная мной, а не ее история. Это была история, цеплявшаяся за надуманные представления о том, что значит быть художником, эта история позволяла мне мнить, что по сравнению с матерью я более свободна (и вообще лучше нее, сильнее, меньше разочарована в жизни).

Строго говоря, на деле всё, возможно, наоборот. Возможна и другая история: моя мать вовсе не считала, что ее мечты растоптаны, что она попала в капкан отсутствия возможностей или в капкан закоснелых привычек, или в капкан устремлений, которые потребуют от нее слишком многого. Будучи в моем теперешнем возрасте, она не чувствовала, что ее сковывает обязанность служить страсти, которая необязательно сделает ее счастливой. Она любила искусство, но прекрасно могла без него обойтись. Оно не пометило ее своим клеймом. Случались долгие периоды, когда у нее не было времени или желания искать красоту вокруг себя, и это ее не напрягало. Если ей было неохота писать картины, она не отчитывала себя, не считала себя неудачницей или недостойной таланта. Она творила играючи, отключая в себе перфекционизм. Она творила, когда никто не стоял у нее над душой в ожидании готового произведения. Она творила для себя.

Ну а правда, вероятно, лежит где-то посередине между первой и второй историей.

Мать остается для меня загадкой. Нас разделяет языковой барьер и барьер разных темпераментов. Она не выбалтывает своих тайн, не предается самоанализу на людях. Раздражается по поводу и без повода, так что я научилась ограничиваться беззаботной болтовней, когда мы каждую неделю обедаем вместе тем, что я сама приготовила. Мне никогда не доведется узнать, посетило ли ее хотя бы на миг перед тем, как нас сфотографировали у Ниагары, чувство головокружительного счастья, когда она воображала начало с чистого листа и новую жизнь. Мне никогда не узнать, куда или ради чего она намеревалась бежать и что подтолкнуло к решению вернуться, остаться жить в прежнем доме, прежней жизнью. Не могу даже догадаться, что именно ее удержало, – разве что потребность сохранять видимость благополучной жизни и беречь стабильность или какие-то упрямые нежные чувства к отцу.

И всё же я держусь за нашу фотографию у Ниагары как за вещественное доказательство. Фотография кричит: наступят времена, когда тяга к бегству и жажда свободы растревожат тебя и приведут на обрыв над водой, к нерушимой границе, отделяющей то, в чем нуждаешься ты, от того, в чем нуждаются другие. Не теряй Ниагару из виду.

⁂

Когда-то я думала, что свобода – это такая вещь, которая где-то спрятана. Я разыскивала ее, обшаривая дом своей жизни, воображала, что найду ее, закатившуюся под кровать, задвинутую за комод.

Когда-то я думала, что свобода – это когда просто даешь чему-то выход, дверь, которую надо открыть, что-то внутри тебя, что следует выпустить наружу, словно птицу из клетки или осуществленное желание.

Но не все птицы предпочитают превратить свою свободу в грандиозные виражи в небе.

Теперь я знаю правду о свободе: это не перманентное состояние, а результат практической работы. «Вообще-то, чтобы быть свободным, нужны каждодневные усилия», – пишет Джефф Дайер в «Из чистой ярости». Свобода – не огромный скачок, не бесповоротный побег из тюрьмы, «не результат переломного поступка, совершающегося в одно мгновение, а проект, над которым приходится возобновлять работу снова и снова».

Что ты можешь сделать в этих узких рамках и за этот ограниченный промежуток времени? Кто или что тебе мешает?

Когда я вспоминаю, как подростками мы с подругой сбежали из дома, у меня не выходит из головы одно: мы удирали, словно бы уходя от погони, но, если бы обернулись, обнаружили, что никто нас не преследует. У нас были свой внутренний режим и свои внутренние тюремщики: мы их сами впустили в свое сознание.

Благовоспитанные девочки, мы не могли разрешить себе поверить, что бегство может быть настолько легким и совершенно безнаказанным. Как-никак, если непреложных помех не существует, что и кто, кроме нас самих, держит нас дома взаперти?

Когда мы выходили из квартиры, превращенной в вольер, вьюрки продолжали петь. Может статься, они пели для своих дальних и никогда не виданных родичей в Австралии. Звуки разносились во всех направлениях. Проникая сквозь всё, огибая всё на своем пути. Пока мы шли по коридору, я всё еще могла их расслышать: они распространялись по стенам.

Я всё прорабатываю по частям.

Пытаюсь действовать по методу голубей, когда кто-то роняет целый батон, – всё гигантское делить на посильные кусочки. Применяю это к работе и к жизненным кризисам. И к домашним делам, и к стряпне.

Музыкант применял этот метод к природе.

Его способ – любоваться клочками природного ландшафта каждый день, а не совершать эпический побег в эпические девственные просторы – я сочла весьма разумным. Большие путешествия – это ледники, океанские круизы на Мадагаскар, Вердонское ущелье, скалы Мохер, прогулки по Луне. А малые – городские парки с вытоптанной травой, нерегулярные вылазки в леса на озерных берегах у нас в провинции Онтарио, земляные насыпи. Малый масштаб меня не удручал. Большие экспедиции натуралистов – все эти экстремальные одиссеи и зацикленные на вершинах путешественники, – казались какими-то, в общем… слишком грандиозными. А стремление преодолевать всё больше и забираться всё дальше – лишь очередной попыткой откусить больше, чем можешь переварить; это стремление – ядро западной культуры.

Мне нравится малость. Нравится упрямая дерзость тех, кто стремится к малому.

Вместе мы совершим символическое паломничество к истоку всего крошечного.

В феврале музыкант повез меня в гавань для прогулочных судов на городской окраине. Мы свернули на парковку без машин, но загроможденную железными ограждениями и тяжелой техникой, штабелями причалов и списанными мобильными туалетами – обледеневшими, сверкающими. Похоже не столько на идиллическую Аркадию, сколько на ландшафт из мультика «ВАЛЛ-И». Я-то вообразила себе совсем другое, когда музыкант сказал: «точка бёрдинга»[8].

Я пошла за музыкантом по дощатому настилу в заросли деревьев у озера.

И через несколько минут уже сидела на берегу на камне, а вокруг – сотни крякв, ослепительно белых лебедей и лысух, остановившихся на отдых. Птицы жались друг к дружке, чтобы согреться, – сиеста на морозе.

Музыкант указывал в сторону лебедей на озере – учил отличать лебедя-трубача от лебедя-шипуна и малого лебедя. А потом отошел сфотографировать нескольких лысух.

Здесь я была не в своей стихии; сидела, дожидалась указаний, пытаясь стать одним целым с камнем. А потом вдруг увлеклась. Шли минуты, шли часы. Лебедь-трубач втянул шею и спел смешную песню для трубы. Три малых лебедя, загребая лапами, плавали вдоль берега взад-вперед, и это отражало метания моей души.

Чем длиннее становились паузы между моими мыслями, тем больше всё менялось. Мне представилось, что я на капризной съемочной площадке – бергмановская пустошь сменилась тарковским туманом, когда с озера, крадучись, подползла серая дымка, скрывая из виду сталелитейный комбинат на том берегу. Силуэты трех малых лебедей, за которыми я наблюдала, стали призрачными. Глянув на берег, я увидела вдалеке длинную и тонкую, как веретено, фигуру: это музыкант материализовался из белой пустоты.

Мы решили согреться ходьбой, почти не разговаривали – челюсти свело от холода. Мимо пропорхнули, присели на камень два кардинала: самец и самочка, их красно-желтые перья смотрелись вульгарно на аскетичном фоне зимнего пейзажа.

На немощеной дорожке музыкант задержался, чтобы сфотографировать несколько юнко и гаичек, – начал ворковать, словно порнограф: «Лапочка, лапочка, куколка, ну до чего же ты красивая, да?». Снежинки облепляли наши головы. Щелк-щелк-щелк. В кадр запрыгнули несколько белошейных воробьиных овсянок – толстеньких, откормленных. «Лапочка, лапочка».

Скрючившись на дорожке, музыкант как бы нырнул в тоннель сосредоточенности, а вокруг нас кружила метель. Я вообразила внезапный шторм, стадо обезумевших бизонов, отряд борцов в серебристых трико, и поняла: его не отвлечь ничем на свете. Чтобы согреться, вернулась на парковку, к нашей машине. Поправила разогревающие аппликаторы, которыми в то утро обкрутила торс, надела поверх рукавиц шерстяные носки. Иногда переминалась с ноги на ногу, распевая: «Встань с правильной ноги».

Музыкант, стоя на дорожке, поднял руку:

– Вот. Прислушайтесь. Это он. Каролинский кустарниковый крапивник.

Крапивника мы увидели краешком глаза: размытое ржаво-бурое пятно юркнуло в куст ежевики; он слишком пуглив и проворен, чтобы разглядеть его хорошенько. В следующее же мгновение над нами проплыл в вышине молоденький белоголовый орлан. Он был весь темно-коричневый: такой юный, что пока не отрастил отличительные белые перья на голове и хвосте. Мы последовали за ним к воде, где понаблюдали за стаей хохлатых крохалей: хохолки у них похожи на шляпы невест елизаветинской эпохи. Они ныряли за рачками, а вокруг позванивали гигантские кубики льда.

Когда мы вернулись к машине, у дерева стояла целая толпа – семь человек, семь зевак, направив куда-то вверх фотоаппараты. В дупле наверху отдыхала крохотная ушастая сова, пыталась поспать. Оперение у ушастых сов серо-бурое с замысловатым полосатым узором – этакий плащ-невидимка, можно идеально слиться с окрестностями. Сотни человек могли бы пройти в нескольких ярдах от этой совы, даже не догадываясь, что она здесь. Но какой-нибудь остроглазый бёрдер[9] ее спалил, отправив сообщение на форум. И теперь тут прямо-таки гроза: вспышки фотоаппаратов, как молнии.

«Внимание – самая редкая и самая незамутненная разновидность щедрости», – писала Симона Вейль. В этот момент я почувствовала, что у музыканта кровь закипает в жилах из-за того, что мы всевозможными способами вредим птицам своим интересом. Он убрал фотоаппарат в футляр, не сделав ни одного кадра.

Каролинский крапивник

⁂

В тот день в гавани были и другие люди – не только фотографы. Какие-то тени на туманном берегу, да какие-то – мелькнут и скроются – фигуры, виденные нами во время прогулки. И женщина, оставлявшая у дорожки, на одних и тех же местах, корм для птиц. Прокралась мимо нас, с вороватым видом, в плаще с капюшоном а-ля Стиви Никс[10]. Когда она отошла, я насыпала несколько зернышек на ладонь, вытянула руку вперед – и на ладонь присела гаичка. Птичка весила не больше одной-двух унций. Там было несколько бёрдеров весьма солидного возраста. Эти бородачи в спортивной одежде подходили к нам и давали советы – подбирались к музыканту бочком, словно спекулянты билетами или торговцы гашишем на концерте Grateful Dead. «На берегу малый лебедь», – говорили они. Музыканта, похоже, не коробило это недолговечное и специфическое панибратство.

Мы сели в машину, включили печку на максимум и поехали домой. Оба примолкли, погрузившись в свои мысли. Я думала, что, за несколькими примечательными исключениями, сообщество бёрдеров производит прекрасное впечатление. Мне понравилось анонимное, никого ни к чему не обязывающее, товарищество. Так ведут себя птицы, вливаясь в вереницу других птиц, вьющуюся в воздухе, подумала я. Не выпячивают свою индивидуальность, не пытаются произвести фурор. А растворяются в стае. Я спросила себя: может, это слияние со стаей кажется таким умиротворяющим, потому что это противоядие от самолюбия творческих людей, самолюбия, подогреваемого ненасытной потребностью выделиться, быть самим собой на свой особенный манер. Вместо изнурительного самоутверждения – легко на душе оттого, что теряешься в толпе.

Я взяла с подставки на приборной панели стакан кофе, сделала несколько торопливых глотков. Вдохнула запах мокрой шерсти от шарфа на своей шее, обкрученного в два сложения.

Неделей раньше я впервые была на концерте музыканта. Опоздав к началу, села у барной стойки на сломанный табурет, уперлась ногой в стену, чтобы он поменьше шатался; зал затопляло мерцание отблесков – наверху медленно крутился дискотечный шар. На стойке были расставлены пинтовые кружки с пивом. В зале было человек сорок. Музыкант нарядился щегольски: костюм, галстук. Гримасничал, заикался, мерял ногами сцену. Я покачивалась на табурете, болтая ногами, волнуясь за музыканта, но также испытывая любопытство. Я знала, что он живет в мире музыки, может, сидя дома, часами слушать Малера или The Band или играть на рояле. Но в то же время знала, что его гложут сомнения в своем творчестве, а от невозмутимости, которую ему дают наблюдения за птицами, не остается и следа, как только он выходит на сцену.

В его вокале звучит трогательная робость – ничего даже похожего я никогда еще не слышала. Его голос был словно крошечный бумажный кораблик в бассейне-лягушатнике, где полно народу, тонко сработанный кораблик, который так легко раздавить ногой. Тексты его песен, богатые образами птиц, призраков, лошадей, несчастливых семей, плутов и надежд, пленяют, как истории сказителя. Казалось, это волшебная метаморфоза: из уст человека, сомневающегося в себе, излетает столь чистый и доверчивый голос.

⁂

На шоссе, влившись в плавный поток машин, мы беседовали об амбициях. Оба ставили вопрос: «Не слишком много – это сколько?» Речь шла о новом альбоме музыканта. Он собирался дать ему то же название, что и своему сайту: «Маленькие птичьи песни». Предполагалось, что это будет сюита из простых песен, музыкант собирался исполнить все инструментальные партии сам.

– Мне нравится идея песен для тех, у кого нет особых вокальных данных. Ну, знаете, маленькие птичьи песни, которые пробиваются сквозь городской шум.

– Знаю-знаю, да, я знаю, о чем вы говорите, – ответила я.

⁂

Если ты вкладываешь в малюсенький сосуд – в песню – всё и живешь с душой нараспашку, какими мерками это мерить? Это что-то маленькое или, наоборот, огромное? Если ты решаешься на маленькой сцене открываться без утайки, когда поешь для кого-то маленького в своей душе и знаешь, что песни быстро тают, что это – скромный масштаб или, наоборот, исполинский размах?

⁂

День за днем я пишу свои слова за маленьким столиком в маленьком уголке маленького кафе на маленькой улочке. Когда день теплый, двери распахнуты. Домовые воробьи иногда скачут по полу мимо или пролетают над головой. Даже не знаю, когда я начала предпочитать всё маленькое. Зарисовки мимолетного, почти микроскопические скульптуры, лаконичные рассказы, короткометражные мультфильмы, изящные новеллы, маленькие садики, компактные студии, задушевные ужины для маленькой компании, маленькие, мало что от тебя требующие дни, когда можно мало-помалу выкраивать всё больше времени на писательскую работу.

И всё же – я не хочу, чтобы мои отец и мать стали маленькими, усохнув от старости. Не хочу иметь дело со всем тем маленьким, которое «замкнуто в своем кругу» или «эксклюзивно» (например, доступно лишь немногим), со всем тем маленьким, за которым стоит мелочность или ксенофобия (когда статус новоприбывших умаляют во имя ценностей, свойственных маленьким городкам), или с людьми, у которых маленькая, в противоположность большой, душа (то есть холодное, скаредное сердце).

Быть маленьким – это не про безупречность, обворожительность и великосветскость. Маленькое с астрономической суммой на ценнике или с вздорными претензиями на тонкий художественный вкус – на самом деле не маленькое, а, как заметила Натания Розенфельд в своем прекрасном эссе «Похвала всему маленькому», – «монументальность наизнанку… ярко выраженная помпезность в миниатюре». Скажем так: это когда малость водружают на пьедестал.

Возможно, я напрасно приписываю всему маленькому чистосердечные намерения. Возможно, мои вкусы подпали под влияние феминизма (и это объясняет, почему символы монументальной и мускулистой силы не привлекают моего внимания). Или под обаяние буддизма – это способ подтвердить мою малую величину относительно космического масштаба других вещей.

«Многие люди пытаются вновь обрести тот охват зрения, который, по сути, позволяет видеть вещи в человеческом масштабе, пытаются выпутаться из уз зависимости от непостижимых сил глобальной экономики», – пишет Мэттью Кроуфорд в своей культовой книге «Школьные уроки труда как воспитание души». «Думаю, мир спасут миллионы маленьких вещей, – сказал за несколько лет до смерти Пит Сигер, скончавшийся в 2014 году. – На свете слишком много вещей, которые идут не так, когда становятся из маленьких большими».

Я признаю, что любовь ко всему малому и маленькому – это отчасти в пику окружающим. Поскольку я дочь запасливой любительницы оптовых покупок, мини-упаковки мне милее, чем упаковки суперсайз. Поскольку я замужем за фанатом длинных властных опер типа вагнеровских, я склонна фетишизировать краткость и сдержанный саунд.

Свою роль играет и то, что я утратила способность надолго сосредоточиваться. Теперь мне нелегко даются длинные фильмы или толстые книги. На воскресный выпуск The New York Times смотрю с паникой. В старые времена я досмотрела до самого конца фильм «Шоа»[11], читала романы величиной с кирпич и слушала музыку бокс-сетами на компакт-дисках, но со временем меня обуяла лень, обусловленная тенденциями в культуре. Мне всё еще нравятся пространная проза, длинные, прихотливо вьющиеся фразы, объемные персонажи, чья психология и эмоции прорисованы детальными штрихами. Но я лучше почитаю «Открытый город» Теджу Коула, чем «В поисках утраченного времени» Марселя Пруста.

Поэтому теперь я стараюсь находить аргументы в пользу продуманной сжатости и непременной интимности произведений малых форм, где далеко не всё урезается пропорционально. В «Зайце с янтарными глазами» Эдмунд де Вааль называет нэцке, которую держит на ладони, «маленькая резкая вспышка точности»[12]. Лучше не скажешь. По моему опыту, внешняя малость произведения может указать путь к огромным внутренним глубинам.

Но я готова довольствоваться и неожиданным постом в инстаграме, и каким-нибудь смешным коротеньким комиксом. Маленькое не обязано быть глубокомысленным, чтобы меня зацепить.

И, разумеется, я рассуждаю обобщенно, и мне по сердцу кое-что умопомрачительно большое и весьма величественное: Тихий океан, например, и некоторые музеи со сверкающей титановой обшивкой, и большие книги о больших идеях, которые пишет моя близкая подруга, и большой задушевный певческий голос моего мужа. Я восторгаюсь размахом, когда его проявляют другие. Обожаю циклопическую скульптуру Луиз Буржуа «Маман» и яркие антиминималистические полотна Питера Дойга. Наслаждаюсь амбициозными и эпическими, порой вселяющими неловкость фильмами Терренса Малика. Хочу лично поблагодарить его за колоссальную самонадеянность, проявленную им в «Древе жизни». Когда вы в последний раз лицезрели художественное произведение, которое так блистательно переоценивало бы свои возможности?

Возможно, некоторые сочтут, что желание заниматься чем-то малым и оставаться мелкой фигурой, – это такая отмазка, позиция перестраховщика либо разновидность патологической робости и зажатости.

Маленькое – безопасная гавань. Чем менее масштабные цели ты себе ставишь, тем меньше вероятность того, что твои надежды рухнут, а жизнь «собьет с тебя спесь». В этом смысле пристрастие ко всему маленькому может быть разновидностью скромных ожиданий. Или разновидностью смиренности в ее женском варианте – той, когда говоришь себе: «Боюсь, меня сочтут крикливой, толстой, напористой, амбициозной».

Послушных девочек учат быть незаметными, умалять себя, пока не оказывается, что в мире нас почти не видно, даже если наш голод разгорается. Если мы к тому же – представительницы «меньшинств», предпочитать всё маленькое – не особо бунтарский и довольно предсказуемый путь. «Маленькие, миниатюрные, скромные, изящные, безропотные, тихие, покорные, прелестные, женственные, опрятные…» Считается, что женщины азиатской расы не особенно властны, за исключением Йоко Оно, которую частенько и предсказуемо принижают за ее высокомерие художницы и непомерно громкий голос.

В том, что касается сравнительной величины репутаций, мы живем в противоречивое время. С одной стороны, наша цифровая культура благотворна для известности малого масштаба, в узких кругах. «Мы живем на миллионах крохотных театральных сцен, – отмечает Кэрри Браунстейн, одна из сценаристов «Портландии». – «Twitter, Instagram, Tumblr, Facebook, YouTube… Тарелки – витрины для нашей еды, кровати становятся подмостками нашей дремоты, селфи – выход наших лиц на поклон после спектакля. Мы выставляем на обозрение всё, чем занимаемся в жизни, – и свои чувства, и свои семьи, и свои небеса». С другой стороны, наша модель экономического роста руководствуется тезисом: если ты делаешь что-то маленькое (за исключением изготовленных вручную вещей для бутиков, то есть чего-то весьма прибыльного или монументального в своей миниатюрности), то только потому, что ты незадачливый и слабый. «Держись увереннее, – говорит моя мать, словно мой литературный „стиль“ – порождение низкой самооценки и интроверсии (а может, она отчасти и права), проблема, которую можно устранить на тренингах веры в себя. – Эх, если бы ты писала детективные истории или истории про Леонардо Ди Каприо… А как насчет истории про кота, который из еды любит только бананы?». Однажды я спросила, как ей книжка с картинками, которую я выпустила (мать сидела над ней – и даже гуглила новости о ней – часами, пытаясь вычислить ее значимость), и она сказала: «Жаль, что ты не написала большую книгу, такую, как у Х. О ней говорят все мои друзья». С этими словами она попыталась всучить мне великанскую кастрюлю. Мы сидели в ее квартире, которая ломится от вещей, окруженные предметами, накопившимися за целую жизнь собирания коллекций.

В тот день она уже навязала мне следующее: рисоварку размером с автомобиль, трехфунтовый пакет лесных орехов и гигантскую упаковку спортивных носков.

Меня настораживает эта негласная убежденность в том, что оставаться маленьким по масштабу – что-то вроде задержки художественного развития или неудачи. Вопреки предположениям моей матери, я вовсе не желаю прозябать в нищете и безвестности. Я не пытаюсь отказать ей в праве мной хвастаться – в праве, которое стремятся иметь матери-иммигрантки. Нет, я просто-напросто не знаю, как увеличить масштаб того, что делаю. Возможно, мне недостает того беспардонного эгоизма, который Джордж Оруэлл в эссе «Зачем я пишу» назвал необходимым для писателя качеством. Но, впрочем, как выглядит «беспардонный эгоизм» в глазах писательницы азиатского происхождения? Дебора Леви, отвечая Оруэллу, пишет: «Даже самой высокомерной писательнице приходится долгое время выковывать в себе самолюбие, которого ей еле-еле хватит до конца января, – про то, чтобы оно продержалось до самого декабря, я вообще не говорю».

Если я грешу тем, что прячусь среди самых крошечных людей в крошечном параллельном мирке, причина в том, что я ищу другие модели успеха в искусстве. Маленькое – образ альтернативных возможностей, доказательство того, что, сколько бы рынок ни пытался навязать всем общее мнение, кто-то всегда будет творить в закоулках, куда рынок не заглядывает.

⁂

Небольшая подборка людей и птиц, восхваляемых за малость (или «Пантеон малости»):

Сэй Сенагон (966–1017, Япония) – автор дневников и поэтесса, чьи короткие и обожаемые читателями «Записки у изголовья» укрепили ассоциацию малых форм с высокой художественной ценностью в японском искусстве и литературе.

Рембрандт ван Рейн (1606–1669, Нидерланды) – редкостно одаренный художник, вначале сделавший себе имя на малоформатных гравюрах, в том числе на серии портретов нищих и изгоев, где белизна пустого белого фона подчеркивает выразительность фигур. Примечательно, что эти гравюры кажутся незавершенными, неполными.

Певчий дрозд – грудка кремово-белая в бурую крапинку, песня звучная, похожая на трели флейты, с характерными музыкальными фразами.

Мацуо Басё (1644–1694, Япония) – поэт, сочинявший хокку, часто описывал крохотность человеческой жизни по контрасту с необъятностью природы. Его подход – внимание к деталям, порой приводящее к великим откровениям.

Франц Шуберт (1797–1828, Австрия) – композитор, сочинивший за (недолгую) жизнь шестьсот песен, которые впоследствии охотно исполняла знаменитая меццо-сопрано Криста Людвиг. Она говорила: «Шуберт такой большой, такой тонкий, но вот что он сделал – взял форму, казавшуюся смиренной и тихой, чтобы пробраться внутрь этой формы и взорвать ее своими эмоциями, изыскать все способы выразить в этой миниатюрной форме все эмоции, какие только есть».

Черный дрозд – оперение глянцево-блестящее, иссиня-черное, способен петь две песни одновременно.

Эмили Дикинсон (1830–1886, США) – поэтесса, однажды написала о себе, что она «маленькая, как крапивник», жила отшельницей, переплавляя мелочи своей жизни в поэзию. В ее системе сравнительных масштабов «маленькое» входит в одну грандиозную категорию с атомами и Полярной звездой.

Хуго Вольф (1860–1903, Австрия) – композитор, прославился содержательными драматичными вокальными миниатюрами. Публика называла эти песни мини-шедеврами.

Соловей – оперение неказистое, бурое, хвост рыжеватый, скрытная птица, славится своим красивым пением по ночам.

Роберт Вальзер (1878–1956, Швейцария) – прозаик, писал по-немецки, однажды дал своему персонажу девиз «Быть и оставаться маленьким человеком»[13]. Позже попал в психиатрическую больницу и стал известен тем, что писал свою «необычайно филигранную» прозу почти микроскопическим почерком.

Пауль Клее (1879–1940, Швейцария-Германия) – художник, которого превозносят за дерзко-миниатюрные картины. Он наполнял свои произведения музыкальностью и загадочностью, в них есть и обаятельные графические решения, и проблески озорного юмора.

Черношапочная гаичка – головка круглая, диспропорционально большая, тельце крохотное, любопытство неимоверное, песня незамысловатая – просто свист.

Джорджо Моранди (1890–1964, Италия) – художник, ценимый за смиренные натюрморты маленького формата (по большей части с изображением ваз), выразивший колоссальную строгость и страстность стилем, который диктовали чуткость к нюансам и сдержанная натура.

Элизабет Бишоп (1911–1979, США) – поэтесса с небольшим по объему творческим наследием, но большим именем. Она писала: «Почему бы нам – а мы, как правило, без ума от всего гигантского – не заполучить наконец-то несколько маленьких художественных произведений, несколько маленьких стихотворений, маленьких музыкальных пьес… несколько задушевных, негромких и хрупких вещиц в нашем преимущественно огромном и ревущем, слепящем глаза мире?»

Пурпурная чечевица – головка темно-розовая, цвета малины, кормится на верхушках деревьев, поет, пуская трели.

Тилли Олсен (1912–2007, США) – автор книги «Безмолвия». Писала мелким, бисерным почерком, оставила небольшое творческое наследие – зато много пеклась о тех, кого вычеркнули из истории литературы, – «тех, кого презрели, выдворили, провалили», о людях, настолько маленьких, что вы о них наверняка даже не слыхали.

Роза Паркс (1913–2005, США) – афроамериканка, активистка движения за гражданские права. Отказалась пересесть в автобусе с мест для белых на места для черных, и этот маленький жест стал искрой, из которой разгорелось массовое общественное движение.

Американский певчий воробей – оперение красно-коричневое и серое с четко очерченными полосками, пение – короткие трели.

Пит Сигер (1919–2014, США) – склонный поскромничать дедушка американской фолк-музыки и приверженец теории «малых дел» в политике. Его песни часто повествуют о маленьких, никем не воспетых жизнях и помогают маленьким голосам слиться в громоподобный хор.

Морис Сендак (1928–2012, США) – не имеющий себе равных автор и иллюстратор детских книг. В 2004 году заметил в интервью «Пи-би-эс», что в 50-х выбрал эту скромную форму творчества, потому что был не очень-то уверен в себе: «Я не собирался писать маслом. И рисовать эффектные графические работы – тоже. Не собирался выставлять свои полотна в галереях. Нет, я собирался спрятаться где-нибудь, где меня не найдут, и самовыразиться всласть».

Желтая древесница – окраска яркая, цвета яичного желтка, усаживается где-нибудь высоко и поет, нежно насвистывая.

Йоко Оно (р. 1933, уроженка Японии) – художница. В 1964 году, еще до знакомства с Джоном Ленноном, собрала свои крохотные размышления о больших непостижимых жизненных вопросах в маленькую книжку «Грейпфрут», изданную ограниченным (500 экземпляров) тиражом. Ее манера пения обнажает всю ошибочность представления, будто женщины Азии – кроткие безобидные создания.

Сиксто Родригес (р. 1942) – американский певец, этнический мексиканец, известный обезоруживающей скромностью и аскетичным образом жизни. Он понятия не имел, что в Южной Африке его альбом стал суперхитом, а сам он вдохновлял на борьбу активистов, противников апартеида.

Юнко – обычно темно-серая, с ярко-белыми хвостовыми перьями, исполняет короткие трели и спокойные мелодии.

Слинкачу (р. 1979) – лондонский фотограф, известен миниатюрными инсталляциями с крошечными фигурками, которые оставляет на улицах, никак не ограждая их от дворников, неуклюжих прохожих и городских диких зверей.

Minutemen (1980–1985) – американская панк-рок-группа, получившая такое название за краткость своих песен. Девиз ее участников – «джемуй экономно»[14] – родился в ответ на алчность большого бизнеса и массовый вещизм в рейгановской Америке.

Желтоголовый королек – самая маленькая певчая птица Англии (вес взрослой особи – всего лишь четверть унции), с настолько высоким голосом, что многие люди не в силах его расслышать.

⁂

Когда на обратном пути из гавани мы приближались к дому – еще один отрезок шоссе, а там уже и городская черта – я задала музыканту вопрос о том, что останется потомкам. Припоминая его концерт в баре, я задумалась: с его-то застенчивостью на сцене, с его нелюбовью к саморекламе, посещают ли его мысли о своем «наследии» или о том, чтобы «творить то, что останется в веках» и т. п.? Мне хотелось знать: можно ли довольствоваться тем, что поешь маленькие песенки, которые мимолетно всплывают на поверхность, а потом, когда поделишься ими с другими, исчезают? А как насчет неувядающей славы? Разве не хочется, чтобы и ему перепало немножко?

Правда, он явно не мечтал стать суперзвездой, но я интуитивно чувствовала: он расстроится, если его музыка пройдет совершенно незамеченной. Ни музыкант, ни я не шептали свои признания колодцам, ни он, ни я не писали свои слова только для того, чтобы хранить их в ящике стола или зарыть в землю.

Он улыбнулся и, помедлив минутку, сказал:

– А знаете, мне иногда нравится воображать, что всё созданное людьми когда бы то ни было – вся необъятная история прекрасных песен и книг – стоит на полках в огромной библиотеке, пусть это будет Библиотека Конгресса. Отчетливо вижу полки сверху донизу и представляю себе, что у каждого из моих любимых музыкантов есть собственная полка. У Глена Гульда, возможно, целых две. А кто-то еще, возможно, размещен под потолком, на трех полках. А потом говорю себе: а мне вот хочется пристроиться сбоку на любой полке. Занять несколько квадратных дюймов. Всё равно где. Может быть, в углу. Вот было бы здорово.

Я кивнула: крохотное местечко среди всех даров мира, сотворенного человеком. Вот это мечта – и, пожалуй, не такая уж маленькая.

Когда я ждала, была ранняя весна.

Зеленые ростки подснежников и первая выставка крокусов. Самое время для оптимизма, а у меня настроение почему-то совсем другое. Мы с музыкантом сидели в семейном ресторане в Хай-парке. Несколько недель погода была мрачная. Грязные снежные валы, тянувшиеся вдоль улиц, начали подтаивать. И теперь проезжую часть покрывало некое вещество наподобие смеси для коктейля «Маргарита» – только серое.

Обычно наши разговоры доставляли мне удовольствие: разливались широко, разветвлялись, медлили. Дружба – это когда медлишь прощаться. Тебе требуется то чувство времени и то чувство выключенности из времени, которые нужны для посиделок с друзьями, а значит, неудивительно, что уже несколько лет меня влекло к мужчинам помоложе, обычно к тем, кто был младше меня на несколько лет, не нес семейных обязанностей и не полагал, что за каждую минуту – да что там, за каждую секунду – надлежит отчитываться перед собой.

Но в тот момент музыкант произносил детальнейшую тираду о каком-то человеке, который его взбесил на интернет-форуме бёрдеров. О человеке, которого я не знаю, с которым я никогда не познакомлюсь. Я откинулась на спинку стула, дожидаясь, пока он договорит, фальшиво изображая терпение, заставляя себя оторвать взор от сахарницы, подмечая бесшумные взмахи стрелок на часах, висящих на стене напротив меня.

Таково было изнурительное напоминание о том, что ни одна индивидуальность не идеальна: всплыло, что музыкант, как и все на свете, под настроение бывает вспыльчив и зануден, а я – такой друг, который дуется и нетерпеливо ерзает, и вообще я ничуточки не умею «медлить» без нервозности.

Чувство времени у меня обострилось, и я выбежала из ресторана, чтобы забрать восьмилетнего сына из школы. И хотя в последнюю минуту поднажала, чтобы не опоздать, опоздала всё равно.

За эти десять минут ожидания сын упал на бугристом льду и порезал подбородок. Когда я его отыскала, он шел один по мерзлому полю, волоча за собой тяжелый рюкзак. Крови я издалека не заметила, но сразу же заметила, что идет он как-то не так. Он шел трагически, потрясенно – словно начинающий пилот, только что разбивший самолет где-то в бесплодных просторах Арктики. Я подбежала, села на корточки, прижав его к себе, осмотрела рану; сын стонал, и его слезы падали на землю.

Порез был глубокий, так что я взяла сына в охапку и повезла в ближайшую больницу. Стоны, в тесном салоне автомобиля ненадолго переросшие в неподобающий ор, умолкли, едва мы вошли в дверь переполненного отделения экстренной помощи. Сын здесь уже бывал и знал порядок действий.

Запах спирта – от него чихаешь, как от пыли, пышногрудая медсестра с голубыми блестками на веках, виниловая обивка стульев – цвет «жженый апельсин», подросток со сломанной лодыжкой и шрамом под глазом сует в рот целый шоколадный батончик, тощая девушка с тощей сумочкой в руках, седая женщина с заклеенным глазом, мужчина средних лет в инвалидной коляске пьет апельсиновый сок через длиннющую соломинку, телевизор, по которому идет «Принц из Беверли-Хиллз», уборщица, неустанно вытирающая пол дочиста, неописуемый желтовато-бежевый цвет стен… Часы шли, и мы изобретали новые позы для сидения, в животе у нас бурчало, в горле пересыхало. Мы съели миндаль – я его носила с собой в рюкзаке. Потом совершили набег на торговый автомат – добыли пару сникерсов и чипсы «Сан».

Сына разморило. Выражение «Нервничаю, но готов ко всему» на его лице размыла скука, он раскинулся у меня на коленях, подложив руки под голову вместо подушки. Я попросила прощения за то, что приехала за ним так поздно. «Нельзя было до этого доводить», – сказала я. Он глянул на меня снизу вверх, непонимающими глазами. Я приподняла его руки, а потом ноги, свернула его у себя в объятиях, как матрас. Нетрезвая женщина – судя по ее виду, она недавно имела неравный бой со стеной – ласково улыбалась нам. На лбу и носу у нее были синяки и пластырь, на губах – импасто[15] из губной помады оттенка ржавчины. Я улыбнулась ей в ответ. В комнате было полно народу. Нас всех объединяло одно – ожидание.

Моего сына вызвали по имени. Убаюканный усталостью и неспешным, успокаивающим тоном врача, он не особо-то и ворчал перед тем, как подставить подбородок под шприц для заморозки. Я держала сына за ноги, пока доктор накладывала швы на подбородок, одергивая замороженную препаратом кожу, а потом держала сына за руку, когда он бойко прощался с медсестрами и врачами. («До скорого свидания!» – сказал он. «Боже упаси!» – ответили они). У него был прилив эндорфинов и приступ ностальгии. Это было уже второе неудачное падение за полгода, причем оба раза – не с размаха. Просто стоял и вдруг упал.

Ночью, лежа в кровати, в ноль часов сорок минут я вдруг услышала с первого этажа, что сын бродит по комнате, включает весь свет. «Нервничаю, – сказал он, когда я зашла в комнату, где было светло, как во дворце спорта. – Не хочу больше падать». Я вспомнила, что у меня есть мешочек с китапенас – гватемальскими куколками-утешительницами, отыскала: он лежал в сундучке для украшений, под пачкой нераспечатанных писем. Мой сын верит в волшебные средства от невзгод. Я дала ему трех крошечных кукол в крошечных одежках, он уложил их на ладонь, как в колыбель, и нашептал каждой одну из своих тревог – всем разные. Когда он снова заснул, я легла, думая об этих нераспечатанных конвертах: семь штук, накопились за двадцать лет, отец вручал мне очередное запечатанное письмо всякий раз, когда ложился в больницу. В каждом – всё, что мне следует знать, все, кого мне следует известить… «так, на всякий пожарный…». Я шепнула каждому конверту отдельное желание: «Лучше бы ты был объяснением в любви. Лучше бы ты был билетом в Италию…»

Ждать припоздавших друзей. Ждать в очереди в кино. Ждать телефонного звонка. Ждать почтальона. Ждать в очереди в магазине. Ждать в пробке. Ждать поезда. Ждать самолета. Ждать начала спектакля после третьего звонка. Ждать в чужой стране. Ждать родов. Ждать неповоротливых малышей. Ждать одряхлевших родителей. Ждать, что что-нибудь пойдет не так. Ждать в приемной врача. Хроническая болезнь – только и делаешь, что ждешь. Упадок государственного здравоохранения – тоже. Ждать мессию. Ждать своей очереди в «листе ожидания». Надеяться и ждать, ждать и надеяться. Ждать в детстве. Ждать, когда наконец вырастешь. Ждать в старости. Ждать выздоровления. Ждать следующего инсульта. Ждать дня, когда тело испустит дух. Ждать вдохновения. Ждать, как ждет земля, в седьмой год оставленная в покое[17]. Ждать, не думая ни о чем и чего только ни передумав. Ждать, пережидая грозу. Ждать, пока выглянет солнце.

⁂

В конце месяца мы с музыкантом повидались снова. Договорились съездить в парк у озера Онтарио, разбитый на месте бывшей психиатрической больницы. Там появилась одна редкая птица, «хит сезона», и музыкант решил, что это будет особенный подарок. Воздух был влажный, но не тяжелый. По небу ползли плотные облака. Поездка выпала на мой день рождения.

– Я разыскиваю не какую-нибудь птицу, – сказал мне музыкант, – а птицу случайную.

«Случайной», пояснил он, принято называть одиночную особь, которая сбилась с дороги. Для бёрдеров нет ничего притягательнее, чем птица, оказавшаяся там, где не надо (или там, где надо, но когда не надо). В тот день мы гонялись за западноамериканской поганкой – водоплавающей птицей, которая для запада Северной Америки вполне обычна, но в Онтарио редко попадается на глаза.

Термин «случайная птица» расшевелил мою фантазию. Может, она пророчит несчастье: ее появление – примета климатических изменений, в потенциале роковых для этого вида птиц? Либо это просто птица с бунтарским нравом, топографическим идиотизмом и антипатией к полетам в стае?

Мы сидели у залива, где находится гавань для прогулочных судов, под небом бумажного цвета, рев машин на шоссе в час пик служил нам аккомпанементом, а поганка плавала где-то посередине между двумя отдаленными берегами залива. Даже на большом расстоянии она впечатляла: таких ладных и красивых водоплавающих птиц я в жизни почти не видала – фигура тонкая, черно-белое оперение эффектное. Она напомнила мне Пину Бауш с длинными темными волосами, собранными в «хвост» на затылке, и грациозной шеей. Властное изящество балерины.

Мы подождали, пока она подплывет поближе.

И еще немножко подождали.

И еще немножко.

Трудно было решить, с какой стороны гавани нам лучше находиться. С этой или с той. Попробовали понаблюдать с одной стороны, потом, заметив, что поганка подплыла поближе к тому берегу, потратили двадцать минут, чтобы дойти туда пешком. Добрались до места – а поганка успела отплыть подальше, к противоположному берегу.

И потому мы ждали, ждали, ждали. Присели на камнях, потом на траве, над нами простиралось пустое небо, – и так час за часом. Музыкант сидел, как пришитый, и неподвижность давалась ему без труда. А мне – ценой напряженных усилий. Будь это Олимпиада по неподвижности, подумала я, музыкант занял бы первое место.

Тихий ветер насвистывал мне что-то на ухо, колебля барабанную перепонку. Приезжало всё больше народу посмотреть на поганку. Когда объявляется редкая птица, пояснил музыкант, весть разносится по нескольким сетям связи, объединяющим любителей птиц на всем континенте.

Двадцать лет назад, увидав необычную птицу, вы, возможно, рассказали бы о ней кому-то случайно встреченному в парке, – рассказали бы и указали рукой примерное направление. Теперь, в эпоху мобильников, известия о птицах настолько обстоятельны, что включают в себя GPS-координаты. Бёрдеру из Саванны, штат Джорджия, станет известно о «серой самочке голубой древесницы на Восемьдесят девятой улице близ Центрального парка» спустя несколько минут после того, как ее заметят.

K одиннадцати часам утра на береговой линии тут и там маячили фигуры с биноклями, зрительными трубами и видеокамерами на штативах. Несколько зевак – сразу видно, не бёрдеры – пытались разглядеть знаменитость невооруженным глазом, сложив руки на манер окуляров. Откуда взялись все эти люди в будний день? Неужели и впрямь стоит часами ждать на голом волнорезе, чтобы отснять пару нечетких кадров?

Над нами пролетел ястреб Купера: хвост с черным пояском и белым кончиком. Красношейная поганка с панковской, как у Клауса Номи, прической устроила маленький спектакль: ныряла и надолго пропадала из виду. Мы с музыкантом пытались угадать, где она вынырнет. Там. Или вон там. Или, может быть, во-о-он там. Это была веселая игра от нечего делать. Не из тех игр, которые подошли бы людям занятым, трудоустроенным. Но мы от своей занятости давно уже отделались.

Основной единицей измерения времени, темпом, к которому мы приноровили свое существование, – темпом набегающих волн и медленно менявшего цвет, с бумажно-белого на кобальтовый ультрамарин, неба – был темп жизни пенсионеров, посвящающих досуг прогулкам на яхте. Либо, возможно, это был темп пламенных революционеров, устроивших дикую забастовку[18] против всей своей отрасли. В любом случае, мы отлынивали от работы. Перестали синхронизировать свою жизнь с графиком плодотворного труда. Мое вечное ощущение, что я опаздываю на деловую встречу, как рукой сняло.

Я услышала, как щелкнул фотоаппарат музыканта, подняла глаза – и увидела, как западноамериканская поганка потянулась, расправила крылья. А потом снова сложила крылья и поплыла дальше.

⁂

Вот определение слова «ждать» из словаря Уэбстера: «оставаться где-то, где находишься, рассчитывая на появление чего-то, не совершать какого-то действия прежде, чем произойдет что-то другое». Ждать – значит оставаться неподвижным, но наготове. Происхождение английского слова wait – от «рассматривать», «быть внимательным», «бдительным».

Ждать – значит болтаться около пустоты, чувствовать, как близко эта пустота, и верить, что это не просто пустота.

K чему всего сложнее привыкнуть начинающему бёрдеру, так это к необходимости ждать, не имея ни четкого маршрута, ни гарантий, что ожидание окупится. Это ощущение муторной праздности уловила Рейчел Каск в романе «Outline», описывая «сильнейшее чувство тщетности усилий» и «ощущение какого-то недомогания», которое «на поверку оказывается всего лишь ощущением замирания на месте после жизни в чрезмерном движении». Большинству из нас недосуг испытать недомогание от замирания на месте. Жизнь слишком коротка – не до длиннот. Идея часами сидеть на камнях или бревнах в холодную погоду ради какой-то птицы – уже по определению умопомешательство и дурь.

И всё же – «Для бёрдеров время идет по-другому». Так говорила легендарная Старр Сафир из Нью-Йорка. Ее называли старейшиной бёрдеров из Центрального парка, она на протяжении без малого сорока лет, четыре раза в неделю, проводила орнитологические экскурсии (на одной как-то побывал Конан О'Брайен[19] – незабываемое зрелище). Плата – восемь долларов с носа, продолжительность экскурсии – пять-шесть часов, а значит, ждать и дожидаться приходилось долго. Сафир не перестала водить экскурсии даже после того, как в 2002 году у нее нашли рак молочных желез с метастазами, даже когда ей приходилось глотать обезболивающие, чтобы просто переставлять ноги. («После каждой экскурсии еле до дома доползаю, просто валюсь на кровать», – признавалась она.) Сознавая, что ее дни сочтены и струйка песка в песочных часах бежит всё быстрее, она вопреки всему, с неистощимым терпением, ходила по парку и ждала. Возможно, ожидание помогло ей притормозить время. Она умерла в 2013 году – прожила дольше, чем прогнозировал лечащий врач.

Ожидание становится мучением, только когда тебе ужасно неохота ждать или когда у тебя установка никогда ничего не дожидаться. Эта истина однажды снизошла на меня в стоматологическом кабинете. Стоматолог задерживался – какая-то операция затянулась, и покуда время неумолимо уходило, медсестра сказала, что в жизни не видывала таких терпеливых пациентов, как я. Подивилась, как я лежу в кресле, не шелохнувшись, свешиваясь, словно гуттаперчевая кукла. «Я молодая мать», – сказала я.

Полулежа в том кресле – взяв паузу от кормлений грудью, мыслей, разговоров, дел – я осознала: иногда ждать – это мучение. Но вечная спешка в хлопотах о ком-то другом, день за днем, заполненные делами под завязку, – тоже мучение.

⁂

Мы с музыкантом решили еще разок ненадолго прогуляться – размять ноги. Холодало, мы выдыхали белые облачка пара. Когда мы вернулись к нашей засидке, западноамериканская поганка всё еще плавала вдали, даже не замечая, что находится в центре внимания, наслаждаясь своим полуденным ритмом: будь она человеком, про нее сказали бы «фланирует».

⁂

Не дремать и ждать. Ждать, ждать и ждать. Я постепенно училась. То, чему я училась, не облекают в слова, и вообще это банально, но я чувствовала: это всё равно очень важно. Училась быть бёрдером, а может, и чему-то посерьезнее. Вот как это примерно можно сформулировать:

Если ты надеешься увидеть что-то или кого-то, особенно если они славятся своей неуловимостью, ты научишься ждать так, как ждут набожные верующие или оптимистичные влюбленные. Выберешь себе место для засидки и просто зависнешь там как пришитая. Будешь сидеть там, на ветру или под холодным моросящим дождем, дожидаясь, что все-таки представится шанс и перед тобой мелькнет нечто обворожительно красивое.

Ты обнаружишь, что у засидки есть свое волшебство: она учит тебя никуда не рваться. Если повезет, она сблизит тебя с птицами – они подлетят поближе или ты психологически приблизишься к умению их замечать. И просидишь на одном месте так долго, что рано или поздно станешь частью природной среды в этой географической точке.

Если тебя охватит беспокойство, ты не поддашься инфантильному соблазну вбежать в скопление уток или воробьев и полюбоваться, как они суматошно разлетаются. Сдержишь свой порыв, потому что знаешь, что всякий раз, когда в месте обитания животных и птиц ты делаешь «резкое, небрежное, пофигистическое» движение, ты рискуешь оказать эффект «птичьего снегоочистителя», как называет это натуралист Джон Янг. Причем ты не только досаждаешь птицам, а создаешь потенциальную опасность для их жизни. Птицы, разбазарившие силы на взлет и посадку в незнакомом месте, уязвимы перед хищниками, которые, так сказать, «охотятся в кильватере» – улучают шанс напасть на вспугнутых, ошалевших пернатых.

Цель бёрдинга, обнаружишь ты, – стать, насколько это в твоих силах, бесшумным невидимкой, а самый простой способ этого добиться – сидеть, как пришитый, свести к минимуму свой «кильватерный след», который тревожит птиц. Когда перестаешь дергаться, неожиданно шуршать и попусту ерзать, птицы (даже самые нервные), возможно, тебя зауважают, – я хочу сказать, начнут тебя игнорировать.

Пусть ты неизбежно обнаружишь, что не всякое желание, которое может обуять человека, удается удовлетворить немедля, твое терпение, возможно, вознаградится. Ты встретишься с явлениями и существами, которые обнаруживают себя неохотно и прячутся очень ловко. Возможно, они быстро промелькнут и погаснут и не принесут никакой ощутимой выгоды, но ты откроешь для себя, что мир бёрдинга – иногда еще и мир чудес.

⁂

Дон Маккей (канадский поэт и заядлый бёрдер): «Всё, что в твоих силах, – удостовериться, что ты пришел туда, где действительно обитает эта птица».

Нил Янг (канадский певец): «Я не пытаюсь даже думать о [песнях]. Жду, пока они придут сами… Если ты намереваешься поймать кролика, ты же не ждешь прямо у норы».

Энни Диллард (американская писательница): «Замечаем мы их или не замечаем, красота и благодать всё равно делают свое дело. Самое малое, что можем сделать мы, – постараться при этом присутствовать».

⁂

Мы с музыкантом собрали вещи, сели в машину. Два десятка человек остались, рассыпавшись по голому волнолому, в невозмутимом ожидании чего-то, что, возможно, так и не произойдет. Меня восхитила их решимость и неукротимая мощь их «дела», которое шло наперекор всему, чем занят остальной мир. Эти люди не вносили никакого вклада в экономику нашего города. А шли против течения, совершенно не туда, куда торопился город.

Прежде чем распрощаться, музыкант подарил мне первую в моей жизни книгу о птицах – «Полевой определитель птиц» Роджера Тори Питерсона в издании 1967 года. Это была книжка в твердой обложке синего цвета, обернутая в плотный целлофан. Издана красиво, и я взяла ее бережно и, пожалуй, слегка опасливо, – казалось, мне было боязно прикасаться к книге, где содержится столько всего, о чем я по неведению даже не задумывалась.

Мое самое раннее воспоминание о птицах – голуби на Трафальгарской площади. Помню, как стою у Колонны Нельсона, зажав в кулачке хлебные крошки, а вокруг – целое море прожорливых птиц. Мне четыре года. Помню, моя няня со стрижкой под пикси показывает, как сыпать крошки. «Вот так, – сказала она, – изящный бросок».

Из времен, когда мы уже переехали в Канаду, запомнились мелкие птицы, частенько падавшие на землю рядышком с моей школой. Было это в тихом тенистом районе под названием Форест-Хилл. Птицы, бороздя воздух, натыкались в полете на готические окна, принимая стекло за пустые проемы. Скоро мне стал знаком особый шум от столкновения птицы с окном. Я узнала: в стычках птиц со зданиями здания всегда побеждают. Птицы, словно мешочки с песком, бухались на траву. Выбегая поиграть на школьный двор, мы находили где-нибудь прямо под дубом, у себя под ногами, несколько комочков цвета золы. Помню, как торчали их тонкие, не толще спички, лапки, задранные к небу. Иногда была заметна струйка крови, но обычно казалось, будто птицы просто дремлют. В той школе я проучилась только два года и до сих пор не знаю, додумались ли там, наконец, зашторивать окна, а может, как кое-где делается, приклеили к стеклам картинки, отпугивающие птиц. Помню только свою тогдашнюю мысль: как же жестоко, когда жизнь карает птиц за их уверенность в свободе полета.

Помню ворон в парке Ёёги. Мне было восемнадцать, я гуляла по Токио со своим парнем, канадцем. Помню, как небо вдруг потемнело: это летели вороны. Помню их крик, когда они в нескольких футах от нас спикировали на землю и разодрали клювами пакет с мусором. Помню свист – это рассекали воздух их широкие крылья, и когти помню – похожи на руки мультипликационных ведьм. От ужаса я расплакалась. Я знала, что иногда они нападают на прохожих, которые нечаянно приближаются к их гнездам. Они свирепые. Выклевывают глаза своей добыче заживо. Стервятники и те лучше – они по крайней мере дождутся, пока ты умрешь.

Пока я не выросла, я проводила в Токио каждое лето и всегда испытывала неослабевающий страх перед воронами. Тамошних ворон принято называть «вороны джунглей»[20], и когда обнаруживаешь их в сердце большого города, который содержится в образцовом порядке, дивишься и ужасаешься одновременно. Их присутствие намекало, что за опрятными улицами и сверкающими чистотой фасадами, возможно, таится иная реальность – необузданная, попирающая все правила стихия.

Возможно, снаружи, за стенами бабушкиного дома, были и другие птицы, но я их не помню. Помню только, что много времени проводила в четырех стенах. Помню, что сквозь раздвижные двери-сёдзи просачивались, как сквозь фильтр, звуки внешнего мира – голоса, вещавшие по рупорам из фургонов: одни втюхивали жареный сладкий картофель, другие – правые политические идеи. Помню успокаивающий шум дождя: струи попадали в желоб на крыше и падали каскадом по медному цепному водостоку. В дождливые дни было самое время писать письма друзьям, которые, как перелетные птицы, летом мигрировали к северу – в лагеря в нашей провинции Онтарио. В дождливые дни было самое время читать.

В те годы, когда долгим японским летом мне казалось, что скука и одиночество вот-вот меня сожрут, я уходила в каморку в бабушкином доме, раскладывала на полу футон, включала электрический вентилятор и принималась за чтение: вот с чего началась страсть к книгам, страсть на всю жизнь.

Я пускалась в бега. Отправлялась с «Великолепной пятеркой» в английские или валлийские усадьбы, а с Клодией и Джейми Кинкейдами – в Нью-Йорк. По себе узнала, каково быть путешественником во времени и оборотнем в чужой шкуре. Жила в стародавнем юрском периоде и в атомную эру будущего. Жила в Макондо и в республике Сан-Лоренцо. Была то девочкой из домика в прерии[21], то французским частным детективом. Жила в беспросветной нищете, описанной Диккенсом, и купалась в роскоши баснословных наследственных богатств.

Книги были для меня самыми преданными спутниками. Вырвавшись из дома, я ехала в центр города – в район Синдзюку, покупала японские романы в английском переводе. Сосэки. Танидзаки. Оэ. Из книг я сооружала вокруг себя гнездышко на татами, рядом с буддийским алтарем моей тетки. От алтаря веяло сандаловым ароматом: на нем дымились благовония.

Книги были для меня всей жизнью и наркотиком. Они «были живые и говорили со мной, – написал Генри Миллер. – У чтения в детстве есть существенный фактор, о котором мы склонны забывать, – физическая обстановка в тот или иной момент. Как отчетливо, спустя годы, помнишь шершавость любимой книги, шрифт, переплет, иллюстрации и тому подобное. Как легко припоминаешь место и время первого прочтения. Одни книги ассоциируются с болезнью, другие – с плохой погодой, одни – с наказаниями, другие – с наградами… Эти чтения – определенно „события нашей жизни“».

В детстве я была маленьким книжным червячком, а когда выросла, стала взрослым книжным червем. Книги доставляли мне наслаждение, но заодно дозволяли сторониться мира, поворачиваться к нему спиной, когда он пугал меня или нервировал. В книгах я могла скрываться от требований, которые ко мне предъявляли, от дневных событий, от семьи и непосредственного окружения. В глухой ночи книги утешали и поднимали настроение, а когда я уезжала далеко от дома, служили суррогатом, заменявшим дружбу.

Сьюзен Сонтаг в одном из своих дневников отметила, что даже перед лицом смертельной болезни не может обходиться без чтения, и написала: «Не могу перестать читать… Пью через тысячу соломинок». Мне знакома эта неутолимая жажда слов, даже – и особенно! – когда переживаешь кризис. Эта фраза Сонтаг напомнила мне знаменитую фотографию: 1940 год, Лондон, руины разбомбленного книжного магазина. Несколько мужчин роются в книгах на полках – вероятно, воздушная тревога уже отменена: наглядный пример британской стойкости, а может, неудержимой библиомании, признак то ли безумия, то ли неистребимого оптимизма.

Благодаря книгам я накопила огромный запас счастья, но, если говорить с собой начистоту, я понимаю, что они заодно лишили меня чего-то. Реальный мир я видела мельком, в промежутках между абзацами романов. Выводила на бумаге слова, когда могла бы стоять обеими ногами на земле.

С тех времен в Японии мне до сих пор – каждый раз, какую бы книгу я ни раскрыла – чудится прикосновение к шершавому плетеному татами. А еще я не в состоянии читать стоя или сидя. Чтобы погрузиться в книгу с головой, мне нужно прилечь. Лучше всего читается, когда я закутана в одеяло, как мумия.

Иногда книги были для меня уютным домом, а иногда – тесным футляром.

Да, я проглотила невесть сколько книг, но до сих пор чувствую себя недотепой почти во всех житейских ситуациях: ведь чтение по определению дает только заемный опыт. Книги познакомили меня с мировыми религиями, древними цивилизациями и политическими движениями, с травматическими последствиями современной войны для психики, с теорией права, историей искусства и теориями бессознательного. Развили во мне способности к сопереживанию и интуитивным догадкам. Но я до сих пор не умею отличать ядовитые ягоды от неядовитых, предсказывать погоду, перевязывать раны или разжигать костер без спичек.

Напрашивается возражение, что мой круг чтения просто слишком узок. Я лично знакома с множеством книжных червей, которые умеют управиться с житейскими делами, не теряются в материальном мире. Саймон умеет печь хлеб. Джейсон – строить дома. Хироми – собирать дары леса. Джуд – ставить припарки. Сьюзен – делать веревки из древесной коры. Саша – принимать роды. Возможно, часть этих познаний почерпнута из книг, но, подозреваю, в основном они впитывались постепенно – так сказать, путем осмоса, – из практических наблюдений и долгих разговоров, методом проб и ошибок, в размышлениях и в молчании.

Иногда, когда мне кажется, что я одна такая невежественная, я гадаю, какие знания есть у других. На улицах своего района вижу бородатых мужчин в винтажных клетчатых куртках – ни дать ни взять лесорубы, вижу грациозных женщин в платьях фасона «прерия» – вылитые хозяйки ферм с фронтира. Они-то выглядят так, будто направляются сплавлять лес по горным речкам и собирать цветы в бескрайних степях. Они-то выглядят так, будто наверняка знают слова типа «ручей», «лютик», «цапля», «ясень», «бурак», «ржание», «уздечка», «крыжовник», «ворон», а также «сережка», когда это не бижутерия.

В 2007 году издательство Оксфордского университета вычеркнуло из своего «Словаря для юных» некоторые слова, имеющие отношение к природе. В том числе названия тридцати видов растений и животных – такие, как «желудь», «ежевика» и «гольян». На высвобожденное место поместили сверхсовременные термины – такие, как «аналоговый», «широкополосный» и cut-and-paste. В 2015 году группа писателей из разных стран написала открытое письмо с просьбой вернуть старые слова на прежнее место.

«Наша просьба основана на двух причинах. Во-первых, мы уверены, что с самого начала нашей истории природа и культура взаимосвязаны. И вот теперь, впервые с начала времен, есть риск, что эта связь разрушится, и это пойдет во вред обществу, культуре и природной среде.

Во-вторых, детство сейчас претерпевает глубокие перемены, в том числе негативные, и то, что дети стремительно теряют связь с природой, – серьезная проблема ‹…›

Мы не отрицаем необходимости вводить в лексикон новые слова и изыскивать для них место, не собираемся мы и подробно оценивать то, какие слова были выбраны для дополнения словаря. Но мы обеспокоены тем, что многие из этих слов, в противоположность изъятым, ассоциируются с нынешним детством, проходящим в одиночестве и в четырех стенах».

⁂

Музыкант кое-что знал и умел. Это мне стало ясно почти сразу. Даже когда он поступал, как художник, у которого семь пятниц на неделе, я не забывала: он еще и сдает жилье в аренду, а потому умеет чинить холодильники и управляться с базовыми обязанностями электрика. А еще было ясно, что бёрдинг для него – не пустое баловство. Он всегда четко знал, куда и когда ехать на наблюдения за птицами. Знал, какие птицы там обнаружатся, а обычно – и что их туда привело, какими путями они там оказались.

Причем он ведь не афишировал свои познания. Музыкант рассказывал интересно, с наглядными примерами, с юмором, всегда был готов помочь, но, если видеть в нем проводника, то он не очень-то за собой вел. Вот разве что подарил мне на день рождения книгу Роджера Тори Питерсона – до этого вообще никак не пытался неприкрыто меня просвещать.

Меня полностью устраивал его подход. По крайней мере в первые несколько месяцев прогулок с музыкантом я была счастлива тому, что почти ничего не знаю. Не лазила в энциклопедии за уточнениями – повернулась спиной к своей обычной жизни, завязанной на книгах. Мне нравилась идея получать впечатления напрямую, без посредников. Я была чистым листом. А небеса и деревья – моей школой.

Ужасно романтично, конечно, но вообще-то я лукавила. Вообще-то кое-что я знала. И на каждую прогулку тащила с собой свои познания о птицах. Несусветную смесь эстрадных песен, стихов, мифов, дешевеньких открыток, фильмов, увиденных в «Аймаксе», мультиков «Уорнер бразерс», рекламы хлопьев «Фрут лупс», картин европейских старых мастеров и детских поделок. Я собаку съела в популярной экологии. О черных дроздах узнала от The Beatles, а об аэродинамике – от мультяшной канарейки Твити. Как я ни силилась, а всё равно не могла стереть сведения о птицах, накопившиеся в моей голове раньше.

В первые несколько месяцев прогулок с музыкантом я словно бы сбросила старую кожу. Чем больше я соприкасалась с реальным миром птиц, тем быстрее отбрасывала свои заемные представления о «птицах». Когда мы усаживались вместе в коконе из тумана и неразграфленного, похожего на туман времени, когда я видела вокруг уже не собственные представления о деревьях, а бесконечно много оттенков зеленого, когда, взглянув на спину лебедя, я увидела, что каждое перо – замысловатый шедевр, изваянный из белизны, когда далекое стало близким, а я почувствовала себя уже не огромной, а маленькой по сравнению с миром, это была линька.

⁂

Потом музыкант повредил колено. Случилось это в начале апреля, травма была нешуточная – об орнитологических прогулках пришлось временно забыть. Заполнить время я решила чтением. На сайте музыканта мне попался афоризм Уолтера Эванса[22] «Успей что-нибудь узнать прежде, чем умрешь». То, что я отказалась от книг, вдруг показалось мне глупым поступком лентяйки.

Я взяла в библиотеке целую стопку книг. Книги о плотности костной ткани у птиц и о мышцах, необходимых для полета, книги с сонограммами, графиками и отчетами о различных лабораторных наблюдениях и анатомических исследованиях. Полистала их по-быстрому и сдала в библиотеку. В них было слишком много информации, а я поклялась читать не по обязанности, а только себе в радость. Я хотела, чтобы мои познания о лесах были такими же, как у Джона Фаулза: «что-то вроде шапочного знакомства с лесами – не больше, познания дилетанта, а не виртуоза, только зеленый хаос, а не отпечатанная в типографии карта».

Нобл С. Проктор «Учебное пособие по орнитологии: строение и функции птиц». Фрэнк Б. Джилл «Орнитология». Катрина ван Грау «Птица без перьев». Гэри У. Кайзер «Внутренняя птица: анатомия и эволюция».

Я взяла в библиотеке другие книги. Вышедшие давно – книги орнитологов-любителей и натуралистов, выбиравшихся на природу только в выходные. Мне стало ясно, почему многие чураются очерков о природе. Все эти романтические шатания и умопомраченные разглагольствования; все эти величественные горы, нежные цветочки и отблески заката. Для нашей ироничной эпохи в них чересчур много вдохновенных излияний, страстности и обожания. От таких книг бегут, как от чумы, даже мои друзья-экологи, большие любители природы.

Гай Маунфорт «Портрет дикой местности». «Дневник твичера[23]: как Ричард Миллингтон провел год в наблюдениях за птицами».

Я взяла в библиотеке еще несколько книг. Как бы мне ни хотелось остаться беспристрастной, я еле-еле боролась со своими предрассудками. Судила о книгах по обложкам. По лицам их авторов – а вид у них был солидный и занудный, казалось, они только что вернулись с вересковых пустошей, овеваемых всеми ветрами. Судила по первым страницам: тошнотворно сладким или убийственно сухим. Клевала по зернышку и снимала пробы.

Барбара и Ричард Мёрнс «Собиратели птиц». Миёко Чу «Путешествия певчей птицы». Скотт Вейденсаул «Жить на ветру». Кенн Кауфман «Шоссе пчелоеда». Ричард Родс «Джон Джеймс Одюбон: сотворение американца». Джон Терборх «Куда подевались все птицы?» Марк Кокер и Ричард Мейби «Британская энциклопедия птиц». Феба Снетсингер «Бёрдинг наперегонки со смертью». Саймон Барнс «Как быть незадачливым бёрдером». Крис Честер «Бережливость воробья: уроки жизни, растраченной на птиц». Тревор Хэрриот «Травы, небо, песня: прелести и опасности в мире пастбищных птиц». Ричард Мейби «Лечение природой». Тим Ди «Бегущее небо». Мелани Челленджер «О вымирании: как мы отдалились от природы».

Я собирала вместе основополагающие полевые определители птиц Северной Америки. Гладкие листы. Терминологические словари, где всё названо своими именами, и сетки координат, не допускающие никаких изысков. Эти книги я полюбила за библейскую увесистость и непреложную уверенность диаграмм.

Дэвид Аллен Сибли «Птицы: определитель Сибли». Коллектив авторов под руководством Киллиана Малларни «Коллинзовский определитель птиц». Роджер Тори Питерсон «Полевой определитель птиц».

Все эти книги, как правило, подразделялись на две категории: птицы глазами ученых/маркировщиков и птицы глазами поэтов/любителей странствий. Обычно меня захватывали вторые, но, поскольку в них задавал тон голос повествователя, на первый план выходили вопросы субъективности и социальных привилегий: кто предавался странствиям? Кто храбро продвигался вперед, почти всегда в одиночку и ничем не обремененный? Наверно, «Восторженный самец-одиночка», которого высмеяла Кэтлин Джейми в своем знаменитом эссе в London Review of Books? («Кто это идет, перевалив через вершину холма? Белый англичанин, принадлежащий к среднему классу! Из Кембриджа! ‹…› Укрощает наш суровый, красивый и порой неприветливый край своими высококультурными лирическими словами».) При всем внешнем лоске самоанализа и космополитизма, свойственном XXI веку, часто авторами этих книг оказывались всё те же пожилые джентльмены в духовном поиске.

Дж. Э. Бейкер «Сапсан». Гилберт Уайт «Естест-венная история и древности Селборна». Роберт Макфарлан «Проторенными дорогами: пешее путешествие».

По тону книги весьма разнились. В одних авторы беседовали с читателем непринужденно и задорно, сыпали деревенскими прибаутками. В других говорили тихо и сдержанно, и книги эти хвалили в тихих, сдержанных журналах. Мне больше всего нравились короткие и задушевные книги, основанные на страницах собственной биографии, где автор не ждет от читателя знания сельских традиций, которые стали далеким прошлым для многих из нас уже несколько веков назад. В книгах, которые пришлись мне по вкусу, в центре внимания обычно были лоскутки дикой природы в тех давно освоенных человеком местах, где вообще-то живут почти все из нас. «Между „постирать“ и „забрать детей из школы“» – вот как вошли в мою жизнь птицы», – пишет Кэтлин Джейми в «Находках». Многие из этих книг написаны женщинами, которые частенько были вынуждены сосредоточиваться на близком и банальном, а не на отдаленном и эпическом.

Арундати Рой «Высшее общее благо». Дженнифер Прайс «Карты полетов: приключения с природой в современной Америке». Оливия Лэнг «K реке». Эстер Вулфсон «Корвус: жизнь с птицами».

Я находила в этом толк – во внимании к природе, прорастающей сквозь трещины и щели асфальтовых джунглей – не потому, будто нам следовало бы романтизировать опустошение и гибельные последствия человеческих деяний, а потому, что в конечном итоге у многих из нас есть только такая, обработанная человеком природа.

⁂

Я стала ценить книги, которые ближе к чистой науке, чем к экстатическим размышлениям, призванным вдохновлять других. Натуру птиц, уворачивающуюся от четких определений, улавливает поэзия, зато наука дает нам возможность рассмотреть их четко и милосердно. В лучших книгах найдена благословенная точка зрения где-то посередине между неведением поэта и знанием ученого.

Тим Бёркхед «Мудрость птиц». Джон Янг «Что знает дрозд».

Мне нравилось узнавать что-то конкретное. На-пример, из «Птичьего детектива» Бриджет Стачбери я узнала, что птицы по всему миру адаптировали свое пение к новым условиям. Птицы, обитающие в городах, запели на иной манер, «чтобы фоновый шум, который производят люди, не заглушал ноты». Они переделали свои мелодии, «проявив приспособленчество», и благодаря этому могут перекричать гул мегаполиса. Когда культура шумит, один из способов адаптации – взять на полтона выше.

Из «Лайф-листа»[24] Оливии Джентиле я узнала о «птицах-искрах». Птица-искра может быть отважной, как орел, яркой, как лесной певун, или неприметной, как воробей, – главное, чтобы она пробудила в тебе что-то, что сделает тебя заядлым бёрдером. Почти все мемуары бёрдеров начинаются с такой птицы-искры.

⁂ Птицы-искры

Восточный феб – Джон Джеймс Одюбон. (В детстве в Пенсильвании Одюбон навязал серебряные нити на лапки нескольких молодых птиц, надеясь выяснить, возвращаются ли они каждый год на одно и то же гнездовье. Следующей весной вернулись две «с колечками на лапах», и это стало началом кольцевания птиц в Северной Америке.)

Золотой шилоклювый дятел – Роджер Тори Питерсон. (Он лежал на земле. «Я ткнул его палкой, и он вдруг стал цветным: заалел затылок, зазолотились крылья. Видите ли, всё дело в контрасте между чем-то, что показалось мне мертвым, и чем-то неимоверно живым. Словно воскрешение. Я пришел к убеждению, что птицы – самое яркое отражение жизни. Это открыло мне глаза на мир, в котором мы живем».)

Еловый лесной певун – Феба Снетсингер. (Эта певчая птица с огненно-ярким оранжевым горлышком, замеченная в лесах Миссури, «так меня изумила, что я чуть не рухнула наземь: очаровала меня навеки, вот и всё».)

Магнолиевый лесной певун – Дэвид Аллен Сибли. («Мой отец – он был орнитологом – поймал в силки и окольцевал эту невероятную – черно-серо-желто-белую – птицу, крохотную пернатую драгоценность… Мы вынесли ее наружу и отпустили, и она улетела в лес и исчезла».)

Золотой шилоклювый дятел – Джонатан Франзен. («Первое время после смерти матери я проводил много времени наблюдая за золотым шилоклювым дятлом, который всё время болтался у дома моего брата в Сиэтле. С объективной точки зрения птица изумительная, а какой у нее был яркий характер. Тогда-то до меня стало понемногу доходить, отчего можно тратить время на то, чтобы, сидя сложа руки, смотреть на какую-то птицу».)

Пегий певун – Старр Сафир. (Эту птицу она увидела в шесть лет, когда у ее дедушки сломалась машина где-то на шоссе в штате Нью-Йорк. «Я знала, какая это птица, потому что у бабушки было старое издание гравюр Одюбона. Видишь таких в книгах и думать не думаешь, что они есть на самом деле».)

Я задумалась о «книгах-искрах». Мне пришло в голову, что большинство заядлых читателей могут указать книгу, которая разожгла в них любовь к чтению. Опросила несколько друзей. Все без исключения назвали книги из своего детства.

Книги-искры

«Дэнни, чемпион мира» – музыкант

«Алиса в стране чудес» – Майкл

«Планета вумпов»[25] – Хироми

«Лафкадио, или Лев, который отстреливался» – Теренс

«Шпионка Гарриет» – Джим и Келси

«Поиски живого ископаемого» – Дэвид

«Обитатели холмов» – Келли

«Свет на чердаке» – Джули

«Таинственный сад» – Марта

«Бартоломью и Ублек» – Стивен

«Лев, колдунья и платяной шкаф» – Нобу

Искры детской литературы – истории в словах и картинках, рассказанные так, что дух захватывает – были особенными и предопределяли судьбы. От этих книг исходит некое сияние – свойство, описанное Энн Карсон в книге «Рассотворение»: «Когда я думаю о книгах, прочитанных в детстве, они возникают перед моим мысленным взором в каком-то безжалостном ракурсе и в обрамлении коварного мрака, но одновременно, каким-то чудом, сияют почти сверхъестественным жаром жизни, который не под силу ни одной недетской книге».

⁂

Пока я читала запоем, а музыкант выздоравливал, воздух вокруг моего дома зазвенел от голосов перелетных птиц. Каждый день я усаживалась в саду с питерсоновским «Полевым определителем» и биноклем, пытаясь сопоставлять живых птиц окрест с книжными птицами на своих коленях. Однажды написала музыканту по электронной почте – поделилась впечатлениями.

«Судя по тому, что тельце у него пухлое, красно-серое, это, наверно, клёст», – написала я.

Музыкант ответил: «Определенно не клёст. Не тот сезон. Скорее всего, мексиканская чечевица (их сейчас везде полным-полно), есть также небольшая вероятность, что это пурпурная чечевица (но я лично сомневаюсь)».

Да, это была мексиканская чечевица. Если я на миг и смутилась, почувствовав себя дурой, ее очарование прогнало все переживания. Я наблюдала за ней долго, влюбилась в ее хохолок и грудку оттенка красной розы, в ее неумолчный щебет. Настроение у меня было приподнятое: воспарила душой вместе с птицей, легкость, которую ощущаешь, выпив вина, или поднимаясь на лифте, или обнаружив, что на сей раз не предпочитаешь книгу реальности. «Может, это и есть моя птица-искра?» – задумалась я.

⁂

Примерно тогда же я дописала детскую книгу про океан. Историю о том, как ребенок набрел на волшебный уголок природы и сроднился с ним. Ее вдохновила наша поездка всей семьей в Британскую Колумбию. Мы гостили у друзей в живописной деревушке на полуострове Саншайн-Кост. Любовались древней, сильно изрезанной береговой линией и крохотным островом далеко-далеко. Однажды, когда мы сидели на камнях и наблюдали волшебную картину: стая дельфинов взяла да перепрыгнула залив – мой младший сын объявил, что хочет жить у «Специфик океана» (имея в виду Тихий – «Пасифик» – океан) вечно. Эта прелестная оговорка заставила меня задуматься об идее «места», о том, где мы находим свои тихие оазисы, где душа успокаивается, где чувствуешь себя своим.

У меня не выходил из головы вопрос: каково бы мне жилось, будь у меня неизменная точка отсчета: у Торо был Уолденский пруд, у Уиллы Кэсер – Небраска, у Энни Диллард – Тинкер-Крик, у Рейчел Карсон – Силвер-Спринг. Я же всегда чувствовала солидарность с перекати-полем и перелетными птицами: с теми, кто родом ниоткуда и много откуда одновременно, с теми, кто (по необходимости) приучился переселяться и адаптироваться по-быстрому. Мои друзья в основном принадлежали к каким-то диаспорам, к гибридным культурам, к рассеянным народам. Но увидев, как горячо привязался мой младший к океану, я спросила себя: что мы упускаем в жизни – чего нам недостает?

Задумалась: уж не упускаем ли мы шанс почувствовать, что нам вообще недостает чего-то, шанс скучать по каким-то местам, приобрести те свойственные старожилу доскональные знания, которые вдохновляют защищать этот клочок земли из последних сил? Когда мы воспринимаем природу как что-то факультативное: мол, «природа» – непременно что-то отдаленное, мол, «природа» осталась в прошлом, – то лишаемся права о ней заботиться. Или сбрасываем с себя ярмо этого права.

Книга, которую я в итоге написала, – «Специфик океан» – про места, которые дают нам жизненную энергию. О том, как отрадно и печально привязаться к чему-то всей душой. Печально – потому что, полюбив какое-то конкретное место на земле со всей его спецификой, мы становимся беззащитны перед особенной печалью оттого, что это место изуродовали или закрыли нам дорогу к нему.

⁂

Моя близкая подруга испытывала форменные родовые муки, дописывая книгу об изменениях климата. Позднее она написала, что слушала «лекцию великого поэта-фермера Уэнделла Берри о том, что каждый из нас обязан любить свое «родное место» сильнее, чем любое другое на Земле». После лекции она подошла к Берри. «Спросила, не посоветует ли он что-нибудь таким, как я и мои друзья, – перекати-полю, тем, кто живет в своих компьютерах и как бы беспрерывно подыскивает новое жилье». «Сделайте остановку где-нибудь, – ответил он. – И постарайтесь узнать эти места – работа на тысячу лет».

⁂

Музыкант пока не выздоровел, и я решила взять на наблюдения за птицами своих сыновей. Шла третья неделя апреля. Я запаслась чипсами и печеньем, и мы отправились в бухту Эшбриджес на восточной окраине Торонто. День был холодный, но солнечный. Младший начал ныть в ту же секунду, как мы доехали до места. То он замерз, то проголодался, то у него всё чешется, то в бинокле всё расплывается. Свою порцию еды он прикончил в первые же пять минут, едва мы вышли с парковки.

В парке смотреть было особо не на что. Я показала детям красноплечего черного трупиала, а потом мы понаблюдали за несколькими дроздами: они сновали по траве: скок-поскок-стоп-скок… Я твердо намеревалась найти еще каких-нибудь птиц, но так и не смогла.

В итоге младший потащил нас к бухте, где заметил косяк маленьких нырковых уток. Их было три пары, и мы сидели и смотрели, как они погружаются синхронно, исчезая из виду в вязкой от водорослей зеленой воде и появляясь снова.

Так прошел целый час, и я смекнула, что младший скучал и раздражался не из-за птиц, а из-за того, что я старалась вести детей за собой и поучать.

Я обнаружила, что моим сыновьям не нужен проводник или вожатый. Им требуется лишь, чтобы я привела их туда, где обычно обитает красота, взмахнула рукой и сказала: «Мне кажется, вон в той стороне, может, что-нибудь и есть».

⁂

Лечащий врач разрешил музыканту ходить пешком. Колено заживет быстрее, если давать ему щадящую физическую нагрузку. Так что мы спланировали вылазку на болота за городской окраиной – всего-то сорок пять минут езды. Бонапартовы чайки облачились в брачный наряд: выглядели впечатляюще, сами стройные, бело-серые, а головы черные как смоль.

План сорвался. На одиннадцатой минуте машина забарахлила. Мы съехали юзом на обочину автострады, а из-под капота повалил столб дыма. Вердикт механика: бак переполнен, утечка топлива и (самое серьезное) шаровая опора поломалась. Вероятно, именно шаровая едва не отправила нас в кювет, и нам еще повезло, что колесо не отвалилось, а двигатель не взорвался. Нам еще повезло, что мы остались живы.

⁂

Меня начало трясти, и музыкант предложил для успокоения нервов совершить долгую пешую прогулку. До вечера еще масса времени. Найдутся и другие птицы, на которых стоит посмотреть.

От ходьбы настроение у нас улучшилось. Мы дошли пешком до кафе, перекусили. Потом сделали несколько петляющих кругов по Хай-парку, где увидали нарядных каролинских уток, печного иглохвоста – по форме он точь-в-точь сигара, а также зимородка, большую белую цаплю, ночную цаплю в черной шапочке и одиночного самца серой утки, который так долго не шевелился, что я успела плениться его изящным оперением «в елочку».

Я смотрела на музыканта с новым восхищением. Жизнь преподала мне новый урок: оказывается, человек может совладать с огромным стрессом, даже если с мелкими бытовыми стрессами борется не очень-то успешно. Я была счастлива, что иду рядом с таким человеком, во многом похожим на моего отца. Знала: если мы нарвемся на критическую ситуацию, он будет действовать с редкостной решимостью.

Начался дождь. Мы присели на корточки в траве, и музыкант научил меня отличать самца американского певчего воробья (красно-бурая грудка в полоску, с черной точкой посередине) от домового воробья (плотное сложение, черный слюнявчик, серая головка) и белошейной воробьиной овсянки (полосатый хохолок, желтый лоб). Я узнала, что, когда идет дождь, птицы спускаются с небес, а еще узнала, что, когда идет дождь и вдруг осознаешь, что ты жива, дождь уже не наводит тоску, а бодрит.

Потом я уехала домой, а музыкант остался в парке и обнаружил трех особей обыкновенной воробьиной овсянки – самой крохотной из воробьинообразных. Потом он написал мне: «Такие милые попрыгуньи, и мне захотелось подобраться к ним поближе, но так, чтобы они не пугались, и я сказал: „Ну и денек у нас сегодня, живешь только раз, ничего твоей коленке не сделается“, и лег плашмя на мокрую землю, и, конечно, милые крошки подлетели ко мне, близко-близко, и это было здорово».

⁂

В ту ночь я не ложилась спать – читала в постели, заползла обратно в свое гнездышко из книг, испытывая все те переживания, которые не удалось вытеснить из головы прогулкой. Чтение утешало и очищало. Я пошла на мировую с чтением. У настоящего искусства выживания широкий арсенал: одни способы действуют на физическом уровне, другие исподволь.

Мир книг и реальный мир совместимы. Зна-ние – не противоположность страсти. Настоящее знание не тушит искры энтузиазма, высекаемые невежеством. Настоящая книга – не могильщик радости. Научные термины, которые учишься употреблять всё увереннее и ловчее, постепенно с ними осваиваешься, начинаешь включать в свой личный лексикон, – эти слова могут быть тайным ходом для страсти. Там, где кончается какое бы то ни было знание, начинаются нехоженые дебри.

«Успей что-нибудь узнать прежде, чем умрешь». Успей, прежде чем умрешь, узнать, что все твои знания никогда не будут исчерпывающими.

В мае я обнаружила, что мой младший глотает книги. Лижет обложку, отрывает от страниц клочки и жует. Об этой новой привычке я узнала в один прекрасный вечер, когда сын пожаловался на тошноту и отрыгнул комок голубой бумаги – страницу из полного собрания комиксов «Мелочь пузатая» за 1964/1965 год. Когда я ввела правило «книги не еда», он послушался моментально и снова стал применять их только для чтения.

Если бы этот синдром книгоглотательства возник ни с того ни с сего, я, возможно, разволновалась бы всерьез, но в ту пору мой восьмилетний сын был нервным мальчиком: сосал пальцы, иногда мучился бессонницей, частенько – необъяснимой болью в животе, и беспокойной энергии в нем хватило бы на двоих. Иногда он выплескивал ее с огоньком (рисовал комиксы, танцевал), а иногда – в форме странных поступков.

В один из таких незабываемо-странных периодов он, чувствуя новую придирчивость к себе в школе, приходил домой и метался по комнатам, словно мячик во власти ураганов, и категорично объявлял: «Всё, с меня хватит!».

Я усвоила, что не стоит относиться к таким фазам развития слишком серьезно и принимать их целиком на свой счет, хотя и чувствовала определенную ответственность: все-таки у него мои гены. Я человек нервозный, и приливы паники и волнения вертят мной как хотят. Нервозность у меня в роду. Я из династии ногтегрызов, зубоскрипунов, бумагораздирателей… Подозреваю, что книгоглотатели среди моих предков тоже попадались – хоть в английских старинных домиках с соломенными крышами, хоть в продуваемых всеми ветрами минка – японских крестьянских домах.

Я понимала: сын должен найти способы снимать стресс, нараставший с тех пор, как он пошел в школу. Научилась брать паузы, глубоко дыша, когда настроение у него стремительно менялось – он был как сломанный приемник, переключающийся с одной частоты на другую. То злорадство, то огорчение, то шторм ярости, то чувствительность, то упрямство, то достойные оперной дивы капризы. Я дала сыну прозвище «Свистать всех наверх», намекавшее, как его переменчивый нрав действовал на мое душевное состояние.

В мае, в первый худо-бедно теплый день сильно запоздавшей весны мы вдвоем – я и младший – сидели у себя в саду на скамейке и наблюдали за мексиканскими чечевицами. Наша обычно тихая улица оживилась, заполнилась пешеходами: женщины с экологическими матерчатыми сумками вели разговоры по мобильникам, люди с детскими колясками огибали выброшенный кем-то матрас, супружеская пара, нагруженная потрепанными книжками и старыми виниловыми пластинками, – накупили на распродаже у наших соседей, очищающих чердак от хлама.

Мексиканские чечевицы сидели на верхушке нашего вишневого дерева, украшая ветки, распевая свои длинные, состоящие из звонкого чириканья песни. Мы разговаривали о двойственном отношении сына к его новому велосипеду, а конкретно – о его предчувствии, что с этого велосипеда и упасть недолго, и я пыталась выразить мысль, что понимаю его опасения, но мне грустно видеть, что он боится чего-то, что должно, по идее, приносить удовольствие.

Пока мы сидели, мексиканские чечевицы начали спускаться, грациозно перепрыгивая с ветки на ветку, пока не собрались у кормушки, висевшей в нескольких футах от нас. Когда они отбросили осторожность, биение их крохотных сердец, взволнованная – с голоду и от радости – суетливость… всё это было почти осязаемо. Сын как загипнотизированный потянулся к птицам, чуть ли не соскальзывая со скамейки.

В мае я еще не прочла «Уровни жизни» Джулиана Барнса, но в октябре прочла и припомнила страх падения, донимавший сына.

«Мы живем на горизонтали, на плоской равнине, и всё равно – и потому-то – тянемся ввысь. Мы – существа приземленные, но иногда можем дотягиваться так же далеко, как боги. Некоторые воспаряют на крыльях искусства, другие – на крыльях религии; большинство – на крыльях любви. Но, когда воспаряешь над землей, можешь и свалиться вниз. Мягкие посадки – большая редкость… Каждая история любви – потенциальная история скорби».

Прочитала и подумала: «Да, вот оно, в самую точку – вот суть нашей проблемы». В лаконичных и красивых размышлениях Барнса о том, как жизнь неотвратимо возносит нас вверх и швыряет вниз, о том, что нас буквально и эмоционально приподнимает над грешной землей (аэростатах и любви) и о том, что вынуждает нас спуститься с небес на землю (о смерти близких), я нашла лаконичный портрет экзистенциальной досады моего сына. «Каждая история любви – потенциальная история скорби».

Любой порыв может кончиться слезами. Чем выше взлетишь, тем больнее падать, всё, что начинается, когда-нибудь закончится. Нерешительность моего сына (и, пожалуй, моя тоже) в делах житейских – плод дальновидной предусмотрительности пополам с врожденным пессимизмом, перфекционизма пополам с комплексом неполноценности. Потому-то у нас не так легко на сердце, как могло бы.

Сын уже вычислил, что случится, едва он сядет на этот велосипед, и его одолевал соблазн уберечься от боли и унижения, которые это повлечет за собой, даже если придется обойтись без кое-каких удовольствий. И всё же: недавно этот мальчик два раза падал, невесть почему, когда просто стоял на месте («на горизонтали, на плоской равнине»), и это заставило его задуматься, может ли человек хоть на миг взять судьбу в свои руки.

Барнс: «Если жизнь на плоской равнине не оградила тебя от страданий, возможно, лучше витать над землей, в облаках».

Что толку от прирожденной осмотрительности, если несчастный случай и хулиганы всё равно могут сбить тебя с ног? А если в жизни вообще нет безопасных дорог? А если боль от того, чего ты не сделал, еще сильнее, чем боль от того, что ты сделал?

Вот в какой тупик ставят тебя велосипеды и вообще жизнь.

В мае мой младший сын прокладывал рельсы своей дороги в жизни – решал, какого сорта мальчишкой станет.

Той весной в нашем районе удаль была прямо-таки разлита в воздухе: велосипедисты катались без рук, дети буйно резвились на голом поле около нашего дома. Один мальчик разбежался, подпрыгнул и сделал в воздухе сальто. Увидев это, мой муж скривился и отвернулся. В таких видах спорта, как футбол и бокс, легкая толика неуклюжести и пот градом ожидаются и даже приветствуются. Но есть и виды спорта, где безукоризненность – высшая цель. Мой муж такие виды спорта не переносит. Не любит смотреть по телевизору Олимпиаду. Еще мягко сказать, «не любит». Выбегает за дверь, едва завидев гимнаста перед козлом, прыгуна на десятиметровой вышке или фигуриста, который готовится к тройному акселю.

Спрашивает: «Как тебе не противно смотреть?»

Ему больно видеть, как кто-то разочаровывается в своих ожиданиях или рискует получить травму, невыносимо смотреть, как публика ждет, пока станет явной какая-то ошибка. Примерно поэтому муж ежится, когда слышит или видит запинки оперных певцов. Опера – искусство безукоризненности, божественных идеальных голосов. Он обожает Марию Каллас, но иногда не может слышать, как дрожит у нее голос: ему чудится, что она на грани опасного срыва.

Американский видеохудожник Билл Виола как-то сказал, что, когда «терпишь провал» или запинаешься, это оптимальное состояние для творческой работы. Джон Балдессари сказал: «Искусство рождается из провалов». Некоторые художники гордятся тем, что предпринимают колоссальные усилия в сферах, где рискуют провалиться. Сэмюэль Беккет: «Всегда пробовал. Всегда проваливался. Ничего. Попробуй снова. Провались снова. Провались получше». Голландский художник-концептуалист Бас Ян Адер: «Всё на свете – провал».

Адер подразумевал под «провалом» падение в буквальном смысле. Падать он был великий мастер. Снимал сам себя на камеру – как падает с крыши своего дома, как падает в канал, как падает с дерева. Запечатлевал свои провалы – то, как поскальзывался, то, как с чем-то не справлялся, то, как тягался с гравитацией, то, как пускался в опрометчивые затеи. Есть у него одна работа, от которой особенно щемит сердце: он сфотографировал себя на фоне сосновой рощи: вот он стоит, а вот уже лежит лицом вниз, повален наземь, а вокруг – несколько деревьев, тоже поваленных наземь.

Одним майским вечером, размышляя о провалах, я набрела на Youtube на смешную и меланхоличную хореографическую постановку Пины Бауш. В одной из первых сцен спектакля («1980 – пьеса Пины Бауш») женщина принимается скакать по сцене, описывая широкий круг, взмахивая белым носовым платком. «Я ус-та-ла, я ус-та-ла», – декламирует она в энергичном ритме, а фоном звучит «Колыбельная» Брамса. И всё кружит и кружит, а ее одолевает неподдельная усталость. Декламация становится сбивчивой, шаги – неуклюжими. Рука подрагивает от натуги – ей всё труднее держать платок на весу.

Этот спектакль Бауш поставила вскоре после того, как умер от лейкемии Рольф Борзик – человек, который долгое время был ее спутником жизни и главным художником ее постановок.

Иногда мы запинаемся не потому, будто почва уходит из-под ног, а потому, что это изнурительно – всё шагать и шагать, всё пробовать и пробовать, всё выполнять снова и снова одни и те же операции.

В данную минуту мы сильны, а в следующую – ранимы, вот и запинаемся: мы ведь не роботы, а если удача не против нас, восстанавливаем равновесие.

«Однажды у меня на глазах буря так разбушевалась, что ветер моментально вырвал с корнем два столетних дерева. На следующий день я подошла к обломкам и нашла на земле несколько птичьих гнезд, абсолютно целых: они совершенно не пострадали. То, что невесомое оказывается долговечнее, чем массивное, то, что в нашем мире случаются такие нелогичные капризы судьбы… всё это не выходит у меня из головы.

Не знаю, как это понимать».

МЭРИ РАФФЛ из «Безумие, дыба и мед: собрание лекций»

В мае перелетные птицы двигались целыми волнами по городским оврагам, паркам и задворкам. Как-то утром после завтрака сыновья и я увидели на нашем кусте сирени изящного магнолиевого певуна. Мы столпились у балконной двери и смотрели на эту крошку с желтой в черную полоску грудкой. По моим прикидкам, весила она не больше, чем фломастер. Эта птица прилетела, вероятно, из Центральной Америки, а в Торонто отдыхала и отъедалась по дороге к своим гнездовьям на севере Канады. Возможно, целых шестьдесят часов пролетела без передышки. Мне явственно представилось, как она работает куцыми крылышками и чирикает: «Я ус-та-ла, я ус-тала», а все остальные певчие птицы – все пятьдесят миллионов, которые, как считается, пролетают через Торонто в пору весенней миграции – подхватывают: «Я ус-та-ла, я ус-та-ла». Мы можем поучиться настырности у этих птиц, добирающихся издалека – из аргентинской пампы и амазонских джунглей, из гибнущих южных лесов в столь же бедствующие северные леса. Я хочу научиться быть такой же бесстрашной, как перелетные птицы, не растерять эту несокрушимую силу духа.

Каждую ночь во мраке струился невидимый поток певчих птиц. Иногда они подлетали так близко, что в открытые окна нам были слышны их крики.

Через несколько дней после того, как мы видели магнолиевого лесного бегуна, я повезла поздно вечером отца на МРТ: обследование было плановое, чтобы проверить, не прогрессирует ли аневризма головного мозга. Он первый раз отправлялся в больницу после того, как из нее сбежал. Я обещала, что мы там долго не задержимся. Его всё еще пошатывало, в движениях сквозила легкая нерешительность, но он стал чуть тверже держаться на ногах. Пока длилась часовая процедура, я сидела в тихой приемной. По большому телевизору, висевшему на стене, показывали новости. Крис Хэдфилд, первый в истории канадский командир МКС, только что приземлился после почти пяти месяцев на орбите. Три парашюта замедлили падение спускаемого аппарата, и он благополучно совершил посадку в плоских степях Южно-Центрального Казахстана.

Я услышала свое имя, огляделась – и увидела, что мой восьмидесятичетырехлетний отец пробирается ко мне, будто по накрененной палубе. МРТ завершилась. Лицо у него было светло-серое. Он сказал, что сзади под левым коленом у него какая-то резь. По его глазам я поняла, что боль очень сильная. Я отвезла его на лифте двумя этажами ниже, в отделение экстренной помощи. «Раз уж мы здесь, зайдем», – сказала я с деланным спокойствием.

Медсестра провела нас в приемный покой. Моего отца, седовласого и хрупкого, с римским носом, усадили в кресло с откидной спинкой под другим телевизором. На экране Крис Хэдфилд, с залысинами и знаменитыми усами, тоже сидел в кресле с откидной спинкой. Хэдфилд проходил предварительный медосмотр, а тем временем заново привыкал к земной гравитации. Я смотрела, как врач надевает на руку отца манжету тонометра, а в телевизоре врач надевал манжету на руку Хэдфилда.

Рефлексы у отца были неважные, но пульс на стопе – хороший. Боль начала стихать. Лицо перестало быть страдальческой маской. Врач заверил нас, что отец придет в норму.

– А как бороться с головокружениями? – спросила я.

– Возможно, они со временем ослабнут, – сказал врач и отвел взгляд.

Отец истолковал это так, что потихонечку идет на поправку, что есть робкая надежда на выздоровление.

Помогая отцу встать, я почувствовала, как сильно он на самом деле запинается. Ощутила, как запинается его организм, ощутила, как запинается его самостоятельность и чувство собственного достоинства. Его трясло от нестабильности, которая возникает, когда теряешь работу, служившую тебе якорем, трясло от экзистенциальной зыбкости, которая настигает тех, кто отстранен от гонки, для кого остановился стремительный бег колес.

Дженни Диски пишет: верная примета того, что ты определенно вступил в настоящую старость, – это когда искренне сочувствующий тебе лечащий врач говорит, что ничего нельзя сделать – «вам придется научиться с этим жить»… Видишь, что медицина пожимает плечами – мол, ты уже так немолод, что госучреждение, ресурсы которого ограниченны, не станет чересчур заботиться о полном восстановлении твоего здоровья. У учреждения другие приоритеты – потребности пациентов помоложе.

Постоянные головокружения? Доктор пожимает плечами. Невралгия? Доктор пожимает плечами. Хроническое онемение ноги? Доктор пожимает плечами. Ничего нельзя сделать. Ничего, что бы окупилось. Расстроившись – так расстраиваешься, когда фокусник откланивается, так и не показав тот самый фокус, ради которого ты пришла, – мы проводили врача глазами. Мы больше не в мире исцелений по мановению волшебной палочки и иллюзорных надежд на выздоровление.

Мы попробовали ради эксперимента дойти до парковки. Приближаясь к улице, которую надо было перейти, чтобы добраться до нашей машины, отец – бывший военный корреспондент, когда-то исколесивший весь мир, забиравшийся в кратеры, ходивший по тропам сквозь джунгли, покорявший горы – помешкал, прикидывая, сможет ли преодолеть бордюр по ту сторону мостовой.

На ночных улицах было тихо и мирно. Мы проехали мимо нескольких бегунов трусцой, мимо кучки студентов, куривших у дверей паба. Заехали в магазин за молоком и хлебом, хватаясь, как за якорь, за привычные действия. Я чувствовала: отцу пока не хочется, чтобы я отвезла его домой сразу, так что мы посидели в машине, смакуя немудрящее чувство облегчения от того, что мы вместе.

Крис Хэдфилд, подводя итоги своей экспедиции на МКС, сказал: «Кто мог подумать, что пять месяцев за пределами Земли вселят чувство, что ты стал ближе к людям?»

Я много раз возила отца в отделение экстренной помощи – как минимум пять, когда он был на грани смерти, – и всякий раз, когда мы отъезжали из больницы, ощущение было такое, что снова приземляешься, возвращаясь из космоса.

Пока мы сидели в машине, я вспомнила, как годом раньше возила отца к врачу насчет операции по удалению катаракты. Врач принимал в старом-престаром здании, и, когда я вернулась забрать отца, мне показалось, что лучше взбежать по лестнице, чем дожидаться медлительного, тряского лифта. На деле подъем по лестнице продлился втрое дольше, чем мог бы, потому что на полпути пришлось замедлить бег: впереди меня по узкой лестнице взбирались престарелые супруги-греки. Они страшно волновались друг за друга и держались за руки, неспешно поднимаясь, обутые в блестящие черные кроссовки «Рибок». Мне они показались очень трогательными: одинаковая обувь, помощь друг другу, но это было еще не самое трогательное. Больше всего меня умилило, что всю дорогу, до самого верха, они смеялись. Каждый шаг, дававшийся с большим трудом, смешил их до колик. Они похрюкивали и фыркали, пока я тоже не засмеялась. Мы смеялись так, словно старение – самая веселая на свете проделка.

Однажды поздно ночью в том мае я услышала на дереве за окном спальни скорбное воркование, а потом – резкий шелест крыльев. Когда плачущая горлица улетела, я попыталась расслышать голоса других птиц, которые, возможно, держали путь над нашим домом, окликая друг друга, чтобы не потеряться, не сбиться с курса в темноте.

Я где-то читала, что до 50 процентов перелетных птиц гибнут в пути. По самым разным причинам: тут и капризы погоды, и хищники, и невольно создаваемые людьми препятствия. Покидая юг, птицы ориентируются по магнитному полю Земли, но ветер сбивает их с воздушных магистралей. Пересекая огромные водоемы или широкие засушливые пустоши, они валятся на землю, изнемогая от борьбы с мощным встречным ветром и штормами. Перелет требует колоссальных энергозатрат. Пока перелетная птица добирается с юга на север, она может потерять от 0,25 до 0,5 массы тела.

Те, кому удается преодолеть труднейшую часть пути, попадают в мегаполисы, полные опасностей. Тратят драгоценные силы и время, пытаясь пробраться сквозь лабиринты – кварталы высоток, и часто настолько слабеют, что не могут продолжить путь: сталкиваются на лету с окнами и зеркальными стенами зданий, ослепленные яркими огнями, которые кажутся им созвездиями.

В Торонто, как и в других крупных городах, волонтеры ежедневно в предрассветной темноте прочесывают улицы и дворы финансового квартала. В руках у них бумажные пакеты и сачки – чтобы спасать раненых птиц, которых рискуют растоптать пешеходы, а чаще чтобы подбирать мертвых.

Волонтеры состоят в организации Fatal Light Awareness Program, сокращенно FLAP, «Программа привлечения внимания к смертоносному освещению»: она старается сообща с собственниками зданий принимать меры, чтобы снизить опасность стекол и осветительных приборов для перелетных птиц. Той весной я сводила сыновей на ежегодную однодневную акцию, которую организация проводит в Королевском музее Онтарио. Несколько часов на полу ротонды лежат тысячи мертвых птиц, погибших в небе над Торонто во время миграции. Птицы, маленькие и большие – особи девяносто одного вида, – были расположены искусно, образуя удручающую, но красивую мандалу. Мне наглядно представилось, как они в полете натыкаются на стекла и, оглушенные, падают камнем на асфальт.

Шли мартовские каникулы, и в музее было полным-полно детей; временная экспозиция FLAP говорила сама за себя. Организаторы не вывесили никаких пояснительных текстов, не произносили речей. Разобраться в экспозиции нам помогали только два маленьких волонтера, стоявших за веревочной оградой. Один из них, серьезный девятилетний мальчик в перчатках из латекса, подошел к нам с ястребом Купера. И разрешил нам по очереди, бережно передавая ее друг другу, подержать эту голенастую птицу. Она была мягкая и холодная. Я подивилась, какая она тяжелая, но потом вспомнила, что эта птица может сожрать голубя. Мальчик отошел и вернулся с невесомым корольком, так что в узоре мандалы возник крохотный прогал. Мы попросили дать нам подержать магнолиевого лесного певуна, но мальчик покачал головой и сказал: «Нет, на сегодня достаточно».

Мальчик ласково положил королька на прежнее место и вернулся на свой пост. Ощущался легкий запах подтаивающих трупов. Через час с небольшим FLAP демонтирует экспозицию. Птиц соберут и рассортируют по прозрачным пластиковым контейнерам.

В мае музыкант пригласил меня в парк имени полковника Сэмюэля Смита в Мимико на ежегодные Наблюдения за средними кроншнепами. Средние кроншнепы – клювы у них длинные, искривленные, крылья заостренные – начинают свой путь в прибрежных районах Бразилии и ежегодно, между 22 и 29 мая, повинуясь древним инстинктам, пролетают над этим парком на западной оконечности Торонто, направляясь на север Канады, где они кормятся и выводят птенцов. Эти перелеты считаются одними из самых впечатляющих на свете. С 2009 года волонтеры – ученые и просто неравнодушные граждане – составляют карту передвижений и привалов этих крупных голенастых береговых птиц, численность которых за последние двадцать лет сократилась наполовину.

Когда мы приехали, на холме у озера, поросшем кустарником, уже собралась примерно дюжина счетчиков кроншнепов. Среди тех, кто сидел, ждал и наблюдал с рассвета, были отставной директор школы с длиннофокусным фотоаппаратом, фотограф, когда-то работавший для каталогов «Сирс», – с зрительной трубой высокого разрешения, и супружеская пара, вооруженная одинаковыми биноклями «Сваровски» (две с половиной тысячи долларов штука).

Счетчики получили известие, что вечером предыдущего дня группа средних кроншнепов в количестве 751 особи вылетела с места зимовки в болотах на побережье Вирджинии.

Когда мы сбились в кучу на ветреной пустоши, ветер принес запах кошачьей мяты. Солнце низко зависло над горизонтом, подсвечивая всё приятным ржаво-оранжевым светом: валуны на берегу испускали янтарное сияние. Когда ветер утих, а сумерки сгустились, воздух заполнила мошкара.

Мы смотрели вверх, и снова вверх, и снова вверх. Потом – вниз, на десяток чернозобиков, бродивших по воде у скал. Эти маленькие красно-бурые в черную крапинку птицы дежурили у границы прилива: отступали перед набегающими волнами и бросались вперед, когда волны уходили. Я делала зарисовки, а музыкант фотографировал. Время от времени чернозобики внезапно взлетали и начинали кружить над водой, описывая спирали. Мне понравилось, как они разворачивались, подбирая тех, кто отставал, двигались в сомкнутом строю, поворачивали, а потом разлетались в разные стороны, врассыпную.

Вдруг откуда-то сзади – вскрик: «Летят!» Мы побежали назад на наблюдательный пост, а воздух наполнился каким-то прерывистым свистом. Я увидела, как дрожащее пятно преобразилось в стремительную темную тучу: прямо у нас над головой пролетел косяк средних кроншнепов. Их заостренные крылья неустанно молотили по воздуху – какое целеустремленное прилежание. Они были так близко, что я не могла охватить взглядом всех. Но почувствовала, как это биение крыльев в унисон вибрирует у меня в груди.

Спустя несколько минут доброжелательный бородач по имени Альберт объявил окончательные результаты подсчета: 215. Цифра неплохая, и всё же – ведь теперь я знала, как мало у птицы шансов добраться из одного полушария в другое, да еще и благополучно – я невольно задумалась в этих голубоватых сумерках: где же остальные 536 кроншнепов?

Составленный Национальным Одюбонским обществом список «верхней двадцатки» широко распространенных птиц, численность которых в США сокращается с 1967 года:

1) виргинская американская куропатка;

2) вечерний американский дубонос;

3) шилохвость;

4) морская чернеть;

5) лесная гаичка;

6) восточный луговой трупиал;

7) речная крачка;

8) американский жулан;

9) полевая овсянка;

10) кузнечиковая саванная овсянка;

11) пуночка;

12) черногорлая пустынная овсянка;

13) жаворонковая овсянка;

14) обыкновенный гракл;

15) американская выпь;

16) охристый колибри;

17) жалобный козодой;

18) рогатый жаворонок;

19) малая голубая цапля;

20) воротничковый рябчик.

В мае я слышала от многих бёрдеров, что мы наблюдаем самую тревожную весеннюю миграцию за последние тридцать лет. Численность птиц заметно снизилась. У нас внезапно потеплело, а потом пришли ледяные холода. Нормальные ли это перепады? Может, просто неудачный сезон? Или примета чего-то более зловещего? Никто не мог ответить.

Иногда снижение численности – явление естественное и неизбежное. А иногда нет. Нужно отличать типичную уязвимость птиц (их гибель от банальных причин, потери в суматохе миграции) от более катастрофических заминок в пути, обусловленных тем, что вся окружающая среда находится в опасности.

Обезлесение, утрата мест обитания, охота, применение пестицидов, урбанизация, домашние животные-хищники и изменения климата… Сокращение числа перелетных птиц – признак того, что в природе нарушено равновесие. Повышение средней температуры воздуха, раннее наступление весны, таяние ледового покрова, повышение уровня Мирового океана, новые закономерности распределения осадков и засухи, всё более лютые периоды аномальной жары, чрезмерное выпадение осадков, окисление океанов. В нормальные времена выгоды от миграции означали, что усилия птиц окупаются. А в ненормальные?

Термин «смещение точки отсчета» обозначает медленные, почти неощутимые изменения в экосистеме. Первым его употребил в 1995 году биолог, специалист по рыбным ресурсам Даниэль Поли, чтобы объяснить, как экологические стандарты удается настолько понизить, что люди готовы мириться с тем, что раньше бы их возмутило. По мнению Поли, оскудению дикой природы попустительствует наша коллективная забывчивость. Память у нас дырявая, продолжительность жизни – относительно короткая, а потому мы, люди, – свидетели ненадежные. Мы не способны по-настоящему осознать, как сильно перекроили и разрушили природный мир наши действия: ведь точки отсчета меняются со временем и от поколения к поколению, а мы к этим изменениям слепы. Наши экологические стандарты снизились почти незаметно для нас. То, что нам сегодня кажется девственно-нетронутой природой, – лишь бледная тень той, что была когда-то. Похоже, мы не в силах даже припомнить, как всё было прежде.

Точно так же, когда я стояла рядом с музыкантом на том холме в Мимико, районе Торонто, глядя на ряды летящих кроншнепов на фоне сумеречного неба, я была свидетельницей зрелища, которого следующие поколения, возможно, никогда не увидят и даже не узнают, что потеряли. На данный момент средний кроншнеп не входит в число «видов, чья судьба вызывает беспокойство», – то есть, пока весьма многочисленен, но я не могу предугадать, как сместится точка отсчета и что будут считать нормой следующие поколения.

Перспектива исчезновения средних кроншнепов вовсе не немыслима, ведь 116 лет назад немыслимое уже случилось, когда из неба Мимико исчезли странствующие голуби – другой вид, когда-то считавшийся неуязвимым.

Странствующие голуби сбивались в огромные мигрирующие стаи, пока в начале XX века чересчур активная охота и утрата традиционных мест обитания не привели к их вымиранию. В Торонто эти птицы обычно собирались на берегах реки Мимико, а затем перелетали через озеро. (Название «Мимико» происходит от слова omiimiikaa из языка индейцев миссисога, означающего «место, где собираются дикие голуби» или «место, кишащее дикими голубями».)

Как рассказывают, в 60-е годы XIX века этих птиц было так много (многомиллионная стая в течение четырнадцати часов шла над соседней Ниагарой-на-Озере), что одним выстрелом из дробовика можно было застрелить дюжину. Но спустя пятьдесят лет они вымерли.

В 1900 году над островом Торонто заметили пять пролетавших странствующих голубей. Последний на свете странствующий голубь – самка Марта, содержавшаяся в неволе, – умер 1 сентября 1914 года в зоопарке Цинциннати.

Весть о смерти Марты повлекла за собой сообщения, что где-то якобы замечали «голубей-призраков», а также яростные опровержения. Мол, как могло такое случиться? Как мог взять да исчезнуть биологический вид, отличавшийся баснословной многочисленностью? Как крепкие, жизнеспособные живые существа могут стать настолько уязвимыми?

Утрата любой формы жизни – трагедия, но вымирание странствующих голубей по своей масштабности – нечто беспрецедентное в истории человечества. Суровое предупреждение: сразу осознаешь, как всё бренно, вспоминаешь, что природа не вечна.

Что еще исчезло с лица планеты в 1914 году?

А что появилось впервые? Дорожный конус, Панамский канал, небьющееся стекло, мировые войны.

Некоторые утраты безвозвратны. Или нет? Пока я пишу эти строки, ученые, сотрудничающие с американской НКО Revive & Restore («Воскресить и восстановить»), пытаются дать странствующему голубю вторую жизнь. Путем процедуры, которая дословно называется «девымирание» – de-extinction – и предполагает использование ДНК от музейных экземпляров животных, эмбрион полосатохвостого голубя можно превратить в эмбрион странствующего голубя. Поборники девымирания говорят, что воскрешение видов дает человечеству шанс на искупление. Воссоздав вид, который мы прежде довели до вымирания, мы получаем возможность загладить проступок предков. Возможно, небо снова заполнят странствующие голуби – и на фоне этого бессмертного небосвода наши утраты и та истина-предостережение, которую утраты несут миру, будут аннулированы.

История рода человеческого – это история несерьезного отношения к тревожным звоночкам природы. Мы отнекиваемся и торгуемся. Подправляем точку отсчета. Нажимаем кнопку перезагрузки, очищая свою память. Колдуем с генами и пускаемся в безумные научные эксперименты. Модифицируем свои тела и неуклюже встреваем в деятельность биосферы. Бросаем вызов смерти и разложению. Вырываемся за пределы возможного, компенсируем свою уязвимость с помощью инженерии и ноу-хау. Игнорируем обратную связь и предостережения собственного организма и планеты Земля.

Пусть в моем сердце найдется местечко для воскрешенного странствующего голубя или его приблизительной факсимильной копии, я остерегаюсь мира, где нет пределов возможного, где люди чувствуют себя всемогущими, где мольбы изменить курс не слышны за самодовольными эйфорическими воплями изобретательства.

Способны ли мы вспомнить о своей уязвимости, когда снова чуем свою силу? Способны ли мы ощущать одновременно и хрупкость, и мощь своего организма, ощущать ту печаль, которая продолжает жить даже в недрах радости? Те из нас, кто сталкивался с чрезвычайными обстоятельствами (неважно с какими: несчастный случай, или болезнь, или смерть близкого человека), часто удивляются, как быстро возобновляется обычная жизнь, как властно мир врывается в наши сердца, вновь увлекая нас за собой, словно ничего особенного не случилось.

Я не хочу быть сморщенной старушкой, которая в беседах с внуками вспоминает, что когда-то в небе пролетали кроншнепы.

Иногда стоит признавать, что в некоторых местах и в некоторые минуты что-то приходит в негодность, жизнь исчерпывает свои возможности. Иногда мы остаемся с теми, кто запинается и хромает, потому что мир, воплощенный в реальность, уязвим и становится еще уязвимее, когда мы во имя научно-технического развития и прогресса стараемся подавить осознание его уязвимости. Жизнь никогда не обходится без невзгод, неудач и уязвимости. Иногда невозможно найти легкую панацею от беспокойства и психологического дискомфорта, обуревающих восьмилетнего мальчика. Иногда за болезнью не следует полное выздоровление.

В конце мая, когда перелетных птиц в ночном небе было уже меньше, мой младший сын проснулся, увидев сон, и забрался на нашу постель. Он был в нервном истощении пополам с ликованием. А приснилось ему, что он катается на прикрепленной к дереву гигантской тарзанке, воспаряя всё выше и выше, отбросив страх высоты, которым страдает наяву.

– Мне казалось, что я летаю, – сказал он и показал на свое сердце, распираемое чувством фантомного взлета.

– Ты не упал? – спросила я.

– Нет.

– А с тарзанки прыгнул?

– Нет, – сказал он, на миг замявшись. – Но в следующий раз, наверно, прыгну.

Я не могла понять, искренне ли он это сказал или лукавил, по-настоящему осмелел или подумал, что я жалею, что сын у меня не смельчак. Но это вообще-то неважно. Сон был к лучшему.

Однажды, впоследствии, я ему скажу: внешние проявления нашей храбрости могут принимать самую разную форму. Мы храбры, когда дерзко мечтаем, но и когда колеблемся – мы тоже храбры. Мы храбры, когда сознательно не отступаемся, даже если сердце испуганно бьется, нашептывая: «Ничего-то у тебя не выйдет, только брякнешься лицом в грязь». Мы храбры, когда с неиссякаемой терпимостью прощаем себе сотни ошибок. День за днем. Мы храбры, когда упорствуем.

Небо было предгрозового розовато-лилового оттенка, вода – цвета зеленой патины, а мы сидели на дорожке примерно в шести футах от плавучего гнезда. Было это в парке Хамбер-Бэй, где пара красношейных поганок в черных шапочках – такой у них брачный наряд – соорудила гнездо и недавно высидела трех птенцов. Самка царственно восседала на своем неопрятном троне, а полосатые, как зебра, малыши устроились у нее на спине. Самец прочесывал пруд в поисках гольянов – нырял и всплывал, и, как только он возвращался с едой для семейства, три крохотных клювика жадно хватали воздух. Родители дежурили в гнезде по очереди: высиживали последнее яйцо, отправлялись с птенцами на недолгие заплывы.

Гнездо представляло собой прочную, но неряшливую на вид кучу веток, камыша и водных растений, причем в дело были пущены также пластиковый магазинный пакет и облезлый стаканчик от мороженого. Жилище это – как вообще большинство современных домов – находилось в состоянии вечного ремонта. Время от времени самка приносила супругу несколько новых стебельков, и он располагал их сообразно какому-то нечеткому плану реконструкции.

Фотографы, выстроившиеся вместе с нами вдоль дорожки, беспокойно косились на облака. В толпе распространялась заразительная непоседливость. Музыкант носился взад-вперед, наклонял свою камеру то так, то эдак, снедаемый бурной энергичностью – так бывает, когда объешься сладостей.

Тут вдали зарокотал гром, и пришлось делать ноги. Мы выбежали из парка, на миг задержавшись взглянуть на гнездо балтиморской иволги и на щегла, сидевшего на ветке в нескольких футах оттуда. Он был соблазнительно фотогеничен – светился сверхъестественно желтым на фоне грозового иссиня-черного неба. Я подметила, что музыкант заколебался, потянулся к кофру с фотокамерой.

Мы бросились бежать и, едва успели добраться до укрытия, хляби небесные разверзлись.

⁂

Когда на следующий день я вернулась, волоча за собой сыновей, уже вылупилась еще одна красношейная поганка. Мы понаблюдали, как малыши дурачились, словно клоуны: опрокидывались набок, карабкались к матери на спину.

В тот вечер сыновья занялись изучением поганок. Младший зачитал вслух кое-какие основные факты: водоплавающая птица, мастерски ныряет, замысловатые брачные ритуалы, громкий брачный крик, сделал паузу.

– О. Эпически круто, – сказал он. – Здесь написано: находки палеонтологов свидетельствуют, что поганки застали времена, когда по Земле разгуливали динозавры!

В тишине, которая воцарилась после этих слов, каждый из нас, наверно, вообразил в меру своих представлений, как поганка и трицератопс встречаются на узенькой дорожке. Картина, возникшая в моей голове, изобиловала богатейшей мегафауной и тиной древних болот. В тот миг вся современная инфраструктура испарилась, и передо мной промелькнуло то, что Дж. Б. Маккиннон в своей прелестной книге «Мир прошлого и будущего» называет «под-историей» – смутное видение «местности, которая жила своей жизнью до того, как зажил своей жизнью мегаполис».

В воображении моих сыновей, верно, возникли более неистовые, не столь безмятежные сцены, но, думаю, все мы согласились бы, что наши неуклюжие свежевылупившиеся друзья вдруг стали выглядеть солиднее. Поганки стали связующим звеном между нами и страницей в истории экологии, с которой минуло семьдесят миллионов лет. Они добрались до нас сквозь время и живут благополучно, ослепительно красивые сироты давно погибших миров. Я мысленно воскликнула: кто может быть несокрушимее поганки?

⁂

Но бывает, что дождь прогоняет одни мысли и нашептывает другие. А в данном случае дождь был непростой. Дождь был рекордно-сильный, дождь с планеты, где происходит глобальное потепление. 8 июля 2012 года в Торонто за неполных два часа выпало 126 миллиметров осадков. (Для сравнения: средний уровень осадков в Торонто за весь июль – всего 74 миллиметра. Предыдущий рекордный уровень осадков – 121,4 мм – был зафиксирован в 1954 году.) Дождь лил с напором морского прибоя. Вызвал мгновенные наводнения: автомобили смывало, электропоезда с пассажирами останавливались, тысячи человек остались без света.

– Вероятно, самый ненастный, самый дождливый день в истории Торонто, – сказал в интервью Canadian Press старший климатолог министерства окружающей среды Канады. – Никакая инфраструктура на это не была рассчитана… Просто придется смириться с фактом, что вас затопит.

Я видела и слышала бурю прямо из своей спальни: ветки деревьев хлестали по окну, ветер свистел и выл, внезапно зарыдали сирены, спешившие на пожар в западной части города.

Я волновалась за поганок. Меня покинула уверенность в их несокрушимости и доисторической выносливости, и я написала музыканту: как он думает, всё ли у них в порядке? Он ответил: «Думаю, они просто забираются в гнездо и терпят. Они весьма живучие. А может, переплыли озеро и спрятались в камыше – как знать?».

На следующий день мостовые и тротуары выглядели как-то необычно – покрылись чем-то вроде пленки. Местная площадка для выгула собак, расположенная близ оврага, превратилась в озеро. На улице, где живет моя подруга, разверзлась огромная карстовая воронка.

Мне хотелось проведать поганок, но внезапно обнаружилось, что ближайшие дни мы заняты без продыху. Мы – я и мой муж – кипели от стресса и ярости. Наконец, после глупой ссоры, мы влезли в машину и поехали к поганкам.

Был ранний вечер, и небо еще оставалось ярко-голубым. На дорожке стоял музыкант, а с ним еще человек десять – разношерстная компания. Во внутренней, мелкой бухте уровень воды был примерно на шесть футов выше обычного, но гнездо – мокрое, накрененное – всё еще было достаточно прочным, чтобы удержать на себе птичье семейство. У меня отлегло от сердца, а потом я просто-таки опьянела от счастья, увидев, что птенцы плавают одни.

Какое облегчение – вернуться к чудикам, помешанным на птицах, заразиться их настроением «никуда не спешим, стоим и созерцаем», наслаждаться вечерним воздухом в полный штиль: ни ветерка, ни дуновения. На этом аванпосте неторопливого существования в двадцати минутах езды от нашего дома, всё, из-за чего мы с мужем недавно препирались, было забыто. Нечего доказывать, нечего терять, ничего не надо делать. Здесь, вдали от строительных лесов, графиков и полного изнеможения на почве стресса, – «под-история» жизни.

Когда сгущалась ночная тьма, когда мы стояли вместе на окраине города, название которого восходит к слову из языка мохоков tkaronto, означающему «там, где есть деревья, стоящие в воде», я попыталась вообразить себе этот район поросшим осинами и тополями. Потом погрузилась в еще более далекое прошлое и вообразила прежнюю береговую линию там, где она, по идее, проходила 12500 лет назад, намного севернее места, где мы теперь стояли. Я вообразила, что над нами сомкнулись воды ледникового озера.

⁂

Две недели спустя, разгар лета: я с сыновьями снова отправляюсь проведать поганок. K нашему удивлению, теперь перед нами угловатые подростки, грязные пухлые комочки пуха. Их детство пролетело стрелой. Головки еще пестрели диковинными полосками, как у зебр, но сами птенцы – прямо глазам не верится! – почти догнали по росту взрослых особей. Мне, матери двенадцатилетнего мальчика, это показалось знакомым: смешение черт малыша и взрослого дядьки. И гнездо – растрепанное, полуопрокинутое, похоже, постепенно тонущее – тоже напомнило кое-что знакомое.

Влюбившись в угловатых поганок, я не заметила, что на «птичьем фронте» активность несколько спала. Меня оповестил музыкант.

– Мы вступили в великое летнее затишье, – сказал он.

С окончанием весенней миграции начался более спокойный сезон: залетные виды перебрались на север, чтобы вывести птенцов. Мы дошли до середины времени, выделенного на наши совместные прогулки, до антракта.

⁂

В последний раз навестив поганок, я приехала домой и подумала: почти все мы, когда в нашей жизни наступает затишье, пытаемся его заполнить – хоть чем-нибудь, хоть какими-то хлопотами, которые опознаются как занятость.

Так я думала, а тем временем просидела несколько часов в интернете. Читала статьи об усилиях оградить от капризов погоды города, которым грозят климатические катастрофы, скачала африканскую музыку, исполняемую на мбире, потому что кто-то из друзей сказал мне, что под нее хорошо пишется, посмотрела по рекомендации музыканта фильм «В поисках Сахарного человека».

Я сказала себе, что занимаюсь сбором материала, а собирать материал правильно – значит не чураться случайных связей. Я перескакивала с темы на тему. Читала о жизни Джона Джеймса Одюбона, заглядывала в тексты Грейс Пейли и чилийских писателей постпиночетовской эпохи, купила на «Этси» ожерелье подруге. А потом – винтажный шарф линии Pleats Please для мамы и прямое цельнокроеное платье от Mizuiro-Ind для себя. Посмотрела знаменитый монолог комика Луи Си Кея «Всё чудесно и все недовольны» – филиппику против мобильников и бесперебойного нахождения на связи с миром: «Надо выработать в себе способность просто быть собой и ничем себя не занимать. Вот что отнимают у нас телефоны – способность просто сидеть сложа руки. А ведь она и значит, что ты живой человек. Ведь подо всем, что есть в твоей жизни, есть это самое, эта вот пустота – эта вечная пустота»[26].

Поскольку «сбор материала» был рьяным, но пустопорожним, этот день в итоге прошел для меня без пользы. Я думала, будто бросаю вызов вакууму незаполненного времени, а в действительности только подправила его внешнюю оболочку.

⁂

Сколько себя помню, всё время гадаю: как обрести душевный покой, когда бездельничаешь? Решение, которое бы меня устроило, я до сих пор не нашла, хоть и искала его разными, вполне предсказуемыми способами: неудачные романы, бездумный шопинг, путешествия, йога, неумеренные физические нагрузки, психотерапия, изготовление домашних соков, зависание перед телевизором, вязание, обжорство по праздникам и даже творческие практики. В итоге я осознала, что затишье проистекает не просто от того, что тебе нечем заняться. Затишье – проблема еще и эмоциональная, интеллектуальная и экзистенциальная. Если однажды я найду решение, то, наверно, перестану воспринимать промежутки безработицы или спячки, периоды, когда нива остается под паром, как что-то фатальное. Возможно, я буду относиться к себе мягче и перестану вести себя нервозно. Может, все-таки обрету дзен-буддийскую невозмутимость, которая позволяет спокойно сидеть, взирая на нерешенные проблемы, а иногда – на мучительную опустошенность, позволяет почувствовать, как тиха и огромна Вселенная, почувствовать – и не слишком-то опешить.

Ив Кософски Седжвик после лечения от рака обратилась к психотерапевту по поводу депрессии и сделала для себя одно открытие.

– Я догадалась, что это значит, когда я вам на что-то жалуюсь, – говорит она своему психотерапевту. – Жалуюсь вам или кому угодно. Когда я говорю вам, как всё плохо, сколько усилий я приложила, сколько всего пережила, мне хочется услышать только одну фразу. Вот какую: «С вас хватит. Теперь можно перестать».

⁂

Сейчас, сидя за письменным столом, я смотрю на свою кошку, которая нежится на полу в квадратике солнечного света. Она блаженствует, ничего не разглядывая, потому что смотреть тут не на что. Похоже, она не тревожится из-за того, что событий слишком мало, а с диалектикой повествования туго. Похоже, она не боится, что, если перестанет суетиться, стены рухнут, или что она развалится на постели и больше никогда уже не принудит себя встать.

⁂

АЙЛИН МАЙЛЗ: Странным образом, на деле самое интересное – промежутки между работой.

ДЭНИЭЛ ДЭЙ-ЛЬЮИС: Определенно. Эту часть жизни не замечаешь, пока ты молодой, потому что твой моторчик всё время тащит тебя с места на место. А свою настоящую работу делаешь там, где устраиваешь себе привал, или в периоды, когда даешь себе отдых, как земля под паром.

(Из сборника эссе Майлз «Как важно быть Исландией».)

⁂

В середине июля я участвовала в однодневном медитационном ретрите одного наставника, известного своими подкупающе-обаятельными и в хорошем смысле хулиганскими советами. Его тренинги, где царит атмосфера непредубежденности и радости, притягивают разношерстную компанию творческих людей. Он остерегается брать на себя роль гуру – просто ведет так называемый Клуб изыскателя сознания, где духовные практики соединяются с общественной деятельностью во имя социальной справедливости и творческими поисками.

С наставником мы практиковались в дыхательной медитации анапанасати. При этой медитации практика в основном состоит в том, что сидишь и созерцаешь свое дыхание. Рано или поздно перестаешь командовать своим дыханием, манипулировать им – и вдруг ощущаешь, как твое тело дышит само по себе.

– Медитация не погасит все ваши хлопотливые мысли, – сказал он. – Но рано или поздно вы, возможно, обнаружите, что промежутки между ними удлиняются. Когда напряжение вашего тела и души спадает, вы, возможно, станете жаждать этих промежутков затишья, этого покоя.

В некий момент чувство изнуряющей сосредоточенности взяло надо мной верх: помню только, что я прилегла и заснула.

⁂

АЙЛИН МАЙЛЗ: А вот почему становится жутко, когда бездельничаешь или не делаешь чего-то, чем люди приглашают тебя заняться, – потому что возникает ощущение, будто оказываешься нос к носу со смертью – ну, почти…

ДЭНИЭЛ ДЭЙ-ЛЬЮИС: Да, наверно, вы правы. Это маленькая смерть, и у тебя бывает много ее маленьких репетиций.

⁂

Затишье может быть утешительным, успокоительным и даже целительным. Оно может стать временем перенастройки душевных струн и восполнения запасов. Затишье может ассоциироваться с состоянием безмятежного зависания над землей, с затяжными грезами разума, с промежутком в невесомости. В затишье можно впасть в дрему или в транс.

Однако для многих творческих людей, с которыми я знакома, слово «затишье» означает что-то диаметрально противоположное: отсутствие, изъян, незавершенность, что-то смертоносное и опасное, причину страха и меланхолии. Такое понимание имеет под собой многоуровневые основания:

1. Суеверность. Творческим людям свойственна вполне резонная тревога, напоминающая, что без постоянной практики творческие способности атрофируются. Вера в себя пошатнется, мускулы станут дряблыми. То, что начинается с затишья, заведет в колею, из которой уже не выбраться. Муза сбежит.

2. Капитализм. Мы живем в культуре высоких достижений и острой конкуренции. Даже творческие люди, эти вечные посторонние в своей стране, – они якобы менее зависимы от стандартных запросов рынка, чем большинство, – живут с чувством, что должны выдавать на-гора по максимуму и использовать каждый свой день на полную катушку. Даже те, кто живет за городом, среди сельского затишья, чувствуют, что время поджимает, что от них неукоснительно требуется блистать и поддерживать связь с миром. Даже идея самосовершенствования – казалось бы, безобидная – может служить дубинкой самодисциплины.

3. Экзистенциальный страх. Мы живем в культуре, где даже самый банальный и пустой жест ценится выше, чем воздержание от жестов. Многие из нас предпочтут бездумно заниматься какой-то рутиной, чем столкнуться с перспективой сидения сложа руки. Творчество – дело ненадежное не только в финансовом, но и в экзистенциальном отношении. Чуть ли не всякий писатель скажет вам, что остается писателем, только пока пишет. Едва писательская работа прерывается, начинаются терзания: обвинения в свой адрес, страх исчезнуть без следа, страх не оставить следа в истории, страх растерять всё лучшее, что в тебе было, и т. п. Описывая экзистенциальные сложности, на которые натыкаешься при попытке внутренне смириться с незаполненной пустотой, с этой глумливой белизной, писательница Кейт Замбрено отмечает: «Я знаю, что лучше бы выйти из дома, когда работа буксует и не клеится, но в груди словно бы что-то скребется: мол, если я пишу плохо, то и выходной не заслужила. Я склонна сползать в какое-то существование вполнакала, чувствую себя ленивцем на ветке, смотрю на мир сквозь жалюзи».

4. Целительная привычка. Для тех, кому работа приносит ощущение легкости и счастья, прогоняя хандру, затишье может означать, что наваливается подавленность и отчаяние. В некоторых случаях усердный труд – удобное алиби эскаписта: способ ускользнуть от жизни и любых неурегулированных проблем, которые поджидают тебя всякий раз, когда ты разделываешься с делами. «Всё время работать, – пишет Карл Уве Кнаусгор, – это еще и способ упростить жизнь, парировать ее требования, особенно требование быть счастливым».

⁂

И вот что обнаруживают многие – потребность что-то делать, чего-то достигать, добиваться успеха неутолима. Мой отец считал затишье не благодатным моментом, а врагом. Менталитет его поколения, его социальное происхождение, его личные тараканы в голове – всё это внушило ему, что только Работа и важна (Работа с большой буквы, а не та «работа» с маленькой, которая состоит в уборке дома и заботах о хорошей семейной жизни). Работа была разновидностью гипнотического транса и убежищем для самолюбия: что бы с тобой ни случилось, лучше не сидеть сложа руки.

Его суровейшая трудовая этика передалась мне еще в раннем детстве.

Но этика беспрерывных, панических усилий по-настоящему пришла вместе с материнством. Как только у меня появился первый ребенок, я обнаружила, что не могу взять отгул, когда хочу. Я не имела свободы, о которой пишет Джефф Дайер: свободы «позволить жизни самой нащупать ритм, работать, когда есть настроение, не работать, когда нет настроения». Стало труднее жить непринужденно, не считаясь с тем, чего от тебя ждут.

В последнее время, когда я занята по горло, мне вспоминается художественная работа моей лучшей подруги под названием «Бдение». Это переосмысленная сцена на базе старой фотографии из семейного архива: спящая женщина в раскладном кресле. Женщина существует в изоляции от фона – вращающегося пейзажа с узором из сияющих огненных шаров. Это не сон кого-то, дремлющего на солнышке. Это Сон Забвения. Мне известно, что на фото изображена мать моей подруги. А еще мне известно, что в период, когда был сделан изначальный снимок, у матери было трое маленьких детей и она училась в магистратуре на эрготерапевта, так что сутки у нее были расписаны по минутам.

В этой картине есть что-то подрывающее основы: женщина, которая всегда к чужим услугам, всегда в состоянии обостренной бдительности и наблюдательности, берет минутный отгул – выключается, чтобы включиться в свою внутреннюю бесконечность.

Сколько же всего, мягко говоря, небесконечного, в жизни моих знакомых творческих людей с детьми – матерей (и отцов)! Как же часто мы что-то подсчитываем и отсчитываем (деньги, время, сделанные и не сделанные дела, выпитые чашки кофе, скоро ли надо будет уложить ребенка спать). Со своими детьми слишком часто бываем вспыльчивы и нетерпеливы, и от этого нам становится не по себе, а иногда даже стыдно.

Я хочу, чтобы все чересчур занятые люди, которых я знаю, получили в свое распоряжение промежутки ничем не занятого времени и уединения, не подвластные тирании циферблатов, – этакие просторы для того, чтобы соскучиться и опешить, этакие грезы наяву, уводящие нас с расчетливой поверхности бытия на глубину.

⁂

Про затишье – на то оно и затишье – никогда не знаешь, пока оно не закончится, интересное оно или скучное, плодотворное или неплодотворное. И всё же… трудно не загружать затишье надеждами и мечтами. В голливудском сюжете про гениального художника лучезарное затишье детства (отбрасывающее тени – одиночество и скука) становится стимулом творческих поисков. Из затишья рождается триумф.

Но меня занимают не триумфальные затишья. А те затишья, когда скорость на нуле, затишья, не успокаивающие упорядоченностью, затишья, расцветающие без приглашения на ровном месте – когда работа сделана, когда дети выпархивают из гнезда, когда настигает болезнь, когда ум пробуксовывает. У затишья не спрашиваешь: «Что ты можешь для меня сделать?» Эти затишья не похожи на идиллический дрейф по течению, который ассоциируется у нас с творческим сачкованием, отпуском или досугом. (Иначе мы не так охотно бы с ними боролись и меньше бы из-за них расстраивались.) Эти затишья навевают беспокойство, в них пульсирует ощущение чрезмерной переполненности и чрезмерной опустошенности сразу. Заставляют ощутить то, что Жан Кокто когда-то назвал «неуютом бесконечности».

А если бы мы могли вообразить, что затишье не смертельно-опасно и не триумфально? Что, если затишье – это просто затишье?

⁂

После медитационного ретрита я вышла с ощущением, что мое сознание ненадолго очистилось. Я обнаружила, что снаружи нашей тихой комнаты дожидалась шумная улица. Шла усталая, но умиротворенная. Живые изгороди чирикали голосами невидимых воробьев. Мостовую запрудили велосипедистки в веселеньких летних платьях и солнечных очках. Зелень деревьев ослепительно блестела в предвечернем свете. Пока я шла домой по боковым улицам, с задних дворов валил дым – там жарили барбекю.

Регулярные медитации – это не про меня, но мне понравилось, что медитация указала мне путь к «под-истории» тишины, существующей где-то в недрах моей занятости и всех моих социальных ролей. Медитирующие часто называют это «тон тихого чувства» в теле. «Под-история» – то самое гнездо красношейных поганок, которое выдерживает натиск непогоды и современного мира. Возможно, она скрыта от глаз или теряется в треске помех, но стоит на нее настроиться, нам удается хоть мельком увидеть свои «я» в состоянии недеяния и, возможно, более светлый вариант нашей частной жизни.

Теперь, услышав птичье пение птиц, я чую, что передо мной есть вход в эту «под-историю». Когда мне кажется, что на земле я слишком задавлена делами, изнурена всем, что вверено моим заботам, я ищу глазами лоскуток неба. Всегда есть птицы, летающие туда-сюда: городские птицы, порхающие у каймы нашего людского житья-бытья, поющие свои песни. Если ветер дует куда надо, некоторые птицы рады расправить крылья и зависнуть в воздухе: кажется, они замирают неподвижно. Тонкое искусство – оставаться непоколебимым среди сил воздушных течений и земного притяжения, не воспаряя и не падая.

Сколько себя помню, меня всегда притягивали те, у кого есть какие-то увлечения. Мне никогда не подходила ни одна отдельно взятая работа, я никогда не вписывалась ни в одну отдельную категорию людей – вот, наверно, отчего мне особенно интересны творческие люди, находящие вдохновение в чем-то помимо творчества. У них может быть тяга к автомеханике или сварочным работам (Боб Дилан) или к пчеловодству (Сильвия Плат). Мне нравится идея, что нечто совершенно неожиданное может быть для человека животворящим источником или внутренней темной пещерой, что наша творческая деятельность столь подвластна влиянию того, чем мы заняты в так называемое свободное время, – влиянию и активному перекрестному опылению.

Я сказала музыканту: если бы я могла путешествовать во времени, моя мечта – выбраться на денек на ловлю бабочек с Владимиром Набоковым или сходить по грибы с Джоном Кейджем. Я возделывала бы сад с Эмили Дикинсон и отправилась бы в рейс на самолете Антуана де Сент-Экзюпери (только, наверно, не над Сахарой). Я готова прослезиться от тоски, завидуя страстным увлечениям других.

– K вам я потянулась, – сказала я музыканту, – не потому, что вы талантливый музыкант, великолепный фотограф и производите впечатление очень доброжелательного человека. Больше всего меня привлекла в вас эта способность намеренно блуждать между разными сферами.

Я сказала:

– И ваши разносторонние познания – вы не ограничиваетесь узкой специализацией. Я знаю, что вы не специалист по птицам, но о птицах вы знаете больше, чем я – о любом живом существе. О птицах вы знаете больше, чем я – о грудных детях, хоть и сама родила двоих!

Когда я произнесла эту речь, музыкант слегка опешил и застеснялся. Но я подметила, что сравнение с Набоковым ему польстило.

Первую искру интереса к науке о чешуекрылых разожгли во Владимире Набокове книги Марии Сибиллы Мериан, найденные им на чердаке родительской усадьбы в Выре. Он так и не научился водить машину, и на ловлю бабочек его возила в качестве шофера жена Вера. Хотя на фотографиях он выглядит беззаботным дилетантом: обвисший сачок, шорты с завышенной талией, в действительности он был серьезным специалистом по таксономии. K примеру, в 40-е годы заведовал упорядочиванием коллекции бабочек в Музее сравнительной зоологии Гарвардского университета и посылал научные статьи в энтомологические журналы. В 1967 году Набоков заметил в интервью Paris Review: «Удовольствие от литературного вдохновения и вознаграждение за него – ничто по сравнению с восторгом открытия нового органа под микроскопом или еще неизвестного вида в горах Ирана или Перу. Вполне вероятно, что, не будь революции в России, я бы целиком посвятил себя энтомологии и вообще не писал бы никаких романов»[27].

Джон Кейдж был не только видным представителем авангардной музыки, но и страстным микологом; он увлекся сбором дикорастущих грибов, гуляя в лесах около города Стоуни-Пойнт (округ Рокленд, штат Нью-Йорк), где у него был дом. В грибах он разбирался так досконально, что в конце 50-х, отвечая в итальянской телевикторине на вопросы по этой тематике, выиграл пять миллионов лир. В 60-е годы он снабжал съедобными грибами один нью-йоркский ресторан и участвовал в создании Нью-Йоркского микологического общества – группы заядлых грибников, которая до сих пор проводит регулярные «грибные прогулки» в городе Нью-Йорк и штате Нью-Йорк. «Что толку делать вид, будто ты знаешь грибы. Они ускользают от твоей эрудиции», – написал Кейдж в книге «Для птиц». Грибы – создания непредсказуемые и анархические, действующие наперекор классифицирующему их интеллекту. «Я пришел к выводу, что, посвятив себя грибу, можно многое узнать о музыке».

Эмили Дикинсон с юных лет обожала растения и страстно увлекалась садоводством. В четырнадцать лет, изучая ботанику, она собрала гербарий из более чем четырехсот образцов, найденных на полях и в лесах вблизи дома ее родителей в Амхерсте, штат Массачусетс: этот альбом в кожаном переплете теперь хранится в Хоутонской библиотеке Гарвардского университета, которая также его оцифровала. При жизни Дикинсон была шире известна своим обожаемым садом, где растила цветы, чем стихами. Полностью затворившись в своем мирке, когда дарение букетов сделалось для нее способом общения с внешним миром, она бродила по своему саду в ночное время: надев белое полотняное платье, работала при свете фонаря. «Я всегда была привязана к Почве», – написала она как-то. Из тысячи восьмисот стихотворений, обнаруженных после ее смерти в 1886 году, более трети основываются на ее обширных познаниях о садоводстве, а образы навеяны ее садом и окрестными землями.

О блужданиях, шатаниях и прочих скитаниях я размышляла, потому что шел август. Музыкант, соскучившись по бурной птичьей жизни, уехал на остров Бонавентюр в Квебеке – тусовался там со ста тысячами олуш: крикливых, сгрудившихся на одном из крупнейших в мире, – крупнее есть только в Шотландии, птичьих базаров. (Его прощальное напутствие: «На бесптичье мозг киснет и замыкается в себе – а там только хлам и одиночество! Бегите от жары и целуйтесь с птицами: вперед к приключениям!») Я вместе с семьей тоже отправилась блуждать – и занесло нас в семейный летний лагерь организации ИМКА в лесах Северного Онтарио.

В свой крохотный домик мы ездили уже десять лет подряд – меняли современные удобства на прохладную сладкую озерную воду. Всё, что я имела против питания за общим столом, тематических вечеров и хоровых песен у костра (загородные лагеря – кошмар интроверта), с лихвой компенсировала радость видеть, как сыновья самостоятельно бродят по лесам и лугам. Почти каждый день уходили они утром, а возвращались – грязные, замурзанные, иногда исцарапанные до крови – только затемно.

Именно эту самодостаточность и свободу, столь привычные мне по моему собственному детству, я надеялась в них развить. Сама я, когда мне исполнилось девять, дотемна носилась по нашему району на воле. Мама не стремилась держать меня на коротком поводке – была слишком занята в собственной галерее японского искусства.

Спустя тридцать лет, в том же городе, мои дети редко выскальзывали за ограду нашего сада. По части родительского подхода я – где-то посередине между мамой-наседкой и мамой-пофигисткой, а потому я спрашивала себя, до чего их доведет столь жесткое ограничение самостоятельности. Спрашивала-то спрашивала, но обнаруживала, что мне трудно отпускать их гулять. Другие родители, вероятно, тоже спрашивали себя, до чего всё это доведет. А может, мы просто опасались бесстрастного суда общественного мнения в случае, если недоглядим за детьми. Знаю лишь, что в нашем районе было полно детей на положении узников.

Раз уж в наши времена опека над детьми – чуть ли не самая суровая в истории человечества, мне захотелось, чтобы мои сыновья получили опыт не распланированных заранее игр, которые развивают отвагу и любознательность. Так август стал порой временного побега из тюрьмы.

В том августе была пятнадцатилетняя годовщина моей свадьбы. Пока сыновья ловили лягушек и стреляли из лука, обнаруживая, что мир снаружи городской черты может быть захватывающе-интересным, труднопроходимым, а иногда страшным, мы с мужем совершали долгие прогулки по лесу.

⁂

Когда я с ним познакомилась, у нас обоих сердца были разбиты. Он пел в дальнем зале одного маленького клуба. Я оказалась там, потому что двое моих друзей настояли: брось сидеть в четырех стенах и оплакивать недавний разрыв с юным поэтом с Западного побережья. Выманили меня из дома, посулив пищу для сердца и смену обстановки.

Мужчина, который впоследствии стал моим мужем, был тощий и жилистый брюнет с короткой стрижкой. Под глазами – грязные круги, на руке татуировка в виде Грувера[28]. Зал был битком: все его знакомые, среди них – много других певцов и музыкантов. Будучи в растрепанных чувствах, он исполнял песни, богатые страстной печалью и самоуничижительным юмором.

Мы оба были не в лучшей форме. И потому я приняла его за другого.

Вот это бедолага, подумала я удовлетворенно. Мой тип мужчины.

На первое свидание он пришел в темном винтажном костюме, создававшем иллюзию, что передо мной человек загадочный, но мрачный. Я думала, выпьем быстренько по бокалу и разбежимся. Сидела с рюкзаком на коленях, готовясь уйти в любой момент, но свидание затянулось. В четвертом часу утра, когда мы танцевали, спьяну наваливаясь друг на друга, я притронулась к его щеке, к его унылой щетине.

Я думала, что это мимолетная любовная связь, а не начало чего-то, у чего будет продолжение. А когда наступил рассвет, и мы всё еще были вместе, запели птицы. По крайней мере мне так кажется. В увядших садах и среди иссохших цветов просто должны были находиться птицы, потому что, хоть я этого еще не знала, ни один день не обходится без птиц.

Я не знала, что этот мужчина останется со мной надолго, да так никогда, в сущности, и не уйдет. Не знала, что между нами есть что-то, из чего можно выстроить гнездо.

⁂

Скоро я узнала, что он не из тех, кто рассказывает про себя замысловатые истории. Он не размышлял чересчур много – и этим я не хочу сказать, будто ему чужды глубина мысли и любопытство. Таких прилежных фанатов самообразования, как он, я сроду не встречала. С тех пор как мы сошлись, мой муж так целеустремленно, словно писал диссертацию, погружался в изучение идиша, сочинение музыки для кинофильмов, канторское пение, оперы Вагнера, классическую русскую литературу.

Сама того не ведая, я нашла мужчину, по натуре склонного к оптимизму. Он не считал, что быть несчастным – оптимальное состояние для творческого человека, не стремился создать себе ореол из трагических мифов. В отличие от двух моих предыдущих возлюбленных, он не был «поэтом от головы», не участвовал в метафизических разговорах, от которых ум заходит за разум, не силился выглядеть серьезным. Этот мой новый мужчина был певец. И не мрачный, а любитель жизнерадостного соула и госпелов с хлопаньем в ладоши. На второе свидание он пришел ко мне домой с шоколадками из мини-маркета и бутылкой хереса: разлил его по двум кружкам, и мы уселись смотреть «Сытый город»[29].

Сын лесбиянки, которая растила его одна и пережила немало тяжелых ситуаций, он воспитывался на сотне колыбельных. В нем воспитывали веру, что в конце концов всё устаканится и можно чувствовать себя абсолютно счастливым, не растравляя для подстраховки в сердце грусть. Если у тебя нет планов на случай чрезвычайных обстоятельств и запасов на черный день, ничего страшного – это не значит, что небо рухнет, а ты разбудишь богов невезения. Необязательно перестраховываться (с помощью термобелья, пищевых добавок с кальцием и магнием, а также университетских дипломов), чтобы оградить себя от грядущей катастрофы.

Его воспитывали не так, как меня.

⁂

У меня была цель остаться незамужней. Я не считала, что брак – ворота к жизни, дающей богатую пищу для воображения. Напротив, я собиралась посвятить себя искусству. K шестнадцати годам я настолько четко это знала, что однажды затащила маму в церковь, где происходило венчание. Там, в заднем ряду церкви Св. Павла Апостола на Западной пятьдесят девятой улице в Нью-Йорке, я сказала маме:

– Смотри внимательно. Вот она. Вот свадьба, которой у меня никогда не будет.

В Нью-Йорк мы поехали смотреть картины. Изобразительное искусство – вот на чем мы с мамой всегда сходились без ссор. Мы обе любили ходить по музеям, мы обе любили рисовать. Благодаря маме я выросла с карандашом в руке.

Когда мы приехали в Канаду, мама пыталась вместе со мной усвоить правила новой культуры. Это было нелегко – да и бывает ли иммиграция легкой? Английский всё еще давался ей туго. Она перевирала устойчивые выражения и путала времена глаголов. Иногда ее неправильный выговор нас смешил: например, когда она вызвалась быть у приезжего врача-японца «лишним перевозчиком» на английский. Но я чувствовала: на людях она стесняется своего произношения. Когда я была маленькая, она хвалила меня за то, что я умница. А со временем, когда я первой в нашей семье поступила в университет, а затем в аспирантуру, она назвала меня ученой дурой. С удовольствием угощала меня назидательными историями: о своей знакомой, «докторе английской филологии», которая со всей дури просадила стипендию в казино, или о зазнайке адвокате из ИМКИ, которого презирали за спесь. Она (мудро) полагала, что только дурак станет преклоняться перед мозгами, ставя их выше других органов.

В искусстве, во всем, что обходится без слов, мы заключали временные перемирия. Когда мама имела дело с искусством, разочарование и ревность как рукой снимало. Она могла гордиться тем, что в искусстве говорит свободно и четко.

Напротив, мой отец-британец еле-еле мог нарисовать круг, но владел даром слова. Его кормило умение излагать всё письменно. Когда мы выходили в свет, он не путал времена глаголов. Его красноречие и ум в публичных высказываниях внушали почтение. Никто никогда не смотрел сквозь него, словно он – пустое место.

Но куда подевался отцовский дар слова? Атрофировался от редкого употребления? Я решила затрагивать в наших разговорах более широкий круг тем. Не топтаться на месте. Старость и болезнь сужали его способности.

Вскоре после пятнадцатой годовщины свадьбы я попросила мужа составить плей-лист из песен о тех, кто блуждает и скитается. Мне требовались идеи. Мы иногда забавляемся такой игрой – что-то вроде эстафеты диджеев. Я выбираю песню, а он – другую, связанную с ней на уровне текста. Задача – сплести из песен цепочку без недостающих звеньев. Я выбрала первую песню – «The Littlest Birds» Джоли Холланд и передала эстафету мужу. Вот его плей-лист:

Вуди Гатри «Blowing Down That Old Dusty Road»,

группа Allman Brothers, «Ramblin’ Man»,

Дион, «The Wanderer»,

группа Rare Earth, «Born to Wander»,

Боб Дилан, «Walkin’ Down the Line»,

Фэтс Домино, «I’m walkin’»,

Стив Мартин, «Ramblin’ Guy»,

Роджер Миллер «King of the Road».

⁂

Пора расцвета наступила для моей матери в пятьдесят пять лет, когда они с отцом окончательно расстались. K тому времени я съехала от родителей, и больше некому не было удерживать их от ссор по любому поводу. (Их последняя супружеская ссора касалась раскладного мягкого кресла.) Мама исследовала город с новыми друзьями, расцвела в качестве светской дамы. На какое-то время ярость и склонность к спорам испарились, она обрела спокойствие, которого я никогда раньше за ней не замечала. Она курила траву в квартале Кенсингтон-Маркет и ходила на опен-эйры.

Отец кочевал с квартиры на квартиру, пока, наконец, не обосновался в двух кварталах от матери. После краткого прилива счастья он приуныл, потому что у него диагностировали рак, а потом обнаружили аневризму брюшной аорты. Он слабел, меж тем как мать прочно укоренилась в городе и окрепла.

Впервые переселившись в собственную квартиру, она взяла с собой мешок декоративных камешков для сада. Я обнаружила, что эти камни были сложены горкой в керамической чаше у входной двери. Камни для перемены мест. Камни для каждой новой вещи, которой ей пришлось выучиться. Камни для решительности. Камни для целеустремленности. Камни для стойкости. Камни для любви. Камни для красоты каждого дня.

Иногда, заходя в гости, я брала несколько камешков и носила их в кармане.

Мать отказалась быть кому бы то ни было нянькой, вызывающе отринула заботливость, отказалась потакать желаниям других. Я подставила плечо, заняла вакансию, которую она освободила, и обнаружила, что к таким занятиям у меня талант. Но инстинктивная услужливость в женщинах так никогда и не отмирает окончательно. И моя мать никогда не ходит с пустыми руками. Недавно явилась к нам на ужин с тремя гигантскими упаковками кукурузных чипсов. Для отца был припасен мешок с электролампочками.

Спустя двадцать пять лет после расставания мои родители почти что сдружились – настолько, насколько вообще на это способны. Они не снисходят до традиционных проявлений нежности или утешений, но в удачные дни, в веселом обществе любимых внуков, а также когда они порознь категорично жалуются на то, как их обидели, я подмечаю мягкосердечие, которое не могу назвать иначе, как взаимопониманием.

Они понимают, что их обоих надломило детство, что оба выросли с чувством нехватки чего-то, что они принимали за финансы, но на деле было недостачей ласки, эмоциональной поддержки. Они понимают, что оба предпочли жить и стареть в одиночку и что моя мать смотрит на свое старение под прагматичным девизом «заботься о себе сам» (складывает в кладовку, которую отец в шутку прозвал «универмаг „Хэрродс“, запас „одежды для лиц старшего возраста“» – всякие там брюки на резинке и шерстяные кофты с широкими рукавами). Они живут этим взаимопониманием. Оно – мост между ними, двумя иммигрантами, прибывшими в третью страну, с которой их ничто не связывало. В удачные дни это взаимопонимание кристаллизуется в своего рода любовь. От матери я унаследовала чувство юмора, порой на грани черного юмора, и независимость. От отца – любознательный интерес к миру и мечту об уединении.

⁂

В давние-давние времена я обитала в странном, промозглом закоулке вселенной. Даже не догадывалась, что невротическая картина мира, существовавшая у меня всё то время, – лишь один из возможных ракурсов. Я с этой картиной сжилась. Потом пришел мой будущий муж, распахнул окна и двери, вытолкнул меня наружу.

Я выбралась из закоулка так, словно шла по тропе за бёрдером: отставая на полшага, глядя туда, куда глядит он, слыша то, что слышит он, замечая то, чего никогда раньше не замечала. А когда мы дошли до конца, оглянулась, осознавая, как решительно, как преданно вел меня сквозь леса мой проводник.

⁂

Мы с мужем построили брак, в котором просторно. Пятнадцать лет блуждаем вместе, разбредаясь на такое далекое расстояние друг от друга, словно находимся на разных континентах и у каждого из нас своя жизнь. Мы удручали, бесили и радовали друг друга; были друг для друга ничего не значащими и незаменимыми одновременно. На определенных этапах украшали свое гнездо, но также, по рассеянности, допустили, чтобы наше гнездо почти разрушилось. Не меньше пятнадцати браков, заключенных между нами, распались и восстановились.

Глядя на мужа, я вижу перед собой собрата-отшельника, человека, у которого есть свой целеустремленный, пусть и извилистый, путь, и, хотя ради него я готова сделать всё, что угодно, и вновь и вновь предпочла бы его общество, в нашем «мы» мне особенно нравится, помимо всего прочего, то, что мы оберегаем независимость друг друга.

Брак не спасение от всех зол, и не всякому из нас необходимо вступать в брак, хотя, наверно, нам пошли бы на пользу прочные добрые отношения с кем-то. В присутствии мужа мне доводилось чувствовать, что моя уединенность тает, но доводилось и чувствовать себя еще более одинокой, чем Луна: таковы противоречия близости.

Вот что мне подарила наша любовь: чувство, что у меня есть заземление, а значит, я вольна улетать далеко. Я знаю, что могу взять «отпуск», и муж не подумает, что я его бросила. Осознала: пускаться в авантюры в одиночку проще, когда знаешь, что кто-то вполглаза ждет твоего возвращения, что кто-то готов обеспечить тебе мягкую посадку и приветствовать тебя песней или шуткой.

Иногда я тревожусь, что мы нарожали одиноких волчат. В день пятнадцатилетия свадьбы, когда мы отправились в лес, я увидела, что мой младший бродит в одиночку вдоль ручья. Его одиночество сквозило во взгляде, в позе – как он горбился, пригнувшись, – в контурах пространства вокруг него. Он искал лягушек после утреннего ливня. Занятие целеустремленное и сольное, столь мне знакомое. Мы подождали: может, он нас окликнет или подбежит к нам? Но он не заметил, что мы за ним наблюдаем. Муж подал мне знак: мол, не будем мешать исканиям сына, пойдем дальше.

И мы пошли, шагая по узкой тропе, высматривая птиц, а одновременно празднуя всё, из чего выстроен наш брак: оптимизм, борьбу, юмор, неразбериху, веру, прощение, разбитые сердца, уединение, страсть.

Я пока не стала зорким натуралистом и всё еще озадаченно гадала, как научиться отыскивать птиц, но в тот день мне все-таки удалось заметить в лесу хохлатую желну. Ее трудно было не заметить – размером с ворону, с полосатым, как у зебры, личиком и алым хохолком, она трудилась усердно, словно мастер, вытесывающий тотемный столб. После дождя в лесу царила сверкающая тишина, и, когда мы стояли под зеленым пологом, неспешный, басовитый рокот быстро перерос в громкий стук молота: желна предупреждала, что мы слишком близко. Удаляясь, мы подметили, что частый стук снова замедлился. Хохлатым желнам требуются обширные участки лесистой местности – совсем как для супружеской жизни нужен простор, куда не суют свой нос другие.

Той ночью я лежала в постели в нашем деревянном коттедже, поглубже забравшись в драный спальный мешок, и слушала треск крыльев ночной бабочки и сопение сыновей и мужа.

Смотри-ка, что дают блуждания, подумала я. Стоило один раз сойти с проторенного пути – и я получила вот это.

В сентябре я приехала на велосипеде к утиным прудам в Хай-парке. У музыканта был день рождения, и я привезла ему билеты на симфонию Малера и книгу о пении птиц. Воробьи хлопотливо занимались своими делами: чирикали, порхали, взлетали, добывали корм. Мы остановились посмотреть на молодую особь большой голубой цапли, стоявшую с грацией гимнастки на мокром бревне. Потом свернули на узкую тропу.

Через несколько минут мы заметили неподалеку пожилых супругов с фотоаппаратами, направленными в сторону земли. Мы подошли, глянули вниз.

У подножия дерева сидел выпавший из гнезда маленький щегленок. Его родители метались в воздухе и пикировали к нему, словно пытаясь объяснить серому крохе, как оторваться от земли.

Но этот птенчик ни за что не сумел бы взлететь. Это был малюсенький комочек пуха – казалось, он рассеется от одного дуновения.

Родители еще несколько раз спикировали к нему… и унеслись прочь.

Когда птенец вылупляется из яйца, он холоднокровный и в первые несколько дней жизни нуждается в обогреве. Пока у птенца не разовьется способность регулировать свою температуру тела, его должны согревать родители. Я не знала, мерзнет этот птенец или напуган, – видела лишь, что его бьет дрожь.

Я явственно представила, как несу щегленка в ладонях домой. Нафантазировала целую историю: буду его выкармливать, пока он по-настоящему не оперится. Устрою ему в своем кабинете укрытие с ветками и алюминиевым подносом – купальней. Буду кормить его с зубочистки едой для птенцов. Сплету благоухающее гнездо из коры, скачаю с iTunes пение щеглов и буду включать его потихоньку, чтобы птица не забывала о своих корнях. А когда она подрастет, выпущу на волю. По этому случаю мой муж составит плей-лист «Иду на взлет».

От этих грез меня пробудил слабый писк. Птенчик научился подавать голос. Это было тихое крещендо, выражавшее панику.

Я хотела спасти птенца, но музыкант воспротивился. Музыкант сказал, что мы не вправе вмешиваться в его судьбу. Негоже идти на риск, который может превратить дикую птицу в вольерную. Если бы мы ранили птицу, другое дело – нам полагалось бы загладить содеянное, но тут мы ни при чем. Он сказал, что все птенцы сталкиваются с опасностями, где бы они ни жили – в городе или в дикой природе. Он произнес слова «выживание наиболее приспособленных» – мол, да, грустно, но что толку впадать в сентиментальность по этому поводу.

Слово «сентиментальность» на меня подействовало. Мне не хотелось, чтобы меня сочли чувствительной особой или, боже упаси, бабой. И вообще, что я взвалила бы на себя, если бы начала спасать животных? Согласилась бы связать с реабилитацией диких животных всё свое будущее?

У меня когда-то были знакомые, питавшие к животным что-то вроде необузданной любви, и это была любовь-страдание, любовь – изнурительный труд. («На Земле каждый день – минное поле из трагедий, происходящих с животными», – пишет Меган Даум.) Любовь к животным много чему мешает в жизни.

Я решила положиться на мнение музыканта – то ли потому, что оно верное, то ли потому, что мне это было удобно. Согласилась не трогать птенца. Мой мозг понял логику музыканта, хотя сердце мое бунтовало.

Одна из моих любимых книг с картинками – «Ничья вещь» Шона Тана[30]. История разворачивается на фоне постиндустриального ландшафта. Мальчик находит на пляже странное существо и решает найти ему дом в мире, где все полагают, что заботы о таких существах – дело десятое.

В этой истории сквозит глубокая печаль по всему брошенному. По одну сторону – суровый, с четкими эргономическими контурами мир, а по другую – мальчик, настолько неторопливый и мягкосердечный, чтобы суметь заметить существо, которое потерялось. (Мальчик коллекционирует крышки от бутылок, так что привык прочесывать городские задворки и обочины.)

Обнаруживается, что «ничья вещь», это заблудившееся существо, – в каком-то смысле ворота между мирами. Дверь, за которой мальчик встречает других потерявшихся существ, с которыми иначе вряд ли познакомился. Эта история показывает, что в суровом мире, где все органы чувств перегружены, нелегко смотреть вокруг мечтательно и нежно. Но в то же время доказывает, что в мечтательном взгляде есть свои плюсы.

⁂

«Если вы заподозрили, что птенец выпал из гнезда слишком рано, можете попробовать вернуть его в гнездо. Если гнездо разрушено или до него невозможно добраться, вы можете заменить его корзинкой (в таких продают клубнику), или маленькой коробкой: выстелите ее бумажными носовыми платками и повесьте на ветку рядом с местом, где, по вашим предположениям, находится гнездо.

Обоняние у птиц развито плохо, а родительский инстинкт очень силен, следовательно, птицы обычно продолжают заботиться о таких птенцах».

ОДЮБОНСКОЕ ОБЩЕСТВО

⁂

О чем вы сожалеете? Я сожалею о случаях, когда поступала слишком рассудочно или, наоборот, слишком поддавалась эмоциям. Сожалею о случаях, когда почему-то казалось, что лучше держаться позади и не лезть на рожон. Жалею, как и писатель Джордж Сондерс, о том, что когда-то реагировала вяло и несмело, о случаях, когда «живое существо было рядом, передо мной, и страдало, а я среагировал… как человек благоразумный. Сдержанно. Вежливо». Сожалею о случаях, когда полагалась на советы других, даже если уже интуитивно сама понимала, что надо делать. Сожалею о том, что во мне прорывается какая-то почтительность к мнению других, страх проявить сентиментальность. Жаль, что мной не так уж решительно руководят порывы, нахальство, инстинкты.

Сожалею, что не очень-то умею прятать свою врожденную искренность за завесой ироничного и соленого остроумия. Жалею, что наука – не капитан моего корабля.

Английское слово regret восходит к старонорвежскому «grāta» (плакать, стонать). Возможно, сожаление – способ смягченно, чуть ли не со сладостной грустью выразить всё мое недовольство изъянами своего узколобого и нерешительного характера.

В целом я не причисляю себя к плаксам и нытикам, но могу понять, какое потенциальное наслаждение – плакать и ныть.

⁂

Уже много лет, каждый сентябрь, я бываю на светских торжествах по случаю Рош а-Шана – мой муж там выступает как певец. В определенный момент церемонии нас просят записать на клочках бумаги, о чем, случившемся в прошлом году, мы сожалеем, – причем, пока записываешь, подумай, как всё исправить. Традиция предписывает отпускать то, что тебя удручает, по волнам какого-нибудь водоема (желательно «в пучину морскую»[31]), но это прогрессивная община, так что мы бросаем эти бумажки в большой синий бак для вторсырья.

Обычно я сторонюсь благочестивой религиозности и коллективных ритуалов, но этот ритуал странным образом вселяет в меня удовлетворенность. Мне нравится тайком наблюдать за людьми и отслеживать, много ли они записывают, много ли «грехов» носят в своих обремененных печалями душах.

Моя свекровь, приходящая на торжества вместе с нами, никогда не пишет длинных списков. Я считаю, что это свидетельствует о ее добродетельном характере. Она всю жизнь вступается за других и стоит с ними плечом к плечу. Она участвовала в маршах за гражданские права, помогала с жильем и оказывала материальную поддержку уклонистам от призыва, которые сбегали из США в Канаду, чтобы их не отправили воевать во Вьетнам, руководила движениями солидарности с борцами против тоталитарных режимов Сальвадора и Никарагуа, доныне отстаивает права палестинцев. Она всю жизнь неустанно борется с экономической, гендерной и расовой несправедливостью.

Ее душе чужды плаксивость и нытье.

Иногда я беспокоюсь за нашу коллективную душу. Беспокоюсь из-за крупных событий, о которых мы в один ужасный день, возможно, станем сожалеть все вместе. Беспокоюсь заодно с британским писателем-натуралистом Робертом Макфарланом, что «мы живем при затяжном кризисе биоразнообразия – но замечаем этот кризис, если вообще замечаем, лишь как фоновый ропот совести, который легко заглушить».

Как вы думаете, это слезливо или чертовски антинаучно, если я экстраполирую судьбу обреченного щегленка на текущие темпы вымирания птиц? А темпы эти, по оценкам Макфарлана, сейчас «возможно, выше, чем в любой момент за 150 миллионов лет эволюционной истории пернатых».

Вряд ли есть настолько грандиозный обряд, который позволит отпустить по водам сожаление такого масштаба.

Но щегленок… мне бы хотелось поступить так, чтобы я сама себе подивилась. Хотелось бы, чтобы мне представился шанс поучаствовать в маленькой победе над смертью.

⁂

Если сейчас я четко сформулирую свои намерения, спасет ли это меня от угрызений совести впоследствии? Можно ли создать механизм защиты от сожалений? Как будет расцениваться жизнь, застрахованная от любых сожалений, – как праведная или как чудовищная? Можно ли всем сердцем испытывать сожаление из-за выбора, сделанного другим человеком, – этакое косвенное сожаление или сожаление за компанию с теми, кто с нами очень тесно связан или очень сильно на нас похож? Это конструктивное чувство?

Время от времени ко мне обращаются люди, которым хочется поблагодарить моего отца за его работу в прошлом. На днях один мужчина написал отцу (на мой адрес электронной почты), чтобы поблагодарить за сделанное без малого полвека назад: «Я знаю о Вашем существовании с декабря 1970 года, когда Вы взяли интервью у моего отца, американского военного, находившегося в плену в Ханое. Тогда мне было пятнадцать и я интересовался войной, внешней политикой и их влиянием и последствиями больше, чем обычно интересуются подростки. Я высоко оценил то, что Вы с ним пообщались».

Мое сердце наполняется гордостью, когда я думаю о вкладе отца в его профессию. И всё же в моей душе живет сожаление, что он не брал пауз, чтобы просто оглядеться по сторонам, прожил свою жизнь так, словно это была гонка на скорость к финишу. Мне жаль, что он брал многие жизненные обстоятельства, в том числе позитивные, и сдабривал их скептицизмом и опасениями, пытаясь выработать иммунитет к разочарованию.

Боюсь, что за жизнь в броне, защищающей от разочарований, и за передвижения по миру в образе неудержимого бульдозера приходится расплачиваться. Расплачиваться упущенной радостью.

⁂

Вот что я подмечала, когда была маленькая: поздно вечером отец воевал со своей пишущей машинкой, выплескивая слова на бумагу. Я не знала, из-за чего раздор, но знала, что ссора яростная. Было что-то, что обязательно требовалось облечь в слова. А потом однажды, спустя много месяцев после того, как схватка обрывалась, в доме появлялась книга.

Даже теперь стук клавиш – это звук жизни, звук дома, звук чего-то, чего мне не хватает.

Я и радуюсь, и сожалею, что мы настолько похожи.

⁂

В тот же вечер, вообразив себе коробку, а в коробке – маленького-маленького щегленка, я вдруг сообразила, что от меня не требовалось столь радикального вмешательства. Я могла бы просто засунуть птенчика куда-нибудь в густые кусты, подальше от пешеходов и собак. Возможно, родители продолжали бы выкармливать его, пока не научится летать. Я могла бы известить сотрудников парка.

Вместо этого я понадеялась, что кто-то другой возьмет руководство на себя. Сдалась перед доктриной невмешательства, которой следует музыкант. Его позиция выглядела убедительной. И, возможно, почти наверняка, он был прав.

– Популяция щеглов достаточно многочисленна, чтобы не опасаться за этот вид, – настаивал он впоследствии. – Вид чувствует себя прекрасно. Будь это редкая птица – скажем, очковый масковый певун, – я, вероятно, сделал бы что-нибудь… но всё равно полагаю, что мы никогда, ни при каких условиях не должны держать у себя диких птиц.

Возможно, лучше было бы тихо вздохнуть из-за того, как всё в мире бренно, и пойти своей дорогой. Но была некоторая вероятность, что музыкант ошибался.

⁂

«Мы должны работать над тем, чтобы найти в себе этот первый, искренний порыв», – пишет Уильям Кентридж в «Шести уроках рисования». В наших тускнеющих, ненадежных воспоминаниях слишком легко спадает негодование. «Нам остается что-то, больше похожее на сожаление. Это сожаление о произошедшем, но заодно – о нашей неспособности удержать в сердце чувства».

⁂

Когда я спросила у свекрови, посещали ли ее хоть раз сомнения в ее жизненном выборе или сожаление о нем, она ответила: «Я никогда не сожалела о том, что высказывалась в полный голос, иногда высказывалась себе во вред. Мой выбор не всегда был продуманным. Но это инстинктивное стремление во всё встревать проявилось, когда я была совсем маленькая, и до сих пор клокочет во мне».

Помолчав, она добавила: «По-моему, сожаление – что-то вроде разбитых надежд. А когда действуешь, надежда пробуждается».

⁂

Я держала бы птенца в своей комнате и кормила размоченными семенами и мучными хрущаками. Это не было бы геройским поступком. Я могла бы устроить бурю в стакане воды. Могла бы не побояться риска, что меня сочтут стереотипной праведницей, что попытка закончится неудачей.

Мне кажется, в глубине души я понимала, что совесть меня бы не загрызла. Совесть лишь слегка укорила бы меня, и с ее упреками можно было бы справиться: подумаешь, крохотный птенчик, такой малюсенький, что даже как-то смешно. Это же не кризис. И именно поэтому я сожалею, что так случилось. Ведь убеждение в том, что крохотные существа уж как-нибудь, без нашего вмешательства, сами о себе позаботятся, не вызывает доверия.

Я была сама не своя.

Наступил октябрь, и, в то время как планета, вращаясь на своей наклоненной оси, погружалась в сумрак, с деревьев мне что-то кричали птицы. Но моему сердцу вообще-то было не до птиц. Я думала о муже, который сейчас уткнулся, сгорбившись, в компьютер и отслеживает новости о наших друзьях, которые уже больше полутора месяцев сидят за решеткой в Египте.

На некоторое время эта история попала в мировые новости. Двое граждан Канады, по дороге в сектор Газа, направляясь в медицинскую гуманитарную миссию, заехали в Египет и попались под руку полицейским, когда те разгоняли демонстрацию. Не стану вдаваться в подробности, а скажу лишь, что наши друзья стали свидетелями массового убийства безоружных протестующих египетскими военными и оба они – канадский кинорежиссер и канадский врач – заплатили дорогую цену за то, что бросились оказывать помощь раненым и умирающим.

Шесть часов они работали в импровизированном полевом госпитале в соседней мечети, и у них на глазах зеленый ковер в мечети стал красным. За то время, которое они там провели, у них на глазах умерло сорок человек.

Из новостей мы почерпнули кое-что важное.

«Задержаны, как и еще 600 человек, без предъявления обвинений…»

«38 человек в камере площадью три на десять метров…»

«Объявили голодовку, протестуя против произвольного характера своего задержания».

Но у нас всё еще оставались вопросы. Правда ли, что они спят на бетонном полу в кишащей тараканами камере, где содержат еще тридцать шесть человек? Оправились ли они от избиения, которому их подвергли, когда привезли в тюрьму? Мы переживали за их физическое и душевное здоровье, меж тем как до моего мужа доходили крупицы информации – страшные подробности, изложенные в письмах, которые им удавалось тайком передать из тюрьмы.

У нас было такое ощущение, словно нас вдруг разбудили: мы узнали, что события такого сорта случаются сплошь и рядом, не привлекая особого внимания тех, кого напрямую не затрагивают. Массовые убийства мирных протестующих, произвольные аресты и неограниченно-долгое содержание под стражей, безвинные люди, упрятанные в каталажки в самых укромных закоулках планеты – затерянные в пучинах неизвестности.

Мой отец стал в тот период нашей опорой. Давал советы, пустил в ход свои связи среди журналистов, скрупулезно анализировал новости. С ним так обычно бывает: когда обстановка накаляется, он собирается с силами. Он обладал той мудростью, которая нам не дана. Его профессиональный опыт включает в себя путчи, революции, бойни, геноцид.

Вот что мне запомнилось: пока наши друзья сидели за решеткой, в Египте по обвинению в шпионаже был схвачен и заключен в тюрьму белый аист. В результате толкового расследования выяснилось, что предполагаемая шпионская камера – устройство-трекер, которое использовали французские ученые, изучающие маршруты миграции этой особи. Но мы не преминули подметить, что параноидальные настроения египетской хунты обострились на порядок.

– Их скоро отпустят? – спрашивали наши сыновья каждую неделю, каждый день, каждый час.

Мы – а вместе с нами не счесть сколько еще людей из художественных, волонтерских и медицинских кругов Торонто – изо всех сил добивались освобождения наших друзей. Если в сложившейся ситуации мы и чувствовали оптимизм, то только благодаря этому всплеску бурной деятельности и товарищеских чувств.

– А «переворот» – это вообще что? – спросил однажды утром мой младший. Ему в этом слове слышалось что-то безобидное и веселое. «Пере-пере-пере-ворот!»

Я не знала, что ответить. Родительство – это когда каждый день беспрестанно сверяешь свои слова и поступки со сверхчувствительным камертоном, когда спрашиваешь себя: «Что я этим даю ребенку? А что у него отнимаю?» Если я что-то и знаю, то вот что: даже если ребенок воспринимает всё философски, если он вроде бы способен взглянуть в лицо непростым событиям, происходящим на свете, это еще не значит, что он перед ними неуязвим. Что делать с ребенком, который так проницательно смотрит на кризисы?

– Переворот – это когда гимнаст переворачивается через голову, – сказал мой старший.

Похоже, младшего этот ответ устроил.

Не стоит удивляться, что мой младший ищет ответы на свои вопросы у старшего брата. В штормовые дни, в накаленной обстановке, я замечаю, что он жмется к старшему брату, как будто хочет укрыться под сенью деревьев. Смотрит на него, чтобы прочесть по его глазам, как правильно оценить любую ситуацию. Нуждается во внутреннем невозмутимом компасе своего брата, совсем как я – в спокойной и солнечной беспечности моего мужа. У каждого из нас своя путеводная звезда.

Коллективное душевное состояние нашего семейства остается в хрупком равновесии.

Мое восхищение птицами ослабло. Стало казаться – по крайней мере временно – неестественным. Я знала: птицы – не пустышки. Они всё время щебетали, и вот что они говорили – или то, что мне слышалось в их щебете: «Встань. Оглянись по сторонам. Не отгораживайся от мира вокруг».

Но я ощущала определенную неловкость, а это чувство скоро переродилось в пристыженность. Как-то рано утром наблюдения за каролинской уткой на пруду довели меня до слез. Я дрожала от холода, глядя, как неспешно вьется над водой туман. Попыталась объяснить музыканту, что я в эту минуту чувствую: мне кажется, что птицы отвлекают мое внимание от вещей поважнее, – а он милосердно слушал, и с ним мне ни на секунду не казалось, что я делаю из мухи слона, он не взирал с ироничным прищуром на мои столь несовременные стенания.

У музыканта были другие приоритеты – не такие, как у меня. Его произведения, будь то песни или фотографии птиц, полны задушевности и человечности, но если его просили высказать свое мнение по какому-то политическому вопросу, касавшемуся людей, он обычно говорил: «Эта тема меня не волнует и не интересует».

И всё же он уловил суть того, что я ему говорила. По крайней мере ему было знакомо ощущение, что заниматься творчеством – писать что-то смешное или что-то красивое, проникновенное или занудное, неистовое или смиренное, высокопарное или экзистенциальное, «политическое» (или, как в моем случае, нечто о муках творчества) – довольно ограниченное и потенциально нарцистическое занятие во времена, когда планете вот-вот придет кирдык.

Если абстрагироваться от главных контраргументов – доводов, что искусство дает человеку альтернативную систему ценностей, исполняет роль, как выразился художественный критик Доминик Айхлер, «своенравной совести в бессовестном мире» – то мы оба разделяли мнение, что в чисто функциональном плане (остановить кровотечение, остановить повышение уровня моря) творчество – занятие в основном пустопорожнее и частенько бесцельное. Иногда в его бесцельности нет ничего дурного – собственно, даже в том-то и цель, что творчество бесцельно, но бывают времена, когда бесцельность творчества выглядит сомнительно.

Итак, хоть музыкант нечасто бился над вопросом «кому/чему должно служить мое искусство», он мог правильно понять то, что я говорила: если ты творческий человек, это еще не алиби, если гражданская позиция у тебя слабовата.

Но меня беспокоило кое-что совершенно конкретное. Ощущение слащавости. Ощущение, что, сосредоточиваясь на почти неуловимых и маленьких проблесках озарений, я разыгрываю стереотипный сценарий о любви к природе. Меня коробило социальное происхождение бёрдинга, его дух элитарности и изысканности. Любительские исследования птиц и природы в целом, как и вообще большинство видов досуга на Западе, расцвели в викторианскую эпоху. Услады аристократической либеральной культуры и высокоинтеллектуального отдыха существовали на фоне роста неравенства в отечестве и жестокой империалистической политики за его пределами. Во времена, когда большинство населения Англии и ее колоний по-прежнему выживало как придется, обладая лишь скудными ресурсами, страшась крыс и рахита, – это я еще молчу о хищническом отношении к земле и к телу другого человека, – белые натуралисты мужского пола шлялись по лугам и долам, собирая экземпляры яиц и птичьих тушек и с экстатическим придыханием повествуя об увиденной многообразной и колоритной фауне.

Факт есть факт: если ты наблюдаешь за жизнью в бинокль, то, естественно, глаза у тебя зашорены.

В день, когда мы узнали, что нашим друзьям могут продлить срок содержания под стражей до двух лет, не предъявляя официальных обвинений, я почувствовала: старший сын стоит под дверью нашей спальни и подслушивает, как мы перешептываемся. Увидев его за полуоткрытой дверью, я опознала знакомую позу человека, собирающего информацию по отрывкам разговоров, – знакомую мне по своим годам хронического подслушивания. Заметив, что я его заметила, он съехал по перилам на первый этаж.

То, что было отчасти верно в викторианскую эпоху, остается отчасти верным и сегодня: люди, по горло занятые борьбой за выживание, не наблюдают за птицами ради эстетического удовольствия.

Вот откуда взялось распространенное, хотя и нелицеприятное представление о природе и красоте – уверенность в том, что наслаждаться ими позволительно только во времена стабильности и процветания, а любоваться красивым фасадом мира в то время, как народ страдает, – это бегство от действительности, заслуживающее всяческого презрения. Такая позиция лаконично изложена в стихотворении Бертольта Брехта «K потомкам». Он пишет: «Что же это за времена, когда / Разговор о деревьях кажется преступленьем, / Ибо в нем заключено молчанье о зверствах!»[32]. Слова Брехта (спустя несколько лет им вторил Анри Картье-Брессон: «Мир разлетается в клочья, а Адамс, Уэстон и им подобные фотографируют камни!») укрепляют убеждение, что любовь к природе – роскошь, доступная лишь среднему классу, излишество, которого следует остерегаться. «Разговаривать о деревьях», предаваться сибаритству и ублажению своих капризов – слабостям, которыми славятся привилегированные классы, – просто оскорбительно.

Но птицы не перестают порхать, а произведения искусства – создаваться. За решеткой наши друзья нашли себе занятие – попробовали кое-как приспособить для жизни свою камеру, где потели, как в сауне. Проявили смекалку. Изготавливали из макарон клей, мастерили крючки, чтобы вешать на них личные вещи. Их дни проходили в такой скуке, в таких банальных ужасах, что наши друзья занимали себя решением бытовых проблем. Сконструировали душ из обрезанной бутылки от «фанты», куда наливали холодную илистую воду из Нила. Каждый вечер устраивали лекции, поощряя каждого сокамерника делиться знаниями («Как составить идеальное резюме», «Фильмы о тюремной жизни»), чтобы прогнать отчаяние. Не позволяли, чтобы неволя отняла у них стремление к самовыражению, чувство солидарности и инстинктивную тягу передавать свои знания. Кинорежиссер нарисовал на картонных коробках портреты тридцати четырех заключенных. Творил, потому что он человек творческий, а дело творческих людей – творить. Врач тем временем лечил больных и раненых, потому что дело врачей – лечить.

Как-то вечером мои сыновья помогали сделать транспарант для адресованной египетским и канадским властям «петиции с портретами» в Tumblr. Хотели добавить свою фотографию к целой стене из фотографий, призывавших освободить наших друзей.

Дети пили через соломинки лимонад и раскрашивали слова «Пожалуйста, освободите…». Мой старший сын заговорил с отеческими интонациями.

– Давай пририсуем тут пингвинов, – сказал он.

– Пингвинов? – повторил младший. Его интонация плохо поддавалась расшифровке. Он то ли восхитился изобретательностью старшего, то ли счел его тупым как пробка, за то, что ему всё хоть бы хны. Понять было трудно. Не знаю – может, он и сам не понимал.

Спустя несколько месяцев мне попалась книга о Розе Люксембург, которую в 1916 году «превентивно» посадили за революционную и антивоенную деятельность и два с половиной года продержали за решеткой. В заточении Люксембург черпала особое удовольствие в том, что наблюдала за птицами и прислушивалась к их голосам во дворе тюрьмы и за ее стенами. В письмах к друзьям она упоминает, что читает научную книгу о миграциях птиц, а также описывает свои встречи с воробьями, соловьем, зеленушкой, зябликом и лазоревкой. Наблюдательная Роза держалась за птиц и разгоняла тоску, распевая арию графини из «Свадьбы Фигаро» перед стаей черных дроздов. По ее эксцентричным и бескомпромиссным письмам мне стало ясно, как мужественно и внимательно Роза наблюдала за миром из своей тесной камеры, как благодаря птицам возросла зоркость ее глаз-микроскопов.

А еще мне стало ясно, что многие из наших азбучных представлений о красоте – лишь стойкие заблуждения и утверждать, будто любовь к природе – плод привилегированного положения и богатства, а умение радоваться мелочам несовместимо со страстью к справедливости, – значит лукавить, да к тому же смотреть на неимущих и обездоленных свысока. Письма Розы борются с этими домыслами, показывая, что природа может очень поспособствовать – и уже способствовала, как свидетельствует история, – продвижению к «потенциальному достоинству и ценности человеческого сознания». Роза не была наивной. Она была уверена: преданное служение социальной справедливости отнюдь не несовместимо с эстетическими впечатлениями и чувственными наслаждениями, а, наоборот, требует им предаваться, политическая деятельность должна апеллировать к либидо и чувству прекрасного, а не только к абстрактным понятиям.

Выглянув в ее окно, я нашла рамки, куда вмещаются и мир природы, и мир политики, красота и совесть, маленькие жесты и большие дела.

Я склонна преувеличивать сбалансированность характеров в своей семье, так что позвольте уточнить: мой старший сын старается быть надежной сенью, укрывающей других от бурь, но он не ангел. Иногда он отказывается быть укрытием – сворачивается в клубок, как еж. Иногда изображает раздражение и мировую скорбь. Порой бывает ворчлив, вспыльчив или замкнут.

Но за всей этой внешней отстраненностью таится основа – крепкая, опекающая любовь. Не счесть, сколько раз я видела, как он протягивал руку, чтобы поддержать младшего брата, – так, как моя мать когда-то держала меня за пончо, так, как братья и сестры кинорежиссера и врача поддерживали их издалека.

Я обнаружила, что были и другие узники, которым полюбились пернатые, – от «Любителя птиц из Алькатраса»[33] до так называемых орнитологов из Варбурга. (Те познакомились в лагере военнопленных в Германии, где занимались бёрдингом, а впоследствии учредили в Британии движение защитников природы.) Я просматривала письма и дневники заключенных (в том числе из Алькатраса и Варбурга), где описывались воробьи под стропилами в старинном тюремном корпусе, белые американские цапли, гнездящиеся в кустах, вороны, барражирущие, как разведчики, вдоль колючей проволоки, лесные голуби, влетающие в тяжелые чугунные ворота.

Птицы символизировали самую глубокую жажду освобождения, стремление застолбить за собой хорошую и большую жизнь.

Австрийский психиатр Виктор Франкл, выжившая жертва холокоста, пишет в книге «Человек в поисках смысла»: «Однажды, через несколько дней после освобождения, я долго шел по полям, мимо цветущих лугов, в торговый городок недалеко от лагеря. Жаворонки поднимались в небо, и я слышал их радостное пение. На километры вокруг никого не было видно, не было ничего, кроме простора земли и неба и ликования жаворонков. Я остановился, взглянул вокруг и вверх в небо – и опустился на колени»[34].

Несколько дней я слушала музыку Оливье Мессиана – а он написал вещи, которые музыкальный критик Алекс Росс назвал «самой неземно-прекрасной музыкой XX века», в заключении в лагере военнопленных в Гёрлице в Германии. Мессиан записывал нотами пение птиц, услышанное в неволе, и включал его ритмические фигуры в свою музыку. Нестройные, диссонирующие аккорды, перемежаемые долгим молчанием.

Да, были и другие любители птиц, сами сидевшие в клетках, – не только Роза. Но в ее письмах я нашла кое-что, что подтвердило: без птиц не обойтись. Есть масса важных вещей, о которых стоит писать, – это я стала острее чувствовать, когда наши друзья находились под стражей. Но птицы были для меня опорой, точно так же, как музыка была опорой для моего мужа, когда он изнывал от усталости и беспокойства. Я наблюдала за птицами везде, где бы они мне ни попадались, даже за теми, которых видала уже тысячу раз. Они подчеркивали, как высоко небо, какой бескрайней и насыщенной может быть лазурь, как обширен мир, не имеющий отношения к людям. Я слушала незримых птиц, забившихся под карниз или в гущу деревьев, прячущихся под эстакадой. Их громкие и беззаботные трели, казалось, становились всё настойчивее, словно нарастая в противовес вестям из Египта.

«Через два дня? Через три дня? Через неделю? Когда они выйдут из тюрьмы?» – спрашивали наши сыновья. Неделями слушая разговоры сыновей, я находила ниточку надежды. Похоже, когда они видели, как люди мобилизуются, столкнувшись с кошмарной ситуацией, как родители пытаются что-то изменить, узнавали, что существуют кое-какие «артивистские» акции, посильные им по возрасту, это отчасти развеивало их страх и чувство фатализма.

А затем – чудо из чудес! – наших друзей отпустили. Спустя пятьдесят дней, которые они провели за решеткой без предъявления обвинений, им разрешили выйти за ворота тюрьмы.

Когда об этом узнал мой младший, я увидела, как он гордо оглядел транспарант для петиции в Tumblr, нарисованный и сфотографированный им с братом. Он стоял у стены на кухне: надпись «ПОЖАЛУЙСТА, НЕМЕДЛЕННО ОТПУСТИТЕ НАШИХ ДРУЗЕЙ» дополняли, как восклицательные знаки, два кругленьких синих пингвина.

Спустя много месяцев после возвращения врача и кинорежиссера в Канаду я попросила их припомнить, видели ли они или слышали в тюрьме каких-нибудь птиц.

Вот ответ врача: «Какой удивительный вопрос. Если честно, я просто не помню. Мои воспоминания о тюрьме ничего такого не содержат. Когда ты спросила и я мысленно вернулся в те дни, то невольно припомнил птиц. Припомнил, как они выглядели. Но не их голоса. И не в нашей первой камере (первые 30 дней), а во второй (последний 21 день). Как я мог их видеть, но не слышать? Закрадывается мысль, что воспоминание ложное».

Кинорежиссер написал: «Птиц не помню – наверно, потому, что там было столько кошек – уйма кошек – дикие костлявые ловкие котята, комочки шерсти, живущие отбросами… один, рыжий, подпрыгивал и цеплялся за решетку на нашей двери всякий раз, когда кто-то из заключенных после свидания с семьей приносил курицу… Во второй камере, когда нас выпускали на прогулку, мы медлили в коридоре, глядя поверх забора вдаль, на многоэтажные дома… и на балконы – надеялись увидеть хоть одного живого человека… Фантазировали, что наладим с кем-то контакт, типа как сигнализируя флажками по какой-то тайной системе за полкилометра, разделявшие нас и эти дома… но на балконах никогда никого не было. Наверно, это было похоже на бёрдинг – понапрасну, не имея бинокля, ждать появления какой-то редкой птицы. А потом, однажды, она появилась – в розовом платке, смолила сигаретку на крыше – отдыхала от стирки на чужих людей. Один наш сокамерник, которого мы прозвали „Блеск“, слегка походил на птицу: здоровенный неуклюжий подросток-страус, клевавший нас. А одна птица попала в новости. Аист, не ведавший, что государственные границы – дело тонкое».

В коротком, но пронзительном арт-видео, снятом спустя несколько недель после освобождения, кинорежиссер показывает серию нарисованных от руки обучающих карточек, которые сделал в тюрьме, – превращает их задним числом в дневник, повествующий о пережитом. В этом видеофильме – «Тюремный арабский за 50 дней» – признан тот факт, что их заточение было хоть и кошмарным, но относительно недолгим. Поскольку они граждане западной страны, обстоятельства заключения под стражу и дальнейшие перспективы были лучше, чем у их сокамерников-египтян. Видео посвящается тем многочисленным людям, которые вели кампанию за их освобождение, и выражает уважение к тем многочисленным людям, которые остаются за решеткой. На одной карточке нарисованы наручные часы, а рядом английское и арабское слово. Khalas. «Хватит».

Возможно, в те ужасные недели мои сыновья стали преувеличивать свою способность убеждать политиков. Но я нисколько не жалею, если они мнят себя непобедимыми, как волшебники, или полагают, что акт творчества может быть общественно-политической акцией. Я ни о чем не сожалею.

Искусство – приманка, завлекающая туда, где нелегко. Прекрасное – ворота, за которыми настоятельная необходимость. В ящике моего письменного стола лежит стихотворный ответ Адриенны Рич Брехту, восклицавшему «что же это за времена»:

«почему я вообще вам что-то говорю? Потому что вы еще слушаете, потому что в такие вот времена, чтобы хоть как-то заставить вас слушать, надо говорить о деревьях».

Последние листья, казалось, одновременно пожелтели, затрепетали на ветках и опали. Мы с музыкантом прогуливались по парку Хамбер-Бэй, мимо лужаек с примятой бурой травой, облепленными пылью зарослями, с толпами почерневших цветочных головок на стеблях. Я буквально чувствовала, как парк сворачивается калачиком, замедляет свой пульс и изымает из своей палитры лишние краски – готовится к надвигающимся холодам.

Музыкант был от меня, казалось, очень-очень далеко: шел чуть впереди или сбоку, но не со мной. За все месяцы, проведенные вместе, он никогда не позволял мне чувствовать себя незваной гостьей, но теперь, когда я шла за ним по пятам, тихо шагала вслед, глядя, как его голова слегка кивает при каждом шаге, словно вторя ритму какой-то затаенной мысли или песни, у меня было ощущение, что я ему самым постыдным образом навязалась.

Несколькими днями раньше он сообщил в электронном письме, что, как ему кажется, теряет интерес к птицам. Я списала это на дурное настроение, примету не самого интересного сезона в бёрдинге. Но теперь призадумалась: может, он это серьезно? Он вяло махнул рукой в сторону стайки морянок и нескольких гоголей. Показал на пустельгу, сидевшую на фонарном столбе: хвост у нее ходил вверх-вниз. Играл роль скучающего и исполнительного гида.

Вдобавок в парке, за несколькими исключениями, царили опустошенность и бесптичье. Поэтому чувство, что внутри меня разверзлась пустота, только усиливалось. Не просто оттого, что я лишилась компаньона по бёрдингу. Энтузиазм музыканта заставил меня поверить в то, что руины и пустыри мегаполиса тоже на что-то годятся. Благодаря ему унылые пустоши начинали сиять, а берега, загроможденные уродливыми высотками кондоминиумов и башенными кранами, приобретали зачарованный вид. Я рассчитывала, что его упоение подстегнет мой интерес к птицам. А теперь, когда он мысленно не здесь, я почувствовала, что город утрачивает сказочный ореол.

А еще почувствовала, что музыкант тоже как-то поблек: словно в нем подкрутили внутренний реостат. Может, просто день не задался? Или это какой-то серьезный кризис? Может ли страсть просто сдуться?

Мы дошли до озера и немного постояли: разговаривали, наблюдали за парой крякв, дрейфовавшей вдоль береговой линии. Он сказал, что внезапная чрезмерная шумиха вокруг него в сфере орнитологической фотографии оставила неприятное послевкусие, отравляющее его жизнь. (Он провел параллель – это, мол, всё равно как общаться только с музыкантами, зацикленными на «гладенькой коммерческой музыке».)

Сказал, что ему нужна передышка.

Сказал: «Я очень удивлюсь, если продолжу прогулки по Торонто с фотоаппаратом».

«Я в них не нуждаюсь». «Специальные выезды куда-то – другое дело. В них я нуждаюсь». «А в Торонто будет всё тяжелее и тяжелее: мы теряем всё больше и больше пространства, подходящего для птиц». «Птицы начнут покидать город».

С последним из этих аргументов было нелегко поспорить, особенно в день, когда кажется, что птицы вымерли, особенно когда стоишь посреди района, находящегося в подвешенном состоянии, – застраиваемого новыми домами. Собственно, всё, что говорил музыкант, я вполне могла понять. Но звучало оно неубедительно оттого, как он это говорил: сурово ощетинившись, слишком энергично отнекиваясь. Я увидела, как его взгляд остановился на утке, бродившей по воде в нескольких футах от нас, и подметила легкое сожаление. «А знаете, – сказал он со вздохом, – хотя с этим всё кончено, я очень удивлюсь, если даже через десять лет не обомлею от восторга, увидев рисунок оперения самки кряквы».

Потом разговор перешел на другую тему, и музыкант упомянул, что снова работает в студии – записывает альбом. Это его воодушевляло, но закрадывались «всякие дурацкие мысли». Вся его энергия уходила на то, чтобы растолкать и разбудить от спячки свою композиторскую музу. Он глубоко сомневался в качестве своей музыки, но шел вперед, отчаянно стараясь не верить голосам своих внутренних критиков.

И тут я поняла, в чем дело. Почти целый год я следовала за музыкантом по пятам. Когда мы делились мыслями об искусстве и я говорила, что в мое творчество постепенно входят птицы, он принижал свою музыку, вел себя так, словно ее вообще не существует. А теперь, когда он снова переключал симпатии на свою музыку, вновь входил в этот темный и одновременно лучезарный цех творческой работы, он двинулся в обратном направлении – а любовь к птицам убрал в архив.

Возможно, в каждый конкретный момент его хватало на страстную увлеченность лишь чем-то одним. Либо ему было довольно всего одной страсти, чтобы приобщиться к упорядоченности и осмысленности Вселенной. Но я с трудом могла поверить, что птицы и музыка – лишь взаимозаменимые способы отвлечься от проблем, просто «провести время», как объяснял мне музыкант сейчас. Неужели это лишь разные, но равноценные формы «лекарства от смерти»? Неужели он правда так считает? Неужели наше главное стремление в жизни – чем-то заполнить пустые места, возникающие оттого, что мы – всего лишь люди, чем-то отвлечься от печали, вокруг которой вращается наше существование? Неужели музыка и птицы нужны ему только в качестве утешения и больше низачем? Неужели наблюдения за птицами не имеют под собой интеллектуальных, экологических и творческих резонов?

Я обрадовалась, что музыкант снова нашел в себе музыку. Я желала ему успеха. Меня развлекли, но и встревожили его возбужденные речи и проповеднический блеск в глазах. Интересно, подумала я, сможет ли он записать альбом, не стараясь никому угодить. Сможет ли он завершить альбом, не поникнув от критики и не упорхнув на крыльях экстаза от похвал. Мне хотелось, чтобы он сумел перенести в музыку то хорошее, те чувства свободы, спокойствия и счастья, которые дает бёрдинг.

Для меня бёрдинг и писательство не были – и не стали – взаимозаменяемыми занятиями. Бёрдинг был противоположностью писательства, желанным и необходимым бегством от чувства неловкости, каждодневно сопровождающего творческую работу. Бёрдинг позволял мне существовать в простом непрерывном потоке – плыть по реке птиц, людей, минут и часов. Упорное беспокойство, наполнявшее мою жизнь в остальное время, утихало, пока я стояла в этой реке.

Мы с музыкантом шли домой по прибрежным мосткам, пока не вышли на отрезок пляжа, известный под названием «Солнечная сторона» – «Саннисайд». В пору своего расцвета – в 1922–1955 годах – Саннисайд был неунывающим сердцем Торонто. Кегельбаны, эстрады для оркестров, джазовые концерты, выступления канатоходцев и даже парк аттракционов, работавший круглый год, – именно в Саннисайд жители Торонто ехали развеяться.

Но потом мы его забросили. Увлеклись новым культом личного автомобиля и строительством скоростных шоссе (те рассекли набережную и взрыли территорию бывшего парка аттракционов). Мы отрезали пляж от города. Стали уезжать в северные районы в поисках «самой настоящей, самой дикой» природы. После того как мы отравили озеро, Саннисайд перестал выглядеть заманчиво.

Сомневаюсь, что, проходя по Саннисайду, можно не заметить призраки разбитых надежд. Здесь всё вздыхает: «кончен бал, погасли свечи», особенно в безотрадные зимние месяцы. Я почувствовала это настроение в старом Купальном павильоне с массивными колоннами и неоклассической аркой главного входа: здание походит на королеву красоты, с которой грубо сорвали корону. Краска на фасаде облупилась, штукатурка осыпается: павильон выглядит мрачным и заброшенным. Кажется, это декорации, выстроенные специально для съемок исторических фильмов и элегических размышлений.

В этот холодный ноябрьский день я стояла на мостках, откуда просматривался безлюдный пляж, и пыталась вообразить скопище шумных купальщиков, соперничающих за место под солнцем. Вообразила мужчин в соломенных шляпах и женщин в купальных костюмах со спадающими до колен юбками. Мне хотелось выжать толику волшебства из полуразрушенной увеселительной архитектуры: рвущиеся в небо связки воздушных шариков, крики зазывалы: «Подходите, ребята, живей, первый мяч – бесплатно». Но главным образом хотелось увидеть птицу, какую-то птицу, с появлением которой день покажется не таким уж пустым, а земля – не такой уж истощенной до предела. Для нас с музыкантом приближался финал нашей последней совместной прогулки.

И тут музыкант вдруг бросился к озеру. Помчался, спрямляя путь, к бетонным волноломам, возведенным для удобства купальщиков. Я заспешила вдогонку. На берегу было несколько неокольцованных лебедей-трубачей, но музыкант проигнорировал их и помчался дальше, в сторону маячившего вдали странного силуэта: какая-то птица величиной с ворону. Кто это – молодой баклан? А может, уже виденная нами сегодня пустельга?

Ничего подобного. Вот кого мы перед собой увидели – сапсана.

Он занимает верхнюю ступень в пищевой цепи. Самое быстрое живое существо на планете: пикируя на добычу, способен развивать скорость 320 километров в час. И вот он перед нами. Птица, которая оказалась на грани вымирания из-за побочных эффектов применения пестицида ДДТ, а с 70-х годов XX века чудесным образом воскресшая благодаря усилиям по восстановлению популяции, птица, которая обычно предпочитает высокие насесты (высматривает потенциальную добычу с вершины утеса или с подоконника небоскреба), теперь примостилась на волноломе, на уровне глаз человека. В странной, какой-то стародавней тишине. Ошеломительно неподвижная. Она была наделена спокойствием, которое дается тяжким трудом, тем спокойствием, которое следует за планированием в небесах и напряженной работой мышц. Я поднесла к глазам бинокль, залюбовалась голубовато-серой спиной и полосатой расцветкой груди; его желтые лапы ярко выделялись на фоне замызганного бетона. Отчетливее всего я ощутила его самодостаточность – ауру отстраненности и безразличия к другим.

Опустив бинокль, я заметила, что музыканта рядом нет. Мой проводник, которого якобы уже поглотили другие увлечения, а любовь к птицам якобы отхлынула, вошел в холодную, темную воду. Вот где он стоял, в озере, которое постепенно возвращается к жизни благодаря восстановительным работам, и его кожаные ботинки безрассудно шлепали по дну. Увидев, как он влюбленно продвигается в сторону птицы, я почувствовала, что на глаза мне набежало что-то горячее, щекочущее.

Я знала, что сапсан появился там не как символ надежды и воскрешения из мертвых. Если он и нес нам какую-то весть, то весть неоднозначную, кое-что говорящую о циклическом уроне, который наносят природе люди: сокращение популяций, крах, скромное возрождение. Меня лично обуревали смешанные чувства, но был и легкий проблеск понимания, приглашение испытать то, что писательница-активистка Ребекка Солнит когда-то назвала сознанием «двух потоков» утрат: с одной стороны, вот воскрешенная птица на восстановленном озере, ощущение, что кое-что спасено от незаметного исчезновения (вид, находящийся под угрозой, возрождается, побывав у последней черты); с другой стороны, притягательность существ и вещей, которые просто «исчезают невосполнимо».

Жизнь и смерть. Выживание и вымирание. Виды обычные и виды редкие. Жизнеспособные и исчезающие. Мне открылось, что бёрдинг – это про то, как держать противоположности в состоянии напряжения. Он навевает двоякие чувства – и обнадеживает, и обескураживает – особенно в городе, где только маленькие клочки природного ландшафта выжили под натиском современности. В этой двоякости – промежуточное пространство между отчаянием и надеждой.

В странствиях с музыкантом я узнала, что красота может существовать в самых изувеченных, феноменально загаженных местах. Узрела собственными глазами, как типичную историю урбанизации и отдаления человечества от природы удается обратить вспять благодаря ревайлдингу[35]. Познакомилась с городскими бёрдерами и местными защитниками природы, которые говорят об окружающей среде по-своему – их голос (процитирую Наоми Кляйн) «способен говорить с тем, что изранено, а не только с тем, что красиво и лишено изъянов». Этот голос звучит при виде самых испохабленных и раскуроченных мест в городе: «Тут еще осталось что любить».

Я обнаружила, что бёрдинг – не благодушное или мимимишное занятие. Он не приглашает взглянуть на природный мир сентиментальными глазами или увильнуть от активной гражданской позиции. Собственно, в реальности бёрдинг часто – полная противоположность сантиментам и аполитичности. Порой, в тихие минуты ожидания или прогулок по безлюдным местам, по городским пустырям, где уже невозможно отрицать урон, нанесенный мегаполисом, и не замечать омерзительность его подбрюшья, я чувствовала одиночество, пронизывающее до глубины души. Разве кто-то станет напрашиваться на такие переживания по доброй воле? И всё же было что-то бесспорно воодушевляющее в том, как замечаешь проблески жизни, как делишься увиденным с незнакомыми. Есть своя благодать в том, чтобы наблюдать своими глазами беспрестанное движение в воздухе и нервное чириканье птиц, обычных для нашей местности. В самые холодные месяцы, когда уныние казалось естественным и даже предопределенным состоянием души, приятно было видеть, что на свете есть птицы, изобретательно ему сопротивляющиеся.

Когда сырой холод пробрал нас до костей, мы решили уйти. Музыкант – а всё это время он, припав к земле на берегу, фотографировал сапсана под огромным пустым небом, – убрал камеру в кофр. Мы зашагали к северу, отдаляясь от озера, перешли по мосту для пешеходов бульвар Лейк-Шор. Рев автомобилей, яркие прямоугольные просветы между перекладинами поручней. Металлическая арка, отделявшая меня от неба, казалась странно-хлипкой.

Вернувшись домой, я позвонила отцу. Два раза набирала номер безрезультатно, и только на третий раз поймала его сразу после душа. Разговор был, как у нас всегда, – недолгий, но богатый новостями. Новостями большими и маленькими. Не может ведь опытный военный корреспондент взять и потерять интерес к миру. Ненасытный интерес к газетным заголовкам и сопутствующее ему ощущение, что в мировом масштабе ты мал и незаметен, – вот что спасало моего отца, когда от старости и хворей становилось невмоготу. Этим он меня вдохновляет.

Ничего, что наши разговоры стали сбивчивее, ничего, что, беседуя с ним, я чувствовала, что он продумывает, как договорить фразу, а иногда пятится, пытаясь подобрать слова, которые сами отступают в прошлое. Ничего, что он забывал термины вроде «прекращение огня» и «санкции», или названия стран, где побывал в бытность зарубежным корреспондентом. Да, человек, разжегший во мне страсть к языку, мало-помалу утрачивал дар речи, но главное – усердие. Мой отец не сдается просто так: мальчик из рабочей семьи, переживший бомбежки Британии 1940–1941 года, мастер обходить препятствия. Я чувствовала – он обтанцовывает свои заминки точно так же, как заика подыскивает синонимы и учится ловчее выстраивать фразы.

Усердия отцу было не занимать. В тот день, беседуя с ним по телефону, я знала: где бы он ни присел в своей тесной квартире – на кушетке у окна или за свой старый письменный стол красного дерева – одет он прилично, свежевыбрит, волосы недавно расчесаны. На кухне у него – стопки тарелок и чистые стаканы. В шкафу – стопки полотенец и сложенное постельное белье.

Гены этого усердия я опознавала в себе и в других – тех, кто мне близок. Опознавала эти отважные, творческие, иногда напрасные старания противостоять по мелочам тем мириадам сил, которые так и рвутся сыграть с нами злую шутку, выбить из колеи. Так устроена жизнь – она то и дело чинит нам унизительные, банальные, порой гнусные препятствия. Если повезет, мы учимся на наблюдениях за тем, как эту полосу препятствий преодолевают – не падая духом, не вешая нос – другие. Если повезет, мы научимся жить в потоке беспрерывной адаптации. В состоянии раздвоенности. То порхая, то напрягаясь.

Отец спотыкался и собирал волю в кулак, хирел и креп. Даже когда он был всего слабее, когда он был крайне зависим от меня, я тоже от него зависела. Этот взаимообмен услугами значил очень много, особенно потому, что мы оба гордо и с мучительными усилиями полагаемся только на себя.

В тот день, после телефонного разговора с отцом, я отыскала темно-синий «Оксфордский толковый словарь» – его подарок мне на день рождения в семь лет. И подтвердила свое предположение: да, слово peregrine означает «имеющий наклонность к бродяжничеству». Значит, peregrine falcon – английское название сапсана – дословно «сокол, склонный к бродяжничеству».

Очевидно, сапсану это имя к лицу: он, как известно, путешествует на колоссальные расстояния; но, возможно, оно подходит и мне, и этой книге, которую я пишу, – книге о том, что я несколько заплутала, книге о путешествии внутрь себя и вовне, путешествии к границам жизни.

Музыкант прислал мне фото виденного нами сапсана. Всё еще был в приподнятом настроении – день удался. Его восторг заставил меня призадуматься: может, он только для отвода глаз провозгласил, что «отрекается от птиц»?

Потом мне пришло в голову, что он, возможно, отпускает меня на волю. В старых добрых голливудских традициях, подумала я: может, мы разыгрываем на свой манер сюжет фильмов «В поисках Бобби Фишера» или «Каратэ-пацан»? Может, мой проводник (никогда не искавший себе последователей, никогда не диктовавший мне список книг для чтения и, раз уж на то пошло, никогда не руководивший мною в открытую) подготавливает почву для того, чтобы я сама себя вела по жизни.

Вот чему прямо и косвенно научил меня музыкант:

1. Грандиозных причин жить не существует. Зато существуют маленькие причины.

2. Отклоняйся от намеченного пути, чтобы дать шанс счастливому случаю. Иногда для тебя же лучше, чтобы тебя не довели до цели под ручку. Иногда именно с того, что мы теряем из виду ориентир или отклоняемся от маршрута, начинается настоящая жизнь.

3. Не всегда можно понять, откуда берутся лучшие песни. Иногда ощущение такое, что они приходят из ниоткуда или отовсюду – например, из густых дебрей звуков под навесом парковки в разгаре долгой зимы.

4. Бёрдинг – не просто времяпровождение. Это особое состояние духа. Пусть твои глаза, уши и сердце всегда будут открыты красоте. Высматривай птиц в местах, которые мы не ценим, – у заведений быстрого питания и на парковках торговых центров.

5. Обзаведешься удобной обувью – далеко пойдешь.

6. Никогда не тащи на себе больше, чем тебе нужно.

7. Ненапряжной прогулки по парку уже достаточно. Передвигайся по городу пешком, куда ни направляешься, – и обнаружишь: чтобы повидать мир, необязательно покорить Эверест или тащиться в Каламазу.

8. На деле никто не может дать тебе путеводитель по жизни. Но пусть это не мешает нам мечтать, чтобы такой человек отыскался. Вот здорово было бы, если бы существовал такой человек или такая книга, со списками «Что делать» и «Чего не делать», с четкими направлениями – куда идти, куда не соваться, с предостережениями о подводных камнях. «Делай вот так». «Живи вот так».

По большому счету я усвоила из его уроков, что лучшие учителя не восседают на тронах, корча из себя гуру и раздавая нам блестящие советы. Нет, они месят ногами грязь вместе с тобой: выходят вперед, падают, шлепают по лужам, и с ними твои вопросы становятся только глубже, только жизненнее.

⁂

Я благодарна за ту петлю, которую мы описали во времени вместе. Я знаю: музыкант повлиял не только на меня. Он побуждает взглянуть на птиц другими глазами. Несколькими годами раньше, после мучительного расставания он как-то, обуянный жалостью к себе, подошел к своей бывшей девушке и заявил: «Ты меня даже никогда не вспомнишь». А она ответила: «Ничего подобного. Ты сделал мне подарок. Раньше я даже не замечала птиц, а теперь, мне кажется, их просто обожаю».

Когда он рассказал мне эту историю, я подумала: «Теперь, мне кажется, я их тоже обожаю».

Много лет назад, накануне моей свадьбы, отец подарил мне лакированную шкатулку с черно-белой фотографией внутри. На снимке был он сам, спиной к объективу, – смотрел куда-то вдаль, а перед ним расстилался лунный пейзаж.

Вот что было написано на обороте снимка: «Фото огромного исторического значения из времен кошмара и счастья. В сентябре 1969 года, во Вьетнаме, я – первым из телекорреспондентов – проделал путь от Ханоя до границы с Южным Вьетнамом. В реальность того, что я увидел, на Западе поначалу не верили, – а увидел я сельскую местность, разбомбленную вконец, так что она напоминала кратеры на Луне. Когда я вернулся в Ханой (переезжая с места на место по ночам, чтобы укрываться от бомбардировщиков), то поклялся когда-нибудь, в качестве компенсации за причиненный урон, сделать телефильм об истории Вьетнама. В тот же день в Ханое я получил чудесную весточку, изменившую мою жизнь навсегда, – наша мама сообщила телеграммой, что ждет тебя!»

Мой муж счел, что этот подарок на свадьбу интересный, но странный. На фото – земля с черными отметинами от разрывов бомб. А футляр, по контрасту, изысканный – лакированный, с неброской инкрустацией перламутром, напоминающий, что моему отцу по вкусу всё простое, но изящное. Кошмар и счастье. Я же, зная отца много лет, ничего странного в подарке не нашла. Пронзительный, выстраданный – да, пожалуй, но странный в смысле «нехарактерный» – отнюдь.

Шли месяцы, шли годы, а я доставала шкатулку снова и снова. Казалось, что она – некоторым памятным вещам это свойственно – выражает что-то вроде азбучной истины: в жизни всё намешано, в ней сочетаются полярно противоположные элементы.

Отца всегда влекло туда, где жизнь изрыта воронками от бомбежки. В бытность военным корреспондентом, а затем режиссером документального кино он выстроил себе жизнь из того, от чего большинство благоразумных людей держится подальше, – бежал туда, где несчастья. Смотрел прямо в лицо бедствиям, когда другие на его месте отводили бы взгляд.

Он выбрал войну, потому что на войне мог войти в сюжет с глубоким смыслом. Он выбрал войну, потому что это отличный материал и нечто, несущее атмосферу товарищества, а вдобавок считал, что своими усилиями сможет что-то изменить. А может, он выбрал войну, потому что видел в жестокости боевых действий кристально четкое отражение того, что жить – вообще жестокое занятие. Либо, может быть, то, что он выбрал войну, объясняется цитатой из психоаналитика Эрнеста Джонса, коллеги и соратника Фрейда: когда-то Джонс отметил, «насколько же легче человеческому сознанию переносить внешнюю опасность, чем опасности внутренние»; подтверждением Джонс считал тот факт, что в период «Блица» – немецких воздушных налетов 1940–1941 годов – в Лондоне сократились число самоубийств и заболеваемость душевными расстройствами.

Я не знаю, отчего мой отец, не склонный к физической агрессии и миролюбивый, остановил свой выбор на войне, зато знаю, что этот выбор сформировал некоторые грани его личности и взгляды на природу человека. Он принимал утраты и горести, не теряя присутствия духа, но так никогда и не научился принимать счастье как должное. Эти представления о жизни отец занес в мою кровь. А в мою голову вложил слова. Я шла вперед, наступая на отпечатки его ног. Это было надежно – выбрать состояние обостренной и бронированной настороженности, а не туманное и уязвимое состояние надежды. Мысленно готовься к худшему, – учил меня отец, – вот что поможет остаться в живых. Опасность и несчастья, разочарование и конфуз всегда могут подкрасться незаметно.

Но в пору его болезней, когда для его пессимизма – да и для моего тоже – возникли неподдельные медицинские основания, вопрос «как остаться в живых» показался чем-то второстепенным. Стало важнее вопрошать: «Как ты живешь?»

Мои прогулки с музыкантом проходили под флагом мыслей о жизни. И в мрачной тени отцовской болезни. Эмоциональное кьяроскуро тех дней пробудило особую восприимчивость, которая в быту включается у меня нечасто. Птицы кружили у нас над головой, вокруг нас, вокруг друг друга. Я научилась их слушать. Веселей, выше нос, выше нос, говорили дрозды со своим дроздовым акцентом. Птичка, птичка, птичка[36], вопили кардиналы, повышая ставки.

Я слушаю их в эту самую минуту, когда пишу эти строки. Иногда просто невероятно, какой они поднимают гвалт, словно пытаются перекричать все прочие звуки нашего квартала. А потом гвалт умолкает, и я слышу глухой перезвон бутылок. Выглядываю в окно и вижу дряхлую азиатку в стеганой куртке и шерстяной шапке: она идет по улице, толкая перед собой тележку с пустыми бутылками. В прошлом году она принесла нам рассаду помидоров в благодарность за то, что мы приберегаем для нее стеклянную тару. Звон-перезвон: целый день тянется неиссякающий поток стариков с бутылками в сумках и тележках. Птицы велят мне ни о чем не беспокоиться, говорят, что беспокойство, с которым я иногда не могу сладить, – по большому счету ерундовое. Говорят, что это нормально, когда чувствуешь себя букашкой по сравнению с размахом вселенной. Порой от того, что умаляешь себя и становишься скромнее, становишься сильнее, добрее.

Отец научил меня мысленно готовиться к худшему, но научил и другому – бесстрашно делать шаг в неизвестность. Воронки от бомб, оповещающие тебя, что жизнь – это боль, внушающие тебе, как зыбка земля под ногами, могут подстегнуть в тебе храбрость. В моем случае они стали воротами, и, войдя в эти ворота, я стала писателем – писателем, а еще матерью, подмечающей, что ее младший сын не вполне свободен от этих наследственных черт.

– Если хватит сил, я бы с удовольствием снял последний документальный фильм о Вьетнаме, – сказал мне недавно отец. – Местом действия будет тропа Хо Ши Мина[37].

Он поясняет, что спустя полвека после того, как американская авиация осыпала Тропу Хо Ши Мина бомбами, ее отдаленный нетронутый отрезок по соседству с Камбоджей теперь стал заповедником вымирающих видов. По колеям, где когда-то мчались нагруженные оружием грузовики северных вьетнамцев, теперь горделиво выхаживают тигры. Слоны, огибая гигантские воронки от бомб, ведут слонят на водопой в джунглях. Птицы и обезьяны редких видов окликают друг друга в кронах деревьев, когда-то служивших солдатам коммунистического режима камуфляжем от американских самолетов. В других районах крестьяне превратили воронки в садки, где разводят рыбу: эти мини-озера, заполненные грунтовыми и дождевыми водами, кормят вьетнамцев.

– Это будет история возрождения, – говорит он мне.

Деревья обледенели, и птицы распушают перья, чтобы не замерзнуть. Мне кажется, в другой жизни мой отец был бы исследователем птиц. Иногда я ловлю его на том, что он сидит у окна и наблюдает за ними.

⁂

Я завершила тот год вместе со своей семьей в маленьком городке в окрестностях мегаполиса. Мы отправились в лес. Ходили кругами, оставляя отпечатки подошв на мягком снегу. Мой старший, в пуховике казавшийся поникшим великаном, вытоптал на поляне свое имя. Мой младший, надев беговые лыжи, съехал с одной горки, а потом с другой, стремительно преодолевая нерешительность. Лес был небольшой, далеко не бескрайний, и скоро мы дошли на лыжах до другой поляны, где увидели, что над нашими головами пикируют и ругаются между собой черные вóроны. Когда они, кружась, скрылись вдали, мы мельком увидели кое-что бескрайнее – небо, протянувшееся вдаль и дальше всех далей, соединяющее между собой разные места, небо, по которому я когда-то в детстве летала взад-вперед (из Англии – в Японию, из Японии – в Канаду и обратно), пока наконец-то не приземлилась.

Почти всю жизнь я живу в Торонто. Этот крупный город, как и большинство таких городов, соприкасается с природой лишь поверхностно и отстраненно, через городские парки. Город, с которым я сама до недавних пор соприкасалась лишь отстраненно. Я спрашиваю себя: станут ли мои сыновья когда-нибудь говорить о Торонто не так, как я? Возможно, они станут говорить о нем с той неподдельной тоской, которую приберегаешь только для мест, откуда ты родом? Помогут ли птицы моим сыновьям укорениться там, где они приземлятся? Надеюсь, помогут.

Долгое время я никому не говорила, что пишу о птицах книгу. Называла ее по-разному, сообразно своему настроению, – то «проект», то «несколько фрагментарных текстов», а в итоге, наконец, – и это, пожалуй, самое верное обозначение, – «скетчбук».

Когда я наконец-то стала рассказывать о теме книги, то подивилась: сколько людей делились со мной идеями или рассказывали о своей увлеченности бёрдингом! Казалось, в моем окружении – одни сплошные бёрдеры: кланяются небу в пояс, выстраивают свою жизнь вокруг орнитологических удовольствий, высвобождают время, чтобы сделать куда-нибудь крюк, поставить дела на паузу, подчиниться своему капризу. Будучи кочевниками ввиду своей биографии, а также по любознательности и творческому духу, они, однако, заботливо относились к каким-то географическим точкам, что меня удивило и глубоко тронуло.

Что их объединяет? – задумалась я. Может, какая-то общая черта характера? Обладают ли они особой силой зрения – возможно, чем-то вроде полноспектрального зрения, которое дано самим птицам, способностью видеть сквозь туман, находить затерянные тропы? Я листала биографии известных бёрдеров, выискивая какую-нибудь подсказку, какой-то намек на мироощущение или жизненные цели, которые были бы для них общими.

Обнаружила, что некоторых бёрдеров птицы пленили тем, что совершают ежегодные перелеты, других – пестротой внешности, а третьих – своей изобретательностью. Кто-то приохотился к бёрдингу в детстве, а кто-то открывал для себя птиц в весьма зрелом возрасте.

Среди них были поэты. Взрослые люди, чьи родители были натуралистами. Наблюдательные дети. Малолетние правонарушители, получившие шанс начать с чистого листа, бывшие военнопленные, орнитологи-любители и охотники с добрым сердцем. Они набредали на это увлечение случайно. Или получили интерес к птицам по наследству. Среди них были неприкаянные иммигранты и состоятельные дилетанты. Активисты-экологи и заядлые путешественники из высшего общества. Они меняли бутылку на бинокль. Приходили к этому, что-то потеряв, надеясь познать сверхъестественное, размышляя, как прожить земную жизнь. Птицам откликались неутешно-тоскующие струны их душ, струны надежды в их душах. Этим людям было свойственно некое особенное одиночество. Эти люди отличались кипучей общительностью. Эти люди нашли утешение в жизни.

Бёрдеры, которых я повстречала на книжных страницах и в жизни, не имели между собой почти ничего общего, кроме одного простого секрета: если ты прислушиваешься к птичьим голосам, каждый день пройдет с песнями.

⁂ Я за птиц

Леонардо да Винчи (1452–1519) в своем знаменитом кодексе (записных книжках) анализировал полет птиц, чтобы разобраться в устройстве летательных механизмов, а также был известен как зоозащитник. Он часто ходил во Флоренции на рынки и покупал птиц в клетках только для того, чтобы отпустить на волю.

У Чарльза Диккенса (1812–1870) был любимый ручной ворон Грип, частый эпизодический персонаж его прозы. Поговаривают, что Грип был реальным прототипом птицы из «Ворона» Эдгара По.

Уильям Фолкнер (1897–1962) коллекционировал птичьи яйца и подкармливал воробьев – всегда носил с собой кусочек хлеба для птиц. «Так я смотрю на птиц, и мне становится хорошо»[38].

Джордж Плимптон (1927–2003) – человек крайне многогранный: журналист, редактор и профессиональный дилетант – увлекся бёрдингом в качестве хобби, но признавал, что способности и познания у него по этой части «скорее обрывочные». «Мне часто приходило в голову, что в роли бёрдера я похож на человека, который при отсутствии музыкального слуха и весьма скромном – один-два урока – музыкальном образовании обожает играть на флейте: вероятно, не без определенного удовольствия, но с неопределенным результатом».

Роза Люксембург (1871–1919), которую называли «революционеркой, любившей птиц», уверяла, что понимает язык птиц, и однажды заявила: «Я чувствую себя как дома во всём мире – везде, где есть облака, птицы и людские слезы».

Фланнери О'Коннор (1925–1964) вырастила в своей родовой усадьбе в Джорджии больше ста павлинов (а еще разводила кур, уток и гусей). О своих павлинах она написала эссе «Король птиц» – размышления об искусстве наблюдения, проявив чувство юмора, свойственную натуралистам внимательность к деталям, а также толику самоуничижения: «нелегко говорить правду об этой птице».

Джозеф Корнелл (1903–1972) был завзятым натуралистом-любителем и бёрдером, часто помещал птиц (в виде коллажей или чучел) в свои «коробки» и ассамбляжи.

Айрис Мёрдок (1919–1999) – лауреат Букеровской премии и автор стихов о птицах («Год птиц»), писала, что природа – лекарство от ее писательского самолюбия: «Гляжу в окно, изнывая от беспокойства и обиды, ничего вокруг не замечая, пребывая в раздумьях, например, о каком-то уроне, нанесенном моему престижу. А потом вдруг подмечаю парящую пустельгу. Всё меняется в одно мгновение. Погруженное в раздумья „я“ вместе со своим уязвленным самолюбием испарилось. Теперь нет ничего, кроме пустельги. А когда я возвращаюсь к прежним раздумьям, мне кажется, что повод для них не так уж важен».

Бертольт Брехт (1898–1956) в палате берлинской больницы Шарите, когда ему оставалось жить несколько часов, находил утешение в птицах – посвятил свое последнее стихотворение черному дрозду, за которым наблюдал в окно. Смирившись с мыслью, что ему придется обратиться в «ничто», он пришел к финальной умиротворенности, вообразив пение всех дроздов, которое «будет, когда не будет меня»[39], – распахнул свое сердце миру, где жизнь продолжается.

Чарльз Диккенс

Леонардо да Винчи

Джордж Плимптон

Роза Люксембург

Айрис Мёрдок

Уильям Фолкнер

Фланнери О'Коннор

Джозеф Корнелл

Бертольт Брехт