Квантовая механика – это поразительная наука о микромире. Она описывает поведение крошечных частиц, вроде атомов и молекул, которые способны вытворять трюки, отрицающие всякую логику: то они находятся в нескольких местах одновременно, то вращаются сразу в двух противоположных направлениях. Квантовая механика – словно водоворот, в котором перемешано все на свете, от сознания и параллельных вселенных до вечной жизни и свободы воли. При этом только она дает нам научную основу, которая позволяет понять, что представляет собой человек на фундаментальном уровне.

Странная это наука, и занимаются ей странные люди. И иногда эти странные люди собираются потусоваться.

Как-то раз, еще в 2014 году, я попал на тусовку, которую устроил один чудаковатый и крайне авторитетный квантовый физик. Назовем его Боб, поскольку так его и звали.

В физике есть свои рок-звезды, и Боб был одной из них. К тому времени, как я начал работать в его лаборатории, он написал учебник-бестселлер, сделал несколько важных открытий в теории лазеров и провел знаменитые эксперименты по изучению квантовых свойств света. Он даже стал лауреатом профессиональной премии, названной в честь одного прусского аристократа, а эта премия, по крайней мере в физике, – надежный показатель, что ты и правда чего-то стоишь.

Не стану скрывать, что Боб научил меня кое-чему по физике, когда я был в аспирантуре. Но на той тусовке мы поменялись ролями.

Вокруг меня столпились Боб, еще кое-кто из рок-звезд и с полдесятка патлатых аспирантов, и все они пристально смотрели на лежавший передо мной листок бумаги, совершенно завороженные тем, что я на нем только что намалевал. А были это человечки в стиле «ручки-ножки-огуречик» – таких кособоких еще свет не видывал.

– Вот и все, – сказал я. – Вот почему некоторые считают, что квантовая механика делает возможным существование параллельных вселенных.

Без ложной скромности скажу, что зрители были потрясены.

– В этом… гораздо больше смысла, чем я ожидал, – сказал один из них. – Надо же, мне еще никто такого не говорил! Эта теория вовсе не такая уж безумная.

Даже Боб и тот был огорошен.

В последующие месяцы я наблюдал, как многие мои коллеги из лаборатории начинали воспринимать идею параллельных вселенных серьезнее, хотя раньше отмахивались от нее, считая чистой научной фантастикой. Некоторые даже решили, что теперь это будет их любимый подход к толкованию квантовой механики. О этот пыл неофита!

Так как же получилось, что мы живем в мире, где даже у самых блестящих физиков после двадцатиминутного разговора с мелюзгой вроде меня плавятся мозги? Как эти великие ученые дожили до того, что их хрупкое мировоззрение готово пошатнуться из-за парочки человечков, накарябанных на бумажке подвыпившим вчерашним подростком?

Думаю, ответ на этот вопрос имеет некоторое отношение к тому, почему папа римский вряд ли хорошо знаком с сайентологией. Когда думаешь, будто уже знаешь истину, обычно не ищешь других вариантов, да еще и преисполняешься уверенности, что искать их и не нужно. Вот почему у римских пап есть мученики, у сайентологов – Том Круз, а у разных трактовок квантовой теории – свои ревностные приверженцы.

Впрочем, это не должно удивлять. У квантовой механики и правда много общего с религией. Она рассказывает нам о вселенной, о ее появлении, о том, куда она движется, о том, кто мы и что мы, и – хотите верьте, хотите нет – даже о том, что с нами будет после смерти.

А еще, подобно любой религии, квантовая механика не избавлена от противоречий. Да, это дико успешная теория, однако я своими глазами видел, как физики буквально брызжут слюной, споря о том, что именно квантовая физика говорит нам об устройстве вселенной. Одни утверждают, что она рисует картину бесконечного множества параллельных вселенных, другие – что она оставляет в законах физики место сознанию, а третьи – что она описывает вселенную с предопределенным будущим, в которой судьба каждого из нас была раз и навсегда предначертана с момента Большого взрыва.

Но, как ни крути, квантовая механика остается естественным продолжением того пути человечества к самопознанию, который начался десятки тысяч лет назад. И если думать о ней таким образом, как же мне не стыдно превращать ее в дешевый фокус на потеху подвыпившей компании?

Раз уж мы заговорили о тусовках для умников, расскажу, пожалуй, о другом сборище, где я побывал за несколько месяцев до того вечера у Боба.

Дело было в битком набитом лекционном зале на двести мест в физическом корпусе Торонтского университета. Но мы пришли туда не на научную лекцию. Мы пришли послушать одного физика-христианина, который бархатистым, как коньяк, баритоном рассказывал, почему наука вроде бы свидетельствует о существовании Бога. Назовем этого физика Кирк, опять же потому, что его так и зовут.

Должен заметить, что Кирк в параллельные вселенные не закапывался. Единственным разумным подходом к квантовой механике он считал тот, что опирается на человеческое сознание, а это очень удачно соответствовало религиозным представлениям докладчика. «Как удобно, – кипятился я про себя, – считать самой убедительной именно ту интерпретацию квантовой механики, которая льет воду на мельницу твоих давних убеждений!»

Домой после выступления Кирка я пришел взвинченный, меня тянуло поспорить, поэтому я начал рыться в учебниках и шерстить википедию в поисках контраргументов, которыми можно было бы сразить Кирка на каком-нибудь его следующем выступлении. Я падал все глубже и глубже то в одну кроличью нору, то в другую – и ни за что не мог ухватиться. Каждый раз, когда мне казалось, будто я что-то нащупал – неправильно употребленный термин, необоснованное утверждение, – стоило мне копнуть чуточку глубже, как находилось не такое уж ужасное обоснование. Так продолжалось час, потом другой, потом третий.

Вскоре моя девушка начала возмущаться. Пришлось признать поражение.

Эта история научила меня двум вещам. Во-первых, когда решаешь жить с кем-то вместе, надо учитывать, что время на бессмысленное копание в интернете у тебя будет резко ограничено, иначе придется спать на диване. Во-вторых, я понял, что у меня больше общего с папой римским, чем мне хотелось думать. Я льстил себе мыслью, что я трезвомыслящий физик, необычайно хорошо разбирающийся в разных подходах к квантовой механике. И вот пожалуйста: я совершенно выбит из колеи силой аргументации, которую списывал со счетов как нелепую только потому, что от нее возникало такое ощущение.

Поймите меня правильно, я не собираюсь втюхивать вам гипотезу квантового сознания. Но я не могу и отрицать, что идея сознания как фундаментального элемента физики совсем не настолько безумна, насколько думает большинство, в том числе большинство физиков.

Вот такая она, квантовая механика. Она заставляет нас всерьез рассматривать варианты, которые поначалу кажутся научной фантастикой. Она привела едва ли не к самому крупному крушению общепринятого мировоззрения в истории. И она обнажает наши предубеждения, наше самомнение и всю хаотичность процесса, при помощи которого мы убеждаем себя, что прекрасно понимаем, как устроена реальность.

Так что же говорит квантовая механика о мироустройстве? И почему то время, в котором мы с вами живем, самое восхитительное и самое неопределенное за всю человеческую историю с точки зрения понимания реальности?

Чтобы ответить на эти вопросы, нам придется поговорить об истории человеческого самопознания.

Когда вы в последний раз злились на арахис?

Если вы обычный человек, ответ, скорее всего, будет звучать так: «Никогда. Я люблю арахис. И признаться, недоумеваю, зачем было начинать книгу о квантовой механике с разговора о каком-то арахисе».

Я вас прекрасно понимаю, но вот в чем дело: арахис – это машина для убийств. Хотя исследователи называют разные цифры, но так или иначе каждый год от аллергии на него погибают десятки, а то и сотни человек, в основном детей. Мало того, на арахисе легко поскользнуться, он оставляет трудновыводимые жирные пятна, а его кусочки могут застрять между зубами и испортить весь вечер.

При всем при том вы вряд ли когда-нибудь всерьез сердились на арахис. Как и я. Дело в том, что я сомневаюсь, способен ли арахис отвечать за свои поступки. Это совершенно невинный представитель семейства бобовых.

Сегодня почти все относятся к арахису точно так же, как мы с вами. Но так было не всегда.

Чтобы понять почему, представьте себе, что вас раздели догола и сбросили с самолета куда-то в самую чащобу богом забытых джунглей, стерев предварительно из вашей головы все знания о науке и технике. Никаких телефонов. Никаких ноутбуков. Никаких воспоминаний о цивилизации двадцать первого века.

Вы оглядываетесь вокруг и обнаруживаете, что не одни. Ваша новая среда обитания кишит жизнью: тут и плодородная почва, и пышная листва, и другие животные. Какие-то из этих животных, в основном птицы и грызуны, достаточно малы и сойдут за потенциальную пищу, но есть и другие, гораздо более крупные и зубастые, и они смотрят на вас так же, как вы – на птиц и грызунов. Ой.

Теперь у вас появилось кое-что общее с вашими первыми предками: вы угодили в самую середину местной пищевой цепочки. Вы больше не доминируете над всеми другими видами, вы не занимаете место бесспорного чемпиона в извечной игре в естественный отбор – вы полностью включены в структуру природы. Любое взаимодействие с окружающей средой может склонить чашу весов в ту или иную сторону, и шансов, что ты кем-то закусишь или кто-то закусит тобой, примерно поровну.

Наши предки насмотрелись на этот цирк первобытного существования с его бескомпромиссным «кто кого первым съест» и извлекли один очевидный урок: вероятно, люди не так уж сильно отличаются от грызунов, лишайников и саблезубых тигров (или арахиса). А может быть, задумался кто-то из них, мы с жуками, растениями и грязью находимся на одном уровне не только с точки зрения природы, но и с точки зрения духовности?

По крайней мере, именно так некоторые историки объясняют популярность анимизма – веры в то, что душа есть не только у людей, но и у всего помимо нас, то есть у животных, мест, растений и так далее. Эти представления распространились среди древних людей десятки тысяч лет назад.

А потом в какой-то момент люди начали массово строить хижины, деревни, а затем и города. Мы засевали поля тесными рядами пшеницы, заталкивали кур в курятники, заставляли волов таскать за нас тяжести. Мысль, что пшеница и волы, которыми мы так бесцеремонно распоряжаемся, могут обладать какой-то духовной сущностью, такой же, как у людей, начала нас… смущать.

Поэтому, согласно одной теории, на сцену вышел когнитивный диссонанс, и у некоторых наших предков в голове сложилась примерно такая логическая цепочка: «Только отъявленный негодяй способен обижать живое существо, наделенное духовной сущностью. Я не отъявленный негодяй, следовательно, у пшеницы и волов не может быть души».

Так и вышло, что представление об индивидуальной душе у каждого животного, камня и места кануло в Лету, сменившись, как утверждают некоторые историки, идеей богов-покровителей этих самых животных, камней и мест. Вместо мысли о том, что у каждого растения есть душа, появилось представление, что существует бог пшеницы или даже бог земледелия.

Боги – великое изобретение, ведь они служат посредниками между нами и всеми теми, кого мы едим или заставляем носить тяжести, так что мы могли сохранить и чистую совесть, и доступ к сверхъестественному. Вуаля! Мы изобрели политеизм.

Если эта теория об эволюции человеческих верований верна, стоит подчеркнуть, что большинство культур отказалось от анимизма не потому, что он оказался неправильным, а потому, что он стал неудобным. До поры до времени просто запомним эту мысль, поскольку мы вскоре убедимся, что анимизм – это дверь, которую, как ни странно, оставляет для нас открытой новая картина мира, основанная на квантовой механике.

Монотеизм – это вера в то, что существует только один бог. Когда большинство из нас думает о монотеизме, первыми на ум приходят авраамические религии – иудаизм, христианство и ислам. Хотя это самые успешные эксперименты человечества с монотеизмом (если считать по количеству верующих), они однозначно не единственные и, вероятно, даже не первые.

В какой-то момент между 1500 и 1000 годами до нашей эры один тридцатилетний перс сидел себе на бережку после бурной (на древний манер) ночки. Там ему предстало видение, которое вдохновило его создать новую монотеистическую религию, сохранившуюся по сей день. Звали перса Заратустра, а на греческий манер Зороастр, поэтому и основанную им религию назвали зороастризмом. Зороастризм, примерно как современное христианство и ислам, постулирует, что существует душа, свобода воли и некий высший, божественный план бытия. В сущности, зороастрийские представления о душах и свободе воли, вероятно, сыграли важную роль в формировании последующих авраамических религий.

Впрочем, все первые монотеистические верования, будь то разновидности иудаизма, зороастризма или чего-то совершенно иного, по большей части опирались на относительно одинаковые принципы: люди – особые существа, наделенные свободой воли, душой и допуском высшего уровня в некую загробную жизнь. Сотни лет в университетах шли дебаты, в ходе которых все это обсуждали люди с очень суровыми лицами, очень длинными бородами и в очень смешных париках. В целом они мало чего добились, не считая того, что перемешали старые идеи в кашу и добавили щепотку спекуляций для вкуса.

Тем больше поражает, что открытия в области квантовой механики, зародившейся всего сто лет назад, полностью перевернули наши представления о человеке и его месте во вселенной, всколыхнув многовековое философское болото. Сегодня квантовая механика – важнейший ингредиент в любом споре о природе человека, жизни и вселенной. И так уж вышло, что она стала самой мощной разрушительной силой для нашего самовосприятия за последние тысячу с лишним лет!

Но я забегаю вперед. Прежде чем мы перейдем к квантовой механике и тому, что она означает для вас, вашей свободной воли и вашей бессмертной души, нужно поговорить о последней революции в человеческом мировоззрении – об эпохе Просвещения.

Пока что мы проследили за ходом рассуждений человечества при переходе от систем убеждений, в которых священно все сущее, к системам, где священно многое сущее, а затем к системам, в которых священна лишь одна-единственная сущность[1].

По крайней мере на Западе каждая следующая революция в миропонимании оставляла нам все меньше богов и все меньше духов. И этот тренд продолжался до следующей остановки на нашем пути.

Что подводит нас к 5 июля 1687 года, когда Королевское общество опубликовало труд под названием Philosophiæ Naturalis Principia Mathematica. Непроизносимое название, слабая проработка персонажей – вряд ли сегодня на «Амазоне» такая книга получила бы больше четырех звезд. Но недостатки стиля и легкости чтения восполняло содержание: в книге было показано, что любой объект в нашей вселенной движется в соответствии с простыми законами, а его движение можно предсказать математически. Кстати, вы, должно быть, слышали о ее авторе – его звали Исаак Ньютон.

Вам, наверное, интересно, почему ньютоновская математическая картина вселенной произвела такую сенсацию. А дело вот в чем: до Ньютона, если бы восьмилетний ребенок спросил родителя, к примеру, почему яблоко упало на землю, совершенно приемлемым ответом было бы развести руками и сказать «На то была воля Божья!», после чего отправить ребенка обратно пахать поле, вычесывать вшей или чем там занимались маленькие дети в XVII веке.

А Ньютон дал совсем другой ответ. Вместо того чтобы апеллировать к божественному вмешательству, дабы объяснить, почему яблоки падают, он предположил, что ответ вполне можно получить при помощи непротиворечивого набора математических законов. Математическая теория Ньютона стала буфером между нами и Господом Богом, научным барьером, который отодвинул земное от небесного на немыслимое прежде понятийное расстояние. А это проложило путь к новому направлению агностической науки, которая в итоге стала определяющей чертой эпохи Просвещения.

Сразу скажу, что Ньютон был человеком очень верующим. С его точки зрения, Бог не напрямую отвечал за падение яблок с деревьев, однако это Он создал математические законы, вынуждающие яблоки падать с деревьев.

В последующие десятилетия и века ученые все лучше и лучше расшифровывали математические законы вселенной. И чем дальше, тем меньше им приходилось опираться в своих теориях непосредственно на Бога. А поскольку люди строят свои системы убеждений на удобстве, привычке и своекорыстии, а не на здравом смысле (см. гипотезу о переходе от анимизма к политеизму), очень многим пришла в голову вот какая мысль: «Возможно, концепция Бога нам вообще ни к чему».

А знаете, кто навел их на эту мысль? Наполеон, вот кто.

В промежутке между вторжениями в половину стран Европы и проведением революционных реформ образования Наполеон умудрился найти время поговорить с легендарным французским физиком Пьером-Симоном Лапласом, который недавно разработал новую теорию устройства Солнечной системы. Наполеон начал беседу с того, что спросил у Лапласа, почему в его теории нигде не упоминается Господь. «Я не нуждаюсь в этой гипотезе», – ответил Лаплас с самодовольством человека, сумевшего собрать стул из магазина «ИКЕА», хотя в комплекте не хватало винтика.

То, что Лапласу удалось составить полное физическое описание всей Солнечной системы, ни разу не сославшись на Бога и не упомянув о вмешательстве свыше, было большим достижением. Научная революция оттеснила Бога на обочину, и не потому, что научные открытия сделали веру в Бога неправдоподобной, а потому, что с ними она стала менее необходимой.

К концу XIX века физики нарисовали четкую и ясную картину вселенной. Мы научились строить паровые двигатели, рассчитывать вращение Меркурия по эллиптической орбите с погрешностью в 0,01 градуса и объяснять поведение жидкостей и газов с феноменальной точностью. Поговаривали, что в целом мы вывели все нужные для понимания вселенной законы и теперь остается лишь создавать с их помощью всякие интересные и полезные штуки.

Или, как выразился лорд Кельвин в 1900 году: «В физике больше нечего открывать. Остается лишь повышать точность измерений».

В физических законах того времени блистают своим отсутствием любые упоминания о богах, душе, свободе воли и сознании. Напротив, физики XIX века описывали вселенную как огромное, вероятно, даже бесконечное пространство, содержащее совершенно неимоверное количество до нелепости крошечных частиц наподобие бильярдных шаров, которые так и носятся по космосу, в остальном пустому.

Иногда частицы друг с другом сталкиваются. Тогда они соблюдают простые законы Ньютона, которые заставляют часть из них объединиться в более сложные структуры. Эти сложные структуры тоже иногда объединяются в еще более сложные структуры, что в итоге порождает интересные объекты – камни, арахис, людей. Но какими бы сложными ни были эти объекты, они по-прежнему фундаментально состоят из частиц, подчиняющихся простым, на сто процентов предсказуемым законам движения.

У этой предсказуемости были далеко идущие последствия. Если сделать моментальный снимок вселенной, который позволит точно определить, где находится каждая частица во вселенной и куда она в этот момент направляется, – можно при помощи ньютоновских законов со стопроцентной уверенностью предсказать, что будет делать каждая из этих частиц в любой момент в будущем. Ньютоновская механика теоретически дала нам возможность предсказывать будущее, превратила в расу облаченных в белые халаты и потенциально всеведущих властителей вселенной.

Но если будущее можно точно предсказать, значит, оно высечено в камне. Значит, события во вселенной разворачиваются словно бы по сценарию, прописанному в законах ньютоновской механики. Философы называют такой подход детерминистическим – поскольку любое событие в будущем полностью детерминировано событиями в прошлом, а еще потому, что им платили за количество слогов.

Если и в самом деле мы просто созданы из атомов, которые следуют предсказуемым законам движения, значит, мне суждено было написать эту книгу, вам суждено было ее прочитать, и так обстоит дело с любыми решениями, что нам еще предстоит принять. Вряд ли удастся усмотреть здесь простор для божественного вмешательства, свободы воли или идеи о душе.

На этом поэтичный путь человечества к самопознанию мог бы и завершиться. Много тысяч лет мы постепенно убеждались, что какой-либо душой, сознанием и свободой воли наделено все меньше и меньше сущностей: сначала отказались от анимизма в пользу политеизма, затем от политеизма в пользу монотеизма. Разве не логично было бы обнаружить, что всего этого нет вообще ни у кого, даже у людей?

Однако нет такого закона, по которому реальность обязана быть поэтичной.

Ньютоновское мировоззрение развалилось, словно карточный домик на гладкой поверхности, – сначала потихоньку расползалось, а потом рухнуло все разом.

Ньютоновская механика впечатляла. Она давала поразительно точные прогнозы и позволяла сотворить невероятно полезные штуки, с помощью которых мы строили железные дороги, лечили болезни, изобретали целые отрасли промышленности и создавали глобальные империи.

Оставалось лишь несколько неприятных помех, которые никак не удавалось устранить.

Например, помните, я упомянул об эллиптической орбите Меркурия и о том, что ньютоновская механика позволяла рассчитывать ее с точностью до 0,01 градуса?

Так вот, люди делятся на два типа:

1. «Ничего себе, как круто! Ньютон – красавчик! Давайте скорее соберем паровой двигатель, изобретем лампочку или еще что-нибудь».

2. «А почему это наши лучшие расчеты дают такую здоровенную погрешность – 0,01 градуса? Что-то тут неладно!»

Первый тип называется «инженеры», второй – «физики».

С одной-двумя капризными орбитами физики еще смирились бы, но астрономией вопросы не ограничивались. Была еще проблемка под названием «ультрафиолетовая катастрофа».

Вы же замечали, что спираль в электроплитке при нагревании светится красным? Так вот, физики XIX века обожали наблюдать за подобной ерундой и потратили кучу времени на изучение связи между температурой горячего предмета и цветом его излучения. Но беда в том, что предсказывать цвет раскаленного металла им удавалось из рук вон плохо, особенно ближе к ультрафиолетовому (самому горячему) концу цветового спектра. Настолько плохо, что ситуация вполне заслуживала названия катастрофической.

Меркурий, раскаленный металл и еще кое-какие экспериментальные данные, которые почему-то не вписывались в ньютоновскую картину мира, натолкнули ученых на мысль, что с современной физикой что-то капитально не так.

И ученые стали думать. Думали они, думали, и в конце концов усатому скалолазу-пианисту Максу Планку пришла в голову блестящая мысль.

И разразилась квантовая революция.

Максу Планку хотелось всего-навсего понять, как побороть эту самую ультрафиолетовую катастрофу. «Дерзновеннейшая цель моей жизни, – должно быть, думал он, – научиться точнее предсказывать цвет раскаленной спирали. Вот за что меня будут помнить благодарные потомки!»

Тогда ему было невдомек, что решение задачи о цвете горячего металла станет ящиком Пандоры. Чтобы разобраться почему, поговорим немного о воде.

При комнатной температуре вода ощущается непрерывным веществом. Не чувствуется, что она состоит из частичек воды, это единая текучая субстанция. Но на самом-то деле она совершенно точно состоит из частичек воды, и эти частички называются молекулами воды. Мы их не замечаем лишь потому, что они очень маленькие, вот у нас и возникает иллюзия непрерывного вещества.

Планк осознал, что энергия, которую мы подаем на спираль для разогрева, подобна воде: она не течет непрерывно, а поступает в виде отдельных порций – своего рода «молекул» энергии. Как и молекулы воды, эти дискретные порции энергии так малы, что их столетиями никто не замечал!

Достижение было крайне важным, поскольку тогда все считали, что энергия как раз и представляет собой непрерывную текучую субстанцию, которая пронизывает пространство, словно волна. Планк поставил под сомнение многовековую научную догму – и все ради задачки о предсказании цвета раскаленной спирали, что не давала ему покоя.

И он будет не последним – вскоре на сцену вышла целая плеяда зануд (самым знаменитым был Эйнштейн), решившая доказать: то, что мы считали волной, на самом деле состоит из отдельных частиц.

Хуже того, появилась другая плеяда зануд и показала: то, что мы считали частицами, при определенных условиях ведет себя как волна. Возникла математическая неразбериха, поскольку все кинулись выверять, что есть «частицы», а что «волны».

Ситуация была ужасно запутанной, и ушло добрых два-три десятилетия, прежде чем пыль осела и над пестрым коллажем великих идей и нелепых предположений, который мы могли бы назвать «квантовая механика 1.0», взошло солнце.

Подобно разрекламированной марке сиропа от кашля, квантовая механика 1.0 оставляла у многих противное послевкусие, зато работала довольно хорошо – объясняла ультрафиолетовую катастрофу и позволяла рассчитывать отношение массы к заряду у элементарных частиц с поразительной точностью.

Но все равно что-то не сходилось.

Квантовая механика 1.0 ставила под удар фундаментальное допущение ньютоновского подхода – идею, что можно сказать что-то о системах, за которыми мы не наблюдаем.

В ньютоновском мире, если положить атом в уголок и уйти, можно быть совершенно уверенным, что по возвращении найдешь его в точности на том же месте. А следовательно, можно рассказать связную (хотя довольно скучную) историю о том, чем занимался этот атом, пока тебя не было.

Квантовая механика 1.0 намекала, что истории, которые мы рассказываем себе о ненаблюдаемых атомах, – не более чем утешительная выдумка. В реальности же, как она показывала, физически невозможно, чтобы твой атом сидел смирно, пока тебя не было. Хуже того, невозможно рассказать и единственную историю о том, чем занимался этот атом между моментом, когда ты оставил его в уголке, и моментом, когда вернулся на него посмотреть. С такой точки зрения момент «наблюдения» был редким проблеском согласованности в истории вселенной, поскольку в остальном эта история непоследовательна и запутанна.

Мысль, что атомы могут вести себя по-разному, когда за ними наблюдают и когда не наблюдают, вызывала некоторые вопросы. Откуда арахис или частица вообще знают, что за ними наблюдают? Кто считается «наблюдателем»? Что считается «наблюдением»? Можно ли сказать, будто что-то обладает способностью наблюдать, а что-то нет? Имеет ли наблюдение какое-то отношение к сознанию?

Одни ученые восприняли эти вопросы всерьез, а другие решили, что квантовая механика 1.0 – лютый бред, который срочно необходимо пересмотреть.

Так или иначе, приход квантовой механики перечеркнул тысячелетия растущей философской уверенности в себе. Нам понадобились столетия, чтобы отказаться от анимизма и политеизма, а затем оттеснить на задний план то единственное божество, которое нам осталось. Сначала мы считали себя едиными с природой, затем – едиными с Богом, а потом перешли к представлению о себе как о лишенных души скоплениях атомов, сцепленных законами природы, коим на нас абсолютно плевать.

Квантовая революция вынудила нас взглянуть на мир по-новому. Все от анимизма до бездушного детерминизма снова приобрело актуальность – наряду с совершенно новыми перспективами, о которых мы раньше и не задумывались. Параллельные вселенные, вселенское сознание, дуализм разума и тела – все это вернулось в меню.

Моя книга – об этом самом меню и о том, что оно значит для нас: для меня, для вас и остального человечества. Но еще она об исследователях, шарлатанах и академической индустрии, которая формирует это меню и определяет, что мы с вами думаем о себе и о своем месте во вселенной.

Мне бы хотелось избежать излишнего пафоса, но ставки очень высоки, так что давайте постараемся разложить все по полочкам. Эти идеи – из тех, что формируют самоощущение, а в конечном итоге определяют, какое общество мы решаем выстроить.

Ну и на тусовках сможете произвести впечатление.

Как физики поняли, что квантовый мир – такое странное место?

В ответе всего одно слово: эксперименты. Физики провели кучу экспериментов и получили настолько дикие и абсолютно непонятные результаты, что осмыслить их можно было только одним способом – допустить, что сама природа играет на квантовом уровне по очень странным правилам. И когда ученые это наконец сделали, они открыли ящик Пандоры, и это перевернуло наши представления о реальности как таковой. А чтобы выяснить, что же было в этом ящике Пандоры, нужно основательно разобраться в экспериментах, которые нас к нему подвели.

Итак, поговорим об экспериментах. Не стану скрывать: экспериментальная физика скучна до одури. Да, она предполагает изучение фундаментальных вопросов о природе вселенной. Но на самом-то деле почти всегда заранее знаешь, какие ответы получишь.

А значит, если результат эксперимента тебя удивил, одно из двух:

1. Тысячи ученых, столетиями трудившиеся не покладая рук, неверно понимали, как устроена природа, а ты – аспирант на минимальном окладе – случайно умудрился подковырнуть вселенную именно таким образом, чтобы доказать их неправоту.

2. Ты запорол эксперимент.

Мозг среднестатистического аспиранта работает на дошираке, дешевом пиве и четырехчасовом сне, поэтому обычно второй вариант предпочтительнее первого. В сущности, примерно единственный расклад, при котором может случиться первый вариант, – это если у тебя накоплено столько соответствующих научных знаний, что ты способен поставить под сомнение коллективные представления всех своих коллег-ученых.

В наши дни это стало бы громким заявлением. Однако в начале XIX века такое было в принципе возможно, и по крайней мере одному человеку сие удалось. Звали его Томас Юнг, и он был не только врачом, лингвистом, музыкантом-теоретиком и египтологом, расшифровывавшим Розеттский камень, но и одним из величайших научных умов своего времени. Знания Юнга были настолько широки и глубоки, что его биография, опубликованная в 2006 году, носит название «Последний человек, который знал все», а в его профиле на LinkedIn можно было бы запутаться напрочь.

В 1801 году Томас Юнг провел эксперимент, который впервые продемонстрировал одну из главных загадок квантовой механики, хотя сам Юнг тогда об этом не подозревал. Его простой эксперимент имел колоссальные последствия для понимания мироустройства и противоречил здравому смыслу. И хотя Юнг провел его более двухсот лет назад, он заложил экспериментальную основу для теорий, которые впоследствии послужили физикам для предсказания существования параллельных вселенных, дуализма разума и тела и много чего еще более спорного и до одури увлекательного.

Вот что сделал Юнг.

Для начала Юнг взял непрозрачный экран и проделал в нем две щелочки:

Затем он направил на экран пучок света. Пучок был достаточно широким, чтобы пройти сквозь обе щели:

После этого Юнг закрыл левую щель, так что свет проходил только через правую.

И наконец, он поставил за непрозрачным экраном-ширмой второй экран, проекционный, чтобы посмотреть, как выглядит свет после прохождения через щель (рис. вверху).

Результат отнюдь не поражал: Юнг увидел на проекционном экране одно яркое пятно именно там, куда и должен был попасть свет после прохождения через правую щель. И тот же результат Юнг получил, когда перекрыл, наоборот, правую щель: опять яркое пятно именно там, где его следовало ожидать, раз он прошел через левую щель (рис. внизу).

Пока что вывод получался незатейливый: свет может проходить только сквозь отверстия в непрозрачном материале. Так себе интригующая завязка.

Зато дальше начались… странности. На последнем этапе Юнг открыл обе щели, так чтобы свет попадал на проекционный экран и через щель 1, и через щель 2. Как вы думаете, что он увидел?

Дайте угадаю. Скорее всего, вы думаете: «Какая чушь. Я получаю яркое пятно справа на проекционном экране, если открыта правая щель, и яркое пятно слева на проекционном экране, если открыта левая щель. Значит, если открыты обе, ясно, что я увижу два ярких пятна, одно справа и одно слева».

Как бы не так! Получается совсем другое – по крайней мере, если щели у вас достаточно малы и расположены достаточно близко друг к другу, а пучок света подается аккуратно. Вместо одного яркого пятна от правой щели и другого яркого пятна от левой Юнг увидел очень странный и сложный узор. Раньше он с таким не сталкивался.

Если вы похожи на обычного физика XVIII века, то, скорее всего, смотрите на последнюю картинку и спрашиваете себя: «Это еще что за чертовщина? Бессмыслица какая-то. Вот я открываю одну щель и получаю пятно на соответствующей стороне проекционного экрана – и это нормально. Но потом я открываю обе щели и вдруг получаю странную череду полос, расположенных через равные промежутки. Что происходит?!»

Изначально этот опыт получил название «эксперимент на двух щелях» и прославился именно потому, что вызвал у всех такую же реакцию, как только что у вас, – он дает странные результаты. Однако, как ни поразительно, Томас Юнг придумал им объяснение.

Когда открыты обе щели, мы ожидаем увидеть просто два пятна света. Но на деле видим гораздо более сложный узор. Юнг заключил, что такое возможно, только если свет из щели 1 смешивается со светом из щели 2 таким интересным образом, что на экране создается неожиданный узор.

Приведу аналогию. Помните классический школьный опыт, когда смешивают соду и уксус, чтобы получилась пена? Если бы вы не знали заранее, что сода с уксусом вступают в реакцию, вы бы ожидали, что смесь соды с уксусом будет выглядеть как скучная горка мокрого порошка. Буквально как сумма частей.

Но выходит иначе: смесь шипит и пузырится – и тоже получается непонятная фигня, совсем как на экране у Томаса Юнга. А раз вы видите отнюдь не горку мокрого порошка, значит, между двумя ингредиентами произошло какое-то взаимодействие. Точно так же непонятная фигня на проекционном экране Юнга подсказала ему, что произошло какое-то взаимодействие между светом из щели 1 и светом из щели 2.

Каким-то образом свет смешивался и порождал результат, который был больше суммы его частей – или по крайней мере отличался от этой суммы.

Физики не любят простые слова вроде «смешиваться», они предпочитают говорить, что свет из щели 1 «интерферирует» со светом из щели 2. Так что строго научный термин, обозначающий непонятную фигню на экране Юнга, – «интерференционная картина».

Поэтому утверждение «Я прорезал две дырки в экране, и напротив него получился вот такой глючный узор из непонятной фигни!» переводится на язык физики как «Профессор, я повторил эксперимент Юнга на двух щелях и смог получить на проекционном экране интерференционную картину. Можно мне диплом? Сил нет выплачивать долги за учебу».

Но Юнг на этом не остановился. Сообразив, что непонятная фигня на проекционном экране вызвана интерференцией между двумя щелями, он сумел еще и предсказать, какие узоры получатся от разных источников света и от разных щелей.

Точные результаты потребуют математики, в которую нам некогда углубляться, но пока скажем, что ведущие умы сочли опыт Юнга чертовски впечатляющим. И лет сто это был самый лучший ответ на вопрос «Откуда взялась эта непонятная фигня на моем проекционном экране?».

Но потом пришел Эйнштейн и все испортил.

Эйнштейн гордо объявил миру, что сделал крайне неприятное открытие: «Эй, ребята, помните, как Макс Планк доказал, что энергия состоит из отдельных порций и на самом деле не непрерывна? Жереми пишет про это в конце „Введения“. Так вот, я только что доказал, что свет тоже состоит из отдельных порций. И назвал их „фотоны“. Вот, собственно, и все, а теперь переписывайте свои учебники на здоровье, болваны».

На первый взгляд неочевидно, почему это подрывает объяснение, которое Юнг дает своему опыту с двумя щелями. Вероятно, вы думаете: «А что такого? Может, фотоны из щели 1 и фотоны из щели 2 смешиваются или отскакивают друг от дружки каким-то особым способом, вот и получается такой узор».

Но будь это так, узор исчезал бы, если бы мы пропускали сквозь щели по одному фотону за раз. Если фотоны не проходят сквозь обе щели одновременно, они не могут ни смешиваться, ни отскакивать друг от дружки, так что мы должны вернуться к простой картинке из двух пятен, которую исходно и ожидали увидеть. Верно ведь?

Именно это и пытались сделать экспериментаторы – они пользовались очень тусклым источником света и пропускали сквозь щели буквально по фотону за раз.

И по мере того, как все больше и больше фотонов по одному попадали на экран… Угадайте, какой узор они начали формировать вместе?

Да ту же самую треклятую интерференционную картину!

Как такое возможно? С одной стороны, складывается впечатление, что свет из щели 1 как-то влияет на свет из щели 2 – иначе как объяснить интерференционную картину?

Но с другой стороны, складывается впечатление, что интерференция происходит, даже если через щели проходит ровно по одной частице света за раз. Каким образом однаединственная частица может повлиять на возникновение интерференционной картины? Она что, сама с собой интерферирует? Разве такое возможно?

А если она интерферирует сама с собой, сквозь какую из щелей она прошла? Сквозь правую? Сквозь левую? Сквозь обе?

О нет, она прошла сквозь обе, так ведь?

Да. Да, так и было. Этот проклятый мелкий фотон-одиночка буквально прошел сквозь обе щели одновременно.

Ну вот, получите-распишитесь. Тот факт, что свет состоит из частиц, в сочетании с результатами двухщелевого эксперимента Юнга вынудил физиков признать вероятность крайне неприятного развития событий: квантовые частицы вроде фотонов могут находиться в двух местах одновременно.

И это не единичный случай. Со времен Эйнштейна и Планка много других экспериментов показали, что субатомные частицы (строительные блоки для атомов) ведут себя так, словно находятся в двух местах сразу или движутся с разной скоростью либо в разные стороны одновременно.

В сущности, эксперименты показывают не только что частицы могут быть в нескольких местах одновременно или делать много всего сразу. Они показывают еще и то, что частицы предпочитают такое существование. Будучи предоставлены сами себе, частицы, которые изначально находятся в одном месте, начинают размазываться в пространстве – занимают все больше и больше соседних локаций и в конечном итоге распространяются по обширным областям, пока их не остановит, например, стена.

И хотя диссоциативное расстройство личности у субатомных частиц не входит в справочные руководства для психиатров, о нем говорится во всех учебниках по квантовой механике, какие только вам ни доведется читать.

Кроме того, это хвостик ниточки, за который можно тянуть до тех пор, пока не распутаешь саму ткань реальности. Это основа всего магического и крышесносного, что только есть в квантовой механике, и именно на это ссылаются те, кто при помощи квантовой механики пытается доказать существование души, параллельных вселенных, глубинных слоев реальности и многого другого.

Именно об этом мы и поговорим. Но прежде мне придется рассказать вам кое-что неприличное.

Физики обожают картинки. Честно говоря, в восьмидесяти процентах трудов по квантовой механике есть серии рисунков, которые показывают, как что-то нас интересующее меняется со временем.

А еще физики очень ранимы и не хотят в этом признаваться. Поэтому заключают свои картинки в особые скобки (они называются кет-скобками), вот такие: – чтобы убедить себя, будто вообще-то делают нечто более сложное.

Кет-скобки означают всего-навсего, что вы говорите о «квантовом состоянии» того, что в них заключено. А «квантовое состояние» – это просто вычурный способ сказать «состояние», что, в свою очередь, просто вычурный способ сказать «как обстоят дела у этой штуки».

Например:

Выходит, главное различие между просто дурачком, рисующим человечков, и специалистом по квантовой теории заключается в использовании кет-скобок на рисунке справа. Они означают всего лишь, что мы говорим об изображенном внутри них объекте в контексте квантовой механики.

Чтобы не выделяться в толпе физиков, дальше мы будем иногда ставить эти модные скобки. Просто помните, что на самом деле мы всего лишь рисуем всякую всячину.

А теперь посмотрим, как эти простенькие картинки помогут нам подергать за ниточки в ткани мироздания.

Мы уже говорили о фотонах – частицах света, из-за которых эксперимент Юнга на двух щелях дает такие необъяснимые результаты.

Они прекрасны и все такое, но, чтобы понять, почему ваши копии вполне могут бегать в бесчисленных параллельных вселенных или почему некоторые физики считают, будто из квантовой механики следует, что у нас есть бесплотные души, нам нужно познакомиться со вторым типом квантово-механических частиц – с электроном.

Электроны – крошечные субатомные частицы. Для наших целей достаточно представить себе, что электрон – это очень-очень маленький шарик.

Шарики могут вертеться по часовой стрелке и против часовой стрелки. Электроны тоже.

Нарисуем наш вращающийся электрон и возьмем его в кет-скобки:

В квантовой механике на самом деле есть только одна странность, и вы о ней уже знаете: квантово-механические частицы способны делать много всего вроде бы взаимоисключающего одновременно.

Например, эксперимент Юнга на двух щелях показал, что фотоны могут находиться в двух местах одновременно. И огромное количество крышесносных экспериментов, аналогичных юнговскому, показывают, что такие же сверхспособности есть у электронов. Они тоже могут находиться во многих местах сразу и умеют одновременно вращаться и по часовой стрелке, и против.

Чтобы представить себе, как это работает, удобно прибегнуть к цветовым аналогиям: если по часовой стрелке – это «белый», а против часовой стрелки – «черный», то я имею в виду, что электроны могут быть и «серыми».

Эта идея кажется какой-то неправдоподобной, а то и вовсе невероятной. Мы же никогда не видели, чтобы объект вращался сразу в обоих направлениях. Однако и математика, и эксперименты однозначно показывают, что именно это и происходит.

А как описать эту ситуацию при помощи кет-скобок? Покажем, что наш электрон делает и то и другое одновременно, поставив между двумя кет-скобками знак плюс:

Согласно квантовой механике, такие «серые» частицы, вращающиеся в обоих направлениях сразу, вездесущи.

«Но постойте! – скажете вы. – Если мир полон странных объектов, которые вращаются по часовой стрелке и против нее одновременно, почему я никогда в жизни ничего подобного не видел?»

Этот отличный вопрос и лежит в основе так называемой проблемы измерения в квантовой механике. Очень может быть, что это наиглавнейший вопрос в современной физике.

Ответ на него выведет нас прямиком на множественные миры и квантовое сознание.

Прежде чем открывать квантово-механический ящик Пандоры, нам нужно обсудить еще кое-что: надо уделить минутку тому, как при помощи кет-скобок рассказывать истории.

Предположим, у вас есть электрон в закрытой коробке. И пусть рядом с электроном в этой коробке находится особый датчик, который щелкнет, если электрон вертится по часовой стрелке, и не издаст звука, если электрон вертится против часовой стрелки.

Если этот датчик вращения щелкнет, он пошлет сигнал пистолету (который тоже находится в коробке), пистолет выстрелит и убьет кота (который тоже сидит в коробке).

Зарисуем этот сценарий при помощи кет-скобок. Если наш электрон вращается по часовой стрелке, вот как все будет выглядеть, пока датчик еще не включен:

Теперь мы включаем датчик. Поскольку электрон вращается по часовой стрелке, датчик срабатывает. Отметим это галочкой (3):

Датчик посылает сигнал пистолету, тот через долю секунды стреляет, и в этот момент наша коробка выглядит вот так:

Пуля свистит в воздухе и миг спустя настигает кота, который, увы, становится жертвой нашего эксперимента:

По сравнению с этим случай, когда электрон вращается в другом направлении, очень прост. Поскольку электрон вращается против часовой стрелки, он не запустит датчик – и ничего не произойдет:

Оба этих сюжета – тот, где кот остается в живых, и тот, где он погибает, – пока что выглядят совершенно логично.

Но что будет, если наш электрон вертится не в том или ином направлении, а сразу в обоих?

Ответ звучит так: зомбокот.

Расскажем следующую историю. На сей раз электрон находится в состоянии, когда он вращается сразу и по часовой стрелке, и против.

Вот как это будет выглядеть, если нарисовать все с помощью кет-скобок:

А теперь вопрос на миллион долларов: что будет, когда мы включим датчик вращения электрона? Щелкнет он или нет?

Согласно квантовой механике, и то и другое. Отчасти он зарегистрирует вращение по часовой стрелке, отчасти – против. Словно бы наш электрон сделал из одного датчика два.

И снова рисунок с кет-скобками:

Обратите внимание, что в серых скобках у нас две разные мини-истории: в одной электрон вращается по часовой стрелке и датчик щелкает, а в другой электрон вращается против часовой стрелки и датчик никак не реагирует.

Теперь подождем, пока сигнал от датчика дойдет до пистолета. Выстрелит ли пистолет, или пуля останется в магазине?

Ответ такой же, как и для датчика: и то и другое. Пистолет расщепляется на две копии – одна выстрелит, другая нет:

И это подводит нас к вопросу о коте.

Должно быть, вы уже догадались, какая участь его ждет. Кот, как и датчик вращения с пистолетом, расщепится на две версии: одна погибнет от пули, а вторая останется в живых и продолжит вершить великие кошачьи дела.

Вот итоговое состояние всего в нашей коробке:

Заметьте: теперь мы можем рассказать о содержимом коробки две совершенно независимые истории. В одной электрон вращался по часовой стрелке, пистолет выстрелил и кот погиб, в другой вращение было против часовой стрелки, пистолет не выстрелил и кот остался в живых.

И то и другое правда. Ни та ни другая версия не правдивее другой. Они сосуществуют внутри коробки.

Электрон вращается по часовой стрелке или против? И то и другое.

Щелкал датчик или нет? И то и другое.

Жив кот или мертв? И то и другое. (Хештег «зомбокот».)

Ясное дело, к моему рассказу вы отнеслись скептически. Вы же никогда не видели кота, который наполовину мертв, наполовину жив.

Возможно, вам даже хочется сказать: «Очевидно, что квантовая механика не работает, ведь я никогда не видел зомбокотов, все это полная ерунда».

Но вот в чем беда: квантовая механика дает нам лучшие предсказания, так что с ней не может сравниться никакая другая физическая теория устройства вселенной за всю историю человечества – то есть буквально никакая. Поэтому нельзя нам выплескивать ребенка вместе с водой.

Нам волей-неволей придется как-то объяснить, почему квантовая механика учит, что зомбокоты бывают, хотя никто их ни разу не видел.

В двадцатые годы ХХ века датский физик-сескипедалофил[2] Нильс Бор предпринял первую полноценную попытку объяснить, как такое может быть.

«Сам я зомбокотов никогда не видел, – подумал Нильс Бор, вероятно, по-датски. – Если зомбокот существует ровно до того момента, как я на него взгляну, значит, либо во мне, либо в оборудовании, которое я использую для наблюдения, есть что-то особенное, что вынуждает кота избрать какое-то одно состояние (либо жив, либо мертв), когда я на него смотрю. Похоже, акт наблюдения заставляет зомбокота „коллапсировать“ – кот вынужден выйти из гибридного состояния, когда он одновременно и жив и мертв, и стать либо только живым, либо только мертвым, но не то и другое вместе. Коллапс – вот ответ, скажу я вам!»

Вот что предложил Бор:

У идеи Бора о коллапсе был один недостаток: он так четко и не объяснил, что именно считается «наблюдением» и кого или что можно считать «наблюдателем». Он намекал, что «большие» объекты вроде микроскопов и камер, скорее всего, отвечают за коллапс систем поменьше, но детали как-то замылил.

Наверняка Бор знал только одно: коллапс должен происходить достаточно рано, чтобы «крупные» предметы вроде футбольных мячей не существовали в нескольких местах одновременно и не вращались в нескольких направлениях сразу, поскольку такого мы в окружающем мире не встречаем.

Для слабонервных физиков, боявшихся утратить опору на реальность, коей они наслаждались до начала ХХ века, даже сшитое на живую нитку понятие коллапса, предложенное Бором, было лучше, чем ничего. Оно помогло временно унять тревогу и вернуться к работе, не страшась, что тебе вот-вот померещится зомбокот. По крайней мере, Бор на это надеялся.

Однако идея коллапса, которую живописал Бор, понравилась далеко не всем.

Крупнейшим противником Бора оказался не кто-нибудь, а ходячая реклама кондиционера для волос – Альберт Эйнштейн.

Решение проблемы зомбокота, предложенное Бором, обладало одной чертой, которую Эйнштейн просто на дух не переносил. Оно предполагало случайность.

Если верить Бору, сам акт наблюдения нашего зомбокота заставляет вселенную случайным образом выбрать, в какое из двух состояний кот должен коллапсировать. Бор полагал, что эта случайность фундаментальна. По его мнению, предсказать исход коллапса теоретически невозможно, какими бы хитроумными и точными ни были измерительные инструменты. Сама вселенная не знает, какой результат выдаст в тот момент, когда вы сделаете свое наблюдение.

Однако Эйнштейн рос в эпоху ньютоновской физики, в то время, когда считалось, что вселенная фундаментально предсказуема, а любое событие можно проследить до его истоков по цепочке причинно-следственных связей. В этом ньютоновском мире, если у тебя есть достаточно информации о вселенной в какой-то момент прошлого, ты можешь уверенно предсказать будущее – вплоть до каждого электрона, вращающегося по часовой стрелке, и каждого кота, живого или мертвого.

Эйнштейн обожал предсказуемость. Он считал, что это красиво. А картина Бора с ее непредсказуемыми, случайными коллапсами была, с его точки зрения, уродливой. Вот он и отказался в нее верить.

Честное слово, он именно так и рассуждал. Не приводил никаких хитроумных математических выкладок. Никаких гениальных наблюдений, касающихся орбиты Сатурна или солнечных затмений. Просто «а по-моему, твоя теория некрасивая».

Забавная штука: большинство считает, что физики – это такие благородные искатели научной истины, но на самом деле люди уровня Бора и Эйнштейна не лишены предрассудков, как и все мы. Один физик считает, что вселенная должна быть детерминистической и в ней нет места случайности, другой – что случайность изначально присуща природе, третий – что законы физики придумал всеведущий Создатель с единственной целью максимизировать в космосе количество бургерных, работающих по франшизе. Мнение физика по подобным вопросам нередко строится на той же интуиции и глубинных предрассудках, что и любое другое мнение. Но об этом позже.

К тому времени, когда Эйнштейн и Бор затеяли спор о коллапсе и детерминизме, уже множество экспериментов продемонстрировали, что квантово-механические частицы могут вести себя вроде бы по-настоящему случайно. Так что Эйнштейну надо было показать, что эта случайность – иллюзия.

Задача могла оказаться не такой уж трудной. Ведь большинство того, что мы с вами привыкли считать «случайным», – то же подбрасывание монетки – на самом деле вовсе не случайно.

То есть как это – подбрасывание монетки не случайно?! Рад, что вы спросили.

Да, подбрасывание монетки на самом деле не дает случайных результатов. Если бы у вас было достаточно информации об этой монетке – например, вы знали бы все ее габариты, и как распределен ее вес, и как на ее полет повлияет сопротивление воздуха, и так далее и тому подобное – и еще под рукой имелся суперкомпьютер, чтобы симулировать бросок, вы рано или поздно определили бы со стопроцентной точностью, что выпадет в следующий раз – орел или решка. Случайность исхода при подбрасывании монетки – это иллюзия: мы лишь думаем, будто орел или решка выпадают случайно, поскольку расчеты, которые нужно проделать, чтобы предсказать, какой получится результат, так чудовищно сложны, что мы просто машем на них рукой и говорим: «Ладно, будем считать, что это случайность!»

Будь мы достаточно одержимы, в наших силах было бы уверенно предсказывать результаты при подбрасывании монетки, но у большинства из нас обычно слишком много других дел, надо работать, да и вообще, так что руки у нас до этого пока не дошли.

По мысли Эйнштейна, если как следует приглядеться, мы в итоге обнаружим, что «случайные» результаты экспериментов (вроде «живой кот» и «мертвый кот» или «вращение по часовой стрелке» и «вращение против часовой стрелки») тайно контролируются переменными, о которых мы просто не задумывались. Эти скрытые переменные – что-то вроде массы, распределения веса и прочих характеристик нашей монетки: если бы мы могли определить их значения, случайности в квантовой механике не осталось бы места.

Последние годы жизни Эйнштейн посвятил лихорадочным поискам соответствующей теории, но так и не сумел сформулировать убедительную интерпретацию со скрытыми переменными – однако другим это в конце концов удастся.

Спор Эйнштейна и Бора привел к самому настоящему расколу общества в борьбе за сердце и душу квантовой физики. В последующие годы Бор, отправившись в кругосветное лекционное турне, проповедовал свою идею коллапса всем встречным и поперечным. И со временем его идеи стали считаться «ортодоксальной» интерпретацией законов квантовой механики – не в последнюю очередь благодаря его упорству, умению убеждать и политическому чутью.

Однако эти же идеи проложили путь к новому витку квантово-механических спекуляций, которым предстояло вывести на передний план сознание как таковое.

Научное сообщество было так напугано проблемой зомбокота, что сбилось с ног в поисках ее решения. Дошло до того, что ученые готовы были принять едва ли не любое объяснение, лишь бы его выдвинул кто-нибудь аккуратно причесанный (прости, Эйнштейн) и от природы обаятельный. Обаяние среди физиков и в лучшие-то времена на вес золота, поэтому Нильс Бор и его теория коллапса оказались безальтернативным вариантом.

Беда в том, что нарисованная Бором картина вызывала неприятные вопросы:

1. Что в людях или их измерительных инструментах такого особенного, что они могут заставить квантовую систему (вроде нашей системы из электрона/датчика/пистолета/кота) коллапсировать в одно конкретное состояние (например, «мертвый» или «живой»)?

2. Обладает ли кот способностью заставить коллапсировать электрон/датчик/пистолет? А обезьяна?

3. А сам датчик или пистолет? Почему они не могут заставить коллапсировать электрон?

Вокруг ответов на эти вопросы велись бурные споры, и некоторые физики сыпали интерпретациями в духе нью-эйдж, от которых поневоле поежишься. «Если штуковины вроде зомбокотов коллапсируют, только когда их наблюдают люди, вероятно, в наблюдении человеком есть нечто такое, что запускает событие коллапса. А следовательно, – рассуждали они, – люди – существа особенные, а то, что делает нас особенными, то, что дает доступ к нашим волшебным способностям вызывать коллапс, – это наше сознание!»

Разве такое возможно? Неужели сознание заставляет квантовые объекты коллапсировать, как только направит на них внимание? Что же, мы все это время упускали физику сознания, которое тайно формирует саму нашу вселенную?

Небольшая группа наивных физиков сказала: «Ну да, упускали». Так родилось направление квантовой механики на основе сознания. Разгорелись споры, где в организме человека помещается сознание, у каких еще видов оно может быть и что все это значит с точки зрения роли человечества в мироздании.

Если вы из тех, кто считает, что конференции по физике не должны походить на рекламу хиппушных энергетических браслетов, то сама идея о центральной роли сознания в ткани реальности должна вас несколько коробить. И я вас понимаю – меня тоже коробит. Но наш с вами общий дискомфорт не отменяет того факта, что серьезные физики рассматривали идею квантовой механики, основанной на сознании, и делают это по сей день. Об этом мы тоже еще поговорим.

А пока лишь скажем, что идея коллапса открыла ящик Пандоры, полный сомнительных гипотез и спекуляций. Физики исследовали все варианты – от теорий, основанных на концепции сознания, до еще более туманной мысли Бора, согласно которой «коллапс вызывается наблюдением, но в определении наблюдения не должно быть слов короче двенадцати слогов». Незыблемым было лишь то, что никто по-настоящему не понимал, как именно происходит коллапс, когда и почему.

Так что в конце концов несколько физиков, которым все это надоело, решили задать опасный вопрос: а нельзя ли вообще исключить коллапс из квантовой картины?

И ответ был таков:

В 1950-е годы некто Хью Эверетт III придумал совершенно новый способ объяснить, почему мы не видим вокруг зомбокотов.

– Послушайте меня, остолопы, – сказал Эверетт. – С чего вы взяли, что вы чем-то лучше чертова кота? Ничем вы не лучше. Вы просто дуболомы у доски с мелом в руках.

Это не совсем дословная цитата, но, если бы вам нужна была историческая точность, вы бы заглянули в википедию.

Эверетт имел в виду, что не стоит считать, будто люди и другие наблюдатели обладают какими-то особыми качествами. Он предложил считать нас самих квантовыми объектами, которые надо помещать в кет-скобки точно так же, как кота, пистолет и датчик.

Посмотрим, что из этого получится. Возьмем нашу коробку с зомбокотом и добавим экспериментатора/наблюдателя как часть системы – засунем его в кет-скобки вместе со всем остальным.

Вот как будет выглядеть наша система, прежде чем экспериментатор заглянет в коробку:

А теперь он смотрит внутрь. И точно так же, как кот, пистолет и датчик, расщепляется на две отдельные копии:

Теперь представьте, что вы спрашиваете экспериментатора – обе его версии, – каков результат эксперимента. Мертв ли кот?

Одна копия уверенно отвечает «да», другая уверенно отвечает «нет».

Вы что, видели кота, который и жив и мертв одновременно?

Обе копии дают очевидный ответ: «Конечно нет! Что за дурацкий вопрос?»

В обоих случаях экспериментатор видит только один результат: кот либо жив, либо мертв, но не жив и мертв сразу – хотя по законам квантовой механики существуют обе версии кота.

Экспериментатор этого попросту не замечает, поскольку застрял в одной из двух временных линий и вторую не видит.

Об этом-то и говорил Эверетт: мы никогда не видели ни зомбокотов, ни полувыстреливших пистолетов потому, что в миг, когда мы смотрим на эти объекты, мы и сами расщепляемся и разбегаемся по множеству временных линий, в каждой из которых одна наша копия видит свой, однако совершенно определенный результат.

Пока что я говорил о двух группах кет-скобок (в одной кот жив, а в другой мертв) как о «сюжетах», «историях» или «временных линиях», однако их можно назвать и другим словом – «вселенные». Ведь обе временные линии, и «живая», и «мертвая», дальше будут резко меняться.

Скажем, экспериментатор, увидевший мертвого кота, настолько огорчится, что уволится с работы и никогда не изобретет важнейшую технологию, которой в будущем пользовались бы миллионы людей. И эта громадная разница между «живой» и «мертвой» вселенными вызвана всего-навсего вращением одного крошечного электрона.

В соответствии с этой идеей, поскольку вокруг нас электроны и другие частицы ведут параллельные жизни, наша мультивселенная постоянно расщепляется и порождает новые временные линии, или вселенные, где реализуются все возможные результаты взаимодействий.

Нечего и говорить, что картина, которую предложил Эверетт, была чудовищно далека от привычных представлений о природе вещей. Но ведь и волшебный квантовый коллапс Бора, и надежно скрытые переменные Эйнштейна на самом деле не менее диковинны. В сущности, вся эта борьба идей о квантовых сюжетах вынудила физиков признать, что независимо от того, кто в итоге окажется прав, вселенная – место куда более странное, чем рисовало ее даже самое смелое воображение.

А как вы, должно быть, и сами понимаете, перерисовывание всей картины вселенной в соответствии с представлениями Бора, Эйнштейна или Эверетта имеет важные последствия для самого главного объекта в вашем личном уголке этой вселенной – для вас самих.

Любая интерпретация квантовой механики требует от нас радикального пересмотра представлений о себе с начала и до конца, причем каждый раз по-своему.

Картина Бора вынуждает нас задаться вопросом, обладают ли люди и животные какими-то особыми свойствами, которые заставляют квантовые системы избавиться от своих множественных личностей и коллапсировать, стоит нам на них взглянуть. Неужели в сознании и наблюдении есть нечто поистине магическое? Или у коллапса есть менее странное объяснение?

Скрытые переменные Эйнштейна вынуждают задуматься о другом: если вся хореография будущего предопределяется скрытыми переменными, разве это не превращает меня в зазнавшегося робота? Разве из этого не следует, что у меня нет свободы воли? А если нет, то зачем нужно сознание? И вообще – что это за скрытые переменные такие?

Параллельные вселенные Эверетта ставят под сомнение саму идею, что вообще можно говорить о «вас». Если всего через долю секунды «вам» суждено расщепиться на миллиарды версий, которая из них «вы»? А может, все они? Как это сказывается на важных решениях в вашей жизни и на чувстве ответственности за свои действия?

Эти вопросы – лишь верхушка огромного, жуткого и непонятного айсберга. И ответы на них породят дикое множество дальнейших вопросов, многие из которых когда-то считались не относящимися к физике. Одиноки ли мы во вселенной? Создавалась ли она с учетом того, что в ней будет существовать человечество? Есть ли жизнь после смерти? А вдруг анимизм – все-таки правда? Обладают ли сознанием атомы? Почему натуральное арахисовое масло коварно расслаивается в банке – и потом поди размешай его до однородности?

Когда квантовый ящик Пандоры открылся, это застало всех врасплох. Веками научный прогресс означал, что чем дальше, тем увереннее мы судим о фундаментальной природе вселенной, тем яснее наша картина мироздания. И тут вдруг квантовая механика распахнула двери, которые мы считали навеки замурованными, и пригрозила вновь привнести двусмысленность и неопределенность в наше понимание физики.

На этих страницах мы заново откроем мир, глядя на него сквозь призму разных интерпретаций квантовой механики. Мы посмотрим, насколько разные истории они рассказывают о вселенной, о жизни, о людях и нашем месте в мироздании. И увидим, как сильно эти идеи влияют на то, что вроде бы вообще не имеет отношения к физике, – например, на общество и законодательство. В каком-то смысле мы исследуем с вами физику добра и зла.

А заодно мы увидим, насколько научный процесс грязен, сколько в нем политики и черного юмора и как академические структуры в конечном счете играют с нашим пониманием реальности в собственных корыстных целях.

Древние египтяне, когда у них болели зубы, ловили мышь, растирали в пасту и мазали этой пастой из дохлой мыши больной зуб.

Если вы в последнее время видели рекламу какой-нибудь зубной пасты, вы наверняка знаете, что девять из десяти стоматологов можно заставить согласиться приблизительно с чем угодно. Но, сдается мне, даже они сказали бы решительное «нет» пасте с добавлением дохлых мышей, в какие бы красивые тюбики производитель ее ни заталкивал.

Это я вот к чему: если нужно решить важную задачу, первое, что приходит нам в голову, обычно так себе вариант, и прежде чем мы изобретем зубную щетку, придется миновать этап пасты из мышатины. Это справедливо и для стоматологии, и для квантовой механики.

Когда была сформулирована проблема зомбокотов, все решили, что это загадка без решения. Насколько все могли судить, квантовая механика предсказывала, что наша вселенная полным-полна одновременно и живых, и мертвых котов и бейсбольных мячей, способных лететь во все стороны сразу. Однако простой житейский опыт этому противоречил.

Физики столетиями убеждали себя, будто могут объяснить практически любое явление во вселенной, поэтому их корежило от одной мысли, что их новенькая блестящая теория так плохо описывает очевидную реальность. Именно поэтому они рады были любому решению, любой, даже самой сырой гипотезе, лишь бы она давала ответ на загадку зомбокотов.

И этим решением – пастой из мышатины применительно к квантовой теории – стала интерпретация квантовой механики по Бору, идея коллапса. Как мы уже знаем, по мысли Бора, мы не видим зомбокотов (а также другие крупные объекты, которые делают много всего одновременно) потому, что акт наблюдения заставляет эти нечеткие системы коллапсировать только в одно какое-то состояние, которое мы и воспринимаем.

Но тогда возникает следующий больной вопрос: что считать наблюдением?

Вернемся к эксперименту с зомбокотом. У нас есть серый электрон, его сканирует датчик, этот датчик заставляет (или не заставляет) пистолет выстрелить, и это определяет судьбу кота, о коей затем узнает экспериментатор. Когда же происходит «наблюдение», вызывающее коллапс зомбокота, – в момент, когда экспериментатор открывает коробку и заглядывает внутрь? Или когда кот слышит выстрел? Или когда пистолет получает сигнал от датчика? Или, если уж на то пошло, когда датчик только сканирует электрон?

Похоже, «наблюдением» можно считать любой из этих этапов. Однако всякая неоднозначность физикам не по душе, и очень скоро главной задачей Бора стало объяснить, когда именно должен происходить этот его волшебный коллапс.

Ответ Бора состоял в том, что объекты во вселенной делятся на два типа: «маленькие» вроде атомов и электронов, которые могут существовать в нескольких местах одновременно (или делать сразу много всего), и «большие», которые умеют вызывать коллапс этих «маленьких» объектов в одно из множества их состояний, когда бы крупные объекты ни использовались для «наблюдения» мелких.

Поэтому, согласно Бору, только «большие» объекты способны вызывать коллапс маленьких, и это вызвано… хм… полагаю, их большими размерами. Подробнее Бор не объяснил. С другой стороны, «маленькие» объекты, например наш электрон, могут существовать в нескольких местах сразу или делать много всего одновременно, зато начисто лишены способности вызывать коллапс.

Бор утверждал, что к «большим» объектам применимы иные правила – иные законы физики, – чем к «маленьким». Вселенная, говорил он, ведет двойную бухгалтерию.

Чем же это большие объекты так отличаются от маленьких, спросите вы? Как вселенная решает, какие объекты могут вызывать коллапс других?

Ответа на этот вопрос у Бора не было. И вместо того чтобы работать над поиском ответа, он тратил время на придумывание броских афоризмов, лишь бы от него отстали с вопросами про его тяп-ляп-теорию. Одним из его любимых высказываний стало вот это: «Все, что мы называем реальным, создано из того, что реальным считать нельзя». Понимай как хочешь.

Несмотря на явные огрехи в логике Бора, физики так отчаянно хотели решить проблему зомбокота, что большинство просто согласилось с теорией коллапса, не задавая лишних вопросов, и довольно долго нелепая идея поделить вселенную на «все большое» и «все маленькое» была позицией по умолчанию у многих ведущих специалистов по квантовой механике в мире. Как определить «большое» и «маленькое», никто толком не понимал, но почти всем было наплевать. «Молчи и вычисляй!» – гласил неписаный закон.

Кстати, такой подход – молчи и вычисляй – практиковался не только в квантовой механике. Есть много ученых и философов, которые вообще не считают, что наука должна ставить себе цель «понять мироустройство». По их мнению, единственное, чем стоит заниматься науке, – это делать хорошие прогнозы. Тогда можно не ввязываться в ожесточенные споры о том, что такое атом, «реальна» ли энергия и так далее, а деньги налогоплательщиков пускать на более «интересные» задачи, например на вычисление отношения заряда электрона к его массе с точностью до десятого знака после запятой или чего-то в этом роде.

По правде говоря, мне кажется, это довольно дурацкая точка зрения, которая к тому же тормозит научный прогресс. Самые крупные достижения в естественных науках, а особенно в физике, обычно начинаются с предположения, что в реальном мире существует какой-то новый тип предметов или явлений, а затем ученые, опираясь на это предположение, делают прогнозы, которые можно проверить. Например, чтобы открыть атомы, кто-то должен был сначала предположить, что атомы существуют, и на основании этого предположения сделать прогноз, как должна вести себя жидкость, если атомы действительно существуют, а затем этот прогноз проверить. Этот процесс приносит результаты только при условии, что ученые осмеливаются утверждать что-то об устройстве мира, а не тешатся со своими формулами тайком от всех, помалкивая насчет природы вещей.

Между тем описания реальности делают науку сильнее, однако не все они полезны, что возвращает нас к Бору и его нелепой теории. Если вы, как и я, считаете, что задача физики – не просто делать хорошие предсказания, а еще и объяснять, что на самом деле происходит во вселенной, вам наверняка кажется весьма глупой и обидной сама мысль, будто законы физики проводят некую загадочную грань между «большими» и «маленькими» объектами, а нам нельзя даже интересоваться, что это за грань и откуда она взялась.

К счастью, последнее слово осталось не за Бором: многие физики продолжали требовать, чтобы им четко сказали, где и почему проходит грань между большим и маленьким. Оказывается, стремление это объяснить возымело очень серьезные и совершенно неожиданные последствия.

Впервые в истории ученым пришлось включить в уравнение сознание.

Джон фон Нейман овладел высшей математикой к восьми годам, а к девятнадцати успел опубликовать две научные статьи, и все были уверены, что он вот-вот получит национальную венгерскую премию по математике. Вероятно, он самый умный из всех, о ком вы никогда не слышали. Но если вам станет от этого легче, упомяну, что пел он паршиво, да и готовил наверняка так себе.

Фон Нейман указал на главный пробел в картине Бора: так называемые «большие» объекты, обладающие способностью вызывать коллапс, целиком и полностью состоят из «маленьких», которые этого не умеют. Микроскопы и измерительные приборы, без которых Бор не мог объяснить, почему атомы и электроны коллапсируют, сами состоят из атомов и электронов!

Если каждый атом, входящий в состав микроскопа, может жить субатомной двойной жизнью, почему и сам микроскоп не может существовать во многих состояниях одновременно? А если так, почему то же не относится и к человеку, который смотрит в этот микроскоп?

В сущности, фон Нейман показал, что нет никаких причин проводить границу между большим и маленьким в каком-то конкретном месте. Если атом коллапсирует, когда его наблюдают в микроскоп, то утверждать, что коллапс вызван микроскопом, не осмысленнее, чем говорить, что коллапс вызван человеком, который смотрел в микроскоп. Каждый шаг в этой «измерительной цепочке» – всего лишь взаимодействие одного скопления атомов с другим скоплением атомов. Конечно, у некоторых скоплений есть собственные названия – «микроскоп», «пистолет», «кот», – но трудно понять, как могут влиять на что-то в этой ситуации совершенно произвольные различия, проводимые между разными скоплениями атомов людьми.

А значит, нет причин полагать, будто возможно указать на какую-то конкретную часть цепочки, которая и вызывает коллапс. Более того, фон Нейман не видел причин, почему тело экспериментатора, состоящее из атомов, как и все остальное, не должно расщепиться точно так же, как электрон или любые другие объекты вдоль измерительной цепочки. В каком-то смысле фон Нейман двигался в направлении той же многомировой интерпретации с параллельными вселенными, о которой мы говорили в предыдущей главе, – за несколько десятилетий до того, как ее предложили!

Тем не менее фон Нейман все же полагал, что коллапс должен где-то происходить. Он не был готов согласиться с тем, что экспериментаторы носятся по лабораториям планеты, видя и не видя одновременно и живых, и мертвых котов.

Это поставило его в неловкое положение. Все вещество состоит из атомов, а атомы не могут по отдельности вызывать коллапс, поскольку относятся к «маленьким» объектам, а маленькие объекты лишены такой способности. Поэтому, если коллапс и произойдет, его должна вызвать некая сущность, которая ведет себя так, будто вообще не состоит из атомов, нечто такое, что играет по иным правилам, чем все остальное во вселенной!

Чем бы эта сущность ни была, фон Нейман заключил, что она не может состоять из обычного вещества, это должно быть нечто нематериальное, даже нефизическое. По всему выходило, что во вселенной должна быть некая сущность, которая:

1. совершенно нематериальна (не состоит из атомов),

2. обладает способностью волшебным образом вызывать коллапс материальных объектов и

3. отслеживает все, на что падает взгляд человека, чтобы вызвать коллапс этих объектов, прежде чем мы успеем заметить, что они находятся во многих местах одновременно или делают много всего сразу.

Фон Нейману эта странная сущность начала подозрительно напоминать что-то вроде души или сознания. Он даже дал ей название «абстрактное эго».

Взглянем на нашего зомбокота и проанализируем его с позиции фон Неймана. Сначала все происходит более или менее так же, как в прошлой главе: электрон вращается в двух направлениях одновременно…

Не забывайте: законы квантовой механики применимы и к телу экспериментатора, поэтому и он должен был бы расщепиться на две копии – если бы не гипотетическое присутствие сознания, вызывающего коллапс, по мысли фон Неймана.

Согласно фон Нейману, это нематериальное сознание каким-то образом отслеживает, что наблюдает экспериментатор, и мгновенно вызывает коллапс всего, на чем сосредоточено наше внимание, так что мы всегда видим только один определенный результат:

Дальше фон Нейман свою аргументацию не продумывал. Он никогда не пытался объяснить, как это сознание следит, на что мы обращаем внимание, чтобы знать, когда запускать процесс коллапса. Не претендовал он и на понимание того, какую роль оно играет в формировании нашего мировосприятия. Поэтому вы, вероятно, считаете этот ход сомнительным: зачем объяснять одну загадку другой?

И все же то была доблестная попытка восполнить самые зияющие пробелы в картине коллапса по Бору, причем в законах физики впервые явным образом уделялось место сознанию (или чему-то похожему). Это был поистине примечательный момент в истории самопознания человека, и он заслуживает того, чтобы рассмотреть его в широком контексте.

Не забывайте, что до фон Неймана с его спекулятивной концепцией коллапса каждый последующий шаг в погоне человечества за научными знаниями, по сути, вытеснял понятия сознания и духа все дальше и дальше на периферию. И вдруг ни с того ни с сего появился весомый аргумент, предполагающий, что природа вовсе не исключает идеи эфемерного, нематериального компонента человеческого разума. В сущности, если следовать логике фон Неймана, природа этого прямо-таки требует!

Предложение фон Неймана у многих вызвало раздражение, и неспроста. Его доводы радикальны, они вызывают тревогу и заставляют задаться фундаментальными вопросами о природе человека.

И хотя сам я не согласен с идеей сознания, вызывающего коллапс, я вынужден признать, что аргументация фон Неймана – не единственная ниточка, ведущая в этом направлении.

«Сознание» – одно из тех занятных слов, которые легко употреблять, но трудно определить.

К сожалению, если не можешь дать чему-то определение, в науке этому не место, а следовательно, если хочешь вывести разговор о сознании из кабинетов философов с трубками в зубах на территорию лабораторных халатов и лазерных установок, для начала нужно понять, что же, собственно, означает слово «сознание».

А сие непросто. Философы размышляют над этим тысячи лет, но только и могут промямлить, что нечто обладает сознанием, если как-то относится к своему бытию. Не знаю как вы, а я ожидал бы большего от проверки домашнего задания по философии через несколько тысяч лет после того, как его задали. Тут нам с вами ловить нечего.

И в том-то и беда: как ни крути, наука попросту не способна потрогать сознание непосредственно. Она относится к миру так, словно он состоит из неодушевленных предметов, однако сознание – штука субъективная, я не могу показать вам свое сознание, а вы мне ваше. А если мы не можем показать друг другу свое сознание или потыкать в него палочкой, как прикажете его изучать?

На самом деле единственная причина, по которой я считаю, что вы обладаете сознанием, состоит в том, что вы вроде бы ведете себя очень похоже на меня почти во всех доступных мне проявлениях. Поэтому я просто предполагаю, что и внутри вас звучит такой же внутренний монолог и идет тот же фильм, что и у меня, со всеми запахами, звуками и «эффектами присутствия», которые к этому прилагаются. Но сказать наверняка я не могу!

Сколько бы зануд ни ломали себе над этим голову, сколько бы денег мы в это ни вбухивали, у науки попросту нет нужного словаря, чтобы исследовать сознание непосредственно. И тем не менее мы знаем, что сознание существует, поскольку у всех нас оно есть. Так как же подобраться к сознанию строго по-научному?

Не так давно ответить на этот вопрос вызвался один патлатый исполнитель блюза и по совместительству философ Дэвид Чалмерс.

По мысли Чалмерса (полагаю, товарищи по группе с ним согласны), если базового словаря, который наука использует для описания мира (куда входят слова вроде «масса», «заряд», «магнитное поле» и прочие), недостаточно, чтобы объяснить феномен сознания, значит, список терминов, вероятно, надо расширить. Возможно, нам надо считать сознание как таковое фундаментальным кирпичиком природы!

По мнению Чалмерса и его единомышленников, если мы хотим разработать научную теорию сознания, нам придется прежде всего предположить, что сознание – это фундаментально новое явление во вселенной. И тогда можно будет уже искать, где и как оно встраивается в нашу физику.

Трудно сказать, рассуждал ли фон Нейман подобным образом, когда за много лет до этого выдвигал гипотезу о коллапсе, вызываемом сознанием, однако она, безусловно, прекрасно согласуется со стратегией, которую, как полагают философы вроде Дэвида Чалмерса, придется так или иначе принять, если мы хотим когда-нибудь разрешить сложную проблему сознания.

Так что в каком-то смысле идеи фон Неймана убили двух зайцев сразу: наконец подарили нам физическую картину сознания, с которой можно работать и которую можно в явном виде присовокупить к нашим физическим теориям, и одновременно приблизили нас к решению проблемы зомбокота. Кроме того, они открывают перед нами любопытные перспективы. Если сознание – источник осведомленности человека о себе – и правда существует в какой-то отделенной от человеческого тела форме, не может ли быть такого, что мы продолжим осознавать самих себя после того, как у нашего физического тела истечет срок годности? Не играем ли мы сейчас с тем, что с полным правом можно назвать душой?

Не хочу портить всем праздник, но при всей соблазнительности этих идей думать о них несколько преждевременно. Дело в том, что модель фон Неймана оставляет по себе ужасно много открытых и неприятных вопросов.

Прежде всего, она никак не объясняет, когда именно это загадочное сознание запускает процесс коллапса. В конце концов, когда что-то наблюдаешь, «наблюдение» не происходит мгновенно, оно требует ряда шагов. Сначала свет попадает в глаза, затем зрительный нерв возбуждается и посылает сигнал в мозг. Так когда же происходит коллапс – до того, как свет от зомбокота достигает нашего глаза? Или до того, как глаз передает сигнал о результате эксперимента зрительному нерву? Или до того, как зрительный нерв оповещает мозг о том, что наблюдалось? Или в какой-то момент, когда наблюдение уже внутри мозга «регистрируется» и обрабатывается?

Поэтому можно утверждать, что предложение фон Неймана особой пользы не принесло. Если разбить процесс наблюдения на этапы, остается неясным, когда нематериальное сознание экспериментатора поймет, что пора вмешаться и вызвать коллапс того, на что тот смотрит.

Фон Нейману пришлось попотеть, когда от него потребовали объяснений, откуда сознание узнает, в какой момент и у чего надо вызвать коллапс, а также где именно в физической вселенной прячется эта бестелесная сущность. Его идеи были многообещающими, однако в каком-то смысле лишь замели вопрос коллапса под ковер.

И тем не менее его недописанная картина вселенной, полной бессознательного квантового материала и нематериального сознания, послужила отправной точкой для следующего поколения мыслителей, бьющихся над вопросом о роли наблюдателя и сознания в квантовой теории.

Настал звездный час квантового мистицизма.

Пожалуй, самый известный квантовый мистик в мире – Дипак Чопра. Он славится идиотскими афоризмами в духе «Наблюдатель – это нелокальное сознание, и это сознание вызывает коллапс своих собственных волн вероятностей в измеримое событие». Впрочем, у него неплохо получается: к 2014 году он написал почти восемь десятков книг и в процессе, говорят, нажил восьмидесятимиллионное состояние.

Как и многие физики-скептики, я всегда полагал, что его рецепт успеха в общих чертах таков:

1 часть словечек из области квантовой физики (эффектных, но лишенных смысла)

1 часть медитации в стиле нью-эйдж

1 часть доверчивой аудитории

Взбивать, пока смесь не вспенится или не попадет в список бестселлеров.

Мне всегда казалось, что он сделал своей профессией искажение терминов квантовой механики в целях личного обогащения.

Но однажды я получил имейл с физического факультета Торонтского университета. Там раздавали старые учебники, чтобы освободить место в библиотеке, и спрашивали, не захочу ли я взять что-то себе. Как правило, при известии о бесплатной раздаче чего бы то ни было в голове у аспиранта включается сирена, которая заставляет его бросить все дела, так что я ринулся на зов. Но к тому времени, как я туда добрался, осталась всего одна книжка.

Называлась она «Квантовая механика», а написал ее некто Амит Госвами.

Мне еще только предстояло узнать, что этот некто – одновременно и серьезный физик-ядерщик, и самый ревностный на моей памяти поборник квантовой механики в духе Дипака Чопры. И хотя я не согласен с тем, что он пытался мне втюхать, не стану отрицать, что его доводы в пользу квантового мистицизма оказались гораздо убедительнее, чем я мог предположить.

Не подозревая, во что ввязываюсь, я пролистал книгу, чтобы проверить, нет ли там раздела о проблеме зомбокота. И вот на странице 503 я нашел то, что искал, но не то, чего ожидал, – небывало чистый случай безумно звучащего описания вселенского сознания в стиле Чопры, а ведь когда-то я думал, что квантовая механика такого не потерпит.

Мне кажется, это важный урок, и мне пришлось в очередной раз повторить его: если все ваши друзья единодушно считают, что какая-то идея никуда не годится, чрезвычайно важно проверить, действительно ли они взяли на себя труд разобраться, что к чему. Скорее всего, их просто увлек бездумный племенной ритуал единения. В данном случае я подозреваю, что меньше десяти процентов физиков, которые говорят «Да у этого Госвами просто не все дома», вообще понимают суть критикуемой теории. Пока я сам не потрудился разобраться в ней, я совершенно точно был в их числе.

Поработаю переводчиком и донесу до вас суть теории Госвами. К тому времени, когда мы закончим, вы будете знать о ней больше, чем почти любой обладатель ученой степени по физике, а это… помимо всего прочего, многое говорит о состоянии современной физики и о людях, которые в ней заправляют.

В 1960-х годах большинство верило в картину коллапса по Бору. Основная мысль состояла в том, что штуки вроде электронов могут вести себя так, словно вращаются сразу во много сторон и находятся сразу во многих местах, – пока их не пронаблюдают.

Но если электрон «ведет себя» так, словно вращается сразу в двух направлениях, действительно ли он это делает? Может, он делает что-то другое – и только кажется, будто он одновременно вращается и туда и сюда?

Госвами думает именно так. По его мнению, электрона до момента наблюдения… даже не существует! Или, по крайней мере, он не принадлежит к той же реальности, что и мы. Квантовые частицы, делающие много всего одновременно, живут в ином плане бытия, который Госвами называет «миром потенций». Мир потенций содержит всю совокупность возможных наблюдений, например «электрон вращается по часовой стрелке» и «электрон вращается против часовой стрелки». Когда кто-то наблюдает электрон, в мире потенций отбирается одна возможность и передается в реальный мир. Согласно Госвами, так происходит коллапс на самом деле.

Короче, Госвами пытается свести к минимуму странности, состоящие в том, что частицы делают много всего разного одновременно, говоря, по сути, следующее: «Ну, в реальном-то мире они не делают много всего одновременно! Все странности происходят в мире потенций, так что это не считается, понимаете?»

Согласно Госвами, электрона вообще не существует до момента наблюдения – до того как он станет принадлежать к миру вокруг нас. Квантовые объекты, которые делают, с нашей точки зрения, много всего одновременно, существуют только как потенциальные результаты наблюдений. Мир потенций содержит все потенциальные результаты наблюдений, и они там болтаются, дожидаясь, когда с ними случится коллапс и они начнут существовать.

Рассмотрим конкретный пример – вернемся к нашему зомбокоту. До того как подвергнуться наблюдению, все содержимое коробки с зомбокотом (электрон, датчик, пистолет и кот) делает две вещи одновременно. И эти две возможности – вращение по часовой стрелке, сработавший датчик, выстреливший пистолет, мертвый кот и противоположный сценарий – существуют не в реальном мире, а в мире потенций:

По мнению Госвами, зомбокот – это на самом деле не «кот, который по-настоящему и жив и мертв одновременно». Скорее это возможность кота живого и возможность кота мертвого – но ни та ни другая еще не воплотились в реальность. Только когда кто-то посмотрит на кота, произойдет коллапс и из мира потенций в реальный мир, который Госвами называет «миром наблюдений», выпадет какой-то один результат:

Под таким углом акт наблюдения превращается во что-то вроде акта творения – момент, когда одна из совокупности возможностей материализуется в единственный результат, который присоединяется к нам в реальном мире.

Так что мы живем во вселенной, где сосуществуют два разных плана бытия. Первый – мир потенций, где обитают только потенциальные, возможные результаты, всякие там зомбокоты и серые электроны. Зато второй – мир наблюдений – содержит только «коллапсировавшие объекты», которые в каждый момент времени находятся только в одном месте и делают только что-то одно. Наши физические тела, например, живут в мире наблюдений, поскольку мы их постоянно наблюдаем.

Как ни поразительно, нет никаких явных причин, почему это должно быть не так. В сущности, эта картина ничем не хуже всего того, что предлагали Бор или фон Нейман. Комплимент это, признаться, сомнительный, учитывая все недочеты картины Бора, которые мы обсуждали.

Тем не менее труды Госвами показывают, что квантовая механика позволяет на законных основаниях заявить, что вселенная представляет собой слоеный торт.

Дичь какая-то – но не настолько безумная, чтобы объяснить, почему книги Госвами и Чопры приносят десятки миллионов долларов. Чтобы это понять, нам придется сделать следующий шаг.

Хватит тормозить, лузер[3]. Мы сейчас займемся сознанием вселенной.

Разработав сию концепцию двуслойной вселенной, Госвами задает невинный вроде бы вопрос: что произойдет с зомбокотом или серым электроном, если два человека пронаблюдают их в точности одновременно?

Этот вопрос гораздо заковыристее, чем кажется. Согласно теории коллапса по Бору, если один человек наблюдает кота, который «и жив и мертв», акт наблюдения вынуждает кота коллапсировать либо в живое, либо в мертвое состояние:

Но если второй человек наблюдает того же зомбокота, который из двоих наблюдателей запустит коллапс? Неужели природа просто выбирает одного из наблюдателей и игнорирует его партнера? Или сознания двух наблюдателей телепатически обсуждают, которое из них вызовет коллапс кота?

М-да… Как-то не очень. В смысле мы что, всерьез обсуждаем вариант, когда сознания двух наблюдателей волшебным образом общаются между собой и решают, какой результат воплотить в действительность – живого кота или мертвого? И эта коммуникация происходит так, что ни один из наблюдателей о ней не подозревает?

И снова м-да…

Если вас интересует мое мнение, главная беда здесь в том, что мы слишком упорно стараемся протащить сознание в квантовую механику.

Однако Госвами со мной не согласен. По его представлениям, беда в том, что мы неправильно понимаем сознание.

Что, если сознание каждого наблюдателя не автономно? Что, если отчасти у наблюдателей общее сознание, причем не только у тех двоих, которые смотрят на зомбокота, но и у всех остальных, у всех до единого наблюдателей во вселенной?

Что, если сознаниям двух наблюдателей не пришлось координировать свои действия телепатически, потому что они… часть единого вселенского разума?

В этом-то и суть теории Госвами: все наблюдатели подключены к одному общему источнику сознания, и именно оно в ответе за все до единого коллапсы, что когда-либо происходили.

В голове не укладывается: мы живем в слоеной вселенной, в которой два плана бытия – один мы наблюдаем непосредственно, а второй содержит лишь потенциальные результаты наших наблюдений. И единственное, что позволяет вещам переходить с одного плана бытия на другой, – это единое сознание, общее для всех людей и всех объектов, считающихся «наблюдателями».

Вскоре мы обсудим некоторые резонные вопросы к этой теории, но я думаю, здесь стоит сделать паузу и признать, что при всей своей фантастичности эта картина пока что ничем не хуже ни интерпретации Бора, ни интерпретации фон Неймана. Можно даже сказать, что она лучше, поскольку решает проблему двух наблюдателей!

Вот что стоит отметить: на сегодняшний день среднестатистический физик не задумываясь соглашается с точкой зрения Бора (хотя это наконец-таки начинает меняться). Но, несмотря на широкое признание картины Бора, вам едва ли удастся отыскать физика, который открыто выступит в поддержку гипотезы Госвами о вселенском сознании, хотя она явно уточняет и усовершенствует идеи Бора.

Насколько я могу судить, физикам просто больше нравятся неполные объяснения вроде интерпретации Бора, чем гипотезы, от которых в животе становится нехорошо, поскольку для них требуется вводить всякую жуть вроде сознания. Что вполне понятно. Но трудно отрицать, что это в основном вкусовщина, эстетические предпочтения, имеющие куда более шаткую основу, чем хотелось бы считать самим физикам.

Кстати, это важно. Физики и в самом деле любят наукообразные теории. А наукообразная теория может быть странноватой, но лишь в определенном смысле. Сегодня физические теории, говорящие о сознании, душе и даже множественных вселенных, автоматически оказываются в невыгодной позиции. (Но так было не всегда. Еще в начале XIX века западная мысль по умолчанию подразумевала, что сознание – неотъемлемая часть ткани реальности.)

А эстетические предпочтения горстки светил в какой-то области определяют не только ее эволюцию, но и то, как общество относится к этой области в целом. Вот почему мелочность академической политики приносит столько вреда: один-два авторитета могут на корню погубить теории, которые считают слишком смелыми, на основании всего-навсего собственных вкусов.

Так что нельзя отрицать: подход Госвами, хотя сам я с ним не согласен, не просто новаторский – он еще и заделал огромную прореху в картинах Бора и фон Неймана. Но это не единственное, что привлекает людей к гипотезе Госвами. Оказывается, у нее есть еще одно достоинство.

«Какое?» – спросите вы.

На сей раз в ответе два слова: марсианские зомбокоты.

Одно из главных слабых мест картины мироздания, которую рисует Бор, – допущение, что в физике возможны взаимодействия со скоростью больше скорости света.

Это нешуточная проблема. Современные физики уже примирились с мыслью, что ничто – ни частица, ни сила, ни какой-то другой физический эффект – не способно перемещаться или распространяться быстрее, чем свет. У вселенной тоже есть ограничение скорости!

Мы еще к этому вернемся, а пока просто скажем, что, окажись это скоростное ограничение ошибочным, все наше понимание физики рассыпалось бы раньше, чем кончился бы рулон туалетной бумаги на фабрике по производству чернослива. Большинство наших технологий, от GPS до радаров, основано на представлении о вселенском ограничении скорости – да так, что и сегодня физики страшно дергаются, если приближаются к этому пределу.

Почему же модель коллапса по Бору нарушает принятые в нашей вселенной скоростные ограничения?

Снова обратимся к опыту с зомбокотом, но на сей раз представим, что электрон, датчик вращения и пистолет находятся далеко-далеко от кота – вообще на другой планете. Электрон, датчик и пистолет оставим на Земле, а кота отправим на Марс. Кроме того, предположим, что все они по-прежнему находятся в одной коробке, хотя и на разных планетах, – ну, например, благодаря тому, что производство коробок вышло на новый уровень.

Если пистолет выстрелит, пуле потребуется некоторое время, чтобы долететь до кота, но мы будем исходить из того, что пистолет нацелен идеально, поэтому результат будет прежним – гибель кота.

Итак, включаем датчик вращения. Как и раньше, он сканирует электрон и расщепляется на две версии себя – на ту, что видит электрон, вращающийся по часовой стрелке, и срабатывает, и на ту, которая видит электрон, вращающийся против часовой стрелки, и не срабатывает. Далее – опять же как и раньше – датчик посылает (или не посылает) сигнал пистолету, и тот стреляет (или нет).

В итоге спустя какое-то время пуля настигает (или не настигает) кота, и у нас получается межпланетный зомбокот:

Теперь у нас два сосуществующих сценария. В одном на планете Земля есть электрон, вращающийся по часовой стрелке, рядом со сработавшим датчиком и выстрелившим пистолетом, а на Марсе – кот, которого только что пристрелили. В другом электрон вращается против часовой стрелки, с датчиком и пистолетом ничего не произошло, а на Марсе сидит целехонький и радостный кот.

Но что же произойдет, если экспериментатор откроет межпланетную коробку и взглянет на кота?

Что ж, все как обычно: и кот, и пистолет, и датчик, и электрон будут вынуждены коллапсировать вместе. Ведь если мы посмотрим на кота и обнаружим, что он погиб, это должно означать, что пистолет выстрелил, а электрон вращался по часовой стрелке (рис. на стр. 80).

Но вот в чем загвоздка: хотя экспериментатор смотрел только на кота, коллапс кота мгновенно вызвал еще и коллапс пистолета, датчика и электрона – а они-то находятся совсем на другой планете!

Свету требуется не меньше трех минут, чтобы попасть с Марса на Землю, однако наблюдение, сделанное экспериментатором на Марсе, немедленно оказало эффект на столь далеком расстоянии. На моей планете принято называть такое сверхсветовой физикой!

Физикам подобное настолько не нравится, что у них есть особое слово для такого рода эффектов – «нелокальные». Обычно нелокальные эффекты под строгим запретом, и если вы не приведете чертовски веской причины в них верить, вас перестанут приглашать на вечеринки и будут высмеивать в лекционных аудиториях.

Теория коллапса по Бору допускает нелокальные эффекты, а физики обычно такого не прощают. Превышение скорости света – это дичь какая-то, причем не такая, от которой у физиков загораются глаза, а та, из-за которой физики нервничают.

Как известно, сам Эйнштейн морщился при мысли о том, что квантовая физика может легализовать нелокальные эффекты. И в этом очень узком смысле можно сказать, что он в команде Госвами.

Госвами обходит вопрос сверхсветовых эффектов, утверждая, что объекты, к которым те имеют отношение, – вроде марсианских зомбокотов – существуют лишь как потенциальные результаты наблюдений, а не как «реальные» объекты. А к потенциальным результатам физические законы вроде непревышения скорости света неприменимы! В конце концов, почему мир потенций должен играть по тем же правилам, что и мир наблюдений? Мы уже знаем, что он и не играет: например, в мире наблюдений кот не может быть одновременно и живым, и мертвым. Так что и правда нет никаких причин считать, что скорость света должна быть предельной в обоих!

Итак, картина Госвами спасает авторитет скорости света в реальном мире за счет того, что разрушает его в мире потенций.

Если это так, то мир потенций по Госвами – место довольно дикое. Мало того, что это иной план бытия, где частицы могут вращаться в разных направлениях одновременно, там еще и не действуют многие законы физики, которые мы считали очевидными. Бурное море чистых возможностей, где любые потенциальные результаты любого события существуют параллельно, пока не произойдет сознательное наблюдение, которое сделает только один из них «реальным».

В этой картине сознание тоже играет ультраважную роль, поскольку это сила, стоящая за коллапсом, – единственное, что способно перемещать вещи между миром потенций и миром наблюдений. В каком-то смысле это мост, соединяющий два уровня бытия, составляющих нашу вселенную:

И каким бы сумасбродством я все это ни считал, нет никаких явных физических причин, по которым представления Госвами должны быть ошибочными!

Более того, трудно не признать за ними некоторые достоинства. Я насчитал, что Госвами решил целых две проблемы со старой картиной коллапса: проблему «вдруг два человека посмотрят на зомбокота одновременно» и проблему «в квантовой механике нет места фокусам с превышением скорости света».

А если вам, как и мне, хочется сейчас покачать головой и сказать: «Все это полная галиматья, и мне странно, что вы вообще уделили эфирное время этой теории, уж лучше бы я в третий раз пересмотрел „Космос“ на Нетфликсе», то спешу напомнить, что, если теория звучит странно, это не обязательно довод против нее: в физике постоянно делаются не менее дикие предсказания – что все мы состоим из звездной пыли, например, а возле черных дыр время замедляется. Почему бы не добавить в уравнение капельку вселенского сознания, пронизывающего разные измерения?

И вот тут-то, когда на шкале бреда мы уже на отметке «десять», Госвами решает пойти еще на шаг дальше.

А что, если – и дослушайте меня до конца – вся вселенная содержится внутри единого сознания? Если все, что кажется нам реальностью, – все вокруг нас – вплетено в единую, всеохватную сеть сознания?

Идея вот в чем. С точки зрения Госвами, сознание – это то, что вытягивает потенциальные события в реальность посредством коллапса. В каком-то смысле это клей, который соединяет наблюдаемый мир с миром потенций.

Ясно, что сознание не заключено ни в одном из этих миров по отдельности, но должно быть способно проникать в оба. Так не может ли быть, что оба плана бытия содержатся внутри этого сознания? В смысле, если сознание – то единственное, что мы находим в обоих планах бытия, не потому ли это, что оно просто больше их обоих?

И вот к чему все это подводит нас: все существует внутри сознания.

Идея Госвами улучшает картину коллапса по фон Нейману, предполагающую некое «ментальное волшебство», поскольку не требует никакого непосредственного воздействия разума на мир наблюдений. Ведь все уже содержится внутри сознания, поэтому коллапс становится процессом исключительно ментальным, без всякого волшебства: он всего лишь перетаскивает что-то из одной части сознания, куда у нас нет прямого доступа (из мира потенций), в другую, куда доступ у нас есть (мир наблюдений).

Лишний раз подчеркну, что меня все это не убеждает. Но я, по крайней мере, не могу сказать, что все это можно развенчать, и не в силах привести четкой причины, по которой это не может быть правдой. Меня беспокоит, что многие физики этого не осознают и возражают против теории Госвами из чисто эстетических соображений: если теория так или иначе опирается на сознание, она неизбежно провоцирует жаркие споры.

Прежде чем я все-таки вылью ушат холодной воды на бесчинствующую теорию Госвами, хочу показать вам, как можно применить новообретенные знания, чтобы расшифровать некоторые из самых загадочных формулировок, обожаемых сторонниками движения нью-эйдж.

Эту главу я начал с цитаты из Дипака Чопры, которая тогда, скорее всего, показалась вам просто набором слов: «Наблюдатель – это нелокальное сознание, и это сознание вызывает коллапс своих собственных волн вероятностей в измеримое событие».

Пять лет назад у меня от этой фразы приключились бы корчи. Но я повзрослел и поумнел, и теперь, раз вы дочитали до этого места, мы можем увидеть, что подобные заявления – не просто упражнения на наукообразные словесные ассоциации.

Теперь мы знаем, что в мире потенций, который описывает Госвами, возможно взаимодействие со скоростью выше скорости света – вот к чему относится «нелокальное сознание» из выражения Чопры. А когда он говорит, что вселенная есть нелокальное сознание, он имеет в виду идею Госвами, что все содержится внутри единого сознания. А это, как мы только что убедились, не лишено некоторого смысла.

Что касается второй части высказывания, то «сознание вызывает коллапс своих собственных волн вероятностей в измеримое событие» означает всего-навсего, что сознание вызывает коллапс, а коллапс берет потенциальные результаты («волны вероятностей») и превращает их в конкретные наблюдаемые вещи, переместив из мира потенций в мир наблюдений.

Так что все вполне законно.

Возможно, Чопра не очень хорошо умеет доносить свои идеи до тех, кто не принадлежит к его пастве, но действительно неясно, насколько злостно он перевирает квантовую физику. Не исключено, что он просто выбирает один из способов толкования теории и натягивает его на все что только получится, однако, насколько я могу судить, он не склонен делать заявления, ошибочность которых можно доказать.

Как правило, физики этого не понимают. По-видимому, им кажется, что Чопра попросту гонит какую-то пургу, пересыпая ее квантово-механическими словечками, и поэтому так ловко продает свои книжки. Думаю, все не так: на самом деле он генерирует кучу сомнительных, но технически допустимых предположений о сознании в квантовой механике и за счет этого так ловко продает свои книжки. Правда, пургу он в них тоже гонит.

И только усвоив, что эти идеи зиждятся на вполне прочном фундаменте, вы сможете понять, например, что произошло в 2017 году, когда одна журналистка из Quartz брала у Чопры интервью о его книге по квантовой медицине. Во время интервью она показала ему три твита о квантовой механике: два – самого Чопры, а один – сочиненный ею. И попросила его объяснить, что каждый из них означает, не предупредив, что один подложный. Однако Чопра мгновенно распознал фальшивый твит – а это едва ли было бы возможно, если бы его мышление не подчинялось какой-то внутренней логике.

Так что в безумии Амита Госвами и Дипака Чопры есть система. Во многом они просто подражают звездам вроде Нильса Бора и Джона фон Неймана, которые ввели сознание в квантовую механику и тем самым открыли этот ящик Пандоры уже почти сто лет назад.

Поразительно, как далеко может завести незатейливая идея вроде коллапса.

Я очень постарался показать, что подход Госвами (а в некоторой степени и Дипака Чопры) к квантовой теории не является доказуемо неверным и даже может быть вполне разумным, если сравнивать его с идеями других, более уважаемых физиков, в том числе самого Джона фон Неймана.

Но это не значит, что в таком подходе нет изъянов.

Прежде чем я расскажу вам, что, по моему мнению, там неправильно, краткое предупреждение. Чтобы не отвлекаться от идей, ради которых мы все здесь собрались, – от квантовой механики, свободы воли и сознания, – я не стану расписывать, как Чопра монетизировал квантовую механику, намекая, что ее можно задействовать для создания связи между телом и разумом, позволяющей исцелять смертельные болезни, в том числе рак (причем – поверить не могу, что приходится это говорить, – его заявление не подкреплено ни малейшими данными). И я ни словом не упомяну о том, что сейчас, когда я пишу эти строки, вы можете пойти на сайт Чопры и записаться на четырехдневный медитационный ретрит по низкой цене, почти задаром – всего за пять с половиной тысяч долларов, если, конечно, успеете купить билетик до того, как баннер с обратным отсчетом времени – сразу бросающийся в глаза – досчитает до момента «повышения стоимости».

Так что для ясности: не буду использовать свою книгу как трибуну, с которой я мог бы объявить, что считаю грязными приемами продаж и возмутительной и аморальной жаждой нажиться в индустрии квантового мистицизма. Этого не будет. Ни за что. Начинаем.

Как я уже сказал, мы здесь для того, чтобы поговорить о физике квантового сознания. И у этой физики есть свои проблемы.

Понимаете, картина Госвами имеет смысл, только если предположить, что коллапс действительно происходит и при этом вызван сознанием. Обе эти идеи жарко оспариваются. И хотя я пересмотрел огромное количество популярных лекций Госвами, коими закармливает меня теперь YouTube как перспективного неофита, готового примкнуть к школе вселенского сознания, мне пока так и не довелось услышать от него признание, что сами основания его теории вызывают непримиримые споры в научном сообществе. Напротив, Госвами предпочитает говорить о коллапсе так, словно это общепринятая истина.

Даже если оставить в стороне существование альтернативных теорий, я думаю, что главная беда подхода Госвами в том, что в его картине не вполне понятно, чем это «сознание» вообще должно быть. Оно обладает едва ли не противоречивыми качествами – вроде бы общее для многих людей, но при этом никто не замечает, что делит его с кем-то. И хотя Госвами и другие представители квантового движения нью-эйдж разработали всевозможные дополнения к теории, которые тщатся снять эти противоречия, у этих дополнений отчетливый спекулятивный привкус, к тому же в отличие от изначальных рассуждений Госвами о вселенском сознании они вообще с квантовой механикой не связаны.

Дать настолько четкое определение сознания, чтобы оно могло играть полезную роль в физической теории, – задача не из простых. Но если Госвами хочет объяснить наш индивидуальный сознательный опыт восприятия мира, привязав его к своему вселенскому сознанию, вдохновленному квантовой механикой, он ступает, по-моему, на зыбкую почву. Его вселенское сознание не привязано ни к какому конкретному физическому телу, и мне неясно, что остается от сознания – восприятия, опыта, самоощущения, – если изъять из уравнения тело.

Чтобы объяснить, к чему я клоню, стоит, пожалуй, рассказать один случай, который произошел со мной, когда я участвовал в модной программе Y Combinator по поддержке стартапов в Кремниевой долине. Устраивайтесь поудобнее.

Эта программа прямо-таки переносит тебя в будущее: все вокруг убеждены, что вот-вот создадут новый Airbnb или DoorDash – и иногда это сущая правда. Там смелые мечты и безумные идеи сталкиваются с жестокой реальностью, причем мечты неожиданно часто побеждают.

И вот когда я участвовал в программе, одна из безумных идей звучала так: а что, если после твоей смерти кто-то сбережет твой мозг сохранным вплоть до субклеточного уровня, тем самым подарив тебе надежду, что через сотни лет, когда нейронауки продвинутся далеко вперед, а Джордж Мартин наконец допишет «Песнь льда и пламени», тебя оживят?

Когда я разговаривал с парнем, разрабатывавшим эту идею, у нас вышел примерно такой спор.

я: А ты уверен, что сохранения мозга достаточно, чтобы сохранить сознание человека?

он: А как же иначе?

я: Мне вот так не кажется, ведь мое мышление сильно зависит от факторов вне мозга. Выработка гормонов, чувствительность к гормонам, уровень кислорода в крови и многие другие факторы, определяемые иными органами и тканями, чрезвычайно важны – и вместе с самим мозгом обеспечивают всю полноту восприятия. Неужели ты был бы таким же, как сейчас, если бы у тебя круглые сутки было на 20 процентов больше тестостерона? Лично я – вряд ли.

он: Гм…

я: Когда-нибудь я напишу книгу, где изложу свои аргументы почетче. Это будет нечестно, но ведь историю пишут победители – или в истории побеждают писатели? Не помню, как там точно.

Мой собеседник звучал куда умнее, чем получилось в пересказе, но моя мысль следующая: то, что большинство людей считает «сознанием», нельзя привязать к деятельности определенной части тела – и уж тем более это не нечто эфемерное, бесплотное, нефизическое. А это заставляет меня сильно сомневаться, что диспут о роли сознания в квантовой механике когда-либо удастся сделать внятным.

Так кто вы и что вы согласно интерпретациям квантовой механики по фон Нейману и Госвами?

Ну, во-первых, у вас совершенно точно есть тело. У вас есть мозг, и этот мозг по крайней мере отчасти отвечает за ваше восприятие мира. С точки зрения фон Неймана, ваше тело – физическое, оно состоит из реального «вещества». С точки зрения Госвами, оно заключено в гигантскую сеть вселенского сознания.

И Госвами, и фон Нейман оба согласны, что вы – это не просто ваше тело: еще у вас есть эфемерное сознание, отвечающее как минимум за то, чтобы вызывать коллапс квантовых систем и воплощать их в реальность. Существованием этого сознания объясняется, почему вы никогда не видели зомбокота. Кроме того, это сознание полностью нематериально и подчиняется иным законам, чем все остальное во вселенной. По фон Нейману, оно не «расщепляется», когда взаимодействует с зомбокотами, а по Госвами, на него не распространяются вселенские ограничения скорости.

Если Госвами с фон Нейманом правы и сознание и в самом деле может существовать отдельно от физического тела, то идея жизни после смерти становится гораздо более правдоподобной. Госвами даже отстаивает вполне конкретные версии загробной жизни, в том числе реинкарнацию, хотя, насколько я могу судить, его заявления не подкрепляются никакими установленными физическими принципами.

Тем не менее Госвами (и, предположительно, фон Нейман) охотно признает, что наша личность и мировосприятие в огромной степени привязаны к физическому телу. Скажем, при черепно-мозговой травме человек может забыть свое имя или лица родных, а иногда происходят резкие изменения личности. И все же, если снять все слои вашего опыта и самоощущения, очевидным образом привязанные к физическому телу, не очень-то понятно, что, собственно, останется от «вас» для проживания загробной жизни, даже если ваше нематериальное сознание останется витать в воздухе. Госвами сумел состряпать теорию и про это тоже, однако она опять-таки находится в том конце спектра, где мы лишь строим догадки и делаем загадочные пассы.

А как же все остальное помимо нас? Неужели мы, люди, – единственные во вселенной, кто имеет доступ к сознанию?

Твердой позиции по этому вопросу нередко нет даже у самых ярых приверженцев теории коллапса, вызываемого сознанием, в стиле фон Неймана. А посему вы легко найдете на YouTube видеоролики, где маститые физики вслух рассуждают о том, что сознания кошки может быть вполне достаточно для квантовых целей, а вот сознания лягушки или насекомого – нет.

Пока в рамках этих теорий не будут предложены четкое определение сознания и конкретный механизм его взаимодействия с веществом, нам никуда не уйти от неловких вопросов, ждущих решения: если взрослый человек обладает сознанием в достаточной для квантово-механических целей мере, что мы скажем о младенце? Если сознания младенца тоже достаточно, то что насчет плода в утробе матери, насчет эмбриона спустя несколько секунд после зачатия, насчет сперматозоида и яйцеклетки и так далее вплоть до атомов, из которых они состоят?

Похожий ряд вопросов возникает, когда пытаешься перемотать назад эволюционное время. Если люди обладают сознанием, то почему этого нельзя сказать об обезьянах, рептилиях, грибах и планктоне?

Таким образом, мы оказываемся в отправной точке – возвращаемся к старому доброму анимизму или, если вы из тех, кто любит доводить все до предела, к старому доброму панпсихизму, к идее, что все на свете обладает сознанием. Весь прогресс последних пятисот лет, все наши формулы и гаджеты – все это, получается, не привело ни к чему, только нарисовало огромный круг, возвращающий нас к началу.

Многие физики и философы действительно следуют этой линии аргументации до конца и признают, что в конечном счете все во вселенной должно иметь доступ к сознательному опыту, по крайней мере до некоторой степени. Каким бы странным это ни казалось многим из нас сегодня, подобные идеи – ровесницы цивилизации. А теперь они снова с нами – как ни поразительно, возрожденные к жизни нашей самой передовой научной теорией тысячи лет спустя.

В мае 1982 года американский телепроповедник Пэт Робертсон предсказал, что той же осенью произойдет конец света. Ничуть не смущенный тем, что 1983 год все-таки настал, Робертсон сделал еще несколько смелых заявлений: в 2006 году – что «побережья Америки будут опустошены сильнейшими штормами», а в 2007-м – что произойдет террористическая атака, которая приведет к «массовым убийствам». Затем, переключившись на политику, в 2012 году он предсказал, что президентом выберут Митта Ромни (проиграл), а в 2020-м – Дональда Трампа (тоже проиграл). Я пропустил несколько астероидных ударов и ядерных войн, но общий смысл вы уловили.

Конечно, ошибаться не зазорно. Более того, если вы не будете делать предсказаний, которые иногда не оправдываются, у вас не получится как следует проверить свою модель мироздания. Но одно дело – просто ошибаться, а другое – ошибаться, когда уверен в своей правоте. В 2020 году, когда Пэт Робертсон стоял перед гигантской воображаемой горой затасканных транспарантов с надписью «Привет, апокалипсис» и наклеек на бампер «Навстречу Судному дню», он не сказал: «По-моему, велик шанс, что Дональд Трамп выиграет выборы, но поживем-увидим».

Нет, он был уверен в своей правоте и хотел до всех это донести. «Я заявляю, что Трамп вне всяких сомнений победит на выборах», – сказал он в интервью за несколько недель до поражения Трампа.

Наверное, у вас возник соблазн посмеяться над Пэтом Робертсоном и его апокалиптическим кликушеством. У меня тоже. Но на самом деле мы все похожи на него гораздо больше, чем гордость позволяет признать. Путь к самопознанию у человечества начался, вероятно, с анимизма. Однако на протяжении тысячелетий основная часть человечества медленно переходила от одной системы верований к другой, оставляя себе все меньше и меньше духов и богов, и в конце концов научная революция заставила многих полностью отказаться от идеи божественных сущностей. И если бы на каждом этапе этого пути вы спросили обычного человека, насколько он уверен в правильности доминирующей в его культуре системы убеждений, вряд ли в ответ прозвучало бы много сомнений. То же наблюдается и сегодня.

Поэтому весьма забавно, что сейчас, выбросив анимизм за борт тысячи лет назад, мы имеем передовую физическую теорию, которая поднимает законный вопрос: так уж ли неверен был анимизм? Духи растений, духи амеб, бестелесное сознание должны были остаться причудливыми реликтами интеллектуального детства нашего биологического вида, но, как ни трудно в это поверить, сегодня они вернулись в ассортимент возможностей, которым мы обязаны квантовой революции.

Неожиданный поворот, и хотя лично я думаю, что теория Госвами несостоятельна, не могу не признать, что многие умные и хорошо финансируемые физики по всему миру убеждены: квантовая механика ведет нас в сторону анимизма или панпсихизма. Поэтому стоит задаться вопросом: если в один прекрасный день действительно выяснится, что теория коллапса, вызываемого сознанием, абсолютно верна, как это скажется на нас – на вас, на мне, на всей остальной цивилизации?

Как мы вскоре убедимся, правильный ответ: «Вероятно, очень сильно». Если история чему-то и научила нас, так это тому, что изменения в наших представлениях о том, кто мы есть и каково наше место во вселенной, почти всегда приводят к изменению структуры нашего общества, обычаев и законов. Из-за веры в то, что все на свете обладает сознанием или душой, нам трудно было оправдывать себя, заставляя вола тянуть тяжелый плуг; вера в то, что на свете много богов, осложняла централизацию религиозной и государственной власти; а вера в бога или в богов как таковая затрудняла оправдание поступков, которые не понравились бы этому богу (богам).

Представления Госвами о квантовой механике отличаются от статус-кво так же, как анимизм – от монотеизма. Поэтому, если окажется, что они верны, нам стоит ожидать не менее драматических последствий, чем в результате предыдущих революций в человеческом самопознании, которые радикально меняли законы и обычаи нашей цивилизации.

Но какими они будут, эти последствия? Что изменится в наших законах, общественном укладе, верованиях и убеждениях, если завтра в твиттере вы обнаружите заголовок «Нью-Йорк Таймс», гласящий: «Теория вселенского сознания оказалась верна. Арахис-убийца все-таки разумен!»

Что ж, нельзя ответить на вопрос об обществе, не поняв сначала людей, которые его составляют. А понять людей нельзя, не поняв, что такое жизнь. А это невозможно, если не знаешь, как она зародилась, – что, в свою очередь, невозможно узнать, не зная, как возникла сама вселенная.

Так что наш путь к ответу на вопрос, чем чревата теория Госвами для человеческой цивилизации, может начаться лишь в одной точке.

Вернемся, если не возражаете, к нашему зомбокоту – несчастному животному, чью участь определяет направление вращения одного-единственного электрона, который вертится в обоих направлениях одновременно:

Математика квантовой механики предполагает, что зомбокоты существуют, однако Госвами с этим не согласен. Согласно его теории, зомбокоты и серые электроны – это не «реальные» объекты, а ассортимент возможных результатов. Зомбокот – это возможность, что кот жив, и возможность, что кот мертв.

Госвами считает, что эти потенциальные результаты обретаются в особом слое вселенной, который называется миром потенций. Мир потенций кишмя кишит не только зомбокотами. Там еще постоянно снуют туда-сюда во все стороны сразу крошечные частицы вроде электронов и фотонов, попутно расщепляя вселенную различными способами – точно так же, как сделал это серый электрон, когда расщепил датчик, а тот расщепил пистолет, в результате чего у нас появился зомбокот.

Так что мир потенций содержит огромный ассортимент возможных временных линий, которые только и ждут, когда наблюдатель обратит на них взгляд и вызовет коллапс, пробуждающий их к реальной жизни. Можно представить это себе как некий «бульон возможностей», где происходит все, что может произойти. Точь-в-точь мультивселенная с ее множественными мирами, только каждая вселенная или временная линия, которая в ней содержится, не то чтобы «реальна» – это просто один из множества потенциальных результатов наблюдения.

Короче говоря, по Госвами, зомбокот на самом деле существует в мире потенций…

…пока не попадает в «реальный» мир в результате коллапса, вызванного наблюдением:

Наконец, мы обсудили утверждение Госвами, что и мир потенций, и мир наблюдений существуют внутри самого сознания. И на этом, насколько я помню, наш коллективный кислотный трип завершился.

И это прекрасная стартовая точка для следующего путешествия, которое начинается с главного вопроса: как выглядела вселенная в момент Большого взрыва, четырнадцать миллиардов лет назад?

Госвами считает, что четырнадцать миллиардов лет назад мир потенций уже существовал. Однако к миру наблюдений, к реальности, которую мы видим вокруг, это не относится. Чтобы что-то появилось в мире наблюдений, «наблюдатель» должен извлечь это из мира потенций посредством коллапса. А поскольку наблюдателям предстояло появиться во вселенной лишь через несколько миллиардов лет, можно предположить, что мир наблюдений оставался пуст очень и очень долго.

Миллиарды лет все интересные события во вселенной могли происходить только в мире потенций. Но что это были за события! В отличие от зомбокота, у которого только два потенциальных исхода («живой кот» и «мертвый кот»), в Большом взрыве было задействовано совершенно мозголомное количество частиц, и все они могли существовать в разных местах и двигаться и вращаться во всех направлениях одновременно. Только представьте, сколько было возможных вариантов расположения частиц во вселенной в момент Большого взрыва – вот сколько разных хронологий разыгрывалось в мире потенций!

Итак, мир потенций видел умопомрачительное множество разных версий Большого взрыва – одни больше, другие взрывнее. Большинство этих вселенных выглядели примерно одинаково – скажем, с примерно одинаковым количеством частиц с одной и другой стороны. Но иногда возникали удивительные вещи. Во вселенных крайне редкой конфигурации можно было обнаружить, что большая часть вещества по чистой случайности скопилась с какой-то одной стороны или, допустим, что все частицы образуют форму гигантского космического арахиса или чего-то в этом роде.

Давайте возьмем эти разные варианты Большого взрыва в кет-скобки и сложим при помощи знаков плюс, чтобы показать, что все они существовали бок о бок в одно и то же время, – как мы делали для случая с зомбокотом:

А в довершение картины в соответствии с теорией Госвами покажем, что все они зависают в мире потенций, ведь именно там им и положено находиться:

Вот Большой взрыв по Госвами. Или, точнее, «Большие взрывы», неимоверное множество разных сценариев создания вселенной, которые разыгрываются одновременно – и все на плане бытия выше нашего.

Примерно десять миллиардов лет эти вселенные по большей части просто остывали обычным образом. В итоге во многих из них возникли звезды и планеты. А затем в один прекрасный день в очень-очень маленькой доле потенциальных вселенных случайно возникло наше Солнце. Еще через много-много дней в еще более крошечной доле вселенных появилась и Земля, а затем остыла и стала значительно менее радиоактивной и астероидоударной.

Вглядимся в эти вселенные повнимательнее.

Большинство таких содержащих Землю вселенных продолжали себе унылое существование, но в одной – совершенно особенной – произошло нечто важное. Моргни – и пропустишь!

Речь идет о первой клетке.

Согласно Госвами, возникновение первой клетки в этой потенциальной вселенной, одной из несметного множества, стало вехой, которая и привела к самому бурному событию в космической истории.

По Госвами, «наблюдатель» – словно антенна, к которой вселенское сознание может подключиться, чтобы познать мир изнутри. Госвами считает, что наблюдателем считается все, что способно ощущать свое окружение и проводить грань между собой и остальной вселенной, поскольку эти способности позволяют ему служить призмой, сквозь которую взирает на мир вселенское сознание.

Таким образом, согласно теории Госвами, первая клетка была также и первым наблюдателем. Она подарила вселенскому сознанию физическое тело, в которое оно впервые смогло вселиться, – организм, способный ощущать, чьей точкой зрения на мир сознание могло воспользоваться, чтобы воспринять вселенную изнутри.

Едва возникнув, первая клетка стала каналом для вселенского сознания. Через нее оно огляделось по сторонам, задалось вопросом «Это как прикажете понимать?» и – БАМС! – вызвало первый в истории вселенной коллапс – воплотило в реальность единственную вселенную из мира потенций, а все остальные бесследно исчезли навсегда.

Результатом этого мощного коллапса стала крайне убедительная иллюзия, сохранившаяся по сей день: якобы у нашей вселенной есть только одна история, та самая, что породила первую клетку, от которой произошло вот это вот все (неопределенный взмах рукой). Мы утратили все следы наших былых сестер-вселенных, которые стерлись из мира потенций в момент первоколлапса – так сказать, Большого бамса.

И вот мы здесь, спустя четыре миллиарда лет, ничего не разумеющие наследники этой безумной, определяющей реальность цепи событий. Коллапсы по-прежнему регулярно происходят: всякий раз, когда мы смотрим на зомбокотов и другие объекты, существующие в разных состояниях одновременно, мы направляем на них вселенское сознание и вводим что-то одно в мир наблюдений. Однако эти коллапсы уже куда менее драматичны, поскольку затрагивают в основном только наш крошечный уголок космоса. Тем не менее каждый коллапс – тонкий намек на тот невероятный процесс, который когда-то сформировал саму нашу реальность.

Согласно Госвами, тот же механизм, что позволил первой клетке подключиться к вселенскому сознанию, ответственен и за нашу человеческую способность вызывать коллапс. Наши тела служат вселенскому сознанию инструментом, при помощи которого можно взглянуть на реальность под другим углом, а не поддающееся описанию чувство осознанности, коим мы все наделены, порождается этим самым полем сознания.

Нам сложно в это поверить, ведь наши воспоминания записаны в физических телах, поэтому нам кажется, будто у каждого человека отдельное восприятие мира. Но, с точки зрения Госвами, это иллюзия: все мы неразрывно связаны друг с другом тканью сознания. Если это так, значит, у нас есть что-то общее не только со всеми остальными людьми, но и со всеми остальными живыми организмами, от клеток и арахиса до бороды Дэна Билзеряна. И тогда общепринятые научные представления современности, в рамках которых сознание в целом не считается самостоятельным феноменом, отдельным от физической реальности, требуют радикального пересмотра.

Однако измениться должно не только это.

Если сознанием обладают и клетки, и растения, и животные, тогда мы в общем и целом вернулись в исходную точку и теперь смотрим анимизму прямо в третий глаз.

И если наши представления об анимизме нуждаются в полном пересмотре, чтобы соответствовать такой картине мира, то что насчет самой популярной системы верований нашего времени – монотеизма? Совместим ли он с интерпретацией квантовой механики по Госвами?

Дать простой ответ на этот вопрос не удастся, поскольку существует множество разновидностей монотеизма. Да что там, даже в рамках конкретных религий есть разночтения: у каждого христианина своя версия христианства, у каждого мусульманина своя версия ислама, и эти версии подчас различаются принципиально. Например, христиане-кальвинисты считают, что будущее предопределено и свободной воли не существует, однако остальные христиане в большинстве своем убеждены в обратном. Одни иудеи не верят в загробную жизнь, другие верят.

Если мы вздумаем делать обобщения о какой-либо конкретной религиозной традиции, не миновать беды. Мне не улыбается перспектива получать письма с угрозами, поэтому поступим по примеру Рона Хаббарда и изобретем новую религию с нуля, чтобы прикрыть тылы.

Назовем ее религионизмом^TM. К тому времени, как вы дочитаете до этого места, я, надеюсь, успею подготовить все нужные документы для сбора пожертвований и оформления налоговых льгот.

Словом «религионизм» мы назовем систему верований, общую для самых крупных религиозных традиций современного Запада. Я буду исходить из предположения, что все религионисты верят в следующее:

• Вселенная создана для жизни

• У людей есть души

• Существует загробная жизнь

• Существует свобода воли

Особенно интересен первый пункт в этом списке. Те, кто верит, что вселенная была создана с расчетом на зарождение жизни, обычно стоят за разумный замысел: Бог создал именно такую вселенную, чтобы в ней гарантированно развивалась жизнь. Те, кто с этим не согласен, обычно утверждают, что первая клетка возникла по чистой случайности – просто нужные атомы оказались в правильное время в правильном месте без всякого божественного вмешательства.

Однако космологические представления Госвами – диковинный гибрид двух этих точек зрения.

С одной стороны, да, жизнь действительно возникла по какому-то случайному стечению обстоятельств в одной из потенциальных вселенных, существовавших до Большого бамса. И было бы невозможно заранее догадаться, какая из вселенных породит жизнь.

Однако первая клетка гарантированно должна была зародиться как минимум в одной из потенциальных вселенных, раз это было физически возможно. А когда это случилось, эта клетка гарантированно должна была вытащить себя в реальный мир – в тот первый момент самосотворения, о котором мы только что говорили. Так что в каком-то смысле вселенной Госвами изначально было предопределено породить жизнь. И хотя утверждать, что вселенная была создана именно с этой целью, можно лишь с большой натяжкой, соблазн оказывается велик.

Если вы настроены благосклонно, у вас даже может возникнуть искушение назвать вселенское сознание, которое через первую клетку вызвало коллапс, породивший жизнь, «Богом» – и Госвами так и делает. Сам бы я не стал заходить так далеко, но если вы поймали себя на том, что соглашаетесь с этой логикой, значит, фраза «Бог создал жизнь» вас тоже не сильно напряжет.

Итак, позиция Госвами неожиданно легко совместима с идеей, что вселенная создана для жизни. А что насчет душ и загробной жизни? Тут все… довольно неоднозначно.

Теория Госвами предполагает наличие бестелесного вселенского сознания. И хотя заманчиво было бы назвать это «душой», схема Госвами не предусматривает наличия отдельной души у каждого живого существа – есть лишь одно всеохватное сознание, которое подключается к различным организмам, чтобы воспринять, каково это – «быть ими», пока они не умрут. Нет никаких причин полагать, что после смерти их личность, мысли и воспоминания так или иначе сохранятся.

Но может быть, у вселенского сознания есть свой отдельный банк воспоминаний, где оно запасает жизненный опыт, который восприняло, когда к кому-то подключалось? Как и в случае других свойств единого сознания, это лишь догадки, и единственный, с моей точки зрения, ответ на вопрос о существовании душ и загробной жизни в картине Госвами – твердое и решительное «Не знаю»[4].

А что мы скажем о последнем догмате религионизма – есть ли у людей свобода воли? Это вопрос куда более важный, чем может показаться на первый взгляд.

Дело в том, что идея свободы воли лежит в основе большинства наших интуитивных представлений об ответственности. А эти интуитивные представления определили, как устроены современные правовые системы и морально-этические нормы, и стало быть, если они ошибочны, не будет преувеличением сказать, что нам придется пересматривать сами основы наших важнейших институтов и обычаев.

Почти каждая теория коллапса предполагает, что результат коллапса случаен. Невозможно, в частности, узнать заранее, во что коллапсирует зомбокот, подвергнувшийся наблюдению, – в «живое» или «мертвое» состояние.

Точка зрения Госвами – важное исключение из этого правила. Помимо всего прочего, он полагает, что вселенское сознание, которое мы все пропускаем через свои тела, обладает способностью выбирать тот результат коллапса, который ему нравится! Это, прямо скажем, радикальный отход от стандартной модели случайного коллапса, и в рамках представлений Госвами он позволяет выстроить интересную аргументацию в пользу свободы воли.

Чтобы понять, почему так получается, надо задуматься о том, что такое, собственно, выбор. Физически мы решаем что-то сделать, когда атомы в нашем мозге выстраиваются так, что заставляют нас попытаться это сделать. Но что заставляет эти атомы занимать соответствующие позиции?

Много чего: частицами в мозге жонглируют бесчисленные микроскопические события. Атомы налетают на другие атомы, серые электроны врезаются в молекулы, и каждое из этих событий в конечном счете имеет квантово-механическую природу, поскольку в нем участвуют частицы, находящиеся в нескольких местах сразу или движущиеся в разных направлениях одновременно. Это приводит к тому, что в нашем мозге на микроскопических масштабах – и очень ненадолго – возникает огромное количество параллельных хронологий, которые тут же коллапсируют. И если этими коллапсами руководит свободный выбор вселенского сознания, следовательно, оно определяет и наши решения.

Означает ли это, что мы обладаем свободой воли?

В каком-то смысле да. Но на самом деле ответ зависит от того, чем вы считаете вселенское сознание – продолжением себя или независимой внешней силой, с которой вынуждены взаимодействовать. Если это нечто отдельное от вас, тогда ваш выбор определяется внешним воздействием и вы становитесь беспомощным орудием, чьи действия направляются исключительно неподвластной вам силой. У вас нет свободы принимать решения помимо тех, что навязывает вам вселенское сознание, и вы становитесь бездумной машиной, чье ощущение свободы воли – не более чем иллюзия.

С другой стороны, все меняется, если вы расширяете свое понятие «я» так, чтобы включить в него вселенское сознание (если считаете его частью своего «я»). С такой точки зрения все ваши решения принимаете действительно «вы», и в каждом случае в вашей власти поступить иначе. Вот какую интерпретацию предпочитает Госвами, и выводы из нее заметно влияют на самые что ни на есть практические вопросы – вопросы юридической ответственности.

Согласно теории Госвами о коллапсе, вызываемом сознанием, свобода воли вполне себе свободна, насколько это вообще возможно. Ваше сознание диктует все ваши решения и принимает их, отбирая из возможных хронологий, какие воплотить в реальность посредством коллапса. «Вы» – это отчасти тело, отчасти вселенское сознание (этакая химера из человека и сознания!), обладающее абсолютной свободой воли.

Философы называют это либертарианской свободой воли, и это очень важное понятие для западных правовых традиций. Большинство из нас интуитивно понимает: чтобы нести моральную и юридическую ответственность за свои действия, нужно прежде всего свободно эти действия выбирать. Если ваши решения на самом деле не ваши – если свободы воли у вас нет, – становится гораздо труднее обосновать, почему вас нужно преследовать или наказывать за ваши действия.

Если свободы воли не существует, едва ли можно считать преступников преступниками – это просто несчастные люди, которых не зависящая от них сила «заставила» совершить преступление. Преступления становятся тем, что «случается» с человеком, и адвокат имеет полное право сказать: «Мой клиент сжег арахисовую фабрику только потому, что атомы в его организме перестроились так, что он не мог поступить иначе. Он не поджигатель – он человек, который вынужден был совершить поджог в соответствии с законами вселенной, и его вины в этом нет!»

К мысли о подневольных действиях мы еще вернемся, а пока просто скажем, что, если Госвами прав и свобода воли существует, громадная толпа работников юридической сферы может вздохнуть с облегчением. Свобода воли дает большинству правовых систем обоснование, на которое они опираются при вынесении решений и назначении наказаний.

Однако это палка о двух концах. Полная свобода воли того типа, о котором говорит Госвами, предполагает полную ответственность за свои действия, а это создает для многих правовых традиций совершенно новую проблему.

Представьте, что вы священник религионистской церкви и питаете глубокую неприязнь к арахису. Однажды в четверг во время еженедельной службы вы призываете прихожан выйти на улицы и сжечь дотла все арахисовые фабрики, какие только удастся найти.

А теперь предположим, что один-два прихожанина вас послушались. Естественно, они будут виновны в поджоге, но что насчет вас? В рамках большинства западных правовых систем вы считались бы виновным в подстрекательстве – вы преднамеренно провоцировали людей совершить противозаконные действия.

Однако имеет ли это смысл, если все мы обладаем полной свободой воли? Поджигатели арахисовых фабрик, несомненно, имели возможность, послушав вашу проповедь, мирно разойтись по домам. Не то чтобы вы как проповедник заставили их поджигать арахисовые фабрики. Вы просто выразили свою убежденность в том, что правоверный религионист обязан совершать поджоги. Неужели это преступление – выражать свое мнение, если те, кто его слышит, абсолютно свободны самостоятельно решить, соглашаться ли с этим мнением или нет, не говоря уже о том, чтобы действовать в соответствии с ним?

Сторонники либертарианской свободы воли уже давно призывают к соответствующим законодательным реформам, причем отнюдь не только в области, касающейся поджогов арахисовых фабрик. Кое-кто даже утверждает, что подстрекательство вообще не стоит считать преступлением ни в каких случаях. Процитируем американского экономиста и политолога Мюррея Ротбарда:

Предположим, мистер А говорит мистеру Б: «Идите застрелите мэра». Теперь предположим, что мистер Б, хорошенько обдумав это предложение, решает, что это отличная мысль, поэтому идет и убивает мэра. Очевидно, что мистер Б виновен в убийстве. Однако какую ответственность может нести мистер А? Он ни в кого не стрелял и не принимал, надо полагать, никакого участия ни в планировании, ни в совершении преступного деяния. Сам факт, что он высказал такое предложение, не может ведь означать, что он должен нести ответственность. Разве у мистера Б нет свободы воли? Разве не действует он сам по себе, добровольно? А если так, значит, ответственность за стрельбу лежит на мистере Б – и только на нем…

Если воля свободна, значит, люди никак не зависят друг от друга, значит, только потому, что кто-то закричал «Жги, крошка, жги!», никто из услышавших этот призыв не будет вынужден пойти и воплотить его в реальность. Всякий, кто таки последует призыву, несет ответственность за свои действия – единолично. Поэтому «подстрекатель» никоим образом не может считаться ответственным. Природа человека и морали такова, что нет такого преступления, как «призыв к беспорядкам», а следовательно, сама концепция подобного «преступления» должна быть вычеркнута из сводов законов.

Большинство современных правовых традиций придерживается шаткого компромисса: считается, что действия человека отчасти определяются свободной волей, а отчасти – внешними силами, которые мы не в состоянии контролировать. Когда предполагается, что на свободу воли обвиняемого что-то повлияло, например алкоголь, наркотики, «невменяемость», приговоры нередко смягчаются или человека вообще признают невиновным. Такая позиция противоречит физическим теориям вроде интерпретации Госвами, которые поддерживают более абсолютные, либертарианские формы свободы воли. Но если подстрекательство – главная жертва, на которую должна пойти наша правовая система, чтобы соответствовать такой радикальной теории, как интерпретация Госвами, это, пожалуй, можно назвать победой.

Однако есть у теории Госвами (в моем толковании) и другой, более практический аспект, который способен затронуть нашу жизнь и заставить пересмотреть свои решения.

Вы угадали: пора поговорить о веганстве.

Прежде чем веганы завалят меня письмами с угрозами, я бы хотел предварить эту подглавку признанием, что и сам я практически веган. Не из тех веганов, кто ходит в гости со своим сельдереем или отказывается смотреть, как пускают фейерверки, потому что в их составе есть стеарин из животных жиров, но все-таки в достаточной степени веган, чтобы ухитриться упомянуть об этом при первой же возможности в книге, тема которой, будем честны, не дает автору особых поводов похвастаться своим веганством.

Наверное, вы думаете, что физическая теория, гласящая, что у нас общее сознание со всем живым на свете, подталкивает к веганству, а не наоборот. Но стоит ли быть веганом, если квантовая теория Госвами верна?

Вообще-то нет. Даже если вы согласны с его теорией и с той версией космологической истории, которую мы обсудили в этой главе, первым «сознающим себя наблюдателем» во вселенной была первая клетка. Поэтому сознание – это нечто такое, что существует уже на клеточном уровне. Значит, все живое в какой-то степени обладает сознанием – и животные, и растения, и грибы.

В этом смысле быть веганом – значит просто предпочитать есть один вид сознательных созданий, а не другой. Мне не вполне ясно, что из этого следует. То ли веганам стоит отказаться от чувства морального превосходства, поскольку они тоже едят существ, наделенных сознанием, то ли им следует вообще меньше думать о разнице между животными и растениями и спокойнее относиться к употреблению в пищу продуктов животного происхождения. Меня не спрашивайте, я не специалист по философии питания.

– Минуточку! – возразите вы. – Некоторые растения дают плоды, чье единственное эволюционное предназначение состоит в том, чтобы их съели животные, которые потом, передвигаясь и испражняясь, распространяют их семена. Для этих плодов оказаться съеденными – это просто часть процесса размножения, что-то вроде секса у людей. Мы знаем, что природа склонна делать приятными занятия, ведущие к размножению, поэтому вполне разумно предположить, что для некоторых плодов то, что их едят, служит положительным опытом!

Оставим в стороне тот факт, что у нас нет никакой возможности изучить психологию растений, чтобы подтвердить это предположение. Недостаток такой логики в другом: хотя какие-то растения и плоды действительно могут радоваться, что их едят, это не обязательно относится к клеткам, из которых они состоят. В конце концов, очень может быть, что мы вообще не можем потреблять пищу, не причиняя страданий, в какой бы форме та ни была.

Итак, вот как выглядит картина мира по Госвами в моем пересказе:

• Возникновение жизни было неизбежно с момента возникновения вселенной

• У людей есть души и, вероятно, загробная жизнь

• Еще у нас есть свобода воли

• Наша правовая система на удивление хорошо совместима с идеей свободы воли, однако есть локальные недочеты – в том числе проблема с преступлениями вроде подстрекательства

• Вера в свободу воли должна слегка смягчать принципы веганства

Примечательно, что, хотя картина Госвами в каком-то смысле самая необычная из всех известных нам подходов к квантовой механике, она несравнимо лучше совместима с современными социальными и правовыми нормами. Как мы вскоре убедимся, если верными окажутся другие интерпретации, на горизонте замаячат куда более катастрофические перемены. К одной из таких интерпретаций мы сейчас и обратимся.

Пора изъять сознание из уравнения.

Идея квантового коллапса, которую предложил Бор, должна была послужить просто заплаткой, попыткой на скорую руку объяснить, почему мы не видим полчища зомбокотов вокруг. Однако, как мы убедились, от нее полшага до совершеннейшего цирка с разговорами о панпсихизме и коллективном сознании, которые вогнали бы в краску даже медиума.

А знаете, кому это было как кость в горле? Физикам. Физикам это не понравилось.

Большинство физиков мечтают искоренить две вещи. Во-первых, они мечтают, чтобы их перестали спрашивать, что они будут делать, когда получат диплом. Время покажет.

Во-вторых, они хотят понять, как устроен мир, но чтобы картина непременно получилась красивая и вся такая научная. А физическая теория, которая считает сознание тканью вселенной, не дотягивает до этого идеала даже близко.

По всему белу свету физиков за семейным ужином постоянно спрашивают, как прошел день и что интересного было на работе, и с каждым днем им становится все сложнее отвечать так, чтобы не походить на какого-нибудь гуру эпохи нью-эйдж. Большинство видят для себя три варианта:

1. сообщить собравшимся, что, несмотря на все экспериментальные доказательства в пользу квантовой механики, она все-таки ошибочна,

2. смириться с неприятной вероятностью, что квантовая механика имеет какую-то мистическую связь с сознанием, или

3. заткнуть уши и орать «Я вас не слышу!», пока все не перестанут задавать вопросы и не начнут пятиться от стола.

Поскольку физики – вполне себе типичные приматы, они обычно выбирают самый обезьяний вариант.

Десятилетиями коллапс оставался чудовищной нерешенной проблемой в самой основе мощнейшей научной теории человечества. Более или менее все согласились, что хватит задавать тупые вопросы про этот треклятый коллапс, и дежурным лозунгом стало «Молчи и вычисляй!».

Так все и было, пока кучка мятежных итальянских физиков не решила наконец, что всему есть предел. Рассуждали они, должно быть, так: «На дворе восьмидесятые. Человечество изобрело Game Boy и зачем-то еще одноразовую фотокамеру. Черт возьми, давно пора разобраться, как заставить коллапс работать без участия сознания!»

У одного из них появилась радикальная идея:

– Слушайте, мы ведь никак не могли придумать, как объяснить коллапс, не задействуя сознание?

– Ну да, а что?

– Может, все дело в том, что коллапс не объясняется никак? Может, он происходит вообще без всякой причины? Что, если коллапс случается «просто так»?

– С этого места поподробнее…

– Да в общем-то, добавить нечего. Вдруг коллапс – это просто фундаментальный закон, вплетенный в ткань вселенной так же, как понятия массы и энергии?

Идея, стоящая за этой новой теорией «просто так», заключалась в том, что коллапсы могут происходить сами по себе, без всякого толчка. Никаких тебе наблюдателей, никакого сознания – просто частицы, которым трудно существовать сразу в нескольких состояниях слишком долго, вот они время от времени и коллапсируют спонтанно от изнеможения.

А что вызывает изнеможение? Поклонники этой теории не притворяются, будто знают это, а считают, что все происходит «просто так» – так уж устроена вселенная.

Теория «просто так» обменяла странную идею коллапса, вызываемого сознанием, на странную идею принципиальной необъяснимости коллапса – что это просто один из фундаментальных законов мироустройства, как гравитация и магнетизм. Никого ведь не огорчает, что нельзя объяснить, почему существуют гравитация и магнетизм, – что нам мешает относиться точно так же и к коллапсу?

Если вам кажется, что обмен получился выгодный, вы не одиноки. Теория коллапса «просто так» довольно популярна среди современных физиков. Одна из причин такой популярности состоит в том, что эту теорию мы потенциально можем проверить: если мы когда-нибудь зарегистрируем спонтанный, ничем не вызванный коллапс атома или электрона, мы убедимся, что она верна!

И все же главный вопрос, который встал перед изобретателями этой теории, состоял не в том, действительно ли коллапс происходит «просто так». Нет, ученых мучил вопрос гораздо более глубокий и фундаментальный – с которым волей-неволей сталкивается любой ученый, если хочет исследовать радикально новую идею.

Можно ли получить на эти исследования щедрый грант?

Если повезет, то да, можно – потому-то и была написана эта глава. И когда ученые наконец обрели кругленькую сумму и взялись за дело, они выстроили теорию с самыми серьезными следствиями, которые, помимо всего прочего, грозят подорвать основы большинства западных правовых систем.

Но я забегаю вперед! Честное слово, совсем скоро я расскажу, какое отношение имеет теория коллапса «просто так» к Марте Стюарт и к основам нашей системы правосудия. Но сначала надо показать вам, как эта теория устроена.

Представим себе, что у нас есть крошечная частица, которая очутилась в двух местах одновременно. Не забывайте: в соответствии с математическими выкладками, лежащими в основе квантовой механики, это вполне допустимо. Подобно тому как частицы могут вращаться сразу в двух направлениях, они могут и находиться одновременно в нескольких местах (иногда больше чем в двух!).

Пусть наша частица находится одновременно «на земле» и «в воздухе». Вот как это выглядит, если использовать кет-скобки:

Обратите внимание, что две кет-скобки – по одной для каждого местоположения частицы – суммируются, как и в случае вращения по часовой стрелке и против, который мы уже обсуждали.

Теория коллапса «просто так» гласит: время от времени такие частицы спонтанно коллапсируют и оказываются в каком-то одном месте абсолютно без всякой причины (то есть «просто так»).

Нет никакого способа предсказать, когда произойдет такой спонтанный коллапс, и нет никакого способа предсказать, к какому результату это приведет. Единственное, что мы знаем наверняка, – что коллапс произойдет и реализуется одна из возможностей. Вот, собственно, и все!

Ну, не совсем.

Понимаете, остается одна проблемка. Хотя идея спонтанного коллапса объясняет, как он может происходить без участия сознания (если вы считаете объяснением фразу типа «Он происходит без всякой причины»), она не объясняет, почему маленькие частицы способны находиться в нескольких местах одновременно, а большие объекты вроде людей, котов и арахиса – нет.

Так чем же электроны так сильно отличаются от котов? Почему коты вроде бы всегда находятся в одном месте – будто пребывают в состоянии вечного коллапса, – а электроны нет?

Давайте набьем философские трубки, откинемся на спинки философских кресел, почешем философские подбородки и еще немного поломаем голову над тем, что же такое зомбокот.

Можно описать зомбокота как «кота, который и жив и мертв одновременно». И во многих случаях это достойное описание. Но можно посмотреть на этих странных квантовых созданий и на то, из чего они состоят, пристальнее.

Живая версия зомбокота – это животное, которое слоняется вокруг, вылизывается, отрыгивает комки шерсти и занимается разными другими кошачьими делами. Чтобы кот мог заниматься обычными кошачьими делами, его атомы должны быть выстроены совершенно конкретным образом. Например, если кот вылизывает себе лапу, атомы его языка должны находиться на конкретных местах, как и атомы лапы и всего остального. Изменив местоположение этих атомов, вы буквально измените то, что кот делает. Более того, если вы зайдете слишком далеко и перемешаете все атомы кота случайным образом, то превратите животное в бурую кучку углерода, кислорода, водорода и всего прочего. Большинство способов переставить атомы кота не сулят ему ничего хорошего.

Следовательно, мы можем считать зомбокота не каким-то большим объектом, который делает две взаимоисключающие вещи сразу, а скоплением множества атомов, которые случайно оказались в двух конфигурациях одновременно.

«Живой кот» – это сгусток частиц, находящихся в правильных местах, в результате чего образуется функционирующий кошачий организм. «Мертвый кот» – это другой сгусток частиц, по случайности сформировавших нефункционирующий кошачий трупик. Возможно, каждый атом в теле мертвого кота находится не там, где находился бы в теле живого.

Именно положение атомов в теле кота определяет, что он делает и даже жив ли он вообще. Если взять живого кота и переместить слишком много его атомов на новые места, вы его в итоге убьете. И теоретически, если вы очень-очень тщательно переставите частицы в теле мертвого кота, вы сумеете его оживить.

Внесу ясность: я бы не советовал ставить такие эксперименты, но решать вам.

Итак, теперь, когда мы считаем зомбокота не «большим объектом», а скоплением частиц, пора задать вопрос на тридцать биткоинов: что будет, если всего одна его частица коллапсирует в состояние «живой кот»? Что произойдет со всеми остальными частицами, составляющими кота?

Предположим, вы взглянули бы на кончик хвоста зомбокота и обнаружили, что он торчит вверх. «Ага! – сказали бы вы. – Кончик хвоста у кота может торчать вверх, только если кот жив!» И были бы правы. Просто посмотрев на кусочек тела кота, вы смогли понять, в каком кот состоянии, и избавить себя от ненужных походов в зоомагазин и писем с угрозами из «Гринписа».

Но что, если вы увидели бы не кончик хвоста, а какую-то совсем маленькую часть кота, например один волосок из хвоста? Или, если уж на то пошло, одну-единственную частицу из хвоста?

В обоих случаях ответ один: просто зная, где находится конкретная (даже очень маленькая) часть кошачьего организма, вы можете определить, с какой версией зомбокота имеете дело. Одна-единственная частица выдает вам информацию о коте в целом – обо всех остальных частицах, из которых тот состоит.

Отсюда следует, что если частица коллапсирует и оказывается в позиции, соответствующей «живому коту», то и весь кот (и все остальные частицы в его теле) тоже жив!

Итак, мы пришли к своего рода квантовому эффекту домино – одного-единственного коллапса «просто так» достаточно, чтобы случился коллапс кота целиком:

А ведь зомбокот состоит из совершенно офонарительного количества частиц. Если теория коллапса «просто так» верна, то каждая из них может спонтанно коллапсировать в любой момент. А как мы только что видели, если это происходит, вместе с ней коллапсирует и весь кот целиком.

Вот ключ к решению проблемы зомбокота в рамках новой картины: каждую частицу нужно представлять себе как некий лотерейный билет при розыгрыше коллапса. Даже если спонтанные коллапсы «просто так» случаются очень редко, в больших объектах вроде котов, мозгов и арахиса до того много частиц – а значит, лотерейных билетов в игре, – что в любой момент можно ожидать, что по крайней мере одна из них коллапсирует, вынудив все остальные частицы, составляющие объект, коллапсировать вместе с ней.

В результате большие объекты существуют в почти постоянном состоянии коллапса. У них нет шанса заняться какими-то квантовыми глупостями, они просто не успевают ничего сделать до того, как одна из кучи их частиц коллапсирует в определенное состояние!

Но чем мельче объект, тем меньше у него лотерейных билетов при розыгрыше коллапса – и тем ниже вероятность, что он в тот или иной момент коллапсирует. Сторонники теории коллапса «просто так» считают, что именно поэтому по-настоящему маленькие объекты умеют проделывать квантовые фокусы вроде вращения в разных направлениях одновременно. У большого объекта велики и шансы коллапсировать, а у одной-единственной частицы или горстки частиц они крайне малы.

И так и должно быть. Небольшая армия аспирантов, движимых дошираком, провела лучшую часть последних двадцати лет, пытаясь изловить частицы в момент спонтанного коллапса, чтобы доказать истинность теории «просто так», а заодно все-таки донести до родителей, почему им не нужно идти работать на Уолл-стрит по стопам двоюродного брата Стива.

Пока что удача им не улыбнулась (только в смысле коллапса, конечно). Однако теория «просто так» жива до сих пор, поскольку она все-таки могла бы решить проблему зомбокота без привлечения сознания, а это был бы отличный выход из положения.

Но это не значит, что теория «просто так» верна.

«Просто так» – теория мощная и большой шаг вперед по сравнению со словами Бора о «больших» и «маленьких» объектах. Она дает нам единый и последовательный набор физических законов, который объясняет, почему большие объекты всегда находятся в одном месте, а маленькие могут быть сразу в нескольких. И при этом не дает Дипаку Чопре очередной повод сочинить книжку о «нелокальном сознании». Но и эта теория не лишена недостатков.

Например, если идея о спонтанном коллапсе верна, непонятно, как часто он происходит. Нам лишь известно, что он должен происходить достаточно часто, чтобы повседневные предметы были в состоянии непрерывного коллапса, но при этом достаточно редко, чтобы легионы обремененных долгами аспирантов его не засекли.

Оценки разнятся, но энтузиасты теории «просто так» сегодня считают, что отдельные частицы должны спонтанно коллапсировать примерно раз в миллиард лет. А поскольку вселенной около четырнадцати миллиардов лет, это означает, что если бы вы не сводили глаз с одной частицы с самого Большого взрыва, то пронаблюдали бы ее коллапс примерно четырнадцать раз.

Почему вселенная решила остановиться на одном коллапсе каждые миллиард лет? Ответ, естественно, гласит «просто так».

Но действительно хороша эта идея вот чем: она дает то, чего нам так недоставало, – определение «большого» и «маленького». Объект «большой», если он состоит из достаточного числа атомов, электронов или фотонов, чтобы коллапсировать со скоростью, не позволяющей нам заметить, что он делает много всего одновременно.

Еще в этой теории прекрасно то, что, как мы знаем, ее можно проверить. Если отдельная частица случайным образом коллапсирует в среднем раз в миллиард лет, это слишком долго для исследователей – они не высидят столько на своих неудобных лабораторных стульях, глядя в микроскоп. Но не забывайте: предмет, состоящий из множества частиц, коллапсирует одновременно с первой из своих частиц. Если создать структуру, скажем, из миллиарда частиц, раз в год (исходя из предположения, что коллапс отдельно взятой частицы происходит раз в миллиард лет) по крайней мере одна из них будет коллапсировать (и вызовет коллапс всей остальной структуры). Если сделать структуру в двенадцать раз больше, можно ожидать, что у нее коллапс будет случаться примерно раз в месяц. Если продолжать увеличивать эту структуру и если теория «просто так» верна, рано или поздно вы достигнете того порога, когда сможете отлавливать беспричинный коллапс «серых» объектов в лаборатории. Если коллапс «просто так» окажется еще более редким явлением, значит, структуру придется увеличивать дальше – пока она не будет коллапсировать с такой частотой, чтобы вы засекли это в лаборатории.

И физики таким действительно занимаются! Эксперимент за экспериментом они повышают частоту возможного коллапса – обычно за счет того, что строят все более и более крупные объекты по кирпичикам, атом за атомом, в надежде, что когда-нибудь достигнут точки, где начнут наблюдать эффекты спонтанного коллапса. (Именно в таких экспериментах и получена оценка «один коллапс в миллиард лет».)

Однажды, когда иссякнут грантовые средства, а измученные аспиранты закончат исследовать все возможные частоты коллапса, мы, возможно, сумеем либо подтвердить, что теория «просто так» верна, либо ее опровергнуть. Но до той поры нам придется мириться с неопределенностью.

В обычных обстоятельствах я бы сказал: «А, неопределенность, ну и ладно, я знаю, как с ней быть. Например, я понятия не имею, из чего в „Сабвее“ делают сэндвич с курицей, но смирился с этим и научился смотреть в лицо неизвестности».

Но ведь обсуждаемая неопределенность не такого типа, когда в крайнем случае я могу почувствовать легкую тошноту и усомниться в правильности моего питания. Эта неопределенность касается самой ткани реальности, а в конечном счете – того, что значит быть собой.

Физикам нравится теория коллапса «просто так», поскольку она решает проблему зомбокота, не прибегая к сомнительным понятиям «разума», «сознания», «наблюдателя» и прочего. В целом физики предпочитают, чтобы их предубеждения оставались неоспоренными, линзы в очках – толстыми, а квантовая механика – не обремененной сознанием.

Теория коллапса «просто так» выводит человека из центра мироздания и рисует человеческое существо как скопление скоординированно движущихся атомов. На первый взгляд кажется, что теория довольно унылая – от которой сразу хочется съесть ведерко утешительного мороженого.

Согласно этой теории, люди – это всего-навсего то, что получается, когда нужные атомы сталкиваются друг с другом правильным образом, так, чтобы возникла первая клетка – клетка, которой удается делиться и образовывать новые клетки, и этот процесс запускает эволюцию и в итоге создает нас и наши тела – мясные машины. Нет никаких богов, душ и духов, никаких красивых историй о сотворении мира с человеком в главной роли – есть одни атомы, которые носятся в пустоте, соблюдая несложные законы физики, в число которых входит и спонтанный коллапс «просто так».

Это радикально отличается от теорий, основанных на сознании, которые мы рассматривали в предыдущих главах и которые описывали вселенную, созданную сознанием и, вероятно, даже для сознания. Зато неожиданно напоминает ту вселенную, о которой говорили, например, Ньютон и Лаплас во времена научной революции.

Однако между ньютоновской вселенной и вселенной коллапса «просто так» есть одно важное различие. В ньютоновской движение атомов принципиально предсказуемо: если знаешь, где находится каждая частица во вселенной и куда она движется, теоретически можно предсказать с идеальной точностью, где будут находиться все частицы в любой момент в будущем.

А это означает, что можно было бы с идеальной точностью предсказать будущее. И тогда стоило бы купить биткоин в 2009 году, запастись масками перед пандемией COVID-19 и бросить смотреть «Игру престолов» сезоне на пятом.

Однако если каждое совершаемое вами действие – всего лишь результат движения на молекулярном и атомном уровне, которое можно было бы предсказать миллиард лет назад, значит, у вас нет свободы выбирать, что делать дальше. Ваши действия лишь следуют предначертанию судьбы, а сложившееся у нас с вами впечатление, будто мы принимаем решения самостоятельно, – не более чем очень убедительная иллюзия. Свобода воли отправляется на свалку истории!

Поэтому крайне важно, что вселенная коллапса «просто так», в отличие от вселенной Ньютона, совершенно не детерминистическая. Неизвестные результаты спонтанных коллапсов, происходящих повсюду каждую долю наносекунды, создают фундаментальную неопределенность. И эта неопределенность может влиять на нас напрямую.

Скажем, в вашем организме есть электрон, который находится в двух местах одновременно. В одном он вот-вот угодит в ген, вызывающий рак, в какой-то из ваших клеток, и активирует его, а в другом все пройдет благополучнее. Если этот электрон спонтанно коллапсирует, весь ход вашей жизни зависит от совершенно непредсказуемого исхода этого коллапса. Никакие измерения, никакие теоретические рассуждения никак не повлияют на эту непредсказуемость: во вселенной спонтанного коллапса будущее попросту неопределенно – на фундаментальном уровне.

Если теория «просто так» верна, вы состоите из огромного множества частиц, подверженных спонтанному коллапсу, – их около 100 000 000 000 000 000 000 000 000 000, хотя вряд ли кто-то считал. (Кстати, это сто октиллионов, а то вдруг вы читаете книгу кому-то вслух.) Около двух процентов этих частиц находятся у вас в мозге, где отвечают за генерирование мыслей, решений, нервных тиков и любви к чтению книг по квантовой механике – всего того, что составляет вашу неповторимую личность, делает вас «вами». Если эти частицы претерпевают случайные, непредсказуемые коллапсы, то состояние вашего мозга, в том числе все ваши мысли и чувства, в принципе непредсказуемо. А это значит, что вы в принципе непредсказуемы!

Вот куда заводит нас теория коллапса «просто так»: в мир, где по-прежнему невозможно предсказать со стопроцентной точностью, что вы выкинете в следующую секунду.

Вот почему нам, вероятно, следует выпустить всех преступников из тюрем.

В предыдущей главе мы затронули идею, что свобода воли влияет на представления о юридической ответственности, и обсудили, как картина мира по Госвами собственным причудливым способом оставляет место для свободы воли.

Но что, если никто никогда ничего свободно не решает? Вдруг окажется, что теория коллапса «просто так» верна и законы физики просто не допускают свободы воли?

Краткий ответ таков: наша правовая система утратит одно из главных обоснований, на которые опирается при наказании преступников. Свобода воли – краеугольный камень современных правовых систем, а следовательно, научные теории, подрывающие наши представления о свободе воли, могут привести к неожиданно серьезным и масштабным последствиям.

Но чтобы обсудить свободу воли в рамках теории «просто так», нам сначала нужно разобраться с больным вопросом: никто точно не знает, что такое свобода воли.

Профессора, философы и прочие кабинетные ученые веками спорили из-за правильного определения свободы воли. Сегодня они разбились, по сути, на два лагеря и утверждают одно из двух:

1. Свобода воли есть способность поступить иначе. Если ты что-то выбрал или что-то сделал, но в принципе способен был выбрать или сделать что-то другое, значит, у тебя есть свобода воли. (Назовем это версией «можно было по-другому».)

или

2. Свобода воли есть способность быть главным источником собственных решений. Если твои действия исходят от тебя и невозможно обосновать их внешними факторами, значит, у тебя есть свобода воли. (Назовем это версией «первопричина решений».)

Если у вас будет настроение посмотреть, как кучка плохо одетых работников умственного труда ввязывается в нелепую потасовку, зайдите на любую философскую конференцию и громко обратитесь к компании слушателей: «Подскажите, пожалуйста, где тут уборная, и, кстати, напомните-ка определение свободы воли».

Я не люблю, когда в меня бросаются шоперами с названием конференции, поэтому впредь буду осторожен и постараюсь различать эти два типа свободы воли. И это важно, как мы убедимся, поскольку бывают такие картины квантовой механики (в том числе теория коллапса «просто так»), которые допускают один тип свободы воли и не допускают другой.

В подобных случаях трудно понять, что можно сказать о свободе воли в целом. И все же есть менее двусмысленные теории.

Возьмем хотя бы стопроцентно детерминированную вселенную Ньютона, где каждый ваш поступок прописан в момент Большого взрыва и вы не можете принимать никаких решений помимо тех, которые в итоге принимаете. На философском языке вам в рамках этой картины «нельзя по-другому» – то есть эта версия свободы воли отпадает.

На самом деле версия «первопричина решений» тоже невозможна. Во вселенной Ньютона каждое принимаемое вами сегодня решение вытекает из цепочки событий, начавшихся в момент Большого взрыва, за миллиарды световых лет от вас и миллиарды лет назад – вне вашего физического тела, когда вас даже еще не существовало. Подлинная первопричина ваших решений – Большой взрыв или то, что его вызвало и запустило ньютоновскую цепочку событий, подарившую нам вас, меня, Солнечную систему и видеоблогеров, чей путь к славе заключается в том, чтобы четыре часа подряд неподвижно сидеть перед камерой и улыбаться – и заполучить таким образом необъяснимо много подписчиков (горячий привет Бенджамину Беннету).

Так что по крайней мере в ньютоновской вселенной все очевидно: никакой свободы воли[5].

Но прежде чем вы сочтете, что это дает вам карт-бланш на то, чтобы вломиться в зоопарк, оседлать ламу и в свое оправдание сослаться на отсутствие свободы воли, вспомните: (1) благодаря квантовой механике мы знаем, что живем на самом деле не в ньютоновской вселенной, (2) отсутствие свободы воли не означает, что вы будете избавлены от последствий своих действий, и (3) лама обычно не может поднять больше двадцати пяти килограммов, поэтому выбирайте ту, что покрепче.

Итак, с ньютоновской вселенной разобрались. Но что о свободе воли и поездках на ламах говорит теория коллапса «просто так»?

Что такое «решение», каждый понимает по-своему, но в целом это что-то вроде «всплеска мозговой активности, который в итоге побуждает вас что-то сделать». Эта активность может охватывать до ста миллиардов клеток мозга, молниеносно обменивающихся электрическими сигналами (хотя если вы из тех, кто вламывается в зоопарки и седлает лам, у вас это число, вероятно, поменьше).

Если бы вы пристально вгляделись, то увидели бы, что мозговые клетки и сигналы, которые они посылают и принимают, состоят из крошечных квантовых частиц – всяких там молекул воды, ионов натрия, атомов углерода и прочего. Поскольку это квантовые частицы, они играют по квантовым правилам, а значит, могут существовать в нескольких местах одновременно (и так и поступают). И если теория «просто так» верна, иногда они спонтанно коллапсируют и оказываются только в одном из тех нескольких мест.

Как мы уже видели, результат таких коллапсов – конкретное место, где окажется коллапсировавшая частица, – случаен и непредсказуем в принципе. Но это не значит, что такой результат не может привести к серьезным последствиям.

Пусть у вас в мозге есть ион натрия, который находится сразу в нескольких местах неподалеку от какой-нибудь важной клетки. Если он в результате коллапса попадет в нужное место, нервная клетка получит толчок, который заставит ее отправить сигнал. Этот сигнал в итоге заставит вас о чем-то подумать, чего-то захотеть или просто поежиться. Если вдруг он вызовет у вас непреодолимое желание ворваться в зоопарк и оседлать южноамериканского эндемика, весьма вероятно, что результат коллапса одного-единственного иона натрия определит всю вашу дальнейшую жизнь.

А раз случайные и в принципе непредсказуемые коллапсы «просто так» могут столь сильно влиять на ваши мысли и поступки, из этого с неизбежностью следует, что и ваше поведение принципиально непредсказуемо. Если теория коллапса «просто так» верна, вы всегда всего в нескольких неудачных коллапсах от того, чтобы припарковать машину поперек трех мест для инвалидов или увлечься соревнованиями по пастьбе уток.

А значит, какое бы решение вы в итоге ни приняли в той или иной ситуации, могло выйти и иначе: парочка коллапсов «просто так» с нужными результатами вполне могла натолкнуть вас и на другие поступки. Поэтому в некотором смысле вам «можно было по-другому».

Многообещающее начало! Так что же, теория «просто так» все-таки допускает существование свободы воли?

Увы, второе определение свободы воли – версия «первопричина решений» – дарит гораздо меньше надежд. Если у вас в голове действительно происходят совершенно случайные коллапсы, влияющие на ваши мысли, то едва ли имеет смысл считать вас «первопричиной» тех результатов, к которым они ведут. В конце концов, мы потому и назвали эти коллапсы «просто так», что они не вызваны ничем, их первопричина, если она у них вообще есть, – законы физики как таковые.

Таким образом, хотя теория коллапса «просто так» признает существование свободы воли «можно было по-другому», тест на «первопричину решений» она, похоже, не проходит. А в целом это делает теорию «просто так» довольно неоднозначной в вопросе о свободе воли.

«Что ж, весьма ценная информация, – должно быть, думаете вы. – Пожалуй, я просто вернусь к своим делам, мне же нужно внести свой вклад в нашу гордую цивилизацию, которая явно не рискует взорваться из-за того, что я только что прочитал».

И это стало бы ошибкой! Ужасной ошибкой, поскольку сейчас, когда я пишу эти строки, до неприятного существенная часть западной теории права основана на предположении о существовании свободы воли, которое вполне может утратить всякий смысл, если теория «просто так» окажется верной.

В целом суды обычно согласны с тем, что вас следует наказать, если вы среди ночи ворвались в соседский дом и нарисовали у хозяев на лице черным перманентным маркером усы.

Но если я только что сорвал вам планы на выходные, не отчаивайтесь. Есть по крайней мере два способа избежать тюрьмы за подобные деяния.

Правда, они вряд ли вам понравятся.

Первый называется «принуждение». Смысл этого термина в том, что вы можете ворваться в соседский дом и нарисовать хозяевам усы, если кто-то силой принудил вас это сделать. То, что факт принуждения служит оправданием преступных действий, прозрачно намекает, что правовая система считает «первопричину решений» важным обоснованием для наказания. Если кто-то другой решает, что хочет заставить вас совершить взлом с применением перманентного маркера, как-то нехорошо винить в этом вас самих.

Так что вот вам юридический совет № 1: если хотите, чтобы нападение с применением маркера сошло вам с рук, озаботьтесь тем, чтобы найти человека, который силой заставит вас это сделать.

Что, простите? Вам трудно найти такого помощника? Поищите на «Авито». Чего только там не предлагают.

А если вам такое не подходит, подумайте над еще одним вариантом.

Помимо принуждения большинство западных судов простят вам взлом, проникновение и рисование усов маркером, если окажется, что у вас какая-то аномалия мозга, которую и стоит винить в ваших поступках. Это печально знаменитое «признание невменяемым».

Защита на основании невменяемости, ко всему прочему, довольно очевидна: люди, которые совершают преступления потому, что в их мозге есть какие-то структурные нарушения, на самом деле не контролируют свои поступки. Они зациклены на иррациональных моделях поведения и «не могут по-другому».

Это подводит нас к интересному наблюдению: и защита типа «Я не мог поступить иначе!» (невменяемость), и защита типа «Я ничего не решал!» (принуждение), очевидно, служат вескими причинами не привлекать человека к полной ответственности за преступление. Выходит, в основе наших представлений о виновности и невиновности действительно лежит идея свободы воли.

Можете не верить мне на слово. В 1950-х годах Верховный суд США ненадолго отвлекся от попыток растолковать, что нельзя включать в кинофильмы порнографические сцены, и дал понять, насколько же важна идея свободы воли для всей правовой системы: «Вера в свободу человеческой воли и в вытекающую из нее способность и долг нормального человека выбирать между добром и злом универсальна и отражена в зрелых системах права».

И по сей день юристы всего мира ссылаются на ущемление свободы воли, чтобы оправдать действия, которые в противном случае были бы наказуемым преступным поведением. Иногда обвиняемого оправдывают тем, что он «не мог по-другому», иногда – тем, что он «не был первопричиной своих решений», когда нарушал закон. Обычно все сводится к какому-то одному варианту из этих двух.

Но, как ни поразительно, иногда речь идет об обоих! Если у вас было видение и Господь под угрозой кары повелел вам что-то совершить, вы одновременно и невменяемы (потому что галлюцинируете), и находитесь под принуждением (потому что вам угрожают). В Штатах есть даже особый юридический термин, описывающий такой сценарий, – «божественный указ». Наверное, там, где играют в юридическое бинго, этот ход приносит немедленную победу.

Все это заставляет нас задаться вопросом: почему? Почему вся наша правовая система строится на идее, которая рискует оказаться принципиально несовместимой с самими законами физики? И что мы можем сделать, чтобы это исправить?

Что дает право нашей юридической системе выносить приговоры и назначать наказания, одних людей сажать в тюрьму, другим надевать на ногу электронные браслеты, а иногда заставлять подростков, совершивших акт вандализма над рождественским вертепом, маршировать по своему огайскому городку за осликом с табличкой «Простите за ослиное поведение» (последнее – реальный случай)?

Профессиональные умники за последние две тысячи лет придумали три разных ответа. У профессиональных умников оплата почасовая, поэтому работают они очень неспешно.

Первый ответ – самый простой. Надо просто представить, что существует свод Правил, в которых мы прямо вот уверены – потому что так сказал Господь или потому, что их твитнул Канье Уэст и собрал кучу лайков. Это могут быть правила библейские (десять заповедей), золотые («поступай с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой») или тупые (в Мэриленде запрещено материться за рулем).

Если вы решаете не следовать этим правилам, вы поступаете плохо. А те, кто поступает плохо, заслуживают наказания. Вуаля! Вот вам и обоснование.

Люди, носящие на работе старомодные белые парики, называют такой образ мышления деонтологией, и это довольно популярная точка зрения.

Но в такой логике зияют большие пробелы, не последний из которых состоит в том, что она не имеет особого смысла, если свободы воли не существует: ведь тогда никто из нас не контролирует решение следовать или не следовать тем или иным сводам правил, какими бы хорошими они ни были. Деонтология тогда заставила бы нас нести наказание за решения, которых мы не принимали добровольно!

Если деонтология не годится, какие еще есть варианты?

(Аристотель поднимает руку и кричит «Я здесь!» по-древнегречески.)

– Да, Аристотель?

– У меня есть идея получше. Что, если задача судебной системы – наказывать людей не за то, что они поступают плохо, а за то, что они моральные уроды? Вот моя теория: само по себе преступление не делает тебя заслуживающим наказания. Но когда ты совершаешь преступление, ты показываешь миру, что ты моральный урод, а вот за это вполне стоит наказывать.

– Продолжай.

– Понимаете, – говорит Аристотель, попыхивая трубкой с опиумом, – моральные уроды совершают преступления, поскольку лишены таких добродетелей, как смелость, правдивость, дружелюбие, что и делает их моральными уродами. Задача судебной системы – следить, чтобы моральные уроды время от времени получали взбучку за то, что они такие. Это же очень просто, честное слово. Кроме того, я убежден, что пора начать поклоняться пчелам, поскольку… (Пускается в рассуждения о божественности пчел, в которую Аристотель и правда верил.)

Вот как Аристотель обосновывал наказания: когда ты совершаешь что-то противозаконное, ты показываешь, как ужасен твой моральный облик, и именно поэтому право и обязанность суда – поквитаться с тобой как следует.

Но даже в предложении Аристотеля есть загвоздка со свободой воли: если свободы воли нет, то мы с вами не выбираем свой моральный облик. Деонтология была нехороша, поскольку означала, что мы наказываем людей за действия, которые они совершали не то чтобы добровольно, однако стратегия Аристотеля заставляет нас наказывать их за характер – за то, кто они есть. Вообще-то так даже хуже!

Если и философия Аристотеля не помогает, что же тогда?

Я не законник, но подержите мое пиво и позвольте попытать счастья.

Есть такие люди, которые называют себя консеквенциалистами. Они считают, что лучший способ определить, хорош или плох тот или иной поступок (то есть что надо за него делать – поощрять или наказывать), – рассматривать только его последствия.

По их мнению, если поступок привел к чему-то хорошему – улучшил чью-то жизнь, сделал общество в целом здоровее и счастливее, снизил количество людей, у которых в корзине явно больше десяти товаров, но они все равно норовят пролезть на экспресс-кассу, – значит, это хороший поступок. Если он привел к противоположным результатам, значит, это плохой поступок – и так делать не надо.

С такой точки зрения логично сажать преступников за решетку, если от этого мир в целом станет лучше – независимо даже от того, существует ли свобода воли. Получается, что цель карательных мер – не наказание, возмездие или работа с ужасным моральным обликом, а просто стремление сделать общество лучше.

Большинство существующих сегодня законов действительно можно обосновать таким образом: если бы за мошенничество не наказывали, им занималось бы больше людей и мошенничества в мире стало бы больше, что плохо. Предотвращение плохих поступков делает мир лучше, и один из способов достичь этой цели – делать неприятно тем, кто совершает эти плохие поступки.

Консеквенциализм работает одинаково хорошо и со свободой воли, и без нее. Когда известная преступница и по совместительству знаменитая ведущая кулинарных шоу Марта Стюарт решила солгать следователям о своей финансовой деятельности, неважно, была у нее свобода воли или нет. Но никаких сомнений нет в том, что, когда ее отправили в тюрьму за содеянное, это отбило у других людей желание следовать ее примеру и, возможно, снизило вероятность того, что она сама снова нарушит закон.

Консеквенциализм – более гибкий способ обосновывать законы и наказания. В отличие от деонтологии и аристотелевского варианта, консеквенциалистской правовой системе не нужно притворяться, будто ей известен идеальный свод законов, которым мы все должны следовать. Она может придумывать законы на ходу, в зависимости от того, что, по мнению специально назначенных умных (будем надеяться) людей, приведет к общему благу.

И между прочим, иногда, если хочешь сделать мир лучше, нужно четко и ясно записать правила и законы, чтобы все заранее знали, какие именно поступки считаются нехорошими и какого наказания стоит ожидать, если их совершишь.

В мире, где мы постоянно открываем что-то новое, все это кажется достаточно прочным фундаментом для теории права. И помогает одолеть чудовище Франкенштейна, на которое опирается большинство западных правовых систем, – помесь деонтологии, аристотелевских законов и кое-каких консеквенциалистских идей, этот нелепый гибрид, заставляющий нас вести экзистенциальные беседы о человеческой природе всякий раз, когда кто-то предлагает новую теорию квантового коллапса или что-то подобное.

Возможно, вы удивляетесь, как же лучшие умы юриспруденции умудрились создать и сохранить систему, которая настолько не поспевает за прогрессом фундаментальной науки. «Ведь нашей системой управляют ответственные взрослые люди, – должно быть, думаете вы, – и она не может быть карточным домиком, обреченным рассыпаться под весом первой же неудобной физической теории, с которой столкнется».

Когда мы говорили о ранней истории квантовой механики, мы видели, что физики-теоретики, когда им становилось не по себе, пресекали дискуссии о коллапсе и сознании, приказывая своим студентам перестать задавать вопросы об этом треклятом коллапсе. Игнорировать проблему в надежде, что она исчезнет, – это так по-человечески.

А юристы тоже люди, хотя по первому впечатлению и не скажешь. Правоведы, совсем как первое поколение квантовых физиков, предпочли бы, чтобы вы перестали задавать вопросы об этой треклятой свободе воли. Не волнуйтесь, у них все продумано.

Но чем больше мы узнаем о том, как на самом деле устроена вселенная, тем труднее нам отмахиваться от того факта, что предположения о свободе воли, сознании и природе реальности, которые долгое время нам помогали, в действительности могут быть ошибочны.

Но как бы теории коллапса, вызываемого сознанием, и коллапса «просто так» ни указывали нам в этом направлении, это далеко не самые экзотические или эффектные интерпретации квантовой механики из имеющегося ассортимента.

Честь эта принадлежит теории настолько радикальной и контринтуитивной, что она десятилетиями была предметом такой полемики, от которой рушились карьеры и отголоски которой слышны в физике и по сей день. Эта теория ставит под сомнение не просто наши представления о том, что реально, а что нет, но и наше самосознание как таковое.

Пора поговорить о параллельных вселенных.

Самонадеянность и люди неразлучны, как бекон и еще немножко бекона. Или, чтобы никого не обидеть, как веганский заменитель бекона и еще немножко веганского заменителя бекона.

Целая куча психологических исследований подтверждает, что люди частенько уверены, будто прекрасно разбираются в том, о чем представления не имеют, и виноват в этом хорошо изученный феномен под названием «эффект Даннинга – Крюгера». Кроме того, исследования раз за разом показывают, что около 65 процентов американцев считают себя умнее среднего.

Но прежде чем вы самонадеянно уверитесь в этих фактах, стоит сказать следующее: более современные исследования показали, что эффект Даннинга – Крюгера, похоже, не более чем статистическая иллюзия. И к тому же вполне возможно, что большинство людей умнее среднего: усадите в комнате девятерых мудрецов с одним рекордным тупицей, и вы создадите ситуацию, когда 90 процентов участников имеют все основания претендовать на то, что они умнее среднего. Как знать, может быть, эти 65 процентов американцев и правы.

Я хочу сказать, что нам следует быть осторожными при оценке новых идей, поскольку наши эстетические предубеждения относительно того, «как должна выглядеть истина», обычно гораздо сильнее нашей природной любознательности – и мы склонны особенно уверенно судить именно о том, что хуже всего понимаем.

И физики не исключение, более того, они (мы?) этим особенно злоупотребляют. В каком-то смысле понять их можно: физика объективно чертовски хорошо делает предсказания, а такое могущество способно легко вскружить голову. Если можешь точно вычислить, сколько времени потребуется тридцатиграммовому мячику, чтобы упасть на землю с высоты полутора метров, рискуешь заработать манию величия.

Однако самонадеянность в физике порождается и социальным давлением, когда формируются группы коллег, выступающих за или против тех или иных теорий. Со временем некоторые группы захватывают целые области – такие как квантовая механика, – и перспективные новые идеи выдавливаются закосневшими представлениями на периферию, да еще и из поля зрения организаций-грантодателей, решающих, какие исследования профинансировать.

Мне бы, конечно, очень хотелось, чтобы все было иначе. Но еще мне бы очень хотелось найти такого оператора мобильной связи, который не списывал бы с меня якобы случайно лишние деньги каждые три месяца, поэтому, сдается мне, мораль истории в том, что жизнь неидеальна и подчас глава о квантово-механических множественных вселенных становится еще и главой о политической борьбе в академических кругах. И вообще – всегда внимательно проверяйте счет за телефон, а уже потом отстегивайте денежки.

Но какое отношение самонадеянность имеет к параллельным вселенным? А очень даже существенное. Чтобы понять почему, нам придется вернуться в 1956 год, когда один молодой умник по имени Хью Эверетт III озаглавил свою принстонскую диссертацию «Теория универсальной волновой функции».

Само по себе это название мало что нам говорит, но, если бы Эверетт публиковал диссертацию в наши дни онлайн, он бы, наверное, придумал заголовок попонятнее: «Физик считает, что может решить проблему зомбокота ВООБЩЕ БЕЗ КОЛЛАПСА. Вы упадете, когда узнаете…»

В основе диссертации Эверетта лежал простой вопрос: а вдруг никакого коллапса вообще не происходит? Как ни поразительно, эта идея проложила путь к одному из самых радикальных сдвигов в самовосприятии человека за всю историю.

Однако начиналось все не слишком гладко. И прежде чем мы перейдем к теории Эверетта и к тому, какое сопротивление она встретила, нам необходимо поговорить о мире квантовой механики середины пятидесятых и о том, как физики тогда определяли, что истинно, а что нет.

Что такое консенсус в науке?

Раньше я думал, что это когда один ученый придумывает теорию, а другие ученые потом изо всех сил пытаются ее опровергнуть. Годами они самоотверженно трудятся в безвестности, пока теория, которую они так отчаянно стремятся развенчать, окончательно не одерживает над ними верх. Тогда наконец они выползают из своих подвальных лабораторий, осоловелые и поверженные, и признают свое поражение: «А знаете, это и в самом деле довольно правдоподобно. Кстати, что это за яркий шар в небе – солнце, что ли? Странно, по моим расчетам это должен быть куб».

Увы, мы только что убедились, что на деле все иначе. Скажем, самоотверженно трудиться в безвестности – так себе карьерный ход, и мне, в общем-то, не в чем упрекнуть ученых, которые стремятся этого избежать. Но самонадеянность и социальное давление – тоже мощные разобщающие факторы, и если добавить сюда карьерные стимулы, получится рецепт политики в академических кругах. А она и есть та сила, которая на самом деле выстраивает научный консенсус (по крайней мере в краткосрочной перспективе).

Поймите меня правильно: не то чтобы я мог предложить какую-то более достойную альтернативу научному консенсусу. В конце концов, основные известные нам альтернативы выстраиванию научного консенсуса исторически требовали сжигать еретиков заживо или побивать их камнями, а такие меры, при их бесспорной эффективности, все-таки не лучший путь к постижению истины. Поэтому я всего лишь хочу сказать, что научный консенсус – далеко не козырь, раз и навсегда определяющий реальность. Это просто лучший из целой кучи ужасных вариантов, и за истекшее время история должна была научить нас относиться к нему более скептически.

К тому же научный консенсус в конце концов почти всегда рушится, стоит нам понять, что в наших привычных представлениях есть пробелы. Просто спросите Галилея, Планка, Дарвина или Эйнштейна.

Так что, надеюсь, вы сообразите, к чему я клоню, когда я скажу, что в 1956 году сложился «научный консенсус» по поводу картины коллапса, которую предлагал Бор. У нее были определенные достоинства: она стала первым относительно полным решением проблемы зомбокота, да к тому же за ней стоял Бор, который был выдающимся политиком в академических кругах.

Собственно, многие физики сочли логику Бора настолько убедительной, что даже не потрудились как следует вникнуть в его теорию. Им достаточно было знать, что Бор – тот еще умник, у которого наверняка все схвачено. Не только преданные ученики Бора, но и большинство обычных физиков, в общем-то, просто согласились, что интерпретация Бора верна, нередко даже не подозревая, что существуют альтернативные подходы.

В «консенсусную» картину Бора вложено было немало. Вокруг нее образовалось целое осиное гнездо всезнаек, которым совсем не улыбалось, чтобы их мир перевернулся с ног на голову. И тут в это осиное гнездо решил потыкать палочкой слегка округлившийся Эверетт.

Однажды в 1950-х годах Хью Эверетт III вскочил с постели, уложил волосы бриолином, пренебрег зубной нитью (на дворе же были пятидесятые) и вдруг подумал: «Какие-то они дурацкие, эти теории коллапса. Должен быть способ решить проблему зомбокота без привлечения вселенского сознания и необъяснимых коллапсов „просто так“».

Справедливости ради отмечу, что до изобретения коллапса «просто так» оставалось еще несколько десятилетий, но сути это не меняет.

– С этим надо что-то делать! Вот только выкурю сигаретку после завтрака, – сказал он.

Итак, Эверетт задумался о том, как решить проблему зомбокота в ситуации, если никакого коллапса вообще нет. Он начал с того, что рассмотрел классический мысленный эксперимент с зомбокотом, где электрон вращается в двух направлениях сразу, рядом с ним установлен датчик вращения, подсоединенный к пистолету, нацеленному… короче, все это вы уже знаете.

Эверетт знал: квантовая механика учит, что датчик при регистрации вращения электрона должен расщепиться на две версии себя…

…и знал, что то же самое произойдет с пистолетом: одна его версия выстрелит, другая нет…

Пока никаких сюрпризов. То же самое правило справедливо и для кота, который тут же одновременно погибнет и не погибнет от пули, отчего у нас в коробке возникнут две разные временные линии:

И вот здесь Эверетт отошел от картины коллапса по Бору. С его точки зрения, следующий шаг был очевиден – и не требовал никакого коллапса.

Эверетт решил, что законы физики, применимые к электронам, датчикам, пистолетам и котам, должны распространяться и на людей.

Если во время эксперимента с зомбокотом датчик, пистолет и кот расщепляются на разные версии себя, то и экспериментатор должен расщепиться на две версии себя. Одна увидит мертвого кота, другая – живого:

Если вы спросите каждую версию экспериментатора, каков был результат эксперимента, то услышите уверенный ответ: «Я видел только одного кота, и он жив!» или «Я видел только одного кота, и он мертв!» – гордо объявят они, и не подозревая, что просто попали в одну из пары временных линий, в которых наблюдали совершенно разные результаты.

Два наших экспериментатора (точнее, две версии одного и того же экспериментатора) оказались изолированы каждый в своей временной линии. Чем дальше, тем эти временные линии будут различаться все сильнее и сильнее: скажем, версия экспериментатора, увидевшая мертвого кота, от этого зрелища так расстроится, что уйдет в запой, а потом бросит физику и удалится жить в веганскую коммуну. В дальнейшем временные линии «живой кот» и «мертвый кот» могут разойтись так далеко, что их вселенные вообще будут выглядеть по-разному, и в конце концов у нас появятся две самые настоящие «параллельные вселенные» и повод снять несколько рекордно неудачных эпизодов «Гриффинов».

Главная прелесть этой теории в том, что она действительно помогает понять не только то, почему коллапс – иллюзия, но и почему она настолько убедительна.

Давайте на минутку представим себя на месте каждого из экспериментаторов. До того как мы откроем коробку, с нашей точки зрения и с точки зрения всей остальной вселенной вне коробки вполне можно согласиться с квантовой математикой, которая говорит нам, что кот и в самом деле одновременно и жив и мертв. Но стоит нам открыть коробку и заглянуть внутрь, как мы в результате взаимодействия с котом попадем в одно из двух ответвлений мультивселенной – увидим только один результат эксперимента, но не другой.

Если Эверетт прав, сам кот не изменился – изменились лишь наши представления о нем.

Вот в чем суть различий между теорией коллапса по Бору и теорией мультивселенной Эверетта. Картина мира по Бору говорит нам, что квантовые объекты ведут себя иначе, когда мы на них смотрим, а картина мира по Эверетту – что в реальности наши наблюдения влияют на нас же самих. Дело не в том, что за деревьями мы не видим леса, дело в том, что мы не видим мультивселенную за ее ответвлениями!

Согласно Эверетту, параллельные вселенные – вот причина, по которой никто из нас никогда не видел, чтобы мяч вращался в двух направлениях сразу или кот находился в нескольких местах одновременно. Когда мы наблюдаем объекты, которые делают много разного одновременно, мы расщепляемся на столько же версий себя, сколько существует версий этого объекта!

Между сигаретой после завтрака и сигаретой после сигареты после завтрака Эверетт совершил невозможное – нашел способ решить проблему зомбокота без упоминаний о коллапсе, что дало ему полное право вознаградить себя еще одной сигаретой.

В сущности, если теория Эверетта верна, никакой проблемы зомбокота никогда и не было: те же правила «расщепления», которые создают зомбокотов, еще и объясняют, почему мы никаких таких зомбокотов не видим! Неплохо для набриолиненного молодого человека, причем в те годы, когда люди еще использовали свинцовые белила.

Однако за свои достижения Эверетту пришлось дорого заплатить: получившаяся у него картина мира оказалась настолько дикой и глубоко оскорбительной для эстетических предпочтений большинства физиков того времени, что в борьбе за признание ей предстояло столкнуться с катастрофически превосходящими силами противника.

Дикой эту картину делало не только то, что мы, получается, живем в мультивселенной. Нет, дикой ее делало то, что мультивселенная, в которой, согласно этой картине, мы живем, огромна.

Прямо очень-очень огромна.

Непостижимо огромна.

Представьте, что у нас есть частица, которая изначально находится в каком-то одном месте.

Частица не может долго оставаться в таком состоянии. Согласно математике, которая стоит за квантовой механикой, скоро она будет вынуждена размазаться в пространстве и окажется во множестве мест одновременно. Она как плохой сосед по комнате в общежитии – со временем занимает все больше места. (Правда, от частиц не пахнет так, как от соседей по комнате в общежитии.)

Мы можем нарисовать нашу свежеразмазавшуюся частицу в каждом из ее новых местоположений, используя кет-скобки, и сложить их при помощи знаков плюс, чтобы показать, что она находится во всех этих местах одновременно:

Кстати, у этого процесса размазывания в пространстве есть название – «принцип неопределенности Гейзенберга». Этот принцип гарантирует, что любая частица или группа частиц рано или поздно начнет существовать во множестве мест одновременно, с какой бы точностью мы ни определили их местоположение изначально.

Более того, чем точнее мы его определяем, тем быстрее частицы размазываются. Частицы как семейство опоссумов – загнанные в угол, те ужасно нервничают. Лучше не спрашивайте, откуда я это знаю.

А если теория Эверетта верна, каждое новое место, где оказывается частица после размазывания, потенциально может породить новые ответвления мультивселенной. В некоторых из них частица налетит на кучу других частиц и вызовет эффект лавины, который в конце концов заставит Дэвида Бениоффа и Дэниела Уайсса выразить хотя бы мимолетное сожаление о том, что они сотворили с франшизой «Игра престолов». В других частица вызовет иной каскад последствий и создаст совершенно другую вселенную. Благодаря всему этому субатомному размазыванию мультивселенная в головокружительном темпе порождает потенциально бесконечное количество временных линий.

Как видите, картина Эверетта кардинально перекраивает наши представления о реальности: она говорит нам, что все вокруг – лишь крошечная верхушка неимоверно огромного айсберга. Это одновременно и ставит на место, и захватывает дух.

Но самое поразительное – что на самом деле подход Эверетта проще, чем Бора и Госвами. Безумная, всевозрастающая мультивселенная – вот что мы получаем, когда не пытаемся вносить в квантовую теорию никаких предположений о коллапсе, без которых, как мы только что убедились, она прекрасно обходится.

«Надо же, какая классная теория! – должно быть, думаете вы. – Наверняка все тогда сразу оценили эту крутейшую идею, даже если не были с ней согласны!»

Увы, следующая подглавка, похоже, будет посвящена политике в академических кругах, так что, как вы понимаете, ни о каком «Давайте скажем Эверетту спасибо за его вклад в прогресс» и речи не было…

Льщу себе мыслью, что мы неплохо узнали друг друга за последние несколько глав, однако я, кажется, еще не спрашивал, смотрели ли вы «Сайнфелд».

Даже если нет, вы наверняка употребляете в разговоре кучу выражений, которые приобрели популярность благодаря этому сериалу, например «бла-бла-бла», используемое, когда хочется проскочить скучный кусок какой-то истории.

Научный руководитель Хью Эверетта III прославился так же, как «Сайнфелд»: даже если вы не знаете, кто это, вы точно слышали кое-какие изобретенные им выражения. Звали его Джон Арчибальд Уилер, и он ввел в науку термины «черная дыра», «кротовая нора» и более нишевый, но не менее солидный – «квантовая пена».

В мире физики пятидесятых Уилера все уважали. Он профессорствовал в Принстоне и участвовал в работе над кучей важных изобретений, в том числе над водородной бомбой. Но для нашей истории главное, что Уилер изучал ядерную физику под руководством Нильса Бора, который произвел на него большое впечатление. Уилер почитал Бора настолько, что заставил Эверетта попросить у того благословения на разработку гипотезы о мультивселенной.

Но тут возникло осложнение: идеи Эверетта показывали гигантский средний палец концепции коллапса, на которой строилась вся теория Бора, а к тому времени и существенная часть его карьеры! Неудивительно, что Бор скрестил руки на груди, вполголоса выругался по-датски и ответил Эверетту категорическим «нет».

Следующие несколько месяцев и даже лет Уилер посвятил долгим переговорам и урегулированию, пытаясь помочь этим двоим найти общий язык. Сначала он пытался убедить Бора, что идеи Эверетта не так уж и несовместимы с его гипотезой (а они таки были несовместимы), в надежде, что Бор благосклоннее отнесется к бесколлапсовой картине Эверетта (не вышло).

Когда это не помогло, Уилер попытался уговорить Эверетта на компромисс – предложил внести в формулировки из его диссертации кое-какие правки, в основном косметические, но и это не улучшило ситуацию.

Наконец Уилер, страстно мечтавший примирить взгляды своего учителя и своего звездного ученика, попросил Бора и Эверетта встретиться лично. Встреча обернулась катастрофой: Бор и его свита обрушились на Эверетта, обозвав «непроходимым тупицей» – что, справедливости ради, среди ученых в порядке вещей, как учит меня опыт участия в научных конференциях.

В основе их разногласий лежала идея Бора, согласно которой вселенная делится на две части:

• мир «маленьких» объектов, которые могут находиться в нескольких местах одновременно;

• мир «больших» объектов, которые так не могут.

Бор не считал, что эти миры одинаково «реальны». С его точки зрения, «маленький» мир электронов, способных вращаться в двух направлениях сразу, или фотонов, способных находиться в двух местах одновременно, был скорее миром абстрактным, понятийным. Он полагал, что содержимое мира маленьких объектов становится «реальным», только когда его наблюдают и тем самым вызывают коллапс, вынуждая частицы выходить в мир больших объектов, который мы видим вокруг.

Поэтому, согласно Бору, такая картинка с кет-скобками на самом деле изображает не реальный электрон, действительно вращающийся в обоих направлениях одновременно, а скорее неопределенную философскую идею, которая становится реальным электроном только при коллапсе в результате наблюдения.

Эверетт, со своей стороны, не жаловал вселенную Бора, это полуреальное, полупонятийное чудовище Франкенштейна, и считал, что кет-скобки надо воспринимать всерьез: если они говорят нам, что электрон вращается в двух направлениях сразу, кто мы такие, чтобы возражать?

Бор и Эверетт несколько лет бодались, споря друг с другом и напрямую, и через посредников. Суть споров сводилась к следующему:

эверетт: По-моему, идея вселенной, разделенной на две части, «реальную» и какую-то дурацкую «понятийную», – глупая.

бор: Вы, сдается мне, вообще не понимаете квантовую механику. Она ясно показывает, что вселенная делится на две части – реальную и понятийную.

эверетт: Нет. То, что вы называете квантовой механикой, это только ваш личный подход к теории. А я предлагаю другой, который решает проблему зомбокота не хуже вашего, только для него не нужен никакой коллапс.

бор: Гм… Нет, я уверен, что вы заблуждаетесь. Квантовая механика учит нас, что вселенная делится на две части – реальную и понятийную.

эверетт: Да нет же. Вы ведете себя так, будто ваша картина – единственный способ смотреть на…

бор: Сынок, квантовая механика – ЭТО Я. А теперь бегите, пока я не пыхнул разочарованно трубкой и не покачал неодобрительно головой.

эверетт: Ладно-ладно, можете не провожать.

К сожалению, Бор и его копенгагенский кружок так и не сумели вникнуть в теорию Эверетта в достаточной степени, чтобы высказать конструктивную критику. Разумеется, это не значит, что Бор был однозначно неправ, но такое поведение для человека, который трудится на благо науки, пытаясь понять, как устроен мир, досадно.

Причем последователи Бора были не какие-то там обычные зануды – его идеи они отстаивали (а как следствие – идеям Эверетта сопротивлялись) с почти религиозным рвением. Один ученик Бора обозвал картину мира по Эверетту «ересью», и неслучайно даже сегодня теорию Бора называют «ортодоксальной» интерпретацией квантовой механики. Насколько мне известно, за несогласие с идеями Бора никого не сожгли, но, вероятно, только потому, что большинство физиков не очень рукастые и не умеют разжигать костры.

Когда Бор решительно отверг бесколлапсовую теорию Эверетта, это поставило Уилера в трудное положение. Ему пришлось выбирать между своим учеником и своим учителем (и столкнуться с коллективным качанием головами и цоканьем языками приспешников Бора), и бедняга быстро принялся отрицать, что когда-либо осмеливался усомниться в консенсусе, и даже отправил одному коллеге Бора записку, которая выглядит как послание заложника, написанное под принуждением:

Я никоим образом не ставлю под вопрос непротиворечивость и корректность существующего квантово-механического формализма… Напротив, я всей душой поддерживаю и намерен поддерживать в будущем принятый сегодня неизбежный подход к проблеме измерения. Несомненно, у Эверетта возникали в прошлом некоторые сомнения по этому поводу, однако у меня их никогда не было.

Стоит остановиться и подумать, что это письмо, написанное одним из ведущих физиков того времени, говорит нам о том, как в научных кругах подчас встречают новые идеи.

Не знаю как вас, а меня нервирует, когда люди, профессия которых состоит в задавании вопросов, говорят, что «никоим образом не ставят под вопрос непротиворечивость и корректность» какой-либо теории, а тем более когда применяют к ней эпитет «неизбежный».

«Неизбежными», казалось бы, называют совсем другие вещи – кару Господню, налоги, студенческие долги. А применять этот эпитет к научной теории – ужасно… ненаучно.

Однако именно так бывает, когда приматы объединяются в кланы, причем эти приматы – штатные профессора.

В результате всей этой свистопляски Эверетт навсегда оставил физику. Квантовая механика лишилась одного из величайших новаторов и самых бесстрашных еретиков. Впрочем, сын Эверетта стал вокалистом группы Eels, поэтому не забывайте: в каждом ответвлении мультивселенной найдется что-то хорошее.

И хотя Эверетт ушел из академической науки, его мультивселенная осталась с нами. Она не была особенно популярной, и никто не признался бы в приличной компании, что верит в нее, однако она сохранилась – и несколько десятилетий спустя новое поколение физиков открыло ее заново и приняло с радостью, поскольку хотело навести наконец порядок и избавиться от идеи коллапса со всеми сопутствующими неприятными вопросами. Как сказал когда-то наш старый друг Макс Планк, науку двигают вперед похороны.

И сегодня, когда все больше физиков начинают относиться к гипотезе Эверетта о необъятной мультивселенной всерьез, пора, мне кажется, задать важный вопрос.

Что, если она верна?

В предыдущей главе мы видели, как простой переход от коллапса, вызываемого наблюдателем, к коллапсу, происходящему «просто так», приводит к неожиданным последствиям для наших представлений о природе человека, причем в число этих вероятных последствий входит как невозможность существования души и свободы воли, так и дискредитация правовых основ, на которых зиждется наше общество.

Поэтому вы вряд ли удивитесь, если я скажу вам, что нельзя избавиться от коллапса – единственного, что стоит между нами и потенциально бесконечной мультивселенной, – не открыв самый настоящий ящик Пандоры, содержимое которого перевернет с ног на голову все, что вы знаете о смертности, инопланетной жизни и личной идентичности.

Давайте же заглянем в этот ящик.

Вероятно, вы никогда не слышали о Леопольде Лойке. В этом-то и беда.

Лео Лойка был шофером. Однажды в июне 1914 года, свернув не на ту улицу в Сараево, он ненадолго остановил машину у одного здания. А оттуда выскочил террорист и застрелил пассажира, которого вез Лео. К несчастью для всех жителей Европы, пассажиром Лео был Франц Фердинанд, наследник австро-венгерского престола. Два дня спустя Австро-Венгрия и Германия заявили, что Сербия должна провести расследование этого политического убийства, поскольку есть все основания полагать, что за ним стоят сербы. Сербия сказала нет (по-сербски).

Не прошло и месяца, как Австро-Венгрия отозвала из Сербии своего посла, а русские, поняв, что им представился шанс отхватить кусочек сладких Балкан, мобилизовали армию. К сентябрю Европу уже охватил пожар Первой мировой войны, второй по кровопролитности войны ХХ столетия. Прошло двадцать лет, и последствия Первой мировой привели ко Второй мировой войне – первой по кровопролитности в ХХ столетии. Последствия той войны подарили нам холодную войну, она – Усаму бен Ладена, он – теракты 11 сентября, а они – современные меры безопасности в аэропортах.

Поэтому, если вам приходилось задаваться вопросом «Какого черта я должен выливать воду из бутылки, чтобы попасть на рейс?», теперь вы знаете ответ. Все потому, что в Сараево в 1914 году Лео свернул не туда.

Или, по крайней мере, отчасти поэтому. Ведь если бы вы сумели заглянуть в мозг Лео, то заметили бы, что даже его выбор неверного поворота в тот день в Сараево имел более фундаментальные и в конечном счете квантово-механические причины.

Чтобы Лео очутился в одном неверном повороте от запуска двух крупнейших мировых конфликтов, должно было нужным образом произойти непостижимое количество квантовых событий. Путь, который ведет от «Вселенная была создана – и теперь у нас куча мельтешащих вокруг частиц» до «Недостаточно расторопный венгерский шофер вот-вот развяжет мировую войну», необычайно узок.

Около 10 000 000 000 000 000 000 000 000 000 (десяти октиллионов) атомов должны были выстроиться определенным образом, чтобы образовать тело Лео. Мало того, каждая субатомная частица во вселенной должна была пройти хотя бы до некоторой степени определенный путь. Частицы, составляющие Солнце, а также все остальные звезды и планеты во всех видимых нами галактиках должны были с той или иной точностью встать на свои места, чтобы создать космологические, геологические, политические и локальные условия, сложившиеся к тому моменту. Огромное количество накопившихся совпадений.

Однако вы, человек, читающий сейчас этот абзац, – пример еще большего числа накопившихся совпадений, чем Лео с его неверным поворотом. Это потому, что все квантовые события, которые могли изменить ход истории с того дня в жизни Лео, должны были сообща привести вас сюда. Мне нужно было бросить аспирантуру, запустить стартап, отвести душу, написав два-три поста о квантовой механике, вызвать интерес одного литературного агента (привет, Майк!) и найти издателя, у которого хватило тараканов в голове, чтобы напечатать такое несуразно затянутое предложение (спасибо, Ник!). После этого вы должны были купить книгу или раздобыть ее пиратскую версию (привет вам, создатели и пользователи торрентов!) и смириться со всеми шутками-самосмейками и кривыми аналогиями от введения до этой страницы. Не говоря уже о холодной войне и всем прочем.

Вот что делает время – оно затягивает нас все глубже и глубже во все более узкую квантовую дыру, в гигантское нагромождение совпадений, которые определяют и наше настоящее, и все, что мы считаем своей историей.

А наша история – это важно. Знание того, что было раньше, помогает понять, кто мы есть и что нам делать дальше. Мы опираемся на эти знания, чтобы определять себя, выбирать друзей, искать цель и смысл жизни и разбираться, действительно ли кетодиета портит характер, или, наоборот, люди со скверным характером сами по себе тяготеют к кетодиете.

И это одна из причин, почему теория мультивселенной Эверетта так сильно многих задевает: она не просто меняет представление о нашей истории, но и переопределяет, что значит для нас вообще иметь историю. Если Галилей вывел человека из центра вселенной, то Эверетт вывел нашу вселенную из центра космической истории.

А такое невозможно проделать без серьезных – и крайне странных – последствий.

Из предыдущей главы мы узнали, что частицы терпеть не могут находиться в одном месте за раз, с неизбежностью размазываются и оказываются в нескольких местах одновременно. Я сказал вам, что это называется принципом неопределенности Гейзенберга, и пошутил, что субатомные частицы – как плохие соседи по общежитию (надеюсь, шутка тогда прозвучала уместно; думаю, стоит подождать отзывов на «Амазоне»).

Так или иначе, еще я сказал, что вы можете думать об этом квантовом размазывании как о силе, которая в соответствии с теорией Эверетта непрерывно порождает новые параллельные вселенные.

Представим, что принцип неопределенности вынуждает электрон размазаться и оказаться в двух местоположениях. Одно из них такое, что наша частица ровнехонько врезается в другую, та – в следующую и в конце концов начинается Третья мировая. Зато во втором электрон в итоге не оказывает на историю вселенной сколько-нибудь интересного влияния.

При таком сценарии субатомное размазывание, вызванное принципом неопределенности, породило два очень разных ответвления мультивселенной – вселенную с Третьей мировой войной и вселенную более обыденную и безопасную:

Однако такое размазывание и образование ответвлений – не новость. Это происходит с начала времен.

Космологи спорят о том, что произошло в первые моменты существования вселенной. Они, как и квантовые физики, рассказывают разные, противоречащие друг другу истории в попытках объяснить, как получилось то, что мы имеем сегодня. Одни говорят, что вселенная родилась при коллапсе другой вселенной, другие – что она возникла в результате причудливых квантовых эффектов. Древние скандинавы верили, что она появилась из подмышки ледяного великана Имира, однако недостаточно четко описывали физику процесса, поэтому неясно, насколько их гипотеза правдоподобна.

Но я не космолог, поэтому просто возьму и замету под ковер внутренние противоречия в целой научной области, а сам изложу тот вариант, который из всего, что может пока предложить космология, ближе всего к консенсусу.

В самом начале существования нашей вселенной был краткий период, когда все известные нам на сегодня законы физики не действовали. В той фазе вселенная была примерно в миллиард раз меньше протона, который примерно в сто тысяч раз меньше атома, который примерно в миллиард раз меньше левого бицепса Арнольда Шварценеггера сразу после тренировки.

А потом начались странности – вселенная принялась расширяться с абсолютно мозголомной скоростью. Не прошло и 0,00000000000000000000000000000001 секунды, а она уже стала с капельку дождя. Вроде бы мелочь, но, чтобы столь быстро достичь такого размера, пространство должно было расширяться со скоростью, превышающей скорость света.

Если бы мы с вами тогда существовали, были примерно нанометр ростом и находились в нанометре друг от друга, за тот период резкого расширения нас растащило бы в стороны так далеко, что в итоге в более поздней вселенной нас разделяли бы галактические расстояния. Именно поэтому крошечные колебания плотности вещества в ранней вселенной оказали колоссальное влияние на структуру всего космоса в будущем. Если бы у Бога было специфическое чувство юмора, вероятно, именно то время он выбрал бы для того, чтобы вырезать свои инициалы на ткани вселенной, зная, что через миллиарды лет они будут увековечены в структуре и распределении галактик.

Именно в той ранней фазе возникли фундаментальные силы – гравитационная, электромагнитная и ядерные – и на сцену вышли первые частицы.

Эти частицы подчинялись тем же самым законам квантовой механики, о которых мы говорили все это время. Согласно картине Эверетта, они размазывались в соответствии с принципом неопределенности Гейзенберга и в конце концов оказывались во множестве мест одновременно. Затем эти размазанные частицы давали начало новым ответвлениям мультивселенной, а там уже размазывались снова и порождали следующие ответвления. Очень скоро вселенная превратилась в колоссальную мультивселенную, где в разных параллельных временных линиях воплощались все мыслимые расстановки частиц.

А поскольку весь этот цирк с размазыванием и ответвлениями начался в те времена, когда крошечные отклонения в поведении частиц могли в дальнейшем привести к масштабным последствиям для структуры и распределения галактик, мультивселенная содержит огромное (потенциально бесконечное) количество ответвлений с разными вариантами устройства космоса.

Хотя почти все эти вселенные-ответвления обладают чертами нашей – в них рано или поздно появляются звезды, планеты, галактики и так далее, – конкретные звезды и планеты там могут быть совсем не такими, как у нас. В подавляющем большинстве вселенных не будет сколько-нибудь узнаваемого Млечного Пути, не говоря уже о Солнце, Земле и убийце Джеффри Эпштейна.

Но найдутся среди этих вселенных и совсем невообразимые. Например, частицы Солнечной системы, в принципе, могут сложиться в рельеф морщин на лбу Гордона Рамзи (в соответствующем масштабе), и где-то существует ответвление мультивселенной, которое пошло по этому пути.

Но что еще удивительнее: если абсолютно неодушевленные атомы в принципе способны соединиться так, чтобы создать молекулу, которая навострится воспроизводить саму себя, значит, это тоже где-то да произойдет.

Именно так появились мы.

Как же перейти от безжизненной кучки атомов к человеческой цивилизации, низкоуглеводным диетам и автоматическому обзвону?

Вероятно, все началось с очень специфической структуры – самовоспроизводящейся молекулы. Это была молекула, чья форма и структура заставляли ее организовывать окружающее вещество в копии самой себя.

Если вам представляется, что странноватое это занятие для молекулы, что ж, так и есть! Подавляющее большинство молекул не умеют сами себя воспроизводить. Но некоторые так делают, и об одной из них вы, вероятно, хоть краем уха слышали.

В середине 2000-х на медицинском небосклоне взошла новая звезда – коровье бешенство, болезнь, из-за которой модно было беспокоиться. Считалось, что ее вызывает особая белковая молекула неправильной формы под названием «прион». Прион умеет делать один фокус – он обожает перестраивать нормальные белковые молекулы, превращая их в собственные копии. А копии затем повторяют процесс, что нередко приводит к смертельным заболеваниям.

В природе встречаются и другие примеры самовоспроизведения, однако самовоспроизводиться, перестраивая уже существующие белки, – совсем не то, что создавать новые самовоспроизводящиеся молекулы с нуля, и никто не имеет ни малейшего представления, как осуществился этот гораздо более сложный процесс. И все же догадки строить никто не запрещал, и химикам удалось доказать, что самовоспроизводящиеся молекулы могут-таки возникать. Для этого ученые смешали компоненты, которые (уверены они процентов на двадцать) существовали на нашей планете в те времена, когда зародилась жизнь.

Впрочем, как бы первая самовоспроизводящаяся молекула ни появилась, она создавала свои копии, которые обычно были тождественны оригиналу. Но время от времени случались ошибки – и копия получалась дефектной. Большинство дефектных копий утрачивали способность к самовоспроизведению, поскольку для него нужны особые молекулярные структуры, которые нестабильны и распадаются при практически любых изменениях.

Однако очень редко самовоспроизводящаяся молекула порождала копию, которая копировала себя даже лучше, чем оригинал. Эта новая молекула в конце концов вытесняла изначальную, победив в конкуренции, и заполоняла все вокруг своими дефектными копиями, причем некоторые из них самовоспроизводились еще лучше. И этот цикл продолжался, пока в какой-то момент одна такая молекула не проникла внутрь своего рода мыльного пузырька – и возникло что-то вроде первой клетки.

Так была запущена эволюция – процесс, который идет уже миллиарды лет и порождает все более сложные и конкурентоспособные самовоспроизводящиеся структуры. Вскоре это были уже не молекулы или примитивные клетки, а амебы, арахис и люди. Сегодня в их число входят также вирусы и мемы про отвлекшегося бойфренда, которые используют нас как средство для собственного воспроизведения. Целая иерархия самовоспроизводящихся структур.

Во всяком случае, примерно таков консенсус среди геологов и прочих специалистов по наукам о Земле, а также эволюционных биологов и других ученых, которым приходится повторять ответ на вопрос, кто они по профессии, как минимум дважды, прежде чем его поймут. Но насколько это правдоподобно?

Неизвестно. В 1950-х годах двое умников – ученый по фамилии Миллер и нобелевский лауреат по фамилии Юри – провели эксперимент: они смешали кучу неорганических соединений и поместили в устройство, которое должно было воссоздавать условия, существовавшие на Земле в период возникновения жизни. Их экспериментальная установка породила несколько классных молекул. В дальнейшем и в других экспериментах были получены похожие результаты, а еще – азотистые основания, что важно, поскольку это строительные блоки для РНК, а многие считают, что РНК – верный кандидат на титул первой самовоспроизводящейся молекулы. Итак, сегодня принято говорить, что органические предшественники жизни, вероятно, возникают в неорганической среде довольно часто.

Однако одно дело – показать, что строительные блоки жизни способны спонтанно возникать, и совсем другое – показать, что они склонны собираться в крайне специфические структуры, необходимые для создания самовоспроизводящихся молекул. А поскольку мы до сих пор не знаем, какими были первые самовоспроизводящиеся молекулы или какие молекулы имели шанс выжить в условиях ранней Земли, мы не можем оценить, насколько вероятна или невероятна была их спонтанная сборка из этих строительных блоков. Следовательно, у нас нет возможности узнать, насколько вероятно было зарождение жизни на Земле или где бы то ни было.

Мы понимаем, что шансы вряд ли были очень высоки. Если бы жизнь зарождалась легко и просто, следовало бы ожидать, что во вселенной она кишмя кишит. Но, по всей видимости, это не так. Тогда насколько низкими могут быть шансы?

Если теория Эверетта верна, они, похоже, гораздо ниже, чем вы думаете.

Все наши знания по химии, биологии и физике указывают на то, что переход от неживых частиц на поверхности древней Земли к первой клетке был, похоже, почти невозможен. Для этого требовалась череда квантовых совпадений настолько длинная и маловероятная, что, даже если учесть количество планет и звезд во вселенной, такого просто ни разу не должно было случиться.

Однако жизнь в нашей вселенной все-таки возникла. Так что же, разве это не отменяет сценарий «в целом жизнь невозможна»?

Картина Эверетта говорит нам, что не обязательно! Каким бы маловероятным ни было то или иное событие (даже если это до нелепости неправдоподобная ситуация, когда неживая материя сама собой сложилась в первые самовоспроизводящиеся молекулы и клетки), в любом случае где-то в мультивселенной оно гарантированно произойдет. А те ответвления мультивселенной, где жизнь возникла, – единственные, которые кто-либо вообще познает.

Поэтому не надо удивляться, что мы здесь оказались. Не было никакого вселенского заговора или невероятной удачи. В сущности, по-другому просто и быть не могло. В тех ответвлениях мультивселенной, где нет жизни, нет и того, кто их воспринимает. Там нет людей, которые посмотрели бы в небо и сказали: «Ага, так мы и думали (похлопывая по поверхности планеты, похожей на Землю, но совершенно бесплодной). Мы во вселенной, где нет жизни, все путем».

В тех вселенных некому что-то воспринимать, поэтому ничего и не воспринимается. Если в безжизненном ответвлении мультивселенной упадет камень в форме дерева, очевидцев не будет, так что фактически он не произведет никакого шума.

Однако в неимоверно редких ответвлениях вроде нашего, где жизнь нашла способ пробиться, создания вроде нас осознают собственное существование, и мы поддаемся соблазну думать, будто жизнь – явление вполне вероятное. Теория Эверетта говорит нам: на самом деле нет никаких оснований полагать, что это так. Из того, что мы существуем, не следует, что жизнь – явление вполне вероятное, и подобная логика не выдерживает критики, если наша версия реальности – лишь одна из несчетного сонма других, в большинстве из которых жизни нет.

Когда-нибудь кто-нибудь поставит эксперимент, который убедит нас, что спонтанное возникновение самовоспроизводящейся жизни из неживых соединений и правда до нелепости маловероятно. Тогда картина Эверетта, возможно, войдет в число очень немногих способов, позволяющих объяснить, как жизни на Земле удалось возникнуть вопреки всему, поскольку эта картина гарантирует две вещи: во-первых, жизнь обязательно должна была зародиться хотя бы в некоторых ответвлениях мультивселенной, во-вторых, в одном из этих ответвлений должны были возникнуть мы.

Можно рассуждать и наоборот: все данные, намекающие на то, что возникновение жизни крайне маловероятно, в каком-то смысле подтверждают справедливость теории Эверетта о квантовой мультивселенной!

Это не значит, что мультивселенная Эверетта – единственный способ объяснить наше существование, если шансы на возникновение жизни так невелики. Есть и другие способы. Например, если вселенная бесконечно велика или содержит гораздо больше планет, чем мы думаем, у жизни шансы возникнуть повыше. А может, все это просто симуляция на компьютере Илона Маска, что… объяснило бы стоимость акций «Теслы», если вдуматься.

И тем не менее теория Эверетта позволила бы нам объяснить, какой мы видим вселенную, без дополнительных предположений о количестве содержащихся в ней звезд, планет и всего прочего. Поэтому его гипотеза сама по себе может оказаться важным фрагментом космического и эволюционного пазлов.

А другой фрагмент этих пазлов – ИНОПЛАНЕТЯНЕ.

Мультивселенная Эверетта дает нам возможность понять, как появились люди, даже если спонтанное возникновение жизни из неживых элементов – сказочная редкость. Эта теория заставляет нас представить себе вселенную в виде мультивселенной, в одних ответвлениях которой возможны любые, самые невообразимые стечения обстоятельств, нужных для возникновения жизни, тогда как в остальных царит безжизненность и унылость, словно в разговорах в лифте на физической конференции.

Наверняка мы знаем лишь одно: нам суждено было жить во вселенной, где зародилась жизнь, но это не означает, что нам суждено было жить во вселенной, где жизнь зародилась больше одного раза. Ведь сколько мы ни прощупывали ночное небо нашими лучшими телескопами и радиотарелками, мы так и не увидели никаких следов инопланетян. Что оставляет нам всего два-три варианта.

Возможно, они есть, но прячутся. Вообще-то это было бы мудро с их стороны. Будь вы разумной инопланетной расой, вы, вероятно, поостереглись бы сообщать о своем существовании всей остальной вселенной, ведь это могло бы привести к взаимодействию с враждебно настроенными видами, в числе которых наверняка нашлись бы и такие, что возникли за миллиарды лет до вас, а следовательно, обладают гораздо более развитыми технологиями. Не знаю, на что будет способен айфон-1583221, но, если даже одиннадцатый умеет делать селфи в замедленной съемке, я бы не стал исключать ни телепортацию, ни испаряющие космические лазеры.

А еще нельзя исключать, что разумная жизнь почти всегда сама себя уничтожает, как мы чуть не сделали во время холодной войны и как вполне еще успеем сделать до конца столетия, когда столкнемся с комбинацией экзистенциальных рисков, связанных с биоинженерными патогенами, искусственным интеллектом, наноботами и необъяснимым перезапуском компанией «Парамаунт» реалити-шоу «Свидания голышом».

Или, быть может, инопланетянам просто неинтересно ни колонизировать вселенную, ни разрабатывать технологии, ни делать что-то еще.

Мультивселенная Эверетта оставляет нам и другой вариант: шансы на возникновение жизни могут быть просто головокружительно малы, а это практически гарантирует, что в тех редких вселенных, где жизнь все-таки возникает, она не возникает дважды. И чем дольше мы живем на белом свете, не сталкиваясь ни с клингонами, ни с вуки, тем крепче нам стоит задуматься, не причиной ли тому теория Эверетта.

Это еще один пример того, сколько всего способна объяснить картина Эверетта. С ее помощью мы можем пересмотреть почти все аспекты истории вселенной под совершенно иным углом. На самом деле все то, что она не заставляет нас переосмыслять, можно по пальцам пересчитать. Не убереглась даже религия.

Картина Эверетта нарушает нам космическую перспективу – в основном потому, что меняет смысл слова «правда».

Правда ли, что в центре Солнечной системы находится не Земля, а Солнце? И да и нет: так обстоят дела в некоторых ответвлениях мультивселенной, но не во всех. Правда ли, что «черную смерть», выкосившую пол-Европы в середине XIV века, вызывали микробы, переносимые блохами? И да и нет.

Разумеется, не все ответвления одинаково многочисленны. Количество квантовых совпадений, которые заставили бы все частицы Земли и Солнца пренебречь закономерностями движения небесных тел, диктуемыми гравитацией, должно быть буквально астрономическим. И не меньше совпадений нужно, чтобы заставить частицы половины населения средневековой Европы спонтанно перестроиться так, чтобы у миллионов людей появились симптомы чумы без всякой чумной палочки. Так что подобные диковинные ответвления – колоссальная редкость, а значит, у нас крайне мало шансов очутиться в одном из них.

Однако суть картины Эверетта в том, что такие странные ответвления все равно где-то в мультивселенной существуют. А это придает некоторым старым дискуссиям новый смысл. Если вы ввязываетесь в спор о том, нарочно ли сценаристы «Звездного пути» злоупотребляют фразой «Иронично, правда?», или действительно ли в день банковских каникул в нулевом году на свет появился чудо-младенец по имени Иисус, получается, что вы не согласны с оппонентом не в том, произошли эти конкретные события или нет, а скорее в том, произошли ли они в нашем конкретном ответвлении мультивселенной.

И это напоминает мне о странных параллелях между теорией Эверетта и многими наиболее популярными в мире религиями.

Видите ли, в давно минувшие студенческие годы, когда я тоннами поглощал лапшу быстрого приготовления и рвал на себе волосы, я вскочил в последний вагон движения энтузиастов-безбожников, вдохновленного популярной наукой, которое тогда было известно как «новый атеизм». По сути, «новый атеизм» сводился к тому, чтобы выискивать несоответствия между традиционной наукой и религиозными представлениями большинства христиан, мусульман, иудеев и так далее. Возглавляли это движение люди поистине глубокие и интересные, в том числе нейробиолог и философ Сэм Харрис (не спрашивайте, мы не родственники, на что бы ни намекали одинаковые фамилии), а также всеобщий любимец, суровый интеллектуал, который всегда умел подобрать подходящее к случаю громкое слово, Кристофер Хитченс.

Однако были среди адептов «нового атеизма» и довольно назойливые. Вроде меня. Мне почему-то очень нравилось спорить о религии с религиозными людьми, и я из кожи вон лез ради этого. Как-то мне удалось найти довольно большую компанию верующих, готовых мириться с моими оскорбительными безбожными тирадами, и я глазом не успел моргнуть, как очутился на неожиданно большой сцене в евангелической церкви Торонто – теперь вы знаете, что и такая существует.

Там-то я и узнал, что многие религиозные мыслители, особенно христиане, не любят теорию Эверетта – по двум причинам. Во-первых, если вы вдруг верите в ту или иную религиозную историю, то, вероятно, исключаете при этом все остальные, то есть убеждены не только в том, что ваша история истинна, но и в том, что все остальные ложны. Теория Эверетта действительно позволяет вам утверждать, что предпочитаемая вами религиозная история истинна, а может, даже считать, что все описанные в ней события имели место в нашем ответвлении мультивселенной. Но она отнюдь не исключает истинности других сюжетов, напротив, явным образом уравнивает все: всякой вере, и большой, и малой, в мультивселенной найдется уголок! Есть вселенные, где Иисус и правда ходил по воде, есть вселенные, где Мухаммед и правда летал на крылатом коне на небеса (или по крайней мере в космос или куда-то туда), есть вселенные, где сайентологи правы и властелин галактики Зину семьдесят пять миллионов лет назад прибыл на доисторическую Землю и сбросил водородные бомбы на несколько вулканов. А есть и такие вселенные, где произошло все это, вместе взятое!

Но главное – большинство верующих склонны считать, что их бог милосерден. Это создает проблему, поскольку в мультивселенной, где дозволено все, есть ответвления, где все настолько плохо, насколько это физически возможно. Это места, где люди существуют лишь для одного – чтобы терпеть нескончаемые, вечные страдания, хотя они никогда не совершали никаких грехов. Места, где, например, всех разумных существ подвешивают вверх ногами и заставляют смотреть «Злые улицы» Мартина Скорсезе на вечном повторе.

Какое бы божество ни создало мультивселенную, оно же привело в движение и эти миры, и многим людям трудно себе представить, как милосердное божество может оправдывать такие жестокости. И какой бы системы ценностей ни придерживался бог-творец, какими бы сложными ни были его планы, в мультивселенной всегда найдутся ответвления, где эти ценности попираются, а планы рушатся.

И все же кто-то пытается навести мосты между мультивселенной Эверетта и идеей бога, которому небезразлично благополучие человечества. Как-то раз у меня вышел разговор об этом с христианским философом, разделяющим идею мультивселенной (да, такие существуют). Он утверждал, что если Эверетт прав, то, вероятно, Бог просто купирует ответвления, которые ушли слишком далеко в сторону «зла и ужасных страданий», и оставляет только ответвления, получившие его одобрение, которые мы (и, возможно, другие разумные виды) и воспринимаем.

Что бы вы ни думали об этих попытках примирить картину Эверетта с традиционной религией, я считаю, что перед нами очередной прекрасный пример того, как квантовая теория заставляет нас переосмыслять даже те аспекты мировоззрения, которые раньше были вне досягаемости науки. Это приводит к любопытным побочным эффектам, в том числе к более тонкой проработке религиозных нарративов, которые все больше склоняются к тому, чтобы делать проверяемые предсказания (вроде идеи божества, подстригающего ветви мультивселенной).

И все же самая интересная точка пересечения между теорией мультивселенной Эверетта и большинством религиозных мировоззрений не имеет отношения ни к жестокости, ни к страданиям.

Зато имеет отношение к вечной жизни.

Поставим экзотический мысленный эксперимент – все тот же опыт с зомбокотом, но с мрачным оттенком.

Вместо того чтобы целиться в кота, мы поставим на линию огня вас. Но не беспокойтесь: мы представим себе, что ваша жизнь застрахована на кругленькую сумму.

Итак, у нас есть электрон, а рядом стоит датчик, который сработает, если электрон вращается по часовой стрелке, и заставит пистолет выстрелить и убить вас. Если же электрон вращается в обратном направлении, датчик, как обычно, не сработает, а вы останетесь в живых.

Однако наш электрон, как обычно, будет вращаться не в одном каком-то направлении, а сразу в двух:

Включаем датчик вращения. Что произойдет дальше?

Датчик, как обычно, расщепляется на две версии себя, и одна видит электрон, вращающийся по часовой стрелке, и щелкает, а другая видит вращение против часовой стрелки и не срабатывает:

Затем, тоже как обычно, сигнал от датчика доходит до пистолета, и тот тоже расщепляется. По сигналу датчика одна версия пистолета стреляет, а другая нет:

Теперь пуля со свистом летит в вашу сторону (и одновременно вообще никуда не летит).

Что же будет с вами?

Ну, если мы вслед за Эвереттом считаем, что вы ничем не отличаетесь от кота, ответ прост: вы расщепляетесь на две версии себя, и одна погибает от пули, а другая остается в живых, потому что пистолет не выстрелил.

Такая постановка опыта – электрон, который вращается в обоих направлениях одновременно, связанный с пистолетом, который нацелен на вас, – известна как эксперимент с квантовым самоубийством.

И по мнению некоторых физиков, это доказывает, что вы бессмертны.

Каково это – быть человечком в кет-скобках, которого мы нарисовали выше?

В одном случае вы почти буквально увернетесь от пули, поэтому, пожалуй, почувствуете облегчение и, возможно, задумаетесь о смене белья. Но что произойдет в другом – в том случае, когда вы погибнете?

Некоторые физики считают, что вы не можете испытать, каково это – быть мертвым в эксперименте с квантовым самоубийством, поскольку мертвая версия вас никак не воспринимает мир. У нее нет ни разума, ни сознания – пуля разнесла их в клочки.

По мнению этих ученых, единственной вселенной, где вы сможете что-то воспринимать, станет та, в которой вы пережили эксперимент:

Если это так, вам суждено стать свидетелем только того результата, где вы остались живы. Таким образом, ваше выживание гарантировано в любом случае (или по крайней мере ваше ощущение, что вы выжили).

Это очень похоже на логику, при помощи которой мы пытались объяснить, почему одни во вселенной: даже если количество ответвлений мультивселенной, где есть жизнь, смехотворно мало, это единственные ответвления, которые мы в состоянии вообще воспринять, поэтому мы и можем быть только здесь и больше нигде. Точно так же как вам суждено жить во вселенной, где есть жизнь, вам суждено жить во вселенной, где в эксперименте с квантовым самоубийством вы уцелели.

А теперь представим, что мы взяли новый электрон и проводим эксперимент снова. Согласно теории квантового бессмертия, по той же логике вы и в этот раз сможете воспринять только тот результат, где уцелели.

И если вы повторите эксперимент сотню раз, вы продолжите на каждом этапе воспринимать только тот результат, где остались в живых. В условиях, больше похожих на нормальные, шансы на это были бы примерно 1 к 2¹⁰⁰, или около 1 к 1 300 000 000 000 000 000 000 000 000 000 (1,3 нониллиона), то есть примерно такие же, как шансы выиграть в лотерею три раза подряд, а потом получить травму из-за унитаза[6].

Однако квантовое бессмертие может осуществиться, только если вселенные, где вы остаетесь в живых после эксперимента, реальны, иначе говоря, если мультивселенная Эверетта действительно существует. Если же нет, вы просто погибнете, как только окажется, что электрон вращается по часовой стрелке, что произойдет в раунде первом-втором.

А это означает, что вы можете использовать этот эксперимент с квантовым самоубийством, чтобы доказать самому себе существование параллельных вселенных.

Вот как это выглядит. Если на самом деле существует только одна вселенная, после каждого раунда эксперимента вы вправе с пятидесятипроцентной вероятностью ожидать, что погибнете. Повторите эксперимент с квантовым самоубийством с десяток раз, и гибель, можно сказать, гарантирована.

Но если и в самом деле существуют вселенные, где каждый раунд эксперимента заканчивается выживанием, дверь для квантового бессмертия остается открытой. Если вы переживете сотню или больше раундов эксперимента с квантовым бессмертием, вы, по сути, докажете себе, что параллельные вселенные реальны.

Только… наверное, не стоит пытаться повторить это дома.

Теперь давайте представим, что вы увлеклись идеей квантового бессмертия и выбили себе грант на создание собственного устройства для квантового суицида. Вы забираетесь внутрь, прогоняете сто раундов эксперимента и вылезаете целехоньким. Вы доказали, что параллельные вселенные существуют, и настала пора объявить об этом миру и заехать за нобелевкой!

Не спешите.

Все остальные, кого не было вместе с вами в устройстве для квантового суицида, определенно сочтут, что вы человек неимоверно везучий.

Но сколько бы раз вы ни оставались в живых после эксперимента, вы будете казаться везучим, и только, ведь, если вы попытаетесь повторить это еще сто раз, вы почти наверняка погибнете – с точки зрения окружающих.

Теория квантового бессмертия говорит нам, что вы будете воспринимать только те вселенные, где выжили после эксперимента с квантовым самоубийством, поскольку не можете воспринять те, где вы погибли. Но все, кроме вас, будут и в тех и в других, независимо от того, погибли вы или нет. Если вы повторите эксперимент с квантовым самоубийством еще сто раз, будет девяносто девять вселенных, где вы погибли и весь остальной мир вынужден отвезти ваше тело в морг.

Так что даже если вы в сотый раз вылезли из устройства для квантового самоубийства целым и невредимым, наблюдатель только поднимет бровь и скажет: «Верю, что вы и вправду баловень судьбы. Но если вы действительно бессмертны, то сумеете повторить эксперимент еще сто раз».

И если вы его послушаетесь, в подавляющем большинстве вселенных в будущем этот наблюдатель увидит, как вы радостно захлопываете за собой дверь своего устройства для квантового самоубийства, после чего погибаете, не пройдет и полдесятка раундов эксперимента. Он самодовольно поглядит на ваше бренное тело, жалея лишь об одном – что вы не остались в живых, чтобы услышать «Я же говорил» (физики бывают теми еще засранцами).

Итак, даже если квантовое бессмертие существует, вы сумеете доказать это только себе. В глазах всех остальных вы будете либо везучим мерзавцем, либо мертвым идиотом.

Кто-то в вопросе квантового бессмертия идет еще дальше.

Каждый случай инфаркта, рака, пулевого ранения и так далее, который может положить вам конец, теоретически представляет собой результат огромного количества событий на клеточном, а в конечном счете квантово-механическом уровне. Например, электрон, дернувшись вправо или влево, может выключить ген рака, который иначе убил бы вас. В сущности, всякий раз, когда мы сталкиваемся с перспективой смерти, мы участвуем в оригинальной версии эксперимента с квантовым самоубийством. А значит, всякий раз обречены воспринимать только один результат – тот, где мы остались живы.

По этой причине ярые фанаты квантового бессмертия утверждают, что каждому из нас суждено в конце концов оказаться старейшим человеком на Земле, пережить всех друзей и родных и даже человечество и планету в целом, поскольку наш сознательный опыт фактически заперт в тех ответвлениях мультивселенной, где мы раз за разом остаемся живы.

Довольно мрачный взгляд на бессмертие, ведь, гарантируя нам выживание, оно не защищает нас от страданий, неизбежных, когда тебе много миллиардов лет. Один артрит чего стоит.

Заболеваемость артритом в зависимости от возраста. Чего нам всем стоит ждать, если квантовое бессмертие действительно существует. Источник: Nielsen S. F. et al. BMJ 345 (2012).

Поскольку вечеринка в честь квантового бессмертия становилась все более шумной, скептики вылезли, кряхтя, из постели, надели халаты с узором из уравнения Шрёдингера, застегнули липучку на сандалиях и пошли положить конец этому безобразию.

Почему же так трудно поверить в параллельные вселенные и квантовое бессмертие, спросите вы?

В частности, потому, что квантовое бессмертие возможно только в случае мгновенной смерти экспериментатора.

Подумайте о случае, когда в ходе такого эксперимента пистолет стреляет. Несколько сотен миллисекунд после выстрела вы еще живете и находитесь в полном сознании. Поэтому вам есть что воспринять в этой временной линии, пусть даже это всего лишь ускользающее мгновение осознания.

Поэтому, утверждают скептики, абсолютно ничего не мешает вам угодить в ту временную линию, где вы мертвы, поскольку долю секунды у вас таки есть сознание, чтобы ее воспринять. А сознание не может выскочить из ответвления, куда оно попало, поэтому, какой бы ни была ваша смерть, вы ее встретите.

Более того, даже самая быстрая смерть на квантово-механических временных масштабах будет процессом медленным. По мере приближения к смерти наше тело разрушается, теряет физическую структуру, когнитивные и сенсорные способности, и происходит это постепенно, причем неважно, чем вызвана эта деградация – болезнью или пулей, пробивающей нам голову (увы и ах). Но где же находится волшебный порог «утраты осознанности», после которого вы перестаете «испытывать» что бы то ни было? Когда это происходит – когда вас покидает зрение, слух и обоняние? Или когда ваш мозг разрушается настолько, что вы уже не способны чувствовать ни боли, ни радости? Или речь идет о чем-то совершенно ином?

Похоже, вопрос квантового бессмертия до обидного сильно зависит от определения сознания или осознания, коего нам никто не даст. А без определения этих понятий мы не сумеем сказать, какие ответвления мультивселенной можно «воспринять», а какие нет.

Те, кто умереть готов за квантовое бессмертие (простите мне невольный каламбур), на это отвечают: «Ну и пожалуйста, надо просто придумать такую постановку эксперимента, в которой вас убьет мгновенно и гарантированно. Хватит миндальничать: в следующий раз, когда мы будем проводить этот опыт, возьмем лазер вместо пистолета. Если вы испаритесь, не останется сомнений, есть у вас сознание или нет, какое определение ни дай».

Однако даже лазерному лучу потребуется какое-то время, чтобы достичь вас и убить. Похоже, и правда нет никакого способа избежать «ускользающего мгновения осознания».

И даже если бы можно было придумать устройство по-настоящему мгновенного испарения, все равно осталось бы более фундаментальное возражение против гипотезы о квантовом бессмертии: она предполагает, что быть мертвым – состояние, которое мы не можем воспринять. А вдруг это ошибочное представление? Быть мертвым – значит, вероятно, ничего не чувствовать, но ведь отсюда не следует, что мы не можем испытать это состояние. В результате кто-то утверждает, что мертвая версия человека – все равно его законная версия, которая воспринимает мир по-своему, просто как ничто.

В целом аргументы в пользу гипотезы о квантовом бессмертии довольно-таки слабые. А поскольку единственный способ ее проверить – создать устройство, которое современные технологии пока (а может, и вообще) создать не в состоянии, и поставить себя на линию огня, я не стал бы, затаив дыхание, ждать ответа в обозримом будущем.

Однако, верна гипотеза квантового бессмертия или нет, она показывает: нам нужно переосмыслить, что мы подразумеваем под словами «бессмертие» и «смерть» в теории Эверетта.

Большинство из нас считает, что «жить вечно» – то же самое, что «никогда не умирать». Но в мультивселенной Эверетта это уже не так, поскольку существуют версии вас в обоих состояниях. Вы можете одновременно жить вечно и умереть. Считается ли это «бессмертием»?

Ответ зависит от того, насколько вы отождествляетесь с теми версиями вас, которые живут (или умирают) в других ответвлениях мультивселенной. Если для вас они тоже «вы», вполне логично радоваться, зная, что какие-то из них всегда будут жить и процветать, и печалиться, понимая, что кому-то придется страдать.

Но действительно ли они – тоже вы?

Не спешите отвечать на этот вопрос, будьте осторожны! Дадите неверный ответ – и законы вашей страны потеряют свою силу.

Как-то раз – дело было в начале ХХ века – перед судом за кражу кур предстал некто Эбенезер Алберт Фокс. По крайней мере, власти были убеждены, что это он. К несчастью для них, у Эбенезера Алберта был брат-близнец.

Эбенезер и его брат были знаменитые похитители кур и доводили судей и полицейских до белого каления, отчасти тем, что никогда не совершали преступлений вместе. И поэтому всегда оставалась некоторая неопределенность по поводу того, который из близнецов повинен в конкретной краже, – что создавало сложности. Поскольку сторона обвинения была не в состоянии доказать вне разумных сомнений, что попался нужный близнец, дело разваливалось.

Проделки братьев Фокс настолько раздражали полицию, что их случай в итоге ускорил внедрение дактилоскопии в американскую криминалистику, и в 1904 году близнецам выпала честь оказаться в числе первых граждан США, осужденных на основании отпечатков пальцев.

Эта история показывает, что правовая система придает очень, очень большое значение тому, чтобы верно установить личность. Даже когда она имеет дело с близнецами, похожими как две капли воды, причем за каждым тянется длинный шлейф правонарушений и каждый почти наверняка заслуживает того, чтобы его признали в чем-то виновным, ни один судья не сказал: «Давайте просто вынесем приговор обоим, мы же знаем – они это заслужили!»

Нет. Вместо того чтобы пойти по легкому пути и упрятать парочку за решетку, потому что у обоих рыльца в пушку, правовая система потратила много миллионов долларов на разработку беспрецедентной новой технологии – снятия отпечатков пальцев, – чтобы удостовериться, что наказывает именно того похитителя кур именно за ту кражу.

Не будет преувеличением сказать, что наши правовые системы развалились бы, не будь у них четкого и надежного определения личности. Невозможно вынести обвинительный приговор, если судьи не в состоянии указать на отдельного человека, носителя определенной личности, совершившего преступление, которое преследуется в судебном порядке. Все просто: нет личности – нет закона.

Увы, квантовая механика делает установление личности куда менее простым, чем предпочел бы суд. Пожалуй, удивляться тут нечему: наши представления о личности сложились задолго до того, как мы узнали о существовании всяких электронов, двойных щелей и экспериментов с квантовым бессмертием.

Так или иначе, они сложились, и теперь нам приходится иметь дело с последствиями. А они неутешительны: возможно, наша система правосудия на самом деле бессмысленна, а представления о виновности и невиновности – совершенно несвязные.

Если Эверетт был прав и мы живем в мультивселенной, то все, что мы считаем едиными объектами, – деревья, скалы, арахис – на самом деле вовсе не такое. В реальности они существуют в виде множества собственных версий.

Возьмем, к примеру, арахис. В мультивселенной Эверетта конкретный орех существует в нескольких разных формах, и у него нет единой идентичности и биографии. Одна версия лежит себе посередине стола, другую сдвигают вправо или влево, на третью наступают, четвертую жуют. Так какая же версия орешка – «тот самый» орешек? В некотором смысле все. И никакая.

То же справедливо и для всех квантовых объектов, в том числе для людей.

Представим, что рядом с одним из нейронов в вашем мозге очутился особенно важный электрон. По хитрой причине, если он вращается по часовой стрелке, то налетает на ваш нейрон и заставляет его отправить остальному мозгу сигнал, который вызывает у вас непреодолимое желание украсть курицу. Если же он вращается против часовой стрелки, пусть вы просто решите заварить чайку.

Добавим, что поначалу электрон вращается в обоих направлениях одновременно – как электрон в классическом эксперименте с зомбокотом:

Что же дальше?

Одна версия электрона врезается в ваш нейрон, а другая нет, и вселенная, как обычно, расщепляется на две временные линии. В одной электрон вращался по часовой стрелке и вы стали похитителем кур, в другой – вы законопослушный чаеман:

Но можно ли считать, что обе ваши версии, существующие после расщепления, – это один и тот же человек?

Вероятно, у вас возникает соблазн ответить «да». Ведь ваше «я – похититель кур» обладает общим жизненным опытом и воспоминаниями с вашим «я до расщепления». И эти «я» были бы физически идентичны, если бы не кража курицы:

Однако между вашим «я – похититель кур» и «я – любитель чая» есть несколько важных различий. Прежде всего, они делают разное, и с течением времени их биографии будут различаться все сильнее: «я – похититель кур», вероятно, проведет некоторое время в тюрьме, где полюбит вязать, и станет чемпионом мира по вязанию, а «я – любитель чая» прольет молоко на ноутбук, погубит важный отчет и будет уволен.

В дальнейшем у каждой версии вас возникнут разные привычки, завяжутся новые отношения, накопится свой жизненный опыт, изменятся политические пристрастия и даже характер.

Но что не менее важно, два ваших «я» не могут взаимодействовать. Если одно из них простудится, у другого не потечет из носа. Если одно из них украдет курицу, другому не доведется ее отведать. Так что есть все основания называть эти две ответвившиеся версии вас разными людьми.

Наконец, как же тот, кем вы были еще до расщепления? С которой из версий его можно отождествить после расщепления – с похитителем кур или с любителем чая? Или стоит считать, что в момент расщепления вы «рождаетесь заново» с новой личностью?

Эти вопросы – отнюдь не чисто академические. Властям пришлось потратить миллионы долларов на разработку технологии дактилоскопии, только чтобы прижучить одну вшивую парочку похитителей кур. А вдруг теория Эверетта не позволяет установить чью-то личность в принципе? Что, если вся система правосудия начнет разваливаться, словно выступление неумелого стендапера?

И вдруг у меня теперь морозилка будет вечно забита краденой курятиной?

Теория Эверетта – не первый случай, когда наука вынуждает простых людей решать подобные заковыристые проблемы с идентичностью. Нечто подобное происходит и при делении клеток.

Когда материнская клетка делится на две дочерние, которая из них «исходная»? Общая ли «идентичность» у двух дочерних клеток? На первый взгляд кажется, что варианта два:

1. у материнской и дочерних клеток разные «идентичности»,

2. у материнской клетки та же «идентичность», что и у дочерних.

В общем и целом это те же варианты, которые предложили профессиональные мыслители для решения проблемы идентичности в мультивселенной Эверетта: (1) до и после расщепления вы три разных человека, каждый со своей личностью, либо (2) до и после расщепления вы один и тот же человек, с одной и той же личностью.

Предположим, мы применим первый подход и скажем, что версия вас до расщепления и две версии вас после расщепления – это разные люди:

Суть в том, что каждый раз, когда вы расщепляетесь на разные версии себя в результате квантового события, новые версии – это не тот же человек, кем вы были до расщепления. Словно бы каждый раз, когда вы разветвляетесь на разные версии себя, вы умираете – ваша личность перестает существовать, уступая место новым людям, которые уже больше не «вы».

В мультивселенной Эверетта мы расщепляемся в результате квантовых событий постоянно, ведь в нас каждую секунду врезаются триллионы размазанных частиц. Поэтому за миг до совершения какого-либо преступления вы начнете разветвляться на великое множество разных версий себя. Но если эти версии – не «вы», если это новые личности, как можно обвинять их в преступлении, совершенном кем-то другим триллионы расщеплений назад?

К моменту ареста вы имели бы полное право утверждать, что вы уже совсем не тот человек, который совершил преступление. «Вы взяли не того! То есть да, вчера ночью одна предыдущая версия меня действительно вломилась в зоопарк и каталась на ламе, но это не тот я, что сейчас, я отщепился от него в результате бесчисленного множества квантовых событий, которые с тех пор повлияли на ход моей жизни. Так что извините, мне срочно надо в душ. По причинам, совершенно не связанным с вашим расследованием, от меня воняет ламой из зоопарка».

В такой стратегии есть изъян: если после квантового расщепления мы действительно становимся другими людьми, трудно доказать, что кто бы то ни было несет ответственность за свои поступки в прошлом, ведь с тех пор он уже разветвился и стал другим человеком. Нам нужно, чтобы каким-то образом наши заслуги и вина в прошлом переносились на наши «я» в будущем.

А если выбрать второй вариант, согласно которому до и после расщепления вы один и тот же человек?

Увы, здесь возникают лишь новые сложности. Предположим, мы говорим, что оригинальная версия вас – это тот же человек, что и «вы – похититель кур» и «вы – любитель чая». Но тогда версии «похититель кур» и «любитель чая» тоже должны быть одним и тем же человеком!

А если так, то «вы – любитель чая» в ответе за похищение курицы точно так же, как «вы – похититель кур», даже если эта версия вас не помнит, чтобы что-то крала.

Хуже того, мультивселенная Эверетта гарантирует, что существуют такие версии вас, которые вытворяют абсолютно все, что только физически возможно. В том числе и некоторые чудовищные преступления пострашнее кражи кур. Может, одна из ваших версий даже виновна в изобретении отвратительной рекламы зубной пасты, где размашистыми движениями слишком детально прорисованных щетинок с зубов удаляется налет. Но вы не помните, что творили такие мерзости, вы невинный, добропорядочный гражданин, отличающийся безупречным вкусом в выборе научно-популярных книг. Вы достойны медали, а не тюрьмы! Однако если мы решим, что у вас общая личность с вашими злобными версиями из других ответвлений мультивселенной, то затруднительно будет объяснить, почему вдруг вы не заслужили и то и другое.

Так что и со вторым подходом далеко не уедешь. Он предполагает, что вы в ответе за все самые жуткие и безумные поступки, какие только способны совершить физически, и у нас попросту не хватит ни тюрем, ни медалей за третье место в страусиных бегах, чтобы воздать по заслугам всем на свете за все то, что они наделали в параллельных вселенных.

Что оставляет нас в самом что ни на есть затруднительном положении. Так есть ли вообще какое-то решение?

К счастью, из этого болота все же можно выбраться, за что благодарить мы должны всемирно известного философа с веником вместо бороды[7].

Звали философа Дэвид Льюис, и вот что он обо всем этом думал.

Мы воспринимаем жизнь как череду отдельных моментов. В каждый момент мы чувствуем себя цельной личностью. Поэтому у нас возникает искушение думать о человеке и о его личности как о чем-то, что в полной мере существует в каждый отдельно взятый момент.

Однако не исключено, что все не так. Возможно, человек – это нечто такое, что существует не в конкретные моменты, а на протяжении какого-то временного отрезка.

Когда я говорю об Илоне Маске, я имею в виду не «основателя „Тесла Моторс“, каким он был в одиннадцать утра по североамериканскому восточному времени 21 января 1995 года». Нет, я имею в виду человека, который совершал самые разные поступки в самое разное время. Одно то, что я могу сказать «Илон Маск основал „Теслу“» и «Впоследствии Илон Маск опубликовал твит с оценкой количества хомяков, которых можно одновременно разместить на гигафабрике „Теслы“»[8], предполагает, что личность Илона Маска – это нечто существующее на протяжении длительного времени, а не в полной мере заключенное в каждом отдельно взятом моменте.

Если это так, значит, мы с самого начала рассуждали о нашем сценарии с кражей кур и распитием чая совершенно неправильно.

Ваша оригинальная версия, существовавшая до расщепления, и две версии, которые существуют после него, – это не один и тот же человек и не разные люди. Это скорее части людей: «вы до расщепления» и «вы – похититель кур» – всего лишь тоненькие срезы того цельного человека, чья подлинная личность непрерывна во времени.

Но сколько по времени? Сохраняется ли ваша личность на протяжении всех расщеплений с зачатия до смерти? Или есть какой-то временной горизонт, за которым мы спокойно можем относиться к вам как к другому человеку, не тому, кем вы были когда-то?

Это отдельный трудный вопрос, и я бы не ждал исчерпывающего ответа от автора случайной популярной книжки про квантовую физику, особенно если учесть, что столетия философствований не привели нас к какому-то единому мнению. Однако я все же могу сказать, что вы, скорее всего, неожиданно часто выражаете свои интуитивные ощущения по этому поводу. Каждый раз, когда вы говорите что-то вроде «Я уже не тот, каким был, когда вломился в зоопарк, чтобы покататься на той ламе», вы подразумеваете, что меньше отождествляетесь со своим «я» в прошлом или в будущем, чем со своим «я» в настоящем. Точно так же, когда вы решаете оставить грязную посуду своему «будущему я», вы намекаете, что у вас больше эмпатии к себе в данный момент, чем к человеку, которым вы будете, когда все-таки придется оттирать эти тарелки.

Многие правовые системы прибегают к такого рода интуитивным доводам, когда формулируют законы о сроках давности. Это максимальное время, которое может пройти между преступлением, которое вы, предположительно, совершили, и судебным разбирательством по этому делу. Отчасти за такими законами стоит идея, что, когда прошло много времени, моральная связь человека с его преступлениями ослабла, поскольку он изменился как личность. (Справедливости ради отметим, что это не все: цель закона о сроках давности в основном состоит в том, чтобы не допустить преследования людей, после того как все соответствующие доказательства разложились.)

Получается, личность человека имеет временной горизонт, есть какой-то промежуток времени, после которого это уже другая личность. Он может тянуться от рождения до смерти или от момента, когда решаешь дать современному искусству шанс, до момента, когда понимаешь, что на самом деле это просто кучка людей, которые притворяются, что на них производят неизгладимое впечатление разноцветные прямоугольники. Так или иначе, в этот промежуток входит громадное число квантовых расщеплений и их последствий, и все они взаимосвязаны. По теории Дэвида Льюиса личность – это продукт одной определенной последовательности расщеплений, и существует она только в одном ответвлении мультивселенной – в одной истории.

Такой подход мог бы решить всю юридическую проблему идентичности, о которой я тут говорил. Предположим, вы украли курицу, а сразу после этого принялись сталкиваться с электронами и прочими квантовыми штуками вокруг вас, расщепляясь, как обычно, на бесчисленные параллельные версии себя самого. Сколько бы в итоге ни получилось этих новых версий, в истории каждой из них обязательно будет момент кражи курицы. Поэтому имеет смысл говорить о «тех версиях вас, которые виновны в краже курицы» и «тех версиях, которые в ней не виновны».

Те версии вас, которые заваривали чай, могут с облегчением сделать глоток – их личности не связаны с похищением домашней птицы и выйдут сухими из воды.

Мы еще только начинаем понимать проблему идентичности в свете квантовой механики. И хотя такое ее решение, вероятно, позволит подлатать дыры в теории права, вполне возможно, что мы еще найдем, где это не вполне удается.

Итак, суть в следующем: на сегодня в наших правовых системах отсутствует такая теория личности, которую мы могли бы применять на практике уверенно и последовательно, не поступаясь базовыми представлениями о том, что такое личность и кто за что должен нести ответственность.

Если теория Эверетта окажется верной, все это неизбежно изменится. И не только это.

Возможно, вы помните, что многие философы определяют свободу воли как «способность поступить иначе». По их мысли, если мы живем во вселенной, где люди обладают способностью принимать разные решения, а не только те, на которых в конце концов останавливаются, значит, мы живем в мире, где есть свобода воли.

Судьи, адвокаты и те, кто играет их в сериалах, надеются, что так и есть. Как мы видели, свобода воли – это понятие, на которое опираются наши правовые системы, обосновывая наказание убийц с топорами, похитителей кур и всех, кто осмелился нарушить действующий в Канаде запрет приводить лам в национальные парки. Если окажется, что в картине Эверетта свобода воли просто физически невозможна, мы столкнемся с ситуацией, когда несколько ведущих интерпретаций квантовой механики ставят под сомнение легитимность наших законов и правовых структур. Что было бы крайне неприятно.

Поэтому «способность поступить иначе» – важная черта любой физической теории. Но вот в чем вопрос: что означает «способность поступить иначе» – «способность чего-то не делать» или «способность делать не только это, а еще и другое»?

На первый взгляд это примерно одно и то же, но в мультивселенной Эверетта это совсем разные вещи.

С одной стороны, вы можете принимать другие решения в других ответвлениях мультивселенной (и так и делаете). Это, вероятно, вызовет у вас прилив оптимизма: вдруг удастся протащить свободу воли обратно в физику?

Однако, сколько ни старайтесь, какая-то ваша версия обязательно украдет курицу. А какая-то другая обязательно вломится в зоопарк покататься на ламе. Вы не можете решить не делать этого – так или иначе это произойдет. В реальности вопрос лишь в том, в какой вселенной вы сами окажетесь – где воруете кур, где пролезаете в зоопарк покататься на ламах или где вы прекрасный добропорядочный гражданин. А контролировать, в каком ответвлении мультивселенной оказаться, вы не можете – это происходит с вами само.

Вот где собака зарыта: мы чувствуем, что принадлежим к тому ответвлению вселенной, где себя обнаруживаем. Мы даже помним, как принимали решения, которые нас сюда привели. Но те решения были результатом событий квантового масштаба, которыми у нас не было возможности управлять. Вероятно, мы считаем те решения своими собственными (и даже гордимся лучшими и стыдимся худших), однако эти чувства – лишь история, которую придумал и рассказывает себе наш мозг, чтобы подарить нам чувство контроля, необходимое для выживания.

На самом же деле наше осознание словно бы сбросили с самолета в какое-то одно ответвление необъятной мультивселенной, куда мы никогда не просились и чье будущее не вольны определять. Мы просто плывем по течению, но и благодаря какому-то чуду способны осознанно воспринимать формы, звуки, запахи и контуры вокруг. Однако свобода воли как таковая – всего лишь иллюзия.

Теория Эверетта, в отличие от теории коллапса «просто так», недвусмысленно указывает на то, что свободы воли попросту не существует. Если окажется, что это так, значит, наши общественные структуры выстроены на зыбкой почве: мы не можем установить личность преступников, которых надо наказать, а если бы и могли, обнаружили бы, что у них нет свободы воли, которая нужна нам для того, чтобы оправдать их наказание.

Разумеется, из этого положения можно найти выход. Как мы уже видели, нам помогут и теории идентичности в духе Дэвида Льюиса, и консеквенциалистский подход к праву. Но и то и другое потребует основательного пересмотра существующих правовых традиций и гораздо более жарких диспутов между правоведами, чем нынешние.

Только не думайте, что это глава про плохие новости! К счастью, есть одна забавная и странная проблема, которую, по мнению многих людей, вызывает теория Эверетта, но на самом деле это не так. Теперь, когда мы разобрались, почему из-за теории Эверетта могут развалиться наши правовые системы, давайте рассмотрим, почему это может не произойти.

Несколько лет назад я опубликовал в твиттере пост о подходе Эверетта к квантовой механике. И никак не ожидал, что он будет иметь такой успех. Это было здорово, но в результате меня завалило сообщениями от людей, убежденных, что они встречали гостей из параллельных вселенных или сами там побывали. Как бы мне ни льстила репутация специалиста по межвселенской телепортации, я быстро понял, что невольно очутился в самом эпицентре онлайн-бури, которая началась с Нельсона Манделы.

Как вы, наверное, знаете, Мандела был выдающимся борцом с апартеидом в Южной Африке. В 1962 году его арестовали и бросили в тюрьму. А затем (в нашем ответвлении мультивселенной) он был президентом ЮАР с 1994 по 1999 год, а в 2013-м скончался в почтенном возрасте девяноста пяти лет.

Однако некоторые люди помнят совсем другое. После смерти Манделы возникло целое онлайн-сообщество, полное людей, утверждающих, что совершенно точно слышали о гибели Манделы в тюрьме в восьмидесятые.

И они не единственные, кто не согласен с «историей» в том виде, в каком она предстает перед нами (и в каком ее запечатлели летописцы в википедии).

Многие убеждены, что «Мишки Беренстейн» – семейство мультяшных гризли, герои необычайно популярной серии детских книг – раньше носили фамилию «Беренштайн». Аналогично многие полагают, что «Уокерс Криспс», знаменитая британская марка чипсов, где-то в 1980–1990 годы поменяла местами цвета упаковок с сыром и луком и с солью и уксусом. И то и другое неправда.

Есть много других примеров этого феномена, получившего с тех пор название «эффект Манделы», – когда большая группа людей утверждает, что пережила события, которых не было в нашей временной линии.

Довольно скоро многие начали связывать все это с мультивселенной Эверетта. «Не может такого быть, – говорили они, – чтобы в мире, где живет без малого восемь миллиардов человек, оказалось так много людей, которые неверно помнят довольно пустяковую историческую деталь вроде фамилии мультяшных мишек или цвета упаковки с чипсами. И уж конечно, не может такого быть, чтобы в наш век форумов, чатов и соцсетей эти ложные воспоминания завирусились просто потому, что все любят теории заговора. Нет, наверняка все это истинные воспоминания, общие для тех, кто и в самом деле попал сюда из других ответвлений мультивселенной, где фамилия мишек была не „Беренстейн“, а „Беренштайн“, синие пакеты с чипсами были зелеными, а Нельсон Мандела не дожил до первого сезона „Клана Сопрано“».

Если люди и правда сплошь и рядом телепортируются из одного ответвления мультивселенной в другое, это чревато серьезными проблемами, многие из которых ударят по философии права ничуть не слабее, чем проблемы свободы воли и идентичности, о которых мы только что рассуждали. Если я прибыл из вселенной, где потерял десять тысяч долларов из-за аферы с криптовалютой, могу ли я подать в суд на мошенников в этой вселенной? Как можно полагаться на показания свидетелей, если всегда есть вероятность, что они рассказывают об увиденном в совершенно ином ответвлении мультивселенной?

Сложности возникнут и вне правовой сферы – например, если ваш сосед по комнате обнаружит, что можно увильнуть от мытья посуды, притворившись, будто он из той вселенной, где убирал за вами целую неделю.

К счастью, даже в таком безумном месте, как мультивселенная Эверетта, «прыжки из ответвления в ответвление» почти наверняка не смогут объяснить эффект Манделы.

Вообще-то путешествовать между ответвлениями мультивселенной вполне возможно… или типа того.

Но не в том смысле, в каком это понимает большинство людей. Дело в том, что ответвления мультивселенной – это не места, где можно побывать, а просто способы организации материи во вселенной. Ответвления могут «сливаться», если становятся идентичными вплоть до положения каждого атома и направления вращения каждого электрона. Предположим, к примеру, что два ответвления мультивселенной идентичны за исключением одного электрона, который в одном из них сдвинут чуть правее, а в другом – чуть левее. Если по воле случая электрон в «правой» вселенной сдвинется левее и совпадет со своим двойником в «левой», то два ответвления сольются в одно (при условии, что во всем остальном они остаются идентичными).

Но когда кто-то говорит об «исследовании параллельных вселенных», он думает не о том, как интересно было бы побывать во вселенной, где один электрон сдвинут чуть правее или левее. Он думает, как бы побывать там, где отличия в чем-то поинтереснее – например, в фамилии мультяшных мишек или цвете упаковки с чипсами.

И хотя слияние ответвлений, которые уже практически идентичны, – явление обычное, как только различия между ними становятся хоть сколько-нибудь существенными, они почти гарантированно теряют шансы слиться или провзаимодействовать когда-нибудь еще. Одно дело – надеяться, что один атом начнет вращаться в противоположном направлении или чуть сместится и совпадет со своим двойником из параллельной временной линии, и совсем другое – ожидать, что так поступят сразу два или три атома, не говоря уже о триллионах триллионов атомов, которые составляют один-единственный пакет чипсов с солью и уксусом.

Вот в чем загвоздка: чтобы наша вселенная слилась с той, где пакеты чипсов «Уокерс» с солью и уксусом были синие, а не зеленые, молекулы краски, обеспечивавшие каждой упаковке ее цвет, должны были сами собой перестроиться по чистой случайности. Даже лучшие наши суперкомпьютеры не в состоянии подсчитать вероятность такого совпадения, однако можно уверенно сказать, что она ниже, чем шансы сто раз подряд выиграть в лотерею, перед этим трижды выжив при ударе молнии и став американским президентом (будучи гражданином Канады).

– Но я же не говорю, что все упаковки чипсов «Уокерс» вдруг изменили цвет, – возразит на это знаток эффекта Манделы. – Я говорю, что мы телепортировались в другое ответвление. Это мы переместились, а не идиотские молекулы краски!

Чтобы исследовать такую возможность, зададим для начала несколько вопросов. Что такое ответвление мультивселенной? Как его описать? Как описать то ответвление, где вы находитесь сейчас?

Один из способов – оглядеться вокруг и описать мир, каким вы его видите (вот галактика, вот еще галактика, вот звезда, вот чашка кофе и так далее). Но самый подробный и точный способ описания состоял бы в том, чтобы перечислить все частицы во вселенной с указанием, что делает каждая из них (атом № 1 в месте Х, вращается в направлении Y, движется со скоростью Z; атом № 2 в месте А, вращается в направлении В, движется со скоростью С и так далее).

Другое ответвление описывалось бы перечнем все тех же самых частиц, но делали бы они что-то иное. По этой причине идея перемещения человека из одного ответвления в другое не имеет смысла: все атомы, которые сложились в этого человека в одной вселенной, уже существуют в другой, просто заняты иным!

В принципе, ответвление мультивселенной – это список частиц, а не локация, куда можно «телепортироваться» или прибыть с визитом. Если «телепортация» из одного ответвления в другое что-то и означает, то лишь спонтанную перестановку ваших атомов в другую конфигурацию – в ту, которая соответствует ответвлению, куда вы хотите «телепортироваться».

Чем сильнее отличается от вашего то ответвление, в которое вы рассчитываете попасть, тем безумнее количество совпадений в атомных перетасовках, которые для этого нужны. Число частиц, которые нужно перетасовать, чтобы удовлетворить поклонников эффекта Манделы на Reddit, абсолютно невообразимо, поэтому шансы на то, что за их воспоминания отвечают параллельные вселенные, фактически нулевые.

И то же самое относится ко вселенным, содержащим миллионы книжек, футболок, игрушек «Хэппи Мил», тряпичных игрушек, которые изображают мишек с неправильной фамилией… Ну вот, теперь гугл решит, что мне пять лет.

Это не значит, что эффекта Манделы не существует. Действительно, миллионы людей помнят то, чего никогда не происходило. Однако несопоставимо вероятнее, что эти воспоминания объясняются причудами психологии, а не физики, затеявшей какой-то заговор вселенского масштаба.

Если, конечно, я сам в нем не состою…

Параллельные временные линии, инопланетяне, квантовое бессмертие, неустановленные личности, невозможность свободы воли. Вот куда нас занесло. К счастью, нам не нужно тревожиться из-за президентства Манделы или расцветки упаковок с чипсами, но думаю, все мы согласны, что теория Эверетта – это, пожалуй, самая странная из имеющихся на сегодня опций.

Однако и остальные наши варианты не лишены странности.

Оригинальная теория Бора решает проблему зомбокота, предполагая, что существует некий магический процесс коллапса, вычеркивающий из действительности некоторые версии кота, стоит нам на него поглядеть. Коллапс расщепляет вселенную на две части – на мир «больших» объектов, которые не подчиняются законам квантовой механики, и мир «маленьких», которые этим законам подчиняются, – и никто даже не объясняет, где и почему происходит это расщепление.

Фон Нейман, отчаянно стремясь разобраться, в чем тут дело, попытался пропихнуть в квантовую механику сознание. Однако Госвами рассудил, что фон Нейман зашел недостаточно далеко, и высказал собственное предположение: что существует вселенское сознание, мир потенций и картина истории вселенной, строящаяся на жизни и субъективном восприятии.

Теория «просто так» призывает смириться с тем, что коллапс необъясним в принципе. Госвами пытался вписать коллапс в более общую картину, которую когда-нибудь, вероятно, можно будет экспериментально проверить, а теория «просто так» гласит, что коллапс происходит без всяких причин, то есть она не оставляет нам никаких зацепок. Кроме того, эта теория, как и теория Эверетта, чревата тем, что нам придется отправить свободу воли на свалку научной истории.

Если вы уже чувствуете подавленность, я пойму. Так неужели у нас нет никакого нормального способа думать о вселенной – без всяких там параллельных миров, волшебных коллапсов и суперсознания?

Если у вас появились такие мысли, вы не одиноки. Поиск более нормального способа размышлять о квантовой механике стал одержимостью и последним желанием одного вечно растрепанного бывшего служащего патентного бюро. Возможно, вы о нем слышали – его звали Альберт Эйнштейн, и он до самой смерти искал способ заменить квантовые странности более «нормальной» теорией. Но была одна загвоздка.

Как мы вскоре убедимся, «норма» – едва ли не самая странная странность на всем белом свете.

Вплоть до начала ХХ века существовало неписаное правило, что прогресс науки позволит осуществить две вещи.

Во-первых, он должен был позволить нам делать более точные предсказания и изобретать более крутые штуки. Тут все получилось: может, у нас и нет летающих автомобилей и радиоактивных каминов[9], зато их с успехом заменяют ракеты многократного применения, вакцины на основе матричной РНК и видео с котиками.

Во-вторых, все ждали, что научный прогресс позволит нарисовать более ясную и подробную картину реальности. И нетрудно понять почему – ведь именно к этому вели все основные отрасли науки вплоть до начала прошлого века.

В биологии еще недавно царили сомнения, статичны отдельные виды или все же меняются со временем (середина XVIII века), затем мы пришли к мысли о существовании эволюции (семидесятые годы XIX века), а потом даже установили кое-какие математические закономерности передачи генетического материала (1905 год).

Химия не подозревала о существовании атомов (XVIII век), затем мы убедились, что атомы есть (начало XIX века), потом поняли, что у атомов разной массы разные химические свойства (семидесятые годы XIX века), обнаружили, что состоят атомы из более мелких компонентов, в том числе электронов (девяностые годы XIX века), и даже открыли, что электроны вращаются вокруг атомного ядра (1904 год).

Точность, ясность, уверенность. Наверное, всем тогда казалось, что мир наконец-то обретает четкие очертания. Мы выжимали из своих теорий все новые и новые знаки после запятой, и постепенно выкристаллизовывалась цельная, непротиворечивая картина реальности. Вселенная была полностью предсказуема: частицы находились каждая только в одном месте, а неопрятные усы гарантированно повышали IQ на десять баллов.

Если бы вы остановили часы в 1905 году и попросили меня предсказать, что будет дальше, я бы, скорее всего, предположил, что «примерно то же самое, только, надеюсь, чуть меньше героина в микстуре от кашля». Но все вышло иначе. Хотя квантовая революция действительно повысила точность научных прогнозов и крутизну всяких изобретений, картина реальности стала вызывать больше недоумения, а не меньше.

Внезапно на нас обрушилась куча взаимоисключающих способов смотреть на мир, и все до единого были совместимы с любыми мыслимыми экспериментами. Одни картины мира требовали отвести в законах физики особое место сознанию, другие предполагали наличие странных сверхсветовых эффектов.

Но по обычаям того времени самым скверным считалось то, что многие из этих новомодных квантовых теорий подразумевали случайность. Омерзительную, непристойную случайность, которая превращает любые расчеты в жалкое подбрасывание монетки и которую не смоешь под душем.

Картина Бора была одним из главных возмутителей спокойствия. Она говорила о случайных коллапсах, что вынуждают электроны переходить в какое-то одно состояние, и о взаимодействиях ладно бы только со сверхсветовой скоростью – попросту о мгновенных! Например, мы уже видели, что, как только в ходе эксперимента с зомбокотом мы открыли коробку и пронаблюдали кота, это вызывает мгновенный коллапс и кота, и пистолета, даже если пистолет находится в нескольких световых годах от нас, на другой планете.

Сильнее всех это раздражало Альберта Эйнштейна, титана физики ХХ века (хоть он и женился на двоюродной сестре). От мысли о случайности ему становилось плохо, он не мог с ней мириться. «Нормальность. Надо вернуться к нормальности», – бормотал он, должно быть, себе под нос, натирая шевелюру, мне кажется, воздушным шариком, который принимал за расческу.

Я отнесусь с полным пониманием, если вы сейчас думаете: «Так, а что, собственно, Эйнштейн понимал под нормальностью и кто он вообще такой, чтобы судить, что нормально, а что нет? С чего он взял, что случайность – это плохо? Разве это не просто эстетические предпочтения, взятые с потолка?»

Ну, в принципе да. Но вот в чем неприглядная правда: эстетические предпочтения служили основой для создания всех интерпретаций квантовой механики, которые мы до сих пор разбирали, от вселенского сознания по Госвами до мультивселенной Эверетта. Когда нет никаких надежных данных, которые могли бы подсказать, какая теория верна, а какая нет, люди склонны считать «красоту» теории мерилом ее истинности. Однако красота субъективна: что для одного физика элегантная мультивселенная, для другого – уродливая ересь.

Кто-то считает, что параллельные вселенные симпатичнее спонтанного коллапса, а кто-то – нет. Одни не против теории Бора с ее случайностью и сверхсветовыми эффектами, другим она претит настолько, что они решают создать совершенно новые теории.

И по сей день типичный диспут по квантовой механике сводится к тому, что физики швыряют друг другу в лицо свои произвольные эстетические предпочтения, будто они так же весомы и надежны, как и реальные экспериментальные данные. И пусть их крики и ворчание облечены в научно звучащие слова, суть от этого не меняется: «Моя теория красивее вашей, а кому это не очевидно, тот дуболом!»

Имеющиеся данные даже близко не оправдывают тот уровень доверия, с которым большинство физиков относятся к предпочитаемым теориям: еще никому не удалось ни придумать, ни провести эксперимент, который давал бы разные результаты в зависимости от того, какая картина квантовой механики верна. Но зачем вообще данные, когда знаешь, что прав?

Пока у нас не появится больше данных, квантовая механика останется тестом Роршаха. Когда физики выбирают какой-то один способ смотреть на реальность, заявляют, что он единственно правдоподобный, и громко удивляются, как можно всерьез относиться к другим (а такое происходит постоянно), они тем самым рассказывают гораздо больше о своих эстетических предпочтениях, чем о научных суждениях.

Вот она, современная физика во всем своем тщеславии – убежденная, будто эстетика способна заменить данные и будто лишь горстка избранных вправе решать, что «красиво», а что «безобразно».

Это возвращает нас к Эйнштейну – усатому и лохматому любителю вздремнуть днем, который, как гласят легенды, будучи заядлым курильщиком, подбирал на улице окурки и табаком из них набивал потом свою трубку. Сразу ясно, что у человека тонкий вкус и на его эстетическое чутье можно полагаться, если хочешь понять самую значимую физическую теорию нашего времени. (Справедливости ради отметим, что Эверетт тоже был заядлым курильщиком и страдал от лишнего веса, а Госвами, похоже, никогда не выходит из дома без панамки, какое бы время года ни стояло.)

Только что совершив революцию в теории гравитации, Эйнштейн решил проделать то же самое с квантовой механикой, надеясь восстановить картину вселенной без случайности и сверхсветовых выкрутасов.

И вот он пригладил шариком шевелюру и приступил к работе над новой теорией – оказавшейся тупиковой и едва не перевернувшей всю физику с ног на голову.

Эйнштейн понимал, что иногда случайное на самом деле не случайно, а только кажется таким, поскольку мы видим лишь часть общей картины.

Например, теоретически мое имя пишется Jérémie, но большинство бариста из «Старбакса» в моей родной Оттаве с этим категорически не согласны. Когда я протягиваю руку за свежесваренным дольче латте с корицей за двадцать баксов (писательство – ремесло затратное, так что, пожалуйста, не скачивайте пиратскую версию этой книги), на стаканчике черным маркером выведено, как правило, банальное Jeremy. Знаю-знаю, мне приходится нелегко.

Иногда мое имя пишут правильно, но какой вариант мне выпадет в конкретный день – дело случайное и непредсказуемое. Или скорее таким кажется.

На самом деле, едва я слышу акцент бариста, я сразу понимаю, родной ли для него французский язык. Если да, я рассчитываю увидеть на стаканчике французское написание своего имени. Так что акцент бариста – единственная переменная, которая позволяет мне предсказать то, что иначе предсказать бы не получилось.

Однако уловить акцент мне удается не всегда. Иногда бариста далеко и его плохо слышно, а подбираться ближе как-то неловко. В таких случаях «акцентная переменная» от меня скрыта – и я лишаюсь единственной возможности предсказать написание имени на стаканчике. Оно снова кажется мне случайным, но не потому, что действительно случайно, а потому, что я не вижу переменную, которая за него отвечает.

Эйнштейн считал, что квантовые частицы – как мой стакан: может казаться, что они ведут себя случайным образом, но эта случайность – иллюзия. В реальности поведение квантовых частиц полностью детерминировано, однако им управляют скрытые переменные, которых мы не можем увидеть, поскольку они для нас недосягаемы.

Поэтому, согласно картине Эйнштейна, электроны не вращаются одновременно и по часовой стрелке, и против, чтобы коллапсировать в одно случайное состояние, только когда мы их пронаблюдаем. Нет, они вращаются в одном направлении – но определяют это направление скрытые от нас переменные, одна или несколько.

«Скрытые переменные» коренным образом изменили бы для физики исход игры. У нас появился бы совершенно новый слой реальности, который мы могли бы снять – и тогда перед нами снова оказалась бы идеальная предсказуемость. Вселенная теории скрытых переменных была бы на сто процентов детерминистической, совсем как механистическая вселенная Ньютона. Это придало бы физике могущества – мы смогли бы делать предсказания без неопределенностей, которые, как мы когда-то считали, внутренне присущи квантовой механике. Только представьте, какие щедрые гранты на исследования можно было бы получить!

Но Эйнштейну этого было мало. Он хотел иметь не просто предсказуемую теорию скрытых переменных – ему нужна была теория, которая еще и не допускает сверхсветовых эффектов.

Тогда он еще не мог знать, что через много лет после его смерти знаменитый ирландский физик Джон Белл докажет, что виш-лист Эйнштейна был за гранью возможного. По причинам, которые включают в себя формулы с греческими буквами, выяснилось, что теорию скрытых переменных нельзя заставить работать, не задействовав сверхсветовые грязные делишки, вызывавшие у Эйнштейна такое отвращение. Теория бедного старого Эйнштейна была нежизнеспособна с самого начала.

Но почему вообще Эйнштейн настаивал на том, что все эти сверхсветовые выкрутасы надо запретить? Не хочу показаться заезженной пластинкой, но ответ прежний – эстетические предпочтения. Нет никаких фундаментальных причин, по которым в квантовой теории не могут участвовать определенные сверхсветовые взаимодействия, как они участвуют в интерпретации Бора. Просто Эйнштейн считал, что это мерзость[10].

Так что даже Альберт Эйнштейн, нобелевский лауреат, создатель теории относительности и первооткрыватель фотона, умудрился пойти на поводу у своих эстетических прихотей и потратил последние годы своей карьеры на продвижение теории, обреченной на провал. Перефразируя цитату из «Звездного пути», заметим, что «эстетика в пустом мешке идет по цене мешка».

К счастью, другие физики оказались не так придирчивы, как Эйнштейн. Один из них, в частности, готов был мириться со сверхсветовыми фокусами и продвигать идею скрытых переменных.

Была только одна проблема – он был чертов коммуняка.

В наши дни среди очень умных людей пошла мода на то, чтобы поправлять бухгалтерские очки в стиле пятидесятых и цедить что-нибудь глубокомысленное вроде «Знаете, в западной науке столько слепых пятен, потому что она порождение западного общества». (Правда, они не скажут просто «общество» – у них сплошная «культурная среда» и прочие умные выражения, которые они выговаривают так, чтобы сразу становилось ясно: они очень, очень умны.)

Вообще-то они правы. И в этом на собственном горьком опыте убедился Дэвид Бом, один из самых авторитетных физиков ХХ века.

Бом нашел способ создать теорию скрытых переменных, которая в целом даже работала, но все равно так и не прижилась. Отчасти потому, что копенгагенская свита Бора держала квантовую механику до того цепко, что большинство людей даже не чувствовало потребности в новых подходах к квантовому миру. С точки зрения копенгагенского кружка Бор все понял правильно – и дело в шляпе.

Но еще теория Бома ушла в песок из-за политики.

Бом тогда был коммунистом, а на дворе, к несчастью для него, были пятидесятые, эпоха антикоммунистической паранойи среди политиков и государственных деятелей, когда всякого, кого подозревали в симпатиях к коммунистам или социалистам, обвиняли в госизмене и подвергали остракизму.

Сходил на митинг коммунистической партии? Коммуняка. Твой любимый цвет – красный? Коммуняка. Предложил соседям по общежитию поровну распределить обязанности по готовке? Коммуняка. В пятидесятые все было просто. К несчастью для Бома, у него в списке признаков коммуняк стояло много галочек: он был активистом Коммунистического союза молодежи США и нескольких других коммунистических и профсоюзных организаций. Поэтому, как и многие другие, он стал мишенью для борцов с «красной угрозой».

В 1943 году он не прошел проверку благонадежности для работы над Манхэттенским проектом, сверхсекретной программой США по разработке ядерных вооружений, в 1950-м был арестован за отказ отвечать на вопросы комиссии Конгресса, которая расследовала дела коммунистов, а к тому времени, как обвинение было снято (в 1951-м), лишился профессорской должности в Принстоне и решил покинуть страну и перебраться в Бразилию. Едва он туда прибыл, как американский консул конфисковал у него паспорт и заявил, что Бом получит его, только когда решит вернуться в Штаты. Все это поставило крест на его научной карьере, планах сотрудничества с европейскими коллегами и возможности продвигать свою интерпретацию квантовой механики.

Самое печальное, что Бом честно хотел лучше объяснить квантовую механику и действительно был одним из замечательнейших научных умов своего времени. Он даже работал с самим Эйнштейном, который пытался помочь ему получить должность в исследовательском институте в Англии после скандальной истории с расследованием в Конгрессе. Кто знает, какой вклад сделал бы Бом в квантовую механику, если бы остался в США и имел возможность лично общаться со многими ведущими физиками своей эпохи.

Опыт Бома учит нас, в частности, что государственная политика может играть в формировании научного консенсуса не менее важную роль, чем политика академическая. Конечно, никто в Белом доме не проговорил, сунув в рот сигару: «Бом – чертов коммуняка, и мы не дадим хода его интерпретации квантовой механики». Однако этого и не требовалось. Теория Бома стала просто сопутствующим ущербом – незначительный эпизод в контексте куда более важного геополитического и идеологического противостояния.

Однако и здесь важным фактором была эстетика. Одной из главных причин, по которой западные физики не обратили особого внимания на интерпретацию Бома, было отсутствие у них потребности искать что-то за пределами модели коллапса по Бору. Просто идея, что наблюдатели волшебным образом вызывают коллапс квантовых объектов, не представлялась им настолько уродливой, чтобы оправдывать работу над другой интерпретацией.

В итоге эти два ненаучных фактора – государственная политика и эстетика – и поставили жирный крест на теории Бома. Наука на несколько десятилетий потеряла из виду перспективное направление исследований и продолжала консолидироваться вокруг консенсуса, у которого не было никаких научных оснований превалировать над моделью Бома.

Лично я не сторонник интерпретации Бома, но даже неважно, верна ли она. В то время все понимали, что Бом мог бы стать новым Галилеем, а его теория – одним из прорывов века.

Сказать, конечно, можно что угодно, и уж точно не всякий перспективный исследователь со спорными идеями – Галилей. Но так и не должно быть: одна великая научная идея окупает сотню плохих, а великие научные идеи нестандартны по определению. Поскольку они нестандартны, они неизбежно встречают отпор со стороны научной и политической элиты, стремящейся сохранить свой авторитет и свою нужность. И почти всегда результат одинаков – людям вроде Бома затыкают рот, толком даже не выслушав.

У всех нас возникает естественный порыв что-то с этим сделать, но нужно быть осторожными – этот импульс может далеко завести. Хуже системы, которая неофициально подрывает определенные научные идеи, может быть только система, которую люди обычно создают в противовес.

Итак, американские физики в основном (но неофициально) оттесняли теорию Бома на обочину, отчасти из-за его симпатий к коммунизму. Но вскоре мы убедимся, что еще интереснее источник его теории – система, которая пыталась диктовать ученым, какие теории им официально можно поддерживать, а какие нет.

Возможно, вы знаете Владимира Ленина как бесшабашного революционера-марксиста, свергшего последнего русского царя и создавшего Советский Союз как первое в мире коммунистическое государство – государство, которое очень скоро принялось морить голодом, убивать и сводить в могилу непосильным трудом десятки миллионов собственных граждан.

Но и у Ленина были свои недостатки.

В вопросах физики и философии он был узколобым. Нельзя сказать, что его взгляды были очевидно ошибочными или глупыми, но он подходил к научной философии с самонадеянностью пьяного задохлика, который воображает, что сумеет одолеть Мухаммеда Али в боях без правил.

Ленин был убежден, что сознание – это продукт физической активности мозга, а реальность существует независимо от того, есть ли кому ее наблюдать. И свое мнение он при себе не держал: еще в 1908 году он сделал краткую передышку от призывов к вооруженному ограблению почтовых отделений, поездов и банков, чтобы написать объемный труд на четыреста страниц под названием «Материализм и эмпириокритицизм», где обосновал свой подход к физике.

Русские марксисты очень любили Ленина и его четырехсотстраничные книги, и он быстро превратился в помесь кровожадного революционного лидера и псевдорелигиозной иконы. Его сочинения по физике и философии стали в Советском Союзе своего рода священным писанием, и их почитали еще десятки лет после того, как Ленин умер, а его тело – в абсолютно атеистическом государстве – мумифицировали и поместили в мавзолей.

После смерти Ленина власть перешла к Иосифу Сталину, всеми любимому двойнику Саддама Хусейна. Именно во времена сталинского террора советские философы основательно взялись за дело и влезли во все сферы жизни советского человека, в том числе и в физику. Теории Ленина продолжали формировать науку и культуру далеко за пределами его саркофага.

Среди марксистов-ленинистов бытовало мнение, что западная наука находится под влиянием порочного капитализма и доверия не заслуживает, поэтому только при социализме возможно разгадать глубочайшие тайны вселенной и наконец-то дать ответы на фундаментальные научные вопросы вроде того, какого все-таки цвета то платье в интернете – золотое или синее. Поэтому советские философы решили, что им нужна новая наука, не запятнанная капиталистическим упадком.

И они ее создали. Называлась она «социалистическая наука», и ее главной целью было заново интерпретировать научные наблюдения в соответствии с представлениями Ленина. Если какой-то факт причинял неудобства (его слишком трудно было исказить должным образом), его игнорировали или отрицали. Социалистическая наука стала ключевым идеологическим столпом всей советской системы.

Советские философы, кроме всего прочего, настаивали, что социалистическая наука должна описывать мир, существующий независимо от наблюдателей. Церковь Ленина в этом отношении была тверда: всю эту нелепицу Бора с коллапсом из-за наблюдателя долой, а всякий, кто осмеливается говорить или даже думать иначе, – гнусный пособник капитализма и вообще мочится в постель.

Поэтому советская власть сделала то единственное, что могла сделать для гарантированного прогресса науки: объявила «неправильные» мнения нелегальными. Начиная с 1947 года подход Бора к квантовой механике был в Советском Союзе вне закона.

Именно так: в качестве реакции на свое (возможно, даже верное) ощущение предвзятости западной науки советская власть решила не минимизировать собственную предвзятость, а, наоборот, максимизировать ее в противоположном направлении. Произносились речи, обличающие все зло, которое таит в себе интерпретация Бора, и ученых наказывали за то, что они с ней соглашались, – и даже за то, что считали отдельные ее аспекты перспективными. Там, где Запад создавал неофициальные препятствия для спорных теорий, Советы отвечали официальным запретом на государственном уровне.

Вот в каких декорациях Дэвид Бом примкнул к международному сообществу западных ученых-коммунистов, искавших способ придать квантовой механике более марксистскую форму. Поэтому не случайно теория Бома рисовала именно такую картину – квантовый мир, который существует объективно и с сорванными покровами случайности в полном соответствии с изящной марксистской эстетикой (да, опять это слово).

Однако даже марксистско-ленинская теория Бома не нашла всеобщего одобрения среди советских ученых и официальных лиц, многие из которых утверждали, что по целому ряду нюансов его картина все-таки не вполне соответствует ленинизму. Они указывали на пассажи из сочинений Ленина, противоречащие эстетике теории Бома, и на этом основании заявляли, что вся его теория ошибочна.

С их точки зрения, это было вполне естественно: пусть Бом и симпатизирует коммунистам, он все равно пропитан культурой загнивающего капиталистического Запада, а между тем всем известно, что подлинная социалистическая наука не может прийти из страны, где за 2 доллара 40 центов вам продадут чизбургер и картошку фри с жареным луком и сырным соусом.

Что же это за странная новая теория, которая у стольких советских и западных физиков вызывала тревогу? Действительно ли она обеспечивала более «нормальную» альтернативу квантовым странностям Бора, Госвами и Эверетта? И правда ли в некоторых закусочных In-N-Out можно прикупить бургер и картошку за 2 доллара 40 центов (количество товара ограничено)?

Если вы спросите случайного прохожего, что, по его мнению, самое странное в квантовой механике, он, скорее всего, ответит: «Отвали от меня, извращенец! Ты кто вообще такой? Дети, подождите в машине!»

Но если вам попадется человек, у которого есть настроение поболтать и который читал какую-нибудь книжку по этой теме, он, вероятно, согласится, что самое странное в квантовой механике – то, что согласно ей частицы могут находиться в нескольких местах одновременно.

Поэтому, если на дворе пятидесятые, а вы суперодаренный физик-теоретик, твердо решивший сделать квантовую механику менее странной, вам стоит подумать над разработкой теории, которая заставляет частицы существовать в каждый момент времени только в одном месте.

Но это будет непросто. Эксперименты четко показывают, что частицы могут существовать одновременно в нескольких местах. К счастью для вас, однако, большинство результатов, которые вам придется объяснить, получены в разных вариантах довольно простого опыта – эксперимента Юнга на двух щелях. Если вам удастся в рамках своей новой теории объяснить эти результаты, вы будете свободны.

Может, вам даже дадут нобелевку-другую, и вы наконец сможете позволить себе ту футболку с Че Геварой за двести пятьдесят баксов, о которой всегда мечтали.

Примерно так рассуждал Дэвид Бом, когда взял на себя задачу произвести революцию в квантовой физике, избавив ее от идеи, что частицы могут находиться в нескольких местах одновременно. В чем же заключалась теория Бома и как она объясняла эксперимент на двух щелях?

Вот что ответил бы сам Бом, если бы писал эту книгу.

бом: Поговорим об эксперименте на двух щелях. Пучок света направлен на две небольшие щели. Свет частично проходит сквозь щели и попадает на расположенный невдалеке экран. Звучит знакомо?

вы: Да, я читал первую главу. Но это было уже давно, поэтому я рад, что Жереми придумал такой изощренный способ напомнить обо всем – и мне не придется перелистывать назад.

бом: Да, славный парень этот Жереми. Так или иначе, вы, наверное, помните, что в эксперименте на двух щелях, если закрыть одну щель и оставить открытой другую, вы увидите пятно света с той стороны, где находится открытая щель, как, собственно, и ожидали:

А если открыть обе щели, появятся не два пятна (одно от левой щели, другое от правой), а какая-то странная интерференционная картина:

Объяснить это можно только одним способом: свет от одной щели как-то взаимодействует со светом от другой, и они сложным образом смешиваются, что и дает узор.

Вы, наверное, думаете: «Ладно, с этим можно смириться – вероятно, частицы света от одной щели каким-то затейливым образом сталкиваются с частицами от другой, вот и получается такая интерференционная картина».

Но тут-то и начинаются странности: интерференционная картина получается, даже если частицы света проходят сквозь щели по одной. Но если сквозь щели проходит одномоментно только одна частица света, с чем же она может взаимодействовать? Неужели сама с собой?

Вот это всех и пугает – мысль, что одна-единственная частица каким-то образом проходит сквозь обе щели и интерферирует сама с собой, порождая затейливый узор. Но я считаю это бредом.

вы: А какова альтернатива?

бом: Думаю, все упускают из виду, что частица – лишь часть некоего целого.

Согласно моей теории, каждая частица сопряжена с волной, которая контролирует ее движение.

Задача волны – расходиться от частицы во все стороны и смотреть, что там.

В зависимости от того, что волна видит, она управляет движением частицы, подталкивая ее в ту или иную сторону. Представьте, что волна – это разведчик, который исследует мир вокруг частицы и докладывает ей об увиденном, но одновременно и проводник, который говорит частице, как двигаться в ответ.

вы: На той стороне улицы стоит какой-то дядька в плаще и черном костюме и смотрит на нас.

бом: А знаете, что самое удивительное? Если посмотреть на уравнения квантовой механики под определенным углом и как следует прищуриться, их вполне можно интерпретировать как именно такую картину!

вы: Хорошо, как же эта ваша теория «частица плюс волна» объясняет тот диковинный узор, который мы получаем в эксперименте на двух щелях?

бом: Начнем вот с чего. Я согласен с другими физиками, которые говорят, что свет от одной щели, должно быть, взаимодействует со светом от другой и от этого возникает узор. И я согласен: это может происходить, только если свет каким-то образом проходит через обе щели одновременно. Или, по крайней мере, какая-то часть этого света.

Но если я прав, то через обе щели одновременно проходит не частица, а только ее волна.

Пройдя сквозь обе щели, волна может провзаимодействовать сама с собой, а поскольку она руководит движениями частицы, эти взаимодействия сказываются на том, в какое место частица попадет. Вот как мы можем объяснить затейливую интерференционную картину без необходимости представлять, будто бы частица прошла сквозь две щели сразу.

Если закрыть одну щель, волна не сможет провзаимодействовать сама с собой – и узор исчезнет (рис. на стр. 218).

Я не возражаю против идеи, что свет проходит сквозь обе щели одновременно, я не согласен насчет того, какая его часть это делает. Думаю, это волна, о существовании которой никто не догадывается. Все остальные считают, что это сама частица, которая каким-то образом оказывается в двух местах одновременно.

вы: Дядька в плаще так и стоит на той стороне улицы. Пойти спросить, не федерал ли он?

Теория Бома позволяла спасти представление о том, что частица может существовать в конкретный момент времени только лишь в одном месте, ценой введения новой физической сущности – волны, сопряженной с каждой частицей.

У этой интерпретации есть некоторые странные следствия, в том числе сверхсветовые эффекты. Когда направляющая волна натыкается на что-то и думает: «Ой, подтолкну-ка я лучше свою частицу», этот толчок должен пройти расстояние от объекта, который заметила волна, до частицы со скоростью, во много раз превосходящей скорость света. Каждая частица во вселенной регулярно нарушает скоростной режим, установленный Эйнштейном!

Даже законы Ньютона и те не убереглись от теории Бома. Толчки, которые получает от своей направляющей волны частица, могут заставить ее изменить скорость или направление движения, даже если на нее не действовали никакие силы. (Толчок, получаемый от волны, – не сила в общепринятом смысле слова.) Вот вам и школьная физика.

Очевидно, что теория Бома требовала переписать большинство учебников физики. Доходы издательства «Кембридж Юниверсити Пресс» взлетели бы до небес. Но еще эта теория существенно изменила бы нашу повседневную жизнь.

Мы уже говорили, что детерминистические теории исключают свободу воли, поскольку предполагают, что все наши решения предопределены. Вселенная Бома в этом отношении такая же, что несет ожидаемые последствия: сомнения в существовании свободы воли рискуют перевернуть наши теории права с ног на голову и не позволят ни обвинять преступников, ни обосновывать наказания даже за самые тяжкие правонарушения.

Однако мы не говорили о психологической травме, которую наносит человеку теория, гласящая, что будущее предначертано. Некоторым это осознание дается особенно тяжело, и запросто можно впасть в экзистенциальный кризис, стоит только задуматься о том, что, как ни старайся, все равно никогда не получится сделать ничего такого, что не было суждено с самого начала. «Какой смысл вставать утром с постели? – спросим мы с вами. – Я могу просто смириться с тем, что моя участь раз и навсегда предрешена, и провести день, компульсивно открывая и закрывая приложения соцсетей. Я ведь все равно ничего не решаю, так какая разница?»

Люди часто считают, будто детерминизм подразумевает, что наши решения ничего не значат, а следовательно, можно даже и не пытаться. Но такая позиция называется иначе – «фатализм», и это совсем не то же самое, что детерминизм.

На деле детерминизм и фатализм – понятия практически противоположные. В детерминистической вселенной, как у Бома, вы не можете свободно принимать решения, однако на самом деле они значат больше, а не меньше.

А все потому, что детерминизм проводит прямую линию между действиями и их последствиями. Между тем, что вы делаете сегодня, и тем, что будете делать завтра, нет места случайности, которая вечно мутит воду. Если вы говорите себе, что, узнав о теории Бома, утопите горе в ведерке мороженого «Бен и Джерри» со вкусом бостонского кремового торта, вы обременяете себя всеми последствиями этого решения (набор веса, повышение сахара в крови, упадок сил, недоумение, почему было просто не купить бостонский кремовый торт, и тому подобное).

В этом-то и дело. Если прошлое определяет будущее, то настоящее – и решения, которые вы в нем принимаете, – тоже это делает. Ваши решения имеют значение в самом буквальном смысле, и вы испытаете на себе их неизбежные последствия. И последствия будут куда приятнее, если вам досталось тело, которому предопределено отреагировать на этот абзац возгласом: «Знаете что, это истинная правда, и с этого момента я собираюсь взять жизнь за рога!»

Философствовать вообще опасно, а путать детерминизм с фатализмом – это именно то, к чему иногда приводит философствование.

И все же нельзя отрицать, что картина Бома может вызвать у многих людей мощный психологический сдвиг. Если однажды окажется, что она верна, ждите взлета продаж книг по самопомощи – «Куриный суп для вашей предопределенной мясной машины» разойдется миллионными тиражами. Но пока не стоит запускать принтеры, потому что в теории Бома есть по меньшей мере одна довольно-таки фундаментальная проблема.

Теория Бома строится на переменной местоположения. Она исходит из того, что у каждой частицы есть местоположение. Мало того, она предполагает, что любое наблюдаемое свойство частицы можно вывести, зная только ее местоположение (плюс некоторые подробности того, чем занята направляющая волна).

Однако выяснилось, что по математическим причинам подход Бома работал бы точно так же, если бы он назначил специальной, наиглавнейшей переменной не местоположение, а импульс. В результате получилась бы совершенно иная теория – и иная картина реальности, – но она позволяла бы делать точно такие же предсказания, как и теория, основанная на местоположении.

Так почему же Бом решил построить свою теорию на одной переменной, а не на другой? Ответ в том, что местоположение ему просто больше нравилось. Самое главное предположение его теории не подкреплено ничем, кроме эстетического убеждения, что местоположение как переменная красивее импульса.

Дальше – хуже. Мало того, что Бом мог бы построить свою теорию на импульсе, а не на местоположении, выяснилось, что она работала бы точно так же, если бы он использовал в качестве специальной переменной какую угодно комбинацию местоположения и импульса. Например, он мог выбрать странную гибридную переменную, представляющую собой смесь из равного количества местоположения и импульса, а мог смешать их в пропорции два к одному.

Таких комбинаций местоположения и импульса буквально бесконечное множество, а это значит, что теория Бома – это вовсе не одна теория, а бесконечное множество теорий, из которых он решил отдать предпочтение одной конкретной версии (той, где мы делаем вид, будто главное – местоположение частицы) без всяких особых причин, лишь потому, что она «кажется красивее» остальных.

Есть и другие потенциальные проблемы, но они более спорные, и физики по сей день продолжают швыряться друг в друга мелом и оскорблениями из-за разногласий в том, как примирить теорию Бома с теорией относительности, как быть со спином и тому подобное.

Однако самая серьезная проблема для людей вроде Бома, которые мечтают о «нормальном», полностью материалистическом описании реальности, состоит совсем в другом. Даже самая приятная, ванильная картина квантовой механики тает и растекается в лужицу странностей при столкновении с тайной, которая не давала науке покоя с тех давних времен, когда ньютоновская физика не была еще даже тенью на стене платоновской пещеры.

Эта тайна – сознание.

Сначала о главном. Я не какой-то чокнутый сторонник нелепых теорий сознания в духе нью-эйдж. Однако считаю, что вряд ли можно утверждать, будто физика дает какое бы то ни было объяснение возникновению сознания. Или намеревается его дать в обозримом будущем. Или в необозримом будущем. И вот почему.

Если собрать вместе много людей, они рано или поздно находят способы сформировать интересные структуры: правительства, компании, организации вроде Британского общества любителей круговых перекрестков. Можно считать эти человеческие структуры органами и конечностями огромного «человеческого суперорганизма». Подобно тому как руки и почки помогают нам функционировать и достигать целей, каждое правительство, компания и клуб играют конкретную роль в продвижении интересов человеческого суперорганизма.

– Погодите, – скажете вы. – Какие еще интересы человеческого суперорганизма? Жереми, вы что, утверждаете, будто эта штука обладает сознанием? Да ладно!

(Кстати, спасибо, что помните, как пишется мое имя.)

Я и сам так раньше думал. Как может человеческий суперорганизм обладать сознанием, если все составляющие его организмы – каждый человек на планете – принимает собственные решения? Действия суперорганизма полностью определяются решениями, которые мы принимаем как отдельные личности, – так откуда у него может взяться собственный разум, не говоря уже о сознании?

Но вспомним вот о чем: поведение человека полностью определяется поведением клеток, составляющих наши тела.

С такой точки зрения мы рабы любых процессов, развертывающихся в наших клетках в тот или иной момент, и не можем совершать никаких действий, которые не соответствовали бы в точности «желаниям» и «стремлениям» всех наших клеточных строительных блоков. Наши действия определяются факторами, не поддающимися нашему сознательному контролю, в той же степени, как и действия человеческого суперорганизма.

Просто нам это не очевидно, поскольку живые организмы, существующие на разных масштабах и уровнях организации, пользуются разными коммуникационными стратегиями. Наши клетки общаются при помощи сложных биохимических механизмов, предполагающих передачу друг другу молекул и ионов, посылая сообщения, которые мы не в силах ни интерпретировать, ни понять. В отличие от белок и бурундуков, они вызывают в нас ощущение родственности не больше, чем какой-нибудь северокорейский диктатор.

Резонно предположить, что и человеческий суперорганизм примерно такой же: он взаимодействует с миром способами настолько же непостижимыми для нас, как и электрохимические сигналы наших клеток. А поскольку мы не можем общаться ни с клетками, ни с суперорганизмами, мы не распознаем никаких намеков на то, что они осознанно воспринимают мир. Просто для нас естественнее думать: «Ха, вот глупая клеточка занимается своими глупыми клеточными делишками».

Собаки пускают слюну – и мы предполагаем, что они проголодались. Мухи уворачиваются от наших хлопков – и мы предполагаем, что они не хотят быть убитыми. Но клетки… Что они вообще делают? Они не сообщают понятными нам способами ни о чем похожем на голод или страх быть прихлопнутыми, вот мы и предполагаем, что они просто не обладают сознанием.

На самом деле «континуум сознания», который, как представляют себе многие из нас, начинается с атомов и через клетки и насекомых доходит до людей, вероятно, вообще не континуум сознания, а скорее континуум нашей способности воспринимать сознание.

Если именно несовместимые стили коммуникации мешают нам заметить сознание у организмов, которые существуют на пространственных масштабах, резко отличающихся от нашего, можно сказать то же самое об организмах, которые коммуницируют на других временных масштабах. Например, растения не кажутся нам особенно сознательными и не вызывают ощущения родственности, пока мы не понаблюдаем, как они взаимодействуют с окружающей их средой на более длительных временных интервалах, чем те, что характерны для большинства межчеловеческих взаимодействий. (Если вы мне не верите, посмотрите на ускоренную съемку растения в течение дня – как оно двигается, пытаясь все время подставлять листья солнцу. Простительно будет принять это за поведение, свойственное животным, и в результате проникнуться к растению родственными чувствами.)

А если посмотреть на мозг, который большинство из нас считает природным вместилищем сознания? Эксперименты, проводимые на людях, которым хирургически разделили полушария (так раньше лечили эпилепсию), показывают, что каждая половина мозга способна обучаться, функционировать и решать задачи независимо от другой и ведет себя так, словно полностью сознательна и не подозревает о существовании второго полушария. Эти эксперименты как минимум показывают, что две сущности, обладающие сознанием, могут слиться в одну, если правильно их друг к другу подсоединить.

Итак, мы знаем, что уже состоим из множеств – но сколько их на самом деле? Сколькими различными способами можно было бы теоретически разделить мозг, чтобы найти другие «я», будь у нас соответствующая технология?

На меня не смотрите, я понятия не имею. Однако нет причин полагать, что сознанием наделены исключительно люди, либо только та или иная часть нашего мозга, либо только животные, либо только клетки, составляющие наши тела. Кто знает, куда заведет нас эта кроличья нора, – но материалистическая точка зрения не дает нам ни малейших подсказок, где проводить черту между тем, что сознанием наделено, а что нет, и вообще отчасти поэтому еще никто так и не дал рабочего определения сознания.

Кстати, я не подразумеваю, что тут происходит какая-то магия. Я говорю лишь, что нам пока не хватает набора правил, способного залатать брешь между миром объективных фактов и миром субъективного опыта. И этот набор правил, каким бы он ни оказался, должен быть довольно-таки странным, чтобы охватить и континуумы сознания, и результаты экспериментов с так называемым расщепленным мозгом.

Удивляться здесь нечему: физика дает нам набор формул и некое представление о том, как символы из этих формул соотносятся с объектами, которые мы видим вокруг. Если учесть ее нынешнее состояние, она должна в один прекрасный день позволить нам невероятно точно предсказывать поведение сложных систем вроде живых существ. И благодаря этому мы сможем многое – и лечить болезни, и понять, почему Мэттью Макконахи так боится вращающихся дверей.

Но сколько бы мы ни размышляли над формулами, нам не перейти от символов, описывающих объективные свойства реальности, например местоположение частицы, к утверждениям о том, как это ощущается – быть этой частицей или организмом, в состав которого она входит. Одно дело – понять, почему Мэтью Макконахи боится вращающихся дверей, и совсем другое – ощутить то же, что почувствует он, если будет вынужден пройти в такую дверь.

В этом смысле физика почти наверняка упускает что-то очень важное. Новые теории – детерминистические или основанные на случайности, квантовые или ньютоновские – рано или поздно потребуют ингредиентов, способных навести мосты между описанием движения вещества в объективном мире и объяснением, как объективный мир порождает опыт и сознание. Сейчас ни у кого нет ни малейшего представления о том, как это можно сделать.

Поэтому цепляться за описание вселенной, в котором нет ничего странного, определенно плохая идея. Даже в самой ванильной из всех возможных вселенных творились бы дела гораздо более странные, чем физики XIX века способны были вообразить.

Итак, чем мы в итоге располагаем?

Во-первых, реальностью, поставленной с ног на голову. Наука начала ХХ века обещала нам логичную и все более четкую картину устройства вселенной, однако квантовая революция оставила нас у шведского стола, ломящегося от разных противоречивых и контринтуитивных вариантов.

И это было бы не так уж и важно, не будь выбор между имеющимися вариантами игрой с высокими ставками. А ставки действительно высоки. Мы видели, как наше понимание физики формирует истории, которые мы рассказываем себе о природе человека, сознании, свободе воли, даже о перспективе загробной жизни. Эти истории важны: они стоят практически за каждым решением, принимаемым нами как обществом, – от системы правил, которым мы все соглашаемся следовать, до практикуемых ритуалов и отмечаемых праздников.

Сегодняшняя физика – идеологическая основа завтрашнего общества. Но сегодняшняя физика полна неопределенности. Мы потратили столько времени на возню с одними и теми же принципиально неоднозначными формулами, что успел появиться целый ряд самых разных интерпретаций этих формул, и каждая из них заставляет нас совершенно иначе думать о нашем месте во вселенной.

Интерпретация Бора ввела понятие коллапса, которое в конце концов заставило физиков задуматься, а не может ли быть такого, что главную роль в законах физики играет сознание. Впервые за много веков стало возможно утверждать, что самые передовые физические воззрения уделяют особое место человеку.

Теория вселенского сознания Госвами заставила нас вообразить, будто наш сознательный опыт и есть то, что составляет саму ткань вселенной. Эта теория предлагает нам переосмыслить панпсихизм, возможность существования жизни после смерти и даже логику, лежащую в основе веганства.

Теория коллапса «просто так» отбрасывает сознание вовсе, захлопывает дверь перед носом у духов и душ и заставляет нас взглянуть в глаза реальной возможности, что от квантовой физики не убережется и свобода воли.

Мультивселенная Эверетта преподносит нам экзотический коктейль из параллельных временных линий, квантового бессмертия и причудливых космических историй. Не говоря уже о системе правосудия, в которой больше дырок, чем в головке швейцарского сыра на съезде любителей дробовиков.

А теория Бома, само собой, возвращает нас в ту же точку, где начиналась наука ХХ века, то есть предлагает полностью детерминистическую картину мира, в которой будущее предопределено.

Учитывая ставки, просто дико, что, выбирая из этих вариантов, мы можем ориентироваться лишь на произвольные эстетические предпочтения могущих ошибаться приматов, большинство из которых даже не осознают, что их мнение о том, какая картина мира «хорошая», а какая «плохая», основано на личных вкусах в неменьшей степени, чем на точных данных.

Конечно, это вполне объяснимо: эстетические предпочтения ощущаются такими же важными, как научные, когда вы тот, кому они принадлежат. Эйнштейну было очевидно, что вселенная просто не может допускать случайностей и сверхсветовых эффектов. Бому было очевидно, что реальность должна существовать независимо от наблюдателей. А для Госвами все было ровно наоборот, и, скорее всего, по его ощущениям это была непреложная истина, как если бы у него имелось математическое доказательство, на которое можно сослаться. Однако доказательства у него нет – как и у всех остальных.

В результате мы имеем бессвязные вопли, межплеменную вражду и метафорическое бросание друг в друга гнилыми помидорами – обстановочка под стать скорее нью-йоркскому зоопарку или матчу Английской премьер-лиги, чем университетскому лекционному залу. Физики рвут в клочья картину мира Госвами, даже не пытаясь ее понять. Копенгагенский кружок Бора пытался уничтожить теорию Эверетта только ради того, чтобы защитить самолюбие и укоренившиеся интересы поклонников коллапса. В Советском Союзе интерпретация Бора была объявлена вне закона, поскольку не соответствовала тамошней философии, а Бома выгнали из Принстона за его политические взгляды. Люди тратили годы профессиональной жизни на бесплодные споры, вместо того чтобы смириться с неприятной возможностью, что многие «факты», в которые они тверже всего верят, – вообще не факты, а просто мнения о том, что красиво, а что нет.

Это закон человеческого мышления, а вовсе не исключение. Физики относятся к физике точно так же, как большинство из нас относится к вещам, которые нас волнуют и в которых мы не разбираемся, – к политике, спорту, религии. Обычный сторонник какой-нибудь политической партии никогда даже не пытался найти лучшие аргументы для соперников, а обычный поклонник теории мультивселенной Эверетта не давал себе труд разобраться в теории Госвами или коллапса «просто так».

Научный мир твердит нам, что лучший способ проверить теорию – посмотреть, выдержит ли она столкновение с реальностью. Но в реальности лучший способ проверить теорию – посмотреть, выдержит ли она столкновение с научным миром. Со времени зарождения квантовой механики ничего не изменилось – устоявшиеся интересы по-прежнему определяют, для каких гипотез раскатывать ковровую дорожку, а из-под каких ее выдергивать. Эти интересы формируются под влиянием многих разных факторов – от правил академической политики, устанавливаемых ведущими исследователями и авторитетными профессорами, до политического контекста, который определяет ситуацию с финансированием науки.

Увы, все это относится не только к физике. Большинство смыслообразующих систем, которыми пользуется наше общество для решения самых больших своих проблем, зависят от тех же несовершенных академических структур, что так подводили физику в минувшем столетии.

И последствия этого мы только начинаем ощущать.

В предыдущей главе я выразил важную мысль, что сегодняшняя физика – это фундамент, на котором нам предстоит строить общество будущего. И это было сказано не просто ради красного словца – как мы уже видели, представления о физике формируют наше самоощущение, а самоощущение определяет, что мы думаем… обо всем остальном.

«Все остальное» – это куча всякого-разного. О многом мы уже поговорили: о чувстве справедливости и законах, о нашем понимании эволюционной истории, даже о самой идее смертности. Но теперь, когда время нашей встречи подходит к концу, я думаю, мне стоит сбросить мантию «разочарованного бывшего аспиранта-физика» и нацепить бейсболку «разработчика искусственного интеллекта, который может позволить себе не только лапшу быстрого приготовления».

И вот тогда я смогу без всякого преувеличения сказать: именно сейчас, как никогда за всю историю нашего вида, важно понять, что физика – а в частности, квантовая механика – говорит о природе человеческого бытия.

И вот почему.

Я думаю, что человечество в ближайшие несколько десятилетий, а то и раньше разработает искусственный интеллект, который будет сопоставим с человеческим, а затем и превзойдет его. Звучит безумно, однако именно такой точки зрения придерживается сегодня большинство передовых исследователей ИИ. Я хочу объяснить, почему так думаю и почему это означает, что квантовая физика в XXI веке – ключевой элемент в игре с немыслимо высокими ставками.

Начнем с краткого, на 607 слов, обзора всей сферы ИИ, который, надеюсь, будет достаточно точным, чтобы не выбесить тех, с кем я работаю. Готовы? Включайте счетчик.

Искусственный интеллект – это просто хитрая компьютерная программа, которая сложным образом обрабатывает информацию. Разные ИИ часто используются для автоматизации задач, которые может выполнять и человек, – например для вождения машин или выявления подстрекательского контента в интернете. Но еще их можно использовать для мыслительных процессов, которые человеку не под силу: например, чтобы предсказывать, как именно свернется белок, или контролировать реакцию термоядерного синтеза.

Для нормальной работы ИИ нужны три вещи: данные, вычислительная мощность и модель. Чтобы понять, что это за ингредиенты и как они взаимодействуют, остановимся на минутку и рассмотрим три способа не осилить высшую математику.

Во-первых, можно не осилить высшую математику, если нет учебника по высшей математике. Учебник – это как данные, на которых учатся системы ИИ. Без учебника по высшей математике вы не освоите высшую математику, а без данных о свертывании белков искусственный интеллект не научится предсказывать, как свернутся те или иные белки.

Во-вторых, когда учебник все-таки есть, можно все равно не осилить высшую математику, если не приложить усилия, чтобы его прочитать и изучить. Усилия, которые вкладывает ИИ в чтение и изучение данных, – это его вычислительная мощность. Чем больше у системы данных для изучения, тем больше вычислительной мощности ей нужно, чтобы извлечь из этих данных все уроки, какие только возможно.

В-третьих, даже когда есть учебник и хватает прилежания, чтобы его изучить, все равно можно не осилить высшую математику – если ты птица. Дело в том, что у птиц крохотный мозг, который не способен вместить все знания, необходимые для овладения высшей математикой. Мозг системы ИИ называется моделью, и в модели хранится более или менее все, что ИИ успел узнать о мире.

Десятилетиями история ИИ была историей постепенного увеличения вычислительной мощности. Со временем стало понятно, как делать процессоры более производительными, и вычислительная мощность подешевела.

В конце концов у нас появилось достаточно мощных процессоров, чтобы заставить ИИ делать всякие интересные вещи. И вот в 2012 году кому-то пришла в голову блестящая мысль задействовать эту вычислительную мощность, чтобы построить искусственную нейросеть – своего рода модель, имитирующую структуру и функции человеческого мозга. Нейросеть обучили распознавать на изображениях объекты, например собак, самолеты, автобусы, и она замечательно справилась с этой задачей. Казалось, люди впервые нашли способ автоматизировать зрение – создать машины, способные видеть.

Это очень заинтересовало компании. Cкоро все – от гугла до твиттера – уже использовали нейросети для решения всевозможных задач: перевода с одного языка на другой, распознавания лиц на фотографиях, диагностирования заболеваний по рентгеновским снимкам. И это приносило компаниям прибыль – деньги, которые можно было снова пустить на исследования в области искусственного интеллекта и на покупку все новых и новых вычислительных мощностей.

Примерно тогда же небольшая часть сообщества исследователей в области ИИ немного занервничала. «Не пора ли нам начинать тревожиться, что искусственный интеллект превосходит человека в быстро растущем наборе задач, в том числе в распознавании изображений, в рекомендации товаров и в очень сложных играх вроде StarCraft II, или это ничего?» – вопрошали они.

Однако большинство людей на том этапе не особенно беспокоилось о перспективах создания ИИ человеческого уровня. Ведь, хотя созданные для специальных целей ИИ и показывали себя лучше человека в действительно важных областях, все эти системы были «узконаправленными» в том смысле, что хорошо справлялись только с теми конкретными задачами, для решения которых их создавали и обучали. ИИ для распознавания лиц не мог подавать за вас налоговые декларации, и пока сохранялось такое положение, людям казалось, что до появления пугающе мощного искусственного интеллекта еще очень далеко.

И вот наступил 2020 год, когда в исследовательской лаборатории под названием OpenAI кто-то додумался до того, что пока от всех ускользало. «Возможно, прогресс ИИ сдерживается не отсутствием умной модели нового типа. Возможно, проблема в том, что мы обучаем слишком маленькие модели. Может быть, нам стоит выйти за рамки птичьих мозгов и построить систему ИИ больше – гораздо больше – всех прежних».

Так в OpenAI и поступили. Это изменило все.

В 2020 году компания OpenAI объявила, что ей удалось создать систему автодополнения текста под названием GPT-3. Подобно ИИ в вашем телефоне, который предлагает дописывать слова, GPT-3 обучили предсказывать следующее слово в предложении, которое пишет пользователь. Однако оказалось, что GPT-3 может гораздо, гораздо больше. Помимо автодополнения GPT-3 умеет переводить с одного языка на другой, сочинять эссе, писать код, делать несложный веб-дизайн, отвечать на вопросы и еще много всего.

С появлением GPT-3 эпоха узконаправленных ИИ осталась в прошлом. Впервые одна система искусственного интеллекта могла решать широкий спектр задач, достигая такого уровня общего интеллекта, какой всего за несколько месяцев до этого был буквально научной фантастикой.

Но как? Модель GPT-3 не была особенно навороченной. Единственным ее преимуществом был масштаб.

GPT-3 – гигант. Какие там птичьи мозги! Эта модель в десять раз превосходила все, что было раньше, для ее обучения было использовано неимоверное количество текстовых данных со всего интернета, а вычислительная мощность у нее просто зашкаливает. Чему система GPT-3 нас действительно научила, так это тому, что масштабирование относительно скучных узконаправленных моделей позволяет создать ИИ общего назначения с примерно человеческой производительностью. И насколько мы можем судить, нет никаких очевидных пределов тому, как далеко это масштабирование способно зайти[11].

С появлением GPT-3 во всей отрасли начались состязания в масштабировании искусственного интеллекта. Теперь в этой гонке участвуют еще и системы, которые обучаются не только делать автодополнение на основе текстовых данных, но и обрабатывать изображения, текст, видео и аудио одновременно. Мы в буквальном смысле создаем системы, способные воспринимать мир ничуть не хуже людей, и масштабирование, похоже, предлагает нам прямой путь к превращению этих систем в машины, способные мыслить на человеческом и сверхчеловеческом уровне, и потенциально не нуждается ни в каких дальнейших фундаментальных прорывах.

Что возвращает нас к тому, ради чего мы здесь все собрались, – к физике сознания и свободы воли.

Недавно я подверг свой ковер очистке паром и в процессе наверняка убил десятки тысяч ни в чем не повинных пылевых клещей. Однако сон из-за этого не потерял – хотя, возможно, стоило бы.

Большинство из нас интуитивно чувствует, какие существа соответствуют критерию «созданий, о которых нам следует заботиться и которых нужно стараться не обижать». Едва ли не самый распространенный и, на мой взгляд, убедительный способ провести такую грань основан на уровне сознания, которым существо, по нашему мнению, наделено. Нам кажется, что, поскольку сознательные существа что-то чувствуют, нехорошо заставлять их испытывать плохие чувства.

Если вы согласны с этим интуитивным критерием, стоит задуматься, что это означает в контексте искусственного интеллекта. В ближайшие десятилетия мы, вероятно, будем создавать программы ИИ, обладающие когнитивными способностями человеческого существа. Программы, способные рассуждать и думать. Программы, наделенные значительным уровнем самосознания и умения принимать решения.

И все это будут просто компьютерные программы. Программное обеспечение, которое можно воспроизводить – и его будут воспроизводить, пока у людей найдутся на то экономические стимулы. А стимулы, конечно, найдутся: что может быть лучше системы ИИ общего назначения, которая тебе и налоговую декларацию подаст, и обед приготовит? Миллиард таких систем, обслуживающих миллиарды домов. А может, и триллионы, если уж на то пошло. В конце концов, когда вычислительная мощность, необходимая для таких программ, станет достаточно дешевой, новую мыслящую машину можно будет просто копипастнуть.

Беда в том, что люди как-то не славятся хорошим обращением с теми существами, которых не считают «в достаточной степени сознательными». Не то чтобы мы активно стараемся причинить им вред. Но, будь то истребление пылевых клещей, промышленное животноводство или принуждение волов тащить наши плуги, мы привыкли относиться к существам, не достигающим нужного уровня сознания, как к орудиям, средствам, обеспечивающим процветание существ, достигших этого порогового уровня сознания.

Если мы не будем осторожны и не сумеем правильно определить и распознать сознание в системах искусственного интеллекта, то рискуем однажды узнать, что невольно истязали триллионы триллионов искусственных разумов, наделенных сознанием, и причинили немыслимые по масштабам страдания.

Сознание – важнейший открытый вопрос, касающийся будущего ИИ, однако не менее, пожалуй, важен и вопрос о свободе воли. Сегодня мы делегируем машинам все больше и больше мыслительных задач. Мы позволяем ИИ брать на себя управление все более важными вещами – как модерировать контент и автоматически отмечать нежелательное, так и управлять автомобилями и военными беспилотниками.

Однако кого винить, если что-то пойдет не так? Если продвинутый беспилотник случайно выстрелит и убьет мирного жителя, кого нам увольнять – солдата, который должен был следить за работой дрона, инженеров, разработавших бортовую систему ИИ, или еще кого-то? Да и вообще – насколько умным и автономным должен быть ИИ беспилотника, чтобы мы сочли, что он сам несет моральную ответственность за свои действия? Если мы хотим и дальше основывать теорию права на свободе воли, нам придется придумать, как дать ей гораздо более точное определение, а также решить, когда начинать применять это определение к машинам.

– Ой, да ладно вам, – скажет кто-нибудь. – Я не беспокоюсь. Уверен, будет очевидно, когда система искусственного интеллекта станет сознательной в такой степени, что мы должны будем беспокоиться, не страдает ли она. Мы точно заметим, когда у нее появится свобода воли и все такое прочее.

Думаю, это не так. И еще я думаю, что правильный способ размышлять о сознании и свободе воли должен быть подсказан – хотя бы отчасти – квантовой физикой.

Вряд ли наши интуитивные представления о сознании помогут понять, когда пора начинать задумываться о страданиях искусственного интеллекта. И вот почему.

У нас есть опыт осмысления сознания с двух точек зрения. Это развитие человека и эволюция.

Начнем с развития человека. Как вид мы тратим много коллективного времени на размышления об относительном уровне сознания у сперматозоида, яйцеклетки, эмбриона, плода, младенца, ребенка, подростка и взрослого. У большинства из нас есть четкие представления о том, где в этом спектре нужно провести грань между бессознательными существами, не имеющими морального статуса, и сознательными существами, о которых мы должны заботиться. И хотя насчет точного расположения этой грани ведутся жаркие споры, консенсуса гораздо больше, чем кажется на первый взгляд: почти всякий согласится, что у сперматозоида и яйцеклетки нет никакого морального статуса, а у новорожденного ребенка – есть.

Однако еще у нас есть опыт рассмотрения проблемы сознания через призму эволюции. Вот уже сотни тысяч лет современные люди взаимодействуют с разными биологическими видами и изучают их – от грибов, водорослей и деревьев до муравьев, мышей и обезьян. И опять же у большинства из нас есть четкие представления о том, где в этом спектре нужно провести грань между «существами, сознательными в достаточной степени, чтобы нас это волновало» и «существами бессознательными из практических соображений».

Однако интуитивные представления о сознании, которые выработались у нас на основании опыта, связанного с развитием человека и эволюцией, не согласуются друг с другом. Критерии, по которым кошки нам кажутся более сознательными, чем амебы, сильно отличаются от критериев, по которым младенцы кажутся нам более сознательными, чем эмбрионы. Кошки во многих отношениях впечатляют больше, чем амебы: например, они способны быстро обучиться акробатическим трюкам и разрабатывать сложные планы охоты. А младенцы впечатляют больше, чем эмбрионы, по другим причинам: они могут ориентироваться в мире, ползать и лепетать «папа» и «мама».

Не совсем понятно, как можно сравнивать кошачью акробатику с базовыми вербальными навыками младенцев. Но каким-то образом эволюция довела интеллект млекопитающих вроде кошек примерно до уровня человеческого, и процесс биологического развития приводит младенцев к той же конечной точке. И если бы вы пользовались своими интуитивными представлениями о развитии человека, чтобы предсказать эволюционные шаги, которые в итоге приведут приматов к созданию великих цивилизаций, вы бы крупно ошиблись.

Так стоит ли ожидать, что наш опыт, связанный с развитием человека и эволюцией, окажется полезен для ответа на вопрос о сознании у систем ИИ?

Насколько я могу судить, не стоит. Стоит ожидать, что ИИ будет подбираться к сознанию с совершенно иной стороны – не имеющей отношения к нашему опыту эволюции или развития человека. В конце концов, мы быстро создаем системы ИИ со все более масштабными искусственными мозгами, обученными на все большем объеме данных. С таким процессом люди еще никогда не сталкивались, никогда его не изучали. Если где-то на этом пути натянута растяжка, едва ли мы ее заметим, если будем искать «общепринятые» признаки сознания, опираясь на свой нынешний опыт.

То же самое, кстати, справедливо и для свободы воли. Большинство людей не думает, будто бездушные химические соединения обладают свободой воли, однако считает, что у человеческих существ она все-таки есть, и поэтому должно быть какое-то эволюционное объяснение, как она появилась, постепенно или внезапно, при переходе от молекул к клеткам, животным и людям. Точно так же мы можем представить себе постепенный переход, происходящий в процессе развития человека, – от сперматозоидов и яйцеклеток к морально ответственным взрослым.

Интуитивные представления о свободе воли и моральной ответственности, почерпнутые из размышлений об эволюции и развитии человека, тоже трудно примирить. Когда кошка царапает кресло, мы тут же виним в этом кошку и больше никого. Но если бы то же самое сделал маленький ребенок, многие из нас подумали бы: «Ай-яй-яй, куда только смотрят родители?!» Как можно надеяться распространить эти интуитивные представления на искусственный интеллект?

Если интуиция не поможет, особых вариантов у нас не остается, кроме как вернуться к первоосновам, то есть, помимо всего прочего, к физике.

Если мы не можем полагаться ни на интуицию, ни на накопленный опыт, чтобы провести грань между сознательным и морально ответственным искусственным интеллектом и искусственным интеллектом бессознательным и морально нейтральным, придется нам опираться на идеи, под которыми есть более надежная основа.

И хотя физика может не предложить полного решения, она должна стать частью уравнения. Какая бы интерпретация квантовой механики в итоге ни оказалась верной, ясно одно: то, что значит быть, определяется развитием событий на квантовом уровне. Квантовая механика – это сцена, на которой развертывается само бытие, а следовательно, это и подразумеваемый фон для любых наших моральных выкладок.

Если прав Госвами, тогда возможно, что любой объект в мире обладает сознанием или является частью большего сознания. Лично я не думаю, что это так, но если он окажется прав, то нам, вероятно, уже сейчас стоит беспокоиться, что чувствуют создаваемые нами системы искусственного интеллекта.

Если прав фон Нейман, тогда возможно, что у людей наряду с некоторыми другими животными есть особый доступ к сознанию благодаря пока еще не открытому механизму, который к тому же дает нам способность вызывать коллапс квантовых систем, наблюдая их. Это тоже не кажется мне правдоподобным, но, если я ошибаюсь, нам нужно бросить значительно больше сил на то, чтобы понять, что это за механизм и как он работает, дабы соответствующим образом проектировать системы искусственного интеллекта.

Но если правы Эверетт или Бом, то одной физикой сознание не объяснить. Должен быть задействован еще один слой реальности – набор правил, определяющих, как обработка информации в физическом мире порождает чувственный опыт. Этот набор правил может оказаться чем угодно – панпсихизмом, дуализмом разума и тела или чем-то таким, о чем мы еще даже не задумывались.

Кроме того, Эверетт и Бом предлагают нам картины реальности, полностью исключающие свободу воли, что ставит перед нами самые что ни на есть фундаментальные вопросы: например, как нам перестроить свои законы и философию, чтобы они были применимы не только к биологическим, но и к искусственным субъектам?

Какая из этих интерпретаций правильная, никто не знает. Может, вообще никакая. Но ставки слишком высоки, чтобы притворяться, будто они, наоборот, ничтожны. Нам так или иначе придется научиться вдумчиво рассматривать теории, которые двадцать пять процентов физиков считают самоочевидными, а пятьдесят процентов – смехотворными, ведь других вариантов у нас просто нет. Иначе мы так и будем повторять ошибки прошлого, изображать Бора и душить на корню представления, которые нам не по душе, поскольку они не соответствуют нашим произвольным эстетическим предпочтениям и научной моде. В краткосрочной перспективе такой подход может породить несколько крутых вирусных твитов, но обречет нас на крайне унылое будущее.

Все это одновременно и ужасает, и вдохновляет: нам нужно решить эту задачу по физике в условиях жесткого дедлайна, поскольку наши технологические возможности начинают опережать философские. Нам нужно проделать большую работу по укоренению таких неоднозначных, нечетких областей, как этика, в более строгих вроде физики. И мы должны будем сделать это, не погрязнув в спорах об эстетике.

Наше путешествие мы начали с того, что люди задумались над своим местом в тварном мире. Мы увидели, как много квантовая физика может привнести в эти размышления, как сильно она их обогащает и почему это важно.

Однако главная, возможно, причина, по которой квантовая механика самопознания человека важна, состоит в том, что она определяет, как мы понимаем свою ответственность как творцов. Если мы действительно собираемся создавать ИИ с когнитивными способностями на уровне человека, вероятно, стоит время от времени сверяться с квантовым меню, чтобы убедиться, не упускаем ли мы из виду какие-то риски, которыми чревата наша деятельность.

Мне бы, конечно, очень хотелось предложить вам что-нибудь получше. Мне бы очень хотелось иметь возможность сказать: «Вообще-то нам не обязательно разбираться со всей этой ужасной неопределенностью. Вот интерпретация квантовой механики, которая действительно работает».

Увы, единственным честным ответом на вопрос «Хорошо, но какая картина квантовой механики действительно верна?» будет «Не знаю, и никто не знает». Экспериментальные данные не дают нам никаких оснований предпочесть какую-то одну картину, и почти наверняка найдутся другие картины, которые могли бы оказаться верными, но просто никому еще не пришли в голову!

Зато я могу ответить на более кликабельный вопрос: «А какая интерпретация квантовой механики по душе вам?» Ответ на него вряд ли полностью вас удовлетворит, но зато позволит мне кратко напомнить материал всех этих глав, что мы изучили вместе. К тому же сейчас очень органично будет смотреться надпись, которую я смогу использовать для платной электронной версии:

конец ознакомительного фрагмента. на самом интересном месте. чтобы продолжить чтение, войдите на сайт или зарегистрируйтесь.

Если вы принадлежите к какой-то официальной религии и верите в загробную жизнь, души и одного или нескольких богов, вас, вероятно, привлекут картины Госвами и фон Неймана, основанные на идее сознания. Теория коллапса «просто так» тоже может оказаться притягательной, поскольку оставляет окошко для свободы воли, к тому же можно утешаться тем, что результат коллапса определяется божественным вмешательством. Зато детерминистическая картина Бома вам вряд ли покажется симпатичной, поскольку едва ли позволяет утверждать, что свобода воли существует, а в свободу воли в рамках официальных религий положено верить. Наконец, теория Эверетта почти наверняка вызовет у вас отвращение, поскольку предполагает, что ваше милосердное божество (или несколько божеств) создало параллельные вселенные, в которых невинные люди незаслуженно страдают.

Но если вы нерелигиозны, то картины Эверетта, Бома и теория «просто так» кажутся вам, наверное, одинаково приемлемыми, тогда как картина Госвами может вызвать легкий рвотный рефлекс.

Впрочем, религия – не единственная призма, сквозь которую вы можете на все это смотреть. Если вы панпсихист, то есть верите, что каждый элемент вселенной так или иначе наделен сознанием, то большинство людей, вероятно, считают вас чокнутым. Но хорошо смеется тот, кто смеется последним: ни в одной из рассмотренных нами интерпретаций квантовой механики нет ничего, что исключало бы вашу точку зрения. Панпсихизм одинаково возможен и в мультивселенной Эверетта, и в существующей внутри сознания вселенной Госвами. Так что продолжайте в том же духе!

Но если вы материалист и убеждены, что все на свете вплоть до нашего мировосприятия включительно можно полностью свести к законам физики, то здесь все не столь прозрачно. Фон Нейман считал осознанное наблюдение причиной коллапса. Можно представить себе, что это просто еще один физический закон, и тогда теория фон Неймана вполне может вам подойти. Впрочем, скорее всего, при любом упоминании о сознании в физических законах вас будет немного корежить. Картина Госвами встретит с вашей стороны гораздо более твердое «нет», поскольку предполагает, что весь физический мир существует только благодаря сознанию вселенной. Другие точки зрения, например теории Эверетта, Бома и коллапса «просто так», вы, вероятно, проглотите легко.

Наконец, если вы бывший физик, который теперь работает в сфере искусственного интеллекта и случайно написал книгу про квантовую механику, то вы можете сейчас тоже раскрыть свои карты, поскольку повествование подходит к концу и у читателей была возможность составить собственное мнение. Лично я всегда стоял за Эверетта. Я неверующий и не считаю, что теории с опорой на сознание проработаны достаточно хорошо, чтобы претендовать на полноту. Хотя, если бы они и были хорошо проработаны, вынужден признаться, что просто не разделяю взгляда «сознание превыше всего». Поэтому, хотя я не думаю, что среди имеющихся на сегодня теорий есть верная и окончательная, считаю, что очень неплохие шансы стать ее частью есть у варианта с мультивселенной в духе Эверетта[12].

Время от времени мне даже удается убедить себя, что это нутряное чувство просто не может меня обманывать и что все остальные картины – ерунда, а люди, которые их предпочитают, просто глупее меня. Но потом я вспоминаю, что именно так, наверное, думал Бор про свою модель, когда громил Эверетта и Бома, и стряхиваю наваждение.

В конечном счете скорее наши интуитивные представления о таких вещах, как религия и философия, определяют наш взгляд на квантовую физику, чем наоборот. Однако важно понимать, что это относится и к физикам, которые разрабатывают и поддерживают свои теории, чтобы прокормиться. В отсутствие данных, которые положили бы конец патовой ситуации со всеми этими различными взглядами на квантовую механику, нам только и остается, что опираться на собственные интуитивные ощущения и эстетические предпочтения.

Не все физики должны радеть о будущем цивилизации или размышлять о критериях сознания у искусственного интеллекта. На самом деле большинство из них этого не делает. И поскольку им надо поспеть домой к ужину, они не могут тратить все свое время на то, чтобы метаться между разными интерпретациями квантовой механики. Им нужно заниматься своей повседневной работой, они не могут позволить себе ждать, пока кто-то докажет, что мультивселенная существует, что у вселенной есть сознание или что квантовые объекты время от времени спонтанно коллапсируют. У них связаны руки, и на практике они вынуждены выбирать ту или иную картину произвольно.

То же самое верно и для всех нас, будь мы писатели, инженеры-программисты или плотники. Спорные вопросы в любой области именно потому и спорные, что нам не хватает данных, чтобы окончательно их разрешить (а если бы данные и были, нам не хватало бы времени, ресурсов или знаний, чтобы их как следует проанализировать).

Чтобы как-то жить дальше, мы в итоге разрешаем спорные вопросы при помощи все того же ядовитого коктейля из социального давления, нутряного чувства и эгоистических интересов, который физики применяют к квантовой механике. Нам ведь все-таки нужно вернуться к работе, семье и научно-популярным книгам.

По наитию, не проводя исследований, мы улаживаем противоречия в своей голове и начинаем забывать, как мало информации у нас было для формирования мнения. Постепенно эти взгляды становятся для нас предметом веры, частью нашей личности. Они превращаются в ловушки для разума, из которых нам не вырваться, поскольку мы их даже не замечаем. В итоге мы основываем на них свое мировоззрение, институты, даже законы. Со временем все усугубляется, и в результате мы рискуем совершить очень серьезные ошибки.

Если, конечно, не возьмем за правило время от времени отходить в сторонку и спрашивать себя:

– А я случайно не Бор в этой истории?

Написать раздел благодарностей к книге – примерно как сочинить свадебную речь. До смерти боишься кого-то забыть, а те, кого ты точно не забудешь упомянуть, зачастую дали тебе так много, что возникает ощущение, будто ты выплачиваешь им социальный долг деньгами из «Монополии». Впрочем, даже деньги из «Монополии» лучше, чем ничего: из них получится неплохая растопка, а небольшая пачка вполне сойдет за веер в жаркий душный день. А если ни то ни другое не получится, можно поиграть на них в «Монополию».

Очень и очень многие заслуживают гигантского, в стиле Скруджа Макдака, подземного хранилища, набитого этими деньгами, поскольку превратили мою книгу в ту тщательно смягченную катастрофу, какой – надеюсь, с этим все согласны – она стала. Кто-то читал многочисленные черновики, сыграв роль бета-тестировщиков. Кто-то снова и снова редактировал мой увечный текст. А кто-то терпел мое бесконечное нытье из-за какого-нибудь абзаца, не пролив ни единой заслуженной слезинки от скуки. Но если вы дочитали до этого места, имейте в виду: вы первый в очереди за деньгами из «Монополии». На вашу долю выпало столько тупых шуток, скверных рисунков и выдуманных цитат, что не дай бог каждому, – примите за это мою искреннюю благодарность.

Мама с папой тоже здесь, и не только по обычным причинам (ребеночка надо воспитывать, кормить, гладить по головке и снабжать деньгами, отложенными на стоматологов, до двадцати шести лет). Я десятки часов обсуждал с ними каждую главу, каждую страницу, каждую историю, которую вы здесь прочитали. Вы же не забыли, что квантовому сознанию в духе Госвами было посвящено целых три главы? Скажите спасибо моим родителям, надоумившим меня разделить материал, а то бы я сляпал из него гигантскую мегаглаву, продираться сквозь которую вам было бы ужасно тоскливо. И подобных случаев много.

Надо упомянуть моего брата Эда, хотя это та еще задачка – по одной простой причине. Если бы я подробно изложил вам, как и где он повлиял на эту книгу, вы бы заподозрили, что авторство принадлежит ему точно так же, как и мне. И раз вы все еще продолжаете ее читать, это наверняка заслуга Эда. Он перелопатил весь текст раз пять – и всякий раз смотрел на книгу таким острым редакторским глазом, какого я в жизни ни у кого не видел. Причем он делал это по доброте душевной, а еще потому, что желал мне успеха. Но главное – он делал это, поскольку хотел, чтобы вы приятно провели время. И его жена Фария тоже классная.

К сожалению, срок сдачи благодарностей к этой книге наступит примерно за неделю до даты моего бракосочетания с Сариной Котронео, поэтому я забегу вперед и представлю, что все прошло как надо и она уже моя законная жена. Моя жена Сарина была первой линией защиты от самого худшего, что я пытался протащить в книгу. Непродуманные объяснения, бессмысленные отсылки к поп-культуре и все такое прочее. Она приняла на себя удар фразочек типа «Погодите, а что, если я начну со второго пункта и с его помощью объясню, почему подход Чопры к квантовой ароматерапии не смог…», так что вы от них избавлены. Если эта книга произвела на вас какое-то впечатление помимо того, что я технарь-зануда и только и могу, что нести околесицу, – скажите спасибо Сарине.

Когда я начал понимать, как устроено книгоиздание, я понял, что обязан своему агенту гораздо больше, чем обычные авторы. Поэтому врубим на полную принтеры, печатающие деньги для «Монополии», ради Майка Нардулло, моего литературного суперагента. Майк увидел мой пост про квантовую механику, который я написал между делом несколько лет назад, и ни с того ни с сего написал мне имейл: «Привет тебе, незнакомец из интернета, не хочешь написать про это целую книгу?» Если бы не Майк с его прозорливостью, дотошностью и умением подбодрить, ничего бы у меня не получилось. Кроме того, он придумал отличное название, на сто процентов лучше всех моих вариантов. Если вам интересно, в их числе были «Квантовая механика: от Большого взрыва до загробной жизни» (что?!) и «Квантовая физика: самая странная история, которую никто никогда не рассказывал» (да тьфу!). Спасибо тебе, Майк!

Как правило, такая книга – перенасыщенная пестрыми прилагательными и неопределенными местоимениями и рассказывающая обо всяких диких идеях в полубезумной манере – выходит в свет только при условии, что найдется редактор, которому хватит тараканов в голове, чтобы в нее поверить. В моем случае редактором был Ник Гаррисон, хотя простительно перепутать его с одним специалистом по философии науки. Благодаря гениальным озарениям Ника последняя глава взмыла с отметки 3 из 10 до 11 из 10. Потом я приспустил ее до 8 из 10, ведь в качестве, как и во всем прочем, надо знать меру.

Однако эта книга – отнюдь не только кучка идей, которые я украл у Ника, Майка и Эда, не сославшись на источник. Это еще и шрифты. А еще ширина полей, тщательно продуманные размеры иллюстраций и врезок, элегантное расположение текста на странице. Это печать, дизайн обложки, продвижение, маркетинг и миллион всяких дел, которые целая команда должна сделать блестяще, чтобы книга увидела свет и очутилась на полке. Эта команда – канадское отделение издательства Penguin, и вы, ребята, совершенно буквально сделали мою книгу. Вы чемпионы!

Однако задолго до Майка, Ника и канадского отделения издательства Penguin в моей жизни появилась Сьюзен Харада, заместитель директора Школы журналистики при Карлтонском университете. Каждому в жизни нужен человек, который придет и скажет в лицо то, о чем все остальные промолчат: что всю первую главу твоей книги надо переписать заново. Если этот человек еще и прав – и если это преподаватель журналистики мирового класса, который живет на одной улице с твоими родителями, – то это, вероятно, и есть Сьюзен Харада. Сьюзен помогла мне понять, как устроен мир книгоиздания, и научила в нем лавировать, а кроме того, прочитала рукопись (дважды!) и предложила некоторые важнейшие правки, которые я внес в структуру книги. Держите ваши честно заработанные деньги из «Монополии», Сьюзен. Кстати, мама спрашивала, испечь вам еще буханку хлеба или на эту неделю вам хватит. Не самое удачное место для такого вопроса, но иначе я боюсь забыть.

Я должен кругленькую сумму из «Монополии» нескольким членам моей официальной новой семьи – клана Котронео. Спасибо Доси Котронео, первой писательнице в семье, за то, что поддерживала и подбадривала меня и согласилась прочитать книгу, хотя наверняка могла найти себе занятие и поинтереснее. Спасибо вам, Кристиан, Тейлор и Патрисия Котронео, за то, что сыграли важную роль в выборе названия для книги. И конечно, спасибо Фрэнку Котронео, который вместе с Доси вытерпел мою бессвязную двухчасовую ознакомительную лекцию по квантовой механике по пути на свадьбу Мэтта и Ким.

Особого упоминания заслуживает Тейлор – правда, я уверен, что он сочтет мои слова какой-то дичью. Он невероятно умен, хотя и не обладает тем самым околонаучным образованием, которое многие околонаучные люди считают необходимым для «настоящего понимания» всяких штук вроде квантовой физики. Думаю, эти околонаучные люди ошибаются – просто в большинстве из нас прячется гений вроде Тейлора и только и ждет, когда ему разрешат показаться. По этой причине моя книга избавлена от профессионального жаргона, который сигнализирует умным, но не околонаучным людям, что, мол, эти идеи не для них. И все благодаря Тейлору.

Кроме того, моя признательность и благодарность распространяется на наших добрых друзей и моих бета-читателей, в том числе на философа и программиста Алекса Плачкова, политического гуру-футуриста Филипа Новаковича и скромного издательского магната Людо Бенисана, каждый из которых не пожалел времени, чтобы прочитать и прокомментировать еще совершенно не готовые к выходу на рынок версии текста, – спасибо им за то, что в результате книга принесет вам больше удовольствия, а про меня как писателя будут думать лучше, чем я того заслуживаю.

Два года назад мне написала в твиттере сама Джоди Пиколт, что привело к телефонному разговору, в ходе которого она попросила меня проверить, насколько корректен с научной точки зрения сюжет ее тогда еще не опубликованного романа «Книга двух путей». Про Джоди Пиколт я знаю ровно две вещи. Во-первых, она настолько следит за реалиями в своих книгах, что готова высидеть часовую лекцию по скучнейшим аспектам квантовой механики, лишь бы сделать текст на один процент точнее. Во-вторых, она человек гораздо более занятой, чем сама показывает. Это я знаю, поскольку послал ей одну из первых версий книги – настолько неудобоваримую, что я бы с радостью отрицал свою причастность к ее созданию, – а Джоди взяла и прочитала ее от корки до корки. Спасибо, Джоди, и проверьте почту, там должны быть ваши деньги из «Монополии».

Теперь мне очевидно, что еще я должен сказать коллективное спасибо всем студентам, школьникам, преподавателям физики и гражданским лицам, которых я вынуждал сидеть на своих многочисленных экспромт-семинарах на тему «Квантовая механика от нуля до бесконечности». В дальнейшем эти семинары легли в основу моей книги. Если бы не ваше терпение, вопросы и любопытство, этот проект ни за что не состоялся бы.

Наконец, моя глубочайшая благодарность доблестному арахису. Этому достойному бобовому, чье доброе имя я нещадно и без всякой необходимости трепал на протяжении многих глав. Сам не знаю, зачем я это делал. Ничего не имею против арахиса. Но иногда, чтобы сделать арахисовое масло, приходится расколоть несколько скорлупок.

Оговорка: речь идет о цепи событий, которые породили иудейскую, христианскую и мусульманскую картины мира, преобладающие на современном Западе. Из этого не следует, что переход от анимизма к политеизму и от политеизма к монотеизму – процесс сколько-нибудь универсальный. В наши дни существует множество культур, придерживающихся анимистических воззрений.

Избавлю вас от поисков в интернете: «сескипедалофил» – это длинное сложное слово, означающее человека, который любит длинные сложные слова. Бор славился тем, что свои объяснения квантовых понятий формулировал абсолютно неудобочитаемо, пересыпая их философским жаргоном.

Это из «Дрянных девчонок». Я-то считаю, что вы красавчик.

В целом Госвами считает, что души и загробная жизнь существуют. Но делает он это по причинам не физическим, а скорее конспирологическим в духе мема про Пепе Сильвию. Поскольку я бы хотел удержать нашу дискуссию в рамках физики, я говорю о «картине Госвами» как о части его модели мироздания, которая, по моему мнению, может быть обоснована аргументами из области физики, а не только чисто спекулятивными доводами. Поэтому не исключено, что сам Госвами с моей подачей не согласился бы.

Ну, не совсем. Есть те, кто утверждает, что свобода воли совместима с детерминизмом (они называются компатибилистами), но не они пишут эту книгу, так что пусть довольствуются этой жалкой сноской.

Шансы получить травму из-за унитаза, согласно Центрам по контролю и профилактике заболеваний, составляют примерно 1 к 10 000. Я, признаться, рад, что это отслеживается: никогда бы не подумал, что унитазы почти так же опасны, как арахис.

Большой привет пользователю Reddit под ником Roblo_Escobar, который в какой-то богом забытой ветке обсуждений лет десять назад предложил использовать метафору веника именно для таких бород, как у Дэвида Льюиса.

Вроде бы пятьдесят миллиардов, однако дотошные наблюдатели отметят, что Маск не уточнил, о каких хомяках идет речь – африканских или европейских.

Радиоактивные камины должны были появиться к началу XXI века, согласно прогнозам, сделанным перед Всемирной выставкой в Париже в 1900 году. Экономим на отоплении – тратим на здравоохранение.

Ладно, если бы информация могла передаваться со скоростью больше скорости света, это было бы довольно серьезной проблемой. Это привело бы к нарушению причинно-следственных связей (причины могли бы возникать после следствий) и к другим забавным вещам, которые почти наверняка физически невозможны. Но сверхсветовые эффекты в теориях Бора и Бома не могут использоваться для передачи информации.

Оговорка для моих друзей – разработчиков ИИ, которых это заявление могло возмутить: разумеется, масштабируемая производительность в конечном итоге ограничивается неустранимой энтропией обучающих данных. Однако я не думаю, что это станет серьезным препятствием. Здесь, вероятно, поможет мультимодальное обучение, как и приемы вроде «игры с самим собой». Кажется, у нас нет недостатка в простых способах, позволяющих обойти все возражения о неустранимой сложности. А дальше, думаю, справедливо будет возложить на скептиков обязанность объяснить, почему мы должны ожидать, что кривые масштабирования в ближайшее время вдруг изогнутся, если они не сделали этого до сих пор, хотя прошли уже много порядков величины.

Для тех, кому интересно, поясню, почему я не думаю, что верная теория уже имеется в ассортименте. На то есть две причины. Во-первых, и это наиболее спорно, я просто не верю, что физика в ее нынешнем состоянии даже теоретически способна объяснить сознательный опыт. Как бы мы ни старались, невозможно вытащить из математических уравнений даже намека на чувства, не прибегая к натяжкам в духе Госвами, которые я попросту не считаю оправданными.

Однако есть и второе обстоятельство, общеизвестное и общепризнанное. Физики понятия не имеют, как примирить квантовую механику (законы маленьких частиц) с теорией гравитации (законами больших тяжелых тел). То есть мы и так знаем, что в физике есть брешь, и вот интересный вопрос – когда ее удастся залатать так, чтобы учесть и гравитацию, и сознание, сохранят ли актуальность картины Эверетта, Госвами, Бома?..