Да! Есть места, есть места на земле, которые влекут к себе, погружая душу в летаргический сон. Кажется, здесь и только здесь Высшие силы напрямую общаются с человеком. В каждой стране есть такие места. В Германии – это гора Хартц, где Гете вместе с Мефистофелем устроил для своего Фауста Вальпургиеву ночь, во Франции – южные провинции Лангедока, место жизни и гибели знаменитых катаров, в Англии – Стоунхендж и озера Шотландии.

Откуда исходит мощь этих мест? Наверное, в подобных уголках земли сама Красота сводит с ума каждого, кто хотя бы на мгновение захотел превратиться из добропорядочного господина в созерцателя, а следовательно, в язычника, боготворящего неожиданно раскинувшиеся перед ним леса, поля, реки или озера Шотландии.

Но не о Шотландии пойдет сейчас речь. К этому месту мы еще придем по мере нашего повествования. История начинается во Франции, там, где и родился Великий магистр ордена тамплиеров Жак де Моле, воин, мистик, пророк.

Когда бредешь по кладбищу, то постоянно натыкаешься на даты жизни и смерти тех, кто лежит сейчас под этими плитами. Сколько лиц! Пройдет еще мгновение, и все они исчезнут из памяти: ненужные лики, навсегда растворившиеся в земном чреве. Никогда не появиться им вновь из этой глины, из которой великий Скульптор лепит носы, подбородки, брови, никогда не обрести им прежних знакомых черт.

Другое дело – жизнь пророка. В начале XIV века не писали портретов, и как выглядел де Моле, мы не знаем, но бессмертная тень его в этом не нуждается. Прах к праху, как говорится, а вечное пребывает в вечном. Если сравнить начало XIV и конец XIX века, то это и будет вечность, и ноша сия оказалась по плечу старому, измученному пытками Магистру. А раз так, то рассказ наш следует начать с того, что мы опишем, как сельский священник уже в конце XIX века, оказавшись в одном из упомянутых нами заколдованных мест, что можно было отыскать на юге Франции, занялся раскопками и в суетном любопытстве своем потревожил Тайну.

А началось все так.

Первого июня 1885 года в деревушке Ренне-ле-Шато появился новый, тридцатитрехлетний приходской священник по имени Беранжер Соньер. Был он высокого роста, сутуловат, с черными вьющимися волосами и глубоко посаженными карими глазами. Когда Соньер слушал кого-нибудь, то его тонкие, как две ниточки, губы постоянно растягивались в застывшую полуулыбку. Деревушка насчитывала всего двести душ и располагалась непосредственно у Пиреней, недалеко от Каркасона. Настоящая дыра, куда Соньера, несмотря на ум и таланты, которые он выказал еще в духовной семинарии, сослали за дерзкий нрав и непокорность. В представлении местных крестьян все усилия религии сводились к тому, чтобы наполнять небесные сундуки, заставлять прихожан раскошеливаться, выкачивать деньги из их карманов. Религия напоминала местным фермерам огромный торговый дом, где кюре являлись приказчиками, хитрыми, пронырливыми, оборотистыми, и обделывали дела Господа Бога за счет простых людей. Для молодого человека с амбициями оказаться в такой дали от цивилизации означало лишь верную духовную смерть. У Беранжера была прекрасная перспектива раствориться в этих местах, погибнуть в безвестности, благо виноградники были отменными, а мягкий теплый климат и жирная плодородная земля, которая по весне испускала дурманящий запах трав и в которой уже в апреле вызревала клубника, располагали к безделью и опасному для молодого пытливого ума благодушию. Спасло Соньера то, что он сам был родом отсюда и к подобным соблазнам привык уже с детства. В этих местах он охотился и рыбачил с младых ногтей и знал все про одурманивающую душу истому. Каждое воскресенье Соньер взял за правило проводить на реке, и каждое воскресенье, посвященное рыбалке, встречал молодой священник на одном и том же месте другого рыболова, аббата из соседнего прихода Анри Буде, маленького, худого, подвижного и вечно небритого старичка. Часто проводили они по полдня, сидя рядом с удочкой в руке, свесив над водой ноги, и скоро между ними возникла тесная дружба.

Бывали дни, когда они совсем не разговаривали. Иногда же беседовали, но чудесно могли понимать друг друга и без слов, так как у них были общие вкусы и близкие переживания.

Весною, по утрам, часов в десять, когда помолодевшее солнце поднимало над рекою легкий пар, уносящийся вместе с водою, и славно припекало спины, Соньер порою говаривал соседу:

– А? Какая теплынь?

На что Буде отвечал:

– И не говорите. Славно душу греет.

И этих двух фраз им было вполне достаточно, чтобы понимать и начать уважать друг друга.

Тайна, на которую случайно наткнулся Беранжер Соньер и которая чуть не стоила ему рассудка, своими корнями уходила в далекое прошлое. Чтобы хоть как-то приблизиться к ней, мы должны из века XIX, где застигли нас все вышеупомянутые события, перенестись в век XIV, дабы понять, что удалось раскопать бедному каркасонскому священнику, чей дом стал посещать призрак внезапно скончавшегося друга.

Когда мир был на шесть веков моложе, то обитатели Земли образца XIV века вполне могли сойти за инопланетян. Жизнь человека в ту эпоху была настолько призрачна и мимолетна, что даже не заслуживала серьезного внимания, и поэтому городское кладбище было и местом свиданий, и местом развлечений, и местом деловых встреч. Никого при этом не смущал смрадный запах, исходящий из открытых братских могил. Проститутки искали здесь богатых клиентов и находили их, влюбленные целовались и объяснялись в любви. Могилы не зарывали потому, что невыгодно было. Трупы привозили сюда почти без перерыва. Места не хватало, и поэтому приходилось отрывать уже старые захоронения, сваливая груды костей в кучу. И подобное зрелище никого не смущало. Memento mori – помни о смерти! Вот девиз эпохи. Находились святые, которые добровольно замуровывали себя в маленьких кельях на кладбище, оставляя лишь небольшое отверстие для воздуха и жалких подачек, дабы подольше продлить собственные страдания. Сам король назначил что-то вроде жалованья для двух отшельниц, поселившихся таким образом на кладбище Невинно убиенных младенцев в Париже.

Зато человек в ту эпоху не знал, что такое одиночество. Начиная с рождения и до самой смерти он был включен в жизнь общины и принадлежал либо к цеху ремесленников, либо к купеческой гильдии, либо к рыцарскому ордену, либо к монашескому братству. Никогда человек не чувствовал себя одиноким, и не было у него возможности хоть чуть-чуть побыть одному. Даже в спальне нельзя было укрыться от любопытных глаз. Богатые и благородные супруги предпочитали проводить ночи в компании со своими слугами, детьми и собаками, которых любили не меньше, чем детей. Вечерний лай или вой собак средневековый человек истолковывал с невероятным искусством, пытаясь предугадать в этих звуках свою судьбу. Как мы видели, даже на кладбище мертвых активно включали в жизнь живых. И смерть не давала уединения. А если покойник был грешен, то его вполне могли достать из могилы и наказать как живого. Так, голова мэтра Одара де Бюсси по особому повелению Людовика XI была извлечена из могилы и выставлена на рыночной площади Эдена, покрытая алым капюшоном, отороченным мехом. Мир загробный и мир реальный существовали бок о бок и не имели границ. Когда Франциск Ассизский появился в папском дворце, дабы передать устав своего монашеского ордена, то понтифик к этому часу уже успел скончаться. Вручать бумаги было некому. Но святой приказал вложить пергамент в руку покойного, произнеся при этом: “Разве, скончавшись, он разучился читать?” Можно сказать, что уединение в описываемую эпоху было знакомо лишь отшельникам. Но отшельниками становились немногие, хотя среди них могли быть не только бедные монахи, но и кающиеся короли, и рыцари, и даже купцы.

Та или иная корпорация, цех, братство или орден несли полную ответственность за каждого своего члена. Его грех становился общим грехом, его святость – общей святостью, а при внезапной смерти именно община брала на себя ответственность за жизнь вдовы и ребенка. Великий Данте до конца дней своих так и остался членом цеха аптекарей славного города Флоренции и, говорят, очень гордился этим званием.

Это чувство единения подкреплялось еще и общим религиозным чувством. Всех объединяло одно – жизнь Христа. Его жизнь и становилась тем образцом, тем эталоном, которому следовало подражать в каждом, даже самом малом проявлении повседневности. Так, Генрих Сузо за трапезой, когда он ел яблоко, обыкновенно разрезал его на четыре дольки. Три он съедал во имя Св. Троицы, четвертую же посвящал “дитятке Иисусу” и посему оставлял эту дольку с кожурой, “ибо малые дети едят яблоки неочищенными”. В течение нескольких дней после Рождества четвертую дольку и вовсе оставляли в покое, так как младенец Иисус в это время был еще совсем мал, чтобы есть яблоки. В этот период четвертая, неочищенная долька оставалась нетронутой за каждой трапезой и посвящалась Деве Марии, “дабы через мать яблоко досталось сыну”. Но это еще не все. Любое питье Генрих Сузо старался выпить в пять глотков, по числу ран на теле Господа нашего. И всегда следовало сделать в конце двойной глоток и почтить тем самым рану в боку Иисуса, откуда истекала и кровь, и вода.

Жизнь была проникнута религией до такой степени, что возникала постоянная угроза исчезновения расстояния между земным и духовным, между Богом и дьяволом. Например, церковь издавна поощряла почитание телесных останков святых, и монахи монастыря Фоссануовы, где умер Фома Аквинский, из страха, что от них может ускользнуть бесценная реликвия, обезглавили, выварили, препарировали тело своего покойного учителя, дабы ни один кусочек святой плоти не ушел на сторону. До того как тело скончавшейся Елизаветы Тюрингской было предано земле, толпа ее почитателей не только оторвала и отрезала частички плата, которым было покрыто ее лицо; у нее отрезали волосы, ногти и даже кусочки ушей и соски. По случаю торжественного празднества Карл VI раздал ребра своего предка, св. Людовика, высокопоставленным гостям и двум своим дядьям, герцогу Беррийскому и Бургундскому. Несколько прелатов получили ногу. После пиршества они принялись к разделу конечности почитаемого святого. В повышенной религиозности в ее абсолютном доминировании даже в обыденной жизни словно скрывалось тайное богохульство. Уже в XIV веке в ходу были распространены статуэтки Девы Марии, которые представляли собой вариант старинного голландского сосуда. Это была маленькая золотая фигурка, богато украшенная драгоценными камнями, с распахивающимся чревом, внутри которого можно было видеть изображение Троицы.

Слова, которые благодаря авторитету блаженного Августина и Фомы Аквинского звучали непререкаемо: “Все, зримо свершающееся в этом мире, может быть учиняемо бесами”, приводили христианина, исполненного доброй воли и благочестия, в состояние величайшей неуверенности. Повсюду вспыхивали эпидемии ведовства. Многие короли располагали собственными чернокнижниками и чародеями. Почти все они, чтобы навести порчу, лепили восковые фигурки и протыкали их иглами. Это был распространенный вариант политической борьбы.

Один из инквизиторов утверждал, что каждый третий христианин запятнал себя ересью. По его мнению, каждый обвиненный в сношении с дьяволом действительно должен был быть виновен. Ибо Господь не мог допустить, чтобы кто-то в подобном деле мог быть невинно осужден. Инквизитор этот был убежден, что по одному виду человека он в состоянии определить, замешан тот или нет в колдовских действиях.

Начало XIV века было ознаменовано тем, что зимой 1306 года неожиданно замерзло Балтийское море. Эта аномалия повторилась в следующем, 1307 году, и холодный полярный воздух дохнул на всю Европу. В теплых морях начались небывалые бури, топившие целые флотилии, а Каспийское море вышло из берегов, унося с собой тысячи жизней.

В 1315 году дожди были такими сильными, что, казалось, “разверзлись хляби небесные и окна небесные отворились”. Всеобщее похолодание и дожди привели к сокращению посевов, голод, бледный всадник Апокалипсиса, появился на горизонте. В монастырских летописях мы находим рассказы о людях, пожиравших собственных детей; были несчастные, которые устраивали себе трапезу из тел повешенных, чьи трупы болтались в петле без присмотра.

У современников этих событий было одно объяснение – кара Господня за грехи человеческие. По общему мнению, конец света неумолимо приближался. Откуда им было знать, людям уходящего Средневековья, что начало XIV века совпало с так называемым коротким ледниковым периодом, длившимся вплоть до 1700 года. И что могли дать им эти знания? Земная ось неожиданно сдвинулась и потревожила людской муравейник. У Самсона кончилось терпение, и он слегка коснулся колонны храма надменных филистимлян, напомнив всем, что Бог жив еще.

Следует отметить, что перед тем, как сдвинулась ось земная, накануне всех описанных нами катастроф, произошло еще одно очень важное, но, к сожалению, не отмеченное большой историей событие. После долгого и утомительного пути, подобного страстям Господним, подобного поискам Святого Грааля, пути, свершенному из Святой земли во Францию, в течение которого на каждом шагу подстерегали путников опасность и лишения, Великий магистр ордена тамплиеров летним утром 1306 года достиг наконец Лиль-де-Франс, увидел милые сердцу равнины и замер в восхищении.

Как мог выглядеть стареющий рыцарь?

Святой Бернар, один из основателей ордена, писал: “Борода их всегда растрепана, моются они редко, и следы пыли перемешиваются на них со следами жары и кольчуги”. В то время люди монашеского звания культивировали здоровую грязь, дабы унизить собственное тело. Святой Макарий, например, жил на столбе, и когда с его тела падали черви, он подбирал их и навешивал обратно, говоря при этом, что сии создания Божии тоже имеют право на радость жизни. Солнце Палестины наверняка сделало кожу Магистра пергаментно-смуглой, покрыло морщинами. Он должен был постоянно жмуриться, чтобы спасти свое и без того уже ослабленное палящим зноем зрение. Его тело должно было покрыться коростой от грязи и несмываемого годами пота. Его плеч и груди должна была касаться рубаха. Там, в Палестине, рыцари узнали от арабов о шелке, и он стал их настоящим спасением. Европейские рыцари продолжали уродовать свое тело грубой холщовой материей. Но на шелковую рубаху все равно, несмотря на пятидесятиградусную жару, следовало надеть гобиссон, сшитый из тафты или кожи, набитый шерстью, паклей и волосом, чтобы ослабить удар, чтобы защитить тело от железных колец брони, которые могли войти в плоть и причинить ей страдание не меньшее, чем от вражеского удара. Нести такую броню на себе, несмотря на убийственный зной, уже было подвигом, свершаемым во имя Господне. Это были их вериги, форма их каждодневного покаяния и монашеского служения Господу. Но из всего этого железа, я думаю, смотрело на мир в тот знаменательный летний день 1306 года лицо Человека. Лицо страдальца, мудреца и воина, а пот, о котором говорил святой Бернар, придавал бронзовый отлив всей его благородной внешности.

Что же могло предстать пред взором рыцаря?

Земля. Милая сердцу земля. Увитая виноградной лозой, буйно и цепко растущей даже на склонах холмов, она жадно ждала восхода солнца и дышала. Дышала не остывшим за ночь теплом. Но это тепло не обжигало, как солнце Святой земли. Магистр впервые смог открыть широко глаза и увидеть восход во всем его блеске и величии. Пред ним предстало начало начал.

“Какое совпадение! Какое совпадение!” – медленно, словно сквозь сон, проговорил магистр, чувствуя, что на него неумолимо надвигается особое душевное состояние внутренней самопогруженности. Еще задолго до европейской моды на все восточное тамплиеры благодаря своим тесным контактам с арабами и другими народами Палестины уже вполне овладели техникой медитации. Сочетание кроваво-красного, золотого и небесно-голубого цветов означало страдание и жертвоприношение. Именно эти цвета доминировали во время церковной службы на Страстную пятницу, когда Господа нашего сначала бичевали, заставляли нести крест на Голгофу, а затем распинали. Каждая церковная служба в этот день словно вновь и вновь повторяла все детали страстей Господних, обращаясь с этой целью к трем завораживающим душу цветам: красному, синему и золотому.

Магистр Жак де Моле застыл, сидя на своем арабском скакуне, на самой вершине холма. Он находился в состоянии транса, пытаясь распознать в неожиданно открывшихся ему символах то, что неизбежно ждало его в будущем. Магистр уже не замечал, как мерцала внизу серебристая гладь рек и озер, как мирно паслись стада овец и пастыри, вооруженные пращой, этим оружием царя Давида, ходили вслед за паствой своей, зорко поглядывая по сторонам – нет ли где волка. Он не видел буйного разноцветья трав: от иссиня-зеленой, как цвет морской волны, до бледно-фиолетовой. Он не слышал аромата плодов, обильно зреющих под этим добрым солнцем и только ждущих своего часа быть сорванными, дабы усладить вкус того, кто окажет им такую милость. Внутренний мир Магистра был сейчас недоступен для внешних впечатлений. Ни вкуса, ни цвета, ни запаха, доносившегося с полей, которые разлеглись под копытами его скакуна, не было сейчас там, где блуждала вещая душа Магистра. Кроваво-красный, золотой и небесно-синий – эти цвета освещали ему дорогу в темных лабиринтах неведомого, увлекая все глубже и глубже. Еще немного, и перед внутренним взором должны будут предстать человеческие фигуры, которые, как в театре теней, разыграют перед Магистром аллегорию под названием “Будущее”. Еще немного, и вспыхнет в кроваво-красных отблесках сцена, поднимется занавес, и начнется представление.

Глаза Магистра закрылись, внешний мир окончательно погас для него, но представление было неожиданно сорвано. Кто-то, кто находился совсем рядом, вздохнул с таким облегчением и с такой радостью, что звук этот невольно рассеял мрачные видения и вернул де Моле из небытия к реальной жизни.

Магистр пришел в себя, открыл глаза и повернул голову туда, откуда донесся столь радостный вздох.

Молодой брат Тибо подъехал вплотную и, в восхищении от увиденного, позволил себе явную бестактность. Это восхищение было столь естественным, в нем выразилась такая непосредственность молодости, что Магистр не ощутил в себе ни малейшего недовольства, ни тени озлобленности. Будущее подождет, если настоящее способно в такой мере покорить чье-то сердце. Будущее подождет…

Де Моле испытывал к молодому брату Тибо особые чувства… И эти чувства не всегда отличались только отцовской привязанностью. Жизнь воина, да еще воина-монаха, вынужденного вести образ жизни, исключающий всякое женское присутствие, становилась непосильным бременем даже для рыцаря, закованного в броню и одетого в тяжелую одежду, набитую конским волосом.

Носить на себе тяжелые вериги было одно, а восхищаться красотой молодости – совсем другое. Здесь даже самые крепкие латы, самый лучший щит оказывались бессильными. И тамплиеры сдавались, сдавались целыми гарнизонами: в Иерусалиме, в Триполи, в Антиохе, в Провансе и в других местах они бросались в объятия друг другу, испытывая при этом не совсем братские чувства.

– Посмотри, дорогой Тибо, – произнес Магистр с улыбкой. – Это наша земля, которую мы все вынуждены были покинуть и куда мы все вернемся или уже вернулись, дабы остаться здесь навечно.

– Какое небо, какие цвета! Наверное, так выглядит рай небесный, – прошептал юноша, и на губах молодого брата заиграла соблазнительная улыбка.

– С одним лишь различием, дорогой мой брат, что этот рай нам следует завоевать сегодня.

– Я не совсем понял вас, Магистр. Разве Париж не является нашей собственностью?

– Нет. Король живет еще в Лувре, а Лувр долго не будет принадлежать ордену. Однако подобные разговоры при виде Лиль-де-Франс довольно опасны. Лучше сообщите братьям, что мы, перед тем как спуститься в долину, сделаем небольшой привал.

По команде братья спешились. При этом каждый знал, что делать в следующий момент. В ордене был точно установлен порядок дня в отношении молитв, посещения церкви, трапез и т. д., а также точной регламентации были подвергнуты известные военные обычаи в походе, на поле битвы, поэтому в очень короткое время на вершине холма появился боевой лагерь с шатром Магистра в центре, и по периметру была выставлена охрана.

Жак де Моле в критическую минуту решил обратиться к мнению своего совета. Выбранный Великим Магистром без каких бы то ни было возражений со стороны братьев, де Моле принадлежал ордену всем существом своим. Будучи выходцем из бедной бургундской семьи, де Моле мог рассчитывать лишь на себя. В противном случае ему оставалось повторить судьбу многих и многих благородных людей Франции, без следа исчезнувших в ее виноградниках. Быть благородным в ту эпоху означало иметь благородных родителей, дедов и прадедов – и так до первого всадника, который появился в роду в незапамятные времена и который уже давно превратился в легенду.

К XIV веку общее число благородной части населения Франции превышало чуть больше одного процента. Самыми богатыми из них считались те, кто получал от своих владений доход, равный 10 000 ливров в год. Это были крупные сюзерены. Следующими шли рыцари, у которых было по одному или два вассала и их доход составлял всего 500 ливров в год. Внизу этой пирамиды находились бедные воины, у которых не было ничего, кроме благородного происхождения, дома и куска земли. Их доход составлял всего 25 ливров в год. Эти несчастные вполне могли стать прототипами будущего Дон Кихота Ламанчского на его тощем Росинанте. Им оставалось рассчитывать лишь на свой меч и на то, что их военное искусство могло понадобиться властительному сюзерену, который решил отправиться в Святую землю. Там, в далекой Палестине, карьера бедного воина могла претерпеть самые неожиданные взлеты. А здесь, в милой Франции, его ждали лишь унижение и нищенское существование, если он был благороден не только по своему происхождению, но и в душе. В случае же, когда благородство было зафиксировано лишь на пергаменте, подобные рыцари, дабы не умереть с голоду, занимались виноделием, содержали трактиры, торговали, собирали налоги и прочее. И без этого немногочисленное сословие растворялось без следа среди людей низкого звания и уже не помышляло ни о каких высоких целях, кроме как заботы о хлебе насущном.

Еще в 1294 году до Магистра каким-то чудом через казначея ордена дошла копия завещания, которое оставил по себе его друг детства Гийо. Это с ним, с Гийо, юный Жак мечтал о будущей жизни воина, с ним обсуждал возможное путешествие в далекую Палестину и грезил о Святой земле, смотря на зеленые виноградники соседних холмов родной Бургундии.

Так вот, Гийо не захотел покидать Франции и поэтому после своей смерти оставил после себя лишь две постели, три одеяла, меховую накидку, два небольших ковра, один стол, три скамейки, пять сундуков, две курицы, немного окорока и пять пустых бочек в погребе, а также рыцарский шлем и копье. Фамильного меча при описи не обнаружилось.

Магистр вспомнил, с какой душевной болью прочитал он тогда этот убогий список. Он вспомнил, что оплакал своего друга детства, оплакал его потерянную для ордена жизнь и в соответствии с таинством совершил как мессу в христианском храме, так и молитву богу зла Багомету, чье металлическое изваяние, украшенное золотом и серебром и напоминающее не то череп мертвеца, не то лицо старца с большой бородой, он специально достал из футляра, а затем аккуратно положил реликвию назад и заботливо закрыл потаенный шкаф на ключ.

Душе бедного Гийо должна была быть приятна такая забота, где бы эта душа ни обитала после смерти: в мире Света или в мире Тьмы. Завещание несчастного Гийо дошло до Магистра потому, что сын умершего друга решил не повторять ошибки отца и сдал бургундским тамплиерам под расписку все оставшееся имущество. Чтобы не тащить весь этот скарб с собой в Палестину, юный воин взял лишь самое необходимое, получил расписку и отправился налегке в поисках удачи. Подобные расписки были одной из статей дохода ордена. Это был прообраз будущей банковской системы Западной Европы. Великий прецептор Иерусалима считался казнохранителем и отвечал за состояние всех ценных бумаг: завещаний, расписок, индульгенций и прочих.

Вообще, община рыцарей имела строго иерархическое устройство. Во главе стоял Магистр, избираемый по большинству голосов особым комитетом из членов капитула и утверждаемый последним. Хотя во всех важнейших вопросах требовалось согласие капитула, решавшего дела большинством голосов, и Магистр был обязан повиноваться ему, он все же обладал широкими полномочиями, как, например, правом назначения высших должностных лиц. Его ближайшую свиту составляли каплан, искусный писец-клирик, два служащих брата, один арабский писец, рыцарь, исполняющий обязанность ординарца, кузнец, повар и, наконец, два конюха, на обязанности которых лежал уход за боевым конем. Далее при Магистре в качестве адъютантов состояли два рыцаря из благородных родов, которые составляли его ближайший совет.

В случае отсутствия Магистра его замещал сенешаль. Ему прислуживали два оруженосца, брат из низших членов ордена, каплан, писец и двое пеших слуг.

Маршал был военным министром и полководцем ордена. Рыцари и служащие братья в военное время состояли у него под началом. Как уже говорилось выше, великий прецептор Иерусалима отвечал за всю финансовую систему ордена. Он вел строжайший учет и был, пожалуй, первым в истории банкиром. В этой роли прецептор также размещал братий по различным орденским убежищам и надзирал за всеми поселениями, имениями и фермами, принадлежавшими ордену. Под его началом находились и принадлежавшие храмовникам суда. Он же распоряжался и военной добычей. Ни одна статья дохода, ни одна монета, ни одно драгоценное ожерелье не оставались не зарегистрированными в особых книгах. Так, Альфонс Арагонский подарил храмовникам целую провинцию и оговорил в своем завещании, что в случае, если он умрет бездетным, все королевство перейдет в собственность тамплиеров. Рыцари не приняли это завещание на веру и потребовали составления договора, по которому получили полдюжины испанских крепостей и богатейшие земли. Король Португалии отдал храмовникам в дар огромный лес, где обитали еще мавры. Тамплиеры изгнали мусульман из своих владений и основали провинцию Коимбру, что тоже получило законное письменное подтверждение. Впоследствии храмовникам удалось убедить Папу Иннокентия III предоставить им исключительные привилегии: ордену оставлялась вся без исключения военная добыча, он не подчинялся ни королю, ни епископу, ни иерусалимскому патриарху, а лишь одному Папе. Тамплиеры были освобождены от уплаты десятины, но сами имели право производить этот сбор на подвластных им территориях.

В 1261 году в парижский орденский храм сроком на десять лет была помещена английская корона, так как король, чувствуя недовольство своих баронов по отношению к собственной персоне, боялся держать эту весьма дорогую вещь у себя в Лондоне. Оригинал договора 1258 года между Англией и Францией также хранился у парижских храмовников.

Эти ценные бумаги, расписки и дарственные и были основой основ могущества и влияния ордена. Следует сказать, что тамплиеры одни из первых поняли и осознали власть денег. Пожалуй, к этому их привел дуализм религиозных воззрений. Посвященные в тайные мистерии, храмовники поклонялись высшему Богу, в котором они видели одновременно творца духа и добра, и наряду с ним низшему богу, создателю материи и злого начала. Такой дуализм был свойствен и манихеям, учение которых получило широкое распространение на юге Франции в XIII веке и с которыми тамплиеры были в большой связи, всячески укрывая их от гнева Папы Римского.

Это поклонение богу материи и зла неизбежно привело к тому, что храмовники стали всерьез интересоваться теми механизмами, которые и управляли реальным, а не духовным миром. Если все Средневековье смотрело на мир с точки зрения чего-то преходящего, тварного, суетного, не заслуживающего внимания истинного христианина, то тамплиеры, благодаря своему дуализму, прекрасно понимали, что этот материальный мир не столь призрачен, что знание законов, по которым он действует и живет, может дать неограниченную власть. Впервые за все Средневековье, обратив внимание на огромную роль денег, храмовники решили соединить и привести к одной цели и силы добра, и силы зла. Деньги в эпоху Средневековья имели следующий эквивалент – это один фунт чистого золота. Вот основа основ, вот тот атом, тот священный первоэлемент, тот архимедов рычаг, с помощью которого рыцари Храма решили перевернуть мир с ног на голову. И в связи с этим следует отметить, что в парижский орденский храм был помещен образцовый золотой ливр (фунт), служивший идеальной монетой для всего французского королевства.

Другой, более поздний, стандарт соответствовал монете, содержащей от 3 до 5 граммов чистого золота и отчеканенной во Флоренции (флорин) или в Венеции (дукат) в середине XIII века. Но эту первоматерию бытия суждено было уже использовать в своих целях тем, кто продолжил дело тамплиеров после официальной гибели ордена.

При казначее же находился и портной, снабжавший всю братию платьем. Каждому рыцарю полагалось иметь три лошади, одного оруженосца и один шатер. Все члены получали одинаковые пайки, скромное, но самого лучшего качества одинаковое оружие. Было точно определено, сколько полагалось каждому брату одежды, постельных принадлежностей и оружия. Эта бережливость скряги, как ни странно, великолепно сочеталась у тамплиеров с истинно благородным рыцарским духом. Они копили деньги не для себя, а для неведомой и тайной Великой Цели. Тамплиеров воспитывали как прекрасных воинов. По преданию, каждый их них в бою должен был стоить двух или трех рыцарей врага.

При взятии Аскалона они показали все свое отчаянное безумство в бою. Защитники города попытались было поджечь осадные сооружения атакующих, но ветер подул в их сторону, огонь охватил стены, и вскоре образовалась брешь. Тут же все нападавшие ринулись к пролому. Однако по приказу Великого Магистра, тогда еще де Моле не был удостоен подобной чести, в этом месте устраивают затор. По замыслу, в город первыми должны были ворваться лишь воины Храма, дабы удивить всех своей доблестью и мужеством. Сам Магистр, показывая пример безумной храбрости, въехал на своем скакуне впереди небольшого отряда в город, численность гарнизона которого превосходила численность его воинов в несколько десятков раз. На огромной скорости на глазах опешившего населения они промчались по узким улицам к самому центру. Их бородатые лица излучали в этот момент огонь. Они летели на своих скакунах в красивых белых плащах с красным крестом под развевающимся бело-черным знаменем, готовые распрощаться с жизнью в смертельной схватке, и несмываемый пот придавал бронзовый отлив их благородно-саркастической и устрашающей улыбке…

Ничего не замечая в своей безумной скачке, тамплиеры даже не обратили внимания на то, что подкрепление не способно пробраться к ним на помощь. Доскакав до противоположной стены и оказавшись в тупике, рыцари только сейчас смогли оценить свое отчаянное положение. Посмотрев друг на друга, толком так и не поняв, зачем надо было совершать подобное безумство, тамплиеры ринулись на полчища врагов вслед за своим Магистром. Какой-то турок нанес ему удар копьем, лошадь воина упала на колени, сам Магистр перелетел через голову, затем быстро поднялся с мечом в руке, готовый дорого продать свою жизнь. Рыцарь свиты, мессир Антуан де Лорей, подает знак Магистру укрыться в разрушенном доме. Он прикрывает отход своего начальника и погибает в бою. Оставшиеся в живых тамплиеры окружают кольцом пешего Магистра. Они движутся к разрушенному дому, чтобы занять оборону. Еще один рыцарь свиты, мессир Грандис де Савойя, ранен в оба плеча, “и рана была столь велика, что кровь текоша, словно родник”, затем еще один рыцарь оказался ранен обломком сабли в лицо так, что “нос падоша на уста”. Но каждый борется как лев. И все, включая Магистра, погибают в неравном бою, так и не дождавшись подмоги. Безумный и славный день! Безумный и славный подвиг то ли во имя Господне, то ли в честь демона Богомета!

И несмотря на это отчаянное безумство в бою, в мирной жизни воины-тамплиеры были кротки, как голуби. Братьям воспрещались всякие праздные разговоры. Без разрешения главы они также не имели права отлучаться из общежития и не могли обмениваться письмами, даже с родителями. Тамплиер должен был избегать всяких мирских развлечений. Вместо этого он должен был усердно молиться и ежедневно со слезами и стенаниями приносить покаяние Богу.

За престарелыми, слабыми и больными братьями был установлен чрезвычайно внимательный уход; попечитель о бедных получал ежедневно десятую часть хлеба для раздачи нуждающимся. Существовало специальное уложение о наказаниях, определявшее кары за нарушение правил ордена. Преступления карались изгнанием из ордена, а незначительные проступки имели следствием лишь временное лишение орденской одежды. Кто раз лишался плаща, уже никогда не мог занимать почетной должности или давать показания против кого-нибудь из братьев. До тех пор, пока ему не возвращали плаща, наказанный рыцарь должен был работать с рабами, есть на земле и не смел прикасаться к оружию. Желавший вступить в орден тамплиеров должен был обладать здоровьем, происходить от законного брака и из рыцарского рода; он должен был также не состоять в браке, не быть связанным присягой с другим духовным орденом, не быть отлученным от церкви и не добиваться вступления в орден путем подарков или обещаний.

Перед торжественным посвящением кандидата, отбывшего уже год предварительного искуса, два брата отводили в особую комнату при церкви ордена и здесь говорили ему о серьезности его намерения и об обременительности тех обязанностей, которые он собирался на себя взять. Если же он оставался тверд в своем желании, то с разрешения собравшегося капитула его вводили в зал, приводили к присяге на Евангелии и с торжественной церемонией облачали в плащ.

Покидать орден без разрешения было строго воспрещено. Если выбывший из ордена брат снова хотел вернуться, то он должен был стать у входа в дом ордена и, преклоняя колени пред каждым входящим и выходящим братом, молить о пощаде. Затем попечитель о бедных предлагал ему подкрепиться пищей и питьем и сообщал капитулу, что брат-отступник молит о милосердном приеме. Если капитул давал согласие на это, то проситель, с обнаженной верхней частью тела и с веревкой вокруг шеи, являлся перед собранием капитула, на коленях и со слезами молил о приеме, заявляя о своей готовности понести какое угодно наказание. Если он затем совершал в течение назначенного срока покаяние, то капитул возвращал ему орденскую одежду.

Магистром тамплиеров Жак де Моле стал не в лучшие для ордена времена. После героической гибели в битве при Сент-Жан-Д'Арке Магистра Гийома де Боже на этот пост был избран Тибо Годан. В 1293 году славный Магистр отдал душу Богу, и в этом же году Жак де Моле за свои боевые заслуги перед орденом был избран братьями единогласно. А тамплиером де Моле стал еще в 1267 году, получив белую мантию из рук самого Умбера Пэро, дяди Гуго де Пэро, весьма примечательной личности в истории ордена.

С одной стороны, все, казалось, идет как нельзя лучше. Созданное еще в самом начале Крестовых походов это весьма необычное рыцарское братство к XIV веку по своему могуществу и богатству могло соперничать со всеми государствами христианского мира. Доход храмовников в этот период соответствовал, как утверждают некоторые историки, 20 млн золотых талеров, и в одной лишь Франции они могли выставить армию в 15 тыс. всадников. Другие ученые приводят совсем астрономические цифры: 54 млн талеров и 20 тыс. всадников. Филипп Красивый, например, самый в это время могущественный монарх Европы, мог противопоставить ордену лишь 5 тыс. верных ему воинов и полупустую казну.

Но, с другой стороны, у храмовников исчезла почва под ногами. Отчаянная битва при Хаттине, которая произошла в 1187 году, 9 июля, окончательно решила судьбу христианского царства в Святой земле. Напоенное кровью поле битвы покрылось в тот день растерзанными телами лучших рыцарей ордена тамплиеров. Третьего октября того же года Саладин совершил свой торжественный въезд в Иерусалим, который за девяносто лет до этого завоевали отважные крестоносцы. Храм Соломона, в честь которого и был назван орден и который играл огромную роль в духовной жизни братства храмовников, стал недосягаем. Тамплиеры словно утеряли ту цель, ради которой и был создан их могущественный орден. Плоды нечеловеческих жертв были уничтожены одним ударом.

Однако после потери Иерусалима орден тамплиеров, подкрепленный новыми членами, прибывшими с Запада, перенес свою главную резиденцию в крепость Аккон. Эти отважные рыцари вместе с госпитальерами продолжали сопротивляться неизбежному, они оставались единственной защитой немногих живших еще в Палестине христиан. Хотя геройское мужество фанатичных борцов за веру оставалось все тем же, как и в светлые для крестоносцев дни, но соперничество двух орденов за пальму первенства исключало возможность эффективной совместной деятельности. Вследствие всего этого дни храмовников и госпитальеров в Палестине были сочтены. И когда в 1291 году блестящий Аккон – последний оплот христиан на Востоке, неисчерпаемый источник богатства, – попал в руки сарацин, тамплиеры покинули Сирию и удалились на остров Кипр. Святая земля была окончательно утеряна. И тогда на совете ордена было принято решение вернуться на свою западную родину.

Там, среди своих владений, рыцари могли, как им казалось, почувствовать себя в полной безопасности. Ведя спокойный образ жизни, они собирались обдумать, по какому пути им следовало вести своих братьев в будущем. Папа Клемент V неожиданно пошел навстречу их тайному желанию; он вызвал к себе Магистра Жака де Моле как будто бы для того, чтобы обсудить возможность нового крестового похода. В 1306 году Моле немедленно собрался в путь в сопровождении всего своего совета и шестидесяти самых уважаемых рыцарей и отправился во Францию, где ордену принадлежали огромные владения, неподвластные королю. Моле взял с собой всю орденскую казну, состоящую из 150 000 золотых и из тюков серебра, которые могли нести десять мулов.

В тот памятный летний день Великого Возвращения тамплиерам понадобилось немало времени, чтобы обсудить порядок, в соответствии с которым рыцарям следовало войти на малознакомую им территорию. Вместо открытого врага в лице сарацин им предстояло встретиться с куда более коварным и сильным. Каждый понимал, что появление в Париже такого количества вооруженных рыцарей, не считая слуг-эфиопов и мулов, груженных орденской казной, следовало подготовить надлежащим образом. Как-никак, а тамплиерам приходилось вступать на территорию короля, который еще совсем недавно так легко и бесцеремонно расправился с их могущественным покровителем Папой Бонифацием VIII. Уже давно до Бонифация VIII начали доходить слухи о том, что во Франции духовенство стало облагаться большими налогами и что король распоряжается так, как будто бы “на свете не существует Папы”. Папа резко выступил против короля, запретил ему взимание с духовенства налогов и вызвал в Рим некоторых прелатов, чтобы с ними обсудить меры борьбы против королевской политики. В ответ на это во Франции был воспрещен вывоз золота и серебра за границу и были созваны представители разных сословий, с тем чтобы они поддержали “авторитет” короля в его борьбе против “чрезмерных притязаний” папства. Тогда Бонифаций VIII издал знаменитую буллу “Unam Sanctam” (18 ноября 1302 г.), в которой говорилось, что существует единая святая католическая церковь, которая имеет лишь одно тело и одну главу – Христа, и его наместника на земле – Петра и преемников последнего на папском престоле. Во власти Папы находятся два меча: “один, подчиняющийся другому, светский – духовному”. “Духовная власть, правда, передана человеку, но она не человеческая, а божеская, и кто не повинуется ей, противится воле Господней и подлежит принудительному спасению”. Решительный тон Бонифация VIII объяснялся отчасти тем, что французский король в это время потерпел поражение в борьбе с Англией и Папа надеялся на его вынужденное смирение. Он также рассчитывал и на то, что в лице Альбрехта Австрийского, которому Папа предлагал корону Римской империи, ему удастся найти мощного союзника. Новому императору надлежало, по указанию Папы, “стоять на страже созданного Богом порядка”. Отныне французский король – уличный мальчишка, который забывает, что Папа – это тот, кому Христос сказал: “Управляй народами лозою железною и разбей их, как сосуд глиняный”. Французы этого заслуживали, так как, по словам Папы, они “собаки”. Но расчет Бонифация VIII оказался ложным. Альбрехт вовсе не собирался вступать в конфликт с французским королем. Филипп Красивый в свою очередь не собирался прощать Папе подобных обид. Государственный совет Франции по инициативе ближайшего советника короля – Гийома Ногаре обвинил Бонифация VIII в том, что он противозаконно занимает папский престол, и вынес решение о немедленном созыве церковного собора, который осудил бы Папу как еретика, симониста и преступника.

По поручению Филиппа Красивого Ногаре отправился в Италию, организовал противников Папы в небольшой отряд, подкупил многих и вместе с двумя кардиналами, которых Бонифаций VIII преследовал по личным мотивам, настиг Папу в его резиденции – Ананьи, арестовал и избил его. Однако в Ананьи начались манифестации “против иностранцев”, а вскоре из Рима прибыли для спасения сошедшего с ума Бонифация VIII 400 всадников, с которыми 86-летний Папа перебрался в Рим, где через месяц (11 октября 1303 г.) умер.

Начались долгие поиски кандидата в Папы. Общая растерянность привела к тому, что избран был безвольный монах Бенедикт XI (1303–1304), который должен был все и всех простить, за исключением Ногаре и некоторых других “прямых виновников чудовищного преступления, совершенного разбойниками”. Однако “разбойники” не предстали перед судом, ибо некий молодой человек, одетый в монашеское платье, предложил Бенедикту XI от имени одной аббатисы несколько свежих винных ягод, от которых тот и умер.

Снова начались лихорадочные поиски нового Папы. В течение 11 месяцев велась борьба вокруг кандидатов. Филипп Красивый взял инициативу в свои руки. Отныне он сам собирался руководить политикой Папы. По его настоянию понтификом был избран никому не известный гасконский прелат Бертран де Го, который и стал Папой Клементом V. Он и пригласил де Моле в Париж. Получалось, что помимо Святой земли храмовники к этому времени утратили и покровительство самого Папы Римского. Как самостоятельное государство, но только потерявшее собственную территорию в кровопролитной войне, тамплиеры не подчинялись никому в христианском мире, кроме понтифика, но и он в лице Клемента V полностью находился во власти французского короля. Орден стал напоминать колосса на глиняных ногах. Все говорило о возможной ловушке. Только слепой не видел опасности, но слепых в ордене обычно отправляли на покой, и за ними следил особый попечитель. К управлению немощные братья не допускались. Въезд в Париж становился политическим событием огромной важности.

В палатке Магистра помимо членов совета присутствовали и шестьдесят рыцарей самого благородного и знатного происхождения. В течение нескольких часов заседали тамплиеры, и надежная стража терпеливо охраняла их. Но обсуждали рыцари, в общем-то, самые простые вещи. Например, кто в каком ряду поедет, кто за кем последует. Вести ли казну под усиленной охраной по улицам Парижа и тем самым выказывать недоверие горожанам и самому королю, или оставить при мулах, груженных мешками с серебром, лишь рабов-эфиопов? Однако и это могло тоже оскорбить короля. Здесь обращало на себя внимание не только рабство, но и черная кожа сопровождающих. Вот истинные хранители золота, вот кто любит презренный металл больше всего на свете. А все знали о том, как любит король деньги, как сходит с ума от звона золотых монет. Спор был долгим. Наконец решили бросить вызов. Решили поднять свой молчаливый голос в защиту избитого старика Папы Римского Бонифация VIII. Это был риск, но тамплиеры умели рисковать и ни при каких обстоятельствах не собирались терять своего человеческого достоинства. Обсуждалось также и то, как вести себя, если толпа не окажет рыцарям нужного почтения. Что можно было предпринять в подобном случае? Как благотворно можно воздействовать на эмоции черни, которая, по данным разведки, уже была заражена предубеждением по отношению к членам ордена. Решено было отправить вперед одного из молодых братьев, чтобы тот заранее предупредил капелланов и звонарей парижских церквей, принадлежащих ордену.

Магистр умело вел это довольно хлопотное и сложное совещание. Как самый старший по званию, он обязан был следить за тем, чтобы ни один пункт устава ордена не был пропущен. Тамплиеры, как и все люди далекого Средневековья, придавали этикету религиозное, литургическое значение. То, что для современного человека могло бы показаться мелочью, для них, людей прошлого, наделялось особым сакральным смыслом.

Въезд в Париж для собравшихся был равен въезду Христа в Иерусалим. Надо учесть было каждую деталь, как при создании знаменитой фрески на библейский сюжет. Из тщательно продуманных мелочей создавался определенный символический текст. Для человека Средневековья не книга была основным источником информации, а символы, запоминающиеся детали жизни, которые он в своем сознании связывал в некий текст и по-своему растолковывал его.

Своим торжественным въездом в Париж тамплиеры писали послание королю. Это послание должно было быть не дерзким, но твердым, и в нем, прежде всего, должно было ощущаться чувство собственного достоинства тех, кто по праву мог назвать себя автором этой ненаписанной страницы. Глазами своих подданных король обязательно прочтет предложенную его вниманию живую страницу, составленную из фигур рыцарей ордена навсегда утерянного в далекой Палестине Храма. Перед ним провезут такие деньги, столько золота и серебра, сколько и не снилось алчному и вероломному Филиппу Красивому, а там – будь, что будет. Судьбе всегда надо бросать дерзкий вызов, как в памятной битве при Аскалоне.

Ближе к вечеру, когда солнце клонилось к закату, рыцари вошли боевым строем в город, который сразу же показался им не особенно дружелюбным.

Впрочем, небо было еще ясным, в воздухе чувствовалась вечерняя прохлада, а лучи заходящего солнца делали позолоченными стены домов и слегка красными лица любопытных. В этом Магистр прочитал для себя и своих подданных добрый знак.

Толпа встретила тамплиеров гробовым молчанием. Впервые воинов Христовых увидели в таком количестве на улицах Парижа. Молчаливые, мрачные, с красными крестами на груди и спине, символизирующими мученичество, и с белыми шарфами на поясе, которые должны были говорить о сердечной чистоте помыслов тех, кто ехал сейчас по городу, всадники чинно двинулись по узким улицам. Казалось, их лица были абсолютно бесстрастными. Ни один из них даже случайно не бросил неосторожного взгляда в сторону красивой женщины. Бороды их были нечесаными, волосы коротко стриженными, а рука каждого твердо сжимала железную узду, и ни одна лошадь не сбилась с общего ритма, не нарушила общий строй.

И вдруг толпа словно по команде ахнула от удивления. Вслед за рыцарями на мулах ехали рабы-эфиопы. Вид этих совершенно черных людей поразил каждого. От неожиданного звука затанцевала лошадь крайнего рыцаря, но он тут же смог справиться с ней, и все вернулось к прежнему чинному ритму. Тамплиеры медленно приближались к своей знаменитой башне. И когда до места оставалось совсем немного, напряженное молчание толпы было неожиданно взорвано веселым перезвоном, который начал доноситься со всех колоколен церквей Парижа, принадлежащих ордену. Толпа, словно выйдя из оцепенения и поняв, наконец, что ей следовало делать, начала выкрикивать нестройные приветствия и креститься. Напряжение спало, и воины ускорили шаг своих скакунов. Запоздалое признание заслуг ордена со стороны тупой людской массы все-таки состоялось. Всадники воспрянули духом. Все как один, они выразят сегодня благодарность капелланам и простым звонарям братства, которые так умело смогли выйти из неловкого положения. Толпа нуждается в мудром пастыре, толпой следует управлять, и если надо, то и выколачивать из нее нужные чувства.

Рыцарь, который ехал рядом с Магистром, развернул под оглушительный веселый перезвон свою орифламму и поднял ее высоко над головой, дабы каждый из собравшихся зевак мог прочитать следующие слова: “Non nobis, Domine, non nobis, sed nomini tuo da gloriam” (”Это не мы, Господи, не мы, но Имя Твое покрыто славой”). Теперь собравшиеся праздные горожане уже в едином порыве все как один выразили в общем вопле свое восхищение перед нагрянувшими в их город крестоносцами. Париж пал без боя. Казалось, у воинов Христа никогда не было подобной бескровной и полной победы за всю историю ордена. Лишь де Моле, словно предчувствуя скрытую опасность, не предавался веселью, а упрямо смотрел вперед, будто не замечая призрачного воодушевления.

Филипп Красивый ждал тамплиеров уже давно. Он расспрашивал своих приближенных о всех мелочах этой выдающейся процессии, и послание было им понято именно так, как того хотели храмовники.

В один из вечеров Шарль де Валуа и Луи д'Эвро ужинали в королевских покоях со своим царственным братом Филиппом IV, прозванным Красивым. Вряд ли когда-либо удастся воссоздать точный облик короля Франции, однако современники единодушно считали его статным красавцем, бледнолицым и светловолосым. Он был прекрасным рыцарем и охотником. Бернар Сэссе, епископ Памье, которому пришлось сурово поплатиться за свои слова, сравнивал короля с совой. Эту птицу в древности другие пернатые избрали своим царем из-за ее необычайной красоты, хотя на самом деле сова оказалась птицей совершенно никчемной. Епископ утверждал далее: “Таков и наш король, который красивее всех на свете, но только и умеет, что пялить глаза, как сова”.

Анонимный автор критиковал короля за то, что тот окружил себя “вилланами”, т. е. ворами и бандитами всех мастей, людьми, которые уже по природе своей жестоки, испорчены и злобны. Справедливость, по мнению этого человека, и не ночевала во дворце, потому что король почти все свое время проводит на охоте.

Другие же современники Филиппа IV, напротив, его идеализировали. Гийом де Ногаре, чье возвышение и последовавшее за ним благосостояние почти полностью зависели от королевской милости, говорил следующее о короле: “Он всегда строг и целомудрен – как до брака, так и вступив в него – и всегда отличался особой скромностью и сдержанностью как в облике своем, так и в речах, ничем не проявляя ни гнева своего, ни неприязни к кому-либо, и всех любил. Он – воплощение милосердия, доброты, сострадания и благочестия, истинно верующий христианин”.

Следует признать, что этот монарх был центральной и управляющей силой в королевстве. Ближайших помощников он выбирал себе сам, и за все годы его правления ни один из них не играл в делах Филиппа первую скрипку, подменяя его самого. Пресловутое “равнодушие” и некую отчужденность Филиппа IV можно, видимо, воспринимать как умышленную попытку соответствовать облику “христианнейшего” короля, каковым считался его дед Людовик Святой, любимый в народе. Король Франции был прекрасным актером, который умел создать о себе нужное впечатление среди своих подданных. Недовольных было слишком мало, и Филипп умел усмирять их недовольство.

После смерти своей супруги, королевы Жанны, Филипп полюбил проводить вечера в кругу своих близких. За столом в такие часы всегда царило согласие. Одно блюдо сменялось другим в соответствии с этикетом. Стольник, прислуживающий братьям, сам догадался, что настала минута задушевного разговора, и тихо удалился, прикрыв за собой тяжелые двери, ведущие в пиршественный зал. После равномерного позвякивания посуды и дорогих бокалов наконец-то воцарилась почти полная тишина. Лишь слышно было, как время от времени потрескивают дрова в камине. Какое-то время Филипп наслаждался этой странной полутишиной, глядя на огонь и на искры, взлетающие после каждого резкого щелчка в воздух и падающие на каменные плиты у камина. Король любил смотреть на огонь. Пламя с его непредсказуемостью доставляло ему истинное наслаждение. Прекрасно осознавая, насколько душа его отягощена грехами, Филипп словно пытался представить себе то пламя, которое, скорее всего, ждало его после смерти. Пожалуй, так не следовало поступать с Папой, не следовало избивать наместника Бога на земле как простого смертного. Равно как и не следовало подсылать к другому понтифику наемного убийцу с отравленными ягодами. Эти и многие другие деяния уже давно занесены в Божьи книги, и их никогда не загладить, не изменить. В короле, как и во многих людях его эпохи, словно боролись два человека: один из них был подчеркнуто религиозен, а другой изо всех сил сопротивлялся этим узам, этим веригам, сковывающим его свободу. Будучи, может быть, самым большим грешником своей эпохи, человеком, поднявшим руку на самого наследника святого Петра, которого еще Христос оставил после себя среди людей, Филипп Красивый отличался при этом необычайной набожностью. Четыре дня в неделю он постился и сидел только на воде и хлебе. Любил раздавать милостыни и служить заупокойные мессы по каждому своему подданному, скончавшемуся либо своей смертью, либо от руки палача по приказу самого Филиппа. Все помнили, как в разгар одной из битв с англичанами король Франции вдруг покинул поле чести, чтобы отстоять мессу в соседней церкви. Люди гибли, проливали кровь, а монарх так и застыл, погруженный в свой бревиарий. Свита, которая ожидала его, не слезая с коней, начала заметно волноваться. Время для молитвы было выбрано крайне неудачно. Бой продолжался, и англичане в любую минуту могли предпринять контратаку и захватить короля, находящегося в молитвенном экстазе. Наконец решили послать одного из сенешалей, чтобы тот предупредил Филиппа об опасности, его подстерегающей. Но Филипп спокойно продолжал читать свои “Pater Noster”, не обращая внимания на нетерпение свиты и посланника.

Огонь в камине ясно осветил сейчас французскому королю все перспективы его загробной жизни, и ему понравилось, понравилось это чувство неизбежности страданий и расплаты. Оно давало ему ощущение законности. И в этой, и в другой жизни все должно быть расписано в соответствии со строжайшими правилами. Но какое неизъяснимое наслаждение испытывает душа, когда эти правила приходится нарушить. Как, наверное, приятно было Скьярра Колонна, когда он нанес пощечину стареющему Папе. Говоришь о смирении, так подставь другую щеку. Эта картина так ясно предстала пред взором короля, что он с силой сжал подлокотник своего дубового кресла, на котором была изображена могучая голова льва. Наверное, нечто подобное испытывают и толпы самобичующихся, некоторые из которых в своем слепом рвении засекают себя до смерти. Филипп, когда к городу подходили толпы флагелланствующих, всегда просил направить этих грешников мимо окон дворца, чтобы втайне насладиться желанным зрелищем, насладиться видом изуродованных спин, плетей, разбрызгивающих кровь налево и направо, видом тел, бьющихся в конвульсиях. “Так, так, – шептал самому себе король в такие минуты. – Так, так. Получай, мерзкая плоть, получай свое, получай!”

В эти дни люди постились; все шли босиком – советники парламента, так же как и беднейшие горожане. Многие несли факелы и свечи. Среди участников процессии всегда были дети. Пешком, издалека, босиком приходили в Париж бедняки-крестьяне. Люди шли сами или взирали на идущих “с великим плачем, с великой скорбью, с великим благоговением”. А время могло быть весьма дождливым. Наблюдать за флагелланствующими Филипп стал после смерти своей милой Жанны. Покойная супруга давала ему столько наслаждения и радости, что не требовалось никаких других острых ощущений. В глубине души король Франции догадывался, почему он решил стать великим грешником. И дело здесь было не только в прямой выгоде, хотя и в ней тоже. Грех позволял заглушить то чувство тоски и уныния, которое разрывало его сердце на части после скоропостижной смерти любимой супруги. С одной стороны, будучи добрым христианином, Филипп понимал, что все в “руце Божьей”, что смерть милой Жанны надо воспринимать с радостью, потому что его супруга, этот ангел во плоти, могла попасть только на небо и никуда больше. И в этом случае необходимо смириться и вести праведный образ жизни, во всем подражая деду своему, Людовику Святому.

Но другая часть души Филиппа жаждала бунта, бунта против самого Бога. Да кто он такой, чтобы отнимать у короля Франции то, что принадлежит ему по праву? Почему во всем надо полагаться лишь на его волю, почему надо презирать этот суетный мир и жить лишь помыслами о том, что ждет нас за гробовой чертой? Если Богу не нравится этот мир, то сие не означает, что мир так уж плох на самом деле. Но как жарко полыхает огонь в камине, как весело трещат поленья, разбрасывая во все стороны снопы искр!

Голос монсеньора д'Эвро, родного брата короля, вернул Филиппа к реальности:

– Мы очень сильно рискуем, сир, возлюбленный брат мой. Денежная реформа, которую Вы решили осуществить, разозлила чернь до крайней степени.

– Народ наш терпелив, снесет и это, – ответил король, продолжая смотреть на огонь.

Каждый из европейских монархов, чтобы пополнить казну, уменьшал реальный вес серебра и золота монет, которые чеканили при королевском дворе. В 1295–1306 годах Филипп несколько раз менял всю денежную систему, то изменяя соотношение между счетными единицами и реальными монетами, то чеканя новые монеты и уменьшая содержание драгоценных металлов. Так, серебряный турский грош, который должен был в 1303 году равняться (по стоимости) 9 денье, а при Людовике Святом стоил 12 денье, или 1 су, в итоге стал стоить 2 су 2 денье (т. е. 26 денье). В мае 1295 года в королевском ордонансе разъяснялось, что король вынужден был выпустить такие деньги, “в которых, возможно, несколько не хватает веса, не тот состав сплава и не полностью соблюдаются прочие условия, которые обычно соблюдали наши предшественники”.

Турский грош, в 1295 году стоивший 1 су, к 1305 году стал стоить 3 су. Поэтому в июне 1306 года король как ни в чем не бывало объявил, что возвращается к монетной системе Людовика Святого и что с 8 сентября ослабевший турский грош будет стоить столько, сколько ему полагается. Одним-единственным ордонансом деньги королевства были обесценены на две трети.

Граф д'Эвро был личностью неординарной. Он обладал трезвым и ясным умом. Черты лица его отличались врожденным благородством и излучали ясный свет, присущий лишь людям духовно чистым. Король любил его общество и всегда обращался к графу, когда требовался совет в каком-нибудь сложном деле.

Ответ короля явно не понравился д'Эвро, и он погрузился в глубокое раздумье. Любой бы другой на его месте, получив такой ответ, больше уже не касался больной темы. Но граф действительно был озабочен нуждами государства и судьбой короля, который, по его мнению, осуществлял достаточно рискованную политику. Этих необузданных порывов, этих необдуманных шагов Филипп остерегался предпринимать, когда была жива его милая Жанна. Он помнил, какую замечательную пару составляли эти два столь дорогих сердцу графа человека.

Специально для них он купил гобелен “Девушка с единорогом”, на котором в аллегорической форме передавались все оттенки их отношений. Король и королева очень любили навещать старинный замок д'Эвро в Пьерфонде и подолгу рассматривать обворожительный гобелен, не произнося при этом ни слова.

Все было в той композиции замечательно. Ни одна нить, ни один шов не нарушали общего замысла. Единорог, это воплощение чистоты, мог подойти только к девственнице. И на первом полотне он доверчиво клал голову на колени девушки. И это было подобно лучшим видам Пьерфонда, девственной зелени холмов в самом начале лета, легкому дуновению ветерка в жаркий полдень, прикосновению целительного бальзама к ноющей ране воина. А на другом полотне единорог уже отходил немного в сторону, словно предчувствуя появление чуждого ему существа. Идиллия нарушалась, и девушка с тоской и грустью смотрела в сторону своего друга, который уступал место обезьяне. Так Бог оставляет Адама одного в саду, как плачущего младенца, с тоской и грустью уходя по тенистым дорожкам Эдема от того, кого он изваял из праха с такой любовью.

И вот появлялась, наконец, на полотне обезьяна, этот символ страстей, греха и неизбежности падения. И тогда у короля начинала кружиться голова, он знал, что это он таким образом появился в жизни своей королевы. Король ощущал всю грубость свою, все несовершенство свое по сравнению с той, с которой он сидел сейчас рядом и боялся, что его прогонят. Разве мог он сравниться с единорогом? И страх охватывал все существо его.

Но девушка на полотне не отталкивала обезьяны, а проявляла к ней милость и играла с ней. И тогда рука королевы касалась руки короля, и чудо свершалось: в глазах обезьяны появлялось выражение человеческой тоски, муки и благодарности, на которую способны лишь грубые звери.

Полотно словно оживало и менялось, как менялись чувства тех, кто смотрел на него сейчас. Но куда тут денешься: Богу Богово, а то, что принадлежит обезьяне, принадлежит только ей. И король видел себя в облике смешного и нелепого животного с длинным крысиным хвостом, грызущим орехи и нисколько не смущался этим. Разве он мог сравниться с единорогом? Ведь он всего лишь человек, а следовательно, урод, даже если его и называют красавцем. Король – просто красивая обезьяна, и больше ничего. Но и его грубой шерсти касалась рука той, которая еще совсем недавно гладила божественного единорога, это из ее рук он получал лесные орехи.

А затем они выходили на смотровую площадку замка и, держась за руки, как Тристан и Изольда, подолгу смотрели на холмы и небо. Холмы были покрыты лесами, и поэтому казалось, будто это застывшие волны расступились перед ними в изумлении. И король знал, что земля Франции принадлежит только ему, а небо, огромное, бескрайнее, изменчивое, хмурое и ясное, но всегда красивое и недосягаемое, небо Франции, принадлежит только ей, его королеве. И вот королевы не стало, и небо навсегда закрыло врата свои пред безутешным властителем, королем обезьян, Филиппом Красивым.

Как-то после смерти Жанны Филипп вызвал графа к себе в Лувр поздно ночью. Д'Эвро провели прямо к двери, которая вела в покои короля, и оставили там одного. Таков был приказ. В недоумении граф не знал, что ему делать. Он начал прислушиваться. За тяжелой дверью раздавались какие-то странные звуки, которые были похожи то ли на рыдания, то ли на смех. Когда д'Эвро наконец отважился постучать, то странные звуки тут же прекратились, и король сам вышел навстречу графу, плотно прикрыв за собой дверь.

– Зачем Вы здесь, брат мой? Зачем? Что привело Вас в это место греха и мрака? – начал король, стоя перед графом в одной рубашке. Филипп явно был не в себе, по лицу его стекал обильный пот, и в отблесках факела весь облик короля производил зловещее впечатление.

– Сир, возлюбленный брат мой, я пришел сюда посреди ночи по Вашему приказу.

– А… По моему приказу?.. – искренне удивился король. – Надо же, какая досада. Простите меня, мой дорогой брат, но я совсем забыл, зачем звал Вас. Впрочем, это и неважно. То есть совершенно неважно. Дела подождут. Ночь создана для другого. Сейчас властвуют другие силы, и я не хочу, граф, чтобы они хоть как-то были причастны к Вам. Простите. Умоляю Вас, простите меня за необдуманный шаг и за то, что я побеспокоил Вас в столь поздний час. Злые духи. Это все они, понимаете? Там, за этой тяжелой дверью, граф, их очень много. Очень. Уверяю Вас. Я как святой Антоний в пустыне. Они все время хотят совратить меня с пути истинного. Слышите, как они скребутся? Слышите?

При свете факела граф увидел блеск безумства во взгляде Филиппа и почувствовал, как холодок пробежал у него по спине.

– Впрочем, ступайте. Ступайте. Я с этой нечистью справлюсь сам. На то я и король. Это мое бремя, и я ни с кем не хочу делиться. Даже с Вами.

И Филипп вновь направился к двери своей опочивальни, всем своим видом давая понять, что аудиенция окончена.

Когда граф, подавленный увиденным, собрался уже уходить, дверь вновь медленно открылась и в проеме показалась голова короля.

– Да, совсем забыл. Я вспомнил, зачем вызывал Вас, брат мой. Окажите мне услугу и сожгите, слышите, сожгите “Девушку с единорогом”. Если при этом сгорит и весь Пьерфонд, то не расстраивайтесь, скоро у меня будет много, очень много денег. Мы построим новый замок.

Голова исчезла, и дверь с грохотом захлопнулась, словно упала тяжелая каменная плита в королевской усыпальнице.

Вспомнив сейчас всю эту странную ночную сцену, которая произошла ровно полгода назад, граф д'Эвро решил в своем ответе королю использовать именно те слова, которые были произнесены монархом у дверей опочивальни.

– Сир, возлюбленный брат мой, почувствовав свободу, чернь забудет про всякое терпение, о котором Вы только что говорили, и этих злых духов мы уже никогда не загоним назад в клетку. Д'Эвро специально сделал акцент на нужных словах и понял, что его стрела попала в цель. Лицо короля передернулось, и он бросил острый, злой взгляд в сторону своего гостя.

Д'Эвро выдержал этот тяжелый взгляд, и обоим ясно стало, что никто из них не забыл о ночном разговоре. Испытывать и дальше терпение короля становилось крайне опасным занятием. Так, желая любой ценой найти виновных во внезапной смерти жены, Филипп обвинил во всем Гишара, епископа Труа. Этот несчастный, несмотря на свой церковный чин, содержался в королевской тюрьме в Лувре, и его темница находилась как раз под пиршественным залом, где сейчас мирно ужинали братья. Гишар в припадке слепого королевского гнева был обвинен в том, что, получив специально для него изготовленную фигурку королевы, окрестил ее и втыкал в нее булавки и в итоге от этого в 1305 году супруга Филиппа скончалась. Затем, по показаниям свидетелей, епископ сотворил адское зелье из змей, скорпионов, жаб и ядовитых пауков, собираясь отравить детей короля. И все это из-за того, что Гишар неожиданно лишился дружбы королевы Жанны и утратил ее покровительство, которым пользовался до 1301 года. Это обстоятельство и вызвало подозрения, чтобы их оправдать, были призваны свидетели, многие из которых дали соответствующие показания после применения к ним жестоких пыток. Освободили бедного Гишара лишь в 1313 году, и ему была пожалована кафедра в Дьяковере в Боснии, которую, впрочем, этот сломленный человек так и не смог занять. Умер епископ в 1317 году, сумев пережить своего короля и мучителя на три года. – Брат мой, – неожиданно вмешался в разговор Шарль де Валуа, который все это время лишь молча наблюдал за двумя собеседниками, – Вы, кажется слегка взволнованы происходящим? Если д'Эвро был самой добродетелью, то Шарль воплощал собой полную противоположность. Года на два он был моложе своего короля. Среднего роста, Шарль казался человеком физически сильным и выносливым. Лицо его, хотя и отекшее, красное, хранило еще следы былой обворожительной красоты. По Парижу ходили слухи о тех оргиях, которые устраивал брат короля в своих многочисленных резиденциях. Одеваться он любил с роскошью восточного принца, предпочитая всем тканям голубой велюр. Шарль считался законодателем моды того времени, и ему старались подражать все знатные вельможи двора. Так, высокий берет младшего Валуа украшали два больших рубина, а в левой мочке уха красовалась серьга, усыпанная дорогими алмазами. Волосы Шарля ниспадали на плечи, и кокетливая прядь украшала широкий лоб его.

Шарль втайне ненавидел графа д'Эвро, считая, что тот влияет на короля не самым лучшим образом. Монарх, по его мнению, не должен был позволять себе слабости. Изо всех сил Шарль старался, чтобы его царственный брат Филипп как можно быстрей забыл свою Жанну и перестал страдать по этому поводу. Нравилось принцу, как король обошелся с двумя Папами, как сделал понтификом ручного и малоизвестного гасконца. Отныне ничто не может препятствовать королю. Его единственный враг – это он сам. И правильно сделал брат, что уменьшил вес золота и серебра монет. Пусть чернь страдает. Самим Богом так определено: чернь рождена для страдания и терпения. За гробом все равны. Так пусть уж здесь, в этом грешном мире, короли поживут так, как и положено помазанникам Божьим, то есть в полной свободе своих решений, не оглядываясь назад и ни о чем не сожалея. Младший Валуа, когда представлялся случай, любил подолгу смотреть на горные вершины Альп. Величественные, холодные, они внушали уважение. И если у подножия гор еще селились люди и пасся скот, то там, наверху, не было заметно ни малейшего следа жизни. Лишь холод, лед и ослепительно-белый снег. И если Бог создал такую красоту, значит, у него были на то какие-то планы. Просто не каждому дано понять его замысел. Если Бог поставил королей над людьми, значит, он возвысил правителей, вырвал их из человеческого месива и указал путь к холодным и заснеженным вершинам истинной Власти.

– Брат мой, – не без раздражения ответствовал Шарлю д'Эвро, – мое беспокойство вполне оправдано. Сир, не соблаговолите ли Вы вызвать подкрепление. Полагаю, что королевская стража в случае бунта не сможет долго удерживать возмущенную толпу.

– Граф, – пришел наконец в себя король, – в последнее время у меня появился богатый опыт по части злых духов. Поэтому беспокоиться совершенно не о чем.

– Злые духи иногда бывают очень кстати, – неожиданно произнес Шарль, интуитивно уловив, что именно это словосочетание обыгрывалось в короткой беседе. Он чувствовал, что в разговоре двух братьев многое умалчивается, что здесь существует какая-то тайна, и от этого испытывал еще большее возбуждение. Шарль ни с кем не хотел делить своего влияния на короля.

Неожиданно дверь в пиршественный зал широко распахнулась, и на пороге появился королевский прево. На его широком открытом лице служаки было написано неподдельное беспокойство. Какое-то время король с недоумением и в полной тишине смотрел на солдата.

– Откуда вы, мессир? – произнес государь.

– С городских улиц, Сир.

– И по какой причине вы решили ворваться в королевские покои? Прево явно замешкался с ответом, тем самым возбуждая в душе короля еще больший гнев.

– Я слушаю? – потребовал Филипп Красивый, и черты его действительно приобрели тот зловеще-величественный вид, который и стал причиной столь самонадеянного прозвища.

– Увы, Сир, это бунт! – почти прокричал в ответ прево и опустил глаза. – Толпа охвачена гневом. Нет никакой возможности вернуть жизнь города в привычное русло. Они бросают камни, вооружаются чем попало. Лучников на башнях дворца оказалось слишком мало, чтобы перебить этих зверей. Толпа подступает со всех сторон.

Новость была столь неожиданной, что Филипп в следующий момент не знал даже, как отреагировать на нее. Власть уплывала, выскальзывала из рук на глазах сразу трех свидетелей. Такие минуты слабости королям обычно не прощают. Надо было немедленно что-то сказать, что-то сделать, но не сидеть молча, демонстрируя полное безволие. Время шло, а король молчал. Трещали лишь дрова в камине, и огонь освещал неприбранную после ужина посуду на столе, остатки пиршества, недопитое вино в бокалах. ““Пир Валтасара, – пронеслось вдруг в голове Филиппа. – был взвешен и оказался легок”. Кажется, так написано в Большой Книге”.

– И вы, мессир, ворвались сюда, к своему государю, чтобы признаться в своем бессилии? – наконец-то нашелся что сказать король. – Значит, вы просто не соответствуете своей должности. Как в игре в мяч, вина за происходящее, которая готова была вот-вот обрушиться на голову властелина, изменила свою траекторию и полетела в сторону гонца.

– Бунтовщиков слишком много, Сир. К тому же к ним присоединились разбойники из соседних лесов. Они, как вороны, слетелись на добычу. Кажется, что злые духи ада завладели Парижем.

– И вы, дорогой прево, заговорили про злых духов. Разве подобные слова употребимы в солдатской среде? Вы должны забыть про всяких духов и демонов, и если ваш король прикажет спуститься в ад, то и это вам надлежит сделать не задумываясь. Мне не нужны поэты, прево, мне нужны солдаты. И пусть каждый хорошо делает свое дело. А злых духов мы оставим на попечение капелланов, монахов и святых.

– Но они повсюду, Сир. Они громят дома богатых горожан и рвутся к дворцу.

Шарль с удовольствием отметил для себя, как его брат вышел из неловкого положения, как смог переложить всю ответственность на плечи подчиненного. Нет, все-таки заснеженные вершины Высшей Власти, не знающей никаких пределов, не вечно будут сохранять свою девственную белоснежность. Туда ступит нога его царственного брата. Он еще сумеет оставить на этих вершинах свой глубокий след.

– Все, кто чинит беспорядки, несет смерть и разрушение, – все будут наказаны! – с воодушевлением произнес Шарль де Валуа, сам не зная, зачем он это сделал.

Филипп бросил в его сторону беглый взгляд, в котором угадывалось выражение благодарности, и тут же продолжил:

– И что же, мессир прево, вы собираетесь предпринять?

– Сир, толпа на улицах напоминает разбушевавшееся море. Оно в любую минуту готово поглотить нас.

– Опять поэзия. Нет, определенно, вы прошли хорошую школу куртуазности. Ваш язык слишком образный для солдата. После того как все уляжется, я обязательно подумаю, где можно будет использовать ваши недюжинные литературные дарования. А пока ответьте мне как солдат. Что нужно делать в подобной ситуации?

Шарль, когда услышал про литературные способности, даже слегка зааплодировал, так понравилась ему реплика короля.

– Мой дорогой брат, король не ученая обезьяна на ярмарке человеческого тщеславия, поэтому впредь не надо никаких хлопков.

– Отдайте приказ, Сир, вызовите подкрепление, пока не поздно.

– Так-то лучше, милый прево, – произнес король, впервые вставая со своего кресла.

Какое-то время Филипп, казалось, застыл на месте, а затем взглянул в сторону гонца и приказал твердым голосом:

– Посылайте за подкреплением. Таков мой приказ. Берите все войска, которые окажутся под рукой, и командуйте ими. Вам надо немедленно навести порядок. Слышите, немедленно.

– А как же быть с дворцом? – спросил д'Эвро, который хранил до этого глубокое молчание.

– В нашем распоряжении лучшие лучники, и гвардия охраняет все подступы, – начал докладывать прево. – Если подкрепление прибудет вовремя, то все обойдется.

– Милый брат мой, Вы больше обеспокоены за свою жизнь или за жизнь короля? – радуясь случаю, ядовито переспросил Шарль де Валуа.

– Ваш дерзкий вопрос заключает в себе аромат дуэли. Я не такой знаток по части моды, но этот запах близок моему сердцу.

– Да, он сейчас действительно очень в моде и так же приятен мне.

– Господа, – вмешался в эту словесную дуэль король, – вы хотите помочь бунтовщикам, начав убивать друг друга прямо в моих покоях? Я не знаю, о каких запахах идет речь, но у меня с утра был сильный насморк, поэтому я не могу разделить вашей тонкой беседы относительно ароматов.

Оба брата учтиво склонили головы.

– Исполняйте полученные Вами приказания, мессир прево. Ваше рвение не останется незамеченным моей монаршей милостью. Прево низко поклонился и стал пятиться к двери.

– Ах да… Совсем забыл, – остановил его король. – Если толпа продолжит свои бесчинства, то виновным буду считать каждого второго, и каждый второй будет жестоко наказан.

Даже в отчаянном положении король оставался королем. Власть, как сноровистая лошадь, попыталась было сбросить своего господина на землю, но затем седок вновь почувствовал себя уверенно и твердой рукой сжал железную узду.

После того как прево покинул пиршественный зал, Филипп уже не был расположен к разговорам. По его внешнему виду братья так и не смогли распознать, что происходит в царственной душе. Гости поняли, что ужин закончен, когда Филипп встал со своего кресла, кивнул головой и, не произнеся ни слова, быстро удалился в свой рабочий кабинет. Весть о бунте сильно задела короля Франции, унизила его гордость. Чернь осмелилась открыто угрожать своему повелителю. Он быстро подошел к окну, из которого любил подглядывать за толпами флагелланствующих, и посмотрел на улицу. Там колыхалась огромная масса людей, безликая и озлобленная. Материя, взбунтовавшаяся материя, которая никогда сама не приобретет должной формы. А формой всех форм, как утверждает Фома Аквинат, является Бог. Но в государстве такой формой является не Бог, а его помазанник, король. И власть короля не менее священна, чем власть Папы. Не случайно он, Филипп IV, является внуком почитаемого всеми короля Людовика Святого. Значит, главная задача его на этой земле – придать форму безликой, беснующейся массе, называемой народом, и тем самым выполнить священное свое предназначение.

Будь у короля сейчас достаточное количество войска, и эту массу легко можно было бы усмирить. А будь у короля деньги, то хорошей пригоршни золотых хватило бы для того, чтобы эта разъяренная чернь начала сама себя давить, собирая монеты. Но ни денег, ни войск у Филиппа не было. И поэтому приходилось прятаться и смотреть за своими подданными украдкой. Это ощущение собственного бессилия злило, злило до последней степени. Филипп чувствовал, как кровь ударила ему в голову. Еще немного, и начнется обычный прилив гнева, жертвой которого пали многие невинные люди.

Неожиданно за спиной послышались шаги. Филипп оглянулся. Перед ним стоял его верный камердинер Мариньи, человек незнатного происхождения, но играющий большую роль в политике тогдашней Франции. Мариньи, как и знаменитый Ногаре, приказавший ударить Папу Бонифация VIII по лицу, принадлежал к той категории людей описываемой эпохи, которых Филипп Красивый сделал сам по собственному замыслу. Если родные братья государя и прочая аристократия были почти на равных с королем и не уступали ему ни в благородстве происхождения, ни в воспитании, то Мариньи и Ногаре были сотворены лишь монаршей волей. Филипп сам слепил их из глины, как чернокнижник – дьявольские фигурки, как каббалист – Голема, чтобы пустить сии создания зла в мир. Именно эти два лица брали на себя всю самую грязную работу в государстве. Королю нравилось разыгрывать роль Великого Грешника, при этом оставаясь внуком канонизированного церковью святого.

– С какой новостью пожаловал? – резко спросил своего камердинера король. Даже во внешности Мариньи было нечто искусственное. Его лицо, казалось, слепили наспех. Никаких тонких благородных черт. Грубая работа. Сначала прилепили большой кусок глины к туловищу – получилась голова, а затем палочкой обозначили рот, дырки для глаз, налепили нос и уши. Филипп так ждал кого-нибудь, чтобы сорвать на нем свой гнев за собственное бессилие, что в душе очень обрадовался появлению своего слуги, своего маленького Голема. “Может быть, он действительно из глины? – подумал король. – Интересно, что произойдет, если я ударю его сейчас палкой? Наверное, рассыплется на мелкие кусочки”.

Король молча начал обходить Мариньи слева. Палки под рукой не оказалось и поэтому пришлось взять меч. В этот момент Филипп действительно был уверен, что его камердинер создан из глины, что он результат колдовства, и больше ничего. И если ударить эту ожившую фигурку по голове острым андалузским мечом, подарок короля Хайме II, то вместо крови в воздух поднимется лишь пыль. Да, это он, король Франции, создал из праха много подобных человечков, злых кукол, готовых на все, как джинны из восточных сказок, о которых рассказывали ему еще в детстве крестоносцы. Этих рыцарей, вернувшихся из далекой Палестины, было много при дворе отца и особенно, как рассказывали очевидцы, при дворе деда. Они играли с будущим наследником престола. Филипп любил запускать руки в их нечесаные бороды, любил этот удушливый запах пота, исходивший от их тел, но, главное, любил их бесконечные рассказы. Больше всего маленькому Филиппу нравилось слушать о том, как первые крестоносцы вышли к берегу Мертвого моря, которое поразило их плотностью своей воды, твердой, как парижская мостовая, и на которой можно было держаться, словно пробка. Вода эта обладала невиданными лечебными свойствами. И она наверняка могла бы исцелить его милую Жанну…

Но крестоносцы проиграли битву и оставили сказочную Палестину с ее заколдованным Мертвым морем, с ее голубым небом, низкими горизонтами и с ее Богом, который теперь не так благосклонен к царственному роду Капетингов. Разве им можно простить такое предательство? Они обманули, они предали его, Филиппа, предали первую детскую любовь. Любовь к далеким странам, к сказкам Востока, к славным подвигам деда, короля Людовика, прозванного Святым. И остался теперь в воспоминаниях лишь удушливый запах пота да ощущение грязи, неудобства и высохшей глины, из которой приходится творить мерзких уродцев. Если Бог оставил королевство, то теперь королю надлежит взять на себя его функции и творить “новых людишек”.

– Увы, Сир, я явился к Вам с плохой новостью, – осмелился произнести Мариньи и тем самым вывел короля из опасного забытья.

– А разве есть новость хуже, чем та, с которой прево осмелился прервать мой ужин? – произнес Филипп и поставил тяжелый меч на прежнее место.

– Есть, Сир, – с облегчением выдохнул Мариньи.

– Говори. Я слушаю.

– Бунтовщики сильнее нас, сильнее королевской гвардии. В любую минуту они могут ворваться во дворец.

Филипп пристально смотрел на своего камердинера, но не видел его сейчас. Перед его взором вновь предстали видения. Это было поле боя. Король ясно узрел величественную фигуру своего знаменитого деда в безнадежной битве при Мансуре. Дед был бледен, измучен дизентерией до такой степени, что вынужден был вырезать сзади штаны, дабы не терять времени в битве. Коричневая жижа, не переставая, стекала по исхудалым ляжкам будущего святого. Филиппу даже показалось, что в нос ударил сильный запах испражнений. Увидел Филипп и графа де Суассона, который, не переставая размахивать двуручным мечом и прикрывая спину Людовику, выкрикнул своему товарищу Жуанвилю: “Сударь, пусть вопят эти канальи, но, клянусь Господом, мы еще будем вспоминать об этом дне в дамских комнатах!”

Какое величие! Какое благородство даже в этих испражнениях святого! Но это тамплиеры, это все они! Они предали святой крест, предали дело, ради которого дед перенес страдания сарацинского плена, позор и унижение!..

– Вам надо немедленно оставить дворец, Сир, – вновь произнес Мариньи, пытаясь обратить на себя внимание.

“О чем хлопочет этот карлик? Что ему надо? Это я наплодил их, мелких людишек. А все потому, что не осталось уже тех, кто отправился с дедом в безнадежный крестовый поход. Не надо никакой королевской гвардии. Надо лишь воскресить хотя бы десяток тех рыцарей, что дрались с моим бедным, моим больным, моим святым дедом в той битве. И эта чернь у королевских ворот в полной мере вкусила бы, что значит царственный гнев одного из Капетингов!”

– Бегство с поля битвы – позор для солдата! – произнес вслух король, выходя из забытья.

И Мариньи понял, что начиналась обычная игра. Королевский камердинер как раз отличался тем, что иногда ему удавалось прочитать некоторые из мыслей своего повелителя. Наверное, именно этого умения сейчас от него и ждали. Попасть в цель следовало с первого выстрела. Второго шанса просто могли не предоставить. Быстро произнеся про себя “Pater Noster”, Мариньи выстрелил, то есть произнес:

– Но мы имеем дело не с армией, Сир. Мы имеем дело со стихией, ибо слепой гнев толпы подобен стихии.

– Короли – помазанники Божьи. Бояться стихии им не подобает. Ибо сказано в Писании, что без воли Господа и волос не упадет с головы избранного.

“Уговаривай, уговаривай своего короля, камердинер! Не бежать же мне, в самом деле, поджав хвост, от своих подданных. Давай, Мариньи, я жду. Толпа наверняка уже ломает королевские ворота”.

– Да, но святые отцы утверждают, что человек все обязан сделать, чтобы спасти свою жизнь.

“Нет этого у святых отцов. Мой милый карлик, мой маленький глиняный Голем, тебе просто не хватает благородства души, и ты готов произносить всякую чушь, лишь бы оправдать собственную трусость”.

– Короли, Сир.

– И что же?

– Короли…

– Да, короли.

– Они тоже люди.

– А за это, дорогой, обычно рубят голову, причем публично.

– А, вспомнил. Короли обязаны прислушиваться к голосу разума.

– И что же?

– И поэтому, Сир, если мы сейчас же не покинем Лувр, то я боюсь, что бесценная жизнь Ваша будет подвергнута смертельной опасности.

– Сказано плохо, неубедительно, но большего от тебя и ждать не приходится. Время величия прошло. Знаешь, как сообщили моему деду о смерти его родного брата графа д'Артуа, погибшего в битве при Мансуре?

– К сожалению, мне это не известно.

– Маленький, ничтожный человек. Даже если бы ты и знал, то постарался бы забыть. От таких ярких слов твоя глиняная душа дала бы трещину. На вопрос Людовика Святого, что стало с его возлюбленным братом, рыцарь Анри де Роннэ ответил: “Известия хорошие, мой государь, ибо уверен я, что граф д'Артуа в раю пребывает”. А король сказал: пусть благословен будет Господь за все, что ему посылает, и на глаза ему навернулись слезы.

– Сир, нам надо уходить.

– Идем, карлик, идем. Меня все равно защитить некому. А заодно заберем и двух моих братьев, а то к утру не они уже будут закусывать, а ими с удовольствием позавтракают те, кто изо всех сил рвется сейчас посмотреть на внутреннее убранство Лувра. Маленький нормандский буржуа, которого до того, как стали называть Мариньи, имел имя Портье, сам проложил себе дорогу к трону, и преданнее пса у Филиппа не было. Да, он был созданием короля, да, его предки не участвовали ни в одном из Крестовых походов. Когда дед Филиппа проливал кровь и мучился дизентерией в египетской пустыне, дед Портье торговал и наживал капитал. Но кто выкупил Святого из сарацинского плена, кто смог заплатить огромный выкуп за всех оставшихся в живых крестоносцев, который был равен 2000 турских ливров? Народ Франции. Такие вот карлики, как дед Мариньи. Это они, навозные жуки, выращивали виноград, давили вино, сеяли хлеб, торговали и постепенно скапливали монета к монете нужную сумму, которую надо было выплатить за любимого в народе короля. Сама государыня, королева Маргарита, и королева-мать, Бланка, обратились за помощью к людям с “черными ногами”, и пожертвования потекли дружными ручейками, постепенно набирая мощь и напор бурной горной реки, волны которой и вынесли короля-неудачника к берегам родной Франции. Для Мариньи путь Филиппа Красивого был его собственной жизненной целью. Он предлагал королю вступить в союз с городами Франции, дабы успешнее воевать со своеволием крупных феодалов. Филипп, прислушиваясь к советам камердинера, запретил все междоусобные распри, а также чеканку денег, которая до недавнего времени практиковалась почти при каждом дворе влиятельного барона. Мариньи любил своего короля, но любил по-особому. Так любит руки мастера податливая глина, которой придают определенную форму. Да, для короля эта форма казалась уродливой, словно деревенский горшок, который вынули из печи. Но то, что плохо для короля, не всегда плохо для обычного смертного. Лучше быть горшком в руках властителя, чем куском грязи, о который каждый может вытереть ноги.

– Сир, – осмелился наконец твердым голосом произнести преданный слуга. – Времени уже почти не осталось.

Не говоря ни слова, король быстрым шагом прошел к двери своего кабинета, распахнул ее и в следующий момент оказался уже в коридоре.

Залы Лувра были пусты. Они плохо освещались редкими факелами. Король быстро пересек огромное пространство, уставленное низкими с выгнутыми спинками креслами из черного позолоченного дерева, с подушками, вышитыми красными и желтыми розами. Эти розы вышивала еще покойная Жанна. Филипп бросил на подушки беглый взгляд и почувствовал, как сердце проткнула острая боль. Если чернь ворвется сюда, то она будет касаться своими грязными руками самого святого.

Уже у тяжелой двери Филипп со злобой выхватил из кольца факел, и пламя осветило зал кроваво-красными сполохами. Наступало время карликов, а не героев, но герои умеют уходить с достоинством. И король с силой бросил горящий факел на ближайшее кресло, где лежали вышитые рукой королевы розы. Пламя стало жадно пожирать материю, и сразу сделалось светлее. Удушливый дым начал распространяться по залу.

Затем Филипп замер у одной из статуй. Из противоположного конца послышались торопливые шаги. Это братья короля спешили к выходу. Забыв про этикет и отбросив в сторону вопросы чести, они бежали сейчас туда, где в дыму и пламени виднелась фигура короля. Заметив камердинера, Шарль и Людовик д'Эвро замедлили шаг и оставшуюся часть пути прошли с достоинством.

– Быстрей, мои возлюбленные братья. Мариньи уверяет, что у нас совсем не осталось времени.

Филипп выхватил еще один факел и осветил лицо статуи. Несколько масляных капель упало вниз, чуть не задев царственной голени, затянутой в черный чулок. Государь не обратил на это внимания. Казалось, что он опять находится во власти видений. Но забытье на этот раз длилось недолго. Король наклонился и свободной рукой коснулся пьедестала. Раздался легкий треск, и статуя медленно отодвинулась в сторону, освободив проход в подземелье.

– Добро пожаловать в могилу, господа!

И с этими словами король начал быстро спускаться вниз по витой лестнице.

Лабиринт, в котором оказался Филипп со своей свитой, напоминал гигантскую паутину, состоящую из различных ответвлений, ходов, причудливо переплетающихся между собой. Сырость и мрак властвовали здесь. Затхлый запах разложения и плесени был очень силен. Филипп шел впереди, держа высоко над головой горящий факел. Он на удивление легко переносил этот смрадный запах и время от времени оглядывался, чтобы насладиться жалким состоянием своих спутников. Шарль де Валуа не выдержал, и его начало выворачивать наизнанку. Прекрасный королевский ужин был несовместим с серыми сырыми стенами. Мариньи почтительно отвернулся в сторону. Д'Эвро держался из последних сил, хотя и побледнел как полотно. Глаза брата короля горели лихорадочным блеском. Д'Эвро крепко сжимал сейчас эфес своего меча, готовый к любой неожиданности. Он знал, что мир видимый и мир невидимый разделены призрачной гранью и что существа с того света любят смущать живущих своим неожиданным появлением. Он знал, что король как помазанник Божий для злых духов представляет огромный интерес. Д'Эвро верил, что тогда, во время ночного разговора за дверью королевской опочивальни, действительно были существа, одним видом своим способные свести с ума любого добропорядочного христианина. Филиппу приходилось одному нести это бремя, и д'Эвро как преданный брат готов был сейчас с оружием в руках, с бесполезным мечом своим, вступить в схватку со всеми силами ада и погибнуть как воин Христов, защищая помазанника Божьего.

Но какими, в каком обличье могут явиться силы зла? В виде горгулий и химер с фронтона Notre Dame? В виде прекрасной девы или в облике покойной Жанны? А может быть, поползут по полу бесчисленные змеи, опутывая ноги и тело своей скользкой мерзкой кожей? В этот момент д'Эвро наступил во тьме на что-то мягкое и живое. Это нечто издало душераздирающий визг и в следующий момент вцепилось в сапог графа острыми зубами. Граф стал отчаянно бить ногой о землю. Ему понадобилось некоторое время и яркий свет факела, чтобы разглядеть крысу, которую он до смерти забил тяжелым сапогом, почти втоптав в твердый грунт маленькое тельце.

Все остановились и некоторое время молча смотрели друг на друга. Затем двинулись дальше. Крыс становилось все больше и больше, и они уже без всякого страха пытались напасть на непрошеных гостей. Их давили и молча шли дальше вглубь лабиринта. Факел в руке короля от недостатка кислорода стал гореть хуже. Перспектива остаться в полной тьме в этом гиблом месте среди полчищ крыс никому не показалась привлекательной. Д'Эвро подумал, что когда свет погаснет, то тогда только и начнется настоящее светопреставление. Крысы – это лишь прелюдия. Дьявол послал королю весть в виде своих мерзких слуг.

Неожиданно король остановился, приказал всем замереть на месте и стал напряженно вслушиваться.

– Слышите? – шепотом обратился он к своей свите. – Слышите? Наступила неловкая пауза. Даже готовый ко всему д'Эвро не мог ничего различить в наступившей тишине, кроме крысиной возни под ногами.

– Что мы должны услышать, Сир? – осторожно переспросил Мариньи у своего господина.

– Шаги. Кто-то идет вслед за нами.

– Уверяю Вас, мы здесь одни.

– Ответ неверный, мой милый Мариньи. Под землей трудно найти уединение. Слишком много мы запихнули сюда ближних своих.

Возлюбленные братья мои, вы сегодня так охотно рассуждали о злых духах, что настала пора познакомиться с ними. И, может быть, один из них идет сейчас вслед за нами. Впрочем, ваш король побеспокоится о вас. У меня богатый опыт. Я научился различать посланников ада по виду и форме. Я привык к их мерзким прикосновениям. Те, кто расписывает картинки Страшного суда в сельских храмах, абсолютно правы. Эти богомазы видели то же, что и я, и не раз. Дайте дорогу! Мне придется вас оставить на несколько мгновений и побеседовать кое с кем.

И король быстро зашагал назад, оставив своих спутников в полной тьме.

Тамплиеры знали толк в подземных работах. Это знание было определено самой историей ордена.

Среди свитков Мертвого моря, найденных в середине XX века в Кумране, был один, получивший название “Медный Свиток”. Эти письмена в 1955–1956 годах были расшифрованы в Манчестерском университете. В них говорилось о миллионах священных сосудов и о некоем невиданном “сокровище”, закопанном в подвалах знаменитого храма Соломона, того самого храма, в честь которого и был назван орден.

В середине XII века пилигрим по имени Йоган фон Ворзбург оставил письменное свидетельство о своем посещении “Соломоновых конюшен”. Эти конюшни существуют и по сей день. Они расположены непосредственно под храмом Соломона. С 1124 года рыцари использовали его стойла для своих скакунов, которых насчитывалось чуть более 27, по три на каждого их девяти братьев. Таково было количество членов будущего ордена в то время. Конюшни же, по мнению очевидца, могли вместить порядка двух тысяч лошадей.

В течение нескольких лет своего существования, когда первые девять рыцарей будущего ордена впервые появились в Святой земле неизвестно откуда и предложили этим малым числом защищать всех паломников и все дороги, ведущие к Иерусалиму, знаменитый хронист иерусалимского короля Фулк де Шартрес даже ни разу не упомянул хоть о какой-нибудь активности первых братьев. Чем они занимались в эти годы, так и осталось неизвестным. Однако “Соломоновы конюшни” все увеличивались и увеличивались. Скорее всего, рыцари храма занялись исследованием самого храма и стали копать святую землю. Такие обширные раскопки могли говорить лишь о том, что рыцари целенаправленно искали что-то. Их даже могли послать в Палестину именно с этой миссией. Так, при дворе графа Шампанского, одного из основателей ордена, еще с 1070 года процветали всякого рода каббалистические и эзотерические учения, для которых храм Соломона был своеобразным центром вселенной.

Остается лишь предположить, что рыцарям удалось наткнуться на нечто очень важное, оставшееся погребенным в Святой земле под развалинами знаменитого храма Соломона. Также можно предположить, что это открытие имело непосредственное отношение к сокровищам или к чему-то такому, что следовало держать в строжайшей тайне.

Парижский Тампль рыцари хотели устроить по образу и подобию Иерусалимского храма. И если там, в Палестине, жизнь ордена протекала как на поверхности, так и под землей, то не было исключения в этом смысле и для французской резиденции. Оказавшись в подземелье, король Франции, не зная того, вступил на территорию храмовников и сейчас находился в полной их тайной власти.

Узнав, что король сам добровольно сошел под землю, де Моле созвал совет, на котором надо было как можно быстрее принять, может быть, самое важное за всю историю ордена решение: спасать или губить короля Франции!

В то время, пока король Франции блуждал по подземным лабиринтам, разъяренная толпа уже вступила в схватку с охраной дворца. Прево, выполняя обещанное, делал все возможное, чтобы сдержать натиск.

С высоты башни Тампль было хорошо видно, что творилось у Лувра. Огромный пестрый рой гудел, ревел. Черная сеть птиц шумно трепетала над городом, но ни одна из них не летела в сторону разъяренной толпы. Там, на дворцовой площади, под грязноватой пеленой тумана, утвердилась плотно спрессованная масса. Она казалась единым телом. Под тяжестью толпы земля волнообразно вздымалась, а шум становился похожим на заунывное пение хора. Если бы эта масса внезапно хлынула с площади на улицы города, то узкие улочки не смогли бы вместить напора темных потоков людей и лопнули бы, а дома развалились и превратились в пыль. Людей было так много, что они стали давить друг друга. Топтали упавшего или раненного стрелой и упрямо продолжали рваться к воротам дворца. По упавшим шли, как по камням. Некоторые из затоптанных лежали в позе распятых. Один из несчастных оказался рядом с бревном, голова его при этом высунулась, и на нее начали ставить ноги. Через несколько мгновений голова стала совершенно плоской и напоминала теперь пергамент, из которого искусно вырезали человеческий профиль.

Какое-то время Магистр внимательно следил за толпой, собравшейся на дворцовой площади. Затем повернулся к собравшимся и начал совет, на который как по тревоге де Моле пригласил самых важных людей ордена. Это были: Гуго де Пейро, генеральный досмотрщик ордена, Жоффруа де Гонневиль, приор Аквитании и Пуату, Жоффруа де Шарне, приор Нормандии.

Приор Нормандии с разрешения Великого Магистра взял на себя труд вслух прочитать текст старинного пергамента, который непосвященными мог быть воспринят как простая бессмыслица:

“В НОЧЬ СВЯТОГО ИОННА

36 ЛЕТ СПУСТЯ ПОСЛЕ ПОВОЗКИ С СЕНОМ

6 НЕТРОНУТЫХ ПОСЛАНИЙ С ПЕЧАТЯМИ

ДЛЯ РЫЦАРЕЙ В БЕЛЫХ МАНТИЯХ

ЕРЕТИКОВ ИЗ ПРОВЭНА К МЩЕНЬЮ

6 РАЗ ПО 6 В 6 МЕСТАХ

КАЖДЫЕ 20 ЛЕТ, ТО ЕСТЬ ЧЕРЕЗ 120 ЛЕТ

ТАКОВ ПЛАН:

ИДУТ В ЗАМОК ПЕРВЫЕ

ТО ЖЕ САМОЕ ОПЯТЬ ЧЕРЕЗ 120 ЛЕТ ВТОРЯЕ ОТ ХЛЕБА,

К НИМ ПРИСОЕДИНЯЮТСЯ ВНОВЬ В УКРЫТИИ

ВНОВЬ У НАШЕЙ ГОСПОЖИ НА ДРУГОЙ СТОРОНЕ РЕКИ

ВНОВЬ В УБЕЖИЩЕ ПОПЛИКАНОВ ВНОВЬ НА КАМНЕ

3 РАЗА ПО 6 (666) ПЕРЕД ПРАЗДНИКОМ ЭТОЙ ВЕЛИКОЙ БЛУДНИЦЫ”.

И тамплиеры несколько раз прослушали, а затем еще несколько раз прочитали этот странный текст, похожий на пророчество, но так и не смогли найти указаний относительно того, как им поступить именно в эту летнюю ночь года одна тысяча триста шестого от Рождества Христова с королем Франции, который так неожиданно сам себе устроил ловушку. Случай вносил в Великий План свои коррективы.

Король появился так же неожиданно, как и исчез. Свита встретила его радостно. Самый напряженный момент в подземных блужданиях миновал. И хотя никто не знал, что их ждет впереди и сколько еще предстоит ходить по этим лабиринтам, все почувствовали облегчение. Ни один не осмелился задать вопроса относительно того, чьи шаги мог слышать правитель. Сейчас мысли каждого были заняты другим: что, если разъяренная толпа находится как раз в том месте, куда ведет подземный ход? Тогда не останется ничего, кроме ожидания. А ждать можно было часы или даже дни, пока волнения не улягутся. Государство все это время будет существовать без короля. Какой редкий шанс для любого самозванца!

Но и это еще не худший вариант. Дело окажется куда сложнее и безнадежнее, если этот ход ведет в тупик и они просто затерялись в склепе среди крыс и удушливого зловония.

Но они шли и шли, и надежда, как факел, все угасала и угасала в их душах. И вдруг впереди, в небольшом квадрате проема, появилось слабое мерцание. Подземный ход вывел короля и его свиту на какие-то пустоши. В утреннем тумане вырисовывались силуэты убогих хижин. Беглецы дружно пошли на мерцающий свет впереди.

Прошло еще какое-то время, и король со своими людьми оказался на небольшой улице. Сюда доносился слабый шум продолжавшей бесноваться толпы.

И вдруг из утреннего тумана навстречу королю вышли несколько человек, одетых в белые мантии. Соблюдая все правила этикета, рыцари почтили своего короля, встав перед ним на одно колено. Тот, кто находился ближе всех, произнес:

– Не соблаговолит ли Его Величество и не окажет ли нам, рыцарям Храма, такую милость и не примет ли приглашение стать нашим гостем в башне Тампль? Я – брат Рено, сенешаль. Я послан сюда Великим Магистром, чтобы обеспечить Вашу безопасность, Сир.

Король дал понять, что он согласен, и усиленный эскорт двинулся вперед. Неожиданно, словно из-под земли, выросли мощные башни крепости. Когда тяжелые ворота открылись, то Филипп въехал на предложенном ему арабском скакуне с подлинным триумфом, словно и не беглец вовсе, а истинный и полноправный правитель.

По этому поводу все рыцари гарнизона выстроились во дворе и отдали честь властителю Франции.

За происходящим на дворцовой площади зорко наблюдал не только Великий Магистр могущественного ордена тамплиеров, но и малопримечательный человек, носящий звание королевского легата, некто Гийом де Ногаре. Это был еще один Голем, еще одна вылепленная руками короля кукла, которая несла в себе заряд огромной убийственный силы. Это он, Ногаре, с радостью осуществил королевский приказ и захватил в плен Папу Бонифация VIII в Ананьи. По его приказу понтифику надавали пощечин. В ту эпоху все необычные люди делались или мистиками, или развратниками. Ногаре был и тем и другим. Если еще совсем недавно, в эпоху короля Людовика Святого, неординарных людей было больше, чем это требовалось для повседневной жизни, поэтому их и старались как можно быстрей отправить в Палестину, с тайной надеждой, что они уже больше никогда не вернутся назад, то в эпоху Филиппа Красивого пассионарии ударялись в мистицизм, разврат и посвящали себя инквизиции, этой своеобразной отрасли средневековой юриспруденции.

Ногаре пришел на смену старому французскому рыцарству, показавшему свою доблесть в Крестовых походах. Его оружием стали логика и знание законов, а не рыцарский меч. И именно с помощью логики и законов Ногаре при поддержке Филиппа Красивого удалось добиться того, чего не мог добиться никто в тогдашнем христианском мире, – а именно уничтожить одну из самых могущественных организаций Средневековья – орден тамплиеров. И против Папы, и против тамплиеров этот Голем, этот глиняный человечек Филиппа Красивого действовал с каким-то особым ожесточением, с какой-то особой дьявольской страстью и злобой. Но откуда бралась его ненависть? Мало кто знал во французском королевстве, что Ногаре принадлежал к касте “совершенных” и исповедовал ересь катаров. Эта ересь, получившая также название альбигойской, в честь города Альбе, где она и зародилась, еще в XII веке утвердилась в южных провинциях Франции. Ногаре терпеливо дождался, пока толпа оставит площадь, а затем начал пристально вглядываться в изуродованные тела христиан. Больше всего ему понравилась расплющенная голова. Ногаре достал кинжал и аккуратно отделил помятую тряпицу, которая когда-то считалась головой, оттого, что принято было называть шеей, дал немного стечь крови и опустил все это безобразие в небольшой кожаный мешок, на котором тут же образовалось темное сочащееся пятно, и на землю стали медленно капать большие красные капли.

Держа мешочек на расстоянии вытянутой руки, чтобы кровь не запятнала одежды, Ногаре подошел к своему коню, взлетел в седло и поехал к окраине Парижа. Добравшись до места, королевский легат соскочил с седла, подошел к ветхой хижине и постучал условное количество раз в деревянную дверь. Ему тут же отворили. Девушка с обнаженной грудью и свечой в руке провела легата к погребу. В подземелье горели масляные светильники, выхватывая из тьмы группу людей, мужчин и женщин, некоторые из которых были также раздеты по пояс. Впереди всех стоял человек средних лет и произносил как молитву следующее: “Зло извечно. Это материя, оживленная духом, но обволокшая его собой. Зло мира – это мучения духа в тенетах материи. Бог создал материю, следовательно, он создал зло, заточив навсегда душу в тюрьму. Человек – это меч, меч духа, а руку, держащую этот меч, ему не дано увидеть. Христиане утверждают, что есть один Бог, создатель материи, а мы утверждаем, что есть два Бога. И самый главный из них тот, кто несет в себе чистое духовное начало, незамутненное никакой материей. Это Бог чистой любви. Всякая материя – зло. Вселенная – это узилище материи, где распространяется власть Бога-демиурга, Бога зла, которого мы и называем Rex Mundi, “Князь мира сего”. Не путайте его с Сатанаилом. Христиане все перепутали. Их Христос – это творение демона; он пришел в мир, чтобы обмануть людей и помешать их спасению. Настоящий спаситель еще не появлялся и живет в особом мире, в” небесном Иерусалиме””.

– Как можно поклоняться кресту, этому орудию пыток, которому поклоняются все христиане? Нельзя убивать живое существо с теплой кровью. Принес ли ты, брат мой, еще одно доказательство христианских заблуждений? – обратился проповедник к Ногаре.

– Принес! – коротко ответил легат и вышел вперед. – В этом мешке находится раздавленная голова христианина. Чем она может отличаться от головы Иоанна Крестителя? Ничем. На моих глазах в одно мгновение ее превратили в нечто непотребное. Вот он, знак того, как их Бог управляет миром. Христиане говорят о любви, а сами топчут друг друга, ибо души их несвободны и подчинены власти материи.

– Покажи всем это истинное творение “Князя мира сего”.

Когда Ногаре достал из кожаного мешка расплющенную голову, собравшиеся ахнули в один голос. Прошло еще какое-то время, и проповедник продолжил:

– Мы собрались сюда, братья и сестры, чтобы совершить акт Любви, чтобы надругаться над тем, что так дорого ненавистным христианам. Они говорят об изнурении плоти, бичуют себя, соблюдают посты, но при этом убивают друг друга, топчут ногами ближних своих и придаются излишествам, как только им позволяет церковь. Мы же едим рыбу, лягушек и змей, едим лишь плоды дерев и травы, изнуряя плоть нашу не на словах, а на деле, изнуряем без устали это вместилище зла до такой степени, чтобы душа уже не захотела оставаться в этом мире. В момент смерти она воспарит к светлому Богу и познает истинную Любовь.

Христиане говорят о браке и семейных узах. Тем самым они еще больше приковывают душу к земле. Мы же отрицаем брак. Отрицаем земную любовь и говорим только о любви небесной. Надо изнурять плоть, давая похоти выйти наружу, но при этом, возлюбленные братья и сестры мои, никаких обязательств по отношению друг к другу. Пусть похоть, эта мерзкая часть тела и материи, выходит наружу. Главное, не придавать ей никакого значения и не думать о браке и любви. Наши “совершенные” уже открыли способ, как избавляться от нежелательного плода. Так наденем черные повязки, задуем свечи и дадим похоти выйти из нас свободным потоком, дабы плоть не имела уже такой власти над нами!

И с этими словами проповедника каждый из собравшихся достал черную повязку. Два служителя задули все светильники и надели повязки. Затем проповедник произнес искупительную молитву, обращенную к богу Любви и Света, после чего началась оргия. Однако Ногаре, как один из “совершенных”, не стал подчиняться общему правилу. Как только началась оргия, он тайно зажег свечу и стал наслаждаться видом извивающихся в оргазме человеческих тел. Рядом с ним стоял и проповедник. Наконец они не выдержали и набросились на одну из девиц лет семнадцати с повязкой на глазах.

– Постойте, – остановил своего брата по вере Ногаре и шепотом добавил: – Давайте послужим Богу Любви и Света вместе. Покуда вы с усердием будете орошать передние части этой прекрасной девушки, я, как мне кажется, способен воскурить фимиам противоположному богу, давайте-ка разделим ее между нами.

Предложение было принято, и месса катаров завершилась подобающим образом.

После оргии обессиленный Ногаре с трудом добрался до своего дома. Отослав слуг, он заперся у себя в спальне, лег в тяжелых сапогах прямо на постель и тупо уставился на огромный полог, расшитый в виде причудливого восточного орнамента. Этот орнамент по странной ассоциации вновь напомнил ему о Крестовых походах и о том, что его повелитель, король Франции Филипп Красивый, является внуком одного из самых знаменитых крестоносцев, причисленных к тому же к лику святых.

Делом всей своей жизни Ногаре считал борьбу с христианством, с той силой, которая так безжалостно уничтожила всех его предков, живущих некогда в славной и независимой стране, носящей название Лангедок.

Еще в самом начале XIII века Лангедок не принадлежал Франции и считался независимой землей, чей язык, культура и политические институты были ближе по своему происхождению и структуре Испании, королевству Леона, Арагона и Кастилии, чем северным провинциям Франции. Этими землями испокон веку управляли знатные феодалы города Тулузы. Под покровительством графов тулузских на территории Лангедока процветала культура, которая оставила далеко позади весь остальной христианский мир, за исключением, может быть, Византии.

В отличие от северных земель, в Лангедоке царствовала религиозная терпимость и поощрялись всевозможные философские поиски истины. Поэзия трубадуров, само понятие куртуазности также были родом из этих мест. Греческий, арабский и древнегреческий языки изучались повсюду. В городах Люнеле и Нарбонне были созданы специальные школы по изучению каббалы, древнейшего эзотерического учения иудеев. Графы тулузские, равно как и другие князья и правители Лангедока, были не только грамотными, но и начитанными людьми, что никак нельзя было сказать о северных феодалах, многие из которых не могли даже толком расписаться.

Истина Востока через многие торговые пути приходила на юг Франции.

Католическая церковь в это время переживала не самый лучший период свой в землях, попавших под сильное влияние восточной мудрости. Здесь были церкви, в которых мессы не служились около тридцати лет. Многие местные священники открыто пренебрегали своими приходами и занимались торговлей и скупкой земельной собственности. Так, один из архиепископов Нарбонны ни разу не посетил свою епархию, зато торговлей занимался весьма успешно.

XII и самое начало XIII века многие историки назовут проторенессансом, потому что только в эпоху Возрождения Западная Европа сможет еще раз пережить подобный подъем.

Но продолжаться такая вольность нравов, да еще в эпоху Средневековья, не могла долго. Северные феодалы уже давно с завистью и ненавистью поглядывали на роскошь и процветание своих южных соседей. Католическая церковь в свою очередь и папский престол прежде всего имели свои причины ненавидеть Лангедок со всеми его вольностями. Прежде всего потому, что там давался пример неповиновения, нарушалась строжайшая система, которая устанавливалась веками.

Конечно, далеко не все в Западной Европе понимали сложную догматику катаров и альбигойцев, да многие и не стремились к этому. Им было достаточно осознать, что Сатана для них – не враг, а владыка и помощник в затеваемых ими преступлениях. Тайно исповедовал альбигойскую ересь император Генрих IV, враг Папы Георгия VII. А простодушный Ричард Львиное Сердце откровенно заявлял, что все члены дома Плантагенетов пришли от дьявола и вернутся к дьяволу.

И ведь эту доктрину, упразднявшую совесть, исповедовали в XII веке не только короли, но и священники, ткачи, рыцари, крестьяне, нищие, ученые-законоведы и безграмотные бродячие монахи.

Основная часть этого умонастроения – община катаров имела строгую дисциплину, трехстепенную иерархию и ни на какие компромиссы не шла. Проповедь “совершенных” во Франции и даже в Италии так наэлектризовала массы, что подчас даже Папа боялся покинуть укрепленный замок, чтобы на городских улицах не подвергнуться оскорблениям возбужденной толпы.

Можно сказать, что был период, когда весь западный мир находился на грани катастрофы. Альбигойцы, отрицая жизнь и стремясь к ее уничтожению, делали очень хитрую вещь – они отказывались убивать все живые существа с теплой кровью. В этом смысле казалось, что альбигойцы были лучше католиков. Они проявляли подлинную гуманность. Но ведь если бы кур, например, не стали резать и есть, то их бы перестали разводить как вид и они бы исчезли. Католики утверждали, что мир должен быть сохранен и что жизнь, как таковая, не должна пресекаться. И во имя этого объявляли Крестовые походы, отправляли людей на костер, т. е. убивали и убивали очень много, потому что только благодаря смене жизни и смерти могут поддерживаться биосферные процессы; альбигойцы это понимали тоже и поэтому стремились к смерти полной, окончательной, без возрождения. Альбигойцы отрицали, например, брак и семью. Они считали, что если человек полюбил кого-то, то это уже привязанность к плотскому миру. Любящая пара уже не может стать совершенной и изъяться из мира. Поэтому разврат и групповые оргии для альбигойцев считались нормой, которую всячески насаждали иерархи ереси. Дети были запрещены и практиковались повсеместные аборты. В общине альбигойцев были лишь дети тех, кто присоединился к ереси, уже успев народить потомство.

Если бы люди последовали учению альбигойцев, то жизнь прекратилась бы в одном поколении!

Именно поэтому в 1209 году Папа Иннокентий III объявил самый настоящий крестовый поход, направленный против Лангедока и альбигойской ереси.

В 1209 году, то есть приблизительно за сто лет до описываемых событий, 30 000 рыцарей из Северной Европы обрушились на юг Франции как смерч, как саранча из Апокалипсиса. Вся территория, вплоть до Пиреней, была разграблена и сожжена. Уничтожались посевы пшеницы, сжигался хлеб в амбарах, вырубались виноградники, а население методично вырезалось без всякого христианского милосердия. Массовые истребления людей приобрели такие грандиозные размеры, что их вполне можно было бы назвать геноцидом. Причем на костер отправляли каждого, кто отказывался на глазах у всех зарезать пойманную курицу или петуха, ведь альбигойцы запрещали убивать все живые существа с теплой кровью. Не полоснул ножом по тонкой куриной шее, и вот твоя собственная выя уже ощущает мертвящее прикосновение холодной стали рыцарского меча.

В одном лишь городе Безьере, как свидетельствуют о том летописцы, было вырезано и сожжено 15 000 мужчин, женщин и детей. Многих из них убивали прямо в храме Божьем, где несчастные в последней надежде пытались найти спасение. Рыцари врывались в церковь и, не обращая внимания на изваяния Девы Марии и Христа, рубили мечами направо и налево, а кровь при этом обильно окрашивала белоснежные статуи в красный цвет.

Когда один из рыцарей спросил представителя Папы Иннокентия III, как следует различать еретиков от тех, кто сохранил еще веру в Христа – видно, кур и петухов уже не осталось в округе, – ответ был весьма прост: “Убивайте всех. Господь сам разберется, кто грешен, а кто нет”.

И тот же представитель святого трона с гордостью писал Папе в Рим о том, что “ни пол, ни возраст, ни положение не принимались во внимание, когда выносился приговор”.

После того как пал Безьер, очередь дошла и до Перпиньяна, затем Нарбонны, Каркасона и самой Тулузы.

И где бы ни проходили победоносные войска, везде они оставляли по себе море крови, сеяли смерть и разрушение.

Но у альбигойцев было немало и хорошо укрепленных замков, которые располагались на неприступных возвышенностях. Эти замки требовали длительнейшей осады, поэтому крестовый поход, объявленный Папой, длился без малого 40 лет. Рыцари обязаны были носить вышитый крест на своих туниках, как и их собратья в далекой Палестине. А наградой было все то же отпущение грехов, гарантированное место в раю среди воинства Христова и награбленная добыча. Но, в отличие от обычного крестового похода, воинам не надо было пересекать море и подвергать себя опасностям долгого пути. По законам того времени, достаточно было лишь в течение 40 дней повоевать, пограбить и поубивать за веру Христову в ненавистном Лангедоке, а затем вновь можно было вернуться домой, заодно получив все привилегии крестоносца. Желающих отправиться в подобную экспедицию было немало, и армия не знала перебоя в рядах сражающихся или, лучше сказать, в рядах карателей.

Когда крестовый поход подошел к концу, то некогда процветающий и свободный Лангедок вновь вернулся к тому варварству, которое было характерно для всей Западной Европы XIII века. Одним из примечательнейших достижений крестового похода против альбигойцев было, с одной стороны, создание монашеского ордена доминиканцев, а с другой – святой инквизиции. Два этих события были накрепко связаны между собой общей причиной. Испанский монах, Доминик Гузман, который всей душой поддерживал крестовый поход Папы Иннокентия III, создал в 1216 году по этому случаю монашеский орден, получивший название в честь своего создателя, а несколько позднее, в 1233 году, именно доминиканцы создали святую инквизицию, передовой отряд католицизма, призванный бороться со всякого рода ересями. К 1243 году всякое организованное сопротивление было сломлено, за исключением нескольких крепостей. Одна из них носила имя Монсегюр, оборона которой продолжалась больше года с таким небывалым мужеством и отчаянием, что вполне могла бы быть приравненной к защите знаменитой крепости Массад во время иудейской войны, описанной Иосифом Флавием.

Но и после падения Монсегюр катары не сдались. Еще целых пятьдесят лет после своего поражения небольшие анклавы еретиков, ушедших в горы, скрывавшихся в пещерах, в подземельях, продолжали мстить своим обидчикам, своим убийцам и вели тайную войну, напоминающую современные партизанские действия. Центром их сопротивления стали подземные ходы города Провэна. С XI века это были владения графа Шампанского. Здесь были церкви, дворцы, скала, господствующая над равниной, ярмарки и людской хаос, в котором легко можно было затеряться. Но самое интересное в Провэне – это его подземные галереи, которые появились еще в доисторические времена. Сеть туннелей тянулась под холмом, образуя настоящие катакомбы.

Зал за залом в самом сердце Земли и везде можно было встретить древнейшие надписи и обрядовые рисунки друидского происхождения. Они были выбиты еще до прихода римлян. Цезарь шел поверху. Легионы несли своих непобедимых орлов, а под его ногами зрел заговор, готовилась западня, в которую обязательно должны были попасть некоторые из римских легионеров.

Опыт своих предков друидов переняли и загнанные в угол катары. Они ни за что не хотели сдаваться и вели подземную войну с победившим их на поверхности надменным папством. Дети Света ушли во Тьму, ибо Свет и Тьма лишь части одного и того же, и чем ярче горит свеча, тем гуще тень, отбрасываемая ею.

Если бы во время одного из тайных собраний сюда ворвались враги, заговорщики могли бы скрыться в считаные секунды в неизвестном направлении. Зная все ходы и выходы, катары могли легко выйти в любой нужной им точке, а затем снова войти с противоположной стороны и подобно котам спрыгнуть на плечи врагам, устроив им в темноте настоящую резню во имя почитаемого еретиками Бога Света. “Совершенные” разрешали им в таких случаях убивать живые существа даже с теплой кровью, ибо христианин для них отныне приравнивался к змее, мерзкой жабе и тупой рыбе в пруду, ибо у каждого, кто решался принять этот отчаянный бой в кромешной тьме, где приходилось в полной неразберихе резать и своих братьев, перед глазами стояли призраки беззащитных обнаженных детей, которых христиане бросали в костер инквизиции как дрова, так как общий помост предназначался лишь для взрослых.

К таким вот скрытым катарам, ничего не забывшим и ничего не простившим, относился и хранитель королевской печати Гийом де Ногаре. “Совершенным” он стал потому, что давно уже отказался от всего земного и жил лишь одной местью, местью католической церкви и всему христианскому миру. Он был причислен к такой категории избранных даже среди “совершенных”, для которых просто не существовало никаких нравственных устоев, проповедуемых христианством.

Внимательно рассматривая восточный орнамент своего полога, королевский легат медленно погружался в состояние сладостных воспоминаний. Он ясно увидел картины недавнего прошлого, когда ему пришлось арестовать по приказу короля самого Папу Римского. Старик был так напуган, что даже не сразу понял, в чем дело. Ох! Какая это была сладостная минута! Многие братья отдали бы собственную жизнь лишь для того, чтобы отвесить пощечину тому, кто считался наместником Бога на земле. За всех замученных, невинно убиенных, за всех сожженных и за тех детей, которые своими телами помогали гореть своим же родителям. Какой триумф! Какая победа! Именно пощечина! Разве заслуживает жаба чего-то еще? И это он, Гийом де Ногаре, мог сделать такое! Он! И никто другой. Он – “совершенный” из “совершенных”.

Ногаре вспомнил, как он занес уже было руку, чтобы самому отвесить пощечину понтифику, но потом словно опомнился и приказал сделать это Скьярра Колонна, которого Бонифаций всячески притеснял до этого. В противном случае у короля могли возникнуть серьезные подозрения относительно того, в кого на самом деле верит его преданный легат.

Как “совершенный”, Ногаре обязан был носить белый поясок под мирской одеждой. Он не снимал его даже тогда, когда участвовал в оргиях и совокуплялся иногда по трое с одной какой-нибудь миловидной девушкой. Наверное, ударить по щеке самого Папу Римского это все равно что испытать бурное извержение семени во время общего собрания. Ногаре вспомнил, что сразу после ареста Папы он долго не мог заснуть от переполнявших его чувств. К тому же все время ждали готовящейся контратаки. Сон свалил королевского слугу совершенно неожиданно, прямо за столом, во время трапезы. Рассказывали, что он так и упал лицом в тарелку и чуть не задохнулся. Слуги вовремя откинули его назад на спинку кресла и вытерли лицо от остатков горячей пищи. Но зато каким сладостным было это мимолетное видение, которое и сном-то назвать было трудно. В то мгновение, которое длилось с момента полного помутнения сознания и до того, как лицо обожгло что-то горячее, явственно представилось Ногаре, что он чудесным образом оказался в лесу. Лес был огромный. Деревья уходили под самые небеса, ветвей почти не было, и солнце, как в сосновом бору, ярко освещало поляну. Лучи его легли на кору деревьев, придав им необычный красно-белый оттенок. Такое сочетание цветов не мог, пожалуй, передать ни один из ныне живущих живописцев. Солнечные блики, голубое небо и краснобелый оттенок на светло-коричневом фоне сосновой коры. И тут королевского легата и тайного альбигойца поразила ужасная и радостно-богохульная догадка: это и не деревья вовсе, а мужские фаллы, каждый из которых обильно залит спермой и кровью. Вот он истинный вид мира Божьего, вот оно истинное обличье той вселенной, которую создал их хваленый Бог.

Однако предаваться сладостным воспоминаниям о былых подвигах времени не было. Ногаре чувствовал, что король замышляет что-то еще более грандиозное, чем простое оскорбление Папы Римского. Как изменились времена?! Еще сто лет назад, когда братья-катары отчаянно дрались за свою жизнь, и подумать нельзя было, что кто-то из них когда-нибудь окажется на службе у короля и по его приказу будет делать все, чтобы расшатать изнутри и развалить авторитет христианской церкви.

Следующим шагом короля должен быть удачный ход против рыцарей Храма. Если авторитет Папы пошатнулся, то теперь эти поборники веры оказались совершенно беззащитными. Зная короля, Ногаре мог предположить, что его повелитель ни с кем не захочет делиться властью. Недавно храмовники оскорбили Филиппа тем, что отказали сделать его своим почетным рыцарем, а затем отказались и вступить в союз с орденом госпитальеров, где у короля Франции было большое влияние и где он хотел утвердить свою власть, сделав магистром объединенного ордена одного из своих братьев.

Помимо всего прочего, правитель Франции уже начал собирать компрометирующие орден сведения. Ногаре по приказу короля присутствовал при допросе одного из перебежчиков, некоего Эскена де Флойрана из Безье, помощника приора Монфокона. Явно для святой инквизиции собиралось досье для дальнейшего обвинения ордена в ереси.

Продолжая вглядываться в причудливый восточный орнамент, Ногаре испытал прилив радости. Это та самая инквизиция, которая и была создана для уничтожения его братьев катаров. А сейчас он, Ногаре, может спокойно использовать сие грязное орудие в своих целях и с помощью некогда неумолимого палача привести на эшафот тех, кто по праву считался самым надежным оплотом христианства. Все устраивается так, как того хотели катары, спрятавшиеся в подземельях. Все должно прийти к Смерти, полной и окончательной, без всякой надежды на возрождение.

И поведет под руку Невесту с косой и в белом саване не кто-нибудь, а он, Гийом Ногаре, чьи отец, дед и прадед были безжалостно сожжены в кострах инквизиции. Но этот очистительный пламень всесильной Смерти, всеобщего и тотального уничтожения теперь, как факел, крепко сжимает в руке своей королевский легат, а не одинокий бунтарь.

Сначала он с помощью той же святой инквизиции бросит в костер весь орден чванливых храмовников, а затем с помощью обезумевшего короля и весь мир, поклоняющийся не истинному Богу, Богу Света и Чистого Духа, а жалкому ремесленнику, создавшему эту гнилую, разлагающуюся тюрьму, называемую материей. Костер, в котором должны будут сгореть тамплиеры, и будет той малой частью, той искрой, из которой и состоит Истинный Свет. Гийом де Ногаре уже давно вскочил с постели и ходил, не замечая того, из угла в угол. От былой усталости у него не осталось и следа. План был настолько грандиозен, а будущее рисовалось в таких ослепительно-ярких тонах, что казалось, будто его, Гийома, собственная душа готова вот-вот вырваться из мерзкой телесной оболочки, дабы воспарить наконец навстречу Светлому Богу в чертоги “небесного Иерусалима”.

Неожиданно сладостные грезы Ногаре были прерваны громким стуком в дверь. Гийом застыл посреди комнаты, боясь, что в порыве страсти он мог вслух высказать то, о чем не осмеливался вплоть до этого момента признаться самому себе.

После приглашения войти на пороге появился слуга.

– В чем дело? – резко осведомился королевский легат.

Слуга был бледен и от волнения переступал с ноги на ногу. Вся его жалкая и нерешительная фигура говорила о том, что весть, которую он принес, не принадлежит к разряду приятных.

– Говори! – повторил свое приказание Ногаре.

– Король!

– Что король!

– Он у тамплиеров!

– Как?!

– Во время бунта рыцари предложили ему свой замок в качестве убежища.

Начинающий было разгораться факел Смерти вдруг стал гаснуть, превращаясь на глазах в безобидную головешку.

Когда Гийом де Ногаре увидел, что толпа на дворцовой площади неожиданно схлынула, что и позволило ему столь кощунственно лишить одного из христиан его головы, то тайный еретик тогда и предположить не мог, по какой причине произошел внезапный отлив людского моря.

Как мы уже знаем, королевский легат торопился на сборище катаров, поэтому он и не стал справляться о причинах столь странного и необычного поведения взбунтовавшейся толпы. А зря. Проследуй Ногаре вслед за людскими потоками хотя бы несколько кварталов, он бы без труда сделал небольшое, но весьма примечательное открытие, суть которого заключалась в том, что людскими массами этими, взбунтовавшимися против собственного короля, кто-то очень умело управлял. Но у катара не было на подобные открытия времени и поэтому, в слепой злобе к рыцарям Храма и ко всему христианскому миру, Ногаре и невдомек было предположить, что тамплиеры даже в истории его собственной ереси сыграли весьма важную роль.

Людское море хлынуло к Тамплю, и сейчас общая сцена, которая разыгралась на улицах Парижа, уже начала напоминать то, что случилось лет за 70 до описываемых событий во время героической осады последней крепости альбигойцев Монсегюр.

Ересь катаров еще во время пресловутого крестового похода начала обрастать легендами, и одна из этих легенд говорила о некоем сокровище, которое и хранилось в осажденном Монсегюре. Феодалам севера было известно, что еретики обладают несметными богатствами. Альбигойская вера запрещала еретикам носить оружие, однако катары, оправившись от шока, который поразил буквально всех после первых массовых сожжений безоружных людей в кострах инквизиции, нашли средства, чтобы нанять для защиты своих городов хорошо обученных и прекрасно вооруженных наемников, запросивших, между прочим, немалые деньги за свои услуги. Впрочем, происхождение подобных средств на оборону можно было объяснить щедрыми пожертвованиями богатых феодалов, которые также считались членами альбигойской ереси.

Но по мере развития крестового похода среди рыцарей все больше и больше укреплялось мнение, будто “сокровище” катаров имеет прежде всего мистический, а не материальный смысл и что некая вещь, весьма важная и таинственная, скрывается еретиками за неприступными стенами Монсегюра. Однако после падения города крестоносцами так ничего и не было найдено. Правда, во время самой осады, в завершающей ее стадии, непосредственно накануне сдачи крепости на милость победителей, имел место весьма необычный инцидент, о котором и следует упомянуть в связи с тем, что творилось сейчас у башни Тампль, где король Франции обрел столь неожиданное для всех убежище.

В течение всей осады Монсегюра число нападавших почти всегда превышало 10 000 человек. Обладая такими человеческими ресурсами, атакующие пытались замкнуть в плотное кольцо весь высокий и неприступный холм, на котором и располагалась крепость, дабы контролировать все входы и выходы. Однако, несмотря на такое подавляющее превосходство в людской силе, количество защитников равнялось 400, из которых 150 или 180 были “совершенными”, то есть не способными держать в руках оружие, взять город в жесткую блокаду так и не удалось. Дело в том, что среди нападавших были люди, которые по мере развития событий все больше и больше начинали сочувствовать еретикам. В результате воины Христовы сквозь пальцы смотрели на то, как осажденные еретики время от времени выбегали из города и спокойно проходили сквозь установленные посты.

Так, в январе, то есть приблизительно за три месяца до падения Монсегюра, два “совершенных” предприняли удачный побег из осажденного города. Согласно легенде, они смогли унести с собой немало золота и серебра, сокровища сии они сначала спрятали в одной из соседних пещер, а потом переправили в некий замок. Так и исчезли знаменитые деньги катаров, о которых до сих пор ничего не известно. Но история на этом не кончается.

Первого марта 1244 года Монсегюр объявил о своей полной капитуляции. К побежденным неожиданно отнеслись с невиданным дотоле милосердием. До сих пор никто из историков не может объяснить причины столь необычной доброты, зародившейся в душах неистовых крестоносцев, в течение почти 40 лет методично и безжалостно уничтожавших всех катар. Но как бы там ни было, а факт остается фактом. В соответствии с ордонансом, все рыцари и наемники, защищавшие город до последнего, получали полное прощение за прегрешения перед матерью их, Святой церковью, и грешникам этим даже разрешалось беспрепятственно покинуть город, сохранив при себе оружие, имущество, подарки, полученные от катаров, включая и деньги, которые могли им заплатить наниматели за работу в качестве наемников.

На “совершенных” также распространялась ничем не объяснимая милость. Им предлагалось публично отречься от ереси и признаться в соответствующих грехах перед представителями святой инквизиции. При соблюдении условий капитуляции еретикам даровалась бы свобода и на них налагалась бы весьма легкая епитимья.

В ответ катары потребовали двухнедельной отсрочки, чтобы обсудить предложенные условия. Христиане, вновь нарушая все известные нормы, неожиданно согласились ждать указанного срока. Тогда защитники, чтобы выразить искренность своих намерений, предложили заложников. Было заключено соглашение, что если в течение указанных двух недель хотя бы один из защитников крепости попытается совершить побег, то сразу же будут казнены те, кто предложил себя в качестве заложников. Однако результат долгих, двухнедельных, размышлений катар поразил всех. По не выясненным до конца причинам “совершенные” все как один отказались принять папскую милость. Может быть, они были столь преданы своему учению, что предпочли мученическую смерть предательству? А может быть, эти люди обладали такими знаниями, которыми они не собирались делиться с представителями инквизиции. Но каким бы ни был правильный ответ, а известно лишь то, что во время двухнедельных обсуждений условий капитуляции в лагере катаров произошло еще одно очень важное событие. Добровольно к обреченным “совершенным” присоединилось еще двадцать человек из числа жителей города. Шесть женщин и четырнадцать рыцарей-наемников неожиданно приняли Consolamentum, то есть посвящение, и в один день сделались “совершенными”, обрекая тем самым себя на мученическую и неизбежную смерть.

15 марта отведенный двухнедельный срок истек. На рассвете следующего дня более двухсот “совершенных” были отведены к подножию соседних холмов. Никто из несчастных не молил о пощаде и не выказывал ни единого признака раскаяния. У палачей не было времени сооружать индивидуальные костры для каждого из осужденных, как этого требовали правила, поэтому соорудили один большой эшафот и сожгли еретиков всех вместе.

Бедствия крестового похода с падением Монсегюра прекратились, и папское войско решило отпраздновать победу правосудия, состязаясь в разыгрывании “дурачеств с нравоучениями”, где первым призом должна была служить серебряная лилия, а четвертым – пара каплунов; между тем как сладкий запах жареного человечьего мяса доносился до ликующих с подножия соседнего холма.

Оставшаяся часть гарнизона была помилована и взята под охрану. Пленников предупредили, если кто-то из них попытается бежать, то крестоносцы вырежут всех вместе с ранее взятыми заложниками.

Несмотря на смертельный риск, гарнизон прячет в своих рядах четырех не раскаявшихся “совершенных”, которых братья наделили какими-то особыми полномочиями.

И вот наступает ночь 16 марта. Четыре человека в сопровождении проводника совершают побег. Скрывавший их гарнизон знает об этом, и никто не хочет остановить отчаянную четверку. Они тайно спускаются с западной части горы, на которой располагалась крепость, используя крепкие веревки, приготовленные для этого случая заранее. Склон, по которому пришлось спускаться “совершенным”, равен ста метрам. Но зачем нужно было все это? С какой целью предпринимался столь опасный и довольно странный побег, который ставил под угрозу гибели многие и многие жизни? Ведь ровно через день эти же люди, смешавшись с толпой пленных, спокойно могли выйти за городские ворота, и тогда ищи ветра в поле. Почему нельзя было пережить еще одну ночь, не рискуя ничьими жизнями? Зачем нужна была такая спешка? И все-таки по неведомой и необъяснимой причине четверо “совершенных” предпринимают побег глухой темной ночью или, лучше сказать, совершают некое действие, полное огромного мистического смысла.

Согласно легенде, именно эта четверка избранных и унесла с собой самую существенную часть “сокровищ” непокорных альбигойцев. Но если как и в первом случае, когда двое катаров сумели проскользнуть сквозь вражеские заграждения еще в январе, четверка отважных несла золото и серебро, то остается лишь догадываться, как мало должно было быть этого золота, чтобы его с легкостью можно было спустить со стометровой высоты, полагаясь лишь на канаты и на крепость собственных рук.

Если четверо избранных, которых другие братья специально оставили в живых для того, чтобы сбить с толку святую инквизицию, пожертвовали собой, добровольно бросив свои тела в костер, действительно унесли в ночь с 16 на 17 марта года одна тысяча двести сорок четвертого от Рождества Христова нечто очень важное и особенно ценное, то вряд ли это были примитивные слитки золота или звонкие монеты с отчеканенными профилями сильных мира сего.

Но что же тогда могла уносить с собой во тьму южной весенней ночи отважная четверка нераскаявшихся еретиков? Ведь ради их побега столько людей не задумываясь отдало свои жизни.

Может быть, это были священные книги, рукописи основателей учения, в которых заключались сакральные тайны? Может быть, это были какие-то очень важные реликвии? Во всяком случае, уносимое во тьму никак нельзя было оставлять в руках христиан. Важность того, что навсегда скрылось в горах и лесах Лангедока в ту далекую ночь, была столь велика и несоизмерима даже с ценностью человеческой жизни, что никакой риск, никакой дерзкий и, на первый взгляд, бессмысленный побег просто не принимались в расчет. В той ситуации казалось, что все средства хороши и все жертвы оправданы.

Наверное, таинственная ноша сия была не из легких, и поэтому беглецам приходилось нести ее по очереди. Добрая половина ночи ушла на то, чтобы спуститься на веревках вместе с бесценным грузом с крутой скалы, поэтому, когда ноги всех четырех коснулись наконец твердой поверхности земли, рассвет уже начал неумолимо приближаться. Меняясь через какой-то промежуток времени и осторожно передавая драгоценный груз из рук в руки, нераскаявшиеся еретики ускорили шаг свой по направлению к тому холму, у подножия которого накануне сожгли их братьев и сестер. Если попадался кто-то из праздношатающихся победителей, то приходилось быстро и бесшумно с бесценным грузом в руках прятаться по кустам и ждать, пока вновь все успокоится. Наконец добрели и до костра. Хотели показать оставшемуся от людей пеплу, что их жертвы не напрасны. Может быть, и достали на короткое мгновение из грубой мешковины то, что стоило так дорого. И это нечто, наверняка необычное по форме и неизъяснимое по содержанию, могло на мгновение осветить подножие холма особым, неземным сиянием. Чтобы не привлекать внимания недремлющего ока инквизиции, странники, наверное, торопливо упрятали драгоценную реликвию обратно в мешок и направили стопы свои к тайной тропе, которая вела на самый верх поросшего лесом холма. И лес, наверное, сам расступался перед ними, а тропинка стелилась под ноги, и ни камень, ни корни огромных деревьев не попадались им по пути, дабы не споткнулись несущие, дабы не выронили из грубой мешковины то, что прижимали сейчас к сердцу ослабевшими руками своими. Корни и коряги уходили из-под ног катаров, словно вековые дубы и сосны второпях поджимали их, как поджимает, уступая место, не в меру длинные ноги свои закаленный в боях воин, случайно оказавшийся на празднике в королевском дворце.

А рассвет все приближался и приближался, и все глубже и глубже в чаще лесной исчезали фигуры несущих. И странное дело, пожалуй, и тропинка, словно сама стелившаяся перед убегающими катарами, стоило им только пройти нужное место, в один миг зарастала густой травой, дабы ни один охотник, ни один инквизитор не смогли отыскать и слабого намека на человеческий след, ибо те, кто нес сейчас священную реликвию, по мере пути своего все теряли и теряли человеческий облик, обретая взамен небесное, эфирное тело.

Однако не могли знать бедные катары, что благополучный исход их из осажденной крепости не остался незамеченным. Невидимые, но всегда оказывающиеся в нужный момент и в нужном месте, рыцари Храма помогли осуществиться этому грандиозному побегу. Это они, воины Христовы, вовремя сняли охрану, они втайне следили за беглецами, делая все возможное для успеха столь необычного предприятия.

То, что уносили с собой нераскаявшиеся еретики, было предметом многолетних поисков и самих храмовников, перерывших до основания почти весь Иерусалим.

Куда могли убежать катары со своим священным грузом? Путь их лежал лишь к одному месту, которое было ближе всех к осажденной крепости. Место это называлось Ренне-ле-Шато. С него началось наше повествование. Много веков спустя после той памятной мартовской ночи простой сельский священник окажется на грани безумия, когда судьба позволит ему слегка соприкоснуться с одной из древнейших тайн мира.

Землями в районе Ренне-ле-Шато испокон веков владел род Бланшфоров. Они искренне сочувствовали катарам, и еретики именно там надеялись найти тайное убежище. Однако у Бланшфоров была и еще одна жизнь. Этот род дал миру знаменитейшего Великого Магистра ордена тамплиеров по имени Бертран, который стоял во главе храмовников с 1153 по 1170 год. Благодаря усилиям этого славного рыцаря некогда безызвестная корпорация, напоминающая монашескую общину, приобрела мощную организационную структуру, строгую военную дисциплину, богатейшие финансы и смогла стремительно ворваться в высшие эшелоны власти как во Франции, так и во всем христианском мире.

К сожалению, все эти подробности не были известны бедному Гийому де Ногаре, который в слепой злобе своей даже и предположить не мог, насколько он, катар и “совершенный”, близок ордену Храма и его тайным мистериям. Пожалуй, в этом и заключалась одна из причин описываемой нами трагедии.

Как часто причиной грандиозных событий становится простое непонимание, простое невежество. Бог словно специально запутывает слабый человеческий разум в лабиринтах неразрешимых противоречий. Видно, Богу свойственно трагическое мироощущение. И чем больше страданий, напрасных жертв и разочарований преодолевает человек, тем ближе он к своему Создателю, этому самому великому автору самой грандиозной в мире трагедии, называемой Жизнью.

Вот они, герои нашей драмы. Первым на сцену ступает Филипп Красивый. Измученный своей безнадежной любовью к покойной супруге, королеве Жанне, затмившей ему бескрайнее и бесподобное небо Франции, он не знает, на кого направит гнев свой, и поэтому видит в тамплиерах тех, кто изменил делу крестоносцев, кто предал его святого деда и кто стал причиной катастрофического обмельчания людской породы.

Следующим на сцене появляется слуга короля, тайный катар, Гийом де Ногаре. Он живет лишь одной местью. Он хочет уничтожить весь христианский мир и в тамплиерах видит сейчас первых врагов своих. Перед его мысленным взором продолжают полыхать костры инквизиции, в которых горят его родственники, его предки и его братья и сестры по вере.

В храмовниках, по трагической ошибке, видно предусмотренной в этой вселенской драме, Ногаре видит только врагов. Бог направляет его слепой гнев в ложном направлении, дабы обострить сам конфликт, дабы сделать представление более величественным и запоминающимся.

И третьим на сцене появляется Великий Магистр, а за ним выстраивается массовка в виде бесконечной цепочки рыцарей Храма.

Всем этим людям в разыгрываемой трагедии уготована роль жертв. На них направлен гнев самого могущественного монарха Европы, они утратили Святую землю и теперь добровольно вернулись из Кипра в Париж.

Бог предусмотрел этот неожиданный поворот событий. Может показаться, что слепой случай стал причиной всего происходящего. Но что такое случай, как не верный слуга Бога, готовый выполнить любое приказание своего повелителя.

Де Моле и есть истинный герой надвигающейся катастрофы. Знает ли он, что ему грозит? Вопрос праздный. Своих любимцев Бог обычно предупреждает о готовящейся развязке, а де Моле – любимая игрушка в этом представлении марионеток. Почему же тогда Магистр ничего не предпринимает? Почему ведет себя как слепой? Скорее всего потому, что сам Бог шепнул потихоньку на ушко старому Магистру о чем-то очень важном. Можно предположить, что Бог заранее рассказал рыцарю Храма, чем должно все закончиться и почему эта трагедия должна стать причиной других, не менее кровавых драм в будущем. Бог предупредил своего главного актера, и знания эти словно возвысили старого Магистра над происходящим.

Но все ли доверил Бог де Моле? Не разыграл ли он и эту фигуру? Не скрывается ли здесь куда более важный смысл, чем простой процесс над тамплиерами и безропотное подчинение Магистра своей судьбе?

Посмотрим, посмотрим, куда приведет нас эта драма. А пока наберемся терпения и будем по-прежнему смотреть на сцену, где столько великих людей в скором времени столкнутся лицом к лицу, как фигуры в театре марионеток, чьи нитки, прикрепленные к рукам, ногам и голове, уходят высоко-высоко наверх, к огромной растопыренной ладони, затерявшейся в густых молочно-белых облаках.

Но вот неожиданно на исторической сцене появляется совсем непримечательная фигурка сельского священника. Он мечется, не знает, что делать, и вызывает поначалу смех у публики. Это петрушка, шут, который должен развлекать зрителей в интермедиях. Но слишком уж трогательны его движения, слишком много в нем узнаваемого. И мы начинаем понимать, что шут этот – мы с вами, люди будущего, с которыми Бог уже давно перестал вести задушевные беседы. Добро пожаловать, господин сельский священник, дорогой Беранжер Соньер. Мы немного позабыли о вас в нашем повествовании, но уверяю вас, обязательно, обязательно вспомним. Дайте только время.

Во время пребывания короля в замке Тампль храмовники вели себя так, словно сознательно бросали вызов судьбе. Своим поведением они подчеркивали свою полную независимость от королевской власти. Король был лишь гостем, хотя и почетным. Его водили повсюду. С ним рядом всегда находился Магистр, а также Гуго де Пейро, Жоффруа де Гонневиль и Жоффруа де Шарне. И хотя за стенами мощной башни продолжала бесчинствовать толпа, тамплиеры никак не проявляли своего беспокойства по этому поводу. Взять подобный замок да еще с таким гарнизоном разбушевавшихся простолюдинов, поднявшимся на бунт не ради святой цели, а из-за “порченых” денег, вряд ли было возможно. Когда назойливый шум толпы становился невыносимым, по приказу Магистра за ворота замка выезжал небольшой отряд рыцарей, состоящий из закаленных бойцов, уже успевших показать свою доблесть в недавних битвах с сарацинами.

Эти мрачные воины с алыми крестами на белых туниках молча выезжали по двое в ряд и вставали как вкопанные у самых ворот. Они были подобны в этот момент каменным изваяниям. Лишь лошади, потряхивая гривой или ударяя от нетерпения копытом, разрушали это общее впечатление окаменелости. Подобно колдовским чарам величественная невозмутимость рыцарей постепенно начинала распространяться и на толпу. Но если ближайшие ряды легко поддавались этому магическому воздействию, то люди, оказавшиеся в дальних рядах, не могли понять, в чем дело, и продолжали шуметь, изо всех сил напирая на тех, кто почти вплотную подступал сейчас к вооруженным воинам.

Однако шум постепенно стихал, и толпа как завороженная смотрела через какое-то время на всадников в белых мантиях с красными крестами.

Затем рыцари так же внезапно разворачивались и исчезали за тяжелыми воротами. Проходило еще какое-то время, и люди, забыв о магическом воздействии мрачных всадников, вновь принимались за свое и вновь успокаивались, когда еще один отряд тамплиеров выезжал из ворот, чтобы заворожить и успокоить бунтующих лишь одним своим грозным и невозмутимым видом.

Люди боялись храмовников, боялись, испытывая при этом какой-то необычный первородный страх дикаря перед всем мистическим и неведомым.

Король из окна башни внимательно наблюдал за этим трагическим балетом и был немало поражен подобным зрелищем. Эта мощь, эта сила раздражала и злила повелителя. А тамплиеры словно не обращали ни малейшего внимания на состояние короля, оставаясь почтительно холодными и недосягаемыми.

А затем, будто желая испытать судьбу еще больше, иерархи ордена решили пригласить Филиппа Красивого в свое хранилище и показать ему хотя бы часть тех несметных сокровищ, которыми владели храмовники.

Сокровищница располагалась в глубоком подвале. Впереди с факелом в руках шествовал рыцарь сопровождения и указывал дорогу. Филипп вновь должен был спуститься под землю, и это зародило в нем немало неприятных мыслей и чувств. Наконец короля оставили одного в хранилище с зажженными факелами по углам, которые ярко освещали большое пространство. Подземелье было настолько огромным, что в тени, отбрасываемой светильниками, нельзя было различить очертаний стен. Казалось, этот подвал может тянуться до бесконечности. Филипп решил обойти его весь по периметру. Затем он не выдержал и остановился у одного из сундуков.

Еще ни разу за всю свою жизнь король не видел такого количества золота, собранного в одном месте. Здесь были монеты, собранные со всех частей света. Они лежали в огромных кованых сундуках, и можно было беспрепятственно подойти и взять пригоршню золота или серебра, а затем, как простой песок, высыпать все назад, и монеты при этом издавали чарующий металлический звук. Деньги пели, пели, как сирены из древней мифологии, и пением своим сводили с ума бедного короля. Ни братьев, ни Мариньи тамплиеры так и не пустили в свое хранилище. Это зрелище предназначалось только для Филиппа. Король ходил от сундука к сундуку, брал пригоршню золота или серебра и опять наслаждался металлической музыкой. Ему казалось, что все богатства мира были собраны именно здесь, в этой комнате.

В отдельном футляре, украшенном алмазами, помещался золотой ливр, эталон всех денег, которые имели хождение в землях и провинциях, принадлежавших французской короне.

Посреди комнаты на специальном постаменте находилась корона английского монарха. Ее тоже можно было взять и примерить. Как просто! Не надо войн, не надо армии и дорогостоящего флота. Вот она вожделенная цель! Взял и надел на голову, и никто не сможет воспрепятствовать тебе, потому что эту корону сдали на хранение, потому что она, как и все на земле, имеет свою цену и, следовательно, ее можно купить, не проливая при этом ни капли христианской крови. Как просто!

Может быть, точно так же следовало скупить все земли Востока, включая и Иерусалим, за который было отдано столько жизней? Вот он – золотой ливр, вот он эквивалент всех монет Франции. Его можно спрятать в складках одежды и получить власть над самой душой денег, над душой этого звонкого металла, если у него имеется таковая. Мир вертится вокруг этой неподвижной точки.

Филипп поднял над головой золотой ливр.

Вот оно, единственное стабильное место на земле – подвал тамплиеров – единственное спасение от бурь и невзгод. Если бы крестоносцы, отправлявшиеся воевать Гроб Господень, знали, в чем дело, они бы и с места не сдвинулись, а занялись бы ростовщичеством, чтобы скупить в конечном счете корону султана и всю Святую землю в придачу.

И вот она, разгадка всех бед. Тамплиеры не воевали, а торговали. Вернее, они делали вид, что воевали, а на самом деле заключали сделки, подписывали договоры, брали со всех расписки. Они обворовывали своих же братьев-рыцарей, а когда нужно – и предавали их. Дед, Людовик Святой, первый заподозрил неладное. Правильно, после поражения при Дамиете храмовники за спиной деда вступили в переговоры с Дамаском. Дед первым делом низложил за такое предательство тогдашнего Великого Магистра непосредственно в присутствии мусульманских послов, и Магистр вынужден был взять назад слово, данное неприятелю, а затем встал перед дедом моим на колени, прося у него прощения. Сделка не состоялась. Как истинный христианин, дед хотел омыть кровью, а не деньгами свои победы. Тамплиеры же за его спиной лишь договаривались с неверными и торговались с ними. Они просто разменяли крестоносцев на золотые и серебряные. Филипп вновь подошел к сундуку и вновь взял, а затем высыпал монеты назад.

Вот они, храбрые воины. Вот во что превратились их доспехи, вот во что спрессовалась их плоть, а дух исчез, исчез навсегда. Может быть, этот золотой ливр и есть плод всех нечеловеческих усилий моего святого деда? Вон сундук, где лежат лишь дорогие кресты, захваченные еще в Константинополе. Унизанные драгоценными камнями, они уже и не нуждаются в вере. На таком кресте Спасителю нашему было бы очень неудобно: так больно впивались бы все эти камни в его и без того исстрадавшуюся плоть. Я понял, эти камни на крестах, которые хранят в своих подвалах тамплиеры, – это выражение богохульства, первое доказательство ереси. Так, в скрытой форме, они и дальше хотят издеваться над тем, Кто принес спасение миру. Пусть, мол, повисит на этих камнях, пусть ему еще больнее будет. Разве растут на земле деревья из золота и серебра, да еще унизанные алмазами, сапфирами и изумрудами? Это издевательство над природой, созданной Богом. Такие деревья, из которых и сделаны были подобные кресты, могут произрастать лишь в адских кущах.

Золото – вот бог тамплиеров. Золото, а не Христос. Но тогда чем они, собственно говоря, отличаются от тех же иудеев? Те продали Спасителя за тридцать сребреников. Кажется, я нашел выход. Раз церковь благословляет христиан на то, чтобы забирать у евреев их нечистое золото, то ровно то же самое можно сделать и по отношению к рыцарям Храма. Они слишком долго жили вдали от христианского мира и слишком полюбили золото, чтобы сохранить в душах своих истинную веру.

Через потаенное слуховое окно Магистр и его приближенные по очереди смотрели за тем, как ведет себя король Франции в сокровищнице ордена. Они видели, как Филипп с любовью и наслаждением пересыпал сначала монеты в сундуках, как он затем подошел к королевской короне и осторожно, оглядываясь по сторонам, примерил ее, как взял золотой ливр и попытался его спрятать в своем камзоле. Но когда король подошел к сундуку, где хранились драгоценные византийские кресты, Магистр и его приближенные прочитали во взгляде Филиппа неподдельный гнев.

– Братья мои, – произнес де Моле, когда, притворив слуховое окно, отошел для короткого совещания в безопасное место, – кажется, мы добились того, чего хотели. Гнев короля неминуемо падет на нас, и произойдет это довольно скоро. Я предвижу, что нам предстоит в недалеком будущем принять мучительную смерть и заранее побеспокоиться о том, в каком виде орден сможет сохранить свою власть даже тогда, когда он исчезнет навсегда для мира видимого и суетного.

– Аминь, – хором ответили ему другие иерархи.

Трагедия начинала набирать обороты и приобретала уже необратимый характер.

– Вам есть в чем признаться суду? – спросил председатель у подозреваемого.

– Нет. Я ничего не совершал! – прокричал в отчаянии Эскен. Председатель кивнул головой, и два служителя, взяв под руки перепуганного человека, отвели его в подвал, где и располагалась камера пыток.

Как попал этот слабый человек и бывший тамплиер в руки правосудия – история не знает. Ясно одно, что совесть его была не чиста и что по воле всесильной судьбы эта эпизодическая фигура в разыгрываемой трагедии должна была произнести свои ключевые реплики. Растопыренная ладонь кукловода, где-то в далекой заоблачной выси, дернула за ниточки, широко раскрылся смешной деревянный рот, и в мир вылетели роковые слова. Многие историки считают, что именно признания Эскена де Флойрана и послужили началом одного из самых знаменитых судебных процессов в истории человечества.

Появление в рядах некогда монолитного по своему составу ордена таких людей, как Эскен де Флойран, было обусловлено самим временем. К сожалению, тамплиеры не могли избежать общей деморализации, которая к началу XIV века охватила все монашеские ордена; среди них неизбежно было немало людей бессовестных, искателей приключений, готовых на всякое преступление, которое сулило им какую-нибудь выгоду.

Всевозможные крестьяне: земледельцы, пастухи, свинопасы, ремесленники, домашняя прислуга – были за последнее время приняты в большом количестве в орден и в конце концов составляли в нем девять десятых. Правда, они отличались от рыцарей тем, что носили коричневую одежду вместо белой, но в своих сношениях с внешним миром они были настоящими членами ордена, облеченными неприкосновенностью и пользующимися всеми привилегиями.

От этого, бесспорно, страдала дворянская чистота и гордость храмовников, что и должно было выявиться в неизбежном предательстве. Люди низкого звания, находящиеся в качестве служителей, жаловались, что их знатные братья относятся к ним с презрением и притесняют их. Часть храмовников, носящих коричневую одежду, жаждали всеми правдами и неправдами проникнуть в разряд тех, кто имел право носить белую тунику. Так, в статутах приводится следующий случай: один рыцарь был принят как потомок знатного рода, но его земляки из простой зависти заявили, что он не был сыном благородного человека. Тамплиера специально вызвали из Антиохии на капитул, где была установлена истинность этого заявления. С провинившегося сняли белый плащ и надели на него коричневый. Наставник, принявший его, был в это время в Европе. Когда он вернулся в Сирию, от него потребовали отчета в этом деле. Наставник объяснил, что действовал согласно приказаниям, полученным им от своего командора из Пуату. Ввиду того что дело было именно так и что он считался хорошим рыцарем, его оправдали, а в противном случае и он лишился бы белой одежды.

Однако не всегда подобные расследования увенчивались успехом, и толпа случайных людей буквально наводнила орден: коричневые проникали в разряд белых, а некоторые белые вели себя хуже коричневых.

Кроме того, за долгую и бурную историю ордена к началу XIV века появилось много и старых его членов, изгнанных за дурное поведение. Эти люди ничего не теряли, удовлетворяя свое мщение. Появилось также много отступников, изгнание которых было вопросом времени и которые, если их схватили, заслуживали бы тюрьмы. Наплодилось также немало и развратников, всегда готовых по первому предложению королевских законников дать свидетельские показания, какие угодно и о чем угодно.

Храм разрушал себя сам, расплачиваясь таким образом и за свою гордыню, и за свою слишком уж активную жизнь у всех на виду.

Белый плащ тамплиеров оказался слишком запятнанным коричневой грязью.

А по пятам ордена все последние годы шел королевский легат Гийом де Ногаре. Он собирал на всякий случай показания ненадежных людишек. Однако жемчужиной его “коллекции” были признания Эскена де Флойрана. С них и начали свой рост бесчисленные тома будущих обвинений.

По законам тогдашнего судопроизводства, ни о какой презумпции невиновности и речи не могло быть. Раз Адам и Ева совершили некогда первородный грех, то печать его неизбежно ложилась на каждого, а, следовательно, любой из смертных был виновен уже с самого рождения, и поэтому признавать его первоначальную невиновность, как это делали проклятые римские язычники, не имело никакого смысла.

По мнению одного из идеологов инквизиции, Парамо, первым инквизитором был Бог, а образцом инквизиторского судопроизводства можно считать осуждение Адама и Евы.

Приведем лишь небольшой отрывок из “Молота ведьм”, книжицы, написанной двумя учеными монахами, Яковом Шпенгером и Генрихом Инститорисом. Упомянутые монахи в сотрудничестве с демонологами Нидером и де Лепином выработали систему правил, при помощи которых инквизиторы могли обнаруживать виновных. По мнению историков, это была одна из самых гибельных книг, которые когда-либо знавала всемирная история. Она стала катехизисом инквизиции, и с тех пор смертоносные костры запылали по всей Европе. В течение двух с лишним столетий на эти костры было возведено около девяти миллионов человек.

Итак, что же писали монахи Яков и Генрих по поводу презумпции невиновности:

ОБЪЯСНЕНИЕ, ПОЧЕМУ БОЖИЙ ПРОМЫСЕЛ НЕ СОТВОРИЛ БЕЗГРЕШНУЮ ПРИРОДУ СОЗДАНИЙ.

“Если бы было возможно одарить природу человека безгрешием, что, однако, не исключено, то Вселенная не была бы совершенной. А совершенство ее заключается в том, что все возможные блага созданий даны им.

Создав человека, Бог оставил его в руке его совета и дал ему свободную волю. Ему свойственно по желанию приступить к работе и оставить ее, бояться падения или не бояться. Так как иметь возможность грешить – значит иметь возможность по своему желанию отдаляться от Бога, то поэтому ни человек, ни ангел не могут приобрести по своей природе совершенство безгрешности. Бог не мог этого им дать вместе со свободой воли. Свободу воли и безгрешность по своей природе столь же трудно совместить человеку в его несовершенстве, как указать что-нибудь, что было бы и мертво, и живо в одно и то же время”.

Считалось, что истязание плоти помогает освободиться душе от власти дьявола. Пытки были официально признаны в 1252 году Папой Иннокентием III. Они воспринимались юристами того времени как особое искусство, не лишенное изящества и требующее знаний в области психологии и богатой интуиции у того, кто пытался добиться истины, поджаривая человека на медленном огне или выворачивая ему суставы на дыбе. Вся процедура была рассчитана до мелочей и имела целью сломить сопротивление даже очень сильного человека, обладающего крепким здоровьем и железной волей. В идеале палачи должны были добиться признания в ереси даже у самого святого Антония, не говоря уже о простом смертном.

Так, поначалу подозреваемому лишь показывали орудия пыток, детально знакомя его при этом с тем или иным нехитрым устройством. Уже одно подобное знакомство вносило в душу осужденного огромное смятение.

Если первая превентивная мера не помогала, то перед подозреваемым открывалась перспектива пройти все этапы этого дьявольского представления, в котором главным действующим лицом был, конечно, сам истязаемый. Палачи почти всегда относились к нему с особым почтением, как хороший скульптор, который был обязан подготовить и полюбить тот материал, из которого ему предстояло высечь или вылепить портрет, бюст или человеческую фигуру в полный рост.

Эскен оказался настолько слаб, а вина его была столь очевидна, что он возопил о пощаде и признался во всех грехах как свершенных, так и воображаемых, лишь увидев дыбу. Отметим, что это нехитрое приспособление с воротом, прикрепленным к потолку, и веревкой не считалось гвоздем программы, которую всегда готовы были продемонстрировать в полной мере славные мастера цеха палачей.

От испуга Эскен вдруг впал в транс и с трудом уже мог различать, где кончается реальность, а где начинается то состояние священного бреда, в который, по замыслу инквизиторов, и должен был впасть каждый, кто в той или иной мере, в зависимости от силы духа, имел случай познакомиться с их бессмертным искусством. В этот бред испытуемый чаще всего впадал уже в тот момент, когда он оставался наедине с собой в камере. Часы, проведенные после пытки или после обычного предварительного устрашения, считались, может быть, самыми важными. Непосредственно ни боли, ни страха уже не было, но их неизгладимый след начинал производить в душе самую важную работу. Священный страх перед болью или физическое ощущение таковой в подобные часы словно давали душе особую возможность увидеть происшедшее в ином, неземном, мистическом свете.

И тогда наступал час писцов. Они записывали все бредовые и невероятные показания. Такие признания не стал бы рассматривать ни один, даже самый предвзятый, современный суд. Но дело в том, что инквизиция, которая самого Бога считала своим почетным судьей, не имела дела с земными проблемами. Эти откровения на уровне видений и считались истиной. И чем необычнее с точки зрения здравого смысла, чем таинственнее и парадоксальнее были подобные признания, тем большее удовлетворение испытывал и палач, и сам инквизитор.

Оставшись наедине с самим собой, Эскен вдруг почувствовал некое чужеродное присутствие. В бреду он решил, что это сам дьявол проник сквозь толстые тюремные стены. Эскен уже ясно видел, как душа его пылает в адском огне. Он бросился на колени и стал молиться.

– Исповедуйся, исповедуйся, сын мой, – произнес вдруг мрачный голос, который донесся из противоположного угла камеры. – Милость Господа нашего не знает границ.

Эскен замолчал на полуслове, чувствуя, как холодный пот покрыл все его тело. Он медленно обернулся в ту сторону, откуда донесся этот замогильный голос. Там ничего нельзя было различить, кроме густого непроницаемого мрака. Священный бред как естественное последствие общения со святой инквизицией набирал силу. Сейчас из темного угла должен был явиться сам Сатана и унести душу Эскена в ад.

– Кто?! – закричал тамплиер во весь голос, сам удивляясь себе. – Кто говорит со мной из тьмы? Явись! Я жду!

И вновь мертвая тишина. И вновь бедный Эскен изо всех сил пытался разглядеть хоть что-нибудь.

– Отвечай! – закричал заключенный. – Кто ты: демон или ангел?

“Демон или ангел”, – успел записать скриптор, который сидел у слухового окна с противоположной стороны тюремной стены и аккуратно записывал важные показания подсудимого. Его первое признание, сделанное под угрозой пытки, не удовлетворило судью, и душа инквизитора начала испытывать страшные мучения. Судье вдруг показалось, что он сам готов подпасть под обаяние дьявольских чар, и поэтому инквизитор решил записать откровения заключенного уже тогда, когда его подопечный по всем законам должен был впасть в состояние откровения.

– Отвечай! – не унимался Эскен. – Я всего лишь бедный храмовник, втайне обвиненный своими братьями, – отозвался Эскен, встал с колен и медленно пошел на голос.

Скриптор не мог записывать реплики того, чей голос для него просто не существовал. Душа грешника пролетала сейчас по своим, только ей знакомым лабиринтам и закоулкам. Переписчик лишь фиксировал земную, осязаемую часть разговора, то есть слова Эскена, и больше ничего. Завтра инквизитор обязательно напомнит заключенному об этом странном разговоре с призраком и потребует признаний. Картина станет полной, две половинки сойдутся, и мир видимый и мир невидимый дополнят друг друга в общих показаниях обвиняемого. Инквизитор и его жертва в этом сложном процессе шли рука об руку, и каждый из них мог с легкостью впасть в ересь.

Когда Эскен скрылся в тени, то он смог различить во тьме фигуру старика, больше похожего на мертвеца. Лишь немигающие, глубоко посаженные глаза смотрели на заключенного из темноты, словно излучая из себя странный свет. Голос вновь произнес:

– Не бойся меня, сын мой. Я не кто иной, как дряхлый старец, который давно уже не видел дневного света. Назови мне свое имя.

– Эскен… Эскен де Флойран.

– Каковыми бы ни были грехи твои, сын мой, они все равно не идут ни в какое сравнение с тем, что свершили наши братья по ордену. Ордену Храма. Не бойся. Ничего не бойся, ибо всегда приятно осознавать, что есть грешники, куда виновнее тебя перед ликом Божьим, – произнес старец, и глаза его, казалось, стали светиться еще больше. – Приблизься ко мне, сын мой. Мне осталось слишком мало жить на этой земле. Небо послало тебя ко мне. Ты, как дуновение ветра, ветра надежды, как слеза, которая должна смягчить очерствевшую душу. Прояви милость ко мне, и тебе воздастся сторицей. Приблизься, приблизься, сын мой, и внимай. Мне многое, очень многое следует рассказать тебе.

– Как же я могу принять вашу исповедь? – слабым, дрожащим голосом возразил было Эскен. – Я не являюсь капелланом. Я могу впасть в грех.

Эти слова скриптор записал с особым вниманием и даже выделил их. Инквизитор обязательно спросит у заключенного, о каком грехе шла речь во время ночного разговора с тем, кто явился из мрака.

– Бог простит и это, сын мой, – произнес старик. – Он всегда всех прощает.

Эскену показалось, будто время прекратило свой бег. Сейчас он находился в другом мире. Святые отцы рассказывали о подобном опыте общения с потусторонними существами. Перед ним сидел не человек, а его тень, отражение, спектр давно минувшей жизни. Старик был настолько дряхлым, что напоминал истлевший лист пергамента. Одно неловкое движение, и от этого свидетельства прошлого ничего не останется. Лишь пыль поднимется в воздух. Если это действительно был тамплиер, то, судя по его древнему виду, он должен был помнить еще самого основателя ордена Гуго де Пайена. Призрак заговорил:

– Я брат Тьерри. Я хочу исповедаться перед тобой. Я один из самых старых тамплиеров. Все мои ровесники уже давно в могиле. Да – я воин Христов, может быть, самый верный воин на свете. Впрочем, и орден наш далеко не молод. Я настолько стар, что иногда мне кажется, будто меня просто забыли похоронить. Затем голос вновь замолчал. Казалось, говорящий набирался сил, чтобы продолжить свою исповедь.

– Сын мой, приблизься ко мне еще. Ты не представляешь, как тяжело моему голосу преодолевать даже самое малое расстояние. Тебе кажется, что я говорю очень тихо, а мне – будто кричу во всю мочь. Ты не представляешь, как долго я был здесь один, сколько лет не видел я ни одного человеческого существа. Наклонись. Я не властен над моим голосом. То, что я хочу поведать тебе, слишком важно, чтобы пропустить хоть одно слово.

И вновь наступила пауза. Эскен наклонился совсем близко к своему собеседнику, но, к удивлению своему, он не ощутил ни малейшего движения воздуха, которое обычно бывает, когда собеседник говорит тебе прямо в ухо.

– Думая о том, что мне предстоит сейчас поведать, я чувствую, как мои седины начинают шевелиться.

Опять пауза, и опять Эскен был поражен тем, что не ощутил ни малейших признаков дыхания.

– Мне было двадцать лет от роду, когда я решил вступить в орден. Стать тамплиером для меня означало принадлежать другому, более счастливому и славному миру. Я мечтал отправиться за чужеземные моря в далекую Палестину воевать Гроб Господень. Сколько благородных юношей могли лишь мечтать о таком. Старик вновь замолчал. Действительно, голос его становился все слабее и слабее. Эти передышки ему были просто необходимы.

– Я хорошо помню день моего вступления в орден. Мне кажется, что это было только вчера. “Господин мой, вот предстал я перед Господом моим и перед братьями моими и молю вас ради Спасителя нашего, Иисуса Христа, ради Пречистой Девы Марии примите меня в свое братство и дайте мне кров и приют в доме вашем”. Произнося сии слова, я стоял коленопреклоненным перед своим наставником, одетым во все черное, а рядом стояли братья в белых мантиях с вышитыми красными крестами. “Возлюбленный брат, – ответил мне наставник. – Сейчас вы способны увидеть жизнь ордена лишь с внешней стороны: прекрасные лошади, богатая сбруя, обильные угощения за столом да добрый приветливый нрав. Но вы ничего не ведаете о тех суровых заповедях, которыми живет орден и по которым вы, человек, считающий себя господином своих поступков и желаний, обязаны будете превратиться в раба, полностью отказавшегося от своей воли и принадлежащего только другим. Самым тяжким наказанием для вас будет никогда и ничего не делать в соответствии только с вашей собственной волей. Например, если вам очень захочется остаться в Триполи, или в Антиохе, или в Армении, то по первому приказу вы обязаны будете отправиться в Пуйи, на Сицилию, в Ломбардию, во Францию, в Бургонь или в Англию, а также во многие другие земли, где у ордена есть свои владения. А если вам захотелось отдохнуть и поспать, то орден разбудит вас, а если пришла охота бодрствовать, то орден вполне может приказать вам остаться в постели. Какое место вам предназначено будет за столом и что подадут на обед – это все только заботы ордена, но не ваши. А теперь еще раз внимательно вглядитесь в тех братьев, что стоят рядом с вами, и задайте себе откровенный вопрос: способны ли вы выдержать все эти трудности, а главное, способны ли полностью отказаться от собственной воли?"

– Да, господин мой, – не задумываясь ответил я, – я вынесу все, что будет угодно Господу нашему ниспослать мне в качестве испытаний.

Мне казалось, что произнесенные слова сами слетели с моих уст. На этом старик вновь замолчал, и огромные глаза его на какое-то мгновение погасли. Затем он заговорил вновь:

– Перед внутренним взором моим вновь предстают своды часовни, где совершался обряд посвящения. Как сейчас вижу строгое и даже суровое выражение лица дорогого наставника моего Великого Магистра, слышу его сильный и слегка дрожащий голос, слышу запах свечей, чей дым, виясь, уходит под самые своды. И в этом полупризрачном освещении лица окружающих представляются мне высеченными из камня.

Первые лучи солнца робко касаются голых и холодных камней часовни. Я стою на коленях перед своим наставником и произношу вместе с ним клятву, которую даю Господу нашему, Иисусу Христу, в том, что всегда буду соблюдать обед бедности, монашеского смирения ради спасения собственной души. Затем Магистру подали белую мантию с крестом, и он торжественно возложил ее мне на плечи, произнеся при этом: “Возрадуйся – вот ты и стал нашим братом”. И прикосновение мантии сей было для меня как елей, которым смазали голову мою и который потек по бороде, бороде Аарода, смочив всю одежду его до самого низу. Небесная мантия моя была для меня росой, росой небесной, что сошла на гору Сион…

Старик вновь замолчал, словно пытаясь справиться с неожиданно нахлынувшими на него воспоминаниями. Затем он продолжил.

– Впоследствии я стал рыцарем свиты сенешаля ордена, брата Гийома. В одной из битв в Святой земле стрела пронзила ему бок. Казалось, что Гийом готов был в любую минуту предстать перед Богом. Мне удалось вытащить своего друга с поля боя и поместить его в покоях нашей крепости. Несмотря на рану, десница Гийома по-прежнему крепко сжимала рукоять меча, и казалось, что он еще продолжает вести неравный бой с сарацинами. Шуя же покорно лежала на груди, словно брат мой молил Господа о милости. Рана оказалась очень опасной и доставляла несчастному немало страданий. Мне удалось вытащить наконечник стрелы, и кровь обильно потекла из образовавшегося отверстия. Брат Гийом был намного старше меня, но, несмотря на свой возраст, сохранил еще много сил. Он считался прекрасным воином, который не раз выказывал свою доблесть в борьбе с неверными. Как сейчас помню взгляд его глаз, горящих лихорадочным блеском. Схватив меня за руку и чувствуя, что ему отпущено не так уж много времени, Гийом сделал в тот день признание, которое перевернуло всю мою душу до основания. “Дорогой брат мой, – сказал мне Гийом, – я знаю, что должен умереть”. Я пытался, как мог, его разуверить в этом и говорил, что очень скоро он вновь сможет сесть в седло. “Нет, нет, – отвечал на все это Гийом. – Я прекрасно знаю, что час мой близок”. Несчастный попытался улыбнуться, но улыбка тут же перешла в гримасу страдания и боли. “Кажется, Господь избрал тебя, чтобы сделать средством спасения моей души. Господь наш, который ведает обо всех движениях сердца нашего, знает прекрасно, что происходит у меня сейчас внутри. В своей бесконечной милости он не обойдет и меня. Уже не осталось времени для поисков капеллана, поэтому только ты сможешь выслушать мою исповедь. Я должен очиститься, чтобы предстать перед Его престолом как подобает доброму христианину. Так слушай. Мы, рыцари Храма, как никакой другой орден, должны хранить веру в сердцах своих. Но сколько лет приходилось нам странствовать по землям ислама? Подобные испытания не могли пройти бесследно. И наши Магистры пришли к идее создать некий план, в соответствии с которым все земли христианского мира должны уподобиться Святой земле. Они решили основать древнюю власть жрецов, которая была известна еще в Египте. За спиной короля и его министров страной и миром станут управлять жрецы, посвященные, члены нашего ордена, которые и будут направлять общую жизнь людей в то русло, которое они сочтут нужным. Но для осуществления этой цели ордену следовало уничтожить власть королей и церкви”.

На следующий день на допросе Эскен поведал инквизитору о своем ночном собеседнике и получил отпущение грехов. Гийом де Ногаре не преминул воспользоваться этими показаниями.

– Итак, мессир де Мариньи, какие новости?

– Ни одной плохой, Ваше Величество. Я только что из Парижа. Бунт усмирен. В Тампле после вашего отъезда все по-прежнему. Рыцарям еще раз был обещан протекторат Папы.

Филипп сидел сейчас в своем любимом кресле, рассматривая на противоположной стене фламандский ковер, который украшал покои в Мобиссонском аббатстве. Король собрал своих верных слуг накануне государственного совета, чтобы обсудить с ними важные дела. При словах Мариньи Филипп резким движением вскочил из кресла и заходил широким решительным шагом из угла в угол. Затем он остановился перед своим камергером, которого с недавних пор начал называть суперинтендантом королевства, и пристально посмотрел на Мариньи.

– Мы должны заставить Магистра подчиниться королевской власти! – неожиданно громко произнес Филипп. Выдержав небольшую паузу, властитель Франции продолжил: – Глупый старик. Он все еще хочет играть в эти игры и считает себя совершенно независимым. Что ж, придется показать ему, кто является истинным правителем в этой стране. Я слышал, будто тамплиеры собирались мое королевство после падения Святой земли сделать своей резиденцией. Тевтонские рыцари покинули Восток, чтобы основать свое государство среди язычников на северо-востоке Европы. Может быть, тамплиеры хотят сделать нечто подобное по отношению к югу Франции, чтобы быть поближе к Риму? Не случайно их подозревали в сношениях с катарами?

– Сир, я думаю, что это досужие домыслы, – неожиданно вмешался в разговор Гийом де Ногаре.

– Почему вы так уверены?

– По вашей милости, являясь вашим представителем при папском престоле еще в правление еретика Бонифация VIII, могу сказать, что подробнейшим образом изучил дела инквизиции относительно катаров. И мне не удалось обнаружить никакого намека, даже самого слабого, на то, что эти отношения могли иметь место.

– Хорошо, хорошо! Я вам верю, Ногаре. Но слухи же не возникают без причины. Кому как не нам знать об этом.

И король вновь принялся выхаживать по комнате.

– План, который я собираюсь обсудить сейчас с вами, по моему разумению, должен быть осуществлен как можно скорее и любой ценой. Надо наказать, наказать этих возгордившихся предателей. Это по вине тамплиеров было сорвано взятие крепости Аскалон. Тогдашний Магистр, желая разграбить город с помощью только своего ордена и тем самым получить наибольшую добычу, приказал завалить пролом в стене, и победа буквально уплыла из рук христиан. А вспомните Фридриха II? Император был настолько недоволен поведением тамплиеров во время крестового похода, что решил изгнать их из Сицилии и конфисковать владения рыцарей. Я уж не говорю о Людовике Святом, моем славном деде. Тамплиеры и тогда решили устроить торг за его спиной.

– Сир, – желая подлить масла в огонь, начал Ногаре. Известие о том, что король скрылся во время денежного бунта в замке Тампль, сильно его озадачило. Ногаре даже стал подумывать о побеге. Филипп вполне мог выследить своего легата и обнаружить приверженность последнего ереси катаров. Но, кажется, все опасения были напрасными. Во время бунта король был сам напуган, и его появление в Тампле объяснялось лишь игрой слепого случая. А сейчас повелитель хочет просто выместить свое унижение на тех, кто стал невольным свидетелем королевского позора. – Сир, позвольте напомнить вам о возмущениях самой церкви относительно непристойного поведения некоторых служителей ордена Храма. В качестве собирателей податей рыцари принимают в свои ряды всех кому не лень, лишь бы платили соответствующий вступительный взнос. Так вот, один из таких служителей, будучи неграмотным мирянином и ведущим беспорядочный образ жизни, избил в кровь викария одной церкви.

– Спаси и сохрани! – быстро перекрестился король, моментально впадая при подобных “страшных” рассказах в свою обычную набожность, которая не раз мешала ему вырвать у англичан даже самую верную победу. – И дальше, дальше что было? Ногаре, не тяните.

– А дальше он совершил еще более дерзкий проступок, – продолжил легат, радуясь, что нащупал нужную тему и сумел завладеть вниманием короля. – Когда епископ запретил провинившемуся присутствовать при богослужении, пока он не очистится, собиратель податей, пользующийся как храмовник привилегией неприкосновенности, силой заставил священника отслужить обедню. Говорят, что епископ совершенно случайно избежал позорного избиения. А вспомните Иннокентия III. Папа часто говорил, что его апостольский слух постоянно возмущается жалобами на поступки рыцарей.

– Напомните, напомните мне об этом, Ногаре. Я вижу, что не зря сделал вас послом в Риме. Вы сумели узнать там немало полезного.

Ногаре любезно поклонился и продолжил:

– Папа Иннокентий III говорил, что рыцари Храма, нарушая божеский закон, позоря церковь, с вызывающей надменностью злоупотребляют огромными привилегиями, которые были представлены им. Они дают свой крест всякому бродяге, который соглашается платить им ежегодно два или три денье, и думают, что подобные служители могут выполнять обязанности духовенства и имеют право на христианское погребение даже тогда, когда над ними тяготеет отлучение от церкви. Совращенные таким образом демоном, они в свою очередь совращают души верных.

– Спаси и сохрани! Спаси и сохрани! – вновь начал осенять себя крестным знаменем Филипп Красивый.

Мариньи, чувствуя, что уступил пальму первенства в своем влиянии на короля Ногаре, решил вступить в разговор и продемонстрировать свои познания и в этой области, а не только в том, что касалось финансов.

– Сир, я знаю, что при своем основании орден еще не проявлял никаких признаков опасной ереси. Сам святой Бернар благословил рыцарей. Все началось с того, когда один из Магистров попал в плен к вавилонскому султану. Он получил свободу при условии, что введет в орден антихристианские обряды. А еще я слышал, что в первые времена два тамплиера ездили верхом на одной и той же лошади. В одной из битв сидевший спереди поручил себя Христу и был тяжело ранен; другой поручил себя тому, кто лучше поможет ему, и остался невредим. Этот второй был, говорили, демоном, принявшим человеческий образ; он сказал своему раненому другу, что если бы он захотел уверовать в него, то могущество и богатство ордена увеличились бы. Тамплиер дал себя совратить, и с этого дня нечестие и заблуждения воцарились среди храмовников.

– Наивно, Мариньи, но вполне в народном духе. Можно распространить как слух. Позаботьтесь об этом, – отметил король. К этому моменту Филипп уже перестал ходить из угла в угол. Он застыл посреди комнаты, обдумывая что-то очень важное. – Дорогой Ногаре, я поручил вам как-то допросить этого перебежчика. Забыл, как его звали…

– Эскен де Флойран, Сир.

– Вот-вот. Расскажите, что поведал вам этот Эскен.

Ногаре с трудом сейчас сдерживал охватившее его радостное волнение. Неужели все складывалось именно так, как он хотел? Допрос состоялся уже давно, в 1304 году, то есть два года назад, и Гийом даже решил, что король забыл о своем поручении. Но вот все сомнения позади. Филипп не на шутку заинтересовался делом храмовников. А тогда, в июне 1304 года, король Франции демонстративно подтвердил все привилегии тамплиеров и, несмотря на признания Эскена де Флойрана, в октябре того же года издал указ, которым рыцарям Храма предоставлялись новые привилегии, да еще в горячих выражениях восхвалялись их заслуги перед христианским миром. Тогда Ногаре потерял всякую надежду в скором времени расправиться с ненавистными рыцарями с помощью короля. Значит, что-то очень существенное, что-то очень важное заставило Филиппа изменить свое отношение к ордену. Подул ветер удачи, и теперь остается лишь молиться Богу Света всех катаров, чтобы ветер этот не изменил направления. Теперь держись, последний бастион папства! Пожалуй, ему, Гийому де Ногаре, удастся все-таки раздуть очистительный пламень мести и сжечь в нем сначала тамплиеров, а затем и все остальное.

– Сир, – произнес вслух королевский легат и поперхнулся. – Сир! Упомянутый вами Эскен де Флойран говорил на допросе, что орден давно вынашивал план упразднения королевской и папской власти. Утратив свои владения в Святой земле, они решили подчинить себе весь христианский мир, установив повсюду власть жрецов, которые бы правили за спиной короля и его министров. Роль жрецов орден решил взять на себя.

– Прошу вас обоих, как самых верных моих слуг, возьмите это дело в свои руки, и немедленно. На ожидания уже нет времени. Начните немедленно осуществлять наш план. Залепите уши воском. Не слушайте ни Папу, ни придворных. Не принимайте у себя никаких просителей, которые начнут появляться у ваших дверей от лица Святого престола или самих рыцарей. Будьте неколебимы. Найдется немало языков, готовых упрекнуть нас в том, что мы действуем не ради справедливости, а преследуем другие цели. План мой прост и понятен. Я решил, что если под мою крепость роют подкоп, чтобы взорвать стену, то следует рыть навстречу и плану храмовников противопоставить свой собственный. Надо в один день внезапно арестовать всех тамплиеров, которых удастся отыскать на территории моего королевства.

– Как?!

В один голос воскликнули глиняные человечки Филиппа Красивого и повскакали с мест. Королю понравилось, что он так удачно смог дернуть своих марионеток сразу за все ниточки. Ему удалось удивить даже тех, кто претендовал на талант читать мысли повелителя Франции.

– Да! Именно так. Сегодня на большом совете я отдам приказ об аресте тамплиеров. Но чтобы достигнуть цели, надо быть осторожным и предусмотрительным, поэтому то, что услышит совет, – будет лишь частью плана. Вам же, как своим преданным слугам, я доверяю само его исполнение и наделяю вас огромными полномочиями.

– Но, Сир, – обрел наконец голос Мариньи, – разве у нас достаточно сил, чтобы провести подобные аресты?

Король вновь зашагал по комнате. Если он вылепил этих уродцев из глины и сделал своими слугами, то это их дело придумывать, как осуществить его, Филиппа, самые смелые замыслы. Ногаре прочитал эту мысль во взгляде своего повелителя и понял, что настал его час.

– Смею заверить вас, дорогой мессир Мариньи, что подобной силой мы располагаем.

При этих словах король остановился и, стоя спиной к своим собеседникам, стал терпеливо ждать продолжения. Увидев, с каким вниманием король отнесся к его словам, Ногаре понял, что фраза, брошенная между прочим из простого желания утереть нос королевскому камергеру, может сейчас либо погубить его, либо помочь вознестись на недосягаемую высоту. Филипп стоял и ждал продолжения, а Ногаре, покрываясь потом, думал, как ему вывернуться. “Что погубило катаров? – рассуждал лихорадочно легат. – Катаров погубило то, что их назвали еретиками. Какая ирония судьбы! Теперь и тамплиеров следует обвинить в том же самом. Надо лишить их ореола святости и защитников христианства. И тогда против рыцарей ополчится весь христианский мир. От испуга предателей станет все больше и больше, и орден начнет разрушаться изнутри, превращаясь в колосса на глиняных ногах”.

Не выдержав затянувшейся паузы, король повернулся к своему легату лицом.

– У вас дурная манера, Ногаре, замолкать на самом интересном месте. Итак, я слушаю. О какой силе вы собирались поведать нам?

– Эта сила превосходит мощь любой армии. Она может сломить сопротивление десяти таких орденов, как храмовники.

– Ну же, не тяните.

– Эта сила повсюду, и каждый знает про нее.

– Ногаре, если вы и дальше будете выставлять своего короля дураком, то я прикажу вас сжечь.

– Хорошо, буду краток. Вы правы, Сир, патетика в подобных случаях ни к чему. Я имею в виду матерь нашу Святую церковь.

– Так, так. Предлагаете, как и в случае с безбожным Папой Бонифацием VIII, объявить тамплиеров еретиками?

– Предлагаю просто собрать воедино показания свидетелей и отправить храмовников на костер. Сир, перед нами простая юридическая проблема, и больше ничего. Я недаром получил степень доктора права в Монпелье. Что-что, а подобный процесс я смог бы организовать и запутать всех в юридических тонкостях, в которых не очень-то разбираются наши враги. Отныне ведь я могу считать тамплиеров нашими врагами.

– Можете, можете, – медленно произнес король.

Филипп вплотную подошел к своему легату и положил ему руку на плечо. Голем оказался хитрее и умнее, чем он предполагал, когда создавал из грязи этого маленького человечка без роду и племени с темным прошлым, имеющим в запасе лишь образование юриста.

– Мстите за то, что вас отлучили от церкви?

– Меня отлучил еретик, а, значит, этот акт юридически не имеет силы.

– Тогда зачем вам это?

Вопрос был задан напрямую и требовал немедленного ответа. Не рассказывать же, в самом деле, внуку Людовика Святого о своей приверженности ереси катаров и об очистительном пламени. Впрочем, на какое-то мгновение в душе легата родился соблазн прокричать королю прямо в лицо все, что он думает на самом деле, а там – будь что будет. Филипп заметил странный блеск во взоре своего слуги и понял, что Ногаре не договаривает чего-то самого главного. Однако не стал настаивать. К этому можно вернуться и позднее. Глиняный человечек возомнил себя слишком самостоятельным. Пусть. Пусть потешится. Предложенный ход в этой сложной политической интриге был действительно великолепен: заменить назревающую гражданскую войну простым судебным процессом. Но такая мысль достойна лишь головы короля, а не глиняного комочка Голема…

За этим карликом нужен глаз да глаз. Пусть поможет расправиться с храмовниками, а там и его можно будет вернуть в прежнее состояние, вылепив из глины еще одну послушную фигурку.

– Что ж! Подготовьте все для будущего процесса.

– Как будет угодно Вашему Величеству.

– Сегодня на совете я лишу архиепископа Нарбоннского звания хранителя королевской печати и передам эту должность вам, Ногаре.

Филипп бросил быстрый взгляд в сторону Мариньи и увидел блеск зависти и злобы, который на секунду прожег зрачки верного камергера. “Сначала битва титанов, сначала тамплиеры, а потом позабавлюсь борьбой карликов, – подумал король. – Нет, власть – это не только бремя, но и прекрасное развлечение. Хоть так можно бороться с бессонницей и ночными кошмарами”. Карлики остались за тяжелой дверью и слышали лишь, как король произнес: “Пишите, мессир Майард. Сего дня 14 сентября года одна тысяча триста седьмого от Рождества Христова я, король Франции, приказываю арестовать всех тамплиеров, которые будут найдены на территории моего королевства”.

И больше уже ничего нельзя было разобрать в поднявшейся буре голосов и в грохоте падающих на пол тяжелых кресел.

“С горечью и обидой в сердце видим мы эти ужасные, достойные всяческого порицания примеры отвратительнейших преступлений, слушаем историю чудовищных злоумышлений, мерзких позорных деяний, поистине дьявольских, чуждых роду человеческому”.

Этой фразой начинались тайные предписания Филиппа Красивого, обращенные к бальи и сенешалям, на территории всей Франции. Предписания эти были разосланы 14 сентября 1307 года, дабы указанные чиновники предприняли соответствующие меры для арестов тамплиеров во всем королевстве.

Король сообщал своим слугам, что, к его удивлению и ужасу, люди “истинно верующие и достойные” поведали ему о преступных деяниях членов этого ордена, которые “оказались волками в овечьей шкуре” и как бы вторично распяли Иисуса Христа, поистине причинив ему “куда более жестокие страдания, чем те, которые он уже претерпел на кресте”. Эти люди, считаясь честными христианами, на самом деле во время приема в братство трижды отрекались от Иисуса Христа и трижды плевали на Святое распятие. Затем, полностью сняв мирскую одежду, они нагими представали перед кем-либо из старших братьев, отвечающих за их прием в члены ордена, и тот человек целовал их пониже спины в пупок и в губы “самым бесстыдным образом, однако в полном соответствии с нечестивым уставом этого ордена”.

Более того, по обету они затем обязаны были потворствовать преступным плотским утехам с другими членами ордена или сами должны были стать содомитами, “когда их просили об этом, от них требовали этого, и у них не было ни малейшей возможности отказаться”.

И наконец, “эти нечистые люди отказывались от чаши со святой водой” и совершали подношения идолам”.

Тамплиеры своими порочными словами и делами “оскверняли нашу землю, загрязняя ее развратом, стирая с лица ее Божью росу и отравляя чистый воздух, которым мы дышим”.

“Сперва, – признавался король в своем предписании, – я сомневался в справедливости всех этих обвинений, полагая, что доносчики и распространители столь отвратительных и невероятных слухов вполне могли действовать по злобе, из зависти, в припадке гнева или же побуждаемые алчностью, а не из одного лишь желания защитить истинную веру и справедливость”. Однако же обвинения были столь многочисленны, аргументы столь правдоподобны, что это вызвало у короля “достаточно серьезные опасения и подозрения”.

А потому он встретился с Папой и созвал на совет королевскую курию, куда входили прелаты и бароны, чтобы всесторонне рассмотреть этот вопрос и докопаться до истины. В результате всех дискуссий, подкрепленных к тому же просьбой о помощи Гийома де Пари, назначенного Папой инквизитором Франции, “взывавшего к силе нашей руки”, король издал указ о повальных арестах тамплиеров и содержании их в тюрьме до церковного суда; их имущество, как движимое, так и недвижимое, подлежало конфискации и отправке – без изъятия! – на хранение в королевскую казну.

Считалось, что даже если некоторые рыцари окажутся невиновными – а это было вполне вероятно, – то судебное расследование все равно пойдет им на пользу, ибо все тамплиеры оказались чересчур сильно скомпрометированными.

Заканчивалось тайное предписание следующими словами: “Мы, кого Господь поместил на сторожевую башню королевского величия, дабы мы имели возможность оттуда защищать вероучение Святой церкви и всеми силами стремились множить ряды истинно верующих”, приказываем приступить к осуществлению данного предписания на утренней заре 13 октября, в пятницу.

С этого момента история ордена полна, с одной стороны, всевозможных тайн, а с другой – поведение самих тамплиеров поражает своей демонстративной нерешительностью. Создается впечатление, будто храмовники, зная о готовящихся массовых арестах, и не собирались ничего предпринимать.

За несколько недель до арестов сенешали короля беззастенчиво проникали на территории, принадлежащие ордену, чтобы заняться описью имущества, которое в скором времени должно было отойти в казну. Во избежание подозрений предлагалось то же самое сделать и по отношению к другим орденам под тем предлогом, что настала пора платить церковную десятину. Однако лишь слепой не видел истинной причины подобной активности.

Наконец, Папа Климент V накануне арестов сам вызвал к себе высших сановников ордена. Папа сообщил им об обвинениях. Тамплиеров предупреждали и в явном виде давали понять, что во Франции им больше делать нечего, а оставаться в Париже просто опасно. Но иерархи спокойно возвратились к себе в Тампль и начали покорно ожидать, когда их начнут арестовывать.

И еще одна очень важная деталь, которая скорее не проясняет, а лишь усугубляет общую атмосферу таинственности вокруг всех описываемых событий.

Так, накануне своего ареста, 12 октября, Жак де Моле имел честь на погребении жены брата короля Шарля де Валуа, Екатерины, держать шнурок балдахина. Магистра предупредили. Предупредили явно и тайно. Папа сам поведал ему о тех обвинениях, которые возводили на орден слуги короля, а сенешали и бальи начали уже проводить опись имущества. В этой ситуации надо было предпринимать какие-то контрмеры, надо было призывать к оружию братьев, объявлять осадное положение и в боевом порядке, стройными рядами покидать Париж и Францию. Нечто подобное и совершили, например, храмовники Испании, когда очередь дошла и до них. Так, несмотря на арест Магистра Арагона и захват крепости Пенискола, король Хайме II не смог добиться полного успеха. Крупные и стратегически важные замки Испании по-прежнему были в руках тамплиеров, которые быстро укрепили свои позиции, намереваясь оказать вооруженное сопротивление. Миравет, Монсон, Аско, Кантавьеха, Вильель, Кастельоте и Чаламера не сдавались. Эти крепости были неприступными для мавров и для короля. Военные действия завершились лишь два года спустя, когда храмовники сами неожиданно выразили желание сдаться на милость Папы.

Напомним, что военная мощь ордена намного превосходила и по численности, и по мастерству пятитысячное войско Филиппа Красивого, которое проигрывало одну битву за другой в сражениях с англичанами.

Но вместо этого Магистр принимает приглашение короля, делает вид, что ничего не происходит. В этом поведении чувствуется сознательная готовность принести себя в жертву.

Чтобы хоть в какой-то мере разобраться в причинах столь странного поведения доблестных рыцарей Храма, внимательно вглядимся в список арестованных. К 1307 году орден серьезно изменился в сравнении с первыми славными годами своего существования. Два цвета боролись между собой: белый и коричневый. Причем коричневый все больше и больше начинал доминировать в ордене. Напомним, что этот цвет принадлежал не рыцарям, не воинам, а простым служителям, занимающимся в основном, как крестьяне, обработкой земли и другими хозяйственными нуждами. Орден за время своего существования превратился в старую барку, чье днище поросло ракушками. Может быть, по замыслу иерархов, которые решили добровольно отдать себя в руки инквизиции, эти ракушки и следовало счистить с днища, дабы челн, став легким и качнувшись на волнах, устремился к неведомым далям и духовным горизонтам своего обновления?

Во всяком случае, факты говорят следующее. Признание в некоторых, а то и во всех преступлениях, перечисленных в королевском указе от 14 сентября 1307 года, было получено от 134 из 138 тамплиеров, допрошенных в Париже. Стойко сопротивлялись пыткам и всевозможным издевательствам лишь четверо. Но об этой четверке мы поведем особый разговор, и состоится он немного позднее, дабы не сгладить впечатления о высоком и непобедимом духе этих людей, которых просто забыли предупредить заранее, что надо сдаваться и начинать признаваться во всех грехах. Эти четверо безнадежно и бессмысленно отстаивали честь ордена и свое человеческое достоинство. Но в этом бессмысленном упорстве четырех рыцарей давала знать о себе та неистребимая сила, присущая рыцарям Храма еще в былые годы, которая и должна была, в конечном счете, направить челн после мучительного акта самоочищения и самосожжения к светлым, как казалось тамплиерам, и грандиозным по своему замыслу целям.

Вот коллективный портрет тех, кто торопливо произносил свои признания, кто проклинал под страхом пыток тот час, когда они вступили в орден. Вот она, коричневая грязь, морские ракушки, которые, используя безжалостную инквизицию и злобу недальновидного короля, счищал с днища священной барки Магистр, внутренне готовясь к тому, что и сам он должен будет сгореть на костре, дабы никто не заподозрил его в низких намерениях. Приносишь в жертву братьев своих – будь добр и сам назначь себе страшную казнь.

Итак, перед нами коричневая грязь, комья земли, от которых надо было очистить белую тунику с красным крестом, символом мученичества.

134 протокола признаний указывают на невероятное разнообразие возраста, срока пребывания в ордене и специального статуса обвиняемых. Так, Готье де Пейну было 80 лет, а Пьеру де Сиври – не более 16 или 17. Рауль Муазе, 65 лет от роду, состоял в ордене 45 лет, 26-летний Никола де Сарра вступил в него только 16 августа 1307 года. Альбер де Румеркур был принят в братство по достижении им 67 лет, а вот Ансель де Роэр и Элиас де Жокро стали тамплиерами, когда им исполнилось по 13 лет. Даже в 1311 году Элиас де Жокро, согласно судебному протоколу, был еще настолько молод, что у него не росла борода.

Признания были получены как у руководителей ордена – Жака де Моле, Великого Магистра, и Гуго де Пейро, генерального досмотрщика, так и у самых скромных его членов, например у Рауля де Грандевиля, хранителя плугов в приорстве тамплиеров в Мон-Суассоне. В 73 случаях по показаниям свидетелей на парижском и других заседаниях суда можно довольно точно определить социальный статус подсудимых: 15 из них были рыцарями, 17 – священниками (или капелланами) и 41 – служителями (или “сержантами”). Из других протоколов следует, что почти наверняка еще 28 обвиняемых были служителями, хотя и остальные 38 – известны только их имена – вряд ли обладали высоким социальным статусом. Средняя продолжительность их пребывания в ордене составляла 14 лет, а средний возраст вступления в орден был около 29 лет. В подобных обстоятельствах можно было бы вообще забыть о четверке стойких рыцарей, ни в чем не желавших признаваться, – столь впечатляющим был список полученных признаний и столь далекоидущие последствия он имел, безусловно подтверждая “серьезные подозрения” обвинителей даже в тех случаях, когда подозрениям этим явно не хватало объективной определенности.

Приведем несколько примеров. Готье де Пейн заявил, что ему приказали плюнуть на Святой крест, что он и сделал (один раз), а потом его целовал в пупок и в губы тот приор, что принимал его в члены ордена. Вступать в половые связи с женщинами братьям было запрещено, но, по словам де Пейна, им разрешалась отвратительная гомосексуальная связь друг с другом. Подсудимый утверждал, что всех новичков принимали в орден именно так.

Пьеру де Сиври, согласно его показаниям, Гуго де Пейро, генеральный досмотрщик ордена, якобы приказал отречься от Иисуса Христа и трижды плюнуть на Святой крест. Затем его поцеловали в пупок и в губы.

Как следует из протокола, Рауль Муазе не желал признавать за собой никакой вины, однако сказал, что слышал от других о требованиях отречься от Иисуса Христа и плюнуть на распятие. Сам же он, видимо, считал себя неким исключением из правил, ибо принимавший его в члены ордена священник по имени Даниэль Бритон, его воспитавший, просто пощадил юношу.

Никола де Сарра сообщал суду, что подчинился приказу трижды отречься от Иисуса Христа и плюнуть на распятие, после чего его раздели и целовали пониже спины, в пупок и в губы.

Альберу де Румеркуру тоже приказали отречься от Христа и плюнуть на распятие, однако он в ужасе запротестовал, говоря, что принес ордену все свое достояние, а именно ренту с 4 ливров земли. В отличие от случая с юным Раулем Муазе, тот приор, по мнению Румеркура, пощадил его потому, что “он (Румеркур) был уже стариком”. И знай он раньше, прибавил этот подсудимый, каков орден тамплиеров на самом деле, он бы “ни за что на свете” туда не вступил, скорее дал бы себе голову отрубить.

Большая часть тамплиеров, состоящая в основном из так называемой коричневой братии, старались изобразить себя невинными жертвами жестокой системы, справиться с которой им было не под силу. Признаваясь, что с ними совершали развратные действия, подсудимые утверждали, что участвовали в этих действиях против своей воли.

105 человек признались в том, что отречение от Иисуса Христа было в той или иной форме им навязано, но многие взяли на вооружение расхожую формулу: они поступали так “ore et non corde”, т. е. только на словах, ибо в сердце своем веру в Господа сохранили.

123 человека признались, что плевали на распятие, или на землю возле него, или на различные изображения распятого Христа по приказу тех, кто принимал их в орден, однако некоторые утверждали, что плюнули в сторону или же просто притворились, что плюнули.

В 103 случаях подсудимые утверждали, что их целовали в неприличные места, обычно пониже спины и в пупок. Есть и некоторые вариации: один тамплиер, например, получив приказание поцеловать приора в пупок, решил этого не делать, потому что “живот у него был весь в струпьях от чесотки”, и всего лишь коснулся живота носом.

В 102 протоколах имеются прямые и косвенные указания на то, что гомосексуальные связи между членами ордена поощрялись, хотя некоторые свидетели всего лишь “слышали от других” о том, что у братьев общие постели. Лишь трое тамплиеров признались, что на самом деле имели гомосексуальные связи с другими братьями, и один из них, Гийом де Жиако, служитель в доме Великого Магистра, показал, что, будучи на Кипре, имел сексуальные сношения с де Моле по три раза за ночь.

Что же касается идолопоклонства, то парижские слушания мало это прояснили. Всего девять человек понимали, о чем идет речь; все они видели какую-то голову – от одного до двенадцати раз, – которой поклонялись тамплиеры во время своих собраний в таких далеких друг от друга городах, как, например, Париж и Лимасол. Голова выглядела по-разному: то с бородой, то ярко раскрашенная, то из дерева, то из серебра, то позолоченная, а то вдруг с четырьмя ногами – двумя спереди и двумя сзади. Наиболее четкое описание дал разговорчивый служитель ордена Рауль де Жизи. Он видел эту голову семь раз на различных собраниях братства, где иногда председательствовал Гуго де Пейро. Когда голова показывалась, все присутствующие падали ниц, поклоняясь ей. Выглядела голова жутко и была похожа на демона: стоило Раулю ее увидеть, как его охватывал страх, и он едва мог сдерживать дрожь. Однако же, по словам рассказчика, в душе он никогда ей не поклонялся.

С некоторыми вариациями та же тема повторялась и на слушаниях в провинциях. В Каоре, например, большая часть свидетелей согласились с показаниями того, кого допрашивали первым, – горожанина Пьера Донадери, сына местного буржуа. Его принимали в орден лет тридцать назад. Во время обряда посвящения, происходившего в часовне, он, отойдя в сторону, снял с себя мирскую одежду и надел платье тамплиера, после чего, вернувшись к приору, обнаружил, что тот стоит “на четвереньках, подобно зверю”, а он, Пьер Донадери, должен поцеловать его пониже спины и в пупок, а потом плюнуть на крест и многократно отречься от Бога.

В Каркасоне брат Жан де ла Кассань рассказал, что во время его вступления в орден приор лег на скамью, а он и другие неофиты должны были целовать его в задницу. Потом приор сел, и они целовали его в пупок, причем оба раза “одежда его была распахнута”. Затем приор вытащил из сундука большого бронзового идола, похожего на человека, одетого в далматик, поставил его на крышку сундука и сказал неофитам: “Вот друг Бога, который говорит с Ним, когда только захочет, и вы должны вознести ему хвалы за то, что он привел вас в орден, чего вы так горячо желали, и он исполнил это ваше желание”. Неофиты преклонили перед идолом колена, а потом им показали Святое распятие и велели отречься от него и плюнуть на крест.

Прошло не очень много времени, и подобные же признания стали делать рыцари, высшие иерархи ордена. Уже белая братия принялась чернить себя и поливать грязью белый хитон, словно совершая обряд самобичевания.

Рядовые члены ордена не получали моральной поддержки и положительного примера от своих руководителей. Через восемь дней после начала арестов Жоффруа де Шарне, приор Нормандии, т. е. один из самых важных людей братства, прослуживший ему более тридцати семи лет, признался на допросе, что принимавший его в члены ордена тогдашний Великий Магистр Амори де ла Ромм утверждал, что Иисус Христос – лжепророк, а не Бог, и велел ему трижды отречься от Христа, что он и сделал “на словах, но не в сердце"; потом ему велено было поцеловать Великого Магистра в пупок. Более того, Шарне заявил, что слышал, как Жерар де Созе, бывший приор Оверни, говорил на собрании ордена, что “лучше пусть братья совокупляются друг с другом, чем вступают в половую связь с женщинами”, хотя от самого де Шарне никогда не требовали брать на душу подобный грех. Он рассказал также, что и сам однажды принимал неофита в орден тем самым способом, который описывал ранее, однако затем понял, что обряд этот “отвратителен, нечестив и противен католической вере”, и стал вести прием в братство в соответствии с первоначальным уставом.

А 24 октября было сделано признание и сами Жаком де Моле. Он сообщил инквизитору Гийому де Пари, что был принят в орден сорок два года назад в Боне, в диоцезе Отён, Умбертом де Пейро, Магистром Англии, и Амори де ла Рошом, Магистром Франции. И признался далее, что после того, как он дал множество клятв относительно соблюдения обычаев и законов ордена, его плечи окутали плащом тамплиера, и приор Умбер де Пейро приказал принести бронзовый крест, на котором было изображено распятие, и велел ему (Моле) отречься от Иисуса Христа, чье изображение держал перед ним. Он нехотя подчинился; потом ему велели плюнуть на распятие, но он плюнул на пол. Когда его спросили (в суде), сколько раз он плевал на распятие, он поклялся, что плюнул только один раз и помнит это очень хорошо.

Зачем нужно было старому Магистру (в это время ему уже было за шестьдесят) чернить себя и делать подобные признания? Если он действительно раскаялся, то почему нельзя было произнести подобные признания сразу после ареста, почему понадобилось 10 дней передышки?

Впрочем, некоторые историки склонны объяснять неожиданное признание Магистра тем, что де Моле был совершенно сбит с толку, насмерть перепуган и, казалось, абсолютно утратил почву под ногами, ни разу не проявив себя в тот ответственный момент как сколько-нибудь решительный руководитель. Причину подобного состояния историки видят в том давлении, которое оказывали на Магистра королевские чиновники.

Во-первых, никто из историков, стремящихся представить портрет разбитого и замученного старика, сам и в глаза не видел де Моле. Портрет и поведение человека нельзя восстановить лишь по репликам, записанным на допросе инквизиции, где нет и не может быть никакой объективности.

Во-вторых, историки сами оказываются под влиянием собственного метода, основанного лишь на сборе фактов, не учитывая того, что описываемая эпоха была полна тайн и мистицизма. Человек, стоящий во главе самого могущественного ордена, вряд ли мог напоминать обыкновенного испуганного старика. Магистр был воином, и напугать его мало что могло после тех Крестовых походов, в которых он принял самое активное участие. Скорее всего, безразличие де Моле, его готовность произнести любое признание, его готовность плыть по течению были продиктованы тем, что Магистр на этом этапе своей славной жизни осознал, что он успел-таки сделать нечто очень важное, нечто такое, с чем не может сравниться ни позор, ни физические муки, ни смерть. Что же касается “коричневых”, то они спасали свою жизнь как могли и поэтому отвечали с готовностью на все вопросы инквизиции, прибавляя и от себя немало.

Накануне ареста произошло еще одно очень важное событие, и событие это не поддается никакому разумному объяснению с точки зрения современной исторической науки.

Вот как пишет об этом событии историк-реалист, для которого просто не существует никакой мистики: “Основная масса арестов планировалась как одновременный и внезапный налет на утренней заре 13 октября, в пятницу. Эта операция, успешно позаимствовав многое из опыта прошлых лет, когда проводились конфискации имущества евреев и ломбардцев, прошла весьма удачно, была повсеместно четко скоординирована и подготовлена в обстановке строгой секретности. Нескольким тамплиерам удалось скрыться – согласно официальным источникам, их было человек двенадцать, но, по всей видимости, их было примерно в два раза больше, – однако из них лишь один, Жерар де Вильи, приор Франции, был действительно крупной фигурой; к тому же для некоторых, например для рыцаря Пьера де Букля, это была лишь временная отсрочка. Два других, Жан де Шали и Пьер де Моди, бежавшие вместе, были позднее опознаны, хотя и надели жалкие лохмотья” (Малькольм Барбер “Процесс тамплиеров”).

Как мы видим, реалист не придает этому событию никакого особого значения. Это всего лишь незначительный эпизод. Основная масса тамплиеров были захвачены врасплох и оказались деморализованы. Однако далеко не всех беглецов удалось поймать. Большая часть из них растворились в воздухе, и при этом, как утверждают историки-мистики, беглецам, как и в случае осады крепости Монсегюр, удалось кое-что прихватить с собой. По мнению историков, которые пытаются смотреть на описываемые события с эзотерической точки зрения, несмотря на строжайшую секретность, тамплиеры все-таки были предупреждены о готовящихся арестах. Они заранее решили избавиться от священных для ордена книг, пергаментов и реликвий, и вечером 12 октября, то есть ровно за день до ареста, три повозки, груженные сеном, в сопровождении сорока рыцарей покинули пределы Парижа. Магистр, чтобы не привлекать к этому кортежу внимание, в этот же вечер принял участие в похоронах жены брата короля. Король думал, что он усыпил бдительность старика де Моле, а де Моле сделал все, чтобы король из подозрительности, которая вполне могла возникнуть в случае отказа прийти на похороны, не закрыл ворота Парижа раньше дня повальных арестов. И три телеги с секретным грузом спокойно смогли выехать из-под самого носа обманутого Филиппа Красивого (Патрик Ривьер “Тамплиеры и их тайны”). Этот исход упоминает даже Нострадамус в одном из своих пророчеств. Действительно, 13 октября 1307 года почти все храмовники на территории Франции были схвачены, а имущество конфисковано. Но хотя Филиппу Красивому и удалось, как ему казалось, достигнуть эффекта внезапности, его истинный интерес, его подлинная цель – несметные сокровища ордена – неожиданно исчезли. Птичка в последний момент выпорхнула из гнезда. Сокровищам тамплиеров суждено было стать неразгаданной тайной, мифом. Те три повозки с сеном были далеко не случайным историческим фактом, на который не следовало обращать никакого пристального внимания. По слухам, повозки благополучно достигли побережья у города Ля-Рошель, где стоял на якоре небольшой флот, принадлежащий опальному ордену. Груз разместили на восемнадцати галерах, о которых с этого момента уже никто ничего не слышал. Скорее всего, корабли беспрепятственно покинули бухту, потому что ни в одном отчете не было зафиксировано, что хотя бы одна галера опального ордена попалась на глаза королевским чиновникам. Флотилия растворилась в утреннем тумане, словно призрак.

Что увозили с собой эти корабли? Опять, как и в Монсегюре, древние книги, пергаменты и что-то еще, относящееся к священным реликвиям. Золото и серебро в расчет не шли, хотя и его хватало в трюмах. Корабли все уплывали и уплывали вдаль, все исчезали и исчезали из виду, превращаясь в маленькие, еле различимые точки на горизонте. Они шли под тугими парусами строем, рассекая волны, как журавлиный клин рассекает воздух, и море расступалось перед ними.

Если после осады Монсегюра лес и земля помогали людям спрятать заветную реликвию, то сейчас Воздух и Вода взялись за дело. Одна стихия передавала другой заботу о том, что удалось втайне погрузить тамплиерам на свои корабли. Оставшиеся на берегу братья должны были принять мучительную смерть, как некогда приняли ее катары.

Если король и церковь хотели представить храмовников, этих хранителей заветной реликвии, еретиками, то здесь уже ничего нельзя было изменить. Слишком огромным, слишком не вписывающимся ни в одну из земных религий было значение того, что увозили сейчас тамплиеры в открытое море навстречу стихиям, которые словно ждали этого дара и покорно сами усмирялись перед малой флотилией утлых суденышек. И действительно, что могли понять инквизиторы в обрядах рыцарей Храма? Судьи увидели лишь то, что могли увидеть, – грех содомии, столь распространенный почти во всех монастырях Средневековья, а коричневая братия с радостью поддерживала любое обвинение, заботясь лишь о животе своя. Орден должен был сбросить с себя всех этих мелких людишек, как сбрасывают балласт, который не позволяет оторваться от земли и все тянет и тянет вниз.

Взять хотя бы поцелуй in posteriori parte spine dorsi (в место пониже спины). Некоторые эзотеристы считают, что тамплиеры исповедовали индийские доктрины. Поцелуй в указанное место должен был пробудить змея мудрости кундалини, космическую силу, которая находится в основании позвоночного столба, а после пробуждения достигает шишковидной железы, и с ее помощью во лбу должен открыться третий глаз, способный видеть во времени и пространстве.

А корабли все плыли и плыли, все отдалялись и отдалялись от мира людей. Море и небо держали эти суденышки в своих ладонях, будто догадываясь, что то, что везли сейчас в одном из трюмов тамплиеры, не могло долго принадлежать людям с их королями, папами, бальи, сенешалями, крепостями и тюрьмами, а главное, с их представлениями о Боге как о чем-то таком далеком от людей и столь непохожем, как представлялось людям, ни на одну из частей своих, рассыпанных по миру в виде различных религий.

То, что везли сейчас тамплиеры и что получили они по наследству от других посвященных, не могло принадлежать Филиппу Красивому, королю обезьян. Не готов был властитель Франции даже к тому, чтобы взглянуть на священную реликвию, не говоря уже о том, чтобы владеть ею. Тамплиеры берегли ее для другого короля, который, по их замыслам, должен был появиться в будущем.

Когда отплыли достаточно далеко, то корабль, в трюме которого и находилась реликвия, убрал парус и ушел в свободный дрейф. То же самое сделали и капитаны других галер. Самый главный из рыцарей приказал принести из трюма то, ради чего и совершался побег. Когда тяжелый сундук оказался на палубе, тот, кому де Моле поручил возглавить орден после его неминуемой гибели, открыл крышку, и со дна вырвалось сияние такой силы, что чуть не ослепило смотрящего. Туман рассеялся, и чудесный луч взмыл в небо, ярко осветив его. В этом сиянии заиграло и море: оно впервые показало людям мрачные глубины свои, и все увидели, как ползут по самому дну диковинные существа, которые можно было сравнить лишь с Левиафаном.

Закрыли сундук, но свет еще долго давал знать о себе. Медленно уходил он из морских глубин и так же медленно спускался с небес.

Поплыли дальше, и плавание сие напоминало последнее плавание легендарного короля Артура на остров Авалон, куда увозили его на похожих судах таинственные сильфиды.

Гийом де Ногаре прекрасно разбирался во всех юридических тонкостях, которые должны были быть учтены для успешного проведения как суда светского, так и заседания инквизиции. Он прекрасно знал, что вся процедура должна быть разбита на три главных отдела: 1) как надо начать такой процесс; 2) как надо его вести; 3) как надо его закончить и произнести приговор. Филипп Красивый в этом вопросе всецело полагался на своего легата и рассчитывал, что в ближайшее время дело будет закрыто, а собственность тамплиеров, коль так и не удалось найти “сокровищ”, перейдет в королевскую казну.

Первый вопрос о том, как и с чего начинать, был для Ногаре уже решенным. Как указано в “Extravagantia de accusatione, denuntiatione etinquisitione”, процесс по делам веры может начаться по троякому основанию.

1) Если кто-либо предъявит перед судьей кому-либо обвинение в совершении преступления ереси или в покровительстве еретикам. При этом такой обвинитель обязан быть готовым к представлению доказательств. Если он таких доказательств не сможет представить, то он может претерпеть наказание за ложные сведения.

2) Если обвинение предъявляется денунциатом (доносителем), который не ручается за достоверность своих показаний и не берется их доказывать. Он утверждает лишь, что доносит на еретика, движимый рвением к вере или желая избегнуть отлучения за сокрытие ереси или наказания, которым грозит светский судья.

3) Если до слуха инквизиторов дошла молва, что в таком-то и таком-то городе имеются еретики, занимающиеся тем-то и тем-то. Это – обвинение путем инквизиции. В этом случае инквизитор начинает действовать не по указанию какого-либо обвинителя, а по своему собственному почину.

Ногаре прекрасно понимал, что по крайней мере по двум причинам процесс против тамплиеров имеет все юридические основания. Во-первых, у королевского легата было обвинение денунциата Эскена де Флойрана. Во-вторых, главный инквизитор, Гийом де Пари, был в то же время капелланом короля и поэтому на него вполне можно было рассчитывать как на человека, который от лица инквизиции способен выдвинуть обвинение против всего ордена.

Законность, в этом смысле, была полностью соблюдена. Правда, оставалось лишь одно весьма трудное препятствие. Дело в том, что тамплиеры напрямую подчинялись Папе Клименту V. Без его согласия как высшего духовного лица во всем христианском мире сам процесс мог потерять всю свою законность.

Насчет Папы ходили разные толки. До того как Папа стал Папой, он носил имя Бертрана де Го и был незаметным архиепископом в Бордо.

Виллани с наивностью летописца рассказывает о тайной встрече в лесу, которая произошла между Филиппом Красивым и будущим Папой Римским Климентом V недалеко от Сен-Жан-д'Анжелини: “Вместе они присутствовали на мессе, а затем тайно удалились. Первым начал король: “Послушайте, архиепископ, в моей власти возвести вас на папский престол, если, конечно, я пожелаю этого. Вот истинная цель моего визита. Давайте договоримся, если вы обещаете мне исполнить шесть необходимых услуг, о которых я буду иметь честь просить вас, то я, с моей стороны, заверяю вас в полном успехе предстоящих выборов, что должно еще раз продемонстрировать мое могущество”.

После чего король показал прелату соответствующие письма его коллег архиепископов, где подтверждалась возможность выборов гасконца в Папы. Гасконец, обуреваемый страстями, воочию убедился, в какой мере он зависит от короля в своей борьбе за папский престол, в радости упал властителю Франции в ноги и произнес: “Монсеньор, с этого момента я вижу, что вы любите меня больше любого человека на этой грешной земле, если собираетесь одарить такими милостями. Вы хотите совершить по отношению ко мне необычайное добро в ответ на то зло, которое я позволил себе по отношению к вам (до этого разговора Бертран де Го находился в открытой оппозиции к королю). Король мой, ты должен повелевать, а мне остается лишь повиноваться, и так будет вовеки”. Филипп милостиво поднял гасконца с колен, поцеловал его в губы и сказал: “Шесть услуг, о которых шла речь, будут следующими: первое, вы вновь должны примирить меня с церковью и добиться прощения за те прегрешения, которые я совершил, арестовав Папу Бонифация VIII. Второе, вы снимите отлучение от церкви с меня и с моих приближенных. Третье, вы передадите мне право в течение пяти лет собирать церковную десятину по всей стране, и эти деньги пойдут на войну с Фландрией. Четвертое, вы постараетесь стереть из памяти людей все деяния ненавистного мне Бонифация VIII. Пятое, вы сделаете своим кардиналом мессира Жакобо и мессира Пьеро де ла Колонна, с помощью которых вы сможете подчинить себе всех остальных кардиналов и сделать из них моих лучших друзей.

О шестой же милости я не собираюсь сейчас распространяться в силу ее необычности и секретности. Но уверяю вас, час близок, и мы обязательно поговорим и об этом”. Архиепископ обещал королю исполнить все в точности и совершил клятву Corpus Domini. В доказательство своей преданности гасконец в качестве заложников передал королю и двух своих племянников. Король со своей стороны также совершил клятву и пообещал, что он сделает так, чтобы архиепископа обязательно выбрали в Папы”.

Впоследствии Папа изъявил желание короноваться 14 ноября 1305 года, то есть ровно за два года без одного дня до даты повальных арестов рыцарей Храма. Выполнению шестой тайной услуги был отведен относительно небольшой срок.

Эта коронация, как пишет хронист, которая началась с пленения матери нашей Святой церкви, была отмечена страшными предзнаменованиями. Климент был провозглашен новым Папой в церкви Сен-Жюст в Лионе кардиналом Наполеоном Орсини. После окончания церемонии торжественная процессия вышла из собора и двинулась по узким улочкам, забитым народом. Папа ехал на белом коне, которого вели за поводья с одной стороны брат короля Шарль Валуа, с другой – Жан, герцог Бретонский. Непосредственно за Папой ехал сам Филипп Красивый. Неожиданно под тяжестью множества зевак отвалился кусок старой стены и упал прямо на тех, кто возглавлял процессию. Жан Бретонский был смертельно ранен, Шарль Валуа серьезно пострадал, а Папу сбросило с лошади, и тиара оказалась втоптанной в грязь.

Восемь дней спустя на банкете, устроенном Папой, приглашенные кардиналы и гости о чем-то серьезно поругались, завязалась драка, и один из братьев Климента V был кем-то убит.

Учитывая эти обстоятельства, Ногаре почти был уверен, что Папа не выступит с явным протестом против воли того, кто и возвел его на престол. Однако следовало как можно быстрей добиться массовых признаний тамплиеров.

Для этого арестованных держали отдельно друг от друга, чтобы они не имели возможности общаться и договариваться относительно показаний. Почти всех храмовников посадили на хлеб и воду, многих лишали постели и сна, иногда подсылали к ним шпионов, которые должны были еще до начала допросов расположить заключенных к тому, чтобы они добровольно во всем признались.

По годами отработанной схеме велась психологическая обработка тех, кто еще совсем недавно считал себя просто недосягаемым для закона. Ногаре отлично знал, как подготавливать повальные признания. Еще в детстве ему рассказывали об этом бабка и мать, чьи мужья были заживо сожжены в кострах инквизиции.

Позаботился королевский легат и о том, чтобы в состав судей вошли люди, хорошо знающие каноническое и гражданское право, а также владеющие искусством богословской аргументации. Это были все те же сокурсники Ногаре, с которыми он вместе делил тяготы и невзгоды студенческой жизни в далеком от Парижа Монпелье. Каждый с охотой согласился на предложение друга, которому столь благоволила фортуна и который без меры был обласкан королевскими милостями.

Умение вести допрос было главным достоинством инквизитора, и некоторые опытные судьи составили руководства для начинающих, в которых содержались длинные ряды вопросов, предназначенных для еретиков. Здесь можно было видеть, как развивалось и передавалось от одного к другому особого рода тонкое искусство, состоящее в умении расставлять сети обвиняемым, ставить их в тупик и в противоречия с самим собой. Инквизиторы, сплошь сокашники Ногаре, вовсю прибегали к диалектике, полной софизмов, подобно тому, как они это делали будучи студентами в Монпелье на схоластических диспутах. И в то же время друзья Ногаре жаловались на двоедушие своих жертв, тамплиеров, обвиняя их в лукавстве и вовсю порицая иногда удачные усилия рыцарей, направленные на то, чтобы не обвинить самих себя. Схоластика и знания диалектики, которые были хороши для инквизиторов, воспринимались не иначе как дьявольский промысел, если к этим же приемам пытались прибегнуть заключенные рыцари.

Законники под предводительством Ногаре выступили против славного рыцарского ордена, который хотя и оброс немного жиром и покрылся коричневой грязью, но все-таки сохранил еще остатки боевого духа. Получалось, что смелость, мужество и доблесть должны были погибнуть в умело расставленных юридических ловушках плешивых, с брюшком и с хитрыми злыми глазками людишек, которых выкопал из грязи сам наскоро слепленный королевской рукой Голем-Ногаре.

Такого вызова и такой войны рыцари никак не ожидали, и, действительно, поначалу они были просто обескуражены. Магистр же вместе с другими высшими иерархами ордена пребывал первое время в состоянии оцепенения. Но это оцепенение объяснялось тем, что де Моле ждал лишь чуда, с помощью которого его смогли бы известить о своем благополучном исходе те, кто плыл сейчас на галерах в открытое море, унося с собой одну из величайших тайн мира. Оцепенение Магистра было лишь внешним выражением его напряженного ожидания известий о более важном деле, чем суетный процесс, затеянный королем, чье проявление алчности де Моле прекрасно мог видеть, когда оставил Филиппа Красивого наедине с сундуками, заполненными золотом и серебром.

Обвиненный в ереси имел мало шансов доказать свою невиновность. Допрос вел сам инквизитор с помощниками, а краткое изложение процесса записывалось судебным клерком. Главной целью было любым способом доказать вину. Обвиняемому не разрешалось иметь адвоката, даже если бы он смог его найти, да и свидетели давали показания в его пользу неохотно, опасаясь обвинения в соучастии. Те, кто давал показания против обвиняемого, могли оставаться анонимными на том основании, что иначе их могли запугать, так что зачастую обвиняемый в лучшем случае мог лишь прочитать краткое изложение их показаний. В отличие от светской процедуры, церковный инквизиторский суд мог использовать показания любых свидетелей, в том числе лжесвидетелей, преступников и отлученных от церкви. Обвиняемому же разрешалось лишь назвать имена своих врагов и надеяться, что некоторые из них совпадут с именами свидетелей. Но главной целью инквизиторов было получение признания из уст самого обвиняемого, ибо, если вина его не была им самим подтверждена, еретик мог быть примирен с церковью. Если обвиняемый не соглашался признать свою вину, к нему могло быть применено принуждение – сперва тюремное заключение при последовательно ухудшавшихся условиях содержания, а вскоре и пытка, сперва ограниченная, то есть такая, при которой нельзя было проливать кровь и наносить непреходящие увечья, а затем палачам разрешалось почти все. Времени даже для самой страшной пытки с увечьями отводилось не более часа, однако было немало случаев, когда этот регламент безжалостно нарушался, и мучения продлевались до трех и более часов. Например, одного из тамплиеров палачи мучили с 8 до 11, изуродовали ему руку, в результате чего несчастный от перенесенных страданий пытался задушить себя, но был вовремя остановлен. Видимо, инквизиторы были не удовлетворены результатами своего допроса и собирались через какое-то время повторить все вновь.

Как только вина считалась установленной, публично выносился приговор в форме “общей проповеди”. Еретики, которые “искренне раскаялись”, могли быть примирены с церковью и получали более легкое наказание – от денежного штрафа в случае незначительной вины до длительного тюремного заключения, когда осужденного заковывали в кандалы и сажали на хлеб и воду. Порой обвиняемый обязан был носить на одежде особую нашивку – свидетельство своего бесчестия, из-за чего над ним нередко издевалась толпа. В некоторых случаях полагалось совершить паломничество. Но те, кто отказывался отречься от своей ереси, или отказывался от собственных первоначальных признаний, или же вообще не желал признать себя виновным, передавались светскому суду, чтобы он вынес им соответствующий приговор. Обычно их приговаривали к смерти на костре. Инквизиция отстранялась формально от пролития крови. В этом смысле она повторяла суд фарисейского синедриона, который приговорил Христа к смерти, а затем обратился к прокуратору Иудеи, Понтию Пилату, осуществить смертную казнь через распятие. Грязную работу в этой тактике должен был выполнить кто-то другой, а не церковный суд и святая инквизиция, которая во многом копировала действия самих фарисеев, распявших Спасителя. Имущество казненных еретиков конфисковывали в пользу короля, а их наследники не имели права занимать общественные должности по крайней мере в течение двух поколений. Остается лишь догадываться, на какие ухищрения должен был пойти Гийом де Ногаре, чтобы скрыть свое еретическое прошлое и подняться столь высоко по иерархической лестнице французского королевства.

Как становится ясно из этого подробного описания судопроизводства, основным местом, где и совершались признания и самонаговоры, была камера пыток. Вот она, преисподняя, место боли и страданий, высокого мужества и низкой подлости. Вот она, квинтэссенция того, что обычно называют человеческой натурой. Один чувствует себя Богом, который может, как Христос, спуститься и в ад, а другой – дьяволом, поджаривающим на медленном огне или растягивающим человеческое тело до такой степени, что кости выходят из суставов. Великому Данте и не надо было ничего выдумывать. Достаточно было лишь раз спуститься в подвалы инквизиции, и все круги ада предстали бы перед ним во всем своем грозном и ужасающем величии. Наверное, великий итальянский поэт сидел где-нибудь в углу во время очередного допроса и скрупулезно записывал все тонкости искусства палача, который представлялся ему в своем черном капюшоне с прорезями для глаз и в черной мантии самим дьяволом или верным слугой его. Дантовский ад поражает читателя своим зловещим полумраком. Свет в этой части “Божественной комедии” неясный, колеблющийся и готовый вот-вот погаснуть. Такое же ощущение возникало у каждого, кто попадал в камеру пыток. Всего лишь две свечи освещали огромное мрачное пространство, где в слабом мерцании с трудом вырисовывались контуры приспособлений для пыток, предназначенных для того, чтобы рвать на части человеческую плоть, жарить на огне пятки, с хрустом выворачивать суставы.

Все души в дантовском аду предстают перед нами абсолютно голыми, и это обстоятельство словно тоже позаимствовано из камеры пыток. Чтобы лишить человека чувства собственного достоинства, перед тем, как его начинали пытать, инквизиторы приказывали раздеть свою жертву. Причем раздевали всех без исключения: от мужчин, дряхлых стариков и женщин до девственниц, для которых и эта насильственная нагота уже была самой настоящей мукой.

Но какие орудия пыток обычно находились в этом аду? Начнем с дыбы. Она была первым орудием, которое стали использовать инквизиторы, как только Папа Иннокентий III разрешил кромсать и выворачивать наизнанку плоть еретиков. Жертву предварительно раздевали до пояса, лодыжки осужденного заковывали в железо, руки связывали за запястья за спиной. Крепкая веревка одним концом привязывалась также за запястья, а другой конец перебрасывался через ворот, закрепленный у самого потолка. Затем палач начинал тянуть свободный конец на себя до тех пор, пока жертва не поднималась над полом на высоту шести футов. В этой позиции на ноги заключенному приковывались кандалы весом до 100 фунтов. В этой позиции жертве начинали задавать вопросы и предлагали во всем сознаться. Отказ означал несколько ударов плетью по обнаженной спине. После чего инквизитор вновь предлагал сознаться в ереси. Вновь отказ – и вновь сигнал палачу, которому жертва отныне отдавалась в полную власть. Палач тянул на себя веревку, поднимая жертву все выше и выше к потолку. Затем он слегка ослаблял натяжение, и жертва опускалась на несколько футов вниз, и вдруг палач на короткое время отпускал свой конец, и тогда осужденный стремглав летел вниз на каменный пол. Мучитель успевал в последний момент резко прервать свободное падение, и пола касались лишь тяжелые кандалы. Тело сильно встряхивало, вылетали плечевые суставы, трещали суставы ног, сдавала нервная система и, как правило, наступал болевой шок. Через короткий промежуток пытка повторялась вновь, пока несчастный не признавался во всех грехах либо терял сознание.

Пытка дыбой предполагала использование нескольких уровней. Эти уровни чаще всего зависели от степени виновности осужденного и от воли самого судьи. Переход от одного уровня к другому превращался в своеобразный ритуал. Так, все начиналось со слов инквизитора: “Допросим подсудимого при помощи пытки”. Эти слова служили сигналом, и палач тут же привязывал жертву к длинному и крепкому канату.

Если судья не добивался нужного признания, то он произносил: “Пусть претерпит муку”, что означало лишь поднятие заключенного на небольшую высоту. Не получив признаний и в этой позиции, инквизитор произносил: “Пусть претерпит большую муку”, и заключенного поднимали чуть выше, выворачивая ему при этом ключицу, а потом наносили два удара плетью. Слова же “пусть претерпит страшную муку” и “очень страшную муку” означали помимо плетей и тяжелые кандалы на ногах.

Все остальные меры применялись к продолжавшим упорствовать еретикам.

Другой излюбленной пыткой инквизиции была Кобыла, или деревянная лошадь. На этом приспособлении, состоящем из деревянного каркаса с днищем, куда клали жертву, и расположенном на крепких ножках или постаменте, имитировали известную в Средневековье казнь, когда осужденного за руки и за ноги разрывали на части четыре запряженных лошади. Руки и ноги за запястья и лодыжки привязывали веревками к двум цилиндрам, располагавшимся по противоположным сторонам каркаса. Цилиндры можно было вращать с помощью рычагов. В этой позиции инквизитор предлагал подсудимому облегчить свою душу чистосердечным признанием. Если ответ был отрицательный, то давался сигнал двум палачам, и они с помощью рычагов начинали вращать свои цилиндры, растягивая жертву. Иногда для особо упорных пытка осложнялась тем, что руки и ноги жертвы перевязывались острой проволокой, которая закручивалась палачами с помощью палки. Помимо чудовищной растяжки, в результате которой кости выходили из суставов, боль осужденному причиняли и эти проволоки, которые впивались в тело настолько, что резали руки и ноги до кости. Когда подсудимый упорствовал и все-таки не произносил желанного признания, пытка могла продолжаться до тех пор, пока жертва не теряла сознания. Тогда появлялся костоправ. Он вправлял изуродованные суставы, обрабатывал кровоточащие раны, и после этого жертву уносили в донжон, где изуродованное тело бросали на каменный пол, покрытый соломой, и где было полно крыс. После нескольких недель, проведенных на хлебе и воде, стоило ранам хоть немного затянуться, упорствующего еретика вновь отправляли в подвал, и так могло продолжаться годами, пока человек либо не сходил с ума, либо не умирал, либо не произносил нужного признания.

Часто пытка кобылой осложнялась пыткой водой. Так, когда измученный заключенный, лежа на дне деревянного каркаса, который после нескольких часов страданий начинал напоминать ему гроб, пытался с трудом перевести дыхание, именно в этот критический момент лицо несчастного покрывали влажной шелковой тряпкой и в раскрытый рот, предварительно зажав ноздри специальными прищепками, начинали медленно лить воду. У жертвы создавалось полное ощущение, что он тонет. Заключенный пытался вырваться, начинал дергаться и тем самым причинял себе еще большие страдания, теребя старые раны и беспокоя вывихнутые суставы. Удушение приводило к тому, что от напряжения у заключенного начинали лопаться сосуды.

Если с помощью этой пытки также не удавалось достичь нужного результата, то для особо упорных предназначались орудия, знакомство с которыми делало заключенного калекой.

Таков был знаменитый Испанский сапог. Это приспособление представляло собой железный каркас, сделанный действительно в форме сапога. Заключенный помещал по указанию инквизитора обнаженную ногу, от пятки до колена, между двумя распахнутыми половинками. Половинки захлопывались и закрывались на замок, а затем через отверстия с помощью молотка палач с силой вбивал клинья, сделанные из железа и дерева (все зависело от меры вины и упорства заключенного). При каждом сильном ударе клинья не только разрезали кожу, но и дробили кость. Пытка продолжалась до первого признания. Испанский сапог делал человека калекой на всю жизнь.

К не менее эффективным орудиям следует отнести и приспособление Дочь Мусорщика. Оно состояло из крепких железных обручей, разделенных на две части и соединяющихся между собой при помощи особого запора. Вся конструкция имела очень маленький объем, равный Уз нормального человеческого роста. Перед началом пытки заключенного заставляли встать на четвереньки и приказывали до предела сжаться. Затем палач продевал часть обручей через ноги и изо всех сил, упираясь коленями в плечи жертвы, буквально заталкивал человека, словно утрамбовывая мусор, в обручи до тех пор, пока обе части не могли соединиться. Специальный запор тут же закрывался. В таком футляре, где и карлику было бы тесно, тело начинало испытывать самую настоящую агонию. С помощью Дочери Мусорщика признания выколачивались даже у самых стойких еретиков и не дольше чем за сорок минут. Кровь от такого противоестественного сжатия начинала хлестать из ноздрей, рта, из заднего прохода, из-под ногтей пальцев рук и ног. В считаные минуты человек начинал сочиться, как рассохшаяся бочка, и все пять литров отпущенной ему природой крови могли вытечь, как виноградный сок под хорошим гнетом.

И из этой мясорубки с честью могли выйти лишь четыре рыцаря. Вот их имена: Жан де Шатовийяр, Анри д'Эрсиньи, Жан де Пари и Ламбер де Туази. Известно, что их допрашивали 9 и 15 ноября, допрашивали с пристрастием. Но ни один из рыцарей так и не произнес признания. Именно эта четверка и показала своим мучителям, что такое настоящий рыцарь Храма. Эти люди смогли одержать первую победу над сворой королевских законников. Такое мужество внесло смятение в ряды инквизиторов.

Так, в составе суда находился старый знакомый Гийома де Ногаре Бернар Ги. После первого допроса, который состоялся 9 ноября, Бернар пришел к Ногаре, молча сел в кресло и долго смотрел в одну точку, слегка раскачиваясь из стороны в сторону.

Ногаре ни разу не видел еще своего друга в таком состоянии. Часы, проведенные в подвале, подействовали на члена инквизиторского суда крайне удручающе. Это Бернару Ги принадлежали слова, что если внешние доказательства вины были недостаточно ясны, то душа инквизитора должна страшно мучиться. Наверное, Бернар и испытывал сейчас подобную душевную муку. Самая жестокая и продолжительная пытка так и не смогла выбить ни одного слова.

И действительно, Бернара Ги, маленького, толстенького человечка, получившего хорошее юридическое и богословское образование, мучила совесть. Он жесточайшим образом наказал сегодня человека, заставив его терпеть боль, которую мог вынести только святой, а в результате подозреваемый так и не был, несмотря на все старания инквизиции, уличен в ереси. Получалось, что преступник не тамплиер, а сам инквизитор, раз Господь столь явно дал понять сегодня, что этот несчастный вполне может быть причислен к лику святых, раз смог выдержать все пытки и пройти вслед за великомучениками их тернистыми тропами. В этой ситуации инквизитор сам становился еретиком и, следовательно, бросал вызов Богу. Бертран страдал еще сильнее от осознания собственного бессилия и охвативших его душу сомнений. Он знал по опыту, какой ловкостью обладают закоренелые еретики, которые благодаря своей хитрости ускользали к великому вреду веры от заслуженного наказания. Успех в подобных случаях делал еретиков более смелыми и в то же время более опытными, а миряне возмущались бессилием инквизиции: ведь над ней ловко надсмеялись; над ней, которой толпа приписывала такое всеведение, над ней, от которой не мог ускользнуть ни один еретик! Отсюда ясно, что открытие виновных затрагивало инквизиторское самолюбие, и оно, самолюбие это, сейчас невыносимо страдало, страдало так, будто самому Бертрану, а не тамплиеру, выворачивали суставы на дыбе. Поэтому он продолжал сидеть, тупо смотреть в угол и раскачиваться из стороны в сторону.

– Когда приводят еретика на суд, то он принимает самонадеянный вид, – начал произносить вслух инквизитор, – как будто бы он уверен в том, что невиновен. Я его спрашиваю, зачем привезли его ко мне. С вежливой улыбкой он отвечает, что он ожидает от меня объяснений этого.

А я ему: “Вас обвиняют в том, что вы еретик, что вы веруете и учите несогласно с верованием и учением Святой церкви”.

А он мне: “Сударь, вы знаете, что я невиновен и что я никогда не исповедовал другой веры, кроме истинной христианской”.

А я ему на это: “Вы называете вашу веру христианской, потому что считаете нашу лживой и еретической. Но я спрашиваю вас, не принимали ли вы когда-либо других верований, кроме тех, которые считает истинными Римская церковь?

А он мне…

– Прекрати!! – не выдержал наконец Гийом де Ногаре.

– Хорошо, хорошо. Я обязательно прекращу, Гийом, обязательно. Но ты знаешь, он вел себя как святой. В конце допроса, когда мы превысили положенный по уставу час пыток и, чтобы добиться признаний, решили поджарить еретику немного пятки, то он так посмотрел на меня… Помню, заковали его в колодки, смазали подошвы жиром и подожгли. Я видел, Гийом, понимаешь, сам видел, как кожа покрылась волдырями и начала лопаться, а он даже не потерял сознания, он не издал ни единого звука, ни единого вопля, хотя перед этим целый час провисел на дыбе. Он просто смотрел, смотрел нам всем в глаза. И мне стало страшно, Гийом, понимаешь, страшно. Страшно и стыдно. Стыдно и страшно.

– Ты ведешь себя, как баба. Это еретик, а не святой! Просто он оказался более стойким, чем другие еретики, и больше ничего. Когда его подправят немного костоправы и лекари, мы вновь примемся за дело. На Кобыле он вряд ли будет долго упорствовать. А мало покажется, так я его сам запихну в Дочь Мусорщика, да в придачу примерю на него Испанский сапог.

– Нет, Гийом, боюсь, что он способен выдержать и такое. Я начинаю думать, не ошиблись ли мы с самого начала. Ведь в руки инквизиции попали не мелкие сошки, а храмовники. У нас до этого не было подобных дел. Не спорю, вся эта мелкая сволочь признается и припадает к нашей груди с готовностью раскаявшихся деревенских девок, которые отдались какому-то увальню из простого любопытства и затем прибежали исповедаться. Согласен даже и с тем, что признание самого Магистра обнадеживает в правильности принятого решения. Но ведь Господь готов был пощадить город, даже если бы там нашелся хотя бы один праведник. Может быть, мы столкнулись именно с таким случаем. Может быть, сегодня я пытал праведника, который один способен оправдать весь орден, несмотря даже на слабость Магистра?

– Хочу напомнить тебе, – спокойно заметил Ногаре, – об одиннадцатом акте судьи.

– Отлично помню. В нем рассказывается, как продолжать пытку в затруднительных ситуациях, о признаках, по которым судья узнает еретика и ведьму, и как он должен защищать себя от околдования.

– К сему добавляются разные разъяснения о том, как надлежит сломить запирательство обвиняемых, – внушительно добавил Ногаре. Подойдя к книжной полке, королевский легат достал увесистый том и вслух зачитал оттуда: – “Во время допроса под пытками еретики и ведьмы особенно способны к околдованию, как это видно из практики. Нам известны случаи, когда еретики, взглянув первыми на судью и его заседателей, приводили их в такое состояние, что сердца их теряли свою суровость по отношению к обвиняемым, и последние вследствие того бывали выпускаемы на свободу. Итак, когда обвиняемый вводится в камеру суда, нельзя позволять ему войти лицом вперед. Его следует вводить лицом назад, спиной к судьям. При допросе защищай себя крестным знамением и мужественно нападай на еретика. Так с Божьей помощью будут сокрушены силы старого змия. Пускай никто не сочтет за суеверие то, что еретика вводят в камеру суда задом наперед. Ведь канонисты признают допустимым противодействовать суетности суетными средствами. Предохраняет от распространения околдования и сбривание волос со всех частей тела подсудимого. Это производится на том основании, на каком осматриваются и обыскиваются одежды еретиков. Случается, что подсудимые для достижения упорного запирательства при пытках носят спрятанные не только в одеждах, но и волосах тела, разные суеверные амулеты. Они носят эти амулеты и на таких местах своего тела, которые мы не решаемся назвать из чувства скромности”. Так, здесь уже неинтересно, – прервался легат, а затем продолжил: – Вот, что касается лично твоего случая, Бернар: “Способность упорного запирательства имеет троякое происхождение: 1. Она лежит в прирожденной силе характера. Особенно стойкими оказываются те, которые уже не в первый раз допрашиваются под пытками. Суставы их рук входят после пытки на свои старые места столь же скоро, как и выворачиваются при начале пытки. 2. Эта способность зависит также от употребления вышеуказанных амулетов, носимых или зашитых в одежде, или скрываемых в волосах на теле. 3. Случается, что это упорство зависит от околдования заключенных еретиков другими еретиками, находящимися на свободе”. И вот, послушай, это случай из практики: “Приведем случай, имевший место в епархии Регенсбурга, когда некие еретики, сознавшиеся в своих колдовских преступлениях и брошенные в огонь, не сгорели, а брошенные затем в воду, не потонули. Видя это, духовенство назначило трехдневный пост для всей своей паствы. Вслед за тем было узнано, что указанные еретики потому не могли быть умерщвлены, что у них под мышкой, между кожей и мясом, были вшиты амулеты. Когда же эти последние были найдены, то огонь тотчас же сжег еретиков”. Видишь, мой дорогой Бернар, как эта полезная книга объясняет нам все причины стойкого упорства еретика, которого ты допрашивал. Тебе лишь следует обрить своего тамплиера наголо, обыскать его по части амулетов и избегать впредь смотреть ему в глаза. Считай, что тебя околдовали, и никакой другой причины я здесь не вижу.

– Пожалуй, ты прав. Я прикажу все это проделать с моим подопечным, а заодно попрошу вводить его в камеру суда спиной, чтобы не видеть этих глаз.

– Могу дать еще один добрый совет, – решил развить эту тему Ногаре. – Твой подопечный, кстати, как его имя?

– Жан де Шатовийяр.

– Так вот, этот Жан действительно может быть колдуном. Я наведу справки, не занималась ли им когда-нибудь инквизиция.

– Благодарю тебя, Гийом.

– А ты можешь прибегнуть на допросе еще к одной предосторожности.

– К какой же?

– Приноси своего подсудимого в камеру суда на носилках. Говорят, что ведьмы и колдуны черпают силу из земли.

– Если мы примерим нашему тамплиеру Испанский сапог, то нашему колдуну и впрямь понадобятся носилки.

– Вот и хорошо. Я вижу, что мы общими усилиями прояснили твои сомнения.

– Слушай, – неожиданно перейдя на шутливый тон, начал Бернар Ги, – ты не забыл ту мельничиху, которая давала каждому из нашей бурсы в Монпелье?

– Да как ее забудешь, дорогой Бернар. До сих пор у меня перед глазами колышутся ее мешки, которые почему-то по ошибке назвали грудями.

Посидев еще немного и повспоминав былые разгульные годы, проведенные вместе на университетской скамье, друзья заметно повеселели и расстались тепло, поцеловав на прощание друг друга в губы, как это и делали мучимые ими тамплиеры и как это было заведено повсеместно в то время, когда мужчинам хотелось выразить свои добрые чувства. Но что было дозволено инквизитору, то не позволялось осужденному, обвиняемому в грехе содомии.

Однако на этом вечер не кончился, и к Гийому де Ногаре пришли еще трое судей, которые находились также в растерянности и рассказывали об Анри д'Эрсиньи, о Жане де Пари и Ламбере де Туази, которые, несмотря ни на какие пытки, продолжали упорствовать и отказываться признавать выдвинутые против них обвинения.

Ногаре приказал дать передохнуть узникам не более недели, после чего решил сам принять участие в допросе.

В течение недельной отсрочки Гийом не стал беспокоить короля и не доложил ему о четырех рыцарях.

Поразительный успех королевских чиновников, добившихся столь ярких признаний, не мог быть омрачен упорством четырех упрямцев. Ногаре знал, что ему удалось оставить далеко позади честолюбивого камергера Мариньи, которому просто не хватало ума и образования, чтобы стать достойным соперником в борьбе за королевскую любовь. Все, казалось, указывало на то, что дело тамплиеров вскоре будет закрыто. Филипп сам говорил о Рождестве 1307 года как об окончательной дате. Временное разрешение финансовых трудностей было достигнуто; королевские чиновники прибрали к рукам владения тамплиеров, что компенсировало утрату самих сокровищ, и теперь эти чиновники были заняты составлением подробных описей разнообразного имущества обвиненного в ереси рыцарского ордена.

Однако за пределами Франции большая часть христианского мира была настроена скептически. То, что король Франции являлся внуком Людовика Святого, само по себе отнюдь еще не свидетельствовало о его личной и политической честности и порядочности, особенно если вспомнить нападение на Папу в Ананьи или же вопиющие факты давления, которое Филипп оказывал на конклав перед выборами Климента V. Более того, финансовые проблемы французского монарха вряд ли были для кого-то секретом; самовластный захват чужих владений, массовая “порча денег”, невыносимые и незаконные поборы – вот что характеризовало его правление. 30 октября, то есть за 10 дней до начала допроса четырех рыцарей, решивших любой ценой отстоять свою честь и честь ордена, король Англии Эдуард II ответил на письма Филиппа относительно арестов тамплиеров следующим образом: он и его совет находят обвинения в “мерзкой ереси”, выдвинутые против ордена, достойными “всяческого удивления”, а испанский король, Хайме II Арагонский, писал, что послание Филиппа вызвало у него “не просто удивление, но и тревогу”, потому что орден тамплиеров до сих пор оказывал христианскому миру поистине неоценимые услуги в борьбе с сарацинами. Ни один монарх пока не был готов последовать примеру Филиппа.

В этой обстановке докладывать королю о том, что не все тамплиеры сознались в своих прегрешениях, Ногаре не решился. По его мнению, ему отныне следовало самому взяться за дело. Ногаре нравилось, что его король, внук Людовика Святого, не найдя поддержки у христианских монархов, начал искать ее среди известных людей, которые если и не исповедовали прямой ереси, то, по крайней мере, были очень близки к ней. Так, Филипп Красивый неожиданно обратился с письмом к известному каталонскому доктору медицины Арнольду де Вилланова, активно поддерживающему учение францисканцев-спиритуалов о неминуемом конце света и создании на земле нового утопического общества, в котором Дух Святой уничтожит совершенно разложившуюся, пришедшую в упадок Римскую церковь. По его мнению, в сентябре 1307 года, когда и было принято решение об аресте храмовников, Господь решил начать преображение рода человеческого, раз уж даже христиане сами вопиющим образом стали отрекаться от веры в существование Иисуса Христа и мечтать лишь об удовольствиях, богатстве и славе, испытывая не более религиозного рвения, чем варвары или язычники. Арнольд де Вилланова уверял короля, что, в отличие от большинства, совсем не удивлен повальным арестам тамплиеров, что единодушен с французским королем относительно безнравственности членов ордена, хотя и не видит в обнаружении подобной ереси благочестивым королем-христианином ничего “чудесного”, ибо рассматривает это как прелюдию к раскрытию куда более серьезных преступлений, в том числе и со стороны королей и сеньоров.

По сути дела, Вилланова, францисканец-спиритуалист, другими словами и в других выражениях высказал мысль, которая была очень близка катару Гийому де Ногаре, хранителю королевской печати. И это вдохновляло легата на то, чтобы с еще большим рвением приступить к осуществлению своих самых грандиозных планов. Уважаемый Вилланова указывал на то, что в сентябре одна тысяча триста седьмого года от Рождества Христова началось преображение рода человеческого, и Филиппу эта мысль очень понравилась. Ergo, надо было приложить все усилия к тому, чтобы это преображение осуществилось как можно скорее, и если на пути оказались четыре ничтожные песчинки, которые мешали вращаться жерновам божественного механизма, собирающегося переплавить, перековать, переделать всю человеческую природу, то эти песчинки следовало растереть в порошок, в пыль, в ничто, дабы ничего не мешало скорому приближению ожидаемого всеми конца света.

Два брата Жана, брат Анри и брат Ламбер, не принадлежали к высшей иерархии ордена. Они ничего не знали и не могли знать о тайной реликвии, которую вывезли накануне ареста к порту в Ля-Рошель, не знали эти бедные братья и о решении Магистра принести в жертву нынешний состав ордена, дабы очистить его от коричневой скверны.

Если бы арест не был столь внезапным и если бы братьев не держали в одиночном заключении, то у Магистра была бы возможность предупредить всех и снять с наиболее верных рыцарей обет молчания, который давал каждый неофит перед тем, как он становился храмовником. Но такой возможности у де Моле не было. Да и, честно говоря, Магистр столь разуверился в силе духа рыцарей, видя, как они больше занимаются хозяйством и интересуются в основном мирскими проблемами, а не укреплением духа, что и не надеялся на их стойкость. Де Моле был абсолютно уверен, что почти вся братия сдастся без боя. Он даже втайне рассчитывал на подобный исход. Легкая победа должна была усыпить бдительность легатов и бдительность самого короля. Успокоенная власть и не позаботится о том, чтобы закрыть все порты или послать погоню за небольшой флотилией, так спешно покинувшей берега Франции.

Впрочем, де Моле знал, что лично ему и другим иерархам ордена нельзя будет избежать дыбы. Король обязательно натравит на него своих псов, дабы те выпытали у старика, куда столь внезапно могли исчезнуть сокровища, которые он, Филипп, еще совсем недавно видел своими собственными глазами.

Но пытки, по расчетам Магистра, должны были начаться не сразу. Королю надо было во что бы то ни стало постараться придать происходящему видимость законности. А для этого первый месяц монарх Франции должен был потратить на то, чтобы собрать у братьев как можно больше признаний. И для достижения этой задачи в большинстве случаев достаточно было простого испуга. Слабость ордена должна была сослужить ему добрую службу. Как и ожидал де Моле, признания посыпались на головы короля и его верных легатов, словно спелые яблоки в конце августа, когда стоит лишь хорошенько потрясти плодоносное дерево. Но король не знал, что плоды эти червивые и что они в конце концов не принесут ему особой радости. До де Моле доходили слухи о повальных признаниях нестойких братьев. С одной стороны, он радовался тому, что его расчет оказался точен и что все получалось так, как он и задумал, но с другой – старый Магистр испытывал горечь и стыд за рыцарей. Неужели их души и в самом деле оказались столь слабы?

Обуреваемый противоречивыми чувствами, де Моле ходил из угла в угол своей одиночной камеры. Неделя была на исходе, и он готовился предстать через несколько дней перед самим королем, а затем спуститься, если понадобится, в камеру пыток и отдать свое старое тело на растерзание палачам. Каждый из иерархов поклялся, что ни за что не выдаст курса, по которому шла сейчас флотилия, груженная не только золотом и серебром, но и еще чем-то таким, что во много раз превышало самые алчные грезы даже такого правителя, как Филипп Красивый.

Магистр знал, что во время предстоящих пыток он и только он сможет удивить мир своим мужеством, сможет посрамить палачей. Кажется, именно для этого великомученического подвига Жак де Моле и готовил себя всю свою жизнь, полную битв, бесчисленных лишений и стойкого мужества. Теперь он ждал боли. Однако предательский голос искушения подсказывал Магистру, что до пыток, пожалуй, не дойдет. Во всем этом балагане должна была появиться еще одна марионетка, имя которой Папа Климент V.

Король был уверен, что этот бывший гасконский прелат полностью подчинен ему. Обескураживающая реакция христианских правителей на затеянный монархом процесс не особенно-то беспокоила Филиппа. Куда важнее было заставить молчать ручного Папу. Впрочем, и здесь король был самонадеянно уверен в благоприятном исходе. Филипп даже и предположить не мог в своей гордыне, что весь этот спектакль затеян не им, а режиссером куда более могущественным, и поэтому все честолюбивые планы в любую минуту могли рухнуть.

Дело в том, что до того, как Климент V стал Климентом V, он носил имя Бертрана Го и был архиепископом в городе Бордо. Матерью же будущего Папы Римского была Ида де Бланшфор, и принадлежала она тому славному роду, из которого и вышел, может быть, наиболее могущественный и влиятельный за всю историю ордена Великий Магистр Бертран де Бланшфор. Получалось так, что Папа Климент V, этот верный слуга короля, приходился родственником одному из бывших иерархов ордена, и поэтому заступничество за опальный орден могло стать делом его фамильной чести. На такой поворот событий втайне и рассчитывал Магистр, об этом и шептал ему в левое ухо предательский голос, успокаивая старика относительно пыток и прочего. Голос бормотал, что его, Магистра, подвиг мученичества, скорее всего, и не понадобится. Все обойдется и так, без дыбы, простой беседой с глазу на глаз.

– Где сокровища? – спросит король.

– Не знаю, – ответит Магистр.

Так допрос и закончится, не успев начаться. Вмешается Папа, и главу ордена переведут в другое, более безопасное место.

Де Моле изо всех сил старался не слушать сладкий шепот искушения и продолжал ходить из угла в угол, мысленно готовя себя к тому, что муки принять все-таки придется. Кому как не ему, Магистру, и надо показать пример неколебимого мужества и стойкости…

Каково же было удивление де Моле, когда духовник, который по статусу обязан был посещать столь непростого заключенного, шепотом поведал о четырех рыцарях, решивших вынести во имя ордена страшные муки, какие можно встретить лишь в аду. Но если в преисподней страдает бестелесная душа грешника, а всякая бестелесность, как утверждают богословы из Сорбонны, уже отрицает муки физические, присущие лишь телу, то в подвалах инквизиции душевные страдания усугублялись и невыносимыми терзаниями плоти. Получалось так, что четыре простых рыцаря, которые ничего не ведали о грандиозных планах своих иерархов, расплачивались за все сами, добровольно обрекая себя на то, чтобы пройти сразу через два ада: ад телесный, земной, и ад потусторонний, предполагающий лишь душевные муки.

– Как?! Как их зовут?! – не выдержал и прокричал Магистр. Скриптор, специально подосланный инквизицией, подслушивал из соседней камеры. Он тут же записал этот вопрос и приготовился слушать, что дальше будет.

Шепотом Магистру были названы имена всех четырех, и Магистр не мог вспомнить в лицо ни одного из них. Он несколько раз пытался это сделать, по многу раз шептал, как заклинание, имя каждого, и звуки эти ласкали его слух, словно молитва, но они так и не пробудили в памяти де Моле узнаваемые черты. В бессилии Магистр встал в угол и, не обращая внимания на своего духовника, дал волю слезам. Старый рыцарь оплакивал не только этих невинных мучеников, безропотно отдавших свои жизни во славу ордена, но и свою собственную слабость, свое предательское искушение и скрытую потаенную радость, с которой он думал о возможном заступничестве Папы.

Скриптор за стеной слышал лишь всхлипывания, сморкания и глубокие вздохи заключенного, которые он никак не мог отразить в своем протоколе, и поэтому лишь записал на всякий случай: “Плачет”. Прислушался еще раз. Зачеркнул слово “плачет” и заменил его другим: “Рыдает”. Кивнул себе в знак того, что все сделал правильно, и стал слушать дальше. За хорошую работу ему обещали дать жирного каплуна.

* * *

Братья, судьбы которых оплакивал сам Магистр, страдали поодиночке. Они и понятия не имели, какой эффект произведет на всех их упорное отрицание вины. Измученные, братья лежали, каждый в своей камере, на гнилой соломе. Они были обессилены настолько, что не могли даже испить гнилой воды из деревянной посудины, которую перед ними, после того как их растащили по камерам, поставили тюремщики. Черствый хлеб, что находился рядом с деревянной плошкой, жадно доедали крысы, и если бы не глухие стоны мучеников, то у этих животных на обед был бы и кусочек мяса, которое так и вылезало, так и манило к себе своим запахом крови, особенно в тех местах, где палачи постарались с удвоенным рвением.

О чем думали они в своем жалком состоянии, если, конечно, они способны были хоть о чем-то думать в этот момент? Наверное, в их взорванном болью сознании проносились лишь неясные обрывки воспоминаний из прошлой жизни, которые, как лист пергамента, сжирал постепенно пламень недавних страданий, оставляя лишь обуглившиеся разрозненные кусочки. Вот фамильный замок, обедневший и готовый рухнуть в любую минуту. На стене висит рыцарский меч, доставшийся еще от прапрадеда. И это единственное достояние, единственная память о прошлом, которое каждый из этих несчастных, невзирая на то, что сдвинулась ось земная, замерзло Балтийское море, а рыцари занялись торговлей и ростовщичеством, решил во что бы то ни стало воплотить в настоящее. Наверное, эти несчастные просто не захотели, чтобы после их смерти остались лишь две постели, три одеяла, меховая накидка, два небольших ковра, один стол, три скамейки, пять сундуков, две курицы, немного окорока и пять пустых бочек в погребе. Они предпочли фамильный меч, рыцарский шлем и копье и, раз сделав свой выбор, уже не собирались сворачивать с намеченного пути, сулящего им честь, доблесть и мученическую смерть. Эти четверо были разного возраста, и в орден они вступили в разное время. Кто-то дольше, кто-то меньше мог считать себя храмовником. Но несмотря на разницу в возрасте и различный срок пребывания в рыцарском братстве, покрывшем себя неувядаемой славой в боях в пустынях Палестины, все они имели нечто общее и по праву могли считаться подлинными братьями, хотя, может быть, ни разу и в глаза друг друга не видели. В душе каждого их них тлела до поры до времени особая искра, рождая в их сердцах смутное стремление к подвигу и к возвышенному, взамен земному и обыденному. Эту тайную искру лишь разжег огонь инквизиции, через боль и страдания показав этим людям, чего они по-настоящему стоят, ибо Боль – это прикосновение Бога, а Бог – это Боль.

Пять пустых бочек в погребе, три скамейки и пять сундуков, набитых неизвестно чем, пусть даже и золотом, не могли приковать свободные души к себе и заставить спуститься в подвал полуразвалившегося фамильного замка. Каждый из четырех еще в детстве предпочитал забираться, рискуя жизнью, на верхний этаж старого, готового рухнуть донжона, чтобы остаться наконец одному и, расставив широко руки и ноги, блаженно ощущать, как мощные потоки воздуха рвут на части твою убогую одежду, словно сама Судьба говорит голосом начинающейся бури, что ты достоин другого платья и других доспехов, а не этого жалкого рубища, в которое вырядили тебя отец и мать, последние представители некогда славного, но вконец обедневшего рода.

Когда каждый из четырех рыцарей-мучеников смог прийти наконец в себя, к ним подослали сокамерников-шпионов. Инквизиция надеялась сломить сопротивление несчастных тем, что в доверительной беседе лжесокамерники сообщили бы братьям о чистосердечном признании самого Магистра. Мол, ваше упорство все равно никому не нужно. Рухнула вся система, и за вас уже никто не несет никакой ответственности. Спасайся кто может! Зачем упорствовать, если сдались даже те, кого вы считали своим идеалом, образцом для подражания. Одно дело быть как все, хранить верность неколебимому братству, а другое дело – остаться в дураках и быть обманутым своими же. Ведь известно, что предают только свои. Вы и так показали, на что способны, и так проявили достаточно мужества – больше ничего от вас и не требуется. Признайтесь в том, в чем все признались. Следует заметить, что в этих задушевных разговорах “подсадные утки” не упоминали, помимо уговариваемого ими брата, никого, кто остался верен клятве. Инквизиция стремилась у каждого мученика создать впечатление напрасной исключительности его поступка, истязая несчастного чувством собственного одиночества и ощущением бесполезности совершаемого подвига.

Система не сдавалась и давила, давила как знаменитая Дочь Мусорщика, превращая душу и совесть в обескровленную тряпицу, а человек с его благородством и идеалами, за которые он готов был претерпеть любые страдания, не вписывался в установленные нормы и поэтому, истекая кровью, сопротивлялся, сопротивлялся из последних сил. Система убеждала, что предательство – это не подлость, а проявление ума и дальновидности. Королевские легаты изворачивались как могли, прибегая в своих аргументах к самым изощренным приемам богословской диалектики, заменяя белое на черное, добро на зло и наоборот. Они отрабатывали свой хлеб, своих жирных каплунов, доходные места и все то, что обычно в конце жизни скапливается в подвале как ненужный хлам. Благородных рыцарей и воинов должны были добить нечистые на руку законники, объединенные общим корыстным интересом в одну большую стаю. Эпоха Средневековья на этом процессе навсегда уходила в прошлое. Наступало время законников.

Но система не могла предвидеть, куда поведут четырех свободных людей только им присущие изгибы их такой непредсказуемой души. Система не знала, к каким парадоксальным заключениям мог прийти измученный пыткой, голодом, жаждой и надоедливым жужжанием шпиона мозг каждого из четырех рыцарей, продолжающих из последних сил защищать свой Храм. И дело здесь было не только в вере Христовой. Скорее всего, четыре рыцаря-мученика, которых все равно отлучили бы от церкви, ошеломленные известием о признании самого Магистра, в измученных душах своих пытались найти ответ не на вопрос о своей вере в Христа. Они из последних сил погружали свой мозг, изрытый болью, в пучину неразрешимых антиномий.

Впрочем, в том жалком состоянии, в котором оказались тамплиеры, они вряд ли могли рассуждать логически, прибегая к сложной диалектике и богословской схоластике. Нет. Их мозг после перенесенных пыток, пожалуй, мог лишь на короткое время сосредоточиться на той или иной картинке, возникающей время от времени в воспаленном сознании. И картинки эти, наверное, были следующими: подвал с сундуками, окороками и бочками и башня донжона, где ветер свистит в ушах и откуда видно, как мир, огромный, таинственный и величественный, распростерся у твоих ног.

И перед смертью оставалось лишь сделать выбор, где твой мир, в котором бы ты хотел пребывать вечно: там, где свистит ветер и лесистые холмы вздымают к небу свои вершины, а тучи, неожиданно расступаясь, образуют что-то вроде дыры небесной, сквозь которую прорывается сумасшедший солнечный луч, словно в истерике освещая покрытые предгрозовым мраком вершины холмов, или там, куда можно спуститься лишь с зажженной свечой в руке или масляным светильником, распугивая шагами своими суетливых крыс и вдыхая затхлый, удушливый запах давно истлевших вещей.

Думаю, что рыцарям этим постепенно стало все равно, предал их Магистр или нет. Просто они решили в сердце своем, что старый почтенный гроссмейстер не выдержал испытаний и вместо того, чтобы карабкаться из последних сил на вершину башни, навстречу сумасшедшему лучу, неожиданно прорвавшемуся сквозь сизые тучи, он решил на склоне лет тихо и мирно спуститься в подвал, чтобы прилечь на одну из доставшихся по наследству деревянных постелей и заснуть, наконец, безмятежным сном покойника.

Но им, четверым, еще хотелось драться. И они не сговариваясь решили повернуть колесо истории, раскрученное королем и его легатами, вспять, удивляя подвигом своим и людей, и Бога, который и устроил всю эту драму с закрученным сюжетом.

Не осознавая того, они хотели задержать уходящее Средневековье, где так ценились доблесть и преданность, хотели показать, что Система не все может, что Система ломается и трещит, как рассохшееся колесо, если она натыкается на Рыцаря, еще в юности своей сделавшего свой окончательный выбор, в каком из миров жить ему, а в каком – нет.

* * *

Надежды Магистра на благотворное вмешательство Папы в дело тамплиеров оправдались, хотя и не в полной мере. Однако родственные узы сделали свое дело, и тихий, ручной понтифик, во всем до этого момента слушавшийся короля Филиппа, неожиданно стал вести себя непредсказуемо и даже агрессивно, путая уже налаженную политическую игру.

Так, 27 октября 1307 года, еще до признаний в суде Гуго де Пейро, Папа писал королю, что его (короля) предки, “воспитанные в уважении к церкви”, признавали необходимость представлять на рассмотрение именно церковного суда “все, что имеет отношение к религии и вере, поскольку именно к Святой церкви в лице ее пастыря, первого из апостолов, обращено повеление Господа нашего: “паси агнцев моих””. Высказав этот относительно мягкий упрек, Папа пишет более грозно: “сам Сын Божий, жених Святой церкви, пожелал, чтобы, согласно установленному Им закону, Святой престол был главой и правителем всех церквей”. Несмотря на договоренность постоянно обмениваться всеми сведениями, “Вы предприняли эту акцию, арестовав множество тамплиеров и захватив их имущество и людей, хотя члены ордена подчиняются непосредственно Римской церкви и нам лично”. И поэтому, писал далее Папа, он посылает кардиналов с тем, чтобы они внимательно изучили данную проблему совместно с королем Франции. Имущество же, принадлежащее тамплиерам, Папа требовал передать посланным кардиналам, действующим от имени Римской церкви. Так, Папа Климент V, чьи предки родом были из Ренне-ле-Шато, где много веков спустя сельский священник Беранжер Соньер наткнется в своих раскопках на какую-то тайну, решил принять активное участие в разыгравшейся исторической драме, не желая мириться с ролью простого статиста.

Процесс, который король и его верный легат Ногаре собирались закончить к Рождеству 1307 года, стал затягиваться благодаря упрямству Папы. В общей сложности этому судебному разбирательству суждено будет продлиться долгих 7 лет, что дало возможность заключенным рыцарям собраться с духом и начать по примеру своих стойких четырех братьев вести борьбу с королем на его же поле, то есть на поле закона.

Неожиданно выяснилось, что в среде рыцарей были не только банкиры и воины, но и прекрасные юристы, способные, как в шахматы, обыграть и самого Гийома де Ногаре.

В результате настойчивых действий Папы Великий Магистр и еще 250 тамплиеров были переданы в распоряжение представителей Климента V.

Взбешенный тем, что у тамплиеров появился серьезный шанс на спасение, Филипп Красивый письменно обратился к Папе, требуя вынести храмовникам обвинительный приговор, иначе он, король Франции, будет считать и Климента, и его кардиналов еретиками. Папу это заявление не смутило. Он неожиданно ощутил прилив сил, больше похожий на истерику, и, по его словам, готов был умереть, чем осудить невиновных. И даже если б они все же оказались виновны, но выказали раскаяние, он, Папа Климент V, готов был простить их, вернуть имущество и создать для ордена новый устав.

Ободренный поддержкой Папы, Магистр словно вышел из долгой спячки и начал действовать. Скорее всего, на него оказал неизгладимое впечатление пример четырех простых рыцарей, которые всем показали, как надо вести себя в подобной ситуации. К тому же времени стало известно, что более 30 тамплиеров скончались под пытками в застенках инквизиции. Получалось так, что против храмовников начали не судебное разбирательство, а полномасштабные боевые действия, и братство стало нести первые тяжелые потери. В этой обострившейся ситуации де Моле решил поддержать своим отказом от первоначального признания всех братьев. Великий Магистр, обратившись к услугам некоего юного брата, который сумел втереться в доверие к врагу, стал распространять среди осужденных восковые таблички. Эти таблички содержали призыв отказаться от прежних показаний.

Чувствуя, что с каждым часом они теряют инициативу, король и Ногаре вынесли на публичное рассмотрение громкое дело: епископ из Труа, Гишар, еще раз обвинялся в колдовстве и в том, что он умертвил любимую жену короля Франции, королеву Жанну. Филипп Красивый в отчаянной борьбе с тамплиерами решил прибегнуть к помощи обожаемой покойной супруги. В этой отчаянной битве были хороши все средства. “Девушка с единорогом” и посещения Пьерфонда были забыты. Королева даже за гробовой чертой должна была принять участие в суетных планах властителя Франции. Обезьяна окончательно восторжествовала над единорогом. Бедного Гишара следовало еще раз осудить, приписав ему, помимо колдовства, обвинения в содомском грехе, святотатстве и ростовщичестве. То есть в том, в чем обвиняли и тамплиеров. Король во что бы то ни стало хотел показать сынам Франции, что церковь не имеет права судить тамплиеров, будучи уличенной в их же грехах. Филипп открыто бросал вызов Папе, давая понять, что нечто подобное он может устроить и по отношению к самому понтифику.

Большая любовь короля к своей супруге Жанне стала и причиной его небывалого духовного взлета и небывалого падения. Граф д'Эвро, брат короля, как никто другой понимал это.

Граф видел, что король, приблизив к себе законников и думая, что он вполне может управлять ими, на самом деле оказался в полной их власти. Больше всего д'Эвро ненавидел нового хранителя королевской печати Гийома де Ногаре. Этот человек для графа, воспитанного в лучших традициях французского рыцарства, представлял реальную угрозу всему тому, что так было дорого брату короля. После того как Филипп все чаще и чаще стал уединяться со своим легатом, все больше и больше проводить с ним времени, д'Эвро почувствовал, как память короля о покойной супруге быстро начала терять свою и без того изрядно ослабевшую благотворную силу. Иногда даже казалось, будто король сам хотел втоптать в грязь воспоминания о своей любви. И эти подозрения подтвердились в полной мере, когда Филипп еще раз решил обвинить во всех смертных грехах несчастного епископа из города Труа, Гишара, которого он под горячую руку уже успел засадить в подвалы Лувра по обвинению в убийстве королевы. Теперь несчастному, вконец сломленному человеку приписывались грехи содомии и ростовщичества, дабы увязать порочность самой церкви с порочностью тех, кого она собирается защищать, то есть тамплиеров.

Оставленный и забытый своим царственным братом, благородный граф д'Эвро все чаще и чаще стал уединяться в своем родовом замке Пьерфонде. Память его надежно сохранила образ другого короля, нежного, трогательного в своей любви к прекрасной королеве Жанне. Живя в уединении среди лесов, полных диких зверей и птиц, граф всей душой предавался охоте, а в унылые вечера любил подолгу сиживать один, в который раз внимательно вглядываясь в знаменитый гобелен “Девушка с единорогом”, приговоренный Филиппом Красивым к сожжению.

Но утром охота вновь отвлекала графа от грустных мыслей. Погоня за дичью по лесам доставляла брату короля особую радость. Д'Эвро неплохо стрелял из арбалета. Ему нравился риск, нравилось отрываться на хорошем скакуне от свиты, чтобы уединиться в глухом лесу и ждать в засаде, когда могучий олень или красивая лань выйдут прямого на него. Но однажды на поляне перед прицелом взведенного и готового в любую минуту выпустить убийственную стрелу арбалета появилась грациозная лань с большими карими глазами, полными неизъяснимой прелести, которой обладал далеко не каждый женский взор. И д'Эвро замер от изумления. Из засады граф любовался грациозными движениями той, которую по законам охоты ему следовало с одного выстрела уложить на сырую землю, поросшую густой сочной травой, похожей на изумруд. Но охотник медлил с убийством. Рука от напряжения ослабла и пошла вниз. А граф был сейчас занят тем, что напряженно ждал, когда лань вновь повернется и вновь одарит его своим взглядом. Coup de grace, удар милости Божьей, сейчас должен был нанести не застывший от изумления охотник, а его беззащитная жертва, и лань безжалостно удалялась в лес, так и не бросив на прощание даже беглого взгляда своих изумительных, своих бархатистых глаз в сторону несчастного графа. Граф видел, как животное, словно кокетничая, грациозно повиливало своим аккуратным крупом, украшенным белыми на фоне светло-коричневой шерстки подпалинами. Лань искушала охотника и спокойно, по-королевски невозмутимо удалялась в лесную чащу, где ее изящное тело, как призрак, растворялось в солнечных бликах, весело играющих на зеленых листьях и стволах могучих деревьев. И лишь тогда, дабы дать выход своему напряжению, дабы оживить застывшую кровь, омертвевшими пальцами д'Эвро спускал наконец с громким криком стрелу, испытывая при этом прилив долгожданного облегчения. Он знал, что стрела все равно никого не убьет, что она вонзится в ствол дуба и там и застрянет, ненасытная. А лань между тем все дальше и дальше будет уходить по только ей ведомой тропке, может быть, по-женски веселясь своему удачному флирту с влюбленным в нее охотником.

И этой игре, казалось, нет и не может быть конца. Она доставляла удовольствие и человеку, и животному, рождая между ними какую-то непонятную, нарушающую все законы и нормы связь, похожую на настоящую, подлинную любовь. Если бы бедный граф д'Эвро знал или хотя бы догадывался о возможном переселении душ и о карме, то он мигом утешился бы и нашел своему необычному состоянию достойное объяснение. Но в самом начале XIV века люди не очень-то представляли себе, что подобные вещи могут существовать. Однако если допустить, что д'Эвро были бы доступны подобные запрещенные церковью знания, то чья бы душа могла привидеться графу в облике лани с большими карими глазами неизъяснимой прелести? Сам охотник вряд ли бы когда-нибудь сознался себе в этом, но в глубине души он понимал, что непостижимым образом узнал в прекрасном животном покойную королеву, супругу своего царственного брата, которую любил не меньше, а во много-много раз больше, чем монарх Франции. Но эта убийственная мысль, подобная каленой стреле в арбалете с крепко затянутым воротом, была запрятана в душе графа глубоко-глубоко, и играть с ней он не собирался, как не собирался нажимать на крючок, чтобы выпустить наконец стрелу, предназначенную для счастливой охоты, прямо себе в жадно раскрытый рот, готовый принять смерть, как принимают святое причастие.

Частые отлучки графа не могли остаться незамеченными, и в округе поползли слухи о странной и противоестественной влюбленности брата короля в таинственное животное. Причем этому лесному существу невежественной и озлобленной толпой приписывались самые невероятные свойства. Говорили даже, что это сам древний Дух Лесов, которому поклонялись еще друиды, чьи капища довольно часто можно было встретить в этих местах. Но самое странное во всех этих рассказах было то, что графа д'Эвро начали подозревать в колдовстве. Постепенно сплетни доползли и до внимательного ко всем подобным происшествиям Филиппа Красивого. Он понял, что в ответ на обвинения по отношению к епископу Гишару церковь вполне может скомпрометировать всю семью короля, если обвинит самого графа д'Эвро в колдовстве. Несмотря на занятость и на то, что дело тамплиеров затягивалось, Филипп решил навестить брата-отшельника. С собой король взял и Ногаре, без которого уже не мог обойтись даже в делах, касающихся семьи. Легат должен был посмотреть на все с юридической точки зрения, то есть разобраться, подпадает странное лесное увлечение д'Эвро под юрисдикцию святой инквизиции или нет.

Но как только конь короля ступил на знакомую дорожку, ведущую к самому замку, Филипп сразу же понял, какую оплошность он совершил, решив вновь посетить эти дорогие его сердцу места. На короля обрушилась лавина воспоминаний, словно бурная река смогла все-таки прорвать надежную плотину и вырваться наружу. В забытьи король вонзил шпоры в бока своего скакуна, и тот, словно сойдя с ума, с шага почти сразу перешел на галоп. В несколько мгновений ошеломленная свита осталась одна, и ей оставалось лишь глотать пыль. Опомнившись, Филипп изо всех сил стал натягивать узду, пытаясь сдержать бег обезумевшего от внезапной острой боли животного, но все усилия оказались напрасными, и тогда король сам решил отдаться на волю случая. Бешеная скачка развеселила сердце, она доставляла какое-то дикое удовольствие. Королю также было приятно думать, что эту необузданную энергию самой природы он прекрасно может контролировать. Вот сейчас за поворотом покажутся очертания грандиозных стен, затем дорога возьмет влево, поднимется вверх, и у тяжелых ворот конь все равно остановится. А сейчас – пусть летит, наивно полагая, что ему удастся подчинить своей воле царственного наездника. Он просто не знает, что его стихийной свободе людьми положен предел. Вообще, побеждает не тот, кто бунтует, а тот, кто знает, что ждет всех в будущем.

Но конь все летел и летел, а стены замка все никак не хотели появляться из призрачного утреннего воздуха, раскрываясь, словно неведомый цветок, где-то на уровне вершин самых высоких деревьев. Затем тропинка начала становиться все уже и уже, а лес – все глуше и глуше. Конь сам перешел на шаг и теперь с трудом пробирался сквозь густую чащу. Король лишь сейчас понял, что он заблудился. В отчаянии он отпустил поводья, проклиная себя за то, что позволил себе слабость и на какое-то мгновение полностью доверился обезумевшему животному. Где, в каком месте они свернули с правильного пути? Кричать – значит подвергать себя позору. Свита не должна становиться свидетелем слабости правителя. Прошло еще какое-то время, и король постепенно начал замечать, что его конь очень уверенно держит шаг, словно знает, куда ему следует везти своего важного седока. Это обстоятельство даже слегка позабавило властителя Франции. Глупое животное все-таки взяло верх над ним. А король в свою очередь обязательно возьмет верх над тамплиерами, а вдобавок поставит еще и Папу на колени. И судьба страны теперь зависела от воли тупого животного. Филипп неожиданно вспомнил о валаамовой ослице, которая вдруг обрела человеческий голос и начала вещать от имени Бога. Может быть, и ему предстоит сейчас стать свидетелем подобного чуда? И короля охватил религиозный экстаз, столь характерный для его сложной натуры. Он уже точно был уверен, что чудо произойдет, что Господь не случайно выбрал презренное животное. Бог хотел унизить гордость короля перед тем, как сделать Филиппа свидетелем Откровения свыше. Монарх почувствовал, как слезы умиления оросили его щеки. Он трижды осенил себя крестным знамением, сотворив при этом молитву. А конь все шел и шел, все пробирался и пробирался сквозь чащу в неведомом для короля направлении, пока не вынес своего седока на большую поляну, окруженную вековыми дубами и ярко освещенную солнцем. Но не поляна вдруг предстала перед взором государя. Вековые деревья начали напоминать колонны огромного готического собора, а пение птиц из радующей сердце какофонии слилось в единый грозный церковный хор, из которого выделялся голос дьякона, своим мощным басом он перебивал пение пернатых теноров. Этот бас придавал всему звучанию оттенок особой трагичности и обреченности, будто желая предупредить прихожан, что конец света близок. Стремясь достигнуть небес, деревья стали расти все выше и выше и образовали, наконец, своими развесистыми кронами своды, напоминающие своды собора. Свет на поляне и впрямь померк и сделался таким, будто солнечным лучам стало трудно пробиваться сквозь разноцветные витражи, на которых, по канону, обычно изображали картины Страшного суда.

Переполняемый чувствами, с которыми он уже не в состоянии был справиться, король свалился с седла на землю, встал перед своим конем на колени, склонил голову и начал напряженно молиться. А голос дьякона все пел и пел, а призрачные витражи, казалось, ожили, и Филипп мысленным взором своим уже различал картины предстоящего ему Страшного суда.

Король стоял на коленях, рыдал и молился.

И вдруг чьи-то очень мягкие, очень добрые губы коснулись сначала королевской щеки, а затем принялись и за королевское ухо, щекотно пожевывая его. Филипп очнулся и увидел, что это его верный конь шалит. Потрепав старого друга по гриве, король огляделся и увидел, что видение исчезло и что он вновь оказался на обычной лесной поляне. Видение исчезло так же внезапно, как и явилось. Уже собираясь встать и вновь сесть в седло, чтобы выбраться, наконец, к замку, Филипп вдруг заметил на другом конце поляны странную фигуру. Ему показалось, что это женщина, крестьянка, которая случайно забрела в глухие места. Однако в очертаниях фигуры Филипп узнал какие-то только ему известные изгибы. В первое мгновение король не придал своему неясному ощущению никакого значения. Он сунул ногу в стремя и готов был уже взлететь в седло, когда догадка, нежная, как перо голубки, слегка коснулась его сознания, коснулась, как касается лишь птичье перо невозмутимой зеркальной поверхности лесного озера, но и этого было вполне достаточно, чтобы сначала образовался один круг неясных ассоциаций, затем другой, третий. И тогда король почувствовал, что сердце его остановилось. Боль пронзила все существо его, и в следующий момент ему просто нечем было дышать. Сейчас, в эту мучительную минуту узнавания, королю не хватило бы всего воздуха его милой, его дорогой Франции, чтобы наполнить неожиданно опустевшие легкие. До нестерпимой боли, до физической близости, до первой пролитой крови девственницы, до пота, что сливался с ее потом, ощутил король, что на другой стороне поляны стоит и смотрит на него бесконечно близкий, бесконечно дорогой ему человек, без которого можно было хлестать Папу по щекам, грабить тамплиеров и заниматься колдовством, создавая из грязи и глины легатов-законников. Только сейчас король ощутил всю силу сиротства своего, понял истинную причину всех безумных деяний своих, продиктованных отчаянием, собачьей тоской и бессонными ночами, когда всякая нечисть повадилась захаживать к нему в покои, как к себе домой.

Он стоял и спокойно ждал, ждал, когда умрет, потому что просто нечем было дышать, потому что просто незачем было жить. И эта короткая мучительная минута показалась бесконечной, и ничего лучшего не испытывал король за последние годы. Как сладостно, как хорошо было сидеть вот так в седле и ждать, ждать, когда умрешь от удушья, при этом даже не замечая, какая это, должно быть, мучительная смерть. Вот Она стоит и смотрит на него, своего короля, своего супруга, и ждет, ждет, когда пробьет час и они вновь будут вместе в раю или в аду – неважно. Она ведь замолвит за него словечко, и Бог простит короля за все его прегрешения, потому что его любовь к ней и есть его Прощение, его Благодать, его Вера и его Крест.

Король сидел, и кожа его становилась синей. Он чувствовал, что в жаркий летний полдень все члены его охватил могильный холод. Ярко и щедро освещенный безжалостным солнцем, которое, как немигающее око взирало сейчас на все с высоты небес, король продолжал неподвижно сидеть в седле и ждать прихода собственной смерти. Филипп очутился в самом заколдованном, в самом напряженном месте своего королевства, где мертвые встречались с живыми, а живые – с мертвыми. Здесь, в этом лесу, проходила граница между миром видимым и миром невидимым, и король по воле свыше оказался сейчас у опасной черты.

Но королева сжалилась над своим повелителем, и, как ей ни хотелось удержать супруга своего в мире теней, она смогла преодолеть свое желание и послала умирающему воздушный поцелуй, который позволил монарху вновь вдохнуть в себя теплый летний, лесной воздух.

Пришпорив коня, Филипп решил как можно быстрее очутиться у противоположного края поляны. Но никакой женщины он там не увидел. Лишь неподалеку в солнечных бликах мелькнул изящный силуэт испуганной лани.

По приказу короля Ногаре выследил несчастного графа д'Эвро, который, не замечая шпиона, пустился в нежные разговоры со своим таинственным и обворожительным созданием о четырех ногах. На следующий день верный слуга точным выстрелом из арбалета положил конец дурным слухам. Вместе с королем Ногаре благополучно вернулся в Париж, где их ждал процесс тамплиеров, а граф д'Эвро испытал тяжелейшее душевное расстройство, когда обнаружил свою любимицу мертвой, да еще наполовину объеденной волками и лисицами. Брат короля проклял всех браконьеров на свете и в назидание повесил двоих сервов на самом высоком донжоне, дабы трупы сии были видны по всей округе.

По тайному распоряжению короля, решившего не дожидаться исхода затянувшегося процесса, 54 тамплиера были вывезены на телегах в поле в окрестностях Парижа, неподалеку от монастыря Сент-Антуан, и там сожжены на костре.

Через несколько недель еще четверо тамплиеров нашли свою смерть на костре; а прах бывшего казначея парижского Тампля Жана де Тура был извлечен из могилы и сожжен. Король хотел всполошить не только мир живых, но и мир мертвых. Ему не терпелось разозлить Бога настолько, чтобы тот как можно скорее призвал его на свой суд. Может быть, после всех юридических проволочек ему все-таки разрешат увидеться со своей Жанной, хотя бы на короткое время. Как помазанник Божий и внук святого, он вполне мог рассчитывать на подобную милость. Какие гости посещали отныне королевскую опочивальню во время бессонных ночей, уже не знал никто, а бедного графа д'Эвро во дворец больше не приглашали.

Вскоре еще девять человек были сожжены в Санлисе по приказу совета в провинции Реймс.

Сколько-нибудь точный список сожженных просто невозможно составить. Сопротивление было окончательно сломлено, и наступила очередь самого Жака де Моле.

Подлинное свое завершение процесс тамплиеров получил в 1314 году. 18 марта кардиналы созвали в Париже специальный совет. Перед этим советом предстали Жак де Моле, Гуго де Пейро, Жоффруа де Гонневиль и Жоффруа де Шарне. Папа предал тамплиеров, собственноручно подписав приговор руководителям ордена. Сцена совета одним из современников была описана следующим образом: “Поскольку все четверо прилюдно и добровольно признались в преступлениях, вменявшихся им в вину, и не отрицали своих первоначальных показаний, совет тщательнейшим образом рассмотрел множество сопряженных вопросов и, заседая во дворе собора Нотр-Дам в Париже, в понедельник после дня св. Георгия, вынес решение, согласно которому они приговаривались к пожизненному тюремному заключению в особо суровых условиях. Но, увы, когда кардиналы уже сочли дело закрытым, совершенно неожиданно двое из осужденных, а именно Великий Магистр и приор Нормандии, выступили с ошеломившей всех самозащитой, обращая слова свои к кардиналу, который только что прочитал проповедь, и архиепископу Санскому, и вновь отреклись от своих показаний, сделанных ранее, а также от всего того, в чем когда-либо признавались”.

– Я хочу обратиться к совету, – начал Магистр. Он знал, что отныне каждым новым произнесенным словом он сам подписывает себе смертный приговор. Отречься от признаний в ереси – это самое страшное обвинение по тем временам по отношению к подсудимому. Но сейчас можно было говорить, ибо корабли уже достигли своей цели. И теперь можно было открыто защитить старый, как сам Магистр, развалившийся Храм, дабы новому Храму было чем гордится. Магистр встал. И никто из собравшихся еще и предположить не мог, что будет дальше. Магистр встал и видел теперь, как на губах кардиналов начала расцветать презрительная усмешка, как к лжесамоубийцам, которые ищут всегда места в реке, где помельче. Магистр продолжал молчать. Он думал, что их, иерархов ордена, тоже четыре, как и тех простых рыцарей, которых до смерти замучили в подвалах инквизиции. Магистр специально выдерживал паузу, чтобы братья смогли опомниться и встать вместе с ним. Но они сидели. Сидели и терпеливо ждали. Чего? Неужели братья предали его? Пауза явно затянулась. Магистр видел, что кардиналы продолжают ухмыляться. Мол, погеройствовал, и ладно. Дело сделано, и тюрьма лучше, чем костер. Предали. Предали в такую минуту. Предали!! Неужели они решили продолжить свое жалкое существование в обществе тюремных крыс, вместо того чтобы сгореть всем вместе ярким ослепительным факелом и чтобы при этом искры до неба? А усмешка все расцветала и расцветала на губах кардиналов, все нелепее и нелепее становилась затянувшаяся пауза. И тут Магистр почувствовал, как его туники коснулись старческие скрюченные пальцы. Это был приор Нормандии. Он тянул тунику на себя и делал какие-то знаки. Магистр не сразу понял, в чем дело. “Помоги встать! – еле слышно прошептал сидящий внизу старик. – Помоги, слышишь!” Ему просто нужно было опереться на руку друга, чтобы оторвать от ненавистной скамьи свое исстрадавшееся, свое измученное вконец и ставшее таким непослушным тело. И тогда они встали. Встали оба. Обнявшись, два дряхлых рыцаря стояли и смотрели в глаза своим судьям. Жалкое и величественное зрелище. А два других старца смотрели теперь вниз, боясь поднять свои головы. Им было сейчас одиноко и стыдно, стыдно оттого, что они так и не смогли протянуть руки своей к спасительной тунике Магистра, не смогли уцепиться за нее скрюченными пальцами своими, чтобы оторвать отяжелевшие от страха зады от деревянной скамьи, из которой делают во Франции пустые бочки для вина, что обычно на долгие годы остаются пылиться в заброшенных подвалах старинных замков, чьи хозяева уже давно тлеют в могиле.

– Я хочу обратиться к совету, – прервал наконец свою затянувшуюся паузу Магистр. Его старый друг припал к нему, и если сутягам было угодно, то они вполне могли их обвинить сейчас в содомии. Но это были объятия воинов, объятия братьев, а не пошлых любовников, – и напомнить об огромной роли, сыгранной тамплиерами в борьбе с сарацинами, особенно во времена Людовика Святого, деда нашего достославного короля. Хочу напомнить совету о прекрасной смерти Великого Магистра ордена Гийома де Боже в битве при Акре, где вместе с ним погибли еще 300 рыцарей. Именно храмовники несли Святой крест в страны Востока, а также в Кастилию и Арагон. Шипы тернового венца Создателя расцветали в руках наших капелланов в Святой четверг. И они бы не расцвели, если бы братья были виновны. И сердце святой Ефимии не явилось бы нам, храмовникам, в замке паломников милостью Господней, излучающей поистине чудесный свет, если бы мы были виновны. И не были бы мы способны собрать столько святых реликвий, сколько нет даже у самой Римской церкви, если бы были виновны. Более 20 000 братьев пали во имя святой веры в заморских странах. Разве это вы поливали своей кровью пески Палестины? Разве это вы страдали от голода, болезней и от палящего солнца?

– Так, так, Жак, скажи, скажи им, – из последних сил одобрял своего друга приор Нормандии. – Скажи им, Жак! Скажи этим законникам и защити Храм!

– От имени всех братьев, как живых, так и мертвых, обвиняю и вас, и весь королевский суд.

– Под знамена Сен-Дени!!! – срывающимся голосом прокричал боевой клич приор Нормандии. – Громи их, Жак, громи! И если мы не нужны Папе, то и он нам не нужен!!

От этих слов кардиналы сразу же бросились врассыпную. Началась паника. Никто не знал, что делать с взбунтовавшимися еретиками. А Магистр между тем продолжал:

– Вы устроили суд. Вы осудили цвет французского рыцарства. Но вы забыли, что ваш суд не единственный. И поэтому я заявляю, что король Франции Филипп Красивый и Папа Климент V предстанут вместе со мной на другом суде. И Господь призовет их к себе в течение двенадцати месяцев, которые истекут с момента нашей казни.

– Аминь! – заключил это пророчество приор Нормандии.

Из воспоминаний современника: “Как только новость о том, что произошло на совете, достигла королевского дворца, король, посоветовавшись с опытными людьми из своего окружения, однако не спрашивая совета у представителей духовенства, к вечеру того же дня приказал сжечь обоих преступников на одном из маленьких островов Сены, находящемся между королевским садом и монастырем Св. Августина. Можно было наблюдать, как они готовятся принять смерть на костре – исповедавшись, с легкой душой и чистой совестью, проявляя волю и мужество, и все, кто это видел, были восхищены и поражены мужеством их и стойким желанием отрицать свою вину”.

Казнь была проведена столь поспешно, что позднее обнаружилось, что островок Иль-де-Жавио, или Еврейский остров, на котором сожгли иерархов ордена, принадлежал не королю, а монахам Сен-Жермен-де-Пре, так что Филиппу пришлось послать письменные разъяснения, подтверждавшие, что это ни в коей мере не является посягательством на права монастыря.

Виллани писал, “что ночью, после того как Великий Магистр ордена и его товарищ погибли мученической смертью, их пепел и прах были собраны братьями – мирянами и другими верующими и, подобно священным реликвиям, унесены и спрятаны в надежные и святые места”.

Значит, несмотря ни на что, орден продолжал жить. Один Храм сгорел, чтобы уступить место другому, тайному, Храму.

По тайному распоряжению короля, решившего не дожидаться исхода затянувшегося процесса, 54 тамплиера были вывезены на телегах в поле в окрестностях Парижа, неподалеку от монастыря Сент-Антуан, и там сожжены на костре.

Через несколько недель еще четверо тамплиеров нашли свою смерть на костре; а прах бывшего казначея парижского Тампля Жана де Тура был извлечен из могилы и сожжен. Король хотел всполошить не только мир живых, но и мир мертвых. Ему не терпелось разозлить Бога настолько, чтобы тот как можно скорее призвал его на свой суд. Может быть, после всех юридических проволочек ему все-таки разрешат увидеться со своей Жанной, хотя бы на короткое время. Как помазанник Божий и внук святого, он вполне мог рассчитывать на подобную милость. Какие гости посещали отныне королевскую опочивальню во время бессонных ночей, уже не знал никто, а бедного графа д'Эвро во дворец больше не приглашали.

Вскоре еще девять человек были сожжены в Санлисе по приказу совета в провинции Реймс.

Сколько-нибудь точный список сожженных просто невозможно составить. Сопротивление было окончательно сломлено, и наступила очередь самого Жака де Моле.

Подлинное свое завершение процесс тамплиеров получил в 1314 году. 18 марта кардиналы созвали в Париже специальный совет. Перед этим советом предстали Жак де Моле, Гуго де Пейро, Жоффруа де Гонневиль и Жоффруа де Шарне. Папа предал тамплиеров, собственноручно подписав приговор руководителям ордена. Сцена совета одним из современников была описана следующим образом: “Поскольку все четверо прилюдно и добровольно признались в преступлениях, вменявшихся им в вину, и не отрицали своих первоначальных показаний, совет тщательнейшим образом рассмотрел множество сопряженных вопросов и, заседая во дворе собора Нотр-Дам в Париже, в понедельник после дня св. Георгия, вынес решение, согласно которому они приговаривались к пожизненному тюремному заключению в особо суровых условиях. Но, увы, когда кардиналы уже сочли дело закрытым, совершенно неожиданно двое из осужденных, а именно Великий Магистр и приор Нормандии, выступили с ошеломившей всех самозащитой, обращая слова свои к кардиналу, который только что прочитал проповедь, и архиепископу Санскому, и вновь отреклись от своих показаний, сделанных ранее, а также от всего того, в чем когда-либо признавались”.

– Я хочу обратиться к совету, – начал Магистр. Он знал, что отныне каждым новым произнесенным словом он сам подписывает себе смертный приговор. Отречься от признаний в ереси – это самое страшное обвинение по тем временам по отношению к подсудимому. Но сейчас можно было говорить, ибо корабли уже достигли своей цели. И теперь можно было открыто защитить старый, как сам Магистр, развалившийся Храм, дабы новому Храму было чем гордится. Магистр встал. И никто из собравшихся еще и предположить не мог, что будет дальше. Магистр встал и видел теперь, как на губах кардиналов начала расцветать презрительная усмешка, как к лжесамоубийцам, которые ищут всегда места в реке, где помельче. Магистр продолжал молчать. Он думал, что их, иерархов ордена, тоже четыре, как и тех простых рыцарей, которых до смерти замучили в подвалах инквизиции. Магистр специально выдерживал паузу, чтобы братья смогли опомниться и встать вместе с ним. Но они сидели. Сидели и терпеливо ждали. Чего? Неужели братья предали его? Пауза явно затянулась. Магистр видел, что кардиналы продолжают ухмыляться. Мол, погеройствовал, и ладно. Дело сделано, и тюрьма лучше, чем костер. Предали. Предали в такую минуту. Предали!! Неужели они решили продолжить свое жалкое существование в обществе тюремных крыс, вместо того чтобы сгореть всем вместе ярким ослепительным факелом и чтобы при этом искры до неба? А усмешка все расцветала и расцветала на губах кардиналов, все нелепее и нелепее становилась затянувшаяся пауза. И тут Магистр почувствовал, как его туники коснулись старческие скрюченные пальцы. Это был приор Нормандии. Он тянул тунику на себя и делал какие-то знаки. Магистр не сразу понял, в чем дело. “Помоги встать! – еле слышно прошептал сидящий внизу старик. – Помоги, слышишь!” Ему просто нужно было опереться на руку друга, чтобы оторвать от ненавистной скамьи свое исстрадавшееся, свое измученное вконец и ставшее таким непослушным тело. И тогда они встали. Встали оба. Обнявшись, два дряхлых рыцаря стояли и смотрели в глаза своим судьям. Жалкое и величественное зрелище. А два других старца смотрели теперь вниз, боясь поднять свои головы. Им было сейчас одиноко и стыдно, стыдно оттого, что они так и не смогли протянуть руки своей к спасительной тунике Магистра, не смогли уцепиться за нее скрюченными пальцами своими, чтобы оторвать отяжелевшие от страха зады от деревянной скамьи, из которой делают во Франции пустые бочки для вина, что обычно на долгие годы остаются пылиться в заброшенных подвалах старинных замков, чьи хозяева уже давно тлеют в могиле.

– Я хочу обратиться к совету, – прервал наконец свою затянувшуюся паузу Магистр. Его старый друг припал к нему, и если сутягам было угодно, то они вполне могли их обвинить сейчас в содомии. Но это были объятия воинов, объятия братьев, а не пошлых любовников, – и напомнить об огромной роли, сыгранной тамплиерами в борьбе с сарацинами, особенно во времена Людовика Святого, деда нашего достославного короля. Хочу напомнить совету о прекрасной смерти Великого Магистра ордена Гийома де Боже в битве при Акре, где вместе с ним погибли еще 300 рыцарей. Именно храмовники несли Святой крест в страны Востока, а также в Кастилию и Арагон. Шипы тернового венца Создателя расцветали в руках наших капелланов в Святой четверг. И они бы не расцвели, если бы братья были виновны. И сердце святой Ефимии не явилось бы нам, храмовникам, в замке паломников милостью Господней, излучающей поистине чудесный свет, если бы мы были виновны. И не были бы мы способны собрать столько святых реликвий, сколько нет даже у самой Римской церкви, если бы были виновны. Более 20 000 братьев пали во имя святой веры в заморских странах. Разве это вы поливали своей кровью пески Палестины? Разве это вы страдали от голода, болезней и от палящего солнца?

– Так, так, Жак, скажи, скажи им, – из последних сил одобрял своего друга приор Нормандии. – Скажи им, Жак! Скажи этим законникам и защити Храм!

– От имени всех братьев, как живых, так и мертвых, обвиняю и вас, и весь королевский суд.

– Под знамена Сен-Дени!!! – срывающимся голосом прокричал боевой клич приор Нормандии. – Громи их, Жак, громи! И если мы не нужны Папе, то и он нам не нужен!!

От этих слов кардиналы сразу же бросились врассыпную. Началась паника. Никто не знал, что делать с взбунтовавшимися еретиками. А Магистр между тем продолжал:

– Вы устроили суд. Вы осудили цвет французского рыцарства. Но вы забыли, что ваш суд не единственный. И поэтому я заявляю, что король Франции Филипп Красивый и Папа Климент V предстанут вместе со мной на другом суде. И Господь призовет их к себе в течение двенадцати месяцев, которые истекут с момента нашей казни.

– Аминь! – заключил это пророчество приор Нормандии.

Из воспоминаний современника: “Как только новость о том, что произошло на совете, достигла королевского дворца, король, посоветовавшись с опытными людьми из своего окружения, однако не спрашивая совета у представителей духовенства, к вечеру того же дня приказал сжечь обоих преступников на одном из маленьких островов Сены, находящемся между королевским садом и монастырем Св. Августина. Можно было наблюдать, как они готовятся принять смерть на костре – исповедавшись, с легкой душой и чистой совестью, проявляя волю и мужество, и все, кто это видел, были восхищены и поражены мужеством их и стойким желанием отрицать свою вину”.

Казнь была проведена столь поспешно, что позднее обнаружилось, что островок Иль-де-Жавио, или Еврейский остров, на котором сожгли иерархов ордена, принадлежал не королю, а монахам Сен-Жермен-де-Пре, так что Филиппу пришлось послать письменные разъяснения, подтверждавшие, что это ни в коей мере не является посягательством на права монастыря.

Виллани писал, “что ночью, после того как Великий Магистр ордена и его товарищ погибли мученической смертью, их пепел и прах были собраны братьями – мирянами и другими верующими и, подобно священным реликвиям, унесены и спрятаны в надежные и святые места”.

Значит, несмотря ни на что, орден продолжал жить. Один Храм сгорел, чтобы уступить место другому, тайному, Храму.

По тайному распоряжению короля, решившего не дожидаться исхода затянувшегося процесса, 54 тамплиера были вывезены на телегах в поле в окрестностях Парижа, неподалеку от монастыря Сент-Антуан, и там сожжены на костре.

Через несколько недель еще четверо тамплиеров нашли свою смерть на костре; а прах бывшего казначея парижского Тампля Жана де Тура был извлечен из могилы и сожжен. Король хотел всполошить не только мир живых, но и мир мертвых. Ему не терпелось разозлить Бога настолько, чтобы тот как можно скорее призвал его на свой суд. Может быть, после всех юридических проволочек ему все-таки разрешат увидеться со своей Жанной, хотя бы на короткое время. Как помазанник Божий и внук святого, он вполне мог рассчитывать на подобную милость. Какие гости посещали отныне королевскую опочивальню во время бессонных ночей, уже не знал никто, а бедного графа д'Эвро во дворец больше не приглашали.

Вскоре еще девять человек были сожжены в Санлисе по приказу совета в провинции Реймс.

Сколько-нибудь точный список сожженных просто невозможно составить. Сопротивление было окончательно сломлено, и наступила очередь самого Жака де Моле.

Подлинное свое завершение процесс тамплиеров получил в 1314 году. 18 марта кардиналы созвали в Париже специальный совет. Перед этим советом предстали Жак де Моле, Гуго де Пейро, Жоффруа де Гонневиль и Жоффруа де Шарне. Папа предал тамплиеров, собственноручно подписав приговор руководителям ордена. Сцена совета одним из современников была описана следующим образом: “Поскольку все четверо прилюдно и добровольно признались в преступлениях, вменявшихся им в вину, и не отрицали своих первоначальных показаний, совет тщательнейшим образом рассмотрел множество сопряженных вопросов и, заседая во дворе собора Нотр-Дам в Париже, в понедельник после дня св. Георгия, вынес решение, согласно которому они приговаривались к пожизненному тюремному заключению в особо суровых условиях. Но, увы, когда кардиналы уже сочли дело закрытым, совершенно неожиданно двое из осужденных, а именно Великий Магистр и приор Нормандии, выступили с ошеломившей всех самозащитой, обращая слова свои к кардиналу, который только что прочитал проповедь, и архиепископу Санскому, и вновь отреклись от своих показаний, сделанных ранее, а также от всего того, в чем когда-либо признавались”.

– Я хочу обратиться к совету, – начал Магистр. Он знал, что отныне каждым новым произнесенным словом он сам подписывает себе смертный приговор. Отречься от признаний в ереси – это самое страшное обвинение по тем временам по отношению к подсудимому. Но сейчас можно было говорить, ибо корабли уже достигли своей цели. И теперь можно было открыто защитить старый, как сам Магистр, развалившийся Храм, дабы новому Храму было чем гордится. Магистр встал. И никто из собравшихся еще и предположить не мог, что будет дальше. Магистр встал и видел теперь, как на губах кардиналов начала расцветать презрительная усмешка, как к лжесамоубийцам, которые ищут всегда места в реке, где помельче. Магистр продолжал молчать. Он думал, что их, иерархов ордена, тоже четыре, как и тех простых рыцарей, которых до смерти замучили в подвалах инквизиции. Магистр специально выдерживал паузу, чтобы братья смогли опомниться и встать вместе с ним. Но они сидели. Сидели и терпеливо ждали. Чего? Неужели братья предали его? Пауза явно затянулась. Магистр видел, что кардиналы продолжают ухмыляться. Мол, погеройствовал, и ладно. Дело сделано, и тюрьма лучше, чем костер. Предали. Предали в такую минуту. Предали!! Неужели они решили продолжить свое жалкое существование в обществе тюремных крыс, вместо того чтобы сгореть всем вместе ярким ослепительным факелом и чтобы при этом искры до неба? А усмешка все расцветала и расцветала на губах кардиналов, все нелепее и нелепее становилась затянувшаяся пауза. И тут Магистр почувствовал, как его туники коснулись старческие скрюченные пальцы. Это был приор Нормандии. Он тянул тунику на себя и делал какие-то знаки. Магистр не сразу понял, в чем дело. “Помоги встать! – еле слышно прошептал сидящий внизу старик. – Помоги, слышишь!” Ему просто нужно было опереться на руку друга, чтобы оторвать от ненавистной скамьи свое исстрадавшееся, свое измученное вконец и ставшее таким непослушным тело. И тогда они встали. Встали оба. Обнявшись, два дряхлых рыцаря стояли и смотрели в глаза своим судьям. Жалкое и величественное зрелище. А два других старца смотрели теперь вниз, боясь поднять свои головы. Им было сейчас одиноко и стыдно, стыдно оттого, что они так и не смогли протянуть руки своей к спасительной тунике Магистра, не смогли уцепиться за нее скрюченными пальцами своими, чтобы оторвать отяжелевшие от страха зады от деревянной скамьи, из которой делают во Франции пустые бочки для вина, что обычно на долгие годы остаются пылиться в заброшенных подвалах старинных замков, чьи хозяева уже давно тлеют в могиле.

– Я хочу обратиться к совету, – прервал наконец свою затянувшуюся паузу Магистр. Его старый друг припал к нему, и если сутягам было угодно, то они вполне могли их обвинить сейчас в содомии. Но это были объятия воинов, объятия братьев, а не пошлых любовников, – и напомнить об огромной роли, сыгранной тамплиерами в борьбе с сарацинами, особенно во времена Людовика Святого, деда нашего достославного короля. Хочу напомнить совету о прекрасной смерти Великого Магистра ордена Гийома де Боже в битве при Акре, где вместе с ним погибли еще 300 рыцарей. Именно храмовники несли Святой крест в страны Востока, а также в Кастилию и Арагон. Шипы тернового венца Создателя расцветали в руках наших капелланов в Святой четверг. И они бы не расцвели, если бы братья были виновны. И сердце святой Ефимии не явилось бы нам, храмовникам, в замке паломников милостью Господней, излучающей поистине чудесный свет, если бы мы были виновны. И не были бы мы способны собрать столько святых реликвий, сколько нет даже у самой Римской церкви, если бы были виновны. Более 20 000 братьев пали во имя святой веры в заморских странах. Разве это вы поливали своей кровью пески Палестины? Разве это вы страдали от голода, болезней и от палящего солнца?

– Так, так, Жак, скажи, скажи им, – из последних сил одобрял своего друга приор Нормандии. – Скажи им, Жак! Скажи этим законникам и защити Храм!

– От имени всех братьев, как живых, так и мертвых, обвиняю и вас, и весь королевский суд.

– Под знамена Сен-Дени!!! – срывающимся голосом прокричал боевой клич приор Нормандии. – Громи их, Жак, громи! И если мы не нужны Папе, то и он нам не нужен!!

От этих слов кардиналы сразу же бросились врассыпную. Началась паника. Никто не знал, что делать с взбунтовавшимися еретиками. А Магистр между тем продолжал:

– Вы устроили суд. Вы осудили цвет французского рыцарства. Но вы забыли, что ваш суд не единственный. И поэтому я заявляю, что король Франции Филипп Красивый и Папа Климент V предстанут вместе со мной на другом суде. И Господь призовет их к себе в течение двенадцати месяцев, которые истекут с момента нашей казни.

– Аминь! – заключил это пророчество приор Нормандии.

Из воспоминаний современника: “Как только новость о том, что произошло на совете, достигла королевского дворца, король, посоветовавшись с опытными людьми из своего окружения, однако не спрашивая совета у представителей духовенства, к вечеру того же дня приказал сжечь обоих преступников на одном из маленьких островов Сены, находящемся между королевским садом и монастырем Св. Августина. Можно было наблюдать, как они готовятся принять смерть на костре – исповедавшись, с легкой душой и чистой совестью, проявляя волю и мужество, и все, кто это видел, были восхищены и поражены мужеством их и стойким желанием отрицать свою вину”.

Казнь была проведена столь поспешно, что позднее обнаружилось, что островок Иль-де-Жавио, или Еврейский остров, на котором сожгли иерархов ордена, принадлежал не королю, а монахам Сен-Жермен-де-Пре, так что Филиппу пришлось послать письменные разъяснения, подтверждавшие, что это ни в коей мере не является посягательством на права монастыря.

Виллани писал, “что ночью, после того как Великий Магистр ордена и его товарищ погибли мученической смертью, их пепел и прах были собраны братьями – мирянами и другими верующими и, подобно священным реликвиям, унесены и спрятаны в надежные и святые места”.

Значит, несмотря ни на что, орден продолжал жить. Один Храм сгорел, чтобы уступить место другому, тайному, Храму.

Итак, перед тем как быть сожженным на костре, Жак де Моле призвал Папу и короля явиться с ним вместе на суд Божий не позднее чем через год.

Папа умер 20 апреля 1314 года, всеми покинутый и забытый, напрасно пытаясь заглушить в себе неумолчный голос совести. Пожаром уничтожена была ночью та церковь, в которой был помещен труп несчастного Папы. Сгорела также и нижняя часть тела покойника. Останки его были затем перенесены в мавзолей, воздвигнутый его родственниками, которым он оставил несметные богатства. Но и здесь последним останкам первосвященника не суждено было найти полного успокоения. Яростные толпы кальвинистов разрушили в 1577 году мавзолей, останки тела бросили в огонь, а пепел развеяли по ветру.

Филипп умер 29 ноября 1314 года, едва достигнув 46 лет, от какой-то загадочной болезни. Какую ненависть и озлобление возбудило его отягощенное проклятием царствование, явствует из того факта, что его сыну и преемнику Людовику X приходилось иногда прибегать к силе, заставляя духовенство Франции совершать панихиды по усопшему королю.

Сыновья Филиппа Красивого рано последовали за отцом в могилу. Плохие времена настали для Франции, и некоторые видели в несчастной Столетней войне с Англией кару за преступления, совершенные Филиппом, и искупление общей вины всего французского народа, пассивно участвовавшего в процессе над тамплиерами.

Вслед за своим хозяином ушел на тот свет, так и не сумев воплотить в жизнь свой грандиозный план, и Гийом де Ногаре. Что касается Мариньи, то после смерти короля он был заподозрен в растрате. Враги обвинили его в колдовстве, и верный камергер короля был повешен.

Но на этом пророчества Великого Магистра не закончились. Большой дом тамплиеров в Париже после падения ордена сделался достоянием короны. Никто не предполагал тогда, в самом начале XIV века, что мрачное здание это послужит со временем последним печальным обиталищем для несчастного потомка Филиппа Красивого Людовика XVI и его семьи. И в день, когда был обезглавлен король Франции, некто неизвестный взобрался на эшафот, взял из корзины гильотины за волосы окровавленную голову и крикнул в толпу: “Жак де Моле, ты отомщен!” Что касается священной реликвии, то знаменитый средневековый писатель Вольфрам фон Эйшенбах утверждает, что Святой Грааль был надежно спрятан в одном из замков тамплиеров и представлял собой чашу, в которую, по преданию, Иосиф Аримафейский сумел собрать кровь распятого Христа.

По мнению некоторых историков, орден продолжает жить. Он поменял свое название, но не отказался от грандиозных замыслов. Многие устанавливают прямую связь между храмовниками и современными масонами. Именно в Шотландии, где и находят до сих пор захоронения рыцарей Храма, и зародилось общество свободных каменщиков, учение которых также было ориентировано на восстановление знаменитого храма царя Соломона. Говорить же о влиянии масонов на современную политику не приходится. Это влияние повсеместно, начиная с мировой банковской системы, которую тоже, кстати сказать, впервые придумали храмовники.