Свято чтя честь офицерского мундира, отец никогда и ни в чём не запятнал его. Бескорыстие также было его отличительной чертой, которое однажды привело к смешному эпизоду, весьма огорчившему бабушку и других моих родственников.

1945 год. Война окончена. Бабушка и оставшаяся в живых родня вернулись в Ленинград. На несколько дней прилетел на побывку мой отец…

Так пел в своей песне “Баллада о детстве” Володя Высоцкий. С фронта все вояки – от высоких чинов и до рядовых – тащили с собой трофейное добро: десятки часов, отрезы хорошей немецкой ткани, картины, серебро, хрусталь…

Отец, загадочно улыбаясь, объявил родне, что на днях должен прибыть его адъютант Иван, который везёт из Германии удивительные трофейные подарки. И пару дней все ходили в радостном предвкушении даров, которое сменилось удивлением, перешедшим потом в горькое разочарование. В комнату ввалился адъютант с большим мешком за плечами и, опустив его на пол, извлёк из него немецкий патефон, а потом с виноватым видом высыпал на пол большущую груду разбитых пластинок. “Извините, товарищ полковник… Но все дороги были в ухабах…” Ошеломлены и расстроены были все, но больше всех – мой отец. И с горечью в голосе он повторял всё ещё не пришедшей в себя от несбывшихся надежд на дорогие немецкие трофеи, отрезы, вазы, часы моей бабушке, которую он почтительно всегда именовал мамашей: “Там такие чудесные песни были на пластинках – мексиканские, английские. Жалко, ах, мамаша, как жалко. Вам бы они так понравились!” Отцу и в голову не могло прийти, что “мамаша” и все были огорчены не по причине неуслышанных песен.

Вспоминается смешной случай из школьного детства. Моими учебными делами отец никогда не занимался и не интересовался, но однажды что-то на него нашло и он решил подготовить меня к уроку истории. Было задано выучить, что из себя представляло крестьянское восстание, возглавляемое казаком Голотой. Ну нужно было пробубнить что-то традиционное об угнетённом народе, доведённом до отчаяния и взявшемся за топоры. Назвать несколько дат и, заработав в худшем случае тройку, опуститься за парту. Но не тут-то было.

Отец достаёт из книжного шкафа десяток толстенных томов, посвящённых истории крестьянских бунтов в России и на Украине. Находит главы про казака Голоту. И несколько часов чертит на листах бумаги схемы боёв бунтарей и царских войск, выписывает и заставляет меня зубрить даты сражений, названия мест, где они происходили, численность войск с той и другой стороны, цифры их потерь, а также численность пушек и вооружения. Но это не всё! Под утро я зубрил строки дурацкой песни, созданной народом и названной “Дума про казака Голоту”.

И вот бледный от бессонной ночи, с распухшей от дат и цифр головой, я сижу за партой и жду вопроса учительницы. “Ну, кто же нам первым расскажет, кто такой был казак Голота?” – нараспев произносит училка. “Я!!!” – воплю я и тяну вверх обе руки. “Ну, Миша, так кто же он был?” И я начинаю выпаливать историю зарождения крестьянского бунта, даты сражений, их места, количество убитых и раненых… Через минут пять, глядя в глаза слегка обалделой учительницы, которая, наверное, и половину услышала впервые, я говорю, что народ, любя своего героя, сложил о нём песню “Дума про казака Голоту”, и, набрав в грудь воздуха, тонким, срывающимся голосом начинаю петь:

Но учительница не даёт допеть народную песнь. “Хватит, Миша! Ты молодец! Ты прекрасно подготовился к уроку! Ставлю тебе пять с плюсом!”

Первый вопрос отца, когда я приплёлся домой, был: “Ну как? Ты все бои перечислил?” – “Нет, только первые пять с перечислением потерь… Учительница даже не дала мне песню допеть… Сказала: «Хватит, молодец»”. Взгляд моего отца потускнел, и он с разочарованием произнёс: “Ну разве это школа, разве это учение!” И интерес к моей учёбе угас у него навсегда.

После перестройки среди новых русских началась мода на титулы. Ещё бы: принадлежность к родовитой знати становится не опасной, а почётной. За приличные деньги стряпались сомнительные родословные и не менее сомнительные гербы. И бывшее пролетарское рабоче-крестьянское государство стало обрастать невидимым количеством самозваных графов, графинь, княгинь и князей, баронов и баронесс.

Я рос в то время, когда только “правильная” запись в анкете обеспечивала семье относительную безопасность. Совсем другое дело, если у тебя сомнительное социальное положение. Как пример, привожу выдержку из автобиографии моего отца:

“В 1934 г. выводом комиссии по чистке рядов Красной армии я был исключён из ВКП(б) и уволен из армии за сокрытие социального положения. Гв. полковник М.П. Шемякин. 22 июля 1947 года, г. Калининград”.

Итак, с предками отца всё ясно.

Утомлять перечнем и описанием своих родственников мне не придётся, поскольку знаний и сведений о них у меня, как говорится, кот наплакал. Да и разговоры о близкой и далёкой родне в нашем семейном кругу по понятным причинам не велись. Хотя ещё в отрочестве я хорошо усвоил, что часть семьи и родни делилась на “белогвардейских гадов” и “красных сволочей”. Такими эпитетами после нескольких стаканов водки, выпитых за праздничным столом, награждали друг друга идейные противники перед началом драки, которую моя бабушка прекращала ведром холодной воды. “Ну, мамаша, нельзя вам так нервничать”, – говорил мой отец, поднимаясь с пола и стряхивая с себя воду, оставив поверженную “белую гниду” лежать в луже. Надо прибавить, что бабушку мой отец бесконечно уважал и побаивался.

“Красную сволоту” представлял за столом мой отец, а “белогвардейскими гадами” были Леонид и Борис, родные братья моей бабушки, в прошлом офицеры царской армии, отсидевшие немалые сроки в сталинских лагерях.

Если разговоры о политике не возникали, то праздничный обед обходился без мордобоя и за столом звучали песни дореволюционного времени. У каждого исполнителя был свой репертуар. Первой пела бабушка “Балладу о шуте”, который за подаренный ему поцелуй королевы лишился головы. И когда дрожащим от волнения голосом она пропевала последние слова куплета, где гневливый и ревнивый король бросает отрубленную голову шута к ногам неверной королевы, в глазах её сверкали слёзы.

Мирный застольный концерт продолжался довольно замусоленной арией Роберто из “Иоланты” Чайковского в баритональном исполнении Леонида (из нашей родни он отсидел самый большой срок). “Кто может сравниться с Матильдой моей!” – пел “белогвардейский гад”, нарочито крепко прижимая к себе молодую жену явно не дворянского происхождения, по возрасту годящуюся ему во внучки, и обводя сидящих за столом победоносным взглядом.

Белогвардеец Борис – великолепный танцор, жуир и бабник – с чувством пел куплеты графа Данило из “Весёлой вдовы” Легара. “Мне, чёрт возьми, не повезло!” звучало у него особенно убедительно. А припев “Иду к «Максиму» я, там ждут меня друзья” увлажнял его глаза.

Красавица циркачка Евгения, родная сестра мамы, растягивая меха аккордеона, великолепно поставленным голосом пела с надрывом: “Здесь под небом чужим…” И при словах “сердце бьётся в груди и как хочется плакать” плакали все – и белые, и красные.

Моя мама, с лёгкой усмешкой глядя на присмиревшего полковника Шемякина, под аккомпанемент гитары затягивала любимую песню “Каким ты был, таким остался, орёл степной, казак лихой… Зачем, зачем ты снова повстречался, зачем нарушил мой покой?”. Отец приосанивался и горделивым взглядом обводил “белогвардейцев”.

Семейство бабушки вообще было музыкальным. Сводная сестра мамы Лариса пела и выступала в клубных концертах и, аккомпанируя себе на аккордеоне, подмигнув мне, заводила популярную в те годы песенку “Мишка, Мишка, где твоя улыбка, полная задора и огня?..”

Они были расчудесными, эти мирные семейные застолья, с единственным минусом, который заключался в неизменности репертуара исполнителей. Слова их песен я знал наизусть, и лишь боевые схватки между “беляками” и “красными” хоть как-то разнообразили концертную программу.

Приезды бабушки к нам в Кёнигсберг или наши визиты к ней в Ленинград были всегда для меня радостными праздниками. Ещё бы… Пирожки, ватрушки и варенье, которое варилось из яблок, крыжовника и малины, собранных бабушкой в нашем кёнигсбергском саду, сказки и весёлые смешные песенки.

В семье внуки больше всех любят бабушек, я не исключение, а бабушки очень любят внучат, я был у бабушки любимым. Мария Памфиловна не походила на добренькую и “сдобненькую” старушку из сказок. Она следила за собой, была стройна, строга к себе и к людям, и всё хозяйство в доме лежало на её отнюдь не богатырских плечах. Но ко внуку Мишеньке она была совсем не строга, и мне прощалось всё. В описанных мною небольших эпизодах из её жизни будет вырисовываться образ этой не совсем обычной женщины.

…Мария Памфиловна была крестницей Иоанна Кронштадтского, причисленного к лику святых Московским патриархатом, и петербургский святой покровительствовал ей до конца дней. Училась она в Смольном институте благородных девиц, и я, когда стал постарше, узнал от неё интересные подробности из жизни “кисейных барышень”, как называли воспитанниц Смольного.

Плаксивых и изнеженных девчонок мальчишки всегда презрительно звали “кисельными” или “кисейными”. От бабушки я узнал, что выпускные платья воспитанниц шились из кисеи, а жизнь в монастырских стенах Смольного института была отнюдь не “кисельной”. Всегда холодные стены дортуаров[1], в которых спали воспитанницы на жёстких матрасах, укрываясь тонким одеялом. Температура 16 градусов. Подъём в шесть утра. Более чем скромная еда и учёба, учёба, учёба. Отдохнуть и отоспаться можно было только в лазарете. За малейшую провинность, небрежность в учении и неряшливость в одежде можно было получить обидное прозвище “мовешки”, поэтому все стремились быть “парфетками”, то есть относиться к классу “совершенных”, куда входили умения себя вести, делать изящные реверансы, идеальная осанка и соблюдение всех институтских правил. Разумеется, моя бабушка числилась в первых рядах “парфеток”.

В самодеятельных кружках воспитанницы разыгрывали смешные пьесы, где бабушке всегда доставалась роль озорного хулиганистого ученика, который пропевает изумлённому учителю свою версию географии. И бабушка, надув щёки и сделав большие глаза, смешно вытанцовывала передо мной, размахивая руками и распевая абсурдистские стихи о “меридианах, на части делящих все страны”. Но если кто-то входил в комнату, бабушка мгновенно прекращала пение и танцы и, напустив на себя серьёзный вид, углублялась в книгу.

По утрам, когда бабушка возвращалась с ленинградского рынка, я каждый раз получал от неё красного леденцового петушка на палочке – их изготовляли и торговали ими цыгане – и книжки с иллюстрациями Лебедева и Конашевича, которыми были оформлены стихи Маршака. Смеясь, я читал, как “дама сдавала в багаж диван, чемодан, саквояж…” И как человек рассеянный “вместо шапки на ходу… надел сковороду”, и про старого пожарного Кузьму, который “сорок душ от смерти спас и бился с пламенем не раз”.

С теплотой и нежностью вспоминаю бабушку, её пение про шута, любящего королеву. В последние годы жизни петь ей мешала смертельная болезнь горла, слабенький голос её во время пения часто прерывался. “Маруся! Ты не пой, не пой. Ты просто говори”, – просил её муж-сибиряк. Но бабушка лишь махала на него рукой и продолжала напевать.

Новогодняя ёлка в те годы украшалась игрушками, сделанными из прессованного картона; окрашивались в яркие цвета различные зверюшки из русских народных сказок и басен Крылова: зайцы, лисы, кузнечики, бабочки и муравьи, волки и золотые рыбки. Часто игрушки шились из ваты и тряпок. Сверкающие стеклянные ёлочные шары и шишки были редкостью. А у бабушки они были с дореволюционных времён, и соседи по коммуналке знали об этом. Как-то раз накануне Нового года сверкающие серебром и золотом стеклянные игрушки исчезли. Бабушка, никому в коммуналке о пропаже не сказав, рано утром надевает на валенки галоши и отправляется на рынок, где торгуют разным подержанным барахлом прямо на тротуаре.

Шары аккуратно разложены на цветастой тряпке. Возле них продавец – сосед по квартире. Увидев бабушку, он краснеет и пытается что-то ей объяснить. Не слушая его, Мария Памфиловна молча топчет галошами хрупкое ёлочное стекло. И когда на тряпке ничего, кроме радужных осколков, не остаётся, так же молча поворачивается и уходит. “Задержать её надо! Чего ж ты, мужик, молчишь?! Сейчас милиционера кликнем!” – галдит ошарашенная учинённым разгромом базарная публика.

“Не надо милиции!” – злобно произносит торговец игрушками и, вытряхнув с тряпки осколки стекла, сворачивает её и быстро уходит. Вечером на кухне, проходя мимо моей бабушки, вороватый сосед тихо произносит: “Спасибо вам, Мария Памфиловна. Простите меня”.

Воспитаннице института благородных девиц, вдове царского офицера, очутившейся после Октябрьской революции в большой коммунальной квартире, наполненной далеко не аристократическим людом, не хотелось обнаружить перед ними навалившуюся на её семью бедность. Поэтому, даже когда деньги за заложенные в ломбарде вещи кончались и с ними исчезали последние продукты, бабушка продолжала “держать марку” – соседи должны были видеть, что обед у её семьи, как всегда, готовится.

И в “постные” вечера на коммунальной кухне разыгрывался спектакль, режиссируемый моей спесивой бабулей. Её дочь Лариса торжественно выносила из комнаты тяжёлую кастрюлю и ставила её на горящую плиту, затем, приоткрыв крышку, из-под которой начинал валить пар, бросала туда горсть соли и помешивала поварёшкой.

Время от времени дверь бабушкиной комнаты приоткрывалась и вдова царского офицера громко спрашивала Ларису, не забыла ли она положить в суп картошку и укроп. И под конец: “Хватит, неси в комнату, иначе мясо совсем разварится!”

И Лариса, сняв булькающую кастрюлю с плиты, важно проносила её мимо соседей. А поздно ночью, когда соседи спали, бабушка, тихонько открыв дверь, несла тяжёлую кастрюлю в уборную, и остывший “суп” выливался в унитаз.

Но однажды из-за неловкости исполнительницы главной роли спектакль потерпел фиаско. Лариса, снимая кастрюлю с огня, нечаянно опрокинула её на пол… И все коммунальные сплетницы, толпившиеся на кухне, увидели, что ни разварившейся говядины, ни картошки, ни укропа на полу не было…

В раннем детстве я был упитанным крепышом с весёлым, хулиганистым нравом и неукротимой энергией. Бабушка, приезжая к нам в Кёнигсберг, не отпускала от себя любимого внука ни на минуту.

Как-то раз она возилась за кухонным столом – толкла деревянной толкушкой картошку в кастрюле. А обожаемый внучек разгуливал по столу и с любопытством следил за её действиями. Особенно его заинтересовала толкушка.

На мгновение бабушка занялась чем-то другим, а развесёлый карапуз вытащил из кастрюльки толкушку и треснул ею по голове бабушки.

Взору мамы, случайно заглянувшей на кухню, предстала необычная картина. По кухонному столу бегал её сынок, смеясь и размахивая толкушкой, а на полу в обморочном состоянии лежала его обожательница, его бабуля. Как ни странно, эта история с толкушкой вызвала восторги у всей моей семьи, и больше всех восторгалась чудесным сильным малышом и покрывала его поцелуями сама бабушка. Видимо, ей было предначертано получать подобные “подарки” от внука.

В возрасте лет шести я, после посещения цирка, решил заняться акробатикой. Кое-как научившись прыгать и кувыркаться через голову, решил порадовать успехами бабушку и с криком: “Смотри, как я умею!” – разбежался, кувыркнулся в воздухе и… ногой в ботинке въехал бабушке в глаз! Глаз, к счастью, остался цел, но громаднейший фингал не сходил долгое время. И моя мама перед выходом бабули на улицу тщательно загримировывала результат моего акробатического “антраша”.

С бабушкой мне было спокойно, она пекла для меня ватрушки и сладкие пирожки, а перед сном баюкала, протяжно напевая: “Как у тётушки Ирины да мы украли три перины. А у дядюшки Петра да мы украли да осетра…” Как приятно, засыпая, знать, что у нас теперь и перины, и осётр…

Приезжая к нам в Кёнигсберг погостить, бабушка обожала с утра до вечера возиться в саду – то с цветочными клумбами, то с огородными грядками, на которых она выращивала укроп, огурцы и помидоры. Ковыряясь в земле, выпалывая и выдёргивая сорные травы, уколола колючкой чертополоха средний палец на правой руке. Он поболел, поболел и вдруг стал утоньшаться и сохнуть, а через месяц на её руке торчал несгибающийся перст, состоящий из обтянутых кожей суставов.

Полковой хирург предложил бабушке ампутировать палец, ставший бесполезным и только мешающим. “Руку уродовать не дам”, – заявила бабуля, сочтя, что костяной перст её руку не портит, и до конца своих дней оставалась с пальцем, которого мы, де-ти, боялись, поскольку бабушка использовала негнущийся и не чувствующий боли палец для наказания провинившихся.

Напроказничавший должен был встать перед бабушкой, держа руки по швам, и получить порцию болезненных тычков костяным пальцем в лоб, отчего на лбу вспухала солидная шишка.

Как потом выяснилось, перед входом советских войск немцы обливали землю в садах какой-то химической гадостью, которая могла проникать в некоторые из видов растений.

В один из приездов в Ленинград я, шестилетний, на целый день остался один с бабушкой. С утра она занялась стиркой, потом собралась вешать бельё и стала натягивать верёвку для сушки от стены до большого платяного шкафа. Вбив один гвоздь в стену, а другой в стенку шкафа, решила проверить её прочность и, уцепившись обеими руками за верёвку, на несколько секунд повисла на ней… В этот же момент шкаф под весом её тела стал наклоняться, дверцы его открылись, и он упал прямо на бабушку, поглотив своим нутром.

Можно представить мой ужас, когда на месте, где только что стояла моя бабушка, лежал шкаф. “Бабушка! – истошно заорал я. – Где ты?” И из-под шкафа, вернее из его глубины, донёсся спокойный, но грозный голос: “Тихо. Не кричи. Никуда не выходи и никого из соседей не зови. Я в порядке. Всё хорошо. Сядь на стул и смотри книжки. Будем ждать, когда вернётся с работы Пепа, он поможет”. (Пепа – так домашние звали второго мужа моей бабушки, Петра Савельевича.)

И вот весь день я в слезах сижу на стуле рядом с бабушкой, тихо лежащей в темноте шкафа среди пиджаков и платьев и запаха нафталина. “Бабушка, – тяну я сквозь слёзы, – ты как?” И голос из шкафа отвечает мне: “Всё хорошо, сиди тихо”.

Наконец в семь часов вечера дверь отворяется и в комнату входит Пепа. “Где бабушка? Что случилось? – с тревогой спрашивает он меня, обводя глазами комнату. – Маруся! Ты где?” И спокойный голос из шкафа: “Пётр, я здесь. Подними шкаф”.

Бабушка понимала, что она уходит, но не это её тревожило. Марию Памфиловну волновало, как она будет выглядеть в гробу.

Умирала она не в больнице, а в стенах той комнаты, в которой прожила много-много лет.

На небольшом столике у её кровати кроме пары книг и папирос со спичками лежало несколько тюбиков губной помады разных оттенков, две пудреницы и баночка с румянами. Она не капризничала, не ворчала, мало говорила, читала книги или газеты и много курила, не обращая внимания на возмущённые крики обеспокоенных дочерей вроде: “Мама! Врачи же тебе запретили!” или “Мама, ты же знаешь, что у тебя за болезнь!”

(Мария Памфиловна знала, что умирает от рака горла, но даже когда в одно печальное утро её обнаружили бездыханной, она держала в окоченевших пальцах потухшую папиросу, не донесённую до рта.)

Каждый раз, когда я приходил навестить её и садился у кровати, она давала очень важные для неё наставления. “Вот видишь этот тюбик с темноватой губной помадой – именно ею должны подкрасить мне губы, когда я буду лежать в гробу. Пойми, дорогой внук, твоя бабушка должна и мёртвой хорошо выглядеть. Я тебя прошу не забыть, что щёки нужно чуть-чуть, ну самую малость, подкрасить из вот этой баночки. Ты всё понял? Всё запомнил? Да, и припудрить лицо из левой пудреницы. Не забудь!”

Да, я всё запомнил, и бабушка, как говорят в народе, лежала в гробу как живая.

…Я никогда не забывал её, мою бабушку, удивительные гряды цветов, которые она выращивала на даче, коллекцию фарфоровых слоников, расставленных по росту на комоде. Сладости, ею приготовленные, обильно посыпанные сахарной пудрой. И главное – её любовь и доброту. В память о ней у меня в записной книжке хранится стишок, посвящённый ей:

Так оно мне и запомнилось, моё беспокойное детство. Прежде всего тем, что у нас никогда не было дома. Мы постоянно куда-то переезжали, из города в город, из одной страны в другую, иногда опять возвращались в покинутые места. Запомнилось запахом кирзовых сапог, начищенных гуталином, смешанным c запахом бензина. Жаром от нагретого мотора, в котором плывут эти запахи. Я лежу, свернувшись калачиком, у сапог шофёра военного грузовика. Мне тепло и дремотно. У моей головы солдатские сапоги время от времени нажимают на торчащие педали тормозов. Спереди и сзади урчат и воняют выхлопными газами военные грузовики с солдатами в кузовах. В одном из грузовиков сидят мать с отцом.

Грузовик останавливается, я выкарабкиваюсь из кабины и наконец-то дышу не бензином, а чистым воздухом. Весенняя прохладная ночь, вокруг сосны. Отец, мама и несколько офицеров вылезли из грузовиков и о чём-то совещаются. Затем мама берёт меня за руку, и все вместе идём к расположенному невдалеке зданию, в окнах которого горит свет.

Большой зал со столами, покрытыми скатертями и расставленными вокруг них стульями, пуст. Офицеры, пришедшие с отцом, рассаживаются. Я с мамой и папой сажусь за отдельный столик. Обслуживает всех один официант. Через короткое время передо мной ставится тарелка, на которой лежат две тонюсенькие сосиски в окружении зелёного горошка. Немецкая горчица, которой мама намазала мне сосиску, к удивлению, оказалась совсем не горькой, а душистой и чуть сладковатой, и отсутствие в ней горечи мне не понравилось.

…Мы с мамой привыкли “сидеть на чемоданах”. И выражение “чемоданная жизнь” – это как раз про нас. Именно поэтому, я думаю, мне не удавалось обзавестись друзьями и я привык к одиночеству.

Всплывают обрывочные кадры. Окраина захолустного городишки. Мы останавливаемся в каком-то двухэтажном доме. Кроме нас – никого. Воскресный день. Отец с матерью спят, отправив меня “погулять” около дома.

Я один, вокруг ни души, унылый пейзаж, тусклый осенний день. У дома стоит большая деревянная бочка, полная дождевой воды. Вечером мама будет мыть этой “мягкой водой” свои роскошные волосы. Я бесцельно хожу около дома, не надеясь хоть кого-то встретить. Папа с мамой будут спать ещё долго, и мне “гулять” часа два-три. Скучно. Я пытаюсь найти себе какое-то занятие, развлечение. Но это не Кёнигсберг, нет оскаленных черепов, немецких штыков, патронов и непонятных предметов. Только несколько кирпичей да доска с торчащим из неё гвоздём. И я, вздыхая, опять кружу вокруг дома… Наверное, это было самое первое и острое чувство одиночества.

Однажды мы остановились в домике стрелочника. И я, опять же отправленный погулять, бреду по шпалам заброшенной железной дороги, вдыхая запах мазута, старого дерева и леса, тянущегося с двух сторон вдоль бесконечного железнодорожного полотна. Я совсем один, тишина, и я куда-то иду и иду, и мне хорошо. Моя детская душа наполняется блаженным покоем.

А на следующий день опять забираюсь в кабину грузовика, привычно сворачиваюсь у ног водителя и засыпаю. И мы опять едем и едем…

Иногда, когда машина останавливается, мы ночуем в каких-то полузаброшенных общественных зданиях.

Полковник Шемякин любил баловать маленького сынишку. Часто он притаскивал подарки. Один раз принёс большущую банку мёда, другой – большую коробку с немецким шоколадом. И каждый из этих подарков вышел ему боком, а мне животом. И если бы не хороший полковой врач, то сладкая жизнь могла закончиться плохо.

Ночью, когда родители спали, я тайком умудрялся пробраться на кухню и в течение ночи съесть весь мёд в первый раз и слопать весь шоколад – во второй. Утром “засахаренного” сына родители обнаружили лежащим у пустой банки из-под мёда в ужасном состоянии. От сильнейшей передозировки сладким тело покрылось сыпью, поднялся жар, и, поскольку с головы до пят я измазался мёдом, маме с перепугу показалось, что мёд стал проступать сквозь поры моего тела. В ещё худшем состоянии я лежал у опустошённой коробки из-под шоколада, поскольку от кофеина подскочило давление, и военврачу пришлось изрядно со мной повозиться.

После этих историй кухня на ночь запиралась на замок.

Южный городок у Чёрного моря. Летний солнечный день. Пляж из гальки. У берега моря сидит маленький мальчик, рядом с ним жестяной тазик, который он заполняет круглыми камушками. Таз уже полный, но мальчик упрямо насыпает камушки, они падают, рассыпаются. Чудесных камушков так много, они все такие разные, такие красивые! И надо собрать и забрать все! Мальчик снова кладёт камушки в тазик, они ссыпаются, падают, мальчик снова кладёт камушки в тазик, и они падают, он снова кладёт, и снова падают. От огорчения мальчик безутешно плачет.

Пожилая дама интеллигентного вида подходит к мальчику, наклоняется над ним и ласково спрашивает: “Почему же такой славненький милый мальчик так горько плачет?” Мальчик поднимает к ней зарёванное личико и громко кричит: “Иди ты к ибени матери!” Шокированная дама оглядывается на близлежащих под солнцем мужчин и женщин и вопит: “Чей это мальчик?!! Кто его родители?!!” Близлежащие молчат, и возмущённая женщина бежит дальше, негодующим голосом вопрошая: “Чей это мальчик?”

Мальчик, желающий унести с собой все камни черноморского побережья, – это я. Мои мама и папа лежат в двух метрах от меня и не хотят признаться, что этот маленький сквернослов – их сын. Мать поворачивается к отцу и с укором в голосе говорит: “Это ты виноват, что он растёт у нас таким. Это твои слова он повторяет”. Отец, не поворачивая головы, произносит: “Перестань, Юлечка, ерунду пороть. И вообще, иди к ебене матери!”

Летний вечер. Ресторан для высших чинов Советской армии. Несколько длинных столов посередине большого зала накрыты белыми скатертями, свисающими до пола. На столах столовые приборы, графины с водой.

Полковник Шемякин в парадном кителе, с принаряженной женой, она держит за руку маленького сына, они входят в зал с офицерами и генералами. Неожиданно сынок полковника вырывает свою руку из маминой и бежит вперёд, мимо накрытого стола, хватает руками край скатерти и несётся дальше, увлекая её за собой. Хрустальные графины, рюмки, стопки, солонки, горчичницы, перечницы, вилки, ножи, ложки со звоном и шумом летят на пол. Шум и гам по душе ребёнку, он громко смеётся, падает на паркетный пол и с довольной физиономией лежит среди учинённого им безобразия. Пожилой генерал в белом кителе, украшенном орденскими колодками, наклоняется к мальчику с целью поднять того с полу, но маленький шпанёнок, схватив рукой рядом валявшуюся горчичницу, запускает её в генерала, заляпав жёлтой жижей генеральский мундир.

На следующий день моему отцу в вежливой форме было предложено не утруждать себя с семьёй походами в ресторан – завтрак, обед и ужин будут доставлять в номер гостиницы.

Я – ночная птица, и это проявилось у меня в раннем детстве. Ночью совершал набеги на кухню в поисках сладкого, ночью, пока спят мама с папой, по-своему стремился разгадать суть вещи, накануне подаренной отцом.

Как-то отец привёз и установил на полу моей комнатки игрушечную железную дорогу, состоящую из поездов, паровозиков, светофоров… При помощи батареек поезда бегали по рельсам. Всё было по-немецки добротно и добросовестно сделано, спаяно, свинчено.

Вылезши ночью из кроватки, я умудрился пальцами развинтить и разобрать до малейшей детали все поезда, паровозы, вагоны, семафоры и даже рельсы со шпалами. Даже если бы в моей комнате и оказалась отвёртка, я всё равно бы не понял, как ею пользоваться.

Утром отец, не веря своим глазам, стоял перед сидящим на полу сыном, вокруг которого были разложены детали железной дороги. Потрясённый, он тут же пригласил своих друзей офицеров посмотреть на “творение” его сына. Действительно, невозможно было понять, каким образом двухлетнему малышу удалось это сделать.

Пройдут десятилетия, и я буду “развинчивать” на сотни деталей картины старых мастеров. Анализировать каждую мелкую деталь в известных и малоизвестных полотнах, стремясь проникнуть в тайну творения, в его суть. И на базе этих анализов будет создана исследовательская лаборатория философии и психологии творчества.

Моё уважение к крысиному народу родилось в ту незабываемую ночь, когда я и мама лежали укрытые солдатским одеялом и молча смотрели, как семейство большущих крыс расправляется с офицерским пайком, разложенным на столе.

Отец с вечера уехал в штаб, оставив маму и меня ночевать в огромном пустующем помещении клуба самодеятельности. Адъютант отца, принёсший нам паёк, соорудил на полу подобие постели и, пожелав доброй ночи, уехал.

Среди ночи я был разбужен каким-то шебуршением и поскрёбыванием. Комната была залита мертвенным лунным светом, а по полу и по стоящему метрах в шести от нас столу сновали крысы.

Я хотел разбудить маму, но, повернувшись к ней, увидел, что она не спит, а, прижав палец к губам, показывает, чтобы я молчал. И мы с ней, затаившись, смотрим, как серые хвостатые существа, похрустывая, уничтожают наши съестные припасы.

Добравшись до корзины с яйцами, они достают их одно за другим и катят по столу к краю, яйцо падает, но не разбивается, потому что у стола лежит кверху животом толстенная крыса и оно прямёхонько падает ей на живот, а она крепко обхватывает его передними и задними лапками. И в этот же момент рядом находящаяся крыса хватает зубами её хвост и тащит через всю залу в угол, и обе исчезают в чернеющей в нём дыре. Одно яйцо, второе, третье… Все они, “приживотившись”, совершают тот же путь.

Часть крыс активно “трудится” над хлебом, сдобными сухарями, макаронами и вермишелью. Я с ужасом думаю, что наверняка моим любимым мятным пряникам и кусковому сахару придёт конец. А паёк выдаётся раз в месяц, и я буду жить без кусков рафинада неправильной формы и разной величины, без окаменелых мятных пряников, которые становятся такими мягкими, если подержать их в горячем чае. “Ну не трогайте их”, – мысленно обращаюсь к этим серым существам, пускаю слезу и засыпаю, обняв маму.

Чуть свет я вскакиваю с “кровати” и бегу к столу. Он весь усыпан крысиным помётом, перемешанным с макаронно-вермишелевой трухой и крошками хлеба. А среди этих следов крысиного разбоя два разорванных пакета… в одном нетронутый колотый сахар, во втором нетронутые мятные пряники.

Страх моей мамы перед крысами был понятен: в военное время бывали случаи, когда полчища голодных крыс нападали на людей и загрызали их.

Спустя десятилетия “крысиное общество”, нарисованное мною для балета “Щелкунчик”, будет вызывать восторженные аплодисменты в Европе и Америке. Русские музыкальные критики назовут меня “королём крыс”, а дети в Париже будут кричать мне, когда я выйду на сцену: “Месье?! А почему так мало крыс?!!” И в Санкт-Петербурге Императорский фарфоровый завод выпустит сделанный по моим эскизам чайный сервиз “Крысята-воришки”. А в балете “Волшебный орех”, поставленном по моему либретто на сцене Мариинки, один из крысят-воришек протащит за хвост другого крысёнка, поддерживающего лапками куриное яйцо, лежащее у него на животе. Так я отблагодарил крысиный народ, пожалевший меня и не лишивший любимых сладостей.

Послевоенная Пруссия. Кёнигсберг лежал в руинах. Мы с родителями и сестрёнкой Танюшей жили в пригородном доме, стоящем посреди довольно большого сада с фруктовыми деревьями и кустами малины и крыжовника. Дом кирпичный, двухэтажный, со множеством комнат, которые вскоре стали заполняться приезжающими погостить мамиными родственниками во главе с любимой бабушкой.

В доме всё было немецкое: мебель, посуда, занавески… Всё было брошено людьми, которые жили здесь совсем недавно. В прислугах у нас работали две немки. Мать с дочерью. Мать – худая, высокая, рано состарившаяся женщина. Звали её фрау Берта, имя семнадцатилетней дочери было Хильда. Наняли их, потому что Хильда владела русским языком.

Фрау Берта в качестве няньки была “прикреплена” ко мне. Была она со мной доброй и ласковой и чем-то напоминала мою бабушку. Аппетит у меня был неважный, и я пространно и долго пытался объяснить не говорящей по-русски фрау Берте, почему я не хочу каждый день есть гречневую кашу, приправленную маргарином, или невкусный кисель из крахмала. Из-за этих речей она прозвала меня Геббельсом. “Доктор Хэбелсь, битте эссен”, – усталым голосом повторяла фрау Берта, пытаясь сунуть мне в рот ложку с кашей.

Один раз фрау Берта удивила и озадачила меня. За завтраком я нечаянно или нарочно опрокинул стакан с молоком, оно разлилось большой лужей по деревянному столу. И неожиданно фрау Берта отодвинула в сторону стул, на котором сидел я, и, наклонившись над столом, осушила молочную лужицу губами, вобрав её в себя! Бедная немка, бедная моя няня, она ведь не могла позволить себе купить молока…

Хильда была тощенькой, коротко стриженной блондинкой со злыми серыми глазами. Видимо, отец её погиб на русском фронте или же был убит при вступлении наших солдат в Кёнигсберг, поэтому на русских солдат она бросала злобные взгляды, полные нескрываемой ненависти. Ещё бы! Она должна стирать бельё и мыть полы у оккупантов!

Однажды Хильда, вымыв пол и заслужив похвалу от моей матери, вдруг выпалила: “Странный народ вы, русские! Если бы я была победительницей, а вы побеждённой и мыли у меня пол, я заставила бы вас перемыть его двадцать раз!”

Днём во дворе нашего дома и в саду работали немецкие военнопленные: пилили дрова, чистили сортиры, копались на огороде, ухаживали за яблонями и вишнёвыми деревьями. С утра адъютант увозил отца на зелёном армейском джипе в полк. Мама убегала к офицерским жёнам обсуждать планы создания кружка художественной самодеятельности, а маленький Геббельс с несколькими мальчишками отправлялся лазать по заброшенным особнякам, забираться на чердаки, спускаться в подвалы, находить заржавевшие пистолеты, штыки, каски – да и много чего ещё можно было найти в этих полуразвалившихся строениях…

Исследование подвалов одного из особняков надолго осталось в моей памяти. Побродив по пустым комнатам, над которыми синело небо с торчащими на его фоне обломками балочных перекрытий, мы с мальчишками обнаружили дверь, ведущую в подвал. С трудом открыв её и спустившись по ступенькам, очутились перед другой дверью, почти сгнившей от сырости. А за ней нас ожидал “сюрприз”, от которого мы, постояв несколько минут в оцепенении, бросились по лестнице наверх, взвизгивая от страха, а увязавшаяся с нами маленькая девочка, сестрёнка кого-то из пацанов, с перепугу офурилась.

Картина, представшая перед нашими глазами, была следующей. Тусклый свет, струившийся из небольшого оконца, освещал полуподвальное помещение, посредине которого стоял стол с разбросанными по нему проржавевшими пистолетами и сидящими вокруг него людьми, вернее, с тем, что осталось от тех, кто когда-то был живым. На всех были военные мундиры, покрытые слоем пыли, а из полуистлевших кителей торчали черепа, обтянутые лоскутами коричневой кожи, пялившиеся на нас пустыми глазницами. И этот тяжёлый запах тления…

По всей видимости, эта была группа немецких офицеров, решившихся на коллективное самоубийство в момент вхождения советских войск в Кёнигсберг.

Одним из развлечений было разыскать валяющиеся то там, то тут патроны и, набив ими карманы, отправиться на пустырь, разжечь костёр, высыпав в него содержимое карманов, отбежать, прилечь за бугром и, затаив дыхание, слушать, как один за другим взрываются от огня патроны. Некоторым не терпелось побыстрее разыскать в костре гильзы и головки от патронов, чтобы потом смастерить себе свистульки… Неожиданно ещё один небольшой взрыв – и… до конца своих дней мальчишка “награждён” стеклянным глазом и будет стыдиться обезображенного ожогом лица и недостающих пальцев.

Мальчишеское желание – найти какой-нибудь непонятный предмет, расковырять его по частям – подчас приводило к трагическому концу. Соседский пацан, забравшись с загадочным предметом в стоящий недалеко от дома подбитый немецкий танк, попытался развинтить его… Мать возилась на кухне, когда услышала какой-то шум, а через несколько минут в кухню вошёл её сынок, у которого была снесена часть черепной коробки. “Мама, я очень хочу пить”, – пробормотал он и, пройдя из кухни в комнату, лёг на диван и тут же скончался. Мать сошла с ума.

В километре от нашего дома был рынок, куда я с мамой ходил за продуктами. Тёплым летним днём, пока мама разговаривала о чём-то с торговкой овощами, я отошёл поглазеть на игравшего невдалеке аккордеониста, окружённого небольшой толпой слушателей. Он сидел на деревянном ящике в засаленном армейском ватнике, на голову была нахлобучена ушанка. Я решил, что передо мной инвалид, вернувшийся с фронта, поскольку одной ноги у него не было, а вместо неё из ватной штанины торчала громадная лошадиная нога с копытом. Она была коричневато-рыжего цвета и как-то нагло и бесстыдно вытянута вперёд.

Я подошёл ближе, и мне показалось, что инвалид улыбнулся мне. Я подбежал к матери, которая тревожно озиралась, ища меня глазами, и спросил, почему у играющего инвалида вместо деревяшки лошадиная нога. Но мама, крепко схватив меня за руку, потащила дальше по базару, сказав, чтобы я не говорил глупостей.

Поздний вечер, за окном темнеет. Мать моет меня холодной водой из таза, стоящего на табуретке у окна, я отплёвываюсь от мыльной пены и вижу в окне слабо освещённую громадную голову в каске, на которой нарисована красная звезда. Голова катится вдоль нашего окна, и вот я её уже не вижу. Я верчусь, пытаясь понять, куда она делась.

“Мама, а почему голова такая большая и почему отрубленная?” И мать, продолжая мыть мне шею и физиономию, говорит, чтобы я перестал фантазировать и живо отправлялся в кровать.

Прошло семьдесят лет, а я чётко вижу эту катящуюся голову красноармейца в зелёной каске с красной звездой, аккуратно обрезанную, исчезающую в темноте двора.

И с той далёкой поры по сей день видения больше меня не посещали.

Из Ленинграда приехала погостить бабушка и подарила мне здоровенную, яркую жёлто-зелёную целлулоидную утку. Мне нравилось, когда утка плавала в большом корыте, в котором меня купали.

Я часто торчал на кухне, наблюдая за маминой готовкой. Еда была самая наипростецкая – в основном борщ, картошка, каша. Но однажды сияющий отец привёз откуда-то гуся и был устроен настоящий пир! Приглашённые офицеры с жёнами ели, пили и танцевали. Из патефона неслись голоса Утёсова, Руслановой, Шульженко. Гусь был съеден, и – снова борщ, картошка…

И вот спустя какое-то время я решил, что пора повторить незабываемый праздник. Печь горела, мама возилась с кастрюлями, а я открыл духовку, обдавшую меня жаром, и, поцеловав любимую утку на прощанье, быстро, пока мама не видит, сунул её в духовку и закрыл на задвижку…

Хорошо, что я в этот момент отошёл от печи, потому что через минуту раздался сильный хлопок и из щелей духовки рвануло пламя. Удушающая вонь горящего целлулоида разнеслась по кухне. Я был расстроен до слёз, не понимая, почему у мамы всё получилось, а у меня – нет.

Магазинов для детей, разумеется, не было. И мы сами изобретали и мастерили себе игрушки. Правда, игрушками их было трудно назвать. Рогатки, самодельные пугачи и разных сортов свистульки… Последние делались из головок патронов путём выплавливания из них свинца. Чем больше свистулька, тем громче свист.

Мой отец решил побаловать сынишку неожиданным подарком и, набрав на полигоне разной величины головок, притащил их домой, разложил на противне и сунул в горящую печь.

Время было вечернее, отец с матерью и я восседали за столом в гостиной и ужинали. Отец подмигивал мне и говорил, что скоро я буду обрадован… Как вдруг со стороны кухни раздался сильный взрыв, и оттуда повалил едкий дым.

Оказывается, на противень отец положил несколько взрывных боеголовок, которые и сработали. От печи ничего не осталось, кухню долго тушили. А отец виновато объяснял белой от волнения матери, что он хотел, чтобы у Мишеньки были самые большие свистульки.

В послевоенном Кёнигсберге, или, вернее, в том, что от него осталось после кровопролитных боёв и бомбёжек, проживали три категории немцев: пленные солдаты, вдовы погибших и бездомные дети, потерявшие своих близких. Пленных солдат гоняли на восстановительные работы и сносно кормили, а вот вдовы и дети влачили нищенское, голодное существование.

Мне помнится, как рано утром мать впустила в дом молодую исхудалую немку, державшую на руках крошечную истощённую девочку. Женщина плакала и просила молока для неё. Мать схватила бидончик с молоком, налила в кружку и протянула её немке. Но было поздно – девочка уже умерла.

Постоянно в наш двор заходили немецкие бездомные дети, просящие хлеба. Ходили просить милостыню всегда парами, брат с братом или брат с сестричкой. И хоть одежонка на них была рваненькой, истрёпанной, но выглядела опрятной, личики были умыты, а волосы причёсаны. И тем не менее они, трогая ручки наших дверей, заразили меня и мою сестрёнку Таню чесоточным клещом, что принесло нам немало мучений, а маме – забот и хлопот. Зуд по всему телу, зуд между пальцев рук и ног. И тело расчёсывалось до крови. И каждый вечер перед сном в течение долгого времени мать натирала нас с ног до головы липкой густой мазью со специфическим мерзким запахом.

Но как-то раз эти маленькие немецкие чистюли поразили меня, когда я с мамой брёл по рынку между рядами с сушёными фруктами и жёлтый сморщенный абрикос упал с прилавка на землю. Пыли было так много, что сухофрукт нырнул в неё. И несколько немецких мальчишек бросились на колени, и стали шарить ладонями в пыли. Один из них, вытащив фрукт из грязи, тут же съел его. Я хорошо запомнил тот найденный абрикос, он был серого цвета от налипшей на него пыли.

Мой чистюля отец постоянно твердил, что всё покрыто заразными микробами, всё надо мыть, обдавать кипятком, прежде чем съесть. И я стал панически бояться невидимого микроба, затаившегося повсюду. Я спросил маму, почему немецкие дети не боятся микробов и едят грязное и немытое. Мама почему-то мне ничего не ответила.

Из детских снов мне отчётливо запомнились лишь два.

Сон первый. Незнакомый мне большой каменный дом. На отце поверх мундира надета длиннополая шинель, на голове фуражка. Он молча ведёт меня по комнатам. Светло, и я, проходя сквозь вереницу комнат, не замечаю ни одной живой души. Дом пуст. Отец подводит меня к двери, открывает её, и я вижу за ней длинную лестницу, ведущую в подвальное помещение. Отец толкает меня, и я скатываюсь по ней и лежу, растянувшись на человеческих черепах, которыми заполнен весь каменный пол. В пролёте двери виден чёткий силуэт стоящего отца. Дверь захлопывается, и я остаюсь в полной темноте наедине с черепами.

Сон второй. Унылый серый осенний день. Я сижу в трофейном “мерседесе” на переднем сиденье рядом с отцом, он правит машиной. По окнам машины хлещет дождь. Душа у меня сжимается от какого-то тревожного предчувствия. Мы мчимся по асфальтовому шоссе, за окном проносятся заброшенные поля, разрушенные немецкие домишки. Неожиданно всё время молчавший отец спрашивает меня, не поворачивая головы: “Знаешь, куда я тебя везу? Хочу тебе показать место, где я зарыл твою маму”. Окаменевший от ужаса, я молчу. И мы с отцом в полном молчании мчимся дальше по безлюдному шоссе.

Кроме моей бабушки приезжали к нам в Кёнигсберг две её младшие дочки, рыжеволосые Валентина и Лариса, приходящиеся моей маме сводными сёстрами. С младшей – Ларисой, которую я окрестил Наткой, мы топали через заброшенные прусские поля к гарнизонной кухне, где нам выдавали часть армейского сухого пайка в виде гречневой или овсяной крупы, насыпанной в небольшой холщовый мешок, который я, гордый доверием взрослых, торжественно нёс на плече. Натка шагала рядом, изредка отбегая недалеко от меня, чтобы сорвать понравившиеся ей васильки и ромашки, из которых потом плела себе венки и носила их на рыжих волосах до полного увядания. А старшая её сестра Валентина, прозванная мною Лясиком, обожала возиться со мной с самого раннего детства, которое начиналось в московской коммуналке, куда с фронта иногда умудрялся прилетать отец.

В памяти моей остался один эпизод, связанный с приездом моей рыжей “тёти” Натки.

Солнечный летний день. Наш сад. Большие яблоневые деревья с яблоками разных сортов – помню антоновку и белый налив. Первые зелёные, твёрдые и кисло-сладкие, вторые жёлтые, ароматные, рассыпчатые и сладкие. Мы, дети, морщились от “кислости”, но предпочитали почему-то антоновку.

Кусты крыжовника, белой и красной смородины, заросли малины – настоящий рай для мальчишек и девчонок четырёх-пяти лет. Жужжат над малиной мохнатые пчёлки, жужжат над дощатым туалетом больно жалящие осы. Я объедаюсь крыжовником. Из глубины сада прибегает взбудораженный пацанёнок и сообщает, что у девочки, приехавшей к нам погостить, мальчишки сейчас лижут пипку!

Я бегу с ним вглубь сада. Под большой раскидистой яблоней, увешанной спелыми яблоками, на парусиновом шезлонге, задрав белое в цветочках платьице, закрыв глаза, откинув голову с коротко остриженными ярко-рыжими волосами и растопырив голые ноги в белых носочках и сандаликах, лежит без трусов моя Натка, рядом – стоящий на четвереньках соседский мальчишка, а вокруг несколько других с интересом смотрят на происходящее.

Выросший без семьи, мой отец любил приезды бабушки со своими дочерями, называл их рыжей командой и, как ребёнок, расстраивался, когда они уезжали обратно в Ленинград. “Ну вот, опять мамаша с рыжей командой уехала!” – горестно восклицал он, возвратившись с вокзала. По правде сказать, и я очень грустил, расставаясь с моими совсем ещё юными тётями: с чересчур серьёзной и любящей меня Валентиной и немножко бесстыжей, но милой Наткой.

Что мучило меня и мою сестрёнку в те послевоенные годы – чесотка, вши, глисты и чирьи.

Однажды поздно вечером отец привёл в наш дом грязную немецкую девочку лет тринадцати. Был он явно подвыпивший и улыбаясь подтолкнул девочку к оторопевшей жене: “Вот, Юленька, эта хорошая девочка будет теперь жить с нами, я хочу её удочерить. Мишеньке с Танечкой будет веселее с новой сестричкой, а когда нас дома нет, то она за ними присмотрит”.

В 1946 году советским правительством было принято решение выселить немцев из Кёнигсберга, отправить их в Восточную Германию, а город переименовать в Калининград.

И вот вдовы и дети солдат, отправившихся завоёвывать земли России, должны были в течение двадцати четырёх часов покинуть навсегда свой город, имея право взять с собой один чемодан на человека.

В нашем малиннике, находившемся в самом конце сада, кроме сбора спелых ягод и “извлечения” прятавшихся в них немецких девчат, подлежащих высылке, могло случиться и то, что привело в панику военный штаб Кёнигсбергского округа и подняло на ноги роту солдат с собаками-ищейками.

Причиной этого была коротенькая записка, которую моя мама, вернувшись с репетиции, обнаружила на обеденном столе. Химическим карандашом аккуратным отцовским почерком там было выведено: “В восемнадцать ноль-ноль – кончаю жизнь самоубийством”. И подпись: гвардии полковник М.П. Шемякин.

Ни моего отца, ни его мундира, ни его пистолета нигде не было. Мать в панике звонит в штаб, и вскоре прибывают солдаты с овчарками в сопровождении множества офицеров. Обыскивают подвалы, чердак, бегают вокруг дома – отца не находят. Уже темнеет, 18:00 прошло… Ищут тело покончившего с собой… Дают собакам обнюхать что-то из личных вещей отца, и собаки-ищейки устремляются в глубину сада.

Собаки ведут в малинник, солдаты раздвигают кусты и… замирают по стойке смирно. Перед ними, подстелив китель под зад, сидит в белой рубахе, в галифе и сапогах живой и невредимый полковник Шемякин. На коленях у него лежит офицерская фуражка, полная малины. У ног лежит пистолет. Глядя на мою изумлённую заплаканную мать, отец, опустив спелую ягоду в рот, задумчиво произносит: “А знаешь, Юля, малина здесь очень хорошая”.

Перед входом советских войск в Кёнигсберг богатые немцы стали закапывать у себя в садах и во дворах ценные вещи. И время от времени солдаты-сапёры в поисках мин натыкались на клады, и офицеры делили между собой извлечённое из земли немецкое добро. Таким образом в нашем доме появилась тяжеленная хрустальная пепельница, которую мой отец, будучи заядлым курильщиком, доверху заполнял окурками. И именно эта пепельница сыграла важную роль в жизни нашей семьи.

Я сидел между отцом и матерью на заднем сиденье открытого американского джипа, а на переднем рядом с шофёром сидела Натка, держа на коленях мою маленькую сестрёнку. Мы мчались домой после какого-то офицерского застолья, где отец сильно выпил, а поскольку всё происходило в жаркий июльский день, его изрядно развезло. Неожиданно ему захотелось самому вести машину, и он, привстав с заднего сиденья, перегнулся к шофёру и стал вырывать у него руль. Несчастный солдат, вцепившись в баранку, только бормотал “товарищ полковник, товарищ полковник, может, не надо”, но, получив полковничьим кулаком по голове, умолк, откинувшись на сиденье. А отец, несмотря на истошные крики матери и наши, перегнувшись через отключившегося шофёра, схватив обеими руками руль, вёл машину.

Очнувшись, шофёр, понимая, что нужно немедленно что-то предпринять, стал пытаться затормозить. Машина сбавила ход и врезалась в одинокий дуб, стоящий на краю обрыва. Мелкие осколки разбившегося лобового стекла поранили нам всем лица. Мы осторожно вылезаем из джипа и видим, что одним колесом он висит над пропастью. Не будь этого дуба, не нажми солдат на тормоз, летели бы мы все туда, откуда не возвращаются.

Мы бредём по пыльной дороге к дому. Мать на чём свет стоит кроет отца, а он молчит и улыбается пьяной бессмысленной улыбкой.

И вот наконец, измученные, в пыли и кровоточащих порезах, мы добрели до дома, где можем уже прийти в себя, умыться, выдернуть мелкие осколки впившегося стекла и забраться в кровать. Но не тут-то было! Отец, не отвечавший на мамину брань, решил ответить “по-своему” и, повалив её на диван, стал душить телефонным проводом, оторванным от стены.

Вконец перепуганная Натка унесла Танечку в соседнюю комнату, а я в оцепенении стоял и смотрел, как чёрный липкий провод впивается в мамину шею, рвёт ей кожу, как эта кожа наматывается на провод, обнажая что-то кроваво-красное. Мама дрыгает ногами, туфли летят с ног, она хрипит, отец на растопыренных коленях, склонившись над ней и глядя в лицо, продолжает душить. Я понимаю, что ещё немного – и моей мамы, моей любимой мамы больше не будет!

Я беру в обе руки тяжеленную пепельницу и, встав на стоящий рядом с диваном табурет, поднимаю её высоко и опускаю на голову отца… Мама отодвигает рухнувшее на неё тело мужа, разматывает провод, и мы спускаемся в подвал, где она моет холодной водой из бака окровавленную шею, тянет вниз лоскут кожи, держит его ладонью. Я прижимаюсь к ней, и мы сидим на каменном полу, тяжело дышим и молчим.

Отца перевели в Бранд-Эрбисдорф. Бургомистр этого немецкого городка, в котором отец теперь был комендантом, решил устроить в здании ратуши большой банкет по поводу какой-то значительной даты, не то дня рождения Ленина, не то Карла Маркса.

Разумеется, в первую очередь были приглашены комендант города с супругой. А также из соседнего гарнизона – советские офицеры с жёнами. С немецкой стороны – генералы и офицеры, тоже с жёнами.

К удивлению бургомистра, герр комендант явился на банкет не только с очаровательной супругой, но и с малолетними детьми, которым вообще-то на банкете быть не полагалось. Но каково же было изумление бургомистра, когда в зал стали входить советские офицеры, ведущие под руки своих жён, одетых в длинные ночные шёлковые рубашки…

Бедные женщины накануне банкета специально отправились в Дрезден, где в универмаге накупили немецких шёлковых ночных рубашек и комбинаций, приняв их за бальные платья. Лямочки, вышитые розочки на груди, шёлк стелется до полу – ну чем, к примеру, не платье Наташи Ростовой. Воспитанные немцы и виду не подали, что “какие-то детали” в одежде советских дам не присутствуют. И банкет состоялся!

И какой это был банкет! Русские женщины в шёлковом белье танцевали с немецкими офицерами, и каждая, наверное, переносилась мысленно в далёкую романтическую эпоху. Немецкие дамы кружились с русскими капитанами и полковниками. (Надо отметить, дамы и с той, и с другой стороны были весьма и весьма в теле.)

Застолье было чисто немецким и состояло из жареных колбас, кислой капусты под пиво и шнапса. Больше всего поразило моего отца, что немецкие дамы и их мужья за столом время от времени, нимало не смущаясь, громко пукали и каждый пук сопровождался оглушительным хохотом немцев.

Затем были речи немецких офицеров, и все они были о великой дружбе между немецким и русским народами. Переводчик, сидящий рядом с отцом, добросовестно переводил сказанное. В конце банкета бургомистр попросил герра коменданта сказать несколько слов собравшимся. И подвыпивший отец, прошедший боевой путь до Берлина, поднялся, обвёл взглядом затихших немецких офицеров и с кривой усмешкой произнёс: “Дружба, дружба! А не то мы вам мозги быстро вправим!” И погрозил оторопевшим немцам кулаком. Сидящая рядом со мной мама тихонько ойкнула. Не знаю, как переводчик перевёл короткий спич моего отца, но немцы как один дружно зааплодировали и стали скандировать: “Трушпа! Трушпа!”

Через несколько дней офицеры, чьи жёны явились на банкет в нижнем белье, получили от командования серьёзное взыскание.

Одиночество моего раннего детства закончилось в школе-интернате для русских детей, расположенной в большом мрачном здании бывшего гестапо. Тюрьма была огорожена высокой кирпичной стеной с тянущимися поверху рядами колючей проволоки. Вход охранял вооружённый солдат. Выход в город детям был строго-настрого запрещён из-за боязни мести со стороны какого-нибудь неуравновешенного немца, потерявшего во время войны своих близких.

Мальчики жили в одной части здания, девочки – в другой, классные комнаты были тоже разделены. На время каникул родители забирали детей домой.

Мрачное здание хранило в себе множество преинтереснейших секретов. С нетерпением дождавшись, когда воспитательницы улягутся спать, мы, мальчишки, покидали койки и, вооружившись фонариками, отправлялись на исследование чердаков и подвальных помещений. И каждая ночная экспедиция приносила удивительные открытия. Мы проникали в камеры, где, видимо, допрашивали и пытали арестованных, из стен торчали ржавые крюки, свисали обрывки цепей с наручниками. В одной из подвальных комнат стоял электрический стул с торчащими из него мотками проводов и сгнившими на поручнях ремнями.

Мы обнаружили хитроумные коридоры для подслушивания между камерами и стеной самого здания. Если ты находишься в камере и глядишь в зарешеченное окно, то создаётся впечатление толстенной стены, которой не существовало. А за тонкой кладкой кирпича в узкой щели “коридора” бесшумно расхаживал сотрудник гестапо, прислушиваясь к разговорам узников.

Утром нас, невыспавшихся, гнали во двор на физзарядку, затем был завтрак и до обеда занятия в школьных классах. После обеда до ужина – снова занятия. После ужина – выполнение заданий под надзором двух воспитательниц.

По воскресеньям в большом зале, украшенном портретами вождей революции и юных героев, отдавших свою жизнь за дело рабочего класса, нас учили быть патриотами. В пример ставился Павлик Морозов, донёсший на своего отца-кулака, за что и был убит кулацкими злыднями. Следующим примером была замученная фашистами партизанка Зоя Космодемьянская, а венцом героических повествований, разумеется, – бесстрашные краснодонцы во главе с Кашуком (такова была подпольная кличка Олега Кошевого). Гасился свет, и мы в бесчисленный раз должны были смотреть “Молодую гвардию” Сергея Герасимова.

И так каждое воскресенье: убиенные Павлик, Зоя и Олег со своей командой. Если киношный движок выходил из строя, то начиналось чтение стихов о Родине и товарище Сталине, перемежающееся исполнением песен на те же темы.

И вот однажды в этом же зале нам показали фильм, свершивший переворот в нашем мальчишеском сознании. Это был “Остров сокровищ” с незабываемым Билли Бонсом, сыгранным Николаем Черкасовым, и сразу покорившим и завоевавшим наши сердца одноногим Джоном Сильвером в талантливом исполнении Осипа Абдулова. И мы поняли, кем хотим быть. Ну разумеется – джентльменами удачи! И никем другим! К чёрту Павликов! К чёрту всех и всё! Свистать всех наверх! Поднять чёрный флаг, украшенный весёлым Роджером! Эй там, на палубе! Молчать! Слушай мою команду!..

Мы разучили пиратские песни, взятые из бессмертной книги Роберта Льюиса Стивенсона, сшили пиратский флаг. Мы стали другими. “Пятнадцать человек на сундук мертвеца! Йо-хо-хо, и бутылка рому! Пей, и дьявол тебя доведёт до конца! Йо-хо-хо, и бутылка рому!”

Неважно, что рома у нас не было, мы пьянели от наших фантазий. Море! На всех парусах несётся по нему наша шхуна! Я, Миха Дегтярёв, Вадим Горбачёв, Вова Кушнир стоим на палубе. Вперёд! К битвам, захвату судов, к авантюрам! Ну конечно, мы дали друг другу новые имена, прозвища. Я стал Хитрой Лисицей, Миха – Летучей Мышью, Кушнир – Капитаном, ну а за Горбачёвым и Ходаковым остались старые прозвища: Горбач и Ходуля.

И я впервые увлёкся рисованием. Наши фантазии начинали обретать жизнь на бумаге. Вот наш корабль, вот палуба, на которой мы стоим в пиратских сапогах, за поясом пистолеты, в руках бутылка с ромом. Над нашими бесшабашными головами развевается, скаля зубы, “Весёлый Роджер”. На горизонте я рисую корабль – он будет нашей добычей.

Миха Дегтярёв, писавший стихи о нашей пиратской жизни и нашей дружбе, рисовал намного лучше, чем я, и вызывал у меня и зависть, и восторг.

Я до сих пор размышляю и не могу понять, почему нас, детей советских офицеров, запичканных патриотическими лозунгами, песнями, стихами, поэмами, нескончаемыми просветительными беседами, удалось в один миг увлечь за собой одноногому пирату с его компанией отчаянных головорезов. Может, в мальчишках взыграл дух противоречия? Или оттого, что перепоили квасным патриотизмом?

Один из мальчиков, возвратившись с каникул из дома, привёз несколько фотографий, которые он стащил из отцовского письменного стола. И мы впервые увидели, чем занимаются взрослые. На фотокарточках коротко стриженные грудастые тётеньки, на них только чулки и туфли, стоят на коленях, а немецкий офицер сидит на стуле, спустив галифе и раздвинув ноги в сапогах, на которых почему-то надеты шпоры. А на одной из фотографий – растопыренные женские ляжки, и между ними что-то непонятное.

И каждую ночь один из “джентльменов удачи” должен был выдумывать волнующую историю из своей жизни о занятиях любовью с взрослыми тётеньками, изобилующую самыми фантастическими подробностями. И железные солдатские койки скрипели под онанирующими мальчуганами.

Главным в нашей палате был двоечник-переросток Вова Кушнир, старше нас лет на пять, сидящий по два-три года в каждом классе. Вот он-то и следил за тем, чтобы дрочили все. А те, кто, как я, категорически отказывался принимать участие в “оргии”, должны были по очереди влезать на стол, стоящий посередине палаты, и, спустив трусы, делать хулиганские непристойные движения нижней частью тела и при этом громко повторять: “Лук, чеснок, горчица, перец!” А остальные направляли на “артиста” свет от ручных фонарей и хихикали. И вот когда подошла моя очередь и я вынужден был вскочить на стол и вихлять тощей мальчишечьей задницей, дверь распахнулась и на пороге возникла фигура нашей строгой воспитательницы с заспанной физиономией. Некоторое время она изумлённо смотрела на освещённую лучами фонарей бесстыжую фигурёнку, которая, издав испуганный крик, нырнула в кровать под одеяло. На этом выступления на столе были навсегда закончены.

Но однажды наша шхуна чуть было не лишилась всей команды. И “Весёлый Роджер” несколько недель сиротливо покоился в запертой тумбочке.

У одной из немецких поварих, готовящей интернатским детям еду, под Сталинградом погибли сыновья и муж. Заглушив боль и затаив злобу, она решила отомстить за утрату близких… На ужин приготовила нам кашу, в которую насыпала толчёного стекла. Ночью нескольких мальчишек из соседней палаты пришлось срочно госпитализировать из-за сильных болей в животе. А наутро и вся наша команда очутилась в военном госпитале: искали, нет ли стекла в наших желудках и кишках.

Поскольку я был сыном коменданта, то был взят в госпитале под особый контроль и помещён в отдельную большую палату с громадным, во всю стену, окном, доходящим до самого пола. Дверь из палаты вела в длиннющие пустынные коридоры, и за всё время моего пребывания я не встретил в них ни одного больного. После пренеприятнейшего утреннего осмотра меня отводили в палату, и я до позднего вечера сидел или лежал в полном одиночестве. Был сентябрь. За окном виднелись деревья большого парка, в котором никогда никого не было видно. Дни стояли холодные. На фоне синего-пресинего ясного неба – ярко-жёлтые кроны деревьев. Я садился у окна, смотрел на небо, и знакомое щемящее чувство одиночества снова охватывало меня…

Однажды я спросил нянечку, есть ли в этом отделении больные кроме меня. Оказалось, что в одной из палат лежит мальчик, у которого опасное воспаление мозга, называется “менингит”. Незнакомое слово вызвало у меня страх, но я всё же решил посмотреть на этого больного и пришёл к нему в палату. На кровати, укрытый по горло серым больничным одеялом, лежал совсем маленький мальчик, обритый наголо, и удивлённо смотрел на меня большими и какими-то необыкновенно добрыми глазами. Он сообщил мне, что ему пять лет, что лежит он здесь очень и очень давно и не знает, когда родители заберут его отсюда. Мне стало жалко его. “Ты так и лежишь все дни совсем один?” Он улыбнулся и задумчиво произнёс: “Ведь я не один. Я с петушком. Хочешь, я тебе его покажу?” – и он вынул руку из-под одеяла, держа в ней странную игрушку, сшитую из разноцветных лоскутов, отдалённо напоминающую петуха. В этом огромном красном клюве, в раздражающе ярких цветах лоскутков, в какой-то неправильной форме петушка было что-то навязчивое, болезненное и отталкивающее. Я ушёл и больше в эту палату не возвращался. Но в моей памяти почему-то часто потом всплывало необычное лицо этого больного мальчика с большими лучезарными глазами и эта странная игрушка в его руке.

В дни рождения советских вождей к нам в интернат привозили немецких пионеров. Цвет пионерского галстука был не как у нас – ярко-алый, а ярко-синий. И в зале, где мы пели песни о Родине и Сталине, звучали песни немецких мальчиков о “геноссе Вильгельме Пике”. Напоследок мы все вместе исполняли “гимн” немецких пионеров, слова которого я помню по сей день:

И когда в один из весенних дней нас посадили в автобус, где уже сидели пионеры в синих галстуках, мы подумали, что едем в их школу попеть о наших вождях. Ехали мы довольно долго, и нас ввезли в большие ворота на территорию бывшего концлагеря, превращённого в музей.

Поскольку это был день открытия музея, то было довольно много людей с хмурыми лицами, слушавших русских и немецких ораторов, выступавших с деревянной лагерной вышки. Играли траурные и победные марши. А затем нас вместе с немецкими пионерами провели по этому страшному музею.

И в память навечно врезалось увиденное: бараки с рядами нар, комнаты, доверху заполненные старой одеждой, костылями и протезами, очками, но больше всего поражала комната, набитая волосами, состриженными с голов и тел заключённых. И опять в нос ударил запах тления из кёнигсбергского подвала с сидящими за столом покойниками…

На летние каникулы родители забирали меня домой. Комендатура в Бранд-Эрбисдорфе была небольшая, состоящая из дюжины советских солдат и нескольких офицеров.

В задачу солдат, кроме хозяйственных дел, входило трёхразовое хождение по тихим улочкам немецкого городка в поисках загулявшего русского солдата или просрочившего увольнительную и не вернувшегося вовремя в военную часть, расположенную по соседству с городом. Для проштрафившихся в подвале трёхэтажного здания комендатуры была устроена довольно сносная гауптвахта. Летом подвальное окошко гауптвахты не закрывалось, и из неё доносились песни и крики пьяного бузилы.

Но вот начальником гарнизона был назначен свирепый блюститель воинской чести и образцовых нравов, и комендантскому патрулю приходилось каждый раз возвращаться без “улова”. Со скуки солдаты брали из местного зверинца маленького медвежонка и растили его до тех пор, пока избалованный медвежонок не превращался в здоровенного бурого верзилу и даже в своих забавах становился опасным. Повзрослевший мишка жаждал, как и в детстве, борьбы с солдатами и мог среди ночи подойти к часовому, дежурившему у проходной, и начать шутя валить его на землю, предварительно вырвав и отбросив автомат. Или, пробравшись на кухню, учинить там полный разгром.

И наступал день, когда солдаты со слезами на глазах возвращали своего любимца в зверинец. Но в скором времени в комендатуре появлялось очередное маленькое лохматое чудо.

Отец любил баловать солдат и, возвращаясь с охоты или рыбалки, заваливал их дичью и рыбой. Олени, кабаны, зайцы, куропатки, дикие голуби, зеркальные карпы, форель – вот что жарилось, парилось и варилось на солдатской кухне. Комендантский патруль изрядно округлялся.

Но отцу, вспоминавшему свою голодную военщину времён “Гражданки”, казалось, что ребят можно ещё дополнительно побаловать. И иногда он отправлялся со мной и адъютантом за фруктами, чтобы его подчинённые могли вдоволь нахлебаться свежесваренных компотов.

Немцы высаживали с обеих сторон дороги фруктовые деревья. В то время машин было немного, воздух был чистый, и каждую осень с бесконечно тянувшихся вдоль дорог деревьев снимался большой урожай яблок, груш, а летом – черешни и вишни. Фрукты продавались, а вырученные за них деньги шли на ремонт.

Военный грузовик с открытым кузовом останавливался в безлюдном месте перед черешневым деревом, адъютант влезал на дерево и начинал варварски ломать большие ветви, сплошь увешанные спелыми ягодами, и бросать их в кузов. В мою задачу входило обрывать ягоды и складывать их в корзины. Отец сидел в кабине машины у открытого окошка и время от времени протягивал из него руку, в которую адъютант совал очередную ветвь с висящими черешнями. Отец ел ягоды и выплёвывал косточки на асфальт.

Когда корзины были наполнены доверху, мы возвращались в комендатуру. И вечером жареная дичь запивалась сладким компотом.

Но вот в один из “компотных” дней, когда в кузов машины кидались обломанные ветви черешневого дерева, на дороге возникла фигура велосипедиста, приближающаяся к нам. Пожилой немец слез с велосипеда и, встав перед кабиной, где отец объедал ветвь с плодами, долго что-то гневно кричал. Он, как мы все поняли, собирался мчаться на своём велосипеде жаловаться на нас русскому коменданту. Всё время, пока немец орал, отец молча ел черешни, сплёвывал косточки в сторону немца. Но как только фигура велосипедиста исчезла за поворотом дороги, приказал адъютанту быстро рулить в комендатуру. И когда красный от езды и гнева немец вошёл в кабинет герра коменданта, он увидел моего отца, сидящего за массивным письменным столом под портретом вождя и учителя всех народов. Бедный немец! Он долго кланялся, икал от страха, извинялся и, пятясь задом, всё так же не переставая кланяться, исчез в пролёте двери.

Отец потом со смехом рассказывал матери: “И представляешь, Юля! Он входит, а там сижу – я!..”

В нашей квартире жили спаниели, отец приобрёл их для охоты, но они никогда дальше двора не выходили. Своих любимцев Гордона и Леду отец предпочитал видеть не в лесу, несущими ему подстреленную куропатку или плывущими по озеру к сражённой метким выстрелом утке, а валяющимися на ковре у его ног с плюшевой игрушкой в зубах. А за подстреленной уткой даже в холодные осенние дни плавал раздевшийся догола адъютант.

Немцам в те годы было запрещено иметь охотничьи ружья, и в лесах и по лесным дорогам сновало огромное количество оленей, кабанов и зайцев. Поэтому мой отец не утруждал и себя тургеневским хождением в лесных чащах с двустволкой за плечами. И вот в ночь по лесной дороге нёсся военный грузовик, освещая её ярким светом фар. В кузове машины с ружьём навскидку стоял мой отец. Испуганные и ослеплённые светом фар зайцы, выпрыгивающие из чащи, неслись впереди машины, а по ним палил мой папаша. К утру грузовик въезжал в ворота комендатуры, и заспанный повар бежал к машине выгружать подстреленную дичь, громко благодаря товарища коменданта за щедрые дары.

Рыбное меню чаще всего пополнялось из большого озера, в котором немцы разводили зеркальных карпов, предназначавшихся для продажи на рынке. Ловить рыбу было запрещено, о чём предупреждала надпись при подъезде к озеру.

Разумеется, отца и офицеров, присоединявшихся к рыбалке, это не останавливало. И из озера, буквально кишащего откормленными карпами, вытаскивали столько, сколько желалось. Лишь один раз к отцу, сидящему с удочкой у берега, подбежал взбешённый хозяин рыбной фермы и стал что-то горячо объяснять. Но подошедший офицер, владеющий немецким, произнёс пару “волшебных” слов, после чего хозяин с виноватой физиономией принёс герру коменданту извинения, удалился, и больше мы его во время рыбалок не видели.

Когда жирные карпы начинали приедаться, отец решал, что рыбное меню нуждается в разнообразии, и мы отправлялись рыбачить на берег Мульды. Тянувшаяся по всей Германии речка Мульда была быстрой, не очень широкой, и рыба в ней водилась самая разная: лещи, окуни, щуки и форель.

Чаще всего клёв был неплохой, и из несущихся вод немецкой речушки вылавливалось немало разной рыбы. Но бывало, в жаркие дни на удочки не попадалось ни одной рыбёшки. Нельзя же было герру коменданту возвращаться с пустыми руками, и адъютант отца приносил из грузовика припрятанную на этот случай гранату. Мы с отцом отходим от реки на приличное расстояние, в Мульду летит граната, мы слышим глухой звук взрыва, и на середине реки вздымается громадный водяной пузырь…

А через пару минут мы вылавливаем сачком из воды оглушённую рыбу, всплывшую вверх животами.

Безусловно, обламывание ветвей фруктовых деревьев, ночная пальба из грузовика по лесному зверю, глушение речной рыбы противотанковыми гранатами – всё это не могло нравиться жителям маленького немецкого города. И между собой они наверняка осуждали бесчинства русских варваров. Однако русские варвары-оккупанты, в отличие от цивилизованных германских солдат, не сооружали в оккупированных городах эшафоты с виселицами, не расстреливали мирных жителей, не проводили карательных операций и не вырубали леса, опасаясь прячущихся в них партизан.

Но страх перед победившими варварами оставался, и поэтому в празднование годовщины Великой Октябрьской революции или дня рождения Владимира Ильича Ленина с раннего утра перед воротами комендатуры выстраивалась длинная очередь понурых немцев с подарками “старшему брату”. Подношения были разные: ковры, старинные вазы, статуэтки, картины – и всё это складывалось в подвальном помещении комендатуры.

Однажды отец, возвратясь из недолгой поездки в соседний полк, обнаружил на столе нашей гостиной большущую старинную вазу, полную цветов. Узнав, что вазу мать принесла из подвала комендатуры, где хранились вещи, подаренные немцами, потребовал, чтобы мать сию же минуту отнесла вазу обратно, а на возражения мамы заорал: “Эти подарки не мне! Не тебе, Юля! Они принадлежат Советскому Союзу! Ясно?! Кругом марш!” Опечаленная мать рассталась с вазой, а отец на второй день объявил о создании в одной из комнат комендатуры музея подарков СССР от немецкого народа. И вскоре музей подарков был торжественно открыт, а на банкете, устроенном в честь открытия, один из старожилов рассказал отцу, что его предшественники вывезли домой целые вагоны подарков от жителей ГДР. В ответ отец произнёс лишь одно слово: “Крохоборы!” У него это было самое страшное оскорбление.

У отца было острое обоняние, его кабардинский нос чуял запахи чего-либо или кого-либо за версту, а красивейший нос моей мамы от самого рождения не слышал никаких запахов. Отец постоянно морщил нос и принюхивался, как гончий пёс. А мама, обожающая цветы, подносила розы к носу и, вздохнув, говорила, что представляет, как они пахнут…

Мне и моей сестре Татьяне достался папин нос. Это и хорошо, и плохо. Удивительные ароматы цветов, весенних деревьев, скошенной травы; обонятельные коктейли, составленные из запахов старой мебели, обтянутой кожей, обложек книг, натёртого воском паркета, пролитых чернил с еле уловимым ароматом духов от женского платья. Их, этих запахов, неисчислимое количество. Запах отцовского мундира, пропитанного табачным дымом “Беломорканала”, смешанный с запахом мужского одеколона; чудный запах маминых роскошных волос, смешанный с ароматом “Красной Москвы” от концертного платья. Запах, неожиданно проникший в твои ноздри, может мгновенно перенести тебя в далёкое детство, открыть бабушкин платяной шкаф, где висят платья, жакеты, пальто, пропахшие нафталином. И услышать особый запах бабушки, состоящий из ароматного табака, старой шали и леденцов.

В кладовой памяти моего носа хранятся священные для меня запахи залов Эрмитажа, где я несколько лет работал такелажником. Каждый из залов обладал своим неповторимым таинственным и утончённым ароматом, исходящим от дубовых паркетин пола, от старых лаков, затемнявших поверхности картин, от средневековых кресел, хранящих воспоминание о знати, на них восседавшей. Я узнавал каждый из них с закрытыми глазами. Потом эти запахи улетучились навсегда, старые паркетные полы заменяли на новые, покрывали толстым слоем синтетического лака, и все залы заполнились невыносимой химической вонью, выветрить которую было невозможно. Она пропитала собой всё: картины, мебель, стены. Исчезновение чудесных, таинственных ароматов этих залов было для меня большой невосполнимой потерей.

И таких потерь было в моей жизни немало. Запах машинной гари уничтожил индивидуальные запахи городов. В донельзя переполненных туристами музеях пахнет не стариной, а воняет потом подмышек, мешающимся с запахом дешёвого дезодоранта. И лишь иногда, в каком-нибудь малюсеньком музее небольшого итальянского городка, где по бедности не прошлись синтетическими лаками по паркету и картинам и нету толпы галдящих туристов, мой нос улавливает аромат старины, и я переношусь в ещё не обновлённые эрмитажные залы и снова бреду по ним, закрыв глаза.

В кладовых памяти моего носа есть комната скверных запахов, тошнотворных, мерзких, пакостных, терзающих не столько стенки моих ноздрей, сколько мою душу и сердце.

Запах водочного перегара переносит в страшные ночи моего детства, когда пьяный отец, отчаянно матерясь, рубит шашкой стулья, столы, шкафы, мамино пальто, платья и грозится рубануть “шаблюкой” и нас.

Или вспоминается ленинградская коммуналка на Загородном проспекте, где пьяный сосед-шофёр угрожает упрятать меня за решётку и бьёт неожиданно кулаком в лицо.

Или память может поместить меня на дно пустой могилы заброшенного немецкого кладбища в Ленинграде, где я вместе с моим старшим другом, исключённым из нашей любимой СХШ, сидим на сырой земле, усыпанной жёлтыми сентябрьскими листьями, пьём дешёвый портвейн и, дыша друг на друга винными парами, в исступлённом восторге читаем стихи Брюсова, глядя из могилы на ослепительное синее небо на фоне чернеющих ветвей деревьев.

Разнообразны запахи человеческого пота.

Сильный болезненный запах обычно швыряет меня в инсулиновую палату психбольницы, где, обливаясь предсмертным потом, бьются в искусственной коме привязанные к койкам шизики.

Слабый запах нездорового пота вызывает в памяти хрупких девиц и женщин чахоточного вида, которых я близко знал: слабых, бледных, застенчивых и милых.

Резкий, бьющий в нос запах, обычно исходящий от молодых парней и мужчин, избегающих душа, переносит в военные спортивные залы, где я по указу отца должен был тренироваться вместе с новобранцами.

Этот же запах несёт меня сквозь годы к дворовой шпане в лихо сдвинутых набок кепках, в широких штанах, в сандалиях на босу ногу и майках, пропитанных потом из-за постоянной возни, беготни и игры в футбол в колодце ленинградского двора. Эти сорвиголовы уже начинали тайком от матерей и отцов курить бычки, подобранные на мостовых. Я отчаянно завидовал этим бесшабашным мальчишкам, и всё в них казалось мне чудесным: пропотелые майки, грязные руки с робкой наколкой химическим карандашом, состоящей всего лишь из одной начальной буквы собственного имени, и даже запах их пота.

Бывают запахи тяжёлые, невыносимые, отталкивающие, мерзкие, тошнотворные, навязчивые, сводящие с ума.

Запахи жарящейся старой баранины, подгорелых сухарей, кислой капусты, протухшей еды переносят меня в нашу коммуналку, где я шестнадцать лет вдыхал аромат кухни и где тридцать с лишним человек с раннего утра целыми днями что-то готовили, жарили, парили, сжигали, заливали сбежавшим молоком газовые горелки, разогревали еду, запах которой вызывал тошноту.

Запах может оттолкнуть от человека, от помещения, от улицы. И он же может очаровать, вызвать симпатию, заставить полюбить. Мой нос знаком с запахами, которые могут вызвать чувство сильного или слабого отвращения, брезгливости, жалости, влюблённости, привязанности, тоски или радости, чуждости или близости, спокойствия и тревоги. Бывают такие запахи, которые описать человеческим языком так же, как и чувства, которые они вызывают, – невозможно!

В рассказе Брэдбери “Запах сарсапарели” заставляет главного героя вспомнить юность, куда потом его реально переносит.

С запахом яблок у меня связано несколько воспоминаний.

Первое – это о нашем доме в Кёнигсберге и о чердаке этого дома. Меня преследовал затхлый запах, происхождение которого я не мог найти ни в подвале, ни в чуланах, ни в комнатах, пока не раздобыл ключ и не полез на чердак – и среди пыльной рухляди, оставшейся от бывших хозяев разломанной мебели, в самом дальнем углу, куда не проникал свет из чердачных окон, наткнулся на кучу тряпья, от которого и исходил этот странный тошнотворный запашок.

Эта бесформенная груда тряпок оказалась усохшим трупиком не то маленького солдатика, призванного выжившим из ума фюрером в армию, не то животного. Рядом валялся пустой ящик из-под фаустпатронов.

Чердак расчистили, проветрили, “что-то усохшее” солдаты закопали в дальней части нашего сада. В деревянный ящик из-под фаустпатронов мама потом складывала ёлочные игрушки, и он долгие десятилетия сопровождал нас повсюду. А бабушка превратила чердак во фруктовый склад. Для того чтобы яблоки не портились, она аккуратно раскладывала их на расстеленные по полу газеты. Самым ароматным был “белый налив”. Я наслаждался вкусом яблок, и не меньшее наслаждение доставлял мне их аромат, наполнивший весь наш дом.

Второе воспоминание, навеянное запахом яблок, – это моя работа почтальоном Фрунзенского района в Ленинграде. Мне пятнадцать лет, я несовершеннолетний и разношу почту в летние каникулы ранним утром, пока взрослые спят и не могут обратить внимание на слишком юного почтальона. Выход в пять утра. Маршрут – начало Загородного проспекта до Владимирской площади, – включавший в себя десятки домов.

На плече тяжеленная сумка, набитая газетами, журналами, письмами. Общих ящиков на первом этаже в то время не существовало, и надо подниматься с нелёгкой ношей на последний этаж и, спускаясь вниз, засовывать письма и газеты в почтовые ящики, присобаченные к входным дверям.

И упаси бог перепутать письмо или газету, вложив её не в положенный ящик, или, устав, оставить сумку на подоконнике первого этажа. Обязательно какая-нибудь сварливая старушенция, страдающая бессонницей, будет тут же звонить начальнику почтового отделения и жаловаться, что ленивый почтальон оставляет сумку с письмами и газетами.

Но что тяжесть сумки по сравнению с лестничными запахами, с вонью обоссанных или облёванных подъездов! Окна на лестничных клетках не открывались, и к устоявшемуся запаху табачного дыма, мочи и блевоты добавлялись запахи десятков кухонь, просачивающиеся из дверей коммуналок. Я с отвращением нырял в подъезды домов, бегал, пыхтя и задыхаясь, по лестницам, проклиная вонищу, проникающую мне в ноздри и пропитывающую одежду.

Но был один подъезд, к которому я спешил с сумкой на плече как на свидание. Я открывал тяжёлую дверь, входил на лестничную площадку, ставил сумку на пол, закрывал глаза, делал глубокий вдох… и переносился в наш сад в Кёнигсберге, в наш дом, к моей любимой бабушке. А всё дело в аромате яблок, которым была наполнена лестница дома. В подвале находился склад фруктового магазина, и горы яблок, среди которых, судя по запаху, было немало белого налива, служили волшебной отдушиной мне и моему измученному носу.

Быть комендантом Бранд-Эрбисдорфа моего отца тяготило. Понимая, что заслужил более почётное место, он решил обратиться к маршалу Жукову. Разумеется, маршал будет рад увидеть своего боевого соратника и порученца вместе с красавицей женой и детьми – сыном и дочерью. И вот семейство Шемякиных едет на поезде из Германии в Москву на встречу с легендарным маршалом.

Перед визитом мама пичкает меня с сестрёнкой Таней апельсинами, конфетами, мандаринками, чтобы мы не хватали ничего во время десерта и вели себя прилично. И ещё долго-долго объясняет, как нам надо держать себя в гостях у маршала. Мать в роскошном вечернем платье, отец в парадном мундире. Сестрёнка нарядная, с большим бантом на голове, а я в ученическом кителе с подшитым белым воротничком и в отутюженных брюках. Все при параде, едем на квартиру к маршалу в знаменитый Дом на набережной.

Миновав охрану, поднимаемся к квартире маршала. Дверь открывает прислуга, пропускает нас в огромную прихожую и удаляется, не предложив снять верхнюю одежду. Минут пять мы стоим молча в прихожей, неожиданно открывается боковая дверь, и из неё выползает небольшого росточка толстая женщина, коротко стриженная, с круглым одутловатым лицом. Окинув нас подозрительным взглядом, бросает небрежно отцу: “А, Миша, это ты? А это кто с тобой?” Отец бодро рапортует коротышке – супруге маршала (отец называет её Диевной), что это его жена Юля, актриса, и сын с дочкой. Красавица мама с достоинством кивает Диевне, и той становится всё ясно. Маршалу не надо знакомиться с этой актрисой, уж слишком невыгодно она будет её оттенять.

Не приближаясь к нам, не протянув руки, маршальша тянет, обращаясь к отцу: “Георгий последнее время так людей боится…” И уже – нам: “А вы сходите напротив в военторг, чего-нибудь посмотрите”. Моя сестрёнка вдруг выпаливает: “А сегодня военторг закрыт”. – “Ну так погуляйте вокруг него, – отвечает коротышка, и опять отцу: – А ты, Миша, посиди здесь, подожди, пока придёт Георгий Константинович”.

Мама с побелевшим от гнева лицом берёт нас за руки, и мы, не попрощавшись, уходим. Холодно. Мы стоим у военторга. Сколько ждать, что делать? И ровно через несколько минут перед нами появляется отец. “Миша! А как же Жуков?!” – восклицает мама. “Знаешь, Юля, я подумал, а пошли они все…” И мы возвращаемся в этот же день обратно в Бранд-Эрбисдорф. Увы. Обед с маршалом не состоялся.

Похоже, маршалу Жукову было всё-таки не очень приятно узнать о несостоявшейся встрече, и следствием этого стало неожиданное назначение отца на должность коменданта столицы Латвийской Советской Социалистической Республики – города Риги.

Да, Рига – это вам не Бранд-Эрбисдорф! Большой красивый город. Красавица Даугава, несущая свои воды. Это вам не Мульда. По Даугаве ходят большие корабли, снуют катера, а на водной глади Мульды даже лодки не увидишь.

В должность коменданта отец должен вступить через пару месяцев, пока не истечёт срок предыдущего коменданта. Мы переезжаем. Отец днём знакомится с предстоящими обязанностями. Мама увлечена сочинением детских стихов и бегает по разным издательствам, читая свои стихи редакторам и слушая чтение других начинающих поэтов, жаждущих печататься.

В стихах часто фигурировал её сын, то бишь я. Аппетит у меня был неважный, но сладкое я любил. Одно из стихотворений, обидевшее меня, помню:

“Ну почему, если мальчик не хочет есть суп, он сразу должен называться глупым?” Но мама с выражением читала дальше:

Одна престарелая поэтесса, явно из “тех”, смешила маму до слёз своими опусами, которые она с чувством читала перед редколлегией. Стихи, как и старомодно одетая дама, были явно не ко двору. Дослушать до конца ни одно из них редакторы не хотели. Но первые строки из двух поэм мама запомнила и прочла нам, копируя голос и декламацию этой дамы.

И второе:

Мама знакомилась с соседями, мечтала, что будет, как жена коменданта, бесплатно бывать в театрах на всех спектаклях, на всех балетах. Отец скучал по вечерам и думал о выпивке, но крепился, поскольку серьёзность высокой должности, к которой он готовился, пьянство исключала. Как вдруг в один из будних дней на пороге нашей квартиры появилась не совсем обычная компания. Дородная красавица блондинка в длиннополом пальто нараспашку, белокурые её волосы венчала лихо сдвинутая набок кубанка, под мышкой она придерживала могучей рукой небольшой бочонок, в котором что-то бултыхалось. По бокам стояли два мальчика в кепках, кургузых пиджаках и брюках, заправленных в резиновые сапожки. Один из них, что постарше, держал в руках скрипку со смычком, а младший – чёрный потрёпанный футляр от вышеозначенного музыкального инструмента.

Дородная дама шагнула в комнату и, обведя всех нас любовным взглядом, скомандовала старшему со скрипкой: “Вова! Играй!” Мальчик прижал скрипку подбородком, взмахнул смычком, и потянулась знакомая мелодия детской песенки. “А ты, Саша, пой!” – громко обратилась она к младшему. Тот встал рядом со скрипачом и тощим голосом запел: “Колокольчик золотистый, развернись надо мной! Мы летим, парашютисты, над страной, над страной!”

Поющий пустил петуха, скрипка взяла не ту ноту. “Фальшивите!” – вскрикнула дородная дама и, вырвав смычок, со всего маху треснула им каждого по голове.

Красавицей была тётя Женя, родная сестра мамы, а мальчики – мои двоюродные братья. Тётя Женя приехала к нам из Кишинёва с детьми погостить.

Отец выглядел довольным: красавица Женя, любительница выпить, была ему всегда по душе. Бывшая циркачка, впоследствии – жена полковника Василия Андреева, отсидевшего за неосторожную шутку по 58-й статье и находящегося в бегах по причине нежелания платить алименты сыновьям. Тётя, влюбившись в молодого цыгана из молдавских степей и пристроив сыновей в приличный интернат для детей военных, ушла в цыганский табор за своим возлюбленным, какое-то время вела кочевой образ жизни, принося в табор деньги, которые она зарабатывала пением и игрой на аккордеоне. Голос у неё был чудесный, музыкальное образование получила ещё в детстве. Но не то цыган ей надоел, не то она ему, тётя Женя решила вернуться к оседлой жизни и, забрав детей из интерната, дунула к нам в Ригу.

Приятные сюрпризы на этом не кончились. Буквально на второй день после приезда тёти в Ригу приехал на гастроли московский цирк во главе с магом и чародеем – великим Кио, со своими необъяснимыми чудесами, с десятками, если не сотнями лилипутов и лилипуточек. А ещё акробаты и акробатки, кони и дикие звери, умнейшие, преисполненные чувства собственного достоинства слоны из далёкой Индии. И все они – друзья и знакомые моей удивительной тёти Жени, когда-то разгуливающей в золотом трико, золотом цилиндре под куполом цирка на натянутом канате и играющей на сверкающем золотом саксофоне. Её ценили и любили и циркачи, и зрители. И конечно же – ей все рады, и нам тоже. А отец, будущий комендант города Риги, надо сказать, был большим любителем цирка. Добро пожаловать в наш цирк, товарищ комендант!

И вот благодаря тёте-циркачке я почти каждый день бываю в цирке, восторженно пожираю глазами чудеса, творимые незабвенным Кио. Лилипуты запихивались в громадный сундук, он на цепях поднимался под купол цирка, во время подъёма из приоткрытой крышки сундука высовывались головы лилипутов. Кио медленно поднимает руку с зажатым в ней большим чёрным пистолетом… Бах!!! Под куполом цирка раскрывается с двух сторон сундук, он просматривается насквозь… но лилипутов нет! Сундук пуст. Где же они?! А они, уже улыбаясь, протискиваются между рядами восторженных и ошеломлённых зрителей, раздавая букеты свежих цветов.

Да, блистательный советский цирк в то время был на высоте. Кони, слоны, тигры, львы, пантеры, обезьяны, попугаи, дрессированные пудели, акробаты, гимнасты, летающие под куполом… Но смотреть из зрительного зала – одно, а вот проникнуть за тяжёлый бархатный занавес, из-за которого возникают все эти чудесники, – совсем другое… Ты стоишь у клеток с подуставшими тиграми и львами, гладишь обезьянок, играешь с умнейшими пуделями, заговариваешь с болтливыми попугаями. Здороваешься с загадочным маленьким народцем, именуемым лилипутами. С восхищением смотришь на пробегающих мимо тебя тяжело дышащих акробаток, лица которых покрыты слоем грима, а по нему струятся капельки пота. И запахи, запахи! Ароматы циркового закулисья навсегда останутся в таинственной памяти чувствительных ноздрей моего носа. Сладковатый, манящий запах женской пудры, жирного грима мешается с запахом конского пота, конских яблок, с резким запахом мочи диких зверей. Запах джунглей, смешанный с ароматом женского будуара восемнадцатого века.

Разумеется, в будущем эти впечатления наложат свой отпечаток и на моё театральное творчество.

Тётя Женя, перезнакомив нас со всей цирковой труппой, была занята вместе с моей мамой устройством своего старшего сына в цирковое училище (убедившись, что у бедолаги проблемы со слухом и с мечтой о музыкальной карьере придётся расстаться). А отца я часто встречал за кулисами, где он подолгу беседовал с наездниками и наездницами, обсуждая с ними достоинства коней. Но больше времени он уделял здоровенным красавицам акробаткам и воздушным гимнасткам. Белокурые, длинноногие, рослые и – главное, что любил мой отец, – “маскалистые”.

Оценив их женские достоинства, отец решает устроить у нас на квартире ужин для цирковых артистов. Но, разумеется, всех циркачей наша – хоть и роскошная – квартира вместить не смогла, и отец приглашает десяток гимнасток и акробаток, а из цирковых особ мужского пола добрую дюжину… лилипутов! Стратегический план отца был, как и всё гениальное, прост. Полковник был невысокого роста, и этот факт малость удручал, не утешало даже, что рост его совпадал полностью с ростом обожаемого им Наполеона Бонапарта. Значит, никаких рослых мужчин в этот вечер! Рослые артистки – да! А на фоне крошечных лилипутов со старческими личиками он будет смотреться гигантом!

И вечер удался на славу! Какой, к чёрту, вечер, гуляли всю ночь до утра. Стол ломился от яств и дорогих вин. Вина, шампанское – это для слабого пола, а отец всю жизнь предпочитал всем напиткам водку. И после третьего стакана звенящий боевыми наградами китель вешается на спинку стула, а дальше, как и положено, отец, голый по пояс, демонстрируя атлетическое сложение, очаровывает пьяненьких акробаток, которые хохочут и, не обращая внимания на мою мать, жмутся к легендарному воину. Лилипуты, окосев после первой стопки и изрядно наевшись, начинают засыпать, сидя за столом. Перепившие гости время от времени бредут в туалет – кто блевать, кто облегчиться.

Но, к огорчению моего папаши и тёти Жени, гастроли московского цирка закончились. Великий чародей и маг Кио погрузил в сундук своих лилипутов, прихватил “маскалистых” акробаток и воздушных гимнасток, с ними умчались в Москву тигры, слоны, попугаи и прочая живность. Отец с тётей Женей прекращать выпивоны отнюдь не собирались. Красавица тётя каждый день навеселе, много хохочет, поёт, развлекает нас разными причудливыми словосочетаниями. “А ну быстро повторяйте: «Рим паку, рим пасе»!” Мы начинаем быстро повторять и через минуту хохоча орем на всю квартиру не очень приличные словечки. “Женя! Ну чему ты их учишь?!” – возмущённо кричит мама из соседней комнаты. “Ну подумаешь! – звучит в ответ. И снова: – А ну-ка быстро повторяйте слово «рис»”. И мы опять заливаемся весёлым смехом.

Нет! Тётя Женя положительно нам с сестрой нравилась. С ней весело. И мама зря на неё сердится, ведь от пьяного папы и не такие слова мы часто слышим. А на следующее утро тётя Женя предлагает нам слова новой песни. “Ну, все хором повторяем за мной: «Нас рано, нас рано, мама разбудила! С раками, с раками супом накормила! С ранцами, с ранцами, в школу проводила!»” Мы давимся от смеха и поём, орём эти дурацкие куплеты. Хорошо, что мама с отцом уехали на пару дней к новым знакомым. И нам с тётей Женей весело. Что она ещё придумает интересного?

А придумывает она вот что. Поздно вечером, когда детям полагается давно лежать в кроватках и спать, тётя Женя кормит нас пирожными, поёт не очень приличные, но развесёлые песенки, опустошает бутылку вина и громко объявляет: “Сейчас мы устроим факельное шествие!”

Час ночи, все магазины закрыты, где же достать факелы? “Сделаем сами!” – кричит подвыпившая тётушка. Со стены срывается один из ковров, и ножницами нарезаются из него полосы, с кухни приносятся швабры, палки от них тётя Женя раскалывает на две части, ковровые полосы накручиваются на один конец палки и прибиваются к ней. Затем в кастрюлю из-под супа наливается керосин, куда макаются ковровые полосы, прибитые к концу палок. Факелы готовы!

В один из вечеров отец явился изрядно выпившим. Мама сидела с новоприобретёнными подругами на кухне и, увидев, в каком состоянии папаша, уложила его в кровать и пошла проводить подруг, оставив меня присматривать за папой. Папа лежит в спальне поперёк кровати в белой ночной рубахе и белых кальсонах и время от времени привстаёт, опираясь на локоть, и кричит: “Немцы! Они двигаются на нас! Бурденко! Огонь! Огонь! Огонь!” (Эти пьяные инсценировки мама презрительно именовала бредом сивой кобылы.) Отцу становится дурно, я мечусь по дому в поисках ведра или таза и, не найдя, приношу из кухни медный тазик, в котором обычно варят на зиму варенье. Ставлю его на пол перед кроватью и не успеваю дойти до дверей, как тазик, с силой запущенный пьяным отцом, со свистом пролетает мимо моего виска, содрав с него кожу. Поверни я голову – и моя биография кончилась бы в тот вечер.

Вытирая кровь с виска, выбегаю из квартиры и вижу во дворе у дворницкой маму, всё ещё не распрощавшуюся с подругами. Мама в страхе смотрит на мой кровоточащий висок, подруги охают, ахают и надушенными платочками вытирают сочащуюся кровь. И в этот момент перед нами возникает фигура отца. Голый по пояс, в кальсонах, босой и со старинным кинжалом в руках. “А я тебя, Юля, повсюду ищу”, – с пьяной улыбкой говорит отец и затем заходит в дворницкую. Через застеклённую дверь мы видим, как отец гладит любимую кошку дворничихи. Кошка большая, ангорская и к тому же ожидающая котят.

Пялиться на полуголого мужчину в кальсонах не очень прилично, и подруги мамы становятся спиной к застеклённой двери. Бах! Стекло разлетается вместе с хрупкими переборками, и – летит орущая кошка, оцарапавшая руку моего папаши и этой же рукой запущенная в дверь. Кошка ненадолго повисает на полуголой спине маминой подруги. Вопли кошки, вопли ужаса дамы с раскорябанной в кровь спиной, крики появившейся дворничихи, взявшей лом в руки и угрожающей убить за кошку папашу.

Отца всё это нисколько не тревожит, он выходит из дворницкой и, бросив взгляд на меня, вдруг кричит: “Тарас Бульба убил своего сына! И я убью!” Он вынимает кинжал из ножен и бросается на меня. В ужасе несусь прочь, слыша за спиной крики мамы: “Миша!!! Опомнись!!! Остановись!!!” – и хриплое дыхание отца, бегущего за мной.

Невдалеке от дома, где мы жили, находился городской парк со множеством вековых деревьев и декоративных кустов, куда я побежал с мыслью, что, может, мне удастся спрятаться там от отца. Наверное, отец в парке и отстал от меня, но я с вытаращенными от ужаса глазами нёсся вперёд по слабо освещённой аллее, и мне явно чудилось учащённое дыхание отца и шлепки по земле его босых ног.

В парке ни одной живой души, к которой я бы мог воззвать о помощи, и вдруг вдалеке вижу одноэтажный домик с горящим оконцем.

Подбежав к дверям этого дома, толкаю дверь, которая, к счастью незаперта, пробегаю небольшую прихожую, тусклая лампочка свисает с потолка, толкаю ещё одну дверь, и – я в слабо освещённой спальне, в которой кто-то спит. Я кричу: “Спасите меня, папа хочет меня убить!” И мгновенно залезаю под одеяло в ноги лежащим на кровати людям. Как выяснилось потом, я забежал в домик пожилого латыша сторожа, который мирно спал со своей почтенной супругой. Латыши оказались добрыми людьми. Они поили меня чаем, успокаивали и утром отвели к обезумевшей от страха маме.

Но авантюры моего папаши в эту ночь после неудачной попытки стать Тарасом Бульбой отнюдь не закончились. Потеряв из виду сына, отец вспомнил, что сегодня день рождения у его знакомой врачихи Раи, к которой, как и ко всем дамам, встречающимся на его пути, он был неравнодушен. И отец решает немедля отправиться к новорождённой…

Симпатичная, интеллигентная Рая была заведующей городской больницей и в этот праздничный вечер сидела, ничего не подозревая, во главе длинного стола, с двух сторон которого чинно восседали её знакомые, в том числе несколько убелённых сединами профессоров. Итак, на одном конце стола сидела Рая, а другой был придвинут к открытому окну. Был чудный поздний майский вечер, квартира Раечки находилась на первом этаже, и ветки сирени заглядывали в окно. Стол был уставлен графинами со спиртными напитками и тарелками с разной снедью. Гости, по преимуществу латыши, вели светские разговоры, перемежая их комплиментами в адрес хозяйки дома. И вдруг! На подоконник со стороны двора шлёпнулись две ладони, над которыми появилась улыбающаяся голова с растрёпанными волосами, затем торс, ещё небольшое усилие – и… на фоне тёмного окна во весь рост стоит на столе человек, босой, голый по пояс, в белых солдатских кальсонах.

Раечка была еврейкой, а евреи – удивительный, остроумный, весёлый и, главное, находчивый народ. И вот она, приветливо раскинув руки, громко объявляет остолбеневшим гостям: “Коллеги! А это мой чудесный друг – полковник Михаил Петрович Шемякин!” “Чудесный друг” обводит всех гостей победоносным взором, затем, многозначительно глядя в глаза хозяюшке, вскидывает одну руку, согнутую в локте, до уровня подбородка и, ловко перебирая босыми ногами между графинами и рюмками – лезгинка! – не опрокинув ни одну из них, движется по длинному столу прямо к Раечке, спрыгивает со стола, усаживается ей на колени и, опрокинув в себя пару стопок, начинает крыть Раечкиных коллег. “Ну ты, очкастый! Ты на себя смотрел в зеркало? Ну какая же у тебя мерзкая рожа! Раечка, как ты можешь с ним иметь дело?!” И к следующему: “А ты, плешивый интеллигент, что тут расселся?! Раечка, почему он здесь у тебя?” Гости начинают быстро растворяться, не дожидаясь продолжения аристидо-брюановщины[2]. Раиса укладывает отца в кровать и мчится к маме. Через час отца в накинутой шинели, в галифе, но по-прежнему босого ведут домой.

А утром побритый и надушенный отец приходит к Раечке с букетом роз и в качестве подарка приводит двух солдат, они должны прирезать борова, которого во дворике в сарае держала Раечка, чтобы наделать из него окороков и колбас. И тёплые отношения папаши с красивой докторшей продолжались до вынужденного отъезда из столицы Латвии.

И вот наконец это долгожданное событие – вступление отца в должность коменданта города Риги – свершится завтра утром! Церемония будет проходить на городской площади. Отец будет гарцевать на коне с шашкой наголо, принимая военный парад, затем вручение ключей от города, торжественные речи, банкет на сто человек, журналисты, газетчики. А потом наша семья поселится в большом старинном комендантском особняке. Мама, как жена коменданта, будет бесплатно посещать театральные представления. И с завтрашнего дня начнётся новая жизнь! Ура!

Весь день до позднего вечера идут приготовления к завтрашнему параду. Взволнованная мама утюжит через мокрую тряпку галифе отца, начищает специальной жидкостью металлические пуговицы на его кителе. Я с сестрёнкой тружусь над папиными сапогами. Густо смазав их гуталином, я надраиваю их щётками до ослепительного блеска, затем передаю сапоги сестрёнке, которая протирает их бархоткой. Многочисленные медали и ордена, которые будут украшать его грудь, отец чистит зубной щёткой и зубным порошком сам.

К девяти часам вечера возня с парадным облачением подходит к концу, пора ужинать, но дома нет хлеба, и отец решает сбегать за ним в булочную, расположенную недалеко от нашего дома. Увы… ужинали мы без хлеба и без отца. Уложив нас с сестрой спать, мама отправляется на поиски исчезнувшего мужа. Булочная давно закрыта, но рядом с ней ещё работает пивной ларёк. И от ларёшницы мама узнаёт, что небольшого роста полковник долго пил пиво с высоким латышом, с которым познакомился, стоя у ларька, и тот, узнав, что перед ним завтрашний комендант Риги, упросил полковника оказать честь – ненадолго заехать к нему домой, где многочисленная родня празднует день рождения его годовалого сына. И они с полковником уехали.

Расстроенная мать, полная тревожных предчувствий, возвращается домой и всю ночь ждёт отца, глядя на часы. В шесть утра звонок в дверь, мать несётся открывать. На пороге два офицера держат под руки совершенно пьяного отца. “Здравствуйте, мы из комендатуры. Товарищ полковник немного пошумел в одной латышской семье, и мы вынуждены были его забрать”. Мать укладывает отца в постель. Семь часов утра, восемь, девять… Кто-то сейчас принимает парад, принимает ключи от города Риги?

Днём отец приходит в себя, мама сидит у кровати. “Миша, ну что же ты наделал?” – горестно спрашивает она его. Отец с головой, обмотанной мокрым полотенцем, приподнимается и беззаботно отвечает: “Знаешь, Юля! Да пошли они все… знаешь куда!”

А события этой ночи развивались следующим образом. Семейный круг латышей тепло принял полковника, а полковник принял на грудь изрядное количество горячительного. И, недолго думая, стал флиртовать с женой пригласившего его латыша. Разумеется, тому это пришлось не по душе и он попытался одёрнуть пылкого полковника. Отец счёл это оскорбительным и после резкой и короткой речи, сведённой к тому, что завтра, став комендантом, он перевешает латышей на фонарных столбах, как врагов советской власти, ударил хозяина дома по голове наганом, вытащенным из кобуры во время “выступления”. Удар был сильным, потекла кровь. Женщины кричали от ужаса, гости-латыши пытались утихомирить разбушевавшегося полковника. Хотели вызвать милицию, но им было сказано, что военных может арестовать только комендатура. Позвонили туда, и приехавшие офицеры увезли буяна.

Всё это поведал маме пришедший к нам в квартиру печальный высокий латыш с забинтованной головой. Он пришёл извиниться перед товарищем полковником. Отца дома в этот момент не было, он объяснял своё поведение в штабе округа. Когда вернулся домой, мама рассказала ему о визите латыша. “Я прощаю его”, – важно произнёс мой отец, и больше к теме той ночи он не возвращался.

После несостоявшегося комендантства в столице Латвии отца направляют служить в Белоруссию. Тётя Женя с моими братьями возвращается в тёплую Молдавию, а нас поселяют в военном посёлке Уручье, состоящем из четырёх кирпичных домов в четыре этажа, которые почему-то назывались досами. Мы жили в досе под номером два. В нескольких десятках километров столица Белоруссии – город Минск.

Сразу за досами начинался сосновый лесок, за ним был расположен большущий полигон, заставленный деревянными досками с мишенями. Школа, в которой мне пришлось учиться, находилась в двух километрах от досов, и, чтобы я успел дойти до неё, не опоздав на уроки, мама будила меня очень рано, а я завидовал сестрёнке, которой в школу ходить ещё не пришло время и она мирно посапывала в своей кровати. Мне же предстояло брести в предрассветной мгле по протоптанной в снегу тропинке, слабо освещаемой редкими фонарными столбами, подправляя сползающий куда-то вбок тяжёлый ранец с книгами и тетрадями и сжимая в руке мешочек с чернильницей. С ней у меня в памяти сохранился забавный эпизод, меня не красящий, но зато рисующий нравы захолустной начальной школы.

Чернильницы, полные чернил и заткнутые пробкой, чтобы не расплескать чёрно-фиолетовую жидкость по дороге, мы обязаны были приносить с собой каждое утро в свой класс. Керамическая чернильница, чтобы не опрокинуться, вставлялась в специально выпиленную для неё дырочку в парте. В чернильницу макалась ручка с металлическим пером, ею мы писали задания в расчерченных тетрадях.

Забывший свою чернильницу оборачивался и макал своё перо в чужую. Это постоянное маканье отвлекало меня от полюбившегося мне занятия – чистописания. Я, как и другие обладатели чернильниц, пожаловался нашей классной учительнице, которая заявила, что каждому, кто обернётся макнуть ручку, нужно плевать в лицо. Что я со злорадством и исполнил. Противная девчонка, сидевшая за партой впереди и постоянно изводившая меня “маканьем”, завопила, обращаясь к учительнице: “Мне лицо оплевали!” – “Так тебе и надо”, – прозвучал ответ учительницы. Мой плевок послужил сигналом к плевкам, родившим слёзы, ругань и драки в школьном коридоре. Но через пару дней чернильницы уже никто не забывал.

Арифметика, алгебра, геометрия, диктанты, сочинения – всё проходили, но что больше всего увлекало и интересовало меня, так это чистописание. Поскольку уже долгие десятилетия данный предмет исключён из школьной программы, мало кто сегодня знает, что крылось за этим словом.

Ученические тетрадки были разлинованы по-разному. Для математических предметов – в клеточку, для диктантов – горизонтальные полоски, а для чистописания были вычерчены линии горизонтальные с пересекающими их диагоналями. И учительница вешает на стену образчик – большую букву “А”, которая называется заглавной. Она объясняет нам, с какой точки надо начать движение пера, а куда вести и в какой части буквы делается нажим. Движения плавные, линии у всех букв закруглённые. И мы исписываем заглавной буквой “А” тетрадь за тетрадью.

“Слишком жирный нажим пера, очень неуверенная тонкая линия! Эта буква слишком толстая, расползлась за линию, а эта – худышка. Никуда не годится!” И так учительница проверяет каждую букву каждый день. Двойка! Опять двойка! За столь позорные отметки дома ученики получают традиционную для того времени порку. Порка обычно совершается отцами, и лупят они по голой заднице офицерским ремнём. Я часто бывал порот, но не отцом, который никогда меня не бил, а мамой.

Тройка (удовлетворительно) – порка. Четвёрка (хорошо) – и явно несправедливо, но я опять порот! “Учиться надо только на отлично!” – кричит мать. Настенные часы бьют четыре раза. Четыре часа утра, папы нет, а я, изрядно побитый (рука у бывшей кавалеристки довольно тяжёлая), так хочу спать. Но я сижу за столом и пишу одну и ту же букву, одну и ту же букву, одну и ту же букву.

Но вот буквы в моей тетради стройнеют, обретают положенный наклон, тончайшая линия, плавно закругляясь, делает правильный нажим, и листок, исписанный идеальной буквой, аккуратно вырывается учительницей из моей тетради, на него ставится фиолетовая печать со словом “образец” и в застеклённой рамочке вешается на стене в коридоре нашей школы.

Пятёрка – отлично. Эксцентричная мама целует меня, прижимает к груди и кричит сидящему в соседней комнате отцу: “Мишенька у нас – гений!”

Гением я, конечно, не стал, но чистописание меня увлекло, я исписывал по доброй воле десятки тетрадей, научился делать правильные наклоны букв на белых расчерченных листах. Получал невыразимое удовольствие аккуратно переписывать понравившиеся мне стихи. И, наверное, именно тогда родились мой интерес и любовь к каллиграфии.

Лет с пятнадцати я стал пристально вглядываться в работы мастеров китайской и японской каллиграфии, всё больше и больше подпадая под очарование таинственных, неведомых для меня иероглифов, преисполненных удивительной красоты. Я не знаю, какие слова, фразы заключены в эти иероглифы, но мне вполне хватает необъяснимой красоты этих трепещущих, гармонично переплетающихся линий, точек, мазков, рождённых волшебной кистью каллиграфа. Разумеется, я не обошёл вниманием прекрасные образцы каллиграфии мастеров средневековой Европы, России. Многочисленные копии каллиграфических шедевров укрепили мою руку, и, приложив усилия, я мог иногда что-то забавно “накаракулить” на бумаге. Но, разумеется, мастером каллиграфии я так и не стал, поскольку, несмотря на любовь к ней, она не являлась центральной темой моих творческих поисков. Хотя, оставляя автограф в своих книгах, не могу удержаться от малость вычурных линейных загибонов, чем часто заслуживаю возглас: “Какой у вас интересный и красивый почерк!” Никаким красивым почерком я не обладаю, просто я когда-то учился в советской школе чисто- и правописанию.

Один эпизод запал мне в душу. В 1975 году в одной из парижских галерей у меня была выставка графики, был издан каталог. В какой-то день я зашёл в галерею и увидел группу японцев, человек десять, рассматривающих мои работы. Галерейщик, разумеется, сообщил японцам, что молодой художник и есть автор работ. Японцы спросили, смогу ли я поставить автограф на каталоги, которые они хотят купить. Я согласился, и японцы выстроились в очередь за подписью. Я подписываю один каталог первому японцу, он улыбается и протягивает мне ещё один, я подписываю и второй, но он хочет мой автограф и на третий! И так было с каждым из японцев. Некоторые держали в руках по пять каталогов. Я спросил переводчицу, сопровождавшую японцев, почему они купили по нескольку каталогов. И переводчица пояснила, что мой автограф является для них образцом каллиграфии, а купили по нескольку экземпляров из-за того, что каждый автограф отличается от другого. Я был польщён – уж кто-кто, а японцы в каллиграфии разбираются.

…Жизнь в Уручье была довольно безрадостной: четыре унылых строения, за ними лес, с утра до вечера несутся выстрелы с полигона, иногда слышен грохот артиллерийских орудий. По воскресеньям, когда стрельба прекращается, бредём с мальчишками через лес к полигону собирать гильзы от патронов и снарядов. Иногда можно было найти и неиспользованные патроны, и тогда, как и в кёнигсбергскую пору, мы разжигали костёр в лесу, бросали в него найденные патроны и бежали со всех ног к близлежащему бугру, чтоб залечь за ним в ожидании звуков от разрывающихся патронов. А в остальном… Школа, отметки в дневнике, периодические порки, пьяный отец, скандалы с матерью.

Мы – мальчишки, дети офицеров, вечно занятых совещаниями в штабе, обязательными политзанятиями и вечерними пьянками, – сами себе придумываем развлечения: сооружаем пугачи, которые мастерятся из головки патрона, обмотанной проволочкой на одном конце, а на другом – обыкновенный гвоздь, тоже обмотанный проволокой. Затем в углубление головки патрона засыпается сера, соскобленная с трёх головок спичек, в неё вжимается острый конец гвоздя, и шляпкой гвоздя со всего маху ударяем по стене дома. Грохает так, что в ушах минут десять стоит звон. Бабки (матери офицеров и их жён) вопят на нас, высунувшись из окон досов. Но одними пугачами их тревоги не исчерпываются. Для этих сварливых бабок мы готовим сюрпризы почище грохота.

Где-то за солдатской казармой обнаруживаем ящик с карбидом. Карбид – это каменистое химическое соединение, и, если на него капнуть водой, он начинает шипеть, пузыриться и вскипать, издавая при этом омерзительный запах. Температура у облитого водой карбида высокая. Мы набиваем пустую бутылку из-под водки наполовину карбидом, наливаем туда воды, крепко-накрепко затыкаем бутылку пробкой и прячем её под скамью, куда должны прийти на посиделки злые бабки. Они являются незамедлительно, усаживаются, и… нагретая до предела карбидом бутылка с треском лопается, и нестерпимая вонища окутывает скамью. Крики, проклятия… А мы наблюдаем из-за угла и буквально лопаемся от смеха. Ну вот, пожалуй, и все развлечения в военгородке. Мало что вспоминается об этом периоде отцовской ссылки.

Пару раз отец возил нас с мамой в Минск в универмаг. Многоэтажное здание было набито народом, приехавшим из белорусских сёл и деревень. Мужчины в кирзовых сапогах, в пиджаках, на головах кепки с пуговкой, женщины в ситцевых платьях, на головах косынки. Покупают, орут, толкаются и при этом беспрерывно лузгают семечки подсолнуха и плюют шелуху на пол. Весь пол универмага засыпан этой шелухой. “Уваха! Уваха! Ховорыт Мынск!” – несётся из репродукторов по всему универмагу. Буква “Г” произносится по-особому, что-то среднее между “Х” и “Г”. За белорусский акцент я схлопотал по шее от блюстительницы чистоты русского языка – моей мамы. Этот эпизод тоже остался в амбаре моей памяти.

В досах жили и офицеры-белорусы, дети которых говорили по-белорусски, и даже когда переходили на русский, то всё равно сохраняли белорусский говорок. И вот как-то летом я, придя домой, радостно сообщил маме, что мой приятель “Хлеб ухостил меня винохрадом!” – “Вот тебе – Хлеб!” – отвесив мне солидную затрещину, сказала мама. “Вот тебе – ухостил!” – и я получаю вторую. “И вот тебе – винохрадом!” – и я зарабатываю третью. “Ещё раз «хакнешь» – заработаешь опять по шее!” И мой белорусский акцент исчезает навсегда.

И, пожалуй, ещё один эпизод почему-то запомнился довольно чётко. Привычка быть одному привела однажды летним днём в глубину соснового леса. Накануне я прочёл пару сказок моих любимых братьев Гримм, в которых злые кровожадные великаны, обитающие в дремучих лесах, не щадили тех, кто попал им в руки. Огромные сосны окружали меня, день был тёплый и солнечный, громадные кроны деревьев загораживали солнечный свет, и в лесу царил лёгкий полумрак. Я брёл в оглушительной тишине, скользя сандалиями по высохшей рыжеватой хвое, густо усыпавшей землю. Не знаю отчего, но мне впервые почему-то стало тревожно на душе и, пожалуй, даже страшновато. Но я упрямо шёл вперёд, рассчитывая дойти до стрельбища и там чем-нибудь поживиться, может, даже найти взрывную противотанковую головку наподобие той, которой мой отец в Кёнигсберге разнёс печку на кухне. Вот её-то мы бы с мальчишками из нашего доса и грохнули.

И вдруг на небольшом пригорке, поблёскивающем сухой хвоей и освещённом лучом солнца, под стволом уходящей в небо ели я увидел здоровенную коричневую какаху нечеловеческих размеров. Она лежала на рыжем покрывале хвои спокойно и, как это ни комично звучит, торжественно. По крайней мере, я так подумал. И вдруг стало не по себе. Уж больно необычным казалось жужжание кружащихся зелёных мух, в котором было что-то устрашающее. Я молча смотрел на эту приблизительно сорока- или пятидесятисантиметровую какаху, толстенную, как колбасина, и в мозгу вертелось одно: кто же и какого же роста должен быть её производитель. Казалось, что из-за стволов сосен вот-вот кто-то появится. И сломя голову я побежал прочь от устрашающего места.

Вот и все мои воспоминания о белорусском военгородке под названием Уручье.

Кто-то из высоких армейских чинов решил вызволить провинившегося полковника из захолустной дыры, именуемой Уручьем, и мы переезжаем в небольшой, бывший польский, а ныне белорусский городок, называемый Барановичи. Ничего интересного в барановичский период в нашей жизни не происходит. Я хожу в школу, опять получаю двойки, тройки и четвёрки. Получив двойку по какому-либо предмету, вместе с другими двоечниками, прежде чем прийти домой, ходим часами, обсуждая, что можно подкладывать в брюки – бумагу или кусочек фанеры, чтобы заднице не было так больно во время порки.

Отец днём на службе, в полку, вечером пьёт с боевыми друзьями и скандалит с мамой. Обычные будни офицерской семьи. Запомнились только два забавных эпизода. На какой-то праздник отец привёз из полковой кухни молочного поросёнка. На следующий день уже были приглашены на ужин несколько офицеров с жёнами. Мама положила порося в небольшое деревянное корытце и, поскольку холодильников в ту пору не было, корытце с поросёнком пристроила в открытой форточке кухонного окна. Думая о завтрашнем дне, о том, как она приготовит поросёнка, мама посмотрела перед сном на присобаченное в форточке окна корытце, из которого на фоне ночного неба силуэтом торчал трогательный хвостик будущего жаркого.

Утром с кухни донеслись горестные крики: мама не увидела торчащего хвостика, он исчез, а достав корытце, она обнаружила, что и поросёнок исчез тоже. В то время процветало воровство при помощи крючков, привязанных к верёвке. Кто-то с верхних этажей подцепил крючками нашего поросёнка, и – прощай, вкусный ужин.

А несколько недель спустя отец ехал с мамой в автобусе по городу, и вдруг мама стала хватать за рукав пиджака какого-то незнакомого молодого мужчину с криками: “Миша! Это вор! Мошенник! Ты должен его арестовать!!!” Мужчина с недоумением посмотрел на мать и спокойным голосом произнёс: “Гражданка! Отпустите мою руку! Вы что, с ума сошли, что ли?! Простите, но я вас в первый раз вижу! А сейчас, извините, мне надо выходить – моя остановка”. И улыбнувшись, выскочил из автобуса. Пассажиры молчали и с любопытством смотрели на мать, которая продолжала кричать, что этот мужчина – мошенник, жулик, вор и что его нужно арестовать. Отец, ничего не понимая, пытался её успокоить и просил объяснить, что всё это значит. И маме пришлось признаться, что её наглым образом надули. И надул, украл деньги, сыграв перед мамой роль, в которую она поверила, этот парень. Её – профессиональную актрису, режиссёра – обвёл вокруг пальца провинциальный молокосос. Позор!

А всё началось с того злополучного поросёнка. Случилась эта история спустя несколько дней после его исчезновения. Отец с утра отправился в полк, я был в школе, сестрёнка играла в детской с куклами, мама возилась на кухне, когда раздался звонок. На пороге стоял улыбающийся молодой солдат. Большие голубые глаза искрились добротой, рот расплылся в улыбке. “Юлия Николаевна? Я к вам по поручению вашего мужа. Михаил Петрович решил второй раз купить поросёнка, их как раз сегодня утром привезли на полковую кухню из совхоза, и просит вас послать ему сто рублей. Я ему их сейчас отвезу в полк и через час привезу поросёнка”. Мать даёт солдату деньги, и тот, ещё раз одарив маму белозубой улыбкой, уходит. Проходит час, второй, третий… Второй молочный поросёнок улетел, даже не помахав хвостиком. Отцу мама ничего не рассказала из-за боязни, что он будет над ней подтрунивать, но, узнав мошенника, не сдержалась.

…Спустя несколько месяцев гражданина Николая Рыбалко судили открытым судом за мошенничество. В огороженном месте под охраной двух милиционеров сидел в наручниках молодой мужчина с открытым ясным лицом и большими голубыми глазами и обводил взглядом женщин, сидящих в судебном зале, и посылал им улыбки. Все они были жертвами его обмана. В основном это были жёны офицеров, у которых он, обрядившись в военную форму, брал деньги на покупку всяческого дефицита: поросят, заграничного шёлка, красной икры и прочего. Всех их покоряла его улыбка и сияние дивных глаз. Это был талантливый жулик. Он заранее узнавал от словоохотливых бабок, сидящих и сплетничающих перед каждым домом, имена жён, мужей, адреса работы. Затем обмозговывал план по “закупке” нужных вещей и продуктов, и… деньги утекали от доверчивых жён.

Но попал он впросак по милости своих собратьев. Кто-то ночью ограбил продуктовый ларёк, и начальник милиции был поднят с постели и всю ночь вёл следствие, а утром отправился домой отсыпаться, и – надо же! – именно тогда наш “артист” явился к жене спящего начальника милиции за деньгами на “заграничный отрез”. Деньги, учитывая чин супруга, хотел сорвать немалые. “Ваш муж прислал меня к вам, Марья Семёновна…” Марья Семёновна пошла за деньгами, и через пару минут перед мошенником возникла грозная фигура начальника милиции города Барановичи. Начальник был без мундира, в нижнем белье, но в руке держал пистолет. Жулик всё же решил продолжить фарс, на всех женщин его игра действовала безотказно, а вдруг и сейчас… Уставившись ангельским взором в лицо начальника милиции, с той самой покоряющей улыбкой произнёс: “Друг, пойми, мне сейчас позарез нужны деньги, объяснять почему не буду… Друг, пойми…” Друг не понял, и гражданин Н. Рыбалко был осуждён по статье “Мелкое мошенничество” на два года. Причём пострадавшие дамы просили у судьи смягчить наказание обвиняемому. “Ну всё же он такой был вежливый, такой милый…”

Вот, пожалуй, и всё о бывшем польском городке. Добрый маршал Георгий Константинович Жуков распорядился вернуть полковнику Шемякину прежний пост коменданта в Германской Демократической Республике – в Бранд-Эрбисдорфе.

И опять Бранд-Эрбисдорф. Всё то же самое, и совсем ненадолго. Никита Сергеевич Хрущёв, придя к власти благодаря маршалу Жукову и боясь последнего, лишает его полномочий и начинает травлю великого полководца. Мой отец, прошедший с Жуковым Гражданскую и Отечественную войну, собирается ехать к опальному маршалу и продемонстрировать ему свою верность. Вместе с отцом решают отсалютовать маршалу ещё пять офицеров, все они, как и отец, выходцы с Северного Кавказа.

“Ты понимаешь, Миша, что это конец твоей карьере?” – говорит мама отцу. “Знаю, Юлечка, но иначе поступить не могу. Это долг чести”, – отвечает отец и отправляется в Россию поддержать опального героя. Через две недели после возвращения взбешённый открытой демонстрацией преданности Жукову Хрущёв увольняет моего отца в запас (правда, с правом пожизненного ношения мундира и оружия). И мы навсегда покидаем Бранд-Эрбисдорф и Германскую Демократическую Республику.

По армейским законам отец должен уходить в запас в следующем чине – чине генерала. Это не обсуждается, младшие по чину уже обращаются к отцу: “Товарищ генерал”. Портной, сняв мерку, шьёт генеральский мундир. Присланы генеральские погоны. Отец расстроен! Он не мыслит жизни без армии. Она его дом, его семья с девяти лет. Ну хоть генеральские лампасы в утешенье. И ещё одна подлянка Никиты Сергеевича и вышестоящих недругов дерзкого кавказца: отцу отменяют генеральский чин. И теперь уже до самой смерти полковник, отец отправляется с семьей в Ленинград, где ему полагается квартира. И вот я обнимаю и целую любимую бабушку, тёток – Натку и Лясика, Пепу, и ещё живы многие мои родственники по русской линии. Здравствуй, Ленинград.

Новоселье удалось на славу. Приглашённых не было. Мать с тётей Женей к вечеру изрядно устали. Намывали полы, окна, выметали пыль и паутину, возились у плиты, готовя праздничный ужин. А отец, гордый собой, был к вечеру пьян. Соседей по квартире было немало. “На тридцать восемь комнаток всего одна уборная”, – пел в своей песне Высоцкий. Ну, комнат было поменьше, а жильцов вместе с нами было двадцать пять человек, и на всех действительно приходился один туалет. Тётя Женя пьяная и радостная: накануне наконец-то получила алименты на сыновей аж за два года, поскольку исполнительным органам удалось вытрясти из её мужа-полковника солидную по тем временам сумму, которую она спрятала в лифчике, прикрывавшем внушительных размеров грудь.

Соседи, взволнованные прибытием столь значительного семейства аж из самой Германии, занявшего целых две комнаты, сновали мышами по коридору, заскакивали на кухню, по нескольку раз здороваясь с новосёлами. В большинстве состав соседей чинами и званиями не мог похвастать. Шофёр-дальнобойщик, жена кондуктора трамвая, просто шофёр с женой – учительницей первых классов, уборщица, моряк дальнего плаванья с женой-домработницей, парикмахерша с шофёром-таксистом, вахтёрша на пенсии с сестрой и матерью, привезённой из деревни. Но были три персоны, стоявшие особняком от перечисленной братии. Это престарелая графиня со своей племянницей и её дочкой.

Семейство полковника свою значительность продемонстрировало незамедлительно. К часу ночи, когда перебранка между моим отцом и матерью была в разгаре, отец, рыча, хватался за но-жи, а я вопил, чтобы папа не убивал маму, тётя Женя обнаружила пропажу алиментов. Брань мгновенно утихла, все ринулись искать пропавшие деньги. “Женя! Деньги же были в лифчике! Они должны быть там!” – тревожным голосом говорила мама. “Ну на, смотри! Где они?!! Где?!!” – орала могучая тётя Женя, разрывая пополам лифчик и обнажая грудь, где никакой наличности не было. Отец напялил на себя китель, украшенный орденскими колодками, и, выскочив в коридор, орал: “Запирайте входные двери, будем обыскивать соседей!!!”

Испуганные физиономии соседей, высунувшиеся из приоткрытых дверей комнат, мгновенно исчезли. “Я сейчас вызываю наряд милиции”, – кричит отец и направляется в дальний конец коридора, где расположен единственный на всю коммуналку телефон. “Миша! Не надо никого вызывать!” – кричит отцу вышедшая из туалета повеселевшая тётя Женя и, затащив отца в комнату, хохоча трясёт перед моими родителями рулоном свёрнутых денег. Рулон солидный (сталинские деньги были крупными по размеру). “Женечка, где ты их нашла?” Моя весёлая тётя наклоняется к уху моей матери, что-то шепчет и затем громко хохочет. Отец с пьяной улыбкой смотрит на красавиц сестёр, ничего не соображая. Оказывается, тётушка, скрутив деньги в рулон, посчитала, что пребывание их в лифчике небезопасно, и сунула рулон – гораздо ниже. А решив облегчить пузырь, обнаружила исчезнувшие деньги.

Итак – хеппи-энд? Нет, соседям не пришлось спать в эту ночь. Было решено выпить за найденные алименты, и через час, переругавшись окончательно с отцом, разбив бокалы, опрокинув стулья, мать, пока папаша ищет, чем её убить, хватает с вешалки отцовскую папаху, сшитую из дорогого каракуля, бежит на кухню и поджигает её на газовой плите. Папаха дымит, отец вбегает в кухню и трезвеет от ужаса. Его любимая папаха, сшитая из специально привезённой для него с Кавказа шкурки молодого ягнёнка! Папаха горит, ватная подкладка дымит, мать злорадствует, отец со слезами в голосе кричит через коридор: “Женя! Женя! Иди сюда! Смотри, что Юля делает с моей папахой!”

Тётя Женя, войдя на кухню тяжёлой поступью, подходит к сестре, выхватывает горящую, дымящуюся папаху и, присев на корточки, тушит огонь. И, поднявшись, с хохотом протягивает мокрую папаху отцу. Мать тоже хохочет, отец ругается, соседи, затаившись за дверями, слушают, как справляет новоселье значительное семейство.

Силуэты немецких городов времени моего отрочества обладали причудливым рваным контуром – результат советских и американских бомбардировок. Небольшие городишки, в которых я жил, были расположены в гористой местности, и узенькие улочки то уходили в гору, то катились под неё, благодаря чему конуры домишек казались скособоченными.

В конце сороковых и в самом начале пятидесятых мы с сестрёнкой и родителями гостили иногда у моей бабушки в Ленинграде на Большой Зелениной улице. Некоторые дома, расположенные на ней, были обезображены немецкими бомбами и напоминали мне и Дрезден, и Кёнигсберг. И наоборот – сохранившийся от бомбёжек Ленинград поражал и удивлял своей строгой линейностью. Удивляли бесконечные перспективы улиц, ошеломляющая прямолинейность Невского проспекта. Архитектура этого непривычного и удивительного города пугала и одновременно притягивала, завораживала.

Наш новый дом на Загородном проспекте находился недалеко от Витебского вокзала и Введенского канала. Устав от скандалов отца с матерью, мы с моей сестрёнкой Таней сбегали на улицу, где бродили без дела до наступления темноты – в надежде, что бузотёры наконец-то выяснят отношения и можно будет вернуться.

Выбравшись из дома, мы с Таней размышляли, по какому маршруту сегодня намерены слоняться, пока окончательно не продрогнем и не начнём искать убежища, где можно отогреться. Парадные двери в те времена не закрывались, и, заходя в любой подъезд, всегда можно было натолкнуться на работяг, торопливо пьющих из горла московскую водку, соображённую на троих, или зябнущих детей, сбежавших с уроков. Да мало ли на что и на кого можно было наткнуться в полутёмных парадных ленинградских домов, пропахших кошачьей мочой и кухонными “ароматами”.

Но кроме парадных, где можно было отогреться, существовало на Загородном проспекте одно не совсем обычное место – Военно-медицинский музей при Военно-медицинской академии (там же располагалась и больница, в которой проходили лечение наши военные разных чинов и званий). Здания этих учреждений тянулись по Загородному проспекту от Технологического института до Введенского канала, который соединял воды реки Фонтанки с грязно-серо-зелёными водами Обводного канала, уходящего за Витебский вокзал. Вход в музей был с Загородного проспекта, и, что главное было для нас в этом музее, – вход был бесплатным. Тем не менее посетителей в пустынных залах этого музея, кроме меня и моей сестрёнки, не бывало. Впрочем, иногда какой‑то военврач торопливо проводил толпу стриженных под ноль новобранцев, громыхающих кирзой, задерживая их ненадолго перед стендами, посвященными венерическим заболеваниям. Видимо, надеясь, что вид восковых муляжей, наглядно демонстрирующих поэтапное разрушение носового хряща, носоглотки и причинных мест, надолго отобьёт у молодых защитников Отчизны охоту до случайных связей. Оторопевший от увиденного и услышанного салака спешил к выходу, тяжёлые двери запахивались, и мы с сестрой оставались одни среди натуралистически сделанных восковых ужасов, коими являлись лица людей, поражённых проказой, или обезображенные чёрной оспой, восковые подмышки и пахи с папулами бубонной чумы, изъязвлённые различными болезнями ступни ног и кисти рук. В шкафах под стеклом скалили зубы уцелевшие части черепов времён Великой Отечественной войны, демонстрирующие различные пулевые и осколочные поражения. В одном из шкафов пылились колосья пшеницы, которые поедали чучелки семейства грызунов, оставляя на колосьях и зёрнах чумные бактерии. Мою сестрёнку-чистюлю особенно поражала выставленная напоказ провшивевшая насквозь рубаха окопного солдата. Интерес к музейным экспонатам у неё был неподдельный, и, вероятно, это сыграло не последнюю роль в том, что она долгие годы проработала в госпиталях России и Франции медсестрой, ухаживающей за умирающим людом. Побродив по этим залам несколько минут, можно было понять, почему, несмотря на бесплатный вход, входить в этот музей людей не тянуло.

Нам с сестрёнкой, как и другим детям войны, выраставшим среди руин разрушенных домов и загородных особняков Кёнигсберга, среди изувеченных войной советских солдат, немецких жителей, взрослых и детей, нам, натыкавшимся на усохшие трупы, нам, играющим с черепами и костями, – нам в этом музее страшно не было. Отогревшись, мы шли на наше любимое место вынужденных прогулок – на набережную Введенского канала. Длина канала была небольшой – километр с лишком, не более. Там всегда и в любое время года было пустынно. В тёплое время канал “благоухал”. На мутной воде покачивался вздутый трупик кошки или какой‑либо мелкой живности, пахло гнилой застоявшейся водой, тиной – одним словом, витал аромат каналов средневековой Венеции.

(С ним, с этим ароматом, мой нос столкнулся в 1972 году, когда я разгуливал среди венецианских каналов, где вздувшихся котов и крыс было в разы больше, чем во Введенском канале. Помню, я тогда закрыл глаза, вдохнул… и память мгновенно перенесла меня на набережную Введенского канала.)

Запах запахом, но Введенский канал являл собой зрелище неимоверной красоты! Дело в том, что стены канала состояли не из гранитных камней, а из потемневших брёвен! Эти брёвна время превратило в органные трубы тёмного серо-голубоватого цвета, вода порой приобретала тёпло-зелёный оттенок, удивительно гармонирующий с цветом брёвен. Стволы тополей, тянущихся вдоль канала, перекликались цветом и формой с “трубами” Введенского “органа”. Ни булыжника, ни тем более асфальта вдоль канала не было, только серая или тёмная от дождя земля, проросшая мелкими пучками чахлой травы, – и тишина, тишина. Мы с сестрёнкой, взявшись за руки, медленно бродили вдоль деревянных искривлённых перил, опоясывающих с двух сторон канал.

Уже тогда я размышлял, как и какими красками можно отразить красоту этого пейзажа. С одной стороны – обветшалые стены Военно-медицинской академии, больницы, музея, с другой стороны – четыре кирпичные трубы, виднеющиеся за стенами небольшого заводика, неизвестно что производящего, но производящего неустанно, ибо трубы испускали удушливый чёрный дым денно и нощно. А посреди всего этого чудо-канал – одно из многочисленных свидетельств красоты моего любимого Петербурга.

Впоследствии, овладев навыками масляной живописи, я написал полутораметровое полотно, изображающее мой любимый канал, а поняв, что из себя представляет офорт, я воспел Введенский канал и в цветном офорте.

Итак, новоселье отпраздновано, первое знакомство соседей с нашим семейством состоялось. Читатель уже представляет себе семью полковника. А я постараюсь сейчас обрисовать лики и характеры людей, с которыми пришлось прожить бок о бок шестнадцать лет среди склок, ругани, скандалов и драк.

Честно сказать, с соседями нам “повезло”, недаром мама окрестила нашу коммуналку “вороньей слободкой”. Но и наша семейка тоже была не подарок, образцовым поведением и тихой жизнью не могла похвастать.

И снова про мой чувствительный нос. Он был подвергнут изощрённым пыткам в коммунальном пространстве. Начну с того, что обе наши комнаты располагались напротив кухни. О запахах коммунальной кухни можно написать целый роман в духе Рабле. Вонь от жарящейся жирной немолодой баранины, чад от подгоревших котлет, угарный дым от жжёных сухарей для кваса, старого прогорклого масла, разные оттенки кислятины. Чтобы не задохнуться, двери кухни держат всегда открытыми, и весь этот букет ароматов ползёт к нам.

Левее наших комнат находится уборная с одним унитазом, она постоянно занята. По утрам вдоль коридора выстраивается длинная очередь сонных соседей, желающих справить нужду, и раздаются недовольные возгласы: “А побыстрее нельзя?!” Ну а что несётся после ухода из сортира последнего “облегчённого” – описать невозможно.

Бедный, бедный мой нос! Периодически он получал дополнительную понюшку зловония. Рядом с дверями кухни была дверь Тоньки-кондукторши, молодой здоровенной бабы с обесцвеченными перекисью патлами и грубо вытесанной физиономией. Её муж, шофёр-дальнобойщик, после рейса пропивал деньги и являлся среди ночи, пьяный. Тонька в комнату его не пускала, и он бил в дверь кулаками, вопя во всю глотку угрозы, пресыпая их матом. Выдохнувшись, заваливался на пол у двери и засыпал.

Коридор был узкий, и башка дальнобойщика упиралась в запертую кондукторшей дверь, а ноги в кирзовых сапогах почти доставали до нашей. Утром открываешь дверь – и сразу натыкаешься на храпящего верзилу, лежащего в луже собственной мочи, запах которой отнюдь не радовал. Но всё же кондукторша с зассанцем-дальнобойщиком тускнели на фоне более колоритных жильцов нашей коммуналки.

За глаза её называли Панькой, в глаза – Прасковьей или Прасковьей Павловной. Мои друзья, которым от неё доставалось на орехи, звали её Сержант Панька. Приехала она накануне войны в Ленинград из какой-то глухомани, деревня, где она родилась, даже не обозначена на карте. Устроившись дворником, жила, как и полагалось всем дворникам, в подвальном помещении. А во время блокады перебралась вместе с сестрой в брошенную эвакуированными квартиру. После войны часть семей не вернулась в покинутую квартиру, и Панька с сестрой остались в ней жить. Панька устроилась работать вахтёром на какой-то завод, сестра стала парикмахершей.

Прасковья Павловна в момент нашего знакомства являла собой невысокое бочкообразное существо с кривыми ногами, круглой лоснящейся физиономией, на которой поблёскивали небольшие злобные глазёнки серого цвета, разделённые пуговицеобразным носом. Всегда сальные жидковатые волосёнки неопределённого цвета были собраны в пучок, венчающий макушку. Покоя от Паньки не было ни днём ни ночью. Днём она постоянно бороздила коридор со злобными возгласами: “Понаехали тут усякие засранцы! Понаехали!”

На кухне, где протекала её жизнь, она неумолчно обличала всех “понаехавших”, которые, по её убеждению, не умеют готовить, не умеют за собой убирать, пачкают сортир и стены говном (стены сортира действительно носили следы отсутствия туалетной бумаги, вернее обрывков газет, поскольку туалетной бумаги в то время в СССР ещё не существовало). Затем выяснялось, что “понаехавшие засранцы” не умеют растить детей, выводят их на прогулку в солнечный день, а у солнца “ультралетовые” лучи, опасные для ребёнка. Никто не умел правильно варить щи, жарить котлеты, делать компот. Прасковья Павловна “усё” знала и “во усём” разбиралась.

Однажды мама принесла на кухню собранные моей бабушкой грибы. В корзине красовались крупные подосиновики, подберёзовики и даже несколько белых грибов. Панька внимательно рассмотрела содержимое корзинки и смачно плюнула на пол. “Дерьмо, а не грибы! – прозвучал её приговор. – В нашей деревне такие грибы никто бы и есть не стал. Настоящий гриб – с красной головкой, на которой белые точечки такие”. – “Прасковья! Ты с ума сошла! – воскликнула мать. – Это же мухомор! Самый ядовитый гриб!” – “Самый вкусный! – ответствовала Панька. – Его раз двадцать проваришь, каждый раз воду сливаешь, а потом ешь! Лучший гриб!” Закончив спор, Прасковья, шлёпая тапками, удалилась из кухни. Может, надеялась, что мать в следующий раз отведает по её совету мухоморов. А может, и действительно мухомор является изысканным деликатесом, если его правильно приготовить. Как рыба, которую, несмотря на её ядовитость, обожают японцы.

Панька обязательно отпускала вслед проходящим по коридору гостям какую-нибудь злобную реплику типа: “Ходють тут всякие! Ишь, патлы-то отрастили!” В зависимости от возраста вслед проходящей особе женского пола неслось злобное: “Ну и вырядилась баба!”, “Ну чего эта девка на себя напялила?!” Она заглядывала в открытые двери комнат, подслушивала у закрытых. Сколько лет я, “понаехавший засранец”, ни видел Паньку, она всегда была в одном и том же тёмном засаленном платье, в холодное время из-под него торчали знаменитые женские тёплые трусы с начёсом ярко-фиолетового или голубого цвета, и в тех же стоптанных шлёпанцах.

Мою маму Панька возненавидела с первых дней. Высокая красивая женщина, бывшая кавалеристка, умела заткнуть фонтан брани, изрыгаемой Сержантом Панькой. “Прасковья, уймись!” – грозно произносила мать и делала шаг по направлению к пышущей злобой коротышке, и Панька, матерясь, трусила в свою комнату и, высунув из неё сальную башку, орала: “Я тебя проклинаю!” – на что мать громко и спокойно отвечала: “На твои проклятья кошка не раздрищется”.

Убедившись в бессилии своих проклятий, Панька самолично переходила к карательным мерам. Начинались они с нанесения материального ущерба. А именно – с маминого шёлкового белья, привезённого из ГДР и вызывающего зависть у всей женской половины нашей коммуналки. Вечером, как обычно, мама сложила предметы зависти – нежнейших цветов шёлковые ночные рубашки, украшенные кружевами, – в эмалированный таз, залила водой и оставила в ванной комнате с идеей наутро выстирать. Но поутру в тазу мать обнаружила вместо белья липкую кашу, нестерпимо воняющую хлоркой.

Полное отсутствие у мамы обоняния также влияло и на вкусовые ощущения, и вот однажды после съеденного ей стало дурно и её увезли на скорой в больницу. Там выяснилось, что она отравилась стиральным порошком, который таинственным образом попал к ней в желудок. К счастью, всё обошлось, матери сделали промывание желудка и отправили домой. Больше всех возмущалась этой историей Панька. Она вопила, что все жильцы в опасности, отравитель находится среди нас и она боится за свою жизнь!

В квартире была небольшая кладовка с рядом полок, где все держали на холодке свою готовку в кастрюлях и на сковородах. И вот все крышки стали хитро оплетать проводами, чтобы отравителю было невозможно запустить в кастрюли отраву. И каждое утро в течение всех лет, которые я провёл среди обитателей “вороньей слободки”, провода эти разрезались, а вечером снова повторялась процедура запечатывания съестного. И все эти годы Сержант Панька утром и вечером во время вышеописанных процедур с кастрюлями вопила и проклинала “понаехавших засранцев”, среди которых, конечно, и был отравитель.

Злодеяния Паньки безнаказанными не остались. Мстителя злобная коротышка заимела в моём лице.

Периодически по ночам я просто разрезал ножницами провода, опутывающие Панькины кастрюли. Утром вся кухня сотрясалась от Панькиной брани, которая не утихала, пока она, опасаясь за свою жизнь, выплёскивала борщи в унитаз, а котлеты ссыпала в помойное ведро, стоящее между дверями, ведущими на чёрный ход.

Пройдут годы, и я, уже исключённый из СХШ, всегда голодный, оборванный, залезу среди ночи в Панькину кастрюлю, разумеется, предварительно разрезав провода ножницами, и, давясь, быстро сожру гадость, именуемую Панькой котлетами. Заберусь в кровать и утром сквозь сон буду слушать возмущённые крики озадаченной Паньки, полностью реабилитирующие меня. “Ето не Мишка. Нет! Мишка мою еду есть не станет! Ён брязгливый!”

Вспоминается один из эпизодов, связанный с этим несчастным злобным существом. Однажды, выведенный из себя очередной пакостью Сержанта Паньки и зная её любовь к священным атрибутам готовки, я пробил ночью большим гвоздём дно тех самых алюминиевых кастрюль, которые она развесила над кухонным столом. Дно каждой кастрюльки теперь напоминало решето. Поутру, услышав горестный вопль, я пришёл на кухню насладиться зрелищем поверженного врага. И враг в прямом смысле был повержен. Панька лежала на полу, изрыгая проклятия, а потом, привстав на колени, прижимая к груди кастрюлю-решето, обвела ошалелыми глазёнками столпившихся вокруг соседей, с трудом сдерживающих злорадную улыбку, и проорала: “Гады! Собаку приведу на кухню! На цепь посажу! Нет! Сама собакой буду!!!”

В небольшой клоповой комнате вместе с Панькой проживала её престарелая мать из далёкой деревушки. Это была здоровенная старуха с расползшимся телом, облачённым в деревенский ситцевый сарафан, с большим белым тестообразным лицом. Из комнаты старуха выходила только пару раз в день, чтобы, перебирая блинообразными ладонями по стенке коридора, шлёпая босыми ножищами по дощатому полу, медленно двигаться к уборной. По дороге из-под сарафана шлёпалось на пол дерьмо. Добредя до двери туалета, постояв несколько минут и пожевав губами, она разворачивалась и, так же шлёпая ногами и ладонями, возвращалась в комнату. “Панька! Убирай говно за маткой!” – орали соседи. Панька, кряхтя, убирала кучи, замывала пол, а из-за двери её клоповника неслось укоризненно: “Ну, мать, я же тебе сколько раз говорю, не ходи в коридор! Ведь горшок у кровати стоит!”

Моя пятилетняя дочка, жалея мой нос, иногда высовывалась из дверей комнаты и встревоженно кричала: “Папа! Не выходи! Бабка Клей ползёт”. Почему Клей? А потому, что я, учась в СХШ, должен был, как и все остальные, грунтовать холсты сам, а для этого нужно было сначала сварить столярный клей. Вонь при этом разносилась такая, что все другие запахи могли казаться французскими духами.

И всё же я должен отдать должное Сержанту Паньке. Она не сдала свою престарелую матку в старческий дом и до смерти опекала её. Да и, по правде говоря, бабуля произвела однажды на меня незабываемое впечатление. Я увидел, как старуха остановилась перед моей маленькой дочкой, вышедшей в коридор, и, положив на кучерявую головку ребёнка свою громадную ладонь, долго смотрела на её личико, что-то ласковое бормоча себе под нос и перебирая губами. При этом глаза на широченном деревенском лице лучились необыкновенной добротой.

Когда же Бабка Клей преставилась, то вынести из квартиры тело усопшей было не так-то легко, поскольку оно было настолько большим, что гроб пришлось делать на заказ. А развернуть его на лестнице не могли. Пришлось извлечь тело старухи из гроба, спустить на лифте и внизу снова уложить в гроб.

Но что бы ни говорили, Панька была персонажем, и персонажем ярким и цельным. Язык, фигура, волосы, кичка, платье, трусы, шлёпанцы – всё в гармонии, комар носу не подточит! В шестидесятые годы мне даже приснился сон с участием Прасковьи Павловны, и в этом мистическом сне она опять же не утратила ничего из своей целостности. Снилось, что я спускаюсь в подвал нашего дома на Загородном проспекте, где находилось домоуправление, и вижу, что комната, где сидит обычно домоуправ, наполнена взволнованным народом. Стол домоуправа, накрытый кумачом, стоит посередине комнаты, и на нём высится гипсовый бюст Ленина, голова которого украшена лавровым венком, и две женщины опутывают бюст зелёными ветками. Я обхожу гипсового Ленина и попадаю в соседнюю комнату, к серым стенам прикреплены трёхъярусные деревянные нары. В комнате тоже народ, мужчины и женщины, и у всех в руках деревянные кресты – у одних большие, у других поменьше. Оказывается, я тоже держу довольно большой крест. Голос, раздающийся откуда-то с потолка, произносит: “Первая полка на нарах – проживёшь сто лет, вторая – двести, третья – триста”. Наверное, это голос Бога, думаю я. Никто не решается приблизиться к нарам, но неожиданно сквозь толпу людей протискивается Панька. В руке у неё небольшой фанерный крестик с обломанными уголками. Панька быстро залезает на первые нары, ложится, складывает руки с фанерным крестиком на груди, затем повторяет это же на вторых нарах и, наконец, с довольной физиономией ложится на третьи. “Триста лет! Я триста лет буду жить!” – громко объявляет она. И голос сверху спокойно произносит: “А ты, Прасковья, их уже и прожила”. – “Как – прожила?” – испуганно кричит Прасковья. “А так, – отвечает голос. – Первая полка – сто лет, вторая – двести, третья – триста. Была на них – значит, и прожила”. Я мгновенно вспоминаю легенду о мужике, проспавшем десятилетия в одну ночь, Рипе ван Винкле из новеллы Ирвинга, с которым произошла та же история, и меня осеняет, что ведь ТАМ времени нет.

…На дворе 2019 год. Мои и ныне живущие друзья помнят Сержанта Паньку. Вспоминает её и иногда рисует друг юности Анатолий Васильев, помнит писатель и художник Олег Лягачев. В восьмидесятые годы я посетил жилище, иначе не назовёшь, где вместе с супругой Эмилией Карловной по прозвищу Мышь и несколькими борзыми пребывал пиит, анархист, эксгибиционист Константин Кузьминский. И первое, что мне бросилось в глаза, это фигура Паньки, сотворённая Кузьминским из папье-маше и разных тряпок. Она стояла в грязной кофте и в знаменитых большущих трусах с начёсом омерзительного голубого цвета. В определённое место Костя налил крепкого чая, вышло натуралистично, жёлто и противно.

Панька не забывалась. Я прислал ей из Парижа большую продовольственную сумку, сшитую из дурацкой золотой ткани, она ею очень гордилась и ходила на рынок и в гастроном.

Не менее колоритной фигурой, являющей собой полную противоположность Паньке, была графиня Лидия Николаевна Максимова. По слухам, наш дом когда-то принадлежал ей, а теперь графиня ютилась за ширмой в комнате, где жили приехавшие из Армении её племянница с маленькой дочкой, которых графиня там прописала. Племянница Ида была молодой, рослой, симпатичной армянкой с пышными формами и иссиня-чёрной копной волос. Женщина она была интеллигентная и преподавала в “Мухе” историю керамики. Уголок за ширмой вмещал небольшую кровать и маленький столик, над которым были развешаны пожелтевшие дореволюционные фотографии. На них красовалась юная Лидия Николаевна в атласных платьях в окружении молодых стройных офицеров императорской гвардии.

А сейчас Лидия Николаевна была седой худой старухой высокого роста с продолговатым лицом, хранившим отпечаток прежней красоты. Целыми днями она сидела в старом облезлом кресле, стоящем в довольно большой прихожей рядом с входной дверью, и молча курила папиросу за папиросой. На лице её читалось плохо скрываемое презрение ко всему происходящему. У ног графини всегда сидел её громадный сибирский серый кот, именуемый Пышкой. Появляться на кухне было ниже достоинства Лидии Николаевны, и еду готовила её племянница. За долгие годы я не слышал, чтобы графиня говорила с кем-либо из соседей. Только со своим котом. На моё приветствие она отвечала кивком.

Советская власть гуманна. Отобрав у графини дома и загородные особняки, расстреляв половину родни, а вторую сгноив в ГУЛАГе, она всё же выделила ей, представительнице враждебного класса, крошечную пенсию. И долгие годы раз в месяц графиня надевала красивое платье, лакированные туфли и исчезала из своего кресла. Глубокой ночью в дверь нашей коммуналки раздавался звонок, и я – единственная сова (рисую по ночам) – открывал дверь. На лестничной площадке лежала мертвецки пьяная графиня, на её тонюсеньких ногах, как всегда, не было туфель. Я бужу племянницу, и мы с ней заносим лёгонькое тело графини за ширму. Со стены на мертвецки пьяную старуху пялятся молодые уланы. А наутро как ни в чём не бывало графиня восседает с неизменной папиросой в зубах в обшарпанном кресле, и у её ног лежит переволновавшийся в ожидании хозяйки пушистый толстый серый кот.

К сожалению, графине, потерявшей дома, под конец жизни пришлось лишиться даже угла, отгороженного ширмой. Присутствие старухи мешало племяннице, любящей флиртовать со своими студентами, и она упрятала нашу графиню в старческий дом под Ленинградом, где бедная вскоре скончалась, не вынеся столь бессердечного к себе отношения.

Запоминающейся фигурой был и мой сосед дядя Саша, живущий за стенкой с женой Настей, некрасивой бабой, прошедшей войну медсестрой и путавшейся в то нелёгкое время с кем попало. Результатом была дочь Верочка, но от кого она, Настя не знала. Дядя Саша удочерил дочь и, помня прошлое Насти, ревностно следил за нравственностью Верочки.

Фамилия у дяди Саши была Купиц. Понятное дело, в коммуналке его быстро переименовали в Купец. Внешность запоминающаяся: невысокого роста, тощий, костлявый человек с громадным, устрашающего вида носом. По профессии он был маляр, но не просто маляр, а маляр высшей категории, маляр-альфрейщик, своего рода художник, виртуоз. Поверх высохшей краски он наносит специальными валиками различные орнаменты, разрисовывает бордюры под потолком. Простой маляр красит стены комнат и коридоров в коммунальных квартирах, а маляр-альфрейщик приглашается красить стены квартир чиновников и профессоров.

Помню, как он изуродовал по дружбе стены наших комнат, нанеся на них валиком немыслимые серебристые узоры. Годы спустя я перекрасил всё в спокойные зеленовато-серые тона. Ко мне он, несмотря на разницу в возрасте, относился серьёзно, называл меня коллегой и даже подарил выполненный им эскиз декорации к клубному спектаклю “Мать-грузинка”, поставленному давным-давно на летней сцене в Гурзуфе. На потрёпанном листе картона на фоне чёрно-синего неба, расцвеченного звёздами, у нелепого фонтана торчала уродливая женская фигура в прозрачных шароварах и с чалмой на голове, держа в руках кувшин с льющейся из него водой. Как и все маляры, дядя Саша, окончив халтуру, напивался до потери сознания, но никогда не бузил, не матерился и жену не бил.

Когда мой отец на зависть соседям купил телевизор, семейство Купцов во главе с дядей Сашей приходило запросто к нам “на телевизор”, и, если на голубом экране герой целовал героиню, дядя Саша строго командовал приёмной дочери: “Верочка! Отвернись”. Девочка отворачивала голову и через минуту спрашивала: “А теперь можно?” “Можно”, – ответствовал блюститель нравственности. И всем становилось ясно, что кто-кто, а такой отчим никогда не даст Верочке сбиться с пути истинного.

Но вот однажды в воскресный день, когда все соседи толклись на кухне, по обыкновению сплетничая и перебраниваясь, из комнаты Купцов выбежала полуголая двенадцатилетняя Верочка с криками: “Дядя Саша хотел меня изнасиловать!” Дядю Сашу арестовали, судили и дали пятёрку лагерей. На суде все соседи выступили с гневными обвинениями. Я был единственный, пытавшийся выступить в защиту маляра-альфрейщика. Но мой голос утонул в злобных воплях: “Да что его слушать, он же сумасшедший, недавно из психбольницы вышел!” Проходя с конвойными мимо меня, дядя Саша тихо бросил мне: “Спасибо, Миша”.

Дело действительно было тёмное. Через полтора года у заключённого Александра Купица был обнаружен рак лёгких последней стадии. И дальше происходит совсем странное… Его отпускают домой умирать. К травмированной дочке, к оскорблённой жене, в ту же самую коммуналку, в ту же самую комнату, где он якобы чуть не совершил насилие. Мою защиту дядя Саша не забыл, показал мне рентгеновские снимки больных лёгких, по ним расползаются какие-то беловатые пятна. “Это и есть рак! – радостно тычет в них пальцем дядя Саша. – Я этот рак заработал, когда покрывал финским лаком паркет у одного профессора. Химия ноздри разъедала, а я бутылку оглушил и сдуру заснул среди этой химии. Вот тогда-то мне лёгкие и выжгло. Врачи думают, что ещё годика два протяну”.

Но ушёл из жизни маляр-альфрейщик гораздо раньше. Он катастрофически быстро худел и вскоре стал походить на призрак. Соседи требовали, чтобы он не появлялся на кухне, потому что может случайно “заразить еду”. Панька вопила, что “ракавые бахтерии теперича посереди нас!”. Я заходил к нему в комнату, сидел у его кровати, пытаясь утешить: “Ещё поработаем, дядя Саша!” “Чем поработаем? Вот этим?” – негромким сиплым голосом произносил он и медленно, с усилием вынимал из-под простыни руку. Страшное зрелище – распухшие костяшки пальцев, обтянутые тонкой, потемневшей кожей. “Миша! Настя с Веркой ежедневно орут на меня. Когда я сдохну, всё время спрашивают. Говорят, что всю комнату провонял. Я не смерти боюсь, я их боюсь, коллега”.

Итак, маляр-альфрейщик умер. Настя с Верочкой, оставив тело покойного в комнате, исчезают из квартиры. На дворе лето, и все соседи, взяв детей, уехали на дачи. В большой опустевшей квартире я и мёртвый дядя Саша, тихо лежащий за стеной. У этой стены стоит купленная мною старенькая фисгармония, на которой я импровизирую, чтобы не чувствовать одиночества. Ночью (благо Сержанта Паньки нет) оставляю на кухне и в коридоре включённым свет, но, решив пойти в туалет, сначала высовываю голову и пугливо смотрю в коридор: мне слышатся какие-то непонятные шорохи и мерещится ползущий по коридору полуголый труп.

Днём в квартире раздаётся звонок, на пороге стоит милиционер. Узнав, что, кроме меня и покойника, лежащего в запертой комнате с открытым окном, никого в квартире нет, он просит меня выйти на лестницу чёрного хода, где меня хотят о чём-то спросить сотрудники уголовного розыска. На лестнице обнаруживаю сидящего на подоконнике молодого мужчину в тёмном костюме. Показав мне удостоверение сотрудника милиции, он просит подняться на чердак, где меня ждёт другой сотрудник УГРО.

Открыв дверь, вхожу в пыльный полумрак чердака и никого не обнаруживаю. Иду мимо пустых отсеков, где обычно жильцы дома сушат бельё. В самом конце чердака в последнем отсеке, освещённом пыльным оконцем, виднеется какая-то фигура. Подойдя, я вижу спину женщины в тёмном длинном халате, наклонившей голову. “Это вы хотели со мной поговорить?” – спрашиваю я. Молчание. Тогда я, повторив вопрос, слегка трогаю женщину за плечо, она медленно поворачивается, и я вижу перед собой посиневшее лицо с вытаращенными глазами и вывалившимся изо рта языком. Только сейчас в полумраке чердака замечаю натянутую от её шеи к балке потолка верёвку.

Некоторое время я стою в каком-то оцепенении, вглядываясь в эти остекленелые глаза, в этот жутковатый лик смерти, и, развернувшись, бегу к входной двери. Запыхавшийся, негодующий, кричу по-прежнему сидящему на подоконнике муровцу, что там нет никаких сотрудников, а висит труп женщины! “А ты её знаешь? Нет? – лениво спрашивает он. – Ну ладно, иди к себе”.

В эту ночь я не выходил в туалет, ожидая наступления утра и прислушиваясь к шорохам за дверью. Вероятнее всего, пользуясь отсутствием людей, по коридору и кухне сновали крысы, привлечённые трупным душком, тянущимся из-под двери купцовской комнаты. Но тогда мне казалось, что, открыв дверь, я увижу уже не одного, а двух обезображенных покойников, поджидающих меня.

Ещё одна мучительная ночь, за ней ещё одна… И наверное, если бы в тот момент по коридору зашлёпала бы Панька с бранью и криками, я был бы несказанно ей рад.

На третью ночь я был разбужен нестройным пением, раздающимся за стеной, где ещё этим вечером в тишине покоился труп маляра-альфрейщика. Я оделся и вышел в коридор. Свет в коридоре был кем-то выключен. Дверь в комнату покойника была открыта, и именно из неё и неслось пение, разбудившее меня. Я подошёл к открытой двери и при свете свечей, расставленных на столе, увидел не совсем обычное зрелище.

Посреди стола лежал укрытый белой простынёй покойник. Из-под белой ткани торчал череп, обтянутый тёмной кожей, посреди глубоко впавших глазниц – усохший носище дяди Саши. Вокруг покойника сидели мужчины в чёрных пиджаках и белых рубашках и несколько женщин в тёмных платьях. Настя с Верочкой сидели в изголовье. Судя по физиономиям сидящих, они были деревенскими родственниками Насти. Тело покойника было обставлено бутылками с самогоном. Понятно, что они были пьяны, но при этом их рожи выражали торжественную серьёзность, не передаваемую словами. И ещё они пели, пели негромко, нестройно, и от их непонятных песен становилось не по себе. Возможно, это были какие-то мордовские или чувашские обрядовые песнопения. Уродливость их лиц с широко раскрытыми пастями, в которых тускло поблёскивали стальные коронки или темнели провалы отсутствующих зубов, подчёркивало и делало ещё ужаснее бешено колеблющееся из-за открытого окна пламя свечей. В довершение на стенах и потолке маячили причудливые тени, отбрасываемые присутствующими. Я был не в силах оторвать взгляд от этой фантасмагорической картины, от пляски теней, от леденящего душу песнопения.

Утром был привезён сосновый гроб. И поскольку роста покойник был невеликого, его без проблем снесли с лестницы, и странная родня исчезла вместе с покойным навсегда из моей жизни.

Удавленницей оказалась молодая соседка, жившая этажом выше. Самоубийство было результатом несчастной любви. В кармане халата самоубийцы была найдена предсмертная записка, в которой она объясняла причину своего ухода из жизни.

Несколько месяцев спустя за ней последовала и её мать, решившая свести счёты с жизнью, но иным способом. Я несколько раз сталкивался в лифте с этой высокой, худой, старой женщиной с печатью такой невыразимой тоски и боли на лице, что старался не смотреть на неё. Как сейчас помню этот осенний вечер в нашей беспокойной квартире. Из кухни несётся чад, который мешается с бабьим гвалтом. По коридору снуют потные домохозяйки с кастрюлями и сковородами. И в этот момент в квартиру вламываются несколько милиционеров и орут: “У кого открыто окно, выходящее во двор?! Ни у кого? Ладно. А то тут во двор кто-то из окна неудачно выпал”. Милиционеры исчезают, а мы узнаём, что “неудачно выпала из окна” мама удавленницы, не вынеся обрушившегося на неё горя. Открыв окно, она встала на подоконник, и бросилась вниз в холодную темень, и, пролетев пять этажей, угодила в открытый люк… Наверное, поэтому милиционер обозначил падение несчастной как неудачное.

А через день в нашем коридоре опять топчется парочка “мусоров”. “Кто сегодня ночью покидал квартиру?” – спрашивают они повыползавших из комнат соседей. “Ён, ён, Мишка, усё время по ночам бродит, и друзья у него волосатые, по ночам к ему шляются”, – доверительным голосом сообщает Панька. “А что ночью случилось?” – спрашивают соседи милиционера. И мы узнаём, что прошлой ночью в нашем дворе на скамейке найден труп зарезанного мужчины, хорошо одетого, но ни документов, ни вещей при нём не обнаружено. “Вероятнее всего, какой-то проезжий решил подождать поезда в вашем садике. И чуток вздремнуть, благо Витебский вокзал в двух шагах отсюда. А ты сегодня ночью выходил? Куда ходил? К кому? Свидетели есть?” – милиционер испытующе смотрит на меня. Я не выдерживаю и кричу: “Ну я! Я! Зарезал спящего пассажира! Этой ночью! Чемодан с его барахлом у меня под кроватью! Хотите посмотреть?! Приходите с ордером на обыск!” И отправляюсь к себе в комнату и захлопываю дверь. Слышу, как за дверью гудит “воронья слободка”, что-то втолковывая милиционеру. Наверное, что таким, как я, не место в этом городе, и от таких, как я, можно всего ожидать.

Я прожил в этой квартире долгие шестнадцать лет. Впервые вошёл в неё двенадцатилетним мальчишкой, а вышел двадцативосьмилетним, уже сложившимся художником, отцом семилетней дочурки – и больше никогда не переступил её порога. Да, жизнь в “вороньей слободке” была беспокойной, но за закрытыми дверями моих двух комнат творились непостижимые для советского обывателя вещи! Эти комнаты обрастали старинной мебелью, стены увешивались ни на что не похожими работами, которые были сотворены тут же, в этих стенах. Сюда вошли и остались на долгие годы люди из разных эпох и народов. Немец Эрнст Теодор Гофман, англичанин Чарльз Диккенс, американец Эдгар По… Сколько их таинственным образом умещалось здесь? Ещё появлялись и исчезали художники, музыканты, композиторы, поэты и писатели, мои современники – молодые, лохматые, вечно голодные, непечатаемые, невыставляемые, неисполняемые, затравленные, гонимые, но главное – свободные!

Да, за этими дверями, обитыми толстым войлоком и цинковым листом, чтобы не просачивалась вонь из кухни и сортира, я учился, постигал тайны художественного ремесла, иллюстрировал книги, писал картины, лепил скульптуры. Сюда ввёл свою будущую супругу Ребекку, в эти комнаты было принесено из роддома крохотное существо, укутанное в одеяльце, – моя единственная дочь Доротея. Ночные бдения со стихами Верлена, Бодлера, Рембо, Аполлинера перемежались весёлыми попойками, сменяемыми “сюрровыми” перформансами. И ни злобные соседи, ни шестичасовые обыски, ни принудительное лечение в психбольницах не смогли разрушить мир петербургских мальчиков шестидесятых годов. И поэтому я бесконечно благодарен Судьбе за эти тревожные, не всегда лёгкие и всё же прекрасные годы, прожитые мною в шумной коммуналке на Загородном проспекте, именуемой “вороньей слободкой”.

Но всё это будет. А сейчас я вернусь к описанию начальных лет моего пребывания в квартире под номером семнадцать, расположенной на шестом этаже семиэтажного дома на углу Подольской улицы и Загородного проспекта, обозначенного номером шестьдесят четыре.

Мемориальные доски устанавливаются спустя определённый срок после смерти увековечиваемого. В шестидесятые годы Дмитрия Шостаковича недолюбливали завистливые коллеги из Союза композиторов и небезуспешно травили. Сегодня на доме, где когда-то жил и я, водружена гранитная плита, на которой значится, что в этом доме в 1906 году родился композитор Дмитрий Дмитриевич Шостакович.

Жить в Ленинграде отцу не хотелось, он не любил этот дождливый город с холодными зимами. От сырости и холода старые раны – а их у отца, как я уже писал, было достаточно – давали о себе знать. Иногда отец после приступа кашля показывал матери носовой платок, окрашенный кровью, и, как всегда, с ошибками в произношении русских слов говорил: “Видишь, Юля, у меня, наверное, табуркулёз. Уезжать нам надо на юг. Иначе дело швах”.

Под югом отец подразумевал город Краснодар. Генерал Плиев, с которым отец сражался в Великую Отечественную войну, собирал там однополчан, служивших в его дивизии. Мать была в ужасе. Как? Уехать из любимого города, где она училась в театральном институте, играла в Театре комедии у Николая Павловича Акимова, и, возможно, он возьмёт её снова! Уехать от любимой мамы и сводных сестёр! Опять расстаться со старыми подругами и друзьями, которых она не видела долгие годы! Нет! Ни за что! Я тоже ни за что не хотел покидать город, где часто видел любимую бабушку и повзрослевшую рыжую Натку, Валентину и их весёлого отца Пепу, обучавшего меня игре на мандолине.

Мать носилась по Ленинграду, ища повод, чтобы навсегда в нём остаться. Но всё было безуспешно. И в голове у мамы возник довольно необычный план, его осуществление давало нам шанс не покидать Ленинград. В один из летних дней, когда отца не было дома, мать спросила меня: “Ты хочешь остаться в Ленинграде? – И, заранее зная ответ, прибавила: – Тогда садись и рисуй. Рисуй что хочешь. Вот тебе акварельные краски, кисточка и бумага. Твои рисунки я покажу в художественной школе, и, если они понравятся, тебя допустят к экзамену по рисунку и живописи. Если справишься и тебя примут, мы останемся в Ленинграде. А отец, если хочет жить в Краснодаре, пусть едет один”.

Я – и буду художником? Ведь отец всегда видел меня только военным! Каждое лето я топал по пыльным дорогам с солдатами, лежал на полигонах, стрелял из винтовок и автоматов, приучаясь с малых лет к армейскому быту. Конечно, рисовать пиратов было интереснее, чем стрелять по движущейся или неподвижной мишени. Но что я должен рисовать сейчас, чтобы мои рисунки понравились и меня допустили к экзаменам? “Рисуй что хочешь”, – сказала мама. И на бумаге стали возникать фигуры джентльменов удачи: таверна “Адмирал Бенбоу”, порт с одноногим Джоном Сильвером, прозванным Окороком…

…Я был принят сразу во второй класс Средней художественной школы при Институте живописи, скульптуры и архитектуры имени И.Е. Репина. Педагоги, просмотрев мои рисунки, сказали маме, что они “тянут” на второй. А Леонид Сергеевич Шолохов произнёс: “Этого парнишку мы берём. Пропорции ни к чёрту не годятся, но зато у него есть свой мир, это главное. А правильным пропорциям мы его подучим”. И, говоря высоким штилем, вместо воинского стана, который готовил мне отец, меня ждал храм Аполлона, уготованный Провидением. И вот первого сентября 1957 года я вхожу в знаменитое здание бывшей императорской Академии изящных искусств города Санкт-Петербурга. В широко распахнутых высоченных дубовых дверях Академии оглядываюсь и вижу двух молчаливых сфинксов, привезённых из далёкого Египта, за ними катит серые волны величественная Нева… Я действительно вступаю в храм Искусства.

Ещё в СХШ я поставил перед собой цель стать настоящим мастером. То есть овладеть рисунком, цветом и композицией. И это требовало в первую очередь серьёзной работы. Никаких поблажек! Жёсткий режим и беспощадность к себе!

Основа всего – рисунок. Для меня он не только скелет человека или животного, а скелетон каждого художественного творения, поскольку основа композиции картины – рисунок; движение фигур и пропорции – рисунок, и даже распределение цвета имеет прямое отношение к рисунку. И чтобы овладеть точной, чёткой, безошибочной линией, я выбрасываю стирательную резинку и карандаш и начинаю копировать гравюры старых мастеров пером и тушью, которые исключают исправление ошибочных линий.

Рука глазного хирурга – вот мой идеал руки! Ибо для операции глаза необходима рука, обладающая опытом филигранной работы со скальпелем, умеющая провести наитончайшую линию разреза. И сотни и сотни листов недорогой бумаги с наитончайшими, но, увы, неточными линиями устилали пол у стола, за которым я приучал руку и глаз к предельной точности. Раз в неделю я собирал охапки неудавшихся рисунков и, вызывая негодование обитателей “вороньей слободки”, до отказа набивал ими помойные вёдра, стоявшие на чёрной лестнице.

Прошёл немалый срок, прежде чем я научился безупречно копировать гравюры, выполненные Иеронимом Коком с рисунков Питера Брейгеля Старшего, прозванного Мужицким. Фигуры людей, дома и деревья в них испещрены десятками, сотнями линий и штрихов, которые нужно безошибочно точно перенести на белый лист, лежащий передо мной. И вот, напряжённо всматриваясь в расстояние между штрихами, в их направления и пересечения, ручкой с металлическим пером, побывавшим в баночке с тушью, вычерчиваешь точнейшую копию гравюры – штрих в штрих, линия в линию…

Много лет спустя я наткнулся на мысли Джона Рёскина о владении безупречной линией рисунка мастерами прошлого, которое “заключается в беспрерывном, последовательном ряде движений руки, более верных, чем движения самого искусного фехтовальщика; карандаш не только проводит с безошибочной точностью прямую линию от одной точки до другой, но с такой же точностью проводит линию изогнутую и ломаную… уверенность движений доходит до того, что художник может… одной линией начертить вполне законченный профиль или другую часть контура головы, и рисунок не потребует дальнейших изменений”. А для этого должна быть “предельная точность мускульного движения” и “духовное напряжение”, когда “рука художника каждую минуту подчиняется непосредственному замыслу”. И у меня, и у Рёскина остриё карандаша приравнивается к острию шпаги или скальпеля.

…Я делаю бесчисленное множество набросков с натуры, стараюсь одной линией передать динамику движения человеческой фигуры или животного. Рисую зверей и птиц в Ленинградском зоопарке. Папки заполняются зарисовками удивительных переплетений ветвей деревьев, комнатных и полевых растений, жуков, букашек, бабочек. Постепенно я начинаю овладевать точной линией. Педагог, ведущий класс рисунка, надолго задерживается у одного из моих карандашных набросков с двумя сидящими фигурами и громко заявляет: “Пропорции довольно странные, но какая удивительная линия, какая плавность и точность! Я ещё с подобным не сталкивался! Рисунок забирается в образцы!” Ура! Мои старания достигли цели! А четверть века спустя я буду, не отрывая руки, одной линией чертить метафизические фигуры и композиции на двухметровых листах чёрной бумаги, прикреплённых к стене, и наблюдать за моей рукой будут студенты и профессора Оксфордского, Стэнфордского и других университетов. Пройдёт ещё пятнадцать лет – и в когда-то изгнавшей меня стране я буду давать мастер-класс в Московском университете, вычерчивая одной линией сложнейшие фигуры.

Узкие каменные коридоры с высокими арочными потолками вкруговую пронизывали гигантское здание Академии художеств. С одной стороны коридоров первого этажа были окна, с другой – глухие стены с отсеками, где пылились накрытые брезентом старые офортные станки и разная металлическая рухлядь. В конце одного из коридоров находилась столовая.

Обычно в коридорах было пустынно. Шумные ватаги сэхэшатиков и студентов появлялись только во время завтрака, с восьми до девяти утра, и с двух до трёх – во время обеда. Те мальчишки, у кого не было денег на завтраки и обеды, в тёплые дни сидели у гранитных сфинксов на ступеньках, ведущих к Неве, а в холодные бесцельно слонялись по академическим коридорам. Впрочем, таких было немного, человека два-три, и среди них я. Чаще всего я бродил в одиночестве по мрачным коридорам, размышляя и проверяя, готов ли мой незамысловатый обед, приготовляемый на чугунных батареях центрального отопления и состоящий из кусков чёрного хлеба, намазанных горчицей и густо посыпанных солью. Хлеб в столовой можно было брать бесплатно, и я, пользуясь этим, умудрялся заскочить в столовку раньше всех, набрать несколько кусков чёрного хлеба, намазать горчицей, присыпать сверху солью и разложить в коридоре на отопительные батареи – получались довольно вкусные сухари. О результатах такого питания легко догадаться: гастриты, колиты и язвочки в желудке достались мне на долгие десятилетия.

Однажды, одиноко слоняясь по коридору и грызя свой сухарь, я услышал странный звук, доносящийся из боковых отсеков, где стояли вышедшие из строя печатные станки. Звук, похожий на завывание, то возникал, то замолкал. Заинтригованный, я зашёл в этот отсек и увидел в полумраке необычную картину. На грязном каменном полу распласталось тощее тело мальчишки, на котором сидел другой, покрепче и поупитанней, и время от времени бил кулаком под рёбра лежащему. Лежащий издавал жуткий, нечеловеческий вой, а сидящий прикладывал к своему уху сложенную ладошку и наклонялся к пасти орущего, чтобы лучше слышать вопль. При этом лицо его выражало неописуемое блаженство. Ещё удар – протяжный вой и долгое самозабвенное вслушивание. Ещё удар – протяжный вой и долгое слушание. Вой затих – ещё удар, и опять затяжной вой…

В лежащей фигуре я опознал всеми затравленного паренька – Германа Степанова по прозвищу Стёпа Уткин Нос, а в сидящем – Олега Григорьева, имевшего репутацию посвящённого в некие тайны искусства и обладающего недюжинным талантом. “Олег! Что ты с ним делаешь?” – спросил я, озадаченный увиденным. “Мишка! А ты послушай только, какие уникальные звуки он издаёт!” И снова шарахнул кулаком меж рёбер бедного Германа. Видимо, желая, чтобы и я оценил феноменальный звук, несущийся из глотки несчастного, Олег малость перестарался, поскольку вопль продолжался вдвое дольше обычного.

Я был намного выше и здоровее Олега. Схватив за шиворот и стащив с поверженного стонущего Германа оторопевшего Олега, я с угрозой в голосе произнёс: “Ещё раз захочешь помузицировать с Германом, я из тебя начну извлекать уникальные звуки – и твоим же методом! Понял?!”

Олег удалился, бормоча себе под нос что-то злобное, но Германа больше никогда не трогал. А я по-прежнему в тишине коридоров жевал свои “обеды”, но уже не в одиночестве: за мной с той поры, как верный пёсик, семенил благодарный за спасение Стёпа Уткин Нос.

Итак, добившись каких-то успехов в рисунке, я должен был теперь овладеть техникой живописи. Великих живописцев во все эпохи существовало немало, но я выбрал в учителя двух гениальных колористов: венецианца Паоло Веронезе и испанца Диего Веласкеса. Часами всматривался я в их работы, пытаясь постичь секреты палитры, создающей удивительные цветовые симфонии. Изысканность и богатство цвета достигались у них благодаря владению искусством подмалёвка и лессировки.

Постараюсь на простом примере объяснить, что являет собой лессировка.

Если на белую скатерть пролить чай, на скатерти появится желтоватое пятно. Если чай крепкий, цвет пятна будет темнее, но сквозь него всё равно будет просвечивать ткань. Если пролить на скатерть клюквенный сок, пятно будет красное; этот же сок, разбавленный водой, даёт бледно-розовое пятно. Допустим, розовое пятно на скатерти просохло, но на него опять пролился разбавленный клюквенный сок – и тогда пятно становится таким же красным, как и от неразбавленного сока. Вот это и есть принцип лессировки – нанесение тончайших слоёв прозрачной краски поверх подмалёвка, чтобы добиться мощного звучания цвета.

А что из себя представляет подмалёвок? Ну, вернёмся к той же самой идее пролитого чая и клюквенного сока. Допустим, скатерть белая, и, многократно поливая её чаем или соком, можно только усилить, утемнить жёлтый или красный цвет. А если скатерть голубоватого цвета и на неё проливается желтоватый чай, то соединение голубого с жёлтым даёт пятно зеленоватого цвета. Вот простой пример взаимодействия подмалёвка с лессировкой. Разумеется, в живописи неисчислимое количество различных цветовых подмалёвков с большим количеством различных цветовых лессировок.

Учащиеся художественных школ имели право бесплатно копировать в музеях картины старых мастеров. И я начинаю копировать в Эрмитаже полотна старых голландцев: Яна Трека, Питера Класа; затем перехожу к большой композиции Никола Пуссена “Снятие с креста”. Я штудирую “Историю развития техники масляной живописи” Эрнста Бергера и “алхимичу” по его рецептам: готовлю грунты для холстов, чтобы краски на них держались вечно, экспериментирую с составами лаков для покрытия картин.

По ночам, пока соседи спят, ставлю в кухне на газ кастрюльки с техническими маслами, лаками, с пчелиными сотами, рыбьим и столярным клеем. Всё это начинает вариться, булькать, шипеть и вонять. Особенно “благоухала” кастрюля с клеем, который готовился из собачьих костей. Не скажу, что соседей эта алхимия радовала, хотя запах их стряпни был для меня невыносимее.

В поисках секретов техники “стариков” я был не одинок: рядом со мной всегда торчал Герман Степанов, спасённый от издевательств Олежки Григорьева. Он так же, как и я, был одержим идеей овладения техникой “стариков”, мастеров прошлого.

Варка грунтов, лаков, приготовление красок, разбавителей, составление и замесы колеров – всё это называется кухней, кухней живописного мастерства. “Ароматы” этой кухни немного отличаются от привычных кухонных запахов. Но в некоторых случаях присутствует и запах обычной кухни, вот только он может заглушить все остальные, – это запах чеснока. Ибо для одной из операций в процессе работы над живописным полотном требуется не одна головка чеснока. И я убедительно продемонстрировал это в зале Эрмитажа, где долгое время копировал большой холст Пуссена.

После двухмесячного перерыва в работе над копией “Снятия с креста” я обратился к труду Бергера, чтобы по всем правилам продолжить свой труд: за это время верхние слои краски на картине подзасохли. Описанный Бергером процесс, позволяющий приступить к продолжению работы, оказался довольно прост. И вот уже с утра я стою в музее перед своей копией. Я вынимаю из карманов десять больших головок чеснока, чищу их и начинаю натирать шероховатую поверхность холста. Чесночный сок струится по картине, разъедая засохший слой краски. Руки в липком чесночном “соусе”, запах чеснока бьёт в нос, глаза слезятся, но я тру и тру, дольку за долькой, головку за головкой, и запах чеснока заполоняет зал, начинает просачиваться в соседний, где висят полотна малых голландцев, и, не останавливаясь, ползёт всё дальше и дальше…

Ко мне подбегают ошарашенные, взволнованные музейные сотрудники и экскурсоводы: “Молодой человек! Что вы здесь вытворяете?! Это Эрмитаж! Здесь иностранные туристы! Люди не понимают, что здесь происходит! Немедленно прекратите вонять чесноком! Это музей, а не кухня!” Я, не поднимая головы, дотираю последние чесночины, затем, протерев липкие руки едко пахнущим скипидаром, достаю лежащий на этюднике том Бергера и, открыв на нужной странице, торжественно читаю столпившимся вокруг меня музейщикам и заинтересованным происходящим посетителям музея: “Чтобы наложить новый слой краски на засохший – не-об-хо-ди-мо – протереть несколькими головками чеснока всю засохшую поверхность, а затем приступать к дальнейшей работе”. Захлопнув книгу, обвожу победоносным взглядом растерянные лица музейных работников и, чеканя каждое слово, громко заявляю: “Это написал великий знаток секретов техники живописи Бергер, и я лишь следую его совету!”

Возражений не последовало. Сотрудники разошлись, что-то бубня про себя, вместе с ними растворилась и публика. Гул голосов и шарканье ног по паркету затихли, воцарилась благодатная тишина, и я стал накладывать на чесночную поверхность холста новые слои красок…

На следующий день меня попросили зайти к директору Эрмитажа. Симпатичный пожилой человек объяснил мне, что не сто́ит так уж послушно следовать указаниям Бергера, а попробовать поэкспериментировать с какими-то современными химическими составами. “А то благодаря Бергеру, вам и чесноку у нас все залы оказались пустыми, зато в буфет и столовую нельзя было втиснуться. И если вы будете пробовать новые растворы, сначала дайте мне или какому-нибудь сотруднику Эрмитажа этот раствор понюхать”.

Так называли сэхэшатики библиотеку Академии художеств, созданную в 1757 году.

Вдоль стен старинных залов тянулись нескончаемые книжные шкафы из потемневшего дерева, на полках за стеклом виднелись тысячи корешков книг по искусству. Книги на дом не выдавались, их можно было только просматривать, сидя за длиннющими дубовыми столами. Здесь можно было полистать старинные фолианты с гравированными изображениями картин и скульптур старых мастеров Италии, Германии, Англии. А можно было зачарованно разглядывать замечательные цветные репродукции в изданиях Альберта Скиры. Но нас притягивали шкафы, где стояли книги, которые ни сэхэшатикам, ни студентам Репинки не выдавались. На корешках этих книг были наклеены ярко-красные геометрические значки, обозначающие степень опасности заключённого в них изобразительного материала. Это были изданные на Западе книги о творчестве мастеров конца девятнадцатого и начала двадцатого века. Ван Гог, Ренуар, Сезанн, Фрэнсис Бэкон, Сальвадор Дали, Рене Магритт, Генри Мур, Альберто Джакометти…

Геометрические значки делились на круг, квадрат и треугольник. Красный кружок обозначал особо опасную книгу, которую мог получить только педагог, притом только член партии. Книгу с красным квадратиком – кандидат в КПСС. Ну а книгу, корешок которой украшал красненький треугольник, мог полистать и беспартийный учитель. Со временем несколько сэхэшатиков, обуреваемых жаждой знаний, нашли-таки способ вкусить от запретных книг; я же решил попытаться найти хоть какие-нибудь сведения об этих мастерах в других библиотеках.

Где и как произошла мистическая встреча с одной маленькой печатной картинкой, в корне изменившая мою жизнь?

С детских лет я полюбил городские библиотеки, там книги выдавались на дом. Отношение к книгам в те годы было трепетным. Потрёпанные временем книжки тщательно приводили в порядок: подклеивали выпадающие страницы и отстающие корешки, тонкими полосками кальки скрепляли порванные неаккуратным читателем листы. Запах клея смешивался с запахом старой бумаги, картона и неизменной книжной пыли. Этот “ароматический букет” библиотечных залов занимает прочное и почётное место в кладовой памяти моего носа.

Как только мы въехали в дом на Загородном проспекте, я разыскал на соседних улицах районную библиотеку и стал её постоянным читателем. Именно здесь, в этой маленькой библиотеке в два небольших зала, произошло одно из важнейших событий моей жизни. Крохотная чёрно-белая репродукция смогла в мгновение – и навсегда – изменить в моём сознании весь мир с его устоями и бытом, сделать меня ДРУГИМ!..

Помню тот день, когда в поисках сведений о запрещённых художниках я тщетно пытался найти хоть какие-нибудь репродукции их картин или сведения об их жизни в толстенных томах Большой советской энциклопедии, переплетённых в тёмно-синий коленкор. Но на страницах, пестревших фотографиями отожранных морд партийных бонз великого Советского Союза и входящих в него соцреспублик, я находил лишь несколько строк, где каждый из этих мастеров был объявлен представителем упадочного буржуазного искусства, чуждого светлым идеям социалистического реализма. Импрессионисты, кубисты, сюрреалисты, абстракционисты – все они были врагами прогресса. И разумеется, никаких изображений их “упадочных безобразий” в энциклопедии не давалось.

Видя, что я ищу какой-то материал и явно не нахожу, библиотекарша указала на книжный шкаф, где пылились тома Большой советской энциклопедии издания тридцатых годов, и посоветовала порыться в них. “Может, там найдёте, что ищете. Но поторопитесь, через неделю их увезут за ненадобностью на городскую свалку. Если что-то понадобится, можете взять себе”.

Я достал первые тома. Они были красивого тёпло-зелёного цвета с красно-коричневыми кожаными корешками и золотым тиснением, а на пожелтевшей бумаге напечатаны дельные статьи об интересующих меня художниках. Главное же – статьи были снабжены репродукциями. Изображения в основном чёрно-белые, размеры маленькие, но они были! Крошечные изображения картин импрессионистов, фовистов, футуристов… Я впервые увидел работы Томмазо Маринетти, Джакомо Баллы, Джино Северини. Цветная репродукция “Жена короля” Поля Гогена покорила меня плавностью линий, удивительной плотностью и насыщенностью цвета. Интриговали расплывчатые пейзажи Моне, Писарро. “Предчувствие войны” Сальвадора Дали чем-то отдалённо перекликалось с кёнигсбергскими впечатлениями послевоенного детства… И вот в один из дней я взял в руки том, где должен быть художник, которого я искал, – Винсент Ван Гог.

Открыв нужную страницу, я на миг замер, почувствовал необычайное волнение. На небольшой чёрно-белой репродукции была изображена палата арльской больницы, которую написал пациент той же психиатрической больницы – Ван Гог. И по сей день я вспоминаю минуты какого-то восторженного остолбенения перед этим дощатым полом, уходящим вдаль, белёсым потолком, больничными койками, покрытыми серыми одеялами и огороженными белыми простынями, свисающими с потолка, образующими длинный коридор… И совершенно ошеломил меня первый план, где вокруг печки-буржуйки, чья дымовая труба чёрной жирной линией пересекала пополам картину, сидели скрюченные фигурки душевнобольных. Больше же всего поразили мастерски написанный ярко-белый ночной колпак на голове курильщика, сидящего на переднем плане у печки, и белые колпаки больных, стоящих в отдалении. Мой взгляд отметил и чёрно-белое облачение медсестёр-монахинь, и одинокую фигурку “скорбного головою”, уныло бредущего по длинному коридору. И вся картина выполнена в немыслимо точно распределённых мазках кисти, завихрённых на фигурах сидящих, на их колпаках, а затем дробными линиями вытянувшихся по доскам пола и постепенно уменьшающихся к горизонту…

Эти ночные колпаки, напяленные на головы душевнобольных! Они ассоциировались с колпачками моих любимых игрушечных гномов, которые торчали в оконцах немецких домиков в Бранд-Эрбисдорфе, напомнили и потешных персонажей книжных иллюстраций Вильгельма Буша, чьи стихи я читал в детские годы в Германии. От тех колпачков веяло умиротворённостью, сказочным уютом… И вдруг символ добродушия и покоя перенесён в болезненно-зловещее пространство психиатрической лечебницы, в смиренную безысходность, насквозь пропитавшую атмосферу картины. И колпак обретает иное “звучание”, значение, поразившее меня.

Спустя годы я не раз буду писать портреты человека в ночном колпаке. Я напишу портрет в ночном колпаке моего друга Владимира Иванова и даже проведу исследование “Человек в bonnet”, где одни только материалы насчитывают сотни и сотни репродукций с портретов людей в ночных колпаках, написанных в разные эпохи разными мастерами.

Кто-то считает, что Время – это текучая материя. Для меня оно – вечная непостижимая тайна. Время не имеет начала, не имеет конца. Оно, разумеется, течёт, но может и остановиться. Миг способен тянуться бесконечно, а то, что длилось столетиями, может обратиться в мгновение. Я и по сей день не могу понять, что произошло со мной, когда я увидел этот клочок бумаги, испещрённый “метафизическими схемами”, что происходило и с моим сознанием, вмиг пронизанным неистовым потоком информации, в сравнении с которым скорость света сравнима разве что с черепашьим шагом. Возможно, в тот момент моей душе был предложен Путь, который я безоговорочно принял. Вероятно и то, что пред моим духовным взором пронеслись уготованные на моём творческом пути вихри цветовых, линейных и скульптурных гармонических откровений, что станут наградой за годы гонений, непризнания и травли. А быть может, в длинном коридоре арлезианского дурдома я узрел ожидающий и меня в недалёком будущем унылый коридор психиатрической больницы, по которому я буду бродить, брошенный на принудлечение. И я тоже буду зарисовывать душевнобольных. Несомненно одно: именно тогда временной поток будущего окутал моё сознание, а временной поток прошлого, несущий опыт долгих поисков, откровений и находок Великого Мастера, обратясь в мгновение, пронзил и озарил моё внутреннее существо. И я стал Другим.

Что означало в то время стать другим? А очень просто: всё, что окружало меня, что представляло какую-то реальность, ставило от неё в зависимость, перестало для меня существовать. Моя душа, мой дух запели – нет, вернее будет сказать, не запели, а радостно завопили, заорали во всю незримую глотку! Наставления родителей, учителей – как это можно теперь воспринимать всерьёз?! Математика, алгебра, геометрия, география, история – к чему мне всё это?! К чёрту всё! Сознание озарено одной только мыслью: “Уже был Ван Гог!!!” Как всё глупо и никчёмно после этого! С этого великого момента для Миши Шемякина был один путь – путь Ван Гога. А это означает Живопись, Краски, Цвет! И Работа, исступлённая Работа! Только это – и больше ни-че-го!

С той поры многим – и родителям, и учителям, и однокашникам – я стал казаться более чем странным. Но нет, я не сошёл тогда с ума. Просто понял, что был, был, был Ван Гог! И благодаря его гению моя душа прозрела.

С утроенной энергией я стал заниматься в СХШ живописью, рисунком, скульптурой, и первое время педагоги были довольны моими успехами. Что касается общеобразовательных предметов…Физика, математика, география, алгебра – за исключением литературы – они меня больше не интересовали. Появились сначала двойки, потом единицы… Притихшие однокашники с искренним недоумением смотрели, как, получив от учителя выговор и самый низкий балл, я с улыбкой и сияющим, радостным лицом возвращался за парту. Я видел краем глаза их сочувствующие, изумлённые или сострадательные взгляды и про себя смеялся над ними. Боже мой! Как далёк я от них теперь, как хорошо мне в удивительном мире, куда я вошёл навсегда! Они общаются друг с другом, для них много значат наши педагоги, оценки, отметки, полотна соцреалистов, тоскливая советская рутина… А мой круг общения – с моими истинными наставниками, число которых растёт день ото дня! Сезанн, Моне, Мане, Писарро, Ренуар, Дега и, конечно, любимый Винсент! А наставники моих наставников – нидерландцы, голландцы, немцы, итальянцы, испанцы, я живу вместе с ними их жизнью. Джон Ревалд открыл мне импрессионистов, Карел ван Мандер – нидерландцев, Джорджо Вазари – итальянцев. Это для меня и есть реальная жизнь, а там, у них, – нескончаемый серый сон, от которого мне удалось пробудиться благодаря крохотной картинке из Большой советской энциклопедии тридцатых годов.

В более поздние годы я познакомился с книгами Акутагавы Рюноскэ и в его автобиографических записках “Жизнь идиота” нашёл крохотную новеллу “Картина”, поведавшую о силе мгновенного мистического воздействия картин Ван Гога на душу и сознание ещё одного человека:

“Он внезапно… это было действительно внезапно… Он стоял перед витриной одного книжного магазина и, рассматривая собрание картин Ван Гога, внезапно понял, что такое живопись. Разумеется, это были репродукции. Но и в репродукциях он почувствовал свежесть природы.

Увлечение этими картинами заставило его взглянуть на всё по-новому”.

Мне запомнилась и ещё одна странная встреча с Винсентом.

Изнуряющая жара яркого солнечного дня. Я стою перед витриной книжного магазина в пакистанском городе Пешаваре. Завтра предстоит нелёгкий нелегальный переход границы, горы Афганистана, где с бесстрашной и верной Сарой де Кей мы будем вести переговоры с моджахедами об освобождении советских военнопленных. Вспоминаются напутственные слова, сказанные нам советским послом: “Надеюсь, вы вернётесь живыми”. На душе не очень весело. Вокруг чужой мир, не имеющий ничего общего с привычным цивилизованным. Грязь, пыль, духота, чалмы, халаты, паранджи, гортанная, режущая уши речь, а по вечерам с минаретов – унылое завывание мулл, славящих Аллаха. И неожиданно среди пыльных книжных обложек на непонятном языке я вижу за стеклом таинственным образом очутившуюся здесь дешёвую итальянскую монографию о Ван Гоге с его знаменитыми “Подсолнухами” на обложке. Этот тонюсенький альбомчик Винсента, видимо, давным-давно пылился в витрине магазина никому не нужный, так что ярко-жёлтые “Подсолнухи”, выгорев под солнцем, стали бледно-голубыми, да и сама обложка покоробилась от жары. Я долго смотрел на эти синие турнесоли и под конец тихо произнёс, прижавшись лбом к горячему стеклу витрины: “Винсент, ну что мы с тобой делаем здесь, в этом чужом для нас мире?..”

Ван Гог, ставший моей путеводной звездой, сопровождает меня и по сей день. Из всего наследия Ван Гога особенно повлияли на меня три его картины: это ранее уже описанная “Палата в арльской больнице”, “Портрет няни” и “Пейзаж в Овере после дождя”. Нет, я никогда не стремился унаследовать его характерную технику мазков, никогда не подражал ему. Я старался постичь его внутреннюю свободу, ничем не замутнённое видение мира, глубоко личное отношение к нему. Стремился достичь в своих работах той высшей степени напряжённости цвета, которая присуща каждой его работе. Картины Ван Гога учили меня искусству владения цветом – живописи, а его дневники и письма к брату Тео учили жизни труженика и творца, трепетному подходу к людям, к природе, к предмету, к благоговению перед мастерами прошлого, а главное – учили терпению. Палитра Ван Гога включала для меня все оттенки человеческих чувств – от исступлённой радости, необъяснимой тревожности, беспредельного отчаяния до бесконечной и тихой грусти. И я стремился постигнуть тайну волшебных метаморфоз цветовых аккордов, создающих это безбрежное море гармоний.

Чем были для нас, начинающих художников шестидесятых годов, репродукции с картин старых и новых мастеров? Это были мосты, позволяющие узреть недоступное и запрещённое. Но чтобы лучше разглядеть и понять шедевр, висящий в Лувре, Уффици, Прадо и других музеях мира, отделённых от нас железным занавесом, иметь хотя бы представление об упрятанных в подвалы запасников Русского музея и Третьяковки работах наших соотечественников-авангардистов – Филонова, Малевича, Татлина, открыть для себя запрещённых в СССР представителей “упадочного” искусства – сюрреалистов, кубистов, абстракционистов, репродукции должны быть высочайшего качества. А чтобы научиться отличать хорошую печать от средней или плохой, нужно было “воспитать глаз”.

Но как и где можно было добыть хорошие репродукции? В магазине неимущему, малообразованному и нетребовательному советскому обывателю предлагалось выбрать для своих стен безобразно отпечатанные репродукции с картин отечественных мастеров, наклеенные на картон и вставленные в аляповатые рамки, густо покрытые бронзовой краской. Память хранит весь перечень этого немногочисленного набора: “Утро в сосновом лесу” Шишкина, “Богатыри” и “Витязь на распутье” Васнецова, “Охотники на привале” Перова, “Не ждали” Репина и “Опять двойка” Решетникова. Иногда ассортимент расширялся и в магазинах появлялись репродукции с таких шедевров, как “Иван Грозный и сын его Иван” того же Репина, “Тройка” Перова с изображением детей, которые с трудом тащат тяжеленную бочку с водой по заснеженной дороге, и “Допрос коммунистов” Иогансона.

Разумеется, ни о каких репродукциях с картин Ван Эйка, Ганса Мемлинга, Рогира ван дер Вейдена, Гуго ван дер Гуса и других великих европейских мастеров не могло быть и речи! Ну а представить себе, чтобы в магазинах можно было увидеть и приобрести репродукции с картин сюрреалистов, кубистов, футуристов… это только в фантастическом сне. Наверное, эта скудость печатного “ассортимента” и породила своеобразный подпольный рынок репродукций. Разумеется, он был небольшой, торговцев печатным товаром любители репродукций знали наперечёт. Я имел дело с четырьмя, да, пожалуй, больше их в то время и не существовало. И каждый являл собой довольно оригинальную личность.

Обладатель бесценного для того времени собрания немецких репродукций, напечатанных до 1940 года в издательстве “Зееманн”, носившем название “старый «Зееманн»”, Борис Тимофеевич Дворкин был главной фигурой среди коллекционеров и торговцев репродукциями. А мы, нищие студиозусы, могли сравнивать Бориса Тимофеевича разве что с Али-Бабой и, чудом попав в его пещеру, с восторгом перебирали несметные сокровища – извлекаемые Дворкиным из старинных книжных шкафов отличного качества репродукции с картин великих мастеров ушедших столетий.

Моё знакомство с “Али-Бабой” произошло на толкучке, или, как её ещё именовали в народе, барахолке, где я толкался среди сотен покупающих и торгующих, пытаясь выторговать у цыган пару старых мешков, используемых мною в качестве холстов. Бродя среди бесконечных рядов выставленного хлама: помятых медных самоваров, патефонов с наборами пластинок, рваных абажуров и подшитых кожаными заплатами валенок, – я лелеял несбыточную мечту наткнуться на альбомы с репродукциями недосягаемого старого “Зееманна”. Завидя стопки книжонок и журналов, разложенных на земле, я устремлялся к ним и, ничего не находя, ошарашивал полупьяного работягу, притащившего из дому книжную макулатуру в надежде опохмелиться: “Старого «Зееманна» случайно нет?” И брёл дальше с одной мыслью: “а вдруг найду…”

В один воскресный день в жиденьком ряду торговцев старыми книжками увидел пожилого мужчину в тёплой шапке вроде небольшой папахи, в тёмном демисезонном пальто с потёртым меховым воротником, продающего безвкусные дореволюционные открытки знаменитого издателя Лапина. С робкой надеждой я обратился к нему с традиционным вопросом: “Скажите, пожалуйста, а репродукций старого «Зееманна» у вас случайно нет?” И вдруг услышал спокойный голос, в котором скрывалась усмешка: “Ну почему же нет? Разумеется, есть. Но не здесь, а дома. Здесь я продаю иногда только открытки”. Не веря своим ушам, я дрожащим голосом спрашиваю: “А посмотреть на них можно? И может, что-то из них купить?” И, с лёгкой улыбкой глядя на меня, Борис Тимофеевич Дворкин (а это был именно он!) даёт мне свой адрес на Васильевском острове и приглашает посетить его в следующее воскресенье.

Вся неделя проходит в нервном ожидании воскресного дня. И ровно в назначенный час я вхожу в подъезд старого питерского дома, звоню в дверь нужной квартиры и вот я уже в уютной “пещере Али-Бабы”. Дворкин для начала знакомит меня с женой, сумрачной женщиной с седыми волосами, которая куда-то спешит и, поздоровавшись со мной, уходит. “Она у меня баптистка, – доверительно сообщает мне Борис Тимофеевич. – Сейчас на службу воскресную спешит, у них там строго, опаздывать не полагается. Пусть ходит, я не против. Хоть сам-то я атеист, но верующих уважаю”. Затем я пью чай с хозяином и искоса гляжу на дубовые шкафы, где за стеклом виднеются заветные папки, набитые репродукциями.

Борис Тимофеевич не просто торговец репродукциями, он явно влюблён в своё нелегальное дело. Всё приведено в идеальный порядок, папки подписаны, пронумерованы, репродукции – с редчайших работ больших мастеров. Своей коллекцией Дворкин гордится и, чувствуя моё жадное нетерпение как можно быстрее узреть спрятанные в шкафах бумажные сокровища, нарочно растягивает чаепитие разговорами о превосходстве старого “Зееманна” над новым, послевоенным. Оказывается, из ста напечатанных довоенных репродукций с одной картины при проверке схожести цвета с оригинальной картиной браковалось семьдесят и только тридцать шли в продажу. На третьей чашке чая Борис Тимофеевич рассказывает о таинственной коллекции репродукций, которую неудачливый студент (“хотел поступить в Венскую академию изобразительных искусств, но дважды провалился на экзаменах”) Адольф Гитлер возил всюду с собой, а после капитуляции Германии ею завладел какой-то советский офицер и вывез в Россию. Эти репродукции отличаются высочайшим качеством и сходством с оригиналом и имеют на обороте особую печать…

И вот наконец чаепитие окончено, и передо мной раскладываются стопки наклеенных на серые паспарту зееманновских репродукций с картин старых мастеров. Боже мой! Какое великолепнейшее собрание! Нидерландцы, голландцы, французы, испанцы, англичане, итальянцы! От этих шедевров невозможно оторваться, хочется приобрести их все… Но куда там! Цена за одну репродукцию двадцать пять рублей, эта сумма мне не по карману. На весь день мать выдаёт мне всего лишь рубль. Значит, надо копить… И я жалобно тяну: “Борис Тимофеевич! Я сейчас не при деньгах, но я отберу что-то, а потом буду выкупать!” Дворкин милостиво соглашается подождать и позволяет мне посмотреть коллекцию, из которой я откладываю кое-что до накопления нужной суммы.

Борис Тимофеевич прекрасно чувствовал мой неподдельный восторг и позволял мне по воскресеньям с утра и до наступления сумерек сидеть за его столом и рассматривать работы любимых мастеров. Для меня это стало большой школой. Разумеется, для этого нужно было приобрести хоть одну из толстенной стопки отобранных репродукций. И я всеми способами старался скопить эти трудно достигаемые двадцать пять рублей. Пришлось отказаться от трамваев, на которых каждое утро я доезжал от дома до СХШ, и в любую погоду преодолевать неблизкое расстояние пешкодралом. Пришлось забыть и о крошечной порции винегрета с сиротливой килькой, тускло поблёскивающей посреди тёмно-красной свёклы, чем иногда я подкреплял своё тощее чрево. Но экономический план работал, развивая мускулы ног и совсем не сочувствуя моему желудку.

Каждый сбережённый за день рубль заботливо прячется в карман – и через двадцать пять дней я мчусь к Борису Тимофеевичу, сажусь с раннего утра за стол и впитываю в себя поток драгоценной информации. Эти воскресные “дворкинские дни” стали одним из судьбоносных моментов в моём художественном познании и становлении. Сравнение различных оттисков с картин одного и того же мастера воспитывало как духовное, так и физическое зрение. Глаз научился различать еле уловимые градации колорита, безошибочно определять правильность цвета. Мало того: сравнивая репродукции картин старых мастеров, связанных одной темой, начинаешь улавливать любую фальшь, неточность или промах…

Догадывался ли тогда Борис Тимофеевич, что посиделки мои за его столом были ещё одной школой на моём жизненном пути? Наверное, да. Ведь денег я приносил мало, а времени отнимал много; он же, предчувствуя что-то в моей судьбе, был преисполнен благожелательного терпения.

Какие блаженные часы подарены мне были провидением в этой старой питерской комнате, за столом, на котором громоздились папки с репродукциями картин великих мастеров прошлого. Память переносит меня в один из зимних дней, когда я сижу в тишине, нарушаемой лишь лёгким покашливанием Бориса Тимофеевича, читающего книгу и изредка поглядывающего на меня. Из окон струится непередаваемый светло-серебристый свет бледного северного неба. Снега на улицах много, и он, в те годы ещё не загаженный автомобильной гарью, был ослепительно белым, и от этого по таинственным законам преломления и отражения света в сумрачных питерских комнатах становилось светлее, а на душе – спокойнее.

За окном, кроме снега и света, чуждый мне мир. Мир партийных чиновников, озлобленного, обездоленного народа и угнетающего душу всеобщего уродливого безвкусия. А я погружён в чудесные миры прошлого, где царит гармония цвета, линий, формы. И мне становится глубоко безразлично, что происходит по ту сторону оконного стекла, ибо сейчас, здесь, за видавшим виды стареньким столом я переношусь в милые моему сердцу давно ушедшие времена, в любимые страны. Меня окружают Великие Учителя: Андреа Мантенья, Тициан Вечеллио, Паоло Веронезе и Паоло Уччелло, Иероним Босх, Питер Брейгель, Диего Веласкес, Франсиско де Сурбаран, Ганс Мемлинг, Рогир ван дер Вейден, Дирк Баутс, Ян Мостарт… И сколько же их собрано за этим столом! Они учат меня правилам рисунка, чёткости линий и пропорций, сложностям колорита, распределению света и тени, а главное – Гармонии, основе того, что мы называем истинной Красотой.

Человек небольшого росточка, с громаднейшим носом (обычно такие именовались рубильниками), на который водружено пенсне в тончайшей золотой оправе, с торчащей из-под мышки папкой с репродукциями, этот тип напоминал мне чем-то Тулуз-Лотрека. Нос Ильи, увесистый, всегда потный и красный, с грушеобразным утолщением на конце, до неприличия походил на член в боевой позиции. Прибавьте к этому блудливые бегающие глазёнки, тщедушное тельце, упрятанное в балахонообразное демисезонное пальто цвета болотной тины, из-под которого торчат помятые полосатые брючины, спадающие на лакированные чёрные туфли немалого размера, – и получите словесный портрет одного из представителей книжного подпольного бизнеса.

Илья торговал репродукциями, которые выстригал из различных западных журналов. Выписывать заграничные журналы могли себе позволить только солидные публичные библиотеки, где Илья и промышлял – орудовал лезвием бритвы, аккуратно вырезая облюбованную репродукцию. Тем и зарабатывал на хлеб насущный. И, замечу: обладая недурным вкусом и воспитанным глазом, выбирал отличных старых мастеров, весьма неплохо напечатанных.

Не брезговал, однако, приторговывать и чёрно-белыми фотографиями с похабными сценками. Однажды при мне предложил Борису Тимофеевичу Дворкину посмотреть, а может, и приобрести что-то из эротических фотографий. Вынув из кармана небольшие фотокарточки, он показал их Дворкину. “Убери немедленно эту похабель! Фу, Илья! Какая гадость! – воскликнул побагровевший от возмущения Дворкин. – Где ты этих поблядушек нащёлкал?! Какая же это эротика?! Где тонкость, где грация?!” Илья, тоже изрядно покрасневший от смущения, что-то бормотал в своё оправдание. И у меня возникло подозрение, что эта доморощенная порнопродукция была делом рук самого Гиммельмана. Ну что ж! Тулуз-Лотрек рисовал проституток и эротические сценки, Илья Гиммельман проституток фотографировал… Недаром же чем-то напоминал Тулуз-Лотрека.

Третий коллекционер, меняла и торговец репродукциями был молодым человеком чуть выше карликового роста, с большущей головой, украшенной русой шевелюрой и бородкой типично русского интеллигента-народника девятнадцатого столетия. Обладателей таких пропорций в народе называли головастиками. Советский гегемон был груб, неотёсан и агрессивен. Близорукому человеку, носящему на носу окуляры, вслед неслось злобное шипение: “Очкарик!” Люди высокого роста обзывались дылдами и каланчами. Ну а людям небольшого росточка доставалось по полной. В кругах художников Петров получил прозвище Вошка. Может быть, поэтому Володя в общении был подчёркнуто высокомерен и не в меру горделив, и это делало его ещё более комичным. Но был он начитан и образован и прекрасно разбирался в качествах старого “Зееманна”. Он часто бывал у меня в мастерской, мы обменивались репродукциями и мыслями об искусстве, и я даже стал писать его портрет. Закончить, правда, не удалось, так же как и портреты актёра Игоря Дмитриева и поэта Константина Кузьминского, в связи с изгнанием из СССР.

Дружил Володя с Юлианом Росточкиным и вместе с ним увлекался фотографией. Они ставили и фотографировали многочисленные натюрморты, летом ездили за город, где снимали импровизированные перформансы в религиозно-мистическом жанре. И выяснилось, что Владимир Петров был прекрасным фотографом, необычайно тонко чувствующим тональность и композицию.

Пройдут годы, и в изгнании я буду вести с ним переписку. Помня уязвимость его души, одинокость и затравленность, с помощью своих французских друзей – высокопоставленных парижских чиновников вытащу его в сказочный Париж, помогу на первых порах. Он станет известным специалистом по рисункам старых мастеров и откроет на блошином рынке небольшой магазинчик книг по искусству.

Уехав в далёкую Америку на долгие тридцать лет, я позже узнал, что Вошка, пристрастившись к алкоголю, превратился в клошара и был убит во время пьяной ссоры собутыльником. Похоронен в предместье Парижа на кладбище для нищих.

Охота на старого “Зееманна” привела меня однажды к коллекционеру, который стал моим первым духовным учителем и сыграл большую роль в творческом становлении. Дружба наша продолжалась не одно десятилетие – до его кончины. Это Евгений Павлович Семеошенков.

…В одном из закутков академического коридора я увидел невысокую фигуру мужчины в длинном пальто. Окружённый группой студентов, он продавал репродукции картин запрещённых, как мы помним, французских импрессионистов. Студенты охотно покупали “контрабандный” товар и растворялись в глубинах академических коридоров. Когда продавец остался один, я смог рассмотреть его. Он произвёл на меня сильное впечатление. Крупная голова, посаженная на искривлённый торс, львиная грива волос, спускающихся до плеч, аккуратно подстриженная бородка с усами. Большие глаза навыкате, в которых светился явно незаурядный ум. Овал лица и линия губ безупречны… Голова красива той красотой, которую методично “стирали” в России с 17-го года.

Я сразу почувствовал необычность этого человека и дрожащим от волнения голосом тихо спросил: “Скажите, а репродукций cтарого «Зееманна» у вас случайно не найдётся для меня?” Мне показалось, его глаза сверкнули, и, приблизив своё лицо к моему, он заговорщически прошептал: “Есть старый «Зееманн». Но не здесь, осторожно, следуйте за мной на расстоянии, я покажу их в своей мастерской”.

И вот я бреду за прихрамывающей, скособоченной фигуркой по набережной Фонтанки. Идущий впереди время от времени останавливается и делает вид, что что-то обронил. Убедившись, что я иду за ним, держу дистанцию, еле заметным кивком зовёт следовать дальше. В Апраксином переулке он ныряет в подъезд старого, облупившегося дома. Я вхожу через несколько минут и вижу его, ожидающего меня на ступеньках каменной лестницы. “Никого не заметили? За нами никто не шёл?” – с тревогой в голосе спрашивает меня коллекционер. “Никого”, – не совсем понимая явно завышенной конспиративности, тяну я. “Пошли наверх”, – почему-то опять шёпотом говорит он, и мы поднимаемся на пятый этаж. Он открывает дверь, густо увешанную почтовыми ящиками, из чего я заключаю, что он обитает в очередной “вороньей слободке”, и мы входим в грязный коридор.

Коридоры коммуналок мало чем отличаются друг от друга. Стены завешаны детскими и взрослыми велосипедами вперемежку со стоящими между ними лыжами, тазами, банными шайками… Старая обувь, обшарпанные сундуки, разный хлам. По бокам коридорной кишки расположены двери комнат. Привычный запах коммуналки сопровождает меня, пока коллекционер ведёт в самый конец коридора, отпирает дверь, и я вхожу в шестиметровое пространство, которое ошеломляет какой-то метафизической бесконечностью. Стены раздвинули живописные полотна и рисунки, весьма далёкие от идеалов соцреализма, и репродукции с работ моих любимых старых мастеров – нидерландцев, немцев, итальянцев. Особое место выделено Паоло Веронезе и Полю Сезанну. В ноздри бьёт пьянящий коктейль запахов, составленный из лаков, масляных красок и табака. “Это мои неоконченные этюды, – поясняет хозяин, – я ведь сам художник, ученик Сезанна и Веронезе. А зовут меня Евгений Павлович, фамилия – Семеошенков. А вас как зовут?”

Итак, знакомство с удивительной личностью состоялось. Евгений Павлович достаёт из небольшого шкафчика туго набитую папку, и я разглядываю прекраснейшие репродукции старого “Зееманна”. Ощущение, что эту коллекцию собирал я: здесь самые лучшие работы самых лучших мастеров прошлых веков Западной Европы. Я начинаю откладывать в сторону особенно важные для меня – но увы! – это личная коллекция Евгения Павловича. “Я ни за какие деньги с ними не расстанусь, это же головы моей коллекции! – страстно произносит он. И вкрадчиво продолжает: – Но я предложу вам кое-какие репродукции этих же мастеров и тоже зееманновские”. Он достаёт другую папку и раскладывает передо мной оттиски. “Да, но это ведь новый «Зееманн»! – разочарованно восклицаю я. – Цвет жидковатый, абсолютная чёткость изображения отсутствует… Спасибо, но я собираю только старого «Зееманна». Однако очень рад, что увидел ваши работы и вашу коллекцию репродукций. И те, и другие прекрасны!”

Молчание длится несколько минут, пока пристальный взгляд глаз навыкате изучает меня. Затем, не отрывая взгляда, Евгений Павлович громко произносит: “Вам действительно нравятся мои работы? А я ведь ещё увлекаюсь мастерами бельканто! Божественная Амелита Галли-Курчи, восхитительная Аделина Патти! А Карузо – золотая глотка! Такие рождаются раз в сто лет! А Джильи, Гобби, Тито Скипа и, конечно, Франческо Таманьо! Когда он брал верхнюю ноту, бокалы и стёкла в окнах лопались!.. Я сам тоже пою”. И, всё так же глядя мне в глаза, он начинает петь арию Рудольфа из пуччиниевской “Богемы”: “Холодная ручонка, надо вам её согреть…” У него оказался замечательный тенор с чарующим бархатным оттенком. Затем следует песня “Вернись в Сорренто” де Куртисов, арии Джузеппе Верди, за ним Леонкавалло… И вдруг пение резко прерывается: “Мне надо бежать на работу, писать портреты Белинского. Я ведь работаю в живописной артели. Пишем сухой кистью портреты для школ. А вы заходите ко мне просто так. Посмотреть репродукции, поговорить об искусстве, о Сезанне. Он тоже должен стать для вас учителем”.

Евгений Павлович провожает меня к выходу, галантно раскланивается и запирает дверь. Я спускаюсь по лестнице счастливый и взволнованный. Мне совершенно ясно, что в моей жизни наступает какая-то очень важная и давно ожидаемая перемена и что Евгений Павлович сыграет в ней большую роль.

По мере углубления в познание секретов технологии старых и новых мастеров, осмысления, что́ являет собой подлинный рисунок и изысканность цвета, росло и моё отчуждение от всего окружающего. Я становился всё более и более непонятным и непохожим на других во всём: в рисунках, в живописи, в скульптуре, а главное – в своих взглядах на мир, на искусство, на образ бытия, в котором должен пребывать настоящий художник. Мои однокашники были увлечены тремя столпами итальянского Возрождения: Рафаэлем, Тинторетто и Микеланджело, рисунки которых они денно и нощно копировали, сидя за столами в Научке. И, разумеется, втихаря посмеивались над Мишей Шемякиным, внимательно срисовывающим в свои альбомы гравюры и рисунки Иеронима Босха и Питера Брейгеля: “Чему можно научиться у создателя фантастических чудовищ или у певца крестьянского быта, у его пьяных нидерландских мужиков, пляшущих, блюющих, ссущих или дубасящих друг друга грубо сколоченными кривыми табуретками и разбивающих глиняные кувшины и аляповатые горшки о головы друг друга?!” Так считали они, а я решил, что именно у этих мастеров смогу научиться понимать красоту изогнутых линий, скрытых в каждом горшке и кружке, выразительность движения человеческой фигуры и густоту цвета.

Как ни странно, Питер Брейгель интересовал меня больше Иеронима Босха. Адские персонажи Босха поражали, восхищали, но мне казалось, что следование по его пути для художника чревато опасностью. Ибо легко впасть в фантазирование, допускающее многие вольности, способное привести к нелепице и безвкусию.

Босх безупречен во всём. Это явление – единственное в своём роде, и лишь лучшие представители сюрреализма смогли принять его эстафету. Но в картинах Брейгеля, наполненных неуклюжими танцорами, обжорами, нищими и весёлыми пьяницами, в его кривобоких горшках, кувшинах, приземистой грубой деревенской мебели я узревал некую метафизическую загадку, которую пытался разгадать, копируя бесчисленные миски, кружки и прочую утварь крестьянского быта шестнадцатого века и выискивая в этих искривлённых контурах ключ к гармонии.

“Каждый голландский кувшин имеет душу”, – сказал когда-то художник моего детства Вильгельм Буш. Наверное, эту душу я и пытался постичь, пристально вглядываясь в брейгелевские кувшины и горшки и постепенно осознавая, что особенность их душ передаётся линией контура.

Перерисовав все горшки, кружки, кувшины из картин и гравюр Босха и Брейгеля, я перешёл к кухонной утвари малых голландцев. И очаровательно скособоченные кувшины из картин и рисунков Остаде, Тенирса, Броувера перекочевали в карандашном варианте в мои альбомы. Постепенно понимание таинственной кривизны линии стало отражаться в моём взгляде на натуру – предметы, людей, – и мои работы начинали всё больше и больше отличаться от традиционных и однообразных рисунков моих однокашников. Педагог, когда-то восхищавшийся линией моих рисунков, теперь лишь пожимал плечами и молча переходил к работам других. Я расстраивался до глубины души, не понимая такого отношения. Мне казалось, что, в отличие от моих сокурсников, я рисую более верно и точно. В натуре это выглядит именно так, теперь я это ясно вижу. Неужели педагог этого не замечает?!.

А видеть иначе я уже не мог. И каждый раз, когда перед моим рисунком педагог пожимает плечами и молчит, а однокашники шепчутся между собой и хихикают, я чувствую себя белой вороной. Мой трёхмесячный рисунок гипсовой головы Гомера чудовищно отличается от тщательно отштрихованных Гомеров других учеников. Я и сам вижу это. Нос моего Гомера нарочито укрупнён, контур головы и шеи резко очерчен, жёсткие линии карандаша подчёркивают разрез губ, морщины щёк и безглазых век. Да, он чертовски схож с гипсовым оригиналом и совсем не похож на Гомеров, выстроившихся на мольбертах соучеников. И вот у меня уже худшая оценка – и не за математику или географию, а за рисунок!..

В живописном классе дела не лучше. Пристальное изучение сложных сочетаний цветов и постоянное копирование картин старых мастеров-колористов изменило моё видение цвета. Я начал чётко различать все оттенки красного, синего, жёлтого, зелёного… Глаз распознаёт сотни вариантов серого, чёрного, белого, и мои живописные работы так же, как и рисунки, становятся совсем непохожими по цвету и сочетаниям красок на другие работы в нашем классе.

Педагог, ведущий живописный класс, разглядывая мою картину на тему одной из сказок братьев Гримм, задумчиво произносит: “Странно, странно…” – и направляется к работам других учеников. А я-то трудился над сочетанием сложно-серых оттенков с оранжевым, пепельно-синих с киноварными красными на фоне тончайших зелёных переливов! Что же со мной происходит? Чем глубже я овладеваю рисунком и цветом, тем большее непонимание встречаю у педагогов. И я долго сижу расстроенный перед своей сказкой…

Утешение приходит неожиданно: в класс случайно заглядывает какой-то студент из академических мастерских, останавливается у моей картины, долго рассматривает вытянутые искривлённые фигуры, не совсем привычный колорит и вдруг одобрительно шлёпает меня по плечу и быстро уходит. А через пару минут в класс вваливается группа студентов, которые окружают мой холст, рассматривают, удивлённо качают головами и поздравляют с необычной, но удачной композицией. Один из студентов бесцеремонно открывает мою папку с рисунками, и я слышу одобрительный возглас: “Ну и линия у этого парня!” Я ошеломлён первым признанием моих поисков, и внутренний голос подсказывает мне, что путь, который я выбрал, верный.

“Мы пойдём другим путём!” – воскликнул когда-то молодой Володя Ульянов. Я пошёл другим путём, но вместо одобрения получил нижайшую отметку за свою живописную работу.

Мою непохожесть педагоги пока терпят, но я чувствую, что тучи сгущаются, ибо своей непохожестью я начинаю заражать некоторых своих однокашников и они тоже принимаются изучать и копировать работы старых мастеров, о которых не говорилось в стенах наших классов. Репин, Шишкин, Айвазовский – вот три столпа, на которых ученики должны взирать с благоговением, вдохновляться ими и учиться у них. Только у них! И вдруг выясняется, что в студенческом общежитии один ученик вдруг втихаря вечерами копирует “Распятие” Грюневальда. А ведь работы Грюневальда грешат болезненной деформацией тел, необычным колоритом. А другой ученик копирует русские иконы, исполненные церковного мистицизма, да к тому же с деформированными вытянутыми фигурами и отсутствием классической перспективы. Третий вечерами трудится над копией картины французского романтика Делакруа “Смертельно раненный разбойник пьёт воду из ручья” – опять же что-то нездоровое: кровь на теле, кровь в воде… Уж если ты выбрал Делакруа, то почему не “Свобода, ведущая народ”? Увлечение этими мастерами ведёт к искажённому, болезненному восприятию мира, таит множество опасностей для юных умов и психики и требует для их спасения срочного вмешательства и безотлагательных мер.

И ночью к зданию общежития подъехала скорая помощь, и спящих безмятежным сном несчастных копиистов дюжие санитары стали стаскивать с коек и запихивать в машину, которая повезла их прямиком в психбольницу. Не один месяц при помощи уколов и таблеток их лечили от нездоровых увлечений, и это “лечение” в судьбе некоторых сыграло трагическую роль. Применение специальных препаратов и инъекций к психически полноценным людям даёт противоположные результаты и делает из них настоящих душевнобольных. Кто-то после выписки, едва заподозрив неладное со своей психикой, зачастил в психбольницы, да и остался там навсегда, а кто-то так и не смог вписаться в общественную жизнь из-за тяжёлых срывов, регулярно повторяющихся после принудлечения.

Через пару дней после отправки юных копиистов на принудительное лечение перед напуганными сэхэшатиками выступил лектор из идеологического отдела Союза художников Ленинграда, который продемонстрировал нам копии учащихся с картин Грюневальда, Делакруа и русских икон и объяснил, что именно копирование привело молодых художников в психбольницу. Я смотрел на великолепную копию грюневальдовского “Распятия” и думал о том, что не кто иной, как Грюневальд, и привёл меня к Вере и Апостольской церкви, куда я тайком от всех ходил на церковные службы. Но, как говорит евангельская истина, “нет ничего тайного, что не стало бы явным”. В шестидесятых годах у входа в каждый православный храм дежурил стукач от КГБ, в чьи обязанности входило отслеживание молодёжи, входящей в церковь и присутствующей при богослужении. Если это не ограничивалось одним посещением, за молодыми людьми устраивалась слежка, выяснялся адрес проживания, социальное и семейное положение и начиналось спасение заблудшего юнца от “религиозного дурмана”.

И вот три раза в неделю двое сотрудников из идеологического отдела уводят меня из СХШ, сажают в машину, где сидит ещё несколько молодых “заблудших”, и везут в кинотеатр. В пустом зале мы обязаны несколько часов смотреть документальные фильмы, раскрывающие злодеяния различных религиозных сект, творимые в подпольных молельнях: приношение в жертву детей для пополнения ангельского войска, неприличные оргии хлыстовцев, причинение “непоправимых ущербов” своей плоти в сектах скопцов. На киноэкране возникали ужасающие фотографии обезображенных тел “белых голубей”, как именовали себя скопцы. Нам сообщали, что оскопление бывало разное: стальное (ножом) и огненное. И всё под пение собравшихся братьев и сестёр. Не все смогли вынести это чудовищное, мучительное издевательство над своим телом и умирали под пение собратьев. Никогда не забуду обезображенный торс скопчихи с сожжёнными грудями. Но эти малоприятные киносеансы на мою веру никак не влияли. Я прекрасно понимал, что всё увиденное никоим образом не может относиться к той Церкви, о которой говорил Христос, которую Он создал и к которой я чувствовал себя приобщённым.

Учителя стали смотреть на меня с опаской: “Ренуар, Ван Гог, чёртовы импрессионисты, Грюневальд, Делакруа, русская иконопись! А теперь ещё к этому прибавилась религия! Не слишком ли много зла несёт этот юноша в наши стены?! Его влияние пагубно отражается на учащихся СХШ! Гнать таких надо в шею!” И меня навсегда изгоняют из СХШ, из стен Академии художеств, а вместе со мной исключают Валерия Плотникова и Геру Степанова.

За день до исключения меня в первый раз вызывают в Большой дом, где в тесноватом кабинете двое молодых кагэбэшников заявляют: “Ты, парень, плохо влияешь на соучеников. Поэтому принято решение: ты не будешь учиться ни в одном художественном заведении Советской страны. Запомни: НИ-КО-ГДА!”

И через несколько месяцев я это чётко осознал.

Изгнание из СХШ, хотя всё к тому шло, переносилось тяжело. Я хотел продолжать учиться и, несмотря на свою отчуждённость от сокурсников, всё-таки чувствовал потребность в общении. И всё лето сдаю экзамены в Таврическое училище. Конечно, рангом оно пониже СХШ и расположено не в таком прекрасном здании, как Академия художеств, но других художественных заведений в городе нет.

По всем предметам: живописи, рисунку и скульптуре – я получаю отличные отметки и по окончании вступительных экзаменов вижу свою фамилию первой в вывешенном списке принятых. Ура! Через неделю начинается учебный год, и я с этюдником и карандашами пойду на занятия!

И вот рано утром в первый день сентября подхожу к Таврическому училищу и замечаю две мужские фигуры, стоящие по обе стороны входной двери. Подойдя ближе, я с ужасом узнаю своих знакомцев из Большого дома. Один из них ленивым голосом произносит: “Тебе же сказано, что учиться ты нигде больше не будешь. Ни в художественной школе, ни в какой другой. Тебе что, не ясно было?” Я начинаю объяснять, что сдал экзамены и видел своё имя в списке принятых… “А ты почитай внимательней”, – слышу в ответ. Я вхожу в здание училища, подхожу к прикнопленному к стене листу… В списке моей фамилии нет.

Уныло бредя со своим этюдником домой, я понимаю, что сопротивляться жестокому решению КГБ бессмысленно. И неожиданно в голове возникает идея поступить в Ленинградскую духовную семинарию, осваивать библейские и евангельские истины, одновременно занимаясь живописью. Тут-то КГБ не сможет мне помешать: в Советском Союзе церковь отделена от государства.

И я пишу заявление в секретариат Ленинградской духовной академии и семинарии о своём желании стать семинаристом, а неделю спустя стою уже перед ректором, объясняя, почему хочу начать учение в семинарии. Рассказываю об отце моей бабушки – священнике и друге Иоанна Кронштадтского, о своём увлечении русской иконописью… После недолгого молчания ректор, ласково глядя на меня, говорит: “Принять вас в этом году в семинарию мы не можем. На днях из одной важной организации пришли кое-какие бумаги, касающиеся вас. И там ещё были обещания, что в случае вашего поступления в семинарию в советских газетах будут опубликованы статьи, направленные против нас, а их и так хватает. Поэтому я могу предложить такой вариант: годика два вы будете торговать в наших церковных лавках восковыми свечами, ещё пару лет поработаете уборщиком при церкви, а потом мы сделаем вас слушателем семинарии… А там ещё пару лет – вы станете и семинаристом”.

Разумеется, я отказался от этого “заманчивого” предложения. Теперь передо мной был открыт лишь один путь – путь ЧЕР-НО-РА-БО-ЧЕ-ГО. А куда ещё мог идти человек без образования…

По Невскому проспекту разгуливал Дапертутто, в чёрных панталонах на тонюсеньких ножках, в чёрном поблёскивающем сюртуке, плотно облегающем худющее тело, на руках – белые нитяные перчатки, на голове – причудливо выгнутая чёрная шляпа с широкой тульей. Вытянутое лицо с громадными светлыми глазами, взгляд которых из-под изогнутых мефистофельских бровей (злые языки поговаривали, что он их специально подбривает) леденил душу. Внезапно остановившись перед прохожим, он вдруг издавал громкий петушиный крик и, пронзительно хохотнув, спешно удалялся от остолбеневшего ленинградского обывателя.

Дапертутто был не кто иной, как Владимир Лисунов – колдун, мистик и художник. Прозвище Дапертутто он имел в моём ближайшем окружении, почитывающем Гофмана и немецких романтиков, а Евгений Павлович Семеошенков считал, что разгадал истинное имя Лисунова, прочитав его фамилию наоборот, – получилось Вонусил, и в кругу Палыча его иначе, как Вонь-сила, не называли. Все остальные, знавшие Володю Лисунова, именовали его Колдуном.

Прогуливался наш Дапертутто по улицам Ленинграда (выбирая из них наиболее людные) в сопровождении рыжей девицы, которая всем своим видом: чёрным свитером и чёрными рейтузами (вот и весь наряд), – а также наложенным на лицо гримом – подчёркивала свою принадлежность к “ведьмарскому кругу”.

На фоне серой и безликой толпы ленинградских жителей шестидесятых годов эта парочка выглядела более чем странно. И тем не менее ни разу Дапертутто с его “ведьмой” не задерживала милиция или бдительные глазастые дружинники, следящие за благопристойным видом граждан города-героя. В те времена дружинники (в основном это были молодые парни) имели право остановить любую длинноволосую особь мужского пола, свезти в отделение дружины и остричь наголо возмутителя советского эстетического уклада. Или же прямо на улице разрезать до трусов брюки-клёш на моднице, рискнувшей выйти в них на улицу. “Я внушаю окружающим, что меня нету, и могу хоть голым идти по улицам, никто и глазом не моргнёт”. Так объяснял свою неуязвимость и безнаказанность Дапертутто, сидя в подвальных мастерских леваков, слушающих с интересом его рассуждения о гипнозе, колдовстве, о потусторонних мирах. Но, как ни странно, все, кто имел общение с ним, рано или поздно становились пациентами психиатрических лечебниц.

В тот памятный для меня день я с Лёвой Зайцевым прогуливался по залам Эрмитажа. Рассматривая причудливую резьбу на средневековой мебели, я обратил внимание на ухмыляющуюся рожицу, в которой было что-то дьявольское. “Смотри-ка, Лёва, здесь на старинном буфете притаился дьяволёнок”, – произнёс я, и тут же за моей спиной раздался пронзительный петушиный крик. Обернувшись, я увидел смеющуюся физиономию Дапертутто. Мысленно открестившись от него, я поспешил с Лёвой в соседний зал, а Дапертутто, гримасничая и кукарекая, следовал за нами, грозя мне пальцем, затем, взмахнув руками, он резко развернулся на каблуках и быстрыми шагами удалился из зала, оставив нас в тревожном и расстроенном чувстве. А на следующий день я был вызван в психдиспансер Фрунзенского района.

Несмотря на подавленное настроение и постоянные укоры разочарованной в моих талантах матери, я продолжал каждый день заниматься живописью и рисунком. Но однажды в нашей коммунальной квартире раздался телефонный звонок, изменивший мою жизнь.

Картину, над которой я трудился в тот летний день, я назвал “Метафизический натюрморт с двумя фигурами и игральной картой”. Я почти её закончил, когда соседка позвала к телефону. Женщина, звонившая мне, представилась врачом нашего районного психоневрологического диспансера, и сообщила мне, что я должен незамедлительно прийти для собеседования с профессором, и, напомнив адрес, повесила трубку.

Так-так-так, подумал я про себя. Наверняка начнётся долгая беседа о религиозном дурмане, окутавшем мой мозг, о вредном влиянии, которое оказывают на меня представители упадочного буржуазного искусства: Ван Гог, Ренуар и Моне. В ответ я буду вяло отбрыкиваться, ссылаясь на свободу вероисповедания, и, запинаясь, бормотать, что именно буржуазное общество нещадно травило этих бедных художников, не признавая за ними никаких заслуг…

Но всё же в глазах профессора психиатрии выглядеть нужно прилично. Поэтому я тщательно отмыл с рук и оттёр бензином с брюк пятна масляной краски. Напялил на себя единственную белую рубашку, почистил гуталином видавшие виды ботинки и вскоре входил в приёмный покой психдиспансера. Медсестра за стойкой сообщила мне, что профессор задерживается, но прибудет с минуты на минуту. А пока я должен посидеть у дверей его кабинета вместе с другими посетителями, видимо, тоже ожидавшими профессора.

“Собеседники” профессора на обычных людей не походили. Кто-то смотрел в потолок с выражением муки на небритом лице, с глазами, полными слёз. Кто-то загадочно улыбался. Сидевший ближе всех к профессорской двери непрерывно бормотал что-то себе под нос.

Минут через десять в приёмный покой вошли двое здоровенных мужчин в белых халатах. Отмечу, что физиономии на профессорские не тянули: квадратный подбородок, глубоко посаженные недобрые глаза у одного, нос с отсутствующей переносицей у другого. “Профессора” подошли к нам, и один из них спросил: “Шемякин здесь?” – “Здесь”, – привстав со стула, ответствовал я и тотчас был схвачен могучими лапами дяденек в белом, скручен невесть откуда появившимися кожаными ремнями и брошен на мигом доставленные с улицы брезентовые носилки. И вот меня, туго спелёнутого, понесли мимо кучки зевак, собравшихся поглазеть на сумасшедшего, к уже распахнутым дверцам машины скорой помощи. Дверцы захлопнулись, и машина рванула с места, увозя меня от неоконченного “Метафизического натюрморта”, от любимых книг, друзей, от обычной жизни в другой мир, необычный, причудливый и жутковатый.

В приёмном отделении, куда меня привезли, сообщили, что я нахожусь в городской психиатрической больнице имени Скворцова-Степанова (известной в народе как “Скворечник”) для обследования. Затем, невзирая на мои протесты, с носа сняли очки, раздели до трусов и отвели в холодное сырое помещение, оставив одного. Сквозь туман близорукости я узрел высокие стены, покрытые потрескавшимися и кое-где обвалившимися белыми кафельными плитками, ощутил ступнями босых ног слизкую мокроту и холод цементного пола и неуверенно двинулся к смутно белевшему впереди длинному предмету. Предмет оказался допотопной облупленной ванной, наполовину заполненной водой с плавающей поверху серой пеной и пучками волос.

Я уже изрядно продрог, переминался с ноги на ногу и обхватил себя руками. В помещение вошли две женщины в когда-то белых халатах, в косынках серого цвета, повязанных на головах. Одна, толстуха небольшого роста, мяла в руках какие-то тряпки, другая, высокая, сухощавая, с большими ручищами, держала бутыль с зеленоватой жидкостью. “Трусы сымай”, – отрывисто бросила баба-верзила.

(Здесь я должен сделать маленькое отступление, чтобы читатель мог понять весь ужас происходящего. Я был тогда тощим длинноволосым юнцом, погружённым в сказочные миры немецких романтиков, напичканным стихами Блока, Брюсова, Бальмонта, грезил о платонической любви с прекрасной незнакомкой, ко всему этому девственником, не вкусившим запретного плода.)

…Я судорожно вцепился руками в свои солдатские трусы, в народе именуемые “плащ-палатка”, но верзила, опустив бутыль на пол и встав на колени, ловко сдёрнула их с меня, подтолкнула к ванне и скомандовала: “Влазь!” Я встал в холодную, грязную до омерзения воду, прикрыв обеими руками мужское достоинство и покорно ожидая очередного унижения. Перед моими глазами возникла физиономия бабы-верзилы, пасть её открылась, обнажив стальные коронки, и она прохрипела: “Мандавошки есть?” Я ошалело посмотрел на неё и, клацая от холода и испуга зубами, произнёс: “Н-н-не з-з-знаю”.

“Нюрка, – обернувшись к толстой коротышке, крикнула тощая верзила, – дзинфекцию дай!” Та, бросив тряпки, подала ей бутыль с подозрительной жидкостью. “Руки с хера убери!” – скомандовала верзилища и, видя, что я не реагирую на команду, со всего маху треснула широкой ладонью по моим рукам, прикрывающим то, чего я не хотел перед ней демонстрировать.

Я машинально отдёрнул руки, и в тот же момент в пах из открытой бутыли выплеснулась струя едкой жидкости. Я взвыл от жгучей боли. “Гляди, какие они у нас нежные”, – скривив рот, пробормотала верзилища. Засучив рукава халата, она выудила из ванны алюминиевый черпак и, к моему ужасу, окатила грязной водой мою голову и тело, затем, зачерпнув ещё раз, плесканула в пах, уменьшив мучительное жжение.

По следующей команде я вылез из ванны, дрожа от холода. Коротышка Нюра подобрала с цементного пола тряпки, оказавшиеся немыслимыми по размеру застиранными полотняными кальсонами, рубахой и потрёпанным халатом, и протянула их мне, кинув в придачу тапки без задников приблизительно 49-го размера. Преодолев гадливость, я напялил на мокрое тело больничное “обмундирование”, сунул босые ноги в шлёпанцы и, подобрав полы халата одной рукой, а другой поддерживая сваливающиеся кальсоны, зашаркал стоптанными тапками, последовал за своей мучительницей в “палату № 6”, где для меня уже была уготована железная койка, накрытая серым солдатским одеялом. Я сел на неё в полном изнеможении, и тотчас в тумане моих подслеповатых глаз стали проступать лица бритоголовых психов и шизоиков.

Бессмысленные взгляды выцветших глаз, слюнявые рты, трясущиеся руки, согбенные фигуры в больничных халатах, напяленных на нижнее бельё… Вся эта дегенеративная толпёшка нестройно гудела, хихикала, гугукала, тыкала в меня пальцами, являя зрелище, наверняка бы испугавшее обывателя, но не художника (коим я имел наглость себя считать). “«Капричос» Гойи”, – подумал я перед тем, как провалиться в глубокий сон.

Утром мне наконец-то вернули очки и я смог разглядеть большую палату с двадцатью койками, на которых сидели или валялись больные. Любопытства уже никто не проявлял, а меня заинтересовали два соседа, чьи койки были рядом.

Один был черноволосый юноша лет семнадцати, с пухловатым, заросшим чёрной щетиной лицом и громадными, широко раскрытыми глазами, в которых, казалось, навсегда застыло какое-то растерянное недоумение. Другой – невзрачный худой мужчина лет сорока пяти с выражением безнадёжной тоски на лице. Большеглазого лечили от зрительных галлюцинаций, тоскливого – от слуховых. И каждый поведал мне свою историю, которая привела их в “Скворечник”.

Юноше месяц назад было видение Богородицы. Произошло это глубокой ночью. Он проснулся оттого, что яркий свет озарил его спальню. Вся стена напротив кровати была залита необыкновенным, неземным светом, и в этом сиянии возник образ Девы Марии, с улыбкой смотрящей на него. Восторг переполнил его душу, он вскочил с кровати, упал на колени и громко молился. От какого-то неведомого чувства он почти потерял сознание. Когда в спальню ворвались родители, разбуженные его восторженными криками, видение исчезло. Юношу уложили в постель, поили валерьянкой, расспрашивали о произошедшем. Он всё им рассказал… А через день родители привезли его в “Скворечник”.

Когда он описывал мне свои видения, глаза его буквально светились, а лицо было столь вдохновенным, что с него можно было писать картину “Видение отроку Варфоломею”. И у меня появилось твёрдое убеждение, что этот необычный юноша был действительно удостоен небесного видения.

Спустя время я случайно столкнулся на улице с большеглазым юношей. Передо мной стоял совершенно другой человек, с угасшим взглядом, с безобразным, раздутым от инсулина лицом. Тихим голосом без интонаций он повторял одно и то же: “Я был болен, очень болен… У меня были галлюцинации на религиозной почве… Сейчас я здоров… Абсолютно здоров… Но я был болен, очень болен…”

Горько было смотреть на это искалеченное врачами и теперь уже действительно больное существо.

История второго соседа тоже была из области потустороннего мира: простого заводского работягу преследовали голоса. Эти голоса, которые слышал он один, фактически управляли им. Они командовали, угрожали, глумились над несчастным, заставляли совершать нелепейшие поступки. Противиться голосам он не мог. А последний случай заставил его немедля отправиться в “Скворечник” в надежде, что врачи помогут избавиться от преследующего его ужаса.

Он был дома, когда голос повелительным тоном приказал ему повеситься. Повинуясь команде, несчастный достал верёвку, соорудил петлю, ввинтил крюк в притолоку двери, привязал к нему верёвку, встал на табурет и, накинув петлю на шею, отпихнул табурет ногой… Но верёвка оборвалась, и он упал на пол. Он стал искать другую верёвку, чтобы завершить начатое, и неожиданно голос сурово произнёс: “Не испытывай судьбу дважды”.

Висельника я увидел спустя полтора года, вернувшись из скитаний в горах Сванетии. Он медленно брёл по улице мне навстречу, низко опустив голову и ни на кого не глядя. На лице его лежала печать какой-то нечеловеческой печали. И я мгновенно перенёсся в кошмарную атмосферу психбольницы, ощутил её ни с чем не сравнимый тяжёлый запах… И вместо того чтобы окликнуть его, когда он, не заметив меня, прошёл мимо, я смалодушничал и почти побежал в другую сторону.

В “Скворечнике” меня продержали недолго. Ежедневно дюжие санитары отводили меня в кабинет главврача, где я часами должен был отвечать на массу нелепых вопросов. Ответы мои врач тщательно записывал в тетрадь.

Смысл вопросов сводился к одному: страдаю ли я галлюцинациями? Верю ли в явление ангелов и демонов человеку и являлся ли хоть один из них лично мне? Необычайные персонажи на моих картинах и рисунках – плоды моей фантазии или же срисованы с натуры?

Я ответствовал, что фантастические персонажи в моих картинах и рисунках придуманы мною или же скопированы с работ Иеронима Босха, а о явлениях ангелов и демонов человеку свидетельствует Церковь и я обязан ей верить.

Однако, по мнению врача, в нашем передовом и атеистическом обществе вера молодого человека в несуществующего Бога и в потусторонние силы была признаком психического расстройства, подлежащего длительному лечению. И через некоторое время я и ещё пара “чайников” из “Скворечника” были запихнуты в карету скорой помощи, и нас куда-то повезли…

Эта клиника весьма отличалась от “Скворечника”. В ней было три отделения: тихое, беспокойное и буйное. По непонятным причинам я был помещён в беспокойное. Вдоль длиннющего коридора с одной стороны тянулись зарешёченные окна, с другой – десять небольших палат, в каждой четыре железные койки с наглухо привинченными к полу ножками. Дверей в палатах не было, дверь в туалет тоже отсутствовала, зато напротив сортира стоял стул, на нём восседал санитар, зорко следивший за справляющим нужду. Когда я робко поинтересовался у него, почему в туалете нет двери, последовал лаконичный ответ: “Чтобы ты, придурок, говно своё не жрал!”

Коридор заканчивался входом в большую столовую, посереди которой стоял длинный деревянный стол. Вдоль стола с двух сторон тянулись дубовые скамьи, как и стол, присобаченные к дощатому полу. У окна столовки на табурете стоял металлический питьевой бак с краном и алюминиевой кружкой на цепи. Вода была горьковатая из-за добавляемых в неё успокоительных лекарств.

Ведя меня по коридору к палате, где мне предстояло провести долгие месяцы, санитар несколько раз повторил, чтобы я ни в коем случае не садился и даже не прикасался к кровати, стоящей при входе справа. Я рассеянно слушал его, погружённый в себя, и, как только санитар оставил меня в покое, бухнулся на кровать – разумеется, ту, к которой запрещено было даже прикасаться.

Неожиданно в проёме двери возникла необычная фигура. Это был толстенный неуклюжий мужчина лет тридцати пяти, с редкой русой бородёнкой, такими же усами и волосами, свисающими ниже пояса. Судя по виду, это был попик, привезённый из глухомани, поскольку в Ленинграде священнослужители длинных волос не носили.

Попик приблизился ко мне и вдруг, гневно сверкнув глазами, выскочил из палаты. А через пару минут вошедшие санитары за шиворот стащили меня с кровати, как оказалось – поповской, и пихнули на соседнюю койку, пригрозив какой-то “серой”, если я ещё раз приближусь к злополучной кровати. (Впоследствии я не раз “знакомился” с таинственной серой.)

Затем санитары сменили простыню, наволочку и одеяло, и, как только они унесли осквернённое мною постельное бельё, попик, внимательно за всем наблюдавший, вошёл в палату, сел на свою койку и уставился на меня. Глаза у него были маленькие, злые, с прищуром и красные, как от слёз или дыма, носик тонкий и длинный, лицо тощее, узкое. Ну крыса крысой, подумал я про себя и всё же решил попросить прощения за причинённое беспокойство. Но не успел я и рта раскрыть, как попик, не сводя с меня взгляда, громко произнёс лагерную поговорку бесконвойников (беков) с Беломорско-Балтийского канала: “Жизнь бекова: тебя ебут, а тебе некого!” И, подмигнув, хохотнул, показав зубы, явно нуждающиеся в стоматологе. Больше он со мной никогда не заговаривал, и я ни разу не слышал, чтобы он хоть с кем-нибудь из больных общался.

От “лечащего” врача я узнал, что попик – совсем не поп, а боцман с военного судна, который однажды утром вышел на палубу и… сошёл с ума. К себе прикасаться никому не позволяет, поэтому вот уже семь лет его не стригут и не лечат зубы. Для защиты от ненавистных чужих прикосновений боцман надевает на себя неимоверное количество нижнего белья, поверх которого напяливает несколько больничных халатов, и, если кто-то коснётся его случайно или ненароком заденет, боцман сбрасывает с себя “испачканную” одежду.

Итак, знакомство со старожилом осиповского заведения состоялось. Ни имени, ни фамилии в этих стенах не существовало. Пациент звался “больной”, санитар оставался “санитаром”, а лечащий врач был для всех “товарищем врачом”. Поэтому брезгливого недотрогу я обозначил про себя “боцман Крыса”…

Однако прежде чем описать встречи с другими болящими и их причуды, хочу рассказать читателю, что такое карательная (она же репрессивная) психиатрия, почему я и множество моих друзей “гостили” в психбольницах и какие методы лечения тогда практиковались.

В начале шестидесятых годов советская медицина для борьбы с инакомыслящими стала использовать диагноз “вялотекущая шизофрения”. Под этот диагноз мог попасть фактически любой человек, хоть чем-то отличающийся от рядового обывателя. Пустив в ход этот диагноз, легко можно было упечь в психушку всякого несогласного с банальностью и рутиной, царившей повсюду. Увлекаешься “шумовой музыкой” (по определению Никиты Сергеевича Хрущёва), то есть джазом в лице Майлза Дэвиса, Телониуса Монка, Чарли Паркера, – явный симптом вялотекущей шизофрении. Любишь представителей упаднической буржуазной культуры: импрессионистов, фовистов, кубистов и сюрреалистов – опять же тревожные симптомы той же вялотекущей. Под подозрение попадало всё, что могло насторожить официальные союзы писателей, музыкантов, художников и неусыпных церберов различных парторганизаций, оберегающих свою кормушку.

Диагноз “вялотекущая шизофрения” ставили инакомыслящим, если их уличали в религиозности, оригинальности, повышенном чувстве собственного достоинства, в реформаторстве, склонности к правдоискательству и недостаточной адаптации к социальной среде. Человек с таким диагнозом лишался права управлять автомобилем, поступать в высшие учебные заведения, становился невыездным. Перед каждым праздником или визитом в СССР крупной политической фигуры “вялотекущих” на всякий случай госпитализировали в психиатрическую больницу.

На принудлечение в психбольницы бросали тысячи людей с “неисключённой возможностью вялотекущей шизофрении”. А в целом по стране результатом этой “диагностики” стало признание психическими больными около двух миллионов человек.

В 1977 году Всемирная психиатрическая ассоциация приняла декларацию, осуждающую использование репрессивной психиатрии в СССР. Но только через двенадцать лет, в 1989 году, советские психиатры признали факты “психиатрического злоупотребления”, и около двух миллионов человек были сняты с учёта, а реабилитированным жертвам “политической психиатрии” государством должна была выплачиваться денежная компенсация.

Но в 1961-м всё шло своим чередом, и поэтому неудивительно, что в клинике Осипова я встретил трёх товарищей по несчастью. Один из них был мой соученик по СХШ – талантливый скульптор Александр Нежданов, второй – тоже скульптор, Лера Титов – он выбивал имена покойников на надгробных плитах и тем самым зарабатывал себе на пропитание. Третьим был Саша Арефьев по кличке Арех – замечательный художник, глава группы, которую в кругах художников-зубоскалов шутливо именовали то “Болтайкой”, то “Помойкой”. Нежданов был заподозрен в “вялотекучке”, а Титов с Арехом лечились от абстиненции: оба были заядлыми морфинистами и вкалывали себе столь немыслимое количество морфия, что служили наглядным пособием для молодых врачей. Правда, как только было замечено, что мы знакомы, нас тут же разъединили. Ареха и Нежданова перевели в спокойное, а я с Лерой Титовым остался куковать в беспокойном, и недолгое время общение с интересным, остроумным собеседником заметно скрашивало моё пребывание в советском бедламе.

В этом необычном месте мне предстояло встретиться и с первым олигархом, самым богатым человеком мира, и с гениальным шахматистом, и с сыном президента Соединённых Штатов Америки, который одновременно являлся советским танком… Меня окружали и те, кто мучился в преисподней, и те, кто вкушал здесь райское блаженство, и ещё многие, коих “игры разума” привели в дом скорби. В мистическом пространстве коридора, палат, столовой, курительной комнаты и туалета кроме сорока больных ютились пришельцы из космоса, ползали адские существа, от вида которых дыбом вставали волосы, брели с автоматами фашистские солдаты, рвались мины…

Сами пациенты обладали чудесными свойствами: могли общаться с космосом, есть каждый день и при этом не облегчать желудок годами, лежать каждую ночь в подземелье закованными в цепи, а утром, освободившись, как Гудини, ковылять по коридору в столовку. И для того, чтобы спасти кого-то от врагов, кого-то от адских мук, кого-то вызволить из темницы, добрые доктора колдовали с медикаментами, с электрическими проводами и при помощи химии и электрошоков пытались вернуть болящих в реальный мир. А на тех, кто не удостоился потусторонних явлений, испытывали различные психотропные препараты, которые могли вызвать самые разные видения. Одним словом, подобные мне выступали в роли подопытных кроликов в этой совсем не смешной пьесе Господа Бога.

После двух-трёх лет таких “экспериментов” кролик превращался в кочан капусты, в брюкву или турнепс, и овощеобразное существо увозили на всю оставшуюся жизнь в больницу хроников. (Моей матери было сказано, что раньше чем через два-три года я домой не вернусь.)

Поскольку клиника была экспериментальная, больным позволялось многое, что было настрого запрещено в психиатрических больницах обычного типа. Здесь можно было разгуливать голым по коридору и в таком же виде завтракать, обедать и ужинать. Можно было не стричься и не бриться; кроме донельзя обросшего боцмана Крысы, я видел психа с закрученными, как у Сальвадора Дали, усами. А ещё можно было записывать послания миру и вдруг посетившие откровения, рисовать… Для рисования даже давался карандаш и несколько листов обёрточной бумаги. Разумеется, чтобы карандаш подточить, ни ножичка, ни точилки не полагалось. Я зубами обгрызал кончик карандаша, а обнажившийся грифель оттачивал о железную батарею, обогревавшую больничный коридор.

Я запечатлевал физиономии “чайников” и делал иллюстрации к сочинениям Гофмана, Андерсена, Шарля де Костера и Мориса Дрюона. Во время вечернего обхода врачи отбирали у меня иллюстрации и уносили во врачебный кабинет. Но кой-какие рисунки мне удавалось спрятать под матрас и сохранить для себя.

Приземистая фигура пожилого мужчины с крупным лицом, сплошь покрытым какими-то буграми красноватого цвета, с гноящимися бесцветными глазами. Из-под больничного халата торчат кальсоны, завязки волочатся по полу. Скособоченную, коротко стриженную голову украшает белый носовой платок, завязанный с четырёх углов узелками, – такие же платки прикрывали от солнца макушки курортников на побережье Чёрного моря…

Курортник стоял в одиночестве в коридоре и что-то бормотал, разводя руками. Было впечатление, что он ораторствует перед воображаемой толпой. Когда я подошёл к нему, он, бросив на меня мутный взгляд, продолжал монотонно бубнить. И через пару минут я узнал, что передо мной стоит самый богатый человек мира – сиплым голосом, глядя в пустоту, он перечислял несметные богатства, которыми обладал: “Мне принадлежат все фабрики и заводы во всём мире, все самолёты, пароходы, поезда, золото, алмазы, деньги…” Перечень сокровищ перемежался одной и той же фразой, произносимой в доверительном тоне: “Я – самый богатый человек на свете”. Число незримых желающих услышать откровения миллиардера, видимо, было огромно, поэтому ежедневно, ежемесячно, лишь с перерывами на сон, еду и туалет бедняга вещал о своих богатствах.

Мой лечащий врач, считавший, верно, что с шизоиками соблюдать медицинскую тайну не обязательно, охотно сообщал мне об особенностях болезни того или иного обитателя клиники, чем-то меня заинтересовавшего. И я узнал, что капитан дальнего плавания Анисимов, прежде чем обзавестись несметными богатствами, приобрёл в каком-то иноземном порту бледную спирохету. Спустя годы она добралась до его мозга, и несчастный почувствовал себя богатеем – сифилитиков к могиле всегда сопровождает безумие.

Богатства миллиардера разрастались, болезнь прогрессировала, и вскоре самого богатого человека мира вынуждены были перевести в отделение для буйных. Последний раз я видел его во время принудительной прогулки стоящим у Чудо-дерева. Картина бы-ла настолько впечатляющей, что я должен её детально описать, но сперва – пояснить, что из себя представляло Чудо-дерево, кто его создатель и почему прогулка была принудительной.

То был тощий технический интеллигентишка средних лет с горящим взором и нервной дрожью в теле, страдающий маниакально-депрессивным психозом. В депрессии я его не наблюдал, а в маниакальной фазе он денно и нощно изводил меня исступлёнными речами обо всём и ни о чём. Своей болтовнёй он донимал всё беспокойное отделение. Ему неважно было, отвечают ему или нет, понимают его или нет. Он мог часами сидеть рядом с явно невменяемым больным и что-то горячо ему втолковывать, брызгая слюной и размахивая руками. Врачи между собой называли это словесным поносом.

С раннего утра, часов с шести, “поносник” уже на ногах, заглядывает в каждую палату, смотрит, не приоткрыл ли кто глаза. Увидев открытые, тут же вбегает в палату, садится на кровать и начинает несмолкаемый монолог. Мне, мающемуся бессонницей и рано продиравшему глаза, доставалось от него больше всех. К счастью, им неожиданно овладела жажда творчества, и его творением стало Чудо-дерево.

Посреди больничного двора, окружённого с четырёх сторон высокими кирпичными стенами, торчало одинокое засохшее деревце с корявыми ветками, растопыренными в разные стороны. Вот на это дерево и обрушилась творческая энергия холерического психа.

Всюду, где только мог, он собирал фантики от конфет, фольгу от шоколадок, окурки сигарет и папирос, огрызки карандашей, кусочки засохшей булки и хлеба, пустые коробки из-под спичек и папирос. Весь этот мусор он аккуратно раскладывал на одеяле своей кровати и начинал творить.

Каждая мусорина обвязывалась нитками, выдернутыми из нижнего белья и простыни. Обвязанные мусорины соединялись одна с другой, образуя причудливые фигуры. И каждый день во время прогулок перевозбуждённый творец украшал сухие ветки дерева, развешивая на них фантастические плоды. Через пару месяцев посреди унылого больничного двора стояло Чудо-дерево. Правда, с веток свисали не “туфельки, сапожки” и не “новые калошки”.

Вокруг этого “Чудо-дерева” мы часами должны были ходить друг за другом под неусыпным взором санитара. Это понурое хождение по кругу согбенных несчастных людей, каждый из которых погружён в свой ни на что не похожий мир, оживило в моей памяти картину Ван Гога “Круг заключённых”.

Эти ежедневные прогулки – в любую погоду и в любое время года – назывались оздоровительными. Уклонившийся мог заработать “конверт” или серу. Как бы в насмешку больных одевали в безразмерные байковые халаты серо-бурого цвета, подолы их волочились по земле, на головы нахлобучивали дурацкие белые детские панамки, едва умещавшиеся на макушке. И вот в таком идиотском виде мы кружили вокруг разукрашенного мусором дерева…

И наконец я подхожу к запомнившейся на долгие годы сцене, которую обещал описать.

Серый осенний день. Пронизывающий холодный ветер с мелким дождём. Нелепо одетые шизоики уныло бредут по кругу. Среди них бреду и я в паре с Арехом. Неожиданно Арех останавливается и патетически произносит: “Какое жалкое зрелище являет сегодня собой один из самых богатых людей мира!” Я смотрю в ту сторону, куда смотрит Арех, и мне становится не по себе.

У Чудо-дерева, скособочив голову в курортном платочке с четырьмя узелками-рожками, промокший насквозь, стоял наш миллиардер Анисимов. Остекленевшими глазами, лишёнными какой-либо мысли, он смотрел в пустоту, что-то бормоча и медленно поводя руками с изуродованными постыдной болезнью суставами.

Мы ещё долго ходили по кругу, проклиная погоду, врачей и всё на свете, а миллиардер всё стоял у Чудо-дерева, не переставая бормотать и разводить руками…

Его привели в наше отделение поздно ночью, когда я слонялся по больничному коридору вместе с парочкой больных, страдающих маниакально-депрессивным психозом. Это был небольшого роста худощавый брюнет лет двадцати пяти; тонкие черты лица и ухоженные усики делали его похожим на француза. Проходя мимо меня, он учтиво склонил голову и пожелал доброй ночи.

Впечатления психически ненормального он не производил, и что за таракан у него в голове, я не мог понять. А наутро “французский” таракан объявился! Оказывается, ночью к нему в койку забралась женщина-главврач и до рассвета насиловала, в придачу заразив венерической болезнью.

Каждую ночь он становился жертвой очередного насилия, а днём без устали описывал ночные происшествия. Имени своего не помнил, не совсем понимал, где он находится и почему. Казалось, ну ничего необычного, бред на почве сексуального помешательства. Но однажды бессонной ночью я стал свидетелем удивительной метаморфозы.

Бесцельно бродя по коридору туда и обратно, я услышал голоса в столовой, заглянул туда и увидел такую картину. Над шахматной доской, лежавшей на обеденном столе, склонились двое. У каждого за спиной толпилась немногочисленная кучка врачей-болельщиков, с интересом следивших за игрой. Один из игроков был седой тучный врач, а второй – я не мог поверить своим глазам – наш французик.

Я тихо приблизился к столу и стал наблюдать за сражением. Врач явно нервничал. Склонившись над доской, он сосредоточенно смотрел на шахматные фигуры, обмозговывая очередной ход. Французик сидел откинувшись назад с невозмутимым видом, взгляд, устремлённый на противника, выражал едва уловимую насмешку. И стоило врачу поднести руку к какой-либо шахматной фигуре – ладье, коню или пешке, как французик спокойно останавливал его, поясняя, почему не стоит сейчас браться за эту фигуру, и показывал несколько вариантов ходов, при которых будет объявлен мат.

Болельщики восторженно шептались, поражаясь точности вычисленных ходов, врач тёр ладонью потный лоб. Французик с подчёркнутой вежливостью предлагал попробовать пойти с ферзя, а после двух ходов двинуть королеву – тогда через пять последующих ходов противник может выиграть у французика партию.

Когда был объявлен перекур, я вместе с шахматным гением и врачами-болельщиками отправился в курилку. Но мы ещё и дойти туда не успели, как человек, минуту назад потрясший всех остротой своего ума, стал со слезами на глазах громко сетовать на насильников, терзающих его каждую ночь, и венерические болезни, которыми они его наградили.

И как так получалось: за шахматной доской – гений, стоит отойти от неё – безумец…

Высоченный, худющий, костлявый и угловатый блондин с голубыми глазами прибыл к нам из тюрьмы. За что он туда попал, узнать не удалось, но зато я выяснил, что высокий блондин – не кто иной, как сын американского президента Джона Кеннеди. За несколько дней он исписал карандашом сотни страниц, где слёзно просил Джона Кеннеди вызволить сына, томящегося в советской психушке. Блондин писал, плакал, рвал неудавшиеся письма, бросал на пол и снова писал.

Весь стол и половина столовки были усыпаны неудавшимися посланиями отцу-президенту. В конце концов бедняга понял, что послание в Белый дом никак не удаётся. Он разрыдался и ушёл в палату…

Через пару дней я снова увидел “президентского сына”, горько плачущего на своей койке. Присев к нему на край койки, я решил узнать причину его грусти. Он приподнял от подушки мокрое от слёз лицо и тихо сказал: “Утром сегодня проснулся… И понял… Я – танк”.

И несколько недель блондин был танком. Он не понимал, как можно ходить ногами, как двигать руками, – он просто лежал и плакал. “Заправляли” танк насильно жидкой кашей через зонд.

После инсулиновых шоков он вроде бы иногда приходил в себя, уже никем и ничем себя не чувствовал, понуро брёл с остальными в столовую или курилку. В эти периоды из него нельзя было вытянуть ни слова. Но благодаря молчаливому блондину я открыл для себя удивительное творчество Александра Вертинского, потому что именно из его глотки вырвался знаменитый “Жёлтый ангел”.

Курильщики беспокойного отделения собиралась перед сном в курилке. Это была пустая комната с кафельными стенами, только в углу стояло помойное ведро для окурков. Входил санитар, всем выдавалось по одной сигарете, зажигалась спичка, от которой кто-то закуривал свою сигарету – остальные, толпясь и отталкивая друг друга, прикуривали от неё. Когда санитар был с похмелья или не в духе, он, желая то ли позабавиться, то ли поиздеваться над нами, гасил спичку, не дав никому прикурить, и, сунув коробок в карман, уходил под горестные вопли. Так что каждый раз мы смотрели на спичку со священным трепетом дикаря…

И вот в один из неудачных вечеров, когда ухмыляющийся санитар ушёл, не дав нам покурить, а мы, рассевшись на корточках вдоль стены, грустно мусолили во рту сигареты, блондин, запрокинув по-волчьи голову и уставившись в потолок, вдруг запел тоскливым голосом о старом усталом клоуне, который машет мечом картонным среди людского обезьяньего стада и к которому с верхушки ёлки слетает жёлтый ангел, чтобы пожалеть бедного больного маэстро, судьбе которого сочувствует само небо.

Признаюсь, страннейшая это была картина: висящая на голом проводе под потолком тускло-жёлтая электрическая лампочка, вдоль стен скрюченные фигуры больных и униженных существ в нижнем белье, с мокрыми сигаретами в губах – и тощий белокурый псих, не то поющий, не то воющий грустную песню о несчастном клоуне.

Выйдя из дурдома, я разыщу записи Вертинского, и песни его будут сопровождать меня всю жизнь.

Паренёк лет семнадцати, привезённый из какого-то уральского колхоза, физиономией обладал самой наипростецкой, был тих и малообщителен. Вообще-то пациенты психбольницы особой разговорчивостью не отличались, каждый жил в своём мире, наполненном разной “метафизической живностью”, но этот колхозник чаще всего просто лежал на койке, укрывшись с головой суконным одеялом.

Однажды, идя на обед, я столкнулся с ним в коридоре. Пошли вместе. Он что-то спрашивал меня, я, погружённый в свои мысли, что-то рассеянно отвечал, как вдруг с криком “Ложись!!! Мины!!!” он грохнулся ничком на пол, обхватив затылок руками. Я пытался поднять его, но, глядя на меня остекленевшими от ужаса глазами, он вцепился в мою рубаху и продолжал истошно кричать: “Мины! Фашисты! Ложись!!!”

Подбежавшие санитары отнесли его в палату и прикрутили ремнями к койке. Он покричал ещё немного, успокоился и затих.

После ухода санитаров я присел к нему на кровать и, видя совершенно ясный взгляд несчастного, спросил, что с ним произошло. В ответ услышал следующее: “Помню, как мы шли с тобой по коридору… И вдруг я стою один среди громадного поля и слышу вой летящих снарядов и грохот рвущихся мин. Огонь! Дым!.. И ясно вижу, что на меня надвигается отряд фашистов с автоматами. Они начинают стрелять, я падаю и ору. Затем темнота… и я уже в палате. Почему меня связали? Развяжи!”

Бедняга всё чаще и чаще брёл по минным полям, и в конце концов его перевели в буйное отделение. В последний раз я видел его, когда он лежал на полу коридора и с безумным видом отчаянно вопил: “Час пробил!!!” Что он видел в тот момент, где пребывал, мне узнать никогда не удастся.

Что случилось с этим деревенским парнишкой? Была ли то болезнь, или, как в фантастической повести Саймака, он вдруг перемещался в иное время? Кто знает… Между прочим, фамилия его была Канонов.

Ночь. Палату со спящими больными, как и полагается, освещает одинокая лампочка болезненно-синего цвета…

Побродив по коридору, столкнувшись с ещё несколькими “бессонными”, я возвращаюсь в палату.

Напротив моей койки лежит недавно прибывший молодой паренёк. Лежит на спине, раскинув руки, и синий свет лампы высвечивает его лицо с широко раскрытыми глазами, полными боли и ужаса. Парень мокрый от пота, тяжело дышит… Лицо выражает неимоверную муку.

Я наклоняюсь над страдальцем и спрашиваю, что с ним, нужна ли помощь, надо ли позвать санитара. “Ты что, не видишь? – горячим шёпотом отвечает он. – Я прикован цепями”.

Я вытер рукавом рубахи струящийся с его лба пот и, поняв, что избавить узника от цепей не удастся, забрался на свою койку, безуспешно пытаясь уснуть.

Шура Рыбаков – так звали этого удивительного больного, который послужил мне моделью для множества рисунков. Под два метра ростом, худой донельзя, удлинённое лицо, седоватые волосы ёжиком, длиннющие тонкие кисти рук… Неговорящий и невменяемый.

Казалось, готическая скульптура какого-то иссушённого постами святого вышла из церковной ниши и возникла передо мной в больничной палате. Болезнь у него была довольно редкая – кататонический ступор. Страдающие этой болезнью могут застывать в самых диковинных позах и пребывать, не шелохнувшись, в этих позициях часами…

Грешным делом, я не преминул воспользоваться этой необычной способностью кататоника. Я придавал его послушному телу самые причудливые позы и зарисовывал их. Шура Рыбаков мог часами стоять на одной ноге, согнув корпус и раскинув руки; тело можно было согнуть в три погибели, голову запрокинув к небу. От поз христианских мучеников я переходил к цирковым и акробатическим. Санитары посмеивались, кататоник молчал, врачи внимательно наблюдали за действиями обоих пациентов и с удовольствием отбирали у меня рисунки.

Однажды Лера Титов среди ночи повёл меня в столовую. “Сейчас ты увидишь босховскую картину”, – шептал он мне на ухо. В столовой в одиночестве восседал наш кататоник и вкушал большущую грушу. И надо было видеть, как он её вкушал! Он держал мягкий жёлтый плод длиннющими пальцами на некотором расстоянии от лица, затем, широко открыв рот, в котором сверху торчал один-единственный зуб, буквально втыкался этим зубом в мякоть груши. Сок тёк по подбородку, стекал на стол – Шура Рыбаков с отсутствующим видом, громко чавкая, трудился над грушей.

Я сбегал в палату за карандашом и бумагой и целый час зарисовывал удивительную трапезу.

Пару лет спустя судьба снова столкнула меня с Шурой, но лишь на мгновение. Я увидел его из окна троллейбуса на Невском проспекте. По тротуару вышагивал элегантно одетый сухощавый мужчина высоченного роста, с тонкими чертами лица и седыми, коротко остриженными волосами. Не заметить его было невозможно – он возвышался над всеми прохожими. И я сразу узнал в нём Шуру Рыбакова, болезнь которого я так беспощадно эксплуатировал в психушке.

На первой же остановке я выскочил из троллейбуса и понёсся по Невскому, желая узнать, кто же он на самом деле, этот средневековый святой, помнит ли что-нибудь из того больничного времени. Я озирался по сторонам в надежде увидеть возносившуюся над толпой голову Рыбакова, пробежал назад, потом вперёд – но напрасно, его уже нигде не было. Больше я его никогда не видел.

К осени у психически неуравновешенных людей наступает обострение, и психбольницы в это время года бывают переполнены. Нашего полку тоже прибавилось. Прогулочный коридор и столовка были забиты смеющимися или плачущими субъектами, подмигивающими или грозящими кулаком кому-то или чему-то неведомому. Редкое общение с этим людом бывало для меня необычайно интересным.

Серёга Рябинкин, привезённый из какого-то провинциального городка, худосочный работяга, все время прикладывал ладонь к уху и тихим голосом с кем-то беседовал. Он поведал мне, что с юных лет слышит голоса из космоса и ведёт с ними постоянные разговоры, о сути которых умолчал. И всё же что-то не совсем земное читалось в его глазах, и это не были глаза безумца. Казалось, он действительно не только слышит, но и созерцает космический мир.

И вдруг мне пришла в голову странная мысль: а что, если спросить у “космонавта” о чём-то явно ему неизвестном. “Какая разница между да Винчи и Брейгелем?” – неожиданно задал я ему вопрос, понимая: если Серёга и слышал краем уха об учёном художнике Леонардо да Винчи, то о существовании малоизвестного в то время Питера Брейгеля знать не мог.

Ни на секунду не задумываясь, не глядя на меня, он спокойным голосом произнёс: “Леонардо – великий художник, а Брейгель – гениальный”.

Я стоял ошарашенный его ответом. “Что – это – было? – спрашивал я себя. – Прочтение моих мыслей? Или кто-то из космоса пояснил ему, кто есть кто?”

А “космонавт” побрёл дальше по коридору, приложив руку к уху и что-то внимательно слушая…

И ещё один шизоик приятно удивил меня. Это был Вадим Хоботов. Молодой, полноватый, с округлым лицом, глаза серо-голубые, навыкате, хитрые. Нос вполне подходил к его фамилии: кончик трубочкообразной формы напоминал маленький хоботок, которым Вадим умел препотешно двигать в разные стороны.

Он охотно сообщил мне, что внутри него пребывает некая комиссия, внутри которой находится другая комиссия, а внутри той, другой, ещё одна комиссия, вмещающая в себя следующую комиссию, которая тоже вмещает… При этом смотрел на меня умными, слегка ироничными глазами, и я не понимал, то ли он бредит, то ли смеётся надо мной.

Ни о чём другом он больше не говорил. Но как-то вечером в столовой, когда все больные разбрелись по палатам и я, оставшись один, негромко запел арию из репертуара моего любимого Тито Гобби (я с ранних лет полюбил итальянское бельканто), я вдруг услышал гармонично присоединившийся голос. Следом в столовую вошёл Вадим Хоботов, с которым мы и закончили арию. У него был прекрасный слух, а репертуар Карузо, Джильи и Гобби он знал наизусть.

Оставаясь невменяемым в общении, он был весьма вменяем в пении. И зачастую по ночам мы в два голоса часами распевали любимые арии, в которые время от времени забавно вплетались вопли душевнобольных.

Кроме психов, сифилитиков, наркоманов и шизоиков, в нашем отделении было несколько больных с ярко выраженным маниакально-депрессивным психозом.

Один из них был старый худой еврей, на лице которого лежала многовековая печаль гонимого народа. В депрессивной фазе его лицо превращалось в древнегреческую маску скорби. Я много раз рисовал его огрызком карандаша на обёрточной бумаге. Рисунки получались выразительными, врачам они нравились, и они их бесцеремонно у меня отбирали. Итак, наш старик сидел на койке или на привинченном к полу табурете, ни с кем не общаясь, погрузившись в пучину тоски, и наотрез отказывался от еды. В час кормёжки к нему подкрадывались сзади два санитара, набрасывали на голову несчастного простыню и быстро скручивали концы на затылке в жгут. Под туго натянутой простынёй депрессивный нос расплющивался, рот оставался открытым. Один из мучителей связывал бедняге руки, другой продолжал закручивать жгут. Дышать носом больной уже не мог и начинал дышать ртом, широко его разевая. Санитар тут же пихал ему в рот еду. Если больной её выплёвывал, то немедленно получал ложкой по башке. Наверное, удары по коже, стянутой простынёй, были очень болезненны, потому что после трёх-четырёх наказаний за выплюнутую пищу страдалец смирялся со своей участью и проглатывал больничный рацион.

А из соседней палаты постоянно неслись скорбные стоны и причитания другого “депрессанта”. От санитара я узнал, что грузный человек в нижнем белье, забившийся под койку, непонятно в чём себя коривший, плачущий и рыдающий, был генералом, доставленным сюда из какого-то военного заведения. В часы кормления его с трудом извлекали из-под кровати и с двух сторон под руки вели в столовую. Генерал съедал свой обед и снова забивался под кровать плакать и причитать.

Некоторые невменяемые ссали в кровать под себя и по утрам плавали в луже мочи. Поэтому матрас у этих больных накрывался не простынёй, а клеёнкой. Как-то, проходя мимо палаты с абсолютно невменяемыми, я услышал громкую брань санитара, перемежавшуюся отборным матом, и, заглянув, увидел голую фигуру здоровенного парня, буквально по горло погруженного в свою мочу. Парень мычал, поводя безумными глазами, а санитар с руганью пытался стащить его с койки.

Я был поражён количеством мочи, в которой почти плавало тело несчастного. Потом догадался, что ленивый санитар не каждый день вытаскивает зассанца из койки.

Одна стена столовой была смежной с буйным отделением, откуда даже сквозь кирпичную кладку день и ночь доносились вопли и крики. И как-то вечером, когда “беспокойные” ужинали, черпая ложками фиолетовую бурду, именуемую почему-то пюре, и запивая тёплой, слегка подслащенной водой, к нам привезли на тачке рахитичное голое существо с буйного отделения. “Коленька теперь будет жить с вами, он спокойный, хороший мальчик”, – слащавым голосом оповестил нас санитар и, подняв Коленьку под мышки, усадил на скамейку между мной и шофёром-засерей.

Мальчику Коле было как минимум лет двадцать пять, и он являл собой классический образец врождённого кретинизма: большие оттопыренные уши на стриженной под ноль башке, бессмысленный взгляд бесцветных глаз, слюнявый рот, расплывшийся в идиотской улыбке. Между ног свисал нечеловеческих размеров член, который этот кретин, нимало не смущаясь, стал тут же отчаянно дрочить.

“Ну нет, Колян, так дело не пойдёт!” – сурово произнёс я, но видя, что мои слова не дошли до его сознания, треснул ладонью по Коляновым рукам. Колян, не прекращая левой рукой дрочить, сотворил из правой “пистолет”, выставив вперёд указательный палец, а остальные прижав к ладони, навёл “оружие” на меня и стал кричать: “Фашист! Паф! Паф!” Угомонить его никак не удавалось. Бедолагу посадили в ту же тачку и повезли обратно в буйное отделение. И пока его везли, Колян вопил не переставая: “Паф, паф, паф!” – и дрочил, и “стрелял” в воздух.

Был и ещё один “депрессант”, доставленный из какого-то военного ведомства. Это был молодой симпатичный офицер, который несколько дней лежал, отвернувшись лицом к стене и не обмолвившись ни с кем ни словом. Поместили его в нашу с боцманом палату. Через три дня он покончил с собой довольно необычным способом.

В нашем беспокойном отделении были предусмотрены все меры безопасности. Кровати и стулья прикреплены к полу. Оконные рамы снабжены небьющимися стёклами, снаружи окон – решётки. Обед подавался в алюминиевых мисках, ни ножей, ни вилок не полагалось. Кружки тоже были алюминиевые. Еда, чай – всегда тёплые, чаще холодные. Всю ночь в палатах горела электрическая лампочка. Казалось бы, продумано всё, чтобы психи не смогли нанести увечье ни себе, ни другому.

Каждый “чайник” нашего беспокойного отделения представлял собой ярко выраженный характер того или иного психического расстройства… Один из “чайников” особенно заинтриговал меня. Ни с кем не общаясь, этот низенький, толстенький человек с добродушнейшей моськой бравого солдата Швейка, прогуливаясь по коридору, постоянно хихикал или же, сидя где-нибудь в углу палаты, заливался тихим, почти беззвучным смехом. Его физиономия буквально светилась от счастья.

“Это редчайшая форма психического отклонения – постоянная эйфория. Этот тронувшийся рассудком мордовский пчеловод уже сейчас живёт в раю. Вот почему он так счастлив и весел. Наверное, где-то можно ему и позавидовать”, – вздохнув, закончил отвечать на мой вопрос врач.

Я уже говорил, что в отделении можно было ходить в чём мать родила. Вот один из больных и предпочитал быть всегда и везде нагишом. Бритоголовый, с постоянно полузакрытыми глазами, за все месяцы моего пребывания в больнице он не проронил ни слова. У несчастного заморыша была рахитичная фигурёнка и переваливающаяся походка – из-за сильно укороченной от рождения ноги.

Иным людям свойственно скрывать истинное лицо, и они прячут свою личину под множеством масок. Психически же больные испытывают непреодолимое желание скрыть, укутать, глубоко запрятать себя от окружающего мира. Кто-то хоронится под больничной койкой, кто-то кутается в больничные одеяла и простыни, кто-то, как боцман Крыса, чураясь чужих прикосновений, прячет тело под многослойностью рубах и халатов. А есть такие, кто тщательно упрятывает свои подлинные имена и фамилии под десятками выдуманных. И что ими движет, выясняют врачи.

Интеллигентного вида мужчина лет пятидесяти, средней упитанности, категорически отказывался от своей настоящей фамилии Журавлёв. Каждый день у него была новая фамилия. За время моего пребывания он превращался и в Сидорова, и в Иванова, и в Петрова, в Антонова, Савельева и Григорьева… Если кто-то обращался к нему, называя Журавлёвым, он впадал в неистовство, крича, что он не Журавлёв, а Гусев! Этим он напоминал мне Хламушку – злого карлика из сказки братьев Гримм.

Чувством юмора он не был обделён, остроумно критиковал в столовке наше более чем скромное меню. И постоянно чем-то возмущался.

Периодически проверить, всё ли в отделении в порядке, к нам приходила группа врачей. Проверяльщики заглядывали во время обеда и в столовую и спрашивали у больных, нет ли каких-либо жалоб. В одно из таких посещений Журавлёв стал громко жаловаться на недоброкачественную стирку нательного белья. Побагровевший санитар, ответственный за стирку, сообщил, что больному только сегодня утром выдали чистое бельё.

“Чистое?! – патетически воскликнул Журавлёв. – А это что?!” И, вскочив на обеденный стол, мгновенно стащил с себя кальсоны и, вывернув наизнанку, указал пальцем на большую “комету”.

Признаюсь, что от нечего делать я любил изводить Хламушку, громко называя его настоящую фамилию и заставляя прятаться под тут же изобретёнными именем и фамилией.

Самое забавное, что в день моей выписки врач открыл мне секрет Журавлёва. Оказывается, что и эта фамилия была придумана больным, а настоящая его фамилия Бирман. Оказывается, это не я, а он, мнимый Журавлёв, подтрунивал надо мной. И я, не удержавшись, решил напоследок рассчитаться с ним. Подойдя к Хламушке и глядя ему в лицо, я грозно спросил: “Так, может, ты всё-таки Бирман?” Нет, он не разорвал себя пополам от злости, как Румпельштильцхен в известной немецкой сказке, а ошалело взглянул на меня и с криками “Нет, нет!” умчался по коридору в свою палату.

Обычно страдающие падучей приходят в себя после эпилептического припадка через пару часов. Но в это заведение доставлялись эпилептики уникальные.

Эпилептиком в нашем беспокойном был рыхлый мужчина лет пятидесяти пяти, с бугристым, прыщавым лицом лиловатого цвета. Я был свидетелем его первого припадка падучей. Сидя на стуле перед врачом, он рассказывал скучным голосом, когда произошёл с ним первый приступ эпилепсии. “Я мальчишкой с горки на санках катался. Лечу на саночках с крутой горы, санки наклонились, и я прямо головой в стоящий сбоку столбик. И после этого у меня сразу и началось”.

Он замолк и вдруг привстал со стула, туловище его неестественно выгнулось назад, и, издав нечеловеческий вопль, он упал на спину и забился в припадке. Дюжие санитары навалились на несчастного, держа его за руки и ноги, врач всовывал меж зубов столовую ложку, чтобы эпилептик не откусил себе язык… Вскоре его, затихшего и обессиленного, отнесли на койку.

Казалось, всё обошлось. Язык остался цел, больной должен прийти в себя. Но ведь это был не простой одержимый. И через пару часов у него начались чудовищные галлюцинации, он сделался буйным, стал истошно кричать. Пришлось его связать и прикрутить в сидячем положении к спинке койки, чтобы не задохнулся. И целую неделю припадочный орал не переставая, сводя всех нас с ума (впрочем, многих сводить было не с чего).

В конце недели его перевели в буйное. Хотя тише намного от этого в беспокойном не стало.

Беспокойное отделение – это своего рода перевалочный пункт. К прибывшим больным присматривались некоторое время, а затем в зависимости от их поведения отправляли к “тихим” или к “буйным”. И я за полгода перевидал вереницу разнообразных “чайников”, несущих крест своего безумия.

Одного из новосёлов я старательно сторонился, едва увидев его звероподобную физиономию, что могла украсить книгу Ломброзо “Преступный человек”. Глубоко упрятанные под тяжёлыми надбровными дугами серые глаза, горящие неимоверной злобой, лоб неандертальца – низкий и скошенный. Выпяченная вперёд массивная челюсть со стиснутыми зубами. Кулаки крепко сжаты.

При небольшом росте и сухощавой комплекции от всей его фигуры, стремительно шагающей по коридору туда и обратно, веяло какой-то нечеловеческой, звериной агрессией.

В первый же день своего пребывания неандерталец, проходя мимо блаженно улыбающегося райского мордвина, остановился перед ним на секунду и мощным ударом кулака сшиб его с небес на землю…

Кулак неандертальца опускался на головы товарищей по несчастью несколько дней, и буйное отделение пополнилось ещё одним не в меру беспокойным пациентом.

В душе я радовался, что нас избавили от агрессивного психа и что меня миновал его кулак. Но радость моя была преждевременной, потому как несколько дней спустя я заработал такой удар в челюсть, что она треснула.

В тот день боцман Крыса был явно не в духе. Утром кто-то из больных случайно коснулся его, и боцман, сорвав с себя халат, долго топтал его ногами, изрыгая потоки нецензурной брани. Несколько раз встретившись со мной в коридоре, он одаривал меня враждебным взглядом, что-то сердито бурча себе под нос. А вечером неожиданно возник передо мною и, задыхаясь от ярости, произнёс: “Знаешь, кем ты был раньше?” Я отрицательно помотал головой. “А я знаю!” – злобно бросил мне боцман. И, с каждым словом всё больше сатанея, стал выкладывать детали моего весьма далёкого прошлого. “Ты был римским легионером! Ты был одним из тех, кто Христа распинал!” – уже кричал он. Дальше следовали другие, не менее страшные детали моих деяний, о которых я и не догадывался: “Ты фашистским солдатом был! Ты партизан расстреливал!..” И видимо, сочтя, что перечисленных злодеяний достаточно для расплаты, двинул боцманским кулаком мне в челюсть так, что я растянулся на полу, сильно треснувшись затылком. А ровно через пару секунд рядом со мной рухнул Крыса, сражённый боксёрским ударом Леры Титова, поспешившего мне на помощь.

Титов был тут же переведён в буйное. Я ощупал вздувшуюся челюсть – боль была сильнейшая – и улёгся на свою койку, ожидая прихода санитара с холодными примочками, а быть может, и с болеутоляющими таблетками. И санитары явились, но не с примочками, не с лекарствами, а с длинными полотенцами, при помощи которых соорудили из моего тела “ласточку” и сунули в “мокрый конверт”, предварительно вкатав мне в ягодицу порцию серы.

С разбитой челюстью, заколотый серой и упакованный в “мокрый конверт”, я прохрипел пришедшему проведать меня врачу: “Почему я, никого никогда не трогавший, тихий, разумно отвечающий на все ваши вопросы, заработал весь усмирительный набор, а ненормальный боцман, напавший на меня, избежал наказания и хихикает, глядя на меня?”

Врач наклонился к моей башке, торчавшей из “мокрого конверта”, и доверительно прошептал в ухо: “Потому что ты здоровый, а он больной”. И вышел из палаты.

Я должен пояснить читателю, что такое “ласточка”, “мокрый конверт” и что из себя являет сера, о которой я часто упоминаю.

Итак, по порядку.

“Ласточка” применяется в качестве наказания к провинившемуся. Больного кладут на живот, ноги и руки стягивают сзади полотенцами (ремни могут оставлять ненужные следы) и оставляют в этом положении часами. Тело затекает от неестественной позы, мышцы рук, ног, спины, всего тела начинают болеть и ныть.

“Мокрый конверт” также применялся в “исправительных” целях. Было два вида “конвертов” – мокрый и сухой. Простыня, намоченная в холодной воде, – “мокрый конверт”, сухая простыня – “конверт сухой”. Больного, лежащего в позе ласточки, туго заматывали в такой конверт, что усугубляло мучения бедного психа.

Сера использовалась чаще всего и служила мерой серьёзного наказания. От укола серы в ягодицу у больного сразу повышается температура, зашкаливает за 39. По всем мышцам растекается невыносимая ноющая боль, длящаяся часами.

Что препараты, которыми меня накачивали, начинают действовать, я мог догадываться только по ухудшавшемуся день ото дня состоянию организма и затуманившемуся сознанию. Помнится одна из процедур, поначалу меня изрядно напугавшая.

В небольшой комнате без окон меня, раздетого догола, прикручивали к операционному столу, над которым висел гигантский вогнутый зеркальный отражатель, испещрённый неоновыми лампами различных геометрических форм. Затем, смочив с головы до ног какой-то жидкостью, прикрепляли к волосам и телу электроды, так что я весь был обмотан проводами, подключёнными к металлическим шкафам-агрегатам со множеством счётчиков. Потом надевали наушники, делали несколько внутривенных инъекций, после которых сознание слегка размывалось, и оставляли одного в кромешной тьме.

В туго прижатых наушниках раздавался негромкий мужской голос, монотонно бубнивший тексты, состоящие из обрывочных фраз: “Абстрактная живопись. Импрессионизм. Враг, враг, кругом враги… враги… кругом…” Время от времени этот усыпляющий бубнёж прерывался оглушительными воплями “Мать! Мать Отчизна! Родина! Родина!! Родина!!!” И тут же вместе с воплями, от которых, казалось, мог разлететься череп, темнота взрывалась ослепительными разноцветными зигзагами, кругами, квадратами и линиями, вспыхивающими и многократно повторяющимися в зеркале отражателя. И снова темнота… И в голове сумбур из цветных линий и многоугольников, а в наушниках монотонное чтение обрывочных текстов… И так много, много часов подряд. Казалось, больше я не смогу выдержать, заору, сойду с ума, забьюсь в истерике.

Но спасало чувство юмора, спасал смех. Смех – спаситель. Смех вылечил Кола Брюньона от чумы. Малообразованный чтец (судя по произношению, малоросс), коверкая “вражеские” имена и названия губительных художественных течений, периодически вызывал у меня приступы гомерического хохота.

“Пы-пы-касо”, “импрыс-сы-анизм”, “Ван Гоген”… Согласитесь, создание неслыханного гибрида из двух столь разных художников, как Ван Гог и Гоген, может рассмешить даже покойника.

Я снова голый и снова привязан ремнями к кровати. Надо мной врач со шприцем в руке. Сейчас он введёт мне в вену отмеренную дозу инсулина, и я забьюсь в судорожных конвульсиях, впадая в кому.

Разумеется, я не умру, потому что через определённое время мне вколют лошадиную дозищу глюкозы и я буду медленно приходить в себя, испытывая одно лишь желание – наесться сахару, напиться сладкой воды. И санитар сунет мне в трясущиеся руки литровую железную кружку с густейшим сахарным раствором, который я буду жадно пить. И мне будет казаться, что вода солоноватая, что в ней совсем нет сахара.

А на соседних койках с хрипами и стонами бьются в инсулиновом шоке миллиардер Анисимов, сын Джона Кеннеди и еле умещающийся на койке кататоник Шура Рыбаков.

Больным, приговорённым к инсулиновому шоку, категорически запрещается что-либо есть и пить. Но кое-кто, не удержавшись, пробирается в столовую на завтрак и, впав в коматозное состояние, в конвульсиях выдаёт под себя содержимое желудка. Вот и наш миллиардер, умудрившийся наесться, лежит в собственном дерьме, мыча и обильно пуская пену из раскрытого рта.

Я слышу негодующий голос врача, которому нужно ещё минут двадцать сидеть с обосравшимся миллиардером, и, шатаясь, бреду в столовую, где мне выдадут десять кусков сахара-рафинада, я буду их грызть и почти не чувствовать сладости.

В один из холодных осенних дней санитары подняли меня рано утром и босого, в одной рубахе и кальсонах, вместо процедурной палаты привели в большой зал, где за столом восседал профессор психиатрии Случевский. Перед ним на стульях сидели молодые люди в белых халатах – видимо, студенты Военно-медицинской академии.

В простеньких деревянных рамочках на стенах зала висели рисунки, конфискованные у меня лечащими врачами, и несколько холстов, изъятых из моей мастерской. Профессор долго и занудно пояснял собравшимся некоторые детали моих картин и рисунков, явно свидетельствующие о “замутнении” рассудка.

Надо признаться, я всегда был противником переименования града Петра в Ленинград и на многих своих рисунках ставил дату их создания и место – СПБ. Наверное, эти подписи и подтолкнули профессора Случевского продемонстрировать собравшимся мою дезориентацию во времени и пространстве. Прищурив глаз, с лукавой улыбкой он спросил меня: “А скажите-ка, разлюбезнейший маэстро, в каком городе и в каком веке мы изволим проживать?” Я бодро ответствовал, что на дворе двадцатое столетие, а живем мы в городе-герое, имя которому – Ле-нин-град. Профессор заёрзал на стуле и уже довольно злобно спросил, почему же я подписываю свои рисунки буквами СПБ? Может, в тот момент мне кажется, что я живу в петровское время?

“Буквы СПБ я проставляю на рисунках, сделанных здесь, и они обозначают Специальную Психиатрическую Больницу”, – отвечал я явно смущённому Случевскому. Зал весело отреагировал на мой ответ, а я за профессорский конфуз заработал в задницу солидную дозу серы.

Что помогло мне выдержать нелёгкое испытание принудительным лечением, сохранить рассудок? Прежде всего, конечно, внутренняя молитва, постоянное мысленное обращение к Богу. И ещё желание и умение увидеть окружающий меня мир, далёкий от высокой эстетичности, глазами мастеров, творчество которых я изучал в музеях и по книгам.

Кататоник Рыбаков, которого я ставил в немыслимые позитуры, превращался в ожившего мученика с картины Дирка Баутса, написанной в пятнадцатом веке. Голый кретин Коленька с торчащими из тачки босыми ногами казался юродивым, привезённым не из буйного отделения, а с кермессы, запечатлённой Питером Брейгелем. Рожа злобного неандертальца представлялась ожившей маской химерического существа, украшающего французский собор, сотворённый в десятом веке. Крики и притопы бесштанного Хламушки на обеденном столе перед толпой врачей и больных воскрешали образы площадных актёров времён Рабле и русских скоморохов с их бесстыдными монологами и кривляньем. “Сын Кеннеди” подарил мне “Жёлтого ангела”, и я, обладая неплохой памятью, напевал понравившиеся мне куплеты…

Помогал рассудку выжить и Лера Титов, раньше меня вышедший из психушки на волю. Этот прекраснейшей души человек умудрялся почти каждую ночь перелезать через больничную стену, поднимался по пожарной лестнице к окну нашего отделения и, перемолвившись со мной несколькими фразами, просовывал через решётку форточки тонюсенькие бумажные трубочки. Это были листки с поэзией умершего молодого поэта Роальда Мандельштама. Как же его строки согревали и оживляли мою душу!

Ну и, конечно, спасали физические упражнения. “Не расслабляться! Не опускаться! Не поддаваться!” – повторял я себе каждое утро, каждый день, каждый час. У крошечного умывальника обливался ледяной водой. Под изумлённые взгляды “чайников” приседал, махал руками, отжимался по многу раз на грязном цементном полу.

И всё же лечебная медицина одерживала верх.

Препараты, которые мне ежедневно кололи то подкожно, то внутривенно, таблетки, которыми меня пичкали, инсулиновые шоки, комната с отражателем и наушниками медленно, но верно ломали мою психику.

Я не мог заставить себя взять в руки карандаш. Сама мысль о рисовании начинала меня раздражать. Я стал замечать, что, бесцельно слоняясь по больничному коридору, я, как и многие другие “гуляющие”, принимаюсь вдруг беспричинно громко смеяться или плакать из-за внезапно накатившей необъяснимой грусти.

От сознания, что со мной происходит что-то неладное, мной овладевало отчаяние. На слёзные просьбы выписать меня из больницы или вопросы, когда же меня отпустят домой, лечащий врач улыбался и с ехидцей спрашивал: “По-прежнему веришь в Иисуса Христа?” – “Да”, – отвечал я. “Ну так Он терпел, и ты потерпи”, – заканчивал врач.

Родственники к больным допускались редко, потому как почти всё время отделение психиатрии было закрыто из-за якобы объявленного карантина. За все долгие месяцы матери и сестре удалось лишь пару раз навестить меня. Обе были потрясены, видя, что со мной делает “лечение”. Я с плачем умолял мать сделать всё возможное, чтобы вызволить меня из этого ада, и грозил, что покончу с собой, если меня и дальше будут держать в этих стенах. Понимая, что сына надо немедленно спасать, мать бросилась за помощью к своим влиятельным друзьям из театральных и военных кругов…

И наконец настал день, когда меня повели по коридору на выход – мимо сидящего у сортира санитара, мимо ненавистных процедурных, мимо скверно пахнущей столовки… И вот я снимаю с себя больничное бельё, застиранный халат, натягиваю ту самую белую рубашку, те самые штаны, с которых бензином оттирал масляную краску, те самые стоптанные башмаки, густо смазанные гуталином, – словом, весь “парадный набор”, в котором я собирался предстать перед профессором, вызвавшим меня для беседы в психдиспансер в тот злопамятный день.

А сейчас передо мной сидит на стуле профессор Случевский, напротив него стоит заплаканная и взволнованная мама. “Прощайте, профессор”, – бросаю я через плечо у самой двери. И в ответ слышу фразу, насторожившую меня: “До свидания, Миша”.

Я задерживаюсь у двери и с неприязнью в голосе спрашиваю: “А почему «до свидания»? Я ведь сказал: «Прощайте»”. И с ехидцей в голосе профессор отвечает: “А те, кто у нас побывал, сами потом к нам приходят”. – “Ну я-то не приду!” – уже с нескрываемой ненавистью громко бросаю я ему и со словами “Прощайте, прощайте… товарищ Случевский!” выхожу из кабинета, хлопнув дверью.

Слова профессора я вспомню ещё не раз…

И вот я с мамой стою на улице. Мимо идут люди. Они – одетые! Не в нижнем белье, не в больничных или докторских халатах… Я обретаю наконец своё имя! Ведь все эти полгода я носил кличку Больной. “Больной! Отойди от окна! Больной, иди в процедурную! Больной, прими микстуру! Больной…”

И главное! Я могу купить коробку спичек, что я немедленно делаю. И прошу мать ехать домой без меня. Не прошу – требую. А сам пойду домой пешком. Хочу идти пешком. Снова видеть дома, улицы, машины, трамваи… Мать с неохотой покидает меня, а я беру коробок со спичками, достаю одну, чиркаю, зажигаю, бросаю на тротуар… Достаю новую спичку, снова чиркаю, тушу и снова достаю… Я иду по улице, останавливаюсь, снова иду… Нет, не хочу по этой улице, сверну на другую! По какой хочу, по той и иду! Свобода! Как это всё не похоже на душный коридор, по которому я полгода топал только туда и обратно. Я иду куда хочу. В кармане коробок спичек. Свобода!

И вот ранним летним утром мы сходим с поезда в столице южной республики. Вещей у нас нет, денег тоже. Видимо, оскорблённый нашей духовной недоразвитостью, Грэгор на прощание демонстративно протянул мне бумажный рубль, а Лёве сунул в руку аккуратно завёрнутый в газету кусок мыла, которым мы пользовались, живя в его доме.

Из одежды на нас подрясники, под которыми полотняные рубашки, заправленные в застиранные брюки, на ногах родные стоптанные ботинки – чешские туфли, в которых мы щеголяли по Еревану, у нас отобрали. В привокзальном ларьке расстаёмся с подаренным рублём, купив на него полбатона белого хлеба и бутылку лимонада. И входим в город. Первое, что бросается в глаза, – за чередой невысоких домов сверкающая полоса моря, а повернёшь голову – высоченные горы, покрытые зеленью. Ноги сами несут нас к морю мимо утопающих в зелени улиц, мимо мужчин в чёрных костюмах, с громадными кепками-аэродромами на головах и худощавых старух в чёрных длинных платьях и чёрных платках…

И вот перед нами синева Чёрного моря. На пляже, усыпанном галькой, ни души. Мы садимся у воды, поглощаем купленные припасы и решаем окунуться в манящие морские волны, а заодно смыть паровозную копоть, что поднабрали за время пути.

Раздевшись, мы по очереди мылим себе голову, полощем волосы и с ужасом обнаруживаем, что солёная вода не смывает мыло с волос! Ныряем, отчаянно трём волосы, но они будто намазаны вазелином. Расстроенные, вылезаем на берег, вытираем голову рубахой, пытаемся расчесать наши космы, но куда там! Расчёска не справляется, пластиковые зубья ломаются. Волосы просыхают на солнце, но как ни пришлёпываешь их ладонями, топорщатся во все стороны.

На берегу появляются первые любители раннего плавания, и мы спешно покидаем пляж, сопровождаемые удивлёнными взглядами. Как же не поглазеть на двух тощих не то монахов, не то семинаристов в чёрных подрясниках, с колтунами на голове!

Покинув пляж, мы бредём по пыльной дороге по направлению к горам, что высятся на фоне глубокой синевы безоблачного неба. Солнце печёт безжалостно, а наши головы защищает лишь спутанная и слипшаяся копна волос. Пустынная дорога всё выше, домов, стоящих вдоль дороги, всё меньше, и вот уже несколько часов мы еле передвигаем ноги, мечтая увидеть хоть какое-нибудь дерево, в тени которого можно было бы перевести дух. “Господи! Помоги нам в начале пути очищения”, – шепчу я, воображая себя уже серьёзно причастным к отшельническому миру, к святому Антонию, которого я возлюбил, разглядывая картины Босха. Лёва понуро тащится позади и не то молится, не то проклинает меня за то, что я увлёк его в эту мистическую авантюру. И вдруг в колеблющемся от жары мареве я различаю вдалеке одинокое раскидистое дерево. Мы спешим туда, под его тень, бросаемся на землю – и мой чувствительный нос унюхивает запах инжира.

Да, мы лежим под инжирным деревом, ветви которого увешаны плодами. “Моя молитва услышана! Вот первый знак, первое маленькое знамение – с давних лет любимый мною инжир! Здесь, на пустынной дороге! Святому Антонию ворон приносил сыр, а нам для утоления голода и жажды посылается сладкий фрукт!” – воплю я про себя и, скинув подрясник, лезу на дерево. Я срываю инжирины, бросаю Лёве и, вспоминая евангельские строки об отшельнической жизни Иоанна Предтечи, кричу: “А пищей его были акриды и дикий мёд! А у нас с Лёвчиком сладчайший инжир! Лови, Лёвчик!”

Спустившись с дерева, надеваю подрясник, раскладываю аккуратно инжирины на траве и торжественным жестом приглашаю Лёву к трапезе. Сам беру в руку крупную инжирину, подношу к носу, вдыхаю чудный аромат и, закрыв блаженно глаза, впиваюсь зубами в мякоть… и с выпученными глазами отчаянно отплёвываюсь от жуткой горечи. Осторожно надкусываю другую инжирину – та же горечь. Третью, четвёртую… Это был дикий инжир, совсем-совсем несъедобный. И мне стыдно за свой телячий восторг перед самим собой, перед приунывшим Лёвой и прежде всего перед тем, кого я называю Господом, стыдно за свою самоуверенность, за гордыню. “Болван! – шепчу я, перед тем как улечься в тени дерева среди надкушенных инжирин. – Но всё-таки тень-то тебе была послана”, – мелькнула в голове утешительная мысль, прежде чем я уснул, утомлённый знойной дорогой, под трескотню кузнечиков и храп уже крепко спящего Лёвы.

Сон был полон каких-то сумбурных видений. Вот я отмываю голого Сергея, но происходит это не в доме Грэгора, а в сэхэшатском скульптурном классе. Кругом глиняные фигуры, замотанные в мокрые тряпки, предохраняющие глину от растрескивания, и за каждой работой прячутся мои однокашники, хихикающие и показывающие на меня пальцем. Сергей трясётся и мочится, таращит безумные глаза в пустоту, а я снимаю тряпки со своей скульптуры и, уже зная наверняка, что завтра моя глина рассохнется и отвалится с каркаса кусками, обматываю ими дрожащего Сергея. И вдруг с ужасом вижу, что вместо Сергея из мокрых тряпок, заляпанных глиной, на меня уставилась невероятных размеров голова мужика с блинообразным лицом, изъеденным оспой. Лицо неестественно белое, два злобных глаза пристально разглядывают меня. Я оглядываюсь, ища исчезнувшего Сергея, но в пустом классе нет никого, а из ближних замотанных скульптур пялятся на меня ещё две большущие блинообразные хари. От их вида к горлу подкатывает тошнота, и я просыпаюсь. Прямо в лицо мне льётся яркий свет луны, и в лунной дорожке я отчётливо вижу три блинообразные хари, склонившиеся надо мной…

Наверное, уже глубокая ночь, думаю я, ищу глазами спящего Лёву – и не нахожу. Я вскакиваю, окликаю его – ответа нет… Я выхожу на дорогу и метрах в двадцати вижу в свете луны скрюченную фигуру Лёвы. Подбегаю – мой собрат по отшельничеству стоит на четвереньках и блюёт. В перерывах между рвотой слабым голосом объясняет: проснувшись среди ночи, он почувствовал такой голод, что решил, несмотря на горечь, поесть дикого инжира…

Я веду обессилевшего Лёвушку к нашему дереву, укладываю на довольно холодную землю и утешаю тем, что сейчас, возможно, с ним происходит то, к чему мы стремимся. Организм начинает очищаться и травить из себя дурдомовскую химию. В подтверждение своих слов я нашариваю в траве здоровенную инжирину и усилием воли съедаю эту гадость. И до утра мы с Лёвой торчим на карачках, извергая из себя содержимое наших желудков. А поутру, бледные и обессиленные, кое-как поднимаемся и, пошатываясь, снова бредём по пыльной дороге, которая становится у́же и у́же, пока не превращается в тропинку, которая приводит нас под сень столетних кедров и дубов. Меж корней журча несётся прозрачный горный ручей, и мы, распластавшись на животе, жадно лакаем холодную воду.

В тени дубравы прохладно, тишину нарушает лишь щебет птиц. Чистый воздух, напоённый запахами леса, пьянит и бодрит, и, несмотря на нелёгкую ночь, мы оба чувствуем себя довольно сносно. Теперь – вперёд! Искать пещеру, место нашего исцеления, на что мы так уповаем! Мы поднимаемся вверх по ручью и через пару часов обнаруживаем темнеющий среди густой листвы вход в пещеру. Может, это и есть то заветное место успокоения души и исцеления тела?..

Чтобы войти, нам пришлось пригнуться. Пройдя пару метров, мы очутились в полумраке небольшой и, как нам тогда показалось, уютной пещеры. Здесь уже можно было выпрямиться во весь рост и измерить размер будущего жилища. Получилось девять шагов в длину и пять в ширину – для отшельнического бытия вполне достаточно. Каменный пол усыпан сухими листьями – видимо, их занёс ветер. Чем не ложе аскета!

Выходим из пещеры и в нескольких шагах от неё обнаруживаем журчащий ручей и сказочно красивую поляну, поросшую травой и какими-то незнакомыми цветами. Бродим взад и вперёд в этой сказке и строим планы на будущее.

Итак, рано утром встаём, омываемся в ледяной воде горного ручья, пьём воду, и после завтрака из собранных листьев – созерцание, молитвы и размышления. На закате дня – вечерняя трапеза, теперь уже из трав, которые мы собираем в перерывах между духовными занятиями. Конечно, от какой-то зелени нас будет, как сегодняшней ночью, выворачивать наружу, но это и есть “путь мудрого пса”. А какие-то травы наверняка будут утолять наш голод, ведь кони питаются только травой, и сколько же она даёт им силы! С наступлением же темноты мы вернёмся в наше отшельническое обиталище и, прочитав молитву, отойдем ко сну…

День прошёл в полном соответствии с намеченными планами: мы собираем листья и травы, а вечером жуём какую-то зелень, запивая водой из ручья, зачерпнув её ладонью. И, как ни странно, без всяких позывов на рвоту спокойно спим до утра на сухих листьях нашей пещеры.

На рассвете бежим к ручью, раздеваемся догола и окунаемся в ледяную воду. Выскочив как ошпаренные, прыгаем на месте, машем руками, стараясь просохнуть, ведь, кроме рубашек, портков и подрясников, у нас из одежды ничего больше нет. Носимся взад и вперёд по поляне, подставляя замёрзшее тело лучам восходящего солнца, и вдруг слышим громкие голоса где-то невдалеке. И мы несёмся в чём мать родила к нашей пещере, держа в руках одежду и башмаки, там лихорадочно натягиваем портки, рубахи и подрясники и прислушиваемся к голосам, которые раздаются всё ближе и ближе.

Мы вылезаем из пещеры и, притаившись в кустах, видим, как вдоль ручья шагает толпа весело галдящих пионеров во главе с молодой пионервожатой. Какой-то пионер несёт в руках горн, время от времени извлекая из него победные звуки. Слава богу, они проходят мимо, не заметив нашей пещеры.

Голоса удаляются и постепенно умолкают, но ненадолго: едва мы наскоро пробормотали молитву и проглотили наш зелёный завтрак, как услышали радостные голоса очередного пионерского отряда, карабкавшегося к месту нашего уединения. Значит, надо подниматься выше, где мы наверняка найдём место, недоступное для пионеров и праздных туристов. И мы бредём выше, стараясь не удаляться далеко от горного ручья. По пути находим пару сухих ветвей дуба, и вот у нас есть посохи, которые должен иметь каждый порядочный отшельник.

…К вечеру мы обретаем новое пристанище. Это совсем небольшая пещерка, где можно расположиться на ночлег. Надвигаются сумерки, и мы, набив карманы подрясников листьями, сорванными с ближних кустов и деревьев, укладываемся спать прямо на холодном полу пещеры, поскольку сил нет ни на омывание в ручье, ни на предсонные молитвы. Как ни странно, желудки наши пока безоговорочно принимают зелёный корм и не выказывают недовольства.

Ранние солнечные лучи заливают всё небольшое пространство пещерки, и мы продираем глаза. Пару минут лежим молча, пялясь в камни низкого свода, и замираем от ужаса: прямо над нашими головами с лёгким шуршанием ползают здоровенные скорпионы. Скорпионов я видел только на картинках в книжках, где сообщалось, что жало скорпиона содержит яд, опасный для человека. И я впервые разглядываю вживую этих ядовитых существ, ползающих на расстоянии полуметра от моего лица.

Кажется, скорпионам нет никакого дела до нас с Лёвой. Наверное, это было большое скорпионье семейство, потому что среди здоровенных семисантиметровых скорпионов ползали и скорпиончики поменьше, вероятно их детишки. Тёмно-рыжеватой окраской они напоминали маленьких раков, только хвосты были задраны кверху и заканчивались шариком с торчащим изогнутым острым шипом. “Наверное, в пузырьке тот самый скорпионий яд, который он впускает в ужаленного, и поэтому лучше бы нам отсюда убраться”, – подумал я и, лёжа на спине и помогая себе локтями, пополз из пещеры. Вслед за мной таким же макаром выползает Лёва.

Внимательно осматриваем одежду – не застряло ли в ней нечто ракоподобное. Слава богу, никто из скорпионьей семейки на нас не свалился, однако жить в этой пещере расхотелось. Надо искать другую, побольше и без ядовитых старожилов. Но прежде чем отправиться в путь, Лёва с перекошенным от злости лицом начинает безжалостно давить весь скорпионий род концом своего посоха. Из расплющенных скорпионов брызжет какая-то жидкость, конец посоха темнеет от скорпионьей крови. “Лёва, зачем ты так? Ведь пока мы спали, они нас не тронули. Они жили там задолго до нас. Святой Франциск так бы не поступил, индусы тоже. Зря ты это сделал”, – с грустью говорю я, огорчённый избиением скорпионов. Сжимая в руке “орудие убийства”, пристыженный Лёвушка молчит.

Опираясь на посохи, бредём дальше и вскоре находим большую пещеру с высоким сводом, в котором нет щелей, а значит, нет и скорпионов. Идём к ручью умываться, опускаемся на колени и, низко склонившись, ополаскиваем холодной водой физиономии. Но по-видимому, сегодня природа не расположена к Лёвушке: едва окунув в воду лицо, он тут же отпрянул – перед его глазами промелькнуло что-то тёмное, длинное, извивающееся. Из воды высунулась голова змеи. Я до сих пор помню эту картину: стоящий на коленях Лёва с вытаращенными глазами и торчащая из воды голова змеи, глазеющей на него…

Через секунду Лёвин посох обрушивается на змеиную голову, мёртвая гадюка выловлена из ручья, и Лёва довершает истребление очередного ядовитого существа. А к вечеру ладонь его правой руки вспухает и покрывается большими кровоточащими волдырями. Видимо, он натёр ладонь посохом, пропитанным ядом скорпионов и гадюки. Обматываем руку листьями лопуха и, расстроенные случившимся, укладываемся, забыв про зелёный ужин и моления…

…Их было много, этих разных ночей в разных пещерах. Одни мы покидали из-за неугомонных туристов, другие – из-за пещерных обитателей – скорпионов, но мы упрямо придерживались избранного нами “пути мудрого пса”. Наши желудки пропустили через себя немыслимое количество листьев и трав, мы блевали и поно́сили, приходили в норму и снова очищали себя, уже научившись неплохо разбираться в зелёных “яствах”. И, несмотря на то, что сильно истощали, чувствовали себя всё лучше и лучше. Свежий воздух, утреннее купание в ледяной воде, пристальное вглядывание в красоту окружающего нас многоцветного мира, регулярная чистка организма делали своё дело. Мы спали как убитые, вскакивали на рассвете бодрые и весёлые, и беспричинные страхи, нервозность и приступы тоски и отчаяния всё реже и реже терзали нас.

Разумеется, молодой организм требовал большего разнообразия в нашем “меню”, и надо признаться, иногда приходилось давать слабину и нарушать установленные правила оздоровительного питания. На местах привалов туристов всегда можно было найти вполне пригодные недоеденные бутерброды и ещё не протухшую снедь, которую мы с аппетитом уминали, запивая водой из ручья. Порой после сытной трапезы, состоящей из объедков, нас охватывало чувство стыда за недостойную для истинного отшельника слабость, и мы сжёвывали пару горстей зелёных трав и через полчаса с шумом изрыгали из себя “завтрак туриста”. Но чаще мы всё-таки щадили наши изголодавшиеся желудки.

В ту пору чувство возвышенного романтизма не покидало меня. И когда небо затягивалось зловещими чёрными тучами, а ветер начинал подвывать и гнуть деревья, мы с Лёвой (безоговорочно разделявшим все мои увлечения) спускались по горным тропам к бушующему морю. Громадные волны вздымались к небу и с грохотом обрушивались на пустынный берег. И именно в них, в эти бурлящие, вскипающие белой пеной волны бросались два голых тощих косматых придурка, запрятав свою одежонку в прибрежных камнях.

Подви́г меня на эти безумства Клод Верне и его романтические картины, на которых Верне изображал бушующее море, гибнущие корабли со сломанными ветром мачтами и разорванными парусами, крохотные фигурки людей, борющихся с волнами…

Писали, что Верне требовал привязывать себя к мачте судна во время сильнейшей бури, чтобы лучше почувствовать мощь и красоту бушующего моря. Вот и мы с Лёвой должны испытать это восторженное чувство единения с неистовым водяным миром. И большущие волны подхватывают нас, несут вверх, бросают вниз, громадная волнища обрушивается сверху… Мы отчаянно пытаемся выплыть, но неожиданно она сама выталкивает нас на поверхность, и мы жадно ловим ртом воздух, наполненный мокрой пылью, и восторженно вопим, уносимые всё дальше и дальше в море. Спохватившись, плывём к берегу, вконец обессиленные доплываем, встаём, но накатившая волна валит нас с ног и тащит назад в море, а через минуту несёт обратно и вышвыривает на каменистый склон. На четвереньках, скользя по мокрым камням, спешим удрать от наступающих волн и, добравшись до безопасного места, в изнеможении валимся на землю. Лежим долго со счастливыми улыбками на лицах, разглядывая несущиеся над нами грозовые облака…

Каждый штормовой день учил нас правильному общению с водной стихией: умению держаться на высокой волне, вынырнуть из накрывшей тебя водяной горы и самое важное – уловить движение волны, несущей тебя к берегу, и, не дав шматануть твоё тело о камни, плавно выскочить из неё, а затем быстро бежать от очередной волны, готовой утащить тебя обратно в море.

Господь оберегает пьяных и придурков. Видимо, и я с Лёвой удостоились этой милости – нас не унесло навсегда в даль штормового моря, не раздолбало с размаху наши черепушки о прибрежные камни… А чтобы наша романтическая дурь не довела нас до гибели, мы получили “предупрежденьице”. В ненастный день штормовая волна шмякнула “морских волков” о берег с такой силой, что из пораненных об острые камни коленей по ногам ручьями полилась кровь, а тела украсились здоровенными синяками и кровоподтёками. И нашим романтическим заплывам пришёл конец.

Какую бы пещеру и лужайку для молитв и созерцаний мы ни облюбовали, её приходилось покидать из-за непрошеных гостей, которых, увы, не убывало. И мы карабкались, ища пристанище, всё выше и выше…

Однажды, блуждая поздним вечером в поисках приличной пещеры, мы вышли из чащи на довольно большую площадку и поняли, что стоим на вершине горы. Где-то далеко-далеко внизу виднелось море, крошечные огоньки кораблей светились в подступающей темноте. Сырой белёсый туман неожиданно окутал нас, обдав холодом, а через минуту исчез. Это был не туман, а проносящееся облако. От сырого тумана наши подрясники слегка поднамокли, а довольно сильный ветер, гнавший облака, заставлял ёжиться от холода.

Надо спускаться вниз по склону и продолжить поиск пещеры. Но уже так темно, что, стоя рядом, мы с трудом различаем друг друга. В такой тьме нетрудно загреметь при спуске и сломать шею, поэтому, клацая от холода зубами, укладываемся под ближайшими деревьями. Земля влажная, трава покрыта вечерней росой, подрясники совсем отсырели… Холодно… Прижимаемся друг к дружке, пытаясь согреться. И вдруг метрах в ста от нас возникает огонёк. Не веря своим глазам, вскакиваем и крадёмся к нему. В зарослях кустарника на фоне ночного неба чернеет силуэт небольшой избёнки, в окошке мерцает огонёк керосиновой лампы. Осторожно заглядываем в окно и видим едва освещённую комнатушку, за столом с керосиновой лампой сидит длинноволосый мужчина в чёрном подряснике. Наверняка это отшельник, он не откажет нам в ночлеге, решаем мы, и я тихонько стучу в стекло оконца.

Через минуту распахивается дверь, нас обдаёт теплом и запахом печёного хлеба, и на пороге возникает невысокая худая фигура хозяина. “Странники? Люди Божьи? Во Исуса Христа верите? – визгливым бабьим голосом вопрошает он. – Читайте «Отче наш»! Без молитвы в мою обитель не войдёте!” Мы с Лёвой в два голоса громко читаем евангельскую молитву. “Сатане не служите?!” – допрашивает бабий голос. “Упаси бог!” – испуганно восклицаем мы, и хозяин, склонившись в низком поклоне, ласково произносит: “Входите, любезные сердцу моему братья во Христе”.

В избе тепло, весело потрескивает огонь в печурке, в небольшом чугунке что-то пыхтит и булькает. На столе коптит керосиновая лампа, лежат раскрытые книги, стоит глиняная миска, рядом деревянная ложка. У стола деревянная скамья, в углу топчан с матрасом, укрытый ярким лоскутным одеялом.

Хозяин, представившийся нам отцом Александром, пытливо разглядывает наши истощённые “зелёными блюдами” лица, обрамлённые длинными космами, спутанными от соли и грязи, выцветшие под солнцем и дождями подрясники, из-под которых торчат вконец раздолбанные башмаки… “Вижу в вас воистину Божьих странников и постников и рад принять вас в своей обители”. И вот мы с Лёвой мылим, моем и расчёсываем наши волосы, стираем заскорузлую от пота и грязи одежду, стрижём ногти на руках и ногах и спим не на каменном полу пещеры, а на расстеленном на дощатом полу ватном одеяле.

Разумеется, об избранном нами “пути мудрого пса” мы умолчали. Да по правде говоря, отец Александр вопросами нас и не донимал, в миру странствующих это не принято. “Странствую, Бога ищу” – вот и весь ответ на любой вопрос, касающийся прошлой мирской жизни. Тем более что этот сухощавый мужичок с бессильно висящей высохшей рукой со скрюченными пальцами вскоре начал взирать на нас с восторженным благоговением. Ещё бы! Он каждый Божий день уплетал за столом кислые щи, которые приносили почитающие его богомолки, заедал испечённым им самим хлебом и даже позволял себе гречневую кашу, приправленную постным маслом, запивая всё это хлебным квасом, им же самым изготовленным и разлитым по бутылкам. А мы с Лёвой редко откликались на приглашение разделить с ним трапезу. Каждый день, набрав полную корзину уже опробованных нами листьев и трав, мы продолжали питать ими наши желудки. Два раза в неделю мы “травили”, объясняя отцу Александру, что это помогает избавиться от похотливых помыслов. Пару раз он присоединялся к нашей процедуре очищения, потом перестал, сославшись на больной желудок. Но как потом выяснилось, с похотью он боролся способом пострашней, чем наше блевание.

Однажды я застал отца Александра, сидящим возле избы на пне и громко угрожающим кому-то невидимому и неведомому. Подойдя ближе, я услышал странную фразу: “Будешь искушению меня подвергать, и тебя отделю!” На мой вопрос, кому он угрожает, услышал в ответ: “Баба-богомолка вчера приходила, капустки нам с мукой принесла… А оно меня опять растревожило помыслами похотливыми! Баба-то молодая и в теле… и зад знатный… Одно-то я отрезал, а оставшееся меня опять тревожит. Ему-то и грожу! И истинно говорю, будет продолжать греховными помыслами жечь, и его отрежу! Взгляни, отец Михаил, как я с искушением борюсь”. И, задрав подрясник, под которым не было ни портков, ни подштанников, он показал мне обезображенную мошонку. И в моей памяти всплыли жуткие фотографии оскоплённых мужчин и женщин из документальных фильмов, на которые меня забирали с уроков в СХШ, чтобы вернуть меня и других молодых верующих в лоно атеизма.

“Отец Александр, вы ненароком не с «белыми голубями» связаны?” – тихо спрашиваю я. “Скопцы – еретики! Все, все, без исключения! Грешно обо мне такое подумать!” – негодующе восклицает отец Александр. “Логики здесь не ищи”, – думаю я про себя, уходя от отца Александра, продолжавшего грозить пальцем своему яйцу. Но подозрение на причастность отца Александра к секте скопцов у меня осталось, и, вспоминая, что скопцы опаивали усыпляющими зельями очередного кандидата в “белые голуби” а потом оскопляли его, я поделился своими подозрениями с Лёвой, и мы стали внимательно следить за едой и питьём, которое отец Александр нам предлагал. “Вкусим только после вас, отче…” – елейными голосами пропевали мы и, когда хозяин обители отпивал и откусывал первым, приступали к трапезе.

По пятницам отец Александр устраивал богослужение, вернее, жалкое подобие церковного молебна, не лишённое доли комизма. На обеденном столе сооружалось нечто вроде алтаря, и стоящий перед ним отец Александр начинал козлетоном петь молитвы. Мы с Лёвой, стоя по бокам от него, нестройно подпеваем. Внезапно раздаётся громкий, как выстрел, хлопок из бутылки с забродившим квасом. Богослужение прерывается, и мы втроём, встав на четвереньки, ползаем по избе, пытаясь найти вылетевшую пробку. Заколачиваем найденную пробку в бутылку и продолжаем молебен до следующего хлопка…

А вскоре происходит история, заставившая меня покинуть обитель отца Александра.

В один из пасмурных дней отец Александр возжелал пройтись со мной по горным тропам и побеседовать о спасении наших душ. И пока мы бредём, он два часа подряд без умолку рассуждает об истинных, с его точки зрения, путях спасения души, и не только своей, но и множества других заблудших душ. Я отмалчиваюсь, не понимая, к чему он клонит, обмусоливая прописные истины, знакомые каждому христианину. Но вскоре понял, о каком конкретном пути спасения и святости идёт речь, когда, протиснувшись сквозь густые заросли кустарника и миновав тесное ущелье, мы очутились на небольшой лужайке, окружённой со всех сторон высокими скалами. В одной из скал темнел небольшой вход в пещеру. “Место это, отец Михаил, небом отмеченное. Никто из мирских бесов ещё сюда не добрался и не доберётся. Вот здесь можно кому-то свершить свой духовный подвиг, стать затворником и святым этой горы. Отсюда прямой путь души на небеса. Сейчас покажу тебе, как это воплотить можно”, – и отец Александр подводит меня к небольшому лазу, в который можно проникнуть только на четвереньках, что отец Александр и делает.

Через минуту из глубины пещеры доносится приглушённый голос: “Братец во Христе, взгляни на меня!” В недоумении пытаюсь понять, каким образом я могу его видеть, и замечаю в скале на уровне лица небольшое отверстие. Вглядываюсь в темноту и различаю в конце каменной дыры что-то светлое. “Ну вот и нашёл ты меня! – несётся из светлого пятна, оказавшегося физиономией отца Александра. – Я сижу на каменной скамье, природой созданной для подвига затворника, и мнится мне, что тебе, странник Михаил, и уготовано быть этим затворником!”

Минуты через две, весь в клочьях паутины, устроитель моего духовного подвига выползает наружу. “Ну вот, отец Михаил, ты залезешь в пещеру, и вход в неё я замурую камнями. Воду и травы буду просовывать тебе через дырку, в которой ты видел меня. И буду водить сюда избранных, удостоенных услышать от святого этой горы небесную истину, что тебе в этой пещере откроется”.

Ошеломлённый перспективой стать новым святым, представив весь ужас этого предложения, я хватаю за плечи тщедушную фигуру отца Александра и, глядя в его выпученные от восторга глаза, шепчу: “А почему бы тебе, отче Александр, не принять на себя этот подвиг?” В ответ он падает на землю, обхватывает голову здоровой рукой и исступлённо вопит: “Недостоин я! Недостоин! В мыслях похотливых плыву, как в океане!” – “Ну так и я пока к этому подвигу не готов”, – злобно бросаю я и, оставив распростёртую на земле фигуру, быстрыми шагами направляюсь к выходу из ущелья. “Кто знает, – думаю я в этот момент, – может, в зарослях прячутся единомышленники отца Александра, мечтающие о новом святом. Схватят, свяжут, запихнут в пещеру и замуруют…” И я спешу удрать подальше от “святого места”. “Попался бы ты, отец Александр, в лапы профессора Случевского, он бы тебе устроил затвор, он бы тебя затворил…” – с ненавистью бормочу я.

“Молишься, брат Михаил?” – спрашивает догнавший меня присмиревший отец Александр. “Молюсь, молюсь”, – отвечаю я. И молчу всю дорогу, решив, что нам с Лёвой нужно быстрее распрощаться с его обителью.

Но уйти от отца Александра удалось только мне, потому что из-за уколов в позвоночник (в психбольнице) Лёва в эти дни серьёзно прихворнул, временами у него отказывали руки и ноги. Он не мог поднять кружку с водой, пройти пару шагов по избе. Это длилось дня два, а потом всё приходило в норму. Но продолжить “путь мудрого пса” он был ещё явно не в состоянии. Поэтому он решил пока остаться под присмотром отца Александра, а я тем временем отправлюсь в горы Сванетии, где нет туристов, много пещер на высоте и водопадов и есть небольшие скиты, в которых живут отшельники. Там, в Сванетии, я обязательно найду место, где можно обрести душевный покой, потом вернусь, заберу с собой выздоровевшего Лёву, и наша мечта осуществится.

Отец Александр, узнав о моём решении, опять видит во мне святого избранника. Пользуясь этим, я при прощании принимаю важную позу и, грозя указательным пальцем, торжественным голосом говорю: “Брата Льва не вздумай в пещеру заманивать! Не готов он ещё к подвигам! Ослушаешься – навеки прокляну!” – “Ни в коем свете!.. Упаси бог!” – дрожащим голосом отвечает мне не на шутку испуганный отец Александр. Успокоенный его неподдельным страхом ослушаться моего наказа, я покидаю обитель.

Они оказались очень высокими, эти горы Сванетии, у подножия которых я стоял после нескольких часов тряски среди пыльных мешков с картошкой в кузовах попутных грузовиков. Водители всегда были готовы помочь очередному монаху, бегущему от мирской суеты в поисках покоя среди горных скал и зелени дерев. Один из водителей, посадив меня в кабину и вертя баранку, рассказывал, что в горах Сванетии прячется немало монахов из закрытых советской властью монастырей. Принёсшим обет безбрачия, по уставу обязанным “не снимать власы с главы, бороды и усы с лика” жить в миру трудно. На какой завод возьмут косматого, бородатого мужика, да ещё и в подряснике, потому как носить мирское платье монаху возбраняется. Вот и бегут они в горы, сооружают с помощью богомольцев небольшие домишки, живут и молятся там, пока какой-нибудь страж порядка не заметит с вертолёта замаскированный скит. И вскоре по верёвочной лестнице впереди милиционера ползёт в вертолёт монах, арестованный за незаконное проживание в горах Сванетии. Статья 209 “Бродяжничество” Уголовного кодекса СССР обеспечивает несчастному шесть месяцев камеры-одиночки, куда его помещают, обрив голову, сбрив усы и бороду и переодев в тюремную робу. А через полгода выпущенный на волю монах вновь пробирается в горы Сванетии в поисках укромного места для нового скита. “Наверняка какой-нибудь скит с монашествующим старцем и мне попадётся на горных путях”, – думаю я, карабкаясь вверх по склону, заросшему колючим кустарником, в надежде найти пещеру для ночлега.

Начинало темнеть, когда я набрёл на то, что искал. Пещера была довольно большая, с высоким входом, в полусотне метров журчала горная речушка. Натаскав сухих листьев, я растянулся на полу и сразу уснул, утомлённый долгим восхождением. Разбудил меня тихий шорох. Что-то двигалось по направлению ко мне, шурша сухими листьями. В горах ночи и так тёмные, а в пещере царила полная тьма. Я нащупал во мраке свой посох и, когда шуршанье послышалось совсем близко, несколько раз “пропечатал” им пол пещеры… В наступившей было тишине через минуту вновь раздались шорохи, теперь уже удаляющиеся от меня. “Наверняка это была змея, и, судя по звуку, приличных размеров, они иногда заползают погреться на груди спящего человека. Надеюсь всё же, что это был безобидный уж”, – утешал я себя, погружаясь в лёгкую дрёму и одновременно вслушиваясь в тишину.

Минут через десять меня выводит из дремоты вновь приближающееся шуршание, и я опять молочу посохом по полу пещеры. Это повторяется всю ночь. А на рассвете я обнаруживаю пару здоровенных чёрно-серых змей, свернувшихся у входа. Услышав мои шаги, они быстро ползут вон, а я, злой после бессонной, тревожной ночи, забыв о милосердии, несусь за уползающими змеями вниз по склону горы с твёрдым намерением размозжить им башку.

Но куда там! Они скользнули в непроходимую чащу кустов, пообещав увидеться со мной ночью. И своё обещание сдержали. В каких бы пещерах ни приходилось мне заночёвывать, эти аспиды каждую ночь не давали спокойно уснуть, и каждое утро я в ярости нёсся за ними, горя желанием свести счёты. Но ни одну мне так и не удалось прикончить. А их было много – бордово-красных, лимонно-жёлтых, серых и чёрных… И удирали они от меня разным манером: одни ползли извиваясь, другие передвигались какими-то скачками, сгибаясь и выпрямляясь…

Уставший от бессонных ночей, истощённый постом, я буквально валился с ног, когда вышел на небольшое каменистое плато, нависшее над глубоким ущельем. Внизу с шумом нёсся горный поток, а на краю обрыва лежал на спине монах, широко раскинув руки и глядя в небо.

“День добрый, отче”, – говорю я, подойдя к лежащей фигуре. “Не искушай!” – раздаётся низкий голос монаха, по-прежнему неотрывно смотрящего в синеву неба. Углублённое созерцание требует тишины и покоя, и я, ничуть не обиженный, отхожу, присаживаюсь невдалеке на поросший мхом камень и вскоре, сам того не замечая, погружаюсь в сон.

Уже вечерело, когда кто-то разбудил меня, встряхнув за плечо. “Пробудись, отрок! – слышу я над головой строгий голос и продираю глаза. Передо мной стоит высоченный монах с суровым лицом, обрамлённым чёрной бородой и густыми, с проседью волосами ниже пояса. – Трапезничать пора”, – продолжает он и ведёт меня к дощатому домику, скрытому густой листвой деревьев. Неподалёку торчит из бугорка, поросшего дикими цветами, почерневший от дождей деревянный крест. “Отец Филарет под ним покоится”, – поясняет мне мрачный монах и, пригнув голову, исчезает в проёме невысокой двери. Я шагаю следом и попадаю в комнатушку с крохотным оконцем, низким закопчённым потолком и грубо сколоченной мебелью: столик, несколько табуреток, матрас на полу, накрытый овчинным полушубком. К одной из дощатых стенок приколочена полка, на которой стоит глиняная посуда. В углу теплится лампадка, освещая небольшую иконку.

“Не спрашиваю, кто ты и откуда, – чужие судьбы меня не тревожат, со своей бы управиться… Садись, тело подкрепить надо”.

“Подкрепление” состояло из отмоченной в солёной воде картошки, густо посыпанной укропом, плохо пропечённого хлеба, квашеной капусты и слегка подслащённой воды. “Чаем сегодня угостить не могу: погода не ветреная, дым высоко потянется, вертолётчики могут заметить. Спать будешь на моём тулупе, я им зимой укрываюсь. Зимы тут снежные и холодные. Отец Филарет в середине зимы преставился, так снегом так замело, что вылезти из дому не смог, так вот до весны в этой комнате с покойником и жил. Запаху от него по дому не шло, уж больно сухой из-за постов был, от них, видно, и помер. Да и в доме холодновато было. Останешься – увидишь, какие тут зимы”.

Мы заканчивали свой скудный завтрак, когда в дверь постучали и в комнату протиснулась грузная фигура в светлом подряснике. Из-под подрясника торчали грязные босые ноги, на длинные седоватые волосы напялена засаленная скуфья.

“Мир обители вашей!” – басом произнесла фигура и, не дожидаясь приглашения, присела на табуретку, стоящую у стола. “Ну вот и отец Илларион решил нас навестить. Мир и тебе”, – без особой радости в голосе ответил помрачневший отец Николай.

“Раздели с нами трапезу”, – продолжает молчун и, бросив в чашку кусочек рафинада и налив туда воды, протягивает отцу Иллариону. “А я сегодня уже чаёвничал, – басит отец Илларион, отхлёбывая из чашки. – Богородица ко мне приходила. Сижу у кельи на лавке рано утром, смотрю – идёт! Светлая вся… Матерь Божья! Ко мне пришла Царица Небесная! С ней мы чай и пили. И беседа была у нас… О чём – не скажу! В тайне такие беседы держатся”. Лицо Иллариона в этот момент светится восторгом.

“Клопов бы ты сначала из бороды вычесал и из башки тоже, вон на подрясник из-под скуфьи сыплются, – неожиданно со злобой в голосе произносит нахмурившийся отец Николай. – Богородица, видишь ли, к нему приходила! Чай с ним распивала, беседы вела! С этим-то ходячим клоповником! Дустом тебя сначала нужно посыпать, а потом Богородицу приглашать!” – заканчивает свою речь отец Николай.

В обители отца Александра всё было по-прежнему. Лёва уже начинал ходить, но руки пока плохо слушались, и я понял, что блуждать по горам, продолжая “путь мудрого пса”, нам уже не придётся. Надо пожить у моря, солнце и морская вода наверняка вернут Лёве здоровье. Да и я не прочь наконец спуститься с гор. И мы обнимаем на прощанье худенькую фигурку отца Александра и отправляемся к морю.

Выбрав укромное место, по очереди полощемся в тёплой воде Чёрного моря, а к вечеру направляемся в город. Мы хотим найти православную церковь и поприсутствовать на богослужении. И может, кто-нибудь из прихожан пустит нас на ночлег.

На одной из улочек Сухуми находим белокаменную церквушку, за чугунной оградой которой бродят прихожане. Прицерковная публика довольно разношёрстная. Тут и монахи в скуфейках и видавших виды подрясниках, и монахини с постными лицами; укутанные в рваньё бродяги и нищие калеки с опухшими от пьянства харями; деревенские придурки с отвислыми слюнявыми губами и истеричного вида суетящиеся бабёнки в сопровождении ледащих мужичонок в кургузых пиджаках и брюках, заправленных в кирзовые сапоги… Ну просто Двор чудес из “Собора Парижской Богоматери” Гюго, с обитателями которого нам предстояло вскоре познакомиться!

Наши осунувшиеся лица, длиннющие волосы, тощие тела в выцветших подрясниках, рваные башмаки на босу ногу привлекли внимание немногочисленных посетителей собора. После окончания службы нас окружают любопытные прихожане. На вопрос, откуда мы, отвечаем, что спустились с гор, где молились и очищались, но, истосковавшись по церковному богослужению, решили пожить в миру. “Молитвенники вы наши!” – восклицает одна из женщин и суёт нам в руки мятые рубли. Её примеру следуют остальные прихожанки, и только монахини с недоверием молча разглядывают нас, а сидящие на паперти нищие и калеки бросают злобные взгляды. Неожиданно средних лет монашка ласково обращается ко мне: “А голову-то вам, братья, есть где приклонить? Если негде, то могу свести на наше подворье, хозяин там человек добрый и наверняка даст приют”.

Разумеется, мы соглашаемся и бредём вслед за монахиней по узким улочкам приморского городка. Весь путь монашка трещит без умолку, и мы узнаём, что ей сорок лет, монашеское имя Раиса, а пострижена она недавно епископом Амбросием, несправедливо отстранённым от церковной службы и постригающим многих. Хозяин подворья зарабатывает деньги перепродажей фруктов: в Сухуми покупает дёшево, везёт в Сочи и продаёт дорого. Но спекуляция – дело греховное, вот он и держит при себе несколько молитвенников, искупая этим свои грехи. Кроме неё на подворье обитает монахиня Досидия и ушедший из Псково-Печерского монастыря послушник Илья.

К подворью подошли, когда уже начинало темнеть. Всего-то три деревянных домишка, окружённых фруктовым садом. В первом жил хозяин с женой, во втором монашки Раиса и Досидия, а в третьем – монах-расстрига Илья. К нему без лишних разговоров и подселил меня с Лёвой радушный хозяин, круглолицый пятидесятилетний хохол.

Монахиня Раиса провела нас в небольшой дом, где была всего одна комната, из мебели только шкафчик с посудой, стол, накрытый клеёнкой, пара стульев и железная койка, застеленная солдатским одеялом. “Располагайтесь здесь, передохните, а когда возвратится братец Илья с работы, он вам матрас с одеялом с чердака принесёт. Хозяин электричество жечь не даёт, поэтому вечеряем при свечах, – объяснила она, зажигая пару свечек, воткнутых в медные подсвечники, и ставя их на стол. – Приятных вам снов, братья во Христе”. И бросив на меня многозначительный взгляд, удалилась.

Бывший послушник оказался крепким, коренастым, крестьянского вида тридцатилетним парнем с короткими волосами соломенного цвета. “Илья Ильич Дулепов, смиренный раб Божий, – представился он нам, а затем, внимательно вглядевшись в моё лицо, воскликнул: – Да я же тебя знаю, в нашем Псково-Печерском монастыре ты ведь тоже послушничал! Да и его я ведь тоже помню! – тыча пальцем в Лёву, радостно сообщает он мне. – Он тоже послушником был! Вот только имечко ваше не могу вспомнить! Память у меня что-то хромать стала!”

Да, с памятью Илья явно не в ладах, но раз опознал в нас послушников, пусть так и будет, спорить с ним не станем, решаем мы с Лёвой. А Илья уже сооружает нам подобие постели в углу комнаты.

Как большинство “странных и Богом отмеченных”, Илья погружён в себя, озабочен только собою и за чаем, который сам приготовил, говорит только о себе. Толком разобрать, о чём он говорит, довольно сложно. Где-то не доучился, где-то что-то понял, всё забросил, попал в больницу, потом ушёл в монастырь, оттуда почему-то пришлось бежать… Здесь на какой-то стройке пока… потом куда Бог пошлет или она погонит…

Это крохотное существо, закутанное в монашеское платье, с круглым морщинистым личиком, с которого глядят на вас большие детские глаза, светящиеся добротой, мне хотелось называть не монахиней, а монашкой или монашенкой. Монахиня – это что-то высокое, облачённое в чёрное, с худым, измождённым лицом, а монашка Досидия была не больше полутора метров росту и монахине Раисе, с которой она проживала, была почти по пояс. В церковь Досидия не ходила, считая её большевистской, молилась дома, а исповедовал и причащал её престарелый священник, сохранивший верность патриарху Тихону.

Обычно монашка сидела в тени яблони, читая молитвенник или в задумчивости перебирая старенькие нитяные чётки. Иногда к ней приходила маленькая горбунья Ариша, и они часами, сидя в тени той самой яблони, о чём-то тихо говорили. От обеих веяло такой добротой и покоем, что я любил подолгу смотреть на них из оконца нашего домишки, а познакомившись, проникся чувством глубочайшей симпатии.

Вот тихим голосом монашка повествует мне о своей жизни: “Всё семейство моё было церковное: дед священник, отец священник, два моих брата и я с юных лет приняли постриг. В годы революции ворвались красноармейцы в монастырь, отца расстреляли, братьев замучили, а надо мной сжалились, оставили в живых – уж больно я им маленькой показалась. Перебили всех монашествующих и ушли, тела бросили. Вот фотокарточка осталась с убиенными…”

Она достаёт фотографию, которую держит между страниц молитвенника, и показывает мне. На пожелтевшем снимке – обезображенные трупы монахов, старых и молодых, с выколотыми глазами, с чёрными дырами ртов, из которых вырезаны языки, булыжники залиты кровью… “Вот эти слева – мои братья Серафим и Игнатий, а отца у церкви после службы расстреляли, фотокарточки нет. А в церковь красную я не хожу”, – заканчивает Досидия всё тем же тихим голосом и бережно прячет фотографию в молитвенник.

Новоиспечённая монахиня Раиса была средней упитанности бабёшка, с будничной физиономией и блудливыми глазёнками неопределённого цвета, выглядывающими из-под низко натянутого на лоб монашеского платка. На подворье она была, видимо, главной, потому что хозяин, редко выходивший из дома, разговаривал только с ней одной. В церковь ходила по воскресеньям, а в будние дни, обегав всю церковную знать – епископов и священников из разных приходов, поделившись городскими сплетнями, возвращалась на подворье и до позднего вечера писала книгу размышлений о Боге и Мире.

Книга книгой, постриг постригом, а бальзаковский возраст даёт о себе знать, и неравнодушие ко мне монахини я чувствую с первых дней. Игривые взгляды, чрезмерная ласковость в гундосящем голосе при обращении ко мне, вопросы, наводящие на запрещённую для монашествующих тему: “Брат Михаил, а как понять, что сопровождающих апостолов женщин называют иногда сёстрами, а иногда жёнами? Так кем же они были?..” И устремляла на меня блудливый взор, в котором явно читалось, кем для неё были эти сёстры-жёны.

Прекрасно понимая, к чему она клонит и какой ответ хотела бы услышать, я тем не менее делаю вид, что не совсем понимаю вопрос, переходя с темы жён на деяния и подвиги святых мужей. “А быть и духовной сестрой и женой – это грех или нет? Как ты на это смотришь, брат Михаил?” – продолжает напирать на меня монахиня. И я опять разыгрываю из себя святую простоту, и вскоре, обиженно поджав губы, монахиня оставляет меня в покое. Предвижу, что всё это кончится плохо, но ем пока по утрам испечённые ею оладьи и изображаю невинного дурачка.

Жизнь внутри церковной ограды походила на картину Перова “Монастырская трапеза”: те же попы с солиднейшими животами, с круглыми отъевшимися физиономиями, обрамлёнными аккуратно расчёсанными бородами, с холёными пухлыми руками, к которым благоговейно прикладывались прихожане. А вокруг бегали, суетились, безумолчно треща, бабёнки в платках и ситцевых платьях, выкрикивали что-то истошными голосами юродивые – кривобокие, криворукие, криворожие и кривошеие, тянули руки многочисленные нищие – хромые, безногие и безрукие, гнусавили сифилитики с провалившимися носами. Чинно сидели на лавках седобородые старики, сжимая в узловатых руках посохи. Пару мужиков, одержимых бесом похоти, окружили участливые прихожанки. Мрачные монахи из закрытых монастырей разместились на церковных ступенях… И в этом Дворе чудес нам с Лёвой пришлось провести немало времени.

Решив собрать денег на обратный путь в Ленинград, мы стали нищенствовать. И надо сказать, что с первого дня попрошайничества нам везло на сердобольных старых и молодых прихожанок.

Обычно после вечерней службы мы усаживались среди нищих и калек на каменные ступени храма, держа в руках стеклянную банку, и при появлении прихожанина или прихожанки молча протягивали руку с раскрытой ладонью. Длинные чёрные волосы, рассыпавшиеся по плечам, сухощавые аскетические лица, худенькие фигурки в чёрных подрясниках, подпоясанных грубой верёвкой, суровый взор, устремлённый в землю… Ну как тут не подать милостыню! А вот сидевшим рядом нищим с сизыми от беспробудного пьянства физиономиями, от которых разило мочой и перегаром, или калекам, выставившим на всеобщее обозрение изъеденную язвами ногу, подавали совсем немного.

Но когда начинало темнеть и наши литровые банки были наполнены до краёв мелочью, а карманы подрясников топорщились от набитых рублей – вот тогда надо было быстро улепётывать. Нищие, давно облюбовавшие эти ступени и терявшие с нашим приходом свой доход, внезапно обретали исцеление и неслись вслед за нами, размахивая костылями и осыпая нас проклятиями.

А потом при свете свечи мы долго пересчитываем рубли и копейки и вздыхаем, понимая, что торчать на паперти и воевать с разгневанными нищими придётся ещё долго. На следующий день, не устояв перед искусом, транжирим собранные деньги на банку консервов с сайрой и здоровенный каравай хлеба.

Вскоре, однако, мы с Лёвой становимся довольно важными персонами во Дворе чудес. Нам уже не приходится сидеть с протянутой рукой на паперти и бегать от разъярённых побирушек, прижимая к груди банку с мелочью. Не знаю, в чём была причина нашего “вознесения”. Вероятнее всего, суеверные прихожанки, жаждущие чудес, видели в нас богоугодных молитвенников, потому что вместе с трёшками и пятёрками нам суют в карманы подрясников записки с именами болящих или усопших с просьбой за них помолиться.

Вечерами мы опять считаем тугрики, прикидывая, сколько ещё нужно дособирать для билетов на поезд, который умчит нас отсюда. Куда? Мы ещё не решили. Путь духовного восхождения и очищения не закончен… А пока приходится ежедневно отстаивать церковные службы и толочься среди богомольцев, прислушиваясь и присматриваясь к этому паноптикуму, собранному из разных частей великой Советской державы. Некоторые из них навсегда остаются в моей памяти.

Украинский монах Микола, давший когда-то обет молчания, принадлежал к породе новых мучеников. В будние дни он обычно сидел на траве в тени собора, листая засаленный требник и приветливо кивая проходящим мимо прихожанам. Если кто-то пытался с ним заговорить, на лице его появлялась виноватая улыбка и он, тронув пальцем губы, разводил руками.

Каждую субботу абхазские милиционеры везли его в отделение и развлекались до понедельника, избивая бедного монаха в надежде заставить его нарушить обет молчания. Они могли бы на полгодика упрятать молчальника в тюрьму за бродяжничество, но лишаться еженедельного развлечения им не хотелось. И в понедельник молчальник с багровой и опухшей от побоев физиономией, как всегда, сидел в тени церкви и пытался улыбаться заплывшими глазами, украшенными большими фингалами.

Стойкость молчальника вызывала у меня чувство восхищения, и я даже стал подозревать его в причастности к высоким тайнам и истинам. Однажды я присел рядом с ним и спросил: “Ответь мне, человек Божий, что надо делать, чтобы душу спасти?” Инок Микола достал из кармана подрясника листок бумаги и огрызок карандаша и, что-то на нём написав, протянул мне. Кривые каракули гласили: “Ни иш часник и цыбулю!”

Как просто, оказывается, спасаться: не хавать чеснок и лук – и ты в раю! “Спасибо, отец Микола”, – благодарю я монаха, и он молча улыбается мне, пряча огрызок карандаша.

Высокий тридцатилетний парень с вьющимися рыжими волосами, по-пиратски повязанными чёрным платком. Атлетическое тело, облачённое в чёрную драную куртку и заплатанные штаны, из-под которых торчат здоровенные ступни, в руках увесистая сучковатая палка. Рядом с ним его духовная сестрица – небольшого роста худенькая голубоглазая девица с симпатичной плутоватой мордашкой, белокурыми волосами, упрятанными под белую косынку, в светлом подрясничке. Вот так выглядела эта странствующая парочка мелких аферистов, попросивших меня устроить их на ночлег, что я по доброте душевной и сделал – пристроил их в домик к горбунье Арише, которая с радостью согласилась их приютить.

А на следующее утро Ариша прибежала на подворье и со слезами на глазах рассказала мне, что произошло этой ночью в её домишке: “Домик-то у меня совсем маленький, старенький, деревянный, и стоит он на высоком пригорке, на краю овражка, в нём две комнатки с кухонькой. Я в одну брата с сестрой поместила, два матраса им отдала. Поужинали, помолились… А среди ночи такое началось! Я проснулась в испуге: дом трясётся, стены хлипкие дрожат! Брат-странник со своей сестрицей греху плотскому предаются с неистовством великим! И всю ночь они до рассвета блуд творили. Я лежу, от страха дрожу вся и об одном мыслю: «Лишь бы дом-то мой в овраг не сковырнулся». А утром они из дома выбрались, хлеб весь мой забрали. Больше я их принять не смогу, уж ты не гневайся на меня, брат Михаил”.

И, низко поклонившись мне, горбунья засеменила к келье Досидии поведать подруженьке о ночных страхах.

Церковный и околоцерковный мир весьма отличался от привычного советского быта. По ту сторону церковной ограды спешили ранним утром на работу советские служащие, озабоченные и весёлые, смеющиеся и молчаливые; с бодрой песней и барабанным боем маршировали октябрята и пионеры; пробегали опаздывающие на урок школьники с ранцами за плечами; неслись вслед за ними стайки школьниц с бантиками в волосах, в белых передниках – на миг останавливались, глазели через чугунную решётку ограды на церковный двор, хихикали и бежали дальше. Это был мир здоровых, радостных взрослых и детей, не веривших ни в каких богов и убеждённых в том, что они живут в самой прекрасной стране, свободной и счастливой.

А по эту сторону ограды жизнь кипела и бурлила на свой, особый лад.

Вот среди сидящих на траве прихожанок, тихо судачивших о своих горестях и невзгодах, появляется тощая бабёнка с лисьей мордой, на которой сверкают плутовские зенки. Визгливым тонким голосом она причитает: “Господи! Пресвятая Матерь Божья! За что же милость мне такая?! Мне, недостойной её! Матерь Божья! Смогу ли я понести бремя такое?! Боязно мне! На помощь твою и защиту твою уповаю, Дева Небесная! Помилуй меня, грешную, и укрепи!”

Тотчас её окружают любопытствующие богомолки, горящие желанием выведать, о какой милости идёт речь. “Богородица мне сегодня ночью явилась! Мне, грешной, недостойной. И поведала, что разрушенный монастырь на Иверской горе в следующем году восстановлен будет и я там игуменьей должна быть! Господи, милость-то какая! Я теперь – игуменья! И радостно, и боязно! Но раз Богоматерь благословила…” – и, обессиленная, умолкает.

Её бережно поддерживают, глядят на неё с немым восторгом, ведут в тень, суют в руки деньги, шепчут: “Матушка игуменья, ты уж за меня помолись…”; “Дочка моя монахиней стать мечтает. В свой монастырь возьмёшь?”

Пока новоиспечённая “игуменья” принимает поздравления и денежные воздаяния, рисуя светлое будущее своего монастыря (который и по сей день являет собой одни руины), мужиков-богомольцев обходит высокий шестидесятилетний мужчина в пиджачной паре и сапогах, прозванный Колдуном, и молча суёт в руки каждому маленький бумажный листок, на котором написано какое-то изречение из Ветхого или Нового Завета. Мужики внимательно разглядывают бумажку, прочтя, бережно прячут в нагрудный карман и протягивают пару рублей Колдуну, который всё так же молча принимает деньги и продолжает обход…

Опухший от воскресных побоев молчальник клюёт носом над раскрытым молитвенником. Рядом с ним на траве пристроился молодой монах Феофил. Подобрав подрясник, он сдирает с обгоревшей на солнце ноги лоскутки кожи и, разглядывая, задумчиво тянет одно и то же: “Бабы странные такие… Манют и отказываются… Манют и отказываются… Брат Михаил! – обращается он ко мне. – А что ты думаешь про них – манют и отказываются… А?” Я молчу, но с монахом согласен: бабы действительно “манют”.

Вокруг меня кружит бабёшка Фёкла лет тридцати. Бесцветные патлы упрятаны под черный платок, ситцевое же серенькое платье, юркие глазёнки, невзрачная физиономия. “Братец Михаил! Поехали на Псху к отцу Кукше! Вещий он старец, много народу к нему течёт. Давай и мы с тобой на Псху поедем!” И снова кружит и кружит вокруг меня, шурша длинной серой юбкой. Молчальник Микола жестом подзывает меня к себе, пишет что-то на бумаге, протягивает мне. “Не водись с ней! Чёрта надышит!” – и пальцем тычет в соблазнительницу Фёклу.

Раиса, Фёкла – одна страшней другой, и почему-то именно им я нравлюсь. Хотя не только им.

Чернобровая сисястая донская казачка в поношенном офицерском кителе, чёрной юбке и кирзовых сапогах, с двумя сынишками лет семи-восьми, каждый день подходит ко мне и ласковым голосом уговаривает уехать с ней на Дон. “Поехали со мной… Домик у меня с садом, прями в степи. Печка есть. Зимовать там хорошо, тепло. Еда есть. Куры. Едем, а?..” И в какой-то момент я представляю себе, как лежу на печи в натопленной хате с полногрудой хозяйкой, укрывшись вонючим тулупом, рядом спят детишки, вокруг бескрайняя степь, занесённая белым снегом… Как же это далеко от Ленинграда, Эрмитажа, Невы, от моего мольберта, к которому так хочется вернуться! “Спасибо, сестрица, повременю”. – “Ну, как знаешь… А может, поедешь?” – с надеждой в голосе тихо шепчет она, заглядывая мне в лицо, и, не дождавшись ответа, опечаленная, идёт к детям.

По церковному двору к каменной скамье движется странная процессия. Невесть откуда взявшиеся рыжий пират с сестрицей бережно ведут худющего плешивого старика в красной рубахе, рваных портках, с босыми ногами. Бабы, идущие рядом, беспрерывно крестятся, кланяются старику, и по толпе богомольцев проносится весть: “Пророк объявился!”

Старика усаживают на скамью, пират с духовной сестрицей опускаются перед ним на колени. “Пророк” явно не в себе, не переставая что-то бормочет на непонятном гортанном языке, плюётся и машет руками. “Пророчествует! – громко объявляет столпившимся вокруг богомольцам сестрица. – Страшные времена предсказывает! Я его язык понимаю! Господи, что же с нами будет-то!” – горестно восклицает она и замолкает, закрыв лицо руками. “Что?” – шепчут с испуганным видом рядом стоящие бабы. “Не могу сейчас сказать. Пророк не велит”, – важно отвечает сестрица.

К ней протискивается деваха с толстой мордой и голубыми навыкате глазами. “А о моей несчастной судьбинушке может он что сказать али нет?” – дрожащим голосом произносит она. Сестрица многозначительно смотрит на толстомордую: “Может, если я попрошу…” – “Ну, сестрица, родная, попроси, Господом Богом прошу! Муж от меня ушёл, детей бросил, с гулящей связался, с ней и уехал, деньги скопленные взял! Вернётся ли домой? Ждать ли его?” Сестрица встаёт и что-то шепчет на ухо беспокойному старику. Тот, не обращая на неё внимания, продолжает бормотать и махать руками. “Ждать тебе придётся, раба Божья… Но недолго, вернуться должен муж твой. А ты молиться должна каждый вечер, по пять раз «Отче наш» читать и Матерь Божию просить”, – торжественным голосом говорит сестрица, строго глядя на заплаканную физиономию девахи. “Господи! Радость-то какая…” – шепчет ошалелая от услышанного толстомордая и суёт в руку сестрице бумажные купюры. И вот уже тянется длинная очередь, в основном из баб, жаждущих порасспросить “пророка” о своей судьбе.

“Стариц умом абижен. Давно был с ним в бальнице для галавой скорбных. Грузин он па русски ни гаварит”, – читаю я непривычно длинную записку, которую протянул мне молчальник.

После я узнаю, что пройдохи нашли сидевшего возле психбольницы невменяемого старика грузина и решили сотворить из него пророка, подзаработав деньжат..

“Отче Михаил! – слышу я голос за спиной. Оборачиваюсь. Передо мной седоголовый старик с небольшой бородой, одетый как колхозник: серый пиджачишко, такого же цвета брюки заправлены в запылённые кирзовые сапоги, под мышкой держит какую-то толстенную книгу. – Я из Сибири. Долго до тёплых мест добирался. Но нужен я тут. Даром Божьим обладаю – толковать Священное Писание могу. Просвещать и учить народ хочу!.. Ты ведь тутошный люд хорошо знаешь, собрать их как-то надо… Помоги мне, отче Михаил! Я тут чужой пока… Не знаю даже, где голову на ночлег приклонить…”

Выцветшие глаза старика смотрят на меня с надеждой. “А чем чёрт не шутит! Может, и впрямь толкователь, может, какие-то истины откроет”. И мы с Лёвой ведём толкователя на ночлег к горбунье Арише, жаждущей, как и я, коснуться небесных истин.

Накормив старика, горбунья по его просьбе застилает стол белой скатертью, на которую кладётся церковная книга. Нацепив очки, толкователь открывает книгу на заложенной шёлковой лентой странице, нараспев читает: “Как новорождённые младенцы, возлюбите чистое словесное молоко, дабы от него возрасти вам во спасение”[3].

Сняв очки, обводит нас ласковым взглядом: “О ком речь идёт, братья и сёстры мои, уразумели? Обо мне! Это ведь я чистое словесное молоко лью, толкуя Священное Писание! Сейчас начну!”

Снова надев очки, читает: “И явилось на небе великое знамение: жена, облечённая в солнце; под ногами её луна, и на главе её венец из двенадцати звёзд. Она имела во чреве, и кричала от болей и мук рождения”[4].

И опять сняв очки и бережно закрыв книгу, толкователь понёс такую безграмотную чушь, что даже горбунья Ариша, сидевшая вначале с открытым ртом и, судя по всему, не очень сведущая в богословии, начала это понимать. Смешливый Лёва пару раз хихикнул, чем смутил старика. Окончательно запутавшись в своих нелепых фантазиях, он умолк и, горестно вздохнув, дрожащим голосом объявил, что Дух Святой, помогающий толковать, сегодня от него отступился. “Ступай-ка ты, отче, спать”, – ласково говорю я толкователю, и мы с Лёвой спешим на улицу, чтобы вдоволь похохотать, вспоминая перлы сибирского старика: “«Жена, в солнце облечённая» – это что-то вроде тёплой луны, в которую её одели, и тут возьми да и засветись она жёлтым цветом небесным…”

На следующее утро толкователь с опечаленным лицом стоял передо мной: “Сестра Ариша меня больше на ночлег не пускает… Толкование моё не уразумела… Даже чаем не угостила… Что же мне дальше-то делать?..” И из глаз бедного старика покатились слёзы. Мне стало жалко бедолагу, и я решил порасспросить, кто же и когда надоумил его стать толкователем Писания. И старик поведал мне свою трагикомическую эпопею.

Родом он из затерянной в Сибири деревушки. Работал в молодости пастухом, потом обучился на тракториста. Женился на доярке. Дети, повзрослев, перебрались в город, а старик, уйдя на пенсию, углубился с женой в церковные книги, доставшиеся от деда, и вечерами, сидя со старухами на завалинке, стал им читать и пояснять Священное Писание. И день ото дня всё яснее начал понимать, чувствовать душой и сердцем, что призван просвещать неразумных. И вскоре вся деревня стала собираться у завалинки и слушать его толкования. А месяца два назад под вечер, отправившись за молоком в ларёк, стоявший у проезжей дороги, он ощутил, как душу озарил небесный свет и невидимый голос произнёс: “Ступай и неси людям истинный свет Божий”. И старик, бросив пустой бидон, влез в первый же попавшийся грузовик и отправился толковать неразумному люду Святое Писание. В товарных вагонах, в кузовах машин он добрался до юга, где собирается много богомольного народу и зимы тёплые…

“А старухе ты хоть написал, где находишься?” – спрашиваю совсем сникшего старика. “Не-е-е, – горестно вздыхает он. – Меня, небось, вся деревня ищет… А здесь толкования мои никому не нужны, и чую, что похоронят меня вскоре тут, в стороне незнакомой…” И слёзы снова бегут по давно не чёсанной бороде. “Ладно, отче, Аришу я уговорю, чтобы тебя ещё на одну ночь пустила, а утром подходи к храму”.

Вечером я забираю из нашей с Лёвой кубышки деньги, скопленные на билеты, и наутро торжественно заявляю толкователю: “Сон вещий сегодня ночью мне послан был. Толковать отныне будешь в деревне своей. От неё больше не отлучайся. Люди к тебе сами идти за истиной будут. Сейчас идём на вокзал, я тебе билет до дома куплю, немного на еду дам, но гляди, чтоб не украли. И в поезде никаких толкований! Понял? Иначе бесы встревожены будут и, притворившись милиционерами, арестуют и до старухи своей не доедешь!”

Забавное это было зрелище. На людном вокзале среди дачников и курортников стою я в чёрном подряснике, а растроганный, сияющий от радости старик, засовывая деньги за пазуху и проверяя билеты, бухается передо мной на колени, целует мне руки и просит благословления. Я с важной миной крещу старика и возвращаюсь на Двор чудес.

На пару дней околоцерковный двор пустеет: празднуется день мученика Василиска и все богомольцы отправляются к месту мученичества святого.

В паре часов езды от Сухуми протекает небольшая горная речка, посреди возвышается большой камень, на котором, по преданию, язычники казнили святого Василиска, за речкой гора, поросшая густыми деревьями. В день святого верующим полагается трижды омыться у священного камня, и сюда стекаются местные богомольцы и паломники из разных мест необъятной России. Пытаясь их отвадить, местные власти выстроили на берегу большую птицеферму. Сотни уток, гусей и кур заполонили святое место, а дорогой сердцу верующих камень, обгаженный птичьим помётом, особенно облюбовали утки.

Берег, земля и трава – всё было в птичьем помёте, пуху и перьях. Пух и перья плавали по воде, кружились в воздухе. Кряканье, кудахтанье, гоготанье и кукареканье… Задумано было неплохо, но разве это сможет остановить богомольца, жаждущего благодати от освящённой мученической кровью воды!

Мы с Лёвой помогаем невесть откуда прибывшим монахам соорудить из веток некое подобие алтаря, монахини и прихожанки оплетают ветки полевыми цветами. А народ всё прибывает и прибывает… Кроме околоцерковных знакомых многих вижу впервые. Кто-то приехал издалека, с детьми и старыми родителями. Привезли на тележках пару расслабленных… Ну и конечно, толпы нищих и нищенок, гундосящих, воняющих и клянчащих, надеются неплохо “насобирать” на этом празднике. Впрочем, и мы с Лёвой тоже надеемся наконец наскрести на обратный путь. И все не просчитались. Нищим подают немало, а у нас с Лёвой топорщатся карманы, набитые деньгами и записками о поминовении. Ждём вечерней службы, а утром начнётся долгожданное благодатное омовение!

Вечером у алтаря, сплетённого из ветвей и обвитого цветами, начинается служба, посвящённая святому мученику. Иеромонах, облачённый в старенькую ризу, читает акафист, поёт и машет кадилом. Стоящие рядом монахи и богомольцы тихо подпевают, держа в руках горящие свечи. Дымок ладана, запах пчелиного воска смешивается с запахом птичьего помёта. Слава богу, птицы угомонились, как только стало темнеть.

После службы кто как может устраивается на ночлег, а с первыми лучами солнца начинается обряд омовения, длящийся весь день. Голые мужики и бабы, прикрывая руками срамные места, бухаются по три раза в ледяную воду перед торчащим из воды камнем – считается, на нём сохранились капли крови мученика. Бородатые, волосатые, молодые и старые, толстые и тощие представители мужского пола молча погружаются и выныривают из воды и чинно бредут одеваться. Бабы – одни с большими грудями, животами и задницами, другие худые и плоские, молодухи и старухи, хрупкие девочки – не могут удержаться от испуганного визга, окунаясь в воду. А в девять утра открываются ворота птицефермы, и шумная птичья орда несётся со всех лап к речке. К полудню вся поверхность реки покрыта пухом, перьями и громко крякающими утками. И “омовенные” выходят из воды, сами изрядно облепленные пухом и перьями.

Монахи омываются в стороне, входят в воду, не снимая подрясника. Мы с Лёвой присоединяемся к ним и выбираемся из воды, клацая от холода зубами, а потом долго снимаем пушинки и пёрышки, прилипшие к подрясникам. Пообсохнув, бродим среди богомольцев, которые суют нам записки и деньги в пока ещё сырые карманы подрясников.

В середине дня рыжий пират с духовной сестрицей несут на омовение грузинского пророка. Раздев догола отчаянно сопротивляющегося старика, пират берёт его на руки, входит в реку, три раза макает орущего пророка в воду и несёт на вытянутых руках к камню мученика. Посадив старика на середину камня, пират бредёт по горло в воде к берегу. Затем, в портках и рубахе, растопырив руки, в одной из которых сжимает свой крючковатый посох, бросается лицом вниз в воду и, отчаянно молотя ногами, трижды проплывает в ледяной воде вокруг восседающего пророка. Собравшиеся на берегу речушки богомольцы смотрят на него с восхищением. “Холод его не берёт! Благодать Божья на нём!” – громко объявляет столпившимся духовная сестрица пирата. Посиневший от холода старик громко орёт, машет руками, плюётся. “Пророчествует”, – с многозначительным видом поясняет сестрица.

Куча баб-помощниц, стоящих невдалеке, начинает взволнованно гудеть, как вдруг молодая монашка, глядя в сторону горы, истово крестится и кричит: “Он! Ей-богу, он! К нам спешит!” “Кто спешит?” – вопрошает чей-то голос. “Отшельник, молитвенник за нас грешных, вот кто!” – не поворачивая головы, отвечает монахиня. Ищу глазами того, о ком идёт речь, смотрю туда, куда смотрят все, и вижу: к нам по горной тропе, опираясь на длиннющий посох, бредёт нечто среднее между Папагено и Робинзоном Крузо. Лицо скрыто под диковинным сооружением из длинных пальмовых листьев, служащим головным убором. Куртка, портки и обувь тоже, видимо, сплетены из пальмовых листьев, трав и прутьев, и всё это топорщится во все стороны. “Пожалуй, есть в этой фигуре что-то босховское, – приходит мне на ум почему-то моя любимая картина Иеронима «Искушение святого Антония». – Не то святой Антоний, не то бес, искушающий святого”.

На какое-то время я отвлекаюсь от “Робинзона”, наблюдая, как сердобольные богомолки заботливо возятся с мужиком, одержимым бесом похоти. Его ведут под руки от прибрежных кустов, где он подглядывал за голыми бабами, омывающимися в речке. Я видел уже его на церковном подворье. Окружённый бабами, он беспрерывно крестился и пил от соблазна большими кружками святую воду. Но здесь бес похоти изрядно тряханул несчастного: его бьёт дрожь, физиономия мокрая от пота, в бесцветных, слезящихся глазах – испуг, растерянность, вожделение и обречённость. Но, видно, всем этим простецким бабёнкам, что не вышли ни лицом, ни фигурой, нравится возиться с содрогающимся от порывов животной похоти мужиком. Ещё бы, ведь для этого бедняги каждая из них желанна.

Но, однако, где же Робинзон Крузо? Хочется разглядеть его поближе. Я сную между богомольцами, ища глазами странную фигуру, но горный молитвенник как сквозь землю провалился – его нет нигде, а на мои вопросы все только пожимают плечами, не понимая, о ком идёт речь. “А был ли мальчик?..” Что ж, на память мне остаётся только картинка: зелёная гора, и по светлой тропинке бредёт страннейшее существо, разглядеть которое мне так и не удалось.

Праздник окончен, и мы возвращаемся ко Двору чудес…

Сбор денег на возвращение в Ленинград начинал уже подходить к концу, однако собрать окончательную сумму помешала всерьёз возжелавшая меня монахиня Раиса.

Каждый день она изводит меня рассуждениями о женщинах, сопровождающих в духовном странствии апостолов и монахов, неизменно заканчивая намёками на плотские отношения между ними. Она уговаривает нас с Лёвой посетить на Иверской горе развалины женского монастыря и, усадив меня рядом с собой под сенью деревьев, советует Лёве побродить среди развалин. Оставшись со мной наедине, она прижимается ко мне и заводит старую пластинку о плотских и неплотских отношениях… Долго побыть вдвоём нам не даёт быстро вернувшийся Лёва, которого я заранее попросил не оставлять меня один на один с монахиней. Злобно сверкнув на него глазами, Раиса объявляет, что пора возвращаться на подворье.

А через день она решительно заявляет, что хочет почитать брату Михаилу свою книгу, и ведёт меня на окраину города, где расположено мусульманское кладбище. Через пару часов ходьбы мы усаживаемся с ней у могильного холмика. Кругом, куда ни глянь, ни души, тишину нарушает лишь плеск воды – море от кладбища всего в сотне метров. “В эти дни никто из абхазцев сюда не ходит”, – говорит Раиса и пристально смотрит на меня. Достаёт завёрнутую в платок толстенную тетрадь и торжественно объявляет: “Книга эта – откровение свыше, мне продиктованное. Я, раба Божья, удостоилась всё записать. Много тайн мира человеческого и божественного заключено в ней. Американцы хотели её у меня приобрести, деньги большие предлагали… Ведь она не только церковную, но и научную ценность имеет. Но могла ли я на такое решиться! Книга эта должна России принадлежать. Благодаря этой книге всё преобразиться может. Ближе прижмись ко мне и слушай!”

Она извлекает откуда-то очки в допотопной оправе и, водрузив их на кончик вспотевшего от волнения носа, раскрывает тетрадь и громким голосов нараспев читает: “Море – это большой телевизор! Вода морская – это линза! В эту линзу с небес смотрит Господь и видит всю жизнь и грехи наши!..” На секунду замолкает, и тут случается непоправимое: я начинаю безудержно хохотать. Я часами терпел её бредовые рассуждения, разожжённые похотливыми фантазиями, причиной которых был, видимо, я. Но “море – телевизор, вода – линза…” И под слоем воды мы каким-то образом ползаем по дну морскому вместе с крабами и креветками и грешим!..

Захлопнув тетрадь и снова замотав её, спрятав очки, монахиня вскакивает, бросает на меня уничтожающий взгляд и быстрыми шагами удаляется с кладбища. Я лежу возле могильного холмика, смотрю на море, в котором отражается заходящее солнце, и понимаю, что сглупил, обидел монахиню, нанёс ей двойную обиду, сорвав план соблазнения и надсмеявшись над её мистическим трудом. Временами опять взрываюсь хохотом, декламируя громко и нараспев: “Море – это ба-а-а-альшой телевизор…” – не могу сдержаться и от хохота валюсь на землю.

А на другой день к нам в комнату пришёл хозяин и попросил немедля покинуть подворье: “Монахиня Раиса сообщила, что вы не христиане, а какие-то йоги индийские. К нам сюда зачем-то пробрались. Вас, говорят, на сорок дней под землю закапывают, а вы живыми остаётесь. Тут вам не место, у нас-то ведь одни православные обитают”.

Мы идём через сад к выходу. На скамейке сидит монашка Досидия, смотрит на нас испуганными детскими глазами и молчит. А в окне замечаю физиономию Раисы, наблюдающей за изгнанными “йогами”.

Мстительность обиженной монахини не только изгнала нас со двора, но и лишила возможности дособирать недостающую сумму на возвращение домой. На церковном дворе, куда мы с Лёвой пришли после изгнания, на нас косились с испугом и неприязнью. Никто уже не совал нам в руки и карманы поминальные записки с завёрнутыми в них рублями, а когда мы уселись на церковные ступени, прихожанки демонстративно отворачивались от нас и бросали деньги нищим. “Вон, йоги пошли”, – слышим мы с Лёвой вслед злобное шипение старух.

“Что же теперь нам делать? Где собрать деньги? Где ночевать?” – задаём мы себе вопрос. И ответ приходит незамедлительно.

К нам приближается колдун Никита, раздающий прихожанам переписанные отрывки из святых книг. Он слышал рассказы Раисы о нас, понимал наше положение и, не боясь ни йогов, ни индусов, предлагает пожить у него. Мы с радостью соглашаемся и поселяемся в одноэтажном домишке на окраине города, куда добраться можно только на автобусе.

Дом, окружённый старым яблоневым садом, стоит на отшибе. В доме две небольшие комнаты и кухонька. Стены одной из комнат – сплошь из сосновых полок, заставленных банками с разноцветными жидкостями, в которых плавают какие-то травы и листья папоротника. С потолка свисают пучки сушёных растений. На широком деревянном столе стоят медные тазы, кастрюли и большая бутыль с прозрачной водой, внутри плавает маленький лягушонок…

Во второй комнате у стены книжный шкафчик, за стеклом виднеются кожаные корешки старых книг. Шкаф заперт на ключ, и хозяин дома ни разу не позволил нам заглянуть туда. Справа у стены деревянная лежанка, слева лежит на полу матрас, на котором нам с Лёвой предстояло спать. У окна столик с деревянным распятием и молитвенниками. Перед столом стоит и пристально смотрит на нас колдун Никита, словно сошедший со страниц сказок братьев Гримм.

На вид ему лет шестьдесят. Высокий, худой, с овальным лицом, обрамлённым клинообразной бородой, с крупным носом. Из-под нависших густых, кустистых бровей темнеют внимательные глаза. Низкий глухой голос, как бы идущий из подземелья, длиннющие седые волосы, на голову нахлобучена странная фетровая шляпа травянистого цвета с высокой тульей, обвязанной чёрной лентой. На теле не пиджак, а некое подобие старинного кафтана из тёмно-зелёного сукна, такого же цвета портки, заправленные в чёрные кожаные сапоги с голенищами выше колен, в узловатых пальцах – чёрный, искусно отполированный посох. Настоящий колдун, вышедший из Грюневельда и почему-то оказавшийся в СССР.

…Это было странное время, проведённое в странном доме с более чем странным хозяином. Нас он ни о чём не расспрашивал, ничего не выпытывал. За день обмолвится парой фраз о хозяйственных делах и снова колдует над своими травами и бутылями.

После ужина укладываемся немного вздремнуть, а около часу ночи хозяин будит на ночную молитву. Лёву он почему-то жалеет и позволяет спать до утра, а мне суёт в руки молитвенник, и я, встав у стоящего на столе распятия, должен до утра читать вслух молитвы. Сам Никита, босой, в белых подштанниках и белой рубахе, на которую надеты тяжеленные вериги, сидит на своей лежанке, склонив голову, и, делая вид, что слушает моё чтение, дремлет.

И поезд уносит нас с Лёвой от солнечного Сухума, Двора чудес с разношёрстными богомольцами, от пещер и гор. Вид у нас довольно светский: длинные волосы упрятаны под грузинские кепки “аэродром”, серые пиджаки, из-под которых видна почти белая косоворотка, чёрные брюки, заправленные в солдатскую кирзу, в руках узелок с хлебом и яблоками, которыми Колдун снабдил нас в дорогу. Но, видно, “путь мудрого пса”, посты и жизнь среди странного люда наложили на наш с Лёвой облик какой-то отпечаток, потому что народ в поезде на нас косится и перешёптывается…

Но как ни косились, как ни шептались пассажиры, мы всё же добрались до средневековых ворот Псково-Печерского монастыря и окунулись в знакомую нам стихию. Снующие по церковным площадям монахи и монахини, чёрные клобуки и скуфейки, развевающиеся монашеские плащи, нищие, юродивые и кликуши, галдящие на ступенях церквей… Глазеющие, хихикающие горстки туристов, чувствующих себя неуютно в этом непонятном для них мире, окружённом со всех сторон высокими средневековыми стенами с бойницами… Монашеское пение, несущееся из открытых дверей многоглавых соборов, пещеры, тянущиеся на многие километры, где в открытых гробах столетиями покоятся тела усопших монахов за почти шестьсот лет существования обители, вопреки всем законам природы не подвергшихся тлению… Время остановилось в этом загадочном месте и, кажется, не властно не только над мёртвыми телами, а над всем, что находится и кто обитает в этом мистическом пространстве.

Наместник монастыря отец Алипий – бывший военный, прошедший с боями всю войну и награждённый боевыми орденами. До войны занимался живописью, был членом Московского союза художников, в начале войны ушёл на фронт добровольцем и дошёл до Берлина.

Война сыграла переломную роль в его жизни, и боец Красной армии Иван Воронов становится монахом. Нужно было восстанавливать историческую и архитектурную ценность России – Псково-Печерский монастырь, и патриарх Алексий I посылает туда энергичного, делового и образованного отца Алипия, который в короткий срок привёл монастырь в порядок…

И вот мы объясняем “путь мудрого пса” этому бывшему военному, а нынче начальнику монастыря. Высокого роста здоровенный мужчина с красивым лицом, обрамлённым густой бородой, и внимательным, насмешливым взором светло-голубых глаз. Бархатная скуфья, заломленная особым образом, напоминает кубанку, из-под чёрного бархатного подрясника видны чёрные хромовые сапоги, надраенные до блеска. Выслушав нас и узнав, что мы художники, он разрешает нам пожить в монастыре и присмотреться к монашеской жизни – может, в чём-то и пригодимся.

На складе нам дают подрясники, скуфейки, кирзовые солдатские сапоги и кожаные пояса. Селят нас в доме, расположенном в одном из внутренних дворов монастыря. В доме несколько келий, в которых обитают иеромонахи тихоновцы, по-прежнему не признающие сегодняшнюю действующую церковь, считая её большевистской. Каждое утро отец наместник навещает тихоновцев и затевает с ними шутливую перебранку. Глядя на седобородых старцев, нараспев произносит: “Ну что, святые отцы, служить в храмах будете?” “Нет! – громко отвечают они. – В красных церквах не служим!” Отец наместник с ехидцей в голосе опять вопрошает: “Ну а есть в трапезную идёте?” “Идём!” – хором отвечают старцы. “Старцы! А когда же… со святыми упокой?” – несётся им вслед голос наместника. “Не дождётесь!” – не оборачиваясь, злобно кричат старцы, шаркая сапогами и стуча посохами, направляясь в трапезную. Отец наместник смеётся и идёт вместе с нами трапезничать. “Крепкие старцы… – говорит он негромко, обратясь ко мне. – Ведь каждый из них по двадцать лет в лагерях отсидел! Такой силе духа позавидовать только можно…” А на следующее утро снова приходит подтрунивать над огрызающимися тихоновцами. “Поддерживаю в них бодрость духа, чтобы больше пожили”, – доверительно поясняет он нам смысл утренних перебранок.

Чтобы описать, что представляли собой монастырь и жизнь подвизавшихся на служение в нём, понадобилась бы книга, уж слишком мощным и необыкновенным явлением был он с незапамятных времён. Архитектура, стены, внутреннее убранство соборов, монахи, иеромонахи, схимники, послушники и просители, попрошайки и юродивые – всё это было единым сложным организмом, который жил, пульсировал и не собирался стареть и умирать в государстве, начисто отвергающем любую религию и веру за исключением веры в Центральный комитет партии и победу коммунизма. За небольшой срок своего первого пребывания в монастыре я многое увидел, прочувствовал и осознал. Я понял, что такое истинное благочестие и святость, не умещающиеся в сознании обывателя и рождающиеся благодаря многогранности загадочной человеческой души. Понял, какая душевная доброта может скрываться под маской ироничности, незлобивой насмешки и напускной строгости. Именно в стенах монастыря я осознал, сколько же веками накопленной мудрости кроется под кажущейся со стороны нелепостью и гротескностью монашеского бытия, включающих в себя послушание, физический и духовный труд и обучение важнейшему принципу существования братства – смирению. И первый человек, который помог мне охватить и уразуметь всё это, был наместник Псково-Печерской обители отец Алипий.

Об этом незаурядном человеке сегодня написано немало. Отмечаются его заслуги, и им действительно несть числа. За плечами отца Алипия (в миру Ивана Михайловича Воронова) не только суровый путь войны, но и немалый художественный опыт. Он восстанавливает средневековую архитектуру монастыря, реставрирует иконы, собирает коллекцию картин русских и западных мастеров, создаёт иконописные и реставрационные мастерские, поддерживает нищенствующую интеллигенцию, обращающуюся к нему за помощью… Всего не перечислишь. Да так оно, в общем, и было. Но книги рисуют традиционный образ деятельного подвижника, в котором трудно разглядеть человека, и человека весьма и весьма необычного, живого и совсем не каноничного. А я его знал именно таким.

Обычно в советской прессе священнослужители и монашествующая братия обличались как сборище тунеядцев и мракобесов, одурманивающих народ, как печальный пережиток прошлого, от которого давно пора освободиться. Сегодня, с отменой коммунистической, а следовательно, и атеистической идеологии, воцаряется идея церкви, идея православия, и всё, что связано со священством и монашеством, окрашивается в сусальные тона и краски, доходящие до тошнотворной дореволюционной слюнявости журнала “Нива”. Но и в Спасителе, и в его учениках-апостолах всегда присутствует человек, со своими падениями и взлётами. Христос плачет и скорбит в Гефсиманском саду, апостолы, несмотря на просьбу бдеть, засыпают, Пётр отрекается от Учителя, Фома лезет пальцами в кровоточащую рану… А ведь это Христос и апостолы.

Мне выпало узнать отца Алипия как человека, а человек он был сложный, неоднозначный, многообразный. Углублённая серьёзность и сосредоточенность сочетались с бурлескной насмешливостью, приправленной солдатским грубоватым юмором. Артистическая способность вести беседы на любые темы искусства, философии, литературы вполне соседствовала с умением перейти на язык народа. Мягкий, ласковый выговор в иной ситуации мог перейти в грубую брань, снабжённую непечатными словами. И что всегда меня поражало и восхищало в нём, так это ирония, с какой он относился к внешнему миру, людям, событиям, к самому себе, и в этом угадывалась его монашеская мудрость. Лицемерные монахи ненавидели его, считая, что наместник лишён всякой святости, а “ясно видящие” старцы – в то время в монастыре их было немало – с теплотой относились к нему.

В 2011 году в свет вышла интереснейшая книга “Несвятые святые”, талантливо написанная архимандритом Тихоном (Шевкуновым). В книге много страниц посвящено Псково-Печерскому монастырю и монахам, в нём жившим. Есть там и глава об отце Алипии. В самом названии книги кроется для меня глубокий смысл: это своеобразный ключ к моим поискам, какое определение дать тем необычным людям, с которыми судьба свела меня и в Псково-Печерской обители, и на дальнейшем жизненном пути. Для себя я давно отнёс отца Алипия к святым, обозначив его как новый вид святого.

Святость для меня – явление многогранное, и её грани не всегда доступны пониманию. Вроде нарушитель многих законов и заповедей, а – свят. Другой ничего не нарушал, посты соблюдал, не блудил, не сквернословил, не пьянствовал, а – пустышка, никто и ничто. Таково сложное устройство метафизического мира, таковы его превышающие наше скромное разумение законы. Да, отец наместник любил крепко выпить, порой выражался непечатным словцом, иногда курил, чудил, но не боялся бороться с советской властью за сохранение монастыря и отстоял обитель. Он произносил такие проповеди, кляня большевиков – гонителей православных, убийц тысяч служителей церкви, сам заливаясь слезами и заставляя плакать всю толпу прихожан, что только чудом избегал ареста. В эти моменты я ясно осознавал, что передо мной на амвоне не вчерашний пьющий из бутылки коньяк Иван Воронов, распевающий цыганские песни, а озарённый каким-то неземным светом скорбящий святой. Именно эти моменты его преображения в храме утвердили мою веру в существование несвятых святых. И именно о них в своей книге говорит архимандрит Тихон (Шевкунов): “Я назвал эту последнюю главу «Несвятые святые». Хотя мои друзья – обычные люди. Таких много в нашей Церкви. Конечно, они весьма далеки от канонизации. Об этом нет даже и речи. Но вот, в конце Божественной литургии, когда великое Таинство уже свершилось и Святые Дары стоят в алтаре на престоле, священник возглашает: «Святая – святым!»

Это означает, что Телом и Кровью Христовыми будут сейчас причащаться святые люди. Кто они?

Это те, кто находится сейчас в храме, священники и миряне, с верой пришедшие сюда и ждущие причащения. Потому что они – верные и стремящиеся к Богу христиане. Оказывается, несмотря на все свои немощи и грехи, люди, составляющие земную Церковь, для Бога – святые”.

Итак, мы начинаем привыкать к монастырскому укладу. Утром быстрая трапеза, затем работа в мастерских, вечерняя служба с незабываемым суровым монашеским хором, после которого трудно привыкнуть к хоть и прекрасному, но с монашеским не сравнимому смешанному хору мирян. Ужин и сон до следующего дня…

Жизнь в обители бурлит с раннего утра. Монахи справляют службы, крестят детей, отпевают покойников, исповедуют причащающихся. Послушники чистят коровники, возят и колют дрова, готовясь к зиме. Поварская братия вместе с бабами солит, маринует огурцы, помидоры, капусту, которыми заполняют громаднейшие деревянные бочки, высотой метров десять, изготовленные, видно, ещё во времена Ивана Грозного. Отец наместник следит за всеми, шумит, орёт, кричит, командует и ежедневно принимает многочисленных визитёров в наместничьем двухэтажном доме с балконами на все стороны, которые служат ему наблюдательными постами.

Монастырь громадный, весь обнесён средневековыми стенами, которые восстанавливают монахи, владеющие опытом каменщиков. Работы, церковные службы – всё происходит на виду у посетителей. Но в подвальных помещениях монастыря, именуемых затворами, идёт иная работа – незримая, но важная не только для монашеской обители, но и для многих и многих живущих за её стенами, может, даже не подозревающих о её существовании. Работа эта духовная, и творится она монахами-схимниками, живущими в затворах и навсегда ушедшими из мирской жизни. Еду им приносили в затвор, а на монастырском дворе их можно было увидеть только в большие церковные праздники, когда молодые монахи бережно вели этих старцев в собор.

Схимников было немного, и самый почитаемый из них был слепой отец Николай. Мне посчастливилось однажды посетить его затвор, попросить благословления и приложиться к руке. Как сейчас стоит передо мной образ этого молитвенника: в белой рясе худющая фигура седобородого старца с белоснежными длинными волосами, сбегающими по плечам, тонкий лик с большими невидящими глазами, поднятыми вверх, тонкие кисти рук, обтянутые бледной кожей… Опустившись на колени, я поцеловал эту пахнущую ладаном руку, явственно ощущая в тот момент, что приложился губами к чему-то необычайному, нечеловеческому, неземному…

Отец Николай видел всё – и прошлое, и будущее. Кто-то из монахов хотел узнать у него неведомое, кто-то этого избегал. Но я отчётливо помню, как однажды был с отцом Алипием в пещерах, и он, указав на одну нишу, сказал: “А здесь я буду покоиться, а напротив – Синьор Помидор” (так отец наместник шутливо именовал монастырского эконома отца Иринея). “Ну что вы, отец наместник! Рано ещё о смерти думать! Вы на себя только посмотрите!” – стал горячо возражать я ему. “Был я у отца Николая… Он сказал: «К семьдесят пятому году готовься земной путь заканчивать». Значит, так оно и будет. Многое хотелось бы успеть…”

В 1975 году в мою парижскую мастерскую позвонил из Ленинграда Женька Есауленко: “Миша! Отец Алипий умер”. И я вспомнил наш последний разговор с отцом Алипием в пещерах и предсказание схимника…

В монастыре ты знакомишься со сторонами человеческого бытия и явлениями, которые в миру кажутся чем-то нереальным, несуществующим. В монашеском сознании эти явления закономерны и не вызывают изумления. Параллельные, загробные миры для них не менее реальны, чем тот, в котором временно мы все пребываем.

На вечерней трапезе один из иеромонахов задумчиво тянет: “Сегодня, значит, я последний раз с вами трапезничаю…” “Почему же так?” – спокойно вопрошает седобородый сосед. “Да был я у отца Николая сегодня вечером. Сказал, завтра утром собирайся”, – неторопливо поясняет “собирающийся”. “Жаль, братец… Да такова уж воля Божья…” – продолжает седобородый. И рано утром монах, побывавший у отца Николая, идёт в баню, после бани облачается во всё чистое, идёт служить утреню, отслужив и причастившись, возвращается в свою келью, ложится на убранную кровать, складывает руки на груди и тихо отходит. И через час его несут уже на отпевание в пещеры, где он и останется лежать в дубовом гробу до Второго пришествия…

Старый монах отец Симеон пользовался особой известностью. Жил он в небольшом домишке недалеко от Успенского собора. Богомольцы относились к старцу как к святому и, будучи уверены в его прозорливости, о которой ходили легенды, стремились попасть к нему за советом и благословением. Решил и я посетить старца и, может, услышать совет человека, могущего помочь в моём духовном развитии.

Однажды утром я постучал в дверь его кельи и услышал старческий голос, позволяющий мне войти. Келья, куда я вошёл, была небольшая, скудно обставленная. Тусклый свет маленького оконца освещал фигурку седого монаха, стоявшего у ведра с водой, поставленного на табурет. Монах черпал воду железным ковшиком и пил, поглядывая на меня. Взгляд был подозрителен и весьма неприветлив. “Вот, за советом к вам пришёл…” – тихо произнёс я. “Ко мне все за советом идут”, – с неприязнью в голосе говорит старец. И, отхлебнув из ковша и не выпуская его из рук: “Родители есть?” – “Есть, мать и отец”, – торопливо отвечаю я. “Верующие?” – громко вопрошает старый монах. “Нет”, – ещё тише говорю я и в ответ слышу громкое и злобное: “Значит, собаки!” Я поворачиваюсь и выхожу из кельи, хлопнув дверью. Обида душит меня. Как? Мой отец, прошедший тяжёлый путь войны, проливавший кровь, чтобы в этом древнем монастыре не сновали немцы, не звучала чужая речь, мать, сражавшаяся вместе с отцом на тех же дорогах войны, – они собаки?! Ну нет, святой отец! Скажи спасибо, что я не вырвал у тебя из рук ковш и не вылил воду тебе за шиворот. Гордыню бы тебе свою усмирять, а не советы раздавать богомолкам!

Прокричав в душе этот монолог, я немного прихожу в себя и пытаюсь найти причину ненависти к неверующим у этого седобородого монаха. И в моей памяти всплывает страшная фотография изуродованных, обезображенных трупов монахов и священников, показанная мне на Сухумском подворье монахиней Досидией. Среди убитых были её близкие. Кто знает, может, и этот пышущий лютой злобой к атеистической братии старец пережил такой же ужас… Подобные зверства творились по всему новому царству, победившему старое. И в душе затихает обида к старому монаху, хотя за советами к нему я больше ходить не собирался.

Каждое утро тяжёлые деревянные ворота обители со скрипом открывались для посетителей, среди которых были богомольцы, праздные зеваки и любители русской старины. После окончания вечерней службы с уходом последнего посетителя ворота закрывались и запирались.

Привратником был небольшого росточка деревенский мужичок в стареньком выцветшем подряснике, опоясанном широченным монашеским поясом, с которого свисала связка громадных средневековых ключей. Из-под нахлобученной на лоб скуфьи поблёскивали буравчики глаз, со злобой и подозрением оглядывающих каждого входящего в ворота. Звали привратника отец Аввакум.

Иногда его фигурёнка вставала перед не понравившимся ему человеком, и злобным голосом привратник вскрикивал: “Тебе чего надо?!” И, не дожидаясь ответа, грозно приказывал: “Читай «Верую»!” Оторопевший посетитель бормотал что-то невразумительное и, окончательно смутившись под суровым взглядом преградившего ему путь монаха, отходил от ворот. Были те, которые бойко начинали: “Верую во единого отца Вседержителя! Творца видимого и не…” “Проходи!” – милостиво бросал им привратник, не дожидаясь продолжения Символа веры. Но были и скандалисты, которые грозились написать в газету о недопустимом поведении привратника или обратиться с жалобой к отцу наместнику. При упоминании о наместнике отец Аввакум заметно скисал и, сердито бормоча себе что-то под нос, с видимой неохотой пропускал скандалистов. Были и такие, которые просто грубо отталкивали старика и смеясь проходили в ворота. Тогда вслед им неслась отборная брань, которой могли бы позавидовать матросы.

“Говорят, что рисовать умеешь. Верно?” – спросил он как-то раз меня. “Рисую понемногу. А что?” – ответствовал я, с интересом разглядывая фигуру злобного старика. Оглянувшись и видя, что никого вокруг нас нет, он достал из-под полы подрясника старый кожаный бумажник, вынул оттуда отполированную тонкую фанерку и протянул мне. Затем из того же бумажника извлёк небольшой поистёртый, сложенный вчетверо бумажный церковный плакатик, на котором был изображён скалившийся скелет, одной рукой держащий большую косу, а другой указывающий на чёрный гроб. Надпись наверху гласила: “Человек! Ты видишь, что стоит перед тобой! Оглянись назад – Смерть и коса ждут твоего последнего часа!”

Пытливо глядя на меня, привратник продолжает: “Бумага истлела, а нарисованная на дощечке картинка будет долго держаться. Носить при себе день и ночь буду. – И шёпотом добавляет: – Придёт смертушка за мной, а я раз – вынимаю твою картинку, показываю и говорю: видишь, всегда о тебе помню! Вот она повернётся и уйдёт, а я жить дальше буду”.

Я скопировал церковную картинку, покрыл её лаком, подсушил и принёс привратнику, который тут же сунул её в бумажник. “Денег за неё не дам, а подарочек тебе всё же сейчас принесу из кельи. А ты, отрок, постой на воротах, пока не вернусь. Безбожников не пущай. Скажи, отец Аввакум не велел”.

Через полчаса он вернулся с большим бумажным свёртком. “Прими, пригодится, – сказал он, протянув его мне. – Там погребальный обряд для усопшего”. Признаться, мне от этого подарка стало не по себе. Я что, должен вскоре умереть? Ведь не зря монах дарит мне погребальный наряд. “А зачем мне это? Я вроде умирать пока не собираюсь?” – спрашиваю я отца Аввакума. “Я же тебе сказал – пригодится”, – убеждённо произносит монах и не оглядываясь идёт к воротам.

По возвращении моём из монастыря в скором времени умирает моя горячо любимая бабушка Мария Памфиловна, дочь священника. Одна из её дочерей говорит мне: “Ты же знаешь, мы все атеисты, ты один у нас верующий и церковный. Отпевать в церкви твою бабушку не будем, но что можно сделать для неё из церковного обряда? Сделай, пожалуйста!” И моя бабушка лежит в гробу, накрытая церковными покрывалами, испещрёнными молитвами, лоб обвивает погребальная лента с молитвенными словами, в руки вложен фанерный крестик. Пригодился подарок монаха-привратника! Не так уж прост оказался этот низкорослый деревенский мужичок, одетый в монашеский подрясник.

Тщедушную фигурку монастырского казначея отца Нафанаила можно было увидеть в любом месте и в любое время – то несущего после очередной службы мешок с деньгами в наместничий дом, то нагруженного многочисленными свёртками и семенящего в свою келью – таинственный склад неведомых вещей, куда не допускался никто, включая самого наместника. Отец казначей мог неожиданно возникнуть перед отлынивающим от дел послушником, смерить его недобрым взглядом, и было понятно, что нагоняя от отца Алипия лентяю долго ждать не придётся. Пробегая мимо беседующих монахов, отец Нафанаил непременно останавливался, прислушиваясь к разговору. Одним словом, он подглядывал, подслушивал, принюхивался ко всем и ко всему, что находилось в монастырских стенах, а затем докладывал отцу Алипию. На отце Нафанаиле лежала обязанность надзирать за послушниками и молодыми монахами, и, судя по его зловредной вездесущности, обязанность эту он нёс с превеликим усердием.

Монастырскую казну он охранял с неменьшим рвением, скупердяйствовал и негодующе кричал на просьбу выдать причитающуюся за работу плату. И надо было видеть его преисполненные ненавистью взгляды на толпившихся у дверей наместничьего дома попрошаек и на приезжающих из разных городов заморённых интеллигентов, рассчитывающих на материальную помощь добрейшего отца Алипия. Казалось, обладай казначей силой испепелять взглядом врагов, под окнами и дверями наместника лежали бы кучи пепла.

Отца казначея боялись и ненавидели, но отец Алипий ценил его за преданность монастырскому делу и абсолютное бескорыстие. К себе отец казначей был по-средневековому суров, ходил в одном и том же рваненьком подряснике, спал почему-то зачастую на холодной земле, ел поразительно мало, а ночами подолгу молился, запершись в своей келье. Не знаю почему, но этот худющий монах, облачённый в старенькое рваньё, вечно озабоченный, за всеми подглядывающий, высматривающий, вынюхивающий, чем-то напоминающий старого служивого овчара, мне нравился. Каким-то шестым чувством я угадывал в нём преданного всем своим существом не казне, не отцу наместнику, а тому, ради кого он принял постриг и начал служение.

Среднего роста сорокапятилетний иеромонах, облачённый в тёмно-синий бархатный подрясник, из-под которого выпирало довольно солидное брюшко, перепоясанное расшитым матерчатым поясом. Толстенная круглая физиономия с реденькими усишками и жидкой бородкой соломенного цвета; на пучок волос, заплетённых в косичку, надета бархатная скуфья. Пухлыми ручищами, поросшими светлой щетиной, он кому-то постоянно машет, грозит, сжимая их в кулаки и отчаянно матерясь, – таков был в моё время отец Ириней, исполняющий должность эконома. За багрово-красный цвет и форму физиономии отец Алипий дал ему прозвище Синьор Помидор.

Со своими обязанностями Синьор Помидор справлялся, видимо, превосходно, потому что отец Алипий общался с ним как с близким человеком и соратником в нелёгком управлении монастырским хозяйством. Но однажды утром по монастырю разнеслась весть, что ночью отец эконом, выехав куда-то на монастырском грузовике, попал в дорожную аварию и находится в больнице. А на другое утро в местной газете была опубликована пренеприятнейшая статейка, в которой описывалось ночное происшествие и приводились весьма пикантные подробности, огорчившие отца Алипия и удивившие монашествующий люд.

Глубокой ночью монастырский грузовик столкнулся со встречной машиной, отец эконом врезался головой в лобовое стекло, и разбитые стёкла изрядно поранили ему лицо. Приехавшая скорая увезла беднягу в больницу, где в операционной ему наложили швы на порезы и привели тучного монаха в чувство. Милиция, приступив к осмотру повреждённых машин и выясняя причины аварии, обнаружила, что кузов монастырского грузовика был набит дорогими старинными коврами, которые, видимо, предназначались для продажи. А в больнице при описи одежды пострадавшего и содержимого карманов было найдено с десяток сберегательных книжек на имя гражданина Пономарёва Тимофея Ивановича, коим в миру именовался эконом Псково-Печерского монастыря отец Ириней. На вкладах лежала громадная по тем временам сумма.

И посыпались заказные злобненькие статейки с ехидными заголовками типа: “Вот оно, монашеское бессребреничанье!” “Сколько же денег может принести религиозный дурман?!” И зачастили в дом наместника мерзкие рожи из местного районного партийного комитета, а за ними – отъевшиеся милицейские чины. И все они, проведя пару-тройку часов за застольем у отца Алипия, выходили от него с благодушными улыбками и оттопыренными карманами. И вскоре всё утихло. Умолкли газетные писаки, вернулся из больницы с заштопанной физиономией отец Ириней, и жизнь пошла своим чередом. Снова разносилась по хозяйским дворам громкая брань отца эконома, густо приправленная непечатными словами, снова грозил он кому-то пухлыми ручищами, поросшими светлым волосом…

Многие монахи с ехидцей поглядывали на него, шептались на тему корысти, но я знаю, что не зря Синьор Помидор, деловитый и шумный отец Ириней, покоится рядом с усопшим отцом Алипием, у алтаря в “Богом зданных” пещерах. Ну а что касается сберкнижек и ковров, то нужно понимать всю сложность того времени. Чтобы хоть как-то сохранить и защитить церкви и монастыри от закрытия, помогать собратьям по вере, поддерживая их не только духовно, но и материально, приходилось, судя по всему, прибегать к различным уловкам, со стороны не всегда понятным. Ведь не к побегу же из монастыря с коврами и сберкнижками готовился отец Ириней, до конца своих дней служивший монастырскому делу, храня его уставы. И наверное, не только в Печерском монастыре заботливый отец Алипий оказывал помощь нуждающимся.

С монахами мы с Лёвой общались мало, жизнь в монастыре не располагает к беседам. Молитвы, службы, работа и за всем следящее и недремлющее око отца казначея отбивали охоту к болтовне. Да и, по правде говоря, мы с Лёвой чувствовали себя чужаками и среди старых, и среди молодых монахов и послушников. Не знали они, да и не нуждались ни в таинственных ландшафтах Иоахима Патинира, ни в загадочных образах Иеронима Босха, ни в сумасшедшем буйстве красок Ван Гога. Не слышали они, да и слышать им было уже не нужно ни звучания “Времён года” аббата Вивальди, ни божественных аккордов органной музыки Баха, ни “нечеловеческой”, по определению Ленина, музыки Бетховена. Путь, избранный ими, был теперь окрашен лишь молитвенными песнопениями, раздающимися под сводами древних монастырских соборов. Григорианские монотонные песнопения наверняка были любимы Бахом, но всё же он наполнил церковные своды иной музыкальной палитрой. Дух Творца требовал звучания новых гармоний, и Иоганн Себастьян Бах со своими сыновьями, и Людвиг ван Бетховен, и Вольфганг Амадей Моцарт, и иже с ними, и пришедшие после них были гениальными проводниками неиссякаемого Творческого Духа Всевышнего. И мы с Лёвой были уже приобщены к этому необъятному музыкальному разнообразию, к “метафизической эволюции” звукового мира. Хотя я прекрасно понимал, что, выпади мне судьба навсегда остаться в древней обители, молитвенные песнопения со временем заменили бы мне весь музыкальный мир…

Единственный, кто был нам близок по духу в этом монастыре, – наместник отец Алипий. Он знал и любил французских импрессионистов, из которых особенно отмечал Моне, Ренуара и Дега, рассуждал о мастерах итальянского Возрождения, естественно не забывая и великих зодчих Западной Европы, мог поделиться своими мыслями о Бальзаке, Золя и процитировать что-то из английской поэзии, вспоминал о своих занятиях в студии Митрофана Грекова, о дружбе с Георгием Нисским, которого он именовал Жорой. Он рассказывал нам о войне, о знакомстве в освобождённой Праге с чешским художником Яном Конупеком. Беседы эти велись в основном во время прогулок по монастырю, когда только я и Лёва сопровождали наместника. Неторопливая интеллигентная речь плавно лилась из уст отца Алипия и тут же менялась на народный говорок при подбежавшем по какому-то делу послушнике. Получив от отца Алипия напутственное: “А ну, дуй галопом коровью дрисню грести!” – послушник стремглав мчался на скотный двор, и мы снова слышали плавную речь о прелестях радостной и светлой палитры Огюста Ренуара.

Впрочем, для того чтобы почувствовать близкого тебе человека, не всегда обязательно, чтоб он был приобщён к миру искусства, с которым ты связан. И я с любовью и теплотой вспоминаю по сей день одного из молодых монахов, ставшего мне близким и сердцем, и душой, – звали его Евстафий.

Есть лица, при одном взгляде на которые на душе становится спокойно и радостно. Глаза их светятся такой добротой, что моментами кажется, кто-то неземной глядит на тебя. Такое лицо было у молодого иеромонаха, о котором я хочу рассказать и с которым нас связала в монастыре необычная дружба.

Возникла она для меня неожиданно. В один из вечеров, бредя в одиночестве по монастырской дорожке и погрузившись в свои мысли, я с удивлением обнаружил, что иду уже не один: рядом со мной молча идет стройный белокурый монах. “Моё монашеское имя Евстафий, – тихо произносит он. – А вас как зовут? Не Михаил?” “Да, Михаил”, – озадаченно отвечаю я. “Я почему-то так и подумал… А чем вы в обители заняты?” – “Я художник, иконы реставрирую”. – “Святое дело, богоугодное”, – убеждённо произносит он и умолкает, но продолжает идти рядом. И я чувствую, что мне, как ни странно, приятно, что этот незнакомый привязавшийся ко мне монах топает подле меня, нравится наше долгое молчание, нравится, что в этой монастырской тиши, где мы бредём, не открывая рта, какая-то беседа между нами продолжается. И даже почудилось на какой-то миг, будто мы не идём, а стоим и смотрим друг на друга и говорим о каких-то очень важных для нас вещах…

Евстафий провожает меня до кельи, где храпят старцы тихоновцы и посапывает во сне Лёва, улыбается и тихо растворяется в темноте монастырского дворика.

И в последующие дни, если у Евстафия и у меня случалось свободное после работы время, наши молчаливые прогулки продолжались. Разговоры об искусстве или рассуждения на религиозные темы казались мне не надобными. Да и у Евстафия, наверное, были свои причины для молчания. И лишь однажды он нарушил тишину, рассказав, что в монастырь пришёл после армии, где над ним изрядно поиздевались сослуживцы за то, что он носил на шее крестик и отказывался его снять. И безо всякой злобы и горечи он вспоминает: “Сержант кричал: «Рядовой Маркелов! Крест снимать будешь?!!» Я говорил: «Нет». И он мне – хрясть по зубам раз, хрясть ещё… А потом офицер приходит и тоже говорит: «Крест снимешь?» – и бьёт по зубам и сажает на гауптвахту. Через неделю выйду с неё, и опять: «Крест снимать будешь? Нет?!!» – и снова по зубам, и снова на губу”. Больше ни он, ни я не проронили ни слова. Но я всё явственнее ощущал, что этот худенький монах чем-то близок мне по духу. Но чем? – задавал я себе вопрос и снова осознавал, что иногда сталкиваешься с тем, что не всегда доступно твоему человеческому разумению.

Зачастую Евстафий удивлял меня каким-то восторженно-благоговейным отношением ко мне, которого я ну никак не заслуживал. Я был всего-навсего мазилкой, ищущим свой путь в искусстве и изрядно потрёпанным в психушках, надеющимся на исцеление, и, когда я с горечью делился с ним какими-то совершёнными мною промахами, проступками, неловкостями, коря себя за это, он начинал торопливо утешать меня: “Всё хорошо, брат Михаил. Не огорчайся, тебе это простительно, тебе это дозволяется”, – с непоколебимой уверенностью напоследок произносил Евстафий, делая ударение на слове “тебе”. С “дозволенностью” я был категорически не согласен, а восторженное отношение ко мне воспринимал как одно из свойств его души, преисполненной любви и доброты ко всем и всему, его окружающему.

Видимо, предчувствуя разлуку и понимая, что в этой жизни мы навряд ли когда-нибудь ещё встретимся и продолжим наши молчаливые прогулки, он захотел сфотографироваться со мной. В сырой крохотной келье, где он обитал, одел меня, несмотря на моё сопротивление, в монашеское одеяние, перепоясал поясом инока, надел мне на голову свой чёрный клобук. “Я ведь не пострижен, и не положено мне, наверное, в этом ходить”, – говорил я ему. “Уж кто-кто, а ты-то, брат Михаил, это можешь носить!” – с жаром отвечал мне Евстафий, и мы бредём в монастырский сад, где нас фотографирует молодой послушник. Фотография эта стоит у меня на письменном столе, а где сейчас светлый брат Евстафий, я не знаю.

Вскоре после нашего с Лёвой отъезда из монастыря он был послан с тремя другими монахами на Афон, где находился русский православный монастырь. До меня доходили слухи, что иеромонах Евстафий ушёл жить и молиться в одну из пещер, вырытых в горе; попасть в неё и выбраться оттуда можно было только по верёвочной лестнице. Просидев в пещере какое-то время, Евстафий вернулся, вроде бы принял схиму, вроде бы заслужил аскетическими подвигами отношение к себе как к святому. Вроде бы… Всё это были слухи, а что было в действительности, я не знаю. Но недолгая дружба осталась запечатлённой в моём сердце и душе на долгие-долгие годы, наверное, до конца моих дней. Иногда, когда мне вдруг случается бродить где-то в одиночестве, мне кажется, что рядом со мной молчаливо идёт худенький белокурый монах по имени Евстафий.

Состав монашеской братии был весьма разнообразен. Доживали свой век упомянутые мной старцы тихоновцы, были монахи из закрытых советской властью монастырей, было несколько молодых парней, избравших монашеский путь и надеющихся узаконить своё пребывание в обители, получив прописку. А получить здесь прописку на постоянное жительство было фактически невозможно. Решение Никиты Сергеевича Хрущёва закрыть все немногие оставшиеся монастыри неуклонно осуществлялось. Поскольку официально считалось, что церковь отделена от государства, то закрыть монастырь имел право только Патриарх всея Руси, что ему и приходилось делать. Не будем осуждать его, время было такое, и церковной власти на многое нужно было соглашаться, чтобы хоть как-то уберечь православную церковь и её паству от новых гонений. Хрущёв обещал, что к концу очередной пятилетки ни попов, ни верующих в СССР не будет. Но несмотря ни на что, Псково-Печерский монастырь благодаря отцу Алипию продолжал своё существование.

…Итак, милиция по распоряжению партийных властей новых послушников и монахов в монастыре не прописывает. А отец Алипий и не требует прописать. Но ведь рабочие-то руки в монастыре нужны: каменщики, штукатуры, плотники, шофёры, повара, конюхи – да мало ли кто ещё понадобится для работ! Вот их прописать придётся: без прописки нельзя даже за ворота монастыря выйти. А чтобы легче было штампы о прописке ставить, милости просим подкрепиться чем Бог послал за наместничьим столом. Коньяк, севрюжья икорка, балычок, сёмужка… А это – на чернила да на бумаги для прописки. И бредут, покачиваясь от армянского коньяка, поклевавшие икорки милиционеры с оттопыривающимися карманами кителей и гражданских пиджаков – умел отец Алипий найти ключик к чиновничьей и милицейской душонке. И через пару лет послушники, работающие в монастыре, принимали тайно постриг, а монахи из закрытых монастырей, оформленные слесарями и плотниками, надевали рясы и приступали к церковным богослужениям. Таким образом количество монахов в Псково-Печерской обители благодаря находчивости отца Алипия и вопреки властям увеличивалось.

Художники – народ эксцентричный. Известен случай, когда во время парада на Дворцовой площади взбудораженный бравурными звуками военных оркестров Орест Кипренский протиснулся сквозь толпу народа и, бухнувшись на колени перед восседающим на коне Павлом I, воскликнул: “Государь! Хочу отечеству солдатом служить!” “Уберите этого психопата”, – холодно произнёс Павел и поскакал к выстроившимся полкам.

Вот и я – не в меру впечатлительный юноша – однажды после вечернего богослужения, тронутый до глубины души чудодейственным монашеским пением, которое возвышает душу и, оторвав от земных забот и горестей, уносит в небесные высоты, подбежал к выходящему из собора отцу Алипию и, задыхаясь от волнения, выпалил: “Хочу монахом стать, постриг принять здесь, в монастыре!” После минутного молчания отец Алипий суровым голосом произнёс: “Каждому уготована своя судьба, и её не избежишь. Было бы мне уготовано каждый день головы рубить, рубил бы, а вот судьбой выпало наместничать в монастыре. Живопись – тоже молитва. Иди по жизни той дорогой, на которую однажды ступил”. И, круто развернувшись, он зашагал дальше, оставив меня размышлять о сказанном.

Надо признать, слова отца Алипия вызвали некоторую путаницу в моих мозгах. Разговор о судьбе напомнил мне про учение Кальвина о предопределении, по которому кто-то записан в Книгу Жизни, а кого-то в ней нет. В этом звучит тема избранности. В избранность своего племени у евреев есть основания верить: Библия, христианство, величайшие учёные, поэты, композиторы, крупнейшие денежные магнаты… Но почему швейцарцы поголовно причислили себя к избранным и записанным в Книгу Жизни? В Евангелии говорится, что ни один волос с головы не упадёт без воли Божьей. А греховный поступок тоже не обходится без Божьей воли? Тогда за что наказание? И существует ли свобода воли, свобода выбора у человека? Неожиданно на ум приходят спасительные строки из Корана: “Всё хорошее, что сотворено тобой, – от Аллаха. А всё плохое – от дьявола”. “Проще надо мыслить, – говорю я себе. – Есть Бог, и есть дьявол. И, как учило Средневековье, и болезни людей – от дьявола. Упавший волос с головы – по воле Божьей, а упавшая с плеч голова – от дьявола, потому как одна из заповедей Божьих гласит: «Не убий!»” И понемногу мысли начинают приходить в порядок.

Ядро Печерского монастыря представляло, конечно, старшее поколение монахов. Почти все эти седобородые старики прошли нелёгкий жизненный путь, пережили аресты, лагеря, ссылки и оставили в моей душе неизгладимое впечатление своей кротостью, смирением перед ударами Судьбы и непреклонностью в делах Веры. В более позднем поколении монахов можно было обнаружить и ничем не оправданную гордыню, и чванство, и даже корыстолюбие. В основном это были малообразованные мужики и парни из российской глубинки. Некоторые до пострига были женаты, имели детей и убегали в монастырь не то из-за неожиданно возникшего желания служить Богу, не то из-за желания избавиться от сварливой супруги – и через пару лет, переворошив не одну тонну навоза на скотном дворе монастыря, становились монахами. И нет больше колхозника Прохора Ивановича, а есть инок Лукиллиан, которому благочестивые бабки целуют руки, суют в широкий рукав подрясника гостинцы – сахарок, леденцы, печеньице – и просят помолиться за рабов Божьих, чьи имена обозначены на бумажке вместе с завёрнутыми в неё рублями. И потихонечку душой новоиспечённого монаха начинает овладевать бес гордыни.

А вскоре у отца Лукиллиана уже свой круг оголтелых старух и тёток. И недавно затюканный сварливой женой Прохор Иванович с важным видом что-то советует, разъясняет или несёт какую-нибудь чушь на религиозные темы, осуждает, поправляет, направляет заблудших, пришедших к нему за советом и благословением. И бывший безграмотный колхозник начинает чувствовать себя существом возвышенным, мудрым, всё понимающим и поучающим, забывая, что смирение и самоуничижение и составляют важнейшую цель монаха.

Один из таких колхозных мужичков, новоиспечённый инок, низенький, ширококостный, широкомордый, решивший в пятьдесят два года бросить жену и детей и скрыться в монастыре, при мне привязался к молодому туристу, обутому в узконосые модные туфли. Подойдя к нему, монах вкрадчивым голосом произносит: “А слышал я недавно, что те, кто носит обувь с длинными носами, прямиком в ад идут. Да… Греховной обувью на небе она является”, – и умолкает, выжидающе уставившись в лицо смутившегося парня.

Услышав об ещё одной дороге, в ад ведущей, я, глядя на уродливые круглоносые кирзовые сапоги, торчащие из-под подрясника монаха, произношу как бы невзначай: “А я вот недавно слышал, что для того, кто круглоносую кирзу таскает, уже место в аду уготовлено”.

Были и монахи-скопидомы, что бережно прятали в своих матрасах деньги, которые им, как ходатаям перед Богом, совали набожные богомолки. И случалось, после похорон такого брата подобные ему скопидомы неслись в келью покойного вспарывать драгоценный матрас. Но кто знает, может, все эти рубли и трёшечки копились, чтобы послать в какую-нибудь далёкую деревушку больной сестрёнке или братцу, да так и не были отправлены по причине кончины скаредника… Ведь не для своих же похорон и поминок держал эти бумажки тот, кого мы считали скопидомом! Или же мужицкие, крестьянские гены давали о себе знать, заставляя бережно относиться к каждой копейке и копить их так просто, по привычке? Как-никак, на одежду денег монаху не нужно – одежда на нём казённая. Тратиться на еду тоже не надо – в трапезной кормят бесплатно. Заказать, чтобы тебе тайком купили бутылку дорогого коньяка или водки, невозможно, ибо все живут вместе и открыто…

Впрочем, был в монастыре особый день, когда пожилым монахам разрешалось опрокинуть пару рюмок водки. В этот день в трапезную торжественно входил отец наместник в наброшенном на плечи кителе, украшенном орденом Красного Знамени и медалями “За боевые заслуги”, “За освобождение Праги”, “За взятие Берлина”… И вставали седобородые монахи, и у многих на стареньких подрясниках поблёскивали боевые ордена. В 1941-м они покинули монастырь, сбрили бороды и усы, постригли волосы и ушли на фронт воевать с фашизмом. По окончании войны те, кто остался в живых, вернулись в монастырь и продолжили свой монашеский путь. И отец Алипий обходил бывших солдат, обнимал каждого, поздравляя с Днём Победы, и поднимались гранёные стаканы, и громкое непривычное для этих стен “Ура!” неслось из монашеских глоток.

А после трапезы и ухода отца Алипия боевые сто грамм множились на двести, а то и триста, и через пару часов за столом трапезной можно было лицезреть длинноволосых бородатых монахов с раскрасневшимися от выпитого и жарких споров лицами, с клобуками, сдвинутыми у кого вбок, у кого на затылок, звенящих орденами и медалями, стучащих кулаками по столу и шумно выясняющих, какой полк или батальон, взвод или рота первыми брали штурмом какой-то захолустный не то польский, не то чешский, не то саксонский городишко. И, глядя на них, я припомнил знакомые с детства строки: “Бойцы поминают минувшие дни и битвы, где вместе рубились они…”

Доживали свой скорбный век в Псково-Печерской обители бойцы и более древних битв – времён позорной Первой мировой и охватившей всю Россию огненным вихрем Гражданской. Милосердный отец наместник дал им покой и прибежище. Отец Алипий намекнул мне, что среди этих древних монахов, готовившихся к переходу в иной мир, есть лица из весьма и весьма знатных родов, и как-то поздним вечером привёл меня в богадельню, находившуюся на первом этаже наместничьего дома. Уже по одному этому я понял, что здесь действительно пребывали лица немаловажные.

Открыв ключом дверь, отец Алипий пропустил меня вперёд и, шепнув, что скоро вернётся, оставил одного в полумраке большой комнаты, заставленной железными койками. На белых простынях, покрывающих матрасы, лежали или сидели сгорбившись, в белых рубахах и белых подштанниках, некие подобия людей. Иссушённые лица с глубоко запавшими бесцветными глазами, скелетообразные тела с руками и босыми ногами, напоминающими коряжистые сучья из-за застарелого ревматизма, спутанные белоснежные волосы, окутывающие по пояс фигуры “призраков”, и бороды, давно просящие гребёнки, и над всем этим – запах старческой мочи, идущей из ночных горшков, выглядывающих из-под коек.

Судя по всему, рассудком эти худоликие старцы обитали уже не в здешнем мире. Одни что-то бормотали, уставившись невидящими глазами в потолок, и искалеченными руками проделывали в воздухе какие-то паучьи жесты, другие шёпотом угрожали кому-то невидимому и грозили ему пальцем… Лица этих старцев были по-своему прекрасны. Тонкие аристократические черты ещё более утоньчились от постов и времени, а глаза таили какую-то глубокую и важную тайну. Руки с опухшими, раздутыми суставами не могли быть руками земледельцев: тонкие длинные кости, обтянутые пергаментной кожей, выдавали благородное происхождение. В бушующие годы революции обладателей таких рук называли белой костью и ставили к стенке.

Я молча вглядываюсь в лица, пытаясь угадать, кем были эти призрачные старцы, давно уже среди нас не живущие, в каком из миров пребывает сейчас их сознание и какие видения всплывают перед их незрячим взором… А в комнате между тем темнеет, лишь в углу светится перед иконой маленькая лампадка. Белые фигуры чуть видны в сумраке, едва можно разглядеть их странное шевеление; непрерывное бессмысленное бормотание и бубнение, кажущееся каким-то колдовским заговором…

Отец Алипий, отличный режиссёр, не приходит, и минут через десять мои нервы сдают. Я нащупываю в темноте ручку двери, выхожу из богадельни и натыкаюсь на отца Алипия. “А, как раз за тобой собрался прийти, – говорит он, и я прекрасно понимаю, что он лукавит. – Тебе нужно было обязательно взглянуть на них”, – добавляет, пристально глядя на меня. “Спасибо, отец наместник, благословите пойти в трапезную”, – бормочу я в ответ, целую наместничью руку и ухожу. Но всю ночь мне снятся эти призрачные старцы.

Борода с древних времён была для мужчин предметом гордости. На Востоке мужчины холили и лелеяли свои бороды, крася, завивая, умащая… И даже в Азии, где волосяной покров лица весьма скудный, мы видим портреты умудрённых жизнью старцев с тщательно прописанными жиденькими бородёнками. Да и в средневековой Европе борода была символом мужественности. И мода на безбородость изрядно раздражала даже просвещённых людей: “А ныне – кроме деревенщин – не отличить мужчин от женщин”, – с возмущением писал немецкий сатирик пятнадцатого века Себастьян Брант.

Пётр I, решивший покончить с бородами приближённых к нему бояр, доводил разлукой с любимой бородой бедняг до слёз. Бородатая Русь, выбирая застрявшую в ней капусту и вычёсывая гребнем приютившихся клопов, сопротивлялась нововведениям. Оголять лицо считалось делом позорным, и многие платили налог за ношение бороды. Разумеется, и при Петре православное духовенство спокойно доживало свой век при бороде.

Православным монахам стричь волосы и бороду запрещено уставом. И в монастырях к бороде весьма почтительное отношение. Длинная борода говорит о том, что монашеский постриг состоялся давно, и, следовательно, носитель бороды вызывает к себе большее уважение и расположение богомольцев, чем короткобородый. Ношение бороды и длинных волос в атеистическом Советском Союзе было своего рода подвигом. К бородатому человеку могла привязаться уличная шпана, прекрасно зная, что государство одобряет и поощряет борьбу со служителями церкви. А кто в Советской России может носить бороду? Только поп. И носителям бороды приходилось частенько терпеть насмешки и издевательства. А вот епископ Псковский, временами посещавший Псково-Печерский монастырь, однажды простил провинившегося молодого монаха за его пышную бородищу. Сурово посмотрев на грешника, он погладил его бороду, одобрительно крякнул и добродушно произнёс: “Борода-то у тебя уж больно хороша! Ну, ступай и не греши больше”.

Следы татаро-монгольского ига отразились не только на скулах и разрезах глаз многих россиян, но и на скудных бородёнках и усишках. На бритых физиономиях эти следы не так заметны, а в монастыре монахи делились на жидкобородых и густобородых. Антагонизма к жидкобородым не было, но всё же обладатели густой бороды вызывали у богомолок больше симпатий.

Монастырская братия тех времён хранила много тайн и неожиданных открытий. Некоторые старцы мылись в монастырской бане всегда в одиночестве, и только когда кого-нибудь обмывали после смерти перед отпеванием, обнаруживалось, что тело его обмотано длиннющей бородой, которую он скрывал от остальной братии. Это говорило о том, что монах принял постриг ещё в юные годы и что всю жизнь он свято соблюдал монашеский устав. Были случаи, когда кроме длиннющих бород, старательно спрятанных под подрясником, на теле находили и тяжеленные железные вериги, которые, судя по всему, эти подвижники носили с молодых лет. И прав был торговец тухлой рыбой из моей любимой оперы Прокофьева: есть в бороде и мужественность, и благородство, да пожалуй, и поэзия в ней тоже присутствует.

Неожиданно мы с Лёвой приглашены к отцу Алипию на ужин.

Посередине большой комнаты стоял стол, накрытый белой скатертью, на котором были закуски и блюда, весьма отличающиеся от монастырской трапезы: хрустальные вазочки с чёрной и красной икрой, тарелки с аккуратно нарезанной осетриной и розовой сёмгой, кружки копчёных колбас, пироги и пирожки с разными начинками… Было от чего разбежаться глазам, а рту наполниться слюной. Правда, стоящие в центре стола коньячные и водочные бутылки меня слегка удивили.

Усевшись за стол, разглядываем обстановку. Стены увешаны старинными картинами, среди них узнаём крупнейших мастеров русской школы. У одной стены пара европейских резных шкафов и буфетов, явно не двадцатого века. Усевшийся напротив нас отец Алипий тыкает пальцем в висящие картины: “Это Левитан, справа Васнецов, а слева от него Лансере. Я ведь давно коллекцию картин собираю. Только вот Ренуара пока не могу найти!” – со смехом заканчивает он разговор.

Картины, роскошные закуски – всё вместе наполняло душу радостным чувством умиротворения. “Можно сначала попробовать вот это, потом немного этого, потом вот ту рыбу… или нет – вначале вот с той тарелочки”, – проносится у меня в голове. Увы, усладить желудки в тот вечер нам с Лёвой было не суждено. Но этот несостоявшийся ужин был для меня началом необычной школы, сыгравшей сложную, порой тяжёлую роль в моей жизни и, как считал отец Алипий, уготованной самой Судьбой…

“Сначала коньяка по-архиерейски, братья художники!” – весело объявляет отец Алипий и наливает в большущие хрустальные фужеры до половины армянский коньяк “Двин”, а подоспевший келейник доливает туда из алюминиевой кастрюльки горячее молоко. Отец Алипий протягивает нам тяжёлые бокалы, берёт свой и, осушив его, снимает бархатную скуфью и театральным жестом ставит перевернутай бокал себе на голову. “Вот так надо пить! Делайте, как я!” – командует он нам. Переглянувшись, мы начинаем вливать в себя эту огненную бурду. “Смелее, смелее, а ну, до конца, не отрываясь!” – подбадривает нас отец Алипий.

Я с трудом делаю последний глоток и чувствую, что пол уходит у меня из-под ног, всё завертелось перед глазами… Я бухаюсь на стул и перед тем, как отключиться, уткнувшись лбом в скатерть, сквозь туман успеваю увидеть Лёву, который с глупой улыбкой пытается поставить пустой бокал себе на голову…

Когда я пришёл в себя и приподнял со стола отяжелевшую и плохо соображающую голову, то увидел, что Лёва пробудился тоже и, видимо, с трудом пытается понять, что же с ним произошло. “Слабовато, художнички, пьёте! Я вот уже три бокала коньяка по-архиерейски выпил, и только аппетит разыгрался, а вас после первого разморило!” – услышал я насмешливый голос отца Алипия, с наслаждением уплетающего что-то из тарелки, стоящей перед ним. “Вкушать что-нибудь будете?” – спрашивает он. Какое там “вкушать”! Добрести бы до койки, бухнуться на неё и уснуть. Насилу поднявшись со стульев, вежливо отказываемся и, испросив благословения, бредём на неслушающихся ногах к себе в келью, не раздеваясь, падаем на солдатское одеяло и спим до утра мертвецким сном.

Дав нам несколько дней прийти в себя после первой пробы коньяка по-архиерейски, отец Алипий вновь приглашает нас на ужин. Идти немного боязно: а что, если снова придётся хлебнуть адского варева? Но хлебнуть его нам пришлось ещё не раз. Правда, во второй вечер нам с Лёвой удалось удержаться на ногах и даже поставить осушенные бокалы себе на голову. Но уже через минуту желудок каждого попытался извергнуть влитый в него коньяк по-архиерейски, и в ту же минуту перед моим носом возник здоровенный кулак отца Алипия и грозный голос произнёс: “Добро не переводить! В себе держать! Заесть сейчас надо!” С трудом подавив позыв к рвоте, начинаем пихать в себя что-то из роскошных закусок, которыми, как и в первый раз, заставлен наместничий стол, и постепенно увлекаемся. Особенно старается Лёвушка – за обе щеки уминает блюдо за блюдом, какие подсовывает ему смотрящий с одобрением отец Алипий.

Но, видно, наша утроба, привыкшая во время скитаний к весьма скромному меню, не выдерживает обилия вкуснот и начинает бунтовать. Мне удаётся сдержаться, а Лёва частенько выскакивает из-за стола и несётся в туалет, откуда возвращается бледный как полотно. “Не борец!” – с досадой произносит отец Алипий, глядя на несчастного Лёву.

Через час я с трудом веду ослабевшего Лёву, каждые десять шагов останавливаясь у каких-нибудь кустов. Неожиданно слышу знакомый голос монаха Евстафия: “Плохо, наверное, вашему другу, поведём ко мне в келью, она здесь рядом…”

Небольшая чистая келейка пахла ладаном, тепло светил огонёк лампадки, пара свечей освещала аккуратно застланную койку, на полу расстелен небольшой коврик. Брат Евстафий укладывает Лёву на кровать, ласково смотрит на него и вытирает лицо снятым с гвоздя полотенцем. “Скоро будет лучше”, – тихо говорит он погружённому в полузабытьё Лёве. И тут, к моему ужасу, Лёва изрыгает из себя струю блевоты, которая летит на одеяло, на коврик и на самого Евстафия. Запах архиерейского коньяка, побывавшего в желудке, мешается с ароматом ладана, и, не успев добежать до двери, я тоже извергаю из себя содержимое желудка. “Господи! Позор-то какой! Что же теперь делать?” – горестно думаю я, оглядывая испоганенную келейку этого чудесного монаха. И в следующий миг узнаю, что являет собой подлинное монашеское смирение, кротость и любовь. Вместо того чтобы хоть как-то проявить недовольство, Евстафий весь сияет чувством нескрываемой радости: “Хорошо-то как, брат Михаил! Вот и повод мне, грешному, прибраться, одеяльце постирать, коврик почистить, да и подрясничек уже давно тоже в стирке нуждался! Нет, право, как чудесно! И друг-то ваш какой хороший. Ну вот, слава богу и уснул, кажется. Значит, полегчало”, – с любовью в голосе говорит он, старательно вытирая Лёве рот от прилипшей блевоты и укрывая частью незапачканного одеяла. Я, обессиленный, сижу на дощатом полу, гляжу на худенькую, суетящуюся вокруг нас фигурку Евстафия, и пьяные слёзы катятся по моим щекам.

Третье сражение с архиерейским пойлом (так мы с Лёвой обозначили доставивший нам не очень приятные минуты коньяк по-архиерейски) состоялось уже без Лёвы. “Слабоват твой дружок для наместничьего стола”, – ответил отец Алипий на вопрос, почему на ужин пригласили только меня. Я с опаской принимаю в руки бокал с коварным пойлом, выпиваю, демонстрируя, что он выпит до дна, ставлю на голову, и неожиданно чувство разливающейся по всему телу приятности охватывает меня. “А ведь совсем он не плох, этот коньяк по-архиерейски”, – думаю я, пододвигая к себе тарелку со снедью. Отец Алипий опрокидывает ещё один архиерейский, что-то жуёт, подмигивает мне: “Ну что? Пошло?” – “Пошло! Ещё как пошло! – с бесшабашной весёлостью отвечаю я. – Могу ещё!” И тут же трезвею от страха: “А осилю ли второй? И что со мной будет после второго?” И неожиданно слышу спасительную фразу умнейшего отца Алипия: “Одного на сегодня хватит! Ты лучше съешь-ка вон той копчёной рыбёшки”.

Стойкость моя в застольных сражениях с архиерейским пойлом укрепляется, и вскоре я легко осушаю пару бокалов, лихо ставлю их на голову, съеденное не извергаю, веду пока ещё слегка заплетающимся языком замысловатые споры с отцом Алипием об искусстве. Обиженный Лёва, сидя со мной в реставрационной мастерской, молчит, я чувствую себя немного виноватым…

А вскоре, сославшись на родителей, которые ищут его, Лёва попрощался со мной и, попросив у отца Алипия благословения, возвратился в Ленинград, увозя с собой не только благословение, но и конверт с приличной суммой, вручённый добрым наместником, чтобы Лёва смог порадовать встревоженных родителей.

Я продолжал очищать от старого лака иконные доски, ходить на богослужения и всё чаще сиживать за столом в наместничьем доме. И в один из вечеров, осушив изрядное количество бокалов с архиерейским пойлом, отец Алипий благодушным голосом спросил: “Почему бы тебе немного не покелейничать у меня? Попробуешь?” “Благословите на это!” – слегка заплетающимся от выпитого языком не задумываясь ответил я – и окунулся в новую, непривычную для меня жизнь.

Келейничество моё было недолгим, но сыграло определённую роль в формировании моих не совсем правильных с точки зрения обывателя взглядов на многогранность человеческого бытия.

Я уже упоминал, что судьба отца Алипия была далеко не простой и лёгкой, и многогранностью своей натуры он был обязан именно ей. В этом человеке удивительным образом сочеталось несочетаемое: высокая мистическая экзальтация аскета и бурлескность безудержного раблезианца, философская вдумчивость и шутливая скабрёзность, жёсткая непримиримость к угнетателям церкви и удивительная мягкость по отношению к человеческой дряни, иногда донимающей его. Не знаю, почему именно меня он решил приобщить к моментам не только мистических взлётов и озарений, но и к нечастым, но впечатляющим погружениям в весёлое раблезианство. Был ли он ясновидцем, перед духовным взором которого представали парижские кабаки, где приученный к архиерейскому пойлу неугомонный длинноволосый художник в гусарских сапогах выплясывает с цыганками, вспоминая незабвенный вечер, когда отец Алипий проигрывал ему на патефоне песни Ляли Чёрной? Знал ли он, что этот неугомонный успеет записать на пластинки голоса уходящих мастеров цыганской песни? Видел ли, как, перепив всех своих собутыльников, этот шалопай после очередного загула сосредоточенно погружается в своей мастерской в суровый мир метафизического искусства? Или просто, будучи сам бесстрашным солдатом, мистиком и художником, чувствовал, что в любом случае я буду приобщён к разгульному миру, и решил преподать мне первые уроки? Но моя дальнейшая жизнь действительно состояла из мистических взлётов и глубоких падений. И в который раз я благодарю Судьбу за то, что она свела меня с отцом Алипием, многое мне открывшим, многому научившим и поддерживавшим в тяжёлые, скудные годины до моего изгнания из России.

Келейничество моё было не совсем обычным. Келейник – это своего рода слуга, в обязанности которого входят разные мелочи, в основном касающиеся хозяйства: следить за свечами и лампадками в доме, накрывать стол, приносить блюда, мыть посуду, сопровождать отца наместника в собор на богослужение, стелить постель, прибирать в комнатах. Мне этим заниматься не приходилось. Я должен был с раннего утра оборонять отца Алипия от многочисленных назойливых попрошаек, которые кружили вокруг дома наместника или толпились на деревянной лестнице у самой двери, ежеминутно стуча в неё и робкими голосами испрашивая пастырского благословения от отца Алипия. Каждое утро я получал от него большущую пачку рублей и трёшек, которые должен был раздать попрошайкам и отправить их восвояси, ссылаясь на то, что отец наместник занят важными церковными делами и принять сейчас никого не может.

И вот первый робкий стук в дверь. Нахлобучив поглубже скуфью и нахмурив брови, приоткрываю створку и вижу перед собой рыхлую средних лет бабу с опухшим от пьянства лицом. Баба обдаёт меня сивушным перегаром и сипящим шепотком объясняет, что ей до зарезу надо поговорить с отцом наместником по очень важному делу. “Так, бабонька, – придав голосу суровость, говорю я, – дел у наместника и своих хватает. Вот тебе рубль на опохмелку. В следующий раз дыхнёшь на меня перегаром, кубарем слетишь с этой лестницы. Поняла?! Ступай отсюда!”

Зажав рубль в кулаке, баба мелко безостановочно крестится, кланяется, бормочет слова благодарности и идёт вниз, пропуская вперёд очередную просительницу. Высокая, усохшая, как вобла, молодая баба в длинном пальто, из-под которого торчат солдатские сапоги, смотрит мне в лицо и молча суёт в руку свёрнутую бумажку. Разворачиваю, на ней большими печатными буквами нацарапано карандашом: “АТЕЦ НАМЕСНИК, ПАЧЕМУ МИНЕ НЕ ДАЮТ ПИРИСПАТЬ АДНУ НОЧ ЗДЕСЯ НА САЛОМЕ С ХИСПУДОМ БОХОМ!” Сдерживая смех, говорю: “Сходи во двор, найди отца благочинного, он тебе позволит переночевать, и не на соломе, а на кровати, в приюте для богомольцев. Но только на одну ночь! И без «Хиспуда Боха»!” Сую ей в руку очередную трёшку, от которой “вобла” гордо отказывается: “Не за деньгами приехала, а за благодатью”, – бросает она мне через плечо, спускаясь с лестницы.

А передо мной стоит уже следующий – мужик с седеющей бородой, с длинными патлами сивых волос, в потрёпанном сером костюме, с какой-то толстой книгой под мышкой. “Откровение посетило! Нужно о нём отцу наместнику поведать!” – торжественным голосом произносит он. И мне сразу же вспоминается несчастный старик из сибирской деревни, которого вдруг осенило, что он может толковать Библию и просвещать заблудший мир. “Найди отца эконома и поведай ему откровение, а уж он непременно донесёт его до отца наместника”, – говорю я ему ласковым голосом, заранее предвкушая, куда и какой отборной бранью пошлёт “владельца откровения” несдержанный на язык Синьор Помидор.

И ещё много часов подряд тянется по лестнице нескончаемая вереница жаждущих узреть отца наместника, поплакаться о настоящих и надуманных горестях в надежде слупить с добряка какую-нибудь денежную мзду.

К вечеру мои карманы пусты, а я полон впечатлений от увиденных за день самых неожиданных и разнообразных лиц попрошаек и богомольцев: серых, тусклых и невзрачных, опухших и безобразных от пьянства и распутной жизни, истощённых не то болезнями, не то постами, блудливых и невинных, фанатичных и лживых… А иногда – озарённых каким-то внутренним светом, напомнивших мне лицо иеромонаха Евстафия.

Наверное, не зря отец Алипий выбрал мне работу, где я узрел столь разные лица и характеры богомольного люда; а может, он предвидел, что десятилетиями позже я обращусь к теме русских загадок и народных говоров, буду иллюстрировать книги, связанные с этими темами, и лица и фигуры людей, увиденных на наместничьей лестнице, всплывут в моих рисунках.

Вскоре, решив, что образами нищей братии я наполнился предостаточно, отец Алипий поручает мне сопровождать его во время обходов монастыря, водить к вечерней службе и отводить потом в наместничий дом.

Прогулки по монастырю, пасеки, скотный двор, беседы с Петей-петухом, тянущийся за наместником хвост жалобно гундящих попрошаек, вечерние богослужения, беседы об искусстве за ужином, иногда перетекающие в весёлое раблезианство, и уже безо всякого похмельного синдрома – весёлый и плотный завтрак на кухне, куда приходят с утренними докладами эконом, казначей и приносится почта…

Как сейчас помню эту кухню, залитую светом, массивную фигуру отца Алипия, попивающего чай и выслушивающего то торопливый говорок казначея, то неторопливый басок отца эконома. Получив дельные советы от отца Алипия и попросив благословения, оба исчезают. Через пару минут, громыхая сапожищами, на кухню входит молодой монах с кожаной сумкой на плече, наполненной газетами, журналами и письмами, – это монастырский почтальон отец Досифей. Крестьянская физиономия украшена не только редкой бородёнкой, но и множеством прыщей. С утра у отца Алипия весёлое и игривое настроение, он любит подтрунивать над молодыми монахами. “Батюшки святы! Прыщей-то у тебя на морде сколько!” – всплеснув руками, с деланым изумлением восклицает он, глядя на смешавшегося монаха. “Так уж, видно, Господу угодно”, – робко бормочет монах, опустив голову. “Да нету Господу до твоих прыщей никакого дела! А баба тебе нужна! Тогда и прыщи послезают!” – ошарашивает монастырского почтальона отец Алипий. “Так ведь не положено нам”, – сдавленным голосом произносит густо покрасневший и окончательно смущённый монах. “Ну вы только посмотрите на него! – весело кричит отец Алипий, повернув ко мне лицо. – Баба для него ещё не положена! Так отец наместник, что ли, должен ему бабу найти и положить?! – с нарочитым возмущением продолжает он. – Сам найди себе бабу!”

Чувствуется, что бедняга монах готов уже провалиться сквозь землю. “Отец наместник, благословите идти”, – умоляюще шепчет он. “Ну ладно, ступай, Досифей”, – милостиво отпускает его отец Алипий, и снова слышен грохот сапог сбегающего по деревянным ступеням лестницы монастырского почтальона.

Утренние шутки отца Алипия чаще всего носили раблезианский характер. Монаха, в обязанности которого входило приносить к столу наместника съестное, он мог ошарашить и вогнать в краску, извлекая из корзины снедь. Держа в руках толстенную чесночную колбасину, отец Алипий нюхает её, взвешивает в руках… “Солидная это штуковина, – задумчиво произносит он и, неожиданно повернувшись к молодому монаху, весёлым голосом спрашивает: – А что, у тебя, отец Феофил, такая же штуковина или ещё больше?” Смущённый монах багровеет и, делая вид, что не понял вопроса, торопливо начинает перечислять, что ещё лежит в продуктовой корзине: “Там, отец наместник, помидорки, огурцы ещё есть…” “Огурцы? – с интересом в голосе переспрашивает отец Алипий и извлекает на свет небольшой зелёный огурчик. – Так, может, у тебя вот такой под подрясником болтается?” И, смеясь, отпускает вконец растерянного монаха.

Вдоволь повеселившись, отец наместник продолжает завтрак, а я вспоминаю перечень овощей и фруктов, которые закладывали себе в гульфики весёлые персонажи Франсуа Рабле. И неожиданно завтрак заканчивается долгими рассуждениями о схожести и различии путей художника и монаха, между творческим и молитвенным взлётом и озарением. И та беседа, продолжившаяся во время обхода монастырских владений, как и то бурлескное утро, помнится мне и по сегодняшний день.

Будничные дни монастырской обители не обходились без происшествий. То нажравшийся самогона воинствующий молодой атеист начинает хулиганить, приставая к монахам и пугая старушек-богомолок непристойной бранью в адрес церкви, – нечестивца быстро усмирял отец Алипий, преображаясь в эти моменты в бойца Ивана Воронова. То из ворот монастыря выталкивают молодую парочку, которую обнаружили предающимися блуду в укромном местечке. То одержимая бесом похоти и любострастия деревенская бабёшка с леденящими душу воплями валится на землю перед монахами, задрав юбку и бесстыдно оголив срамное место. А то при виде церковного шествия бьётся в корчах и пене на земле не то эпилептик, не то бесноватый… Горбатые, хромоногие, слепые, немощные, привезённые в колясках, кривоногие карлы и карлицы, мрачные северные богомольцы – кто только не съезжался в эту древнюю святую обитель, пока ещё не закрытую советской властью! И весь этот люд – тоже своего рода духовное хозяйство отца Алипия, за которым нужно было присматривать, кого-то опекать, а кого-то выдворять за ворота.

Он обладал приводящей в изумление способностью безошибочно вычислять бездельников, разыгрывающих кликуш и бесноватых, хромоногих и увечных. На моих глазах добрая половина представителей этого Двора чудес была им в одночасье разогнана. Он мог подойти к вопящему, бьющемуся в корчах бесноватому и суровым голосом произнести: “Хватит кривляться! Встань с земли, спину застудишь!” – и через минуту мнимый одержимый стоит перед отцом Алипием, виновато моргая глазами и что-то бормоча в своё оправдание. “В следующий раз увижу валяющимся, вызову милицию”, – этими словами отец Алипий заканчивает очередное “чудо с исцелением бесноватого”.

“Давно охромел?” – тихим голосом спрашивает отец Алипий, остановив с трудом ковыляющего молодого парня, опирающегося на толстенную свежевыструганную палку. “С юных лет, отец наместник”, – скорбно ответствует убогий. “С детских лет, говоришь… – тянет отец Алипий. – А ну, дай сюда палку! – неожиданно рявкает он и, не дожидаясь, выхватывает её из рук хромого. – С такой палкой только на медведя ходить, а не по монастырю шастать. А теперь попробуй без неё идти, и быстро! И чтоб я тебя здесь больше не видел!” И “исцелённый” хромой бежит рысцой к монастырскому выходу, боязливо оглядываясь на грозную фигуру отца наместника…

Словом, так или иначе выяснялось, что можно мигом вылечить скрюченную ревматизмом руку, выдернув её из широкого рукава нищенской куртки, распрямить согнутые пальцы рук и, пригрозив молодым бездельникам милицией, приучить их к хозяйственной работе в монастыре. Ох как мудро поступил Патриарх всея Руси, назначив наместником Псково-Печерского монастыря бравого вояку Воронова, избравшего монашеский путь!

Как-то раз во время очередной прогулки, когда я, как обычно, сопровождал отца Алипия, слушая его рассуждения о красоте пейзажа в картинах русских передвижников, мы натолкнулись на молодого художника, зарисовывающего в небольшой альбом монастырскую звонницу. Был он рослым и широкоплечим, с русой, аккуратно подстриженной бородкой, с торчащей из-под кепки густой шевелюрой; на широкой краснощёкой физиономии приветливо светились светло-голубые глаза. Ну прямо Иван-царевич или Бова-королевич из русских сказок или герой фильма о русских богатырях! (И, как потом выяснилось, он действительно снимался в эпизодах “Андрея Рублёва” у Тарковского, а спустя какое-то время снимется в эпизодах фильма о русской революции американца Уоррена Битти.) Имя богатыря было Евгений, фамилия – Есауленко.

Просмотрев рисунки русого красавца и одобрительно похмыкав, отец Алипий неожиданно приглашает молодого художника отужинать с нами сегодняшним вечером, и тот с радостью соглашается. Я и не предполагал, что судьба в этот день свела меня с человеком, который больше тридцати лет будет шагать со мной по жизни, всегда любя меня как художника и много раз предавая как человека…

А пока мы сидим за наместничьим столом с отборной “едовщиной” и неизменными бутылками “Двина”, и тут выясняется, что Есаул (так обозначил его в первый же вечер отец Алипий) отлично справляется с коньяком по-архиерейски, не падает и не блюёт даже после второго бокала, уминает за обе щеки всё, что подсовывает ему хозяин, и я понимаю, что за этим столом Есаул будет сидеть ещё не раз.

И надо признаться, что участник застольных посиделок из него получился преотличный. Он ел и пил за троих, умел порассуждать об искусстве и высоких материях и пришёлся и мне, и отцу Алипию по душе. Казалось, именно с нами, двумя молодыми художниками, позволял себе отец Алипий расслабиться, вспоминая молодые годы, когда он писал картины, отчаянно спорил об искусстве и вёл, наверное, не совсем монашескую жизнь. И как бы в подтверждение моих предположений, после солидного возлияния он открывал иногда старинный шкаф, где стоял на полке спрятанный старенький патефон и лежала стопка пластинок с цыганскими песнями, и, поставив какую-то запись, лихо отплясывал, высоко вскидывая ноги в офицерских сапогах.

“Молодым я ещё и не такие коленца мог выкинуть!” – не без гордости говорил он, усаживаясь опять за стол и глядя на нас с Есаулом, слегка обалдевших от увиденного. Потом опрокидывал в себя очередной фужер с адским пойлом и отправлялся на покой, а мы с Есаулом прибирали стол и бежали к койкам в надежде вздремнуть до звона утренних колоколов.

Но и раблезианские застолья не обходились временами без происшествий, иногда забавных, а иногда не совсем. Кое-какие вре́зались мне в память, и каждый раз отец Алипий демонстрировал удивительную способность с блеском выходить из неловкой ситуации.

Как-то ночью, перебрав горячительного, отец Алипий, выйдя с нами на балкон вдохнуть ночной прохлады, увидел скользящего бесшумной тенью по двору, вечно не спящего отца казначея. “Отец Нафанаил, а ну поди-ка сюда! – весело окликнул его отец Алипий и, когда тот приблизился, продолжил: – Немедля буди молодых монахов, пусть здесь, напротив балкона, роют яму четырёх метров в длину, трёх в ширину и двух в глубину!” – “Сейчас пойду разбужу. Благословите, отец наместник”, – несётся снизу голос опешившего отца казначея. “Бог благословит”, – отвечает наместник, уходя с балкона, и отправляется к себе на покой. Прибирая стол, мы вскоре слышим стук и скрежет лопат, которыми монахи роют землю.

Ни свет ни заря отец Алипий выходит на балкон, и я слышу его возмущённый крик: “А это что за безобразие у меня под балконом?!! Кто это натворил?!! Кто позволил?!!” Натянув подрясник, босой, бегу на балкон и вижу: отец Алипий с красным от гнева лицом указывает пальцем на громадную яму, вырытую за ночь, а у ямы стоит насмерть перепуганный отец казначей. “Немедля позвать монахов, пусть закопают яму! Я спрашиваю опять: кто разрешил копать?!! Кто позволил?!! Кто приказал?!!” – продолжает кричать отец Алипий. “Отец наместник! Так это же вы и приказали этой ночью её копать и размеры дали”, – трясясь всем телом, отвечает отец Нафанаил.

Отец Алипий секунду молчит, а затем негодующим голосом кричит: “Что?! Уже отца наместника от беса отличить не можете?!! Наместник спит ночами, а не приказы дурацкие раздаёт!!! Бес это вам рыть приказал! Молиться больше надо! Чтоб через час ямы не было! Да землю на ней утрамбовать не забудьте!!!” – и, подмигнув мне, уходит с балкона.

Через минуту вижу, как к яме бегут сломя голову монахи с лопатами на плечах, а я, сидя за столом и поедая завтрак, бросаю временами восхищённый взгляд на столь находчивого отца наместника.

Чаще всего необычные идеи посещали отца Алипия после пятого бокала вышеупомянутого напитка и после двух часов ночи. И вот однажды им овладело желание непременно отведать солёненьких огурцов, что чуть не стоило ему жизни.

Часа в три отец Алипий, я и Есаул отправляемся в подвал, где стоят громадные бочки с солёными помидорами, огурцами и квашеной капустой, заготовленными для монашеской трапезной. Каменный пол устлан зелёными лопухами, на листьях плотными рядами лежат засыпающие толстенные карпы, время от времени шлёпая жабрами и вяло шевеля плавниками. К каждой бочке приставлена узенькая деревянная лесенка, по которой монахи взбираются и железным ведром, привязанным к верёвке, вытаскивают плавающие в рассоле овощи.

Отец наместник лезет первым, наклоняется над бочкой, пытаясь зацепить ведром огурцы, я стою на лестнице на нижних ступеньках, на всякий случай крепко обхватив руками сапог отца Алипия. И вдруг, видимо, слишком перегнувшись, отец Алипий начинает заваливаться в глубину бочки. В голове проносятся мысли: “Захлебнётся в рассоле, утонет!” Изо всех сил вцепившись в хромовый сапог, кричу: “Есаул, на помощь! Отец Алипий падает в бочку! Помоги держать!” – и тут же сам лечу с лестницы на пол, сжимая в руках соскользнувший с ноги наместника сапог с торчащей из него портянкой. Но Есаул успевает вскочить на ступени и крепко схватить голую ногу отца наместника, тянет её на себя – и через секунду оба уже лежат на трепыхающихся карпах…

Выловив ведром плавающую в рассоле бархатную скуфью наместника, отжимаем её и, очистив подрясники от налипших рыбьих внутренностей, бредём в дом, воняя рыбой. Если бы не толстобрюхие карпы, синяков у всех нас на теле было бы немало – пол-то каменный.

В середине раблезианской ночи отец Алипий вдруг мог воскликнуть: “А не посмотреть ли нам сегодня кукол?!” Куклами он шутливо называл тихо покоившихся в гробах усопших монахов. Гремя связкой больших средневековых кованых ключей, прихватив фонарь, идём в пещеры. Со скрипом отворив тяжёлую дверь, входим под низкие своды. Отец Алипий шествует впереди, держа над головой допотопный жестяной фонарь с горящей за стеклом толстой свечой, освещающей желтоватым светом стоящие гробы.

У некоторых гробов отец Алипий останавливается и просит нас с Есаулом снять крышку. В гробу лежит иссушённое монашеское тело в полуистлевшем подряснике, со скуфьёй на голове. Лицо, обтянутое сероватой кожей, сохранило черты усопшего. Осветив мёртвый лик, отец Алипий с умилением в голосе тянет: “Ну надо же, отец Паисий, ну как живой, ну прямо как живой…” А перейдя к следующему гробу, который мы по его команде открыли, он с сожалением произносит: “А Феофил усох, совсем усох…”

Через час “проверка на сохранность” заканчивается, и мы возвращаемся к столу; правда, пить архиерейское пойло никому уже не хочется. И вскоре впавший в задумчивость отец Алипий встаёт из-за стола и, благословив нас на покой, удаляется к себе в комнату, а мы с Есаулом ещё долго молча сидим за столом, впечатлённые увиденным.

У отца-наместника хождение к “куклам” было своеобразным ритуалом, и часто он, наклонившись над давно усопшим иноком, подолгу всматривался в мумиеобразный лик. Однажды, устав держать фонарь на вытянутых руках, я спросил: “Отец Алипий, что вы там высматриваете?” Он мне тихо ответил: “В будущее своё заглядываю… У тебя оно иным будет… А моё – вот здесь, в этих хоромах…”

Жизнь в монастыре текла своим чередом, но пришёл момент, когда я понял, что не могу дальше жить без моей убогой мастерской, без старенького академического мольберта, холстов и красок, без моей коллекции репродукций, без музыки Баха и Моцарта. Хотелось обнять любимую сестрёнку, увидеть мать, которая, конечно, никогда не одобрила бы ни “пути мудрого пса”, ни моего пребывания в монастыре. Отец Алипий понимающе смотрит на меня, благословляет и суёт конверт с деньгами. Через пару минут я прохожу через монастырские ворота со злобным сторожем Аввакумом и бреду к вокзалу. И поезд уносит меня далеко от древних стен монастыря, от удивительного отца наместника, от горластого Синьора Помидора, от вечно подсматривающего за всеми отца казначея, от монашеской братии, колокольного перезвона, стройного и сурового монашеского пения… И что-то сжимает мне душу и сердце, и подступают к глазам слёзы.

Приобщение к монастырскому быту с его укладом, с необычайными и столь различными людьми и их характерами многому меня научило. Я понял, что, идя к Богу мирским ли, монашеским ли путём, рано или поздно приходишь к себе, начинаешь осознавать, что Он с самого начала твоего пребывает в тебе, и осознание это раскрывает понятие бессмертия и вечности, в корне меняет отношение к людям. Ты научаешься терпению и прощению, понимая, что при всех недостатках в каждом человеческом существе присутствует и живёт Тот, кто учил нас всепрощению. Слова евангельской молитвы “И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим” обрели для меня истинный смысл. И я опять благодарю Судьбу, что позволила мне причаститься к тому важному и глубокому, что осталось навечно в тайниках моей души. И когда я раздумываю об этом, то вспоминаю стихи удивительной польской поэтессы Казимеры Иллакович, сестры милосердия русской армии в годы Первой мировой, награждённой Георгиевским крестом за храбрость и не раз созерцавшей многообразные лики госпожи Смерти.

Итак, разгадав суть эксперимента Случевского, я вскоре бесстрашно оперирую кистями, красками и карандашами, занимаясь пейзажной живописью и упражняя руку копированием гравюр Дюрера, Гольбейна и любимого Мартина Шонгауэра. Но после исключения из СХШ бесплатно копировать картины старых мастеров мне запрещено, а платное копирование стоило баснословных денег. Оставалась одна единственная возможность – поступить в Эрмитаж на работу. Даже если ты работаешь дворником, то официально считаешься сотрудником музея и имеешь право на бесплатное копирование любой картины и в любое время. И я устраиваюсь в бригаду эрмитажных такелажников – тощих молодых парней, всем им до тридцати, все из нищей левой интеллигенции.

Художники шли в такелажники, чтобы иметь доступ к бесплатному копированию картин, поэты и писатели – чтоб не попасть под статью о тунеядстве, не загреметь за сто первый километр и не провести полтора года, копая картошку на колхозных полях. Да, в шестидесятые годы действовал закон о тунеядстве, и в будний день тебя мог остановить милиционер, спросить, почему ты не на работе, проверить паспорт и трудовую книжку, и, если ты не имеешь работы, сто первый тебе обеспечен. Поэтому левая интеллигентская братия днём работала сторожами, дворниками, санитарами, а ночами писала картины, сочиняла стихи и романы, философствовала и строила воздушные замки. Нам принадлежала ночь. По ночным улицам можно было безбоязненно ходить, не опасаясь милиционеров, любоваться ночным городом и, возвратившись в мастерские, заниматься творчеством. Мы умудрялись быть и жаворонками, подымаясь утром на работу, и совами, посвящая ночные часы творческим поискам.

Иногда я работаю на полставки, поэтому с утра такелажничаю, после часу дня, отдышавшись, стою за мольбертом в залах Эрмитажа, копируя работы старых мастеров, вечером беседую об искусстве с друзьями, ночью пишу картины. А на рассвете, вздремнув пару часов, мчусь через эрмитажные ворота в хозяйственную часть музея, чтобы успеть до прихода начальствующей над нами Ольги Николаевны Богдановой и её помощницы Фаины натянуть рабочий халат, подпоясав его верёвкой, и вместе с другими такелажниками ожидать распоряжений, кому и чем сегодня заняться. А заниматься приходилось многим. Необъятное пространство и неисчислимое хозяйство Эрмитажа обслуживала бригада из пятнадцати полуголодных юнцов. Четверо, включая меня, были художниками: Михаил Иванов, Олег Лягачев и Владимир Овчинников; поэтов и писателей тоже было четверо: Владимир Уфлянд, Костя Кузьминский, Герман Сабуров и Паша Саутер; двое актёров – Миша Никитин и Валерий Кравченко; двое искусствоведов – литовец Коля Касперавичюс и бывший пограничник Андронов. Остальные к искусству отношения не имели, и “интеллектуалы хозчасти” с ними мало общались, хотя некоторые запомнились мне из-за странных фамилий – Рудольф Рейх, Боб Зайончек и Лёня Бирман.

Трудно даже перечислить, что входило в обязанности такелажников. В зимнее время нужно было успеть до открытия музея сгрести лопатами снег с тротуара, сколоть лёд с поребрика, наполнить водой жестяные бачки на батареях, чтобы поддерживать влажность воздуха и уберечь картины и мебель от растрескивания. А после открытия перетащить тяжеленные дубовые шкафы из реставрационных мастерских в научные кабинеты, загрузить грузовик вёдрами с помоями из эрмитажной столовой, после обеденного перерыва разбирать музейные подвалы и вытряхивать пыль с ковров во внутренних дворах… Словом, чем только не приходилось заниматься бедолагам такелажникам! Фактически все хозяйственные работы этого громадного музея были взвалены на нашу бригаду. Спустя несколько десятилетий Ольга Николаевна Богданова скажет в своём интервью: “Боже мой, как же приходилось гонять бедных мальчишек! Не было ни техники, ни оборудования! Всё вручную! Мишка Шемякин был такой тощий – дунь, плюнь, и улетит!” И самое печальное: мы были не профессиональными работягами, а “интеллигентской дохлятиной”, и это зачастую вело к увечьям, а иногда к трагическому концу.

Смерть парня, которому стальная полоса, на которую вешается тяжёлая картина, сорвавшись, насквозь пробила голову, случилась до моего прихода в бригаду такелажников. В мою бытность, к счастью, никого не убило, но порезов, падений, ушибов было предостаточно.

Как будто сошедший с картин Филонова, здоровенного роста мрачный мужик с лошадиной физиономией, кряжистой фигурой, как будто вырубленной топором, и глухим голосом, идущим, казалось, не из грудной клетки, а из глубины каменного колодца. Фамилия у него была подходящая – Ухин. Не то “эх, дубинушка, ухнем!”, не то “филин ухает в бору”. Таков был наш бригадир.

До разговоров с нами он не снисходил, и слышать от него можно было только команды. И под его команды “На «три» поднимаем! На «три» опускаем!”, когда силёнок справиться у нас не хватало, мы калечили и себя, и музейные экспонаты, отбивая невзначай мраморные носы римских императоров, прорывая холст старинной картины, ломая инкрустированную мебель. Советское государство, экономя на наших нищенских зарплатах, теряло намного больше.

От уборки снега и “сколытьбы” льда в двадцатипятиградусные морозы при пронизывающем ветре, несущемся с обледеневшей Невы, да ещё в рабочих летних рукавицах (сверху лёгкий сатин, внизу брезент), кожа на руках начинала трескаться, кровоточить и гноиться. Когда я показал в поликлинике врачихе свои руки, она строго сказала: “Не будете лечить – может дойти до ампутации”. Перепуганный, я мажу руки какой-то мазью, после забинтовываю. Теплее от бинтов не становится, но кожа перестаёт кровоточить. Ольга Николаевна, увидев мои забинтованные руки, решила на время освободить меня от уборки снега и отправила открывать ящики с прибывшим грузом.

При помощи фомки я принимаюсь вскрывать здоровенные деревянные ящики, забитые гвоздями и обтянутые стальными полосами. Просунув фомку между доской и стенкой ящика, наваливаюсь грудью на ломик, гвозди скрипят, доска начинает отходить от ящика, стальная полоса лопается, и мгновенно отскочившая доска бьёт меня в лоб… Свет меркнет в глазах. “Она меня убила, эта доска, и сейчас я умру без исповеди, без причастия! Хватит ли времени прочесть основную молитву?! «Отче наш, иже еси на небеси, да святится имя Твоё…»” – проносится в голове, пока я валюсь на каменный пол…

Через несколько минут сознание и зрение возвращаются, из рассечённой на лбу кожи струится по лицу кровь, но я жив!

Мраморные носы, уши, пальцы, нечаянно отбитые нами, были мелочью по сравнению с “угроблением” электронного чудо-аппарата, доставленного в Эрмитаж из далёкой Японии.

Утром вся наша бригада во главе с Ухиным в присутствии научных сотрудников из отдела холодного оружия вскрывает на эрмитажном дворе большущий деревянный ящик. Внутри находится какой-то странный металлический агрегат со множеством отверстий, в которых виднеются разного размера лампочки и разноцветные кнопки с японскими иероглифами под ними. “Этот аппарат мы ждали несколько лет, он позволяет определить, к какому веку относится холодное оружие, – дрожащим от волнения голосом сообщает нам один из сотрудников. – Его надо поднять на третий этаж к нам в отдел. Электроника очень хрупкая, будьте с ней очень и очень осторожны!” – заканчивает он свою речь. И ещё раз обойдя и с любовью оглядев дорогую их сердцу посылку, специалисты по саблям, мечам и кинжалам исчезают.

“Жрать, небось, попёрли, а нам пердячить эту хреновину аж на третий!” – злобно сипит Ухин, возясь с толстенной верёвкой, с помощью которой будем тащить по лестнице японское чудо, оказавшееся неимоверно тяжёлым. Тащим, обливаясь потом, спотыкаясь и делая перекур на площадке каждого этажа. “Раз, два, три – потянули! Раз, два, три – стоп!” – орёт красный от напряжения Ухин.

Каждый этаж даётся с трудом. Первый, второй… И наконец – последний участок лестницы. Ноги гудят от усталости, глаза заливает пот, мышцы рук напряжены до предела. “Раз, два, три! Потянули!” – хриплым голосом командует Ухин. И в этот момент у кого-то из нас верёвка выскальзывает из рук, и мы, не в силах удержать тяжёлый груз, разжимаем ладони, и металлическая махина несётся вниз по ступеням и с шумом врезается в стену лестничной площадки.

Наверное, не один авангардный композитор не смог бы сотворить музыкальное чудо, которое довелось мне услышать из покорёженного металлического ящика. В полной тишине из него полились волшебные звуки. Казалось, он набит был хрустальными колокольчиками, которые звенели и переливались на все лады и долго-долго не затихали…

Мы молчим, прекрасно понимая, что после такого удара аппарат навряд ли сможет что-то точно определять и анализировать. Ухин озадаченно чешет затылок, а затем, махнув рукой, командует: “Ладно, пацаны, айда в столовку – и нам пожрать надо!” – и мы покидаем бедное японское чудо.

Ольга Николаевна, наша начальница, была человеком правильным. В прошлом фронтовая связистка, член партии, она понимала, что к чему и что почём в этой жизни и поэтому, любя нас и жалея, хотела вытравить из нас излишнюю, как ей казалось, интеллигентность и приучить к суровой действительности, сделать из хилых интеллигентишек настоящих мужиков, ну что-то вроде Ухина. И распаковывать картины, прибывшие из разных стран, посылались такелажники, не имеющие отношения к искусству, а “художничков” и “поэтишек” отправляла на перевоспитание – убирать снег или вывозить мусор на городскую помойку.

Напялив на себя резиновые сапоги, вооружившись вилами, загружаем кузов грузовика помоями из эрмитажной столовой, строительным мусором и, кое-как пристроившись среди этого пованивающего добра, едем на городскую свалку, что в часе езды от Ленинграда.

Городская свалка походит на декорацию из какого-то немыслимого сюрреалистического фильма в духе раннего Бунюэля. По земле, усыпанной обрывками бумаги, газет, грязных тряпок и бутылочного стекла, снуют крысы, высятся горы прелого старья и гниющих пищевых отходов, и моему чувствительному носу приходится знакомиться с дьявольской симфонией запахов, исходящих из помоечных недр.

Пасмурное серое утро. От преющего мусора идёт удушливый дымок, смешивающийся с утренним туманом, сквозь марево проступают неясные фигуры мужчин и женщин с большими корзинами за плечами и железными крючьями в руках. Они обходят мусорные кучи, время от времени резким движением выхватывают крюком какой-то предмет, не глядя подбрасывают его в воздух, и он точно приземляется в корзину. Всё происходит в полной тишине, прерываемой лишь истошными воплями дерущихся котов. “Крючники” молчаливы, сосредоточенны и, пожалуй, полны даже какой-то величавости; но вблизи обнаруживается, что лица и у мужиков, и у баб сизые, опухшие от пьянства. Это политурщики – вконец опустившиеся алкаши. Покупали по бедности пол-литровые бутылки с жидкостью жёлто-коричневого цвета; на этикетке череп с перекрещенными костями и надпись, гласящая, что политура является спиртовым лаком с примесью смол и предназначена для работ с деревом. В политуру сыпали поваренную соль, и на дно бутылки белыми хлопьями медленно оседали ядовитые смолистые вещества, способные убить человека. Процедив жидкость через вату, алкаши получали относительно чистый спирт. Жили политурщики недолго, их лица приобретали какой-то синевато-сизый оттенок, за что их называли синюшниками.

Через несколько часов заканчиваем с эрмитажным мусором и помоями. И тут кто-то из нас замечает, что за день здесь можно насобирать немало бутылок и банок, сдать в приёмный пункт стеклотары и получить деньги, а что-то из найденного старья снести в утильсырьё и тоже заработать какую-то копейку. “Неплохой бизнес”, – шутит Овчинников. С тех пор сборщиков мусора мы стали именовать бизнесменами.

Вонь городской свалки, которая долго не выветривалась из рабочих халатов, многочасовая погрузка и разгрузка помоев и мусора тяжёлыми вилами казались игрушками по сравнению с работой, которая ложилась на плечи такелажников 1 Мая – в День международной солидарности трудящихся. В пять утра мы должны были принести из подвалов на Дворцовую площадь свёрнутые в рулон тридцатиметровые портреты коммунистических вождей и членов ЦК КПСС, размотать, прикрепить к углам верёвки и развесить портреты на здании Зимнего дворца до того, как с трибун начнутся пламенные речи партийных боссов из Смольного о торжестве ленинских идей и процветании трудового народа, а мимо двинутся, полыхая красными знамёнами, колонны демонстрантов.

Часть нашей бригады возится на крыше Зимнего дворца, подтягивая полотнище с каким-то капээсэсовским членом, и крепит верёвки, а часть, стоя на земле, растягивает полотно, чтобы избежать “морщин” на партийной роже. Ветер полощет тридцатиметровую холстину, превращает в парус, рвёт из рук верёвки… С трудом пытаемся растянуть рвущуюся из рук ткань и прикрутить верёвки к железным штырям, вбитым в землю. Их много, этих членов КПСС, но к восьми утра мы успеваем “перевешать” весь Центральный комитет во главе с Лениным. Одежда на нас взмокла от пота, на стёртых ладонях водяные мозоли. Пора идти в хозчасть и там хоть чуть-чуть отдышаться…

Но не тут-то было. К нам бежит коротконогий партийный уродец, выскочивший из подъехавшей чёрной правительственной машины, и истошным голосом вопит: “Вы что натворили?! Вы кого повесили?! Немедленно снять!” “Кого приказано было повесить, того и повесили”, – мрачно говорит наш бригадир, с ненавистью глядя на красную от волнения морду коротышки. “Дак ведь вы повесили Шепилова! Того самого, примкнувшего! Из Центрального комитета выведенного! Немедленно заменить Шепилова на нового члена цека!” – топая ногами, визжит партиец. “Снять-то мы снимем, а вот заменить не получится, других портретов в подвале нет… Ну разве что портрет товарища Сталина, правда, он с дыркой. А что касается портрета, то они все вроде как на одно лицо”, – басит бригадир. “Ну-ну! Только без антисоветчины!” – злобно шипит коротыш и грозит “антисоветчику” пальцем.

Делать нечего, врага народа надо унести в подвал, и мы, чертыхаясь и проклиная выведенных и невыведенных партийных членов, принимаемся за работу.

Снимать – не вешать! Верхние верёвки развязаны, и Шепилов летит вниз. Сматываем полотно в рулон. Тащим в подвал, где враг народа будет пылиться в углу вместе с товарищем Сталиным, и наконец добираемся до эрмитажной столовки. За одним из столиков сидит расстроенная Ольга Николаевна – видно, ей тоже досталось на орехи за “примкнувшего Шепилова”.

Меню столовки самое простое: картофельное пюре, картофельные и мясные котлеты, макароны по-флотски, кисель и чай. А нам разносолов и не надо, усталые, голодные, трескаем что есть. Я обхожусь только картофельными котлетами: начитавшись Бернарда Шоу, решил стать вегетарианцем – и теперь постоянно слышу уговоры Ольги Николаевны отведать чего-нибудь мясного. Я бы, может, и отведал… но Бернард Шоу! Хотя не знаю, стал бы великий Шоу вегетарианцем, если бы ему приходилось, как нам, столько голодать. Заглядывая жадными зенками в тарелку соседа, мы пытаемся отбить друг у друга аппетит, придумывая всякие гадости о содержимом тарелок в надежде доесть оставленное брезгливцем. Но это не срабатывает: уминая за обе щеки, мы киваем и охотно соглашаемся, что котлеты сделаны из дерьма, соус – детский понос, а макароны – черви и аскариды, вывалившиеся из чьей-то задницы. Побольше бы этих говённых котлет и червяков! Но увы – денег хватает только на одну порцию.

Настроение после еды поднимается, но его быстро портит проходящая мимо Ольга Николаевна: “Мальчики, завтра утром у Эрмитажа всё привести в порядок!” Да, опять предстоит денёк не из приятных…

Праздник трудового народа – это днём колонны демонстрантов, орущих “Ура!”, машущих алыми флагами и несущих портреты тех же самых членов ЦК КПСС, Ленина, Карла Маркса и Энгельса и, разумеется, десятки портретов дорогого Никиты Сергеевича.

Через несколько часов наоравшиеся до хрипоты партийные чинуши покинут трибуны и отправятся на торжественные банкеты, демонстранты побросают в подворотнях флаги и портреты и поспешат в свои коммуналки, где их ожидает праздничный стол с непременным салатом оливье с кусочками докторской колбасы, заправленным несвежим майонезом, с винегретом, селёдкой и с бутылками портвейна “Три семёрки”, кагора и водки “Столичная”…

А вечером трудовой народ, объевшийся и изрядно окосевший, опять повалит на Дворцовую площадь, где начнутся праздничные гулянья. Кто-то поёт военные песни, окружив играющего аккордеониста, кто-то пляшет под гармошку либо просто бродит, пошатываясь, глупо улыбаясь или пытаясь затеять драку. А кто-то тянет с приятелями из горла спиртное пойло, не обращая внимания на злобно протестующих жён…

К утру, поддерживаемые матерящимися, но заботливыми жёнушками, начнут блевать, склонившись над серебряными урнами. Вокруг Эрмитажа таких урн расставлено немало, и рано утром мы должны погрузить эти заблёванные урны в кузов грузовика, отвезти на хозяйственный двор, сгрузить и выплеснуть зловонное содержимое в помойные бочки, а затем смыть водой из шланга и отвезти урны на прежнее место.

Исполняя эту малоприятную процедуру, мы с тоской думаем о том, что на празднование Дня Победы нам снова предстоит обезобразить фасад Зимнего мордами партийных бонз, а после гулянок победителей отмывать эти же самые урны.

Но всё это: вонючий мусор, мороз и ледяной ветер, тяжести, что приходилось тащить на себе по музейным ступеням, – всё это я готов был терпеть, ибо годы, проведённые в стенах, дворах и подвалах Эрмитажа ввели меня в неповторимый мир “метафизической всеобъёмности”, духовно и творчески обогатив.

Понятие метафизической всеобъёмности включало в себя всё: стены, увешанные полотнами великих мастеров, от их картин лились нескончаемые потоки цветовых откровений; мраморные статуи, очаровывающие взор формами и линиями; приглушённые цвета старинных гобеленов; многоцветное стекло готических витражей; деревянные фигуры христианских мучеников; шедевры гротескного рисунка на итальянской майолике; уникальные ювелирные изделия из золота, серебра и слоновой кости… Расписные потолки, военные знамёна над головами закованных в металл рыцарей, сидящих на неподвижных конях… Изумляющая мастерством и пропорциями мебель различных времён, эпох и народов, стоящая на искусно собранном “разнодеревчатом” паркете… И божественная симфония запахов старины, дерева, тканей, древнего лака полотен, паркетного воска… И каждый зал – а их бесчисленное множество – обладал своим особым ароматом. Я мог, закрыв глаза, определить, в каком зале нахожусь. Зал малых голландцев имел один запах, зал с большими полотнами Рубенса – другой, зал с громадными полотнами итальянцев – третий. Древнегреческий, египетский, рыцарский – все они имели свои запахи, иногда едва уловимые. И свет, утренний свет… Мне не раз посчастливилось наблюдать, как первые солнечные лучи скользят по огрубевшей босой пятке блудного сына, запечатлённого Рембрандтом, по обнажённому животу рембрандтовской “Данаи”… А ты сидишь в полном одиночестве в кресле смотрительницы и созерцаешь это чудо… Они бесценны, эти минуты тишины и созерцания, это истинно небесные дары.

Это всё вместе и было для меня метафизической объёмностью, завораживающей и облагораживающей душу, оставившей в ней неизгладимый свет и оказавшей огромное влияние на моё творчество.

Под бесконечными эрмитажными залами с выставленными бесценными экспонатами тянулись подвальные помещения, заполненные всякой всячиной. В одних плотными рядами стояли старинные резные рамы, покрытые позолотой; в других пылились картины малоизвестных скандинавских художников девятнадцатого века, изображающие коронацию монархов, придворную жизнь и простенькие бытовые сценки из сельской жизни; третьи были забиты большими керамическими блюдами с гербами мелких немецких княжеств, старинными гравированными видами Рима, Флоренции и других итальянских городов… А были подвалы, где громоздились сундуки с пудовыми немецкими библиями и старинными церковными книгами в кожаных тиснёных обложках с металлическими застёжками, стояли ящики и лари, покрытые толстым слоем пыли, запертые на заржавленные замки и не открывавшиеся со времён революции. И всё это мы, такелажники, должны были разобрать и… сжечь в эрмитажном “крематории”. Конечно, не каждый день нас посылали расчищать подвалы, других работ в громадном пространстве музея находилось предостаточно.

Нас было пятнадцать, но пиратом был только я, а сундуков множество. Бутылки с ромом не было, зато всегда была бутылка водки, которую любитель спиртного Кузьминский притаскивал в подвал.

Сперва нужно было разобрать весь хлам, хранившийся в сундуках, потом разбить топорами деревянные ящики и всё это вместе сжечь в эрмитажной топке. И вот сбиваешь ломом ржавый замок старого сундука, приподнимаешь тяжёлую крышку – и в нос ударяет запах тления, исходящий от изъеденных молью платьев, жилетов и панталон, от покрытых плесенью кожаных туфель, сапог, гетр и седельных сумок.

Днища сундуков усеяны соломенной и тряпочной трухой, огрызками карандашей и бумажек, перемешанными с мышиным помётом. Вещи, извлечённые из сундука, не считались музейными экспонатами, но сжигать их всё равно жалко, и мы стараемся хоть что-то сохранить для своего хозяйства.

Полупьяный Кузьминский, пересчитав дырки на чёрной шали, решает, что его мама вполне их заштопает и сможет ещё шаль поносить. Я отрезаю кусок красивой ситцевой ткани от полуистлевшего платья. Овчинников, глядя на меня, тоже подбирает себе что-то из тряпок, которые могут пригодиться для живописи. Остальные роются в других сундуках, извлекая и раскладывая на каменном полу подвала всякую всячину. В основном это старая одежда, но иногда попадается заржавленный театральный пистолет, обломок шпаги и помятый цилиндр, сломанный веер, лорнет с разбитыми стёклами, негодный театральный бинокль, рамочка с выгоревшей фотографией какого-то усатого мужчины, кожаная женская перчатка…

Более или менее сохранившиеся предметы делили между собой. Меня интересовали только ткани платьев, жилетов и шалей. Время, подвальная сырость и мыши превратили их в лохмотья удивительного цвета, напоминающего тончайшие оттенки засохших цветов с их сложнейшими колористическими гармониями.

Пройдёт полвека, и я годами буду собирать по всему миру лепестки цветов и листья деревьев, сушить их, а после, при помощи скальпеля и пинцета, создавать десятки геометрических цветовых композиций, истоком которых стало извлечённое когда-то из старых сундуков рваньё. И в шемякинском “Щелкунчике” Мариинки в костюмах и платьях “Вальса цветов” я тоже использую эти сложные сочетания цвета, когда-то увиденные в подвале Эрмитажа.

Ненасытная огненная пасть эрмитажной печи сжирала поеденные молью шёлковые и ситцевые платья, мужские жилеты, сюртуки, полосатые панталоны со штрипками, чепцы и соломенные шляпки, сплющенные котелки и фетровые шляпы, изящные женские туфли и офицерские сапоги, покрытые плесенью, с проржавелыми шпорами, сломанные женские зонтики, мужские трости и изгрызенные мышиным народом гимназические учебники… И, часами сидя на табурете и глядя, как в языках пламени исчезает подвальная рухлядь, я пытаюсь вообразить обладателей этих вещей. Чьи бёдра сжимала эта полуистлевшая атласная юбка – юной красавицы, возможно сгинувшей в ГУЛАГе, или старой дамы, не дожившей до торжества рабоче-крестьянской власти? Чью голову украшал этот смятый цилиндр – молодого ловеласа с нафабренными усишками или плешивую голову приближённого ко двору банкира? А эта горящая туфелька наверняка красовалась на изящной ножке придворной фрейлины, чьи плечи покрывала изъеденная молью шаль… Каждый предмет, навсегда исчезающий в огне, рисовал в моём воображении образы их ушедших хозяев – и в эти моменты я явственно осознавал всю хрупкость и призрачность человеческого бытия. Зато эрмитажные залы с их экспонатами учили меня понятию бессмертия человеческого гения. Прошли сотни и тысячи лет, как нет создателей этих статуй и картин, а творения их рук живут и радуют глаз, ведут к постижению гармонии, цвета, формы.

…Сжигать полуистлевший хлам ещё куда ни шло. Но когда наша начальница привела нас в подвальную залу, где были свалены сотни старинных рам, начиная с пятнадцатого века и кончая девятнадцатым, украшенных ажурной резьбой с потрескавшейся позолотой, которые нужно было порубить и отправить в топку, я предпочёл топору лопату и лом и пошёл грести снег, колоть лёд и возиться с помойными вёдрами. Я понимал, что рука моя не поднимется уничтожить работу древних резчиков.

И впоследствие каждый раз, когда в руки мне попадал очередной каталог аукционных домов “Сотбис” или “Кристис”, посвящённый распродаже старинных рам, я, глядя на баснословные цены, вспоминал разрубленные и сожжённые рамы из эрмитажных подвалов. На какие же астрономические суммы уничтожались эти творения! И всё по причине глупого советского чванства и лицемерия, потому как Советскому Союзу зазорно принимать участие в аукционных торгах! Ведь можно же было, вытравив газом древесных жучков, привести рамы в порядок, подарить провинциальным музеям, передать как образцы дизайнерского мастерства в “Муху”… И так же поступить с картинами скандинавских художников, с керамическими блюдами, расписанными гербами немецких княжеств, а церковные книги передать в духовные академии Москвы и Ленинграда. Но это требует решений, движений, а чиновнику, в чьём ведении находится это достояние страны, впрочем, как и любому должностному лицу, всякое телодвижение противопоказано: ведь принять решение, пусть даже логичное и необходимое, – дело опасное. И потому трещали под топорами старинные рамы, выполненными искусными резчиками Италии, Испании и Германии, сыпалась с них данаевским дождём позолота и горели ярким огнём деревянные обломки, украшенные гирляндами цветов, фигурками и головками купидонов…

А сколько раз, забежав на пару минут в котельную отогреть окоченевшие от ледяного ветра руки у жара полыхающей печи, я видел, как сдираются с подрамников и кромсаются картины малоизвестных скандинавских художников девятнадцатого века и вместе с разрубленными подрамниками отправляются в открытую дверцу печки, а стоящая рядом сотрудница Эрмитажа держит в руках толстенную книгу учёта приговорённых к ликвидации предметов и вычёркивает сожжённое. И вслед последней горящей картине летит и книга учёта. Вот и освободилось ещё одно подвальное помещение. Нету следов картин, нету книги учёта… И теперь можно смело сказать: “А был ли мальчик?”

А потом пришла очередь церковных книг, за ними – разбитых на мелкие куски керамических гербов каких-то лилипутских княжеств.

И сколько их было, рам, картин, керамики и разной всячины, превратившихся в кучи пепла!

Днём, когда в залах Эрмитажа разгуливала публика, мебель, предназначенную к вывозу в “газовые камеры”, приходилось таскать через подвальные переходы во внутренние дворы. Газовыми камерами мы называли специально оборудованные комнаты, где мебель, поражённую древесным жучком, окуривали ядовитым газом, убивающим жучков. После месячного окуривания мы в противогазах времён Отечественной войны входили в камеру и, вытащив излеченный шкаф, везли обратно. Но с одним из шкафов приключилась необычная история, запомнившаяся нам надолго.

Отделу нумизматики Эрмитажа требовалось увезти один из поражённых древесным жучком шкафов на газовую обработку. Это был большущий шкаф с десятками длинных узких ящиков, оклеенных красной материей и разделённых на множество ячеек, предназначенных для хранения монет. Несмотря на вынутые внутренности, шкаф всё равно тяжеленный. Глядя на нас, тощих юнцов, которым предстояло пронести его по подвальным помещениям, сотрудницам становится явно неловко, и, чтобы загладить вину, они показывают нам собрание золотых самородков, найденных на территории России. Многие самородки очень большие и по размеру, и по весу. Но главное, все они необычной формы, напоминающей то фигурку танцующего человека, то причудливого сказочного дракона или лошадиную голову. И на каждом самородке оттиснуто клеймо: когда и где он был найден и данное ему имя.

Поблагодарив добрых сотрудниц, возвращаемся к шкафу; чертыхаясь, кряхтя и спотыкаясь, тащим эту чёртову махину по нескончаемому лабиринту подвала. Чего-то кто-то из нас не рассчитал, кто-то где-то не поддержал, и в одном из подвальных переходов наш шкаф со всего маху врезается в стену, наклоняется… Раздаётся треск ломающегося дерева, задняя стенка шкафа отлетает, и оттуда дождём сыплются на каменный пол золотые монеты. Оказывается, за задней стенкой скрывались полки, набитые золотыми монетами, о которых никто из сотрудников и не догадывался. Ошеломлённые, стоим по щиколотку в золоте, опускаемся на четвереньки, запускаем руки в золотые россыпи, выгребаем горсти старинных монет с изображениями каких-то королей, пересыпаем в ладонях, сыплем на пол, поднимаем новые… Ощущение, что мы попали в пещеру Али-Бабы. Смотрим на сверкающие груды золота, переводим взгляд друг на друга… “А что, по горсточке в карман, и жить можно”, – весело роняет Кузьминский, и я вижу, как глаза его загораются алчным огоньком. Такой же огонёк загорается и в глазах Володи Овчинникова. Впрочем, не думаю, что это алчность, просто уж больно старые и чертовски красивые были те монеты. Пересыпаем золото и молчим…

К счастью, раздаётся суровый голос бывшего пограничника, ставшего студентом “Репинки”: “Всем отойти от золота, ничего не поднимать. Шемякин с Кузьминским пусть бегут к нумизматам и сообщат о случившемся”.

Вскоре у золота суетится весь отдел нумизматики. Нас благодарят за найденные сокровища, золото уносится из подвала, и мы тащим сильно облегчённый и слегка покалеченный шкаф на реставрацию.

По советскому закону люди, обнаружившие клад, обязаны сдать его государству, которое оценивает находку и в благодарность нашедшему сокровища выплачивает ему какой-то процент.

Свой процент мы получили уже на следующее утро. На эрмитажной доске приказов и распоряжений висела бумажка, на которой было напечатано: “Вчера бригадой такелажников был обнаружен клад старинных золотых монет Западной Европы. Дирекция Эрмитажа объявляет бригаде такелажников благодарность”.

…Живопись надо чистить. Но ведь и это не только косметическая, но и хирургическая операция (не зря скальпель – общий инструмент и хирургов, и реставраторов). Да, если живопись разрушается, её надо укреплять. Но снимать… потемневший лак, который положен автором?

Не внедрение ли это в плоть, живую ткань памятника?

Владимир Цивин

Общая площадь Зимнего дворца – шестьдесят тысяч квадратных метров, а музейных экспонатов, хранящихся в нём, свыше трёх миллионов. Разумеется, выставить на обозрение публики всю коллекцию было бы делом немыслимым, поэтому многое хранилось в закрытых комнатах, называемых запасниками, и войти туда имели право только научные сотрудники Эрмитажа и такелажники. В некоторых запасниках стояла старинная мебель, которую время от времени мы увозили в “газовые камеры”. Я уже писал об этом: мебель, поражённая жучком, окуривалась ядовитым газом, и только после этого возвращалась в запасники. В других комнатах висели на вешалках сотни женских платьев, мужских кафтанов и военных мундиров Франции, Германии и Англии. В нашу задачу входило проветривать мужскую и женскую одежду и выбивать из неё пыль. А в одном из запасников в дорогих позолоченных рамах пылились написанные в натуральную величину парадные портреты русских царей, императриц, генералов, князей, княгинь и царедворцев, у которых вместо глаз, носов, ртов, грудей зияли большие рваные дыры, нанесённые штыками озверевших матросов и солдат, в ночь с 25-го на 26 октября 17-го года взявших штурмом Зимний дворец. И была какая-то завораживающая жуть в этих чёрных дырах на глянцевой поверхности старых холстов, а напудренные лица с пустотой на месте глазниц напоминали гротескные образы Смерти с гравюр Гольбейна.

Запасников было множество, но среди них был один с опечатанной дверью, на которой было написано: “Фонд «Б»”. Туда никто не имел права входить, кроме главного его хранителя – Анны Григорьевны Барской, специалиста по французской живописи второй половины девятнадцатого – начала двадцатого века. Но однажды нам удалось проникнуть в это таинственное помещение и ознакомиться с его содержимым. Для меня дни, проведённые в этом запаснике, стали очередным подарком судьбы.

Прежде чем открыть дверь загадочного хранилища, Барская предупредила нас, что всё увиденное не подлежит огласке, поскольку картины вывезены в 1945 году из разных городов побеждённой Германии и могут быть выставлены в Эрмитаже лишь спустя пятьдесят лет – только после этого они юридически станут собственностью Советского государства.

Большое помещение, куда Барская нас впустила, было забито разной величины пакетами, прислонёнными к стене и лежавшими на длинных деревянных полках. Окон не было, хранилище освещалось несколькими электрическими лампочками, свисающими с потолка. В пакетах хранились картины, обёрнутые слоями пожелтевших немецких газет времён Второй мировой войны и обмотанные верёвками. Мы должны были распаковать картины, а Барская – распознать художников, их написавших.

Аккуратно разрезаем ножницами верёвки, разворачиваем газеты… Наверное, никакие на свете сокровища не ошеломили бы меня так, как извлечённые из бумажного кокона картины. Летят на пол разрезанная верёвка, обрывки газет, пестрящих портретами бесноватого фюрера, и перед взором предстаёт божественный пейзаж Сезанна; из следующего пакета извлекается очаровательный женский портрет кисти Ренуара. Французские импрессионисты, фовисты, полотна испанских и голландских мастеров… И все эти шедевры я держу в своих руках, любуюсь цветом, линией и, поднеся картину к глазам, разглядываю на ней каждую деталь, каждый мазок.

Мне даже посчастливилось заглянуть на кухню голландских мастеров и кое-что уразуметь, когда в мои руки попал подмалёвок картины амстердамского художника семнадцатого века, изображавший крестьянскую свадьбу. Холст был покрыт слоем красной краски, а фигурки крестьян прописаны белилами и слегка обведены чёрной линией, и видимо уже потом наносились слои разноцветных лессировок. И я стал применять в своей живописи технологию голландских мастеров: красный фон, по которому идёт бело-серая гризайль, по ней лёгкие цветовые прописи, лессировки, опять прописи – и цвет на картине становился насыщенным и сложным.

Не один день мы приносили распакованные картины Барской, которые Анна Григорьевна обмеряла и записывала в учётную книгу. А когда была распакована и учтена последняя картина, мы навсегда покинули запасник “Б”, где “освобождённые” шедевры ещё долго будут дожидаться своего часа.

Важную роль в моём творчестве сыграло время, когда мне приходилось работать в рыцарском зале, протирая и смахивая тряпками пыль со средневековых доспехов, каждая деталь которых была образцом высокого мастерства литейщиков, ковщиков, гравировщиков и чеканщиков. Но прежде всего я был потрясён мастерством скульпторов, которые создавали “железного человека”, способного ходить, сидеть на коне, держать в руках меч и сражаться. И какие же разнообразные формы были у шлемов, перчаток, башмаков и нагрудников, предназначенных для сражений и парадов! Шлемы парадные – причудливые, превращённые мастером в морды зверей и птиц, разукрашенные чеканкой и гравировкой; боевые шлемы – строгой формы, с узкими прорезями для глаз и рта. И я рассматривал рыцарское облачение как современную скульптуру. Эти метафизические фигуры сначала были нарисованы на бумаге, затем вылеплены в глине, отлиты в гипсе, после этого начинался длительный процесс создания доспехов в литейных мастерских. И для меня средневековые доспехи и шлемы являются предтечей авангардной скульптуры. Держа в руках рыцарский шлем, я размышляю, каким же образом можно продолжить, видоизменить и развить идею формы, заложенную средневековым скульптором в этом шлеме, и ясно осознаю, что пройдёт немало времени, прежде чем я пойму, как осуществить свою мечту о возрождении рыцарского наследия.

А сорок лет спустя, рассматривая скульптурные работы Класа Олденбурга, я задаю себе вопрос: а что, если воспользоваться методом этого замечательного мастера, увеличивающего до немыслимых размеров обыденные предметы, когда чайная ложка превращается в мост через ручей, старая подкова становится воротами в штате Техас, а дети резвятся в парке среди гигантских вишен и яблок? И я леплю трёхметровые шлемы, понимая, что наконец-то пришёл к решению, как трансформировать рыцарское наследие и продолжить традиции средневековых авангардистов. Так создаётся проект “Аллея рыцарских шлемов”. А в 2010 году в одной из многофигурных композиций будет стоять на пьедестале отлитый в бронзе трёхметровый рыцарский шлем, символизирующий крестовые походы.

Эрмитажные дворы являли собой некое магическое пространство. Особенно это ощущалось в летние дни.

Удивительная тишина царит в безлюдном пространстве, над головой нежная голубизна северного неба с медленно плывущими по нему облачками. Выходящие во двор стены, местами обнажившие кирпичную кладку, сохранили красно-коричневую дореволюционную окраску, и на её фоне особенно ярко выделяется зелень травы и крон чахлых деревцов, приютившихся в середине двора. От всего веет умиротворённым покоем давно ушедших времён, и душа замирает в этом метапространстве…

Всё, что связано с эрмитажными дворами, было удивительно и прекрасно. В солнечные дни мы выбивали пыль из старинной одежды, европейских гобеленов и восточных ковров, а когда присматривающая за нами сотрудница оставляла нас одних, мы облачались в мундиры разных полков, разных стран и эпох, примеряли треуголки, цилиндры и даже женские шляпки. Кузьминский, напялив на себя восточную хламиду и водрузив на голову огромную чалму, читал с завыванием стихи Бродского; Уфлянд в гусарском мундире перебивал его завывания своими ироничными виршами. Самовлюблённый Овчинников был занят примеркой русских кафтанов… Казалось, костюм каждой эпохи диктовал, вернее, требовал каких-то особых движений рук, ног, тела, особой походки. И, нарядившись, мы вышагивали по двору кругами, жестикулировали, раскланивались друг с другом, приподнимая над головой цилиндры, пока не раздавался возмущённый крик вернувшейся сотрудницы: “Мальчики, ну что вы творите?! Снимите немедленно мундиры!” Для меня и Кузьминского это переодевание в эрмитажном дворе, наверное, послужило началом наших будущих безумных перформансов, когда мы, облачившись во взятые напрокат старинные костюмы и цилиндры, будем кружить с обнажёнными натурщицами вокруг окровавленной туши барана, и это останется на чёрно-белых фотографиях, сделанных мною.

Видно, не один я проникся магией эрмитажных дворов. Однажды мне в руки попалась статья бывшего такелажника, где тот тоже описывает удивительную атмосферу дворов Эрмитажа. Заголовок его статьи и небольшой фрагмент из неё послужили мне эпиграфом к этой главе.

Ни городская помойка, ни снег, ни лёд не смогли выбить из нас интеллигентность, превратить в нормальных советских людей, и на наших потных лбах Ольге Николаевне Богдановой по-прежнему чудилась печать гнилого интеллектуализма. Больше всего её почему-то раздражал и одновременно притягивал Миша Шемякин. Что-то вычитывала она во мне, а разобрать не могла, о чём несколько раз мне и говорила.

В конце рабочего дня она приглашала меня зайти к ней в кабинет и, усадив напротив, долго рассматривала, как будто видела впервые, и не то задавала вопрос, не то рассуждала вслух: “Ну, ответь мне, Миша, почему ты какой-то не такой, ну… не такой, как все? Какой-то странный… Почему? Вот с виду вроде бы всё в порядке, правда, уж больно ты худенький у меня, самый тощий в бригаде, вегетарианец – мяса не ешь… И всё равно что-то в тебе не то, ну непонятное мне… Объясни… – И помолчав: – А давай поедем в мою квартиру, у меня там ванна красивая, я тебя помою”. – “Спасибо, Ольга Николаевна. Я что, разве такой грязный?” – в свою очередь задаю ей вопрос. “Да нет, конечно! Просто я бы тебя помыла, ванна уж больно у меня хорошая”, – чуть смутившись, отвечает Ольга Николаевна и, поняв, что ехать мыться я не собираюсь, отпускает с миром. Но через неделю меня опять вызывают в её кабинет, разговор о моей непохожести и непонятности повторяется, затем следует предложение помыть меня в красивой ванне. И снова я уклоняюсь от купания и, вежливо попрощавшись, выхожу, аккуратно прикрыв за собой дверь. И продолжается это довольно долго.

Признаться, я был столь наивен, что воспринимал эти кабинетные разговоры как своеобразный юмор начальствующей женщины, загоревшейся идеей перевоспитать меня. Хотя, возможно, отношение ко мне бывшей фронтовички, приближавшейся к бальзаковскому возрасту, было иным и худоба странного длинноволосого очкастого юноши вызывала у неё не только чувство искренней жалости.

Был ли “филоновский мужик” Ухин её хахалем или нет, не знал никто, но все точно знали, что живёт Ольга Николаевна одна. Вид у нашей начальницы постоянно был строгий и озабоченный, ведь на плечи этой невысокой худощавой женщины было взвалено неподъёмное бремя ответственности за всё необозримое хозяйство Эрмитажа, а в помощь выделена немногочисленная команда тощих неопытных парнишек. Как и полагалось коммунистке, она была подтянутой, в строгом сером пиджаке и тёмной юбке. Каштановые завитушки шестимесячной завивки слегка тронуты сединой, впалые щёки, с лица сурово глядели серо-голубые глаза. Плотные чулки обтягивали икры ног, привыкшие пробегать по музейным залам и этажам десятки километров, на ногах простенькие туфли на небольших каблуках. Ни женской негой, ни девичьей хрупкостью от Ольги Николаевны не веяло. Но было в кривизне её ног, в изгибе тренированных икр что-то притягивающее, что-то сексуальное… и одновременно что-то вызывающее. Какая-то “подростковая бесстыжесть”. “Маскалистые ноги!” – восклицал мой отец о ногах нравящихся ему женщин.

И тем не менее однажды я очутился наедине с начальницей в её хвалёной ванне – правда, происходило это во сне. И, наверное, для господина Зигмунда Фрейда – западного Мартына Задеки – или для такого же любителя поковыряться в чужих снах Карла Густава Юнга расшифровать мой сон не стоило большого труда.

…Я стою босой в ванной комнате, отделанной белым кафелем, у белой ванны, наполненной водой. На мне замызганные брюки и рубаха. Пристально глядя мне в глаза, Ольга Николаевна, на которой только длинная белая ночная сорочка, молча снимает их с меня. Мне немного страшно и одновременно приятно. Брюки с рубахой отброшены в сторону, но когда, опустившись передо мной на колени, она начинает стягивать чёрные армейские трусы, чувство неловкости охватывает меня. Я держусь за резинку трусов руками и умоляюще шепчу: “Ольга Николаевна, не надо…” В ответ грубый хриплый голос орёт: “Мандавошки есть?!!” – трусы сдёргиваются, и я с ужасом вижу, что вместо молчаливой Ольги Николаевны передо мной на коленях стоит здоровенная баба с омерзительной рожей, в медицинском халате. С воплем ужаса я вылетаю голый из ванной… и просыпаюсь.

“Ну, всё ясно! – бодро заявили бы мне психоаналитики. – Первый раз в жизни вы были полностью обнажены перед женщиной, и это была санитарка в психиатрической больнице, куда вас привезли на принудлечение. В тот момент она и являлась вашей начальницей. На ней был белый халат, она была старше вас, у неё был грубый голос… Вам страшно, непривычно, но, возможно, какой-то сексуальный импульс тут-то и проскочил в вашей подкорке. А во сне, когда Ольга Николаевна в белой ночной рубахе молча пытается стянуть с вас трусы и вам хочется услышать её голос, – вот тут срабатывают особые механизмы подсознания: вы слышите голос, но не нынешней начальницы, а той, в психушке, а белая рубаха превращается в медицинский халат, в который была облачена медсестра. И обычное юношеское желание гасится воспоминанием о страхе, пережитом вами в психбольнице”.

Ну что ж, пожалуй, толкователи снов были бы недалеки от истины.

Фаина Павловна была первым помощником фронтовички. И если Ольга Николаевна давала нам поручения и удалялась, то Фаина Павловна должна была следить, как они выполняются. В отличие от всегда серьёзной нашей начальницы, Фаина Павловна была смешливой молодой бабёнкой с чёрными волосами и симпатичной татарской мордашкой. Одевалась она в платья, плотно облегающие солидный соблазнительный зад и не менее соблазнительный бюст. Молодым такелажникам она нравилась, а они нравились ей. Хотя спуску Фаина Павловна никому не давала, каждую минуту подбадривая нас и покрикивая: “Мальчики, быстрее! Ещё до обеда вам нужно успеть кое-что сделать!” Под кое-чем подразумевалось многое… А после обеденного перерыва мы снова что-то тащим вверх и вниз по этажам, гребём, рубим, сжигаем, убираем и всегда слышим подбадривающие крики милой татарки: “Мальчики! Поторопитесь! Осторожней! Ольга Николаевна просила ещё снести немецкую мебель в реставрацию!” И “мальчики” корячатся, обливаясь потом и вызывая чувство жалости у доброй Фаины Павловны.

Зачастую любовь в сердце русской женщины рождает жалость и сострадание. И если жалость Ольги Николаевны была сосредоточена в основном на мне, то любвеобильная Фаина Павловна жалела нас всех, и потому время от времени у кого-то из нашей бригады мог возникнуть с ней простенький, незатейливый короткий роман, вершившийся или в полутьме эрмитажного подвала среди запылённой старинной мебели, или на клеёнчатом диване в рабочем кабинете.

Раз в месяц в конце рабочего дня в хозчасти появлялся молодой сержант в шинели, от которой разило армейской дезинфекцией, из кармана торчала бутылка “Московской”. Это был художник Владимир Тверье. Бывший такелажник, отмеченный любовью Фаины Павловны, загремел в армию и служил в гарнизоне недалеко от Ленинграда, а получив увольнительную, мчался на электричке в объятия любимой женщины.

Щёлкает ключ в двери кабинета хозчасти, и сержант остаётся с предметом своей страсти. Мы идём к выходу, и Костя Кузьминский, криво усмехаясь, язвит: “Изголодался бедный солдатик в казарме, ну сейчас повдувает Фане в промежность!” Мы беззлобно смеёмся и расходимся до завтрашнего утра. И несколько дней после визита сержанта лицо милой Фаины Павловны буквально светится от счастья.

Осенью 1962 года в моей жизни происходит большое событие.

В одно субботнее утро в моей мастерской появляются двое незнакомцев. Один, коренастый, широкоплечий молодой мужчина с суровой квадратной физиономией и цепким взглядом серо-голубых глаз, начинающих выцветать от злоупотребления спиртным, – Владилен Травинский, бывший офицер МВД, а ныне писатель и ответственный секретарь известного всему Советскому Союзу журнала “Звезда”, горящий идеей выставлять в клубном помещении редакции молодых непризнанных художников. Второй, невысокий, худощавый темноволосый еврей с умными и смешливыми глазами, – Михаил Хейфец, один из постоянных авторов “Звезды”. “Начинаем с выставки живописи архитектора Юрия Цехновицера, а затем будем выставлять других”, – испитым голосом сообщает мне крепыш. Затем, черканув глазами по висящим на стенах холстам, вдруг отрывисто командует своему коллеге: “Иди звони Цехновицеру, скажи, что его выставка отменяется! Нашли настоящего! – И, вперевалочку направившись к двери, добавляет, обращаясь ко мне: – Завтра приноси работы к нам на Моховую, выставлять будешь что сочтёшь нужным”. На этом странный визит заканчивается.

“Ну что же, выставляться в клубе солидного журнала, пожалуй, престижней, чем в стенах психушки у профессора Случевского”, – думаю я, начиная отбирать работы для выставки. И к вечеру другого дня на цветастых бумажных обоях клубного зала редакции красовались мои мрачноватые аскетические натюрморты с селёдками, чёрными бутылками и кусками засохшего хлеба и сыра, чередующиеся с довольно оптимистическими по цвету портретами и композициями на темы ушедших веков. В сопровождении Травинского в зал является главный редактор – высокий пожилой партиец. Осмотрев выставку, мрачно произносит: “Кокетство формы. – Помолчав, добавляет: – Надо на всякий случай разбавить парочкой работ ЛОСХовцев”, – и, не попрощавшись, уходит. И за пару дней до вернисажа на входе в редакцию журнала “Звезда” вешается скромное объявление об открытии выставки трёх художников: Андрея Кочеткова, Ярослава Крестовского, Михаила Шемякина. И на стене напротив моих работ – два больших холста членов Ленинградского отделения Союза художников РСФСР.

Работа махрового соцреалиста Кочеткова, воспевающего труд простых строителей, называлась “Волховстрой”. Крестовский представил на выставку тщательно выписанный натюрморт с детскими игрушками, валяющимися на подоконнике большого окна, за которым виднеются крыши ленинградских домов. И разумеется, мои плоскостные работы с деформированными предметами и лицами заметно отличались от работ ЛОСХовцев. Я и не догадывался, на какую опасную тропу вывела меня судьба и что с этого момента я обрёл непримиримых коварных врагов в среде официальных художников, которые будут вести со мной негласную подлую войну долгие годы и война эта закончится моим изгнанием из Советской России.

В те годы каких-либо событий в общественной и культурной жизни Ленинграда случалось немного. Выставка необычных работ молодого художника, несмотря на отсутствие рекламы и афиш, привлекла внимание “передовой ленинградской интеллигенции”, и не сверхбольшой клубный зал не смог вместить всю собравшуюся публику. Даже коридор был забит желающими послушать выступающих, которые давали свою оценку выставленных работ и тем самым окончательно утвердили в сознании членов ЛОСХа образ опасного для их благополучия художника, коим являлся Михаил Шемякин. Публика, уставшая от пропагандистской серятины соцреализма, заполонившей музеи и выставочные пространства, жаждала увидеть что-то новое, совсем другое, забубённое. Поэтому почти в каждом выступлении – горячее одобрение устроителям столь необычной выставки, незаслуженные восторги по поводу моих работ и, пожалуй, чересчур ироничные и недоброжелательные критические замечания в адрес работ ЛОСХовцев.

Среди выступающих были известные режиссёры, писатели, музыканты и учёные, к мнению которых прислушивались, а на следующий день в ленинградской газете “Смена” появилась небольшая положительная статья молодого журналиста и писателя Владимира Соловьёва, что для того времени было своего рода сенсацией. Похвалить левого художника в коммунистической прессе?! ЛОСХ скрежетал зубами. Но и в ЛОСХе была горстка художников, которым понравились мои работы и которые не побоялись открыто заявить об этом. Ну что ж, и в дружной советской семье не без урода!..

Мама, присутствующая на вернисаже, была ошеломлена: её сын совсем недавно выгнан за эти работы из СХШ, а сегодня горячо любимый и чтимый режиссёр и художник Николай Акимов говорит о его таланте! И не он один! Лицо мамы сияет от радости. Первые аплодисменты, первые цветы – цветы, естественно, отдаю маме, – потом я благодарю всех и спешу в мастерскую. Надо успеть ещё что-то намазать на картоне и хоть пару часов вздремнуть, чтобы к восьми утра быть в хозчасти Эрмитажа…

Разумеется, дней через шесть выставку закрыли приехавшие сотрудники 5-го отдела КГБ. Но пока она продолжалась, я по утрам такелажничал в Эрмитаже и принимал поздравления от эрмитажных сотрудников, побывавших на выставке. И именно в эти дни происходит событие, оставшееся навсегда в моей памяти.

В 60-м году мне посчастливилось приобрести чехословацкую долгоиграющую пластинку с тремя произведениями Игоря Стравинского: “Петрушка”, “Весна священная” и дивертисмент из балета “Поцелуй феи”. Музыка очаровала и потрясла меня, в ней было всё: ирония, гротеск, надрыв и трогательная нежность; каждый раз, прослушивая эту запись, я открывал для себя новые и новые гармонические миры, даруемые гениальным композитором. И вдруг в октябре 1962 года я узнаю, что спустя полстолетия пребывания в заморских краях Игорь Фёдорович Стравинский решил посетить родные края и прибудет в Ленинград.

Как?! Сам Игорь Фёдорович?! Да, он, собственной персоной, со своей супругой Верой Судейкиной, и, что самое фантастическое для меня в этом историческом визите, я смогу воочию увидеть величайшего в мире композитора и предстать перед ним! С этой ошеломляющей новостью ворвался в мою мастерскую перевозбуждённый, взъерошенный от волнения Сергей Сигитов. Уже в то время его, как талантливого пианиста и кропотливого исследователя творчества Габриэля Форе, высоко ценили маститые деятели музыкального мира. Руководителем и организатором встреч со Стравинским в Ленинграде был назначен композитор Карен Хачатурян, который, наслушавшись горячего поклонника моих работ Сигитова, пообещал устроить встречу маэстро с молодым художником-нонконформистом и, если удастся, попытаться затащить Стравинского на мою выставку. А на другой день я был приглашён на чашку чая с четой Стравинских в гостиницу “Европейская”.

Чёрный халат, пусть даже подпоясанный верёвкой, отделяет нас от обычной публики, слоняющейся по залам Эрмитажа. И не важно, что в этих халатах мы таскаем мусор, моем блевательницы или в клубах пыли разбираем музейные подвалы. Человек в халате для посетителей – это служитель священного места, приобщённый к искусству! Поэтому в обеденный перерыв, когда денег на столовку не хватало, кто-то из нашей бригады, не обременённый интеллектом, отправлялся “клеить тёлок”, то есть охмурять провинциальных девиц, болтавшихся по эрмитажным залам с разинутым от восхищения ртом и почитавших за счастье удостоиться любовной интрижки с сотрудником музея. А я зачастую, используя магию халата, находил бесплатных натурщиц из студенток, благоговейно застывших перед картинами мастеров прошлого. Некоторые из них становились моими моделями на несколько лет.

Музейное пространство того времени не было заполнено толпами туристов со всего света, беспрерывно снимающихся на фоне известных картин и скульптур. В будние дни вся страна трудилась на стройках, полях, фабриках, в научных учреждениях и посещаемость музеев была низкой. Немногочисленные приезжие, студенты художественных школ, усердно копирующие выбранную картину, и подлинные ценители искусства, часами стоящие у любимой картины или творения ваятеля, – вот и все посетители. Среди них я обрёл близких мне по духу людей, дружба с которыми длится и по сей день.

Однажды в зале с полотнами старых итальянцев моё внимание привлёк юноша, сидевший на банкетке и вперивший взгляд в большое полотно Тинторетто, висевшее напротив. Что-то необычное читалось и в его фигуре, и в лице. Словно вовсе и не сидит этот странный юноша на тёмно-красной бархатной банкетке, а пребывает там, за тяжёлой золотой рамой, в волшебном цветовом пространстве, обозначенном кистью венецианца. Я присел рядом с ним и уже через минуту обсуждал с “астральным путешественником” тонкости письма венецианских живописцев. Странный юноша оказался студентом факультета искусствоведения ЛГУ Володей Ивановым, который стал одним из моих самых дорогих друзей.

А у “Святого Себастьяна” кисти Тициана я обрёл старшего друга в лице художника Николая Михайловича Лапицкого, обладавшего уникальной способностью точной передачи цвета. Высокий, тучный человек в сером костюме копировал тициановского мученика, пронзённого стрелами. Подойдя к копиисту ближе, я увидел, что копия создаётся не на холсте, не на картоне – художник прописывал масляными красками чёрно-белую фотографию с картины. И меня поразило удивительно точное совпадение цвета и тональности раскрашенной фотографии с оригиналом.

Николай Михайлович Лапицкий был человеком редкой профессии. Он работал в журнале “Огонёк”, создавая образцы, по которым печатались цветные репродукции. И он тут же посвятил меня в тайну тициановской техники, обратив внимание на сложнейшие лессировки, которые зачастую великий венецианец наносил руками. И впоследствии, работая над большими холстами, я буду пользоваться этими техническими приёмами.

Сотрудники Эрмитажа были людьми высокообразованными, действительно преданными музейному делу, и общение с ними обогатило меня знаниями об интересующих меня периодах изобразительного и прикладного искусства. Один из них – Леонид Ильич Тарасюк, всемирно известный специалист по старинному оружию, ни за что получивший три года лагерей, затем орден Почётного легиона, членство в Академии оружия в Турине и должность хранителя оружия в Эрмитаже. Приклады мушкетов, ружей поражали разнообразием форм, красотой линий, и спустя долгие годы метатрансформация превратит у меня эти приклады в серию “Метафизические головы”. А наши беседы о старинном оружии продолжатся за океаном, в Нью-Йорке, где Лёня Тарасюк будет хранителем старинного оружия Метрополитен-музея..

Благодаря сотруднице отдела японских эстампов Вике Дашкевич я открыл для себя мастеров немыслимых фантасмагорий, перед которыми сюрреалистические бреды Сальвадора Дали казались надуманными и смешными. Особенно меня поразили гравюры Куниёси и Хиросигэ, да и у Хокусая я обнаружил ряд завораживающих работ с призраками и смертями. И так же, как на творчество Ван Гога, японские мастера наложили отпечаток и на моё творчество.

Бригаду молодых такелажников знали во всех научных отделах Эрмитажа, и у многих сотрудников и особенно сотрудниц мы вызывали чувство симпатии и жалости. Они знали, что среди нас есть художники, поэты, писатели и начинающие актёры, и молодые сотрудницы проявляли к нам живой интерес. Они приходили к нам в мастерские, с удовольствием слушали чтение стихов наших поэтов, а некоторые засиживались допоздна, знакомясь с новыми работами любимых композиторов из моего собрания виниловых пластинок, и охотно позировали для моих картин. Чаще всех бывала у меня Жанна Павлова, красивая черноволосая женщина с большими печальными глазами, преисполненная романтики и безоговорочной веры в торжество чистоты и благородства. Работала она в эрмитажной библиотеке; несмотря на молодость, была уже кандидатом исторических наук и замужем за Виктором Павловым, который в то время работал в реставрационных мастерских Эрмитажа. Муж писал картины в духе немецких экспрессионистов, считал себя “левым”, в душе, разумеется, гениальным, единственным и неповторимым и был крайне раздосадован, узнав, что его супруга заинтересовалась работами другого художника, тоже работающего в Эрмитаже, правда, не в столь почётной должности, которую занимал Павлов, а простым такелажником. Жанна считала меня серьёзным художником с большим будущим и своих симпатий не скрывала, что привело к толкам о нашем с ней романе, которые разнеслись по всем музейным отделам. Я никогда не забуду её трогательной заботы, когда, приходя вечерами в мастерскую, она приносила завёрнутую в газету, разрезанную пополам сайку, намазанную сливочным маслом, с вложенной внутрь котлетой. Для меня, постоянно голодного, это было действительно щедрым подарком. Муж её знал об этих визитах и, хотя между мной и Жанной ничего греховного не происходило, затаил на меня смертельную обиду и при любом удобном случае старался досадить мне, не брезгуя досужими сплетнями и вымыслами.

“Народ и партия едины!” – под этим лозунгом подразумевалось многое: обязательное участие в праздничных демонстрациях, в митингах, осуждающих Америку и другие страны-агрессоры или клеймящих позором и требующих изгнать, наказать, уничтожить идеологических отщепенцев вроде Андрея Синявского или Иосифа Бродского. И разумеется, к каждому юбилею, к какой-либо знаменательной дате все были обязаны что-то подготовить. В детских садах, школах разучивались песни, стихи на тему юбилейного дня. На предприятиях в кружках самодеятельности готовили праздничные концерты с обязательными патриотическими песнями, народными танцами и чтением поэм Маяковского. Поскольку мы, такелажники, официально принадлежали к рабочему классу, то и от нас потребовалось сотворить что-нибудь к двухсотлетнему юбилею Эрмитажа в знак доказательства нашего единства с коммунистической партией. “Мальчики, надо! Кто у нас тут художники? Соберите какие-нибудь свои картинки, мы их где-нибудь развесим. Но сначала пусть посмотрит замдиректора Левинсон-Лессинг и отберёт, что можно повесить”, – объявляет нам Ольга Николаевна.

Вскоре работы отобраны. Владимир Францевич Левинсон-Лессинг, интеллигентнейший, доброжелательнейший человек, внимательно ознакомившись с принесёнными работами, кое-какие советует не выставлять. “Чтобы не дразнить гусей”, – с улыбкой поясняет он. Разумеется, мы последовали его советам и выставили только им отобранные работы – на первом этаже Эрмитажа в Растреллиевской галерее, служившей складом пустых ящиков из-под картин.

Выставка получилась небольшая. Уфлянд показал забавные рисунки пером, Кравченко – несколько карандашных набросков, Лягачев – автопортрет и питерские пейзажи в духе экспрессионистов. Большая картина Овчинникова называлась “Джаз”: желтолицые музыканты сжимали рукавами ярко-фиолетовых пиджаков оранжевые искривлённые саксофоны. Володя в то время делал первые шаги в искусстве и на мой немой вопрос густо покраснел и шепнул мне на ухо, что руки рисовать он ещё не умеет.

Я показывал на выставке чёрно-белые иллюстрации к Гофману, Диккенсу и Достоевскому, натюрморты-аппликации, сделанные из тряпок и клеёнок, наклеенных на фанеру, и картину “Средневековый судья”, на которой была изображена фигура в серой мантии с яйцеобразной головой, на столе большой человеческий череп, чернильница и карта с бубновым тузом. Левинсон-Лессинг ничего крамольного в том не увидел, но именно этой картине суждено было стать главной уликой, обличающей меня как ярого антисоветчика.

За два дня до вернисажа мы с Лягачевым сделали две маленькие линогравюры с зимними пейзажами Петербурга, напечатали на машинке текст и разослали в виде приглашений на вернисаж. Когда разразилась гроза, нам за эти приглашения изрядно досталось – потому что без цензуры что-либо печатать и распространять считалось в СССР преступлением.

Народу на вернисаж пришло множество. Высказывания в книге отзывов в основном были восторженные, и хотя не всем зрителям понравились наши работы, но все поддержали это начинание – устраивать выставки левых художников. И эти положительные отзывы вскоре сыграли печальную роль в судьбе хвалителей. Кое-кого исключили из партии, кто-то получил выговор по партийной линии, а кто-то потерял работу…

Три дня мы ходили героями, а на четвёртый разразилась гроза, которой никто из нас не ожидал. На выставку приехала идеологическая верхушка ЛОСХа. Откормленные типы с брезгливым видом быстро прошлись по экспозиции, и, видимо, главный из них, судя по угодливому к нему обращению, уходя, процедил: “Ну, здесь всё понятно”.

И, поскольку в Советском Союзе искусство считалось идеологическим фронтом, нашу выставку немедленно закрыли, объявив её идеологической диверсией, а картины в качестве улик диверсионного акта были грубо сорваны со стен и на несколько дней куда-то увезены вместе с книгой отзывов.

И понеслось, и завертелось!..

То и дело к служебному входу Эрмитажа подруливали зловещие чёрные ЗИМы, из которых выскакивали сотрудники Пятого управления КГБ, ответственного за борьбу с идеологическими диверсиями. Молодые, энергичные, пронырливые парни шныряли по научным отделам, пытаясь разнюхать что-нибудь о скандальной выставке. Всех организаторов “диверсии” и всех, кто хоть как-то был к ней причастен, часами допрашивали в специально выделенных для этого кабинетах. В стенах музея воцарилась гнетущая тревожная атмосфера. Партийный комитет Эрмитажа собирал летучки, на которых сотрудники, состоящие в рядах КПСС, клялись, что они непричастны к этой ужасной провокационной выставке, что они с самого начала были ею возмущены. В музейных коридорах и кабинетах шушукались, боязливо оглядывались в предчувствии надвигающейся бури.

А через пару дней Артамонова освобождают от директорства, вместе с ним увольняют от должности и его заместителя Левинсона-Лессинга; остальные проморгавшие идеологическую диверсию и потерявшие партийную бдительность получают строгие выговоры с занесением в личное дело. И тут я впервые столкнулся с трусливым лицемерием советской интеллигенции. Люди, которые ещё вчера рассыпались в горячих похвалах нашим работам, жали руки и улыбались, сегодня принципиально с нами не здоровались и злобно шипели вслед: “Нахулиганили, нашкодили в музее горе-художнички, а из-за этого какие люди пострадали!”

По понятным причинам из участников выставки на допрос пригласили только меня. В комнате за столом сидели трое мужчин в тёмных костюмах с ничего не выражающими физиономиями, а на мольберте стояла моя картина. Один из сидящих пристально смотрит на меня и вдруг злобно выпаливает: “Так вот каким ты наш советский суд решил зрителю показать?! Позубоскалить решил?! За такие шуточки знаешь что можно заработать?!” “Почему советский суд? Эта работа называется «Средневековый судья» и никакого отношения к советскому суду не имеет”, – отвечаю я, силясь понять суть нелепого вопроса. “Мозги нам не пудри, тут специалисты уже разобрали, что к чему в твоей картинке. Средневековый, говоришь?! А фон какой? Красный, советский. А голова у судьи? Глаз нет, ушей нет, рта нет. Хочешь этим сказать, что наш советский суд слеп, и глух, и нем?! Череп что на столе делает? Показывает, что смертными приговорами только наш суд занят? А бубновый туз на столе о чём говорит, на что намекает?! Уголовников в тюрьмах этим тузом метили!” И напрасно я бормочу что-то в своё оправдание, ссылаясь на неведомого им Джорджо де Кирико, который изображал на картинах людей с яйцеобразной головой, и пытаясь объяснить символику своей картины.

“Ну хватит! – хрипловатым голосом прерывает мои объяснения сухопарый молодой мужчина, до этого молча перебиравший разложенные перед ним на столе бумаги. – В наш отдел поступил из ЛОСХа тревожный сигнал о безобразной акции, произошедшей в стенах музея, дорогого каждому гражданину нашей страны. И вот каково мнение действительно художников, заслуженных и уважаемых”. Он встаёт со стула и, держа перед собой на вытянутых руках лист с машинописным текстом, торжественным голосом читает: “…Требуем выставку графических и живописных работ молодёжи хозяйственной части Эрмитажа немедленно закрыть как недопустимую в стенах советского музея не только с точки зрения её низкого художественного уровня, но и прежде всего по своей безыдейности и вредной пропаганде антиреалистических традиций”. Окончив чтение, он опускается на стул и негромко добавляет: “По поводу твоей выставки в клубе журнала «Звезда» тоже был сигнал. Но там мы закрыли её поздновато, зато здесь успели. За таким народцем, как ты, видно, нужен глаз да глаз”.

Выхожу из кабинета, прекрасно понимая, что это только начало неприятностей, связанных с моими работами, и исходят они – и будут исходить – от моих “коллег”, так называемых официальных художников.

Вскоре без вины виноватых участников выставки вызывают в кабинет замдиректора по хозяйственной части Эрмитажа Логунова. И тут пора описать фигуру, занимавшую эту должность и сыгравшую определённую роль в моей судьбе.

Карикатурное существо, как будто нарисованное Кукрыниксами и соскочившее со страниц журнала “Крокодил”. Пузатенький коротышка на кривых ножонках, обутых в нечищеные говнодавы; засаленный тёмно-синий пиджак с засыпанными перхотью плечами; давно не глаженные чёрные брюки; белая рубаха, нуждающаяся в стирке, со съехавшим набок цветастым галстуком… И вечно багровая от постоянного употребления горячительного круглая физиономия с маленькими бегающими глазёнками, выглядывающими из-под набрякших век и напоминающими оловянные пуговицы. На голове никогда не снимаемая нелепая тёмно-коричневая цигейковая шапка, похожая на колпак. Таков был заместитель директора по хозяйственной части Эрмитажа Фёдор Осипович Логунов, прозванный за свой вид Петрушкой.

До этого он служил завхозом в балетном училище, откуда был выгнан за приставание к малолетним ученицам. Но благодаря солидному партийному стажу ему удалось избежать уголовной статьи и даже, как это частенько бывало в рядах членов КПСС, получить повышение в должности, стать членом партийного бюро Эрмитажа и угодить в начальственное кресло хозяйственника.

Шариковские гены проявлялись в Петрушке не только в желании заглянуть под хвост любому существу женского пола, а и в желании выслужиться перед начальством и облаять каждого неугодного. Незадолго до скандала с нашей выставкой Логунов выступил в суде по делу Иосифа Бродского с разгромной речью, начавшейся традиционной для подобных выступлений фразой “С Бродским я лично не знаком…” и закончившейся пафосной дребеденью: “Так жить, как живёт Бродский, больше нельзя… Бродский должен начать свою жизнь по-новому”.

Вот и мы стоим перед Петрушкой в его кабинете, куда он вызвал “идеологических диверсантов”, и выслушиваем традиционную хрень о необходимости перевоспитания идеологически безграмотной молодёжи, яркими представителями которой мы являемся. (Оловянные глазёнки излучают доброжелательность, вероятно, этот болван действительно верит в то, что несёт.) “Ведь ты, в общем-то, неплохой парень, – доверительным голосом сообщает он мне, – и шансы стать настоящим человеком у тебя есть! Есть! Просто надо начать новую жизнь! Поработать годика два на заводе, в хорошем рабочем коллективе, овладеть настоящей профессией, ну, к примеру, токаря, слесаря или монтажника…” И, повернувшись к остальным, добавляет: “Это, ребята, ко всем вам относится! Начните новую жизнь, на заводы идите, на фабрики, а сейчас пишите заявления о добровольном уходе с работы!”

Пламенная речь партийного охламона нас не проняла и желания немедленно покинуть Эрмитаж и ринуться к станкам не вызвала. Вежливо отказавшись писать заявления, мы покидаем побагровевшего от злости Петрушку, аккуратно прикрываем дверь и возвращаемся к такелажным делам.

Но от решения освободить Эрмитаж от “идеологических диверсантов” Логунов отказываться не собирался. Для осуществления своего плана он, отстранив от командования Ольгу Николаевну, объявил, злобно глядя на нас, что отныне руководить нашей работой и следить за её выполнением будет сам. “Опаздывать не дам! Опоздание хоть на минуту заносится в личное дело, за два опоздания – немедленное увольнение!” И действительно, в семь тридцать утра он в любую погоду стоял у входных ворот и следил, чтобы ровно в восемь мы были на рабочем месте. Мне опоздание не грозило, потому что я писал по ночам картины, отмывал руки от масляной краски, потом садился в троллейбус или шёл пешком до Эрмитажа и приходил минут за пять до начала рабочего дня, не забывая сказать Петрушке “доброе утро”. И остальные “диверсанты”, к вящему огорчению Петрушки, умудрялись приходить вовремя.

Поняв, что уволить никого из нас за опоздание не удаётся, Петрушка решил придумать занятие, которое вынудит нас уволиться. И ранним утром он ошарашил нас командой приступить к неслыханному до той поры делу: “Шемякин и Лягачев, отправляетесь на Зимнюю канавку и будете, стоя на льду, отпиливать от него куски, чтобы они уплывали в Неву и своим грязным видом не портили прохожим вид на Эрмитаж”.

Приказ есть приказ, и, вооружившись двуручной пилой, мы отправляемся на Зимнюю канавку, соединяющую Мойку с Невой, по которой уже вовсю идёт ледоход. Посредине Канавки лёд растаял, остался только по краям. Осторожно спускаемся по гранитным ступеням, вступаем на потемневший от городской копоти лёд, долго соображаем, как его пилить, и наконец, держа пилу в вертикальном положении, опускаем один конец в воду, затем тянем на себя… Лёд хрустит, трескается, и вот уже первые куски прокоптелого льда уплывают под мост и направляются в Неву, присоединяясь к льдинам, плывущим по невской воде, которая несёт их в Финский залив.

Наши необычные, непривычные и непонятные манипуляции со льдом привлекают внимание прохожих, которые останавливаются, смеются, отпускают шутки в наш адрес, спрашивают, для чего мы это всё делаем. “Лёд грязный, вид портит”, – сердито отвечает им Лягачев. Я молчу и яростно тяну пилу на себя. Неожиданно лёд подо мной ломается, и я с головой проваливаюсь в ледяную воду. К счастью, течение в Зимней канавке несильное, в Неву меня не несёт. Я выныриваю, цепляюсь пальцами за лёд, Лягачев в растерянности протягивает мне пилу. “Руку давай, руку!” – отплёвываясь от воды, кричу я ему… Он нагибается, протягивает мне руку – хватаю её и с трудом выкарабкиваюсь на кромку льда.

Народ наш весёлый, и пока я, насквозь промокший, подымаюсь по лестнице, лязгая зубами от холода и мечтая быстрее добежать до хозчасти, слышу, как зеваки с хохотом перебрасываются незамысловатыми шутками: “Сезон купания открыл!”, “Да это один из наших питерских моржей тренируется!”. Лягачев следует за мной, неся пилу и что-то бурча себе под нос.

В хозчасти нахожу в рабочих шкафах какое-то тряпьё и, стянув с себя мокрую насквозь одежду, переодеваюсь. Выливаю из обуви воду, кое-как отжимаю портки, куртку, рубаху, рабочий халат и тащу сушить в подвал, где в отопительных печах бушует пламя. Сижу на табуретке у огня, отогреваясь и наслаждаясь теплом. Лягачев садится рядом, и мы оба молчим…

На следующий день по приказу Петрушки мы в том же составе опять спускаемся на лёд Зимней канавки и пилим грязный лёд. На этот раз в воду бултыхнулся Лягачев. Помогая ему выбраться, я не удерживаюсь на скользкой наледи и тоже лечу в воду. После двух неудачных попыток нам всё же удаётся вылезти на лёд и домчаться до спасительного подвала хозчасти. И пока мы сидим у огня в кочегарке, ожидая, когда просохнет одежда, перед нами возникает сияющая морда Петрушки: “Ну что, ребята, писать заявление об уходе будем?!” “Нет, не будем!” – дружно отвечаем мы. “Ну-ну…” – слышим в ответ, и расстроенная нашим отказом партийная вошь исчезает. И ещё дня два-три мы пилим лёд, проваливаемся, выкарабкиваемся, сушимся, не подхватив даже насморка. И каждый раз отвечаем Петрушке дружным отказом писать заявление об уходе.

“Лёд тронулся, господа присяжные заседатели!” – в один голос прокричали мы с Лягачевым известную всем россиянам фразу, подойдя на четвёртый день к Зимней канавке с пилой под мышкой и не обнаружив льда, который без нашей помощи уплыл в невские воды. Возвращаемся в хозчасть, радуясь одержанной победе… Но радость оказалась преждевременной.

Минут через десять Петрушка ведёт всех участников скандальной выставки в один из внутренних дворов Эрмитажа, обнесённый строительными лесами, на которых копошатся рабочие, обновляющие кирпичную кладку старых стен. Негодные кирпичи и каменные обломки летят вниз вместе со строительным мусором, шум, гам, мат, визг электропил… “Ну, ребята, сейчас бегом собирать сброшенные кирпичи и мусор и сносить в дальний угол двора”, – бодро командует Петрушка.

С осторожностью подбираемся к валявшимся кирпичам. “Посторонись!” – протяжно орёт один из рабочих, и очередная партия битых кирпичей летит вниз в полуметре от наших голов. Пригнувшись, быстро набираем десяток кирпичей и бежим с ними вглубь двора, побросав, несёмся обратно, и опять мимо наших голов пролетают сброшенные с лесов кирпичи, один больно ударяет меня в плечо. Сверху несётся злобная ругань вперемешку с матом: “Вам что, пацаны, делать нечего?!! Какого хрена вы у лесов толчётесь?!! Жить надоело?!!” Идём к Петрушке, спрашиваем: “Может, лучше после того, как всё будет скинуто, уберём? Сейчас, сами видите, опасно у лесов находиться”. Набычившись, воняя водочным перегаром, Петрушка орёт: “От работы отлынивать задумали?! Приказ начальника своего решили не исполнять?! Сказано таскать, значит, таскайте! Не будете – уволю за неподчинение!” Делаем ещё одну попытку, стараясь увернуться от сверху летящих обломков, и понимаем, что в любую минуту можем расстаться с жизнью или получить увечье. И ещё понимаем, что борьбу с партийной вошью мы проиграли и надо писать заявление об уходе.

Итак, я навсегда теряю возможность копировать картины старых мастеров, всматриваться в утренней тишине в их полотна, разгадывать тайны их технологии. Теряю радость каждодневного общения с любимыми залами, наполненными творениями человеческого гения. Да разве можно перечислить всё, чего я лишился, вынужденный уйти с работы “по собственному желанию”…

В первый же день после моего “добровольного” ухода из Эрмитажа ко мне в мастерскую ввалился участковый милиционер, потребовал предъявить трудовую книжку и, просмотрев её, предупредил: если в десятидневный срок в ней не появится штамп с места новой работы, я буду арестован, судим за тунеядство и выслан из Ленинграда на принудительные работы в какой-нибудь колхоз. “Там лет на пять не картинами, а картошкой заниматься придётся”, – ехидно добавил он и ушёл, громыхая сапогами по коридору. “Ну что ж, устроюсь грести снег у одного из моих любимых музеев – Русского или Этнографического. Музеев в Ленинграде хватает”, – бодро говорю я себе и отправляюсь вместе с другими изгнанниками для начала в хозяйственную часть Русского музея.

Но мы и не предполагали, что́ нас ожидало после нашего ухода из Эрмитажа. Во всех музеях, как только узнавали, что мы бывшие такелажники Эрмитажа, те самые “идеологические диверсанты”, из-за которых разыгрался весь этот ужасный сыр-бор со снятием с поста директора музея и его заместителя, с выговорами сотрудникам, нам вежливо указывали на дверь.

На пятый день, получив отказ в последнем оставшемся в нашем списке музее, решаем искать прибежище на какой-нибудь фабрике или заводе, где всегда висят объявления о найме подсобников, грузчиков, рабочих и где, конечно, и слыхом не слыхивали о скандале в Эрмитаже. Но, к нашему ужасу, и там мы получаем жёсткий отказ после просмотра наших трудовых книжек. И каждый раз слышим одни и те же фразы: “К сожалению, вот только что наняли работников, так что вакансий нет. Извините. Приходите как-нибудь потом”.

Наконец, до нас доходит, что являться всей “диверсионной группой” нам не стоит. Идём врассыпную, и одиночные вылазки в совучреждения вроде начинают приносить какие-то результаты. Кого-то берут в уборщики в госпиталь, кто-то устраивается ночным сторожем… Хуже всего приходится мне: видно, в слухах и сплетнях, разнёсшихся по городу-герою, моё имя в диверсионной истории чётко обозначено и я получаю категорические отказы повсюду. Остаётся один день! Всего один день! И если в этот день я не заполучу штамп в трудовую книжку, сбудется пожелание Петрушки и меня несколько лет будет перевоспитывать работа на колхозных полях. И я решаю попытать счастье в пригороде Ленинграда, где эрмитажная история вряд ли известна. Но к моему удивлению, и здесь, в районах унылых хрущёвских новостроек, ни одна фабрика, ни один завод не пожелали принять меня, хотя я согласен на любую самую грязную работёнку. Как я сразу не понял, что в каждом советском ведомстве есть партийное бюро, которое информируется обо всех событиях, происходящих в городе!

Уже давно стемнело, уже час как закрылись все советские учреждения. Открыты только винные магазины, возле которых толпятся высыпавшие из ворот фабрик работяги. На душе тоскливо: завтра участковый придёт проверять мою трудовую книжку, а потом…

Неожиданно вижу перед собой небольшое трёхэтажное здание со светящимися на первом этаже окнами и слабо освещённой надписью над входной дверью: “Начальная школа Купчинского района”. К двери прикреплена бумажка, жирными буквами от руки написано: “Требуется художник”. Толкаю дверь – пусто; иду по школьному коридору и натыкаюсь на закрытую дверь, из-за которой слышен громкий мужской голос, кого-то отчитывающий. Тихонько стучу, приоткрываю дверь и вижу сидящего за письменным столом под портретом Ленина полного седоволосого человека, разговаривающего по телефону. Увидев мою башку, он, не отрывая уха от трубки, делает мне знак войти. Вхожу, закрыв дверь, стою, слушая минут пятнадцать разговор о красном кумаче и каких-то банках с краской, которые никак не могут до школы доехать.

Наконец трубка повешена, и мужчина, окинув меня взглядом, усталым голосом спрашивает: “Художник?” “Да, – с готовностью отвечаю я. – У вас тут объявление висит. Место ещё не занято?” – “Да нет. Уже второй месяц шрифтовика не могу найти! Хочешь у нас поработать? Но предупреждаю: деньги небольшие, а работы по горло”, – слышу вселяющий надежду ответ. “Хочу, но я должен сказать, что я из Эрмитажа”. – “Ну так и что? Из Эрмитажа так из Эрмитажа, не из тюрьмы же! Садись пиши заявление, а я печать сейчас из сейфа достану”. Мужчина встаёт из-за стола, идёт к большому сейфу – и через минуту на странице моей трудовой книжки стоит жирная печать Купчинской начальной школы и подпись директора, утверждающего меня в должности художника-шрифтовика с зачислением в штат школы. “Завтра в восемь в мой кабинет, дам ключи от подвала, там и будешь творить”, – с добродушной улыбкой говорит директор, пожимая мне потную от волнения руку и провожая по коридору до входной двери. Идёт, сильно прихрамывая. “Под Курском ногу оставил, – объясняет он мне. – Ну давай, я должен дверь запереть, уборщица уже ушла, а мне ещё часов пять контрольные проверять, учителя не справляются”.

“Милый фронтовик, – думаю я, – даже не догадывается, от чего он меня сегодня спас…”

На следующее утро участковый уже у меня в мастерской. Недоверчиво разглядывает мою трудовую книжку, украшенную вчерашней печатью, подносит к свету, внимательно всматривается в страницу со штампом и даже почему-то нюхает. “В чём проблема, товарищ милиционер? – спрашиваю. – Печать не нарисованная, позвоните директору школы, он вам подтвердит, что я к ним зачислен. А сейчас, извините, мне на работу надо”. – “Успел-таки! – злобно шипит участковый, возвращая трудовую книжку. – Проверять всё равно буду, как ты там работаешь!”

Выходим на улицу вместе, я бегу к метро, а участковый садится в милицейскую машину, стоящую у подъезда, – видимо, на этой машине должен был ехать арестованный за паразитический образ жизни тунеядец Шемякин.

И вот я в большом подвале начальной школы. Явно невыспавшийся директор, позёвывая, объясняет задачу: “Вот красный кумач, вот белая краска, вот алфавитные трафареты, а вот призыв, который мы готовим для школ Ленинграда и всей области. – И протягивает мне листок бумаги, на котором печатными буквами написано: «Не тлеть, а гореть!» – Размеры лозунгов разные, от пяти до пятнадцати метров, места в подвале достаточно. Обед с часу до двух, помощников нет. Действуй!” Окончив наставления, директор дружески кивает и, прихрамывая, уходит, оставив меня с банками красок, кистями и рулонами красного кумача.

Несмотря на то что я тружусь в подвале, весь день слышу, что происходит наверху в школе. Пронзительные звонки, оповещающие о начале и конце урока, крики, шум и гам носящихся по школьным коридорам детишек, тишина, воцаряющаяся во время занятий… А я ползаю на карачках среди нарезанных полос красной ткани, размечаю буквы, накладываю на кумач картонные трафареты и, придерживая его левой рукой, правой набиваю белой краской буквы. “Н”, потом “Е”, пропуск и следующая “Т”, за ней “Л”, после “Е” и снова “Т” с мягким знаком…

“Не тлеть, а гореть!” “Не тлеть, а гореть!” “Не тлеть, а гореть!” К вечеру буквы уже пляшут перед глазами, и я начинаю путать буквы и слова, трафаречу бессмыслицу: “Не леть, а геть!”, “Не тлеть, а лететь!” Засовываю испорченные куски кумача в помойное ведро и начинаю собираться домой.

На улице темно, зябко, сыро, ветрено. Бреду к остановке трамвая, который довезёт меня до метро, в полутьме зачерпывая башмаками ледяную воду из многочисленных луж, и, хлюпая мокрыми подмётками, бормочу про себя одну лишь фразу: “Не тлеть, а гореть, не тлеть, а гореть, не тлеть, а гореть”.

И так каждый день! Утром и днём трафаречу на красном кумаче одну и ту же фразу. Одну и ту же! Ночами умудряюсь выкроить какое-то время для живописи, а по воскресеньям, купив билет, брожу по любимым залам Эрмитажа в ранге простого посетителя. Раз в неделю участковый проверяет мою трудовую книжку, видимо надеясь, что там появится свидетельство об очередном моём увольнении и мне можно шить статью о тунеядстве.

“Не тлеть, а гореть!” – от этих сотен и сотен метров кумача, да ещё с таким призывом, должен был заполыхать весь Ленинград с прилегающими к нему окрестностями. И видимо, опасаясь этого, а вернее потому, что, несмотря на яростные крики фронтовика, кумач и белую краску в школу больше не привозили, меня через пару месяцев уволили.

И опять не спускающий с меня глаз участковый грозит судом и высылкой из города. И опять я мечусь по городским учреждениям и конторам в надежде найти в десятидневный срок хоть какую-нибудь работёнку. Но всюду парткомы, партбюро, партячейки, забитые забитыми, трусливыми людишками, эхо эрмитажного скандала ещё не затихло, везде я получаю вежливый отказ – и понимаю, что суда и высылки мне на этот раз не избежать, если в оставшиеся два дня в трудовой книжке не появится штамп с места новой работы…

Но, видимо, не пришло ещё время моей высылки из Ленинграда. Буквально за пару дней до ареста “паразитирующего элемента”, коим я опять являюсь, мою мастерскую посетил молодой человек, представился Евгением, членом Ленинградского отделения Союза художников. Совершенно неожиданно он пришёл в неописуемый восторг от моих работ. Особенно поразила его графика, иллюстрации к Достоевскому, Гофману, Бодлеру. “Ну вы же сложившийся мастер, со своим оригинальным стилем и видением, владеющий безупречной техникой! – восторженно восклицал он, рассматривая рисунки. – Вы член Союза художников? Нет? Может, вы член горкома художников? Тоже нет? Почему? Вам надо немедленно туда вступить, оформлять книги, пластинки, графический дизайн будет для вас интересным, да и прибыльным делом. Я там иногда подрабатываю. Завтра у них художественный совет, я там всегда присутствую. Приезжайте утром в горком со своими графическими работами, устроим просмотр, и вы тут же станете его членом!”

И в девять утра художественный совет в составе пятнадцати членов ЛОСХа внимательно рассматривают принесённые мною графические листы. Перед просмотром Евгений, явно взволнованный происходящим, держит вдохновенную речь, представляя меня: “Товарищи! Среди нас живёт удивительный, серьёзный художник, со своим неповторимым лицом, владеющий идеальной техникой, одним словом, настоящий мастер! Я считаю, он должен быть принят в горком художников, а затем подумаем и о его вступлении к нам в ЛОСХ”. Закончив, утирает платком вспотевший лоб и опускается на стул.

Должен признаться: во время просмотра моих работ постоянно слышались восторженные возгласы членов худсовета: “Удивительно! Какая линия! Отличная композиция! Мощная тональность!” Особенно громкие восторги вызвали мои иллюстрации к сказкам Гофмана у женщин, которых было немало. Мужчинам понравились мои иллюстрации к “Преступлению и наказанию” Достоевского. Я никак не ожидал такой реакции от членов Союза художников, ненавидевших всё оригинальное и особенно то, что обозначалось в те времена как “левое”.

Одна из женщин, видимо занимающая ведущую должность, громко заявляет: “Просмотрев эти впечатляющие работы, я полностью согласна с мнением Евгения и считаю, что этот художник будет замечательным пополнением нашего горкома!” И я слышу одобрительный гул остальных членов худсовета. Евгений шепчет: “Ну всё, ты уже в горкоме, поздравляю!”

Но поздравлять меня, оказывается, ещё рано. “Минуточку! – слышится хорошо поставленный голос высокого мужчины в импортном сером костюме, с холёной физиономией, который во время просмотра моих работ не произнёс ни слова. – Позвольте и мне выразить своё мнение”. И все худсоветчики как-то привстали со стульев, умолкли и разом повернули головы в сторону говорящего, выразив на лицах подчёркнутую внимательность.

Встав со стула и выпрямившись во весь рост, мужчина обводит всех взглядом и, сделав рукой как бы предупреждающий жест, подчёркнуто пафосным голосом произносит: “А давайте-ка, товарищи, повнимательней присмотримся к творениям молодого художника, которого вы готовы не раздумывая принять в свои ряды! И рассмотрим попристальнее, и задумаемся, кто его вдохновители. Достоевский! Писатель, прямо скажем, с неким мрачным, я бы сказал, даже с мистическим уклоном. Некоторые из его произведений не допускаются к прочтению. Гофман! Немецкий сказочник. Да, Гофман – сказочник, но не Андерсен и не Шарль Перро! Сказочки-то у этого германца тоже отдают мистическим душком. И художник все эти нюансы здорово-таки уловил и нам преподнёс! А теперь возникает вопрос, нужно ли советским людям искусство, наполненное мраком, отчаянием и мистикой?! Возникает и вопрос к молодому художнику, подчёркиваю – молодому! А где же в его работах оптимизм? Где радость, где пульс нашей современности? Где чувство вечной молодости? Всего этого в его работах нет! И поэтому говорить о принятии этого художника в горком считаю преждевременным и недопустимым!”

Пока мужчина держит свою пафосную речь, я стою и улыбаюсь, думая, что этот холёный господин решил немного повеселить собравшихся пародированием советских газетных фельетонов. Я благодушно жду конца словесного жонглирования и уже вижу штамп в трудовой книжке.

Мои радужные размышления прерывает взволнованный женский голос: “Как правильно вы всё отметили, Ираклий Давидович! Как это совпало с мыслями, которые пришли мне в голову во время просмотра этих мрачных работ! Я полностью, полностью разделяю ваше мнение!” “Да, и мрачновато, и чуждо!” – отрезает седой мужчина, только что отмечавший совершенство моей композиции в иллюстрациях к Достоевскому. “Чувство современности отсутствует начисто, – басит небольшого роста ЛОСХовец, который минуту назад лестно отзывался о моих рисунках к сказкам Гофмана. – Я тоже сразу почувствовал, что что-то тут не то!” “И мне многое показалось странным”. “А я про себя тут же отметил: не наше!” “А я без разговоров присоединяюсь к мнению Ираклия Давидовича!”

Все кричат, машут руками, неодобрительно качают головами в сторону моих работ. Решили подыграть шутнику Ираклию Давидовичу, думаю я и опять глупо улыбаюсь. Но при виде бледного, расстроенного лица Евгения до меня наконец доходит, что это вовсе не весёлая игра, что это всё серьёзно! Эти взрослые люди, только что на все лады расхваливавшие мои работы, теперь наперебой ругают их, стараясь перекричать друг друга. И неожиданно слышу спокойный голос худощавого ЛОСХовца, не выказывавшего раньше восторга, но и не принимавшего участия в обличении молодого художника в мистицизме. “Коллеги! И всё-таки я считаю, что, несмотря на отсутствие оптимистической ноты в его творчестве, мастерство и талант налицо и художник достоин быть членом горкома. Да вроде и все здесь собравшиеся несколько минут назад были готовы принять его в свои члены. Надо всё же вести себя достойнее!”

Воцарившуюся тишину нарушает громкий голос Ираклия Давидовича: “А что, товарищи, не будем спорить с признанным и уважаемым всеми нами художником, тем более что в чём-то я с ним готов согласиться. Я предлагаю взять молодого художника на испытательный срок и посмотреть, что будет дальше, как он справится с новой для него работой и какую пользу сможет принести горкому”.

Разумеется, все согласны взять меня на испытательный срок и наперебой благодарят Ираклия Давидовича за мудрый совет и решение. Собираю работы, и, пока сникший Евгений ведёт меня в отдел кадров, где мне поставят спасительный штамп, я узнаю, что Ираклий Давидович – глава партийного комитета Ленинградского Союза художников и от него многое зависит. Теперь мне всё становится понятно: ведь из этого самого комитета, возглавляемого идейным Ираклием Давидовичем, и поступила в 5-й отдел КГБ кляуза об идеологической диверсии, где главным лицом является Михаил Шемякин, которому не место среди такелажников Эрмитажа, а уж тем более среди официальных художников горкома!

Итак, блюстители и хранители советской идеологии, подзуживаемые художественным официозом, объявили меня врагом, идут за мной по пятам, будут преследовать и бороться до победного конца и, конечно, после испытательного срока по тем или иным причинам выставят за дверь…

Так оно и выходит. Заказов на оформление книг, коробок, реклам мне не дают, и я, напрасно простаивая по нескольку часов у бюро заказов, получаю один и тот же ответ: “Для вас пока ещё ничего нет”. Мой вклад в отечественный дизайн был невелик. За шесть месяцев пребывания в членах горкома художников я лишь выполнил клеймо для галош фабрики “Красный треугольник” и оформил обложку к пластинке с музыкой Баха. И разумеется, как человека, не приносящего большой пользы горкому, меня увольняют – к счастью, не проставив штампа об увольнении в трудовой книжке, что спасло меня от ареста и высылки. Но два эпизода из моего пребывания среди старших коллег, облечённых властью, остались в памяти.

Худсовет, состоящий из знакомых мне перевёртышей, поначалу восхитившихся моими работами, а через пару минут открестившихся от своих слов, с важным видом заседает за длинным столом, за которым вершится суд над представленными работами. Передо мной работу сдаёт молодой художник с прыщавой физиономией. Члены худсовета передают друг другу его эскизы для конфетных коробок и, просмотрев, возвращают художнику на переделку, сопровождая язвительными замечаниями о дилетантском и безграмотном подходе к дизайну, об аляповатости цвета и небрежности рисунка. “Надо побольше работать и побольше думать, прежде чем приносить сырые и никчёмные работы на просмотр”, – заявляет один из сидящих за столом, осуждающе глядя на красного от смущения прыщавца, трясущимися руками прячущего отвергнутые эскизы в картонную папку.

Зажав папку под мышкой, прыщавец идёт к двери, но неожиданно резко развернувшись, возвращается к столу и, прижимая обеими руками папку уже к груди, глядя на недоумённые физиономии членов худсовета, дрожащим от волнения голосом произносит: “Комиссия! Можно мне что-то сказать? – И, не дожидаясь согласия, быстро продолжает: – Вот уже который раз вы не принимаете у меня эскизы! Я возмущаюсь, прихожу домой, хожу злой туда-сюда по комнате, подхожу к раскритикованной вами работе, внимательно всматриваюсь и вдруг понимаю, что вы были правы! Исправляю, следуя вашим бесценным советам, и работа продолжается! Вот и всё, что я хотел сказать. Спасибо вам!” Выпалив это, он исчезает за дверью. Смотрю на лица сидящих и вижу, что это омерзительно тошнотворное словесное пресмыкательство благодушно и как должное воспринято всеми членами “комиссии”.

“Надо же, какая пакость растёт”, – думаю я об ушедшем прыщавце, раскладывая на столе эскизы к конверту для пластинки моего любимого композитора. Эскизы тщательно отработаны, и я надеюсь, что хоть один из них будет утверждён к печати и я заработаю наконец хоть какие-то деньги. На одном эскизе – поясной портрет композитора с пером в руке перед листом с партитурой, на другом – в барочной раме группа играющих музыкантов в париках и камзолах. Третий эскиз заполнен заключёнными в круги портретами Баха и его сыновей, тоже известных композиторов. Заказ был на обложку лишь для одной пластинки, но я понимал, что хоть обвинений в аляповатости и небрежности рисунка не будет, но к чему-то члены худсовета всё же сумеют придраться, заглаживая свою оплошность перед всемогущим Ираклием Давидовичем.

Поясной портрет Баха был отвергнут сразу по причине “какой-то мрачности” в лице и “отсутствия человеческой теплоты во взгляде”. Второй эскиз воскресил в памяти у одного из членов худсовета визит в квартиру Леонида Утёсова в Одессе. “Леонид Осипович – замечательнейший певец, король эстрады, но при всём этом безвкуснейший человек! Да-да, безвкуснейший. У него в спальне стоит дубовая кровать, украшенная позолоченными загогулинами, такими же, как на вашей золотой раме, в которую вы усадили музыкантов. И это тоже безвкусица, и понятно, что утвердить этот эскиз невозможно”. – “Но это французская рама конца восемнадцатого века, и я её точно скопировал”, – возражаю я, задетый обвинением в безвкусии. “Ну что ж, и на француза бывает проруха!” – заключает свою речь “утончённый эстет” под одобрительные смешки всего стола.

Обложку с кругами долго держит в руках и рассматривает сухонький седой как лунь старикашка явно из дореволюционной эпохи, водрузив на нос очки в тонкой металлической оправе. По всему видно, что его мнение имеет серьёзный вес. “Рисунок недурён… Цвет положен грамотно и, пожалуй, очень симпатично, портреты выразительны и без завихрений… Нет, нет, весьма и весьма недурно! – восклицает он, вселяя в меня надежду. – И размещение, композиция кругов удачны… Но! Да, есть одно немаловажное но! Музыка Баха не вписывается в круг! Ни в коей мере! Круг и Бах несовместимы!”

Реакция на эту ахинею была впечатляющей! “Дорогой Генрих Вольфович! Ну как же вы правы! Вот и я сижу, смотрю и думаю: что-то здесь не то! Не сходится! А оказалось, всё просто! Ведь действительно Бах не может вписаться в круг! Не может!” – похожая на жабу тётка буквально захлёбывается от восторга, поняв разницу между кругом и Бахом. А вслед за ней выясняется, что и все остальные против помещения Баха в круг.

“Может, Баха в квадрат или в многоугольник поместить?” – злобно спрашиваю я старикашку, пряча свои работы в папку. “Молодой человек! Я воспитывался на Бахе, и не сердитесь, но я сказал, что чувствую, и все, кто любит музыку этого гениального творца, скажут вам то же самое”, – с улыбкой отвечает на мой вопрос осколок империи. “Работа стольких месяцев, и всё насмарку!” – с горечью думаю про себя.

“А вот у меня есть цветной набросок к пластинке, может, стоит над ним поработать, если вы его одобрите”, – вспоминаю я и вынимаю из папки рисунок, на котором изображён сидящий за органом музыкант, а вокруг столпились играющие музыканты. Набросок наспех выполнен цветными фломастерами, явно видно, что он нуждается в обработке. “Ну-ка, ну-ка, дайте-ка мне его, – говорит немолодой мужчина и, просмотрев, неожиданно заявляет: – Так вот же у вас прекрасная готовая обложка, которую мы и утвердим! Здесь всё есть, придраться не к чему! Лично мне нравится, а вам как?” – обращается он к коллегам, высоко держа мой рисунок. Все одобрительно кивают. Ещё бы, это сказал сам Павел Басманов, заслуженный художник, ветеран Отечественной войны!

Я в полном недоумении, пытаюсь объяснить, что это всего-навсего набросок предполагаемой обложки и я готов работать над ним дальше. “Молодой человек! – обрывает меня маститый художник. – Вы, видно, сами не понимаете, что делаете, такое бывает. Вот сейчас я поставлю печать на вашем рисунке, распишусь, и идите получать ваши заработанные деньги”.

Должно быть, добрейшей души человек и замечательный художник Павел Иванович Басманов решил прекратить дальнейшие издевательства над молодым леваком, всё равно обречённым на изгнание.

В середине шестидесятых годов решением КГБ для защиты безработных художников от закона о тунеядстве был создан горком художников-графиков. Горком своих членов ничем не обеспечивал, но красная книжка с золотыми буквами спасала от милиционеров, готовых в любую минуту остановить не похожую на простого обывателя фигуру и проверить его паспорт и трудовую книжку. Я и несколько моих друзей были приняты в горком художников.

Художественный официоз наш горком явно недолюбливал и делал попытки прикрыть “гнездо подозрительных личностей” – так официальные художники окрестили нашу скромную организацию. Поэтому председатель нашего объединения попросил меня оформить для КГБ стенд, посвящённый 100-летию В.И. Ленина. Понимая, что это послужит горкому художников оправданием в войне с ЛОСХом (Ленинградской организацией Союза художников РСФСР), я согласился. Взял себе в помощники художника Евгения Есауленко, тоже члена нашего горкома, дав ему надежду получить благодарственную бумагу от КГБ, защищающую от досадных неприятностей, – но с условием: портрет Ленина будет делать он, а я вырежу из металла палящую из пушек “Аврору” и облака, потому что я принципиально никогда не делал изображений вождей революции, ну, за исключением нескольких на них карикатур.

Когда кроме работы над стендом и разговоров с курирующим этот художественный проект офицером КГБ Владимиром Егеревым о том, где достать по дешёвке фанеру, латунь и алюминий, он стал приглашать меня в свой кабинет для бесед на разные темы, я понял, что попросили меня поработать над юбилейным стендом не просто так.

Егерев был молод, образован и добродушен. По его вопросам я догадывался, что он хочет узнать моё отношение к советскому строю, к компартии и к тому же Ленину, хотя чувствовалось, что он прекрасно знает, что меня мало что волнует, кроме живописи, скульптуры и истории искусств. К тому же я был сыном офицера Советской армии, кавалера восьми боевых орденов Красного Знамени и других правительственных наград, воевавшего в кавалерии в Гражданскую и Великую Отечественную войны, которым я гордился. Егерев был осведомлён и о том, что моя мать Юлия Предтеченская воевала два года в кавалерийском полку под командой моего отца и была награждена боевыми орденами и медалями. Так что Володя Егерев понимал, что на роль врага народа и советского государства я явно не подхожу.

Егерев был человеком интеллигентным, окончил юридический факультет Ленинградского университета. Внешность имел располагающую, был улыбчив и приветлив. Когда я ожидал его в коридорах Большого дома для очередной беседы, то сначала передо мной в полумраке коридора возникала улыбка, затем раздавался наиприветливейший голос, произносящий: “Ну привет, Миша”, – а уже потом появлялась фигура Володи Егерева. И про себя я прозвал его Чеширский Кот.

В кабинете он садился напротив меня и ласковым голосом, напоминавшим мне сонный голос толстого кота, объевшегося сметаной, начинал полудопрос-полубеседу. Одновременно он напоминал мне Порфирия из романа Достоевского “Преступление и наказание” – такая же полусонность и вдруг пристальный взгляд и вопросик, дремота и опять вопросик. Часто Егерев, помолчав, задавал один и тот же вопрос: “А что, если без иронии?” Так мы и сидели друг против друга – умный котообразный Порфирий и тощий, длинноволосый недоучившийся студент Раскольников. Только этот Порфирий прекрасно знал, что Раскольников, сидящий перед ним, ни старуху процентщицу, ни Лизавету не убивал и никого убивать не собирается. И в глубине души Егерева возникало желание помочь молодому затравленному художнику.

Денег за выполненный ленинский стенд мы не получили, зато в нашем задерганном горкоме графиков в золотой раме красовалась на стене благодарственная бумага от всесильного КГБ с печатью, на которой был оттиснут щит и меч. А мне удалось ещё и выпросить у Егерева такую же благодарственную бумагу и для себя. Давать мне эту бумагу ему очень не хотелось. Будучи прекрасно осведомлён о моих загулах и буйном характере, Чеширский Кот, протягивая драгоценную для меня бумагу, задумчиво произнёс: “Я-то знаю, для чего она тебе может понадобиться”. Ну что ж, как в воду глядел, говорили у нас на Руси.

Годы спустя я узнал, что в то же самое время, когда в Афганистане мы с Сарой, рискуя жизнью, вызволяли советских солдат, пленённых моджахедами, с советской стороны освобождением пленных занимался Володя Егерев, прозванный мной Чеширским Котом.

Углубляясь в дебри мистических и метафизических поисков в изобразительном искусстве, я, повесив на плечо этюдник с красками, сунув под мышку альбом и попутно прихватив с собой Лёву, мчусь на дневном поезде к Новгороду, где мечтаю вживую узреть фрески великого византийского мастера Феофана Грека и сделать с них несколько небольших копий. Мне было совершенно ясно, что его гениальные настенные творения, исполненные в четырнадцатом веке, таят и хранят в себе основы метафизической системы.

Сидеть в душном купе в июньский день нам с Лёвой не хочется, поэтому беседа о фресках и иконах константинопольского мастера происходит под оглушительный грохот колёс в тамбуре. Я стою, прислонившись спиной к стенке, напротив – туалет, справа – окно, за которым видны проносящиеся поля и посёлки. Народу в дневном поезде немного, и туалет пустует. Правда, за пару часов до прибытия в Новгород в него вошла молодая блондинка лет двадцати пяти, захлопнув двери.

Устав от разглагольствований о фресковой живописи, мы с Лёвой молчим. Поезд мчится среди леса. Я рассеянно смотрю в окно: мелькают ели, берёзы, заросли орешника.

В эпоху Ренессанса боттегой именовались художественные мастерские, руководимые большими признанными мастерами. Боттега, расположенная в коммунальной квартире, где обучался я, была не совсем обычной, ибо профессорами моими были давно усопшие мастера живописи, скульптуры, рисунка и анатомии. Общение с выдающимися покойниками и обучение под их руководством стало для меня неисчерпаемым благом. Они не орали на меня, не били указкой по рукам или локтям в случае неудач и промахов в цвете, композиции, в графике и скульптурной форме, а молча, на примере своих бессмертных творений, наглядно указывали правильное решение. Они учили по-настоящему увидеть и понять окружающий мир путём внимательного вглядывания в не-го. Навсегда врезался в мой разум совет Леонардо да Винчи всматриваться в грязные подтёки и пятна на стенах и обнаружить в них удивительные пейзажи, фигуры людей и зверей, батальные сцены, которые не в состоянии создать наша фантазия.

Следуя этому совету, я буду десятилетиями учить себя всматриванию и сделаю десятки тысяч фотографий пятен на стенах домов, обрывков бумаги, валяющихся на тротуарах, подтёков воды, оплывов свечей, собачьей и человеческой мочи, кусков льда, сухих листьев, разглядев во всём этом и людей, и различных фантастических зверей, и удивительные театральные сцены. Затем на распечатанных фотографиях буду слегка прорисовывать некоторые детали, чтобы выявить и подчеркнуть увиденное мною. А Володя Иванов напишет к этим работам великолепную аналитическую статью под заголовком “Найдено в грязи”.

Для меня шестидесятые годы в этой метафизической боттеге были наполнены напряжённой непрерываемой работой. Я стремился овладеть профессией, наполнить себя необходимыми знаниями в области живописи, графики, скульптуры, музыки, литературы, поэзии и философии. Всё это должно было помочь понять, осознать и найти себя в творчестве. Препятствий, слава богу, на этом пути хватало. Нищета, травля официальными художниками, преследование вездесущим Комитетом государственной безопасности – обыски, допросы, аресты, и при этом ощущение твоего полного бесправия и беззащитности! Это чертовски мешало и жить, и сосредотачиваться на работах, но одновременно вечное напряжение не давало ни на минуту расслабиться и делало моё восприятие более обострённым. Как тут опять не вспомнить столь ценное для меня изречение Поля Гогена: “Страдание обостряет талант… Однако, избыток страдания ни к чему, потому что тогда оно убивает”.

Видимо, талант от рождения у меня был невеликий, ибо на всём моём жизненном пути Господь не даёт мне расслабиться. И может, именно потому мне иногда чего-то в творчестве удавалось добиться. И пожалуй, первые, пусть и небольшие с моей точки зрения, непостыдные результаты проявились именно в те далёкие сейчас от нас шестидесятые годы. Именно тогда я пришёл к удачным и важным для меня разгадкам и решениям в области техники живописи – укрупнённым фактурам, технике плоскостной поверхности – и техническим открытиям, приведшим меня к литографии, офорту, гальванике. Что в свою очередь породило многочисленные серии живописных и графических работ на разные сюжеты и темы.

А изучение канонов древнерусских икон, океанийских и африканских культовых объектов и масок привело к идее метафизического синтетизма, которая была сформулирована Владимиром Ивановым.

Поверхность картины можно сравнить с человеческой кожей лица и тела. Лоснящаяся от пота и жира физиономия симпатии не вызывает, так и излишне отлакированная, блестящая поверхность картины может произвести не совсем благоприятное ощущение.

Шрамы на лице и теле могут отталкивать, а могут быть притягательными, “украшен шрамами”. В Африке на лице и теле мужчин и женщин создают орнаментальные “выпуклые татуировки”, надрезая кожу в определённом линейном ритме, втискивают под неё кусочки глины, затем рубец затягивается и на теле остаются выпуклые узоры. И эта фактура на чёрных телах африканцев притягивает необычной красотой. Разумеется, прыщи и фурункулы на теле и лице особой красоты своей не несут.

У скульпторов бытует выражение “последняя кожа” – это когда мрамор или гранит начинают полировать, зачищая шероховатости, причинённые камню резцом и рубилом. Великий новатор эпохи Возрождения Микеланджело в конце жизни так же, как и Рембрандт, отказался от “последней кожи”. Никакой заглаженности, следы зубила и молотка остаются на поверхности скульптуры, и эта исщерблённая поверхность создаёт удивительную, притягивающую взгляд фактуру, которую будут использовать скульпторы двадцатого и двадцать первого века.

Так же, как и в случае Рембрандта, новаторство Микеланджело осуждали некоторые его современники, но авторитет мастера и покровительство папы Римского спасли скульптора от участи голландского живописца. Но и поздние академисты не могли смириться с новаторской фактурой скульптора Микеланджело. Карл Брюллов, увидев последние творения гениального ваятеля, написал: “…или работа первых недель его занятий, или последних часов его жизни, когда исчезли жизнь и рассудок”.

И я бросаюсь в разработку новых ходов для фактурной живописи. Создавать нагруженную масляной краской поверхность холстов невозможно, поскольку масляная краска сохнет годами, и я начинаю работать с недорогой казеиновой темперой, но она, положенная толстенными слоями, трескается и сыплется с холстов. Вместо холстов я гружу фактуру на толстые куски фанеры или строительного картона. И результат этого – возникновение своеобразного утончённого рельефа, на который потом наносится слой казеиновой темперы, рассчитанный под лессировку масляной краски, и работа расцветает сказочными переливами цвета. Годы в Эрмитаже, копирование картин старых мастеров не прошли даром. И я мысленно благодарю такелажную службу, позволившую мне вплотную приблизиться к живописным шедеврам и иметь счастье учиться у них.

…Работа над фактурой в живописи всё больше околдовывала меня, и виновником этого колдовства был сын мельника из Лейдена – Рембрандт Харменс ван Рейн, который один из первых в семнадцатом веке отказался от гладкой, залакированной поверхности картин и начал эпоху пастозной техники, густо накладывая краску на холст, что вызвало недоумение и возмущение у любителей традиционной живописи. Это новаторство стоило ему потери многих коллекционеров и обрекло на нищенскую жизнь. Я часами изучал в Эрмитаже одно из самых значительных предсмертных творений – “Возвращение блудного сына”, где густо положенная краска превращалась в чарующую трепетную поверхность.

В дни, закрытые для посетителей, Эрмитаж становился пустынным, и мне посчастливилось подолгу восседать напротив этого бессмертного творения Рембрандта. И ранним утром, благодаря солнечным лучам, мне удалось проникнуть в гармонию этих мощных наслоений красок, в этот завораживающий фактурный рельеф. Благословенные стены Эрмитажа, открывшие мне столько удивительных тайн! Наверное, именно благодаря великому голландцу отлакированная зеркальная поверхность холста осталась в прошлом. Точечные нашлёпки красок на картинах Сёра, Синьяка и постимпрессионистов, взвихрённые мазки картин Ван Гога и масса, масса картин с укрупнённой аляповатой фактурой… Я решаю идти дальше и начинаю нарочито подчёркивать рельефность изображаемых мною предметов, используя для этого густые слои казеиновой темперы, накладываемой не на холст, а на твёрдую поверхность: доски, фанеру, масонит. Иногда, работая на плитах прессованных опилок, я сочетаю выпуклый рельеф с углублениями в самой плите. Рельеф производил впечатление большей объёмности, а подчёркивая краской грани рельефа, я добивался интересного эффекта. Происходила концентрация, “сгущённость” технологического приёма Рембрандта. Наиболее близкой к Рембрандту была моя серия мясных туш, исходящих из знаменитой луврской “Туши”, написанной великим мастером.

Период фактурной живописи затянется у меня на десятилетия. Я продолжу работу над фактурами в Париже, а в Америке буду грузить фактуры на пятиметровые холсты и продолжать эти эксперименты по сегодняшний день.

Электромагнитного излучения я, возможно, не ощущал, а вот чарующая магия жёлтого цвета в картинах больших мастеров притягивала и волновала. Разумеется, я любовался красотой жёлтого цвета в природе. Жёлтые листья осеннего клёна, цветочные лепестки, жёлто-оранжевые переливы небесных закатов. Но чтобы выразить эту природную красоту жёлтого, нужен был ключ, а отыскать его я мог лишь в творениях больших мастеров, которые могли открыть, подсказать способы воплощения красоты этого цвета в живописи.

Природа даёт возможность простого любования цветом, а в работах больших мастеров предоставляется возможность не только любоваться, но и понять глубину и многообразие цвета, могущего по воле Мастера нести радость и тревогу, покой и отчаяние, печаль и веселье. Я вглядывался в пастозные мазки горящих переливов жёлто-оранжевого цвета в тюрбане Рембрандта на одном из его последних автопортретов, в ошеломляющую мои глаза симфонию жёлтого цвета в полотнах другого великого голландца – Винсента Ван Гога, в трепещущий, жизнеутверждающий жёлтый цвет его “Подсолнухов”, тревожные и напряжённые вихри жёлтых мазков в солнечных дисках, лунах и электрических фонарях.

Ночные колпаки, тюрбаны – они всегда волновали и притягивали меня своей формой и цветом, но тюрбан Рембрандта! Было в нём что-то, не дающее ни сна, ни покоя. Мне хотелось понять и попытаться воплотить эти удивительные сочетания и переходы жёлто-оранжевых цветов, громоздя на фанерах немыслимые фактуры, покрывая их жёлтыми, оранжеватыми, лимонными красками, и при помощи прозрачных лессировок добиться нужного звучания цвета. Пол моей мастерской, заляпанный жёлтыми пятнами всех оттенков, напоминал загаженный курятник. А я продолжал бредить тюрбаном голландца.

Результатом этой одержимости стал сон, в котором я нашёл разгадку рембрандтовского тюрбана. Мне снилось, что я бреду по одной из улиц Ленинграда с целью познакомиться с вдовой Рембрандта, живущей в коммунальной квартире. Я вхожу в подъезд старого четырёхэтажного дома, поднимаюсь по тёмной лестнице на последний этаж и звоню в дверь. Неопрятного вида толстая баба открывает мне и хриплым голосом спрашивает, что мне надо. “Скажите, а где комната вдовы Рембрандта?” – спрашиваю я и направляюсь по длинному коридору к указанной двери. С замиранием сердца стучу. “Входите”, – слышу я женский негромкий голос и вхожу в небольшую комнату, посередине которой стоит худенькая невысокая пожилая женщина в ситцевом платье и вязаной кофте, седые волосы коротко подстрижены.

Женщина молча смотрит на меня. Обстановка комнаты простая. Давно не мытое окно со скрюченным кактусом на подоконнике, столик, накрытый клеёнкой, на столе чайник и чашка. Серенькие простенькие обои с мелкими цветочками, по стенам несколько старых платяных шкафов, на которых громоздятся вороха бумаг и картонных коробок. “Я обязательно должен увидеть тюрбан вашего покойного мужа Рембрандта”, – говорю я вдове. Она внимательно смотрит на меня, затем, встав на стул, прислонённый к шкафу, достаёт из него большой жёлто-оранжевый абажур – под подобными абажурами любили сиживать ленинградские семьи. “Вот его тюрбан”, – тихо говорит она, протягивая мне абажур. Я бережно беру его в руки, сдуваю слой пыли с верхушки, вглядываюсь, и в этот момент меня осеняет мысль, что теперь-то я понял это свечение жёлтых красок – внутри абажура была лампочка! А жёлтый цвет ткани, обтягивающей абажур, начинает играть цветом и светом! И, всё ещё держа в руках абажур-тюрбан, я просыпаюсь.

“Итак! Принцип абажура!” – бормочу я спросонья и направляюсь к мольберту. Грунт и фактуры моих работ уподобляю лампе, закрашивая их цинковыми белилами, и тонкая лессировка оранжеватового цвета, как тюль, покрывает белила. Результатом явился рембрандтовский жёлтый-оранжеватый цвет! И, продолжая этот послесонный эксперимент, я начинаю добиваться неплохих результатов.

Спасибо вдове Рембрандта, чудесная женщина!

Купить хорошие кисти или краски в магазинах, предназначенных для простого люда, было невозможно. Для бойцов идеологического фронта – соцреалистов, членов Союза художников – существовали специальные магазины с французскими красками и кистями, с чудесной бумагой всех сортов и видов, сказочными наборами карандашей и пастелей.

Топорщившиеся во все стороны щетинистые волосы кистей оставались вместе с масляной краской на холсте, и, с бранью отбросив оплешивевшую кисть, нужно было часами пинцетом вытаскивать влипшую в работу щетину.

По бедности я покупаю банки с эскизной масляной краской, набор этих красок совсем не велик: белила, ультрамарин, окись хрома, охра, сиена, краплак, чёрная сажа и лимонная жёлтая. Качество красок ужасное: красочной массы, или, вернее, жижи в каждой из банок кот наплакал, остальное – жёлтая вонючая олифа. Слив олифу, можно из десяти банок наполнить доверху хотя бы одну. И я часами и днями перемешиваю, отливаю, добавляю и опять мешаю эти красочные массы, пытаясь добиться нужного мне цвета. Ярко-красных цветов у меня нету, нет разнообразных синих и голубых, ну да мне и не надо! Я создаю свою цветовую гамму, состоящую из серебристо-серых тонов и полутонов, тёмнопарчового жёлтого, приглушённого ультрамарина, бордового красного и множества беловато-бежевых оттенков. Это потом будет обозначаться как шемякинский колорит – плотно-серый с приглушённой охрой, переходящей в желтизну, с аккордами чёрного и белого.

Путеводными звёздами в составлении моих колеров были работы Жоржа Брака и Хуана Гриса – и, конечно, Петербург с его сероватой дымкой, потемневшими от копоти и гари стенами домов, сказочными переливами Невы и её каналов.

И вот шемякинские колера в стеклянных банках выстроились в ряд, и я приступаю к освоению новой техники. На холсте готов рисунок бедного натюрморта, состоящий из деформированных глиняных кувшинов, изготовленных по моим эскизам, куска хлеба, сыра и кухонного ножа. Я заполняю силуэты перечисленных предметов составленными мною колерами при помощи кисти, затем освобождаю мои кувшины и скромное съестное от влипшей в холст свиной щетины и мастихином[5] разглаживаю краски. Техника довольно трудная, требующая соблюдения цветовых границ, соблюдать которые легко с кистью, но не с мастихином. Тициан, Рембрандт и Гойя писали некоторые свои картины с помощью мастихина. Копирование гравюр, где надо было контролировать линии и не заезжать на соседние, помогло мне управляться и с мастихином. И результатом этой новой для меня техники явились десятки плоскостных натюрмортов и портретов, не говоря об абстрактных поисках.

И в своём дневнике я пишу: “Мне в живописи присуща техника плоскости! Плоскость и ничего другого! Прочь вибрации цвета! Самой плоскостной поверхностью, её предельной цветовой насыщенностью должно быть всё сказано, всё выражено! К спокойствию и абсолюту стремится душа моя в живописи! Вибрации – нервы. Плоскость – покой! P.S. Пример надо брать с маляров. Ведь как просто они красят стены домов, а какая зачастую благодатная красота!”

Но разумеется, что, при всей моей юношеской восторженности к плоскостной живописи, я не забывал о красоте живописных фактур, начало которых было заложено в творениях Рембрандта на закате его жизни и которые с негодованием были отторгнуты голландскими любителями живописи, предпочитавшими картины с абсолютно гладкой залакированной поверхностью.

Девушки позировали мне охотно и бескорыстно. Художники в их сознании – люди таинственные, загадочные, общающиеся с музами, преисполненные вдохновения. Попасть в необычную обстановку со старинной мебелью, странными предметами, непонятными загадочными картинами, где всё так не похоже на советский обывательский мирок… Да и к тому же не каждый день тебя зовут позировать для картины.

Перед тем как раздеться, некоторые модели начинали конфузиться и ломаться: “Ну как-то неудобно перед вами стоять голой… Неужели даже без трусов?..” Долго уламывать милых скромниц я не собирался. Подведя их к столику, где были разложены предметы для будущего натюрморта, я указывал на два яблока: одно – свежее, наливное, второе – усохшее, жёлтое, сморщенное. Я брал в руку наливное и суровым голосом произносил: “Ваша задница сегодня подобна этому яблоку, поэтому вас приглашают и будут приглашать художники, чтобы запечатлеть юную красоту”. Затем брал в руку усохшее яблоко и, поднеся к лицу модели, с печалью в голосе говорил: “Пройдут года, и задница ваша приобретёт сходство с этим яблоком. И приглашений от художников позировать обнажённой уже не поступит…” И пока я возвращал яблоки на место, девица быстро стягивала с себя нижнее бельё и представала передо мной в костюме Евы. И уже день-два спустя девушки безропотно позировали нагими, прекрасно понимая, что, когда я молча делаю десятки набросков, перехожу к холсту или, выбрав нужное освещение, в который раз снимаю модель на чёрно-белую плёнку, идёт серьёзный творческий процесс.

Некоторые натурщицы становятся моими постоянными моделями. Таких было трое: Белая ведьма, Чёрная ведьма и Людочка-дудочка. И все трое запечатлены в моих рисунках, картинах и, главное, в моей памяти.

Однажды в коридоре Репинки мне на шею бросилась рыдающая библиотекарша Лариса Триленко, которая часто приносила мне в Научке заказанные книги. И я услышал от неё отнюдь не советскую историю.

Оказалось, что женский персонал библиотеки буквально затравил Ларису, объявив её ведьмой и обвиняя в колдовстве и порче. На имя директора библиотеки даже поступило заявление с требованием немедленно уволить ведьму, поскольку от взгляда её глаз у всех сотрудниц сразу начинает болеть голова и они теряют работоспособность. (На мужской пол порча почему-то не действовала.)

Замечу, что Лариса бесспорно выделялась среди сотрудниц библиотеки своей необычной внешностью: высокая блондинка с большими глазами, правильными чертами лица и хорошей фигурой. Возможно, в этом и крылась причина ненависти и неприязни к ней, а может, нервные женские натуры действительно почувствовали в ней нечто чужеродное.

Пожалуй, она и в самом деле была необычной женщиной. Молодые студенты Академии художеств, пылкие и влюбчивые, готовые завести флирт с любой девицей, прогуливающейся по академическим коридорам, знакомства с ней избегали и всячески её сторонились, а между собой звали не иначе как Белая ведьма. Может, это тоже подбросило дров в костёр, разведённый библиотекаршами для моей бедной Ларисы.

Приговор начальства был суров. Разумеется, уволить сотрудницу по обвинению в колдовстве руководство постеснялось, но “обвиняемой” было строжайше запрещено находиться в рабочее время среди сотрудников библиотеки; сидеть же и разбирать книги велено в одиночестве и в крошечной комнатке.

Библиотечный слабый пол ликовал и праздновал победу, Белая ведьма рыдала на плече у меня, а я, прикинув в уме, сколько интересных портретов можно с неё написать, спросил напрямую, готова ли она бесплатно мне позировать. Согласие последовало незамедлительно, и с “обнажением тела” проблем не возникало.

Моделью она была и правда преинтереснейшей: белое тело, светлые волосы скандинавской ундины, неподвижный взор светло-голубых глаз, замедленная речь – её красота напоминала красоту кладбищенских мраморных скульптур и вызывала смешанное чувство страха и восхищения. Чувствовалась в ней какая-то затаённая грусть и печаль, вызывающая в памяти образ гоголевской Майской утопленницы.

Как-то мы провели в разговорах целую ночь. Мы сидели за моим столом, горела одинокая свеча, и Лариса как бы между прочим призналась, как обожает ночью летать, заглядывать в окна, как наслаждается этой свободой полёта. “Ну разве это говорит о том, что я ведьма?” Отрешённо повествуя о своих ночных полётах, она смотрела сквозь меня прозрачными очами, запускала длинные тонкие пальцы в распущенные соломенные волосы, время от времени вытягивала из них огромные пряди и прятала в сумочку, лежавшую у неё на коленях. Когда совсем облысеет, говорила она, то закажет себе роскошный парик из собственных волос (у бедняжки из-за постоянного стресса, вызванного травлей библиотечных крыс, стали выпадать волосы).

Из той же сумочки Лариса вынула старинную, отлитую из меди русскую чернильницу семнадцатого века, украшенную двуглавым орлом, и сказала: “Мой дорогой Мишель, я дарю тебе этот медный сосудик, но не один, а с маленьким дьяволом, которого я сажаю в него. Прими от меня их в подарок”. Потом открыла крышку чернильницы, старательно дунула в неё и, закрыв крышечку, с улыбкой протянула мне.

Чернильница мне очень понравилась, но неприятное, давящее ощущение, что кто-то живой в ней затаился, почему-то не проходило. И на другой день я выбросил её во Введенский канал. Сейчас он засыпан, заасфальтирован, по нему несутся машины. Но я-то знаю, что на дне бывшего канала покоится эта злосчастная чернильница семнадцатого века.

Побаивались Белой ведьмы не только библиотекарши, студенты и я. Сладострастный Кирилл Лильбок, увидев в моей мастерской портрет Ларисы Триленко, признался, что однажды просидел у неё в комнате всю ночь, но не осмелился проделать с ней то, что проделывал с десятками других женщин. “Была в этой красавице какая-то потусторонняя жуть. И после той ночи я к ней больше ни ногой!”

Последний раз я увидел её в том же длинном и полутёмном коридоре Академии художеств. Видимо, вконец затравленная “добрыми и душевными” сотрудницами Научки, она, как всегда одна, сидела в обеденный перерыв на подоконнике с остекленелым, потухшим взглядом и медленными движениями рук вытягивала пучки волос из некогда роскошной копны. Вся её фигура говорила о столь скорбном одиночестве, что на глаза у меня навернулись слёзы.

Уже прожив в изгнании несколько лет, я получил от Ларисы небольшое письмо, в котором она сообщала, что вышла замуж за офицера сухопутных войск, с работы уволилась, не вынеся нескончаемой травли, сидит дома у окна и часто вспоминает меня и моё ателье. Больше никаких вестей от неё я не имел и ничего о ней не слышал. Но в воображении моём мне частенько рисовалась такая картина.

Унылая ленинградская комнатушка в коммуналке. На железной кровати, широко раскинув руки и свесив ноги в белых армейских кальсонах, храпит объятый непробудным сном славный офицер славной Красной армии. Спит он и не подозревает, что в комнате сейчас один. В распахнутое окно крадутся холод и мрак ноябрьского ненастья. А где-то высоко-высоко над уснувшим Ленинградом-Петербургом, над тёмными домами, церквями, поблёскивающими и пованивающими каналами летит, оседлав швабру, освещённая мертвенным светом луны законная супруга славного офицера. Белая голая ведьма стремит свой полёт, вперив невидящий взор в темень несущейся навстречу ночи. Одной рукой вцепившись в швабру, запускает другую в белую гриву размётанных по ветру волос, выдёргивает длинные пряди и рассыпает их над крышами домов…

Если Лариса Триленко мертвенной бледностью тела, пепельностью волос, бездонной прозрачностью глаз и плавной замедленностью движений походила на русалку из старинных немецких баллад, то Ирина Янушевская явно вылетела на метле из жутковатых офортов Франсиско Гойи. Черноволосая, тощая, с узкими тёмными глазами, слегка скошенными к носу, щемящая тоска во взоре, устремлённом в никуда, от которого становилось не по себе. И так же, как Ларису Триленко, Ирину сопровождало одиночество, ибо многие её сторонились, будучи убеждены, что она ведьма.

Происходила она из старинного польского рода, окончила факультет истории искусств Академии художеств имени И.Е. Репина и зарабатывала на хлеб насущный экскурсоводом в Эрмитаже. Там я и подцепил преоригинальнейшую модель для своих картин. Чёрная ведьма обожала старину, мебель, стекло, керамику, живопись и гравюры. Была начитана, любила поэзию, собирала открытки с работ любимых мастеров, составила замечательный сборник поэтов, писавших о Петербурге. Натурщицей она была превосходной и самоотверженной. В февральские и мартовские морозы она, вся в мурашках от холода, мужественно и безропотно стояла обнажённой, позируя мне в нетопленой мастерской, и на вопросы, не замёрзла ли она и не пора ли ей одеться и бежать домой отогреваться, Ирина лишь мотала отрицательно головой.

Какой-то начинающий художник из провинции по фамилии Колчин женился на Ирине (говорили, чтобы получить ленинградскую прописку), но через полгода не то зачах и сошёл в могилу, не то сбежал обратно в свою деревню, оставив мою ведьму в одиночестве, но прибавив к её фамилии свою. И Чёрная ведьма стала Янушевской-Колчиной, и закрепилось за ней тогда прозвище Колченогая.

В своё ведьмовство она меня никогда не посвящала. Но однажды, позируя мне, тихим, бесстрастным голосом поведала, что какие-то обыски у меня в мастерской проводились и по её доносам, и умолкла, уставившись потухшим взором в кирпичную стену. Я с любопытством посмотрел на эту окоченевшую, тощую голую фигуру, покрытую гусиной кожей, в громадных мужских валенках, оставленных ей на память сбежавшим мужем, и, выдавив из себя утешительную фразу вроде: “Всё пройдёт, всё пройдёт, и ты, Ирочка, ни о чём не беспокойся”, – продолжал писать её портрет.

В восьмидесятых годах Чёрная ведьма вдруг объявилась в Америке, посетила мою нью-йоркскую мастерскую, время от времени писала обо мне интересные искусствоведческие статьи для русскоязычных эмигрантских газетёнок и по-прежнему собирала открытки с картин старых мастеров. В конце жизни много ела, весьма и весьма растолстела и неожиданно умерла, прислав мне перед смертью акварельные портреты, написанные ею с меня, и рукописную книжку с её же недурными рисунками. Для меня она и по сей день остаётся загадкой, разгадать которую так и не удалось.

В аллегорических картинах, посвящённых теме Жизни и Смерти, молодое красивое женское тело обыкновенно противопоставлялось безобразному скелету в лохмотьях кожи и истлевающей ткани, с косой или песочными часами. Просто, ясно и доступно. И я решаюсь по-своему подойти к этой вечной теме, придать ей иной смысл, сопоставив юное тело девы не со скелетом, а с окровавленной тушей, включающей одновременно понятия смерти и жизни. Смерть животного несёт в себе момент жизненного бытия человека, недаром в картинах голландских мастеров разделка туши преподносится как народный праздник плоти и веселья. Вокруг висящей освежёванной туши суетятся дети, играющие надутыми из кишок пузырями, снуют собаки с кошками в надежде, что и им что-то перепадёт. Тут же можно увидеть молодых хозяек далеко не хрупкого телосложения. А у меня на картине рядом с кровавой тушей будет стоять тоненькая фигурка обнажённой девушки, и больше всего для этой аллегории подходила Людочка Красильникова из города Череповца, студентка неведомого мне института, которую я традиционно подцепил в одном из эрмитажных залов.

Моделью она была безупречной, даже наглядной лекции с демонстрацией яблок для неё не понадобилось. Девушка послушно обнажалась и часами позировала мне в полном молчании. У неё были очень светлые волосы, большие голубые глаза, красивое овальное личико и изящная стройная фигурка с тонкой талией, хорошей грудью и бёдрами. За стройную фигурку она и получила прозвище Людочка-дудочка (разумеется, тростниковая). Никаким ведьмовством от неё не веяло, Людочка была воплощением кротости и смирения. Беспрекословно принимала нужные позы для набросков, ничуть не брезговала стоять, прижавшись к уже изрядно пованивающей мясной туше, пока я щёлкал камерой старенького фотоаппарата… И благодаря изяществу тела юной девушки и красоте освежёванной туши мне удалось добиться нового, не совсем традиционного изображения аллегории на тему Жизни и Смерти.

Где-то среди моих юношеских, почти детских рисунков есть фраза, записанная после того, как я впервые столкнулся с Гофманом, величайшим сказочником, философом и композитором: “Неожиданно я услышал перезвон колокольчиков, потом со мной поравнялась старинная, из восемнадцатого века, необычной формы карета, дверца открылась, из кареты вышел Эрнст Теодор Амадей Гофман”.

Случайно мне в руки попалась книжка Гофмана “Золотой горшок”, и рисунок на её обложке меня заинтриговал. Он изображал ведьмообразную старуху, грозящую костлявым кулаком тощему студиозусу с растрёпанными длинными волосами, в котором я узнал самого себя. И страннейший, полный сказочных метаморфоз мир Гофмана увлёк меня и подтолкнул к созданию серий рисунков, которые я обозначил “гофманианой”. И запрыгали, защёлкали тонюсенькими пальчиками причудливые персонажи из “Принцессы Брамбиллы” и “Крошки Цахеса”, и вместе с ними заполнил мои графические листы философствующий кот Мурр, разгуливающий среди дымящихся кирпичных труб по крыше бюргерского дома.

Это была по-настоящему мистическая встреча: я открыл мир, который был скрыт где-то в глубинах моего сознания, а теперь Гофман словно напомнил мне о нём. Этот описываемый им мир загадок и фантастических превращений, будто выглядывающий из таинственной темноты, рождал ощущение, что я то ли всё это когда-то давно уже видел, то ли сам всё это написал – до такой степени этот мир был мне во всех деталях и подробностях знаком, понятен, близок. В каком-то смысле Гофман открывал мне самого себя или одну из важнейших частей моего собственного мира.

Должен сказать, что при всей своей кажущейся вычурности, изломанности мир Гофмана был для меня абсолютно естественным миром. Занавесочка, скрывающая вход в один из причудливых параллельных миров, была сдёрнута, и именно там я узрел подлинную реальность. Именно уход в этот фантастический мир спасал нас от окружавшего, страшного в своей беспощадной уродливости реального мира. Гофман расцвечивал и преображал этот тусклый мир, гофмановские персонажи входили в нашу жизнь, гофмановскими цитатами мы разговаривали. “Мы” – это новые “Серапионовы братья”, где каждый чем-то увлекался, делясь своими увлечениями с остальными.

Одним из ближайших тогдашних (да и нынешних) моих друзей был художник, философ, историк, искусствовед, член группы “Петербург”, создатель теории метафизического синтетизма, которую мы с ним вместе разрабатывали, а позже священник, теолог, профессор Мюнхенского университета Владимир Иванов. Мы стремились воссоздать гофмановский мир: облачались в сюртуки, собирались при свечах – играли вполне серьёзно, за что вполне серьёзно по заслугам и получили. Ибо всё, что было связано с мистикой, Гофман в том числе, было “нехорошо”, подозрительно. И внешний вид, и ночные бдения не ускользали от бдительного ока соседей по громадной коммунальной квартире, писавших на нас доносы…

Блестящий композитор и сказочник будет сопровождать меня много десятилетий. Моя гофманиана не была никогда издана, работа над ней ведётся и по сей день, но мне удалось поставить и оформить несколько балетов по сказкам Гофмана: “Щелкунчик”, “Волшебный орех” и “Коппелия”, в которых, мне кажется, удалось воплотить и передать фантастический мир немецкого писателя.

Главные действующие лица повести Гофмана “Мадемуазель де Скюдери” и романа Достоевского “Преступление и наказание” – маньяк-убийца Рене Кардильяк и убийца Раскольников. И, отложив в сторону повести Гофмана, я перешёл к сочинениям Достоевского.

Видимо, самой судьбой были созданы причины, которые подтолкнули меня к работе над бессмертным творением русского писателя о судьбе бедного студента, ставшего на путь преступления. Ибо сказочный дух немецких романтиков постепенно вытесняла из моей души мрачноватая романтика Северной Пальмиры, которую можно было обозначить одним словом: “достоевщина”. Она включала в себя многое: жестокость и благородство, холод отчаяния и пламя надежды, веры и спасения.

Нельзя сказать, что романтика исчезла из моей души. Нет! Она просто стала иной – грустной, тревожной и болезненной, как петербургский климат, сырой и ветреный, продувающий до костей наши тощие мальчишеские тела, кутающиеся в лёгкие пальтишки, называемые демисезонными. И постоянное угнетающее, неумолчное чувство тревоги и неведомой опасности, нависшей над твоей головой, осознание своей чуждости окружающему тебя миру и строю, что в то время приравнивалось к преступлению. И мысль, что ты преступен, постепенно овладевала твоим сознанием и укреплялась в нём.

Может быть, я приступил к работе над романом Фёдора Михайловича Достоевского ещё и потому, что описываемое в романе мучительное чувство одиночества, в котором пребывал нищенствующий студент Раскольников, временами охватывало и меня и сближало с ним. В такие моменты я бродил по безлюдным ночным улицам мрачного города. На подкладке пальто висел на пришитых верёвочках топор, под мышкой я придерживал небольшой пакет, многократно перевязанный бечёвкой, в котором была сосновая дощечка, обёрнутая в газету “Правда” с портретом Хрущёва. Я искал старушку-процентщицу, но не Алёну Ивановну, недоверчиво таращившуюся из дверной щели на Раскольникова, а ту махонькую старушонку, выпрыгнувшую из горячечного сна Родиона Романовича, беззвучно хихикающую, прячущуюся под салопом, которая, сколько ни руби топором, не умирает, а доводит до безумия своим неистовым хохотом.

Я брёл по склизкой от дождя булыжной мостовой Гороховой улицы, пересекал туда и обратно Сенную площадь, нырял в тёмные пасти подворотен, тихонько поднимался по грязным лестницам чёрных ходов, держась за тонкие кривые металлические перила. Я не шёл по адресам, указанным в романе, – для моей работы нужно было найти тот особый дом со скособоченными окнами, в одном из которых бьётся о стекло громадная помойная муха, мрачный подъезд, заставленный вдоль стен вонючими помойными вёдрами, лестницу со щербатыми ступенями, ведущую к двери процентщицы, на которой должен болтаться тот самый злосчастный колокольчик, сводивший убийцу с ума своим звуком…

Время от времени мне чётко виделось в темноте приоткрытого окна или в чернеющем проёме незакрытой двери беловатое лицо, напоминающее маску, – разумеется, это была физиономия Свидригайлова!

На рассвете возвратясь к себе в мастерскую, я вешал сушиться вымокшие под дождём пальто и студенческий картуз, предварительно вынув из петель соседский топор и поставив его на место, под Панькин кухонный стол. Топором, которым Раскольников расколол старухе и Лизавете черепа, дворник колол дрова. Топором, с которым я ночью искал старуху, Панька рубила на доске говяжьи кости для холодца.

Представляю, что бы мне пришлось объяснять в отделе милиции, если бы меня задержали ночью с топором и закладиком… Но слава богу, этого не случилось.

Процесс мышления художника неразрывно связан с процессом его видения. Вчитывание и вглядывание в этот роман, временами мучительное сопереживание его героям открыли мне зыбкость и изменчивость реального мира, легко переходящего в мир метафизики, наполненный призраками и причудливыми снами – ключевыми моментами этого творения Достоевского. Кропотливый исследователь снов в литературе Алексей Ремизов писал: “Продолжающееся бытие мёртвых открывается в снах у живых… Самое тягостное в снах: возвращение из прошлого: события и лица…”

И возвращается к Раскольникову во сне зарубленная им старуха-процентщица, и вновь повторяется кошмарное событие его жизни, когда он в полубезумном состоянии совершает кровавое преступление.

А в снах похотливого Свидригайлова вслед за соблазнённой им четырнадцатилетней девочкой-самоубийцей является пятилетняя кроха с мерзостным развратным лицом и бесстыдным взглядом, приводящая Свидригайлова в ужас.

Именно эти причудливые сны, преследующие главных действующих лиц на протяжении всего романа, поразили моё воображение и заставили меня воплотить их в графическом изображении.

Роман начинается со сна Раскольникова и, по существу, заканчивается его же сном, который можно обозначить как пророческий. Рисунок первого сна с избиением и убиением старой лошади пьяными мужиками я сделал в начале шестидесятых годов, а пророческий сон был исполнен мною в 2021 году…

Свидригайлов – один из ярчайших персонажей романа Достоевского. Интересны его сны, видения покойников и покойниц. Но не менее интересны его суждения и взгляды о привидениях как о клочках и отрывках других миров или о загробном мире, похожем на пустую деревенскую баню, где бегают одни пауки. И я рисую пустую деревянную комнату без окон и дверей со стоящим гробом, из которого выглядывает фигура Свидригайлова, а по дощатому полу бегают пауки.

Наверное, долгая работа над графическим листом, который я обозначил про себя как “Ад Свидригайлова”, и постоянные размышления о том, каков он на самом деле, этот ад, и что скрывается под этим зловещим словом, породили сон, который навсегда врезался в мою память.

Мне снился серый мозглявый день, пустынная питерская улочка, по которой бреду я, размышляя о том, как выглядит ад. И вдруг в моей голове – не в ушах, а именно в голове – раздаётся негромкий голос: “Я смогу показать тебе, как выглядит ад”. Голос не мужской и не женский, он какой-то бесполый, если таким эпитетом можно его обозначить. И я чётко осознаю, что это голос Ангела, и каким-то непостижимым образом, не оборачиваясь, узреваю повисшую над моей спиной туманную человекообразную фигуру, похожую на фрагмент средневекового каменного рельефа, размытого дождями и временем. И этот ангельский кусок штукатурки без сияющего нимба над головой почему-то ведёт меня во двор ближайшего дома, и я, войдя в парадную, поднимаюсь на второй этаж по каменной лестнице. Передо мной дверь, когда-то выкрашенная белой масляной краской, которая сейчас пожелтела, растрескалась и местами обвалилась. Открыв дверь, вхожу в небольшую комнату, освещённую тусклым сероватым дневным светом, струящимся из двух давно не мытых окон. Стены комнаты покрашены в белый больничный цвет. В комнате нет мебели, нет занавесок, и в пустоте этой комнаты бесшумно ползают полулюди, полупресмыкающиеся, беловато-розовые тела которых густо усеяны прыщами брусничного цвета. Вид их настолько омерзителен, что я почувствовал приступ тошноты. Адская вечность у Свидригайлова была такой же пустой комнатой, в которой сновали пауки, в моём же сне вместо пауков – безобразные твари. “Это и есть ад?” – задаю я беззвучный вопрос своему проводнику. “Нет, это чистилище. Открой следующую дверь”. Я иду к двери в углу комнаты, стараясь не прикоснуться к копошащейся на полу мерзости, толкаю… Передо мной простирается равнина, над которой темнеет небо с мерцающими звёздами. “Иди вперёд”, – командует мой проводник, неотступно маячащий за спиной. Я бреду по равнине, вскоре останавливаюсь перед необъятной бездонной воронкой, края которой освещают пляшущие тени от языков племени, бушующего в её глубине. Оттуда несётся леденящий душу многотысячный вой и рёв, временами переходящий в звериный рык, сливающийся с криками и воплями отчаяния и неистовой ярости, с хохотом человеческого безумия, с рыданиями и предсмертным хрипением.

“Это – ад”, – звучит в моей голове бесстрастный тихий голос Ангела, и в ту же минуту я почувствовал, что он покинул меня и у края адской воронки я стою один, оглушаемый рёвом, доносящимся из адского зева. Отчаяние охватывает меня, и в этот же момент я просыпаюсь. Лоб покрывает холодная испарина, а адский рёв с минуту ещё стоит у меня в ушах.

Итак, отныне я на вольных хлебах. Не служащий, никому не подчиняющийся, разумеется, ничего не зарабатывающий, но на какое-то время избавленный от опасности быть обвинённым в тунеядстве и высланным из города. И начинается интереснейший период моей жизни.

Рассказывая об эрмитажном времени, я не отвлекал внимание читателя тем, что происходило в моей мастерской в это же время. А происходило и произошло немало занимательного как в творческой, так и в личной моей жизни. Писались портреты, натюрморты, пейзажи, композиции, шла напряжённая работа над циклами графики, продолжалось знакомство с новыми музыкальными, литературными, поэтическими и философскими творениями, общение с интереснейшими людьми: поэтами, композиторами, философами и интеллектуалами, среди которых встречались гении, бездари и те, кого принято называть чудаками. Об особенно близких мне расскажу чуть позже. А начать хочу с события, в корне изменившего мою жизнь. Потому что, следуя совету отца Алипия, я отказался от идеи монашества и женился на бывшей жене художника Рихарда Васми Ребекке Модлиной, скульпторе по образованию, которая была на девять лет старше меня.

Мечтательница, лапутянка, чаровница и распутница… Можно прибавить ещё множество других эпитетов, отражающих характер и поведение этой необычной женщины, вошедшей в мою жизнь. Но в основе всего лежали трудолюбие, преданность красоте и неизбывная тяга к романтике, заводящая её порой в не совсем простые отношения и ситуации. А для романтических историй в ней было всё: миниатюрная фигурка с точёными ногами, чёрные кудри, обрамляющие изысканно-неправильное лицо с габсбургским подбородком, чуть навыкате громадные выпуклые, завораживающе-нежные тёмные глаза, временами выдававшие необузданную страстность их обладательницы – Ребекки Модлиной.

На стене моей мастерской появилось несколько репродукций женских портретов работы старых мастеров, на которых лица удивительно походили на лицо Ребекки. Один из них был портрет Констанцы Гаэтани кисти Доменико Гирландайо. Та же очаровательная линия лица, шармирующая искривлённость подбородка и тёмные выразительные глаза, выдающие затаённую грусть. Средневековый скульптурный портрет королевы Изабо де Бавьер опять же поразительно напоминал Ребекку: тот же габсбурский подбородок, удлинённый нос, чуть выпуклые глаза, тонко очерченный рот. Любой, кто заходил в мою мастерскую, сразу отмечал необычайное сходство его с лицом Ребекки.

Она была единственным ребёнком убеждённых коммунистов, совсем юными уехавших в холодный Мурманск, чтобы строить светлое будущее. Отец – высоченный еврей с вытянутым лицом и большими глазами навыкате, унаследованными дочерью. Мать – небольшого роста, сухонькая, черноволосая и черноокая женщина, наполовину цыганка, наполовину русская, из деревенской глуши. Ребекка окончила скульптурно-декоративный класс Таврического художественного училища. Ударилась в богемную жизнь, вошла в “арефьевский круг”, чьим лидером был Александр Арефьев, тот самый Арех, в паре с которым я ходил вокруг Чудо-дерева. Потом вышла замуж за Рихарда Васми, немалое время проведшего на принудлечении на “Пряжке” и претерпевшего после этого кое-какие изменения в психике. Прожив с ним полтора года, Ребекка уходит от него. Снимает квартиру, работает оформителем витрин, ведёт свободный образ жизни, в кого-то влюбляется, кому-то отдаётся и на короткое время становится любовницей Ареха, который и привёл её однажды ко мне в мастерскую. Годы спустя она вспомнит в одном из интервью об этом визите: “Это были мои цвета, мой колорит, то, что я носила в себе, но выразить не могла, – всё это было у мальчика, который был на девять лет меня младше. Я сказала: «Знаешь, Арех, он лучше вас всех»”. Под “всеми” она подразумевала группировавшихся вокруг Ареха художников, официально именующих себя Орденом нищенствующих живописцев, а в “семейном” кругу – “Болтайкой” или “Помойкой”.

Круг Арефьева отличался от шемякинского своей немногочисленностью, болезненной замкнутостью и подчёркнутой совковостью – прежде всего в темах и сюжетах работ и даже в манере поведения и одежде. Толстомордые бабы с ногами-бутылками в резиновых ботиках или в стоптанных лодочках, в нелепых шляпёнках на шестимесячных кудряшках; те же бабы, но голые, моющиеся в женских банях; кособокие, угловатые работяги и алкаши, дующие “Жигулёвское” у пивных ларьков; хулиганьё в нахлобученных кепках; насильники с финками, прячущиеся в грязных подъездах… Особенно ярко и талантливо были отражены они в рисунках, гуашах и холстах у Ареха. В отображении специфически-уродливых сторон советского быта не отставал от него и Шаля – Шолом Шварц. Да и сами ареховцы стремились внешне ничем не отличаться от совкового люда. Мятые пиджаки, застиранные ковбойки, широченные брюки, протёртые на коленях и заднице, стоптанные ботинки, принципиально немытые шеи и грязные руки должны были отличать их от презираемых чистюль.

Интеллектуальный багаж ареховцев не был отяжелён познаниями в области искусств. Музыка их мало интересовала; пожалуй, единственным композитором, кого они знали – и презирали, – был Чайковский. Из старой живописи их идеалами были Паоло Уччелло и Питер Брейгель, из новых – Ван Гог и Сезанн, и полностью ненавистен был соцреализм во главе со столпом реалистического искусства Ильёй Ефимовичем Репиным, пренебрежительно именуемым ими Репкой. Литературные интересы вроде бы особой широтой тоже не отличались. Поэзию в их кругу представлял Роальд Мандельштам, о других поэтах или прозаиках разговоров я не слышал. Но и того им вполне хватало, и уж тем более не мешало создавать интереснейшие работы.

Из семи человек ареховской группы трое отсидели свои сроки в лагерях и тюрьмах. Арех с Лерой Титовым провели свои сроки с уголовниками, Родион Гудзенко просидел свою пятёрку среди политзаключённых.

В их кругу считалось, что занятие искусством не бабье дело, место бабы у плиты на кухне и в кровати. Отношение “Болтайки” к женскому полу было снисходительно-презрительным, но ареховцы были не против присутствия женщин в мастерской, когда шёл выпендрёж и философские разглагольствования о жизни и об искусстве.

Шемякинский круг объединял не только художников, но и искусствоведов, композиторов, философов, и круг интересов шемякинцев был весьма обширен. Средневековая немецкая баллада, немецкие романтики Гофман, Кляйст, Тик, Новалис, поэзия Бодлера, Верлена, Рембо, Сандрара… Джаз, классика, музыкальный авангард; столпы современной живописи и скульптуры: Сутин, Бэкон, Сатерланд, Липшиц, Цадкин, Архипенко, Генри Мур, Манцу, Джакометти…

Ребекка очутилась между двух миров. С одной стороны – нарочито мешковатые, грубоватые и совковые ареховцы во главе со своим предводителем, с другой – странно одетые, странно выглядевшие, странно мыслящие и творящие юноши, старательно избегающие всяческой советчины. В работах арефьевцев – совковый быт, уродливый и страшноватый, питерские дворы, уголки и натюрморты с незатейливыми предметами, а здесь иллюстрировались Гофман, Бодлер, Диккенс, немецкие баллады, Достоевский, шли поиски новых путей и форм в живописи и скульптуре, создавалась теория “метафизического синтетизма”. Крутились магнитофонные ленты с запрещённой музыкой “какофонистов” – Шёнберга, Берга, Веберна, играла золотая труба Майлза Дэвиса, звучал Телониус Монк, Чарли Мингус, открывались малоизвестные шедевры давно ушедших композиторов: Рамо, Люлли, Шютца, Букстехуде, Джезуальдо…

Это был тот мир, к которому всей душой стремилась Ребекка, влюблённая во Францию, досконально изучившая её историю, её королей и королев, влюблённая в дивные платья, интерьеры, архитектуру средневековья. И она сломя голову бросилась в этот новый для неё мир – мир Шемякина и его окружения – и полностью вписалась в него. Она переехала в нашу “воронью слободку”, в метафизическое пространство двух комнат со сказочным видом, открывающимся из окон, где в летние дни сверкал купол Исаакиевского собора, а чуть ближе – купола церкви, расположенной на Сенной площади. Да, по другую сторону этих комнат ползали жители коммуналки, злобные, склочные и вечно галдящие и орущие. И вслед Ребекке не раз будет бросаться злобное “Жидовка”. Но если в арефьевском кругу женщин называли курицами, то в кругу Шемякина Ребекка стала сударыней, при встрече, шаркнув ногой, ей целовали руки, а я писал её многочисленные портреты и, главное, убеждал продолжать занятия искусством, которые за время общения с “Болтайкой” она забросила. Не знаю, предполагала ли Ребекка, что связь со мной навсегда изменит её жизнь, наполнит радостями, тревогой, падениями и взлётами, отчаянием и надеждой, слезами и весельем, но и – что важнее всего – заполнит всё творчеством!

Девятого мая днём явился к нам со скрипкой под мышкой Марк Белодубровский. Он готовил к дипломной работе Первый концерт для скрипки с оркестром Сергея Прокофьева и по нескольку часов изводил меня и Ребекку скрипичными звуками. К сожалению для нас, беднягу Марка гнали отовсюду и единственное место, где он мог оттачивать мастерство, была моя комната, которая одновременно являлась мастерской, спальней и столовой. Я терпел струнную нервотрёпку из любви к таланту Марка, Ребекка – из любви ко мне.

В то утро, на девятом месяце беременности, она легла в постель, чувствуя недомогание. Несмотря на это, Марку было позволено репетировать. Я стоял у мольберта, работая над абстрактной композицией, будущая мать лежала на кровати, укрытая одеялом, музыка заполняла всё небольшое пространство моей мастерской. Но где-то через час нашему ребёнку надоело слушать скрипку Марка, он взбунтовался, и уже через десять минут скорая увозила стонущую от боли Ребекку в роддом. “У моего ребёнка абсолютный слух, а ты, Марк, сегодня невероятно фальшивил, и младенец возмутился во чреве матери”, – съязвил я, видя, что Марк как ни в чём не бывало прилаживает скрипку под подбородок, намереваясь продолжить упражнения. “А может, ребёнку захотелось увидеть, кто же так божественно играет на скрипке”, – ловко парирует Марк и снова заполняет мастерскую тревожными, волнующими скрипичными аккордами великого композитора.

К вечеру приходят близкие друзья, и мы молча сидим, с нетерпением ожидая сообщений из роддома о рождении моего сына Клауса. Да-да, я был уверен, что родится сын! Я ждал сына! Я выбрал ему из старинных немецких сказок братьев Гримм полюбившееся мне имя – Клаус, я рисовал его, маленького, с взъерошенными волосами, в смешных порточках, с большущей деревянной ложкой в ручонке, которой он, по примеру своего папы, треснет по башке свою бабулю. Ребекке нравились портреты сына, нравилось имя. Друзья тоже были уверены, что на свет появится мальчик.

Услышав телефонный звонок, я несусь по коридору к телефону, хватаю трубку. Мягкий женский голос спрашивает товарища Шемякина и, узнав, что это я и есть, поздравляет меня с только что родившейся дочерью. Медленно возвращаюсь в мастерскую, на вопрошающие молчаливые взоры обескураженно произношу: “Дочь!” – и вдруг воцарившуюся тишину взрывает пушечный грохот и полумрак мастерской озаряет красный отблеск. Я стою у окна – напротив над крышами домов высится Исаакиевский собор, за которым в сиреневатом небе взлетают огненные букеты праздничного салюта. Один залп, второй, третий… Юлик Росточкин, Марк и Лёва Зайцев молча встают рядом, положив мне руки на плечи, и мы смотрим на всполохи в небе. “Прощай, малыш Клаус! А какое же имя будет у тебя, дочка?”

А имя её будет Доротея, происходящее от греческого “дар божий”. Но я этого не знал и даже не задумывался об этом, а имя выбрал из любви к Энрико Карузо, перед голосом которого преклонялся, и всё, что было связано с обладателем “золотой глотки”, было для меня свято. Доротеей звали супругу Карузо, и имя моей дочери будет Доротея!

Что этот ребёнок действительно был даром Божьим, я почувствовал вскоре. Эта маленькая кроха оказалась воистину удивительным существом, совсем не похожим на обычных детей. Она никогда не плакала, не капризничала, ничего не просила. В два года обнаружилось, что при родах у неё был вывих тазобедренного сустава, и, для того чтобы к восемнадцати она не ковыляла в ортопедической обуви, маленькая Доротея пролежала не двигаясь в гипсовом корсете полтора года, не пролив ни одной слезинки, ни на что не жалуясь, зато часто смеясь и улыбаясь! Я каждый день рисовал для неё смешных персонажей и, сидя у её кроватки, сочинял маленькие сказочки с их участием. Видимо, папины рисунки оказали воздействие на воображение ребёнка, потому что, как только Доротея освободилась из гипсового плена, она каждое утро начинала с рисования. На полу раскладывались большие листы бумаги, ставилась пара банок с разноцветной тушью с воткнутыми туда кистями, и маленькая Доротея, ползая по полу, с упоением разрисовывала бумагу. И с первых работ было ясно, что девочка обладает невероятной смелостью обращения с формой и цветом. Под этими лихой линией сотворёнными фигурами мог подписаться и Хуан Миро, до того они напоминали работы испанского мэтра.

Мы с сестрёнкой вырастали в обстановке советской безвкусицы, царящей во всём: в быту, в одежде, в кино и музыке. Но моя дочь росла в совсем ином мире, иной обстановке, которые создавались мною.

В то время господствовало модное поветрие на чешскую мебель, и из квартир выносилась старинная дубовая мебель, а взамен въезжали уродливые платяные шкафы и буфеты из полированной фанеры, покрытой лаком. И моя мастерская обросла старинной мебелью, купленной за бесценок. Недостающие вещи делал по моим рисункам за несколько бутылок водки столяр дядя Ваня, работавший в жилконторе нашего дома. На картине Рембрандта “Художник в мастерской” мне понравился мольберт, я срисовываю его – и через неделю дядя Ваня тащит мне “рембрандтовский” мольберт, пахнущий древесной смолой.

Для “рыцарских вечеров”, устраиваемых мною, нужен большой стол, такой, как я увидел на рисунке Дюрера. Очередная пара бутылок “Московской” суётся в карман пиджака чудо-столяра, и дней через десять я обладатель “дюреровского” стола, вокруг которого стоят трёхногие табуретки, перекочевавшие с гравюр Питера Брейгеля. Прибавьте к этому необычной формы керамическую посуду, сотворённую по моим эскизам искусными гончарами Мухинки, по ночам обжигавшими керамику в печах за те же бутылки с водкой, старинные гравюры и фотографии, висящие на стенах, мои картины и рисунки – всё это было частью мира, в котором росла Доротея. По моим эскизам и чертежам изготавливается “готическая” кроватка с красивыми занавесками. А по ночам Ребекка шьёт Доротее длиннополые платьица с кружевными воротниками и рукавами, красивые чепчики, а на совковые туфельки пришивает красивые бантики. Всё это, конечно, дарит Доротее любящая её сказочная фея. Теми же ночами, пока Божий Дар посапывает во сне, мы с Ребеккой шьём ей из лоскутков ткани необычных кукол, которые должны явиться к Доротее под звуки старинной музыки и распев стихов и песен, сочинённых Володей Ивановым. И в её детстве никогда не появились пластмассовые пупсы и куклы, плюшевые медведи и целлулоидные уточки.

Мир странных существ, созданных родительской фантазией, полюбился Доротее и стал её миром.

Главным, конечно, был капризный, брюзгливый, вечно всем недовольный маркиз де Кукан, в семейном кругу просто Кука, никогда не снимающий большую меховую шапку, подаренную ему самим Жан-Жаком Руссо в придачу со своей немощью – недержанием мочи. И до определённого возраста огрехи маркиза иногда случались именно в кроватке Доротеи, и весь кукольный мир во главе с Доротеей возмущался и порицал смущённого маркиза. Аббат Жиль произносил обличительные речи, братья Бармалеи грозились утопить зассыху-маркиза в знаменитой “бочке с каками”, куда отправлялись все провинившиеся в нашем доме. И все эти персонажи стали возникать в бесчисленных рисунках юной художницы, чей сказочный мир полнился всё новыми и новыми удивительными существами, то несущимися по морским волнам в поисках таинственного Снарка, то сидящими за необычным чаепитием. И как много новых знакомцев – смешных, страшных, пугающих и веселящих – врываются в сознание Доротеи из сказок Пушкина и Ершова, братьев Гримм и Перро! А позже перровского Кота в сапогах вытеснит булгаковский обаятельный и хулиганистый кот Бегемот, вмазавший Варенухе в ухо. И маленькая Доротея будет смешным голосом кричать: “Тебе говорили телеграмму не носи?! Отдай по́ртфель, гад!” А благодаря Володе Иванову, страстному поклоннику Андрея Белого, будет в её рисунках парить в небесах странный Котик Летаев.

Музыкальный мир, в котором росла Доротея, был наполнен творениями гениальных композиторов; ей не пришлось, как её отцу, с утра до вечера слушать бравурные советские песни или глуповатые песенки для детей в не менее глуповатом исполнении сюсюкающих артистов. Смешная “Кофейная кантата” Баха, “Песни странствующего подмастерья” Густава Малера в непревзойдённом исполнении Дитриха Фишер-Дискау, оперы Верди и Леонкавалло, Прокофьев с его “Дуэньёй, или Обручением в монастыре” и “Петей и Волком”… Музыку, которую любил её отец, приходилось слушать и маленькой Доротее, и только музыка заставила однажды Божий Дар расплакаться. Слушая средневековую французскую музыку, она вдруг закрыла лицо ладошками, уронила свою чудную кудрявую голову на стол, и я увидел впервые, что моя дочь плачет. “Дорочка, что с тобой?” – встревоженно спрашивал я её, и, не поднимая головы, она сквозь слёзы тихо произнесла: “Музыка очень красивая”.

В четыре года Доротея уже так хорошо рисует, что её необычные работы отбираются Русским музеем для интернациональной выставки детского рисунка. И вот тут моей маленькой дочери впервые в жизни пришлось столкнуться с кознями идеологического отдела комитета по делам искусств. Приведя наряженную и радостную Доротею на вернисаж, среди многочисленных детских работ мы не обнаружили ни одного её рисунка. А в кабинете дирекции, куда, кипя негодованием, я ворвался, расстроенные сотрудницы музея показали мне красиво окантованные работы Доротеи и поведали, что идеологическая комиссия за день до открытия выставки приказала снять работы Доротеи Шемякиной, назвав их детским формализмом. Правда, один маленький рисунок музейщикам удалось поместить в застеклённую витрину, которая стоит в последнем зале. “Но иностранным устроителям этой выставки мы работы вашей дочери показывали, и её работам присудили первый приз, – торопливо сообщает мне одна из сотрудниц и тихо добавляет: – В газетах об этом, наверное, не напишут…”

Вкусы ленинградской идеологической комиссии по вопросам искусства мало чем отличались от вкусов Доротеиной бабушки, полуграмотной пламенной комсомолки двадцатых годов, которая во время месячного гостевания у неё нашей дочери, к нашему с Ребеккой ужасу, умудрилась объяснить Доротее, что и как надо рисовать, чтобы всё было красиво и правильно. И вместо маркиза Куки и его фантастического окружения моя дочь рисовала теперь палкообразную ёлочку, под которой сидел банальный зайчик, а на синем небе торчал жёлтый кружок, обозначающий солнечный диск. “Это зайка, это солнышко, это ёлочка! Бабуля Мура сказала, что больше рисовать никого не надо. А потом она научит меня рисовать белочку с орешками в ручке”, – умильно бормочет Доротея, трудясь над очередным зайкой. И только через несколько месяцев нам удаётся избавить дочь от всех этих зайчиков, ёлочек и солнышек и вернуть её в особый, неповторимый сказочный мир, столь старательно уничтожавшийся “правильно мыслящей” бабулей.

Доротея будет продолжать расти в необычном мире, чувствуя себя маленькой принцессой, которой целуют ручонки и читают стишки, посвящённые ей: смешные и озорные – бородатый и лохматый Кока Кузьминский, романтические и причудливые – петербургский мечтатель Володя Иванов. И все папины друзья: художники, музыканты, писатели и артисты – живо интересуются новыми работами Доротеи и искренне восторгаются ими. И именно этот мир, далёкий от серятины советской действительности, от которой мы с Ребеккой тщательно оберегали дочь, в недалёком будущем создаст нашей маленькой семье угрозу разлуки на вечные времена и даже возможной гибели одного из нас. Но об этом будет рассказано в следующих главах, а пока я продолжу описание подпольной богемы и бытие моей мастерской.

За бешеную напористость, неугомонность Ареха в шутку за глаза называли фюрером. Александр Арефьев, Арех, он же король “Болтайки”, он же предводитель и идеолог “Помойки”, он же бывший зэк, за хищение морфия из ленинградских аптек при помощи им же изготовленных поддельных рецептов, отмотавший свой срок по тюрьмам и лагерям среди матёрых уголовников. И конечно, именно Арех среди всех выделялся своим талантом и удивительной работоспособностью. Наверное, всё это помогало ему при создании работ, сильных, напряжённых, зловещих и страшных, но всегда мастерских и впечатляющих. Лучше всего ему удавались сцены грубого насилия, драк с поножовщиной, убийств и повешения. Он посвятил много своих работ теме висельников, изображая их болтающимися на верёвках, с вывалившимися изо рта языками и выпученными глазами, и частенько любил громко цитировать особенно полюбившееся ему четверостишие Вийона:

Причин, подтолкнувших Ареха к этим жутковатым сюжетам, в послевоенном времени, в котором проходили его детство и ранняя юность, хватало с избытком. Амнистии, выпускавшие из тюрем социально близких воров, убийц, насильников, пугающая криминальная обстановка, в которой жил советский обыватель: квартирные кражи, ограбления в подъездах и подворотнях, групповое изнасилование в тёмных аллеях парков изголодавшимися по бабам уголовниками. Зато книги, кино, театры были переполнены высокоморальным и высокоидейным лицемерием, которое табуировало показ женского и мужского обнажённого тела. Это только разжигало интерес у послевоенных пацанов к шагающим по улицам толстоногим бабам и девкам и порождало неудержимое желание заглянуть к ним под юбку, узнать, что же прячется за тёплыми с начёсом трусами, или увидеть хоть издалека, как совершается таинственный акт, называемый в медицинских учебниках половым.

Сам Арех признавался: “Меня интересовали сексуальные темы, всякие подглядывания в окна первых этажей, в замочные скважины, в публичный сортир на серущих баб, в окно бани, где они моются, в морг с покойниками”. И создавались потом многочисленные рисунки, гуаши, картины, где было всё: кровь, насилие, убийства. И когда Ареха первый раз арестовали, то большинство его рисунков при обыске были признаны сотрудниками КГБ порнографическими и конфискованы.

Моё первое шапочное знакомство с ним произошло на квартире у питерского чудака по прозвищу Жебори, где Арех был представлен мне как служитель Морфея, а второе состоялось в сумасшедшем доме, где меня лечили от мистицизма и модернизма, его – от нембутала и морфия.

От постоянных инъекций разной наркотической дряни вены на руках и ногах Ареха были склерозированы и “вышли из употребления”, а поскольку на буйном отделении психи часто бродили полуголыми, то обладатель закупоренных вен с завистью смотрел на мои синеющие линии вен, а я, видя его руки и ноги, испещрённые коричневыми венами, вспоминал рисунки из анатомического учебника.

Запомнилось несколько лагерных рассказов, которыми он развлекал собирающихся вокруг него психов, ещё сохранивших остатки разума. Рассказчик Арех был преотличный, и истории, которые он описывал, выглядели ярко и убедительно.

Так, одна из параш (как именовал свои истории автор) рассказывала, как, увидев на лагерных задворках распряжённую кобылу, одиноко стоящую у кирпичной стены и мирно жующую сено, Арех, терзаемый похотью, решил последовать примеру кентавра, ожеребившего магнесийских кобылиц. Он приставил сзади пустой деревянный ящик, взобрался на него и, спустив лагерные портки, задрал кобылий хвост и приступил к продолжающей невозмутимо жевать солому кобыле. Но через минуту случилось неожиданное – решив подыграть неожиданному любовнику, кобыла попёрла массивным задом на Ареха и прижала беднягу к стене. Ящик, на котором стоял Арех, отлетел в сторону, и зажатый между кирпичной стеной и лошадиным крупом похотливец повис над землёй, с ужасом чувствуя, что кобыла продолжает напирать на него. И на этом бы и закончилась земная эпопея Ареха, если бы не проходивший мимо сердобольный зэк, пожертвовавший завалявшимся в кармане ватника кусочком сахара и поманивший им кобылицу, и та предпочла сахар любовным утехам, и Арех со стонами и со сломанными рёбрами свалился на землю.

Наверное, я запомнил бы ещё несколько лагерных параш, но, пронюхав, что мы с Арехом знакомы, врачи перевели служителя Морфея на другое отделение, а позже, бывая у меня, Арех к лагерным историям уже не возвращался. Причиной этому, видимо, было то, что он, несмотря на разницу в возрасте, проникся к моим работам и поискам искреннейшим интересом и теплотой, безоговорочно признав меня серьёзным художником и утвердив это мнение в “Болтайке”. И в дверях моей мастерской стали возникать один за другим члены Ордена непродающихся живописцев: притопали Велим, Шаля, Гром, Гудзя, Вова Шагин и Лерик Титов.

Велим – Рихард Васми, высокий, угловатый и угрюмый, сын обрусевших шведов, три года отсидевший на принудлечении на “Пряжке”, что сказывалось на его общении с людьми, поведении и образе жизни, но не помешало создать свой собственный стиль в рисунке и живописи. В шестидесятом году под влиянием Родиона Гудзенко он принял католицизм и с тех пор не расставался с единственной в его мастерской книгой – Библией. В знак признания моего творчества Велим принёс мне в подарок старинный заржавевший пистолет. Он несколько лет висел у меня на стене, пока при очередном обыске милиционеры не конфисковали его как незаконно хранящееся огнестрельное оружие. Никакого недовольства по поводу того, что его бывшая супруга Ребекка стала супругой Шемякина, Велим не проявлял, но то, что его друг детства Арех умолчал о своей связи с Ребеккой, – этого простить ему не мог.

Вторым в стенах моей мастерской появился Шолом Шварц, он же Шаля, не разговорчивее Велима, низенького роста еврей в заскорузлом пролетарском прикиде, в засаленной кепочке, напяленной на рано лысеющую курчавую голову. Из-под козырька кепочки смотрели всё понимающие грустные большие глаза. Жены у него никогда не было, жил он один в крохотной каморке, доверху заваленной грязной посудой, холстами, картонками и коробками, забитой рисунками, каждый из которых являлся маленьким шедевром, – рисовальщиком и живописцем Шаля был преотменным! Живя в нищете и часто не имея возможности приобрести холст для живописи, он писал картины на одном и том же холсте множество раз, наслаивая слой за слоем, после чего краска крошилась и отлетала, обнажая ранее записанные слои. Его это мало волновало – важен был творческий процесс.

Приходя ко мне, он внимательно рассматривал мои работы, одобрительно кивал, а потом садился на табурет в углу комнаты и часами молчал, чему-то или кому-то в своих мыслях по-детски улыбаясь.

За Шалей последовал визит ещё одного молчуна – Валентина Громова по прозвищу Гром. Просматривая мои работы, он что-то одобрительно бормотал себе под нос, а потом исчезал на долгое время.

Владимир Шагин отсидел в психушке пять лет и в общении был довольно утомителен вспышками нервозности, сопровождающейся отчаянной жестикуляцией и не всегда внятной торопливой речью. Визиты его ко мне, как и громовские, были редкими. Зато частенько в мою мастерскую заскакивал Родион Гудзенко, именуемый друзьями Гудзей, проведший пять лет в лагере для политзаключённых и часами рассказывающий о лагерной жизни, памятной встречами с интереснейшими людьми, среди которых он называл Даниила Андреева.

После “заточения” Доротеи в гипсовом корсете угроза хромоты миновала, но для полного выздоровления ей нужны были морские ванны, и года три подряд мы с Ребеккой возили летом нашу дочь к Чёрному морю. На окраине Сухуми мы снимали небольшую комнату у грузинской семьи, главой которой был пожилой усатый мужчина солидного веса. В округе его уважали и почему-то побаивались и все от мала до велика почтительно именовали дядей Гришей. В город он выходил в сопровождении своего двадцатипятилетнего сына Гарика, облачившись в отутюженный, сшитый с иголочки костюм, на бритой голове восседала большая каракулевая папаха.

Грузины были приветливы и добры к нам, угощали Доротею фруктами из своего сада. И это была, пожалуй, единственная семья в этом районе, которая согласилась принять и поселить в своём доме большущего моего пса – боксёра Чарли, свирепого с виду, но весьма добродушного. Именно Чарли сыграет одну из немаловажных ролей в истории, которую я описываю.

Море было шагах в ста от дома дяди Гриши. Нужно было только пройти пыльный переулок, обозначенный как “проезд Абрыба”. И я несколько лет был твёрдо убеждён, что проезд носит имя какого-то легендарного воина Абрыба.

Было в имени Абрыб что-то героическое, как и в имени великого воина Албании Скандерберга, и я решил разузнать у дяди Гриши, какие ратные подвиги свершил на этой земле славный Абрыб. “Какой такой гэрой? Нэту такого гэроя и нэ было ныкогда! Это не гэрой Абрыб, а «Абхазская рыба» – таким словом называется наш праезд, – ответствовал мне с сильным грузинским акцентом дядя Гриша. – У нас всюду так пишут: «Аб. пиво», «Аб. ларёк», «Аб. магазин». Просто забыли точку нарисовать”, – закончил своё объяснение грузин, с усмешкой глядя на меня.

Ну что ж, будем теперь жить в “проезде имени абхазской рыбы”. Немножко от названия попахивает, но придётся смириться, с грустью подумал я, навсегда прощаясь с витязем Абрыбом.

С раннего утра Доротея под присмотром матери полоскала свою больную ножку в солёной воде Чёрного моря, а я от нечегоделанья увлёкся дальними заплывами, удаляясь от берега настолько далеко, что некоторые люди не уходили с пляжа, гадая, когда молодой марафонец приплывёт к берегу. И в голове иногда возникала шальная мысль: а что, если когда-нибудь попробовать, как бесстрашный Олег Соханевич, рвануть от родных берегов. Правда, Соханевич добрался до турецкого берега не один, а со своим другом, да и плыли они несколько дней на небольшой надувной лодке. Но поскольку дважды повторять один и тот же трюк не рекомендуется, значит, надо идти вплавь.

Но тогда это были мимолётные мечтания, просто мне безумно нравилось плыть часами под палящими лучами южного солнца, время от времени ныряя, чтобы охладить голову и плечи, и, увидев под водой громадную медузу, увернуться от неё: прикосновение к телу этих склизких холодных существ было отвратительно.

Чувствуя себя в воде, как в родной стихии, не страшась морской глубины и отдалённости от берега, я не мог тогда и предположить, что в один из дней мог бы никогда не вернуться из дальнего заплыва, а отправиться на морское дно кормить черноморских крабов. И спасли меня от неминуемой смерти в море добрые грузины – дядя Гриша со своим сыном.

А началась эта история, которая могла иметь плачевный конец, с сущего пустяка, и виной всему была моя молодость и кабардинская кровь, не привыкшая сносить то, что молчаливо сносили отдыхающие и туристы иных кровей.

Внешне я тоже от них отличался: не шлёпал по пыльным улицам Сухуми в сандалиях или парусиновых тапочках, в трусах и шортах, не напяливал на свою длинноволосую голову панаму или мятую соломенную шляпу. Белоснежная рубашка, хорошо сшитые знакомым портняжкой расклёшенные брюки и длинноносые кожаные туфли, выполненные подпольным сапожником по моему рисунку… У молодых абхазских парней, ещё не расставшихся с модой на широченные кепки, именуемые у русских “аэродромами”, мой вид вызывал завистливые или же восхищённые взгляды, а лёгкое посвистывание, несущееся мне вслед, обозначало не насмешку, а удивление и даже некое одобрение.

По утрам я приносил из “Аб. ларька” молоко для Доротеи и иногда, не удержавшись, баловал себя ледяным мороженым в вафельном стаканчике, которое мгновенно начинало таять, и его нужно было съесть ещё по дороге к дому. Итак, держа в одной руке стеклянную бутыль с молоком, а в другой – тающее мороженое, я поравнялся с сидящим на траве молодым сухощавым абхазским мужчиной в чёрных брюках, заправленных в хромовые сапоги, и белой рубахе, засученные рукава которой обнажали загорелые мускулистые руки, сплошь покрытые татуировками. Стоявшие вокруг парни, с почтением глядя на владельца хромовых сапог, внимательно его слушали.

Увидев странноватого незнакомца, быстро проходящего мимо, татуированный абхазец прервал свой рассказ и с усмешкой уставился на меня. И когда я прошёл пару шагов, неожиданно окликнул: “Парень, вопрос у меня к тебе есть! Можешь ответить?”

Не чувствуя подвоха, я повернулся и приблизился к сидящему абхазцу. “Мароженое ешь, да?” – задаёт он нелепый вопрос и опять усмехается. “Да, мороженое ем”, – с нескрываемым раздражением отвечаю я ему и чувствую закипающую во мне злость. “А мароженое вкусное? А где пакупал?” Ничего смешного в дурацких вопросах нет, но стоящие вокруг него парни угодливо смеются. “Я купил мороженое в аб. ларьке, это там, за углом”, – тоже с усмешкой отвечаю я. “И ты так далеко хадил? Может, всё-таки покажешь нам, где такое мароженое можно пакупать?” – продолжает издеваться надо мной абхазец. Парни опять смеются.

Растаявшее мороженое течёт у меня по пальцам, я швыряю мокрый вафельный стаканчик в стоящую рядом мусорную урну и, резко повернувшись, шагаю к дому. Вслед мне несётся абхазская речь, сопровождаемая весёлым смехом.

Рыбный проезд был совсем рядом, и я, поставив молоко на стол, надел ошейник на весело встретившего меня Чарли и быстрыми шагами, держа пса на поводке, направился к своему обидчику, надеясь, что он не ушёл. Так оно и было. Татуированный по-прежнему сидел на газоне в окружении своих младших приятелей, которые, видимо, восторгаясь “остроумием” старшего, весело переговаривались между собой. И надо было видеть, как у них вытянулись лица, когда они увидели здоровенного пса, рвущегося с поводка, и мою насупленную физиономию.

Все мгновенно умолкли и со страхом смотрели на Чарли. Чарли рвался по-дружески поздороваться с новыми людьми. Ближе всех был, конечно, обидчик, и морда пса, из открытой зубастой и клыкастой пасти которого капала слюна, приблизилась почти вплотную к побелевшему лицу недавнего весельчака. Он уперся ладонями в землю, туловище и голова откинулись назад. Видимо, не на шутку напуганный, он тяжело дышал и молчал. Откуда ему было знать про добродушный характер моего пса. Над ним, играя мощными мышцами, обтянутыми золотистой шкурой, навис свирепый бульдог, обладающий легендарный мёртвой хваткой.

“Ну что, показать тебе дорогу до ларька с мороженым? – грозно спрашиваю я глядящего на меня расширенными глазами беднягу. – Показать?!” – уже почти кричу, вспоминая, как несколько минут назад я, униженный, топтался перед ним, держа в руках липкий стаканчик со стекающим мороженым.

“Нет, не надо”, – отрицательно мотнув головой, негромко отвечает он, и я, развернувшись, горделивой походкой удаляюсь, ведя домой взбудораженного пса.

Разделавшись с обидчиком и утихомирив кабардинские гены, похваставшись перед Ребеккой своей победой над абхазским насмешником, я отправился к морю совершить традиционный заплыв.

Вернулся я из морских вод ближе к вечеру и, подходя к дому дяди Гриши, услышал хор встревоженных голосов, говорящих на грузинском и абхазском языках. В небольшом дворике дяди Гриши толпились чем-то встревоженные кавказцы, среди которых была пара белобрысых русских с мрачными лицами. В центре стоял дядя Гриша, внимательно слушающий говорящих.

Когда я проходил мимо, все умолкли и уставились на меня. Уже входя в снимаемую нами комнатушку, я услышал, как кто-то из толпы громко произнёс: “Да, это он!”

Вскоре голоса умолкли, люди разошлись, и дядя Гриша вызвал меня в опустевший дворик, чтобы поговорить.

Мы с ним сели на небольшую скамейку, а его сын Гарик, как и положено на Кавказе, стоял рядом. Лицо усатого грузина было мрачнее тучи. С минуту помолчав, он глянул на меня из-под нахмуренных бровей и начал свою небольшую речь с традиционного грузинского “вах, вах”, употребляемого в отчаянных ситуациях, и продолжил на русском, как я уже писал, с заметным грузинским акцентом. “Панимаешь, дарогой Михаил, что сегодня ты совершил опасный ошибку. Ты обидел уважаемого в Сухуми человека – вора в законе. Завут его Шалва. Это ты его пугал своей собака. Вах! Вах! Это так некрасиво получилось. Человек только что из тюрьма вышел, где сидел за убийства трёх каких-то негодяев. Ну пошутить с тобой хотел, а ты на него собаку. Вах! Вах! И при других это было. Такое трудно простить. Жизнь твоя в бальшой опасности теперь! Вах! Вах! Дядю Гришу уважают в Сухуми, и Шалва тоже уважает. Вах! Вах! Тебе надо быстро идти к Шалва, надо прощения просить, но чтобы кто-то слышал это ещё! Шалва уважает меня и мой дом, дал мне слово простить тебя. Но сначала надо извиниться сильно. Понял? Шалва – настоящий мужчина, если дал слово, сдержит! Гарик тебя к Шалве сведёт, и он тоже будет как свидетель”.

Одноэтажный дом, в котором жил вор в законе, был недалеко. И минут через пять я с Гариком стоял перед Шалвой, поджидавшим нас во дворе в окружении нескольких дружков. Гарик минуты три что-то объяснял по-абхазски вору в законе, не выпускавшему изо рта дымящуюся сигарету, а когда умолк, я, приблизившись к Шалве, сказал, что сегодня днём поступил неправильно и некрасиво, приведя с собой собаку, и прошу извинить меня за это.

Парни одобрительно загудели и, что-то сказав по-абхазски Шалве, растворились в темноте двора. Гарик отошёл от нас на почтительное расстояние и стал еле приметен. Тогда Шалва, полыхнув сигаретой, зажатой в зубах, на мгновение осветившей его нахмуренную физиономию, подошёл ко мне вплотную и тихим голосом торжественно произнёс: “Прощаю”. Потом, придерживая меня за локоть, вышел со двора со мной на улицу. Молчаливый Гарик следовал за нами по узенькой улочке, освещённой жёлтым светом нескольких уличных фонарей.

“Дяде Грише скажи большое спасибо, это он уговорил меня не трогать тебя. Он очень большой человек, уважаемый нами. У нас ведь обиды не прощают. Но он сказал, и я простил. А ведь завтра или на другой день я бы тебя зарезал в море. Я тебя давно заметил, ты далеко уплываешь, даже с берега не видно. Но и я хорошо плаваю. Думаю, подплыву к тебе, когда далеко берег будет, и вспорю тебе живот, кишки выпущу, и ты сразу на дно, без кишок люди не всплывают. Но теперь плавай спокойно, я и мои ребята тебя не тронут. Мы все дядю Гришу уважаем. Так что живи, художник!” – закончил он ошеломившую меня речь и протянул мне руку.

Рукопожатие явно затянулось, и, понимая, что меня это может удивить, Шалва тихо произнёс: “Пусть все видят, что я пожал тебе руку. Так нужно”. И я, окинув взглядом слабо освещённую улицу, заметил у домов мужские фигуры, провожающие нас взглядом.

Пройдя со мной несколько десятков метров, вор в законе сказал что-то Гарику, неотступно идущему за нами, и, кивнув мне, зашагал к своему дому. “Ну теперь всё хорошо, хорошо будет”, – радостно повторял всю дорогу до дома Гарик.

Моя дочь уже спала, и я, успокоив встревоженную Ребекку, решил поблагодарить дядю Гришу за ходатайство перед вором в законе. Но вспомнив, что он ложится рано и рано встаёт, отложил слова благодарности до следующего дня.

Утром я застал “уважаемого” сидящим за небольшим столиком в саду и по-купечески прихлёбывающим грузинский чай. Он, не отрываясь от чаепития, выслушал мои слова благодарности и, не поворачивая головы, важно произнёс: “Я же сказал: папросишь прощения – жить будешь! Живи!”

“Чёрт бы вас всех побрал! – восклицаю я про себя. – Ну просто боги олимпийские! Хотят – отнимут жизнь, захотят – подарят! Ну раз подарили, буду жить!”

Несмотря на крепкое пожатие растатуированной руки вора в законе и разрешение на продолжение жизни, я решительно отказался от далёких заплывов и позорно плескался в нескольких метрах от берега среди дачников и туристов. И меня какое-то время преследовал один и тот же кошмарный сон. Я плыву в море, берег очень и очень далеко, блики волн, отражающих лучи солнца, слепят глаза. И неожиданно из воды выныривает улыбающаяся физиономия вора в законе, блестит золотая фикса во рту, блестит лезвие ножа, зажатого в правой руке. Я понимаю, что он сейчас вспорет мне живот, и от ужаса просыпаюсь. Но это были только сны.

Я не мог тогда и предположить, что через несколько лет Чёрное море снова станет опасным для меня и перспектива кормить крабов на дне опять замаячит передо мной.

Поздним вечером холодного месяца марта, возвращаясь домой, я увидел недалеко от нашего подъезда крытый фургон с надписью “Хлеб”. Соседняя от подъезда дверь служила входом в кондитерский магазин, в окне виднелись снующие с ящиками люди. “В сталинское времечко в таких хлебовозках часто возили заключённых, а сейчас там полно булок и хлеба, которые разгружают к завтрашнему утру”, – думаю я, входя в подъезд. Не мог же я в эту минуту предположить, что через шесть часов – поздней ночью – меня повезут в неизвестном направлении на этой самой машине, на которой большими буквами написано “Хлеб”.

Но поднявшись на лифте на шестой этаж и войдя в свою комнату, я застал картину, от которой холодный пот выступил на лбу.

В комнате было много народу. Я узнал стоящего у моей двери дворника нашего дома Степана со своей татаркой-женой, убиравшей по утрам вместе с мужем снег и мусор во дворе. Они, как оказалось, должны исполнять роль понятых при обыске жилья гражданина Шемякина. Так они были обозначены в ордере на обыск, предъявленном мне мужчиной средних лет в сером костюме. Судя по всему, он был главным среди роющихся в моих шкафах и вещах молодых людей в синей милицейской форме, потому что каждый раз, когда они обнаруживали в моих вещах кажущиеся им подозрительными обрывки бумаг с какими-то письменными пометками и необычные для них рисунки, они несли их этому человеку, важно восседающему за моим рабочим столом и внимательно просматривающему принесённые бумаги и рисунки.

Моя мама с лицом белым как полотно, ещё не забывшая, к чему приводили обыски, устраиваемые сотрудниками аппаратов Чижова, Берии и Абакумова, держала на руках двухлетнюю Доротею, а Ребекка, с нескрываемой ненавистью в больших еврейских очах глядящая на бесцеремонно роющихся в её платьях и белье мусоров, сидела на стуле в углу комнаты.

“А на каком основании у вас получен ордер на обыск?” – задаю я вопрос человеку в сером костюме. “Вы обвиняетесь в хищении репродукций и книг из научной библиотеки Ленинградской академии художеств на громадную сумму, – оторвавшись от чтения и повернувшись ко мне лицом, поясняет серый человек. – Их-то мы и ищем”, – заканчивает он своё объяснение.

“Вот вся моя коллекция репродукций с картин разных мастеров, – говорю я ему, достав с полки шкафа тоненькую папку годами собиравшихся бесценных для меня зееманновских репродукций. – Книги по искусству стоят вон на той верхней полке, а куплены они в Доме книги на Невском проспекте. Больше ничего, касающегося искусства, у меня нет, за исключением красок, холстов и бумаги. И эти репродукции для меня очень дороги, будьте с ними, пожалуйста, поаккуратнее”, – с раздражением говорю я серому начальнику.

Но, как ни странно, именно репродукции заинтересовали его меньше всего. Небрежно перелистав их и проверив, нет ли где на них библиотечной печати, он сунул репродукции обратно в папку, вернул мне и снова погрузился в чтение и перебирание письменных бумаг, откладывая некоторые в сторону.

Я сел на стул и молча наблюдал за поисками, которые продолжались ещё часов пять. Исчезнувшие из библиотеки репродукции разыскивались под крышкой моего рояля и внутри него, развинчивалась циммермановская фисгармония, в недрах которой могли оказаться похищенные репродукции, искали под шкафами и на шкафах, проверяли, не засунуты ли они за подрамники картин, листались вороха бумаг и картонок с моими рисунками.

Некоторые из принесённых рисунков главный внимательно рассматривал и, выбрав один, показывал его мне, задавая один и тот же вопрос: “А эта карикатура на кого нарисована?” – “Это не карикатура, а иллюстрация к сказкам немецкого писателя Гофмана”, – взглянув на рисунок, поясняю я. “Странные сказочки у вашего немца, – задумчиво тянет главный. – Ну а эта карикатура на кого? Поясните мне”, – спрашивает он, демонстрируя рисунок, изображающий Раскольникова, держащего в руке топор. “А это студент Раскольников, зарубивший топором старуху ростовщицу в романе Достоевского”, – звучит мой ответ. “А романист тоже какой-то странный…”

В результате просмотра все мои иллюстрации были заподозрены им в карикатурности на кого-то. И, устав от его дурацких вопросов, я с досадой восклицаю: “Да поймите же вы, что я не карикатурист и для журнала «Крокодил» не работаю!”

Около трёх часов ночи моя мама, держащая на руках давно уснувшую Доротею, спрашивает, можно ли положить ребёнка обратно в кровать. “Сейчас допроверим матрасик, тогда и положите”, – отвечает усталым голосом один из милиционеров, тщательно ощупывая матрасик.

Через час все мои письма, дневники и несколько томиков поэзии Гёте и Гейне, напечатанных на немецком языке и привезённых мною из Германии, упаковываются в пару картонных коробок и выносятся милиционерами из комнаты. “А ваш сын отправится сейчас с нами. Надо взять тёплые вещи, зубную щётку, пасту и кусок мыла”, – стоя рядом со мной, говорит главный, обращаясь к моей матери. Через несколько минут мама суёт мне дрожащими руками пакет с туалетными принадлежностями и тёплый свитер. “Ну ведь вы ничего не нашли!” – кричит теперь уже покрасневшая от гнева Ребекка. “Вы, гражданка, успокойтесь и не шумите, дочку разбу́дите. А с мужем вашим нам нужно ещё долго беседовать и разбираться, что к чему”.

Закончив объяснения, главный заставляет понятых подписать какую-то бумажку, и меня в сопровождении милиционеров ведут к выходу. А на лестничной площадке главный неожиданно шепчет мне доверительным тоном: “А вашего ближайшего дружка мы тоже сегодня успели навестить”. “Кто же им может быть?” – вертится в голове вопрос, пока мы спускаемся по лестнице.

Хлебовозка стоит напротив нашей парадной, и именно в неё меня запихивают. Захлопывается дверь, я стою, погруженный в полную темноту, из которой слышится знакомый, слегка заикающийся голос моего друга Юлика Росточкина: “М-м-миша. Ид-ди-дите сюда! З-з-здесь есть скам-м-мейка!” Я на ощупь добираюсь до Юлика и усаживаюсь на скамью. Машина трогается. “В машине разговоры запрещены!” – раздаётся громкий голос из вмонтированного в машине репродуктора, и мы, пожав в темноте друг другу руки, едем молча.

Минут через сорок машина останавливается, щёлкает замок открываемой двери, и мы спрыгиваем на булыжники внутреннего двора какого-то казённого учреждения.

Нас с Юликом отводят в тюремную камеру с ржавыми решётками на небольшом окошке. Обитые железом двери запираются, и мы садимся на деревянную скамью, тянущуюся вдоль стены. “П-п-приехали. Всё п-п-перерыли, реп-п-п-родукции пересмотрели, и-их у м-меня н-н-немного. Пи-пи-письма все в-в-взяли и ж-ж-журнал ф-ф-французский с ф-ф-фотографиями П-п-парижа. Ч-ч-что им н-надо? В м-м-машине д-д-долго с-с-сидел. Т-т-темно и х-х-холодно”, – поведал мне свою историю бедняга Юлик. “У меня то же самое было, но долго, поэтому тебе и пришлось помёрзнуть. Извини. Не трусь. Слава богу, сейчас не сталинская эпоха”, – подбадриваю я Юлика. “Д-д-да я не тру-у-ушу”, – слышится ответ моего друга, и мы умолкаем. Тихо, тоскливо. “Ну хоть бы на допрос, гады, вызвали!” – шепчу я с ненавистью в голосе Юлику.

Но ни на какой допрос нас с Юликом не вызвали, а через несколько мучительно долгих часов ожидания дверь камеры отворили и нас вывели на улицу, вручив мне в руки пакет, собранный моей мамой. “Свободны! – суровым голосом произнёс человек в сером костюме и вслед громко добавил: – Пока свободны!”

Ничего не понимая, ошарашенные, мы бредём с Юликом к дому. Надо бы позвонить домашним, обрадовать, сообщив, что мы на свободе, но ни у меня, ни у Юлика в карманах ни копейки. А идти предстояло ещё долго, и, пока мы брели по дороге к дому, ёжась от утреннего холода и клацая зубами, нам была уготована ещё неожиданная встреча с людьми в милицейской форме.

На одной из улиц Петроградской стороны у входа в здание какого-то районного отделения милиции стояла парочка молодых милиционеров, которые, увидев меня с Юликом, тут же подскочили к нам. “Ребята! Зайдите-ка к нам в отделение. Это ненадолго! Поможете нам в одном деле!” – весело проговорил один из них.

Не слушая нашего отнекивания и отбрыкивания, они затащили ещё не пришедших в себя после кошмарной ночи нас с Юликом в небольшую комнату отделения милиции. “Вам ничего не надо ни делать, ни говорить, просто постоите здесь у этой стенки с одним пареньком, а потом мы вас отпустим”, – поясняет нам приведший нас милиционер.

Мы стоим у стенки с приведённым и поставленным между нами невысоким парнишкой лет семнадцати, от которого невыносимо тянет потом и блевотиной. Минут через десять в комнату входит простоватого вида мужчина с седыми ворошиловскими усами, сопровождаемый капитаном милиции. “Гражданин охранник! Вы можете опознать среди этих трёх молодых людей сбежавшего от вас преступника?” – суровым голосом спрашивает капитан усатого мужчину. “Так вон он посреди парней стоит, наш фабричный грузчик Бэдик. Его я утром в конфетно-шоколадном цеху и обнаружил. Он за ящиками с шоколадом сидел, видно, с вечера там запрятался, а ночью конфеты и шоколад лопал. А как увидел меня, побежал к двери и через забор сиганул. Не понимает пацан, что сладкое есть вредно, а воровать и опасно, и нехорошо”, – заканчивает свой ответ охранник.

“Да, что вредно, ваш Бэдик уже, наверное, понял – весь сортир у нас шоколадом облевал, а что государственное добро воровать и в рот совать нехорошо – так это ему скоро судья объяснит, – с усмешкой глядя на бледного Бэдика, произносит капитан. – А вам, ребята, спасибо, можете идти”, – добавляет он, выходя с охранником из комнаты.

Бедолагу Бэдика ведут в туалет блевать, а мы с Юликом продолжаем свой путь.

“Ну, Бэдика я понимаю, я тоже в детстве ночью шоколадом обожрался. Но мама говорила, что от этого у меня был только сильный жар”, – думаю я, идя к дому. “А почему Бэдика от шоколада тошнило, как вы думаете?” – спрашиваю я Юлика. “Д-да не от шо-шо-шоколада Бэ-бэдик бле-евал, от лик-к-кёра, ко-то-торый в к-к-конфеты ко-ко-кондитеры на-наливают, они та-так и на-зы-зываются «шо-ко-коладно-ли-ли-кёрные». Я м-маме их по-по-купаю. Во-во-няло-то от Бэ-бэ-бэдика ли-ли-кёром”, – объясняет мне от волнений совсем раззаикавшийся мой друг.

Трудно описать радость моей матери и Ребекки, не ожидавших моего возвращения. “Ведь я, собирая твои вещи, думала, что, может, не увижу тебя годы”, – тихо шепчет мама, обняв меня. “Садисты, садисты!” – повторяет со слезами на глазах Ребекка. А Доротея, сидя в кровати, смеётся и протягивает мне свою любимую игрушку.

Беседовать мне с “серым” начальником так и не пришлось, потому что 8 апреля Генеральным секретарём ЦК КПСС становится Леонид Ильич Брежнев, и, видимо, как это всегда происходит при смене власти, кого-то снимают, кого-то назначают, какие-то дела пересматриваются, какие-то закрываются. И, как будто на день рождения, мне 4 мая рано утром привозят изъятые у меня картонные коробки со всеми моими письмами, бумагами, дневниками и записками, включая книги со стихами немецких поэтов. “Извините, но вышло какое-то недоразумение, – сказал молодой мужчина, ставя внесённые коробки на пол моей комнаты. – Вот здесь распишитесь, что изъятые у вас книги и бумаги вам возвращены”.

А через несколько десятилетий, прочитав в одной из документальных книг, освещающих деятельность различных отделов Комитета государственной безопасности, воспоминания того самого офицера из 5-го отдела, занимавшегося борьбой с идеологическими противниками и инакомыслящей интеллигенцией, мне стало понятно, почему в моих иллюстрациях “серому” начальнику мерещились карикатуры…

“В агентурных сообщениях свободных художников из окружения Шемякина, по разным причинам вступивших в сотрудничество с КГБ, сообщалось об его антисоветских высказываниях и об его рисунках с порочащими изображениями красноармейцев и сотрудников НКВД”[6].

Из всех музыкальных инструментов я отдавал первенство органу. Благодаря чешской фирме звукозаписи “Супрафон” можно было, простояв ночь в очереди, приобрести долгоиграющие пластинки с органными произведениями Баха, Генделя, Букстехуде, Сезара Франка. И звуки органа заполняли мастерскую, унося мою душу в поднебесье, радуя меня и раздражая соседей. И желание прикоснуться самому к клавишам этого божественного инструмента, ощутить упругость мехов ступнями ног, услышать переливчатое пение медных органных труб овладевает мною. Но это желание, эти мечты несбыточны. О каком органе можно говорить в коммунальной квартире, звуки которого, пожалуй, обрушили бы наш этаж! И тут в голову приходит неожиданная мысль. Фисгармония! Вот она-то и заменит мне концертный орган!

Но где раздобыть её? В газетных объявлениях под рубрикой “Куплю – продам” встречались рояли, пианино, скрипки, горны и барабаны, однажды кто-то предлагал саксофон, но фисгармонии не было. Уже отчаявшись, случайно на уличной доске объявлений вижу небольшую бумажку, на ней карандашом старательно выведено: “Продам фисгармонию марки Циммермана” – и номер телефона. Записав номер, немедля звоню из первой же телефонной будки. Женский голос сообщает мне адрес, но, когда я спрашиваю о цене, говорит: обсудим, когда придёте смотреть. Настроение моё резко падает. “Размахнулся на фисгармонию, а у самого денег кот наплакал. А скрипку Страдивари приобрести не хочешь?” – злобно бормочу я про себя, трясясь в холодном трамвае.

Дверь в старом доме на Петроградской стороне открыла пожилая женщина с интеллигентным лицом; седые волосы аккуратно уложены и увенчаны тёмным черепаховым гребнем. Она молча ведёт меня за собой по коридору, завешанному гравюрами Петербурга в деревянных рамах. Обращаю внимание на то, что одной рукой женщина постоянно касается стены.

Входим в довольно большую комнату. Старинный буфет, шкаф, посредине стол, накрытый зеленоватой тканью. В комнате довольно темно, но я замечаю фисгармонию, стоящую у стены. Тёмное дерево, белые головки регистров, на пюпитре нотные листы… Женщина подходит ко мне близко, стоит передо мной и смотрит неотступным взглядом больших тёмных глаз, как будто пытается что-то прочесть в моём лице.

Минуты молчания тяготят меня, и я нарушаю безмолвие вопросом о цене фисгармонии. “Я совершенно слепая, – произносит женщина. И негромко добавляет: – Можно мне потрогать ваше лицо?” Не дожидаясь ответа, протягивает тонкие морщинистые руки и буквально пробегает подушечками пальцев по моему лицу, на долю секунды останавливаясь у глаз, уголков губ и подбородка. “Спасибо, – тихо произносит она. – Вы учитесь в консерватории? Вы ведь очень молоды”. Я краснею и бормочу что-то о своей любви к органной музыке, о желании “любоваться” звуками инструмента, похожего на орган… Женщина молчит, подходит к инструменту и гладит его. “Я преподавала в музыкальной школе и учила игре на фисгармонии на дому. Я бы и вас, если бы вы захотели, стала учить, но я больна и скоро меня не будет. Поэтому я расстаюсь с ней… Но я хочу знать, что она живёт у человека, ну… не совсем обычного. Мне надо услышать его голос, надо, чтобы этот голос пришёлся мне по душе… Я многим отказала в визите по голосу… – И, помолчав: – Ваш голос мне понравился, он хороший. И я буду рада, что вы будете обладать моей любимой вещью. Да и вещью её не назовёшь… Это – Она… – и опять умолкает. – И Она – таинственная”, – тихо добавляет слепая.

В комнате становится совсем темно, зимние дни в Ленинграде коротки. Я различаю только силуэты кактусов и фикусов на фоне окна, освещённого жёлтым светом уличного фонаря. Я молчу, переминаясь с ноги на ногу, меня начинает давить и эта темнота, окутавшая комнату и слепую музыкантшу, и её нежелание назвать мне цену за фисгармонию. “Ах да, ведь, наверное, уже темно!” – восклицает хозяйка, и через секунду вспыхивает настольная лампа. “Хотите чаю?” Я отнекиваюсь и опять заикаюсь о цене. “А сколько денег у вас с собой? Вы ведь, наверное, взяли, когда решили поехать ко мне”. Я снова краснею, хоть и понимаю, что музыкантша не видит ни моего горящего лица, ни моих красных ушей, ни моего растерянного вида, и бормочу, что денег у меня всего тридцать рублей, но я, конечно, смогу достать ещё и понемногу буду выкупать полюбившийся мне инструмент. (Я понимаю, что фисгармония должна стоить по меньшей мере рублей четыреста.) “Ну вот и чудесно, я готова отдать (женщина делает ударение) вам её за эту сумму, но вывозить, конечно, будете сами”. Стою ошеломлённый, не веря своим ушам. Неужели “Она”, эта чудесная фисгармония, будет стоять у меня, неужели я буду извлекать из неё немыслимые, сказочные звуки?! Мы, питерские метафизики, создадим новую музыку, откроем новую гармонию! Душой вознесёмся ввысь и, уловив Музыку Сфер, воплотим её в нашем бренном мире с помощью фисгармонии… Ну а другие инструменты достанем!

Я прощаюсь со слепой музыкантшей, целую ей руки, благодарю. Она невидящим взором смотрит мне в лицо и ведёт по тёмному коридору к выходу.

…И вот циммермановский шедевр втащен на шестой этаж, пронесён под настороженные взгляды обитателей “вороньей слободки” ко мне в мастерскую, и “Она” таинственным образом преобразила эту комнату. У меня было явственное ощущение, что в эти стены вторглось непознаваемое живое существо, таящее нечто, что должно встревожить душу и сердце. И когда я, оставшись один, сел на табуретку перед “Нею” и, раздув ногами меха, извлёк из первого регистра звук, схожий с трубным, этот звук заполнил собой всё пространство моей мастерской и затих где-то под потолком. Зачарованный, я долго неподвижно сидел у фисгармонии, не решаясь тронуть другие регистры. “Да, слепая музыкантша была права: «Она», сотворённая руками немецкого мастера в далёком девятнадцатом веке, таинственна и прекрасна!”

Вскоре я, перепробовав все рычаги, усвоив усиление звучания труб, начинаю сочетать, переплетать трубные звуки и в какие-то моменты добиваюсь чего-то, отдалённо напоминающего Баха, Генделя и даже Сезара Франка. Правда, очень отдалённо… Но это вдохновляет, окрыляет! И я опять раздуваю меха, усиливаю звучание и нажимаю на клавиши, перемежая и сочетая звуки… Здесь что-то баховское, здесь – генделевское, ну а это что?..

Закрыв глаза, я блуждаю пальцами по клавишам. Некоторые смешанные звуки непроизвольно настораживают слух и сначала кажутся режущими, охрипшими или визгливыми… Но усиливаю этот режущий звук, и он зовёт за собой с какой-то непонятной силой, в которой ощущается незнакомая мне красота… Сочетание странных звучаний и их поиск увлекают меня всё больше и больше, меня уже не интересуют и не радуют неожиданные бахизмы, генделизмы и сезаризмы. Наверное, моя душа уже предугадывала встречу с настоящими мастерами, владеющими “деформацией звука”, – Арнольдом Шёнбергом, Альбаном Бергом и Антоном Веберном. И знакомство с ними будет таким же странным и необычным, как и их творения.

Но это чуть позже, а сейчас питерские метафизики, собравшись вечером вокруг подобия орга́на, пытаются создать музыкальное творение.

И теперь в стенах моей мастерской гудела переливами циммермановская фисгармония, сотрясали воздух какофонические опусы, но в основном кипела живописная и графическая работа, музыкальным фоном которой была волшебная труба Майлза Дэвиса или тихие звуки квартета Джона Льюиса. А вечером, когда я вычерчивал тушью немыслимые движения, скачки и прыжки героев гофмановских сказок, звучали музыка и пение из моих любимых опер “Волшебная флейта” Амадеуса, “Дитя и волшебство” Равеля и его же “Испанский час”, за которым мог последовать пуччиниевский “Джанни Скикки”. И ни один вечер не обходился без обожаемой мной, Ребеккой и Доротеей прокофьевской “Дуэньи”. Партии дона Жерома, Мендозы и дона Карлоса я помню наизусть и могу пропеть и сегодня. А поднять хорошее настроение в пасмурные дни помогала “Любовь к трём апельсинам” того же Прокофьева.

Я увлечённо работал над новыми циклами графических работ.

Истоками “Галантных сцен” являлись старинные французские гравюры, картины Антуана Ватто, Никола Ланкре и “Книга Маркизы” с иллюстрациями Константина Сомова.

На серию графических работ, обозначенную “Правила учтивого тона”, меня натолкнули указы Петра I о том, как надлежит вести себя за обеденным столом: “Не прилично… руками или ногами по столу везде колобродить, но смирно ести, а вилками и ножиком по тарелкам, по скатерти или по блюду не чертить, не колоть и не стучать”. Эта серия несла в себе изрядную долю абсурдности и гротескного юмора как в сюжетах, так и в придуманных мною текстах, их сопровождающих: “Не подобает лошадям и псам уподобляться, справляя малые и большие нужды на улице, в присутствии проходящей публики. А ежели не удалось ни по малому, ни по большому сдержаться, то с чинным видом спеши домой, дабы порты чистить и мыть”.

В этот же период я увлекаюсь иллюстрациями к стихам Роальда Мандельштама, к философскому стихотворению Бодлера “Падаль”, к “Колоколам” Эдгара По, “Житейским воззрениям кота Мурра” Гофмана, немецким средневековым балладам, к гоголевскому “Носу” и роману Достоевского “Преступление и наказание”, работа над которым продолжится в следующем тысячелетии.

Возможности заниматься скульптурой у меня не было: ни мастерской, ни перспективы отлить что-либо из моих работ в бронзе. Обо всём этом мне даже и не мечталось! Но к скульптуре безудержно продолжало тянуть, и вот однажды, накупив пластилина, я вылепил полуметровый рельеф туши, обрамлённой искривлённой рамой, нижнюю часть которой я сделал выступающей и поместил на неё яблоко. “А вдруг случится когда-нибудь, что у нас будет своя кухня и мне удастся отлить этот рельеф с тушей и яблоком в бронзе… И я повешу его на стене кухни, а рядом с бронзовым яблоком положу настоящий кухонный нож”, – размышлял я, разравнивая руками пластилиновый рельеф.

Я не мог предположить, что через несколько лет так и случится: туша фантастическим образом будет доставлена в Париж, отлита в бронзе и будет висеть на стене моей кухни.

Мир подпольных художников обслуживали подпольные мастера, которые за небольшие деньги делали офортные станки, самодельные гальванические ванны, и я заказал одному замечательному умельцу офортный станок с большущим колесом, приводящим в движение тяжёлый стальной вал, прокатывающий офортную доску с выгравированными на ней мною галантными сценами, правилами учтивого тона и метафизическими головами. Потом они раскрашивались – опять же мною – акварельными красками, а Ребекка, оказавшаяся прекрасным техником, аккуратно их разравнивала тончайшей кисточкой. И этот станок сыграл большую роль в моей судьбе, потому что офорты, вышедшие из-под его стального вала, привлекли внимание парижской галерейщицы, благодаря которой супруга и дочь очутились в свободном мире.

В гальванической ванне я работал с медными пластинами, изготовляя из них небольшие декоративные медальоны с фигурами скачущих рыцарей.

Несмотря на обыски, постоянное безденежье, квартирные драки с мордобитием и выбиванием зубов, несущуюся вонь от Панькиных готовок, это было благословенное время! Днём вертелось колесо офортного станка, просушивались разложенные на полу появившиеся на свет новые офорты. Толклись в мастерской друзья, тоже что-то мастерившие. Пробовал свои силы в офорте и рисунке, как оказалось, талантливый не только в литературных трудах, но и в изобразительном искусстве Владимир Иванов, в перерывах между художествами читавший нам свои романтические видения, изложенные блестящим слогом, после чего мы могли неожиданно переключиться на бесконечные дискуссии о значении метафизики и юнговского архетипа в изобразительном искусстве. Ребекка восхищала радующей глаз безупречной техникой, Доротея удивляла своими необычными для ребёнка рисунками.

А поздней ночью, когда Доротея с Ребеккой давно уже спали, я сидел за столом у настольной лампы, читая Гофмана, Гоголя и Достоевского, и делал наброски персонажей, возникающих в моём воображении.

В непростое время шестидесятых годов контакты между людьми, близкими по идеям и по свободолюбивому духу, устанавливались по принятым в ту пору правилам. Кто-то считает, что иностранец, который пришёл к нему по рекомендации друга, приятен и производит впечатление порядочного человека, – значит, надо его познакомить с интересными представителями подпольной культуры. Он даёт телефон или адрес того или иного художника или писателя, и иностранец, сообщивший, от кого он явился, безоговорочно допускается в мастерские. Новый знакомый иностранца, показав ему свои работы, советует посмотреть и послушать других “подпольщиков”. А вернувшись из СССР, иностранец, в свою очередь, советует своему другу, отправляющемуся в Советский Союз, посмотреть работы того или иного нонконформиста или познакомиться с неофициальными поэтами и литераторами. Так по звонку кого-то из друзей в мою мастерскую и пришла прилетевшая из Парижа необычная супружеская чета Маркаде.

Ещё не наступило послеперестроечное время, когда солидного возраста олигархи брали себе в жёны длинноногих юных красавиц, и статная седовласая женщина с молодым мужем, младше её лет на тридцать, по понятиям советского времени выглядела более чем странно, а для органов госбезопасности – ещё и подозрительно, тем более что и муж, и жена владели русским языком и занимались исследованиями и историей запрещённого в Советском Союзе русского авангарда.

Валентина Васютинская-Маркаде, которую все называли Лялей, родилась в Одессе в 1910 году. С детских лет жила в Париже, училась во французских университетах, занималась филологией, писала стихи и прозу, дружила с Тэффи, высоко ценившей её литературный дар. Неожиданно она выходит замуж за своего студента Жан-Клода Маркаде, молодого искусствоведа, безумно влюбившегося в неё.

“Я был страшно влюблён в Валентину Дмитриевну, и она, как славянская женщина, невзирая на молву и сплетни, которые могли о нас распускать, пошла мне навстречу… То, что с нами произошло, было как удар молнии”, – так рассказывал о своей любви Жан Маркаде. В результате этого романа Ляля забросила литературу и занялась тем, чем занимался её молодой супруг, а именно – исследованием работ русских и украинских художников двадцатых годов, а Жан Маркаде принял православие и носит теперь имя Ваня.

Ваня и Ляля с большим интересом отнеслись к моим работам, часть которых увезли с собой во Францию, пообещав показать их одной известной галерейщице. Отношения завязались между нами самые тёплые, а Доротее они привозили из Парижа сказочные наборы карандашей, способствующие овладению цветовой гармонией.

И именно эта необычная пара сыграла и хорошую, и плохую роль в моей жизни. Благодаря Ляле и Ване прибыла к нам Дина Верни, которая помогла нам очутиться в свободном мире, и они же, совсем не желая причинить мне зла, обрекли меня и мою семью на годы нищенского существования в Париже.

Тяга к старинным изделиям, сотворённым руками безымянных мастеров столярного дела, оставивших нам в наследство резную, радующую глаз мебель, хрупкие изделия мастеров керамики и фарфора и стеклодувов заставляли меня месяцами откладывать какие-то рублишки с мизерной зарплаты чернорабочего, для того чтоб выторговать у какого-нибудь антиквара и унести к себе необычайно изогнутую старую вазу, или пару фарфоровых тарелок фабрики Кузнецова, или слегка поеденный жучками немецкий трёхногий табурет.

Некоторые предметы старины удавалось за сущие копейки купить в “Утильсырье” (так назывались предприятия по скупке бумаги, металла и стекла, расположенные в подвальных помещениях ленинградских домов). А с одним антикварным предметом, выуженным мною, случилась довольно забавная история, главным персонажем которой было некое зловредное насекомое, а остальными участниками – чересчур доверчивые и не в меру восторженные люди.

Предметом, о котором идёт разговор, был старинный стеклянный кувшин для вина явно не фабричного производства, а выдутый талантливым стеклодувом из прозрачного стекла зеленоватого цвета. Изогнутая ручка, слегка искривлённое горлышко кувшина, умеренная пузатость, вмещающая в себя литра полтора вина, – всё в этом стеклянном предмете радовало мой глаз. Но вскоре выяснилось, что кувшин, который был безоговорочно признан венецианским, был к тому же одной из вершин итальянского стекольного искусства.

В толстом стекле его днища была каким-то неведомым способом запаяна большая муха. Мастерство итальянского стеклодува потрясало и восхищало меня и моих друзей, с интересом разглядывающих насекомое. Даже болгарская кислятина, выпиваемая из этого кувшина, приобретала некий благородный вкус, по крайней мере всем моим друзьям так казалось.

“Это же венецианский Левша!” – восторженно восклицала Клавдия Петровна Лягачева, разглядывая муху, когда я принёс на один из поэтических вечеров венецианский кувшин. И на какое-то время кувшин затмил сидящих за столом.

Слух о запаянной в кувшин мухе быстро разнёсся по тесным кругам питерской интеллигенции. В буфете венецианское творение занимало почётное место, и ни одна вечеринка не обходилась без него. Ребекка после ухода гостей бережно обмывала хрупкое стекло кувшина. Но однажды она вернулась с вымытым на кухне кувшином с бледным от волнения лицом и, приблизившись ко мне, прошептала: “Муха исчезла… Я мыла, как всегда, кувшин и, вытирая его полотенцем, увидела, что мухи в стекле нет. Она плавала на поверхности таза и была не стеклянной, а была обыкновенной помойной мухой. Я её смыла в раковину”.

Мы стали внимательно рассматривать донышко кувшина и обнаружили еле заметную щель, в которую каким-то образом просочилась незадачливая мухенция и была в заточении долгие годы.

“Что же мы будем делать с кувшином и что сказать, когда нас спросят, куда девалась муха? Ведь приходящие друзья опять захотят выпить из знаменитого творения венецианского стеклодува?”

Не желая быть осмеянным и чтобы не конфузить восторженных почитателей кувшина, я разбил его на куски, оставив только отбитую стеклянную ручку, которую с печальным видом демонстрировал друзьям, грустно сообщая, что ночью коты, забравшись в буфет, опрокинули кувшин, он разлетелся на мелкие части, а стеклянная муха превратилась в щепотку стекла. И слушающие моё вынужденное враньё сочувственно вздыхали.

Хозяйку ленинградского салона, сорокалетнюю женщину, ещё не совсем утратившую былую красоту, звали Клавдией Петровной Лягачевой. Её голову украшала башенка из волос цвета соломы, напоминающая не то рождественский торт, не то марсианское архитектурное сооружение. Роста она была среднего, однако благодаря причёске, восседая за столом, возвышалась над всеми сидящими.

Стены небольшой комнаты были увешаны картинами её сыновей и их друзей-художников, приближённых к этому дому. А за столом вечерами собиралось общество питерского андеграунда, состоящее из поэтов, художников и музыкантов – народа довольно нищенского, но бесспорно талантливого.

Попавший в салон Клавдии Петровны и допущенный к столу обязательно выслушивал своеобразное вступительное слово хозяйки: “А знаете ли вы, что за этим столом сидели…” Далее следовала многозначительная пауза, а затем торжественным голосом шло перечисление тех, кто своим присутствием “освятил” это место. “Здесь сидели: немцы, англичане, американцы, французы!” Перечислив иноземцев, она обводила всех победоносным взором, и сидящие за столом должны были ещё раз почувствовать, какой чести удостоены, будучи приобщены к этому историческому месту. (О том, что все перечисленные иностранцы были всего-навсего студентами, приводимыми в салон Клавдии Петровны её дочкой Валерией, хозяйка умалчивала.)

Салон, конечно, украшали не сидевшие за столом иностранные подданные, а блестящие представители питерской поэзии шестидесятых годов. Поэт и прозаик Валерий Петроченков, обладатель невысокой изящной фигуры, облачённой в ладно скроенный пиджак, откинув чёрные пряди волос с высокого лба, с чувством читал печальный стих о карлике:

И после печального монолога каменного карлика на некоторое время воцарялось молчание, потому что каждый из нас осознавал себя тоже неким карликом по отношению к этому чуждому для нас миру, наполненному устрашающими фигурами гонителей всего нового и передового во всех видах искусства и даже науки. Минуты грусти сменял весёлый смех, когда кузнечикообразный Володя Уфлянд, мастерище словесного скоморошества, автор “Рифмованных упорядоченных текстов” и “Рифмованной околёсицы”, с лукавой улыбкой затягивал стихотворную “Песнь о моём друге”:

Неожиданно вскочивший на стул Костя Кузьминский, он же Кока, Кузьма, Колокольчик и Кокельман, заканчивал “Песнь”:

Костя обладал феноменальной памятью на поэтические перлы от трубадуров Средневековья до самиздатовских бунтарей. “Писец” Кузьминский явно уступал чтецу Кузьминскому, но благодаря блестящей декламации умудрялся, пусть и кратковременно, очаровывать слушателей своими литературными коллажами, вмещающими набор слов из старославянских церковных книг и трудноперевариваемые для русского уха слова африканских племён, аборигенов Австралии, жителей островов Океании и Северного Кавказа.

И, опасаясь, что Уфлянд может вернуться к продолжению чтения стихов, немедля приступает к чтению своих виршей, считавшихся в кругах ленинградских поэтов, как правых, так и левых, словесной белибердистикой.

Артистично выпаленная бородатой пастью Кузьминского словесная чепуховина была тем не менее чертовски талантливой! И несмотря на снисходительные улыбки сидящих за столом поэтов, мне творчество Кокельмана всегда нравилось.

На изувеченных полиомиелитом ногах приковыливал, опираясь на палку, сочинитель утончённых философских откровений, облечённых в изящную стихотворную оболочку, Виктор Кривулин. Дугообразный торс, подпираемый тростью, украшала утопающая в гриве лохмато-кудрявых волос голова библейского пророка с горящим взором больших скошенных глаз на худощавом лике, обрамлённом неухоженной бородой. Всё это не мешало поэту покорять изрядное количество сентиментальных и нервных любительниц поэзии. И чуть не каждый год в салоне Клавдии Петровны объявлялась очередная супруга Кривулина, оформленная не только юридическим, но и церковным браком: поэт питал слабость к торжественным обрядам венчания в православных соборах.

Как и Иосиф Бродский, он умел увидеть духовным взором неземную сущность материального мира. Недаром, когда он захаживал в мою мастерскую, его взгляд подолгу останавливался на моих аскетических постановках натюрмортов. В его стихотворении “Натюрморт с головкой чеснока” мне кажется это особенно заметным.

…Олег Охапкин был типичный русак, фигурой и комплекцией напоминающий помесь медведя с цирковым силачом. Бывший церковный певчий, обладатель шаляпинского баса. Поэзия его была насквозь пронизана религиозным духом. Своих стихов читать не любил. Прогудев басовито пару строк, напоминавших отрывок из православной службы, он, склонив голову на грудь, начинал басить городской романс Кондратьева “Бродяга”.

Завершал чтения пиитов мой друг сэхэшатик, талантливый поэт, писатель и художник, рано пристрастившийся к питию, Олег Григорьев. От его комически-макабрических четверостиший неврастеничная Клавдия Петровна вскрикивала и всплёскивала руками. Мы с Олегом были послевоенные дети, и на его поэтическое творчество, как и на моё живописное, эти годы наложили неизгладимый отпечаток – я писал черепа на своих полотнах, он описывал их в своих стихах:

Да и память о том, что мы дети военных рубак, также не покидала нас.

После поэтов приходило время сочинителей прозы. Старший сын Клавдии Петровны Олег, блестящий чтец с большими артистическими данными, читал свою новеллу “В усадьбе барона”, написанную в готическом духе и повествующую о коте-оборотне Ваське, проникшем ночью под видом распутной служанки в кровать барона:

Загадочная кончина блудливого барона слушателей не печалила, а талантливо написанные комические диалоги барона с прислугой и котом вызывали смех.

Равноправный член литературного сообщества на Боровой Анатолий Васильев в небольшом рассказе описывал жизнь не совсем нормального петербургского юноши, обитающего на чердаке Казанского собора, превращённом в голубятню, ползающего в костюме Адама под курлыканье и воркование голубей среди пуха, перьев и птичьего помёта, совершающего ночные вылазки на купол воронихинского сооружения и не имевшего желания уйти от голубей вниз, к двуногим…

Иногда салон на Боровой удостаивал визитом Владимир Иванов, эстет до мозга костей, шармирующий, грассирующий и очаровывающий впечатлительных особ женского пола. Чтением своих преизящнейших миниатюр он вызывал искренний восторг у всех нас. В них переплеталось то, по чему томились наши юношеские души, воспитанные этим загадочным городом: кринолины, камзолы, ожившие куклы и мраморные скульптуры чтимых нами людей и героев. Дух мирискусников во главе с Сомовым, певцом игривых маркиз, присутствовал в этих литературных опусах Иванова, а его литературный кумир Андрей Белый оказывал благотворное влияние на его творчество.

Бывший армейский кашевар и первый поэт-битник (так его обозначил Иосиф Бродский), коренастый и упитанный Михаил Юпп притоптывал в такт ногой и воспевал чудеса поварского искусства. Это можно было смело обозначить гимнами яичнице и люля-кебабу. Громогласное описание входящих в блюда компонентов и их приготовление преподносилось с таким горячим чувством и смакованием, что у сидящих за более чем скромным столом, уставленным тарелочками с холодным винегретом, “Яичница” в юпповском исполнении “скребла слюну”.

Юпповский “Люля-кебаб” тоже поскрёбывал слюну у полуголодных литераторов.

Получив свою долю аплодисментов и опустошив несколько тарелок с винегретом, хлебнув пару бокалов болгарской фетяски, не имея горячего интереса к полуночным философским дискуссиям, Юпп, поцеловав ручку хозяйке салона и приветливо кивнув оставшимся, спешно удалялся, видимо, готовить на ужин что-то более внушительное.

Иногда литературно-поэтический вечер заканчивался небольшим фортепьянным концертом, виртуозно сыгранным Сергеем Сигитовым. Во время исполнения молодой пианист бросал пламенные взоры на хозяйку салона, с которой, несмотря на солидную разницу в возрасте, имел продолжительный платонический роман. Но стук разбуженных соседей в стены и потолок заставлял умолкнуть старенькое пианино, и за традиционным русским чаепитием, длящимся до глубокой ночи, начинались обсуждения и споры на тему прочитанных в самиздате философских трудов Юнга, Кьеркегора и Хайдеггера, будоражащих наши умы. Под утро слегка утомлённые дискуссиями, разгорячённые и возбуждённые не столько от вина, сколько от крепчайшего чая, мы расходились по домам.

Я частенько шёл пешком к себе домой часа в три ночи, а иногда и позднее. В одно из таких поздних ночных возвращений произошла история, после которой до наступления темноты я в салоне Клавдии Петровны больше никогда не задерживался.

Февральской ночью я возвращался с философских посиделок в салоне Клавдии Петровны, проклиная леденящий ветер, пронизывающий до костей и залепивший мокрыми хлопьями снега стёкла очков. Около трёх часов ночи я уже стоял у парадной нашего дома. “Ребекка, конечно, читает свою любимую Жорж Санд, ожидая моего возвращения, Доротея давно уже спит в своей «готической» кроватке в обнимку с маркизом Кукой. Выпью пару стаканов горячего чая, отогреюсь и сяду за рисунки к Гофману”. С такими мыслями я приоткрываю дверь – передо мной темнота, света в парадной нет. Значит, если лампочку не разбили из рогатки шпанистые пацаны, придётся пересечь парадную, там за лифтом нащупать выключатель… Протираю концом шарфа очки и, надев, всматриваюсь в темноту, напряжённо вслушиваюсь… Полная тишина. И всё же почему-то не хочется входить в эту темноту, что-то удерживает меня, заставляя сердце учащённо биться, что-то зловещее ощущается в этой тьме и тишине. “Ерунда, просто нервы шалят. Вот войду, быстро пройду к лифту, попытаюсь включить свет и нажать на кнопку лифта…” – утешаю я себя, но вместо этого захлопываю дверь и продолжаю стоять на улице, потому что боюсь этой темноты, боюсь этой тишины. Холодно, зверски холодно, на улице ни души. Ещё раз приоткрываю дверь и снова захлопываю, окончательно понимая, что не смогу войти в чёрную пасть парадной. Топчусь с полчаса у двери, проклиная себя за трусость и нерешительность. Что со мной? Ведь не пугала же меня кромешная тьма абхазских и сванских пещер со скорпионами и змеями. Но из мрака парадной действительно веет какой-то неведомой жутью. Идти некуда и не к кому, питерские “совы” уже укладываются на ночлег. Неужели придётся топтаться остаток ночи здесь, у двери…

На улице ни людей, ни трамваев, ни машин, ни троллейбусов, полная тишина. И вдруг минут через сорок я слышу приближающийся стук сапог и при свете фонаря вижу фигуру милиционера. Подойдя ко мне, он сразу спрашивает, что я делаю здесь в такой поздний час. Объясняю ситуацию, признавшись, что побаиваюсь идти в темноте к лифту.

Милиционер представился новым участковым нашего района и не мешкая, держа в левой руке фонарик, извлечённый из кармана шинели, а в правой пистолет, пинком сапога открыл дверь – яркий луч фонаря осветил шесть мужских фигур, стоящих в глубине у лифта и держащих в руках стальные прутья арматуры. Прутья были мгновенно отброшены, и все шестеро кинулись бежать вверх по лестнице. Милиционер быстро прошёл к лифту, включил свет и громким голосом сообщил убегающим, что удрать чердачным ходом им не удастся, потому что двери на чердак на этой лестнице нету, так что пусть они по одному, с поднятыми вверх руками спускаются вниз. Затем нажал на кнопку лифта и, когда тот спустился, сказал, чтобы я немедля поднимался к себе в квартиру и крепко запер двери. Входя в лифт, я услышал шаги медленно спускавшихся людей, быстро захлопнул двери и через пару минут наконец-то вошёл в свою мастерскую, где сидела Ребекка, погружённая в миры мадам Санд, а в соседней комнате мирно посапывала во сне Доротея.

Пугать Ребекку я не стал, и, приготовив мне чай, она легла спать, а я, отогревшись, сидел ещё, рисовал гуляющего по крыше кота Мурра и размышлял о ночном эпизоде. Я прекрасно понимал, что парни с арматурой поджидали меня и никого другого. Свет в парадной был выключен, а в темноте бьют – или убивают – не случайно подвернувшегося человека. И что должны были сделать со мной молодчики из Большого дома? Забить стальными прутьями насмерть или, проломив череп, превратить в беспомощного, ничего не соображающего калеку, в овощ, в то, во что хотели превратить меня в сумасшедшем доме у профессора Случевского?.. Завтра пойду к участковому, и тогда многое будет понятно.

На другой день с утра я пришёл в отделение милиции узнать, что за люди были задержаны им этой ночью и кого они поджидали. Но в ответ услышал какое-то невразумительное бормотание, мол, ничего особенного не обнаружено и больше к этой теме возвращаться не надо. Участковый был совсем молодым человеком и врать ещё, видимо, не привык, потому что краснел и отводил глаза в сторону. А когда я резко развернулся и зашагал от него, догнал меня и тихо произнёс: “Тебе осторожнее надо быть в темноте, вот возьми, пригодится”, – и сунул мне в руку уже знакомый фонарик.

Я не забыл ту ночь, что могла оказаться для меня роковой, и, когда вспоминаю её, снова слышу звон стальной арматуры, ударившейся о каменный пол.

С мистическим творением Достоевского – его бессмертным романом “Преступление и наказание” – я был связан судьбою с юношеских лет до седых волос. Об этой долгой и сложной иллюстративной работе над ним я подробно рассказал в отдельной главе. А сейчас речь пойдёт о снах Свидригайлова, которые поразили моё воображение и заставили приступить к их воплощению в графическом материале, и о том, как дважды эти воплощённые в графике “Сны” подвергались физическому уничтожению. И даже однажды уберегли меня от сна вечного…

Первый раз с тщательно проработанным на бумаге эскизом “Снов Свидригайлова”, уже готовым к завершению, безжалостно расправился мой чёрный пудель Карлуша, который в моё отсутствие умудрился таки отодвинуть тяжеленные чугунные гири, которыми я предусмотрительно припёр дверцы тумбочки, где хранились многочисленные мои эскизы и рисунки к “Преступлению и наказанию”, и, вытащив их, разорвать в клочья. (Ну как тут не вспомнить гётевского Мефистофеля, проникшего в кабинет доктора Фауста под видом чёрного пуделя…) Не сжёванные и не проглоченные Карлушей обрывки эскизов я кое-как склеил и продолжил работу над “Снами Свидригайлова”, которым пудель уделил особое внимание. И вот наконец в феврале 64-го года жутковатые сны господина Свидригайлова материализовались в большом полуметровом рисунке, детально проработанном и аккуратно отштрихованном. Рисунок наклеен на плотный фанерный лист и обёрнут калькой. После чего я должен отвезти его в фотолабораторию Академии художеств, чтобы отснять на профессиональный слайд и заказать несколько распечаток для моих архивов. Но видимо, не суждено мне было довезти в вызванном мною такси этот рисунок до фотолаборатории. Выходя из подъезда, я обратил внимание на высокого мужчину в чёрном пальто, который, судя по утоптанному вокруг его ног снегу, изрядно торчал здесь. “Наверное, ждёт кого-то”, – подумал я, усаживаясь в такси. Но незнакомый мужчина, видимо, ждал меня, потому как, отделившись от парадной двери, он бросился к такси, крикнул шофёру, что ему по пути со мной и попытался втиснуться в ещё не закрытую мною дверцу машины. Я не на шутку встревожился, чуя что-то неладное, пытался оттолкнуть его и захлопнуть дверцу машины, но он рванул её на себя и, стремительно пригнувшись, схватил двумя руками здоровенный кусище обледенелого снега и с силой метнул его мне в голову.

До сих пор не могу понять, каким образом мне удалось защитить голову, загородившись от глыбы льда фанерой с наклеенным рисунком, захлопнуть дверцу машины и истошно проорать “Гони!” ошеломлённому шофёру. Промчавшись несколько кварталов, мы остановились, выбросили начинающую подтаивать глыбу льда, которой не удалось размозжить мне череп, но зато получилось изуродовать “Сны Свидригайлова”, пробив фанеру с наклеенным рисунком.

Домой я возвращался пешком, держа под мышкой продырявленную фанеру с погубленной работой и пугливо озирая каждого прохожего. “Значит, и днём мне надо быть осмотрительным”, – думал я, принимаясь уже в третий раз воплощать свидригайловские сны.

Этим прозвищем пиит Константин Константинович Кузьминский был награждён за пьяный язык. Потому что кроме стихов, которые Кузьминский знал наизусть в невероятном количестве, обнаруживая природную уникальную память, он выдавал в кафе “Сайгон” всю подноготную поэтического подполья, к вящей радости стукачей, работающих на 5-й отдел КГБ. Учитывая, что пил Колокольчик не просыхая, то и информация лилась из него потоком.

Какое-то время он вместе со мной сгребал у Эрмитажа снег, колол лёд, таскал по этажам музея мебель и скульптуры, а в перекурах декламировал ранние стихи Иосифа Бродского, ходившие по кругам интеллигенции в самиздате. Его мама, которую пару раз я видел на его квартире, была ярко выраженной еврейкой, и по иудейскому закону Костя считался евреем. Он же важно представлялся польским шляхтичем с долей цыганских и еврейских кровей. Серьёзно к этому худощавому, рыжеволосому, безбородому пииту никто не относился: он любил увильнуть от тяжёлой работы и зачастую раздражал своей безудержной болтовнёй, не в меру приправленной стихами.

На пару лет он исчез из моего поля зрения и неожиданно объявился в виде бородатого существа, чью голову украшали рыжеватые кудри, бегущие по плечам, а стан – немыслимый костюм из предреволюционного гардероба, долгополое пальто и узловатая трость, на которую опирался этот новоиспечённый барин. Ну и обязательным дополнением ко всему этому – повисшие на нём с двух сторон юные девицы, глядевшие на него влюблёнными глазами.

Речь Кузьминского тоже украсилась старинными оборотами: не “то есть” или “а именно”, а – “сиречь”. И новый Кузьминский уже не “ест и пьёт”, а – “вкушает”. В общем, над своим образом он поработал преизрядно, результат был впечатляющим, и даже словесная белиберда его виршей стала приобретать какую-то значимость. А благодаря врождённому артистизму и умению безудержно лакать спиртное, умудряясь как-то удерживаться на ногах, он станет ведущим персонажем в устраиваемых мною перформансах.

Владение английским языком и умение очаровывать представителей женского пола разного возраста облегчали Кузьминскому знакомство и общение с иностранцами, посещающими Ленинград. И на нашем горизонте появляется интересная американская пара: писатель Роберт Масси, прославившийся своей книгой “Николай и Александра”, повествующей о жизни и убийстве последнего русского императора и его семьи, и его супруга Сюзанна Масси, занимающаяся историей России, выучившая русский язык и проявляющая интерес к русской поэзии и к самим поэтам.

Писатель же по-русски не говорил, поэтому в компаниях молчал, много пил и часто отключался, сидя за столом, что позволяло Сюзанне тут же заводить любовные интрижки с молодыми поэтами. Первым, кто попал в её пылкие объятия, был бородатый Кузьминский. Потом она переключилась на рослого красавца с могучим басом Олега Охапкина, и тот так изнемог от безудержной страсти американки, что был вынужден от неё прятаться. Весь салон Клавдии Петровны и моя семья поневоле должны были терпеть слёзы Сюзанны и слушать её повествования о любви к исчезнувшему поэту, который, как она бормотала сквозь рыдания, “изменил её всю внутри и без которого ей трудно жить и спать”.

Русские – народ гостеприимный, но когда каким-то чудесным образом в доме появлялись иностранцы, бывшие для нас пришельцами из сказочного, недосягаемого для нас мира, то можно себе представить, что́ мы старались сделать, чтобы не ударить в грязь лицом, не уронить честь нашего скромного дома и бытия! “Что есть в печи – на стол мечи!” – гласит русская поговорка по поводу встречи дорогого гостя. Но в печах у нас было пусто, и поэтому из карманов вытряхивались последние рубли или брались в долг у зажиточных соседей, и закупалось на рынках всё самое свежее, из чего можно было приготовить какое-нибудь блюдо, достойное внимания иностранного гостя.

Добывался армянский коньяк, грузинское вино, и, разумеется, ни один стол не обходился без “Столичной”. Сидя за моим “готическим” столом, сервированным кузнецовским фарфором и стаканами, выдутыми по моим рисункам, Роберт Масси тихо похрапывал, плотно поев и перебрав спиртного, а Сюзанна, также не страдающая отсутствием аппетита, вкусив искусно приготовленных Ребеккой блюд и изрядно окосев, изводила нас бесконечным нытьём о своём трагическом романе с русским поэтом. Охапкин по-прежнему в бегах, Кузьминский отстранён от любовных дел, а мы с Ребеккой в который раз слушаем Сюзанкины жалобы о несчастной любви…

Через несколько лет судьба сведёт меня с Сюзанной и Робертом в Париже, потом в Америке, а спустя полвека я встречу её в бывшей столице Российской империи, и последующие встречи тоже будут достойны описания.

В графья выпускник Института физкультуры и спорта имени Лесгафта Женя Борисов был произведён острословом Арефьевым, который, слепив шесть букв из Жениного имени и фамилии, создал графа Жебори.

Новоиспечённый граф был ярким представителем питерского “потусторонья”. Всегда одетый с иголочки, он щеголял в отлично сшитом двубортном пальто “аглицкого фасону”, в отутюженных брюках в серую полоску опять же английского замаха, голова средневекового рыцаря-баронета увенчана лихо заломленным беретом, и как необходимое приложение к заморскому прикиду – белый шёлковый шарф, наброшенный на бычью шею, и лайковые перчатки цвета “бэж”. Прибавьте к этому высокий рост, статную осанку и надменный барский взор серо-голубоватых навыкате глаз.

Всё это вызывало законное негодование у хилого, кривоногого и приземистого гомо советикуса. У слабого же пола, независимо, к какому бы сословию они ни принадлежали, граф Жебори вызывал священный трепет. Даже Ребекка Модлина не устояла перед этим воплощением мужественности и отдалась сластолюбивому “графу”. Но, будучи неглупой и смешливой, после нескольких “глубокомысленных” откровений не блещущего умом Жебори расхохоталась и убежала, чтобы больше никогда не пасть в его объятия. Что, впрочем, не помешало им оставаться долгие годы в приятельских отношениях.

Питерская богема не обошла “графа” своим вниманием и пусть и с ироничными усмешками, но в свою среду допустила – на правах чудака и большого оригинала. Он стал частым гостем мастерских левых художников, сам принимал их у себя в причудливо оформленном жилище. Именно Жебори я обязан знакомству с Арехом и Лериком Титовым.

Удостаивал своим посещением граф Жебори и меня. Атмосфера моего ателье пришлась ему по душе и навела на мысль, что именно здесь, в моей мастерской, надо провести “рыцарский вечер” и одновременно конкурс картин на тему “Герб художника”.

Приглашался небольшой круг избранных: Евгений Павлович Семеошенков, Владимир Овчинников, Юлиан Росточкин и в качестве беспристрастного судии – интеллектуал Сергей Кельмут. Зная по слухам, что у Шемякина роман с Ребеккой Модлиной, он безапелляционно заявил, что на “рыцарском вечере” не должно быть ни единого представителя семитской расы. Думаю, он побоялся весёлого смеха моей будущей супруги. А посмеяться от души ей было бы над чем. Испуганные соседи наблюдали, как здоровенный мужик в костюме средневекового палача – красные рейтузы, красная рубаха, мешок с прорезями для глаз на голове и красные башмаки, украшенные чёрными бантами, – жарит солидных размеров баранью ногу, нашпигованную чесноком, а затем, водрузив её на большое серебряное блюдо, торжественно несёт в мастерскую Шемякина, откуда доносятся звуки органа, а в проёме двери виднеются горящие свечи…

Но “графу” чего-то недоставало. В глубине души воспитанника Института физической культуры имени Лесгафта жил и трепетал художник. Для начала Жебори решил попробовать себя в скульптуре, и его комната заполнилась деревянными головами идолов, которые он “творил” при помощи топора и зубила. Насмотревшись африканской скульптуры, он украсил головы идолов ёжикообразными причёсками из торчащих во все стороны гвоздей. Но бес не дремлет, и Жебори, сорвавшись со стремянки, падает задницей на гвоздястые головы. С той поры с изобразительным творчеством было покончено, а идолы порушены топором и сожжены в печке.

“Граф” впал в депрессию и принялся за поиски корней зла. И, начитавшись антисемитской литературы, понял, что все его беды идут от “них”, от “не наших”, а именно от евреев. У него началась мания преследования, болезнь быстро прогрессировала. Санитары психбольницы с трудом извлекли несчастного “графа” из-под кровати, куда он в страхе забился, крича, что евреи, приставив лестницу к его окну (жил он на четвёртом этаже), лезут к нему, чтобы умертвить, а кровь “графа”-христианина использовать для приготовления мацы.

Бедняга кончил свои дни в больнице для скорбных головой. Его красавица жена – искусствовед Евгения Кострицкая привезла в мою мастерскую готическое кресло “графа”, которое он завещал мне. Кресло это я частенько использовал при фотосъёмках, а уезжая в изгнание, передал Евгению Павловичу Семеошенкову. После смерти Евгения Павловича оно исчезло.

Неправдоподобной величины нос на худом лице. Глазёнки – серые буравчики, пристальные, всё понимающие и насмешливые. Изящная, тонюсенькая фигурёнка, свисающий пиджак смотрелся сюртуком или, вернее, камзолом восемнадцатого века. Он был немногословен, но каждая его фраза напоминала отточенный и безупречный афоризм. Он обладал умением бесшумно возникнуть и, пробыв некоторое время, обронив несколько интересных суждений о работах того или иного художника или жизненном событии, так же бесшумно раствориться. Таков был мой загадочный старший друг и товарищ Сергей Кельмут. Кем он был, откуда, чем занимался, я не знал и ни о чём его не спрашивал. Знал лишь то, что он был старым другом моего учителя Евгения Павловича Семеошенкова, который его высоко ценил, считал одним из умнейших людей и, как мне казалось, немного и побаивался. Знал и то, что, как и все мы, Кельмут прошёл не один сумасшедший дом и периодически туда добровольно возвращался. “Мне иногда недостаёт той безнадёжной, тоскливой, вонючей атмосферы, где ты ощущаешь себя никем…” Таков был ответ Кельмута на мой вопрос, когда в очередной раз он готовился лечь в психушку.

Если бы я снимал фильм по фантастическим новеллам Гофмана, то Кельмуту, безусловно, отводилась бы главная роль. Но мне пришлось ограничиться лишь его двухметровым портретом, в котором я попытался раскрыть таинственную сущность обитателя этого сумеречного города.

Звуковой фон палат сумасшедшего дома: стоны, крики и вопли пациентов, мешающиеся с бранью санитаров, – слух не радует. Житель России – любитель крайностей, и Кельмут, устав от больничного гама, погружался в тишину и покой, которые он обретал в вечерних прогулках по кладбищам.

Гомон и шум беспокойного отделения психушки мне были хорошо знакомы, и вновь услышать их меня не тянуло. А вот привить мне любовь к кладбищенской тишине Кельмуту удалось.

Спокойствие и невозмутимость становились у него очередной навязчивой идеей, и я, подпав под влияние этого необычного человека, чуть не угробил с трудом собранную коллекцию репродукций с картин любимых мастеров.

“В работе этого мастера присутствует беспокойство”, – тихим голосом выносил он приговор “Поклонению волхвов” Гуго ван дер Гуса или “Алтарю Тайной вечери” Дирка Боутса. И в этот момент, разглядывая свои любимые репродукции, я неожиданно для себя начинал узревать в них тревожные диссонансы цвета, и беспокойная репродукция тут же удалялась из моей небольшой коллекции. После сурового и беспощадного инспектирования Кельмута в ней осталась лишь одна репродукция с картины безымянного средневекового мастера, изобразившего одинокий крест с тощей и бледной фигурой распятого Спасителя.

Мои друзья, которым я раздавал “беспокойные” репродукции, вскоре возвратили их мне, понимая, что, попав под влияние Кельмута, я был не совсем в своём уме.

Кладбищенские прогулки с Кельмутом длились до наступления сумерек, а в белые ночи часто заканчивались и к утру. Мы молчаливо бродили меж обломков каменных надгробий, не пощажённых восставшим пролетарием, меж безголовых и безруких ангелов с отбитыми носами и единственным уцелевшим за спиной крылом. Вчитывались в выбитые на граните шаблонные послания вослед усопшим, “безвременно и неожиданно ушедшим” годовалым младенцам и тем, кому перевалило за девятый десяток. Князья, генералы, полковники, корнеты и мичманы, скромные питерские акакии акакиевичи, пристроившиеся в кладбищенской земле к высокопоставленным особам… В такие моменты мы прекрасно осознаём зыбкость нашего земного бытия, ибо под пышными мраморными надгробиями, как и под скромными гранитными плитами, покоится прах и тлен, не отличимый друг от друга.

…Кладбище постепенно окутывается не то лёгким туманом, не то паром, исходящим от земли, с сыроватым запахом тлена. Кажется, он поднимается из могил и гробов покоящихся здесь, от их разложившихся тел и гниющего тряпья. В полумраке можно иногда натолкнуться на одинокого наркомана, вкалывающего себе в вену дозу морфия, или на белеющие полуобнажённые тела совокупляющейся пары. Очутившись за оградой кладбища, мы ещё долго бродим по тротуарам ночного города, разглядываем отражение фонарей в Неве и Фонтанке, и, как всегда, одарив меня на прощание улыбкой, Кельмут растворяется в полутьме улицы…

И мог ли я предположить, что после многих лет исполненный мною бронзовый памятник первому мэру Петербурга Анатолию Собчаку будет стоять на одной из аллей кладбища, по которому белыми ночами мы бродили с Сергеем Кельмутом?

С уходом из жизни Кельмута прекратились вечерние кладбищенские променады, но привычке блуждать по ночным улицам и переулкам Питера я не изменил.

Человек, любящий бродить в одиночестве, выбирает осеннее время, потому что в сезон белых ночей улицы и набережные Невы и Фонтанки заполнены влюблёнными парами. А в мозглявые осенние ночи на улицах можно встретить лишь “тронутых” романтиков и убогих, обиженных Судьбой людей, прячущихся в дневное время в своих каморках от людского взора. Время их прогулок – ночь, сезон – осень. Чем хуже погода, тем меньше шансов натолкнуться на случайного прохожего, а завидя силуэт или услышав шум сапог, они юркали в дверь подъезда или ближайшую подворотню. Карлики и горбуны зонтов с собой не носили, зонт мешал им быстро раствориться в подъезде и избегнуть нежелательной для них встречи с прохожим.

И я однажды понял, почему они предпочитают, гуляя, мокнуть под дождём. Бредя по переулку, я заметил впереди себя большой зонт, из-под которого семенили две ноги, похожие на детские. Я прибавил шагу, желая рассмотреть, кто же скрывается под этим громадным чёрным зонтом, но владелец зонта, слыша мои шаги, припустил вперёд, и у дверей подъезда зонт был брошен на тротуар, а маленькая горбатенькая фигурёнка с большой головой с растрёпанными седыми кудряшками юркнула в дверь.

Я подошёл к зонту – тяжёлый намокший зонт был хорошей работы, с красивой бамбуковой ручкой. Аккуратно сложив зонт, я открыл дверь парадной, куда юркнул маленький горбун. В подъезде было темно, я попытался нашарить выключатель, но его не нашёл. “Вы здесь?” – тихо спросил я в темноту. Молчание. “Ваш зонтик я ставлю у двери”, – вежливым голосом проговорил я, ставя у двери зонт, и, уже закрывая дверь, услышал откуда-то сверху лестницы тихий голосок, похожий на писк: “Большое спасибо”.

Итак, ночные гуляки – карлики, карлицы, горбуны и горбуньи – при стуке моих каблуков рассыпались в тёмных проёмах дверей и подворотен. Но один карлик не уковыливал от меня, не затаивался в темноте подворотни, а спокойно прогуливался с громадным длинношёрстным сенбернаром тёмно-рыжего окраса с вкраплёнными белыми пятнами. Поравнявшись с ним, я произнёс слова приветствия и остановился, приятно поражённый увиденным. Кивнувший мне в ответ карлик вместе со своей собакой как будто бы сошёл с полотна моего любимого Веласкеса. Громадная по отношению к туловищу голова с высоким лбом, умным спокойным взглядом, идущим из больших навыкате глаз, мокрые от дождя кудри волос, сбегающих по плечам, и тёмно-зелёное до пят пальто, схожее с барским халатом. С минуту все трое хранили молчание – собака, карлик и я. Видимо, карла прочитал, уловил в моих глазах восхищение и, ещё раз величественно кивнув мне и держась коротенькой ручкой за ошейник красавца сенбернара, медленно заковылял в противоположную сторону.

Одноглазка, Двуглазка и Трёхглазка из сказок братьев Гримм были знакомы мне с детских лет, я видел их изображения в иллюстрациях разных художников, а вот с Безглазкой встретился во время ночных прогулок в Питере в юношеском возрасте.

Исхлёстанный струями дождя, я шагал ноябрьской ночью под завывание ветра по одной из улочек Васильевского острова. Навстречу мне высокий мужчина вёл, придерживая за плечи, девочку десятилетнего возраста. Я остановился на тротуаре близ уличного фонаря, намереваясь их пропустить, а заодно и разглядеть ночных путешественников. Когда пара поравнялась со мной и электрический свет фонаря осветил лицо девочки, я понял, почему ими выбрана ночь, – у несчастной в глазницах не было глаз, а была лишь пара глубоких впадин, обтянутых бледной кожей. Если бы у неё отсутствовал нос, это было бы маской Смерти, а сейчас это была какая-то причудливая и страшная половинчатость лика Смерти или… Жизни, которой ещё не подарены глаза.

Зрячие люди часто ходят, опустив голову к земле, а лица слепцов всегда обращены к небу. “Может быть, в надежде, что оно поможет им ступать без проводника?” – размышлял я, смотря вслед трагической паре. Безглазая девочка так и шла с поднятым к ночному небу лицом. И на ум мне приходят строки моего любимого Бодлера из его “Цветов зла”, посвящённые слепцам:

(Перевод Эллиса.)

Возвращаясь после ночных прогулок, я обычно шёл по небольшой аллее, окружённой деревьями и скамейками по обе стороны. Рялом с одной из них стояло металлическое инвалидное кресло на колёсах, а на скамейке восседало существо, заботливо укутанное в одеяло. Тоненькие руки с почти прозрачными ладонями лежали на одеяле, под ним угадывалась нескладная фигурка несчастной. Но что меня завораживало, так это удивительной, неземной красоты лицо с громадными светло-голубыми глазами ангела. Из – под маленькой белой вязаной шапочки выбивались и падали на плечи белокурые вьющиеся волосы. Было в этом не пощажённом судьбой существе нечто надмирное, таинственное и манящее, и, пробегая мимо неё, я буквально задыхался от переполнявшего мою грудь чувства сострадания и одновременно восторга.

В какой-то момент мне показалось, что и ангельское существо смотрит на меня с интересом. О юношеская романтика!

Я представлял, что познакомлюсь с ней и, упав на колени перед скамьёй, признаюсь в своих чувствах и мы будем навсегда вместе, я буду носить её на руках и гулять ночами по Петербургу.

Но вот наступила холодная зима, и ангельское существо не появлялось больше на заснеженных аллеях. “Весной снова появится, – утешал я себя, – и больше она не исчезнет из моей жизни!”

Увы… Ни весенними, ни летними ночами я больше не встретил её. Но взгляд этих неземных глаз запечатлелся в моей душе на долгие годы.

…Десятилетия спустя я получил из России письмо от незнакомой мне женщины. Она поведала, что моя ангельская возлюбленная, наречённая Еленой, перенесла в раннем детстве тяжёлую форму полиомиелита и оказалась пожизненно прикованной к креслу, что не помешало ей окончить Ленинградский университет и защитить диплом искусствоведа. “Елена жила в том же доме, что и вы, и часто видела ночами вас в аллее парка, прилегающего к дому. Она чувствовала, что нравится вам, да и вы ей тоже очень нравились, но, прекрасно понимая, что может стать вам обузой в жизни, постаралась избежать знакомства с вами, и на прогулки её стали вывозить в другой парк. Все годы она живо интересовалась вашей судьбой, вашим творчеством, восхищалась им. Недавно она угасла, покинув этот мир. И я решилась вам написать о ней, думая, что, может быть, вам будет интересно узнать о ней”.

Подпольный философ, математик, музыковед, соратник обэриутов и “чинарей” Яков Семёнович Друскин поражал бездонными водоёмами своих знаний и памяти. В наших вечерних беседах всплывали ошеломляющие переплетения библейских откровений с научными и математическими открытиями, которые выстраивались в чёткий логический строй его философии.

Фигурой и лицом он походил на средневекового аскетического монаха. Тонкие кисти бледных рук, седой венчик волос обрамляет лысоватую голову, глаза святого или пророка – большие, всевидящие и всё понимающие. Образ Якова Семёновича был настолько впечатляющим, что я решил сделать серию его фотопортретов, на что получил согласие, и, кажется, мне удалось в некоторых из них уловить и запечатлеть его образ.

Обстановка комнаты, в которой он обитал, была предельно простой – железная кровать, письменный стол с настольной лампой, пара стульев и большой шкаф, набитый рукописями, книгами и бобинами с музыкой его любимых композиторов. На полу стоял магнитофон “Днепр”.

“Знаете ли Вы что Мир родился из точки?” – глаза Якова Семёновича светятся в полумраке. Молчание. Из “чекушки”, стоящей на столе, он наливает стопку, выпивает, и свет его глаз становится ещё ярче. В наступившей на кухне темноте я слышу его торжественный: “И мир снова уйдёт в точку”. Он опрокидывает ещё одну стопку, щёлкает выключателем, и кухню освещает свет небольшой электрической лампочки, висящей под потолком.

Ласково глядя на меня, ошарашенного “точкой”, Яков Семёнович поднимает с пола громадного полосатого кота, подносит его голову к лицу. “А знаете Миша, что люди пали… Да, да, мы – люди – пали, а Тимка (это имя кота) – не пал. Люди – пали, а животные – нет”. И он крепче прижимает к лицу башку кота с жёлтыми глазами.

“Чекушка” прикончена и, придвинувшись ко мне ближе, Яков Семёнович почему-то переходит на шёпот: “Я хочу вам признаться, что меня мучает долгие годы очень важная для моей души проблема, можно даже обозначить её – трагедией. Основное событие для человеческой души и её спасения – обряд крещения…” Он минуту молчит, а затем горестно шепчет: “А ведь я некрещённый…”

Тут я нарушаю традицию молчания: “Яков Семёнович! Дорогой! Вам надо просто пойти в храм и креститься!” Я вижу его глаза полные невыразимой тоски и он печально шепчет: “А кто достоин окрестить меня?.. И есть ли сегодня такой человек на земле…”

Он надолго умолкает, и я тихо выхожу из его квартиры.

…В один и вечеров, заостряя моё внимание на важнейших по его мнению моментах в трудах любимых философов – Кьеркегора, Хайдегера и Ясперса, Яков Семёнович неодобрительно глядит на мою длинную шевелюру, отвлекается от мрачных экзистенциалистов и безапелляционно заявляет: “Настоящего композитора никогда не возможно определить по его внешнему виду. Подчёркивают своим видом принадлежность к миру искусства и профессии только бездарные музыканты и композиторы. Ну, к примеру, Антон Рубинштейн с его длинными волосами – по виду вдохновенный музыкант-творец, а на деле – бездарнейший нотокропатель. А вот гениальный Арнольд Шёнберг выглядел, как католический монах. Передвижники тоже долгогривые, лохматые, бородатые, а картинки слабоватые – рассказики в красках. А прекрасный и загадочный мастер Тёрнер так не хотел походить на художника, что носил капитанскую фуражку и матросский бушлат”.

Я не спорю, хотя длина волос не была признаком бездарности Рафаэля и других художников Ренессанса, а многие мазилы из Союза художников или лысые, или стригутся коротко, как и положено советскому человеку.

И Яков Семёнович продолжает просвещать меня в областях новой и старой мировой философии или же открывает мне удивительные музыкальные миры додекафонистов. Шуршит плёнка в стареньком магнитофоне, полумрак, я сижу один в аскетической атмосфере друскиновского обиталища, и “Лунный Пьеро” Арнольда Шёнберга потрясает мою душу какой-то неведомой до сего силой.

Само собой разумеется, что ни о каких “художественных безобразиях” под названием “хеппенинг” или “перформанс” в шестидесятые годы в городах Советской страны не слыхали. Но идеи носятся в воздухе, границ для них нет, и у меня возникает мысль создать какое-то немыслимое действо, где будут цилиндры, камзолы, обнажённые тела и мясная туша.

Как и полагается, хеппенинг происходил в стенах моей мастерской при участии художника, то есть меня, но полностью мною не контролировался, поскольку включал в себя импровизацию, не имеющую чёткого сценария. И это было действительно “спонтанным бессюжетным театральным событием”: хотя зрители на нём и не присутствовали, остались сотни фотографий, запечатлевших действо и его участников, и множество рисунков и картин, сделанных по этим фотографиям.

На собранные в складчину деньги мы притаскивали в мастерскую с колхозного рынка здоровенную баранью тушу, которую подвешивали на верёвках, свисающих с вбитых в стену крюков, и для пущего эффекта растопыривали рёбра, вставив между ними сосновый брусок. А в грошовом прокате старых театральных костюмов брали помятые дырявые цилиндры, треуголки, женские шляпки, протёртые пыльные подрясники, сюртуки, жилетки, панталоны и залатанные башмаки и, облачившись в это тряпьё, приступали к действу.

Компания была разношёрстной и впечатляющей.

Пиит Кузьминский принципиально ни сюртука, ни панталон не надевал и во всех карнавальных действах предпочитал разгуливать абсолютно голым; впрочем, на его башке всегда был помятый чёрный цилиндр. Выглядел он превосходно! Взъерошенные рыжеватые патлы, растрёпанная бородища, пьяные остекленелые зенки, худое обнажённое тело, в то время ещё не обременённое здоровенным пузом, и при всём этом удивительная пластичность, артистизм и нужная для действа сообразительность. Без преувеличения его можно было назвать гвоздём нашего театрального события.

Небольшого роста, худой как щепка музыковед Сергей Сигитов, он же Сегантини, облачённый в чёрный подрясник. Тоже изрядно пьяненький и тоже гармонично вплетавшийся в метакарнавальное безумие, с артуро-рубинштейновскими патлами, на которые ловко уселась треуголка времён Французской революции.

Крестьяноподобный сводный брат Сигитова по прозвищу Пиндыр, с башкой, стриженной под горшок, с выпученными глазами и нарочито разинутым ртом, с кривыми ногами и босыми пятками, в полосатых портках, красном жилете и извозчичьем картузе…

Есаул (Евгений Есауленко), похожий на загулявшего баварского пивовара: на голове белый парик с буклями, с бычьей шеи свисает замызганное жабо, массивный обнажённый торс, шёлковые панталоны, из-под которых торчат толстые коротковатые ноги…

Высоченный, тощий, с вытянутой физиономией художник Андрей Геннадиев в чёрном цирковом трико, с треуголкой на белокурых до плеч волосах. На огромных ступнях стоптанные замшевые башмаки серо-бурого цвета. Гротескно-изломанными позами он напоминал мне кататоника Шуру из психушки…

Юлиан Росточкин с чёрными засаленными завитушками волос на голове, прыжкам и гримасам которого могли позавидовать итальянские актёры комедии дель арте, умевший мгновенно создавать нелепейшие, препотешные действа с элементами лёгкой непристойности, используя первые попавшиеся под руку предметы. Фаянсовая супница превращалась у него в немыслимую шляпу, медный таз для варенья, подставленный под голую задницу, выполнял функцию ночного сосуда, а большущим деревянным половником черпались из воздуха различные соусы, дегустация которых порождала целый набор презабавнейших гримас…

Олег Лягачев в капоте с лентами под подбородком, в чёрном до пят платье, с пальчиком во рту и кокетливыми ужимками… Джазовый пианист Серж Домашов, с физиономией бравого мушкетёра с лихо закрученными усами, облачённый в военный кафтан, из-под которого торчали стройные ноги в белых чулках, в руках пивная кружка моего изготовления – он пил и заразительно смеялся, обнажая здоровенные белые зубы… Поэт Олег Охапкин, прозванный Пудиком, босой, в картузе, в белой кружевной рубахе и широких портках, принимавший стоячие и сидячие позы…

Из женского пола в наших спонтанных импровизациях непременно принимала участие Татьяна Иляшева – Мамка, чьё тощее длинное тело было, как и у Андрея Геннадиева, обтянуто чёрным трико, а на голове красовалась шляпа девятнадцатого века величиной с абажур. Особой пластичностью она не отличалась, но её подвижная физиономия, непринуждённые жесты и соблазнительный дьявольский хохот, несущийся из широко распахнутой губастой пасти, зажигали “артистов” мужского пола, подогревали атмосферу бурлеска.

Еле доходящая Мамке до плеча, трогательная в своей невзрачности голенькая Мышка в не менее большущей шляпе мелькала пробежками на заднем плане…

Через неделю туша начинала слегка подванивать. На какое-то время подванивание можно было прекратить, густо обмазав тушу даммарным лаком, который мы использовали для живописи, – но только до тех пор, пока вонь не просачивалась в коридор, а соседи не начинали грозить вызвать милицию или управдома, чтобы прекратить очередное “художническое безобразие”. И покуда угрозы соседей не были приведены в исполнение, мы трудились, не щадя наших тел, и даже не подозревали, что творим в стиле новейшего течения, изобретённого американцем Джоном Кейджем в 1952 году.

Наверное, ни одна из частей человеческого тела не наберёт столько самых разнообразных эпитетов, как нос. И в литературных и поэтических творениях человеческому носу отведена немалая роль.

Нос может быть разным по величине – от громадного, массивного до миниатюрного и крохотного – и называться носищем или носишкой, носиком или носюлькой.

Он может превратиться в картошку и морковку, стать кнопкой или пуговкой.

Нос может быть орлиным, ястребиным или воробьиным.

Он может оказаться царским, величественным и великолепным, аристократическим, благородным, породистым или плебейским; ему свойственно принимать различные окраски – от нежно-розового и красного до сизого и фиолетового, принадлежать разным национальностям и даже городам. Поэтому он может называться еврейским, греческим, кавказским и римским, а также относиться к разным профессиям – клоунским и боксёрским.

И это лишь малая толика отобранных мною эпитетов, касающихся человеческой носопырки.

Меня интересовали многообразные метаморфозы носа, превращающие его из чудовищного, безобразного в потешный, скомороший, из уныло повисшего – в горделиво задранный.

А благодаря годами тянувшейся серии моих работ, обозначенных “Карнавалами Петербурга”, к эпитетам носа прибавился новый, называемый шемякинским. “Иду по Пятой авеню в Нью-Йорке и издалека вижу в витрине галереи пару картин, на которых сразу узнала шемякинские носы!” – радостно сообщает мне одна американская коллекционерша моих работ. Женщины, по моим наблюдениям, к изображениям гротескных носов более чувствительны и восприимчивы, чем мужчины. “А нос является для вас фаллическим символом?” – спрашивают меня с лукавой улыбкой смазливые журналистки.

Нет, нос для меня являлся не фаллическим символом – он был одним из главных действующих персонажей человеческого лица. Он мог заставить его носящего радоваться и гордиться, печалиться и стыдиться. Поэтому в моих спектаклях и балетах носам, их форме и цвету, уделялось много труда и времени.

Конечно, первое “шествие” моих носов воплощалось в рисунках и картинах петербургских карнавалов. Это были вольные импровизации на темы “всепьянейших соборов”, созданных удивительнейшим из государей российских – Петром Великим и им же создаваемых “шутейных и карнавальных действий”.

Свои шутейные карнавалы я населял не известными по описаниям петровских современников смехотворными персонажами и их костюмами – это был путь мирискусников, возглавляемых талантливейшим Константином Сомовым. Но этот путь был не для меня: будучи врождённым бунтарём, я искал новых, неизведанных путей-дорог в искусстве.

Свои карнавалы я заселял причудливыми персонажами с длинными носами, с деформированными фигурами в придуманных мною костюмах, танцующими, прыгающими, летающими и смехотворно кривляющимися. И у каждого персонажа был обязательно свой наихарактернейший нос: короткий, длиннющий, крючкообразный, вороний или поросячий. Фоном, на котором они резвились, чаще всего была Петропавловская крепость, где долгие годы спустя будет восседать бронзовая фигура основателя Петербурга и создателя шутейных праздников.

Воплощая свои карнавальные причуды на бумаге, и картоне, и холсте, я начал мечтать о том, чтобы они ожили в трёхмерном пространстве, пространстве сцены. И, видимо, Аполлон решил дать мне впервые испробовать себя на сценической площадке – и она оказалась сценой театра оперы и балета Ленинградской консерватории. И привёл меня туда главный режиссёр-постановщик Виталий Фиалковский, буквально ошарашивший меня фантастическим предложением, позволявшим воплотить моих персонажей в трёхмерном пространстве!

“Меня решили в этом году вытурить из этого театра, и напоследок я решил преподнести держимордовскому начальству консерватории сюрприз. И этим сюрпризом будет наша с тобой постановка оперы ими нелюбимого Дмитрия Шостаковича. Поэтому, зная твои работы, твоих носатых персонажей, и то, что тебя недолюбливают официальные художники, решил пригласить тебя для создания совершенно нового, бурлескного, ошеломляющего музыкального спектакля. Тебе предоставляется полная свобода. Повторяю, он должен быть необычным, этот гоголевско-шостаковический «Нос»! Вылетать будем с большим треском. Не боишься? Тогда приступай немедля! Денег ты не получишь, а по шее, возможно, и заработаешь, но на недорогие, необходимые для спектакля материалы я наскребу или выклянчу у начальства. Полностью постановку оперы нам не осилить: бюджет – две копейки, и петь без денег будет, естественно, небольшая группа певцов-студентов – молодых, но чертовски талантливых!” И, закончив свою речь, Фиалковский показывает и объясняет мне устройство сцены, освещения и кулис.

Ну что же, мне дали свободу, а что с ней буду делать, я знаю! И я принялся за работу.

Певцов будет мало, значит, надо создать впечатление, что их вовсе даже и не мало. Поэтому поющие студенты должны создать иллюзию, что сцена ими заполнена. И я выстраиваю на большой сцене небольшую комнатку с искривлёнными стенами, окнами, дверьми и потолком, которая и становится театральным пространством нашей не совсем обычной постановки.

Итак, уже не существует большой сцены консерватории, а есть небольшой раёк, где должны двигаться не люди, а необычные гротескные куклы. И по моим эскизам из папье-маше создаются большущие головы, сидящие на довольно длинных шеях, которые должны крепиться на плечах певцов. В каждой шее прорезано большое отверстие, через которое поёт певец, а чтобы его лицо не было видно публике, отверстие покрывает прозрачная чёрная марля.

Но и фигуры должны соответствовать гротескным головам, и я рисую эскизы костюмов, делающих фигуры причудливыми и выразительными. Купленные Фиалковским мешки с ватой помогают создавать большие свисающие животы, сутулые плечи, горбатые спины.

Особое внимание в работе над оперой я уделил главным героям: коллежскому асессору Ковалёву, именующему себя майором, и сбежавшему от него Носу – и сцене, где “майор” Ковалёв заявляет в полицейском участке о пропаже своего носа.

Уже тогда, работая над первым спектаклем, я понял, что прежде всего постановщик должен думать о зрительном восприятии происходящего на сцене из театрального зала и о чёткой “читаемости” и “нечитаемости” актёрских лиц и фигур. И поэтому я делаю голову “майора” Ковалёва совершенно круглой, чтобы его “безносость” легко читалась, а маски полицейских чиновников награждаю такими носами, что акт об исчезновении носа Ковалёва они записывают на бумаге кончиками своих предлиннющих носов, предварительно обмакнув их в чернильницу.

Молчаливого героя гоголевской повести, сбежавшего ночью от своего законного хозяина и им повсюду разыскиваемого, я представил в виде облачённой в чиновничью шинель мужской фигуры, голову которой заменяет полуметровый нос с нахлобученной на него генеральской треуголкой, украшенной плюмажами. В довершение этого образа я посадил на кончик носа большой прыщ багрового цвета.

Слух о готовящейся необычной постановке оперы Шостаковича мгновенно распространился на всю консерваторию, и желание поглазеть на причудливые маски, костюмы и декорации привлекло к нашей работе студентов и педагогов. И благодаря человеческому любопытству я нашёл друзей из талантливейшей среды композиторов, таких как Шнитке, Тищенко, Слонимский и Банщиков.

Время от времени на сцене появлялись маститые профессора консерватории и, посмотрев на мою работу, неодобрительно хмыкнув, исчезали. И пока я вожусь за кулисами с “Носом”, одному из горячих поклонников моего творчества, аспиранту консерватории Сигитову удаётся в фойе театра организовать небольшую выставку моих работ, и особый интерес у посетителей вызвали мои иллюстрации к роману Достоевского “Преступление и наказание”.

И вот наступил день премьеры нашего с Фиалковским творения. Первые ряды были заполнены профессурой, среди которой, как мне сообщили, были приехавшие профессора из Украины, Казахстана и даже Калмыкии. Певцы и оркестр были на высоте. Молодёжь, сидящая на задних рядах и на галёрке, громко аплодировала, кто-то даже прокричал: “Браво!”, а “Маститые” весь спектакль просидели с каменными лицами, некоторые поднимались и демонстративно выходили из зала. После окончания оперы нам не досталось от них ни одного хлопка. Фиалковский сиял. “Мы их достали! И как достали!” – радостно шептал он мне в ухо.

А наутро я узнал, что наша постановка “Носа” снята с репертуара и больше не будет показана, маски, эскизы и костюмы вывезены сотрудниками идеологического отдела и, когда будут возвращены, неизвестно. Фиалковский на второй день был уволен, мне по шее не дали. Жаль только было эскизов и масок, которых мы больше не увидели.

Иностранцев как в царское, так и в советское время не любили, но уважали; более того, где-то и побаивались: тронешь его невзначай, а потом одни неприятности, а может, даже и международный скандал. И однажды ночью я этот страх перед иностранцем испытал на себе. Только иностранцем в ту памятную ночь был я, а испытывающими страх были милиционеры, которые задержали меня за шумное и недостойное поведение в ленинградском метро.

Виной этой истории была молодая английская художница Джиллиан Вайс, приехавшая по культурному обмену прочесть лекции в Академии художеств, где закрутила роман с молдавским студентом и готовилась выйти за него замуж. Нрава Джиллиан была весьма свободного и любила крепко выпить и погулять в компаниях художников. Не помню, кто её затащил ко мне на какую-то вечеринку, но после неё она стала частым гостем нашего дома.

Была она, как многие британки, не очень красива. К тому же, имея какой-то недуг, вынуждена была принимать гормональные пилюли, отчего у неё стали прорастать волосы под носом и на подбородке, и если она не успевала побриться, то при поцелуе слегка колола своей проросшей щетиной.

Крутая авангардистка, она умудрилась стать советницей королевы Англии по декоративному дизайну, мои работы ни в грош не ставила, как художника презирала, но как собутыльник и мужчина я ей явно нравился, и у меня ещё произойдёт с ней забавный эпизод в моей эмигрантской жизни в Париже.

Выпито в тот вечер было прилично, и я малость перебрал. И, видно, проснулись гены моего отца. Стащив с себя рубаху, как когда-то отец, я пил “Столичную”, обнажив свой торс, а за полночь надел на голое тело недавно приобретённый офицерский полушубок и отправился провожать возвращавшуюся в общежитие англичанку.

Спустившись в подземелье метро, в ожидании поезда мы громко орали, перемешивая русские слова с английскими, целовались и вели себя, пожалуй, чересчур свободно для советского времени. Публика неодобрительно поглядывала, а проходившая мимо немолодая служительница метро в казённой форме бросила на нас уничтожающий взгляд.

Подошёл поезд, я последний раз укалываюсь о подбородок Джиллиан и прежде, чем задвигается автоматическая дверь, кричу ей прощальные слова на разных языках, имеющихся в моём скромном запасе: “Бай-бай!”, “Чао!” и “Ауфвидерзеен”!”

Двери захлопнулись, поезд тронулся, я, пошатываясь, побрёл к лестнице-чудеснице, но дойти до неё мне не удалось: по дороге я умудрился нечаянно толкнуть ту самую невзлюбившую нас с Джиллиан служительницу метро, которая, засвистев в вынутый из нагрудного кармашка милицейский свисток, вызвала тут же подоспевший наряд милиции. “Хулиган заморский! Мало того что пьяный, так ещё и меня пытался на рельсы сбросить! – верещит служительница, сдавая меня милиционерам. – С кралей своей иностранкой при всех целовались, орали на своём языке, публику нормальную пугали… – продолжает она, пока четверо молодых милиционеров с интересом разглядывают меня. – Все они такие, заморские, и краля-иностранка бесстыдница…” – не может угомониться “пострадавшая”.

Значит, для них я сегодня являюсь существом заморским, то есть иностранцем, к которому надо относиться с осторожностью, и я мгновенно обретаю сильный акцент и превращаюсь в “иностранца”.

“Гражданин! Вы по-русски понимаете? Где вы живёте? Пожалуйста, покажите свой паспорт”, – вежливо обращается ко мне один из милиционеров, слегка тронув рукав моего тулупа. “Не смейт меня трогать! Я есть иностранный поттанный! Токуменаф нахотится у меня нет! А атресс мой я фам не дам!” – отвечаю я, важно задрав голову. “Ну тогда вам придётся поехать с нами в отделение милиции”, – говорит мне вежливый милиционер. “Не имейте прафа меня сатержать! Я есть дипломатическая статуса! Я путу писать болшая шалоба на фас!” – напыщенным тоном отвечаю милиционеру, с напускным высокомерием глядя на него. “Мы не можем вас одного сейчас отпустить. Вы у нас посидите, отдохнёте, вспомните, где вы живёте, и мы утром отвезём вас туда, где вы проживаете”, – опять же не повышая голоса, поясняет мне милиционер. И меня, бережно поддерживая с двух сторон, выводят из метро и сажают в синюю милицейскую машину.

Вскоре машина останавливается, мне помогают выйти, сопровождают меня по коридорам, по которым ведут пойманных проституток и мужиков с разбитыми физиономиями, вводят в кабинет с большущим письменным столом и предлагают сесть на стул. “Водички принести?” – участливо спрашивает один из милиционеров. “Никаких вота мне не нато! Я толжен ходить мой дом!” И прокричав это, я неожиданно для всех и, пожалуй, для себя тоже ныряю под письменный стол, усаживаюсь под ним и, слушая недоумённые голоса милиционеров, довольно улыбаюсь и засыпаю.

Не знаю, сколько я спал, но, очнувшись ото сна, не сразу сообразил, где я и что вообще со мной произошло. Пытаясь вылезти, я ударился головой о крышку стола и, начисто забыв своё иноземное происхождение, грязно выругавшись, озадаченно говорю: “Где я?”

И тут же слышу громкий изумлённо-радостный крик: “Ребята! Так он наш, оказывается! Русский! Тащи его из-под стола!” И две сильные руки хватают меня за ноги и, вытащив, помогают подняться.

Меня окружают молодые милиционеры, весело глядящие на мою недоумённую физиономию. Невысокий рыжеватый сержант, дружески хлопнув меня по плечу, почти кричит мне в ухо: “Ну парняга! Ну талант! Даже нашего капитана сумел обмануть! Он перед тем, как домой с дежурства ехать, заглянул под стол и сказал: «Точно! Иностранец! На финна он не похож, пьяный, но волосы тёмные. Может, француз какой или итальянец, может, немчура сраная, но явно не наш»”.

В дверь протискивается тощий милиционер с бесцветными рыбьими глазами на усыпанной прыщами физиономии. Восторги собратьев, видимо, ему совсем не по душе, и, глядя на меня, он злобно цедит: “Я бы такого клоуна за решётку упрятал”. Но, должно быть, прыщавого все недолюбливали, потому что никто не поддержал его идею о решётке.

Хмель ещё не выветрился у меня из головы, и я во весь голос заявляю, что такого, как он, я бы расстрелял. “А со мной что бы ты сделал?” – весело спрашивает меня рыжий сержант. “С тобой? Назначил бы тебя начальником милиции!” – ни на секунду не задумываясь, выпаливаю я. Милицейская молодёжь дружно смеётся. Видимо, эта игра им нравится. “Ну а меня кем назначишь?” – кричит один из них. “Тебя тоже к стенке!” Снова дружный смех – видно, я опять угадал. “А меня?” – снова кричит один из мусоров. “Начальником таможни!” – “А меня?” – “Расстрелять!” – “А меня?” – “Заведующим финансами!” – “А меня?” – “Тоже к стенке”.

Совсем распоясавшись, я вскочил на стол и, стоя на нём, распределял чины, звания и смертные приговоры. Наше весёлое представление прервал неожиданно вернувшийся капитан. Осмотрев суровым взором мгновенно умолкнувшую молодёжь, он приказал немедленно снять меня со стола и отвести в камеру, пообещав лично со мной разобраться.

Душная камера, пропахшая потом, табаком и перегаром, была битком набита задержанными нарушителями общественного порядка. Публика была самая разношёрстная. Несколько парней восточного типа с “аэродромами” на голове, вероятно приторговывавших анашой, держались от всех особняком. На широкой скамье, тянувшейся вдоль стен, сидели две привокзальные проститутки, к которым приставал подвыпивший мужичонка, пытавшийся их облапить, – они со смехом беззлобно его от себя отталкивали. Несколько человек дрыхли, растянувшись на скамье, и громко храпели. Человек пять блатного вида тихо переговаривались между собой, стоя у высоко расположенного зарешеченного оконца.

В камере царил полумрак, и, видимо, воспользовавшись этим, нас начали одолевать неизвестно откуда выползшие клопы. Покусываемые клопами чесались и матюгались. Какая-то мерзопакость поползла по моей шее, другая – по голой спине, и стоило мне раздавить пальцами ползающих по мне тварей, как в мой чувствительный кабардинский нос ударил клоповый запах. Не успел я расправиться с этой вонючей парочкой, как почувствовал укус на животе. Прикончив третьего клопа, я не выдержал и стал тарабанить в железную дверь кулаками.

Через минуту в открывшемся окошке показалась заспанная, зевающая морда милиционера. “Что молотишь?” – “Начальник! А наган у тебя есть?” – задушевным голосом спрашиваю я. “Ну есть”, – не подозревая подвоха, бурчит мне в ответ милиционер и снова зевает. “Ну так будь любезен, перестреляй клопов, которые ползают в этой камере”, – издевательским тоном говорю я и слышу за спиной дружный хохот задержанных. Окно тут же захлопывается, и мы остаёмся наедине с клопами.

Эта ночь казалась бесконечной – клопы продолжали нас беспощадно кусать. Я давил на себе клопов, тарабанил в дверь кулаками и опять требовал от подошедшего к окошку дежурного милиционера расстрелять клопов, каждый раз веселя камеру. А наутро мне разрешили позвонить домой, примчалась Ребекка и, как всегда в подобных ситуациях, показала благодарственную бумагу от КГБ за помощь в оформлении юбилейного ленинского стенда, которая не раз выручала меня в скандальных ситуациях и которую мы с Ребеккой прозвали индульгенцией. И капитан, прочитав её и посмотрев на увесистую печать со щитом и мечом, тут же выпустил меня из отделения милиции, посоветовав на прощание меньше пить.

Заказчики своими портретами, написанными мною, были довольны; их жёны плакали и ненавидели меня, считая, что художник умышленно обезобразил их мужей. Один, не выдержав негодования своей половины, по её совету вырезает из поясного портрета голову, фактически уничтожив весьма серьёзную мою работу. Супруга однорукого профессора ядерной физики Николая Александровича Перфилова добилась того, что мне пришлось переделать портрет её мужа.

Вспоминаю, что знакомство с Перфиловым, который стал самым серьёзным собирателем моих работ, картин и рисунков, носило необычный характер. В 1962 году устроитель моей выставки в клубе журнала “Звезда” Володя Травинский звонит мне в коммуналку и спрашивает, может ли он дать мой телефон странному посетителю, который три дня подряд по нескольку часов сидит посередине зала, рассматривая мои картины, и хочет купить одну из них.

На другой день странный посетитель позвонил мне и мрачным голосом заявил, что мои работы ему совсем не нравятся, но, уходя от них, он о них думает и поэтому хочет приобрести некоторые из них, чтобы понять, чем они его волнуют.

Месяц спустя после покупки пары моих работ он снова позвонил и сказал: “Сейчас мне стало многое понятно в ваших работах и они мне нравятся, я хочу приобретать новые”.

Он был загадочен и интересен, этот учёный, погружённый в мир атомов, могущих обогатить человечество или его уничтожить. В часы работы над его портретом я рассказал ему о ночных полётах Белой ведьмы. И он, убеждённый атеист, признался, что безоговорочно верит в астральное тело человека, в то, что оно способно мыслить, видеть и слышать. В студенческие годы он обладал необъяснимой способностью отделять от своего физического тела астральное, которое ночью было способно вылететь в открытое окно, летать по городу, посещать обиталище друзей, а днём приводить их в недоумение, описывая детали из их ночной жизни.

Однако впоследствии, углубившись с головой в науку, он утратил навсегда эту способность к астральным путешествиям. Во время повествований об удивительном астральном мире я вглядывался в его большие задумчивые глаза, в глубине которых читалась неведомая, нечеловеческая печаль глаз Белой ведьмы и тоскливый взор Чёрной ведьмы, и невольно напрашивался вопрос: “А сами вы, дорогой профессор, случайно не ведьмак?” – который я ему, разумеется, не задал, продолжая работать над удивительными глазами атомщика.

Один из создателей советской атомной бомбы был на моём портрете облачён в красную куртку с тёмно-синими бархатными отворотами, единственная рука лежала на колене, под грузной фигурой виднелся ярко-жёлтый табурет. Толстое одутловатое лицо со слегка выпученными глазами, лысеющая голова с большим лбом и разлетающиеся верхние кончики ушей.

Виной этих “поросячьих” ушей был Хаим Сутин, которым я был увлечён с пятнадцатилетнего возраста, увидев репродукции с его работ в Научке. Гений деформации, яростный экспрессионист, в работах которого всё удивительным манером сдвинуто, скособочено, деформировано: лица, фигуры, деревья, дома. Эти завихрения, берущие своё начало в деформированных мирах готических и романских мастеров, которых юный Сутин мог изучать в церквях французских городов, были подхвачены мною и получили своеобразное воплощение в некоторых моих портретах и натюрмортах. В лицах портретируемых мною подчёркивалась асимметричность, ушные раковины тоже не избежали деформации.

Возможно, с ушами профессора-атомщика я переборщил и их можно принять за свиные, но в момент написания портрета мне казалось, что я придерживаюсь почти энгровской точности.

Год спустя в девять часов вечера в телефонной трубке вдруг я слышу голос профессора: “Я хочу спросить у вас, уши на моём портрете можно ли сделать чуть-чуть поменьше? Это, конечно, в том случае, если не исказит ваш замысел. Дело в том, что моя жена не очень разбирается в современном искусстве и, глядя на мой портрет, часто плачет, ну и мои иностранные коллеги, хоть и учёные, но тоже консервативны во взглядах на искусство”.

С деньгами у меня, как всегда, очень туго, и я тут же соглашаюсь уменьшить его уши по пять рублей за каждое. И, прихватив с собой этюдник с красками и перочинный ножик, мчусь к профессору, соскабливаю ножом кончики свиных ушей, закругляю красками ушные раковины и получаю от смущённого учёного свою десятку.

Коллекционеров, в шестидесятые годы собирающих и покупающих мои работы, можно было пересчитать по пальцам, и все они были весьма разношёрстными. Были среди них и почтенные и степенные профессора – Перфилов, Липшиц, Чудновский. Были загадочные и внушающие некую толику страха, такие как замминистра иностранных дел СССР Владимир Семёнович Семёнов или Виктор Луи – журналист-международник, подозреваемый в шпионаже. Но нередко “сбором” моих работ занимались и “чайнико-образные” персонажи.

Одним из коллекционеров породы “чайников”, решивших увековечить свою персону кистью Шемякина, был тридцатилетний книжник Геннадий Панов. Деньги, и весьма приличные, он зарабатывал продажей иностранных книг по искусству, которые различными путями добывал у чужеземцев. Будучи успешным спекулянтом, Панов на вырученные деньги купил роскошную по тем временам квартиру и решил украсить стены моими картинами.

Он стал выменивать мои работы на монографии интересующих меня художников, а интересы у меня были неиссякаемые. Моя библиотека пополнялась книгами издания Альберта Скира, а стены квартиры Панова заполнялись картинами и рисунками Михаила Шемякина. Среди них были натюрморты и пейзажи, портрет моей любимой модели Ирины Янушевской-Колчиной, гротескный портрет “Петербургский жандарм”. А затем Панов привёл ко мне в мастерскую свою супругу по прозвищу Зайка с просьбой написать её портрет. Лицо Зайки было невыразительное, с мелкими чертами и начисто лишённое какой-либо характерности, но книги были большим соблазном, и я выполнил заказ, который дался мне нелегко.

Зато когда Гена Панов робко спросил меня, не соглашусь ли написать и его портрет в пару к портрету Зайки, я немедля и с охотой согласился. Объяснялось это тем, что Панов был превосходным персонажем для портрета. Тощие ноги Панова были согнуты в коленях и шаркали подошвами по тротуару или паркету, неся на себе искривлённый перенесённым в детстве полиомиелитом, чуть откинутый назад торс с запрокинутой к небу большой головой с чёрными, горящими маниакальным огнём (не то безумца, не то наркомана) глазами; на башке – чёрная как смоль шевелюра. Казалось, что эта голова принадлежала какому-то матадору или идальго из офортов Гойи. Впрочем, учитывая, сколько тысяч испанских детей обоего полу прибыло на постоянное жительство в СССР из франкистской Испании, то не исключено, что в венах Геннадия Панова струилась кровь испанского гранда.

Вот только прикид у него был явно не “гишпанский”. На голове был водружён омерзительный каракулевый пирожок, которым так любили прикрывать лысины советские партийцы. На теле болталось неопределённого цвета широкое пальтишко пошива уровня фабрики “Красная швея”, брюки, явно изготовленные тем же “талантливым” коллективом, и стоптанные корочки фабрики “Скороход”.

Естественно, я надел на Панова белую рубаху покроя девятнадцатого века, тёмно-коричневые бархатные панталоны онегинских времён и, усадив его в старинное кресло, за несколько недель написал почти двухметровый портрет. Помнится, работой своей я был удовлетворён, да и заказчик был поначалу от своего портрета в восторге.

И вдруг! Как-то поздним вечером ко мне на Загородный проспект влетела встревоженная Чёрная ведьма и с порога сообщила, что Панов вырезал из поясного портрета, выполненного мною, свою голову, а оставшуюся часть картины уничтожил. Ошеломлённой вандализмом Ведьме он объяснил, что композиция картины явно хромала и он решил, что одной его головы, которую он вырезал, будет достаточно для его коллекции. “Но он и мой портрет хочет резать! – кричала Ирина. – Он сошёл с ума! Надо спасать оставшиеся у него работы!”

В общем, кончилось всё тем, что, приехав к Панову среди ночи, действительно увидев, что он сотворил с портретом, в который я вложил столько усилий и усердия, я искромсал сапожным ножом (который прихватил с собой) оставшиеся у него мои работы, объяснив перепуганному вусмерть коллекционеру, что композиции этих картин меня сегодня не устраивают.

Под нож пошли все мои картины, приобретённые Пановым, среди них был и портрет Чёрной ведьмы. Это было забавное зрелище! Бледный от ужаса Панов стоял в углу комнаты, прижимая к себе трясущуюся от страха Зайку, и, вытаращив глазища, молча наблюдал учинённую мною резню, после которой, сунув нож в карман, я покинул пановские хоромы, оставив изрезанные холсты валяться на полу.

Утром мне позвонил Панов и дрожащим от волнения голосом сообщил, что о содеянном мною с его коллекцией он не собирается сообщать в милицию и надеется, что в будущем снова сможет покупать у меня работы. “Пошёл к чёрту!” – рявкнул я в трубку и бросил её.

Больше в моей жизни колченогий коллекционер не появлялся.

Помесь Хлестакова и Бендера – так охарактеризовала в своих кругах “доброжелательная” московская интеллигенция коллекционера живописи и директора первой художественной галереи в Академгородке Новосибирска Михаила Яновича Макаренко.

Биография родившегося в Румынии 4 мая 1931 года Мойши Хершковича с детских лет была полна тревог и опасностей. Еврейский мальчик был в постоянных бегах: он бежал в СССР от нацистского режима, бежал из советских детдомов, меняя имена и фамилии. Юность Мойши была наполнена авантюрами и приключениями. Женившись, он берёт фамилию супруги и становится Михаилом Макаренко, авантюристом с размахом. А как иначе обозначить или назвать умение в годы господства соцреализма умудриться открыть в Сибири галерею, в которой впервые в Советском Союзе Макаренко сделал большую персональную выставку Павла Филонова с самодельным (самиздатовским) каталогом, а вслед за этим выставить ненавистных Союзу художников Эль Лисицкого, Роберта Фалька и молодого левака Михаила Шемякина, открыть и показать замечательного живописца Николая Грицюка и многих других, запрещённых и гонимых…

Он появился в моей мастерской в широченном заграничном пальто болотного цвета, наброшенном на плечи. Костюм сероватого цвета в полоску и выглядывающие из-под брючин туфли были явно не отечественного производства. На пухлой руке поблёскивал большой перстень. Одутловатое лицо, слегка вьющиеся тёмные волосы. Глаза чуть навыкате, взгляд человека, знающего цену себе и окружающим…

Не помню, под каким соусом он проник ко мне, но после его необычного словесного выступления я смотрел на него изумлённо. “Вы знаете, чем я занимаюсь? – спрашивает меня зелёный господин, важно расхаживая по комнате и оглядывая внимательным взором мои висящие вкривь и вкось холсты. – Я прихожу в Центральный комитет КПСС, вынимаю из ширинки член и ссу им в морду!” И, насмешливо глядя на мою ошарашенную физиономию, поясняет: “Я устраиваю выставки запрещённых художников в галерее Академгородка! Хотите персональную выставку в ней? – И, не дожидаясь моего утвердительного ответа, убеждённо произносит: – Устрою”. И устроил!

В 1967 году в галерее Академгородка в Новосибирске была открыта моя первая большая персональная выставка. А вскоре состоялся очередной Пленум ЦК КПСС, на котором было принято решение сворачивать идеологические и культурные свободы хрущёвской оттепели. Выставочная деятельность Макаренко давно бесила официальные союзы художников Москвы и Ленинграда, а решение КПСС развязывает им руки – и галерея в Новосибирске закрывается, Макаренко изгоняют из Академгородка, несмотря на протесты профессоров и студентов, а вскоре Мойша Хершкович, он же Миша Макаренко, обвинённый в антисоветской деятельности, пополняет ряды зэков Владимирской тюрьмы. Работы мои не успевают дойти до Ленинграда, арестовываются и исчезают из моего поля зрения. На память об этой выставке у меня остаётся афиша, на которой изображён гофмановский кот Мурр.

Талантливый организатор, эрудит, глубоко порядочный человек, Михаил Янович Макаренко, осуждённый по 58-й статье на восемь лет, отсидит свой срок от звонка до звонка. Я увижусь с ним уже на Западе, и наши дружеские отношения будут длиться до его трагической кончины.

По сравнению с Питером Москва была иной планетой – с шумными мастерскими левых художников, посещаемыми иностранными дипломатами, покупающими их работы, с посольскими приёмами, куда нонконформисты приглашались. Как это было не похоже на существование питерской подпольной богемы, на жизнь леваков города, названного “колыбелью революции”. Московские нонконформисты не служили ночными сторожами, не сгребали по утрам снег с улиц – они зарабатывали на жизнь, иллюстрируя детские книги или рисуя для научных журналов. И, как в официальных кругах МОСХА, была среди них своя иерархия. Но если в официозе иерархия была денежной, то в кругу леваков иерархия устанавливалась не по количеству денег, а по степени талантливости. Званиями и чинами заведовал и раздавал их чувашский поэт Геннадий Айги, обладающий непререкаемым авторитетом в левацких кругах Москвы.

Первым номером у чувашского арбитра числился Убогий Гений – талантливейший и самобытный художник Владимир Яковлев, страдающий тяжёлым глазным заболеванием с замысловатым медицинским названием “кератоконус” и нелёгким нервным расстройством, творящий свои живописные и графические шедевры в стенах психиатрических лечебниц. Вторым номером был обозначен “иерарх” Михаил Шварцман.

Я наблюдал забавную сцену в мастерской Шварцмана, когда шёл горячий спор по поводу первенства в художественном мире Москвы. Михаил Матвеевич Шварцман, считавший себя, безусловно, главнейшей фигурой среди московских нонконформистов, до глубины души был уязвлён, завоевав по решению сурового арбитра второе место. “Ну Гена! Я не понимаю, почему у тебя Яковлев – номер один?! Ведь номер один – это я!” – негодующе кричал Шварцман на невозмутимого “судью”. “Нет, ты номер два”, – твёрдо и непоколебимо картавил в ответ Айги. И вся интеллектуальная Москва в то время знала и понимала, что Володя Яковлев – художник номер один.

Наверное, были и другие списки, делившие художников по номерам, но я в тех списках не числился, хотя с Геной Айги мы были в тёплых и дружеских отношениях.

Мои немногочисленные поездки в Москву убедили меня, что и в столичном граде существовали и творили десятки интереснейших художников с индивидуальными манерами, философией и взглядом на окружающий мир. Судьба столкнула меня с некоторыми из них: с лучшим и умнейшим концептуалистом двадцатого века Ильёй Кабаковым, с его талантливым окружением – молчаливым эстонским сюрреалистом Юло Соостером, прошедшим сталинские лагеря, с Владимиром Янкилевским, зацикленным на интимных местах особей женского пола и поразившим меня мастерски сделанной гротескной серией офортов “Город”, способной соперничать с гойевскими “Капричос”. А Анатолий Брусиловский, непревзойдённый мастер коллажа, устроивший выставку моих работ в своей мастерской, убеждал меня забросить кисти и карандаши, взять в руки ножницы и банку с клеем и заняться современным искусством коллажа. “Пока ты два часа возишься над рисунком, я успеваю сделать за это время десяток законченных работ в технике коллажа”. И даже короткие визиты в мастерские таких мастеров, как Эрик Булатов и Олег Васильев, и знакомство с их своеобразными поисками нового языка в изобразительном искусстве, конечно, оказывали на меня влияние. Но, пожалуй, одной из важнейших встреч в московском андеграунде была моя встреча с Михаилом Шварцманом и его творчеством. Его стремление к системе знакового изображения, духовная связь с древними канонами русской иконы были созвучны моим исканиям и созданной нами с Владимиром Ивановым теории метафизического синтетизма. Столкновение с творчеством московских мастеров-нонконформистов открывало для меня новые горизонты.

В лисьей шубе и шапке, восседая в расписных санях, запряжённых парой рысаков, она трусила по заснеженным московским улицам на рынок за натуральными продуктами, привезёнными из деревень. Отоварившись, она спешила к старинному особняку восемнадцатого века на улице Рылеева, который занимала со своим мужем. Звали новоиспечённую московскую боярыню Ниной Стивенс.

Была она американской подданной, хотя родилась в России, и девичья фамилия Нины Андреевны была Бондаренко. Её супруг Эдмунд Уильямс Стивенс, корреспондент журнала “Лайф”, лауреат Пулитцеровской премии за книгу This is Russia – Uncensored и член компартии Америки, был чистопородным американцем. Особняк, занимаемый американской парой, был сборищем московских леваков различных видов, качеств и калибров, состоящим из художников, поэтов, писателей, перемешанных с иностранными дипломатами, репортёрами и журналистами, и являлся в те годы “пупом” неофициальной интеллектуальной Москвы, куда мечтали попасть многие имеющие хоть какое-то отношение к искусству. Создала этот салон и властвовала в нём Нина Стивенс, взявшая на себя роль Пегги Гуггенхайм для бедных московских леваков.

Эта высокая костлявая женщина, перешагнувшая бальзаковский возраст, но ещё “со следами былой красоты”, тоже могла бы стать собирательницей работ русских авангардистов двадцатых годов, как в это же время делал сотрудник канадского посольства в Москве Георгий Дионисович Костаки. Он покровительствовал художникам московского андеграунда, пригрел на своей даче гениального забулдыгу Анатолия Зверева, обладавшего удивительной способностью одновременно сочетать усердное служение Бахусу и Аполлону. Дачные шкафы “дяди Жоры” он забил пачками экспрессионистических работ, выполненных на бумаге. И использовал он для этого, кроме коробки акварели, всё, что в момент творчества попадало ему под руку – будь то пепел от окурков, губная помада или тушь для ресниц дочерей дяди Жоры. Обжигающие своей прямотой и выразительностью мужские и женские портреты, мастерски исполненные двумя-тремя трепетными мазками или броскими пятнами, сумасшедшие пейзажи, петухи, автопортреты… Один из своих портретов, написанный Зверевым, Костаки подарил мне.

Работы Зверева, так же как и работы русских авангардистов, доставались дяде Жоре почти задаром. Показывая мне полуметровый шедевр Поповой, дядя Жора рассказывает его историю. “Прихожу я к родственнице Любочки Поповой в надежде приобрести какую-нибудь работу ушедшей художницы. «Есть у меня одна Любина работа, сделанная на фанере», – говорит родственница и ведёт меня на кухню показать картину, которой заколочено окно. Цена за неё – новое стекло. Я поставил новое стекло и подарил ей торт”. (Одна из работ Поповой впоследствии была продана на “Сотбис” за три с половиной миллиона долларов.)

Роль Костаки в сохранении творчества русского авангарда громадна! А неоценимая заслуга Нины Стивенс в том, что она открыла западному миру художников-нонконформистов, организовав в шестидесятые годы первую выставку советского независимого искусства в Америке.

Нина Стивенс прекрасно понимала, что картины московских леваков, собираемые ею, навряд ли достигнут высоких цен русского авангарда. Но не деньги представляли для нее главную цель в коллекционировании работ мастеров андеграунда. Нина Андреевна становится в столичной интеллектуальной среде фигурой, вызывающей восторг и поклонение, волшебницей – вершительницей судеб, покровительницей гонимых и непризнанных, помогающей выживать выбравшим в искусстве нелёгкую судьбу и нелёгкий путь. Хотя завоевание столь почётного места больших денег Нине Стивенс не стоило, заподозрить её в корыстолюбии было нельзя. Работы Немухина, Плавинского, Рабина, Мастерковой стоили недорого. Сто долларов в те годы для советского человека были большой суммой, и поэтому опекаемые Ниной Стивенс художники пельменями не питались, и деньги, получаемые от американки, были не рваные, а хрустели и приятно пахли.

В легендарном салоне мадам Стивенс мне пришлось побывать лишь однажды, но это посещение вписало ещё одну забавную страницу в мою российскую жизнь.

Дело было так. Господин Михаил Хершкович-Макаренко, сочетавший в своём лице Хлестакова с Бендером и разозливший Союз официальных художников выставками неугодных им авангардистов и леваков, был арестован, судим, приговорён к восьми годам заключения и отбывал свой срок во Владимирском централе – тюрьме для особо опасных преступников, сооружённой в конце восемнадцатого столетия. Каким-то непонятным образом я получил от него письмо, в котором он сообщал, что перед арестом он привёз в особняк Стивенсов всю свою коллекцию картин и графических работ, среди которых было большое полотно Павла Филонова, работы Гончаровой и Ларионова, Лисицкого и даже холст Николая Пиросманашвили. И он просит меня забрать их у Нины Стивенс и хранить их до его выхода из тюрьмы.

Вот с этим-то письмом, прихватив с собой своего друга художника Олега Лягачева, я в один из московских вечеров вступил во владения Нины Стивенс. Узнав, что я привёз письмо, касающееся переданных ей на хранение картин из коллекции Хершковича-Макаренко, она повела нас с Олегом на кухню, расположенную в подвальном помещении. Кафель, хрусталь, немыслимая печь, старинный дубовый стол с дубовыми стульями…

“Ну, я сейчас напою вас чайком с бисквитами и ознакомлюсь с тем, что написал мне наш бедный арестант”, – проворковала мадам Стивенс и, поколдовав у плиты, ускакала на тощих ногах по лестнице наверх, прихватив с собой письмо.

Мы с Олегом сидим молча, разглядывая непривычную для нас атмосферу. В шкафах виднеются ряды бутылок с заграничными этикетками: гавайский ром, шотландский виски, джин, французские вина вперемежку с бутылками “Столичной”, между шкафами – русские иконы каких-то великомучеников.

Мы шепотом обсуждаем увиденное и неожиданно слышим тихий шум, похожий на шипенье, исходящий из небольшого никелированного ящичка, стоящего на столе рядом с нами. Пару минут назад у него возилась американка. Мы переглядываемся, прислушиваясь к странному шуму, издаваемому сверкающим ящиком. И мгновенно нам с Олегом становится всё ясно: стальной ящик – это замаскированный западный магнитофон, который американка включила перед тем, как оставить нас, чтобы узнать, о чём мы без неё говорим на кухне. Мы самодовольно улыбаемся и понимающе глядим друг на друга. “Нашла простачков!.. Нас голыми руками не возьмёшь”, – проносятся в наших головах веселящие нас мысли. Мы молчим, со снисходительной улыбкой слушая шуршащую плёнку. “Аппаратура-то американская малость устаревшая”, – пишет мне на салфетке Олег. Я киваю, и в этот момент из магнитофона с шумом вылетают три обжаренных куска белого хлеба и падают на стол, за которым мы сидим, в изумлении открыв рты.

“А вот и тосты поджарились! – раздаётся бодрый голос Нины Стивенс, спустившейся по лестнице. – Сейчас чашку чая и тосты с икоркой”, – ласково говорит она, наливая нам густой чай из фарфорового чайника. И пока мы пьём чай, жуя роскошные тосты, густо намазанные чёрной икрой, она сообщает, что вся коллекция картин Хершковича-Макаренко давно уже находится в Америке, но, разумеется, когда её владелец выйдет на свободу, она привезёт картины из Америки и ему возвратит. И, поймав мой недоверчивый взгляд, она скороговоркой повторяет: “Верну, верну, конечно, Миша получит их обратно. Просто в Нью-Йорке их хранить надёжнее. А вы ведь тоже художник? Макаренко мне как-то рассказывал, что выставлял ваши работы в своей галерее в Новосибирске. Я бы хотела взглянуть на них”.

В папке, которую я привёз с собой с желанием показать москвичам свои работы, лежали серии моих офортов “Метафизические головы и бюсты”. Быстро пролистав их, Стивенс заявляет: “Очень интересные работы. Думаю, что стоит показать их в Америке. Я постараюсь пристроить их в хорошую галерею и, когда они продадутся, привезу вам деньги. А для начала я даю вам аванс – сто долларов. Согласны?”

Ну кто тут не согласится: выставка за океаном и потом, возможно, будут и какие-то деньги. Сунув мне сто долларов, Нина Андреевна забирает у меня папку с работами и куда-то уносит. А через пару минут приглашает нас с Олегом на коктейль в салон, расположенный на верхнем этаже.

Да, салон Нины Стивенс отличался от салона Клавдии Петровны и размером, и составом публики, непринуждённо беседующей, мешая русскую речь с английской, разгуливающей с бокалами в руках и разглядывающей картины московских художников, развешанные на стенах вперемежку с иконами в тяжёлых серебряных и позолоченных окладах. Нужно было быть воистину неординарной личностью, чтобы суметь собрать вокруг себя столько талантливейших и интересных личностей столицы.

Салон мадам Стивенс, наверное, был первым предшественником послеперестроечных сборищ, названных тусовками, только в отличие от них здесь можно было встретить действительно подлинный цвет интеллектуального и художественного мира Москвы. Создательницу этого рафинированного сообщества, восседавшую в середине зала, окружали непризнанные гении: элегантнейший красавец Владимир Немухин, похожий на Степана Разина недавно вышедший из очередного запоя непревзойдённый мастер фактурной живописи Дима Плавинский, молчаливая, очаровывающая осенней красотой Лидия Мастеркова, творящая абстрактные коллажи, сочетающие масляную живопись с вклеенными с безупречным вкусом старинными кружевами.

“Неофициальный министр культуры России” Оскар Рабин, творец натюрмортов с почивающей на газете “Правда” селёдкой и полутораметровых копий со страницы своего советского паспорта с указанием национальности, гласившей о его принадлежности к избранному народу, сидел в углу, отдалившись от центральной фигуры салона, величественно восседающей в дореволюционном дубовом кресле, украшенном резным двуглавым орлом.

Выпятив павлином грудь, облачённую в белоснежную рубашку, украшенную бабочкой, в роскошной английской паре, снисходительно поглядывая на окружающих, бросал ироничные реплики коллажист и коллекционер старины Анатолий Брусиловский, прозванный Корифеем Корифеевичем. В проёмах то одной, то другой двери возникала и тут же исчезала стройная фигура “чокнутого” красавца и поэта-новатора Генриха Худякова, а в глубине салона щебетала, стараясь привлечь к себе внимание, ещё не совсем оперившаяся московская дива Елена Щапова, приведённая в салон своим пребогатеньким супругом.

Среди всей этой преинтереснейшей среды не было Ильи Кабакова, одного из самых ярких представителей московского неофициального искусства. Может, чуткий нос Стивенсонихи не учуял гигантского таланта Кабакова, но мне кажется, что Кабакова не было там по иной причине. Однажды я спросил Илью, почему он не бывает у Стивенсов, и он сухо ответил мне, что ни с агентурой Америки, ни с агентурой КГБ он предпочитает дела не иметь. Умнейший из людей, встретившийся в моём жизненном пространстве, был, как всегда, прав!

Спустя многие месяцы, поистратив полученную от Нины Стивенс сотню долларов, я решился позвонить Нине Андреевне и узнать, удалось ли ей устроить в Америке мою выставку и не продались ли на ней какие-нибудь из моих работ. “К сожалению, все твои работы у меня конфисковали в аэропорту советские таможенники, и нам с тобой придётся смириться с этой жестокой несправедливостью”, – прозвучал в телефоне печальный голос американки. Ну что же мне ещё оставалось делать в то время, как не смириться…

Десятилетиями позже, когда я был уже гражданином Америки и работал в снимаемой мною мастерской, расположенной в нескольких часах езды от Нью-Йорка на побережье Лонг-Айлендского залива, явилась ко мне живущая неподалёку владелица престижной галереи Элен Бенсон. Американка сообщила, что счастлива увидеть русского художника, выставку работ которого она имела честь устроить в своей галерее в 1969 году. На мой вопрос, откуда же у неё появились мои работы, она ответила, что приобрела их в Нью-Йорке у известной коллекционерши русского неофициального искусства Нины Стивенс. Чтобы не расстраиваться, я не задал Элен нескромный вопрос, почём она их приобрела… А чуть позже меня разыскал отбывший свой срок и отпущенный в Израиль Хершкович-Макаренко. Он сообщил, что, ссылаясь на отсутствие каких-либо документов, доказывающих, что Нина Стивенс получила от него на хранение коллекцию его картин, она возвращать ничего не намерена и просит оставить её в покое.

Печальная и не очень красивая история… Но несмотря ни на что, останемся благодарны тем немногим людям, которые обратили внимание на забытое и преследуемое русское искусство, сумели оценить его не только духовную, но и материальную ценность и извлечь из этого пользу.

Илья Кабаков всегда восхищал меня. Всё, к чему прикасался Мидас, превращалось в чистое золото, а всё, к чему бы ни прикасался Кабаков, превращалось в безупречное искусство: мусор коммунальной квартиры и списки её жильцов, побитая эмалированная кастрюля и помятая алюминиевая кружка, расписание загородных электричек обретали жизнь благодаря его уникальному видению окружающего мира.

Любой его небольшой набросок, любой законченный рисунок был безупречен так же, как цвет в его акварелях и картинах; а в его инсталляциях, зародившихся на чердаке одного московского дома, восхищала своей безупречностью логистика. Именно в этом необычном пространстве я столкнулся с гениальным мастером, и именно в этом кабаковском пространстве прошла моя последняя ночь в СССР.

“Это – Петя, а это его бублик”, – расплывался в младенческой улыбке Кабаков, показывая новую работу. “Этим бубликом он всю Москву надул”, – негодующе восклицал Михаил Матвеевич Шварцман.

Восприятие и видение окружающего мира Кабаковым являло собой удивительное сочетание глубочайшего мыслителя и неискушённого дитяти. Видимо, поэтому одновременно творились им и философские полотна и объекты, призывающие не к любованию, а к размышлению, и искрящиеся весельем детские книжки, достойные стоять в одном ряду с работами лучших в России иллюстраторов “Детгиза” – Лебедева и Конашевича.

Илья обладал очаровательной физиономией добродушнейшего плута, и, возможно, поэтому, когда охотно объяснял свою теорию искусства, казалось, что он иронизирует над тобою. “Хотите, я вам сейчас объясню, какая из теорий в искусстве и в жизни меня больше всего сейчас занимает?” – спросил он у двух “ленинградских мальчиков” (так нас с Володей Ивановым прозвали москвичи) и, не дожидаясь от нас утвердительного ответа, вскочив на небольшой табурет, с улыбкой начинал: “Анекдоты бывают разные; я выбрал для своей работы принцип простого анекдота, без особых хитросплетений и большой выдумки. Деревенский народ как никто близок к его восприятию благодаря своей детской наивности. Вот пример: шла старуха с ведром, споткнулась, упала… И всё просто, а главное – смешно! А вам ясно, о чём идёт речь?” Лукавая, не сходящая с его лица улыбка приводит меня и Володю в смущение. Ясно, о чём он говорит, но неясно, серьёзно или он посмеивается над нами.

…Приезжая в Москву, я останавливался у Кабакова в его чердачной мастерской, где он жил и работал. Недалеко от камина, каким Илья гордился, рядом со своим топчаном, накрытым матрасом и одеялом, он ставил железную раскладушку, на которой я в полудрёме слушал глубокомысленные рассуждения Мастера. Человеческое бытие, включающее в себя всё человеку присущее – от рождения и до смерти, рассматривалось им как непрерывная цепь различных по качеству и смыслу ситуаций: печальных и радостных, глупых и умных – и каждая несла в себе некую долю анекдотичности.

В один из моих приездов в столицу, как всегда остановившись у Ильи, я стал свидетелем одной такой не совсем обычной “ситуации”.

…Приглашённых послушать песни Окуджавы было немного. Кроме Ильи и меня был мой однокашник по СХШ Михаил Иванов со своим братом, незнакомая мне молодая супружеская пара и взъерошенный паренёк в перепачканной краской куртке.

Часов в девять вечера улыбающийся Кабаков вводит в мастерскую Булата Окуджаву, придерживающего одной рукой старенькую гитару. Илья усаживает его на единственный приличный стул, поставленный у догорающего камина, и, кивнув нам, Булат запевает “Бумажного солдатика”. Я, затаив дыхание, с восторгом смотрю на него и слушаю знакомые слова песни.

Поёт Окуджава негромко, перебирает струны гитары и смотрит в пол. На третьем куплете голос певца становится ещё тише и проникновеннее.

Не успевает Окуджава перейти к четвёртому куплету, как раздаётся вдруг визгливый крик взъерошенного парня: “Старик! Это что, ты сам написал?! Нет, точно? Сам?! Ну здорово!”

“Да, это я написал”, – пристально взглянув на парня, не повышая голоса, отвечает Булат и продолжает петь. После окончания песни на парня несколько раз шикнули, а братья Ивановы молча показали ему кулак. Я тоже с негодованием смотрел на вроде бы присмиревшего крикуна. Илья как ни в чём не бывало продолжает приветливо улыбаться и предлагает Окуджаве вина, от которого тот вежливо отказывается и через минуту переходит к “Песне о пехоте”.

Но и песенка о пехоте прерывается крикливым вопросительным возгласом: “Слышь! И эту песню тоже ты сочинил? Тоже сам? Ну ты даёшь!”

Окуджава хмурит брови и, глядя в упор на юного наглеца, медленно отчеканивает: “Да, представь, что и эту песню тоже написал я, Булат Окуджава” – и допевает оставшиеся слова песни. Минута молчания. Я в недоумении, как и все остальные, – за исключением милого Ильи, с лица которого не сходит улыбка, и молодого шпанёнка, который, делая вид, что не замечает осуждающих взглядов и угрожающего рычанья братьев Ивановых, наполняет свой стакан кислым болгарским вином и залпом опрокидывает его.

Булат по-прежнему невозмутим и, чуть пригубив стакан, приступает к исполнению следующей песни. В этот вечер она оказалась последней, потому что первый же куплет его замечательной песни “До свидания, мальчики” со словами:

шпанёнок прерывает и громко шепчет с напускной задушевностью: “Старина! И эта тоже твоя?! И музыка? И слова! Ну здорово получилось, честное слово!”

Булат поднимается, берёт гитару и молча уходит. Рассвирепевшие братья Ивановы, вытащив за шиворот из мастерской перепуганного шпанёнка, молча расквашивают ему физиономию. Смущённые произошедшим гости тихо исчезают, и мы с Ильёй остаёмся одни. Он молчит, моет стаканы, стелет постели. И всё же перед тем, как заснуть, я спрашиваю Илью, не показалось ли ему, что молодой парень вёл себя неподобающим образом и что случившееся сегодняшним вечером само по себе ужасно. “Наоборот! – раздаётся в темноте протестующий возглас Ильи. – Это же была удивительная ситуация, схожая с простым анекдотом. Ну представь себе: по деревенской улице катит телега и вдруг из-за ограды выбегает мальчуган и вставляет в колесо палку. Одну, вторую… Какова ситуация? Здорово!” – радостно заканчивает своё пояснение мэтр. “Какое же удивительное и необычное восприятие происходящих событий у моего старшего друга! Видимо, мышление гения, как и пути Господни, неисповедимо”, – размышляю я и погружаюсь в сон.

“Вам надо любым способом попытаться спасти свою дочь от психиатрической лечебницы, – такими словами меня и Ребекку ошарашил мой близкий друг Эдмонд Эйдемиллер, врач-психиатр, работавший в детской психиатрической больнице. – И если она через месяцев шесть попадёт ко мне в психушку, это будет только ваша вина. – И, глядя на наши изумлённые лица, пояснил: – Во всём виновато ваше неправильное воспитание. Вы вырастили её так, что бедная девочка Доротея даже не понимает, в каком обществе она живёт, и, столкнувшись с реальным советским миром и бытом, её психика может сломаться и она угодит в психбольницу, где её будут лечить. Ну а что такое лечение странных людей и детей, вы, наверное, догадываетесь, а один из вас испытал его на собственной персоне”.

Он был абсолютно прав, этот молодой психиатр! Доротея вырастала в особом мире, созданном мною и Ребеккой не без помощи близких друзей. Мама шила ей красивые платья, украшенные бантами и ленточками, из тканей, подобранных отцом. По моим эскизам делались смешные игрушки. На дни рождения Доротее писали стишки мои друзья-поэты. Всё, что окружало нашу дочь, было проникнуто красотой и изяществом.

Одним словом, в двух необычно выглядевших комнатах, находящихся в грязной, вонючей коммуналке, росла маленькая принцесса, которая рассматривала репродукции с картин Брейгеля, Паоло Уччелло, Босха, вслушивалась в музыку Баха, Моцарта и Верди. Папа сочинял для неё сказки и делал к ним весёлые и смешные иллюстрации. Мама читала английские баллады. Папа смешил Доротею чтением сказочной немецкой баллады о стране лентяев, называемой Шлараффия, в переводах Льва Гинзбурга. Ну как тут не рассмеяться не только ребёнку, но и взрослому, читая строки, дошедшие до нас из Средневековья:

До слёз смешил Доротею булгаковский кот Бегемот, и этого очаровашку и шутника она предпочла Коту в сапогах Шарля Перро.

В общем, конечно, представить, что Доротея будет учить песни о дедушке Ленине, готовиться к вступлению в пионерский отряд, то есть попасть в совершенно чужой, незнакомый ей мир, было невозможно. Впрочем, Эйдемиллер был прав, об этом мы и не думали.

Но самое главное, о чём, видимо, из деликатности не упомянул друг-психиатр, – это то, что с самого раннего возраста наша дочь была приобщена к вере. Она, затаив дыхание, слушала чтение Евангелия от Матфея, плакала, слыша о мучениях и распятии Спасителя. И перед сном, встав перед иконой на колени, с чувством читала “Отче наш”. И если дети и учителя узнают, что Доротея верует в “несуществующего” Бога… Можно представить, что за этим последует!

Прежде всего начнётся перевоспитание несознательного ребёнка, потом доносы в определённые органы и заведения и лишение родительских прав родителей, завлёкших своего ребёнка в дебри религиозного дурмана. Результат – Доротею упрячут в дурдом. Возможно, и мне снова будет грозить опасность загреметь на принудлечение. Мы с Ребеккой понимали, что надо что-то предпринимать, чтобы избежать нависшей над нами беды! Но что и как?

“Каждый верующий в советской психиатрии считается психически ненормальным человеком по причине того, что он верует в то, чего не существует”, – вновь вспоминались слова, услышанные мною от “лечащего” врача во время моего пребывания в лечебнице. Значит, моя дочь официально будет признана психически больной и ей светит то же, что и её отцу когда-то, принудлечение.

Сейчас как никогда я чувствовал себя затравленным зверем, не в силах защитить ни себя, ни своего детёныша. Сломать стальные прутья этой клетки было невозможно. Оставалось лишь надеяться на Небеса и молиться, быть может, хоть это поможет. И похоже, что Небо откликнулось на наши с Ребеккой просьбы защитить нашу дочь, потому что в нашу жизнь вошла не совсем обычная женщина, которой будет суждено спасти маленькую Доротею.

В холодный декабрьский вечер она возникла в дверях моей мастерской в сопровождении своего мужа и двоих сыновей. Для советских застойных времён, серых, унылых и однообразных, выглядела компания весьма экстравагантно.

“Я – баронесса Дюпольд”, – так представилась на чисто русском языке весьма небольшого роста полная черноволосая и черноглазая дама на вид лет пятидесяти, в роскошной нараспашку долгополой шубе (явно не из искусственного меха), из-под которой виднелось чёрное шёлковое платье, искрящееся блёстками. Её муж, представленный ею как вестфальский барон Дюпольд, был высокий блондин с серо-голубыми глазами и красным обветренным лицом, обрамлённым белокурой бородкой. На голове его был водружён не то чёрный с серой лентой цилиндр, не то шляпа с очень высокой тульей; из-под овчинной дублёнки виднелись серые в полоску штаны, заправленные в невысокие сапоги. Одетый, как и папаша, младший сын Бертран походил на отца: типичный немчура – тощая фигура, тощее удлинённое лицо с бесцветными глазами и патлы белокурых волос, сбегающих по плечам. Старший сын Оливье был совсем не похож ни на брата, ни на отца: смугловатое лицо испанского типа, чёрные большие глаза, длиннющие смоляные кудрявые волосы. Длинное пальто элегантного покроя, цветастый шарф, модные брюки, остроносые башмаки.

В таком виде в Советском Союзе имели право разгуливать только иностранцы, на которых во все глаза таращились совковые люди, одни с удивлением, другие со злобой и негодованием, третьи с нескрываемой завистью и восторгом. Я с Ребеккой и Доротеей с удивлением смотрел на нежданных визитёров, не совсем понимая, кто они, от кого и почему протопали по нашей коммуналке и возникли на нашем пороге. Вскоре всё разъяснилось. Баронесса Дюпольд оказалась подругой Валентины Маркаде, а в Париже её знают как Дину Верни, знаменитую натурщицу Аристида Майоля, музу его последних лет. Маэстро завещал ей всё своё творчество. Её тело, воспетое Майолем в бронзе, высится на гранитных пьедесталах перед Лувром. И ко всему прочему Дина Верни – владелица галереи в Париже, где она выставляет работы известных художников. Мои графические работы она увидела у Маркаде, они пришлись ей по душе, поэтому она и появилась здесь, чтобы предложить мне устроить выставку моих работ в её галерее.

“Манфред по профессии скульптор, но, как оказалось, совершенно бездарный, и сейчас он занимается лошадьми и коллекцией старинных экипажей, которые мы сдаём для съёмок в кино. Манфред почти глухой, потому что мальчишкой его забрали в гитлеровскую армию и под Сталинградом от грохота снарядов он лишился слуха…” Так баронесса представила нам барона, который, ни слова не понимая по-русски и к тому же будучи тугоухим, только ласково поглядывал на всех нас и улыбался.

“Бертран, – кивнула она в сторону белобрысого сына, – это его сын, по-моему, тоже бездарный. Когда ему исполнилось шестнадцать, я в качестве подарка взяла его в Токио, где устраивала выставку Майоля. И там Бертран умудрился подцепить сифилис от какой-то японской проститутки. А по возвращении в Париж он, узнав от врача об этом, раздобыл пистолет, ранним утром взобрался на парапет Сены и выстрелил себе в сердце. Упал в воду, но проходящие мимо парни прыгнули в реку и спасли его. Пуля прошла насквозь, не задев сердце, и парень остался в живых. Промахнулся”, – весело закончила она представление младшего сына, наследника баронского титула, который так же, как и папа, не понимал по-русски и тоже улыбался, лишь при слове “сифилис” обеспокоенно заёрзал на стуле.

“Ну а Оливье – это моего другого мужа, и мне кажется, что дети у меня не получились. Впрочем, сейчас я купила ему камеру и он начал снимать у нас в замке фильм о вампире. Может, из него что-то и получится! – и одобрительно посмотрела на старшего, который, разумеется, тоже не понял, о чём говорила его мать. – Ну в наследство от меня они не получат – ничего! Всё разбазарят!” – так закончила она не совсем обычное представление своих близких.

Пока баронесса беспощадно повествовала о муже и сынах, я внимательно смотрел на неё, ясно чувствуя и понимая, что передо мной весьма незаурядная личность, и время от времени ловил на себе её пристальный взгляд. “Как это странно было для меня пройти по этому ужасному грязному коридору и вдруг очутиться в замке, где всё так гармонично и красиво. Ну прямо как и у меня!” – говорит она, окидывая взглядом мою мастерскую, пройдя по ней и заглядывая во вторую комнату, обставленную старинными шкафами и другой мебелью, часть которой была выполнена по моим эскизам. Просмотрев мои раскрашенные от руки офорты, она отобрала несколько серий. “Галантные сцены”, “Натюрморты” и “Метафизические бюсты и головы” она решила переправить через знакомых дипломатов в Париж и, тепло распрощавшись с нами, пообещала вскоре приехать за очередной партией работ для выставки.

Барон и баронесса обняли нас всех на прощанье, а меня баронесса неожиданно наградила долгим и страстным поцелуем… В этот вечер я понял, что моей прежней жизни приходит конец и нас троих ожидают перемены, и было предчувствие, что перемены эти будут нелёгкими…

И моим предчувствиям вскоре предстояло сбыться – в мою жизнь и жизнь моей семьи и друзей вихрем ворвалась она – Дина Верни – муза великого французского скульптора Майоля, крупнейшая парижская галерейщица, подруга и натурщица наших кумиров в изобразительном искусстве – художников и скульпторов. Она прилетает из Парижа за очередными партиями моих работ, и, естественно, я ввожу её в круг моих друзей. Она рассказывает нам о себе, поёт, играет на гитаре. И очаровывает нас рассказами о своей жизни.

“Верни? Это для французов, а для вас всех я – Дина Верная, потому что фамилия моего отца – Верный. Да, да! Знаменитый одесский музыкант Яков Верный, которого немецкие фашисты из-за его еврейского происхождения сожгли в печах Аушвица. Ну а мне удалось пробраться в Париж, где я попала в круг художников и скульпторов, позируя для них”. Как из волшебного короба, сыпались и извлекались священные имена и истории, напрямую связанные с вот этой маленького роста, упитанной пятидесятилетней женщиной, сидящей сейчас перед нами! Невероятно!

“Матисс? Я бросила ему позировать, но, жалея его, послали вместо меня мою подругу Лиду Делекторскую. Она позировала ему дольше, чем я!” “Вламинк?! Он стал приставать ко мне, я дала ему по морде, оделась и ушла”. “Осип Цадкин? Он был влюблён в меня, мы часто с ним бывали на природе за городом. Он бегал за мной, читал стихи, гонялся за бабочками”. “Сутин? Бедняга! Я отвозила его в парижский госпиталь, тайком пряча от немцев. Он ведь был евреем!” (Нам и в голову не пришла мысль о том, что сама-то Дина тоже была еврейкой…)

Мы сидели вокруг неё с открытыми ртами и вытаращенными зенками. Кумиры кумирами, но даже не это самое главное, чем она нас заинтриговала и поразила. То, чем она нас покорила и восхитила окончательно и бесповоротно, – это то, что Дина была героиней-антифашисткой! Да-да, настоящей героиней времён немецкой оккупации любимой нами Франции. Активной и боевой участницей Сопротивления, попавшей в застенки гестапо, подвергнутой чудовищным пыткам и чудом оставшейся в живых.

Чего только стоили её рассказы о том, как её, раздетую донага, гестаповские изверги запихивали по пояс в чан с водой и пытали электрическими разрядами. Картинным жестом она обнажала плечо, на котором виднелось несколько тёмных пятен. “Вот это осталось на память о фашистах”, – тихо произносит она. И мы, изрядно принявшие на грудь дорогих заграничных напитков, которые она закупала в недоступных советским людям “Берёзках”, подвывая от восторга, лезли целовать ей это самое плечико, руки, ноги. Целовать священную плоть героини. Она-то знала, что мы – дети военных лет, сыновья офицеров и солдат, сражавшихся с тем самым фашизмом, – поймём и оценим её, пожалуй, как никто.

Ещё бы не смотреть на Дину горящим взором после того, как она в красках описала побег из гестаповского ада – тюрьмы, расположенной в старинном замковом строении, окружённом высоченной каменной стеной. На окнах были толстенные решётки, наверное, ещё помнившие рыцарей-крестоносцев. Но разве можно было бы осуществить Динин побег, её освобождение, если бы за этим не стояли такие люди, как Пабло Пикассо, Аристид Майоль с боевыми товарищами из партизанского подполья?!!

Были подпилены решётки, связаны из разорванных простыней длиннющие верёвки, по которым и спустилась в темноте ночи бесстрашная Дина. Верёвки не хватило… Но упала она в объятия боевых друзей и осталась жива. (И в нашем воображении рисуется уходящая в небо каменная средневековая стена, по которой в ночи спускается на верёвке, сплетённой из простыни, крошечная фигурка бесстрашной девушки по имени Дина.)

“Ну и что вы думаете было потом? – обводя нас своими сверкающими очами, громко вопрошает она. И, не дождавшись ответа, гордо тряхнув головой, продолжает: – А на следующий день я с гитарой в начале ночи была под стенами тюрьмы и всю ночь пела песни Сопротивления на французском и испанском языках оставшимся моим друзьям-заключённым! – Снова сверкнув очами, она продолжает: – И боевые мои друзья из-за решёток после каждой песни кричали мне: «Браво, Дина!!!»” И лишь на рассвете она покинула своих друзей.

И в завершение этой умопомрачительной истории эта чудо-женщина брала гитару и начинала красиво поставленным низким грудным голосом петь цыганские романсы, искусно подыгрывая себе на гитаре. И выясняется ещё одна подробность её фантастической биографии. Оказывается, что она много лет пела в хоре наших любимых цыган вместе с Владимиром Поляковым, Алёшей и Валей Дмитриевичами!

Во время исполнения знаменитой “Тёмно-вишнёвой шали”, перебирая струны привезённой из Парижа гитары, Дина не отрываясь смотрит на меня, и я вскоре начинаю понимать, что ей нравятся не только мои работы. Ну что ж, может, любвеобильная мадам Верни поможет моей дочери уехать в свободный мир и избегнуть советской психушки…

Рушился созданный мною мир, не выдержавший ударов, наносимых навалившейся непоправимой ситуацией. Приезды Дины Верни, пьяные вечера и ночи, цыганские песни вперемешку с русским романсом, распеваемые музой Майоля, завывание тощим голосом песенок Андрея Геннадиева под бренчание гитары… Пляски и пение пьяного Коки и слюнявое лобызание Есаула и Сигитова “героини Сопротивления”, окосевших от дармового, да ещё и западного алкогольного пойла. Разгорающийся роман Ребекки с белокурым “викингом”… Удручающая меня пылкая страсть ко мне Дины… Надвигающаяся разлука с любимой дочерью и Ребеккой, неизвестность моего дальнейшего существования… Рушившийся на глазах годами создававшийся мною мир спокойствия, гармонии, творческих поисков и их воплощения леденил душу.

И круг моих друзей был свидетелем этого распада. Привычный распорядок был нарушен. Все жили ожиданием визитов Дины и её сыновей, сопровождаемых безудержными пьянками и весельем, граничащим с безумием. Психика моя не выдерживала таких нагрузок. Дома я не мог находить покоя. Атмосфера была гнетущая. Доротея тонкой чувствительной своей душой угадывала, что всё происходящее творится из-за неё…

Ребекка, потерявшая голову от смятенных чувств, наверное, так же, как и я, с ужасом осознавала крушение нашего мира. Её терзала страсть к Андрею, к Дине она никакой ревности не испытывала. Впрочем, как и я к Геннадиеву. Ребекку я не ревновал, уж слишком ничтожен и жалок был этот тип. Я просто был убит разочарованием в ней, ясно сознавая, что всё – наш мир и горячо её любящий супруг – всё возлагается ею на алтарь своей страсти. Взбурлившая в Ребекке цыганская кровь, унаследованная от матери, вкупе с богатым воображением создаёт образ сказочного белокурого рыцаря, перед которым она не в силах устоять. Неважно, что достоинствами новоиспечённого “рыцаря” являются лишь высокий рост и смазливая физиономия, ну и, как большинство рыцарей, он малость туповат и необразован, – ослеплённую страстью женщину всё восхищает и умиляет.

“Ребекка, меня чего-то температурит, а где пакетик жаропонижающих таблеток, который Дина привезла из Парижа?” После минутного молчания она смущённо заявляет, что таблетки она отвезла загрипповавшему Андрею. (Минутное молчание с моей стороны.) “Я приехала к нему в мастерскую, он такой бледненький, худенький”, – умильным голосом сообщает Ребекка… Итак, полюс романтики переместился в мастерскую Геннадиева, в которой я ни разу не был. И мне ничего не оставалось, как сидеть в печали на обломках нашего рухнувшего мира, дожидаясь очередного приезда музы Майоля – с обязательными буйными попойками, с деспотическими требованиями непрерывного внимания к своей персоне.

И мою душу заполняла тоска, отчаяние и какая-то сартровская тошнота ко всему происходящему. И если бы не милость Венеры, отпустившей ко мне одну из служительниц своего храма, я не уверен, что смог бы сохранить себя в обрушившейся на меня ситуации.

Служительниц у богини любви великое множество. Они многоцветны, многолики и многофигурны. Кто-то из них служит ей в храме, кто-то – на дворе, кто-то – за храмовой оградой. Это пылкие любовницы, корыстные содержанки, одержимые неистовой страстью дамы, куртизанки и уличные шлюхи. Но у каждой из них есть чувствительное сердце, способное полюбить кого-то один раз и, может, на всю свою жизнь, невзирая ни на количество любовных связей, ни на свою считающуюся позорной профессию. На своём жизненном пути я столкнусь со многими служительницами Венеры из разных её ведомств. Татьяна Эляшева принадлежала к категории пылких любовниц.

Предки, по её словам, были турками. Пожалуй, так оно, наверное, и было. Чёрные волосы, хорошая фигура, тонкий нос, чувственные полные губы, растягивающиеся в приблатнённой ухмылке и обнажающие крупные зубы со сверкающей золотой фиксой. Серые глаза излучают страсть. Такие глаза даже в прорези чадры могут многое сказать и увлечь за собой мужчину. Овладев профессией парикмахерши и поработав пару лет в салоне, она поняла, что это занятие не приносит серьёзных доходов, забросила щипцы и ножницы и занялась фарцовкой, обзаведясь партнёром – здоровенным молодым парнем-заикой с хохляцкой фамилией Шаповаленко. Торговля потёртыми американскими джинсами Levi-Strauss и американской жвачкой, выменянными на дешёвые иконки, не имеющие художественной ценности, шла неплохо.

Познакомился я с Татьяной Эляшевой в одном из ленинградских скверов – там толклись фарцовщики, у которых можно было приобрести привезённые туристами вещи, начиная от цветастых галстуков и фирменных джинсов, жвачек, французской губной помады, порножурналов и даже книг по искусству, которые я и приобретал у них по сходной цене. Ожидая торговцев книгами, я присаживался на единственную в этом сквере скамейку, на которой часто сидела молодая привлекательная, стильно одетая женщина. Небрежно закинув ноги в чёрных чулках одна на другую, она, в ожидании желающих приобрести у неё пару пачек американской жевательной резинки, рекламировала её, беспрерывно жуя и смачно сплёвывая. Ужасно вульгарная, но и одновременно чем-то завораживающая, она насмешливо посматривала на меня своими серо-голубоватыми зенками и криво улыбалась. А однажды, глядя прямо в лицо, негромко произнесла: “А у меня здесь недалеко подруга стюардесса живёт в отдельной квартире с ванной. Сейчас она в полёте, ключи от квартиры у меня. – И, помолчав, весело добавила: – Заодно и помоемся”. И громко хохотнула, сверкнув золотой фиксой. “Ну, как-нибудь в другой раз”, – ответил я, подумав: “Чего-чего, а вот это с тобой, красотка, у нас навряд ли когда-нибудь случится”. Я ещё не знал, что на короткий срок эта женщина, столь далёкая от нашего круга, станет мне близкой и необходимой и поможет выжить в тяжелейшей момент жизни.

Она появилась в момент крушения нашего метафизического бытия, в момент горячечного романа Ребекки, а я, уже не в силах справиться со всем, что навалилось, был близок к безумию.

У нас её прозвали Гаврошем и Мамкой. Гаврошем – за лихое мальчишеское поведение и детскую непосредственность, вызванную необразованностью, а Мамкой – за трогательную заботу о всех нас, молодых художниках питерского подполья. И запомнилась мне убогонькая комнатёнка в старом доме, с одинокой кроватью, столиком, двумя стульями и тусклым окном, глядящим в колодец питерского двора. Комнатку незадорого сдавал Кузьминский, объяснив, что она досталась ему в наследство. От кого – я не стал спрашивать. В ней всегда царил полумрак. В квартире, кроме меня и Гавроша, ещё проживал спившийся старик пенсионер. Но как отрадно было мне в этой сумеречной комнатушке, лёжа в каком-то болезненном полусне и иногда приоткрыв глаза, наблюдать, как за окошком бесшумно падает снег, и слышать тихое дыхание прижавшегося ко мне Гавроша.

“День”, – шепчет она мне, когда за окном забрезжит рассвет. “Ночь”, – еле слышно произносит, когда комнатёнка погружается во мрак. Я, душевно измотанный и усталый, мог в таком полусне-полузабытье пролежать день, два – и это существо женского пола могло безмолвно провести это время со мной на старой кровати. Впрочем, иногда нас выводил из забытья хриплый шёпот: “Костя, это ты?” – и, приоткрыв глаза, мы видели склонившуюся над нами опухшую от пьянства старческую башку соседа. “Нет! Я не Костя!” – злобно шепчу я. “Значит, не Костя”. – Старик шлёпает босыми ногами к двери. И снова блаженная тишина…

В моей памяти навсегда остаются эти дни, сменяемые ночами, ничем не нарушаемая тишина и служительница Венеры, сочетающая в себе страсть, и нежность, и способность вместе со мной раствориться в таинственном петербургском полумраке.

“Гражданка Ребекка Борисовна Шемякина! Что вас не устраивало в совместной жизни с вашим законным мужем Михаилом Михайловичем Шемякиным?” – строгим голосом вопрошает в небольшом зале седовласая женщина-судья Ребекку. “Всё!” – громко восклицает Ребекка Борисовна, почему-то широко улыбаясь, чем явно озадачивает судью. “А что вас, Михаил Михайлович, не устраивает в совместной жизни с Ребеккой Борисовной?” – “Всё! И в жизни с ней, и в ней самой всё меня не устраивало!” – с напускной серьёзностью выпаливаю я.

Следующий вопрос судьи опять к Ребекке: “Гражданка Шемякина! В заявлении о разводе вы написали, что дочь по имени Доротея, рождённую в результате вашей совместной жизни, вы просите оставить себе, а всё приобретённое за время совместного проживания – и жилую площадь, состоящую из двух комнат по двадцать квадратных метров каждая в коммунальной квартире по адресу: Загородный проспект, дом 64, квартира 17, вы согласны оставить после развода Михаилу Михайловичу”. – “Да, согласна, если мне будет оставлена моя дочь!” – решительным голосом произносит Ребекка.

“Гражданин Шемякин! Вы согласны с тем, что имущество, нажитое вами в совместной жизни, будет принадлежать вам, а ваша дочь останется с матерью?” – глядя прямо в глаза, спрашивает судья. “Полностью согласен!” – радостно выпаливаю я, вскочив со скамьи и глядя на убелённую сединами голову. “Ну и папаша! Новое поколение”, – произносит, видимо, про себя судья с явным намерением быть услышанной мною.

Раздаётся команда: “Всем встать!” Мы с Ребеккой встаём, а судья читает громким голосом текст, записанный ею во время процедуры развода: “Ввиду согласия по всем бракоразводным пунктам с обеих сторон – брак между гражданином Михаилом Шемякиным и Ребеккой Шемякиной суд считает расторгнутым!” Удар деревянным молотком по судейскому столу завершает недолгую процедуру развода. Так заканчивается первый акт операции, разработанной Диной Верни по вывозу Доротеи из Советского Союза во Францию.

Здесь я должен оговориться и отметить, что это был лишь один из планов по спасению моей дочери от поступления в советскую школу и неминуемости угодить в детскую психиатрическую лечебницу.

Первый план, безоговорочно отвергнутый мной, заключался в том, что после фиктивного развода я заключаю фиктивный брак с Диной, к тому времени “не понарошку” разведённой с бароном Манфредом Дюпольдом, и первым уезжаю с ней во Францию, а через некоторое время старший сын Дины Оливье женится фиктивным браком на Ребекке и увозит её с Доротеей туда же. Доротее исполнилось в мае этого года семь лет, и в сентябре она обязана идти в первый класс. А этого нужно избежать любым способом. Так что этот план не спасал мою дочь от угрожающей ей опасности.

Второй план, предложенный мадам Верни, был совсем никудышный: “Трое моих французских друзей приедут как туристы на круизном корабле в Ленинград. Один из них останется, а двое других отведут тебя на туристический лайнер под видом перепившего француза, и ты прибудешь на корабле во Францию. А оставшийся француз выберется через французское посольство позже”, – объясняла мне Дина, но, разумеется, этот бредовый и опасный план был тут же отвергнут.

А на план с разводом я сразу дал согласие в надежде, что до начала школьных занятий Доротею удастся вывезти во Францию.

Это был последний вечер для Ребекки и Доротеи в нашем питерском мире, созданном за эти годы. В мире красивом и необычном, украшенном старинными книжными шкафами с книгами любимых писателей, буфетом с кузнецовским фарфором, столами и трёхногими табуретами, выполненными столяром по моим эскизам, “готической” кроваткой Доротеи, керамическими кувшинами и бутылками причудливой формы, сотворёнными по моим рисункам гончарами в Мухинке и расставленными на полках.

Мать и дочь покидали навсегда этот мир, в котором за столами и мольбертами творилось столько чудесных вещей руками трудолюбивой троицы. Солнце садилось, освещая оранжево-красным стены и пол комнаты. Мы все молчаливы и грустны.

Прошло полстолетия, а я всё не могу забыть минуты прощания с моей дочерью и моей (уже бывшей) женой.

Столичный аэропорт – большой, шумный и суетливый. Громко вопят репродукторы, объявляя о посадках на различные рейсы или их задержках. Несутся по залам с чемоданами, сумками и авоськами озабоченные и взволнованные люди. “Ну всё, надо прощаться, нас зовут на посадку”, – бодрым голосом заявляет Дина, и мы начинаем торопливо прощаться. Я обнимаю свою маленькую Доротею, личико её взволнованно, она неотрывно смотрит на меня, крепко прижимая к себе маркиза Куку. Из глаз Ребекки ручьём бегут слёзы. Она прижимается ко мне и молчит. Мы с ней прекрасно понимаем, что шансов у меня выбраться из этой страны мало и поэтому разлука может стать очень и очень долгой… Она знает, что я думаю идти, вернее плыть, путём Олега Соханевича, бросившегося с туристического корабля в Чёрное море и добравшегося до турецких берегов. Но удастся ли мне это?..

Я смотрю на стеклянную стенку коридора, по которому идут улетающие в Париж пассажиры, среди них вижу Дину, Ребекку и Доротею. Она прижимается личиком к стеклу, смотрит на меня и машет ладошкой. И я вижу, что она плачет. Машу в ответ, посылаю воздушный поцелуй – и вот их уже не видно. “Увижу ли я их когда-нибудь снова?” – почему-то вдруг вслух произношу я, и проходящий мимо пассажир, услышав эту фразу, весело подмигивает и громко говорит: “Ну конечно увидишь!”

На рассвете, покинув поезд, я отправляюсь домой пешком. Утро типично питерское, мозглявое и пасмурное, и на душе у меня тоже пасмурно и тоскливо. Вхожу в подъезд, поднимаюсь на шестой этаж и, пройдя по коридору, останавливаюсь у нашей двери и пару минут стою перед ней, не решаясь войти. Наконец открываю дверь, ступаю ногой в комнату – тусклый утренний свет освещает передо мной Дорочкину кровать, на которой видно смятое одеяльце, под кроватью стоят её маленькие тапки. Ребеккины платья, пальто, брошенное на нашу с ней кровать… И я, так и не перешагнув порога, быстро запираю дверь и почти бегу по коридору, на ходу замечая высунувшую заспанную физиономию Паньки.

Неделю я жил у Усатого, не имея сил и мужества войти к себе в комнату.

Итак, Доротея с её матерью во Франции. Я остался в Ленинграде, лелея в душе надежду, что каким-то образом удастся соединиться с моей семьёй при помощи Дины.

Дина теперь регулярно приезжает за очередными партиями нераскрашенных офортов, которые по моим цветовым эскизам раскрашивает Ребекка, живущая с Доротеей в её поместье под Парижем. Визиты Дины, как всегда, сопровождаются весёлыми пьянками с цыганскими романсами, песнями французских трубадуров в исполнении Дины и восторгами моих окосевших друзей, лобызаньями рук и плеч музы Майоля. Всё как всегда. В один из приездов Дина привозит каталог моей выставки, устроенной в её галерее, ставшей громадным событием для питерских и московских художников. Превосходного качества цветные и чёрно-белые репродукции, хвалебные статьи французских искусствоведов, а на первой странице – вступительный текст самой Дины Верни, объясняющей, почему она решила представить на суд парижан мои работы: “Встречаясь с художниками-нонконформистами во время моих многочисленных поездок в СССР, я приняла решение: выбрать не художественное направление, а одного из самых одарённых художников поколения”.

“После такого каталога можно уже смело умереть”, – произнёс побледневший от волнения торжественным тоном Володя Янкилевский, просмотрев мой каталог.

Я затащил Дину ко всем молодым московским художникам, которых в то время знал. К Оскару Рабину, Эрику Булатову, Володе Янкилевскому и Илье Кабакову. Больше всех Дине пришёлся по душе Кабаков с его “Мухой”, изображённой на куске фанеры.

“Надо же – муха! И подписано – «Муха»! – восторженно кричит Дина, рассматривая фанеру с мухой. – Илюша, объясни мне, что эта картина обозначает?” – “Это, Диночка, муха. Да-да, ну просто муха. Я же даже подписал на картине: «Муха»”, – ласково глядя на Дину, поясняет Илья. “Муха! Ха-ха! Это ведь замечательно! Просто и ясно – «Муха»! – опять орёт Дина и хохочет. – Илья! Я непременно должна выставить твои работы в моей галерее!”

И действительно, вслед за моей выставкой в галерее Дины Верни в Париже состоялась выставка московских художников-леваков, с которыми я её познакомил, где были представлены работы Кабакова, Рабина, Янкилевского и Булатова.

…Итак, выставка моих работ в Париже привлекла к себе внимание публики и критиков, значит, моё имя начинает приобретать известность! И может, это хоть как-то поможет мне выехать во Францию. Дина тоже полна оптимизма и лелеет надежду, что ей удастся вытащить меня на Запад. Но наши с Диной радужные планы рухнули в один миг после нежданного-негаданного визита моего тестя…

Утренний звонок в нашу коммуналку. Я открываю дверь и вижу в её проёме высокую фигуру отца Ребекки. Не здороваясь со мной и не переступая порога, он злобно глядит на меня и мрачно произносит: “Мне стало известно, что моя дочь и моя внучка выехали и находятся сейчас во Франции у якобы родной тёти. Никакой родни у нас за границей не было и нет. И если Ривка с Доротеей в течение двух месяцев не приедут из Франции, то я даю слово, что засажу тебя в тюрягу. Ты понял?!” И с этими словами он захлопнул дверь, так и не войдя в коридор.

Понурив голову, я вернулся к себе в комнату. В том, что тесть, люто ненавидящий меня, убеждённый коммунист, занимающий высокий пост в торговой сети Мурманского мореходства, в случае невозвращения Ребекки с Доротеей приведёт в исполнение свою угрозу, я не сомневался, а дальше он любым способом постарается вернуть в СССР Ребекку и Доротею. Фиктивного брака с Диной быть не может, поскольку она ещё не разведена с бароном и развод может длиться долго, а мне отпущено тестем всего два месяца. И я понимаю, что выход из этой ситуации у меня лишь один – море.

Добрался же Олег Соханевич со своим другом до турецкого берега, может, и мне удастся приплыть к османам, ну а не удастся – значит, судьба, – и вспоминаю “атеистическую” беседу моего отца с одурманенным религией сыном: “Никакого Бога нет! Есть Судьба! Идёшь в конную атаку безо всякого страха, потому что знаешь: убьют – значит, Судьба; останешься жив – тоже Судьба. А твой Христос проигрался в штос!” – заканчивал антирелигиозную проповедь отец.

Со мной плыть в Турцию решили старые друзья – художник Женя Есауленко и музыкант-самоучка Сергей Домашов, Ус, Усик. Парни они крепкие, и была надежда, что нам удастся осуществить сей опасный план.

Мы должны немедля купить билеты на самолёт и лететь в Сухуми, там несколько недель тренировок, а затем ночью бросаемся в море с туристического корабля, когда он будет в нейтральных водах недалеко от Турции, и плывём, ориентируясь на звёзды, к желанной свободе. Но буквально за пару часов до отлёта Есауленко исчезает, и мы с Усатым летим без него. Впрочем, вскоре происходит немаловажное событие, которое проясняет таинственное исчезновение Есауленко, а пока мы с Усатым начинаем ежедневные, вернее сказать “еженочные”, тренировки в заплывах на далёкое расстояние.

.

И я, и Усик, конечно, знали, что путь по воде к свободе будет долгим. Очень долгим и, может, последним в нашей жизни. Сколько часов и, возможно, дней придётся нам плыть к турецкому берегу, хватит ли сил… Но мы были готовы ко всему и понимали, что для того, чтобы выдержать нелёгкий путь и не пойти ко дну, пуская пузыри, кормить черноморских крабов и рыбёшек, нужны серьёзные тренировки и далёкие заплывы. Днём их осуществлять нельзя: развернут береговые наблюдатели и можно навлечь на себя подозрения. Значит, ночь. Правда, всю ночь военные прожектора обшаривают водные просторы, близкие к берегу, но прожектора мы сумеем обмануть. И мы немедля приступаем к дневным и ночным тренировкам. Днём мы делаем заплывы вдоль берега моря, а ночью, припрятав одежду под камни, плывём вдаль.

Несколько километров нужно проплыть, ускользая от шарящих по воде лучей военных прожекторов; внимательно следя за лучом и видя, что он приближается к тебе, уходить в глубину под воду на несколько метров и, когда сквозь толщу воды вместо света прожектора наступит темнота, быстро всплыть и продолжить. Через несколько километров лучи прожекторов уже не достают тебя и ты плывёшь в темноте дальше, километр за километром, рассчитывая, конечно, что вернуться на берег нужно до рассвета.

Итак, прожектора остались позади и можно спокойно грести, изредка поглядывая на звёзды, мерцающие в чёрном небе. Но плыть спокойно мне мешали страхи перед тем, что в темноте южной ночи рисовало моё воображение. Под нами глубина в сотни и сотни метров… А может, и километров, если мы плывём над природной впадиной, которых немало на дне морей и океанов. А в ней с праисторических времён обитает морское чудище типа шотландской Несси, которая всплывает по ночам в поисках пищи. И мы с Усиком можем ей приглянуться…

Напрасно я успокаиваю себя – моё далеко не скудное воображение, распаляясь, предлагает богатый ассортимент нашей гибели в пучинах Чёрного моря. И каждое прикосновение всплывающих на поверхность воды медуз, которые касаются моего тела, вызывает на секунду панический страх. Забыв ненадолго о морских чудищах, начинаешь прислушиваться к мышцам ног, опасаясь судорог, это тоже может добром не кончиться, буль-буль – и прощай. В этот момент что-то большое прижимается к моему животу, и я холодею от ужаса. Ну конечно же, это прикосновение не медузы, а чего-то другого, не может же быть такой большой медуза. Неужели мне конец? Но это опять была медуза, но только действительно большого размера.

“Усатый! Усатый!” – кричу я, хотя уговор между нами – плыть в полной тишине. Пытаюсь что-то разглядеть в темноте и ничего не вижу. А что, если я уже давно плыву один? “Усик! Где вы?” И где-то совсем рядом раздаётся знакомый невозмутимый голос: “Угу. Я здесь. А что-то не в порядке?” И мы плывём дальше. Темнота.

Вода чем дальше от береговой полосы, тем холоднее. И чем дальше от берега, тем богаче разыгрывается моё воображение, которое рисует гигантских скатов с бьющими хвостами с шипами, и заплывшую с иных берегов акулу, и ядовитых морских змей. “Усатый, где вы? – злобно шиплю я. – Держитесь ближе, не отплывайте. Можем потеряться”. И где-то в нескольких метрах от меня слышу невозмутимый голос Уса: “Я тут”. И снова тишина, и кажется, что ты один-одинёшенек в этом необъятном водном пространстве. И снова воображение начинает мучить меня. “Интересно, – думаю я, пытаясь отвлечь себя от морских чудищ, – а страшно ли Усатому? Судя по голосу – нет. Наверное, у художников и музыкантов всё по-разному”.

Вот сейчас меня охватывает страх, а Усатый невозмутим. А если бы пришлось нам пробираться в свободный мир через тропические джунгли ночью, наполненные шорохами, криками птиц и неизвестных животных, то музыкальные уши Усатого нарисовали бы в его воображении лесных чудовищ, и мне – усмехаюсь я про себя – было бы страшно вдвойне и от звуков, и от темноты, и что рисовало бы тогда моё пылкое воображение в тропических зарослях?

Через пару часов мы поплыли обратно. Надо достать одежду из-под камней, добраться до койки и пару часов поспать перед тем, как снова бултыхнуться в море для дневных тренировок.

“Просто так ничего не бывает и не случается” – вот первое, что пришло мне в голову, когда за несколько дней до рискованного шага, ранним утром на абхазском рынке меня окликнула долговязая белобрысая продавщица книг Алиса, давняя любовница Женьки Есаула. Подойдя ко мне, она без обиняков сообщила, что прилетела сюда на несколько дней отдохнуть и отдышаться от книжной пыли. Прилетела, правда, не одна, а с несколькими своими друзьями, работающими в Большом доме, которым обязательно нужно встретиться со мной и поговорить о чём-то серьёзном. И сегодня в семь часов вечера они будут ждать меня в центральной гостинице Сухуми. “Но только не вздумай не явиться на эту встречу”, – холодно добавила она на прощание. На мой молчаливый вопрос Алиса криво усмехнулась: “Тебя-то они точно узнают и сами к тебе подойдут. Опаздывать на встречу тоже не советую”, – и двинулась к выходу с рынка, покачивая тощими бёдрами под одобрительные возгласы сладострастных абхазских торговцев.

Понурив голову, я медленно брёл к дому под начинающим припекать южным солнцем. Надо было сообщить неожиданную новость ничего не подозревающему Усу. Итак, мы сейчас под колпаком КГБ и, следовательно, каждый наш шаг отслеживается; теперь надо быть поосторожней с ночными заплывами в запрещённую зону, они сами по себе уже противозаконны. Как уходить от слежки? И что за “сюрприз” ожидает меня сегодня?

…Ровно в семь вечера я был в вестибюле гостиницы, и ко мне сразу подошли четверо молодых широкоплечих мужчин, все как один одетых в чёрные пиджачные пары, явно не соответствующие душному безветренному вечеру. Сухо поздоровавшись и даже не представившись, они попросили меня пройти в их номер – мол, хотят задать несколько вопросов.

Номер на последнем этаже гостиницы оказался просторным кабинетом с большим столом, стоящим посередине, и креслами вокруг него. Усадив меня в одно из кресел, мужчины расположились напротив и в течение нескольких минут молча меня разглядывали. Наконец один из них, глядя прямо в глаза, тихо спросил: “Ты ведь решил бежать из Советского Союза, поэтому и прилетел сюда с Сергеем Домашовым. Мы прекрасно об этом осведомлены. Вы тренируетесь в дальних заплывах днём вдоль берега, ночью в запретной зоне. Верно?” “Не понимаю, о каком побеге идёт речь. Мы с моим другом, как все советские люди, решили отдохнуть, а марафонским плаванием увлекались давно, уже много лет”, – спокойно ответил я.

“Ну хватит! – неожиданно резко оборвал он мои оправдательные объяснения, хлопнув ладонью по столу. – Нам о твоём плане всё известно, и точка. А парень ты, судя по всему, упрямый. Да и рассудок твой, видимо, не совсем в порядке, раз в психушке сидел. И потому слушай меня внимательно, вникай и запоминай! Мы давненько за тобой наблюдаем и в курсе всех твоих дел и мечтаний. Ситуация с тобой сегодня непростая. В парижской галерее у твоей новой подружки мадам Верни проходит твоя персональная выставка, и вроде бы даже с успехом. Покровительница твоя госпожа Дина Верни – дама известная и влиятельная. А теперь сам посуди, что может произойти. Ну, вариант первый: не доплыл, утонул – скандал: погиб на пути к свободе, вот как это будет освещено в прессе. Уж мадам Верни здесь постарается и денег, которых у неё немало, не пожалеет. Вариант второй: арестуют в нейтральных водах, статья – измена Родине, попытка побега – опять скандал. И, наконец, третий вариант, тоже нежелательный. Вы со своим дружбаном Серёгой каким-то образом всё-таки доплывёте до турецкого берега – опять скандал. А теперь поясняю тебе, что нам скандалов и газетной шумихи не нужно. И поэтому выбрось из головы эту идею, поскольку принято решение выдворить тебя из Советского Союза, раз уж так ты рвёшься на гнилой Запад. Этой же ночью вылетаешь в Ленинград, а завтра в девять утра явишься в кабинет полковника Попова по адресу: Литейный, дом четыре. Туда, куда тебя не раз доставляли, – с ехидцей добавил он. – А теперь можешь топать к своему дружку. Ему-то навряд ли удастся когда-нибудь увидеть Запад”.

На рассвете мы с Усатым прилетаем в Ленинград, он направляется в коммуналку к своей маме, а я, не заходя в квартиру, отправляюсь в Большой дом.

Литейный, 4 – адрес незабываемый для сотен тысяч жителей Ленинграда и Советского Союза. Для сотрудников Большого дома, для арестантов, доносчиков, обозначенных в этом ведомстве секретными агентами, а в простонародье именуемых стукачами, для многочисленных свидетелей, проходящих по разным политическим и особо крупным делам. Пятый отдел этого учреждения занимался идеологическими врагами и диверсантами. К этому разряду врагов был с юных лет причислен и я, поскольку в первый раз был доставлен в это мрачное здание, как только мне исполнилось шестнадцать лет. Двумя сотрудниками КГБ мне было объявлено решение об изгнании навсегда изо всех художественных и образовательных учреждений. Сейчас мне двадцать восемь, и офицер 5-го отдела должен мне пояснить, каким образом меня будут навсегда изгонять уже из Советского Союза.

Ровно в девять утра вхожу в кабинет полковника Юрия Ивановича Попова, начальника 5-го отдела Управления КГБ. Он оказался вполне интеллигентным и приветливым человеком лет сорока, с хорошей офицерской выправкой. Обратился ко мне по имени-отчеству, что для меня, особенно в стенах этого здания, было непривычно. Принесли два стакана чая, и, прихлёбывая чай, полковник обратился ко мне со следующей речью: “Михаил Михайлович! Мы давно внимательно наблюдаем за вами и вашим творчеством. У нас в отделе несколько томов доносов. Вам грозила 64-я статья. Она гласит, что измена Родине, бегство за границу наказывается смертной казнью с конфискацией имущества. Владимиру Егереву – офицеру из нашего отдела – с большим трудом удалось снять с вас эту статью. Мне поручено подготовить ваш быстрый и бесшумный выезд из страны, но поймите, что не все сотрудники настроены к вам благожелательно даже после снятия 64-й статьи. Кто-то настаивает на заключении Шемякина в психбольницу, кто-то – на заключении в лагерь, а кто-то предлагает оставить на свободе, поскольку вы группируете вокруг себя, в своей мастерской много интеллигенции и за вами всеми легко следить нашим агентам. (Итак, полковник подтвердил то, что я всегда подозревал: в круг моих знакомых внедрены агенты КГБ.) Но есть и те, кто не против того, чтобы Шемякина в этом мире не существовало… Вам ясно? (И в памяти моей мгновенно всплыла и стальная арматура, и здоровенный кусище льда, которые должны были размозжить мою черепушку.) Наконец, есть вариант, который я советую принять. Вы в короткий срок покидаете навсегда Советский Союз и уезжаете в любую капиталистическую страну по вашему выбору, разумеется, которая вас примет. Думаю, что вас примет Франция. Но есть при этом варианте кое-какие условия, которые нужно обязательно соблюдать.

Первое: об отъезде никто, никто не должен знать – ни ваши друзья, ни даже родители. Второе: с собой ничего, абсолютно ничего не берёте, никаких вещей! Ни чемодана, ни сумки. В руках может быть только пластиковый пакет, в которые пакуют в аэропортах сувениры. Вам будет дано страной пятьдесят долларов. Вот все условия. Сообщить, где вы находитесь, можете родителям и друзьям через месяц после прибытия. И ещё. Пока вы не пройдёте пропускной пункт в аэропорту во Франции, вы ещё не покинули Советский Союз. У нас бывали случаи, когда и самолёт разворачивали обратно”.

Разумеется, я согласился на все условия, выбрав из всех стран Францию, однако последние слова меня, признаться, озадачили и насторожили.

И тут произошло совсем уже странное. Полковник Попов попросил у меня мой паспорт и, внимательно пролистав страницы, достал коробку со спичками, чиркнул одной из них и поджёг паспорт. Я молчал и с ужасом наблюдал, как паспорт чернеет в огне. Когда он обгорел наполовину, полковник потушил огонь. Открыл форточку, чтобы проветрить комнату от дыма, и сказал, что я должен пойти немедленно в районное отделение милиции, заменить обгоревший паспорт на новый и принести сюда же, к нему. “Но главное, когда вам выдадут новый паспорт, вас тут же направят в другой отдел милиции, чтобы в новый паспорт поставить печать о семейном положении, но вы никуда не заходите, а сразу ко мне”.

Я не выдержал и спросил: “А зачем всё это? Мы все знаем, что КГБ всесильно и всемогуще, всё под его контролем! И судьбы, и жизни людей зачастую зависят от решений КГБ. Зачем спички, зачем какие-то сожжённые и восстановленные странички из паспорта, зачем печати в каком-то отделении милиции? Разве один телефонный звонок или распоряжение, исходящее из этого здания, не решают всё?”

И тут я услышал совершенно неожиданный для меня ответ: “Свои иногда бывают хуже врагов…”

“Точно сказано, – пронеслось в моей голове. – Под расстрел с конфискацией моего нищенского имущества подвели «свои» – художнички, искусствоведы и те, кто дружески обнимал меня и подлую сущность которых мне не удалось разглядеть… Что двигало ими? Зависть к моему ещё не устоявшемуся таланту? Или к моей внутренней раскрепощённости и независимости? Или простое совковое желание нагадить, напакостить ближнему? Да, таинственна и загадочна душа русского человека, а вернее – советского. А какие-то совсем «чужие» гэбэшники не захотели поставить идеологического врага к стенке”.

Через несколько дней полковник Попов вручает мне заграничный паспорт, в который французское посольство в Москве должно поставить визу на въезд во Францию, а потом я должен буду взять нансеновский паспорт – паспорт человека без родины. Ведь Родину я покидаю навсегда… Вручив мне новый паспорт, полковник затем передаёт мне небольшой конверт и торжественно объявляет: “В конверте пятьдесят американских долларов для начала вашей новой жизни во Франции”. Я говорю “спасибо” и, желая хоть как-то отблагодарить полковника за всё сделанное для меня, снимаю с пальца массивное золотое кольцо с вправленной в него древнегреческой геммой. Это старинное и, судя по всему, очень ценное и дорогое кольцо было подарено мне Диной Верни. “Мне ведь с собой брать ничего не положено, и кольцо, разумеется, тоже, поэтому прошу вас принять его в знак благодарности”. – “Ни в коем случае; я этот подарок принять от вас не могу”, – произнёс полковник, с улыбкой возвращая мне кольцо. И тут же спросил, что я собираюсь делать с раскрашенными офортами к роману “Преступление и наказание”, которые вывешены в горкоме Союза графиков. Я ответил, что если они ему нравятся, то с удовольствием подарю ему их на память. “А вот их-то я с великим удовольствием приму! Я с моей дочкой давно уже охочусь за вашими гравюрами и офортами! Кое-что собрали!”

Когда на прощание он пожимал мне руку, я услышал от офицера КГБ фразу, которую не смог и не смогу забыть: “Россия когда-то изменится, и не исключена возможность, что вы вернётесь в родной для вас город, в свою страну, и мы, верящие в ваш талант, хотели бы, чтобы вы вернулись со щитом, а не на щите!” Это был конец 1971 года…

Вручая мне заграничный паспорт, Попов сказал, что надеется, что с визой проблем у меня не будет, и очень желательно, чтобы я покинул пределы СССР как можно быстрее.

Во французском посольстве, куда я подал заявку на въездную визу во Францию, я услышал от молодого графа Степана Татищева, исполнявшего роль атташе по культуре, что разрешение на въезд иногда ждут в течение нескольких лет. Я покинул посольство в подавленном настроении, обуреваемый тревожными мыслями.

“Свои хуже врагов” – вспоминалась фраза, сказанная мне полковником КГБ о некоторых своих коллегах из 5-го отдела. А что, если те, кто не хочет видеть меня на свободе, или те, кто не хотел бы видеть меня живым, начнут осуществлять свои намерения и меня опять будут поджидать тёмной ночью рослые молодчики со стальной арматурой в руках?..

В ожидании визы сумасшедшие дни и ночи продолжались, и мой осиротевший без Доротеи и Ребекки мир продолжал разрушаться – и не без помощи друзей-собутыльников. Одни тащили из шкафов годами собиравшиеся мной и Ребеккой книги, другие опустошали моё собрание американских джазистов… Но меня это уже мало трогало и волновало.

Запомнился одновременно грустный и весёлый эпизод какой-то пьяной ночи.

Сварен “гусарский пунш” – так мы именовали валившее с ног омерзительное пойло из вылитых в большую кастрюлю нескольких бутылок водки, портвейна и дешёвого болгарского вина, куда добавлена солидная порция сахара и чёрного перца. На столе кузнецовские фарфоровые тарелки, годами собираемые мною в недорогих комиссионках. На них покоится нарезанная закусь в виде докторской колбасы и советского сыра, названного “голландским”. Всё по-прежнему, как и при Ребекке, красиво расставлено и должно радовать глаз.

У кастрюли с “пуншем” толкутся уже изрядно принявшие на грудь приглашённые участники очередной пьянки: из старой гвардии – Кузьминский с Сигитовым, Усатый, Мамка, из новоприбывших – киноактёр Игорь Дмитриев и высоченный и широченный епископ Антоний, которого я знал ещё тощим семинаристом. Богатырь епископ, несмотря на наши попытки отговорить его от пробы “гусарского пунша”, предупредить, что с непривычки он может сильно ударить в голову, презрительно хмыкает и, желая продемонстрировать нам свою способность к питию, хватает здоровенными лапищами кастрюлю, подносит ко рту и отпивает, по-видимому, солидную толику – после чего, поставив кастрюлю на стол, обводит нас ошалелым взглядом и, покачнувшись, падает на пол.

Положив подушку под голову громко храпящему священнослужителю, мы продолжаем кружить у кастрюли, допивая оставшийся пунш и доедая докторскую с сыром.

Когда всё было выпито и съедено, Кузьминский вскакивает на стол и начинает выплясывать, с хрустом давя каблуками кузнецовские тарелки. Я с печалью смотрю на осколки фарфора на столе и думаю про себя: вот и ещё одна страничка моего мира ушла навсегда.

“А не стыдно тебе, Кузьминский, так пакостить в чужом доме? Ведь это же старинная посуда”, – злым голосом обращается к поэту, по-прежнему стоящему на столе среди битых тарелок, Игорь Дмитриев. “А что, поэту Кузьминскому на кузнецовском фарфоре и потанцевать нельзя?” – гордо откинув лохматую голову и с усмешкой глядя на Дмитриева, заявляет Кузьминский. Все замолкают, и в тишине Игорь Дмитриев с великолепной актёрской дикцией громко отчеканивает: “Не по таланту пьёшь”. И Кузьминский молча слезает со стола. Очередной пьяный вечер на этом закончен.

Почему-то одним раскрошенным кузнецовским фарфором Костя Кузьминский не ограничился и раз от разу с пьяным хохотком разбивал сделанные по моим эскизам стеклянные бокалы, керамические кружки и кувшины. Правда, в обломках этого стекла и керамики я увидел своеобразную красоту и сделал из них серию фотографий и рисунков, обозначив “Натюрморты с битой посудой”. “Нет худа без добра”, – с горькой усмешкой говорил я себе, рассматривая новоиспечённые рисунки и фотографии.

А Кузьминский продолжал вести себя привольно в навсегда покидаемом мною доме. Лишив меня любимых кузнецовских тарелок, керамических кружек и стеклянных бокалов, он в один прекрасный день умудрился лишить меня и моего любимого мужского одеколона “Ланвин”, привезённого мне Диной из Парижа.

Как-то раз, выходя на прогулку с моим псом, я забыл закрыть дверь в свою комнату. Погода стояла хорошая, и вернулись мы с псом через пару часов. Пёс вбежал в приоткрытую дверь комнаты, а я первым делом решил заскочить в туалет.

Туалет, или, как его обычно называли, сортир, в коммуналке, где проживает несколько десятков человек, – место знаменательное. Ранним утром перед ним стояла толпа заспанных жильцов, державших в руках смятые газеты и не подозревающих, что в мире существует туалетная бумага. Люди хотели с утра, как говорили в старину, опростаться и не опоздать на работу. Их было много – хмурых, зевающих трудяг, а он был один-единственный – пожелтевший от времени фарфоровый унитаз, десятилетиями выдерживающий взгромоздившихся на него в позе орла грузных баб и жилистых мужиков, привыкший слышать удары кулаков в дверь и злобные крики: “А побыстрее можно?!”, “Ну сколько же можно сидеть?!”, “Дети не могут столько терпеть!”

А принятие им разного вида “весёлой материи” (как обозначил людское дерьмо исследователь средневекового веселья Михаил Бахтин) и сносные – или несносные – запахи, сопровождающие её! А способные преодолевать далёкое расстояние запахи мочи – детской, бабьей, мужицкой, больной и здоровой!.. Но, пожалуй, с таким запахом мочи, пролитой в его фарфоровое жерло в день, описываемый мною, старый унитаз в своей жизни не сталкивался!

Открывая видавшую виды дверь нашего туалета, я заранее приготовился к тому, что в ноздри ударит какой-либо запах из описанного мною набора. Но к моему удивлению, ни дерьмом, ни мочой на меня не дохнуло. Дохнуло милой моему сердцу Францией, Парижем!

В туалете витал густой запах моего любимого “Ланвина”! Страшное подозрение пронеслось у меня в голове, и, забыв, зачем я решил посетить сортир, я понёсся в мою комнату. В ней тоже пахло “Ланвином”, а посреди комнаты бородой кверху лежала на полу фигура громко храпящего Кузьминского, а рядом с ним валялся опустошённый литровый флакон моего “Ланвина”. “Ну что же, «Ланвина», конечно, жалко, – думаю я, – надо было не бутылку «Московской» в шкафу запирать, а «Ланвин». А главное, не забывать запирать дверь. Кузьминский, конечно, нахал преизрядный, но и сам-то я в былое время за неимением спиртного попивал советский одеколон, называемый «Тройным». Гадость была ужасная, «Ланвин», наверное, получше. Спрошу у поэта, когда протрезвеет”. И снова вывожу пса на улицу, потому что от “Ланвина” меня начинает мутить.

Память носа, о которой я уже упоминал, – явление сложное. Запах когда-то любимого “Ланвина” стал ассоциироваться у меня с сортиром из нашей коммуналки, и больше я им никогда не пользовался, перейдя на полюбившийся мне французский одеколон “Экипаж”.

Киношный и театральный актёр Игорь Дмитриев благодаря своей породистой физиономии и осанистой фигуре играл князей, царских особ и знатных вельмож, которые по веским для советского времени причинам не могли быть главными или положительными героями фильмов.

Играя в кино персон с голубой кровью, сам Игорь был причастен к особому ордену, сурово осуждаемому и строго карающемуся в Советском Союзе. Как большинство людей, принадлежавших к этому подпольному клану, Игорь был кокетлив, сентиментален, игрив и влюбчив. И на какое-то время его кумиром стал я, дружески к нему расположенный, но не отвечающий на его влюблённость.

Сияющий, он врывался в мою мастерскую, протягивая мне громадный букет, обёрнутый серебристой бумагой и перевязанный розовой лентой. На деле это оказывалась купленная на рынке свежайшая баранья нога. Он тут же уносил её на кухню и, напевая, шпиговал чесноком и запихивал в духовку. Иногда при встрече или расставании он чересчур крепко обнимал меня, театрально восклицая при этом: “О, как же трудно иметь дело с гениальной возлюбленной!” – “Игорь! Я не был, не являюсь и не буду твоей возлюбленной!” – говорил я, осторожно освобождаясь от его дружеских объятий. “Молчи! Молчи!” – патетически восклицал Игорь и опять же театрально уносился по коридору к выходу. Чудесный человек. Чудесный актёр. Игоря любили все, и он тоже любил всех, но некоторых – особенно…

Он обладал множеством превосходных и удивительных качеств, обаянием, утончённым вкусом и благородством, самым главным из которых было его доброе, отзывчивое и сострадательное сердце.

Поэт и художник Олег Григорьев пил, как и полагалось художникам и поэтам, пил, как говорится, за двоих. Напиваясь, несмотря на хлипкое строение тела, умудрялся постоянно затевать драки, из которых победителем не выходил, а чаще всего попадал в милицейский участок. Отсидев за мелкое хулиганство положенные пятнадцать суток и выйдя на волю, писал стихи, рисовал, и снова напивался, и снова попадал в участок. Но однажды по пьянке он влип в историю, которая грозила ему не пятнадцатью сутками, а тюрьмой.

…В час ночи ко мне в мастерскую вломилась пьяная девка с опухшей мордой, грязными сальными патлами на башке, в короткой юбке, в провонявшем потом свитере и стоптанных туфлях на босу ногу. “Мишка? – хриплым голосом спросила она меня и, протянув давно немытую ладонь, представилась: – Люся Бухтеева, подруга Олега Григорьева”. Затем бухнулась задницей на мою кровать, обхватила голову руками и зашептала: “Мишка! Олежку надо срочно спасать. Срок ему светит. Он милиционеру в рыло заехал. Слышишь? Срочно надо. Сейчас они протокол на него в участке составляют. Олежка в камере сидит, меня к нему не пустили и из участка вытолкнули. Олежка о тебе мне рассказывал, говорил, что вы с ним с детства дружите, помоги, Мишка, Олегу, вытащи его”.

Начало истории, рассказанной Люсей, было самое банальное. Они вдвоём весело пили у Олега, бухалово кончилось, и Олег припомнил, что у одного знакомого всегда можно приобрести пару бутылок водки. Они добрались до дома приятеля, но Олег перепутал этажи и двери, и на звонок открыл какой-то мужик в рубахе и кальсонах, которого, видно, они разбудили, и стал на Олежку орать. Олег по привычке врезал ему кулаком по морде. Мужик в кальсонах оказался начальником какого-то отделения милиции и, скрутив поэта, вызвал по телефону наряд милиции. Олежку с Люсей отвезли в участок.

Что делать? Я телефонным звонком поднял с постели Игоря Дмитриева в надежде, что ему, как известному актёру, удастся спасти Олега от тюрьмы. Милый Игорь тут же примчался и, ознакомившись с произошедшим и тяжело вздохнув, обнял меня и отправился в отделение милиции, где томился нашкодивший поэт. Пока мы ждали возвращения Дмитриева, Люсю совсем развезло, и мне пришлось несколько раз водить еле державшуюся на ногах подругу поэта в туалет и ждать, пока она отблюётся и отфурится.

Часа через три вернулся Дмитриев, снова обнял меня и, ещё идя по коридору, успел сказать, что хоть и с трудом, но дело удалось уладить. Сейчас Олег уснул, а утром его выпустят. Игорь хотел сообщить радостную новость Люсе, но, когда мы вошли в комнату, я, к своей досаде, обнаружил, что пьяная девка дрыхнет, растянувшись во весь рост на моей кровати.

Глянув на это расхристанное, растрёпанное существо, Игорь поднял глаза к потолку и воскликнул: “Ну, Миша, милый, откуда вы их берёте?” И уже выходя из двери, Игорь, привыкший общаться с людьми иной категории: с графом Дмитрием Толстым, которого он приводил смотреть мои работы, с Майей Плисецкой, с красавицами советского экрана, – повернувшись ко мне, снова негодующе восклицает: “Ну почему БУХ-ТЕ-Е-ВА?!”

“Олег, где ты таких баб подбираешь?” – почти повторил я вопрос Игоря Дмитриева на другой день поэту, пришедшему поблагодарить меня за чудесное спасение. “В кровати Люська хороша”, – деловито ответил Олег и, крепко пожав мне руку, потопал к Люське.

Игорь был типичным представителем добропорядочной советской интеллигенции. Он прекрасно понимал, что не всё так ладно в датском королевстве, но театры ему рукоплещут, на экранах он постоянно маячит, сын, как и многие советские барчуки, обучается в манеже верховой езде, неплохая зарплата, плюс съёмочные, ну чем не жизнь! И когда я описывал ему свои проблемы: невозможность работать по профессии и выставлять свои работы, попытки физически меня уничтожить, – Игорь принимал это как плод моего художественного воображения и обещал, используя свои связи во всех государственных ведомствах, через пару месяцев всё выяснить и наладить мою жизнь.

Надо сказать, что “орден”, к которому принадлежал милейший Игорь, схож с масонским: оба скрыты, оба имеют определённую власть в человеческом сообществе. Члены этих орденов тайно присутствуют во всех слоях населения, они гнездятся как в низах, так и в верхах. И конечно, Игорь не фанфаронил, говоря о высоких связях.

И спустя два месяца он появился в моей мастерской и со слезами на глазах печальным голосом произнёс: “Дорогой мой, талантливый мой! Я обошёл за эти два месяца всех, кого знал, был в разных и важных местах, думая, что тебе мерещатся преследования и гонения, но убедился в том, что эта страна тебя биологически отвергает. Ты чужой! И как мне ни тяжело тебе это сказать и даже думать об этом, но ты должен покинуть её!” И, милая душа, дорогой мой Игорь обнял меня и заплакал; признаться, и из моих глаз полились слёзы.

Затянувшееся ожидание визы повергало меня в отчаяние. Каждый новый день мог открыть мне путь к долгожданной свободе и встрече с любимой дочерью и женой, и каждый вечер я мог заработать удар по черепу стальной арматурой.

Устав от дружеских попоек на развалинах моего уходящего мира, от уничтожения и растаскивания моих вещей окосевшими от гусарских пуншей друзьями, я пытался спастись в одиночестве. Приняв на грудь изрядное количество горячительного, бродил до рассвета по заснеженным улицам и переулкам уснувшего города, перебирая мысленно в затуманенном мозгу обрывки воспоминаний об ушедшей навсегда жизни.

Один из таких одиноких дней и ночей я сохранил в своей памяти.

Весь короткий декабрьский день я просидел у окна, глядя на падающие хлопья снега, время от времени опрокидывая коктейль из водки, смешанной с пивом, именуемый в простонародье “ершом”. Тоску это пойло не снимало, а, пожалуй, только усугубляло. А в середине ночи, надев пальто и сунув босые ноги в башмаки, не думая уже ни о какой опасности, вышел на улицу.

Видимо, случилась неожиданная оттепель. Было не очень холодно, снег на тротуарах слегка подтаял, и мои башмаки вскоре промокли насквозь. Пройдя несколько безлюдных кварталов, я почему-то решил направиться к Неве и минут через сорок стоял на середине моста Лейтенанта Шмидта. Облокотившись на перила моста, бездумно пялился на замерзающую невскую воду. Промокшие башмаки холодили и раздражали меня, и, сев на сырой снег, я стащил их с ног и, поднявшись, бросил в Неву. И странно: стоя босыми ногами на мокром снегу, я совсем не чувствовал холода и, привалившись грудью к чугунным перилам, продолжал глазеть на воду.

Течение воды на короткое время отвлекало меня от грустных мыслей. “Вот так стоять бы и стоять, обратившись в статую, и смотреть, как ледяной белоснежный панцирь покрывает Неву, а по весне видеть плывущие к Финскому заливу обломки льдин”, – фантазировал я, на минуту забыв обо всём. Неожиданно в полной тишине я услышал громкие мужские голоса, и со мной поравнялась проходившая мимо группа молодых морских офицеров. Моряки явно были подвыпившие. Мой вид, видимо, их слегка озадачил, они остановились возле меня, и один из них весело спросил, не холодно ли мне стоять босиком и кто снял с меня башмаки.

“Босиком мне совсем не холодно, а башмаки я выбросил в Неву, разонравились они мне”, – так же весело ответил я, продолжая смотреть в воду. “А шапку и перчатки ты тоже в воду побросал?” – продолжал свои вопросы морской волк. “А они меня дома дожидаются”, – повернувшись к нему, не сбавляя весёлого тона, ответил я. Офицеры посмеиваются, а задающий вопросы протягивает мне бутылку водки и, улыбаясь, добавляет: “Обязательно хлебни. Иначе, парень, простуду схватишь. А водка согревает и помогает. Странный ты какой-то. Волосы длинные, очки, а ходишь как бродяга. Хочешь, пойдём с нами в общежитие, там тепло и борщ по-флотски можно сварить. Пойдёшь?” Стоящие рядом офицеры дружно его поддерживают.

Изрядно отхлебнув из бутылки и чувствуя, как тепло разливается по моему телу, я мотаю головой и, поблагодарив за водку и приглашение, вежливо отказываюсь. Мы расстаёмся, и я, перейдя мост, бреду дальше по улицам.

Ещё не начало светать, а у одного из старых питерских домов уже скребла тротуар железной лопатой невысокая худенькая девушка с простецкой физиономией, видимо приехавшая из какой-то глуши. Действие водки кончалось, я приходил в себя, дрожа от холода. Обхватив себя руками, чтобы хоть как-то согреться, я стоял рядом с работающей дворничихой и молчал. Она несколько раз бросила на меня взгляд и тоже молча продолжала сгребать с тротуара снег. Потом, приблизившись, деловито сказала: “Дворницкая в подворотне, дверь не заперта, там кровать моя и одеяло, ложись, я снег доубираю и приду”. И, не дожидаясь ответа, продолжила работу.

Дверь дворницкой вела в небольшую полуподвальную комнатушку с убогой обстановкой и тяжёлым сырым запахом. В одном углу комнаты стояла кровать, накрытая деревенским лоскутным одеялом, в другом углу – большущий сундук, на котором громоздилась куча каких-то тряпок. Я разделся догола, нырнул под одеяло и замер в надежде согреться. “Какие добрые сердца бывают у этих милых человеческих существ, зовущихся женщинами. Видя меня, босого, полураздетого, трясущегося от холода, эта простушка, ни о чём не спрашивая, без страха, а лишь сострадая, даёт незнакомцу кров и постель в своём скромном жилище. Вот сейчас она кончит грести снег, придёт в эту каморку, разденется и ляжет со мной, и, опять же ничего не спрашивая, отдастся мне. С подобным в моей жизни я ещё не сталкивался”.

Неожиданно я чувствую охватывающую меня нервную дрожь. Вот сейчас дверь скрипнет – и она войдёт. Но дворничиха всё не входит, я слышу только звуки скрежещущей лопаты.

“Бедняжка, наверное, очень одинока и ищет тепла и мужской ласки, – думается мне. – Кабардинский князь в объятиях молодой дворничихи… А почему бы и нет?” И тут меня настораживают шорохи в соседнем углу, где возвышалась груда тряпья, и, вглядевшись, я обнаруживаю две детские мордашки, высунувшиеся из-под навороченного тряпья, видимо служащего им одеялом, и с любопытством глядевшие на меня. Детишкам года по четыре; я машу им рукой из-под одеяла, начиная судорожно натягивать на себя бельё, вскочив, быстро напяливаю штаны, надеваю пальто и выскакиваю на улицу. Молодая дворничиха с усталым лицом вытирает рукавом ватника пот со лба и безразличным голосом спрашивает меня: “Уже уходишь?” – “Да”, – коротко отвечаю я ей и быстрым шагом направляюсь к дому.

Но чем ближе я к дому, тем явственнее ощущаю сильную боль в ступне левой ноги, которая с каждой минутой усиливается. Уже хромая от боли, подхожу к нашему подъезду, вхожу в квартиру, припадая на ногу под изумлённые взгляды проснувшихся соседей, стоящих в очереди у туалета, иду к себе и сажусь на кровать.

Поднимаю левую ногу, пытаясь понять, почему мне было так больно идти, – в середине покрасневшей от холода и ходьбы пятки виднеется что-то тёмное. Провожу рукой и понимаю, что это металл. С трудом добираюсь до шкафчика с инструментами и достаю небольшие плоскогубцы. Боль неимоверная. Я, зажав плоскогубцами темнеющий предмет, стараюсь вытянуть его из пятки и, изрядно простонав, стиснув зубы, с трудом извлекаю трёхсантиметровый ржавый гвоздь. Заливаю пятку йодом и забираюсь под одеяло. “Ну всё, теперь начнётся загноение кости, гангрена, и я потеряю ногу”.

С этими мыслями я и засыпаю.

Как ни удивительно, никаких последствий из-за ржавого гвоздя не было. Боль прошла через несколько дней. А гвоздь я оставил на память о странной встрече с сердобольной дворничихой.

Пользуясь тем, что визы мне не дают, Дина по-прежнему приезжает и наслаждается устраиваемыми ею пьянками с пением и гитарой, вызывающими наши бурные восторги.

Иногда ей нравилось изображать из себя сказочную фею. Решив ознакомиться с собранием скульптур Майоля в Эрмитаже, Дина бродит со мной по залам с работами французского мастера и неожиданно заявляет: “Все эти скульптуры были приобретены у меня, но все они у меня и остались, поскольку каждая отливалась в бронзе по нескольку раз и права на отливки скульптур принадлежат только мне. Так он решил, великий Майоль! – патетически восклицает она. И, царским жестом обведя стоящие бронзовые фигуры нагих женщин, громко объявляет: – Это всё я! Да, да! Во всех музеях мира стоит обнажённая Дина! Выбирай из этих скульптур любую тебе понравившуюся! Дарю!” И, повернувшись ко мне покрасневшим от волнения лицом, победоносным взглядом смотрит на меня.

На этом дары Дины не заканчивались (я не говорю о таких немало стоящих “пустяках”, как кожаные штаны или литровая бутылка мужского одеколона “Ланвин”, радующего моё утончённое обоняние). В присутствии моих друзей Дина вешает мне на шею ключ на серебряной цепочке от французского замка, расположенного на её землях! Увидев, что повешенный мне на шею ключ, вернее ключик, вызывает недоверчивые взгляды у меня и моих друзей, Дина быстро выходит из положения: “Ключ – символический. Из серебра ключей не делают. Но замок настоящий, из старых французских камней!”

И мы, потрясённые царской щедростью музы Майоля, облобызав её, усаживаемся за стол, на котором красуются неведомые нам пьянящие напитки, принесённые Диной из ленинградской “Берёзки”. Я заливаю свою грусть и отчаяние какими-то французскими ликёрами, наутро вызывающими немыслимую головную боль и тошноту, поскольку “русские дикари”, как она нас с хохотом называла, пили сладкие апельсиновые, мандариновые и прочие ликёры не стопочками, как принято в цивилизованном мире, а стаканами и бутылками.

Видимо, годы общения с цыганской семьёй Дмитриевичей и Поляковых наложили отпечаток на её душу. Ей было отрадно и привольно среди нашей питерской пьяни и разгула. Любила она меня в эти моменты, видимо, действительно горячо и бесшабашно. А как иначе воспринять то, что, торопясь на самолёт, доставляющий её в Париж после бессонной ночи беспробудной пьянки и вливания в нас заграничных вин и ликёров, она не останавливает по моей просьбе везущую нас в аэропорт машину, чтобы я мог выблевать в придорожных кустах ликёро-коньячную гадость, возмущавшую мой желудок, а, распахнув дорогое, сверкающее блёстками платье и обнажив солидную грудь, командует: “Тошни сюда!” – куда, не в силах сдержаться, мой несчастный желудок тотчас же опрокидывает содержимое, заполнившее всю машину запахом мандаринового ликёра. И растирая рукой по груди пахучую жидкость, Дина, сверкая горящими очами, улыбаясь, говорит мне, сгорающему от стыда: “Аромат этого платья будет напоминать мне о тебе в Париже”.

Видимо, ей действительно что-то напомнило в Париже обо мне, потому что ночной звонок из далёкой Франции вселяет в меня радостную надежду. В телефонной трубке весёлый голос Дины: “Визу тебе вскоре откроют! Я всё устроила! Но это стоило мне скульптуры Майоля. Надеюсь тебя скоро увидеть!”

Не знаю, как насчёт скульптуры, но насчёт визы она не соврала. Визу мне французы через несколько дней открыли. Но надо поторопиться, ведь полковник КГБ посоветовал уехать из СССР как можно быстрее. В один день, сообщив соседям, что решил переехать на другую квартиру, я дарю мебель и вещи близким друзьям, отдаю на сохранение оставшиеся у меня работы и на второй день навсегда покидаю наши опустевшие комнаты и “воронью слободку”. Я родился в Москве, из неё я должен улететь, почему-то решил я. И, как выяснилось потом, совершил досадную ошибку, принёсшую мне много тревоги…

Итак, распрощавшись навсегда с градом Петра Великого, я ранним утром 24 декабря 1971 года схожу со ступенек ночного поезда на Ленинградском вокзале. Никакого багажа со мной нет, ни чемоданов, ни сумок, за исключением маленького пластикового мешочка в руке (единственный “багаж”, разрешённый везти во Францию), в котором болтаются старая кухонная дощечка для резки мяса, которую я выклянчил у Друскина, старые кухонные ножики со сточенными лезвиями и несколько любимых репродукций с картин старых мастеров. А на следующее утро самолёт из Шереметьева улетает в Париж, и одним из его пассажиров будет двадцативосьмилетний Миша Шемякин. Впрочем, лечу я не один, со мной летит мой пёс породы боксёр по имени Чарли, которого Серж Домашов должен привезти прямо в аэропорт.

Никому из моих московских друзей я не имею права сообщать о своём отъезде, и, побродив в одиночестве по городу, в котором я впервые увидел свет в мае 1943 года, изрядно продрогнув, я всё-таки нарушаю запреты КГБ и решаю проститься с Тышлером и Кабаковым. Поздно вечером я стою перед старым мастером в его мастерской и сообщаю о своём отъезде во Францию. Понимая, что навряд ли смогу его вновь увидеть, я не мог улететь, не попрощавшись с ним.

“А знаете, Миша, я ещё в молодости мечтал уехать и работать в Париже. Однако Луначарский за границу меня не выпустил, сказав, что меня как художника он очень любит, но знает, что из Франции в Россию я не вернусь, а моё творчество должно принадлежать России. Только не очень-то оно оказалось России нужным… – грустно прибавил Тышлер, заканчивая свою историю и обводя взглядом груды нагромождённых вдоль стен пылящихся картин. – В Париже я, наверное, и писал бы по-другому… Так что рад за вас, Миша, это большое счастье – работать в Париже”.

“Благословите меня, Александр Григорьевич”, – тихо произнёс я. “Но я же не священник”, – прозвучал негромкий голос мастера. “Вы для меня больше чем священник”, – произнёс я, опускаясь перед ним на колени. Тышлер трижды перекрестил меня. Я поднялся и увидел взволнованное лицо старого художника. Поцеловав ему руку, я повернулся и быстро вышел из мастерской.

И вот в полночь я в чердачной мастерской Кабакова. Илья, как всегда, бодр, его с лукавым прищуром глаза искрятся весельем. Ещё бы! Ведь этот удивительный художник-философ восторженно принимает мир, который его окружает, со всем и всеми, что в нём находится. Муха, ползущая по стенке уборной, сама уборная, стульчак, стул, гвоздь, который вбила Анна Семёновна или Прасковья Павловна, – одним словом, всё-всё-всё достойно его пристального внимания и может быть перенесено на полотно, графический лист или скульптурный объект!

Узнав о моём отбытии в Париж, он восторженно восклицает: “А я всегда знал и чувствовал, что с тобой должно произойти что-то необычное, фантастическое! Вот так оно и вышло!” И я по всему вижу и чувствую, что Илья чертовски рад этому невероятному событию, происходящему в моей жизни. “Ну так вот. Сегодня мы не спим! Сегодня мы тебя провожаем! Не волнуйся. Никому из тех, кого я приглашу, в голову не придёт, что они присутствуют на твоих проводах за границу! Но ты не будешь разочарован”, – громко заявляет Илья и идёт к рабочему столу, заваленному книжными иллюстрациями, среди которых стоит телефон.

После телефонных звонков, сделанных Ильёй, начинают прибывать приглашённые. Их оказалось совсем немного: московский художник Женя Бачурин, более известный как автор и исполнитель замечательных песен, и средних лет артист какого-то московского театра по фамилии Хмара, виртуозно играющий на настоящей цыганской семиструнной гитаре и с блеском исполняющий огненные цыганские романсы. Было немного вина и чая и много-много прекраснейших бачуринских и цыганских песен. На рассвете певцы отправляются восвояси, а я, растроганный до слёз прощальным подарком Ильи, обнимаю его и выхожу навсегда из его мастерской, направляясь в аэропорт.

В аэропорту меня уже поджидал сотрудник 5-го отдела КГБ, который приехал удостовериться, что я улетаю без багажа. Но узнав, что я решил взять с собой в Париж своего пса, которого рано утром привёз из Ленинграда в аэропорт Усатый, запротестовал. “Вам же ясно было сказано – с собой ничего! – злобно зашипел гэбэшник, побагровевший от непредвиденно сложившейся ситуации. – Собаку придётся оставить, надеюсь, это тебе ясно?” – шипел он, брызгая слюной. И тут преисполнился злобы я. “Мне не позволили взять с собой даже пару рубах и носков; оставил, бросил всё! Но вот своего Чарли я не брошу! Вам это ясно? Если не позволите вывезти пса, то и я никуда не полечу!” – громко объявляю я, и гэбэшник сдался. Псу сделали какую-то необходимую прививку и, усадив в специальный деревянный ящик, повезли в багажное отделение самолёта.

Посадка на мой рейс Москва – Париж уже объявлена, и я спешу в секцию досмотра пассажиров. У всех проверяют сумки, открывают чемоданы, я, задержавшийся из-за пёсьих проблем, стою в очередь последним. Пока проверяются многочисленные чемоданы какой-то пожилой дамы, стоящий впереди меня офицер вдруг с кривой усмешкой цедит мне: “Я тебя давно заметил! Ну и видок, не стыдно за границу с такими патлами и в сапогах отправляться советскому человеку? Что французы скажут о русских туристах?” – и замолчал, смерив меня уничтожающим взглядом. “А я не турист, дорогой товарищ, я еду туда на постоянное жительство”, – цежу я важно и замолкаю. И военный на глазах преображается. С лица исчезает полубрезгливая гримаса, он приветливо улыбается и извиняющимся голосом, в котором чувствуется уважение и восхищение произносит: “Извините, всё понял. Удачи вам”. Вероятно, популярный фильм “Щит и меч” о судьбе советского разведчика, заброшенного в Германию и выполнявшего секретную миссию, запал бедняге офицеру в голову и он принял меня за одного из молодых сотрудников контрразведки, отправлявшегося на сложную и опасную работу на Запад.

А вот таможенников смутил не мой внешний вид, а то, что, в отличие от других пассажиров, у меня не было никакого багажа. Видимо, с подобным им сталкиваться ещё не приходилось, поэтому минут через пять я был окружён четвёркой молодых и рослых сотрудников московского КГБ. И меня начинают шмонать: выворачивают карманы, обнаружив в них лишь пачку сигарет и бензиновую зажигалку, вспарывают подкладку картуза, подаренного мне Игорем Дмитриевым (он “увёл” для меня картуз из кинофильма “Прощание с Петербургом” – знал бы, как мистически-символичен его подарок!) Заставив снять сапоги, проверяют, нет ли чего за голенищами, а затем старательно прокалывают острым шилом каблук каждого сапога. На таможенный стол вываливают содержимое пластикового мешка, внимательно разглядывают старые ножи, кухонную доску, перебирают руками репродукции…

По радио женский голос громко объявляет, что посадка на самолёт, вылетающий из Москвы в Париж, закончена. “Ну вот и всё. Доигрался. Поверил гэбистам. Теперь, наверное, не Париж, а лагерь… А как же пёс? Он-то в Париж летит или нет?” – вот какие мысли проносятся в моей голове, когда я услышал объявление. Странно, но я чётко помню, что ни на душе, ни в сердце у меня в те минуты не было никакого страха, напротив – только чувство отрешённого спокойствия после многих тревожных дней и ночей, вконец измотавших мою душу. Я уже представлял, как меня сажают в воронок, и даже виделись какие-то снежные и морозные дали тех мест, куда, наверное, меня упекут на долгие годы. Но главное, что согревало в этот момент моё сердце, – моя дочь с её матерью теперь в свободном мире.

Мои мысли обрывает окрик одного из гэбистов, судя по речи, украинского происхождения, рассматривающего кухонные принадлежности: “Эй, парень! Ты шо, мясник по профессии?” “Я не мясник, я художник, и эти ножи и доска для натюрмортов”, – уже ничего не боясь, злобно отвечаю я. И вдруг!.. Мордоворот широко лыбится и громко кричит, обращаясь к остальным: “Хлопцы! Так то ж художник, мазила, оказывается, перед нами! – и выразительно вертит пальцем у виска. – Ну так шо ты нам сразу не поведал, шо художник?! Забирай своё барахло и дуй вовсю к самолёту, трап сейчас для тебя подвезут!”

И впопыхах свалив в пластиковый пакет ножи, доску, репродукции Рембрандта, Веронезе, Вермеера и Брейгеля, я бегу по заснеженному полю к указанному мне самолёту, к которому уже подкатывают трап. Дверь самолёта открывается, и стюардесса с недовольным видом орёт: “А нельзя ли побыстрее?!” Хотя я и так почти вприпрыжку бегу вверх по трапу. И пока я протискиваюсь к своему креслу у окна, сажусь и пристёгиваю ремень, весь пассажирский салон сверлит меня недобрыми взглядами за задержку рейса.

Взревели двигатели моторов, самолёт начинает набирать высоту. Я неотрывно гляжу в иллюминатор на землю, где в предрассветной мгле виднеются разбросанные в беспорядке, окружённые заборами кособокие домишки, из труб которых струятся тонкие полоски дыма, торчат вмёрзшие в снег трактора, тоже какие-то убогие, виднеются грузовики, припорошённые снегом… Я улетаю от этого навсегда, в другой, сказочный мир, и неожиданно к глазам подступают слёзы, их всё больше и больше, я вытираю их рукавом старого свитера и мысленно отчитываю себя: “Ну что ты ревёшь, болван? Расстаёшься навсегда со страной, где тебя гнобили в психушках, травили, пытались несколько раз убить или изуродовать. Не реви! Учти: ты ещё не в свободном мире, ещё не перешёл французскую линию паспортов и таможни, и – молись, чтобы не случилось то, о чём тебя предупреждал полковник 5-го отдела, и самолёт из-за тебя не развернули обратно в Москву!”

Сидящий рядом в соседнем кресле офицер, принявший меня за разведчика, видя мои слёзы, кладёт мне руку на плечо и тихо шепчет: “Тяжело надолго расставаться с Родиной… Ведь она у нас одна”. Наверное, он был прав.

А через несколько часов я беспрепятственно прохожу французский пограничный контроль и меня встречают Дина с Манфредом, её сыновья и, что главное, я обнимаю и целую свою дочь и Ребекку. Итак, я в новом, свободном мире и для меня начинается новая жизнь.