© Maud Woolf, 2024

© Павлычева М. Л., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Лалабелль Рок делает еще один глоток розового «Пепто-Бисмоля»[1]. Одна капелька падает на лацкан белого банного халата и тут же впитывается в махровую ткань. Лалабелль не замечает этого, а если и замечает, то никак не реагирует.

Вместо этого она облизывает губы и устремляет открытый и серьезный взгляд в мою сторону.

– Я могу рассказать тебе о моем новом фильме? Это полный провал. Просто катастрофа.

Не знаю, надо ли мне кивнуть. У меня не возникло впечатления, что Лалабелль спрашивает моего разрешения. Она не продолжает и ждет, слегка склонив голову набок.

Секунду мы смотрим друг на друга, потом я уступаю.

– Рассказывай.

Лалабелль прихорашивается, плотнее завязывая на голове белый шелковый шарф. Однако одному светлому локону все же удается сбежать, и он покачивается в опасной близости от ее губ, на которых еще не высох лечебный напиток со вкусом клубники.

– В общем, – начинает она, подавшись вперед, – когда я подписывала контракт, все это казалось мне верным решением. Спенсер, мой агент, говорил, что это нужно хватать и бежать. Хватать и бежать. Умно, правда?

Я что-то бормочу в знак согласия.

– В общем, это адаптация. Чего-то артхаусного. Шведского, или польского, или итальянского, или еще чьего-то. Черно-белого. С субтитрами. И все такое. Режиссер-постановщик отличный, как ты понимаешь, один из лучших… В общем, ему всегда это нравилось, еще с тех пор, когда он был голодным студентом в киношколе. «Медея», так он называется. Он о матери.

– Это твоя роль? – спрашиваю я.

Мы сидим на балконе, и нас разделяет большой стеклянный стол. Когда солнце выходит из-за облаков, стол превращается в диск ослепительного света. В эти короткие мгновения я чувствую себя так, будто мы с ней беседуем над поверхностью луны.

– Естественно, – отвечает Лалабелль, явно немного обиженная. – В общем, у этой матери есть дети.

– Само собой.

– Двое детей. Два маленьких мальчика. И отец, естественно. В общем, все они живут в этом большом старом доме. В сельской местности. Там высокая влажность и частые туманы. Наверное, в Англии – там всегда сыро…

– Они счастливы? – спрашиваю я.

– О, наверное, – говорит Лалабелль, отпивая из стакана. – Наверняка. Но потом начинается война. Или она уже давно идет… Тут не совсем ясно. В общем, отец вынужден уехать. Он, видите ли, солдат. Он уезжает, и мать остается одна.

– С детьми?

– Естественно. Проходят годы, они так и живут в этом жутком доме, все новости о войне узнают по радио, ну, из передач, что были в те давние времена… А эта мать, она дико напугана, у нее паранойя, и она совсем одна в этом старом большом доме…

– С детьми, – напоминаю я ей, и она нетерпеливо взмахивает ручкой с сияющими лаком ногтями.

– Да-да, это же ясно. Но она боится. Шарахается от теней. Она все думает, что будет, если на них нападут? А что, если враг найдет их? Что он сделает? И вот спустя годы и годы она слышит стук в дверь…

Лалабелль замолкает и многозначительно смотрит на меня.

Через секунду я понимаю, что она ждет от меня реакции.

– Это муж? – спрашиваю я.

– Ну, – говорит она и слегка качает головой, – да. Но предполагается, что ты об этом не знаешь. Это может быть кто угодно. Короче, она думает, что это враги, они пришли убить ее и сотворить страшные вещи над малышками. И она убивает их.

– Кого? – спрашиваю я. – Врагов?

– Нет… детей, – говорит Лалабелль, приправляя свою интонацию ужасом. – Она убивает своих детей, чтобы враги не смогли причинить им вред. А потом, когда оба уже мертвы, она вооружается кухонным ножом и идет открывать. И как ты думаешь, кто по ту сторону двери?

Она изгибает бровь, которая бледной полосой поднимается над краем солнцезащитных очков. Мгновение мы тупо смотрим друг на друга.

– Муж? – говорю я.

– Муж! – Она восторженно хлопает в ладоши. – И на этом конец.

Я размышляю.

– Гм, – говорю я. – И все это в черно-белом?

– Оригинал был черно-белым, – говорит Лалабелль, пожимая плечами. – А наша версия – нет. В нашей версии очень красивое освещение. Красное, голубое и так далее. Ты видела «Суспирию»[2]?

– Нет.

– Я тоже, но мне говорили, что это точная копия. Мы не собирались делать что-то вроде дрянных студийных ремейков, где всё в пастельных, приглушенных тонах и выглядит безопасно. Мы хотели – ну, режиссер хотел, – чтобы все было в крови. Кровоточило. Именно это слово он и использовал. Неукоснительно.

– А в оригинале ему было мало крови? – спрашиваю я.

От солнца у меня начинает болеть голова. Я не привыкла к головным болям. Я их не люблю.

На Лалабелль Рок большие солнцезащитные очки. Она может спокойно смотреть на меня, мне же приходится щуриться, чтобы разглядеть розовое пятнышко на белом халате, в который укутано ее тело, и ухоженные сады, что раскинулись позади нее, лазурь плавательного бассейна вдали и безупречно подстриженные изгороди. Здесь, за городом, очень красиво. Пейзаж мог бы стать отличной съемочной площадкой или фоном для картины – настолько здесь все идеально. Наверняка вокруг установлен забор, чтобы сохранять эту красоту нетронутой, но я его не вижу.

– В оригинале… – Она замолкает и постукивает ногтем цвета электрик по своему клыку. – Там многое только подразумевалось. Жестокость. Ответные выстрелы, элегантные брызги крови на стене. Детская рука, медленно роняющая игрушечный грузовик. Ну и так далее. Мы не хотели так делать. Мы хотели как можно больше реальности. Мы хотели создать нечто настолько ужасное, чтобы у зрителя возникло желание отвернуться. Но не получилось.

– Вы показывали убийства?

– Во всех жутких подробностях. Это действительно было отвратительно. И оригинально. Каждый ребенок умирал двадцать минут. Море крови. Что, естественно, раздражало, потому что, во-первых, остаются пятна, а во-вторых, она была съедобной, и детишки, естественно, слизывали ее, хотя предполагалось, что они мертвы.

По лицу Лалабелль проходит тень.

– Никогда не работай с детьми, – мрачно советует она мне. – Они думают, что все это понарошку. Они лишают актерскую игру всякого достоинства.

– Не буду, – обещаю ей я.

– Как бы то ни было, – со вздохом говорит она, – это должно было стать шедевром. Моим шансом на признание. Чтобы не играть жен, или робких секретарш, или тусовщиц. Чтобы не сниматься в этой высокобюджетной чуши с захватом движения, зеленым экраном и CGI[3] или озвучивать в эпизодах тролля Хихифырча.

– Уверена, ты была великолепна в этой роли.

– Критики были добры. – Лалабелль изящно пожимает плечиком и достает из кармана пачку сигарет и дешевую пластмассовую зажигалку. Сигарета зависает у ее рта; ее лицо обращено к раскинувшимся вокруг просторам. В это мгновение она действительно выглядит как кинозвезда Лалабелль Рок.

– «Медея» обещала стать моим освобождением, – говорит она с трогающей до глубины шекспировской серьезностью. – Но, похоже, она станет эпитафией моей карьере. Предварительные показы обернулись катастрофой. Самым настоящим бедствием, вот что говорит Спенсер.

– Фильм сочли агрессивным?

– Нет, – уныло говорит Лалабелль. – Хуже. Они сочли его скучным. В лучшем случае, забавным. Спенсер сказал, они хихикали, когда маленького Робби ударили топором.

– Сожалею.

– Думаю, искусство мертво, – но что теперь плакать по сбежавшему молоку…

Я сочувственно улыбаюсь, но в слова не вслушиваюсь. Смотрю на сигаретную пачку. Она лежит между нами, почти посередине. «Везучая девчонка» написано на ней черными буквами. В черной четкости шрифта есть нечто авторитарное.

Разве мне не подсказывают, что я везучая? Я задумываюсь. Или эти сигареты исключительно для девушек, которым уже повезло? Возможно, тебе везет еще больше, если ты куришь их.

– Он выходит на широкий экран через неделю, – говорит Лалабелль, причем деловым тоном, что неожиданно. – Мне нужны публикации в прессе. Что-то такое, что вызовет интерес. Что-то, что превратит фильм из позора в культовый хит. Во всяком случае, так говорит Спенсер. И вот тут на сцену выходишь ты.

– Я? – удивленно спрашиваю я.

– Конечно, – говорит Лалабелль. – Разве тебе не интересно, зачем ты здесь? Почему я выбрала тебя?

Я хлопаю глазами. До этого момента я таким вопросом не задавалась. Внезапно меня охватывает неприятное чувство, что что-то тут неправильно.

– И сколько мы уже сидим тут? – спрашиваю я.

Лалабелль Рок бросает на меня холодный взгляд поверх темных очков.

– Всю твою жизнь, – говорит она. – Двадцать минут, если тебе нужно точнее. Ты же знаешь, кто ты такая, верно?

Я снова хлопаю глазами и смотрю на свои ногти цвета электрик. Шевелю пальцами, и мне кажется, что при движении ногти оставляют за собой синий след. Головная боль достигла кульминации и стала невыносимой.

– Я Лалабелль, – говорю я. – Лалабелль Рок.

Лалабелль сочувственно улыбается и несколько раз легонько хлопает меня по руке.

– Одна из многих Лалабеллей Рок, – поправляет она. – А я та самая Лалабелль Рок. Покури. Помогает.

– Я не курю, – говорю я. – Это плохо для цвета лица.

– Да, – с едва заметным нетерпением в голосе говорит Лалабелль. – Я не курю. Мне надо заботиться о своей карьере. И о здоровье. И об обложках для журналов. Можешь делать что угодно.

Я беру сигаретную пачку и надрываю обертку. Неловкими пальцами вытаскиваю идеально гладкую сигарету и неуклюже вставляю ее в рот. Трижды пытаюсь добыть огонь из зажигалки, и в конце концов Лалабелль со вздохом забирает ее у меня. Она выхватывает у меня сигарету и достает еще одну из пачки. Зажав обе между губами, уверенно чиркает зажигалкой, и на мгновение в ее темных очках отражаются два язычка пламени.

– Вот, – говорит она, передавая одну сигарету мне. – Вдохни. Ты скоро освоишься. Все привыкают.

– Кто все? – спрашиваю я, и сигарета, торчащая из моего рта, дергается вверх-вниз.

– Другие Портреты. На данный момент у меня набралось достаточно. Ты будешь тринадцатой.

– Не повезло, – бормочу я, пытаясь понять. – Я не… думаю… я…

– Вдохни.

Я делаю, как она говорит, и дым заполняет мой рот, устремляется в горло и цепляется за миндалины. Я чувствую, как он густым черным смогом проникает в легкие. Мне становится страшно. Я кашляю, меня начинает тошнить, на глаза наворачиваются слезы.

– Ой, пора взрослеть, – говорит Лалабелль, закатывая глаза. – От капельки дыма никому вреда не будет. Вдохни, задержи дыхание и выдохни.

Мне не хочется, но она наблюдает за мной, барабанит пальцами по столу – цок, цок, цок. С третьей попытки у меня все получается, однако руки дрожат.

– Ну что, вспомнила? – наконец спрашивает Лалабелль.

Кажется, она овладела собой. Сейчас она мне даже улыбается, как будто я ребенок, который старается изо всех сил. Она делает глоток.

– Наверное, – говорю я и старательно думаю об этом.

Мои воспоминания состоят из двух слоев. Я отчетливо помню розовое пятнышко на халате Лалабелль. Я помню, как стеклянный стол сверкает на солнце. Я помню «Медею». Я помню, как мне советуют никогда не работать с детьми. Я помню, как держу сигарету, девственно гладкую. И все эти воспоминания цветные. Я даже могу чувствовать их запах. От них пахнет клубникой лечебного напитка, сигаретным дымом и терпкими духами Лалабелль.

А под этими воспоминаниями есть другие, и они в цвете сепия. Плоские и без запаха, как фотография. Этих воспоминаний гораздо больше; они охватывают тридцать лет. Запас на целую жизнь. Я вижу два лица. И я знаю, кто это. Одно из них мамино. Другое папино. Я ничего к ним не чувствую. Эти воспоминания – как греза.

– Я выросла, – осторожно говорю я, ожидая от Лалабелль подтверждения, – в этой местности. Поэтому-то и купила этот дом. Поместье.

– Да, – говорит она. – Только ты не должна думать в таком ключе. Ты только сама себя запутаешь. Это я выросла в этой местности. Тебя выловили из чана в моем подвале. Что еще?

– Я… ты переехала в город.

– Да, – говорит она. – Хорошо.

– Ты актриса.

– Да.

– Ты так уже делала.

– Да. Двенадцать раз. Ты тринадцатая. Почему я создала остальных?

Я сосредоточенно размышляю, и сидящая по ту сторону стола Лалабелль улыбается. Улыбка не очень-то дружелюбная. Зубы – их слишком много – блестят, как маленькие мокрые камешки.

– Не знаю, – говорю я.

– Я создала их, потому что очень-очень занятая девочка, а количество часов в сутках ограничено. Я создала их, потому что не могу разорваться, а могу сделать многое. Я могу дать миру очень много.

– Да, – говорю я.

Головная боль стихает до низкого гула. Облака снова расходятся, и я морщусь от внезапно обрушивающегося на меня солнечного света.

– Почему я создала тебя?

Я отвечаю не сразу. Я знаю ответ, но не уверена в том, что это правда.

– Ты создала меня, чтобы убить их. Тех, которые были раньше.

– Избавиться от них, – поправляет она меня, но все равно кивает и, не отводя от меня взгляд, откидывается на спинку и делает большой глоток. Я вдруг понимаю, что от сигареты у меня пересохло во рту. Оглядываюсь в надежде, что поблизости маячит кто-нибудь из обслуги с кувшином чистой холодной воды.

Думаю, здесь, на вилле, много слуг. Поместье большое. Его трудно содержать, но оно стоит того из-за красоты и уединенности. Я думаю, думаю… Ведь приятно иногда уехать из города. Свежий воздух тонизирует. Все это знают. Разве не так? Когда я только купила это поместье, вся обслуга выстроилась в шеренгу, чтобы приветствовать меня. В моем воспоминании все лица пусты.

Наверное, они улыбались мне. Все улыбаются мне. Ей.

– Ты знаешь, почему я хочу списать их? – Лалабелль хмурится. – Кури дальше. Ты сыплешь пепел на стол.

Я делаю еще одну осторожную затяжку.

– Не знаю, – признаюсь я. – Это странно. Я многое помню, но не помню, зачем я создала их и как к этому относилась. Как получается, что я вижу все отчетливо, но не могу понять, что я насчет этого думала? Почему я не могу вспомнить?

Она пожимает плечами, уголок ее рта дергается.

– Я тоже не знаю. Я не очень хорошо понимаю технологию. Мне пытались объяснить, но объяснение было долгим и скучным. Воспринимай это как магию, так проще… В общем, я собираюсь избавиться от остальных, поскольку считаю, что маленькая смерть снова пробудит в людях интерес ко мне.

Последнюю фразу Лалабелль произносит таким небрежным тоном, что у меня на мгновение возникает желание бежать прочь.

– Об этом сообщат в новостях? – спрашиваю я. – Даже если умрет Портрет, а не реальный человек?

– Если только один Портрет, то, вероятно, нет. Какой-нибудь Портрет списывается ежечасно, особенно в Баббл-сити. А если все мои Портреты будут уничтожены за одну неделю? Вот это сенсация! Тем более если никто не будет знать, кто это делает. Серийный убийца с одной жертвой… Забавно!

– Значит, это секрет. У меня будет маскировка? – Возникает более важный вопрос, и я опускаю сигарету. – Кстати, а почему я? Наверняка у тебя есть кто-нибудь получше.

– Дорогая моя. – Лалабелль тянется через стол, чтобы забрать у меня окурок. Ее пальцы мягкие и холодные – я это чувствую в тех местах, где она касается моей руки. – Не глупи. Естественно, я хочу, чтобы это сделала ты. На свете нет никого, кому я доверяла бы больше. И, естественно, только мне разрешается убить меня же.

– Конечно, – бормочу я.

– Это не основная линия. Это лазейка. Во всяком случае, так говорят мои юристы. Хотя «Митоз» все равно может поднять шум… – Она изучает выражение на моем лице. – Не переживай из-за этого. Это не твоя проблема.

Затаив дыхание, я наблюдаю, как Лалабелль допивает напиток. Сигарета вспыхивает в последний раз и гаснет, иссякая. Когда она долгим выдохом выпускает дым через нос, как дракон, ее голова опускается. Плечи расслабляются.

После этого нам практически нечего сказать друг другу. Мы еще сидим какое-то время и обсуждаем погоду. Вероятно, Лалабелль это наскучило, потому что она достает свой телефон. Я смотрю на лужайку и на яркие пятна в розовом саду.

Еще одно прекрасное утро, думаю я, как, наверное, думали все, кто оказывался на моем месте раньше.

Телефон Лалабелль издает мелодичный звон, и, словно по вызову, из глубин дома материализуется слуга и склоняется над левым плечом Лалабелль. Он невысок, но держится как мужчина высокого роста. Одет в дорогой черный костюм, однако на нем он выглядит безлико. Во все времена его прическу сочли бы непримечательной. Ботинки начищены до блеска. Единственное, что не позволяет назвать его невзрачным, это борода, которая топорщится у его рта и спускается почти до черного галстука.

Викинг в деловом костюме, думаю я, причем не злобный, не интересный и не благородный. Викинг, который растворился бы в повседневном набеге войска на монастырь. Викинг, который не изменил бы ход событий.

– Готова? – спрашивает он.

Лалабелль щелкает языком и достает из кармана халата листок. Прищурившись, скребет ногтем по бумаге, издавая тихие скрежещущие звуки.

– Думаю, это всё, – говорит она через секунду, бросая листок на стол. Я пытаюсь читать вверх ногами, но успеваю разобрать только некоторые фразы («жизнь человека священна, доверяй инженеру»), прежде чем Лалабелль взмахивает рукой. – Иди. Забирай ее.

Я думаю, что это относится ко мне, поэтому быстро встаю, но за что-то цепляюсь и опираюсь на стол, чтобы не упасть. А потом ощущаю неуютный ветерок у ног и, опустив взгляд, вижу, что на мне белый махровый халат. Подношу руку к голове и чувствую под пальцами шелковистую ткань, а не волосы.

Машинально я проверяю, есть ли розовое пятнышко на лацкане, однако ткань девственно чиста. Я оглядываю с ног до головы Лалабелль, которая одаривает меня ослепительной улыбкой. Все уже началось, понимаю я. Мы отдаляемся друг от друга.

– Ну, – говорит Лалабелль, и я по ее виду догадываюсь, что она не знает, что сказать. – Удачи, наверное.

– Я увижу тебя, когда все будет сделано? – спрашиваю я.

Лалабелль начинает качать головой, потому вдруг передумывает и кивает.

– Может быть, – решительно говорит она. – Даже наверняка. Забирай сигареты.

Я беру пачку и иду вслед за Викингом. В полумраке дверного проема в последний раз оборачиваюсь.

Она уже обнаружила розовое пятнышко на халате и стирает его рукавом. На ее лице выражение полного опустошения. Думаю, она забыла обо мне, но тут Лалабелль поднимает голову.

– Я действительно старалась, чтобы все было просто, – говорит она. – Ты же понимаешь, да?

Прежде чем я успеваю ответить или кивнуть, Викинг берет меня за локоть и уводит в дом.

В этот момент Лалабелль теряется для меня навеки.

Меня приводят в маленькую гардеробную, отделанную в бежевых тонах, и я снова вижу ее, на этот раз в зеркале.

Ростом она примерно шесть футов. Когда я развязываю шелковый шарф, по моим плечам упругим платиновым водопадом рассыпаются ее волосы. Идеальные локоны хрупки на ощупь. Я распахиваю халат. Под ним тело Лалабелль обнажено и идеально чисто. Я поворачиваюсь и изучаю ее под разными углами. Изгиб ее колен, тонкость кости, изящество щиколоток и запястий – все это в полной мере соответствует требованиям. Выглядит она так, будто ее сконструировали опытные и внимательные к деталям специалисты. Я подношу ее руку к носу и нюхаю. Кожа слегка влажная и абсолютно без запаха.

Это не совсем ее тело. Кое-чего не хватает.

Ладони у меня гладкие, как у младенца. Даже еще глаже. Кто-то когда-то сказал мне – нет, кто-то однажды сказал Лалабелль, – что важно помнить о том, что Портреты не люди. Поэтому у них нет линий на руках. Для всеобщего душевного спокойствия.

Вспомнив об этом, я наклоняюсь поближе к зеркалу и сильно щиплю себя за щеку. Больно, но отметины не остается.

Я просто фотокопия оригинала. Хотя издали может показаться, что текст написан собственноручно, при ближайшем рассмотрении разницу разглядеть несложно.

Викинг терпеливо ждет в углу, когда я закончу осмотр. Он смотрит в сторону, на маленькую картину на стене. Я наблюдаю за ним в зеркало и гадаю, то ли он не хочет смущать меня, то ли ему просто скучно. А может, это преданность Лалабелль. Ведь нескромно видеть своего босса голым. А может, он слишком часто видел ее такой. Если точнее, двенадцать раз. Разглядеть картину мне мешает его черный силуэт. Я представляю, что это открытое всем ветрам побережье.

– Что дальше? – спрашиваю наконец, и он молча указывает на стопку одежды на кресле.

– Майка поло? – критически замечаю я, перебирая предметы в стопке. – Брюки цвета хаки? Почему я должна надевать спортивные штаны?

– Они защитят твои ноги, – бесстрастно отвечает он. – Тебе придется бегать.

Я хмурюсь и надеваю брюки. Когда снова смотрю в зеркало, Лалабелль больше не похожа на соблазнительную кинозвезду. Она похожа на человека, который носит практичную обувь.

– Вот, – говорит Викинг, протягивая шляпу и облегающие солнцезащитные очки. – Надень. Собери волосы.

– Это маскировка? – спрашиваю я. Мне хочется произнести слово «костюм», и я вынуждена напомнить себе, что я больше не актриса.

– Твоим глазам нужно время, чтобы привыкнуть.

Разумно. В чане наверняка было темно.

Когда смотрю в зеркало в третий раз, я вижу, что на меня пустыми глазами смотрит стройная женщина среднего роста. Единственное, что намекает на Лалабелль, это рот. Меня вдруг охватывает страх, что от сигареты уже начали желтеть отбеленные за бешеные деньги зубы. А надо ли мне переживать из-за этого? Я делаю шаг вперед и, гримасничая, принимаюсь вглядываться в зубы. И тут рядом со мной возникает Викинг.

– Хватит, – строго говорит он. – Пора идти.

Когда мы уходим, я вижу, что на картине изображен большой и довольно уродливый голубой глаз.

Крепкой рукой обхватив мое плечо, Викинг ведет меня по комнатам и коридорам, вверх по лестницам и через арки, уверенно пересекая открытые переходы между зданиями. Даже в солнцезащитных очках мне приходится щуриться от света. Я мельком успеваю увидеть со вкусом оформленные лиловые комнаты, стальные кухонные прилавки, стеклянные стены, за которыми простираются акры кислотно-зеленой травы. Везде царит безжалостная чистота и полностью отсутствуют признаки жизни. Здесь стерильно, как в воздушном шлюзе.

Викинг не разговаривает. Мне становится интересно, привык ли он проводить такие скоростные экскурсии. Я хочу спросить у него, что думали другие. Если они тоже хотели остаться тут.

В общем, я тоже молчу. У меня на подкорке записано не общаться с прислугой. Не потому, что я хочу быть грубой, а просто потому, что это утомительно – постоянно вести светские беседы в своем же доме, куда ты приезжаешь, чтобы оказаться подальше от людей.

Я понимаю, что получила эту мысль в наследство, но, как и куртка с чужого плеча, она не становится менее уютной.

В освещенном до боли ярким светом лифте мы стоим вплотную друг к другу и спускаемся вниз.

– Вот, – говорит Викинг. Я поворачиваю голову и вижу, что он протягивает маленький пластмассовый контейнер.

Я беру его и едва не роняю – контейнер оказывается неожиданно тяжелым. Откидываю две защелки. Внутри пистолет, лежащий в гнезде из черной пены.

Я продолжаю смотреть на пистолет, и тут рядом раздается мелодичный звон – двери лифта открываются. Перед нами подземная парковка, которая тоже слишком ярко освещена. Я понимаю, что это наш конечный пункт назначения, однако ни один из нас не двигается вперед.

– Там есть глушитель, – тихо говорит мне Викинг. – И патроны. Ты умеешь стрелять из него.

– Да, – слышу я свой голос. Думаю, умею. А она злая, эта штука. И так красиво сработана… Изящество линий наводит меня на мысли о теле Лалабелль.

Викинг смотрит на меня, но мой взгляд устремлен вперед.

– Портреты принадлежат своему создателю, оригиналу. Воспринимай это как авторское право. Лалабелль уполномочила тебя избавиться от других Портретов. Это разрешено. Если ты выведешь из эксплуатации Портрет кого-то другого, это будет незаконным уничтожением имущества. Если ты убьешь человека, это будет убийство. Даже не помышляй о том, чтобы сделать что-то такое. – Его голос убаюкивает, почти как колыбельная. Слова звучат ритмично. Знакомо. Наверное, он давно отрепетировал эту речь, думаю я.

– Не буду, – говорю я.

– Ты не сможешь, – поправляет Викинг и передает мне маленький серебряный кругляшок на короткой цепочке.

– Что это?

– Твой ключ, – говорит он. – Твоя машина в третьем отсеке.

Я влюбляюсь в нее, как только вижу. Она до ужаса уродлива. Бездушное белое чудовище, а не машина.

В ней нет ничего примечательного или человеческого. Она выглядит опасной, как работающий на полную мощность завод или как акула в открытом море. И быстрой. Я подхожу поближе, я настороже, но стараюсь не показывать этого. Как любое животное, думаю я, она почувствует мою панику и набросится. Кладу руку на ее крыло и представляю, как буду давить на педаль газа. Представляю, как подо мной будут шуршать покрышки. Представляю, как буду пролетать на красный свет и гудеть всем. И вдруг я понимаю, что все эти мысли доставляют мне удовольствие. Не помню, чтобы Лалабелль любила быструю езду. Я вообще не помню, чтобы она часто водила машину.

– Это полный автомат, – говорит Викинг и открывает дверцу.

Я сажусь на водительское место, бросаю очки и пистолет на пассажирское сиденье и оглядываю кожаный салон. Пахнет так, будто машина только что сошла с конвейера, и я чувствую к ней прилив нежности, как к родному существу.

– Как она работает? – спрашиваю я. Никаких кнопок нет, и отделанная орехом приборная панель абсолютно плоская.

Викинг наклоняется мимо меня и прикасается к панели. Потайной шов расходится и обнажает стеклянный экран. Из темноты выплывают зеленые слова.

«Добро пожаловать, – написано на экране. – Куда едем сегодня?»

– У нее есть ручное управление? – с надеждой спрашиваю я.

– Только на экстренный случай, – говорит Викинг и нажимает на маленькую скрытую кнопку под приборной панелью.

Наружу выезжает еще одна панель, и со щелчком раскладывается рулевое колесо. Я опускаю голову и смотрю вниз, где из ниши уже вылезли две педали.

– Водить-то я буду сама, – говорю я и улыбаюсь ему, как я надеюсь, снисходительной улыбкой.

– Попробуй, – говорит он. – Но машина вряд ли тебе позволит. Ручное управление существует только для душевного спокойствия пассажиров.

– Гм. – Мне вдруг поскорее хочется уехать. – Это всё?

– Почти, – говорит он, и впервые за все время щетина вокруг его рта складывается в некое подобие улыбки. Я устремляю на него встревоженный взгляд. К моему облегчению, его лицо неподвижно. Может, он просто щелкнул челюстью.

– Что? – раздраженно говорю я. – Что еще?

– В бардачке бювар[4]. Там вся информация, чтобы отследить всех остальных и разобраться с ними. Я уже ввел первый адрес, но после этого тебе придется вводить пункт назначения самой. Если понадобится связаться с нами, будешь делать это через систему сообщений на приборной панели. Если будет заканчиваться энергия, найдешь «Топэль» в мини-холодильнике.

– Топливо? Для этой машины?

– «Топэль». Это торговая марка. Это то, что дает тебе силу.

– Я его ем?

– Это то, что дает тебе силу, – повторяет Викинг. Звучит как девиз.

– Отлично, – говорю я. – Ладно, пусть так.

Я закрываю дверцу у него перед носом, надеваю очки и тыкаю пальцем в мерцающий экран на приборной панели. Мне сообщают, что я могу выбрать любую музыку; что я могу сделать телефонный звонок, если надо, или отправить сообщение по электронной почте. Мне рекомендуют хорошие рестораны в округе и вдохновляют цитатой дня.

«НЕ ДУМАЙ, ПРОСТО ДЕЛАЙ».

– Ладно, – говорю я и прокручиваю экран вниз.

Я узнаю, что снаружи солнечно, что температура двадцать семь градусов, что движение довольно свободное, что сегодня Международный день борьбы с ядерными испытаниями и что в этот день умер Улисс С. Грант, родилась Ингрид Бергман, а «Битлз» дали свой последний концерт – правда, все это в разные годы. После того как мне выдается вся эта информация, меня снова спрашивают о том, куда ехать.

Я устанавливаю свои предпочтения на «быстро». Со щелчком оживает двигатель. Я откидываюсь на спинку и жду.

И жду.

Через какое-то время Викинг вежливо стучит в окно. Я нажимаю кнопку и на дюйм опускаю стекло.

– Ты должна застегнуть ремень безопасности, – говорит он. – Иначе машина не двинется в места.

Я киваю и начинаю закрывать окно, но он хватается на край стекла и останавливает его.

– На полпути к Баббл-сити есть кафе. «У тети Джулии». Там подают три вида мороженого.

– И?..

– Мне надо знать, какое вкуснее.

Я хмурюсь, глядя на него.

– Это нужно Лалабелль?

– Нет. Мне. – Он лезет в нагрудный карман и достает несколько хрустящих банкнот.

Я наблюдаю за его лицом, но по нему ничего нельзя прочесть, и через секунду я выхватываю у него банкноты и одновременно застегиваю ремень. Едва замок щелкает, машина трогается с места. Викинг поднимает руку, но я просто киваю. Мои пальцы крепко сжимают деньги.

Снаружи ярко сияет солнце; оно сразу заполняет салон жаром и светом, едва я выезжаю из гаража. Система автомобиля изо всех сил пытается этому противостоять, стекла темнеют до серого оттенка, начинают крутиться невидимые вентиляторы, однако я все равно на какое-то время чувствую себя ослепленной. Передо мной гравиевая дорога, обрамленная высокими живыми изгородями, и по мере того как машина набирает скорость, высокие металлические ворота на другом конце дороги становятся все ближе и больше.

Я, шипя, оглядываюсь на виллу.

Я не хочу уезжать! Я хочу закричать: «Лалабелль! Не заставляй меня уезжать!»

Машина увеличивает скорость, и из-под колес летит гравий. Я еду все быстрее и быстрее. Ворота все еще плотно закрыты. На секунду мне кажется, что какой-то скрытый механизм заклинило и мое путешествие закончится здесь, в самом начале, грудой искореженного металла и огнем, однако в последний момент ворота разъезжаются и я без всяких церемоний вылетаю в мир.

Вся зелень остается позади, в поместье. Когда я оглядываюсь, вижу только верхушки обстриженных деревьев над пыльной бетонной стеной. Чем дальше я уезжаю, тем больше поместье напоминает крепость, гигантскую и неприступную.

Асфальт под колесами ровный, и хотя на дороге вполне могли бы уместиться три полосы движения, все полотно в моем полном распоряжении – единственная прямая линия, конца которой не видно. Следующий час я провожу на сиденье, подтянув ноги к груди и уткнув лицо в колени.

Это странно – узнавать свое тело, которое одновременно и хорошо тебе знакомо, и абсолютно ново. Я решаю, что разумно начать с базовой механики, и некоторое время занимаюсь дыхательной практикой и вслушиваюсь в биение сердца. Когда мне это надоедает, принимаюсь перебирать музыкальные каналы. Распаковываю пистолет и прикручиваю к нему глушитель. Я бы с радостью попрактиковалась в прицеливании, но в машине мало места, хотя салон и рассчитан на пятерых.

Вытряхиваю сигареты на соседнее сиденье и считаю их (восемнадцать). Очень осторожно, чтобы не помять или не порвать, убираю их обратно в пачку. Когда пропадает интерес и к этому занятию, наконец заглядываю в бардачок.

Громким словом «бювар» называется серая папка формата А4 с двенадцатью прозрачными карманами. Одни карманы пухлые и набиты бумагами; в других только по листку.

Я просматриваю содержимое. Цели пронумерованы, но я не знаю, по возрасту ли. Дат никаких нет, и я не представляю, когда кто был создан. Это почему-то беспокоит меня, но я пока отмахиваюсь. Возможно, со временем какая-то система и выявится.

Сведения по моей первой цели занимают едва ли полстранички.

Я очень довольна собой, когда смотрю на часы и вижу, что сейчас только одиннадцать пятьдесят девять. С одним Портретом покончено, а еще только середина дня. Я достаю папку, чтобы найти следующий адрес.

В переулке стоит, прислонившись к вентиляционной трубе, папарацци.

– Она там? – спрашивает он у меня.

– Да, – говорю я. – Но она уже мертва.

– Ах, черт, – говорит он и мрачнеет. Хлопает по карману брюк в поисках сигарет, достает пачку, но та пуста.

– Но ты же все равно можешь сфотографировать ее, разве нет? – спрашиваю я и достаю свои сигареты, которые лежат в маленьком, отделанном шелком нагрудном кармане рядом с картами Таро. – Бери.

– Спасибо, – говорит он и морщится, когда видит марку «Везучая девчонка». «Интересно, – спрашиваю я себя, – мужские сигареты отличаются по вкусу от женских»?

Он поджигает кончик, выдыхает клуб дыма и говорит:

– В журналах нельзя показывать трупы. Во всяком случае, в тех, с которыми я работаю. А тебе разве не пора?

– С какой стати? – спрашиваю я и подхожу к нему поближе, чтобы лучше слышать. Сейчас шум автомобильного движения стал громче. Баббл-сити просыпается.

Он просто указывает в конец переулка, и я вижу, как в стекле витрины отражаются мигающие синие огни. Это не полиция. Они бы так быстро не приехали, да и не стали бы суетиться из-за Портрета. Я слышу, как отъезжает дверца минивэна, а потом по тротуару стучат каблучки.

Моргаю – и вижу цветок, расправляющий в темноте желтые и белые лепестки. «Митоз». Как им удалось так быстро добраться сюда? Неужели Мари их вызвала? Она мне ничем не обязана, но меня это глубоко задело бы. Мне казалось, мы подружились.

Папарацци уже идет прочь, вглубь переулка; над его плечом, обтянутым вязаным свитером, шлейфом тянется дым от сигареты.

– Эй, – кричу я, а когда он не оборачивается, я бегу за ним. – Эй, подожди!

Он все равно не останавливается, однако оглядывается и затягивается сигаретой с вопросительным видом.

Я намеревалась спросить у него дорогу, но тут слышу сзади голоса и прижимаюсь к стене.

– Сюда? – спрашивает женщина.

– Ага, наверное. Рядом еще один действующий, так что смотри в оба.

– Черт побери, где водитель? Я не собираюсь таскать труп на каблуках.

– Называй это по-другому.

Я стараюсь не шевелиться. Я жалею, что не могу заткнуть ватой уши. Голос инженера действует на меня так, что мне хочется выйти из укрытия. Папарацци что-то говорит. Я с усилием поворачиваю к нему голову.

– Что?

– Тебя подвезти? – Он бесстрастно наблюдает за мной.

На дальнем от улицы конце переулка нам приходится протискиваться между забором из металлического прута в виде пик и длинного ряда промышленных контейнеров, забитых тканями и воняющих химикатами. Там, у пожарного выхода, стоит его скутер.

– Я собираюсь пробраться на одну вечеринку в Висячих садах и разведать обстановку, – говорит он, поднимает сиденье и достает шлем. – Подойдет?

– Естественно, – говорю я, оглядываясь.

Мне интересно, как выглядел Портрет, когда я уходила. Мари вполне могла заштопать дырку, если б захотела. Крови не было, так что одежда не испачкана, а дырочку я оставила крохотную. Надеюсь, поза у нее достойная.

Я обнаруживаю, что папарацци пристально смотрит на меня.

– Эй. А ты выглядишь по-другому. Кто на тебе?

Я не сразу соображаю, о чем он. Оглядываю свой темный костюм и вспоминаю, как Мари меня учила, что говорить.

– Тут нет этикетки, – отвечаю я.

Он, явно под впечатлением, изгибает бровь; потом у него на лице появляется озадаченное выражение, но он снова смотрит на меня; потом качает головой, его лицо проясняется.

– Залезай, – говорит он. – Для тебя шлема у меня нет.

– Ничего страшного, – говорю я и сажусь. – Мне он не нужен. Как тебя зовут?

– Называй меня Веласкесом, – небрежно говорит он и добавляет: – Держись крепко.

Я одной рукой обхватываю его. Под мешковатым свитером его тело оказывается тоньше, чем я ожидала. Он первый человек, к которому я прикасаюсь. У Попутчика руки были слишком липкими.

Через плотный свитер я чувствую тепло его тела. Пахнет от него странно, табаком и выпечкой из супермаркета. На мгновение меня охватывает желание плакать. Кто у Лалабелль пах вот так? Или это запах выпечки как таковой, выпечки, которую ели до того, как она подорожала, как она стала кустарной, как ее вообще запретили? Теплой выпечки, которую достаешь из коричневого пакета и ешь прямо на улице… Думаю, я это вспомню. Когда-то и для нее все было внове.

Без предупреждения он нажимает на газ, и мы срываемся с места. Резкий переход от спокойствия к движению пугает меня, и мне приходится держаться очень крепко, чтобы не свалиться.

Веласкес лавирует в потоке машин с пугающей скоростью и устрашающей интуицией. Я не могу предугадать, куда он повернет и как будет объезжать препятствия. Через какое-то время я сдаюсь и кладу голову ему на плечо, при этом мое сердце совершает серию акробатических трюков. Но даже в таком положении я чувствую скорость по тому, как ветер цапает мои волосы. Веласкес что-то кричит мне, но из-за шума ветра я ничего не слышу и в ответ лишь издаю смешок, который быстро улетает в общий шум.

Не знаю, сколько времени проходит, прежде чем мы останавливаемся. Небо над головой подкрашено розовым и алым. Мне приходится сделать над собой усилие, чтобы расцепить пальцы; я убираю с его талии сначала одну руку, потом другую.

– Спасибо, – говорю и, слезая со скутера, чувствую, как подкашиваются ноги.

Он пожимает плечами, а я оглядываюсь по сторонам. Вижу перед собой длинную улицу, тихую, погруженную в сумрак. Лалабелль здесь раньше никогда не была. В нескольких дверных проемах замерли люди, а так улица пустынна. Рядами стоят серые многоквартирные дома без окон. Тут зажигаются уличные фонари и создают в сгущающейся темноте лужи грязно-желтого света.

– Что это? – с подозрением спрашиваю я. – Ты, кажется, говорил, что будет вечеринка.

– Так и есть, – говорит Веласкес и смеется, глядя на мое лицо. – Ты не туда смотришь. В этом районе нужно делать не так… – Он медленно крутит головой из стороны в сторону. Я тянусь за пистолетом. – …А вот так, – добавляет он и, откидывая голову как можно дальше, поднимает взгляд вверх.

Я держу руку на пистолете, но повторяю его движение, откидывая голову. В моей шее что-то щелкает. И я вижу это. Я вижу сразу все.

Она была здесь, однако никогда не удосуживалась посмотреть на это отсюда.

Над нами, на высоте десяти, двадцати, пятидесяти этажей, другой мир. Каждое окно залито светом: мигающим аварийно-синим, мягким, сочащимся радиационно-зеленым, пульсирующим красным и мерцающим припадочно-белым. Между зданиями натянуты золотые и серебряные тросы, словно там свил себе гнездо гигантский калейдоскопический паук. Сейчас, подняв голову, я слышу звуки. Грохот басов и крики.

– Что это? – шепотом спрашиваю я.

На меня накатывает приступ головокружения, но я не могу отвести взгляд; вместо этого часто моргаю и вижу на внутренней стороне век остаточное изображение, узор «горошек».

– Висячие сады. Высшие эшелоны, детка, – говорит Веласкес. – Но пока это ничего. Еще полдесятого. Они только готовятся. Ты знаешь…

– Что я знаю?

– Предполагается, что сегодня вечером ты там. Лалабелль Рок в списке гостей.

Я изгибаю бровь и размышляю. Если там Портрет, значит, все складывается удачно. У меня нет с собой папки, но я уверена, что ничего страшного не случится, если я нарушу очередность. А если там не Портрет, если там настоящая Лалабелль, тогда…

– Ладно, остаюсь, – говорю я. – Мы пойдем туда? На вечеринку?

– Ты с ума сошла? Мы не можем туда идти. Ты хоть представляешь, какую охрану они нанимают для таких вещей?

– Тогда зачем мы здесь?

– Чтобы занять хорошие места, – выдает он мне загадочный ответ и глушит двигатель.

«Хорошими местами» оказывается мокрый вонючий переулок через дорогу. Там мы устраиваемся на мусорных баках, и Веласкес приступает к сложному процессу настройки своего фотоаппарата.

От скуки я стучу ногой по баку, пока Веласкес не говорит мне прекратить. Достаю карты Таро и, щурясь в тусклом желтом свете из окна наверху, просматриваю их. Раскладываю их по порядку, потом тасую и принимаюсь вытаскивать карты наугад. Башня, в которую ударила молния. Пятеро мужчин, дерущихся палками. Семь плывущих в небе кубков, наполненных драконами, змеями и привидениями. Я жалею, что так невнимательно слушала Попутчика. Интересно, где он сейчас, спрашиваю я себя, нашел ли своего мастера…

Наступает ночь, а мы всё сидим; холод от крышки бака пробирается в тело. Я уже думаю, что никто не придет и что я зря теряю время.

Когда я готова сдаться и отправиться на поиски автобуса, который довезет меня до автостоянки, начинают прибывать гости. Сценки повторяются одна за другой: подъезжают темные машины, и люди нервно спешат мимо появившихся из ниоткуда и замерших у дверей мужчин и женщин в темных костюмах.

– Неудачники, – пренебрежительно говорит сидящий рядом Веласкес. – Ничтожества.

– Откуда ты знаешь? – спрашиваю я.

– Они приехали вовремя.

Ради этих людей он даже не считает нужным поднимать фотоаппарат. Через некоторое время подъезжающие гости становятся более шумными. Облаченные в меха и на высоких каблуках, они вылезают из лимузинов, открывают бутылки с шампанским. Окликают друг друга, перекрикивая музыку из автомобильного радио. Завязывается какая-то потасовка. Некоторые из них курят у входа в наш переулок, но нас не видят, либо им плевать на нас. Они разговаривают друг с другом, и я слышу обрывки фраз («Жаль, что Кэролайн не придет», «Ты готов?», «Дай мне минутку»).

Появляется мужчина в шелковом пальто. Все смотрят на него и отворачиваются без объяснений. Наблюдая за тем, как он с бесстрастным лицом уходит в темноту, я наклоняюсь к Веласкесу и пихаю его локтем.

– Почему они так с ним? Я знаю его – его фото расклеены по всему модному кварталу.

– Он – Портрет.

– И что?

– Поддельный Потрет.

– Как они определили? – Я вытягиваю шею, чтобы получше рассмотреть его, но он уже ушел. – Ему же не просвечивали глаза особым светом.

Веласкес пожимает плечами.

– Это видно. Вблизи. Ему повезло, что они не вызвали специальную перевозку.

Расстроенная, я лишь плотнее запахиваю вокруг себя жакет.

Постепенно собирается очередь. Вышибалы с мертвыми глазами стоят, сложив на груди руки.

– Тебе не нужна ее фотография? – спрашиваю я, когда узнаю подающую надежды музыкантшу в неоновом комбинезоне.

Лалабелль однажды встречалась с ней на ток-шоу – диковинкой шоу было то, что беседа велась в надувном замке. Подающая надежды музыкантша тогда отказалась снимать шпильки.

Веласкес энергично мотает головой.

– Мелкая сошка.

Проходит еще час, прежде чем на вечеринку начинают слетаться большие шишки. Их прибытие не афишируется. Одни пытаются затеряться в группах или спрятаться под большими плащами, как детективы в нуарном кино. Другие вылезают из машин с распахнутыми объятиями, расширенными зрачками и ручками в руках, чтобы раздавать автографы. Однако почти все они скользят сквозь толпу с величайшим достоинством. Их улыбки любезны, они машут рукой, не отрывая локоть от бока. И Лалабелль училась махать вот так – это делается для того, чтобы не было видно, как трясется плоть на руке. Наблюдая за ними, я сочувствую им и даже ощущаю слабую боль в запястье.

Лалабелль самое место там, в толпе, но я сижу здесь и наблюдаю из переулка. Она назвала бы такую ситуацию нелепой. И я чувствую ее отвращение – оно, словно призрак, устроилось у меня на плечах. Рядом щелкает Веласкес, как трудолюбивый жук. У меня урчит в желудке, и исходящий от папарацци запах теплой выпечки вызывает у меня злость.

Занятая всем этим, я едва не пропускаю ее прибытие.

Она едва не падает, когда вылезает из лимузина и спотыкается, однако ей удается устоять – она опирается на чью-то руку. Выпрямившись, поворачивается, и я слышу, как Веласкес удовлетворенно фыркает и как щелкает затвор.

Я, как и он, мгновение вижу ее в идеальном обрамлении. Одна изящная рука лежит на крыше машины. Спина прямая. Глаза обведены темно-зеленым; их взгляд устремлен вдаль, за нас, на какой-то далекий берег. Сегодня она в золотистом мерцающем платье, таком длинном, что подол волочится по грязному тротуару. Вьющиеся волосы образуют вокруг ее головы кремовое облако.

В этот момент я ужасно горда ею. Выглядит она царственно. Божественно. Может, это не гордость. Может, это ностальгия. Я спрыгиваю с бака.

– Ну что, – говорю Веласкесу, – это было весело. До встречи.

Я чувствую на себе его взгляд, когда перехожу улицу и присоединяюсь к толпе. А не завидует ли он мне из-за того, что я могу пересечь пропасть, а он вынужден оставаться в тени? Всего двадцать шагов, не больше – и во мне что-то меняется. Когда я оказываюсь на другой стороне, я уже не наблюдатель, а полноправный участник.

– Лалабелль! – кричу я, и она поворачивается.

На ее лице медленно читается узнавание. Она улыбается и в приветственном жесте поднимает руку. Я вижу безупречно гладкую ладонь, и меня охватывает странная смесь облегчения и сожаления. Интересно, думаю я, какой номер у этого Портрета. Идея нарушить очередность мне не нравится.

– Дорогая! – говорит она и обнимает меня. Он нее сильно пахнет духами. На теле я не чувствую пота; она все равно что блоттер для тестирования парфюмерии. – О, я так рада видеть тебя!

– Вот как? – с сомнением спрашиваю я.

– Конечно, – говорит она. – Ведь ты приехала, чтобы заменить меня, верно?

Прежде чем я успеваю ответить, от толпы отделяется энергичный молодой человек и окликает Лалабелль по имени. Мы обе поворачиваемся, но его взгляд устремлен только на нее. Вероятно, рядом с золотистым платьем я становлюсь незаметной.

– О, господи, это и в самом деле ты, – изливает он свои эмоции. – Просто не верится. Не могу поверить. Неужели это на самом деле ты?

– Да, – радушно лжет Портрет, сжимая руки так, чтобы он не видел ладони. Вполне возможно, он все знает, но она не мешает ему притворяться. – Это я.

– Я твой самый горячий поклонник, – искренне говорит он. – Я видел все, где ты играла. Даже рекламы. Даже школьный спектакль. Ты была восхитительна. Ты всегда восхитительна.

– Спасибо тебе большое, – говорит Портрет и кладет руку ему на плечо. У него такой вид, будто он сейчас хлопнется в обморок, его испуганный взгляд мечется к ее руке. – Знаешь, это так важно для меня…

– Я просто хотел, чтобы ты знала… – говорит мужчина и замолкает, словно пытаясь осознать всю грандиозность того, что он собирается сказать, – …что я люблю тебя. На самом деле.

– Я тоже тебя люблю, – ласково говорит Портрет. – Я так рада, что встретилась с тобой!

Мужчина восторженно выдыхает. Они улыбаются друг другу. Шум толпы немного стихает, и на мгновение мне кажется, что этих двоих окружает слабое свечение.

Продвижение очереди возобновляется, и связь между этими двумя прерывается. Лалабелль берет меня за руку и тащит за собой в здание. Мы идем по темному, освещаемому только вспышками коридору, и толпа затаскивает нас в лифт. Кто-то жмет на кнопку, и мы начинаем подъем в клаустрофобной тесноте.

Мы с Портретом оказываемся в дальнем углу. Я вижу только плечи и затылки. Кто-то пихает меня локтем, я пихаюсь в ответ, чем вызываю сердитый ропот.

– Эй, Лалабелль, – кричит какой-то мужчина в толпе, – что этот подонок говорил тебе?

– Это ты, Реймонд, придурок, а он не подонок, – отшивает его Портрет, поворачивая голову в сторону говорящего. – Он очень забавный.

Невидимый Реймонд резко хохочет, но ничего не говорит.

– Прости, – шепчет мне Портрет.

– Ничего страшного, – говорю я. Я злюсь не меньше нее.

Любовь истинного поклонника – это красивая и ценная штука. К ней нельзя относиться несерьезно или пренебрежительно. Эту мысль я унаследовала от Лалабелль, однако она пробуждает во мне очень сильные эмоции, и я даже допускаю, что она принадлежит и мне.

В тесноте я чувствую, как чья-то рука скользит по моей спине и застывает на моей попе. Потом сжимает ее, причем настолько сильно, что мне больно. Я вскрикиваю, и рука исчезает.

– В чем дело? – спрашивает Портрет, широко распахнув карие глаза.

– Кто-то лапает меня, – говорю я. Мне жаль, что я не могу шевельнуться и вытащить пистолет. Уж больно много тут людей.

– Что? – возмущается она. – Кто? Негодяй! Покажи мне его, и я скажу вышибале.

Я дергаю головой в ту сторону, откуда появилась рука.

– Позади меня.

Она оглядывается, и гневное выражение улетучивается с ее лица, уступая место бессодержательной маске.

– О, – без всякого выражения говорит она. – Даже не переживай. Не стоит того.

– Что ты такое говоришь? – Я чувствую себя преданной.

Все же поворачиваюсь и наконец вижу того, кто лапал меня, потом отворачиваюсь. Мои губы плотно сомкнуты. Лалабелль встречалась с ним раньше.

Следующие шестьдесят этажей мы с Портретом стараемся не смотреть друг на друга. На девяносто шестом этаже раздается тихий звонок, и лифт выплевывает нас.

Вечеринка в полном разгаре, вокруг страшный шум и хаос. Люди сплетаются и расплетаются; свет отражается от них, но все равно слишком темно, чтобы разглядеть лица. Грохочет музыка, но со всех сторон доносится разная: диско, джангл и блюграсс, блюз, и бедрум-поп, и дэт-метал. Кто-то пытается танцевать под эту какофонию, но им мешают те, кто сидит по-турецки на танцполе и играет в карты. Сквозь толпу я вижу стол для пинг-понга, где пара ангельского вида близнецов небрежно перекидывают через сетку шарик.

Мы вступаем в этот хаос, держась друг за друга.

– Что ты говорила? – кричу я. – Насчет того, чтобы я заменила тебя?

– Что? – кричит она в ответ. – Что ты сказала?

Я делаю еще одну попытку, но ее обрекает на неудачу убойная комбинация из Шопена, дабстепа и хлопков от пробок бутылок шампанского. Портрет крепко берет меня за предплечье и тащит через толпу к огромному, во всю стену, окну. Внизу в мерцающих огнях раскинулся темный Баббл-сити.

Стоя вплотную к стеклу, я чувствую холод, поднимающийся из этой темноты. Мы поворачиваемся спиной к этому обрыву глубиной тысяча двести пятьдесят футов. Теперь мы слышим друг друга.

– Так лучше, – говорит она. – Теперь мы можем слышать собственные мысли.

– Я приехала не для того, чтобы заменить тебя, – быстро говорю я, чтобы сразу отбросить все сомнения.

– О, – говорит она, и вдруг, к моему ужасу, ее подведенные зеленым глаза наполняются слезами. – О.

Я не двигаюсь, мне некомфортно. Мучительная пауза тянется долго, пока она пытается взять себя в руки. Ее губы дрожат. Наконец издает дрожащий вздох. Я не знаю, можем ли мы плакать, возможно, это необходимо для такой актрисы, как Лалабелль. Должно быть, это физраствор.

– Ты хоть представляешь, – тихо говорит она мне, – сколько времени я хожу по всяким тусовкам?

– Нет.

– Целых пять месяцев, – печально говорит она. – Целых пять месяцев я танцую, веду светские беседы и хожу на чертовых шпильках. Целых пять месяцев я питаюсь канапе и оливками из мартини. Так жить невозможно.

– Пять месяцев? – спрашиваю я, не веря своим ушам. – Без перерыва?

– Почти, – отвечает она, устремляя невидящий взгляд в пространство. – Иногда, между пятью и десятью утра, у меня есть время, чтобы заехать в гостиницу. Если нет вечеринок у бассейна, на которые нужно идти обязательно, или бранчей на крыше. Больше всего я люблю гардеробные. Можно забраться под шубы и устроить себе гнездышко. Однажды я просидела в гардеробной целых два дня, пока меня не нашли.

– А кто нашел? – в ужасе спрашиваю я. – Лалабелль велела за тобой следить? Ее телохранители здесь?

– Нет, – с несчастным видом отвечает она. – Только ее друзья. Они, видишь ли, слишком сильно любят меня. Им не хватает общения со мной. А я не могу дать им достаточно… О, боже, вот они опять идут.

Она выпрямляется, тщательно скрывая гримасу недовольства, и нацепляет на лицо сияющую улыбку.

– Дорогие! – радостно вскрикивает она и широко распахивает объятия.

Из толпы с одинаковыми белозубыми улыбками выныривают две женщины и окликают ее. Все трое напыщенно обнимаются, я замечаю, что ни у одной из женщин на ладонях нет линий. Они рассеянно улыбаются мне, однако вниманием своим не одаряют, лишь делают комплимент моему костюму. Вскоре вокруг них образуется толпа, и в какой-то момент мой Портрет исчезает.

Я подумываю о том, чтобы отправиться на ее поиски, но в последнюю секунду меня останавливает воспоминание о руке на моей попе. И я решаю вместо этого выпить, причем чего-нибудь крепкого. Хватаю с подноса у проходящего мимо официанта высокий бокал с чем-то, щедро сдобренным фруктами, и расхаживаю взад-вперед вдоль окна, делая маленькие глотки. Напиток лазурно-голубого цвета и очень крепкий. Мне нравится, как он притупляет мои чувства и превращает мигающий свет в гипнотический туман.

Я прохожу мимо обнявшейся пары, которая смотрит в ночь.

– …приходило в голову думать об этом городе как о живом существе? – тихо спрашивает он свою спутницу.

– Приходило. Это зверь, – отвечает она. – Чудовище.

Дальше я прохожу мимо двоих друзей в расстегнутых смокингах. Они мрачно смотрят в темноту.

– Этот город, – говорит один другому, – разрывает человека изнутри, правда?

После того как я подслушала третий или четвертый подобный разговор, мне становится скучно, и я допиваю свой напиток. Сейчас я чувствую себя пьяной, и такое состояние мне нравится. У меня приятно покалывает кончики пальцев на руках и ногах. Прохожу мимо шведского стола, заставленного блюдами с едой. В центре – гигантский лебедь с распростертыми крыльями; похоже, все перья вернули на место после того, как достали его из духовки. Рядом с лебедем суетится мужчина в металлической маске-домино и вилкой выскабливает мясо с ребер.

При виде меня он поднимает голову.

– Я тебя знаю? Разве не тебя убили сегодня утром?

– Ты меня с кем-то перепутал. – Я отворачиваюсь, и у меня скручивает желудок.

Пробиваю себе путь через толпу и наконец нахожу Портрет. Она в полуобморочном состоянии и сидит, ссутулившись среди зеленых листьев, в цветочной кадке. Ее веки опущены. Стоящий рядом с ней мужчина бодро рассказывает ей о «прыжке веры» Кьеркегора[10]. Я смотрю на него, и он затыкается и идет прочь на поиски нового слушателя. Удаляясь, озадаченно оглядывается, и я понимаю, что он оценивает нас. Наверное, когда мы рядом, это напоминает разворот модного журнала. Деловой наряд и туалет для развлечений.

– Я приехала не для того, чтобы заменить тебя, – кричу я ей в самое ухо. – Я приехала, чтобы избавиться от тебя.

Секунду я сомневаюсь в том, что она услышала меня. Потом ее глаза медленно открываются, спина напрягается.

– Ну почему ты сразу не сказала? – радостно восклицает она. – Это же здорово! Так даже лучше.

– А ты не хотела бы просто остановиться? – спрашиваю. – Отдохнуть?

Не знаю, почему я спрашиваю. Ведь такой выбор я ей дать не могу. Я объясняю это любопытством.

– Я устала отдыхать, – говорит она. – Это как один долгий сон в гостиничном номере. Через какое-то время тебе становится скучно от обслуживания номеров и телевизора, и ты начинаешь тосковать по вечеринкам, даже если у тебя болят ноги. Постоянно просыпаться и засыпать – это утомительно. Хоть один раз мне хотелось бы закрыть глаза и не думать о том, что скоро мне придется их открыть.

Я наблюдаю за тем, как разноцветные блики скользят по ее лицу, а потом киваю.

– Ладно. Как мне это сделать? Чего бы тебе хотелось? Может, найдем гардеробную?

Она склоняет голову набок, и я вижу, что ей в голову приходит какая-то идея.

– А давай так, – говорит она. – Ты берешь бокал шампанского и идешь к западному окну. Если к тому моменту, как допьешь шампанское, ты не увидишь, как я пролечу мимо, ты просто подойдешь и сама столкнешь меня с крыши.

– Почему ты предпочла так? – озадаченно спрашиваю я.

– Почему нет? – говорит она. – Если это моя последняя вечеринка, я хочу уйти с нее с триумфом. Дать им пищу для пересудов. Обычно все забывают, с кем виделись на подобных мероприятиях. А вот меня они запомнят.

– Ладно, – говорю я, пожимая плечами. – Только подожди, пока я найду шампанское.

Шампанское мне найти не удается, поэтому вместо него я беру виски. Она машет мне на прощание, и я иду к западному окну. Она совершает последний круг почета по залу, и я впервые вижу, как велика ее власть. Она, словно танцуя, переходит от группки к группке, позирует для снимка, улыбается какой-то истории, наклоняется, чтобы поцеловать кого-нибудь в щечку. К западу от шведского стола она останавливается и рассказывает заключительный анекдот. И выскальзывает из зала, прежде чем все успевают отсмеяться.

Я поворачиваюсь к окну. Музыка продолжает грохотать, кто-то толкает меня, и немного виски выплескивается мне на руку. Я оглядываюсь по сторонам в поисках салфетки, чтобы вытереть руку, и едва успеваю заметить золотистое пятно, что проносится мимо меня по ту сторону стекла.

Она напоминает падающую звезду.

Я жду, что кто-то закричит, но никто, кажется, ничего не заметил. Может, кто-то и кричал, но его крик затерялся в музыке. Я незаметно приближаюсь к какой-то парочке у окна, но те поглощены друг другом.

– Я этого не вынесу, – страстным шепотом говорит он. – Мне больно видеть тебя с ним. Это сводит меня с ума. Почему ты ему не скажешь? Скажи ему сегодня же.

– Не могу, – отвечает она. – Ты же знаешь, что не могу.

Я не задерживаюсь, чтобы узнать почему. Это их личные дела, к тому же от коктейлей у меня начинается головная боль.

Пробираюсь к лифту и еду на цокольный этаж. На этот раз в одиночестве, поэтому путь кажется мне более долгим.

По дороге вниз я думаю о предыдущем Портрете, которого оставила в «Уэллспрингс». Когда она перестала двигаться, ее суставы почти мгновенно застыли; я видела те места, где они соединяются. Было довольно забавно, честное слово – то, как быстро это произошло. К моему уходу из ее глаз уже вымылся цвет. Можно было бы согласиться и на белый цвет для моего костюма – крови совсем не было.

У выхода из здания я останавливаюсь в нерешительности. Слышу доносящиеся снаружи крики и вопли, кто-то даже рыдает. Я понимаю, что Портрет, вероятно, упал на людей в очереди, ожидающих, когда их пропустят. Надеюсь, она не упала на своего самого преданного поклонника. Я впадаю в ступор, представляя, что творится снаружи.

– Здесь есть другой выход? – спрашиваю я у охранницы.

Она указывает вправо, и я почти выбегаю из здания. Не знаю почему. Спешить-то некуда.

Мне приходится ехать двумя автобусными маршрутами, прежде чем я нахожу спиральную автостоянку, на которой оставила свою машину.

В обоих автобусах я единственный пассажир. Я испытываю странные ощущения, сидя в одиночестве на пластмассовых сиденьях в окружении мусора, оставленного пассажирами пригородных поездов. Во втором автобусе в проходе осталась даже лужа блевотины. Если я закрываю глаза, то чувствую запах побывавших в салоне пассажиров, всех тех занятых людей, которые спешат на работу и обратно, домой, а потом в рестораны, ночные клубы и кинотеатры. В первом автобусе я представляю тех, кто сидел на моем месте до меня. Я представляю, как они проводили время: читали, слушали музыку или просто смотрели в окно. Во втором автобусе мне в голову приходят более тревожные мысли. О гигиене. Я прикидываю, какие болезни они могли выдыхать в воздух и чего касались липкими руками. Я замираю и пытаюсь не дышать. Через какое-то время обнаруживаю, что мне вообще дышать не обязательно. Но лучше все же дышать, чтобы не пугать людей.

На конечной остановке на стене павильона висит постер с «Медеей». На меня затравленно таращится заляпанная кровью Лалабелль, сжимающая в костлявых руках кукольный домик.

«Воистину ужасающий, – говорится в цитате. – Смотреть тяжело».

Дата выхода на экраны приближается. И я вспоминаю о том, что у меня не так-то много времени.

Я машу ей – правда, без всякого радушия. Отвернувшись от постера, вижу, как позади меня на улицу въезжает желтая машина. Она движется очень медленно, почти крадется, перемещаясь от одного круга уличного света к другому. Я иду прочь и слышу, как эхом отдается нервный и частый стук моих каблуков.

Я испытываю облегчение, когда нахожу свою машину там, где оставила ее. Внутри чистота и полный порядок. Если нужно, я могу настроить температуру и влажность, включить музыку. В бардачке лежит моя папка.

Какое-то время я просматриваю документы. Сегодня утром было двенадцать Портретов. Сейчас уже девять. Первые два шли по порядку, но мне надо в тусклом свете найти тот, за которым я охотилась на вечеринке.

Я нахожу ее в самом конце.

Вероятно, все это время Спенсер ждал выстрела, потому что, когда я заканчиваю, он тут же выглядывает в дверь и спрашивает:

– Она не захотела попрощаться?

– Нет, – лгу я. Я просто забыла спросить. – Она сказала, что будет слишком тяжело.

– Ну ладно, – бодро говорит Спенсер, входя в приемную. – Наверное, так лучше. Терпеть не могу, когда женщина плачет.

Стоя в носках, он смотрит на нее и рассеянно жует сельдерей, веточку которого держит в руке. Ее очки упали на пол, и я, плохо понимая зачем, поднимаю их и прячу в карман брюк.

– Все случилось так быстро, – грустно говорит Спенсер. – Еще бы чуть-чуть времени… Жаль, что Лалабелль не предупредила меня. Лулу хотя бы смогла найти новую секретаршу.

– Сожалею.

– Это не твоя вина, крошка, – говорит он, и в его глазах появляется огонек. – Точно не хочешь шампанского? Я один всю бутылку не выпью.

– Нет, не хочу. Со мной всё в порядке.

Встаю и секунду смотрю на тело, прикидывая, как все сделать. В конечном итоге наклоняюсь и неуклюже закидываю его на плечо, как это делают пожарные. В первые мгновения качаюсь под его тяжестью, потом, обретя равновесие, понимаю, что оно действительно весит немного. И все равно мне странно, что у меня это получилось. Наверное, за это нужно благодарить личного тренера Лалабелль.

– Ты забираешь тело? – спрашивает Спенсер. – Какого черта?

– Это стандартная процедура, – бросаю я. – Можешь открыть дверь?

Он не двигается с места, и я вижу, как в его лице мелькает нечто мрачное и уродливое. В следующее мгновение это исчезает, и Спенсер снова улыбается, открывая на обозрение белые, ровные зубы.

– Конечно, – говорит он, с небольшим поклоном открывает дверь и жестом предлагает мне пройти. – Постарайся не закапать жидкостью ковер, ладно? У меня больше нет никого, кто мог бы вызвать чистку.

Спенсер идет вслед за мной на лестницу, но рукой преграждает мне путь, когда я собираюсь шагнуть на первую ступеньку.

– Вот, – говорит он и протягивает маленький бумажный прямоугольник.

– Что это?

– Мой номер. В какой-то момент тебе захочется позвонить мне. Ты сама поймешь, когда этот момент наступит.

– У меня есть твой номер, – упрямо говорю я. – В машине.

– Не этот. Этого номера нет ни у кого в мире, кроме тебя.

– Даже у Лалабелль? – спрашиваю я. У меня начинает болеть спина.

– Тем более у Лалабелль, – говорит Спенсер и уже тише продолжает: – Я серьезно, солнышко. Обязательно наступит момент, когда ты окажешься перед риском замарать руки. Сильно замарать. И вот когда он наступит, ты это поймешь. И не будешь одинока.

Под весом Секретарши я не могу дотянуться до бумажки. Спенсер колеблется, потом подходит ближе, и я чую запах мягкого сыра в его дыхании. Он осторожно опускает бумажку с нагрудный карман моего жакета. Мне хочется оттолкнуть его, но я не рискую, так как груз уже начинает давить на плечо. Спенсер подмигивает мне, быстро пятится от меня, выставляет вверх большой палец и подносит руку к уху, изображая телефон.

– Не забудь, – говорит он. – Я приду. Ночью или днем.

Спустившись на два этажа, я закрываю глаза и делаю глубокий вздох. Меня тошнит от запаха еды, волосы Портрета противно щекочут щеку. Они напоминают пластиковые волокна. Она с каждой минутой все больше походит на куклу.

– Как ты думаешь, у нее всегда были такие ощущения? – спрашиваю я у Секретарши. – После встреч с ним?

Она не отвечает.

Когда мы добираемся до машины, я сбрасываю ее в багажник.

– Ну, и что мне с тобой теперь делать? – спрашиваю у нее.

Она выглядит неряшливо, поэтому я трачу время на то, чтобы уложить ее руки и ноги более изящно.

Вернувшись на водительское место, смотрю на время. Три двадцать четыре. Зеленые буквы расплываются у меня перед глазами. На экране новая вдохновляющая цитата дня.

Я просыпаюсь на следующее утро и обнаруживаю, что она сняла с меня туфли. Некоторое время лежу на диване и покачиваю ногами в носках. Ощущения приятные. В первый раз, когда я просыпалась, пробуждение наступало медленно и принесло мне головную боль. Я не помню, как меня вытаскивали из чана и отключали от приборов. Помню только розовое пятнышко на халате Лалабелль.

А вот от такого пробуждения, быстрого и полного, чувствуешь себя замечательно. Ради развлечения я представляю, что момент моего рождения – именно сейчас, что я за всю жизнь не сделала ничего неправильного, ничего плохого, вообще ничего.

Странно, что у меня появляются такие мысли. Что я сделала неправильного?

– Доброе утро, – звучит голос. – Я поставила в микроволновку твой вчерашний кофе.

Открываю глаза и вижу, что на меня смотрит Портрет с карим и голубым глазами.

– Где мои туфли? – спрашиваю я.

– У двери, – говорит она. – Весьма милые, кстати. Мне очень нравится каблук.

– Вот как? – сонно спрашиваю я. – Они не такие уж практичные. Один человек сказал мне, что одежда должна быть практичной. Что нужно надеть ее утром и забыть о ней.

– И чего в этом хорошего? – говорит она. – Одежда, она как сценический костюм. Должна радовать тебя.

Я сажусь и беру у нее кофе. Чашка такая горячая, что обжигает мне руки, но когда я делаю глоток, кофе оказывается чуть теплым. От этого вкус не очень приятный. Я наблюдаю за Портретом, глядя на нее поверх темной поверхности кофе. Рубашка в пятнах краски исчезла; ее заменили красные спортивные шорты и футболка, которая извещает меня о том, что «В «О. К. Коррал» по вторникам всегда подают тако!».

Я пытаюсь осмыслить эту загадочную фразу, а Портрет тем временем склоняет голову набок и улыбается мне. И я вдруг понимаю, что мне трудно думать.

– Я собиралась готовить обед, – говорит она. – У тебя будет время поесть, прежде чем ты убьешь меня?

Я вспоминаю вчерашние жесткий стейк и мерзкий коктейль и с сомнением хмурюсь.

– Что ты будешь готовить?

– Омлет, – говорит она. Я успокаиваюсь. Омлеты – это единственное, что умеет готовить Лалабелль. Их трудно испоганить.

Я размышляю.

– Хорошо, – говорю я. – Я вполне могу подождать.

Она кивает и исчезает из моего поля зрения. Я продолжаю сидеть на диване и пью быстро остывающий кофе. Толстый шерстяной плед сполз на пол; вероятно, во сне я сбросила его. Вязка неровная, с множеством прорех. Наконец я встаю и складываю его, а потом аккуратно кладу на диван. Плед розовый и очень мягкий на ощупь.

Оглядываясь по сторонам, я прикидываю, сколько сейчас времени, и тут вижу на стене ходики в виде кошки с двигающимися глазами и хвостом. Часы кажутся знакомыми. Может, у Лалабелль в детстве были такие?

Половина двенадцатого. Лофт наполнен солнечным свет, проникающим через мансардное окно и большие наклонные окна по всей южной стене. Снаружи видны верхушки деревьев, они ярко-зеленые на фоне затянутого дымкой городского горизонта. Еще я вижу два уткнувшихся в небо шпиля, изогнутую крышу храма, минарет. Роше-дю-Сэн странное место. Старше всего, что есть вокруг, но скрытое тенью, почти забытое. Я копаюсь в воспоминаниях Лалабелль, они разрозненны и редки. У меня возникает ощущение, что это место мало что значило для нее.

Прошлой ночью мне снилось, как я покидаю контору Спенсера.

Мне снилось, что я должна тащить Секретаршу по шаткой пожарной лестнице на двести этажей вниз. Она становилась все тяжелее и тяжелее, пока я не поняла, что несу не одно тело, что у меня на закорках златовласый Портрет, а поверх нее еще два Портрета. Я попыталась скинуть их, но в меня вцепились четыре пары рук; сорок пальцев царапали мне лицо и тянули меня за волосы.

В другом конце помещения все еще живой Портрет, Художница, мечется по кухне и подпевает радиоприемнику, стоящему на холодильнике. Песенка о дьяволе. Пока она готовит, я встаю и рассматриваю картины на стене.

При дневном свете я понимаю, почему Художница смеялась, когда я говорила о выставках. Я плохо разбираюсь в живописи, но даже мне ясно, что картины ужасны. Перспектива искажена, цвета аляповаты, техника до смешного сырая. Каждый выбор, сделанный при написании картин, был неправильным. Глаза – а я могу только догадываться, что это глаза – смотрят на меня со всех стен и напоминают перекошенные воздушные шарики. Слезящиеся, затуманенные, налитые кровью – они превращают лофт в кошмар окулиста.

– Ты пишешь только глаза? – кричу я, не отводя взгляд от одного особенно уродливого образца, который выглядит так, будто поражен инфекцией.

– Сейчас да, – отвечает она, перекрикивая шипение на сковородке. – Некоторое время назад были облака. А до этого – ключи.

Здесь есть и другие произведения искусства: приземистая, наполовину расплывшаяся глиняная статуя того, что могло быть тигром. Несколько пялец с вышивками на рояле. Я задаюсь вопросом, не в этом ли реальная причина, почему Лалабелль так сильно ее любит. Одним своим существованием этот Портрет доказывает, что Лалабелль всегда делала правильный выбор. Не растрачивала свой потенциал.

Рояль все еще на месте, но в утреннем свете это просто инструмент. Однако меня все равно к нему тянет. Я сажусь на табурет, кладу руки на клавиши. Не особо задумываясь, играю первые аккорды какого-то произведения.

– Ты наверняка помнишь это, – говорит у меня за спиной Художница. Мои руки замирают, и я поворачиваюсь к ней.

– Не помню, – говорю я. – Я вообще не представляю, откуда знаю это.

– Нет, – говорит она, – я о названии песни.

Я мотаю головой.

– Кажется, она называется «Как время течет».

– Откуда ты это знаешь, если не помнишь?

Я хмуро смотрю на рояль и играю несколько нот. Теперь, когда я сосредоточена, у меня это получается плохо. Я пытаюсь сыграть гамму, но сдаюсь.

– Сомневаюсь, что мои воспоминания работают, – вынуждена признать я. – Раньше я думала, что знаю все, что знала Лалабелль. Сейчас я в этом не уверена. И это здорово сбивает с толку.

Художница долго молчит, а потом говорит:

– Пошли есть.

Я сажусь за стол, и она ставит передо мной тарелку. Омлет выглядит не очень аппетитно, но и сгоревшим он тоже не выглядит. Улучив момент, я украдкой нюхаю его. Он кажется вполне съедобным, и я решаю рискнуть.

– Апельсинового сока? – спрашивает она, и тут ее глаза расширяются и она щелкает пальцами. – Лысые! Вот что это было.

– Ты о чем? – спрашиваю я, протягивая пустой стакан за соком.

– О том, что я писала раньше. Между ключами и облаками. Так и знала, что что-то забыла.

– Зачем?

– Меня интересовал… – она крутит пальцем у макушки, – процесс формирования. Мне всегда казалось, что лысые участки очень выразительны. Как второе лицо, только на макушке. А тебе?

– Едва ли я обращала внимание на лысины, – честно признаюсь я, и она улыбается и качает головой.

– Нет, я о том, что тебе хотелось бы написать.

Я откладываю нож и вилку и медленно жую, размышляя. На память приходят лишь внутренность лифта и салон моей машины, но я сомневаюсь, что это было бы интересно.

– Не знаю, – говорю я. – Птиц.

Она хмыкает и вилкой указывает на меня, как бы говоря, что я делаю правильный выбор.

– Соек, – выдаю я и ощущаю странное расширение в груди. – Я бы писала соек.

– А как насчет уток? – спрашивает она, судя по голосу, на полном серьезе. – Тебе нравятся утки? Тут рядом есть парк с озером. Тебе надо бы сходить туда. У них там еще и лебеди.

Я киваю, но когда вспоминаю шведский стол, моя улыбка гаснет. Я откладываю вилку.

– Это было бы замечательно, – говорю, – но сомневаюсь, что у меня есть для этого время.

Она моет тарелки и вежливо расспрашивает меня о работе. Я рассказываю ей, что у меня осталось восемь Портретов, включая ее.

– Значит, я пятая, – делает вывод она, отскабливая сковородку. – Интересно, этот номер что-нибудь значит?

Вопрос наводит меня на мысли о Попутчике, и я не думая ляпаю:

– Получается, что ты Иерофант.

– Что я такое?

Я достаю карты и раскладываю их на столе. Она подходит и встает позади меня, вытирая руки полотенцем. Шут, Маг, Верховная жрица, Императрица, Император. Пятая карта – Иерофант в высокой остроконечной шляпе.

– Подожди, – говорит она, наклоняясь вперед и опираясь рукой на стол. – Это же шестая карта.

Она так близко, что ее волосы касаются моего плеча, и я отодвигаюсь, странно взволнованная этой близостью.

– Да, – говорю и стучу пальцем с голубым ногтем по Шуту. – Но вот эта под номером ноль.

– Ну а что такое иерофант[11]? – спрашивает она, беря карту и рассматривая ее. – Священник?

– Не знаю, – признаюсь я. – Я не изучала значение.

Она секунду разглядывает карту, потом переворачивает ее вверх ногами, как будто это поможет найти спрятанный ключ. Я остро чувствую ее присутствие рядом с собой, однако не хочу смотреть на нее. Наконец она кладет карту на стол и выпрямляется. Мое тело расслабляется.

– Иерофант, – произносит она медленно и с удовольствием. – Мне нравится. А ты кто?

Я беру карту и показываю ей. Она разглядывает ее с непроницаемым лицом.

– Гм, – говорит она через секунду. – Думаю, подходит.

– Согласна, подходит, – довольно говорю я. Я рада тому, что она тоже это увидела. Тут присутствует определенная схема, последовательность. Все предопределено, как в моей папке. Я надеюсь, что она это понимает. Почему-то для меня важно, чтобы она понимала.

Она молчит, и вдруг ее лицо проясняется.

– Хочешь послушать стихотворение, которое я написала?

Я колеблюсь, прикидывая, сколько сейчас времени. Мне действительно пора уезжать.

– Давай, – говорю я, – но только покороче.

Она улыбается с явным облегчением и потом долго ищет листок в беспорядке своего жилища. У меня появляется ощущение, что гостей у нее бывает мало. Я сажусь на подлокотник дивана, надеваю свои туфли и иду к окну. Отсюда вид на город не самый лучший, он не идет ни в какое сравнение с панорамой, что открывалась из тех окон, где мы стояли с Тусовщицей. Я вижу автомобильную парковку и щит с рекламой холодильника, который может составлять план питания. Бо́льшая часть улиц скрыта под деревьями, однако сквозь листву все равно виден утренний поток машин.

Я пытаюсь разобрать буквы на кофейне и тут замечаю желтую машину, припаркованную у тротуара. Мой взгляд скользит мимо, однако мое внимание привлекает фигура, привалившаяся к капоту. Хотя на этом человеке красная бейсболка и солнцезащитные очки, в его позе, в том, как скрещены его ноги и как он раскрытой пятерней опирается на металл… Есть что-то знакомое, как будто я видела это на постере какого-то фильма.

Человек поворачивает голову, и я, несмотря на его темные очки, убеждаюсь, что он смотрит прямо на меня.

– Ага! – восклицает Художница, да так громко, что я вздрагиваю.

Я отворачиваюсь от окна и вижу, что она держит в руке листок бумаги.

– Нашла! Ты готова?

Я киваю. Я начинаю нервничать. Я шеей чувствую взгляд.

– Называется «Любовь – это рыба». – Она откашливается:

Закончив, она выжидающе смотрит на меня. Я пытаюсь изобразить на лице глубокую задумчивость.

– Гм, – говорю я, – это интересно.

Она сникает.

– Чушь, да? Я думала, вероятность, что получится чушь, велика, но сомневалась.

– Неужели любовь именно такая? – спрашиваю я. – Звучит не очень-то привлекательно.

– Нет, – мрачно говорит она, – не такая, правда? На самом деле я не знаю. Я просто предполагаю. Я никогда не любила.

– Я тоже.

Мы смотрим друг на друга. Я четко осознаю, что у нас закончились все поводы для отсрочек.

– Насколько ты близка к окончанию своей картины? – спрашиваю я.

Она хмурится, между ее разными глазами появляется морщинка.

– Нужно нанести еще один слой. А так я почти закончила.

– Ну а что, если… – Я сглатываю и понимаю, что нервничаю. – Что, если я вернусь за тобой попозже? Чтобы у тебя было время закончить. Только тебе придется пообещать, что ты никуда не сбежишь.

Ее лицо абсолютно спокойно, и на секунду мне кажется, что она не услышала меня, не поняла.

– Ладно, – наконец говорит она. – Буду ждать тебя здесь. Вряд ли это займет у тебя много времени.

– Да, – соглашаюсь я и смотрю в свою тарелку, на желтые разводы от масла и яйца на ноже. А омлет-то был вкусным.

По пути к машине понимаю, что забыла на кухонном столе карты Таро. Мгновение мучительно решаю, идти за ними или нет. И не иду. Ведь я все равно скоро вернусь. Может, карты будут напоминать ей обо мне… Я тихо напеваю, когда сажусь в машину и включаю двигатель. Мне кажется, это песенка из радио.

Папка лежит на пассажирском сиденье, и я хмурюсь. Я была уверена, что оставила ее в бардачке. Взбудораженная этим, вспоминаю о желтой машине, только когда нахожусь на выезде из города.

Следующий Портрет живет в южной части долины, на склоне, и носит имя Пруденс Андерсон. Этот факт, отпечатанный четкими буквами, тревожит меня. Пруденс замужем за человеком, занимающимся недвижимостью, и двое ее детей ходят в местную школу. Пруденс преподает актерское мастерство подросткам на факультативе при школе и иногда работает на озвучке на местной радиостанции. У нее есть домашнее животное. Она принимает участие в местной политической жизни. Однажды ее останавливали за неосторожное вождение, но ей удалось выкрутиться и избежать штрафа. Пруденс выписан рецепт на успокоительные, которые она редко принимает. Состоит в родительском комитете, ходит в тренажерный зал и является членом двух групп книголюбов.

Информация все идет и идет, страница за страницей описывает ее жизнь.

Лалабелль корявыми заглавными печатными буквами приписала:

Мой следующий пункт назначения – вестибюль гостиницы «Аполло», но сначала мне нужно заехать кое-куда.

К тому моменту, когда моя машина паркуется у ворот Парка мученицы, туман почти рассеялся, однако когда я вылезаю из салона, меня облепляет влажный серый воздух. Открывая багажник, я сожалею о том, что не купила в «Уэллспрингс» какую-нибудь более теплую, чем просто костюм, одежду.

Секретарша лежит там, где я ее оставила, пряди закрывают ее лицо. За время, что она провела в багажнике, ее волосы и глаза стали почти бесцветными. Она напоминает нераскрашенную куклу.

– Прости, что так долго, – говорю я. – Думаю, тебе здесь понравится. Я слышала, здесь водятся утки.

Мне приходится потрудиться, но все же я достаю ее из багажника, усаживаю себе на спину так, что ее голова оказывается у моего левого плеча. Она не тяжелая, просто жесткая, негнущаяся и холодная. Мы проходим в ворота и идем по гравиевой дорожке, обсаженной розовыми кустами; мужчина, выгуливающий собаку, кидает на нас странный взгляд.

– Слишком много выпила, – говорю я, с деланым раздражением закатывая глаза. – Бранч затянулся.

Он, судя по виду, хочет что-то сказать, но его ши-тцу пытается догнать обертку от фастфуда, и в этой чехарде нам с Секретаршей удается улизнуть от него. Я наклоняюсь вперед так низко, что волосы скрывают мое лицо, – не хочу, чтобы меня узнали. Меня пугает мысль о том, что я могу закончить так же, как тот Портрет с автобусной остановки, – голодной и грязной, с бумажками, которыми тычут мне в лицо в желании получить автограф.

Туман настолько плотный, что мои волосы мгновенно напитываются влагой. В парке остались самые стойкие из обитателей Баббл-сити. Я знаю, парк красив, а если б не знала, об этом мне напомнили бы тысячи фильмов. И в части этих фильмов блистала Лалабелль. Когда светит солнце, парк похож на зеленую бархатную шляпу на макушке Роше-дю-Сэн. На самой вершине холма можно найти прохладную тень под статуей Мученицы и видеть внизу, как на ладони, весь город.

Сегодня, однако, смотреть не на что, вокруг одна серость. Деревья, украшающие парк, могли бы посоперничать в высоте с небоскребами вдали. Я затылком чувствую чей-то взгляд и представляю, как стаи диких белок глядят на нас с веток и точат когти. Мимо пробегает несколько любителей пробежек; они затянуты в спандекс, их челюсти плотно сжаты. Одинокий уличный музыкант слишком увлечен подсчетом денег в шляпе, чтобы обратить на нас внимание. Когда мы поднимаемся к декоративному озерцу у статуи Мученицы, туман уплотняется настолько, что холм кажется островом, плывущим в дымчатом море. Неожиданно туман расступается, и я вижу, что на мокрой лужайке устроилось на пикник семейство из четырех человек. Я едва не падаю от неожиданности. Щека Секретарши касается моей щеки, и меня передергивает. Я легонько подбрасываю ее, чтобы вернуть в нужное положение.

Мы проходим мимо закрытого ларька с мороженым, потом мимо крохотной лодочной станции у самой воды. Там в шезлонге сидит мужчина. Его шея обмотана шарфом так, что виден только нос, а шапка натянута до самых бровей.

– Нужна лодка? – кричит он, и я качаю головой.

– У нее морская болезнь.

– Как знаешь, – скорбно говорит он.

Когда мы добираемся до кромки воды, я почти задыхаюсь. Укладываю Секретаршу на скамейку. Ее голова мотается, как у пьяного спящего бомжа. Я поднимаю на скамью ее руки и ноги и сажусь рядом. Дырка от пули четко выделяется на белой блузке, поэтому я прячу ее, прикрывая кардиганом. Если б у нее пошла кровь, пятно выглядело бы как гвоздика или роза в петлице. Как бы то ни было, сейчас переломный момент.

– Неплохо, правда? – говорю я, глядя на озеро. Пока уток не видно. Кто-то воспользовался предложением владельца лодочной станции и медленно и упорно выписывает дугу на воде. Позади него на платформе очертания огромной статуи; правда, ее лицо теряется в тумане. Информационная табличка сообщает мне, что тоненький ручеек, питающий озеро, – это единственный природный источник воды в городе.

– Жаль, что такая погода, – говорю я Секретарше. – Но, думаю, тебе не будет холодно.

В тростнике у воды слышу шорох и вижу, как в зарослях мелькает клюв. Смотрю на Секретаршу и улыбаюсь. И чувствую себя полной дурой.

– Какая же глупость, – говорю я, наблюдая, как утка выходит на берег и машет крыльями. – Но я не могу отделаться от ощущения, что твоя смерть – это неправильно.

Секретарше нечего ответить на это.

– И что зря мы не пообщались чуть дольше… Ну, до того, как все случилось. Ты наверняка знала значительно больше меня.

Я плохо представляю, как ей это объяснить. Это не ревность, хотя мне и хотелось бы разобраться в таких вещах, как промышленные секреты, обкусанные ногти и все то, что затевает Спенсер. Возможно, дело тут не только в том, что все это кажется несправедливым. Несправедливо, что она потратила столько времени на понимание вещей, а тут пришла я, и все это стало бесполезным.

Вероятно, все так и должно быть. Как сказала Лалабелль, нечего плакать по сбежавшему молоку. Я все равно не смогла бы заплакать, даже если б захотела. Я устроена по-другому.

Лодка уже успела подойти ближе к берегу. Кажется, у гребца проблемы с лебедем. Я некоторое время наблюдаю их борьбу. Когда лодка поворачивает, я встаю, подхожу к самому краю и вглядываюсь в туман.

– Эй! – кричу, приставив ладони рупором ко рту. – Эй, кажется, я тебя знаю!

Лодка добирается до берега, причем довольно быстро, потому что лебедь отказывается прекратить преследование. Из-за темной подводки для глаз лицо гребца несет отпечаток безумия. По всей видимости, в этой битве он потерял свою черную кожаную куртку. Без нее его руки выглядят тощими, на нем рваная черная сетка и застиранная черная футболка. Похоже, ему не выдали ни плаща, ни остроконечной шляпы, что печально, потому что он промок.

– Помоги, пожалуйста! – кричит он. – Там есть веревка!

– Бросай сюда, – говорю я и тихо добавляю, обращаясь к Секретарше: – Не переживай. Это быстро. Мы давно знакомы – я его подвозила.

Он бросает веревку, и я шагаю вперед, чтобы поймать ее. Черный лак на его ногтях облупился до кутикул. Но и мой тоже, кстати.

– Тяжелый день? – спрашиваю я, подтягивая лодку к берегу. Он неуклюже перелезает через борт.

– Меня отправили сюда, чтобы попрактиковаться в предзнаменованиях, – говорит Попутчик; его лицо приобрело зеленоватый оттенок. – Что у меня отлично получается! Но с местными птицами, должно быть, что-то не так. Они ужасно подлые.

– В предзнаменованиях? – спрашиваю я.

– В предсказании судьбы. Судьбу можно предсказывать, наблюдая за птицами, – говорит он, садясь на скамью и проводя рукой по мокрым волосам. – По звукам, которые они издают, по схеме их полета, по… – Хмурится, вероятно, только что заметив Секретаршу. – С ней всё в порядке?

– Она мертва, – говорю я. – А какие птицы есть у тебя дома?

– Гм… Вороны, и совы, и… Это ты… это ты убила ее? – Он часто-часто моргает.

– Да, но в этом нет ничего страшного, – говорю я, подходя к Секретарше и ласково поднимая ее руку ладонью вверх, чтобы он мог видеть. – Она такая же, как я.

– А… Ясно, – говорит он, но все равно отодвигается от нее. – Это та самая работа, что тебе нужно сделать?

– Отчасти, – говорю я и перехожу на шепот: – Только не болтай об этом, ладно? Иначе мне придется убить и тебя.

– Гм…

Я улыбаюсь.

– Шучу. Это было бы противозаконно.

Его плечи расслабляются, но он все равно устремляет на меня странный взгляд.

– Кажется, ты совсем другая, чем в ту нашу встречу…

Я пожимаю плечами.

– За день многое может случиться.

– Это да, – говорит он, наблюдая, как его лодка мягко бьется о берег. – Странный этот город, правда?

– Учитель оказался хорошим?

– Он потрясающий. У него очень много книг, и он талантливее, чем я думал. Говорит, что у меня большой потенциал. Он… – Попутчик замолкает и принимается крутить свои кольца. – Ну, он много говорит о своем разводе.

Я хлопаю его по плечу и тут соображаю, что так и не помыла руки. Попутчик замечает «кровь» Пруденс одновременно со мной. У него плохо получается скрыть свое отвращение, и я вижу, как его лицо искажает гримаса.

– Извини, – говорю я. – Ну, была рада снова повидаться с тобой. Но у меня плотный график.

– Подожди, – испуганно говорит он, – неужели ты так и оставишь ее здесь?

Я смотрю на Секретаршу. Она говорила, что ей хочется место поприятнее.

– Как ты считаешь, ей здесь понравилось бы? – спрашиваю я у Попутчика.

– Я ее не знаю, – говорит он и размышляет. – А тебе бы понравилось?

Я задумываюсь над этим, потом оглядываюсь – туман, вода, деревья.

– Наверное, великовата, да? – говорю, кивая на статую. – Зачем они сделали ее такой огромной?

– Наверное, чувствовали себя виноватыми. – Я изгибаю бровь, а на лице Попутчика отражается удивление. – Разве ты не знаешь историю? Они заблудились в пустыне…

– Кто?

– Не знаю… люди. Первые, кто обосновался здесь. Думаю, они бежали от чего-то или, возможно, искали новые места для жизни. Как бы то ни было, они умирали в пустыне, и эта женщина вывела их сюда. Она сказала им, что здесь будет вода, а когда воды не оказалось, они убили ее. Ее кровь превратилась в ручей. Поэтому она стала святой покровительницей путешественников.

– Ну, похоже, она вела их не к воде. Может, они сделали правильно, что убили ее. Может, надо было найти для города место получше.

Попутчик пожимает плечами.

– А еще она покровительница глупцов. И швов.

– Швов?

– Ну, когда она появляется – а это, по словам моего мастера, случалось всего несколько раз, – она… Как бы сшита. Они, видишь ли, порезали ее на куски после того чуда. Они думали, что она озеленит всю долину.

– И она озеленила?

– Не похоже, правда?

Я секунду размышляю над этим, потом смотрю на Секретаршу.

– Святая покровительница глупцов?

– Верно.

– Может, тогда она присмотрит за нами, – говорю я и задумчиво прищуриваюсь. – Наверное, если б это была я… Я бы предпочла плыть в лодке.

Мы несем ее вместе. Вода накатывает на мои ноги, и от этого на память сразу приходит Джон. Он уже дома? А дети с ним? Почему я обо всем этом думаю?

Попутчику не хочется прикасаться к ней, поэтому именно я скрещиваю руки на груди Секретарши. Придя к выводу, что она готова, наклоняюсь над ней, одной рукой придерживая лодку. Лежа в лодке, как в гнездышке, она напоминает мраморную статую. Капли дождя падают на ее прозрачные и невидящие глаза. Я пытаюсь закрыть их, но веки стали жесткими и не поддаются. В своем наряде она могла бы сойти за кадр из черно-белого фильма, и маленькие голубые перышки на ее серьгах-блеснах – единственное яркое пятно во всем облике.

– Плохо, что у нас нет цветов, чтобы заплести ей в волосы.

– Уж больно это в духе Шекспира, – бормочет позади меня Попутчик. Он наблюдает за дорожкой, чтобы предупредить, если появятся люди. Очень мило с его стороны, честное слово. Дурачок. Он не знает, что объяснение ситуации заняло бы пять секунд, а потом все обо всем забыли бы. В худшем случае они попытались бы взять автограф или какой-нибудь трофей. Даже у откопированной знаменитости есть ценность.

Только вряд ли их заинтересовала бы Секретарша. Лалабелль Рок – блондинка из блондинок.

– Она играла в Шекспире дважды, – говорю я, изучая лицо Секретарши. – Бьянку и Пердиту. Получалось не очень хорошо. Она все время забывала текст. – Перевожу взгляд на него. – Кстати, это тайна. И я, между прочим, должна буду убить тебя, если ты кому-то расскажешь.

Он жестом изображает, как застегивает рот на «молнию».

– А Офелию ей так никогда и не дали, – с сожалением говорю и отталкиваю лодку от берега. Она плавно скользит по воде, раздвигая туман. Утка следует за ней в фарватере, как похоронная процессия, а потом теряет к лодке интерес.

Попутчик вздыхает.

– Ручаюсь.

Чтобы подбодрить его, я покупаю нам обоим кофе в ларьке с мороженым. Попутчик выбирает со сливками и уговаривает стоящую за прилавком женщину выдать ему лишние пакетики с сахаром. Я отдаю ему и свои два. Черный кофе приятно обжигает нутро и почему-то наводит меня на мысли о Художнице.

– А можно мне еще и мороженого? – спрашивает он, и я с трудом сдерживаю желание рассказать ему о ней.

– Конечно.

В последний момент я покупаю себе выпечку. Ее выдают теплой и в бумажном пакете.

– Хотел сказать тебе, – говорит он, когда мы оказываемся за воротами и собираемся разойтись в разные стороны. – Завтра мы будем смотреть твой фильм.

Я тупо смотрю на него, прежде чем до меня доходит.

– О, «Медею»? Он уже в прокате?

На меня накатывает паника. Предполагалось, что все, кто есть в моем списке, должны быть мертвы до премьеры.

– У моего мастера есть билеты на предпремьерный просмотр. Получил их от какого-то продюсера, для которого делал одну работу.

– Работу?

Попутчик явно смущен, он с серьезным видом лижет мороженое.

– Выполнял для них один ритуал на… на… в общем, на вечеринке.

– Какого рода вечеринке? – Он пожимает плечами, и я пристально смотрю на него. – Ты вот этим собираешься заниматься?

Он пьет кофе, и мы наблюдаем, как белка, подергивая носом, взбирается на ворота.

– Может быть.

– Не смотри фильм, – говорю я. – Тебе он не понравится.

– Он твой большой поклонник, – говорит Попутчик и устремляет на меня осуждающий взгляд. – А я и не знал, что ты такая знаменитость, когда мы познакомились…

Я жую свою булочку и размышляю над его словами. Я не знаменитость. И никогда ею не была.

Булочка вкусная, сладкая и пахнет сливочным маслом, но я не знаю, такой же ли у нее вкус, как у той, что Лалабелль ела много лет назад.

– У тебя есть ручка? – спрашиваю я и, когда он достает ручку из одного из многочисленных карманов, подписываюсь подписью Лалабелль на пустом бумажном пакете.

Он благодарит меня, складывает его и осторожно убирает в карман. Я наблюдаю за ним, и у меня в животе появляется странное ощущение. Странно писать свое имя и при этом чувствовать себя так, будто подделываешь чужую подпись.

По Баббл-сити гуляют тысячи поддельных подписей. Даже если подпись воспроизведена идеально, вплоть до последней точки над i, она все равно ничего не стоит, потому что ненастоящая.

– Ну что, думаю, мы еще увидимся, – говорит он, потом колеблется секунду и, наклонившись ко мне, шепчет: – Будь осторожна. Мне кажется, за тобой следят.

– Что? Ты видел их?

– Нет, но я их почувствовал. Там, в парке. У кого-то очень дурные намерения.

Я поворачиваюсь к воротам парка. За ними сплошная зелень, перемежающаяся тенями. На секунду мне кажется, что я вижу, как между листвой мелькают платиновые волосы.

– Ладно, – говорю, заставляя себя отвести взгляд от ворот, – буду осторожна.

Он улыбается и неуклюже хлопает меня по плечу. Пройдя по улице довольно большое расстояние, оборачивается и машет мне. Я машу в ответ.

Когда я завожу машину, автоматически включается радио. Я несколько мгновений сижу, потягивая кофе и слушая мягкую скрипичную музыку. Допив, сминаю бумажный стаканчик, бросаю его под сиденье и достаю папку.

Досье на мою следующую цель очень толстое – кажется, жизнь у этого Портрета насыщенная. Одни встречи, назначенные на эту неделю, занимают пять страниц. Я быстро просматриваю их.

В квартире света нет. Мне кажется, что комнатка маленькая. Мне кажется, я вижу мебель и картины в рамах на стене, но в темноте все предметы – это лишь тени различных форм.

Одна тень, более плотная, чем другие, придерживает открытую дверь.

– Входи, – говорит она. – Присаживайся.

Я ковыляю мимо нее и плюхаюсь на похожий на кресло сгусток темноты. Единственный свет – это свет уличных фонарей; он падает через окно, и жалюзи разрезают его на полосы. Ковер тоже поделен на полоски светлого и темного, как клавиатура у пианино. Пока Портрет идет ко мне, я представляю, будто она идет по клавишам и играет ноты.

– Я знаю, кто ты, – тихо говорит Портрет. – Я знаю, зачем ты пришла.

– Можно мне… – У меня болит голова. – Можно мне стакан воды?

– Нет, – говорит она.

Я слишком утомлена, чтобы разглядывать ее. Соскабливаю засохшую жидкость с подбородка, и кусочек застревает у меня под ногтем.

– Мне звонят весь день, – продолжает она. – Ты не очень-то скрывалась. Это кровь Пруденс?

– Да, – говорю я. – Кто звонил тебе? Какая из остальных?

– Разве это важно? Рано или поздно нам всем придет конец. – Она кружит по комнате, то и дело проводя рукой то по двери, то по краю стола, то по книжному шкафу. Мне удается взглянуть на нее, когда она попадает в полосы света; кажется, в ней нет ничего особенного. Платиновые волосы, белая льняная пижама, мои рот, и глаза, и нос. Просто Лалабелль, такая же, как и остальные.

– Как тебе город? – спрашивает она. – Странное место, правда?

– Запутанный.

– А ты уже заметила его странность? – спрашивает она. – Смотрела карту?

Карта есть на стене у Спенсера. Теперь я понимаю, что было не так.

– Баббл-сити – не настоящее название.

– Верно, – говорит Портрет. – До того, как здесь появился город, в центре долины просто был большой холм. Однажды они взяли ее и порезали на куски. Там, где ее кровь коснулась холма, забили ключи со сладкой водой, а там, где разбросали ее тело, выросли деревья. Из-за этого они сделали ее святой и, когда построили город, назвали его в ее честь. Вот поэтому на карте Баббл-сити называется по-другому.

– Зачем ты мне все это рассказываешь?

– Мне кажется, важно точно знать, где тебе предстоит умереть.

Моя рука тянется к пистолету под порванным жакетом.

– Тебе известно, зачем она создала меня? – не двигаясь с места, спрашивает Портрет.

Я молчу, прикидывая расстояние до двери. Я не знаю, зачем ее создали – у меня не было времени внимательно прочитать досье.

– Для налоговых целей, – заявляет Портрет. – Вот зачем.

– Для налоговых целей? В каком смысле?

– Не знаю, – с горечью отвечает Портрет. – Жить. Вот и все инструкции, что мне дали. Один раз в месяц на мой банковский счет поступают деньги. Сумма достаточная, чтобы можно было жить. Даже эта квартира мне не принадлежит. Ты знаешь, каково это – целых десять лет жить без цели, без предназначения? Ничего не делать, только целыми днями смотреть телевизор, покупать еду и есть. Ты знаешь, каково это – проводить всю свою жизнь в скуке?

– Ты могла бы писать картины, – шепчу я.

– Что? – огрызается она и, делая шаг вперед, оказывается в полосе света.

Я вижу ее выражение: зубы оскалены, губы изогнуты, брови сведены на переносице. На этом искаженном ненавистью лице ее глаза спокойны и холодны, как шарики льда из морозилки.

– Я хочу, чтобы ты знала: я дала тебе возможность усомниться, – тихо говорит она. – Я провела собственное исследование. Я дала тебе время задуматься над своими действиями.

Я напрягаюсь. Она стоит против окна, и на его фоне ее силуэт резкий и четкий. Снаружи припаркована желтая машина.

– Так вот кто следил за мной…

Она не сдвигается с места. Тут до меня доходит, почему она показалась мне неестественной. За все время с того момента, как я вошла в квартиру, она ни разу не вздохнула.

Я резко отодвигаюсь в сторону (слишком медленно) и тянусь за пистолетом, но она делает изящный выпад и ногой выбивает его из моей руки. Я поворачиваю голову, наблюдая, как пистолет скользит по полу, и в это короткое мгновение она бросается на меня.

В моем левом глазу взрывается боль, мое поле зрения засыпано звездами. Прежде чем я успеваю понять, что случилось, новый удар, апперкот, отшвыривает назад мою голову. Я охаю, и тут третий удар, кулаком в живот, выбивает воздух из моих легких. Ослепшая, одурманенная, задыхающаяся, я вываливаюсь из кресла на пол.

– Черт, – пытаюсь сказать я. Получается какое-то хриплое бульканье.

– Тебе нет надобности дышать, – говорит она мне. – Пора взрослеть. Прекрати эту театральщину.

Я чувствую, что она медленно обходит меня, и когда поднимаю взгляд, она пинает меня в спину.

Мне кажется, я издаю сдавленный звук. Мне кажется, меня сжимает спазм, но я уже не могу понимать свое тело. Боль похожа на что-то живое, она существует отдельно от меня. Это животное, которое сидит у меня на спине. Я не могу сбросить или понять его. Мне остается только свернуться калачиком на полу. Раньше я считала, что познала, каково это, когда тебе делают больно.

Портрет надо мной продолжает вещать.

– …ты знала, – говорит она, и слова льются густым злобным потоком, – что мы созданы для того, чтобы выживать?

Из глаз течет. Я хриплю и мотаю головой, не отрывая ее от пола. Я не вижу Портрет, но чувствую ее передвижения, когда она рыщет вокруг меня. Неожиданно наклоняется, и я отшатываюсь.

– Нас можно убить, – говорит она; ее лицо так близко, что я со всей определенностью понимаю: она не выдыхает. – Но мы не умрем. Пока нас кто-нибудь не убьет.

Я опять мотаю головой, ощущая щекой ворс ковра. В этот момент я готова на все, лишь бы мне снова не причиняли боль. Портрет говорит в странной певучей манере, и я гадаю, не отрепетировала ли она эту речь заранее.

– Я брала уроки, я изучала, и тренировалась, и практиковалась. В боксе, крав-мага́[13], самбо, айкидо, дзюдо; я ходила на стрельбище, я толкала штангу и даже пробовала заниматься кроссфитом. Знаешь, сколько оружия распихано по этой комнате?

Красный туман боли не рассеивается, но локализуется. В моей руке, в моем глазу, в моем лице и животе. Все эти места очень уязвимы, их надо защищать, зато теперь я могу нормально дышать. Устремляю взгляд вдаль, к горизонту ковра, и вижу под диваном пистолет.

– Извини, я знаю, что болтаю слишком много, – говорит Портрет, прекращает расхаживать взад-вперед и наклоняется надо мной; на ее лице почти нежность. – Мне мало с кем доводится поговорить.

Я хриплю ей, и она сочувственно хмурится.

– Я не хочу причинять тебе боль, – говорит она. – Это просто выживание. Ты же понимаешь это, правда?

– …нет, – удается выдохнуть мне.

– Может, и нет, – говорит Портрет и проводит пальцами по моему подбородку. – Ты убила других, чтобы выжить? Если да, то я, наверное, могла бы простить тебя. Но ведь это не так, правда? Сомневаюсь, что ты успела узнать, что значит выживать. Зачем ты это делаешь?

Я не знаю. Потому что мне велела Лалабелль. Потому что у меня есть серая папка формата А4. Потому что мне выдали пистолет, а не кисть для рисования. Потому что я тринадцатый номер, карта Смерть.

– Такова моя цель, – шепчу я. – Для этого меня создали.

Она грустно улыбается.

– А тебе хочется это делать?

Хочет ли рояль, чтобы на нем играли? Хочет ли лошадь, чтобы на ней скакали верхом?

– Не знаю, – говорю я. – Нет. Да.

– Что ты хочешь? – спрашивает она. Когда наклоняется ниже, мне кажется, что ее правый глаз голубой. – Ты хочешь жить?

Я сглатываю и пытаюсь откатиться в сторону пистолета. Моя сломанная рука вытягивается, и в следующее мгновение я кричу, когда она наступает мне на пальцы.

– Я так и думала, – говорит она почти с сожалением. – Значит, ты все понимаешь.

Я смотрю на нее. Она стоит надо мной спиной к окну и напоминает монолит. Высеченную статую, древнюю и неподвижную.

– Вставай, – говорит она. – Я ждала этого всю жизнь. Я не позволю тебе так легко проиграть.

Очень медленно я встаю на четвереньки, потом поднимаюсь на ноги. Скрюченная от боли, я ниже нее даже на каблуках. Прижимаю руку к груди и думаю о картах Таро, которые все еще лежат на кухонном столе. «Она поймет? – спрашиваю себя я. – Когда я не вернусь?»

Если я потерплю неудачу, Лалабелль просто создаст новый Портрет, чтобы тот занял мое место. И мне интересно, когда этот Портрет, вооружившись пистолетом, посмотрит в мансардное окно, будет ли он так же колебаться, как колебалась я? Может, Художница тоже приготовит моей замене стейк. Надеюсь, что приготовит. Надеюсь, моя замена окажется храбрее меня. Надеюсь, она будет добрее.

– Давай, – говорит стоящий передо мной Портрет, – ударь меня. Попробуй. Дерись, если хочешь жить.

Я поднимаю руки, но они дрожат, а левая слишком изуродована, чтобы складываться в кулак. Она смеется, и я замахиваюсь. Она ловко уворачивается, и начинается настоящая драка. Хотя называть это дракой слишком великодушно. Каждое мое движение неуклюжее, неуверенное. Я неистово набрасываюсь, она грациозно парирует.

Однако скоро ей становится скучно. Она принимается пихать и толкать меня, ее удары слишком быстры, чтобы я могла защититься от них или сосчитать их. Я чувствую, как во мне растет раздражение. Я не тот соперник, которого она искала. Со мной скучно. Я – старая кошелка, бредущая на поводке. По ее ударам я понимаю, что она злится. К тому моменту, когда я падаю, она уже не испытывает никакого удовольствия.

– Прекрати, – выдыхаю я. – Пожалуйста, прекрати.

– И это всё? – печально говорит она. – После такого долгого ожидания? Это все, что ты можешь мне предложить?

Я смотрю на пол. Мне кажется, что он вращается, как вода в омуте. Я наклоняюсь вперед, и меня начинает затягивать. «Быть доброй, – думаю я. – Ты должна все делать по-доброму».

– Другие, – слышу я свой голос, – придут другие, если ты убьешь меня.

– А они будут сильнее?

– Да. И хитрее. – Я закрываю глаза. Вот рту сухо, такое впечатление, будто я наелась песка.

– Она же не оставит меня в покое, да? – тревожно спрашивает Портрет. – Она будет преследовать меня? Даже если я перекрашу волосы и уеду из города? Даже если я буду убивать всех, кто придет от нее?

– Конечно, – устало говорю я. – Она загонит тебя на край света.

Портрет делает шаг вперед и достает из-за спины нож. Вероятно, все это время он был у нее в заднем кармане. Другая ее рука хватает меня за волосы и оттягивает мою голову назад, открывая шею. Я думаю о том, как Художница смотрела на меня снизу вверх. Мне тоже хочется посмотреть вверх, чтобы увидеть разноцветные огоньки. Я пытаюсь дышать. Вот что, вероятно, чувствовали другие.

Раздается звонок домофона.

На секунду мы обе застываем, глядя на дверь. Звонок звонит непрерывно, как будто кто-то не отпускает кнопку.

Портрет подходит к окну и отодвигает штору. Я подумываю о том, чтобы отползти в ванную, но тут она громко ругается.

– Это идиоты из «Митоза». Они с тобой?

Я мотаю головой. Она хмурится, возвращается ко мне, опускается на колени и дотрагивается до моей сломанной руки. Я пытаюсь убрать руку, но она подносит ее к свету и, поворачивая туда-сюда, разглядывает повреждения.

– Вероятно, я выбила маячок, – тихо чертыхнувшись, говорит она. – Они потеряли связь. Можешь встать?

– Ты позволишь им увезти меня? – У меня в груди поднимается паника. – Неужели ты не можешь просто убить меня?

– Это не так-то легко, – говорит она. Звонок звонит, и она проводит пальцами по своим волосам. От ее ледяного спокойствия не осталось и следа.

– Прошу тебя.

Она пощипывает свой нос, потом, вероятно, принимает решение, потому что встает и идет к двери.

– Поднимайтесь, – говорит она в домофон, возвращается ко мне и тянет меня за руку. – Вставай. Подождешь в моей комнате. Я избавлюсь от них.

– Но, – бормочу я, – инженер…

– Я и от него избавлюсь.

Она ведет меня через дверь в аккуратную маленькую спальню и помогает мне лечь на покрывало с цветочным рисунком.

– Просто… сиди тихо, ладно? – говорит она, и прежде чем она уходит, я ловлю ее за руку.

– Спасибо.

Она смотрит на меня, ее лицо непроницаемо.

– Может, она была права насчет тебя.

Я не успеваю спросить кто, потому что она уже вышла из комнаты и закрыла за собой дверь. Спустя мгновение дверь открывается и на кровать летит моя папка.

Прижав папку к груди, как плюшевого медведя, я лежу и таращусь на картину над туалетным столиком. На ней широкий глаз с неоднозначной эмоцией. Не очень хорошей эмоцией.

Я слышу, как в другой комнате открывается дверь и раздаются приглушенные голоса. Затаив дыхание, я с трудом откатываюсь к дальней стене. В комнате есть окно, а за ним нечто, похожее на пожарную лестницу. Моя рука уже на задвижке, когда я слышу, как к двери в спальню с цокотом приближаются каблуки. Стараясь не производить шума, я падаю на пол и заползаю под кровать именно в тот момент, когда дверь открывается.

– Ее здесь нет. – Голос женский. Юрист. Из-под кровати мне видны ее туфли, каблуки глубоко утопают в ковре.

– Когда в последний раз тебя проверяли? Сколько времени прошло? – спрашивает из другой комнаты инженер.

– Три месяца, – голос Портрета звучит приглушенно. В нем покорность.

– Выбери цвет.

Дверь все еще открыта. Туфли идут прочь от меня. У двери юрист наклоняется и трет щиколотки. Я прижимаю руку ко рту.

– Ее нет, – с нетерпением повторяет она.

– Иди сюда, взгляни на это, – говорит инженер, и дверь закрывается.

Я пользуюсь шансом. Открыть задвижку очень просто, а вот пролезть в окно и перебраться на пожарную лестницу не очень. Такое ощущение, будто ползешь сквозь патоку, в которую кто-то намешал толченое стекло. Снаружи ветер вцепляется в мою одежду. Я почти на одном уровне с эстакадой. Фары слепят меня, когда я спускаюсь вниз; через весь город тянутся две змеи, белая и красная. Под ними в темноте мерцают неоном огромные башни.

Я спрыгиваю с последней ступеньки и жестко приземляюсь, удар отдается в колени. С трудом поднявшись на ноги, прижимаюсь к стене.

У здания стоит минивэн «Митоза». Водителя мне не видно, но сейчас темно. Я стою на месте, взвешивая свои шансы. Уже собираюсь бежать к нему, когда на улице появляется такси и останавливается на красный сигнал светофора. Я неуклюже, прихрамывая, бегу к такси и успеваю открыть дверцу как раз в тот момент, когда загорается желтый.

– Прошу прощения, – говорю я и забираюсь внутрь. – Вы могли бы увезти меня подальше отсюда, на пару кварталов? У меня нет с собой денег, но…

– Всё в порядке, – говорит голос с переднего сиденья. – Отвезу бесплатно.

Я с облегчением откидываюсь на спинку. В салоне очень сильно пахнет картошкой, супом из лука-порея и нафталиновыми шариками. Мы едем вперед, и я оборачиваюсь и вижу, как из дома выводят фигуру в белом.

Я не знаю, почему они забрали ее. Интересно, сожалеет ли она о том, что не убила меня, когда у нее был шанс?

– Долгая ночь? – спрашивают меня с переднего сиденья. – Выглядите так, будто вы с войны.

Я устало киваю и, закрыв глаза, позволяю своей голове откинуться на подголовник.

Я не дура. Я знаю, что это опасно. Знаю, что нельзя садиться в незнакомые машины. Знаю, что водитель может быть еще одним Портретом, который ждет возможности убить меня. Или самой Лалабелль, или, вероятно, Викингом, или кем-то еще из длинного списка людей, которые могут причинить мне вред или убить меня. Людей, с которыми я даже не знакома, но которые желают мне смерти. Однако у меня болит нога. У меня болит рука и спина, живот и подбородок. Если не открывать глаза, можно представлять, будто я просто сижу в теплом месте.

Я хочу, чтобы мир был ласков ко мне, только не знаю, заслуживаю ли этого. Я-то к миру ласкова не была.

– Ну, как идут дела? – спрашивает у меня водитель. – Почти закончили?

Я открываю глаза. В зеркале заднего вида я вижу слабую улыбку модистки. Ее руки уверенно сжимают руль. Я бы расплакалась от радости, если б могла. Испытываю такое облегчение, что забываю о необходимости бояться и не удосуживаюсь задаться вопросом, как она здесь оказалась. А может, я уже мертва и она перевозит меня в загробную жизнь? В некотором роде это было бы утешением – знать, что Портреты куда-то попадают…

– Дела идут совсем не хорошо. Я разбила свою машину, потеряла пистолет, и мне осталось разобраться еще с пятью Портретами. И у меня болит рука. И я погубила костюм, который вы сшили для меня.

– Это жаль, – говорит Мари и слегка сбавляет скорость, чтобы нас обогнала едущая сзади машина. На зеркале заднего вида болтается что-то серебристое. Это швейная игла на длинной красной нити. – Хороший был костюм. Но пять – это не так много. Похоже, вы почти закончили.

– Похоже на то, – говорю я. – А что потом? Что мне делать, когда моя миссия закончится?

Она снова улыбается.

– Найдете новую миссию и начнете сначала.

Я не понимаю, но мне хочется порадовать ее, поэтому я киваю.

– Почему вы водите такси? Разве вы не работаете в «Уэллспрингс»?

– В дневное время, – говорит она. – Но мне нравится колесить по городу. В темное время суток он совсем другой. Мы приехали.

Она останавливает машину, однако двигатель не выключает. Мне не хочется вылезать. Я прикидываю, не попроситься ли мне с ней. Может, таксистам нужен помощник?

– Вам не кажется… – начинаю я и откашливаюсь, прежде чем продолжить, – вам не кажется, что для меня уже слишком поздно?

Мой взгляд устремлен на ее подголовник. Я вижу лишь очертания ее волос. У нее голые руки, и я вижу тонкие шрамы на запястьях и на локтях. Они напоминают серебряные браслеты.

– Я думаю, вы должны постараться и как можно точнее соблюдать график, – говорит она. – Это свидетельствует об уважении.

Я размышляю над этим. Это не совсем то, что я имела в виду.

– Спасибо. До свидания, Мари.

– До свидания, Лалабелль, – говорит она, и я вылезаю.

Такси уезжает почти мгновенно, и я, цепляясь за свою папку, остаюсь в полном одиночестве на улице, обсаженной деревьями. Делаю несколько неуверенных шагов влево и оказываюсь у знакомой двери. Моя рука тянется к домофону. Я пытаюсь нажать на кнопку и шиплю, когда рука не подчиняется. На кнопку нажимает другая моя рука.

«Пожалуйста, – думаю я, – пожалуйста».

Давлю довольно долго, но ничего не происходит. Мой взгляд фокусируется на рукописном объявлении. Читать сквозь клубящиеся испарения тяжело. «Приносим извинения! Домофон сломан». Я наклоняюсь вперед, пока не утыкаюсь лбом в маленькую самодовольную ухмыляющуюся физиономию. Глаз все болит. Мне очень хочется оказаться в моей бедной разбитой машине, когда мы с ней выезжали с виллы Лалабелль. То был мой шанс. Тогда я была новехонькой. Машина ехала по запрограммированному маршруту, но я еще могла изменить направление.

Дверь открывается, и для меня это такая неожиданность, что я пячусь и едва не падаю. Кто-то успевает подхватить меня.

– Иерофант, – говорю я и хватаюсь за воротник ее заляпанной краской рабочей рубашки.

Она издает странный вздох и слегка отстраняется, ее разные глаза широко раскрыты. Я не отпускаю ее. Мне кажется, что мои пальцы, сжимающие ткань ее рубашки, – это единственное, что держит меня в этом мире. Она оглядывает мой порванный костюм. Смотрит на порез на подбородке и искалеченную руку. Я физически чувствую ее взгляды; они действуют на меня, как холодная вода.

– Ты как? – Она поднимает руку, но к моему глазу не прикасается. – Выглядишь так, будто тебе очень больно.

Я не хочу, чтобы она видела мое лицо, поэтому утыкаюсь ей в плечо. На мгновение она замирает, и мне уже кажется, что я совершила ошибку. Я начинаю отстраняться, и тут меня обхватывают ее руки. Я утыкаюсь лицом в ее волосы. Мне хочется смеяться, но смех похож на рыдания.

Она держит меня очень крепко, и мы некоторое время стоим у входной двери. Мне кажется, что если я сейчас засну, она отнесет меня наверх, однако я не хочу испытывать судьбу, поэтому просто опираюсь на нее, когда она заводит меня внутрь.

Наверху ее лофт освещен мягким светом. В углу все еще играет радио. Я сажусь туда же, где завтракала. Тарелки так и стоят.

Пока я таращусь на застывший желток, Художница исчезает в ванной, и вскоре оттуда начинает валить пар. Глаза на ходиках движутся вправо-влево, отмечая ход времени. Через несколько минут Художница возвращается.

– Ты могла бы сесть на диван, – говорит она. – Вряд ли тебе удобно на стуле.

– Я боялась его испачкать.

– Меня это не пугает.

– Ты закончила, – говорю я, глядя, как на холсте сохнет краска. Выписаны все до последней реснички.

– Я работала быстро, – говорит она. – Знала, что ты скоро вернешься.

– Это было необязательно. Ты могла бы снять всю краску, и тогда у тебя было бы больше времени.

– Днем писать, а ночью все снимать?

– Ага, – говорю я. Если она Пенелопа[14], то кто тогда я? Один из поклонников, слоняющийся под дверью? Или Одиссей, ищущий свой путь домой? Жаль, что я плохо помню эту историю. Лалабелль осилила только половину, потом ей стало скучно.

– Ты бы быстро обо всем догадалась.

– Нет, – говорю я и вынуждена отвести от нее взгляд.

Она секунду молчит.

– Думаю, холст не выдержал бы.

Она за руку ведет меня в ванную. Помогает мне снять остатки моего красивого костюма, потом поддерживает меня, когда я дюйм за дюймом опускаюсь в воду. Очень горячо, поэтому я через зубы втягиваю воздух. Спустя мгновение приходит облегчение, такого глубокое, что я откидываюсь на бортик ванны. Ванна настолько большая, что я могу полностью вытянуться. Что я и делаю, окунаясь под воду с головой. Когда же выныриваю, мои волосы, напитавшись эфирными маслами – лавандовым, бергамотовым, мускатным, – тонким покрывалом облепляют мою спину.

– Вытяни руку, – говорит Художница.

Она садится на край, но смотрит не на меня, а на маленькое окошко под потолком. В ванной много растений. Они свисают с потолка в кашпо. Они стоят на всех поверхностях. Прямо-таки тропический лес с текущим краном и влажным воздухом.

Я вытягиваю руку, и она ощупывает ее, прежде чем взять чистую тряпочку. После этого тишину нарушают лишь падающие из крана капли и мое шипение от боли. Вода в ванне начинает остывать, и когда пар рассеивается, я вижу, что от грязи она стала серой.

– Последний Портрет знала, что я приеду, – говорю я. – Ее предупредили.

Ее рука на мгновение замирает, однако она молчит.

– Она сказала, что ей позвонили, – говорю я, используя свое преимущество. – Одна из остальных.

– Какой именно Портрет? – наконец спрашивает она. – На какой номер ты сейчас нацелилась?

– Она была десятой.

– Силой. Она называла себя Белль, – рассеянно говорит она и отвинчивает крышку у флакона. – Она рассказывала тебе о святой?

– Да. До сегодняшнего дня я не знала эту историю.

– Лалабелль до сих пор не знает… думаю, именно поэтому Белль и нравится рассказывать ее. Что чувствуешь?

– Больно, – говорю я. – Я не убила ее.

Художница прерывает процедуру.

– Подожди, я обмотаю пальцы скотчем.

Я мрачно смотрю на нее из-под челки, пока она, встав, начинает рыться в комоде.

– Вы хорошо знали друг друга? – спрашиваю. – Я видела твою картину у нее на стене.

– Какую именно? – без всякого интереса спрашивает она. – Какой она тебе показалась? Радостной? Грустной?

Меня так и подмывает огрызнуться: все они выглядят одинаково! Но хотя я считаю, что она предала меня, все равно не могу ранить ее чувства, поэтому сжимаю губы, чтобы не вылетели обидные слова, и ограничиваюсь раздраженным всплеском.

– Было темно, – угрюмо говорю я. – Я не видела.

– Что с ней случилось?

– Ее забрал «Митоз». Не знаю почему.

Она хмыкает, находит то, что искала, и опять садится на бортик ванны. Ее руки, мягкие и сильные, опять занимаются моей рукой. На меня она не смотрит.

Тут я понимаю, что все это время Художница всячески отводила от меня взгляд. Даже когда помогала раздеваться. Почему-то это вызывает у меня злость. Мне хочется сказать что-нибудь язвительное или унизительное, чтобы шокировать ее. Я не знаю, почему она не смотрит на меня. Во мне нет ничего, что она не видела бы раньше. Легкие прикосновения к моей руке абсолютно беспристрастны и раздражающе эффективны. Мне хочется отдернуть руку, но я не могу, поэтому сижу и сохраняю неподвижность, а во мне все растет и растет бешенство.

Перевязав мою руку, Художница осторожно опускает ее на бортик ванны. Я выдыхаю, когда она перестает прикасаться ко мне; облегчение наступает мгновенно, но так же мгновенно появляется боль в животе.

– Тебе какое-то время стоит не пользоваться ею, – говорит она, глядя на руку. – И не мочи ее. А вдруг перелом сделает тебя восприимчивой к воде, и она нанесет тебе большой ущерб? Я попытаюсь что-нибудь выяснить. Удар был очень сильным – глазница треснула, но здесь можно обойтись косметическими средствами.

Она встает и собирается уходить, по-прежнему не глядя на меня.

– Почему ты так добра ко мне? – спрашиваю я. – Ты думаешь, что я не убью тебя? Ты поэтому так заботишься? Но я убью. Ты же знаешь, что убью.

Она не двигается, замерла в своих джунглях у открытой двери.

– Знаю, – тихо говорит она. – Я знаю, что ты убьешь меня.

– Разве тебе не хочется жить? – Мой интерес искренен.

– Хочется, – говорит она. Я все еще не могу увидеть ее лицо.

– Почему ты не смотришь на меня?

Она поворачивается, и я, видя ее лицо, понимаю почему. Резко втягиваю в себя воздух. Ее голубой глаз светится, как газовая горелка. Никто никогда не смотрел на меня вот так. Думаю, и на Лалабелль никто никогда так не смотрел.

– Ты думаешь, это я подговорила ее наброситься на тебя? – спрашивает она.

– Нет.

– Я не предупреждала ее, но и тебя я не предупреждала, – говорит Художница. – Я знала, что она собой представляет. Я сидела тут весь день и думала, что ты мертва. Думала, что я убила тебя. В нашу первую встречу я почти так и сделала. Я очень долго ждала встречи с тобой.

Я мотаю головой и вижу, как она приближается ко мне. Все мое существо тянется к Художнице. Борясь с этим чувством, я вытягиваюсь под водой, оставляя снаружи только лицо.

Она стоит надо мной и смотрит вниз. На мгновение я представляю, как бы на нас взглянул сторонний наблюдатель. Женщина уперлась взглядом в собственное отражение в воде. Я насильно отгоняю эту мысль. Здесь нет никакого стороннего наблюдателя. Здесь нет никого, кто мог бы глядеть на нас, – есть только я, глядящая на нее, и она, глядящая на меня.

– Помнишь коктейль, что я дала тебе? – спрашивает она. – В нашу первую встречу.

– Ты что-то туда подмешала.

– Да, – говорит она и падает на колени рядом с ванной.

Я вытаскиваю из воды руку, беру ее за воротник и тащу вниз, в стынущую воду, к себе.

В ту ночь мне снится, как я уезжаю из Баббл-сити. Слышу позади себя звуки вечеринки, смех, голоса, музыку, но мне слишком страшно оглядываться, поэтому я не оглядываюсь. Я иду вперед, и надо мной и вокруг меня переплетаются дороги, а потом они превращаются в тропический лес. Я останавливаюсь и смотрю, как из плотного лесного полога надо мной падает капля. Капля падает долго, потому что она катится по листьям, вбирая в себя другие капли. Замирает на последнем листе прямо у меня над головой. Я чувствую боль в шее – устала стоять задрав голову.

– Вот тебе загадка, – говорит кто-то. – Когда капля падает на землю, это та же самая капля или другая?

Я оглядываюсь в поисках источника голоса и вижу, что передо мной сидит тигр. Его лапы почти скрещены, а крылья сложены, и все перышки окрашены в разные оттенки черного. Сам он переливается всеми цветами тропического леса. Он похож на луну, глядящую с поверхности полуночного моря.

– Привет, – говорю я. – Тебе понравился фильм?

– Не очень, – говорит тигр. – Больно депрессивный.

– Не веселый? Никто не смеялся?

– Может, и смеялся, – говорит тигр. – Во время худших сцен я пошел в туалет.

– Я тебя предупреждала, – говорю я.

Тигр поводит плечами; под его шерстью перекатываются мышцы, на спине приподнимаются крылья.

– Как у тебя дела?

– Не очень, – говорю я. – Думаю, у меня появилась привязанность.

– Такое случается, – говорит тигр и смотрит на каплю. – Я был рад повидаться с тобой. Я вспомнил еще кое-что насчет числа тринадцать.

– Что именно?

– То, что делает его таким важным. – Хвост тигра хлещет по воздуху, страшные изогнутые когти неторопливо втягиваются.

– Так что же?

– Ты знаешь, что в году не двенадцать лунных месяцев? На самом деле их двенадцать целых и сорок одна сотая.

– Как может быть сорок одна сотая лунного месяца?

– Не может. В том-то и суть. Календарь, которым мы пользуемся, в эту схему не вписывается. Нельзя так просто поделить естественный мир.

– Я не понимаю, – говорю я. – Какое отношение это имеет к числу тринадцать?

– А такое… – Немигающие янтарные глаза тигра смотрят вверх. – О, кажется, ты просыпаешься.

– Подожди, – говорю я. – Пока я не ушла. Как тебя зовут?

– Саймон, – отвечает тигр, и капля с грохотом обрушивается на мой лоб.

Я просыпаюсь и некоторое время лежу в темноте, глядя в мансардное окно. Там небо лишь слегка окрасилось в розовое. Боль все еще есть, но она отдаленная. Я поворачиваюсь на бок и утыкаюсь в Художницу, которая сопит в подушку рядом со мной.

– Что такое? – сонно говорит она. – Ты как?

– Я хотела сказать тебе, – шепчу я. – У меня нет с собой пистолета.

Она смотрит на меня затуманенным взглядом, ее рука под одеялом находит мою.

– Ты хочешь сходить за ним?

Я думаю над этим, потом качаю головой.

– Спи дальше, – говорит она мне, и я сплю.

На этот раз мне ничего не снится.

Мы просыпаемся примерно в полдень, и так как обе голодны, решаем заказать еду.

– Что бы ты хотела съесть? – спрашивает Художница.

– Мне нравится мороженое из сарсапариллы, – говорю я и больше ничего придумать не могу, поэтому она делает заказы в десяти различных точках, чтобы мы могли выбрать.

Пока ждем, мы валяемся в кровати и смотрим телевизор, стоящий на комоде.

– Как ты думаешь, что с ней случилось? – спрашиваю я, глядя, как мультяшного кота бьют сковородкой. – С той, которую они увезли?

– Она выживет. Она сумеет уцелеть. Они ее такой создали.

Я отвожу взгляд от кота и его разбитой морды.

– В каком смысле?

– Разве ты не знаешь?

– Представь себе, нет.

Художница потягивается и кладет руки под голову.

– Мы наиболее впечатлительны, когда просыпаемся. Этот промежуток длится примерно сорок пять минут. Именно тогда нам и дают инструкции. После того как Лалабелль поговорила с тобой, таймер срабатывал?

– Я не поняла, что это таймер.

– Это был таймер. Обычно все, что тебе было сказано в этот промежуток, закрепляется в тебе намертво. Программирование, импринтинг, основные законы… называй это как хочешь, но все это лишь инструкции.

– Доверять инженеру, – бормочу я, и она раздраженно фыркает.

– Это из небольшого заранее заготовленного списка, который раздает «Митоз». Лалабелль читает его, а потом… как бы это сказать, совершенствует. Первое, что я помню, я сижу на заднем сиденье какой-то машины. Рядом сидит Лалабелль. Она рассказывает мне, как рисовала цветными карандашами, когда ей было шесть.

Я молчу и жду, когда она продолжит. Я представляю все очень четко: Лалабелль смотрит в окно, Викинг впереди, его крепкие руки сжимают руль. Взгляд Художницы, постепенно приходящей в себя, устремлен на колени.

– И она сказала, чтобы ты занималась живописью?

– Она сказала, чтобы я творила. Создавала все что захочу. По сути, мне повезло.

– А та, которая напала на меня… Белль. Она сказала, что ей было велено только жить.

Художница кивает. На экране жареная курица вылезает из духовки и начинает танцевать.

– Это трудно. Но для нас легко. Мы не умираем, знаешь ли.

– Она так и сказала.

– Если б не оговорка, мы, возможно, были бы единственными существами, которые остались бы при конце света. Представь такое: пустыня… неживые знаменитости дерутся за объедки на развалинах Баббл-сити. Подожди, передай мне блокнот – я хочу это записать.

– Что за оговорка?

Художница берет у меня блокнот и застывает, глядя на пустую страницу.

– То, что они добавили позже, – говорит она. – После того громкого судебного дела с Риши Мунзаком.

– С музыкантом? – Я роюсь в воспоминаниях Лалабелль. – Он мертв?

– Да, в том-то и проблема. Перед своей смертью он создал кучу Портретов. Попытался оставить им все, но его семья опротестовала это. После того как родственники выиграли дело, «Митоз» был вынужден включить оговорку, дабы такое больше не повторилось.

– Какую? – Кажется, я знаю.

– Ну, что когда оригинал умирает, Портреты утилизируются. Автоматически.

Я мгновение размышляю над этим. Мультфильм заканчивается, и вместо него пускают рекламу штуки под названием «Бамбл-Би», дрона, который может доставлять продукты из полностью автоматизированного супермаркета прямо к двери. Мы смотрим, как дроны летают по пустым белым проходам магазина, собирая блестящие красные яблоки и толстые ломти стейков.

– А куда ты ехала? – спрашиваю я. – В той машине? Когда проснулась?

– Сюда, – отвечает Художница. – В этот дом. В эту комнату. Тогда она, естественно, выглядела по-другому. Более пустой. В ней были только эта кровать и те коробки.

– Коробки пустые? – Я представляю, как Художница стоит посреди комнаты: белые стены, солнечный свет и картонные коробки.

– Нет. В них были… принадлежности. Художественные принадлежности. Все было запаяно в прозрачный пластик. Краски, карандаши, маленькие тюбики с разноцветной глиной. И холст на мольберте, он уже был установлен. Ждал меня.

– Наверное, это было красиво… Ты обрадовалась?

Я улыбаюсь ей, но она смотрит в телевизор, где мелькают яркие цвета. Наши тела соприкасаются: мое колено – на ее бедре, ее рука – под моей головой, но я вдруг чувствую, что на самом деле мы ужасно далеки друг от друга. Тут Художница поворачивает голову и улыбается, и я думаю, что, возможно, расстояние не такое уж непреодолимое.

– Я не обрадовалась, – говорит она. – Я испугалась. Я все это возненавидела. Я целых два месяца провалялась в кровати, глядя на холст.

Я перевожу взгляд на мольберт и представляю, как он стоит посреди пустой комнаты. До того, как здесь появился рояль, удобный диван, бесформенные статуи и лампы. Наверное, белый холст мерцал в темноте.

– Я легла в кровать и уставилась на него, а когда проснулась, он ждал меня. Мы провели много времени, глядя друг на друга.

– Почему ты ничего не писала?

– Пыталась, – с болью в голосе говорит она. – Пыталась. Я достала краски. Я встала перед ним. Но не знала, откуда начать. Мне не нравилось все. Все было такое, что и говорить не стоит.

– А что было дальше?

– Не знаю, – говорит она. – Однажды я просто написала. Не помню что, но краска пахла приятно.

– Тебе до сих пор бывает страшно? Начать?

– Нет, – со странной резкостью говорит Художница. – Нет. Просто холст мне больше нравится, когда он пустой. Потому что на нем может быть что угодно. Гора, или замок, или скала, или твой сон, или какие-то формы, которые отлично выглядят, если их расположить правильно…

– Ну, – говорю я, думая над этим. – Холст может быть чем угодно, пока ты не начинаешь писать на нем. Тогда он становится чем-то одним.

Она качает головой:

– Он все равно продолжает меняться.

Что-то в нашем разговоре нервирует меня, но я не понимаю почему. Мгновение размышляю над этим, а потом говорю:

– А что ты делаешь, если картина написана наполовину, и ты вдруг понимаешь, что есть ошибка? Что все сплошная ошибка? Ты останавливаешься?

– Нет, – говорит она. – Просто продолжаю. Или пишу что-то поверх. Это нормально – делать ошибки.

– А что, если вся картина – ошибка? Или ужас? И что чем больше ты работаешь, тем хуже она становится?

– Ну, такое бывает. Но какова альтернатива? Оставить холст пустым? Или незаконченным? Понять, плохая картина или хорошая, можно только после того, как ты ее закончишь. И вообще, что такое плохое или хорошее в искусстве?

Я морщусь и думаю над этим. Вероятно, лицо мое при этом выглядит странно, потому что Художница смеется и чмокает меня.

Удивительно, как быстро я привыкла к поцелуям и стала воспринимать их как нечто естественное.

– А что ты будешь писать дальше? – спрашиваю я у нее. – Ты будешь писать меня?

– Автопортрет? – она усмехается.

Я мрачнею.

– Это не будет автопортрет. У тебя другие глаза.

– Тебе нравятся мои глаза? – спрашивает Художница и хлопает ресницами для пущего эффекта.

Она шутит, но я совершенно серьезна.

– Ужасно. Они прекрасны.

– Просто цветные контактные линзы, – тихо говорит она, внимательно наблюдая за мной.

– Знаю, – говорю я, хотя сомневалась в этом до тех пор, пока она не призналась. – Они делают тебя другой.

– Отличной от Лалабелль?

– Отличной от меня, – говорю я и, косясь на нее, добавляю: – Мне нравится, что я отличаюсь от тебя. Мне нравится, что мы не одинаковые.

Я опасаюсь, что Художница обидится, но она просто улыбается.

– Мне тоже.

– Эй, – говорю я, вдруг вспомнив, о чем хотела спросить ее вчера, – Лалабелль говорила мне, что ты была первой, кого она создала. Это правда?

Ответить ей мешают заказы с едой, доставленные одновременно пятью курьерами. Мы торжественно забираем пакеты из коричневой бумаги, затем раскладываем еду на кровати и откидываемся на подушки. На тарелках Художницы рисунок в виде веточки ивы, и я принимаюсь за роган джош[15], овощной суп-пюре и хрустящую жареную капенту[16]. Еще я, по настоянию Художницы, съедаю кусок пиццы пепперони.

Она наблюдает, как я ем, и каждый раз, когда я пробую что-то новое, спрашивает:

– Ну что? Нравится?

В течение следующего часа мы выясняем, что мне нравится карри, те блюда, которые поострее, но не пересоленные. Я предпочитаю баранине что-нибудь похожее по консистенции на брокколи и в восторге от бабл-ти. Я говорю ей об этом, и Портрет вне себя от радости.

– Серьезно? – говорит она. – А я его терпеть не могу!

Мы улыбаемся друг другу. Для нас это становится игрой – выяснить, в чем мы расходимся. Начинаем с еды, потом переходим к природе, потом к городу, к животным, к музыке и к абстрактным понятиям.

– Голубой, – говорит она. – Бороды. Голуби. Удача.

– Нравится, – говорю я. – Бороды не нравятся. Голуби мне по барабану. Я не верю в удачу.

– А я верю, – серьезно говорит она. – Я верю в удачу.

В какой-то момент мы понимаем, что наелись до отвала. Художница встает, чтобы разложить остатки по маленьким пластиковым мисочкам, а я остаюсь на сбитых простынях и размышляю.

Я понимаю, что время почти на исходе. Художница наверняка знает это тоже, потому что, когда она возвращается, садится на край кровати и смотрит не на меня, а в мансардное окно.

– Почти семь, – говорит она. – Мы весь день провалялись в кровати.

– Ты закончила картину, – говорю я. – Начнешь новую?

– У меня есть время? – спрашивает она. Я перевожу взгляд на ее руку, которая лежит на белой простыне.

– У меня осталось еще четыре, прежде чем я займусь тобой.

– Тогда тебе лучше ехать, – тихо говорит Художница. – Я подберу тебе кое-какую одежду.

Она хочет встать, но я хватаю ее за руку.

– Послушай… если к тому времени, когда я вернусь… если тебя не будет на месте и я не смогу узнать, где ты…

– Я буду ждать тебя, – с ожесточением говорит она. – Я же обещала, ты забыла?

Я тяжело сглатываю. Я не знаю, почему она не хочет облегчить мне жизнь. Я не знаю, почему она отказывается сбежать. Я могла бы гоняться за ней до конца наших дней. И тогда наши жизни были бы долгими, и даже если б нам не довелось жить вместе, мы все равно виделись бы время от времени. На расстоянии.

Она подводит меня к своему шкафу и позволяет выбрать одежду. У меня впечатление, будто я роюсь в детской коробке, куда для игры сбросили обноски и маскарадные костюмы. Здесь больше шарфов, чем носков, и подавляющая часть предметов заляпана краской. Наконец я нахожу под длинным бархатным плащом потертые джинсы с высокой талией. На задних карманах вышиты какие-то насекомые; судя по тому, как лежат стежки, вышивка сделана вручную. Еще я достаю белую жилетку и рубашку на пуговицах и с цветочным рисунком, от которого начинается головная боль.

Я не узнаю ни одну фирму. Мне интересно, Лалабелль тоже их не узнала бы? Или я уже утратила какие-то ее знания? Она никогда не надела бы такую уродливую рубашку. Из-за этого та вызывает у меня сильнейший всплеск восторга. Когда смотрю в зеркало, я кажусь себе и чуть-чуть чужой, и той же самой, только в другой одежде.

Самую большую разницу вносят заклеенный подбородок и перевязанная рука. И, естественно, мой поврежденный глаз. Я кручу головой из стороны в сторону, изучая его в зеркале. Синяк сошел, зато осталось шероховатое пятно, которое тянется от скулы к брови. Сама радужка по-прежнему коричневая, что, как ни странно, приносит мне облегчение. Иначе я бы была копией Художницы.

Мне немного грустно вспоминать, когда я впервые разделась догола перед зеркалом: я тогда была свежей, новой, нетронутой. Единственное, что осталось неповрежденным, – это лак для ногтей цвета электрик. Вернее, то, что от него сохранилось.

Я смотрю на остатки лака, все еще цепляющиеся за мои ногти, и тут мне в голову приходит одна мысль.

– Как ты думаешь, почему они синие? – спрашиваю я у Художницы, которая стоит позади меня и смотрит на мое отражение. – В чане мои ногти были не синие.

– Может, их покрасила Лалабелль после того, как тебя достали…

Я думаю о стеклянном столе на балконе и о Лалабелль в белом махровом халате. Вспоминаю, как она крутила мои руку. Ждала, когда я проснусь, чтобы можно было рассказать мне о ее фильме. Меня передергивает.

– У тебя есть смывка для лака? – спрашиваю я.

– Нет, – отвечает Художница. – Но у меня есть другие цвета.

Вспоминая о Попутчике в темной коже и с подводкой для глаз, я выбираю черный. Художница красит мне ногти, и у нее получается неаккуратно. Лак смазывается и попадает на кутикулы. Она работает сосредоточенно, высунув кончик языка и сведя на переносице брови. Закончив, принимается дуть на ногти, чтобы лак побыстрее высох.

– Что скажешь? – с тревогой спрашивает она.

– Идеально. – Я знаю, что пора уходить.

Я стою на тротуаре, прижимая к груди папку и деньги, которые Художница дала мне, чтобы оплатить проезд. Близится вечер, и птицы поют громче, чем обычно. Я глубоко вдыхаю теплый воздух. Когда вокруг все тихо, город пахнет хорошо. Я с сожалением осознаю, что так и не узнаю, какой была вдохновляющая цитата на сегодняшний день. Мне становится грустно, но не очень.

Я уже собираюсь тронуться в путь, когда дверь позади меня открывается. Я оборачиваюсь и вижу Художницу. Вид у нее полубезумный. Она сует мне что-то – это свободная коричневая куртка с потрепанными шерстяными рукавами и воротником.

– Вот, – говорит Портрет. – Если ты замерзнешь. Я положила в карман твои сигареты.

Я надеваю куртку. Она тяжелая, от нее пахнет краской и крепким кофе. Она мне велика, поэтому я подворачиваю рукава. Из-за моей руки мне помогает Художница.

– Спасибо, – говорю я – просто не знаю, что еще сказать. – Спасибо. Она мне нравится.

Быстро целую Художницу. Это нервный поцелуй, и приходится он на ее щеку, а не на губы. Она улыбается в ответ. Мне неловко, поэтому я откидываю волосы. Мы обе смеемся. Мне действительно пора.

До следующего Портрета ехать на автобусе. Я сижу в задней части салона, у окна, и просматриваю досье.

Я глажу кота, когда звонит телефон у входной двери. Аппарат древний, со спиральным проводом и тяжелой трубкой. Я некоторое время стою и смотрю на него, а на третий или четвертый звонок беру трубку.

– Алло, – говорит голос на том конце. – Алло, алло?

Я знаю этот голос.

– Привет, Лалабелль, – говорю я, строя рожицу коту. – Как дела?

– Ты какая из них? – с подозрением спрашивает она.

– Номер тринадцатый, – говорю я. – Убийца. Смерть.

– Что это было? – спрашивает она. На линии помехи. – Ты сказала, что она умерла?

– Умерла, – говорю я. – Но я еще не закончила.

На линии треск, потом Лалабелль раздраженно бросает:

– Я знаю, что ты не закончила, черт побери. Если б закончила, я не названивала бы последние три часа по всем известным мне номерам. Где ты была?

– Попала в автомобильную аварию.

– Ты поломалась? Поэтому «Митоз» постоянно звонит?

– Может быть. Так как у тебя дела?

На том конце наступает пауза, потом она цедит:

– Не очень. Одна из них вломилась ко мне в дом.

– Зачем?

– Чтобы убить меня, ты, идиотка!

– Э-хе, – говорю я и подхожу к столу, чтобы пролистать папку. – Какая из них?

Осталось всего четыре. Это не Художница, я точно знаю.

– Какая разница? – злится Лалабелль. – Мне нужно, чтобы ты приехала и избавила меня от нее!

– Разве у тебя нет охраны? – спрашиваю я.

– Просто приезжай сюда, – говорит она. – И поторопись.

– Но я разбила машину.

– Ты… – начинает она и вздыхает. – О господи… Оставайся на месте, я пришлю за тобой кого-нибудь. Боже, все надо делать самой!

Она отсоединяется, и секунду я стою с прижатой к уху трубкой и слушаю частые гудки. Черный кот опять трется об мои ноги, поэтому я кладу трубку на место и беру его на руки. Он мяучит и проводит лапой по моим волосам. Мне интересно, отличает ли он меня от своей хозяйки.

– Я бы с радостью взяла тебя с собой, – говорю я ему. – Но внизу, думаю, тебе будет лучше.

Он опять мяучит. Я чешу его за ушами, а потом, не спуская с него взгляда, беру трубку и набираю новый номер.

Карточка испачкалась и помялась из-за постоянных перемещений из кармана в карман, но прочитать ее можно.

Спенсер отвечает после второго гудка.

– Ты нашла ее, – говорит он, затаив дыхание. – Где она?

– Кого я нашла? – Я хмурюсь.

Наступает пауза. Когда он заговаривает, его голос звучит гладко, как по маслу:

– Ошибочка вышла; я подумал, что это женщина, которая выгуливает собак. Моя ши-тцу в третий раз за год убегает от нее. Солнышко, как ты? Не могу передать, как я рад, что ты позвонила. Судя по голосу, ты голодна. Как ты смотришь на то, что я заеду за тобой и мы сходим…

– Расскажи мне о сделке, – говорю я, стараясь говорить очень тихо. – Пожалуйста.

Повисает молчание. Когда Спенсер начинает говорить, его голос снова звучит гладко, как по маслу, и в нем буквально вибрирует едва сдерживаемый восторг. Я понимаю, что обе стороны этой беседы прилагают массу усилий. Что до меня, то я едва удерживаюсь от того, чтобы повесить трубку.

– Все просто, – говорит он. – Действительно просто. Видишь ли, я люблю Лалабелль, на самом деле люблю, но ее новый план – это полное безумие. Дурдом. Я не хочу сказать, что эксклюзивность плохо идет в качестве рекламного трюка, но, черт побери, Портреты слишком ценны, чтобы можно было ими так легко разбрасываться. И ради чего? Чтобы привлечь внимание людей на пятнадцать минут перед началом следующего фильма? Мы взяли только тринадцать образцов, что, кстати, было не моей идеей. Я пытался объяснить ей, что нужно распространить франшизу на весь мир. По одной Лалабелль для каждого города в каждой стране мира! Как тебе такое?

Я молчу. Через мгновение Спенсер снова говорит, на этот раз по тону слышно, что он немного нервничает:

– Как бы то ни было, теперь, когда ты уже не в чане, у нас закончились запчасти. Я надеялся, что она прибережет нескольких на этот случай. Что, если случится авария? Может, это звучит грубо, но Лалабелль – это не человек. Она – индустрия. Знаешь, сколько рабочих мест зависит от ее существования? Не будешь же убивать курицу, несущую золотые яйца…

Спенсер делает паузу, чтобы я могла вставить свое слово, однако я молчу. Через секунду он продолжает:

– Прошу простить мой французский, но это, черт побери, с ее стороны высшее проявление эгоизма. Сделать все это, не спросив меня… Это некруто. Я как отец для этой девочки. И еще. Возможно, для тебя это не важно, но моя новая секретарша – полная идиотка.

– Что за сделка? – снова спрашиваю я. Мои пальцы, обхватывающие трубку, побелели.

– Ведь тебе не нравится убивать их, да? – настаивает он. – Других. Сколько осталось?

– Четыре. Сейчас уже четыре.

– Гм… Немного, но с этим можно работать. Вот суть сделки. Если ты будешь работать на меня, тебе больше не придется никого убивать. Как тебе такое?

Я долго молчу, рассчитывая, что ему надоест ждать от меня ответа и он снова заговорит.

– Ты не хочешь попробовать стать новой Лалабелль Рок? – спрашивает Спенсер.

Хочу ли я? И что это означает? Я даже не знаю, чем целыми днями занимается Лалабелль. Она не ходит на вечеринки, не творит, не забирает детей из школы, не разгуливает по модному кварталу в красивых нарядах…

– А что будет с остальными? – спрашиваю я.

– Они сядут на скамейку запасных. На случай аварии, – говорит Спенсер. – Страховка. Ты же понимаешь – это просто хорошее деловое чутье.

Может, это означает, что их спрячут на загородных виллах. Или что снова откроются крышки чанов. Дом, милый дом… Я пытаюсь вспомнить, каково это, и на меня накатывает тошнота.

– А что, если б я захотела, чтобы одну из них освободили? – спрашиваю я. – Чтобы она не была страховкой. Чтобы она и дальше жила в Баббл-сити.

Спенсер задумчиво хмыкает.

– Ну… думаю, было бы здорово получить назад мою прежнюю Секретаршу. Ты говоришь о ней? Как она смотрит на то, чтобы покрасить волосы?

Я вешаю трубку.

Телефон звонит почти мгновенно.

– Послушай, послушай, – быстро говорит Спенсер. – Не вешай трубку, послушай. Просто… Передай Лалабелль сообщение от меня, ладно? Если увидишь ее.

– Что за сообщение? – спрашиваю я.

Мною владеет настоятельное желание отодвинуть трубку от уха – а вдруг у нее вырастут зубы и она укусит меня?

– Просто скажи ей, чтобы она брала чертову трубку, ладно? Скажи ей, чтобы она не забывала, кто ее сделал. Сделка есть сделка. Просто… – Спенсер вздыхает. – Просто скажи ей, чтобы перезвонила мне. Ладно? И не забудь, что я говорил о моменте…

Я вешаю трубку.

Несколько мгновений стою и смотрю на телефон, потом иду вниз, забирая письма и тщательно закрывая за собой двери. Проходя мимо квартиры Сэма и Молли, опускаю письмо в щель для почты.

На улице я всматриваюсь, не появятся ли автомобильные фары. Неожиданно мне в голову приходит дикая мысль. Если б я прямо сейчас поднялась наверх и выбралась на крышу, смогла бы я спасти ее? Было ли еще время? Мысль иррациональная, однако мне очень хочется повернуть назад.

Но я не поворачиваю. Жду и жду, остро чувствуя каждую убегающую секунду, а потом к тротуару подъезжает темная машина, и уже становится поздно.

Дверца открывается, к ней наклоняется Викинг и говорит:

– Садись.

– Привет, – говорю я, забираясь в машину. – Ты скучал по мне?

– Прошло целых три дня. Почему ты так долго возишься?

– Нужно было делать всю работу самой. Это… это непросто.

На мгновение мне кажется, что в лице Викинга мелькает какая-то эмоция. Но когда он заговаривает, его тон бесстрастен:

– Плохо, что у тебя не было эскорта. У первых Портретов, которых создала Лалабелль, был сопровождающий.

– Кто? – ехидно говорю я. – Ты?

– Да.

Пока я размышляю, что на это сказать, машина трогается с места. Она без водителя, маршрут уже задан. Кажется, Викингу нечем заняться, кроме как ворчать.

– Ну, – наконец говорю я, – я почти закончила.

– Ты теряешь время, – мрачно говорит он. – И из-за этого Лалабелль едва не умерла.

– Когда Портрет вломился к ней? Твоя команда телохранителей не смогла справиться с ней?

– Мы отлично с ней справляемся. В настоящий момент она обезврежена.

– Тогда зачем вам понадобилась я? – раздраженно спрашиваю я и закидываю ноги на приборную панель.

– Ты же знаешь, что только Лалабелль может убить Портрет, – говорит он и прищуривается: – Новая рубашка?

– Тогда почему она не убьет? – говорю я, глядя в окно. Мне кажется, что я вижу лису, бегущую по переулку.

Я уже смирилась с тем фактом, что я – оружие, созданное, чтобы целиться в людей. И все же я предпочла бы знать, чей палец нажимает на спусковой крючок. В голове все крутится мой недавний разговор со Спенсером. Почему так сложно? Ведь когда все было только списком, была полная ясность.

– Она очень чувствительная. Она ненавидит насилие, – говорит Викинг.

Я сажусь так, чтобы увидеть его лицо. Кажется, он не шутит.

Я тянусь к экрану, и он отталкивает мою руку.

– Ой, – говорю я, хотя грубости в его действиях не было.

– Что ты делаешь?

– Ищу вдохновляющую цитату дня.

– Гм, – говорит Викинг, явно не поверив мне, но все равно выводя ее на экран. Когда я наклоняюсь ближе, он предупреждает: – Читай глазами, а не руками.

– Ну что, пошли, – говорит Викинг. Он смотрит на меня, я смотрю на Лалабелль, а она смотрит на ледяные кубики в своем стакане.

– Я еще увижусь с тобой? – спрашиваю я.

Она широко зевает.

– Конечно. Может быть. Господи, как я устала…

Я тяну время, мне хочется задержаться чуть подольше, но Викинг в нетерпении. Я следую за ним через дом по холодным, стильным коридорам. Снаружи стоит машина, такая белая, что светится в темноте.

– Залезай, – говорит Викинг. – Я сейчас.

Машина так похожа на ту, что я разбила, что у меня комок встает в горле. Но она оказывается девственно новой, когда я залезаю внутрь. Ни потертостей на приборной панели там, куда Попутчик клал ноги, ни мусора от арахиса на кожаных сиденьях, ни пустых оберток на полу.

Викинг садится на водительское место и передает мне маленькую серебристую коробочку. Я не заглядываю в нее. Пистолет ностальгии у меня не вызывает.

На этой стороне долины полно острых углов, но машина едет по дороге плавно, будто по рельсам. Мы сидим в молчании и наблюдаем за тем, как горизонт превращается в сверкающую паутину. Отсюда мне впервые виден весь город. Три дня назад он выглядел для меня чередой серых башен на горизонте; сейчас же я понимаю, что это вовсе не город. Это галактика, ощетинившаяся и люминесцентная, как какое-нибудь глубоководное чудовище. Я ищу окраины, небоскребы и жилые комплексы – и не могу найти их. Они – часть организма, которую невозможно отделить от целого.

Я могла бы прожить еще восемьдесят лет и не увидеть всего этого.

Возможно, я могла бы прожить вечность, если то, что сказала Белль, правда. Не знаю, что бы я делала с этой вечностью. Ну, разделалась бы еще с четырьмя, а что потом? С чем бы я осталась, когда все закончилось бы?

Несмотря ни на что, я испытываю глубочайшее чувство облегчения, сидя в этой машине рядом с Викингом. Я снова на предначертанном пути, а Лалабелль отпустила мне все грехи. Легко представить, что это второй шанс, способ вернуться к простоте и порядку. Забыть о Художнице и остальных. Забыть о Мари, о Попутчике и обо всем, что я видела. Все это было бы легко. Может, мне так и надо поступить…

Мы едем по улицам города. Еще там, наверху, мне казалось, что здесь темно. Такое впечатление, будто на тротуарах толпится весь мир. Сейчас света больше, чем бывало днем, хотя, если вспомнить, я лишь трижды видела, каково здесь днем. Мы проезжаем мимо золотистого ресторана, забитого посетителями; у входа играет мужчина в красном костюме, его электрическая гитара украшена пластмассовыми розовыми розами.

Мы проезжаем мимо мультиплексного кинотеатра, освещенного голубыми и золотистыми огнями. Люди потоком льются внутрь и наружу через вращающуюся дверь. Здание заклеено постерами, и я узнаю мужчину с окраины; вместо голубого костюма на нем белый зимний комбинезон, а в его руке вместо сигареты пистолет. Лалабелль не так навязчива. Ее постер примостился между рекламами предварительного просмотра музыкального биографического фильма о матери Терезе и мультика о канцелярских принадлежностях. Она тупо смотрит в пространство, баюкая плюшевого мишку. Я пытаюсь прочитать подзаголовок, но светофор переключается на зеленый, и мы едем дальше.

– Ты никогда не мечтал, – спрашиваю я у Викинга, забыв о своем решении хранить молчание, – самому вести машину?

Он качает головой.

– Нет. Мне нравится так. Дает время подумать.

– Подумать? – эхом отзываюсь я, озадаченная ответом. – О чем подумать?

Я жду, и некоторое время мне кажется, что он ответит. Спрашиваю себя, правильно ли я оценила его. А вдруг он тайный поэт или философ… Поэт-воин. Может, он сидел на корме баркаса и пел, развлекая гребцов. Или, может, его работа заключалась в том, чтобы наблюдать за сражениями, а потом описывать их в балладах…

Викинг отрывает рот, ощетинившийся волосами; я в нетерпении подаюсь вперед.

– Приехали, – говорит он. – Приготовься.

Машина останавливается, я вылезаю и смотрю вверх на очередное здание-башню. Следую за Викингом внутрь, в очередной позолоченный вестибюль, в очередной лифт. Мы едем вверх, и мой желудок трепыхается. Неужели здесь живет следующий Портрет?

С последними все было легко. Гонщица погибла в аварии, прежде чем я смогла убить ее; Белль пожертвовала собой, чтобы я могла действовать дальше. То, что было у бассейна и с Пруденс, можно расценить как самооборону. После Секретарши мне не понадобилось приставлять пистолет ни к чьей голове и нажимать на спусковой крючок.

В этой же башне меня поджидает выбор. Вероятно, это будет первый выбор, который мне придется сделать.

– Я всю жизнь только и делаю, что езжу вверх-вниз на этих лифтах, – говорю я и осторожно, краем глаза, наблюдаю за Викингом. А вдруг он превратит мои слова в метафору или скажет что-то мудрое?

– Гм, – говорит он. Я отвожу взгляд и морщусь. Может, он совсем и не поэт…

– Ты не страдаешь клаустрофобией? – спрашиваю я его где-то в районе сотого этажа.

– Нет, – коротко отвечает он.

Я сдаюсь, отказываясь от идеи завязать светскую беседу.

Двери лифта открываются на продуваемом сквозняками этаже без мебели. Мне в голову приходит мысль, что это хорошее место для убийства. Ведра с краской; вокруг, как призраки, мотаются полотна пылезащитной пленки. В угол сдвинуто какое-то строительное оборудование.

– Не понимаю, – говорю я. – Где она?

– Там, – говорит Викинг, и я иду за ним туда, где в панорамных, от пола до потолка окнах не хватает одного стекла. Вид через этот пустой проем такой же, как через стекло, но я застываю на месте, охваченная ужасом. Даже на расстоянии я чувствую порывы холодного ветра. Я вдруг представляю, как ветер врывается в проем, проносится по помещению, подхватывает меня и выбрасывает, будто тряпичную куклу. И я лечу, как та звезда в коктейльном платье, и падаю на землю.

– Там, – повторяет Викинг, чуть-чуть придвигаясь к проему.

С трудом передвигая ватные ноги, я крохотными шажочками подхожу к нему.

– Что это? – спрашиваю с опаской.

Мой взгляд случайно падает на проем, и я начинаю дрожать, а из желудка поднимется тошнота.

– Пушка, – говорит Викинг. – От тебя требуется только нажать на спусковой крючок.

Я пытаюсь сфокусировать взгляд. Моргая, я смотрю туда, куда он указывает, и наконец мне удается разглядеть. То, рядом с чем он стоит, вовсе не строительное оборудование.

– О, – удивленно говорю я. – Пушка.

Слышу, как он вздыхает, и опускаюсь на одно колено, чтобы рассмотреть поближе. Оружие очень похоже на телескоп в гостиной Лалабелль, оно закреплено на треноге и нацелено на проем без стекла. Для меня оно на пушку совсем не похоже; скорее, это образец сложной и дорогостоящей техники.

– Вот здесь. – Он подтягивает мою руку к кнопке, похожей на те, которые служат для вызова Викинга на ранчо Лалабелль. – Нужно нажать.

– Что? – Я отдергиваю руку. – Это не спусковой крючок. А где цель? Где Портрет?

Викинг смотрит на меня, и на его лице безграничное терпение. Мне интересно, смотрел ли он так когда-нибудь на настоящую Лалабелль.

– Она в кровати, в трех зданиях отсюда. Все уже настроено. От тебя требуется только нажать на спусковой крючок.

– Ты имеешь в виду кнопку?

Викинг снова берет мою руку и очень ласково, словно учит ребенка держать карандаш, подтягивает ее к оружию.

– Она спит, – заверяет он меня. – И ничего не почувствует.

Мое дыхание учащается, становится резким и рваным.

– Нет, – говорю я. – Нет, так неправильно. Я же даже не вижу ее. Она которая? Зачем ее создали?

– Нажми кнопку. Это же просто.

Я мотаю головой и пячусь. Меня снова охватывает страх перед пустым проемом, и я пытаюсь за что-нибудь ухватиться. Единственное, за что можно ухватиться, – это оружие, и я отшатываюсь от него. Выбранное время, план, цена. Все было сделано для того, чтобы я просто подошла и нажала кнопку.

На том залитом солнцем балконе Лалабелль представила все так, будто ее решение было спонтанным. Прихотью. Но мне давно надо было понять, хотя бы основываясь на папке. Все было тщательно спланировано.

Там, на улицах, я чувствовала себя агентом-одиночкой, за которым через весь город тянется кровавый след. Сейчас же, видя все это, понимаю, что никогда не была одиночкой. Что маячок в моем пальце… «Митоз» установил его для собственных целей, или Лалабелль сидела с телефоном в руке и наблюдала за перемещениями маленькой красной точки?

– Нет, – говорю я Викингу. – Нет. Я даже не знаю, кто она. Я ничего о ней не знаю.

– А тебе надо?

– Да. Да. Я…

– Ты считаешь, так милосерднее? Смотреть ей в глаза, когда делаешь свое дело?

– Я должна сначала поговорить с ней. Я хотя бы объясню…

– Ты говоришь, как серийный убийца, – жестко и сердито говорит Викинг. – Ты думаешь, они будут рады узнать, что им суждено умереть?

Я вздрагиваю. Меня называли по-разному, но «серийный убийца» кажется самым жестоким. Я не получаю удовольствия, убивая. В другой жизни я могла бы быть художником. Или матерью семейства, или светской львицей, или отшельницей, или крылатым тигром из сна. Я могла бы быть кем угодно или никем, но Лалабелль создала меня для того, чтобы убивать.

Его голос становится мягче, но взгляд остается суровым.

– Это самый милосердный способ, – говорит он. – Ты никому не окажешь услугу, затягивая дело. Во всяком случае, Лалабелль. Поэтому действуй быстро. Сделай дело и забудь об этом.

Я смотрю на темное небо, как будто могу увидеть там Портрет, как она спит в городе внизу. Но вижу только собственное бледное отражение в стекле. Я думаю о Художнице и о кровати, в которой я спала. Он говорил, что Портреты не нуждаются в сне, и я думаю, что и мне не суждено было спать. Я только зря тратила время.

– Послушай, – говорит Викинг, – убийство – это игра. Или ритуал. Это просто задание. Неприятное задание. Если ты должна выполнить его, то делать это надо по рациональным причинам и в здравом рассудке. Избавиться от всех эмоций.

– Я чувствую, что это неправильно, – бормочу я.

– Что?

– Неправильно. Даже еще хуже, если делать так, как ты говоришь. Не должно быть так просто.

Викинг вздыхает и проводит рукой по лицу. Заговаривает он в том тоне, каким обычно детям объясняют сложные понятия.

– Ты думаешь, эмоции помогут тебе? Ты думаешь, для нее имеет значение, мучаешься ты или нет? Формирование подобных привязанностей – от этого никому пользы нет. Не будь эгоисткой. Ты не можешь просить их отпустить тебе грехи. – Я не двигаюсь, и Викинг продолжает: – Хочешь знать, почему в папке информация собрана в таком порядке? – Я лишь киваю. – Из экономии, – говорит он. – Я определил локации на карте и нашел самый эффективный маршрут. Вот и всё.

Я долго смотрю на него, потом на город через стекло, на спящий Портрет, с которым мне было не суждено встретиться. И нажимаю кнопку.

Потом, когда мы едем в лифте, Викинг поворачивается ко мне и самым обыденным тоном говорит:

– А ты знала, что они были в Колизее?

– Что? Кто? – слышу я свой голос. Бездумно наблюдаю, как на дисплее меняются цифры. Девяносто девять. Девяносто восемь. Девяносто семь.

– Лифты, – говорит Викинг. – Подъемники. Целых двадцать восемь. Приводили их в действие, естественно, рабы.

– Естественно, – эхом произношу я. Семьдесят девять. Семьдесят восемь.

– Они использовались, чтобы поднимать зверей на арену. По тем временам это было новшество. У них под землей была целая сеть лабиринтов. Иногда они затапливали весь амфитеатр, чтобы воссоздать морские сражения.

– Ясно, – говорю я. – Круто. Ново.

– Я, знаешь ли, не отсюда, – говорит Викинг, прежде чем двери открываются. – В первый раз, когда я летел сюда, город с высоты выглядел для меня именно так. Как Колизей.

Если это признание своего рода или даже извинение, сообщение до меня не доходит.

Когда мы выходим на улицу, у тротуара нас уже ждет минивэн «Митоза».

– О, черт… – говорю я и хочу убежать, но Викинг хватает меня за руку.

– Слушай, – торопливо говорит он, – не важно, какую точку ты выберешь, только выбирай быстро. Без колебаний.

– Зачем?

– Они отслеживают движение твоих глаз, – шипит он, когда дверь минивэна отъезжает в сторону. – Они ищут нерешительность.

Юристка вылезает первой, ее каблуки стучат по тротуару. День, вероятно, выдался долгий: у нее темные круги под глазами, а на лацкане жакета пятно, кажется, от горчицы.

– Вы за нее отвечаете? – спрашивает она, указывая планшетом на Викинга. – Я могу взглянуть на ваше удостоверение, сэр?

Викинг вздыхает и достает из бумажника карточку. Прищурившись, юристка принимается с бешеной скоростью печатать в планшете.

– Известно ли вам, сэр, что статус мисс Рок обязывает ее информировать нас о любом повреждении, нанесенном ее Портретам? Укрывательство дефектного Портрета или продолжение работы с ним является серьезным нарушением контракта. Если…

– Она не дефектная, – перебивает его Викинг. – Просто ее рука…

Я почти не слушаю. Все мое внимание сосредоточено на инженере, который вылезает из машины.

Мы начинаем ссориться, а тем временем ночные бары заполняются посетителями, со стоянок такси на нас смотрят клубные тусовщики. Группка женщин средних лет курит у дверей коктейль-бара на противоположной стороне улицы и кричит нам что-то, но крики теряются в шуме.

– Вытяни руку, – говорит мне инженер.

Викинг напрягается рядом со мной и прищуривается, однако на меня опускается спокойствие. Я вытягиваю руку ладонью вверх. Инженер светит на нее и щелкает языком.

– Ага, мы так и думали. Всё на месте, просто сломана.

– Починить можно? – спрашивает юристка, нервно поглядывая на мою руку. Мне хочется спросить, что с Белль.

– Посмотрим, – говорит инженер. – Но ее все равно надо забрать. Готов поспорить, что эта проблема не единственная. Если она не подлежит ремонту, наша группа сообщит вам об условиях гарантии в течение следующих трех рабочих дней.

Последняя фраза предназначается Викингу, который качает головой.

– Боюсь, нас это не устроит. В настоящий момент у нас нет возможности обойтись без нее.

– Мы не можем допустить, чтобы поломанный Портрет шлялся без присмотра, – говорит инженер. Он все еще держит меня за запястье. Было бы здорово, думаю я, поехать с ним. Если он считает, что так лучше. Зато Художница будет в безопасности.

– Она не будет нигде шляться, я позабочусь о ней. Послушайте, я сопровождаю ее с тех пор, как она получила повреждение, и она отлично функционирует. Протестируйте ее и сами увидите.

Инженер секунду молчит, переводя взгляд с меня на Викинга и обратно. Наконец он пожимает плечами, достает планшет из сумки, переброшенной через плечо, и поворачивает его экраном ко мне.

– Выбери цвет.

– Красный, – говорю я, стараясь не ляпнуть лишнего. Мне трудно удержать свой взгляд от метаний между сочным зеленым и закатным пурпурным.

– Гм, – говорит инженер, внимательно наблюдая за мной. – Но нам все равно нужно починить ей руку.

– Я сам завезу ее к вам сегодня утром, – говорит Викинг. – Или вы заедете за ней. Посмотрим, что будет проще.

Сначала мне кажется, что инженер не согласится. Но тут откашливается юристка.

– Можно и так. – Когда инженер смотрит на нее, она лишь пожимает плечами. – Ночь очень долгая. А нам еще надо заняться той неразберихой на приеме после показа мод.

Я перевожу взгляд на Викинга, и тот кивает в сторону машины. Я понимаю его намек.

– Зря ты не дал им увезти меня, – говорю я, как только мы со следующим за нами минивэном вливаемся в поток. Надо было бы нарочно все испортить.

Он пожимает плечами и смотрит в окно. Если б я не знала его, то сказала бы, что он выглядит расстроенным. С бородой трудно определять настроение.

Мы едем, и я думаю о словах Викинга о том, что я не нуждаюсь в еде. Он сказал, что хотел облегчить дело. Он дал мне машину и папку, нашел экономичный маршрут. Должно быть, он знал, что я создана для этого. Должно быть, он знал, что мне не понравится заниматься всем этим. Судя по тому, что я видела, сомневаюсь, что ему очень нравится его работа.

Нравился ли ему тот первый Портрет, который он сопровождал? Возможно, для него это была просто работа, но что-то подсказывает мне, что все было по-другому.

Может, он просто пытался быть добрым…

– С мороженым – это была проверка? – спрашиваю я.

Снаружи звучит музыка и доносится шум улицы, но здесь, в салоне, слова произносятся тихо.

– Ты знаешь следующий адрес, – говорит Викинг, как будто и не слышал меня. – Ты готова?

Я откашливаюсь.

– Мы должны сделать это прямо сейчас? – спрашиваю, остро осознавая, как по-детски дрожит мой голос. – Неужели нельзя оставить ее на потом?

– Осталось только две, – говорит он. – Тебе станет лучше, когда мы с этим покончим.

До меня вдруг доходит, что еще одно оружие установлено на позиции, и нацелено оно на кровать Художницы. Интересно, она спит или ждет меня?

– А я могу сделать это сама? – спрашиваю я и судорожно сглатываю. – Пожалуйста!

Викинг отворачивается от окна, за которым светят уличные фонари, и смотрит на меня. Смотрит довольно долго, а потом вздыхает.

– Как я понимаю, благодаря ей ущерб уже нанесен.

– Да, – говорю я. – Нанесен.

На то, чтобы доехать до Художницы, у нас уходит девятнадцать минут и тридцать семь секунд. Я знаю это, потому что всю дорогу не отрывала взгляд от экрана навигатора. Ее не будет на месте, думаю я, следя, как меняются числа на одометре. Ее наверняка не будет дома.

Когда мы останавливаемся у здания, мне почти удается убедить себя в том, что это правда.

– Пистолет у тебя? – спрашивает Викинг.

– Да. – Я не хочу брать пистолет. Я хочу взять свою папку формата А4.

Мы идем к дому, и тут меня охватывает внезапный прилив вдохновения. Я бросаюсь вперед, едва не спотыкаясь о собственные ноги, и давлю пальцем на кнопку.

– Беги, – торопливо произношу я. – Тебе нужно бежать, мы…

Викинг уже рядом и твердой рукой оттаскивает меня от двери. Я кричу и сопротивляюсь, и в конечном итоге он вынужден встряхнуть меня, как аэрозольный баллончик, чтобы я заткнулась.

– Ты закончила? – сердито говорит Викинг. – Успокоилась?

Я сникаю.

– Да, – говорю я, а потом совершенно искренне добавляю: – Прости.

Викинг выпускает меня, и я отступаю на шаг. Когда он, стоя ко мне спиной, нажимает на кнопку домофона, я сминаю объявление с ухмыляющейся физиономией.

Он снова нажимает кнопку, однако ответа все нет.

– Думаю, ее нет дома, – говорю я, хмурясь. – Давай приедем позже.

Поворачиваюсь, чтобы идти к машине, но его пальцы железной хваткой смыкаются на моем запястье, пригвождая меня к месту.

– Дай мне пистолет, – говорит Викинг.

Я даю, и он метко стреляет в замок. Отзвук выстрела отдается во всем моем теле.

– Верни его, – говорю я, запаниковав. Он отдает мне пистолет, и я крепко сжимаю его в руке.

– Не беспокойся, я не могу убить ее, – говорит Викинг. – Убить ее придется тебе.

– Знаю, – бросаю я и прохожу мимо него в подъезд с узкой лестницей.

Ее нет на месте, думаю я. Она уже давно сбежала. Я сжимаю пистолет так крепко, что он становится продолжением моей руки.

– Ее нет дома, – говорю я, оглядываясь. Над линией бороды щеки Викинга слегка порозовели, но с дыхания он не сбился.

– А это что? – постукивает пальцем по уху. – А?

Я судорожно втягиваю в себя воздух. Значит, он тоже это услышал. По лестничной клетке разносится звук неумелой игры на рояле.

Чем выше мы поднимаемся, тем громче становится музыка. Когда мы останавливаемся перед дверью Художницы, мне хочется зажать уши ладонями. Мне кажется, что меня выворачивают наизнанку. Я поднимаю вверх сжатую в кулак руку.

– Не стучи, – предупреждает Викинг.

Я разжимаю кулак, и дверь открывается от моего прикосновения. Должно быть, она ждет меня, как и говорила.

Она сидит за роялем, на ней мужская рубашка в пятнах краски и спортивные шорты. Ее волосы связаны чем-то, что очень напоминает мой потерянный носок. Когда она видит меня, ее голубо-карие глаза расширяются. Я поднимаю руку, машу ей и слабым голосом говорю:

– Привет.

– Привет, – говорит она и добавляет: – Это фрагмент со словами.

Прежде чем я соображаю, о чем она, Художница начинает петь. Мелодия настолько веселая, что это сбивает меня с толку.

– Что это? – говорит стоящий рядом со мной Викинг. Я шикаю на него. Художница невозмутимо продолжает:

– Прекрати немедленно, – говорит Викинг и обращается ко мне: – Скажи ей, чтобы замолчала.

Я опять шикаю на него, раздраженная тем, что он мешает. И вслушиваюсь в каждое слово.

– Всадник на белом коне, – запевает другое Художница, – в зеркале встретился мне.

– Ты сама сочинила? – спрашиваю я, не в силах больше молчать.

– Да. – Она кивает, не отрывая взгляда от клавиш. – Нравится?

– Кажется, ты выбрала не ту тональность, – говорит ей Викинг.

– Разве? – беспечно спрашивает Художница. – Думаю, менять что-то сейчас уже поздно. Коль суждено умереть мне – буду играть я со смертью!

– Так лучше, – говорит Викинг и опускает тяжелую руку на мое плечо.

– Прости, – говорю я ей. – Будет небольно. Я думаю.

– Всё в порядке, – говорит она. – Ты же знаешь, что я прощаю тебя. Ты не против, если я продолжу играть?

– Нет, играй, – с трудом произношу я.

Викинг вздыхает.

– Ты только все себе усложняешь, – говорит он мне. – Ты очеловечиваешь ее.

Художница хмурится и прекращает петь, руки же выдают неуклюжую импровизацию.

– Я забыла следующую часть, – говорит она. – Знаешь, со смертью почти ничего не рифмуется.

– Макбет[17]? – предлагаю я.

– Не могу представить, как это воткнуть.

– Я все равно ненавижу эту пьесу.

– Да? – с грустной улыбкой говорит она. – Ну а мне нравится.

Мы беспомощно смотрим друг на друга. Ее пальцы движутся по клавишам, то и дело сталкиваясь и устраивая диссонирующие ДТП. Мой любимый Иерофант. Щедро, до невозможности бесталанный. Мое время вышло.

– Твое время вышло, – говорит Викинг. – Заканчивай.

В какое-то мгновение ее пальцы замирают на клавишах.

Я закрываю глаза и приставляю пистолет к своему виску.

– Подожди! – кричит Викинг и бросается ко мне.

Он поднимает мою руку вверх именно в ту секунду, когда мой палец нажимает на спусковой крючок. Художница вопит, на нас градом сыплется стекло от мансардного окна.

Викинг чертыхается и вырывает у меня пистолет. Я вижу, что у него течет кровь.

– Прости, – говорю я глупость. В ушах все еще звенит от выстрела.

Викинг зажимает рукой свежий порез на голове, пятится от меня и поднимает пистолет.

– Не трогай ее! – кричит Художница, словно приросшая к табурету.

Мгновение дуло мечется между нами. Я задерживаю дыхание и готовлюсь к прыжку.

– На часах правильное время? – спрашивает Викинг.

Он указывает на кошку с двигающимися глазами и хвостом. По его лицу течет кровь и пачкает бакенбарды.

Я дико таращусь на Художницу, а та таращится на меня, такая же ошарашенная. Ее пальцы играют все те же ноты, снова и снова, как заигранная пластинка.

– На часах правильное время? – повторяет Викинг. Он указывает на кошку с двигающимися глазами и хвостом. На часах ровно десять.

– Да, – говорит Художница.

– Моя смена закончилась, – говорит он.

– Что? – тупо спрашиваю я. – Что ты делаешь?

– Я принимаю решение. Я сохраняю здоровый баланс между работой и личной жизнью, – говорит Викинг со странным смехом. Затем делает нечто необъяснимое: прижимая руку к кровоточащей ране на голове, подходит к стене и рассматривает картины. – Это ты нарисовала, да?

– Да, – отвечает Художница, переглядываясь со мной.

Викинг опять смеется. Я гадаю, нет ли у него сотрясения.

– Ага, – говорит он, – ага, я так и думал. Ну… я пошел.

Мы с Художницей наблюдаем, как он, не оглядываясь, идет к двери. Потом непонимающе переглядываемся, и я бросаюсь за ним. Догоняю его этажом ниже.

– Подожди, – говорю я. – Что происходит?

Викинг искоса смотрит на меня, одной рукой теребит пуговицу на рубашке, в другой у него телефон. Буквально на глазах его собранный вид распадается, он становится взъерошенным.

– Я возвращаюсь к работе завтра в полдень. На твоем месте я бы покинул город.

– А как ты? – спрашиваю я. – С тобой все будет в порядке?

На мгновение на его лице появляется удивление, и он смеется.

– Со мной? Со мной все будет замечательно. Я в том смысле, что Лалабелль будет в бешенстве.

– А что, если она убьет тебя?

На этот раз Викинг просто улыбается. Его зубы слегка искривлены.

– Убьет меня? Я же не Портрет. Я человек. Это будет убийством.

– О, – говорю я. – Ну конечно. Значит, ты и дальше поплывешь в своей лодке.

– В лодке? – говорит он и морщится. – Да я даже плавать не умею. Чудной ты ребенок.

– Я не ребенок, – говорю я ему.

– Да, – говорит Викинг, серьезно глядя на меня. – Думаю, не ребенок.

Я смотрю ему вслед, а он, спускаясь, перепрыгивает через две ступеньки. Перед поворотом оглядывается.

– Это не было проверкой, – говорит он. – Мороженое.

– Тогда что это было?

Викинг качает головой.

– Не знаю. Толчок. Я хотел… я надеялся, что, возможно, это даст тебе шанс.

– Ты и с другими так делал. – Это не вопрос. Я думаю о его словах об убийстве и милосердии. – Ты сказал, что это эгоизм – давать волю чувствам. Ты лицемер.

Он задумывается и кивает.

– Ага, наверное, я лицемер.

Я возвращаюсь в квартиру. Художница так и сидит за роялем, но крышка инструмента опущена. Ее пальцы нервно отбивают ритм по полированной поверхности.

Мы смотрим друг на друга; я вижу, как в ней отражаются и моя усталость, и мой страх, и мое желание. Художница была права: любить вовсе не значит быть рыбой. Прощание занимает долгое время; прощаясь, мы смотрим и не смотрим мультики. Кто-то спрашивает, всё ли в порядке, и искренне хочет знать ответ. И ожидание оказывается длиннее, чем должно бы быть.

Не знаю точно, как все произошло. Может, я влюбилась в нее потому, что она была добра со мной. Не знаю, почему она ответила на мою любовь. Может, потому, что я была чистым холстом, когда мы встретились. Или потому, что из всех нас Художница единственная, кто приложил реальные усилия к тому, чтобы полюбить себя. Я спрашиваю себя, не нарциссизм ли это. Не знаю, важно ли мне это знать.

– Я бы все равно это сделала, – говорю я. У меня такое ощущение, будто я стою на краю крыши небоскреба, а подо мной открывается пропасть. Если она выдохнет чуть интенсивнее, я могу и упасть вниз.

– Знаю.

– Я не убила бы тебя. Не смогла бы.

– Знаю, – говорит Художница и встает, со скрежетом отодвигая табурет. Она раскрывает объятия.

Я с благодарностью падаю в них.

Когда мы наконец отстраняемся друг от друга, она гладит мою щеку.

– Он сжег мою папку, – говорю я. – Я не знаю, что делать.

– Она тебе больше не нужна.

Я не знаю, правда ли это, но все равно киваю.

Мы собираемся со всей возможной скоростью и берем как можно меньше вещей. Для меня все просто: карты Таро я убираю во внутренний карман и переодеваюсь в чистую рубашку. Папки нет, машина разбита, так что у меня нет другой собственности, кроме карт в кармане. Пока Художница складывает свои вещи, я забегаю в ванную.

На моих руках засохла кровь Викинга. Я мою их сделанным Художницей мылом и смотрю на себя в зеркало. С побелевшим глазом и в запачканной рубашке я больше не похожу на Лалабелль.

Я немножко скучаю по ней, ничего не могу с собой поделать.

Когда я выхожу, Художница с рюкзаком ждет меня у двери.

– Это всё? – спрашиваю я. – А как же картины? Керамика? А твоя вышивка? Тебе из этого ничего не нужно?

Она качает головой и пожимает плечами.

– Всего слишком много – выбрать трудно.

– И все же что-то ты должна взять, – настаиваю я. Сколько картин мы можем унести с собой? Мысль о том, чтобы оставить все это здесь, раздражает меня.

– Всё в порядке, честное слово, – говорит она и добавляет: – К тому же они не очень хорошие.

Я резко втягиваю в себя воздух. До настоящего момента я сомневалась в том, что она это понимает.

– Они хорошие, – упрямо говорю я и вдруг, к своему удивлению, обнаруживаю, что это не ложь. – Они все хорошие.

– У меня нет таланта, – мягко говорит Художница. – Все нормально. Я никогда не считала себя художником.

Я воспринимаю это почти как упрек в свой адрес. Чувствую, как начинают пылать щеки.

– Кому какое дело до таланта? – говорю я. – А как насчет поэзии? Ты можешь взять с собой блокнот.

У нее на скулах играют желваки, и я понимаю, что она ищет аргумент. Я готовлюсь настаивать, но Художница говорит:

– Это наша первая ссора. Ты понимаешь это?

Я задумываюсь, потом улыбаюсь, испытывая легкое головокружение.

– Ага. Это точно.

В конечном итоге она позволяет мне взять вязаный плед, под которым я спала в первую ночь. Я тщательно складываю его и убираю в свою сумку.

Снаружи очень темно. Я обращаю внимание на то, что сейчас на этой обсаженной деревьями улице все птицы молчат. Я иду вслед за ней по переулку мимо ржавой пожарной лестницы к украшенной граффити парковке, где пахнет мочой и плесенью. В одном углу притулилась битая маленькая трехдверная машинка. Кто-то на пассажирском стекле написал на ней «Помой меня», однако даже под толстым слоем пыли я вижу, что цвет белый.

– Твоя? – спрашиваю я, и Художница лучится гордостью.

– Моя. «Ниссан Сентра Купе». Тысяча девятьсот восемьдесят пятого года.

– С ручным управлением?

– Когда работает.

Груда железа, думаю я, но все равно с радостью забираюсь в салон и захлопываю за собой дверцу. На заднем сиденье разбросаны подушки, с зеркала заднего вида свисает пара пушистых кубиков. У машины нет дисплея, поэтому я не знаю, какая будет погода. Зато надпись на боковом зеркале сообщает мне, что «объекты в зеркале ближе, чем кажутся», поэтому я пытаюсь вдохновиться этой фразой. Пока Художница возится с ключами, я считаю точки на кубике. Всего их двадцать одна.

– Итак, – удовлетворенно говорит Художница. – Куда едем?

Я не могу ответить. Смотрю на кубик. Интересно, Художница повесила их сюда на удачу? Удача – это когда при броске выпадает две шестерки. В сумме двенадцать.

– Ну? – говорит Художница, ее разноцветные глаза широко открыты. – Куда ты хочешь поехать?

Кубики расплываются у меня перед глазами.

– Прости, – слышу я собственный голос, – прости, я не могу ехать. Пока. Я не закончила.

Повисает жуткая тишина; она тянется так долго, что я вынуждена зажмуриться. Наконец Художница откашливается.

– Знаю.

– Знаешь? – спрашиваю я. Мои глаза все еще плотно закрыты.

– Знаю, – тихо говорит она.

– Это то, для чего я создана.

– Ты была создана для того, чтобы тебя любили, – говорит Художница. Все это очень романтично, но практической пользы не приносит.

– Остался один Портрет, – говорю я. – Но я не… я не могу… я…

– Что?

– У меня нет папки, – произношу я, чувствуя опустошение от этой утраты. – Я не знаю, где она. Я не знаю, кто она.

Она думает над моими словами, потом спрашивает о последнем Портрете, который я убила, о кнопке и дорогостоящем образце высоких технологий. Я рассказываю ей все. Когда заканчиваю, она хмыкает.

– Вероятно, это была Амелия.

– Кто?

– Сама себя так назвала. В честь Амелии Эрхарт[18]. Сначала это было шуткой, потом имя прижилось. Практически всю свою жизнь она провела в самолетах. У Лалабелль куча зарубежных контактов. Должно быть, ты убила ее в гостинице. Я даже не знала, что она в городе.

Я думаю об открытках с обтрепавшимися краями на холодильнике Отшельницы, об открытках с залитыми солнцем пляжами и памятниками. Уже не в первый раз я испытываю своего рода одиночество. Я слишком поздно прибыла на вечеринку.

– Ты поддерживала связь со всеми? – спрашиваю я и вдруг ляпаю: – Я прочитала твое стихотворение. О пауке. Ты рассказала ей о картах.

Художница думает, покусывая губу.

– Не со всеми. Только с теми, кто был старше…

– Дай-ка отгадаю, – говорю я, прищуриваясь. – С Секретаршей. С Отшельницей. С Налоговой уклонисткой. С кем еще?

– Все остальные младше. И они были созданы для демонстрации, их выставляли напоказ. Они были заняты больше, чем мы, и вообще не бывали одни. Это здорово осложняло им жизнь. Куда бы они ни приходили, люди называли их Лалабелль.

– А что насчет Пруденс? Она говорила мне, что является одной из первых.

– Мы ей не нравились. Слушай, мне кажется, я знаю, кто остался, – говорит Художница и делает неуверенную паузу. – Что ты будешь делать, когда найдешь ее?

– Не знаю. – Я не могу объяснить, почему мне надо это сделать. Просто я чувствую, что так будет правильно. Как будто я завершу что-то. Если не найду ее, то буду – и это я знаю точно – всегда оглядываться.

Художница кивает, тянется мимо меня к бардачку, достает сложенный лист бумаги и передает мне. Я разворачиваю его. На листе две строчки:

– Это действительно необходимо? – с сомнением спрашивает Художница. – Она и так почти умерла.

– Не настоящую Лалабелль. А ту, которая создала меня. Ту, которая пыталась убить тебя. Ту, которая на склоне.

Художница отшатывается и хмурится.

– Не понимаю.

– Поговорим в машине, – говорю я и иду.

На этот раз машиной управляю я. Веду ее быстро и время от времени включаю поворотники. Ручная коробка передач осложняет управление, от бензинового двигателя много грязи и шума, однако Лалабелль сохранила навык. Под кабриолетом и береговой линией погребены менее яркие воспоминания – о том, как она останавливалась на красный свет, как на липкой жаре заправляла машину и злилась на вонь, злилась на стоимость, злилась на то, что не может попасть туда, куда ей нужно. Сейчас, в реальности, эти воспоминания для меня более ценны, более человечны.

– Та, что на склоне, первая, так? Та, что создала меня. Первенец, – говорю я, поворачивая за угол на скорости семьдесят пять миль. – Готова спорить, они тогда еще не дотумкали до того, чтобы соорудить отпечатки. Какие инструкции они ей дали? Да и давали ли они их?

Художница сжимает ремень безопасности так, что у нее побелели костяшки пальцев.

– Не знаю. Мы не общаемся.

– Но ты знала, что она заменила настоящую Лалабелль.

– Секретарша Спенсера читала всю его электронную почту. Спенсер, он… в общем, сначала он помогал ей.

– Они заключили сделку.

Художница кивает.

– Когда настоящая Лалабелль заболела, Первенец заняла ее место. Она стала Лалабелль, а у Спенсера появился тот, что готов был выполнять его приказы. Настоящая Лалабелль не доверяла ему, они постоянно ссорились. Она отказывалась от ролей, постоянно твердила, что хочет на покой…

– И что было дальше? Почему он так бесится?

– Ну, Первенец тоже ему не доверяла. Он стал жадным. Хотел больше образцов, больше Лалабеллей…

– Ты говорила, что они взяли только тринадцать образцов.

– Тринадцать здоровых образцов. Спенсер в отчаянии… он нечистоплотен, ему плевать, что новые будут плохого качества или что Лалабелль… что это… Процесс получения образцов совсем не легкий.

Я думаю об аппаратах вокруг кровати Лалабелль.

– Что это убьет ее.

Художница судорожно вздыхает.

– Они прятали ее от него. От всех. Они создали новую порцию Портретов, раскидали их по всему городу, чтобы запугать его. Даже я не знала, где настоящая Лалабелль, пока не увидела твою папку. Никто из нас не знал. Мы думали, они заперли ее на вилле за городом.

– Подожди, кто они? Кто знал обо всем? – спрашиваю я и тут хлопаю себя по лбу. – Викинг. Он пас ее, да? И привязался к ней.

– Викинг? Что ты… – спрашивает Художница и вскрикивает, когда я пролетаю через перекресток. – Господи, сбавь скорость!

Я не сбавляю, и на мгновение свет наших фар выхватывает из темноты высокую нескладную фигуру на обочине шоссе. Одна рука с поднятым большим пальцем вытянута вперед. Другая сжимает табличку с надписью «Куда угодно подальше отсюда». На обеих руках ногти глубокого оккультного черного цвета, и глаза Попутчика, клянусь, на секунду вспыхивают в темноте зеленым, как у кошки. Но мы едем слишком быстро, чтобы можно было затормозить, поэтому я лишь сильнее нажимаю на педаль газа.

– Слишком все сложно, – рассеянно говорю я, наблюдая, как мелькает белая разметка. – Все слишком запутанно, тебе не кажется?

– Следи за дорогой!

– Должна быть только одна из нас. В тот момент, когда мы начали множиться, возникли проблемы. Теперь я ее понимаю.

– Ну, а я нет.

– Смотри… если б оригинал умер бы, нас автоматически уничтожили бы, верно? «Митоз» выследил бы нас, всех по очереди, и каждую вывел бы из эксплуатации. Если только… если только мы уже не были бы мертвы. Тринадцать смертей, тринадцать публичных смертей за неделю до ее премьеры. «Медея» никогда не была целью, она была лишь прикрытием. Лалабелль никогда не стремилась отвлечь внимание публики от плохих отзывов – они как раз и были ей нужны, понимаешь? «Медея» была отвлекающим маневром!

– И настоящую Лалабелль в этом хаосе тихонько убрали бы, – говорит Художница и хмурится. – Подожди… «Митоз» собирает тела. Они наверняка бы подняли, что Лалабелль… настоящая Лалабелль не Портрет.

Я открываю рот и тут же закрываю его.

– Ладно… Эта часть мне не очень понятна. Думаю, Первенец могла бы поменять маячки, но кроме этого… Послушай, я уверена, что она нашла бы способ. Суть в другом: при наличии тринадцати тел и при отсутствии оригинала, с которого можно делать копии, Первенец обрела бы свободу.

– Осталась бы одна Лалабелль.

– Но кто сказал, что это должна быть именно она? – говорю я с улыбкой, агрессивно маневрируя и перестраиваясь в потоке и получая в ответ серию возмущенных гудков. Я опять начинаю чувствовать себя самой собой. Все теперь кажется ясным. Я уже и позабыла эту радость, ликование от простоты, ликование от сосредоточенности на чем-то одном.

– Что? – спрашивает Художница, продолжая сжимать ремень безопасности побелевшими пальцами. – Что ты имеешь в виду?

– Она не прекратит преследовать нас, даже если мы уедем. Она отправит за нами еще больше людей, таких как Викинг, или напустит на нас «Митоз». Это должна бы быть ты, разве ты не видишь?

– Нет. Нет…

– Это должна бы быть ты, – продолжаю я, прищурившись глядя на красное мелькание задних фонарей. – Остаться должна ты. Ты – лучшая из нас.

Художница что-то бормочет, а я сворачиваю на съезд к склону горы. Сейчас все по-другому по сравнению с тем разом, когда я ехала вверх над темной долиной. Тогда мне казалось, будто я плыву. Я была на конвейерной ленте. Я была на конвейерной ленте всю свою жизнь. Все эти долгие три дня. Сейчас же машина, которой я управляю, скрипит, и рычит, и стонет. Я нажимаю на педаль газа, и в зеркале заднего вида мелькают мои белые зубы. Я улыбаюсь, как волк, и переключаю передачу.

– Так что? – спрашивает Художница. – Какой план?

– Тебе понравится вид с вершины, – говорю я. – Ты сможешь перевезти сюда все свои вещи. Дом уродливый, но он будет выглядеть лучше, когда ты развесишь свои картины. Можешь подольститься к Спенсеру и убедить его, что будешь сидеть тихо. Скажешь ему, что будешь сниматься во всех сериалах. Он поможет тебе сделать операцию на руках.

– Ты хочешь, чтобы я заняла ее место? – спрашивает Художница и грустно добавляет: – Я не хочу делать операцию на руках.

– Это не больно, – уверяю ее я. – Со временем ты опять будешь играть на рояле.

– Но Лалабелль не играет на рояле, – тихо говорит Художница. – А как же ты? Что будет с тобой?

– Я тебе не нужна. Моя работа будет сделана. – Я лихо прохожу очередной завиток серпантина. Мы взбираемся все выше и выше; у меня в груди нарастает ужасное чувство. Возможно, это облегчение. Возможно.

– Что это значит?

Я молчу. Мы обе знаем, что это значит. Это значит, что ничего не изменилось. Я всегда знала, что умру последней. Я знала это с того момента, когда увидела первый Портрет на автобусной остановке. Я никогда не задавалась вопросом, почему она не убежала. Я знала ответ. Мы – то, что мы делаем, и когда нам нечего делать, мы ничто. Когда моя работа будет закончена, я стану такой же, как она. Бездеятельной. Лишенной цели. Я всегда знала, что последней жизнью, которую я отниму, будет моя собственная.

Возможно, раньше это беспокоило меня – тогда, когда это еще не могло стать моим выбором. Зато сейчас моим выбором это может стать.

– Всё в порядке, – говорю я ей. – Я хочу сделать это ради тебя. Другого мне не надо.

– Но почему? Мы могли бы сбежать, или инсценировать твою смерть, или придумать что-то еще… ведь нет никакой причины, чтобы…

– Всё в порядке, – говорю я ей и улыбаюсь. И вытягиваю руку.

Она, бледная как полотно, смотрит на повисшую в воздухе между нами руку. Но не берет ее. И что-то бормочет.

– Что? – спрашиваю я.

– Смотри за дорогой! – кричит Художница, и я поворачиваю голову и успеваю увидеть свет фар, бьющий мне в глаза. Чертыхаясь, резко выворачиваю руль. Грузовик проносится мимо в нескольких дюймах от моего окна, оглушающе ревя клаксоном.

– О, черт, извини, – говорю я, оглядываясь. – Ты как?

– Притормози, – напряженно говорит Художница.

– Прямо сейчас?

– Прямо сейчас.

Я убираю ногу с педали газа и торможу у ближайшего поворота. Фары освещают указатель «Живописная панорама Баббл-сити», выведенный буквами с завитушками. Я паркуюсь и выключаю двигатель. Хлипкий деревянный заборчик – это все, что отделает нас от обрыва.

Перед нами во всем своем ярком многоцветии раскинулся Баббл-сити. Я отвожу взгляд от его сияния; вместо этого смотрю на Художницу, на нежные очертания ее лица. Ее проще понять. Я пока не знаю о ней всего, но я учусь каждый день. Я знаю, как она выглядит, когда она полностью собрана и сердита. Именно так она сейчас и выглядит.

– Тебе так хочется умереть? – хриплым голосом спрашивает у меня Художница. – Ты считаешь, что этого ты и заслуживаешь? Да ради бога. Если тебе уж так хочется, я сама убью тебя.

На мгновение мне кажется, что она сейчас попросит у меня пистолет. Может, именно в этом и состоял ее план. Я бы отдала его ей.

Но вместо этого Художница вытягивает в мою сторону руку со сложенными вместе указательным и средним пальцами и отведенным назад большим пальцем, а потом очень осторожно дотрагивается кончиками пальцев до моего лба.

– Бах, – говорит она. – Ну вот. Теперь ты мертва.

– Разве?

– Да, – говорит она, и тут я чувствую это.

Бах.

Кнопка под моим пальцем. Голубая подсветка бассейна. Толпа, собирающаяся вокруг горящей машины. Кровь, впитывающаяся в обивку дивана.

Бах.

Волосы, меняющие цвет с рыжего на белый. Золотая звезда, стремительно мелькающая в темноте.

Бах.

Шарф в горошек. Рогалики в сточной канаве.

Бах.

И это хорошая смерть. Возможно, это именно то, что я заслужила, в конце концов. Я должна сделать так, чтобы все это что-то значило.

– А теперь сделай то же самое со мной, – говорит Художница.

Я хлопаю глазами. Очень неуверенно я приставляю два пальцы к ее лбу. Она закрывает глаза. Ничего не происходит.

– Почему не работает? – спрашиваю я.

– Ты не сказала «бах».

– Бах. – Я произношу это слово и чувствую, как по всей моей руке, от плеча до кончиков пальцев, проходит электрический импульс. Я буквально слышу, как он с треском входит в мозг Художницы. Она открывает глаза и говорит:

– Ну вот, теперь мы обе мертвы. Твоя работа закончена. В кого ты собираешься перевоплотиться? Я подумываю о том, чтобы стать Синди[19].

– Кто такая Синди? – спрашиваю я, испытывая определенную ревность.

– Синди или Артемизией[20], – говорит она. – Или, может, Винсентом[21]. Просто разрываюсь между разными идеями. А ты кто?

Я думаю о Попутчике и о Викинге, чьи имена так и не узнала. Я думаю о Мари и о Веласкесе, который подвез меня на своем скутере.

– Я думаю… – Это очень важное решение. – Не знаю.

– Ничего страшного, – улыбаясь, говорит Художница. – Ты не обязана понять это прямо сейчас.

– У меня для этого есть время, – неуверенно говорю я. Я не знаю, вопрос ли это.

– Да, есть, – говорит она. – Мне кажется, нам надо уехать из города.

– Все так просто? – удивляюсь я. – Неужели все так просто? И мы можем просто взять и уехать? Не ввязываясь в эту путаницу?

Она кивает.

– Ага. Думаю, все может быть просто. Если позволить.

– И мы будем счастливы?

– Не знаю. Может быть.

– И мы всегда будем вместе?

– Не знаю, – снова говорит она и на этот раз смеется.

– Но мы будем в безопасности? – не унимаюсь я. – И будем жить долго?

– Может случиться, что всего несколько дней. Или, возможно, долго. Сколько бы нам ни осталось, мы проживем это время с пользой.

– Долго не получится, – предупреждаю я ее. – Если они схватят нас. Даже если мы отключим твой маячок, мы не сможем постоянно бегать от них.

– Ты всегда переводишь все на смерть.

– Естественно, ведь все заканчивается смертью, – причитаю я. – Я и есть Смерть. Я тринадцатая карта.

Достаю карты из кармана, и они случайно разлетаются по салону машины. Я принимаюсь собирать их с пола и, поднимая каждую, протягиваю ее Художнице и пытаюсь объяснить.

– Вот это ты, понимаешь, Иерофант, а вот Влюбленные, это шестая, вот Отшельник и Верховная жрица… их тринадцать и нас тринадцать, понимаешь?

– Но здесь больше чем тринадцать карт, – хмурится Художница. Она берет их наугад и показывает мне. – Смотри, вот Башня, Дьявол, Солнце… С кем они соотносятся?

Я таращусь на них, а потом провожу ладонью по лицу.

– Не знаю. Черт, я даже не думала об этом… Ты считаешь, это еще не всё?

Она смеется тихо, задорно.

– Да. Я считаю, что все это не вписывается в твою схему. Я считаю, все гораздо сложнее. И одновременно гораздо проще.

Я пытаюсь осознать все это. Смотрю на город перед нами. Скоро поднимется солнце, и внизу не будет темного поля, усыпанного огоньками. Будет множество различных зданий, не сочетающихся друг с другом, будут трущобы, жара, небоскребы и пригороды – все это будет наползать друг на друга, и смешиваться, и бороться за жизненное пространство.

– А нужно, чтобы вписывалось, – говорю я.

Здесь есть нечто большее, но у меня не хватает слов, чтобы объяснить. Я не знаю, как сказать ей, что карты нужны мне так же, как серая папка формата А4. Что они нужны мне так же, как ей нужно ее искусство и как другим были нужны их стихи, и бело-кремовые гостиные в минималистском стиле, и желтый шарф в горошек, и умение работать с таблицами в «Экселе», и боевые искусства, и быстрые машины, и кошки. Что я не знаю, смогу ли понять это без моих карт. Что мир не имеет смысла. Что я не знаю, что будет дальше, если у меня нет следующей карты в колоде.

В конечном итоге я беспомощно указываю на город.

– Он слишком большой. Огромный.

– О, – говорит Художница, и мгновение мы смотрим на него вместе, плечом к плечу. Затем она поднимает руки и из указательных и больших пальцев складывает квадрат. Прикрыв карий глаз, откидывается на спинку и смотрит через рамку.

– Совсем он не большой, – говорит она мне. – Взгляни.

Я наклоняюсь и смотрю. А потом до меня доходит.

– О, да, – говорю я.

Вот так, в рамке, Баббл-сити похож на открытку. И очень напоминает картину.

– Теперь ты видишь? – спрашивает она.

– Вижу.

И я действительно вижу.

Я действительно вижу, но что-то все еще беспокоит меня.

– Подожди, – говорю я. – Сейчас вернусь.

Я вылезаю из машины и иду к краю обзорной площадки. В моей руке карты Таро. Я думаю о том, чтобы попрощаться с Лалабелль. С Лалабелль, умирающей на больничной койке, с мертвой Лалабелль в лодке, на диване, на тротуаре. С живой Лалабелль там, в своей высокой башне, шарахающейся от теней и боящейся собственного отражения. Из всех них мои мысли больше всего занимает Лалабелль на автобусной остановке, Лалабелль с грязными ногами и со смятым белым бумажным пакетом.

Когда я сажусь в машину, Художница с кем-то разговаривает по маленькому розовому складному мобильнику. При виде меня она улыбается и складывает пальцы в жесте «ОК».

– Угу, – говорит она в телефон. – Угу. Под ногтем? Насколько глубоко? Ладно, смогу.

«Кто это?» – одними губами спрашиваю я. Злюсь на себя за то, что сама не подумала об отслеживающем устройстве. Все произошло слишком быстро, но забывчивость могла стоит нам жизни.

Она закрывает рукой микрофон и шепчет:

– Крейг.

Я делаю большие глаза.

– Кто?

– Подожди, – говорит Художница и протягивает мне телефон. – Он хочет поговорить с тобой.

Я осторожно беру его, хмуро глядя на нее.

– Алло?

– Я выиграл для вас немного времени у «Митоза». – Это голос Викинга. Звучит устало. Крейг? Гм…

– Я думала, твоя смена закончилась.

– Закончилась. Можно сказать, я сделал это на общественных началах.

Художница рядом со мной вытащила из рюкзака нечто, очень похожее на дорожный швейный набор. Открыв его, она берет маленькие золотистые ножницы. Вид у них до ужаса острый. У меня холодеет в желудке, и я поспешно отвожу взгляд.

– Что насчет Лалабелль?

На том конце линии пауза, затем Викинг откашливается.

– Между прочим, она хочет поговорить с тобой.

– Она там? – Я совершаю ошибку, оглядываясь на Художницу и в шоке видя, как она засовывает ножницы под ноготь.

– Я могу подключить ее?

– Гм…

Прежде чем я успеваю ответить «нет», на другом конце линии раздается щелчок. Он тихий, но я узнаю его. Щелчок зажигалки.

– Итак, я слышала, ты мертва, – говорит Лалабелль, когда молчание становится невыносимым.

– Да.

– И, как я понимаю, теперь ты все знаешь.

– Бо́льшую часть. Я все еще не понимаю, что ты планировала делать с настоящей Лалабелль.

– План состоял… что ж, буду честной, кое-что я придумывала на ходу. Признаю, все могло бы пройти более гладко.

– Полный провал, – говорю я. – Катастрофа.

На линии странный звук. Я не сразу соображаю, что это смех.

– Ага, наверное, можно сказать и так.

– Что будет дальше?

– Ну… – Она делает паузу. – Думаю, в этой части вы обе уедете навстречу закату.

– Рассвету.

– Да как хотите. – Даже не видя ее, я точно знаю, что она закатывает глаза.

– Ты и в самом деле отпускаешь нас?

Опять пауза, такая долгая, что у меня начинают зудеть ладони.

Потом наконец почти удивленный тон:

– Похоже на то, да. Думаю, я смогу нарыть парочку мертвых Портретов, чтобы заменить вас. Вдруг окажется, что вы попали в аварию. Только вам придется перекрасить волосы.

– Ладно.

– И уезжайте как можно дальше. В какую-нибудь хижину далеко-далеко.

– Договорились.

– И, может, стоит сделать пластику.

– Гм… Может быть. Я подумаю над этим. Можно у тебя кое-что спросить? – говорю я, откидываясь на спинку. Из этого положения вижу свое отражение в боковом зеркале, а еще дальше – разноцветные огни в темноте.

– Вперед.

– Почему тебя это устраивает?

– Ну, в этом твой смысл, ведь так? Ради этого тебя и создали, – говорит она. – Сделать все то, на что у меня нет времени… Просто, мне кажется, я не смогу вписать счастливый конец в свой план.

Я секунду размышляю над этим, а потом пытаю удачу.

– Можно тебя спросить еще кое о чем?

– Ладно. Только быстро. Мне надо красить ногти.

– Что она тебе сказала, когда ты в первый раз открыла глаза?

– О. И это всё? – говорит она и смеется. – Это просто. Она сказала, чтобы я была Лалабелль Рок.

Я киваю самой себе и отключаюсь. Опустив взгляд на колени, вижу, что все еще сжимаю карты. У меня даже вспотели руки. Сейчас я понимаю, что она так и не ответила мне на вопрос о настоящей Лалабелль. Я думаю о том, как она искала недостающую страницу. Возможно, она тоже сомневалась до самого конца. Я думаю о том, что она сунула досье Лалабелль в папку и планировала потом тихо убрать ее. Уж больно рьяно она искала пропавшую страницу. Надеюсь, она навестит ее в больнице.

Возможно, они нужны друг другу.

– Ты все еще цепляешься за них? – спрашивает Художница. Она вытирает ножницы о рукав.

– Ага. – Я провожу большим пальцем по ребру колоды, и она кажется мне теплой. Эти карты – не весь мир. Только маленькая его часть.

– Я думала, ты выбросишь их, – говорит она и вдруг улыбается мне кривой улыбкой. – Я бы выбросила.

– Я не знаю, что делать дальше, – признаю́сь я и не знаю, что еще сказать.

Я смотрю на нее, но она молчит, ждет, когда я продолжу.

– Дело не в том, что я хочу новых смертей, – говорю я. – Дело в том, что я для этого была создана. Не знаю… Я в том смысле, что не знаю, что осталось.

Я ожидаю, что у нее есть готовый ответ. Очень просто, к примеру, все или ничего. Но вместо этого она пожимает плечами.

– Я не знаю. Думаю, в какой-то момент мы это узнаем.

– А до этого?

– Нам просто придется на ходу наверстывать упущенное.

Я медленно киваю, а когда завожу двигатель, спрашиваю у нее:

– Как ты думаешь, это имеет значение? То, что мы с тобой начинали одинаково?

– Не вижу, почему это должно иметь значение, – говорит она. – Практически все так начинают.