Цепь белых воинов продвигалась вперед. Центр обороны еще держался, но фланги трещали по швам. Коронованный предводитель отсиживался за двумя башнями, которые не столько защищали его, сколько стесняли движения. Попытка кавалерийской контратаки была пресечена на корню, а смелая вылазка черного офицера окончилась его бесславной гибелью. Близился закономерный исход.

Вадим Арсеньев сидел за столиком в жарко натопленной комнатенке Московского шахматного кружка и громил своего собрата по перу – репортера газеты «Известия» Антона Рачинского. Шел финальный тур первенства РСФСР среди работников социалистической прессы. Победа в этой партии выводила Вадима на третье место и обеспечивала присвоение первой категории.

Нельзя сказать, что он испытывал удовлетворение. Игрой Вадим занимался исключительно в свободное время, на любительском уровне, и отнюдь не рвался в профессионалы. Местом его работы, где он числился в ведомостях, была редакция журнала «Шахматный листок». Основанное тремя годами ранее в Петрограде, это периодическое издание быстро набрало обороты и стало популярным в среде советских шахматистов. А их, согласно всезнающей статистике, насчитывалось более сорока тысяч – это только организованных, посещающих профильные клубы и занесенных в списки. Такой небывалый всплеск интереса к игре, которую, как известно, уважал сам вождь мирового пролетариата, позволил новообразованному журналу встать на рельсы, обзавестись корпунктами в крупных городах и привлечь к сотрудничеству многих мастеров.

Вадим к мастерам себя не относил и в редакцию «Шахматного листка» попал случайно. Суть в том, что на самом деле он работал в Специальном отделе Главного политического управления – в том овеянном преданиями отделе, что курировался Глебом Бокием, зарекомендовавшим себя как пламенного борца с контрреволюцией и еще более пламенного приверженца различных оккультных практик. Именно под крылом этого яркого политического деятеля образовалась особая группа, начальником которой был поставлен ученый-мистик Александр Васильевич Барченко. Благодаря стараниям последнего производились поиски индивидуумов, обладающих уникальными способностями – физическими, ментальными, парапсихологическими. Барченко лично инспектировал их, сортировал и лучших из лучших оставлял при себе.

Предполагалось, что уникумы будут приносить пользу государству. Поначалу им поручали разгадывание особенно заковыристых шифровок, перехваченных у агентов всевозможных разведок, точивших зубы на еще не окрепшую Страну Советов. Со временем диапазон деятельности Барченко и Кº расширился: группе стали перебрасывать дела, в которых ощущался привкус чего-то потустороннего, не поддающегося объяснению с традиционных материалистических позиций. Такие дела, по обыкновению, засекречивались, дабы не разжигать среди отсталых несознательных масс вредные суеверия. Барченко и его подчиненные, как специалисты штучные, умеющие противостоять тому, чего, по утверждению журнала «Антирелигиозник», не существовало в принципе, пользовались в ОГПУ авторитетом и высоко ценились. Так, Вадим, рядовой сотрудник, получал сто четырнадцать червонных рублей шестьдесят пять копеек, не считая гонораров за статьи и заметки в «Шахматном листке». И это притом что рабочий какого-нибудь сталелитейного завода довольствовался жалованьем рублей в шестьдесят – семьдесят, и даже служащие торговых предприятий и штатских госучреждений среднего звена зарабатывали меньше. А сто тысяч безработных, приехавших в Москву за лучшей долей, но так нигде и не пригодившихся, едва сводили концы с концами на смехотворное восемнадцатирублевое пособие.

Потому и грызла Вадима совесть. Не считал он себя таким полезным для страны, чтобы получать барский оклад. В конторе, зарезервированной за группой Барченко и помещавшейся в здании Главнауки, он появлялся редко, от силы раз в неделю. Да и к чему там околачиваться? Барченко сразу сказал, что праздных бездельников ему не нужно. На освобожденной, так сказать, основе трудились, по сути, только трое: сам начальник, его заместительница Баррикада Аполлинарьевна Верейская (почетная гадалка и пророчица), а также шофер и телохранитель Александра Васильевича – Макар Чубатюк, бывший матрос с революционного корабля «Необузданный». Прочих пристроили в соответствии с их умениями и наклонностями. К примеру, немец Фризе, дока по части бесконтактного лечения, работал в Боткинской больнице, и его хвалил сам профессор Розанов. А «резиновый человек» Пафнутий Поликарпов, славившийся умением высвобождаться из любых оков и смирительных рубашек, подрабатывал трубочистом, с ловкостью рыси ввинчиваясь в самые узкие дымоходы.

Вадим недурно разбирался в нюансах шахматной игры, и Барченко определил его в московское бюро «Шахматного листка». Один звонок председателю Всесоюзной шахматной секции Крыленко (по совместительству – заместителю наркома юстиции), и новоиспеченный сотрудник был зачислен в штат. Александр Васильевич, пользуясь покровительством всемогущего Бокия, умел решать такие вопросы на раз. Вадим понимал, что специфика работы в органах требует от сотрудников максимальной конспирации. Чем меньше обывателей знают, что ты гэпэушник, тем лучше. Но вот в чем загвоздка: за два года он настолько свыкся с ролью журналиста, что стал подзабывать о первоочередных обязанностях. Да и они, по правде говоря, нечасто о себе напоминали. За два года довелось принять участие всего-навсего в паре малозначительных разбирательств.

В первый раз, помнится, в особую группу скинули информацию о разбушевавшейся в Саратове нечистой силе. Все выглядело грозно и воистину необъяснимо: в особняке статского советника Маврина, приспособленном под женскую коммуну, завелся некий домовой, он периодически завывал в водосточных трубах, бил стекла и наполнял комнаты удушливой серной вонью. Жилички дрожали от страха и готовы были съехать хоть на улицу, лишь бы подальше от «анафемского дома». На место прибыли Вадим и его напарник – немногословный индус с греческими корнями – Вишванатан Аристидис, владевший искусством йога и факира. В результате непродолжительного расследования они установили, что все несложные фокусы проделывал потомок Маврина, тайком прибывший из Константинополя. Он прознал, что в особняке под полом запрятаны золотые слитки, и поставил целью выжить несчастных женщин, чтобы потом без помех добраться до сокровищ.

Со вторым случаем пришлось возиться дольше. В Ленинграде объявилась шайка гипнотизеров. Точнее, гипнотизер в ней был один, но силы необычайной. Он запросто всучивал продавцам в магазинах под видом червонцев конфетные обертки и винные этикетки. В преступном мире его знали под кличкой Гобой и считали виртуозом. Говорили, что когда-то он служил актером в варьете, сам же гипнотизер называл себя сыном расстрелянного в девятнадцатом церковного регента. К его поимке подключилось сразу трое «птенцов гнезда Барченко»: Вадим, Пафнутий Поликарпов и чернокожая красавица с посконным русским именем Дарья, обладающая кожным зрением. Дарья и вычислила мошенника – она три недели каталась вместе с Вадимом и Пафнутием в ленинградском общественном транспорте в тех местах, где любил промышлять Гобой. Присматривали мужчин, подходивших под описание. Пафнутий, извиваясь ужом в толкучке, прокладывал к ним дорогу и тащил за собой Дарью. Приблизившись к объекту, она «считывала» содержимое его карманов. Повезло: у одного из подозрительных типов обнаружились залежи этикеток от «Русской горькой», первой советской водки, появившейся после отмены десятилетнего сухого закона. Эту бурду крепостью в тридцать градусов и стоимостью рубль за пол-литра в народе окрестили рыковкой – по фамилии тогдашнего председателя Совнаркома. Типа благоразумно не тронули, установили за ним слежку и час спустя изловили с поличным в ювелирной лавке, где он за эти самые бумажки пытался купить бриллиантовые серьги и перстень с рубином.

Гобоя доставили в Москву, хотели судить. Выяснилось, что зовут его Петр Станиславович Овцын, никакой он не сын регента и в варьете не служил, а до войны подвизался приказчиком у нижегородского купчины, покуда не открыл в себе дар внушения. Воспользовавшись им, он обчистил своего хозяина до нитки и сгинул бесследно. Где обретался в военные годы – неведомо, всплыл уже в начале двадцатых и пошел куролесить по всей матушке-России. По первости скромничал, сдерживал аппетиты, но, добравшись до Ленинграда, одурел от запаха наживы и развернулся на всю железку.

Светил Овцыну смертный приговор, но за злочинца неожиданно вступился Барченко. Провел десяток душеспасительных бесед, прочистил мозги и, как выражались борцы за свободу в начале века, распропагандировал. Гобой раскаялся и был зачислен в особую группу стажером, с трехлетним испытательным сроком. Барченко за это взгрели, – вызывали аж к Феликсу Эдмундовичу, – но главный советский эзотерик заявил, что за Овцына ручается. И прибавил в свойственном ему старорежимном стиле, доставшемся по наследству от деда-иерея: «Сей муж в своем умении искусен вельми. К праотцам его спровадить сиречь дароносицу бесценную в пучине погрести или агнца заклать».

Насчет агнца он, понятно, переборщил, но доводы были услышаны, и Овцын остался при группе. К расследованиям его покамест не допускали, зато он великолепно вел курсы гипноза. Азами месмеризма владели Барченко и Аристидис, но до овцынского размаха им было далеко. Гобой мог усыплять человека без каких-либо заклинательных бормотаний и качания маятника. Просто смотрел в глаза, делал два-три пасса руками – и готово. Вадим думал, что такая способность дается человеку только от природы, однако Овцын доказывал, будто приобрел ее посредством регулярных тренировок. И правда – после четырех недель занятий даже те из группы, кто прежде таким искусством не владел, начали постигать простейшие гипнотические навыки. Барченко радовался – он давно вынашивал идею превратить своих подопечных из узких специалистов в универсалов.

Вадим, вернувшись из Ленинграда, тоже обучался у Овцына, что занимало не более часа в день, а в оставшееся время скрипел пером и стучал на пишущей машинке – сочинял репортажи о четвертом чемпионате СССР по шахматам, о турнире в Баден-Бадене, где командированный на пробу питерский самородок Рабинович занял седьмое место в компании мировых грандов… словом, поглотила уникума журнальная рутина. И стоило ради этого числиться в Специальном отделе, носить мандат со щитом, мечом и красной звездой? Получая ежемесячно в кассе ОГПУ свои сто четырнадцать рублей шестьдесят пять копеек, Вадим краснел, как институтка, и мысленно обзывал себя дармоедом.

Белые пехотинцы при поддержке тяжелых фигур перешли в штыковую и в клочья разорвали оборону черных. Лицо Рачинского сделалось несчастным, флажок на часах повис. Еще пять минут – и партия завершится.

Пока соперник размышлял над безнадежной позицией, Вадим откинулся на спинку стула, отхлебнул из мутного стакана жидкий, пахнущий мочалкой чай и бросил в рот кусочек сахара. Он отключился от партии, которая уже не нуждалась в обдумывании, и задался вопросом: куда податься после того, как Рачинский пролепечет: «Сдаюсь». Домой, в двадцатиаршинную служебную комнатку – удовольствия мало. Работы на сегодня не предвидится, все тексты в ближайший номер сданы, а до следующего – чертова уйма времени, незачем гнать лошадей. Не в разнос же по кабакам идти… Развлечений в нэпмановской Москве, достойных интеллигентного человека, не так много: почти все музеи закрыты, культурные ценности ушли в запасники. Разве что кинематограф и театры… Интересно, что там нынче ставят в Художественном?

К столику подошел степенный усач – арбитр турнира, он же действующий чемпион Москвы Александр Сергеев, один из немногих, кому ведома была истинная ипостась Вадима. Он молчком положил рядом с чайным стаканом свернутую квадратиком бумажку и тихо удалился, подобно официанту, подавшему блюдо. Вадим развернул писульку, прочел накаляканную малиновыми чернилами строчку: «Звонил АБ. Просит срочно прибыть. Важно».

Зачесалось в носу от предвкушения чего-то необыкновенного, способного всколыхнуть устоявшуюся болотистую обыденность. «Срочно… важно…» Александр Васильевич почем зря такими словами не разбрасывается.

Вадим посмотрел на доску. Рачинский ничего не замечал: он уткнулся в сжатые кулаки и тупо созерцал развалины своей черной крепости. Этот не сдастся, будет тянуть до последнего, пока флажок не упадет. Сколько там еще – три минуты? Не катастрофа, Барченко подождет… Но Вадиму не хотелось ждать: всем своим существом, истосковавшимся по движению, по настоящей работе, он рвался узнать, что же такое важное заготовил для него шеф.

Пес бы с ней, с этой первой категорией! Все равно проку от нее никакого, кроме утоленного тщеславия.

Вадим протянул руку над доской:

– Предлагаю ничью.

Рачинский вытаращился на него, как на идиота, поморгал белесыми ресницами и переспросил на всякий случай:

– Вы уверены?

– Абсолютно.

Они обменялись рукопожатиями. Вадим подписал листок с нотацией партии, подозвал Сергеева: тот понимающе мигнул и остановил часы.

– Поздравляю с четвертым местом, Вадим Сергеевич. Приличный результат.

– Спасибо… Всего доброго!

В гардеробной Вадим, путаясь в рукавах, натянул драповую шинельку, нахлобучил шляпу-хомбург из жесткого фетра с заломом наверху и слегка загнутыми полями и выскочил на улицу. Ветер совсем по-зимнему леденил скулы, наталкивался на расстегнутую шинель, пробирал до костей. Считаные дни до ноября, благостные осенние погоды позади, скоро снег пойдет.

В Москве еще до полной победы над беляками восстановили трамвайное сообщение, а с прошлого года запустили первые автобусы – сейчас их, ланкаширских «лейландов», курсировало по городу около восьмидесяти. Но это ж пока дождешься…

На счастье, он увидел неподалеку черную машину с желтой полосой по борту. Таксомотор! Первые государственные автоизвозчики появились летом этого года, но уже успели примелькаться.

– Э-эй! – Вадим взмахнул рукой. – Сюда!

«Рено» с брезентовым верхом подрулило к бордюру, дверца приотворилась. Вадим прыгнул в салон, где пахло машинным маслом и куревом.

– Куда едем? – апатично осведомился пожилой водитель в сером берете.

Он напоминал разоренного и опустившегося до плебейской работы аристократа. Лежавшие на руле пальцы, когда-то холеные, теперь были покрыты мозолями, но ногти стрижены с тщанием, маникюрными ножничками – такого чистоплюйства среди пролетариев не встретишь.

– В Главнауку.

– С вете´ком или как?

Точно из бывших. Еще и галльскую картавость не изжил.

– С ветерком. Тороплюсь я.

Водитель покосился на счетчик – громоздкую коробку, повернутую циферблатом к ветровому стеклу, чтобы пассажир не мог видеть показаний.

– Выключите, – сразу ухватил его мысль Вадим. – Плачу не поверстно, а за час.

Верста по тогдашним расценкам стоила сорок копеек, а час – четыре рубля с полтиной. Таксист оживился.

– Еще полтинничек накиньте, и домчу за двадцать минут.

– Идет!

Зафырчал пятнадцатисильный движок, и автомобиль тронулся с места. Вадим обмяк на сиденье и принялся гадать, зачем зовет Барченко. Тут к бабке не ходи – произошло что-то экстраординарное. Возможно, снова предстоит ехать в командировку. Такая перспектива прельщала – засиделся он в душной Москве, нелишним будет развеяться.

Таксист с любопытством поглядывал на седока.

– Где-то я вас видал… Но где, не п´ипомню.

– Это вряд ли. – Вадим подпустил в голос ленивой флегмы. – С каких пор счетоводы из «Моссельпрома» приметными стали?

Водитель поскучнел и больше не приставал. Вот и славно. О своей персоне Вадим распространяться не любил. Хотя, честно говоря, было что рассказать. Не так давно он попал в фокус общественного внимания, о нем писали газеты: русский солдат, восемь лет просидевший в подземном каземате крепости Осовец, заваленный взрывом. Писали и правду, и чепуху. Добро еще, что быстро забыли, нацелились на другие сенсации.

Вспоминать об осовецком заточении было тошно. Восемь лет, вычеркнутых из жизни! Единственный плюс: там, в подземелье, он научился многому из того, что и сделало его в глазах Барченко уникальным. Ориентировался в темноте по звуковым колебаниям, как летучая мышь. Передвигался практически бесшумно. Демонстрировал мощь человеческого мозга, молниеносно перемножая в уме трех-, четырех- и пятизначные числа – следствие развлечений, которые придумывал для себя в затворе. Ерунда, но Барченко оценил и внес тов. Арсеньева В. С. в реестр незаменимых кадров. Шеф мудрец, ему виднее.

– П´иехали.

Машина остановилась. Вадим протянул шоферу хрустящий казначейский билет. Новые деньги было приятно держать в руках, – не то что кургузые совзнаки, потерявшие цену и упраздненные в ходе реформы.

В кабинет Барченко он влетел стрижом – чуть вазу династии Хань, притулившуюся у двери, не сшиб.

Здесь, как всегда, царил восхитительный хаос, ошеломляющее смешение предметов, относящихся ко всем без исключения эпохам, народам и верованиям. К тому, что Вадим видел в предыдущие посещения, добавились еще четки из человечьих костей, обсидиановый кинжал для жертвоприношений и сморщенный уродец, похожий то ли на засушенный зародыш младенца, то ли на мумию инопланетянина. Каким образом Барченко ухитрялся размещать вечно пополнявшуюся коллекцию, не раздвигая стен кабинета, Вадим так никогда и не узнал.

Александр Васильевич сидел за столом орехового дерева и рассматривал с помощью лупы глиняный черепок.

– А, это вы, Вадим Сергеевич! Проходите.

Вадим повесил шинель и шляпу на вделанный в стену фрагмент бивня мамонта и подошел к столу. Что это там изучает высокоумный начальник особой группы?

– Это мне утром прислали с нарочным, – перехватил его взгляд Барченко. – Какой-то юродивый на Лубянку притащил. Божится, что сие есмь бренный останок скрижалей. Тех, каковые Моисей обрел на горе Синай, а впоследствии, на народ осерчав, расколотил вдребезги.

– Серьезно?

– Как и надлежало полагать, фальшивка. Всего-навсего обломок глиняной корчаги, сработанной, по моим сведениям, в Вятской губернии не ранее середины и не позднее конца осьмнадцатого столетия. – Барченко стрельнул лучиком света через лупу на сколотый край черепка. – Глина дрянного качества с переизбытком песка. А хранили в оном сосуде брагу. Вот и весь сказ.

Шеф сделал два коротких движения: лупа нырнула в ящик стола, а черепок полетел в плетеную корзину для мусора.

– Эх-эх-хэх! – вздохнул Александр Васильевич. – И какого только барахла не волокут, ракалии! А нам разбирайся…

Причины для сетований имелись веские. Как водится, в годы смут в необразованных слоях населения резко возросла тяга ко всему мракобесному. То тут, то там муссировались слухи об оживших покойниках, о волосатых чудищах, будто бы обитающих в костромских лесах, о явлении утопшего семьсот лет назад града Китежа, о валашских вампирах, чухонских оборотнях и так далее. Не проходило и дня, чтобы в редакции газет, будки постовых, а то и в пожарные части не приносили разного рода вещи, выдавая их за паранормальные артефакты. По негласной договоренности, то, что казалось принимающей стороне заслуживающим внимания, передавалось в особую группу. Барченко самолично выступал экспертом и в девяноста девяти процентов случаев выбрасывал приносимое на помойку.

– Но вы ведь не за этим меня позвали? – спросил Вадим, усаживаясь в кресло, стилизованное под пыточный стул древних шумеров.

– По пустякам я б вас не дергал… – Барченко поправил на носу круглые очочки и придвинул к себе тонкую папку, лежавшую у него за левым локтем. – Экспедировали мне в обед еще кое-что. Отчет отдела верховой милиции об убийстве в Черкизовском районе.

– Убийстве?

– Ни больше ни меньше. Да вы ознакомьтесь. – Барченко подсунул Вадиму лист из папки, испещренный слепыми машинописными буквами.

Вадим пробежал глазами напечатанное.

– Англичанин?

– Натуральный. По прозванию Найджел Ломбертс, родом из Ньюкасла. Представитель британской компании «Газолин петролеум Энтерпрайз». Прибыл в Советский Союз третьего дня, якобы для переговоров с нашим «Нефтесиндикатом» относительно поставок сырья за кордон. Остановился в гостинице «Савой», в восьмом нумере. Переночевал, откушал на завтрак жареную рыбку в ресторане «Альпийская роза» и ушел неведомо куда. Это показания гостиничной и ресторанной обслуги… А вечером того же дня обнаружился убиенным на бреге Архиерейского пруда.

– Кто обнаружил?

– Звонарь из храмины Ильи Пророка. Взлез, говорит, на колокольню, чтобы к вечерней службе народец созвать, и узрел, как лиходеи, числом до пяти или поболе, окружили некоего ферта, по виду иноземного. А опосля кто-то из них десницею взмахнул, и ферт замертво наземь грянулся. Звонарь спешным порядком с колокольни свергся, доложил, как есть, отцу-настоятелю, а тот уж в участок протелефонировал.

Вадим покрутил отчет и вернул его Барченко.

– Воля ваша, Александр Васильевич, не пойму: при чем тут мы? Никаких причин взваливать это на наше ведомство нет. Р-рядовое преступление, пускай с ним уголовный р-розыск р-разбирается.

Водился за Вадимом такой грешок – на звуках «р», особенно в начале слов, голос прокатывался, как подошва по мелкой щебенке. Когда был на Кольском Севере, аборигены – лопари – прозвали его Рычащей Совой. Ну, «Сова» – это за уже отмеченную нами особенность видеть в темноте.

– В том-то и заноза, милейший Вадим Сергеевич, что преступление не рядовое, – прожурчал Барченко и извлек из папки фотоснимок. – Устремите-ка зеницы ваши сюда. Что скажете?

Перед Вадимом оказалась увеличенная фотографическая копия записки, намалеванной на тряпице величиной со спичечный коробок, снятый вместе с нею для обозначения масштаба. Записка содержала два ряда арабских цифр и латинских букв, перемешанных так хаотически, будто рассеянный наборщик уронил свою кассу и привел содержимое в беспорядок. Уголки тряпицы слева были покрыты темной коркой – не иначе засохшая кровь мистера Ломбертса.

– Шифрованное послание? – догадался Вадим.

– Точно так. Повезло, что старший в милицейском наряде башковитым оказался – одежонку усопшего прошарил и отыскал сей лоскут в подкладке пальто. А как отыскал, скумекал, что дело, может быть, важности государственной – и передал в Московский губотдел ОГПУ. А оттуда уже криптограмма в Специальный отдел поступила.

– Р-расшифровали?

– А то! У Глеба Иваныча не дураки сидят. – Барченко помассировал натертую очками переносицу, взял из папки следующую бумажку и огласил расшифровку: – «К 9 ноября быть всем. Место – «Метрополь». По Белому Плащу ждать отдельного приказа. О дате Акции будет сообщено позднее».

– Девятое ноября? – Вадим посмотрел на прикнопленный к двери календарь с изображением бегущего президента США Кулиджа, которому кряжистый красноармеец норовил вогнать штык в толстый зад, обтянутый звездно-полосатыми панталонами. – В этот день начинается шахматный турнир! И как раз в «Метрополе»… то есть в Доме Советов!

– И вновь завидную могутность ума являете, дорогой Вадим Сергеевич, – одобрительно закивал Барченко. – Имеем ли мы право предположить, что речь в оном мудроватом писании идет о каком-либо недружественном акте, направленном супротив участников турнира?

– Почему супротив?

– А как иначе? Приезжает человек из враждебной державы, носит при себе ключ с вмонтированным в него стреляющим приспособлением и засекреченное письмо… И кстати! Вот еще что при нем отыскалось. – Александр Васильевич подбросил на ладони фигурку из шахматного комплекта – черного короля.

– А это-то зачем?

– Вопрос без ответа… Но косвенным образом сия вещица указует опять же на шахматистов. В наших высших эшелонах ни о какой Акции слыхом не слыхивали – стало быть, готовится она кем-то другим и едва ли имеет мирные цели. Розовые лепестки, что ли, они будут перед гостями раскидывать? Обратите внимание на общий тон – скудословный, повелительный. «Быть всем, ждать приказа…» Товарищ Бокий догадку имеет, что составлен контрреволюционный заговор.

– Против кого? – усомнился Вадим. – Шахматистов?

– Ну, уж тут логика элементарная. – Барченко выудил из-под крышки стола свежий выпуск «Шахматного листка». – Не вы ли давеча распространяться изволили, какое значимое событие грядет? Вот она, статейка-то, карандашом у меня отчеркнута… «Первый в послереволюционной истории международный турнир! Весь цвет мировых шахмат прибудет к нам с визитом. Превосходный шанс доказать, что Советская Россия – не страна невежественных дикарей, какой ее принято выставлять на страницах капиталистической прессы…» Писали?

– Писал.

– Тогда делайте выводы. Я вам скажу еще то, чего вы не знаете. – Барченко нагнулся к собеседнику и понизил голос: – Этот турнир – событие политическое. Приедут не просто игроки, а виднейшие интеллектуалы своих стран. Германия, Польша, Англия, Североамериканские Штаты, Австрия… Все, кто нас в муку готов измолоть – спит и видит, как бы из советского трудящегося козлище страхолюдное слепить да всему миру его, аки жупел, на обозрение выставить. А наши взяли – и ход конем! Приезжайте, дескать, гляньте, каково оно на деле, государство рабочих и крестьян. И пригласили не абы кого, а гордость нации… Толковый маневр, а?

Вадим подивился патриотическому пафосу, зазвучавшему в речах Александра Васильевича. Эк разобрало старика! Убрать анахроничные славянизмы – и вылитый Киров на партсобрании. Но если вдуматься, глаголет верно. Московский шахматный турнир 1925 года был затеян не как спортивное мероприятие, а как попытка продемонстрировать человечеству достижения социализма. Одиннадцать зарубежных мастеров приняли приглашения, и их с нетерпением ожидали в Москве. Одиннадцать гигантов, среди которых и чемпион мира Капабланка, и свергнутый им с трона Ласкер, и шахматный лидер Штатов Маршалл, и многие другие, чьи имена на слуху. Им предстояло в бескомпромиссной борьбе схлестнуться с десятью советскими любителями. В ЦК РКП (б) прекрасно понимали, что борьба предстоит неравная, однако баланс побед и поражений за доской считался результатом второстепенным. Важнее всего завоевать доверие иностранцев, преподнести им новую советскую реальность в выгоднейшем свете. Ваши газеты пишут, что у нас заправляют безграмотные мужики с кольями, которые хлещут косорыловку, не могут связать двух слов, а шахматными досками растапливают печи? Приезжайте, посмотрите и убедитесь, что все не так.

Московский турнир должен был стать первым в истории человечества, устроенным целиком и полностью за государственный счет. Страна еще латала дыры, восстанавливалась после разрухи, а на его проведение из бюджета были выделены громадные деньги – тридцать тысяч рублей. Прибывшим делегациям не полагалось нести ни малейших расходов: проживание, питание, развлекательная программа – все оплачивала казна.

Понять, куда гнет Барченко, не составляло труда. Любой серьезный инцидент в ходе турнира – и все усилия пойдут насмарку. Западные журналисты не преминут поднять шумиху, раздуть, растрезвонить – и репутация Совдепии, как ее прозвали злые языки, будет безнадежно испорчена. Великий замысел обернется великим крахом. Поэтому так и встревожила руководство ОГПУ найденная у зарезанного англичанина тряпичная цидулька.

– Кто его убил?

– Кабы ведать! – прокряхтел Александр Васильевич, завязывая папочные тесемки кокетливым бантиком. – Звонарь далече помещался, приметы разглядел смутно. Но есть гипотеза, что расправу банда Жоржа Комолого учинила. Она уже с год в том районе безобразничает, мирным гражданам спокою не дает… Этот Комолый еще в компании «живых покойников» состоял – тех, что в Петрограде в саваны рядились и на прохожих из подворотен выпрыгивали. Помните?

– Я об этом в архивных изданиях читал…

– Ах да! Вы ж тогда в Питере не жили, под землей томились… Но это и не важно. Факт тот, что аспид со стажем. Обаче в распрях, не касаемых разбойного промысла, доселе не замечен.

– Вы хотите сказать, что причиной убийства стала не шифровка?

– В угро тоже так маракуют. Душегубцы окаянные знать про нее не знали, иначе б всенепременно задержались и обыскали тело. Нет, Вадим Сергеевич, Ломбертс пал по своей же дурости. Кто ж в богатых одеяниях в Черкизово суется! Не знаком с нашими реалиями, вот и поплатился…

– Но допросить Жоржа и его шайку не помешало бы, – настаивал Вадим, то так, то эдак умащиваясь в кресле, из которого торчали треугольные зубцы.

– Резонно. Вся столичная милиция на его поимку брошена. Дело чести… Из Лондона депеша пришла: требуют в кратчайший срок сыскать извергов.

– Как по-вашему, поймают?

– Поймают. Недолго голубю порхать… Феликс Эдмундович на прямой связи с Емельяновым, тот посулил, что завтра-послезавтра Комолого и его камарилью в узилище вернут.

Василий Емельянов был назначен начальником МУРа в минувшем году, сразу после того, как милицию передали в оперативное подчинение ОГПУ. Он не слыл таким удалым храбрецом, как его предшественники, которые сами участвовали в облавах, но уж если что-то обещал, то слово старался держать.

Выходит, проблема решается на уровне милиции? Вадим слушал Барченко и гадал: зачем же все-таки тот выдернул его «важно-срочно»?

Александр Васильевич легко ответил на незаданный вопрос.

– Поелику незнамо кем и какой акт будет содеян, – он воздел перст к потолку, – там принято решение усилить надзор за прибывающими участниками турнира. Днесь состоялось заседание: решено усилить охрану второго Дома Советов, а тако же и первого, то бишь гостиницы «Националь», где прибывшие подлежат размещению. Есть и другие предложения… одно мне показалось дельным. Вы, как корреспондент шахматного журнала, будете освещать турнир. Получите допуск, сможете общаться с гостями, а заодно наблюдать, не происходит ли чего окрест. Вашей персоной никто не заинтересуется, а вы глазастый, вдобавок слух у вас – дай бог каждому. Может, что-то услышите, подметите… Задача ясна?

Вадима подхватила волна воодушевления. Поручение, от которого зависит престиж страны, – одного этого достаточно, чтобы после дремоты и расслабленности прийти в тонус. А свести знакомство со знаменитостями – разве не удача?

– Вы только не гарцуйте там шибко, – предупредил Барченко, углядев в его очах радостный блеск. – Для всех вы – щелкопер-проныра. Суйте нос, но знайте меру. И ежели заподозрите неладное – сразу ко мне.

Двумя часами позднее в сердцевине Москвы, на Трубной площади, с пролетки соскочил молодой человек с иссиня-бледным, выскобленным лицом. Возможно, он не доверял новомодным таксомоторам, а может, решил сэкономить на проезде, хотя по его внешнему виду нельзя было сказать, что он принадлежит к тем слоям населения, которые вынуждены считать копейки. Одетый, как выразилась бы уличная шантрапа, понтово – серый и, невзирая на холод, тонкий двубортный пиджачок на двух пуговицах, того же колера брюки-дудочки, лакированные боты и мягкая шляпа с шелковой лентой, – он поигрывал тростью с набалдашником в виде головы бульдога и поминутно доставал из кармана часы на цепочке. В общем, как прибавила бы та же шантрапа, форсил на всю железку.

И мало кто признал бы в этом моднике известного на всю Москву вора и грабителя Жоржа Комолого. Барченко рассказал о нем не все, потому что многого не знал. Даже в картотеке МУРа оказались собраны далеко не все сведения о похождениях прославленного Жоржа. Первый свой срок он мотал еще до революции, будучи малолеткой. В тюрьме начинал со «шпанки» – касты наиболее презираемой и гонимой. Но благодаря упорству и познаниям, почерпнутым из книг, которые его товарищи по камере не успели распотрошить на самокрутки, он выбился сначала в «игроки», а потом и в «храпы» – сословие куда более влиятельное и могучее. Помимо банды «попрыгунчиков», успел засветиться в налетах на музеи, а чуть погодя сколотил собственную команду, с каковой и познакомился злосчастный Найджел Ломбертс на Архиерейском пруду.

Жорж бросил извозчику серебряную монету и, насвистывая, зашагал мимо пустырька, где еще в прошлом году находился знаменитый цветочный рынок. Он помахивал тросточкой, не касаясь земли. Ничуть не запыхавшись, одолел крутой подъем и вышел на Рождественский бульвар. Пройдя мимо монастырских строений с кельями, переделанными под коммунальные квартиры и конторские кабинеты, он вошел в малоприметный дом без каких-либо опознавательных знаков, если не считать висевшего на углу фонаря с темно-красными стеклами.

Для непосвященных это был банальный жилой дом, но для большинства сытых и развращенных нэпманов не являлось секретом, что в тесных клетушках располагаются будуары куртизанок. Да-да, в сталинской Москве почти открыто действовали бордели, и «Мадам Люсьен» на Рождественском считался одним из элитных. Пальму первенства оспаривала разве что «Генеральша» из Благовещенского переулка, но Жорж предпочитал заведение «Мадам».

Он поднялся по лестнице и четырежды, с паузами, стукнул в обитую железом дверь. Ему отворили. На пороге выросла дородная тетка, наштукатуренная так изобильно, что ее пухлое лицо напоминало гипсовый барельеф. Пышные телеса утопали в затейливых кружавчиках, а в руке дымилась папироска.

– Георгий! – расплылась она в сдобной улыбке. – Давненько вы к нам не захафывали. Профу, профу!

Мадам Люсьен, а в миру Людмила Иннокентьевна Ремизова, переквалифицировавшаяся в бандерши из разорившихся купчих, не выговаривала ни одной шипящей, употребляя взамен звук «ф» – на нем ей, страдавшей, вследствие полноты, одышкой, было удобнее всего выдыхать.

Шаркая старушечьими пантуфлями, хозяйка провела посетителя в свою «приемную» – комнатку с кедровым бюро, завешанной балдахином кроватью и окном, заклеенным газетой «Возрождение». В хорошо знакомое помещение Жорж прошествовал, сохраняя независимо-вальяжный вид и постукивая тросточкой.

Мадам Люсьен закрыла дверь. Интерьер «приемной» вполне мог порадовать гоголевского Плюшкина: на стенах с разноцветными обоями там и сям висели аляповатые гравюры всех жанров – от лубка до пошлого подражания японскому гобелену, – а также кашпо с керамическими горшками, из которых торчали продовольственные карточки. Поверхность бюро загромождал всякий хлам: хрустальная пепельница со сколами, ржавый арифмометр, потрепанная книжонка из грошовой серии о сыщике Путилине, пудреница с портретом грудастой красотки, три засохшие розы и черт знает что еще.

– Фдем-фдем, а вы все не приходите… – тараторила мадам. – Грефным делом подумала: не попались ли на крюфок?..

– Типун вам! – оборвал болтовню Жорж. – Я спэшу.

– Понимаю, понимаю! Потехе фас… Вам, как обыфно, Фуру?

Фура, она же Шура, Шурочка, была маленькой слабостью несгибаемого апаша Комолого. Ради нее он и приходил в это гнездо разврата на Рождественском бульваре, в непосредственной близости от разоренного женского монастыря.

Жорж выпростал из портмоне банкноту с профилем короля Георга и небрежно метнул на бюро. Мадам Люсьен воззрилась на нее с недоумением.

– Это фто? Никак из Англии?

– Фунты стэрлингов, – снисходительно разъяснил Жорж. – Да вы не волнуйтэсь. Укажу нужного чэловэчка, он вам помэняэт по правильному курсу. Останэтэсь довольны.

Уже через четверть часа Жорж очутился в крохотной полутемной спаленке тет-а-тет с размалеванной блондинкой, обтянутой бесстыдно декольтированным платьем.

– Жоржик! – защебетала она умильно. – Как же ж можно так мучить меня? Я уж думала, тебя повязали…

«Еще одна Кассандра!» – подумал Жорж, припомнив читанный в Крестах обрывок книжки о троянской осаде. Дабы повернуть общение в более оптимистичное русло, он преподнес Шурочке зеркальце в оправе из черепахового панциря. Падкая, как сорока, на блескучие финтифлюшки, она схватила подарок и безотлагательно принялась смотреться в него, поправлять волнистые локоны, по-мартышечьи гримасничать. Жорж подождал немного, отнял зеркальце и повалил проститутку на кровать.

– Иди ко мнэ, моя кисонька!

Она сложила трубочкой напомаженные губки, закатила глаза с поволокой и, страстно дыша, разметалась на перине. Жорж проворно сбросил с себя костюм, остался в одних кальсонах до колен, залез на блондинку и принялся сочно чмокать ее в лицо и шею, последовательно подбираясь к двум округлостям, вздыбившим платье. Шурочка обнимала его белыми ручками, гладила по голой спине и старательно постанывала.

Вдруг, когда платье с гетеры было уже совлечено и брошено на стул, а Жорж, изнывая от желания, рычал, как голодный леопард, за дверью послышался тяжелый топот десятка сапог. Жорж мигом соскочил с предмета своего вожделения.

– Что ж такое, Жоржик? – томно проворковала Шурочка, лежа с полуопущенными веками. – Чего всполохнулся?

– Засохни! – прошипел Жорж и зажал ей рот потной ладонью.

Топот приблизился и затих. В дверь поскреблись.

– Георгий! – продребезжала испуганным фальцетом мадам Люсьен. – Простите, фто прерываю, но не могли бы вы на секундофку открыть?

Жорж жестом велел Шурочке молчать. Он потянулся к висевшему на стуле пиджаку, вооружился револьвером и наставил дуло на дверь. Шурочка в ужасе забилась под одеяло.

– Комолый, открывай! – донесся уже другой голос, густой и властный. – Угрозыск!

«Вынюхали!» – пронеслось в голове. Попался, как кур… Но ничего, мы еще посмотрим!

Жорж выхватил из боковых карманов пиджака стянутые проволочными скобами пружины – ими его научили пользоваться, когда водился с «попрыгунчиками». Отсюда, кстати, и прозвание банды пошло. Пружины позволяли совершать прыжки почти кенгуриные. И эффектно – публика с переляку в портки прудила, и эффективно – хоть с третьего этажа валяй, не убьешься, если умеючи. А здесь всего-то второй…

В дверь посыпались богатырские удары. Хлипкая, через полминуты вышибут. Но полминуты – это вагон времени!

Шурочка скулила под одеялом. Приобнять бы, утешить, но некогда… Жорж всунул босые ноги в лакированные боты, приладил к подметкам пружины, снял скобы. Он накинул пиджак, хотел и брюки натянуть, но тут дверь подалась, вдоль нее сверху донизу протянулась извилистая трещина.

Жорж в пиджаке, ботах и кальсонах, сжимая револьвер, одним махом вскочил на подоконник, выдернул из гнезда шпингалет и рванул на себя раму. Окна в комнатке в преддверии зимы были законопачены и заклеены полосками холстины, посаженными на мыльный раствор. Пришлось рвануть еще. Полоски отлетели, взвихрились облачка ваты. Рама распахнулась, и в комнату хлынула уличная стынь.

– Не-ет! – зашлась выглянувшая из-под одеяла Шурочка. Решила дуреха, что он убиться хочет.

Жорж, не оглядываясь, согнул колени, распрямил – и сиганул вниз, как смертник в пропасть. Пиджак надулся парашютом, полы вскинулись выше головы. Доля секунды – и боты с пружинами толкнулись в землю.

Едва герой-любовник ретировался, дверь слетела с петель, и в опочивальню ворвались пятеро милиционеров в черных френчах с зелеными петлицами. Один из них, на груди которого красовалась металлическая бляха с выдавленными на красном фоне серпом и молотом, рывком стянул с Шурочки одеяло.

– Где он?

– Та-ам! – проблеяла она, мотнув головой в сторону раскрытого окна, и стыдливо обложилась подушками.

Милиционеры кинулись к окну. Жорж после удачного приземления улепетывал по бульвару во все лопатки. За ним гнались трое сотрудников угро, карауливших заведение «Мадам Люсьен» снаружи. Жорж отталкивался ногами от тротуара, пружины подбрасывали его, и он пролетал сразу полторы-две сажени, как Нижинский на сцене Мариинского театра. Прохожие, ставшие случайными свидетелями этого дива, шарахались в стороны и в панике крестились.

– Сто-ой! – орали милиционеры и палили в человека-кузнечика из трех стволов.

Жорж хладнокровно отстреливался – ранил одного, другого, но неопасно. Погоня продолжалась.

Куда деваться? Он свернул в Малый Кисельный, надеясь затеряться среди домишек, но кто-то из преследователей изловчился и всадил ему сзади пулю меж ребер. Жорж покатился, ударился о фонарный столб, из последних сил поднял револьвер и направил на подбегавших легавых. Оружие дергалось, выстрел пришелся в молоко. В ответ снова загремело, из впалой груди Комолого фонтанчиками брызнула кровь. Он выронил наган и привалился к столбу, его голова свесилась на плечо.

Милиционеры, подбежав, обступили его. Они стояли, с сипом втягивая мерзлый воздух, зрачки револьверов были уставлены на лежавшего.

– Кажись, готов… Чуть не удрал, падла…

– А, чтоб твою!.. Приказано было живым брать.

– Возьмешь его! Видал, как скачет? Пущай радуются, что не упустили…

Застреленный Жорж стеклянно глядел на своих убийц, а на пятках у него тренькали и покачивались стальные спиральки.

В первых числах ноября прославленные участники предстоящего турнира начали съезжаться в Россию. Сложным пароходным маршрутом Мехико – Лондон – Киль – Гельсингфорс – Ленинград прибыл девятнадцатилетний мексиканский вундеркинд Карлос Торре. Поездом из Берлина добрался немец Фридрих Земиш. Из Польши на автомобиле приехали в родные пенаты ставшие еще до войны иностранцами Акиба Рубинштейн и Савелий Тартаковер.

Всех знаменитостей вместе с сопровождающими, как и говорил Александр Васильевич, селили в фешенебельный отель «Националь», именуемый ныне первым Домом Советов. Построенный в начале века, он считался одним из лучших в Москве, поскольку предоставлял своим постояльцам невиданные удобства: каждый номер был снабжен паровым отоплением, телефонной связью и ватерклозетом. Подъем с этажа на этаж обеспечивали электрические лифты, возле которых в подобострастных позах застыли скульптуры атлантов. Не хочешь ехать на лифте – прогуляйся пешком мимо исполинских витражных окон по мозаичному полу и мраморным лестницам. Безудержная роскошь! Зато иностранцам удобно – будто и не уезжали из своих переполненных излишествами каменных джунглей. Для них и сохранили «Националь» в виде, близком к первозданному.

Вадим, имея на руках волшебный мандат, проникал всюду, присматривался, прислушивался. Поддержал реноме журналиста – взял интервью у застенчивого очкарика Торре и говорливого Тартаковера (этот еще и свой поэтический сборник навязал, пришлось хвалить, хотя стишата были вполне себе графоманские). Пока что не возникало ощущения, что над готовящимся шахматным праздником сгущаются тучи. Москва жужжала, как улей. На каждом шагу – на трамвайных остановках, в булочных, в пивных, просто на улице – только и разговоров было, что об открывающемся девятого числа турнире. В шахматах стали разбираться все – от инфантильных пишмашинисток из треста «Жиркость» до верзил, таскающих кули в «Коопсахе». Охотники за автографами роились возле гостиницы. Как только кто-нибудь из именитых гостей выходил на Моховую, его тут же окружала толпа. Подсовывали все подряд – блокноты, папиросные пачки, профсоюзные билеты, – лишь бы получить заветный росчерк. Случалось, что кумир вырывался из толчеи помятым, со сбитой шляпой и съехавшим набок галстуком, но все это были, так сказать, издержки обожания. Никаких примет злого умысла.

Своими наблюдениями и соображениями Вадим делился с шефом, к которому ежевечерне являлся на доклад.

– Если кто-то и установил за гостиницей слежку, то чрезвычайно скрытно. Но сомневаюсь… Москвичи проявляют искреннее дружелюбие. Не представляю, чтобы кому-то взбрело на ум устроить провокацию.

Однако сведения, которыми обладал Барченко, свидетельствовали об обратном.

– Емельянов известил о полном попрании банды Жоржа Комолого. Сам главарь, как ни жаль, сотворил попытку ретирады, был настигнут и через то лишился живота. Зато его несовершеннолетний сотоварищ Семен Ситников по прозванию Малек показал, что иностранец, покуда не помре, устремлял стопы свои к погосту, что за храмом Ильи Пророка на Штатной Горке. Чего ради, спрашивается? Не родственники же у него там погребены, над чьим прахом он колена преклонить решил…

Барченко аккуратно и обстоятельно распечатал четвертку табаку (2-я госфабрика, высший сорт Б), набил им трубку и закурил. Вадим не прерывал священнодействия, ждал. Знал, что после двух-трех затяжек шеф подведет под сказанным черту и наметит вектор дальнейшей работы.

Так и произошло.

– Разумею я, что там, на погосте, чаял он свидеться с кем-то, грамоту тайнописную передать. Место покойное, на отшибе, зело неприметно…

Умопостроения начальника показались Вадиму не лишенными резона.

– Вы уже сказали об этом Емельянову?

– «Всем время, и время всяцей вещи под небесем», – процитировал шеф Экклезиаста и пояснил: – Емельянов разумением горазд, без моих подсказок додумается. А мне бы вот чего хотелось… Не пройтись ли нам с вами к той молельне, подле которой англичанин умерщвлен бысть? Составите мне компанию?

– Я? Да… конечно. Но что нам могут р-рассказать в церкви?

– Что-нибудь да поведают. Есть у меня упование… – Барченко с трубкой в зубах встал из-за стола. – Тогда двинемтесь. Машину я уже вызвал.

…Не прошло и часа, как старенький, но добротный «Руссо-Балт» довез Вадима с шефом до златоглавой церкви, неподалеку от которой принял мученическую смерть Найджел Ломбертс. Чтобы расставить все точки над i, Александр Васильевич при входе показал удостоверение и вытребовал к себе отца-настоятеля. Тот явился, облаченный в ризу, бледный и заметно нервничающий. Еще бы! – всем известно, что чекисты попусту не приходят. Мыслил уже, поди, что прямиком из храма отвезут в каталажку и запрут под замок, а то и прихлопнут без суда и следствия. Но Барченко, обозначив свои полномочия, далее повел расспросы мягко и доверительно, точно на дружеских посиделках. Поинтересовался, не захаживал ли в последнее время в храм кто-либо подозрительный, не беспокоит ли церковников черкизовское хулиганье, да в порядке ли содержится погребалище. Ведал, само собой, что над многими скорбными местами Москвы висит дамоклов меч: уничтожались монастырские кладбища, заравнивались гражданские – Лазаревское, Дорогомиловское, Семеновское, Братское… Как будто обещанный большевиками коммунизм обещал и вечную жизнь!

Черкизовское – самое маленькое и древнее в Москве – не трогали. Лояльность служителей Ильинского храма к новой власти служила оберегом и для них самих, и для прилегающего к церкви некрополя. Отец Николай отвечал на вопросы подробно, без утайки, но света на интересовавшие визитеров вопросы не пролил. Подозрительные лица в храме? Да сейчас кто только не ходит: одни помолиться, другие просто поглазеть. Вчера вон делегацию генуэзских докеров на экскурсию приводили. Шумные, горластые, руками машут… А после их ухода полсотни целковых в церковной лавке недосчитались, и серебряное распятие со стены кто-то упер. Что касается кладбища, то за ним пономарь Яков приглядывает, пусть он и просветит.

Яков оказался статным молодцем с военной выправкой. Церковное облачение сидело на нем несуразно, а вместо мочки левого уха багровел обрубок. Барченко сразу сведал, что к чему, и сменил тон:

– Вы, государь любезный, как я погляжу, не то чтобы из духовных… Чай, в прошлом своем житии шашкой махали и из пищали постреливали?

Пономарь вперил в него налитые усталостью зрачки.

– Так вот вы зачем пожаловали… Вилять не буду: поручик тридцать четвертой пехотной дивизии второго армейского… – Он запнулся. – Простите, после контузии слова забываю… четвертого корпуса Добровольческой армии. Воевал под началом князя Стокасимова. Где ваши кандалы? Заковывайте. – И протянул вперед обе руки.

– Господь с вами, – отмахнулся Александр Васильевич. – Какие кандалы? У меня и оружия с собой нет. Что до вашего служения Деникину, то сказано: «Грех юности моея и неведения моего не помяни». Вы мне лучше про погост обскажите, это куда как занятнее будет.

И поручик обсказал. Добродушие Александра Васильевича подействовало на него, как сыворотка правды. Оказалось, уже с неделю ночами на кладбище творится некое движение. От могилки к могилке перебегают тени, слышится сдавленный шепот. Будь Яков суеверным, увидел бы в творящемся происки нечисти, но он закоренелый материалист и потому решил, что промышляют разорители гробниц, каковых бессчетно развелось на просторах постреволюционной Руси. Экс-поручик достал из устроенного под папертью схрона маузер и в особенно темную ночь сделал вылазку на вверенный участок. Он затаился у могилы почитаемого в Черкизове священника Павла и прислушался. До полуночи его слуха не касалось ничего необычного, а затем он уловил перешептывание двух персон. Они стояли где-то поблизости, но говорили так тихо, что он смог различить не более пяти-шести слов. Среди прочих прозвучало «ломбер», и он удивился: не о карточной же игре они разглагольствуют под покровом тьмы в окружении мертвецов?

– А еще какие были слова? – спросил Барченко.

– «Ждем… не идет… указания…» – что-то наподобие. Я хотел подойти, но раздумал. Видел, что разорять могилы и на храм нападать они не собираются, а остальное – не моя… как же это?.. – Он сдвинул смоляные брови, вспоминая. – А! Не моя забота. Следил за ними, пока не ушли.

– А после вы их видели?

– Видеть не видел, но слышал. Вплоть до дня, когда англичанина возле пруда зарезали. С того времени они не появлялись… – Поручик спохватился: – Если это были патриоты России, которые готовили реставрацию само… как же его?.. самодур… дер…

– Вы в это верите, поручик? – одернул его Барченко. – Навидались мы патриотов. Под закордонную дудку плясать – тоже мне доблесть… Идемте, Вадим Сергеевич!

Вадим с шефом направились к выходу. Поручик-пономарь нагнал их, забухтел вполголоса:

– Вы можете меня выдать, это ваше право. Но отец Николай… он ни при чем… он меня укрыл, не зная моего прошлого…

– Не собираюсь я вас выдавать. – Александр Васильевич пожал плечами. – Укрывайтесь себе на здоровье. А с последствиями контузии надо что-то делать, а то вы все кондаки с тропарями позабываете. Хотите, с академиком Бехтеревым сведу? Светило неврологии…

– Спасибо, – ответил поручик Яков с достоинством. – Я уж как-нибудь так…

Когда шли к машине, Вадим высказал то, что вертелось на языке:

– Александр Васильевич, он же враг! Маскируется, оружие хранит… А вы его на все четыре стороны.

Барченко сверкнул окулярами.

– Какой враг! Он уже свое отвоевал. Променял поле брани на попово гумно. Кус хлеба да ложе под кровлею – вот все, что ему надобно.

Ох, не разберешь, что у шефа в черепной коробке делается! Бывало, как завернет спич о вселенской победе пролетариата – заслушаешься. А сегодня взял и контрика отпустил, жалость проявил совсем не революционную. За белых он или за красных? Поди пойми… Скорее всего, живет по каким-то своим принципам, персональной философии придерживается. И философия эта столь сложна, что с наскоку в ее глубины не проникнуть.

Когда сели в машину, Барченко, пыхтя трубкой, вопросил:

– Ваше мнение, Вадим Сергеевич? Как видите, теория касательно заговора подтверждается – человецы незнаемые сход устраивают, умысел вынашивают…

– Мое мнение – брать их надо, – рубанул Вадим. – Устроить на кладбище засаду и взять тепленькими.

– Но наш болезный поручик рече, будто они уж перестали наведываться. Не иначе, предупредил кто-то, что англичанин земную юдоль покинул. Хотя… могли и без предупреждения узнать. Об этом случае газеты не писали – запрет наложен, но от молвы никуда не денешься. Я давеча в гастрономе такую дичь услыхал – волосы дыбом встали. Одна торговка баяла, что в Черкизове из пруда водяные полезли, прохожих хватают, к себе в тину утягивают… Тьфу ты, ересь!

– И что же – не надо засады?

– А это пускай коллегия постановляет. Дело государево, наши с вами голоса здесь аки писк комариный…

Коллегия Объединенного политического управления при Совете народных комиссаров вынесла вердикт: ввиду очевидной опасности неустановленных заговорщиков принять все меры к их раскрытию и нейтрализации. Около десяти часов вечера отряд бойцов десятого стрелкового корпуса, приписанного к Московскому военному округу, занял позиции на Черкизовском кладбище. Отряд насчитывал дюжину человек, все стреляные, прошедшие горнило сражений против белогвардейщины. Командовать ими был назначен не армейский чин, а милицейский – замначальника особого резерва по борьбе с бандитизмом товарищ Федько. Он носил в петлицах три квадрата, невероятно этим гордился и считал себя непревзойденным спецом-оперативником.

Когда Вадим попросился в отряд, Федько смерил его недоверчивым взглядом и цвыркнул сквозь зубы (эта привычка, похоже, закрепилась у него на рефлекторном уровне):

– Ты стрелять-то умеешь?

Вадим кратко поведал о своем участии в боевых действиях, показал новехонький «ТК» – первый самозарядный советский пистолет, поставленный на поток тульскими оружейниками. Сотрудники группы Барченко редко пользовались оружием, но оно им полагалось по регламенту, и Александр Васильевич, любящий все современное, добился, чтобы его небольшой коллектив вооружили по последнему слову техники.

– Лады… цвырк!.. – согласился после некоторых раздумий Федько. – Только уговор: сел и нишкни. Без моей команды – ни чиха, ни пука, и дышать через раз.

Шеф воспринял идею Вадима поучаствовать в поимке заговорщиков с крайним негативом.

– Вы, голубчик, ничего не спутали? Мы на интеллектуальном поприще подвизаемся, а бандитов ловить – это не по нашей линии.

Но Вадим настаивал, упирал на то, что засиделся за редакционными и шахматными столами, закис, необходима встряска, которая пойдет на пользу, в том числе и серому веществу. После продолжительных препирательств Барченко сдался, но выдвинул условие: Вадима будет сопровождать Макар Чубатюк. Этот колосс стоил целой роты обученных солдат.

Макар принял предложение с энтузиазмом. Он тоже чувствовал, что хиреет, проводя дни за баранкой.

– Эх, два весла тебе в курдюк! – как всегда, образно и цветисто выразил он свое удовольствие. – Знал бы ты, Вадюха, как надоело портянки крутить… В общем, я с тобой!

Макар был надежнейшим другом, но иногда создавал проблемы. Он не любил, когда ему указывают люди, чей авторитет для него не является бесспорным. Вот и тут угораздило его сцепиться с командиром Федько. Тот, не доверяя «паранормальным» особистам, отвел им место у самой дороги, далеко от точки, где, по словам поручика Якова, шептались кладбищенские призраки.

Макар, по обыкновению, взъерепенился:

– Слышь, ты, Геракл комнатный! Видал я тебя в лесу в балетной пачке! Иди ты на конюшню к свиньям собачьим со своими приказами…

Федько надулся, полез в бутылку. Вадим погасил конфликт и увел Макара на отведенный плацдарм. Но Чубатюк и здесь проявил строптивость, заявив, что не желает ютиться на загаженном голубями холмике, где даже укрыться негде. И это называется засада?

Они отошли чуть поодаль, присели на желтую растрескавшуюся плиту, на которой было вытиснено: «Здесь погребен действительный статский советник и кавалер Аркадий Петрович Штокк». Макар задымил вонючим самосадом, вытолкнул из себя вместе с дымом остатки недоговоренных ругательств:

– Ишь, гамадрил вшивый… колобок надкусанный! Бугор на губе не замазал, а туда же – распоряжается!

Вадим положил ему руку на плечо.

– Ладно, Макар, не бузи. Авось и мы пригодимся.

Отряд рассредоточился по кладбищу. Залегли в индевелой траве (ночами уже подмораживало), оружие держали наготове. Федько обосновался около надгробия почитаемого ретроградами прорицателя Ивана Корейши.

Прождали до полуночи. Холодало, но Вадим предусмотрительно надел шинель на ватной подкладке, а под нее – фуфайку. Стыли разве что щеки, он тер их ладонью, и производимый при этом негромкий шорох помогал видеть все, как при дневном свете. Сгустившийся мрак окутал кресты и обелиски, однако то, что препятствовало людям с обыкновенным восприятием, не мешало Вадиму. Годился любой звук: волны расходились в стороны, отражались от объектов, возвращались и приносили с собой информацию обо всем окружающем. Вот скалой высится храм, его обступают облетевшие деревья, тропинки выстланы прелой листвой. Вот переплетения оградок, стелы, притаившиеся за ними озябшие бойцы… Ни привидений, ни упырей, – ничего такого, что нарушало бы кладбищенскую дрему. Правда, говорят, привидения есть существа бесплотные. Отражается ли от них звук?

В тот момент, когда Вадим задавался этим физическим вопросом, на дороге послышалось тарахтение.

– «Амошка»! – встрепенулся Макар. – Куда это она в такой час, задери ее коза?

Полуторка «АМО Ф-15», спроектированная по итальянскому образцу, была поставлена на конвейер и быстро завоевала популярность. В том, чтобы встретить ее на улицах, не было ничего удивительного. Но в пяти шагах от кладбища, ночью…

Вадим посмотрел на «командный пункт». Федько лежал между плитой и высоким цветочным вазоном. Он тоже услышал машину и вскинул руку, предупреждая: всем тихо! Увидел ли кто-нибудь этот жест, кроме Вадима?

Грузовик подъехал к опоясывавшему кладбище заборчику и остановился. Вадим лицезрел верх кабины и кого-то, копошившегося в кузове.

– Чего это они? – одними губами спросил он у Макара.

– Тс-с-с! – Чубатюк сделал свирепое лицо и выволок из кармана здоровенный американский «кольт», трофей со времен разудалых похождений на Черном море.

За забором загуркало. Вадим приподнялся разглядеть, что там такое, но Макар вдруг с силой вдавил ему пятерню в темя и прижал к могильной плите. Сей же миг затакал пулемет, и с треклятого грузовика веером полетели пули. Они рассеивались по всему кладбищу, щелкали о памятники, с хрустом впивались в окоченелые стебли.

«Томми-ган! – определил Вадим. – Оружие чикагских гангстеров…» Год назад на выставке зарубежных военных новинок в Ленинграде он даже стрелял из такого. Шикарная штука, на полтораста метров бьет…

Отовсюду неслись вскрики раненых. Все были застигнуты врасплох, никто не отстреливался. Вадим, пригнутый Макаром долу, кое-как вывернул руку и выстрелил наугад. Но где там! До забора – метров тридцать, а прицельная дальность «коровы», как прозвали «ТК» по фамилии конструктора Коровина, всего-то двадцать пять.

Навалившийся сверху Макар содрогнулся, застонал и медленно сполз с напарника. Вадим заглянул в его побелевший лик.

– Макар! Макар, что с тобой?

Чубатюк безмолвствовал.

Вадим беспомощно огляделся. Бойцы не смели поднять голов, но от церкви кто-то бежал, согнувшись в три погибели. Поручик-пономарь! Полы его ризы взметывались на бегу, подобно крыльям.

Подбежав, он схватил Вадима за руку.

– Вы? Идемте скорее, я вас в этой… как же?.. твою мать… в сторожке укрою. Там безопасно…

Вадим замотал головой.

– Не могу! У меня друга р-ранило… Поможете?

Поручик Яков (а как дальше-то? ничего, кроме имени, Вадим не знал) не мешкал ни секунды. Он подхватил грузного Макара под мышки, приподнял.

– Берите за эти… за…

От волнения все слова вылетели из памяти бедного поручика, но Вадим понял и схватил Чубатюка за ноги в яловых сапогах. Вдвоем они потащили матроса, из спины которого ручейком сочилась кровь, к сторожке, пристроенной к храму. Неизвестный супостат продолжал поливать кладбище свинцовым дождем. Один магазин на сто патронов у него закончился, но он молниеносно выбросил его и вставил следующий. За вспышками не разглядеть было, кто же стреляет. Да и не до разглядываний сейчас – спасти бы Макара и спастись самим!

До сторожки оставалось шагов десять, как вдруг поручик, ужаленный смертоносной пчелой, споткнулся и рухнул на куст шиповника. Вадим явственно увидел его висок, на котором расцвела зловещая алая роза.

С такими ранами не живут – Вадим знал это еще по боям за Осовец. Поэтому он, не задерживаясь, втащил Макара в сторожку и прильнул к щели в стене. Очень хотелось рассмотреть и запомнить гада с пулеметом. Но, как назло, стрельба прекратилась, вновь зарокотал бензиновый двигатель, и грузовик на большой скорости покинул место побоища.

Вадим решился выйти из сторожки. Первым долгом он убедился, что поручик мертв. Эх, судьбина! Войну прошел, от ареста уберегся, а здесь, средь вечного, казалось бы, покоя, настигла его костлявая. И ведь достойно погиб, не струсил, ближних своих выручил, которым вовсе ничем не был обязан.

– Твари гнойные… цвырк!.. скоты, разорви вас пополам!..

Это ругался командир Федько, выбиравшийся из-под обломков раскоканного вазона. И как убого ругался! Куда ему до златоуста Макара…

Вадим закрыл убитому поручику глаза, вернулся в сторожку и приложил ухо к груди Чубатюка. Сердце вроде билось, могутные легкие всхрапывали, как взнузданные кони. Вадим осторожно потряс друга за волосатую, покрытую наколками лапищу.

– Макар, ты живой?

Чубатюк шевельнулся, перекривил спекшиеся усищи:

– Не по сезону шуршишь, братишка! Мы еще всю контру кизяками к телефонной будке присобачим… Гниды глуподырые! Хотели на меня сосновое манто примерить? Мочалки мухоблудные, цуцики фуфлыжные, шмакодявки веревочные… Нет, гвозди-козыри, мы еще повоюем!

Речь Макара прозвучала чарующей музыкой. У Вадима отлегло от сердца. Выживет!

Кладбищенская бойня в прямом и переносном смысле наделала много шума. Средства массовой информации, повинуясь строжайшим распоряжениям, ограничились столь куцыми заметками, что породили тем самым шквал сплетен и домыслов, прокатившийся по всей Москве. В официальную версию о сведении счетов между бандитскими сворами мало кто верил, но и ходившие в народе толкования ночного ЧП выглядели одно другого нелепее. Кто-то на полном серьезе уверял, что перед надвигавшейся восьмой годовщиной Октября восстали из домовин большевистские жертвы, взывая к отмщению, и в Черкизово был пригнан карательный взвод для их усмирения. А еще гуторили, будто интервенты прислали эскадрилью цепеллинов, чтобы бомбить Кремль. Советский дирижабль «Московский химик-резинщик» бесстрашно вступил с ними в бой, оттеснил к окраине, но в неравном сражении был сбит. Тем не менее героическими усилиями стаю агрессоров удалось рассеять. Ходили и другие толки, но они были еще глупее, так что пересказывать их нет охоты.

На Лубянке незамедлительно собралась коллегия ОГПУ в составе товарища Дзержинского, его заместителей Менжинского и Ягоды, а также руководителя Специального отдела Бокия. Не хватало только начальников губотделов, – им требовалось время, чтобы добраться из своих вотчин, а времени как раз было в обрез, поэтому ждать не стали.

Прежде всего Феликса Эдмундовича интересовало, чем обусловлена вопиющая выходка террористов. Допустим, они знали об убийстве Ломбертса, догадывались, что шифровка попала в руки чекистов и на кладбище может быть устроена засада. Но что мешало залечь на дно, не высовывать носа и продолжать вынашивать свои первоначальные планы? Нет же, учинили показательный расстрел, не побоялись угодить в капкан. Бахвалились? Выпячивали свою неустрашимость?

Покровитель Барченко Глеб Иванович Бокий предположил, что заговорщики были осведомлены не только о наличии засады, но и точном ее расположении на территории кладбища. Иначе как объяснить, что огнем из одного ствола в темноте им удалось поразить насмерть четверых бойцов и ранить еще семерых? Сами же они скрылись без потерь. Предпринятое по горячим следам расследование почти ничего не дало. К утру в овраге за городом наткнулись на брошенный грузовик «АМО». Как показало дальнейшее разбирательство, он был угнан из ведомственного гаража пожарной части на Божедомке. В грузовике каких-либо улик не обнаружилось, зато у кладбищенской ограды при дневном свете нашли шахматную фигурку – черного короля. Точь-в-точь такую, какую имел при себе зарезанный англичанин. Дзержинский высказал догадку, что эта фигурка среди членов банды служит чем-то вроде символа, опознавательного знака. Ломбертс мог держать ее у себя, чтобы при встрече со связником предъявить в качестве пароля. Но не похоже было, что у кладбища преступники ее просто потеряли: она лежала на видном месте – не хочешь, а заметишь.

– Значит, оставили специально для нас, – с уверенностью сказал Бокий. – Что-то вроде автографа на память…

Дела Ломбертса и черкизовских стрелков свели в одно, которое получило соответствующее название: «Дело Черного Короля». Следователем по нему назначили помощника начальника центрального управления ОГПУ Алексея Арнольдовича Абрамова. Этот белобрысый сорокалетний вояка пришел в органы еще в восемнадцатом, после того как три года отсидел в германском плену, откуда его освободила армия Антанты. Когда империалистический унтер-офицер вернулся в задрапированную красными флагами Россию, он не слишком удивился произошедшим переменам и сразу принялся искать себе занятие по душе. Попросился в Чрезвычайную комиссию – взяли. В те годы страна была наводнена убийцами, грабителями и проходимцами всех мастей, и новая власть остро нуждалась в кадрах для борьбы с ними. Абрамов проявил рассудительность, смекалку и стал резво подниматься по служебной лестнице. Так и заслужил свои три ромба, сделавшись влиятельной персоной в московских правоохранительных кругах.

У него, как и у многих, претендовавших на значительность, имелись безобидные причуды. Он не упускал случая подчеркнуть свою музыкальность, коллекционировал патефоны и всегда что-нибудь напевал. Приближенные утверждали, что репертуар – верный показатель расположения духа: в хорошем настроении с его уст слетали революционные песни, а в плохом – русские народные. Эта маленькая блажь никого не смущала.

Погибших бойцов, а заодно и поручика-пономаря, честно выполнившего свой человеческий долг, хоронили на том же Черкизовском кладбище – кому-то из высших столичных властей показалось, что это не лишено логики. Вадим приехал на похороны из больницы, навестив перед тем раненого Чубатюка. Пуля попала Макару под правую ключицу и прошла навылет, задев бронхи. Великан расценил это как чепуховую царапину, которая «присохнет, как на барбоске». Уже через день он изъявил готовность выписаться. Врачи, однако, придерживались противоположного мнения, не исключали заражения крови и велели Макару лежать. Сверх того, изрядно переживавший Барченко наказал немцу Фризе присматривать за своевольным матросом и любые попытки к бегству безжалостно пресекать.

Задержавшись у Макара, Вадим прибыл на кладбище, когда гробы с телами погибших уже опустили в ямы. Он посмотрел, как могильщики вываливают из тачек затверделую землю, тихомолком сунул убогой нищенке горсть серебра, попросил помолиться за раба божия Иакова и подошел к надгробию действительного статского советника Штокка, где они с Макаром угодили под убийственную раздачу. Вадим оглядел выщербленную в пяти-шести местах плиту. Здесь его ничто не заинтересовало, но когда отошел в сторонку и присмотрелся к другой могилке, истыканной пулями, точно оспинами, в голове забрезжила догадка. Ей бы вызреть, подняться на дрожжах, подобно тесту, но помешал длинный, как дрын, военачальник во френче и фуражке с матовым козырьком. Он подошел, переступая журавлиными ногами прямо через гробницы, и отрекомендовался:

– Абрамов из политуправления. Расследую обстоятельства этой Варфоломеевской ночи. – Он повел рукой вокруг себя. – Жду от вас помощи, товарищ Арсеньев.

– К вашим услугам… То есть я хотел сказать: чем могу вам помочь? Мои показания вы, наверное, читали. Я р-рассказал все, что знал.

– А я к вам не с допросом. – Абрамов вытащил из кармана пачку «Посольских». – Курите?

– Нет, спасибо.

– С вашего позволения… – Он сунул папиросу в рот, чиркнул спичкой и краешками губ неожиданно пропел: «Штыками и картечью проложим путь себе…» – Оборвал пение, словно снял иглу с пластинки, и дружески дохнул дымом Вадиму в лицо. – Не дает мне покоя один пунктик. О засаде знал узкий круг лиц. Преданные революции товарищи из руководящего звена ОГПУ и трое из вашей группы: вы, Барченко, Чубатюк…

«Куда это он клонит? – с тревогой подумал Вадим. – И ухмылочка иезуитская… Склизкий какой-то».

Он двинулся к выходу. Абрамов пошел рядом, смердя папиросой, и размеренно продолжил:

– Красноармейцы не были посвящены в детали операции вплоть до прибытия на позицию. Не правда ли, наводит на некоторые умозаключения?

– А Федько? – хмуро парировал Вадим. – Он знал заранее.

– Федора Федоровича я еще с окопов германской войны знаю. Никаких подозрений в его отношении быть не может… «Нам ненавистны тиранов короны, цепи народа-страдальца мы чтим…»

«Певун хренов! – ругнулся про себя Вадим. – Это он меня, что ли, подозревает? Или всю нашу группу? Опять козни против Барченко, подковерные гэпэушные игры… Поперек горла уже!»

Он нелюбезно ответил:

– Если у меня и есть мнение, я его лучше придержу.

– Эх, товарищ Арсеньев, товарищ Арсеньев! – пожурил его любитель песенного творчества. – Я к вам, можно сказать, как к сослуживцу, за советом, а вы… иголки выставили. Ладно, оставим… Вас подвезти? У меня мотоциклет.

– Спасибо, сам доберусь.

Тут очень кстати зазвякал трамвай. Вадим, не прощаясь с Абрамовым, перебежал через дорогу, к рельсовым путям, и с ухваткой беспризорника вскочил на подножку.

Так, так, так, так… Метроном ритмично отстукивал секунды, качалась из стороны в сторону вертикальная стрелка. Этот стук раздражал Магду, она косилась то на прибор, то на черную клеенчатую шторку, из которой, через круглую прорезь, пялился на нее выпуклый стеклянный глаз. За шторкой кто-то прятался, Магда чуяла это явственно, хотя ее нос и без того был забит всевозможными запахами, перемешавшимися в этом ярко освещенном помещении – карболки, спирта, эфира и еще какой-то гадости. Слепили лампы, давил перетянувший левую переднюю лапу проволочный хомутик. А напротив стоял человек в белом халате, с зализанными назад жидкими волосенками, и возился с непонятной, снабженной переключателем штуковиной, от которой шли провода к хомутику.

– У меня все готово, – доложил прилизанный и остановил метроном.

О, с каким удовольствием Магда рванула бы отсюда куда глаза глядят! Но как рванешь, когда тебя удерживают два сыромятных ремня, пропущенных под грудью и брюхом и прикрепленных к потолку. Она была фактически подвешена, едва касаясь лапами стола.

Прилизанный в халате садистски потер изъеденные реактивами ладошки.

– Начинаем? Qui prior est tempore, potioor est jure [4].

Он не так давно сделался доктором медицины и любил козырять цветистыми латинскими изречениями.

– Начинаем, – глухо дали добро из-за шторки.

Прилизанный с ласковостью заглянул во влажные собачьи глаза и хищно дернул на себя переключатель. Тысячи незримых игл вонзились в тело Магды. Она взвыла, задергалась, затрепыхалась на ремнях, как марионетка. Прилизанный выключил ток и остановил метроном. Дав собаке отдышаться, он снова запустил тикалку и дернул переключатель. Так повторилось раз десять.

– Достаточно?

– Да, профессор. Потом выберем лучший дубль. Приступайте ко второму опыту.

– Благодарю. – Прилизанный отцепил от лапы Магды хомутик и придвинул к себе склянку, на которую была натянута резиновая соска.

В склянке голубела жидкость. Магда заскулила, задрыгалась на ремнях.

– Проделаем тот же эксперимент не с током, а с кислотой, – прокомментировал профессор. – Это тебе, радость моя, совсем не понравится! – Он осклабился и потрепал собаку по холке. – Ничего, терпи! Подумай о том, какая судьба тебя ожидает… Станешь звездой! А иногда бывает наоборот: hodie Caesar, cras nihil [5].

– Может, дать ей передышку и показать реакцию на метроном без дополнительных раздражителей? – тактично предложили из-за шторки.

– Успеем, успеем! У нее должна сформироваться стойкая ассоциация… Запускайте!

Профессор плотоядно взглянул на несчастное животное, левой рукой умело оттянул его нижнюю челюсть и прыснул из склянки на вывалившийся горячий язык.

Нёбо Магды опалил адский пламень. Она совершенно ошалела, поджала все четыре лапы и, крупно сотрясаясь, обвисла, словно сведенная параличом.

– А она не того?..

– Что вы! Доза рассчитана с точностью.

Профессор собирался застопорить метроном, но произошло нечто, нарушившее ход эксперимента. В лабораторию, хрястнув дверью, ввалились трое в военном обмундировании. От них повеяло крепчайшей солдатской махрой. Ополоумевшая Магда не могла больше выдерживать издевательств, – она изо всех сил натянула ремни, и – чудо! – один из них лопнул.

Из-за шторки выскочил человек лет тридцати с небольшим. Несмотря на молодость, у него под глазами набрякли мешки, и вид он имел несвежий. Возможно, это стало следствием многосуточной напряженной работы. То был еще мало кому известный режиссер Всеволод Пудовкин. Здесь, в Институте мозга, он снимал свою первую документальную киноленту.

– Что такое? Почему посторонние на площадке? – гаркнул он на вошедших.

– Кто это посторонний? – вызверился тот, что вошел первым – плюгавенький, в непомерно большой фуражке, сползавшей ему на переносье.

Он ткнул в лицо Пудовкину красную книжечку.

Профессор в белом халате силился утихомирить Магду. Она неистово вертелась и ухитрилась-таки оборвать второй ремень. Освободившись, собака мимоходом тяпнула профессора за палец и ринулась на военных, загораживавших выход из лаборатории.

– Бешеная! – возопил плюгавый.

Пудовкин рта не успел раскрыть, как громыхнули одновременно три выстрела, и Магда, высоко подпрыгнув, плашмя хлопнулась на пол. Она еще несколько секунд перебирала лапами, будто продолжала по инерции бежать, а потом затихла.

– Что вы натворили! – Режиссер схватился за голову, смял взлохмаченные волосы.

– Это самоуправство! – вторил ему профессор, зажимая ваткой кровоточащий палец.

– Вы кто такой? – развернулся к нему всем корпусом плюгавый. – Ваша фамилия… ик!..

Негаданное нападение спятившей собаки выбило его из колеи, даже икота прорезалась.

– Профессор Фурсиков, – прилизанный показал военным документы. – Директор Института высшей нервной деятельности при Академии коммунистического воспитания. Приглашен для демонстрации опытов, подтверждающих наличие условных рефлексов у представителей животного мира.

– Вы свободны, профессор. Примите наши… ик!.. извинения. – Плюгавый обратился к режиссеру. – Стало быть, Пудовкин – это вы?

Тот прокашлялся – в горле першило.

– Вы можете объяснить, чем вызвано ваше вторжение? У ХПУ ко мне никохда не было претензий…

Уроженец Пензенской губернии, не имевший украинских предков и обучавшийся в Москве, он тем не менее произносил звук «г» сглаженно, как делают в Малороссии.

Из-за шторки вылез взопревший оператор в расстегнутой тужурке.

– Всеволод Илларионыч, на сегодня все?

Пудовкин показал ему кулак и призвал к молчанию. Под взорами троих в форме было неспокойно, а они еще и револьверы не зачехлили, так и стояли вооруженные.

В голове пронеслась вся прошлая жизнь. В чем провинился? Что могут предъявить? Нет же ничего такого… Ну, довелось в войну побатрачить на немцев – работал химиком в лагере в Померании. Так то ж по принуждению, не сам вызвался. Как только появилась возможность, сбежал и вернулся на родину. Далее все чисто, никаких прегрешений…

– Да вы расслабьтесь, – сверкнул плюгавый золотой фиксой. – И собирайте вещички… ик!.. проедемте с нами.

– Куда?

– Попервоначалу в губернский отдел, а после… ик!.. в Москву.

– Как в Москву? – всполошился профессор Фурсиков. – У нас же съемочный график! Завтра из питомника доставят новую собаку, и мы продолжим…

– Эти съемки согласованы с Институтом, – пояснил Пудовкин. – Нам выделили лабораторию, оборудование, профессор ради нас отменил лекции. Как можно все бросить и уехать?

– Можно, – припечатал плюгавый. Его фамилия была Видицкий и работал он ни много ни мало заместителем начальника Ленинградского ОГПУ. – Это приказ, товарищ Пудовкин, а приказы не обсуждаются.

– Jus summum saepe summa malitia est [6], – изрек Фунтиков удрученно и стал отсоединять от электропитания свои приборы.

Пудовкин с обреченным видом посмотрел на него, на оператора, на распластанную в бурой луже четвероногую жертву науки и вышел из лаборатории.

В Ленинградском губотделе ему обрисовали поставленную правительством задачу. Она поразила его, как громом.

– Снять фильм про шахматы? Но я в них ничего не смыслю!

– Вам и не надо. Пусть это будет, к примеру, мелодрама или лирическая комедия. От таких фильмов аудитория млеет. А углубляться в дебри шахматной теории излишне.

– Как это «пусть будет»? – горячился режиссер. – Значит, и сценария еще нет?

– Ничего нет. Начинать придется с нуля. Быстренько напишете сценарий, соберете съемочную группу, актеров… кто вам там еще нужен… и вперед! Но помните: мы внедряем в ваш творческий коллектив тридцать наших сотрудников. Вы обязаны подыскать им подходящие должности. Осветители, гримеры, подсобные рабочие – не имеет значения. Важно, чтобы никто не догадался, какова их истинная роль…

Эта идея родилась у председателя Президиума Московского Совета депутатов (говоря по-старому, у столичного градоначальника) Льва Каменева. Как лицо высокого ранга, ответственное за проведение турнира, он был посвящен в перипетии дела черного короля и беспокоился не на шутку. Сгоряча Каменев предложил оцепить оба Дома Советов кавалеристами с саблями наголо, а к каждому делегату приставить персональных охранников. Однако доводы рассудительных соратников заставили его передумать, и тогда возник проект под кодовым названием «Шахматная горячка». Было предложено в дни турнира организовать съемки киноленты, в которой иностранные шахматисты играли бы самих себя, и часть съемочной группы составить из блюстителей порядка. Таким образом, они всегда имели бы возможность находиться поблизости от тех, кого им поручено прикрывать. Дзержинский упирал на то, что ни игроки, ни пресса, тем паче иностранная, не должны знать о нависшей угрозе. Утечка мгновенно вызовет нездоровый ажиотаж, и шахматные корифеи, чего доброго, засобираются домой, не доиграв текущих партий.

– Да поймите же! – взывал к рассудку собеседников Пудовкин. – Невозможно за три дня написать сценарий, подобрать актеров, найти костюмы, продумать хрим… Это просто не-ре-аль-но!

– А вы постарайтесь… ик!.. – увещевал упрямца Видицкий (мерзопакостная икота так и не отпустила). – Вам дан зеленый свет. В средствах не стесняйтесь, тратьте столько, сколько найдете нужным… ик!.. государство все оплатит. И конечно, любое содействие с нашей стороны.

– Но почему я? Есть же Эйзенштейн, Барнет, Кулешов… Очень хорошие режиссеры! А у меня контракт на производство научно-популярного фильма, работа идет полным ходом. Меня сам академик Павлов блахословил! Из зоопарка выписаны обезьяны – хде их будут держать, чем кормить?

– Вопрос закрыт… ик!.. – Видицкий повысил голос и заставил строптивца умолкнуть. – Ваша кандидатура одобрена на самом верху. А обезьяны и академик Павлов подождут!

Через два часа, наспех собрав чемодан и проклиная все на свете, Всеволод Пудовкин выехал на поезде в Москву.

Мало-помалу к седьмому ноября съехались все участники турнира. Посмотрели праздничную демонстрацию, приуроченную к годовщине революции, походили по Москве в сопровождении экскурсоводов, выделенных наркомом просвещения Луначарским, накупили матрешек. Настрой у всех был позитивный, никто и понятия не имел о боевиках из «Черного Короля» и об их, как выразился Барченко, злоумышлениях.

Вадим без устали курсировал между первым и вторым Домами Советов: делал репортажи о готовящейся церемонии открытия турнира, брал интервью, фотографировал. В Москве в те дни действительно бушевала шахматная буря, которая захватила всех и вся. Вадиму льстило осознание того, что он находится на ее гребне, имеет доступ к главным персонажам. Справедливости ради следует отметить, что не все из идолов шахматного мира, о которых он раньше знал понаслышке, оказались людьми, идущими на контакт. Нет, такие тоже попадались – взять хотя бы благодушного толстяка Фрэнка Маршалла или непревзойденного мастера по игре вслепую Рихарда Рети. Но были и те, кто мнил себя богом, сошедшим с Олимпа. Тот же Эмануил Ласкер, двадцать семь лет занимавший трон, вел себя высокомерно, как всамделишный монарх. На просьбы сказать два-три слова для читателей «Шахматного листка» отослал к своей помощнице Надин и дал понять, что снисходить до разговоров с газетчиками считает для себя недостойным.

От Надин удалось добиться немногого. Костлявая, затянутая в узкие брюки и стриженная под мальчика феминистка в дымчатых очках, с сигаретой, зажатой меж точеных пальчиков, не выказала ни приветливости, ни желания сотрудничать с советской прессой. Снобизмом от нее разило за версту. А ведь соотечественница! Это Вадим определил безошибочно, едва услышав ее московское «аканье». Не вызывало сомнений, что русский язык для нее – родной, хоть она и спотыкалась иногда на словах, делая вид, будто ей сложно выстроить нужную фразу на чуждом наречии.

Эмигрантка. Ей можно было дать лет тридцать, стало быть, из России сбежала уже в сознательном возрасте. Какая-нибудь курсисточка Надюша, благородная девица, которую вымел из страны ураган мятежей и войн. Сколько их размыкано по дальним странам – кисейных барышень и хрупких юношей-декадентов, оробевших перед грандиозностью социальных перемен? Разбежались, попрятались по буржуйским норам, а теперь задирают носы, стыдятся своих истоков.

– О чем вы хотели поговорить с герром Ласкером? – спросила она хрипловатым голосом заядлой курильщицы.

– О р-разном… – Вадим замялся. – Нельзя ли организовать очную встречу? Не привык я интервьюировать на р-расстоянии.

– П… – Надин запнулась и уперлась глазами в потолок, будто читала там подсказку. – Придется привыкать, господин… э-э…

– Арсеньев.

– Господин Арсеньев. Герр Ласкер занят подготовкой к турниру, у него в первом туре принципиальный поединок с Капабланкой.

– В Советском Союзе масса поклонников герра Ласкера, они бы хотели увидеть его воочию, р-расспросить…

– Они увидят его в ходе турнира. Насколько мне известно, билеты на все девятнадцать туров распроданы.

– Совершенно верно.

– Кроме того, запланирован сеанс одновременной игры. Вы не находите, что для удовлетворения интересов всех, кто чтит талант герра Ласкера, этого более чем достаточно?

Ломака! Муха в лосинах, как сказал бы Макар Чубатюк. Воображает из себя пуп земли. Но приходится идти у нее на поводу. От Ласкера на этом турнире ждут прорыва, игнорировать его присутствие не получится.

– А как же мои вопросы?

– Передайте их мне в письменной форме. – Надин поднесла к очкам лилипутские наручные часики, давая понять, что лимит ее времени исчерпан. – Постараюсь что-нибудь для вас сделать.

Вадим дивился обилию людей, привлеченных турниром. Под ногами путались киношники из группы Пудовкина – их набралось видимо-невидимо. Его, конечно, поставили в известность, что группа занята не только съемками фильма, но даже он не знал, кто из этих снующих повсюду личинок в самом деле имеет отношение к кинопостановке, а кто прячет под плащом (халатом, робой) табельный пистолет.

Подтянулась заграничная печать. Своих делегатов прислали виднейшие газетные тресты Скриппса, Херста и Мак-Кормика, были представлены и европейские информационные агентства: «Гавас» из Франции, «Вульф» из Германии, «Рейтер» из Англии. От журналистов рябило в глазах, они никому не давали проходу, – шелестели записными книжками, покрывали листы бумаги немыслимыми каракулями и оккупировали телефонные и телеграфные пункты, передавая оттуда новости редакциям своих изданий.

Памятуя завет Александра Васильевича, Вадим присматривался ко всем. Его внимание притянул своей эксцентричностью репортер швейцарской газеты «Ной Цюрхер цайтунг» Людвиг Бюхнер. Он везде появлялся в прорезиненном, угольного цвета макинтоше, который не снимал даже в хорошо прогретых помещениях. Носил при себе разукрашенный вензелями портсигар, держал в нем, по обычаю символистов начала века, кокаиновый порошок и нюхал его при всех, не таясь. Никогда не расставался с объемистым саквояжем, куда запросто могло бы поместиться собрание сочинений Диккенса или Льва Толстого. Говорил длинно и витиевато, точно кружево плел. Выдавал иногда бесконечные вербальные построения, которые вгоняли в трясучку и вышколенных отельных горничных и бесстрастных, как мебель, швейцаров.

Бюхнер не владел русским, зато безупречно изъяснялся на французском, в коем Вадим тоже был силен. Их знакомство произошло при следующих обстоятельствах: Вадим присел на ступеньки почтамта, чтобы набросать текст телеграммы о приезде чемпиона мира Капабланки, и в спешке сломал карандаш. Рядом случился Бюхнер, который одолжил ему свою чернильную ручку. Засим последовало:

БЮХНЕР: Рискую показаться вам чересчур назойливым и неделикатным, тем более если учесть, что вы видите меня впервые и не имеете достаточно представления о моей скромной особе, однако позволю себе высказать просьбу, каковая имеет для меня наипервейшее значение, поскольку до сего дня я ни разу не бывал в вашем замечательном городе, о чьем величии, безусловно, наслышаны все, живущие за пределами России, независимо от того, к какой национальности они принадлежат и какую веру исповедуют, ибо Москва есть не просто колыбель славянской цивилизации, но средоточие исторических и культурных ценностей, и слава о ней простирается далеко за пределы…

ВАДИМ: Так что у вас за просьба?

БЮХНЕР: Просьба, видите ли, проистекает из того обстоятельства, что я, будучи лишенным представления о планировке улиц и прочих магистралей вашего города, чьи масштабы сопоставимы с масштабами грандиознейших мегаполисов Нового Света, с тем отличием, что американские города в гораздо меньшей степени обладают традициями, уходящими в далекое прошлое, и потому не имеют, на мой субъективный взгляд, магической ауры, которая присуща населенным пунктам, ведущим свою летопись с незапамятных времен и потому имеющим право равняться с Вечным Римом, Афинами, Мемфисом, а также…

ВАДИМ: В чем просьба-то?

БЮХНЕР: Так как я прибыл утренним поездом из Эстонии, где вынужден был сделать пересадку вследствие того, что прямого железнодорожного сообщения между Швейцарией и Россией на данный момент не существует, каковая препона в значительной степени затрудняет налаживание дружеских связей между нашими державами, чего в мире, едва выбравшемся из череды политических кризисов и войн, быть не должно, в особенности если принять во внимание уровень технического прогресса, вполне позволяющий уже сейчас обеспечить прокладку современных коммуникаций не только между соседними странами, но и…

Где-то через час Вадим докопался (скорее, интуитивно) до сути просьбы: Бюхнер проголодался и искал поблизости кафе с горячими блюдами.

Когда иностранцы были в сборе, подъехали советские шахматисты. Из них к престижному соревнованию были допущены игроки, занявшие первые восемь мест на чемпионате СССР, который состоялся этой же осенью, плюс двое – Богатырчук и Зубарев – получили персональные приглашения. Вадим, как работник «Шахматного листка», знал почти всех, но был среди них один, с которым ему прежде пересекаться не привелось.

Звали его Борис Верлинский. Насупленный, похожий на сыча, отрешенный от окружающей действительности – таким он представал на немногочисленных фотографиях в спортивной периодике. Коренной одессит, он после революции переехал в Москву, но ввиду крайней болезненности много времени проводил в лечебницах.

С ним вышла неловкая история. Это было восьмого числа, накануне открытия турнира. Вадим подъехал к «Метрополю» на велосипеде. У входа, как обычно, табунились кинематографисты – снимали сцену. Стрекотала камера, покрикивал режиссер. А невдалеке, лицом к стене, стоял кто-то – в вытертом полушубке, без головного убора – как соляной столп и не двигался. Живой ли? Вадим, катя велосипед рядом, подошел, окликнул. В ответ – ни звука, ни движения. Тогда он дернул незнакомца за плечо.

– Эй, друг! Ты меня слышишь?

Тот заторможенно обернулся. Вадим всмотрелся в сонное, словно закаменевшее лицо.

– Простите… Вы Борис Маркович?

– Я… – Голос донесся как будто из подземелья, глухой и утробный. – Вер…линский… А вы?

– А я – корреспондент «Шахматного листка». Арсеньев. Будем знакомы?

Верлинский слабо пожал протянутую руку. Смотрел он не в глаза Вадиму, а, что называется, в рот. Это коробило, но не делать же замечаний вице-чемпиону Москвы, который на днях будет играть с сильнейшими мира сего!

– Борис Маркович, что вы скажете о ваших соперниках? – Вадим сел на своего профессионального конька. – Как по-вашему, неучастие Алехина, Нимцовича и Мароци изрядно ослабило состав?

Верлинский помолчал, а затем с натугой выдавил:

– Мне… т…рудно… гов…ворить. Состав под…ходящий… другого… не надо.

«Глухой! – осенило Вадима. – Читает по губам и говорит, не слыша самого себя… А я к нему с вопросами!»

Он повинился, закруглил интервью и, гремя велосипедом, вкатился в гостиницу. Там, найдя укромный закуток, Вадим черкнул в блокноте: «Верлинский – ???» Непростой он, этот Борис Маркович, надо бы о нем разузнать побольше. Да и об остальных участниках турнира тоже. Что с того, что они признанные мастера? Неблагополучный элемент может затесаться даже среди великих. Эпоха нынче такая, что девиз номер один: никому не доверяй и всех проверяй. Этому и Барченко учит.

Закончив дела в «Метрополе», Вадим потрюхал домой. Педали он крутил с ленцой, обдумывая по дороге, чем бы заполнить высвободившийся вечер. Ничего срочного не предполагалось: можно посидеть над статьей, навестить Макара в больнице или перетолковать с Александром Васильевичем относительно сделанных наблюдений. Тот же Верлинский – чем не тема для обсуждения?

Перебирая в уме варианты, он выехал на площадь Революции, представлявшую собой большой пустырь. Здесь всегда было как-то неуютно – Вадим старался проскочить это место поскорее, вот и сейчас поднажал: велосипед, разгоняясь, заскрипел всеми своими частями. Мимо проплыл памятник Марксу и Энгельсу, установленный еще в восемнадцатом по проекту скульптора Мезенцева. Памятник странный: трибуна, на которой громоздились основоположники коммунизма, смахивала на циклопическую бочку, и два заросших неопрятных мужика словно тонули в ней. Местные прозвали монумент: «Бородатые купаются». К счастью, его возводили впопыхах из чего попало, и он, простояв всего ничего, уже разрушался. Скоро снесут на радость москвичам и гостям столицы.

Из-за постамента внезапно вышла девушка в смешной куцей шубенке и по-деревенски повязанном пуховом платочке. Задрав голову, она загляделась на Маркса и не заметила, что на нее несется велосипедист. Вадим в последний миг успел отвернуть и с разгона влетел в афишную тумбу. С нее, как осенние листья, посыпались измочаленные дождями лоскутья объявлений. Вадима выбросило из седла, он распростерся в полете, как лягушка, и чебурахнулся в колючую смерзшуюся грязь.

Девушка ойкнула и подбежала к нему. Вадим, матерясь хуже портового грузчика, встал на зашибленные колени, осмотрел извазюканную шинель и только после этого, не переставая ругаться, перевел взгляд на виновницу аварии.

– Какого… ты ворон считаешь? Глаз нету, что ли? А если б я… – Вадим наладился расписать ей в красках, что было бы, не успей он вовремя среагировать, но язык разом прилип к гортани.

Милое наивное личико, искаженное смятением и озабоченностью, разгладилось, на розовых, не тронутых косметикой губках возникла счастливая улыбка.

– Вадим! Ты?! Хвала Великому Аййку, я тебя найти!

– Аннеке?.. – проговорил он, не веря глазам.

Чудеса изредка случаются, причем именно тогда, когда ты этого совсем не ждешь.

1923 год. Кольская тундра, по которой шныряют олени и волки, а в небе полыхает северное сияние. Экспедиция под предводительством Барченко изучает феномен, известный под названием «зов Полярной звезды». Там-то, в стойбище лопарей, Вадим и познакомился с этой шустрой девчонкой. Она и ее дед-шаман Чальм выхаживали его, едва не отправившегося в Верхний Мир, отпаивали настоями и отварами. И ведь выходили! [7]

Вадим сразу отметил в Аннеке тягу к знаниям и желание постигать все новое, неизведанное. Она сносно говорила по-русски и вообще проявляла совсем не дикарскую смышленость. В довершение ко всему – симпатичная, еще чуть-чуть, и влюбился бы… Он звал ее в Москву, вдохновенно живописал, какие перспективы откроются, стоит лишь выбраться за пределы северной Тмутаракани. Аннеке слушала, глазки ее загорелись, но быстро потухли, и она с печалью ответила, что уехать не имеет права. Старый Чальм болел, за ним требовался уход – как она могла его бросить? Впрочем, предполагал Вадим, причина заключалась еще и в страхе аборигенки, никогда не покидавшей своих дебрей, перед титаническим городом, где все-все по-другому…

– Как же ты р-решилась? – Он порывисто сдавил ее плечики. – А дед?

– Дедушка умер. – Она опустила голову, украдкой смахнула с ресниц слезинку. – Еще весной… Я думать, думать, а потом поехала. Вспомнила, как ты говорить про Москву, про то, что здесь настоящая жизнь…

Похоже, эти два года не прошли для нее даром – речь сделалась правильнее, все реже проскакивали ошибки, а выговор стал чище.

– Я и читать научилась! – похвасталась Аннеке. – И считать до тысячи.

– Да ты умница! Давно в Москве?

– Три месяца. Сначала на курсы «Друзей грамоты» записаться, а в сентябре… – Она зарделась. – В сентябре в Петровскую сельхозакадемию поступила.

– В Тимирязевку? – восхитился Вадим. – Ну ты даешь! Не сложно тебе учиться в академии?

– Сложно, – призналась Аннеке. – Но я стараться.

Революция отменила сословные ограничения, в высшие учебные заведения устремился поток малограмотных крестьян и рабочих со всей страны. Правда, большинство из них вскоре отсеялось, не выдержав нагрузок. Зато сдюжившие вгрызались в гранит науки старательно и прилежно.

– Поздравляю! – Вадим не удержался и обнял ее, прижав к себе. – А где живешь?

– В Таракановке. Это общежитие, для студентов.

– И что там – удобно? – спросил он, а сам подумал, что хорошее место Таракановкой не назовут.

– Удобно, – слукавила Аннеке, и ее щеки снова подернулись румянцем. – Барак на шестьдесят коек. Но нас в нем восемьдесят шесть – в прошлом месяце уплотнили. Зато стоит дешево – два с половиной рубля в месяц. А если три рубля доплатить, то и обедами кормят.

– На что же ты живешь?

– У меня стипендия. Целых десять рублей!

Десять минус три, минус два пятьдесят. Это значит, на все про все – четыре с полтиной в месяц?

– И тебе хватает?

– Я не жаловаться. Ты же говорил: ради будущего нужно преодолевать трудности…

Она уже его, как Маркса, цитирует. Лестно, черт возьми!..

– Почему же ты ко мне не обратилась? Я бы тебе и с жильем помог, и с поступлением…

– Я не знать твой адрес. Искать… но Москва – такая огромная.

Балбес! Как же он не додумался оставить ей свои координаты? Ведь надеялся же втайне, что когда-нибудь она покинет свой медвежий край и последует его совету приобщиться к цивилизации.

– Я так р-рад, что мы встретились! – Он нежно взял ее голову в ладони, поправил сбившийся платок. – Ты свободна? Может, погуляем? Покажу тебе город. Ты, наверное, еще мало что видела…

Вадим поднял покореженный велосипед. Это была французская модель, из алюминия, с переключателем скоростей. Александр Васильевич добыл по своим каналам. Вадима очаровала необычайная легкость машины и ее техническое совершенство. Однако, увы, прочностью она не отличалась. Столкновение с тумбой повлекло необратимые последствия – переднее колесо превратилось в овал, спицы лопнули, рама выгнулась, руль слетел. М-да… Поучал же Чубатюк: не зарься на импорт, бери отечественное. Велосипеды фабрики Лейтнера, которая после эвакуации на Украину стала именоваться Харьковским велозаводом, хоть молотом лупи – ничего им не будет. Это про них придумали шутку: если «харьковчанин» врежется в танк, то танку не поздоровится.

Покрутив бренные останки алюминиевого коня, Вадим без сожаления бросил их под тумбой и взял Аннеке за ладошку. Не беда, можно и пешочком прогуляться, погода располагает. Солнце, ни облачка, а морозец, если и есть, то мизерный – дочь сурового Севера таким не испугаешь.

– А куда мы пойдем?

– Куда хочешь! – Вадим ткнул пальцем в афишу на тумбе. – Во МХАТе «Блоху» дают… А в консерватории студенты свой производственный коллектив организовали, сокращенно «Прокол». Осовременивают классику, делают ее понятной массам. Сегодня вечером концерт – переложение «Волшебной флейты» Моцарта для балалайки, пилы и горна… Или можем в кино – на «Луч смерти». Макар смотрел, говорит, до мурашек…

Аннеке поежилась.

– Давай лучше просто погулять.

– Как скажешь.

И они отправились бродить по Москве. Прошли через Красную площадь со ступенчатой деревянной пирамидой Мавзолея и углубились в улицы и улочки с частью закрытыми, но еще не снесенными церквами, ватагами беспризорников, бесчисленными торговыми лотками. Вышли на берег Москвы-реки. Там бабы в телогрейках полоскали с мостков белье, а поодаль дремали в лодках рыбаки. Пройдет пара-тройка недель, река замерзнет, и из ее панциря будут вырубать лед для холодильников. В глубоких погребах, пересыпанный опилками, он будет храниться месяцами, вплоть до следующей зимы.

По Бородинскому мосту, близ которого были расположены купальни, закрытые с начала осени, перешли на Большую Дорогомиловскую улицу с ее двухэтажными домиками и дровяными складами. Здесь было оживленно: тренькал трамвай, мельтешили экипажи – сказывалась близость железнодорожного вокзала с кипучим пассажиропотоком.

– А что в Москве делать зимой? – полюбопытствовала Аннеке.

– Есть катки на Патриарших и на Петровке тоже. Обязательно сходим. Ты умеешь кататься на коньках?

– На коньках? Нет… А лыжи?

– Есть лыжная станция на Воробьевых горах. Я тебе все покажу.

Уже стемнело, когда, нагулявшись, они доехали на извозчике до общежития, где поселилась Аннеке. Оно помещалось на фабричной окраине, в Марьиной Роще. Этот район, чье население из-за притока рабсилы за каких-нибудь тридцать лет выросло почти в пять раз, пользовался дурной славой. Вперемежку с трудовым людом в барачных трущобах селились сомнительные личности: мелкое ворье, скупщики краденого, валютчики, шулера… «В Марьиной Роще люди проще», – говорили в народе.

Аннеке начала прощаться с Вадимом на пороге, стеснялась вести его дальше, но он прикинулся, будто не понимает ее смущения. Хотелось взглянуть на условия, в которых она живет. Он вошел, и дух захватило от смрада, стоявшего в битком набитой казарме. Несло потом, мочой, прокисшей капустой, сивухой и почему-то жженой резиной. Окна по осени были задраены наглухо, в спертом воздухе висели клубы табачного дыма. По засаленным наволочкам и простыням, меж пятен от раздавленных клопов, рыскали те самые насекомые, в честь которых окрестили общежитие. Тут и там бубнили на разные голоса, фальшиво пели, но все это перекрывалось пронзительным плачем младенцев и надрывным туберкулезным кашлем.

У входной двери топилась докрасна раскаленная печка-буржуйка, вокруг нее штабелями лежали мокрые галоши. Но в казарме не было жарко – из щелей, зиявших в скверно сколоченных стенах, сифонило, от цементного пола, заплеванного и усеянного окурками, тянуло зимней стужей.

Вадим пробыл в этом убогом приюте минуту, но ее с лихвой достало, чтобы оценить все здешние прелести.

– Пойдем, поговорим!

Он вывел Аннеке из зловонной духоты на улицу.

– Как ты здесь живешь? Это же невозможно!

Он, разумеется, понимал, что студенческая коммуна – не царский чертог, но чтоб так…

– А куда мне деваться? – молвила она виновато. – Есть другие общежития, поновее, но там надо по пятнадцать копеек в сутки платить. Для меня это дорого…

– Бери свои манатки, и едем ко мне, – распорядился Вадим. – Нечего тебе делать в этой клоаке.

– К тебе? – Она широко распахнула свои детские глаза. – Но как же?.. У тебя разве так много места?

– Места у меня – с гулькин нос, но как-нибудь разместимся. Я и на полу посплю, не впервой. У меня тепло, не то что тут… И тихо. Ты сможешь нормально заниматься, читать книги. Короче, не спорь, собирайся!

– Прямо так… сразу?

– А чего ждать?

– Нет… я не могу. Мне надо предупредить, выписаться… Уже поздно, коменданта нет.

Легко было и без телепатии определить, что Аннеке предложение Вадима слегка огорошило. А то и не слегка. Безусловно, она с радостью вырвалась бы из этого хлева, но переехать на квартиру к полузнакомому мужчине… с бухты-барахты…

Вадим же и слушать не желал никаких отговорок. В конце концов, условились, что Аннеке переберется к нему завтра во второй половине дня, после того, как у нее закончатся лекции в академии. Он предложил заехать за ней на такси, но она отказалась вгонять его в лишние расходы, сказав, что вещей у нее кот наплакал – узелок и корзинка. Дойдет, не переломится.

Вадим дал ей адрес, разъяснил, какой путь короче, и на прощание поцеловал в кончик носа, отчего она засмеялась колокольчатым смехом.

– Не уходи! – Она скользнула обратно в барак и вынесла мешочек из прочной холстины, наполненный под завязку. – Возьми, это тебе.

– Что там? – Вадим пощупал подарок, по плотности напоминавший каучуковый мяч.

– Сушеная морошка. Я привезти с Севера. В Москве ее не купить.

– Спасибо. Но ты бы завтра…

– Бери-бери! – заторопилась она, всовывая мешочек в правый карман его шинели. – Попьешь сегодня вечером чаю. Вкусная ягода. И польза есть.

Вадим еще раз поцеловал ее, поймал первого попавшегося ваньку на рыдване, запряженном саврасой клячей, и поехал к себе в Нагатино. На душе, по контрасту с вязкой ноябрьской теменью, было светло, а в голове сама собой звучала фривольная песенка про кавалера, который хочет украсть барышню.

Доехали до Нагатинского затона, миновали судостроительный завод. Отсюда простиралась рабочая слобода – район, по своей небезопасности сходный с Марьиной Рощей. И хотя Вадим жил во вполне приличном доме, соседствовал с заводскими служащими, он не прочь был переехать отсюда поближе к центру. Заговаривал об этом с Барченко, и тот обещал похлопотать. Квартирный вопрос в Москве стоял остро: жилищное строительство, замершее в военные годы, едва-едва раскачивалось, при-том что множество зданий все еще лежало в руинах, а столичное население прибывало и прибывало. Поэтому для большинства приезжих обосноваться даже в таком бараке, как Таракановка, считалось удачей. Вадим учитывал эти трудности и не торопил шефа. Знал, что тот и так делает все от него зависящее, чтобы устроить своих подопечных с комфортом.

Фонарей становилось все меньше, лошадь сторожко топорщила уши. Вадим зазвякал медяками, набрал полтину.

– Дальше не надо.

Возница не заставил себя упрашивать, натянул вожжи. Петлять по слободе, где из-за любого угла могли выскочить субчики, готовые раздеть донага и отобрать выручку, ему не улыбалось.

Вадим расплатился и сошел с рыдвана. Хотелось пройтись немного на своих двоих, поразмышлять о фатуме, приведшем Аннеке в Москву и подстроившем сегодняшнюю встречу на площади Революции. Могли ведь и разминуться, не увидеться. А Москва… Аннеке права, большая – тут хоть всю жизнь проживи, каждый день перед тобой будут новые лица. Бывали случаи, когда люди из одного города приезжали сюда, селились на смежных улицах, а узнавали друг о друге лишь спустя десятилетия. Или не узнавали вовсе.

Повезло сегодня, исключительно повезло! В сердце Вадима воскресли чувства, погасшие за два года разлуки. Что за девушка! Не киноактриса, конечно, не волоокая Бетти Блайт и даже не Юлия Солнцева, но все равно хороша. Есть в ней что-то оригинальное, далекое от современных стандартов красоты, но делающее ее по-своему обворожительной, притягательной, пьянящей… Это свойственно всем представительницам туземных народностей, будь то лопарки или, допустим, таитянки, вскружившие голову художнику Гогену.

Было поздно, слобода погрузилась в сон. Вадим брел пустынной дорогой, и Аннеке представала в его разыгравшемся воображении в самых соблазнительных ракурсах. Захваченный этими думами, он едва не споткнулся о бесформенный тюк, валявшийся на пути. Вадим остановился, тряхнул головой, прогоняя пикантные наваждения, и удостоверился, что это не тюк, а скукожившийся мужик в драном кожухе. Хорошо, если пьяный, а то, глядишь, и мертвый.

Дорогу окутывала тьма, но Вадим ее не замечал – он видел так же отчетливо, как и при дневном свете. Он взял лежавшего за ворот, повернул к себе лицом.

– Э… ты кто? Слышишь меня?

Заросшая клочковатой бородой и перечеркнутая старым шрамом физиономия зашевелилась, брызнули желтизной щелки под косматыми бровями. Вадим вздохнул с облегчением: живой! И тотчас ощутил резь в правом боку – мужик в кожухе единым махом выхватил откуда-то нож и вогнал его сердобольному прохожему в печень.

Удар оказался таким мощным, что Вадима сшибло с ног. Он покатился кубарем, но успел-таки тренированной рукой высвободить служебный «ТК». Увидел мужика, который уже поднялся с земли и, стискивая в кулачище нож, готовился вторично наброситься на жертву. Вадим выстрелил по нему, промахнулся – слишком неудобной была позиция – и выпустил еще две пули. Активный отпор охладил нападавшего. Мужик отскочил назад, захлопал зенками, пытаясь во мгле определить, что сейчас делает Вадим. Увидеть не увидел, но как-то сумел уловить, что недобитый противник привстает и берется за рукоятку пистолета двумя руками, чтобы скорректировать прицел. Борода встопорщилась, мужик ощерил длинные клыки, но все же сдал, засеменил назад, а после развернулся и припустил к складским сооружениям. Вадим навел мушку на ссутуленную спину, но пока выгадывал момент, мужик отдалился метров на тридцать – сорок – стрелять было уже бесполезно, «коровья» пуля так далеко не летит.

Убедившись, что враг ретировался, Вадим спрятал пистолет, перевернулся на левый бок и ощупал шинель в том месте, куда угодило лезвие. Ей сегодня досталось – сперва пострадала в велосипедной аварии, теперь вот проткнули ножом. Но шинель – шут с ней, куда важнее остановить кровотечение. Оно должно быть обильным – удар-то был слоновий…

Странно, но бок болел не очень сильно. И кровь не лилась рекой – Вадим запустил руку под полу и нашарил только липкое пятно на рубашке.

Он рискнул встать. Думал, что сейчас резь пробудится, опояшет шипастым обручем, прошьет тело насквозь, но обошлось слабым покалыванием. Теряясь в догадках, Вадим машинально сунул руку в правый карман, и пальцы погрузились в сохлые спрессовавшиеся катышки. Сушеная морошка! Теперь ясно. Нож вонзился в мешочек с гостинцем Аннеке, пропорол его и на какой-то сантиметр вошел в плоть.

В жилых бараках, стоявших вдоль дороги, зажглись огоньки, на оконцах задвигались занавески – пальба разбудила обитателей слободы. Их помощь Вадиму не требовалась, и он не хотел никому попадаться на глаза. Подобрав слетевшую с головы шляпу, он пониже надвинул ее на лоб и пошагал прочь. Через четверть часа он был уже у себя в комнате. Немедленно разделся и осмотрел рану, поднеся к боку начищенный чайник. Порез выглядел пустячным и уже запекся. Вадим на всякий пожарный продезинфицировал его, но бинтовать не стал – ни к чему. Через два-три дня заживет, не надо и к врачам обращаться.

Был бы верующим, прочел бы молитву. А так – в мыслях своих еще раз поблагодарил Аннеке за своевременный дар и лег спать, отложив анализ случившегося на завтрашнее утро, которое, как известно, мудренее вечера.

Ночью спалось худо. Побаливал бок, и лезла на ум всякая белиберда. Мучило сомнение: рассказать Александру Васильевичу или нет? Старик растревожится, приставит соглядатаев, а то и выведет из игры. В день открытия турнира! Вадим уже не сомневался, что вокруг готовящегося состязания ткется паутина заговора. На это указывали и трагические события на Черкизовском кладбище, и предварявшая их смерть Ломбертса… Да, в руководстве ОГПУ об этом знают, но есть нечто, неведомое даже товарищу Дзержинскому. Что, если стрельба на погосте была устроена не ради пустой бравады? Вадим неспроста так подробно осматривал место, где должен был сидеть вместе с Чубатюком, если б послушался приказа командира Федько. Сколько пуль туда попало – не счесть. Никто бы там не уцелел. Молодчина Макар, – поступил своевольно, зато и сам теперь жив, и друга от гибели избавил.

Прибавим к этому вчерашнее нападение. Оно могло быть случайным – мужик в кожухе подстерегал любого, кто пойдет по темной дороге, ему было все равно, он хотел поживиться. Но Вадим в случайности не верил. Наитие подсказывало, что заговорщики из каких-то соображений проявляют усердие, чтобы устранить его. Чем-то он им мешает. А коли так, то, выражаясь футбольным языком, уходить с поля никак нельзя.

Может быть, он преувеличивает собственную значимость? Барченко наверняка так бы и сказал. Дипломатично, но – дал бы понять. И есть вероятность, что был бы прав. Но Вадим исходил из обратного посыла и рвался в бой с открытым забралом. К тому же предупрежден – значит вооружен. Отныне он будет вести себя вдвойне осторожно.

Решив так, он с утра пораньше отправился к Театральному проезду. Следуя классическим детективным канонам, пропустил первых трех извозчиков, предложивших свои услуги, и в итоге доехал до места назначения с тремя пересадками – на таксомоторе, трамвае и автобусе. По его мнению, этого было достаточно, чтобы запутать вероятных преследователей.

Он намеренно прибыл в «Метрополь» за четыре часа до церемонии открытия. Создал себе некоторый временной люфт, чтобы пройтись по гостинице, приглядеться к публике, проверить, не исходит ли откуда-нибудь угроза. Это было особенно важно, так как сегодня здесь, в Фонтанном зале, ожидался не только шахматный бомонд, но и политический – свое участие подтвердили Каменев, Крыленко, нарком иностранных дел Чичерин и председатель Госплана Цюрупа. Логично, что элита нуждалась в усиленной охране, поэтому по всем этажам рассредоточились сотрудники милиции и ОГПУ. Но Вадим, прогулявшись по коридорам, пришел к заключению, что дополнительная стража отнюдь не представляла собой сверхпрочного заслона на случай, если бы некая камарилья задумала нарушить церемонию.

Сделав неутешительный вывод, он присоединился к группе репортеров, топтавшихся в фойе. На глаза попался многоречивый Бюхнер. Швейцарец выглядел обеспокоенным и почти не выпускал из рук портсигар с белым порошком. Углядев в толчее Вадима, он просиял, подбежал на полусогнутых, заурчал длинно и путано:

– Это поистине веление рока, что я встретил вас, многоуважаемый господин Арсеньев, ибо совершил наблюдение, которое, судя по ряду признаков, имеет важность беспрецедентную, однако же я, по причине того, что нахожусь в данном обществе весьма непродолжительный период, не склонен поверять имеющиеся сведения кому бы то ни было, кроме людей, которым я доверяю, а доверяю я из присутствующих очень немногим, и вы, осмелюсь заметить, входите в число тех, на кого я…

– Это р-расчудесно, что вы мне доверяете, – прервал Вадим словесный поток, – но что за наблюдение?

Бюхнер, как истый словоблуд, завел шарманку по новой:

– Оно, бесспорно, имеет отношение к безопасности сегодняшней церемонии, если только слово «безопасность» применимо к тому, на что мне случайным образом удалось напасть нынешним утром по вине моего незнания планировки дома, в котором мы находимся, а также в связи с…

Вадиму пришлось сцепить руки в замок, чтобы не заехать этому зануде по сусалам.

– Да что же вы такое увидели? И где? Можете показать?

Бюхнер с кротостью умолк, взял Вадима за обшлаг и повел за собой, бубня скороговоркой:

– Я бы, как законопослушный гражданин, обратился незамедлительно в полицию, или как тут называются господа, призванные оберегать покой общества и предотвращать выходки криминалитета, однако из опасения попасть впросак решил проконсультироваться с вами, потому что плохо знаком с обычаями России и не имею представления о том, что принято в вашей стране и какими особенностями изобилует быт советского государства, который разительно отличается от быта тех государств, где я по долгу службы бывал и где…

– Чтоб у тебя язык отнялся! – проворчал Вадим по-русски и пожалел, что в особой группе не научили регулировать остроту слуха. А было бы удобно: раз! – и приглушил громкость.

Чтобы не изнывать от трескотни швейцарца, Вадим сосредоточился на маршруте. Куда это они идут? Спустились в подвал, причем дверь оказалась отпертой. Вот она, пресловутая бдительность! Здание переполнено правоохранителями, а за подсобными помещениями никто не следит.

– Вы не подумайте, что я страдаю чрезмерной любознательностью, – вел меж тем свою арию Бюхнер, – но, имея представление о том, какова важность намеченного мероприятия, счел своим долгом оповестить вас о некоем аспекте, который выходит за рамки обыденного и потому не исключает возможности иметь интерес для вас, как для представителя служб, каковые призваны оберегать мирных граждан от каких бы то ни было эксцессов…

– Что-что? – Вадим сдавил запястье своего провожатого. – Откуда вы знаете, что я представитель служб?

Они стояли на лестнице, ведущей в лишенный освещения коридорчик. Вадим не хотел двигаться дальше, не получив ответа.

– Прошу прощения, если невольно вторгся в область, которая в силу ваших профессиональных обязанностей и связанных с ними условий является для меня запретной, – залепетал Бюхнер извиняющимся тоном, – однако, имея отношение к средствам массовой коммуникации, я располагаю некоторыми связями в определенных кругах, и потому мне ведомы отдельные нюансы, сокрытые от широких слоев общественности, каковой факт, я надеюсь, не оскорбит ничьего самолюбия, ибо то, что я намерен донести до вашего сведения, затрагивает сферы…

– Баста! Идемте дальше.

Похоже, ничего из этого мозгоклюя не вытянешь. Проще последовать за ним и поглядеть, что его так взбудоражило. Если какая-нибудь безделица, есть в запасе набор французских словечек из тех, что в ходу у марсельской матросни. Припечатать ими – и пусть наслаждается.

Погрузившись в подвальный сумрак, Бюхнер достал из саквояжа электрический фонарик. Предусмотрительный!

– Куда теперь?

Швейцарец показал на дверь в боковой стене – железную, покрытую коростой ржавчины.

– И что?

– Я видел, как сегодня утром сюда входила госпожа… забыл ее имя… она сопровождает месье Ласкера, – зашелестел Бюхнер, с опаской глядя на лестницу, над которой едва различимым светлым пятнышком мерцал выход из подземелья.

– Надин? – подсказал Вадим, чтобы пресечь лавину ненужных слов.

– Да… кажется, так… она открыла дверь ключом и вошла, имея при себе что-то наподобие шляпной коробки, только, по видимости, тяжелой, поскольку госпожа несла ее с трудом, почти что волочила, но утверждать не берусь, ведь я стоял далеко, иначе она бы меня заметила, и тогда последствия…

– Не продолжайте, я понял.

Вадима по ходатайству Барченко снабдили универсальным ключом от всех служебных помещений гостиницы. Он подошел и к двери подвальной каморки. Завизжали несмазанные петли, Вадим шагнул через порожек. Бюхнер услужливо забежал вперед, луч его фонарика затрепыхался на покрытых плесенью стенах, а потом впился прямо в лицо Вадима. Тот отвернулся.

– Уберите его к дьяволу! Мне не нужен свет.

Швейцарец безропотно исполнил приказание, но в зрачках у Вадима все еще плясал фантом слепящего пламени, – требовалось несколько секунд, чтобы прийти в норму. Он прикинул, что каморка располагается точь-в-точь под залом, где совсем скоро начнется шахматное торжество.

Бюхнер сделался непривычно молчаливым и шерудил в своем саквояже – верно, прятал фонарик, вызвавший недовольство «представителя служб».

Пламя в глазах погасло, Вадим громко шаркнул ногой по усыпавшему пол кирпичному крошеву, и звуковые колебания облетели каморку. Она была пуста.

– Беспокоиться незачем, – сказал он стоявшему за спиной швейцарцу. – Если госпожа Надин что-то и замыслила, то р-реализовать не успела.

Позади что-то басовито загудело. Вадим хотел обернуться, но гудение – вот курьез! – как будто облепило его, не давая возможности сдвинуться. Он увязал в нем, точно в глине. Его затошнило, голову от виска к виску пронизала боль.

Он не мог ни ворохнуться, ни произнести ни слова, а в мозг методично вкручивалось пышущее жаром долото, оно выжигало все мысли, лишало воли…

Вадим привалился к шершавой осклизлой стене, сполз по ней, скрючился на полу, забился в конвульсиях. Они, впрочем, длились недолго – сознание покинуло его и упорхнуло, как выпущенная из клетки канарейка.

Вадим очнулся от того, что ему на нос упала тяжелая капля скопившегося на потолке конденсата. Он отлип от волглого пола, сел. В голове тенькало, как будто кто-то дергал струны расстроенной гитары, в горле застрял шерстистый ком, Вадим судорожно сглатывал, но слизистая пересохла, слюны не было, и ком никак не проваливался, мешал дышать. Все еще поташнивало, конечности налились свинцом, он еле мог ими пошевелить.

Дверь в каморку оказалась закрыта, Бюхнер отсутствовал. Зато появилось то, чего прежде не было: посередине, на расстеленной ветоши, стоял металлический ящичек с привинченным к крышке прибором неизвестного назначения. Из него тянулись жилки медных проводков, уходившие через маленькие отверстия в корпус ящичка, и торчала антенна, как у радиоприемника.

Вадим закашлялся, – в трахее забулькало, ком, наконец, протиснулся внутрь и растворился. Дышать стало легче. Придерживаясь за стену, он встал, – ноги подрагивали, но не подгибались. Уже хорошо.

В каморке было душно. Он толкнулся в дверь, но ее заклинило.

Что за дерьмо? Куда подевался швейцарец, и откуда взялась эта штука с проводами и антенной?

Вадим подошел к ящичку, приподнял крышку. Внутри оказались спрессованные желтоватые гранулы. Похоже на тротил. А вот и детонатор. Достаточно одной электрической искры, чтобы ящичек взорвался.

Вадима прошиб холодный пот. Так вот что все это значит! Надо немедленно выбраться отсюда, поставить в известность охрану, принять меры…

Превозмогая слабость, он снова шагнул к двери и занес кулаки, чтобы грохнуть ими в гулкую обшивку, но тут петли звучно всхлипнули, и в каморку ворвались пучки света, заставившие Вадима зажмуриться.

– Руки вверьх! – услышал он повелительный голос.

Он сделал шажок назад, протер заслезившиеся глаза. В дверном проеме теснились трое в кожанках, со смурными обличьями и наганами, направленными на Вадима. Он поднял руки и заговорил ровно, без резких интонаций:

– Товарищи… вы из органов? Я как р-раз собирался доложить…

– Не трудись, – оборвал тот, что выступил чуть вперед и цепко обшаривал взглядом пространство. – Нам уже доло́жили.

Он так и сказал: «доло́жили», с ударением на втором слоге. Да и в целом не производил впечатления интеллектуала, как и те двое, что его сопровождали.

Вадим понял: втолковать что-то этим тугодумам будет трудновато. Тем не менее он предпринял новую попытку объясниться:

– Я здесь по недоразумению… или правильнее выразиться, по своей же дурости. Дал обвести себя вокруг пальца…

– Пасть закрой, – беззлобно посоветовал предводитель особистов и подошел к ящичку. – А энто что? – Он поднял крышку, потыкал черным ногтем в тротил. – Бомба?

– Да. Но это не я ее сюда…

– А кто же? Барон Врангель?

– Швейцарский р-репортер. Его фамилия Бюхнер.

– Шуткуешь? А ну вывертай карманы!

Вадим явил готовность подчиняться – достал пистолет и передал ближайшему из кожаных, второму отдал универсальный ключ. Странно, но в левом кармане шинели болталось что-то еще, хотя он вроде бы ничего туда не клал.

– Живее телись! Нам сопли жевать некогда.

Вадим вытащил коробочку, чуть побольше папиросной пачки, и удивленно воззрился на нее.

– Ну-ка! – Агент с крестьянским арго выхватил коробочку, покрутил, выщелкнул сбоку антеннку, посмотрел на ящичек с прикрепленным сверху прибором. – Это что же… одно к одному?

Вляпался так вляпался! Но ничего уже не попишешь, надо идти ва-банк, а то у этих баранов хватит ума пристрелить его прямо здесь. Вадим пихнул под нос деревенщине гэпэушное удостоверение.

– Я состою при Специальном отделе. Выполняю задание товарища Барченко с ведома товарища Бокия. Пропустите меня к телефону!

Он надеялся, что корочки произведут надлежащее действие, но то ли нарвался на совсем уж кретинов, то ли у них имелись на его счет особые указания.

– Ишь ты! – пробурчал вахлак, и Вадимов мандат утонул в его землистой клешне. – Документиками обзавелся… Дошлый! – Он кивнул одному из своих: – Шуруй наверьх, Василь, звони на Лубянку…

Через час Вадима со скованными руками доставили в кабинет следователя Абрамова. Судя по тому, что последний насвистывал «Ах, вы, сени мои, сени…», расположение духа у него было неважнецкое.

– Что же вы, товарищ… пардон, теперь уже гражданин Арсеньев, так нас подвели? ОГПУ всегда слыло образцом служения Родине, оплотом и примером, а вы… Завелась, как говорится, паршивая овца в стаде!

– Какая овца? – рассердился Вадим. – Дайте мне р-рассказать все по порядку.

По порядку не вышло – помешала ажитация. Он сбивался, перескакивал с пятого на десятое, из-за чего рассказ получился дерганым и маловразумительным. Абрамов выслушал с железобетонным видом, после чего принялся мрачно напевать:

– «Из-за леса, из-за гор ехал дедушка Егор…» – Он остановился напротив стула, на котором сидел Вадим, и выпалил: – Вы меня за болвана держите, да? Бюхнер прибежал к администратору гостиницы, на нем лица не было… на Бюхнере, не на администраторе… Сказал, что видел, как вы спускались в подвал и несли вот это. – Взмах в сторону стола, на котором стоял окаянный ящичек, начиненный взрывчаткой. – Он прокрался следом, а когда вы вошли в подсобку, захлопнул дверь, чтобы нельзя было открыть изнутри. Администратор вызвал наряд, и вас взяли… Не так?

– Не так, – упорствовал подозреваемый. – Ясно же как божий день, что он нарочно меня заманил… это чистой воды провокация!

– Еще и Всевышнего приплели! – скривился Абрамов. – Это уже ни в какие ворота, гражданин Арсеньев… Вы и без того давно у нас на карандаше.

– С какой стати?

– А с такой. «Из-под дуба, из-под вяза, из-под вязова коренья…» Происхождение у вас непролетарское, до революции служили в царской контрразведке… да-да, мы все знаем! В партию до сих пор не вступили. Как это понимать?

– Но я ничем себя не запятнал! Загляните в мой послужной список в политуправлении – ни единого взыскания, одни благодарности…

– А кто вас благодарил? – сощурился Абрамов. – Товарищ Барченко? На него у нас тоже досье имеется. Глядишь, за вас потянем, а там и до него, как по ниточке, дойдем…

Скоты! Под Александра Васильевича копают. А может, и под его покровителя Бокия. И уже давно так. ОГПУ – как банка с пауками, один другого подсидеть горазд.

Собрав волю, Вадим спросил:

– В чем меня обвиняют?

– О! – взбодрился Абрамов. – Тут целый букет… Начнем с этого. – Он любовно погладил ящичек с тротилом. – Где взяли?

– Нигде. Мину принес Бюхнер. Он таскал с собой саквояж, в нем и спрятал.

– Ай-ай, гражданин Арсеньев! Нехорошо врать. «Во саду ли, в огороде девица гуляла…» Ладно, если б это была просто мина! Но вот же! – Он в пригоршне, как птицу, поднес к лицу Вадима свинченный с крышки ящичка прибор с антенной.

– Я не знаю, что это…

– Дурака валяете? Не советую. Вам доподлинно известно, что это такое. Элемент радиоуправляемого фугаса. А вот и еще один… – Абрамов подхватил со стола коробочку, найденную у Вадима в кармане шинели. – Это источник сигнала. Если нажать кнопочку, импульс передастся на взрыватель, и… Да что я вам, как малому ребенку, втолковываю! Вы ведь и сами осведомлены, что к чему.

– Я читал о способах управления р-различными устройствами при помощи р-радио. Их, кажется, еще на заре века р-разрабатывали. Но впрямую никогда не сталкивался…

– Опять врете! – Голос Абрамова упал до гадючьего шипа. – Ранние разработки выеденного яйца не стоят. А вот за то, что с двадцать первого года проектируется в Особом техбюро под руководством инженера Бекаури, любая иностранная разведка миллионы отвалит. «Во поле береза стояла, во поле кудрявая стояла…» – Следователь зашел Вадиму за спину, вцепился в его плечи пальцами, словно ястребиными когтями, и сорвался на лай: – Отвечать! Откуда у тебя прибор для управления взрывами на расстоянии? Допуск к чертежам и опытным образцам строжайше ограничен. Говори!

– Я не знаю, – промямлил Вадим потерянно. – Мне его подсунул Бюхнер…

– Опять Бюхнер? Как, по-твоему, иностранный журналист сумел проникнуть на режимный объект и выкрасть сведения, представляющие государственную тайну?

– Спросите об этом у него… Кстати, – Вадим выпрямил спину, согнувшуюся под тяжестью рук Абрамова, – я требую очную ставку. Пусть этот господин при мне даст показания.

– Хитер, шельма! – Абрамов отошел от него, погрозил пальцем. – Очная ставка пока что отменяется. Бюхнера нет.

– То есть как?

– Обошли весь Дом Советов – как сквозь землю провалился… «Вдоль по Питерской, по Тверской-Ямской…» И если ты в поповские басни веришь, то молись, чтобы он нашелся живым и невредимым.

– Но как я мог его…

– Не ты, так другие. «Банда Черного Короля», да? Я тебя сразу заподозрил… Это ты на Черкизовском кладбище всех под пули подставил. Кто ж еще? Знал и место, и время, передал своим подельникам, и они покрошили ребят в кровавый винегрет…

Вадим вскочил со стула как ошпаренный.

– Что вы городите! Я сам чуть не погиб… меня друг прикрыл, он сейчас в больнице, его спросите…

Тычок под дых заставил его сложиться пополам и плюхнуться обратно на фанерное сиденье.

– Сядь! За друга твоего ничего не скажу, с ним мы еще побалакаем. Кто поручится, что вы не вместе этот водевиль разыграли? Самовольно позицию сменили, хотя Федько велел вам ближе к ограде залечь… А что дуботряса твоего пулей чикнуло, так то для правдоподобия… «Во кузнице молодые кузнецы, они куют, приговаривают…»

Какую чудовищную ахинею порет этот недоразвитый Карузо! Вадим боролся с искушением съездить ему по морде стальными браслетами, но понимал, что ни к чему хорошему такая выходка не приведет. Здесь не миндальничают – излупцуют до полусмерти, а потом и шлепнут без долгих разбирательств. Нравы у «псов революции» крутые, им на зуб лучше не попадаться.

Надо действовать от противного – не артачиться, не упираться рогами, как бык, а унять эмоции и постараться привести убедительные аргументы в свою защиту.

– Послушайте… как вас там?.. товарищ Абрамов…

– Гусь свинье сам знаешь кто.

– Ладно, хрен с вами… но вы же должны р-рассуждать логически. Сколько при мне нашли тротила? – Вадим кивнул на ящичек на столе. – Фунтов пятнадцать, двадцать? Пшик! Потолки в подвале толстые, взрыв никому бы не причинил вреда…

Затрезвонил телефонный аппарат. Вадим смолк, досадуя, что не досказал до конца. Абрамов снял трубку, рыкнул: «На связи», глубокомысленно выслушал рвавшийся из динамика клекот и подвел черту единственным словом: «Добре». Приладив трубку на рычаги, он развернулся к Вадиму, что-то обмозговывая.

– Продолжай, продолжай, я слушаю.

Вадиму не понравилась его интонация, – в ней неприкрыто сквозил подвох.

– Говорю: если вы подозреваете меня в подготовке теракта, то это смешно. Взрывчатки было слишком мало.

– Складно излагаешь, – одобрил Абрамов и, неожиданно повеселев, сменил репертуар: «Вставай, проклятьем заклейменный, весь мир голодных и рабов!..» Ты нас за губошлепов не считай, мы тоже ученые. Тебя еще из подвала не вывели, а на твою квартиру уже сыскари отправились. Перевернули твои хоромы вверх дном и, знаешь, что отрыли? Два пуда тротила. Точно такого, как здесь. – Он победно поднял ящичек. – Ну что, признаешься или будешь дальше извиваться, как вошь на гребешке?

Обложили, кругом обложили! И ведь как умеючи. Сперва хотели сжить его, Вадима, со света, убийц подсылали, но потом решили, что куда лучше будет оболгать, вывернуть все наизнанку. Теперь он не охотник за заговорщиками, а сам преступник. Да еще какой! Замыслил нанести сокрушительный удар по реноме Советского государства… Теперь Абрамов вопьется в него, как пиявка, всю кровь высосет. Под раздачу попадут Барченко, Чубатюк… что там!.. вся особая группа, а за ней и весь Специальный отдел. То-то будет радости завистникам! Не они ли, к слову, все и подстроили? Ежу понятно, что стоит за этим не шушера какая-нибудь, не «Комитет шпаны», а люди, обладающие почти неограниченными возможностями. Раздобыть прибор из Остехбюро? Раз плюнуть. Два пуда тротила на чужую квартиру подкинуть или грузовик с головорезами снарядить? Да, пожалуйста. Вадиму представилась мифическая гидра, с которой только Геркулесу совладать под силу…

– Если тротил на моей квартире, то как бы я мог подорвать Дом Советов?

Вадим уточнил просто для проформы, а не для того, чтобы пробудить в Абрамове способность мыслить здраво.

– Так я же не ради красного словца твоих корешей помянул. Они и должны были тротил привезти, пока ты с проводками возился. Спугнули мы их.

– И вы уверены, что р-раз меня сцапали, то турнир теперь в безопасности?

– Как бы не так! Ежели перефразировать Емельяна нашего Пугачева, то я бы сказал: сцапали мы вороненка, а ворон-то еще летает… И множество бед натворить может, коли мы ему крылья не подрежем. Не подскажешь, где его искать? А? Вижу, что не подскажешь. Но ничего, посидишь в холодной, покумекаешь. Авось завтра по-другому запоешь. – И, будто иллюстрируя изреченное, Абрамов жизнелюбиво замурлыкал: «Мы жертвою пали в борьбе роковой, в любви беззаветной к народу…»

Камеры здания на Лубянке были переполнены – перед стартом международного шахматного форума столицу подчистили. Поэтому Вадима определили в приснопамятную Таганскую тюрьму, где при монархизме сиживали видный большевик Красин и миллионер Савва Мамонтов, а при Советах – целый сонм дворян, священников и негоциантов. Возведенная по велению императора Александра Благодетеля на тогдашней окраине Москвы, тюрьма с годами не утратила своей значимости и считалась даже в чем-то образцово-показательной: ее посещали делегаты Красного Креста, в ней издавался собственный журнал и до недавнего времени существовала домовая церковь.

Вадим, конечно, не рассчитывал, что его поместили сюда на пансион в качестве почетного сидельца. Абрамов, несомненно, придумает какую-нибудь пакость, поэтому ухо следует держать востро и быть готовым к любым каверзам.

Пакость оказалась до обидного примитивной. Вадима втолкнули в карцер, в котором сидели пятеро заключенных. Они окружили вычерченный на полу и разграфленный на клетки квадрат и играли в шахматы, слепленные из хлебного мякиша. Шахматная эпидемия, охватившая страну, проникла даже в пенитенциарные заведения.

Все пятеро на вид были махровыми уголовниками. Выделялись двое: цыганистый здоровяк, смахивающий на мясника, и прыщавый блондинчик в пенсне, скорее всего, из породы прожженных махинаторов. В ту же компанию затесался чумазый оборванный мальчишка. Именно он первым вскинул на Вадима лупастые глазенки и вскрикнул:

– Братцы, да это ж мильтон!

Японский городовой… Вадиму представилась недавняя сцена: он присутствует в угро на допросе задержанных членов банды Жоржа, тех, что порезали англичанина Ломбертса. И надо ж такому случиться, что двое из них – этот малолетний шалопут и боров-цыган (следствие установило, что он и впрямь когда-то работал на базаре мясником) – очутились с ним в одном каменном мешке. Абрамов подгадал, сволочь…

Цыган встал с корточек, косолапо подвалил к новичку и ожег его кислотно-зелеными буркалами.

– За что сел? Легавые с легавыми не поладили?

– Ни за что, – откровенно ответил Вадим. – Ошибка вышла.

– Э, ромалэ, ты нам арапа не заправляй, мы тут все тертые. – Ломовик своей мохнатой корягой начал скручивать Вадимов ворот. – Я таких филеров, как ты, еще при Николашке, как червей, давил… Колись: за каким… тебя к нам подсадили? Что вынюхать хочешь?

Ворот жгутом обхватил кадык, сбил дыхание. Вадим не стал дожидаться, пока потемнеет в глазах, – приемом, освоенным еще в контрразведывательном отделении Главного управления Генштаба Его Величества, саданул в солнечное сплетение громилы. Цыган-мясник охнул, но хватку не ослабил. Пришлось поддать коленом между ног. Это сработало, но не стопроцентно.

– А-а, сявка!.. Ну, все… теперь ты покойник!

Из-за отвислого голенища в руку цыгана прыгнула заточка, сделанная из ножовочного полотна. Вадим попятился к двери и надавил на нее, она была закрыта намертво. Тюремные сторожа предпочитали до поры не вмешиваться в разборки заключенных, а тут еще наверняка имелось указание начальства не соваться и посмотреть, что будет.

Вадим не рассчитывал на подмогу. Куда важнее видеть перед собой всех сокамерников и быть уверенным, что никто не обойдет сзади.

Цыган надвигался черной взъерошенной тучей. Заточка сидела в его руке как влитая. Вадим точно рассчитал расстояние, выждал (самое трудное в любой схватке) и исполнил трюк, который наставник по рукопашному бою называл «поршнем»: чуть присел, подскочил и, оттолкнувшись лопатками от двери, выбросил перед собой обе ступни. Одна пришлась мяснику в переносицу, а вторая – в подбородок. Здоровенная туша опрокинулась, заточка взлетела, и Вадим цирковым манером поймал ее на лету.

– Кто следующий?

Дружки поверженного Голиафа недобро зароптали и, как по команде, полезли кто в сапог, кто за пазуху. Но прыщавый блондинчик не дал свершиться возмездию.

– Отставить! Убрали перья. Конвергенцию отменяю.

Дохляк, а властвует! Вадима изумило не столько то, что отъявленные бандюганы не стали спорить с этим хлюстом, сколько употребленное им заумное слово «конвергенция». Вспомнить бы, что оно обозначает.

– Молодец, эмансипе, уважаю! – продолжал тем временем прыщавый, поблескивая стеклышками пенсне. – Знатно Михая коагулировал!

До Вадима дошло: выделывается. Нахватался где-то ученых терминов и теперь строит из себя всезнайку. В уркаганской среде на этом тоже можно подняться, если правильно себя подать.

Гориллообразный Михай, очухавшись, согнулся в пояснице, подгреб под себя ножищи-оглобли и встал. Его вело из стороны в сторону, он хлюпнул разбитой сопаткой, выпятил нижнюю челюсть и вновь двинулся на Вадима.

– Отбой, Мишаня, – тормознул его тощий умник. – Переведем конфронтацию в когнитивную плоскость. – И бросил Вадиму: – В шахматы играешь?

Чего он не ждал сейчас, так это вопроса о шахматах. Ограничился дипломатичной репликой:

– Поигрываю.

– «Играть» и «поигрывать» – это, братан, дифференциально… В общем, абсорбируй сюда. Сыграем партию. Выиграешь – продлишь свой жизненный праксис. Проиграешь – мои хлопцы тебе вивисекцию устроят. – И не дожидаясь согласия, блондин повелел вассалам: – Расставляйте фигуры, задрыги!

Монолог не отличался дружелюбием, однако Вадим испытал некоторое облегчение. Убивать его сию минуту никто не собирается, партия – это отсрочка и шанс на благополучный исход. Пускай прыщавый сыплет вокабулами, в которых ни бельмеса не смыслит – на этот дешевый фокус попадаются только остолопы, такие как те, что расчищают сейчас плацдарм возле процарапанной на полу доски. Едва ли ему по плечу тягаться с почти состоявшимся первокатегорником.

Если и были на этот счет опасения, то они развеялись после первых же ходов. Хлыщ (он назвался Германном и оговорил особо, что через двойное «н», – не иначе обезьянничал с небезызвестного пушкинского игромана) не блистал ни глубиной стратегических расчетов, ни тактическим мышлением. Он по всем правилам разыграл скандинавскую защиту, но потом запутался и стал, как говорят бильярдисты, киксовать. Он расправился бы с ним в два счета, но Вадим поступил благоразумно – придержал упряжку и подолгу нависал над доской, показывая, что озабочен создавшейся позицией. На деле же мысли его блуждали далеко отсюда и не имели связи с тем, что происходило перед глазами.

Пользуясь передышкой, он еще раз прошелся по ключевым пунктам несчастного сегодняшнего дня. Сам угодил в западню – это еще полбеды. Хуже, что из-за него пострадают другие. Кто стоит за Абрамовым – Ягода? Менжинский? Кто бы ни был, они на достигнутом не остановятся, – дожмут и Барченко и всех, кто за ним. И над ним. Но Александра Васильевича с кондачка не взять, он – чиновник высокопоставленный, ни за что ни про что повязать его и сунуть к уркам не выйдет. Его хорошо знают в Совнаркоме, так что в ближайшие дни опасность ареста ему не грозит.

Но как быть с настоящими заговорщиками? Они-то на свободе! И цели их по-прежнему не ясны. Если только все это – не многоходовая комбинация, задуманная тем же Ягодой. Убийство Ломбертса, шифровка, кладбищенский расстрел, мина в подвале, исчезновение Бюхнера… Нет, слишком сложно. Перебор и с ходами, и с жертвами. Вернее всего, заговор таки есть, и противостояние группировок в недрах ОГПУ – лишь фон, накладывающийся на расследование. Так называемое разоблачение Вадима спланировано преступниками, чтобы навести сыщиков на ложный след и посеять в их рядах смуту. Истинная же акция заключается не в подрыве Дома Советов, – не дегенераты же они, чтобы нашпиговывать здание пудами тротила под носом у тайных и явных церберов. В чем же тогда? Выяснять это необходимо там, в залах и переходах «Метрополя», а не в пропахшей крысами конуре. Сумеют ли что-то выяснить абрамовские фараоны? Ой, сомнительно! Заговорщики боятся Вадима, потому и упекли его за решетку. А если так, то, видимо, у него, в отличие от других, есть некий ориентир, бечевка, которая поможет найти выход из лабиринта…

В неменьшей степени волновала его и судьба Аннеке. Ей невдомек, что он в кутузке. Договорились, что вечером она придет с пожитками на квартиру в Нагатино, а там что? Правильно, чекистская засада. Заметут ни в чем не повинную девчонку, посадят к эдаким шакалам… Даже представить жутко!

Вадим опустил взгляд на шахматное поле. Белые, которыми руководил знаток тарабарских словечек, были прижаты к первым двум горизонталям, король забился в угол, пешки бестолково сгрудились, уперевшись в черные бастионы, а фигуры потеряли всякую координацию и столбенели вразброс тут и там.

Вадим засек движение сзади. Оглядываться не понадобилось – он и так сообразил, что чернявый детина подкрадывается, изготовясь для удара. Сейчас отыграется и за распухшую ряшку, и за прочие унижения.

Вадим напружинился, повел про себя отсчет: «Раз, два…» На счет «три» должен был кувырнуться вбок, подсечь брюхана голенью… а дальше как повезет.

Но обошлось без акробатических этюдов. Германн зыркнул на цыгана, процедил хрипло:

– Слиняй. Не надо нам инсинуаций.

Бугай притих. Вадим передвинул своего короля с цэ-восемь на дэ-семь – ход ненужный, оттягивающий неизбежную концовку. Умник в пенсне моргнул плутовато – разгадал, нет? – и снова по-воробьиному нахохлился над хлебной ратью. Думай, родной, думай. Я тоже подумаю, у меня такой переплет, что тебе и не снилось…

Бежать! Любыми способами, сегодня же. Успеть предупредить Аннеке, чтоб никуда из Таракановки не высовывалась. Передать весточку Барченко, схорониться и в условно спокойной обстановке наметить план: что и как делать дальше.

Смешок. Что такое? Вадим окинул полководческим взором поле интеллектуальной брани и оцепенел. Прижатое к краю белое воинство внезапно задышало, развернулось и пошло в контрнаступление, как Красная армия против казавшегося непобедимым Колчака. Задумавшийся Вадим зевнул этот выпад, а вслед за ним еще и на вилку напоролся, – остался с двумя слонами против коня и ладьи. На шахматном сленге это называется «потеря качества». И никакой позиционной компенсации за впустую отданный материал…

Германн, ловчила, так ты меня провел? Усыпил бдительность, а потом взял и вмазал с разворота. Бомба в подвале, арест, Аннеке, побег – все выветрилось из головы Вадима. Какой к лешему побег? Одолеет прыщавый – и каюк. Сброд, который он держит в повиновении, враз накинется, пошинкует, как капусту. Они уже и так дотумкали, что пахан вот-вот отпразднует победу – сползлись, сомкнулись, посапывают. А цыган причмокивает, заточку гладит – представляет, как она вопьется в чрево обидчика.

Партию нужно выиграть во что бы то ни стало. Или, в крайнем случае, потянуть время – вдруг заглянут вертухаи? В голове Вадима заработала счетная машина. Он наметил плохонький вариант спасения: пожертвовать пешку, застопорить тем самым белый навал и по левому флангу бросить в прорыв ошметки разбитой пехоты.

Германн влегкую отбился, продолжая давить. Он сидел, помигивая стеклышками. Это что же – вот так позорно пропасть?

– Предлагаю паритетность.

– Что? – Вадим не сразу перевел наукоемкую абракадабру на нормальный язык.

– Ничью.

Издевается? Черный король, лишенный поддержки свиты, разгромленной и сметенной с поля, сиротливо стоял, готовясь принять постыдную казнь. Финал партии – простейшая задачка на выигрыш в пять ходов. Германн не мог этого не видеть. И все же без тени сарказма предлагал ничью!

Вадим механически взялся за протянутую руку, потряс ее. Вспомнилось, как днями ранее вот так же осчастливил известинца Рачинского на корреспондентском первенстве. Разница лишь в том, что тогда на кону стояла отнюдь не жизнь.

Блатари шушукались и переглядывались. Мирный исход не был прописан в предварительных условиях, поэтому они не знали, как поступить.

– Объявляю консенсуальную экзистенцию, – провозгласил хитрюга-хлыщ. – Раскассирование фраера откладывается.

И никто не посмел ему перечить, хоть и выказали недовольство таким пацифистским решением. Ропща, все расползлись по углам, а цыган как бы в отместку взялся ожесточенно пожирать шахматный комплект. Крошки ладей, слонов и ферзей вылетали у него из пасти вместе со слюнями.

Германн отозвал Вадима к забранному прутьями окошечку и прогнусавил чуть слышно:

– Будем считать, это разминка. Тренинг, как говорят британцы. Попозже сыграем еще… – Он неодобрительно посмотрел на чавкающего Михая. – Отберем у этого хряка дневную пайку, сделаем новые шахматы и – тогда уж всерьез.

– Если меня р-раньше не прирежут, – высказал опасение Вадим.

– Пока я отмашку не дам – не прирежут. Субординация! – Германн устроился на лежащем под стеной тюфяке, из которого выглядывало гнилое мочало. – Держись меня, не пропадешь… – И круто сменил тему: – А все-таки как ты сюда попал? Деликт какой совершил, или вправду тебя стукачком к нам подсадили?

– Если р-раскажу, все равно не поверишь.

– Смотря что расскажешь. Почую, что контрапункты разводишь – считай, хана тебе…

– Да какие там контрапункты!.. – Вадим глубоко вдохнул, чтобы приступить к исповеди, но внезапно заперхал, схватился за шею и зарылся лицом в тюфяк.

– Ты чего? – опешил прыщавый.

Вадим мычал и бился в корчах. Привлеченные необычным зрелищем, заворошились в своих углах уркаганы.

– Эй, затыки! – обратился к ним Германн. – Что с ним?

– На падучую похоже, – пикнул сопливый пацаненок, но был осажен басом Михая:

– Какая в дышло падучая! Нутряк прихватило.

– Чего-о?

– Движок, говорю, отказывает. У меня папаню вот так кондратий прибрал…

– Эксперты… вашу в колоду! – Германн сплюнул на расчерченный пол. – Чего расселись, свистунов зовите! Подохнет – скажут, мы урыли…

Михая подобное обвинение, похоже, нисколько не пугало, однако, повинуясь воле прыщавого («Кто держит мазу, тот бугор»), он вразвалку приблизился к двери и шарахнул по ней так, что дрогнула вся тюрьма.

– Эй, начальники! Тут ваш кончается…

– Вот имбецил! – обругал его Германн. – Не каркай, никто не кончается. Синкопа с человеком приключилась. Эта… как ее… пе-ре-ак-цен-ту-али-за-ция.

Выговорив неимоверно длинное слово, эрудит замолчал и занялся Вадимом: перевернул его с живота на спину, похлопал по щекам.

– Давай-давай, координируйся! Мы с тобой еще не доиграли…

Вадим лежал со смеженными веками, дышал редко, толчками.

Зазвякало, вошел тюремщик со связкой ключей и налаженным для стрельбы револьвером.

– Кто кипеж поднял? По кому карцер плачет?

– Прикрой паяло, – без какого-либо пиетета перебил его Германн. – На хмыря лучше глянь. Вишь, кочевряжит его!

Надсмотрщик вызарился на Вадима. Того задергало, руки-ноги заходили ходуном.

– Кто?

– Сам. Латентное что-то… Да не стой столбом, в лекпункт волоки!

Таганский страж отцепил от поясного ремня фляжку, свинтил крышечку и влил Вадиму меж разжатых губ немного едкого, едва разбавленного спирта.

Вадим приоткрыл глаза, произнес что-то неразборчивое.

– Что он болботит? – не понял надсмотрщик.

– Да какая тебе прима-премия! – выдал в сердцах Германн. – Тащи, говорю, к эскулапам, пока он в нирвану не отлетел!

Туповатый тюремщик приподнял Вадима за плечи, встряхнул.

– Ты как? Сам пойдешь, или санитаров кликнуть?

Похоже, он умел изъясняться исключительно вопросительными предложениями.

– Сам… – простонал Вадим. – Помогите встать…

Нежданное добросердечие явил Михай – он как пушинку вскинул Вадима на плечо и понес к открытой двери.

– Ты куда? – заспешил за ним охранник.

– Подмогну… Хошь до коновалов донесу, хошь до мертвецкой.

– Кто тебе разрешал? По изолятору соскучился?

– Поставь, – попросил Вадим. – Я пойду…

Михай привалил его к коридорной стенке и скосил бельма на револьвер в руке конвойного. Мысли, ворочавшиеся в черепушке этого динозавра, понять было несложно.

– Михай, ты чего застрял? Не балуй, – приказал ему Германн. – Из-за твоей эмпатии все погорим.

– «Эмпатия, хератия»! – передразнил его Михай, едва ли не впервые открыто протестуя против главенства прыщавого. – Когда по-людски гуторить будешь?

Намечалась любопытная коллизия, но надсмотрщик не дал Вадиму ее досмотреть – захлопнул дверь камеры и замкнул на ключ.

– Точно дотопаешь?

Вадим неопределенно качнул головой, отклеился от стены и направился по коридору нетвердой походкой. Он не представлял, где в Таганской тюрьме лекарский пункт, но рассчитывал, что не очень далеко от выхода. Конвоир шел сзади.

Слева показалось окно, большое, зарешеченное. Вадима шатнуло, он прислонился к стальной паутине.

– Чего опять? – Надсмотрщик, не убирая револьвера, взял арестанта за чуб и приподнял поникшую голову. – Околел?

Вадим осовело заглянул в глаза своему провожатому. Овцын-Гобой наставлял: важно скорее установить с подопытным визуальный контакт. И не мельком, не издалека, а вот так – лоб в лоб. Не всегда получается, но на то и смекалка, чтобы создавать нужные ситуации.

– Дать еще спиртусу? – Тюремщик потянулся к фляге, но рука замерла.

Вадим смотрел на него недвижимо, но при этом происходила невидимая работа – словно геологический бур всверливался в почву. Вертухай попытался вырваться из гипнотического плена, однако воля его была слаба, – Вадим быстро подчинил ее себе, связал узлом и запретил вякать.

С податливыми личностями проще всего. Они как глина – плесни на нее водой, возьми в ладони и лепи, что угодно. Овцын поучал: даже когда уверен, что человек всецело в твоей власти, не гони, как на курьерских. Для начала проверь, не жучкует ли он, чтобы потом тебя же провести, как последнего шкета.

Вадим отодвинулся на шажок и взялся за револьвер. Оружие будто вросло в руку одеревеневшего тюремщика – только с кистью и можно оторвать. Гипнотизер не стал превращать мужика в Венеру Милосскую, достаточно оказалось одного слова:

– Отдай.

И наган перешел к новому хозяину.

Теперь смелее! Вадим заставил конвоира раздеться, торопко натянул на себя его гимнастерку и галифе. Сапоги оказались великоваты, и он оставил свои. Подпоясался, флягу со спиртом бросил. Зачарованный олух стаскивал через голову исподнее, не соображая, что уже ни к чему. Вадим дал ему несильную затрещину и показал отнятую связку ключей.

– Который от окна?

Поковырявшись в висячем замке, он потянул разбухшую раму. Захрюкала, паскуда, как разбуженная свиноматка! Вадим приостановил начатое движение, глянул на растелешенного конвоира, внушил ему: «Не рыпайся, все в ажуре». Тот и не рыпался – стоял в позе «чего изволите» и ждал распоряжений. Но на беду в коридоре послышались шаги посторонних.

Была не была! Вадим дернул латунную ручку, окно хлябнуло и распахнулось настежь. С улицы потянуло морозным духом. Тюремщик глупо лыбился, не замечая, что кальсоны съехали с бедер и приоткрыли срам. Шаги в коридоре ускорились. Вадим не стал транжирить время попусту и перемахнул через подоконник.

Второй этаж, невысоко. Он приземлился на покрытую тонким ледком клумбу, на которой с лета ничего не произрастало. Слегка ушибся, но это вздор, мелочи. В тюремном дворе болтались служивые, один повернулся к Вадиму и разинул варежку, не понимая, как это так – не было человека, и появился. Вадим состроил протокольную мину и изобразил поспешность: мол, недосуг мне в диспуты встревать. Это помогло. Озабоченный вид, форма надзирателя, военная выправка – кто бы прицепился? Охочих идти в тюремный штат набиралось немного, да и задерживались здесь ненадолго, поэтому даже работавшие в одном корпусе плохо знали друг друга.

Вадим пересек двор. Далее возникло препятствие – ворота. Кованые, высоченные, при них – будка со сторожами. Он сбавил шаг и сомкнул пальцы на рукояти нагана, чтобы в самом пиковом случае прорваться с боем. Но и тут, благодарение небу, фортануло. Снаружи к воротам подкатили два воза, груженные антрацитовыми брикетами. В эту зиму снабжение Москвы топливом превысило довоенный уровень, «Мосуголь» перекрыл свой же прошлогодний рекорд поставок «черного золота» из Донецкого бассейна. Перепадало и тюрьмам.

Из будки вышел часовой и отворил ворота, чтобы пропустить возы. Вадим прошмыгнул мимо, – часовой заметил его и что-то крикнул. Вадим сунул руку в карман гимнастерки, выудил какую-то бумажку и помахал ею, как птица крылом. Передний воз, накренившись, задел стойку ворот, через борт посыпался уголь. Часовой, позабыв про Вадима, принялся чихвостить ротозея-возницу. Несколько драгоценных секунд оказались очень кстати. Полураздетый болван уже должен был отойти от наваждения, поднять тревогу. Миг-другой, и вся Таганка всколыхнется, встанет под ружье.

Прочь, прочь! Вадим выскочил на улицу Малые Каменщики. Подмывало пуститься наутек, без оглядки, во весь опор. Ан нельзя – одет по форме, имеет право идти спешно, но не лететь турманом. Дул пронизывающий ноябрьский ветер, леденил непокрытую голову, ерошил волосы. Вадим взошел на Крутицкий холм и посмотрел назад: не видно ли погони? Порадовался, что ничто не нарушает мирного течения людей и транспорта на улицах, но уже в следующее мгновение со стороны Таганской тюрьмы долетели раздирающие слух трели милицейских свистков.

Хватились! Сейчас начнут перекрывать близлежащие дороги, пошлют наряды обшаривать подъезды домов и подворотни. Но фигу вам, дорогие товарищи! У беглеца хорошая фора, вам за ним не поспеть.

Вадим дошагал до Новоспасского монастыря, где с недавних пор размещался исправительный дом. Не лучшее место, чтобы укрыться драпанувшему заключенному. Район Таганки следовало покинуть со всей возможной оперативностью.

Вадим подозвал извозчика, чья лошадка сомнамбулически тащилась по улице, и велел отвезти в Марьину Рощу. Извозчик сослепу не разглядел форменную одежду и заломил цену, но Вадим укоротил его, показав все ту же бумажку из нагрудного кармана (то был служебный мандат на имя Афанасия Кирилловича Довгобородского – так звали тюремщика, оставшегося и без облачения, и без документов). Гужеед оробел, снял все возражения и довез бесплатно. Последнее оказалось тем более на руку – денег у Вадима не было ни полушки.

По дороге он проверял, нет ли хвоста. Ленивая кобыла еле переставляла копыта, и все время чудилось, что преследователи вот-вот настигнут, окружат, налетят стаей коршунов… Позади раздавались выкрики, ревели моторы автомобилей – наряды прочесывали Таганку. «Не иначе опять убивец утек», – меланхолически обронил возница, из чего Вадим заключил, что побеги из здешней тюрьмы – не редкость. Щелчок кнута, и лошадь пошла быстрее.

Когда миновали Курско-Нижегородский вокзал, напряжение спало. Вадим стал размышлять, правильно ли сделал, направившись сразу в Таракановку, и пришел к выводу, что да. Во-первых, вечерело, – Аннеке должна была вернуться с учебы, собраться и ехать в Нагатино. Он обязан ее упредить! А во-вторых, куда еще деваться? Ехать домой – самоубийство, в Главнауку к Барченко – еще хуже. Даже позвонить нельзя – телефон у Александра Васильевича беспременно прослушивается. Следовательно, альтернативы пока что нет.

Не доезжая версты до Таракановки, он сошел с колымаги и отпустил извозчика. Хотел лишний раз подстраховаться, чтобы не привести за собой топтунов, но, кажись, никто за ним не шел. Да и откуда бы на Лубянке знали, что у него есть знакомства в этих захудалых кварталах?

К бараку с тараканами Вадим подходил с соблюдением всех предосторожностей. Он приостановился, поднял жухлый березовый листик и почистил им сапог – это позволило осмотреть улицу. В общежитие заходить остерегся. Заговорил с девчонкой лет пяти-шести в замурзанном пальтишке, стоявшей у входа и старательно ковырявшей мизинцем в носу.

– Ты отсюда? Тетю Аннеке знаешь?

– Знаю.

– Она дома? Можешь позвать?

– А сто дас? – прошепелявила замарашка.

Не найдя ничего лучше, Вадим оторвал от рукава пуговицу.

– Годится?

Получив бакшиш, девчонка юркнула в барак. Вадим ежился от ветра, мечтая о теплой шинели и стакане горячего чаю.

Вышла Аннеке в накинутой на плечи латаной кофтенке. Увидев Вадима, она сразу угадала: что-то неладно.

– А я к тебе собираться. Ты прийти помочь?

Тон вопроса подразумевал, что ответ будет отрицательный.

– Нет… – Вадим взял ее за худые локотки и приблизил к себе, чтобы не говорить громко. – Ко мне нельзя.

– Почему?

– Меня ищут. Я теперь вне закона…

Он сжато, телеграфным слогом, объяснил, какой фортель с ним выкинула судьба. Опасался, что Аннеке заахает, примется сочувствовать, но она отнеслась к случившемуся деловито, сразу вникнув в суть возникшего затруднения:

– Тебя надо спрятать. Чтобы никто не найти.

– Из Москвы я уезжать не хочу: мне надо р-разобраться, куда подевался Бюхнер и кто за ним стоит. Они, если и узнают о моем побеге, определенно р-решат, что я затаился, бежал куда-нибудь в глубинку и перестал представлять для них опасность…

– И что они сделают?

– Думаю, они хотят сорвать турнир. Вряд ли это будет взрыв. Ход с тротилом – ложный, планируется что-то другое. Если я выясню подробности, то смогу вывести их на чистую воду, доказать свою невиновность, оправдаться…

– У тебя есть в Москве друзья?

– В основном по р-работе. Но к ним не сунешься, это их скомпрометирует.

– Прости… Я не понимать слово. Скоп… ро…

– Меня прежде всего станут искать по знакомым. И если найдут у кого-то из друзей, то посадят обоих. Понимаешь?

– Понимаю. – Аннеке ненадолго задумалась, а потом личико ее просветлело. – Я тебя спрятать!

– У себя в Таракановке? Не выдумывай!

– Подожди… – Она приникла к нему, зачастила: – У нас в академии работать один пьяница, его звать Серафим. Он… забыла, как называется… греть печки, чтобы тепло…

– Истопник?

– Да! У него своя комната, он там жить. Один. К нему никто не ходит. Я скажу ему, что ты – мой брат, приехать с Севера, чтобы устроиться на работу. Но мест в общежитии нет, а гостиницы дорогие. Он тебя пустить пожить.

Вадим взвесил в уме все за и против. Не такая уж плохая пропозиция. Риск быть обнаруженным и подвести Аннеке – минимальный. Жить он будет отдельно от нее. И кому в голову взбредет шарить у истопника-пьяницы, с которым он ничем не связан? Пожалуй, это лучшее, что вот так, на арапа, можно придумать. Если бы не одно «но».

– Я без денег. Чем я твоему Серафиму за постой заплачу?

– Ничего не надо. Я куплю ему бутылку водки, он обрадуется. Скажем, что ты пожить недолго… Поможешь ему с работой. Он когда много пить, забывать про все на свете. Его давно хотят уволить, но не могут другого подобрать, никто на такую плату не идет.

– Тогда ладно.

Режиссер Всеволод Пудовкин никогда еще не ощущал себя настолько измотанным. Навязанная ему «Шахматная горячка» оказалась похуже тифозной. Съемочный процесс происходил в невообразимой кутерьме. За два дня был на живую нитку скроен сценарий – пошлее и абсурднее не придумаешь: она любит его, а он увлекается шахматами, да так, что натурально съезжает с роликов. Она устраивает ему сцену, вспыхивает ссора, оба пытаются покончить с собой, но возникает спаситель в образе Хосе Рауля Капабланки, который мирит обезумевших возлюбленных. Ничего более здравого за отпущенный органами ничтожный срок сочинить не удалось.

На следующем этапе потребовалось набрать актеров и – террибле моменто! – уломать чемпиона мира сняться в этой бодяге. Пудовкин уповал на то, что кубинец откажется и проект развалится сам по себе. Но галантный кабальеро Капабланка не счел для себя возможным огорчить гостеприимных русских и согласился. С его партнерами по турниру было проще – они только изредка мелькали в кадре.

На скорую руку набрали актеров, главные роли достались молодым и мало кому известным Владимиру Фогелю и Анне Земцовой. В эпизодники посчастливилось залучить даже мастеров – например, Протазанова, снимавшегося еще в первых отечественных фильмах. Но до зарезу нужна была массовка – яркая, выразительная, экспрессивная. Пудовкину настоятельно подсовывали переодетых агентов ОГПУ. Трех-четырех он взял – против сильных мира сего не попрешь, – но их суконные хари с вечно бегающими глазами не вызывали ничего, кроме рвотного рефлекса.

– Хде простой народ? – вопрошал он своего помощника Николая Шпиковского. – Дайте мне нормальных людей!

В газетах были помещены объявления о наборе непрофессиональных артистов для массовых сцен. Для просмотра кандидатов отвели съемочный павильон акционерного общества «Межрабпом-Русь» на Верхней Масловке. Желающие приобщиться к кинематографической славе выстраивались в длиннющие очереди. С утра до вечера ассистент режиссера Свешников сортировал приходящих, а потом показывал Пудовкину результаты. Они радовали, но не на все сто.

– У вас сплошные рабочие, – ворчал Пудовкин. – И немнохо интеллихенции. С идеолохической точки зрения все верно: массы и прослойка. Но мы делаем искусство… какое-никакое… Дайте мне что-нибудь поорихинальнее! Найдите лица, которые бы запомнились.

Турнир уже стартовал, съемки фильма были в разгаре, а набор массовки все продолжался. Изнуренный Свешников сидел в павильоне на раскладном стульчике и повторял, как заевшая пластинка: «Следующий… следующий…»

В тот день провидение, в которое он, вопреки официальной пропаганде, тихомолком верил, смилостивилось и среди однообразных представителей пролетариата явило выразительного сельчанина в зипуне, армяке и с окладистой былинной бородищей. Старец назвался Никодимом Клюшкиным, разобъяснил, что прибыл поездом из Костромы – навестить приболевшую племянницу. Вчерась какие-то негодяи украли у доверчивого провинциала котомку с документами и кровными сбережениями. Он уже был в милиции, удостоверение личности заместо пропавшей волисполкомовской справки обещали выправить, а денег кто ж ему даст? Хорошо, попалась наклеенная на автобус «Кино-газета», из которой он узнал о возможности подзаработать на съемках, вот и пришел проситься.

Свешников записал Никодима к себе в книжечку и наказал завтра к девяти утра быть в Театральном проезде, у входа в «Метрополь». Выдал временный пропуск и пообещал по рублю за съемочный день.

Был и второй сюрприз. Вслед за старцем в павильон вошла экзотического вида девица в меховой шубе без застежек, в расшитых рукавицах и мягких полусапогах-полуваленках, какие носят на Крайнем Севере. Показала бумаги – так и есть, уроженка Кольского полуострова, студентка-аграрница, в Москве недавно, не успела еще приспособиться к модным веяниям и сохранила первозданную своеобычность. То-то Пудовкин подивится! Ей Свешников тоже выписал пропуск и назначил прийти завтра. Дальше опять потекли вереницей безликие пролетарии, но они уже не раздражали, – день и так прошел не напрасно.

Опалиха в фантазии Вадима возникла неслучайно. Название непроизвольно сорвалось с языка, и это могло серьезно навредить одному уважаемому человеку, без того изрядно обожженному в домнах мятежей и войн. Но теперь уже было все равно – Федько не проболтается, а больше никто и не слышал.

В свое нынешнее логово Вадим попал около часа ночи. Долго кружил по Москве, уворачиваясь от усиленных нарядов и проверяя, нет ли преследования. В клетушку истопника он завалился весь перемерзший и залепленный снегом, как Санта-Клаус. Аннеке, умничка, догадалась споить Серафиму полторы чекушки первача, выменянного на вязаную муфту в Таракановке. Там одна тетка, приехавшая на заработки из рязанского села, знатно варила бурячный самогон, который сбивал с ног даже самых стойких пропойц. К моменту появления Вадима Серафим валялся на своем лежаке и выводил рулады, от которых колыхало паутину в углах.

– Наконец-то! – переволновавшаяся Аннеке припала к индевелому зипуну. – Я не знать, что и думать. Поздно, а тебя нет…

Вадим не посчитал целесообразным приукрашивать действительность и пересказал обстоятельства драмы, разыгравшейся в «Национале». Аннеке слушала, затаив дыхание, и подливала ему в стакан недопитую Серафимом сивуху. После ста граммов Вадим согрелся, стащил с плеч зипун и отодвинул от себя чекушку с тинистыми опивками.

– Шабаш. Завтра вставать р-рано.

– На съемки?

– Нет. Мне теперь туда путь заказан. Верлинский видел меня в этом жупане. Правда, без бороды, но может опознать. Да мало ли кто еще…

Вадима неотвязно преследовали мысли о том, кто и почему убил Федько. Ребята из ОГПУ и УГРО не стали бы устраивать фарс с подсовыванием пистолета. Всадили бы лежащему дозу свинца в мозжечок, а потом написали в протоколе: убит при попытке к сопротивлению и бегству. Если геройский краском чем-то не угодил властям и они приняли решение его ликвидировать, то свалить убийство на замаравшего свою честь гражданина Арсеньева куда как способно! Но лучше, чтобы означенный гражданин до суда не дожил, отдал концы прямо на месте преступления.

Вадим склонялся к мнению, что Федько устранили свои. Подтверждение тому – условный стук в дверь. Причиной могла стать слежка за ним. Побоялись, что он потянет за собой на дно всю подпольную организацию, вот и порешили. Но кто этот ассасин, что проник в охраняемое здание гостиницы? Вадиму в который раз представился Верлинский, стоявший за гардиной. Его номер – через стенку от Федько. Спроста ли?

Постойте… В записке, которую нес Ломбертс, говорилось что-то про белый плащ. Этот эпитет применим много к кому – в том числе к Верлинскому. Он носит именно такой… Но в голове не укладывается, что видный шахматист, призер всероссийских соревнований, действует в сговоре с преступниками!

– Так зачем тебе рано вставать? – переспросила Аннеке, не дождавшись внятных пояснений.

– Поеду к своему профессору.

Доктор юридических наук Дикань – это и был тот уважаемый человек, что обосновался в Опалихе. Перед войной он преподавал в Петербургском университете, где на юрфаке учился совсем еще юный студиозус Арсеньев. После революции почтенного лектора выселили из квартиры на Литейном и собирались упечь в Кресты за то, что помогал выращивать царских тиранов и сатрапов. Но кто-то из его учеников, ставший большой шишкой в Петроградском ЧК, отстоял педагога. Спасло еще то, что жена Диканя была простолюдинкой. Сделав скидку на ее правильное происхождение, семью не стали третировать, и профессор уехал в Опалиху, где жили родители супруги. Там он занялся сельским трудом, культивировал картошку, пробовал даже развести в Подмосковье виноград. В девятнадцатом году жену и тестя с тещей унесла эпидемия испанки. Дикань остался в одиночестве, превратился в затворника и покидал стены своей избенки не чаще двух раз в неделю – чтобы купить продуктов и провести занятия по ликвидации безграмотности (пришлось взять на себя эту обязанность, иначе заклеймили б за тунеядство). Вадим, обосновавшись в столице, изредка навещал любимого учителя, привозил ему кое-какие деликатесы из спецпайков и новые книги, до которых Дикань был охоч, как наркоман до опийного зелья.

На сей раз он приехал без презентов, но с огромной просьбой: дать дельный совет. До поселка добрался на попутном товарняке, дальше, от станции, пошел пешком. От клоунской бороды отказался, но повязал нижнюю половину физии платком, как делают страдающие зубной болью.

Ненастье улеглось, из лимонных облачишек проглядывало блеклое солнце.

Жилище профессора находилось неподалеку от реквизированного помещичьего дома, где ныне разместилась детская колония с милым названием «Васильки». Дикань отворил калитку и был шокирован обликом давнего знакомца.

– Вадим Сергеевич… вы? Что с вами, сударь мой? Никак захворали?

– Здоров, как бык, Р-роман Юрьич, – бодро ответил Вадим, поскорее прошмыгивая в дом.

– Так не иначе с карнавала ко мне явились? По какому поводу этот костюмированный бал, сударь мой?

– Это не бал. А обмундирование мое пускай вас не смущает. Служба, знаете ли, обязывает иногда р-рядиться…

– А! – заморгал профессор. – Понимаю, понимаю… Спецзадание?

Дикань был одним из немногих штатских, знавший о принадлежности Вадима к ОГПУ. Он ничуть не попрекал этим, замечал философически: «Вы, сударь мой, не способны на подлость. Меж тем одаренные юристы нужны любой правоохранительной системе. Верю, что такие, как вы, когда-нибудь исправят существующие перекосы…» Утопизм престарелого преподавателя трогал Вадима до глубины души.

В избенке было прибрано, – Дикань любил чистоту. На покрывавшей стол домотканой скатерке кипел пузатый самовар. Профессор разлил кипяток по чашкам, подкрасил ячменным кофеем, выложил на блюдце горку колотого сахара – пить вприкуску. Сели. Вадим стянул мешавший платок и, прихлебывая горьковатый напиток, ознакомил собеседника с целью своего визита. Для этого он предварительно состряпал полуправдивый-полувымышленный рассказ об орудующих в Москве злоумышленниках, которые купно с обычным оружием используют нечто, парализующее физические силы и тлетворно влияющее на сознание. Вымысла в этом рассказе было не так уж много – Вадим признался, что и сам подпадал под вредоносное действие аппарата. А приехал он в надежде получить научную консультацию на предмет того, на каком принципе основано функционирование данного прибора.

Профессор опечаленно хмыкнул.

– Ну, сударь мой, тут я вам не консультант. Правоведение, юриспруденция – это с превеликим удовольствием. А из техники я разве что соху освоил, и то жизнь заставила.

– Пусть так. Но у вас же есть знакомые среди ученых? Физиков, химиков…

– Водились… – Дикань перелил содержимое своей чашки в блюдечко, отхлебнул. – Лет бы десять назад я вам, сударь мой, мог целый симпозиум организовать. Но нынче… Многих по свету раскидало, а кто-то уже и в земле покоится.

– Так-таки никого нет?

– Если повспоминать… – Профессор причмокнул губами, обсосал сахарную пирамидку. – Жил в Москве один замечательный физик. Звали его Григорий Моисеевич Фишман. Моя Настасьюшка приходилась ему кузиной.

– Вы знаете его адрес? – загорелся Вадим. – Можете дать рекомендацию, чтобы он меня выслушал?

– Эх, сударь мой! Мы не виделись с двадцать первого года, с того дня, когда закрыли СНД. Но вы можете спросить в Центральном доме ученых – Фишмана там знают, он читал курс лекций «Успехи русской науки за первое пятилетие Советской власти».

Центральный дом ученых был открыт в особняке Коншиных на Пречистенке, и его коллективу вменялось в обязанность обеспечивать «содействие к распространению знаний среди широких кругов населения». К ЦДУ прибились ученые, оставшиеся не у дел после ликвидации Союза научных деятелей (СНД), который перед тем четыре года боролся за улучшение их материального положения. Гонорары, получаемые за чтение лекций, являлись для многих единственным источником дохода.

Вадим отправился бы на Пречистенку сразу после встречи с Диканем, но зипун и армяк откровенно диссонировали с научным храмом. Он заехал сначала к себе на Дубовую и попросил Серафима взять у кого-нибудь напрокат бритву (сам истопник ею не пользовался и подстригал растительность на щеках тупыми ножницами, когда уж слишком начинала докучать).

Покуда он скоблил отросшую щетину, вернулась из «Метрополя» Аннеке. Вадиму не терпелось узнать новости.

– Ну что, были съемки?

Съемки были, но она нарочно запорола несколько дублей, имитировала волнение… хотя, в общем, и имитировать особо не пришлось. Дождалась, когда наступят сумерки. Пудовкин бушевал, гнал ее с площадки, но она слезно умолила дать второй шанс. Сегодняшний рубль ей, понятно, не заплатили, но разрешили прийти завтра.

– А как же твои занятия?

– Я говорить в академии, что заболела. Простуда. – Она вполне натурально покашляла. – Мне потом дадут списать конспекты.

– Аннеке, ты прелесть! – Вадим в порыве ликования расцеловал ее. – И что ты сегодня увидела?

– Мало… Верлинский опять ходить за Ласкером. Но помощница…

– Надин?

– Да… Она гнать Верлинского. Не подпускать его к Ласкеру.

– Что еще?

Серафима в каптерке не было – тот проспался и с утра ушел растапливать печи. Тем не менее Аннеке промолвила так тихонько, что и Вадим вынужден был поднапрячься, чтобы расслышать:

– За Капой следят.

Еще неделю назад она не имела ни малейшего представления о шахматах и их мировых лидерах. Фамилию «Ласкер» выучила сразу, но с Капабланкой возникли сложности, поэтому Вадим предложил перейти на уменьшительный вариант. Капой чемпиона в глаза называли самые близкие друзья, а за глаза – большинство его почитателей по всему миру.

– Ты что-то видела?

– Да. После игры он выйти на улицу, давать интервью… а за ним смотрел один высокий… с бородой, как у тебя. – Она показала на бутафорский клок мочала, лежавший на топчане вместе с зипуном. – Он стоял в стороне, там, где извозчики и такси.

– Может, это и был извозчик?

– Нет! К нему подходили люди, спрашивали, но он никого никуда не везти. Но когда Капа сесть в свою машину, этот высокий тоже…

– У него был свой автомобиль? Какой?

– Немножко розовый, немножко желтый. Я не знать, как называется этот цвет.

– А марка?

– Я не разбираться… Спереди был кружок, а в нем вроде как стрелка.

«Олдсмобиль»! Вадим дернул рукой и порезал нижнюю губу. Сообщение Аннеке имело невероятную важность.

– А тот высокий – каков он из себя?

– Я плохо рассмотреть, но у него быть шрам. Длинный. Здесь. – Она провела пальчиком наискосок от левого глаза к правому уголку рта.

«Вот это жир!» – определил бы Макар Чубатюк. Ночь, Нагатино, бородач со шрамом… Сушеную морошку, спасшую тогда от ножа, Вадим так и не успел попробовать.

– И что Капа – уехал?

– Да. А тот, со шрамом, сесть в машину и за ним. Это все.

Вадим закончил бритье, смыл барашки мыльной пены со щек и притянул к себе Аннеке.

– Тебе цены нет! Я без тебя, как без рук…

Она теплым доверчивым котенком вжалась в него, а он гладил ее по сбившимся волосам, испытывая прилив благодарности и нежности. Как все-таки здорово, что эта девушка с нерусскими чертами оказалась рядом в трудную минуту! Он нисколько не преувеличил, заявив о ее бесценности. Не будь Аннеке, давно бы попался в облаву или лежал, прошитый пулями. Она помогает ему бескорыстно, беззаветно… Вадим понимал, что ею движет. Вон как светятся глазенки, когда она смотрит на него. Любит, любит! А он? Не сухарь ведь, тоже ощущает, если перейти на лексикон поэтов, томление сердца. Только не до того сейчас, мозги надо держать ясными.

Аннеке взглянула на него, – ее узкие карие глаза были подозрительно влажными.

– У тебя кровь… – Она дотронулась до бритвенного пореза. – Мой дедушка знать молитву от ран, ее придумали саамские нойды тысячу лет назад. Он меня научить. Хочешь, наговорю? Быстрее заживет.

– Не надо. И так пройдет. – Вадим отвел с ее лба упавшую каштановую прядку. – Какая ты красивая!

– Я тебе нравиться?

Могла бы и не спрашивать. Томление из сердца перетекло ниже, переросло в страстный, всесожигающий раж. Вадим неловко, по-медвежьи, облапил девушку и притиснул к себе так крепко, что она ойкнула. Но не оттолкнула, не отстранилась, не уперлась ручками в грудь, как поступают флиртующие жеманницы, играющие в застенчивость. И не размякла затасканной блудницей: делай что хочешь, я вся твоя. Нет, ее плоть была упругой, жаждущей ласк, готовой раскрыться, как бутон майского тюльпана, и одуряюще желанной…

Да ведь у нее никогда не было мужчин, догадался Вадим. Сколько ей – лет двадцать? Самый сок, пора расцвета. У ее народа, впрочем, свои понятия о взрослении, но одно непреложно: она созрела для любви, для того фантастического мгновения, когда лучистые подростковые мечты превращаются у кого-то в разочаровывающе-тривиальную случку, а у кого-то в неземное блаженство. Если это сейчас случится, то не потому, что он захотел, а она уступила мужскому напору, и не из праздного любопытства, а из-за великого чувства, которое давно уже поспело в ней и распирало, как налившийся плод.

Вадим приник к ее устам, свежим, словно лесной родник. О да! – именно такими, не блещущими новизной словесами обозначилось в его голове это действо. Что поделать, далек он от высокой художественности, да и не та оказия, чтобы подбирать подходящие метафоры. Зато как задышала Аннеке, как заходила ее грудь под утлой кофтейкой!

– Меня никто еще не целовать в губы… – выдохнула она жарко.

Он поднял ее, невесомую, и посадил на лежанку. В тишину Серафимова полуподвальчика ворвалась какофония – Вадим как будто стоял под колоколами Ивана Великого, трезвонившими на разные лады. Хотелось сбросить постылую одежду и немедленно, не теряя ни секунды, сделать то, чего – как не заметить! – ждала и Аннеке. Ждала, боялась, но – хотела.

Правая ладонь Вадима змеей проползла под ее кофточку, а левая заскользила по колену. Колокола, обезумев, долбились в череп, и сквозь их звон кто-то выкрикивал куски читанного еще в войну: «…Ничего, что бронзовый… холодной железкою… хочется звон свой спрятать в мягкое, в женское!»

Объятая неодолимым пылом Аннеке сама потянула кофту через голову, но дверь вдруг мерзостно заныла, и в каптерку ступил, покачиваясь на раскоряченных ногах, клятый Серафим. Сконфуженная Аннеке одернула кофту и, точно защищаясь от подозрений в беспутстве, накинула на себя зипун. Вадим отступил за лежанку и прикрыл некую часть организма, которая повела себя сообразно ситуации, такой многообещающей и обидно прерванной.

– Ты что, уже все сделал?

– А чего там делать? – засмеялся-закаркал Серафим. – Печки фактически растопил, через полчасика гляну.

Он был навеселе: кто-то из отзывчивых служителей академии – завхоз или столовский повар – плеснул из сокровенных запасов, дабы страдалец поправил здоровье после вчерашнего. Налил, однако, по-скупердяйски, поскаредничал, поэтому довольным Серафим не казался.

– Вадюх, дай рупь! Перехмур у меня, бодун крепчает, факт…

Аннеке вложила ему в корявую хваталку рублевую монету.

– Бери. Сходи, купи, что нужно.

– Богиня! – просиял Серафим. – Фактически Афина Паллада! Век за твое здравие свечки ставить буду!

Зажав деньги в кулаке, он вывалился на улицу. Дверь закрылась, Вадим и Аннеке снова были наедине, но смерч, захвативший их минутами ранее, уже подутих. Они косились друг на друга с запоздалой стыдливостью, как нашкодившие дети, осознавшие всю неуместность своих проказ.

Вадим покхекал, прочищая горло.

– Мне к ученым пора. Не знаешь, где достать приличный костюм?

В ЦДУ Вадим явился разряженный, как гаер из шапито. На ногах – песочного колера штиблеты и суконные гамаши. Под задрипанным полушубком – летний чесучовый пиджачок. На голове – провонявший нафталином картуз. Все это с бору по сосенке насобирала неутомимая лопарка – что-то позаимствовала из театрального имущества, что-то выпросила на время у сокурсников. Вадим трясся в выстывшем автобусе, подперев рукой замотанную платком челюсть, и думал об опасности, которой себя подвергает. Если узнают – загребут за милую душу. Но отсиживаться у Серафима он не имел права. На турнире самоочевидно наклевывалось что-то поганое. А кто предотвратит? Паяц Абрамов? Если Верлинский донес ему, что видел переодетого Вадима спускающимся по проводу из номера Федько, где часовые в то же время обнаружили труп, нечего и сомневаться в выводах следствия. Теперь к уже имеющимся обвинениям гражданину Арсеньеву припаяют еще и убийство героя. В общем, снисхождения точно не будет. А между тем настоящие убийцы разгуливают на свободе, вынашивают свои подлейшие замыслы. И только у Вадима есть какое-никакое представление о том, кто эти люди.

Улица Пречистенка уже четыре года носила новое имя – Кропоткинская. Вадим дошел до ворот с двумя лежащими на пилонах белокаменными львами, миновал аллейку с нагими деревьями. Сложив пальцы крестиком – на удачу, – он снял с лица платок и вошел в здание, значившееся на городских картах под номером 16.

Особняк, возведенный на развалинах сгоревшего в Отечественную войну дома генерала Архарова, принадлежал до революции супругам Коншиным и в начале века был существенно перестроен. Появились зимний сад в виде просторного эркера, шесть плоских пилястров, декоративная лепнина, забор с балюстрадами, но, что куда практичнее, – канализация, водопровод и вытяжная система. В семнадцатом году усадьбу сумел заполучить промышленник и финансист Путилов, но так в нее и не переселился – после череды переворотов и провала корниловского мятежа уехал в Париж, а все его имущество по декрету СНК отошло Советскому государству. Пречистенский дом подновили, и по инициативе писателя Горького в нем обрели приют ученые, а также деятели искусств.

Вадим ступил в приемную на первом этаже, где за рассохшимся секретером сидела молодуха с выпирающим из-под сатиновой блузы бюстом и выкрикивала в телефонную трубку, проглатывая звуки:

– А я вам грю, что лекция по гибрдзации переностся на вскрсенье… Да! Читать будт тварщ Мичурн… Тварщ, не спорьте, у меня графк… Все, до свданья!

Закончив телефонировать, она водрузила трубку на рычаг и всем корпусом поворотилась к Вадиму.

– Вам кого, тварщ?

Темп речи у нее не изменился.

– Мне нужен Григорий Моисеевич, – церемонно поклонился Вадим, посчитав, что в святилище науки следует вести себя чинно. И добавил: – Фишман.

– А вы откуда? – с неожиданной расстановкой спросила молодка.

Подозревает, что ли? Неужто и здесь мои портреты развесили с припиской: «Разыскивается»?

– Студенческий профсоюз академии Тимирязева, – отчеканил Вадим и для вескости показал обложку билета, которым его снабдила Аннеке.

Аргумент подействовал. Грудастая снова сбилась на пулеметность:

– Григорь Мсеич у нас больше не чтает. У него ревмтизм обстрился, он тперь редко из дома выхдит.

– Какая жалость! – огорчился Вадим. – А мы его хотели к нам в академию пригласить, чтобы он с точки зрения элементарной физики обосновал преимущества электроплуга.

– Бьюсь, он вам откажет. Но мжете погврить – вдруг улмаете?

– А как с ним связаться?

– Он жвет тут недлеко, на Остоженке, в Варваринском дме… Я вам счас запшу.

Заполучив желанный адрес, Вадим направился на Остоженку. Он сравнил себя с курочкой из детской сказки про петушка и бобовое зернышко. Такое же многоэтапное странствие получается. Что-то будет в конце!

В доме Варваринского акционерного общества домовладельцев еще с прежних времен проживали историки, экономисты, математики, биологи. Нашелся закуток и для физика Фишмана. Ученый встретил Вадима в затрапезном халате, напоминающем шлафрок из тех, что носили баре в прошлом и позапрошлом веках. В квартире едко пахло горелым постным маслом – на примусе шкварчала яичница с ломтиками колбасы из второсортной конины.

Фишман – согбенный подхихикивающий старичок с дрожащими лодыжками – глянул рекомендательное письмо, составленное профессором Диканем, и предложил гостю присесть. Вадим не без опасения пристроился в бамбуковом креслице и, пока Григорий Моисеевич крошил в яичницу вялые помидоры, изложил суть своей просьбы. Ничего нового он не придумывал, – повторил все то, что накануне рассказал в Опалихе.

Физик слушал со вниманием, а после засыпал вопросами, как земский доктор, выясняющий симптомы болезни пациента:

– Говорите, тошнило, голова кружилась? А в ушах звенело? Сухость в ротовой полости была? Удушье, боли в подреберье? Слабость распространялась от темени к стопам или наоборот? Так-с… Прелюбопытно, хе-хе-хе, весьма прелюбопытно… – Он погрузился в обдумывание проблемы и просыпал соль мимо сковородки.

Молчание затянулось. Вадим скрипнул креслом.

– Что же это было?

– Вам знакомо понятие «инфразвук»? – ответил Фишман вопросом на вопрос.

– Что-то читал…

– В общем виде, хе-хе-хе, это звук, имеющий частоту ниже той, что воспринимает нормальное человеческое ухо. Верхнюю границу частотного диапазона инфразвука обычно определяют в шестнадцать герц, а нижняя опускается до тысячных долей… Я не слишком сложно выражаюсь?

– Пока нет. Продолжайте, пожалуйста.

– Инфразвук, как и ультразвук, – это терра инкогнита. Всерьез ими мало кто занимался. Я слышал только об экспериментах нашего гениального современника Роберта Вуда. Рассказывают, хе-хе-хе, что однажды театральный режиссер попросил его усилить эффект одной из сцен. Вуд построил длинную трубу, присоединенную к органу и испускающую инфразвуковые волны. И что вы думаете? Хе-хе-хе… Зрители в панике бежали из зала после первых же тактов!

– Инфразвук настолько опасен? – выказал удивление Вадим.

– Его воздействие на организм разрушительно. В брюшном отделе возникает резонанс, который отражается на работе сердца и органов дыхания. Вдобавок угнетается работа мозга, наступает утомляемость, падает артериальное давление, гаснет зрение, начинается рвота… Не правда ли, хе-хе-хе, похоже на то, что вы испытали?

– В точности!

– Если бы мощность была увеличена, все завершилось бы для вас летальным исходом. Разрыв легочных альвеол, паралич, необратимые повреждения нервной и эндокринной систем…

Фишман трехзубой вилкой подковырнул яичную лепешку и ловким движением эквилибриста подбросил в воздух. Лепешка перевернулась и шлепнулась на сковороду необжаренной стороной. Брызнуло масло, примус зашипел.

– Инфразвуковое оружие – тема будущего, – невозмутимо продолжал вошедший во вкус ученый. – Когда-нибудь, хе-хе-хе, его станут применять на полях сражений наряду с винтовками, пушками и гранатами. То, с чем вы столкнулись, вероятно, экспериментальный образец. Его портативность снижает силу действия. Но если построить аналог длиной, скажем, метров в сорок…

Вадима передернуло – он представил себе, как взрываются легкие, превращаются в кашу внутренности… Нет, ему хватило и образца!

– А р-реально ли от него защититься?

– Чем ниже звук, тем сложнее создать для него барьер, – просветил невежду Фишман и пошлепал вилкой по зажаристой яичной корочке. – Но можно попробовать. Нужен своего рода акустический экран вроде тех, что используют для защиты от обыкновенных шумов. Учтите, что защищать надо не только уши, но и по возможности все туловище, хе-хе-хе…

– А из чего сделать такой экран? – допытывался Вадим и, дабы ничего не упустить, шуршал огрызком карандаша по завалявшемуся в кармане полушубка трамвайному билету.

– Хорошо бы использовать металл, но вряд ли у вас получится выковать латы, как у тевтонских рыцарей, хе-хе-хе…

– А если фольгу?

– Неплохая идея. У меня, кстати, где-то тут припасен рулончик станиоли. Не алюминий, а олово, но вам пойдет. Берег для опытов, да уже ни к чему… Соорудите себе доспехи, подбейте войлоком, это тоже хороший звуконепроницаемый материал.

– Поможет?

– Совершенной защиты нет. Но интенсивность инфразвукового колебания ослабится. И то хлеб…

Физик в шлафроке достал из шкафчика ломоть черняшки, разломил пополам, снял с огня сковородку с яичницей и погасил примус.

– Прошу разделить со мной трапезу. По-спартански, без затей. Чем богаты, хе-хе-хе…

Вадим искоса взглянул на спекшееся кушанье и в учтивых выражениях отказался объедать старичка. Он забрал обещанный рулон оловянной фольги и вышел вон, насквозь прокуренный духом прогорклого масла и жареной лошадятины.

На Дубовую улицу он летел как на крыльях. Уголок завесы приподнялся, появилась определенность, пусть не полная, но лиха беда начало…

Вадим переговорил с Аннеке. Она, настроенная на безграничное самопожертвование, отдала Серафиму последние три рубля, заначенные еще с прошлых стипендий, и отправила его пьянствовать в шалман. Избавившись от его общества, Вадим и Аннеке засели за изготовление противозвуковой амуниции. Из подаренной Фишманом фольги вырезали подходящие по размеру и контуру полосы. Аннеке распатронила старые валенки Серафима, – распрямить не вышло, – разрезала на небольшие кусочки и нашила их на фольгу. Получилось подобие кольчуги, состоящей из скрепленных между собой пластин. Вадим надел ее под рубашку. Чертовски неудобно, давит, кожа чешется, но жизнь дороже. Попросил Аннеке поработать и над головным убором. Она пошла на знакомый рынок и обменяла армяк на затрепанный летный шлем. Изнутри его тоже проложили фольгой, а сверху обшили обрезками войлока – вроде как для тепла. Убор гляделся неказисто, однако в Москве в середине двадцатых ходили кто в чем. А еще Вадим сделал себе щиток из тонкой железной пластины, который помещался за пазухой. В случае необходимости его легко можно достать и прикрыть лицо. Это была уже откровенная самодеятельность, и Григорий Моисеевич всласть похихикал бы над ним, но Вадим хотел предусмотреть все, чтобы обезопасить себя от выворачивающих нутро инфразвуковых потоков.

Мастерили до темноты. Аннеке без отрыва от производства отчиталась о своем последнем съемочном дне. Сегодня она решилась повторить вчерашнюю проделку: халтурила вовсю, выпадала из кадра, отворачивалась от камеры. Был расчет на то, что ей позволят прийти и завтра. Но терпение Пудовкина иссякло, он с треском выгнал неумеху с площадки с наказом ни в коем разе не попадаться на глаза. Уходя, опозоренная Аннеке слышала, как он утюжил актеров массовки за безответственный подход к высокому искусству. Вспоминал, между прочим, и Никодима Клюшкина, неблагодарного дедка, появившегося в один день с Аннеке, получившего аванс и скрывшегося с концами.

Они посмеялись. О своей запоротой кинокарьере Вадим не жалел, а вот за Аннеке было немного обидно.

– У тебя ведь есть актерские данные: и внешность, и пластика, и врешь убедительно… Может, ну ее, эту академию? Чему тебя там научат – телятам хвосты крутить? Поступай в кинематографический техникум, станешь актрисой, прославишься…

Первая в мире государственная школа кинематографии, недавно повышенная в звании до техникума, организовалась в Москве шесть лет назад и стремительно набирала обороты.

Вадим думал, что Аннеке, как бывало, вздернет плечико и прямодушно ответит, что не нужна ей слава, а крутить телятам хвосты – самое высоконравственное на свете занятие. Но она отреагировала иначе – отложив рукоделие, долго сидела в позе шамана, отправившегося на рандеву с богами, а потом проговорила:

– Я подумать об этом. Среди саамов никогда не быть артистов. Несправедливо…

О, вирус кино, кого ты только не поражаешь! Вадим поднял антизвуковой щиток и спрятал за ним улыбку.

Перед тем как покинуть съемки «Шахматной горячки», Аннеке сумела выведать, откуда подъезжает «Олдсмобиль» с меченым бородачом, следящим за Капабланкой. Из ее пояснений Вадим заключил, что машина выворачивает с Третьяковского проезда, огибая Троицкую церковь. Не то чтобы величайшее открытие, но на заметку возьмем, пригодится.

– А Верлинский? Он за Капой не следит?

– Нет. Он и к Ласкеру больше не подходил. Смотреть издалека, злой…

С утра Вадим настоял, чтобы Аннеке пошла на лекции. Довольно прогуливать! Насчет кинотехникума еще вилкой по водке писано, а багаж знаний надобно пополнять. Аннеке посопротивлялась, но все же послушалась. Сам же Вадим, экипировавшись в сшитый накануне доспех и прикрыв его полушубком, поехал к «Метрополю». Попросил извозчика провезти через Третьяковский и там, не доезжая до поворота на Театральный, покинул экипаж.

Морозило, и, чтобы согреться, он заглянул в магазин Прохоровской мануфактуры. Походил между манекенами, примерил кожаную комиссарскую фуражку, приценился к красной косынке (не купить ли для Аннеке?) и вызвал нездоровый интерес у продавцов, заподозривших, что оборванец с подвязанной щекой трется здесь, чтобы что-нибудь стянуть. Завершилось тем, что его выпроводили за дверь. Вадим шагнул к мебельной лавке, что находилась в ближайшем доме, но увидел то, ради чего и толокся на Третьяковском, – по улице пронесся кремовый «Олдсмобиль» и свернул на Театральный.

Пять минут спустя Вадим уже стоял у часовенки рядом с церковью и наблюдал, как из остановившегося авто выходит бородатый со шрамом. Это был тот самый апаш, о столкновении с которым до сих пор напоминал рубец на боку. Но сейчас он был настроен еще более воинственно – об этом недвусмысленно говорил его левый карман, оттянутый предметом, очертаниями похожим на пистолет.

Партии затянулись. Капабланка вышел из Дома Советов, когда небосвод уже заволокло сумраком. Вадим совсем заледенел на своем посту у часовни – у него, в отличие от меченого, не было возможности от времени до времени залезать в машину и греться. Чемпион с джентльменской обходительностью раскланялся с болельщиками, которые наперебой что-то кричали ему, и сел в поджидавший «Форд». Тотчас и меченый прыгнул в «Олдсмобиль», за рулем которого сидел кто-то еще. Оба транспортных средства двинулись почти синхронно.

Вадим сорвался с места. В полусотне метров от гостиницы дежурили двое особистов из ОГПУ, приехавших на служебном «Студне». Хорошие парни, но момент такой, что не до сантиментов. Того, что стоял снаружи, Вадим свалил ударом кулака в висок. Потом влез в «Студень» и упер второму в почку «Баярд» с глушителем.

– Езжай! Вон за теми!

Особист – желторотый салага – раззявил хлебальник и по-собачьи вывалил язык.

– Ты кто?

Вадим снял опостылевший платок.

– Узнал?

– Арсеньев?..

– Вижу, узнал. Если не хочешь, чтобы я тебе макитру продырявил, газуй!

Салага суетливо завел двигатель, и машина стартовала. Оглушенный особист остался лежать на снегу, к нему, свистя, бежали милиционеры. Вадим обернулся один раз и после этого смотрел уже только на дорогу.

– Поднажми!

Салага прибавил скорость. Зад «Олдсмобиля» был хорошо различим, а где-то дальше по курсу взрезал колесами порошу «Форд» Капабланки. Кубинец направлялся не в «Националь» – его автомобиль ехал сначала в сторону Сретенского монастыря, затем свернул на Рождественский бульвар. Вадиму припомнилось досье, виденное еще до ареста. Там говорилось, что чемпион любит общаться с богемой. Не на Большую ли Молчановку он держит путь? Там не очень давно открыл литературно-артистическое кабаре Борис Пронин, создатель прогремевших на всю Россию кафе «Бродячая собака» и «Привал комедиантов» в довоенном Петербурге. Впрочем, с такой же вероятностью чемпион мог ехать на ужин в какую-нибудь ресторацию в центре Москвы.

– Ты цто задумал? Цто хоцец? – испуганно зацокал особист, вцепившись в баранку.

– Скобарь? Из псковичей?

– Тоцно…

– Выдохни, скобарь. Не знаю, что вам про меня наплели, но я не бандюга. А вон в том «Олдсмобиле», за которым мы гонимся, как раз они и сидят… И наша с тобой задача – им помешать. Понимаешь?

– Понимаю…

Хоть бы поверил! В «Олдсмобиле» минимум двое, сладить с ними будет непросто, поэтому важно, чтобы плечом к плечу был союзник.

На Страстном, возле обгорелых пеньков, оставшихся от сада, который некогда примыкал к усадьбе князя Гагарина, «Олдсмобиль» вдруг резко ускорился, обогнал «Форд» и перегородил ему дорогу. Все участники растянувшейся кавалькады остановились. Вадим толкнул салагу.

– Оружие есть?

– Есть…

– Приготовь. Когда скомандую, стреляй в любого, кто выйдет из «Олдса». Смотри только, в меня не попади.

Вадим открыл дверцу и с «Баярдом» в руке вышел из машины. Но еще раньше из «Олдсмобиля» выскочил меченый. Он был вооружен знакомым Вадиму пистолем с начинкой, генерирующей инфразвук. Он подбежал к «Форду» и что-то зыкнул: по всей очевидности, приказал пассажирам выходить.

– Назад! – загорланил Вадим, выцелив дулом «Баярда» грудь меченого. – Р-руки! ОГПУ!

Бородач со шрамом ошарашенно отступил, но в следующий миг поднял пистоль, и поток еле слышимого звука хлынул из раструба. Вадим взметнул перед собой щиток и, глядя в проделанные в металле узкие прорези, дважды бабахнул из «Баярда». Меченый упал, пистоль выкатился у него из руки. «Форд» Капабланки зарычал, по крутой дуге объехал застывший «Олдсмобиль» и унесся во мрак. Свезло чемпиону – попался расторопный водитель, который не стал дожидаться окончания боя и предпочел ретироваться, увозя ценного седока.

Увидев, что кубинец спасся, Вадим почувствовал себя увереннее. Меченый лежал пластом, не двигаясь. Сколько народу там, в «Олдсмобиле»? Если скобарь не оплошает, можно взять их живыми, сдать куда следует и все – делу конец! А довеском – инфразвуковой пистоль.

– Товарисци, не бойтесь!

Это салага выскочил из «Студня». Кто его просил? Вопит, наганом размахивает… К кому обращается – к бандитам?

Из «Олдсмобиля» высунулся еще один гайдамак – в сюртуке, тот, что давеча надзирал за окнами «Националя». Сейчас он был оснащен не подзорной трубой, а британским «Веблеем», ствол которого плясал на уровне головы Вадима.

– Товарисци! Не стреляйте!

Какие они тебе в задницу товарищи? Вадим все еще не выпускал из руки щитка и, как оказалось, правильно делал. «Веблей» извергнул огонь, и пуля долбанула о металл. Ответный выстрел заставил сюртучника пригнуться. Стекло на дверце «Олдсмобиля» рассыпалось льдинками, как зеркало во дворце Снежной Королевы.

Вадим выстрелил снова. Целил в скат и попал бы, но на его голову обрушился удар, который проломил бы кости, если б не летный шлем с нашитым на него войлоком. Падая, Вадим видел, как цокающий дурошлеп, довольный, что вырубил государственного преступника, потрусил к «Олдсмобилю» и тут же получил свои законные девять граммов свинца.

Далее перед глазами все померкло. Развиднелось, лишь когда «Олдсмобиля» уже не было в поле видимости. Позади фырчал незаглушенным мотором «Студень». Сюртучник явно оробел и намылил лыжи, даже пистоль инфразвуковой не подобрал.

Вадим через силу встал и, не опуская «Баярда», подошел к меченому. Как есть мертвяк, уже и снежной кисеей покрылся. А что скобарь? Тоже неживой. Сказано было тебе, обалдую: сиди в машине, действуй по команде. Послушался – был бы цел.

Вадим поднял пистоль. Тяжелая штука, фунтов на десять. Будет, что показать в политуправлении. Пускай привлекают специалистов, разбираются. Во всяком случае, отличный трофей, подарок оборонному ведомству.

– З…дравствуй…те, – шелестнуло за спиной.

Вадим замедленно повернулся. Из-за «Студня» химерой выплывал маэстро Верлинский.

Вадим гнал «Студебекер» на окраину города, подальше от оживленных улиц. Верлинский сидел рядом и силился рассказать, что привело его к гагаринскому саду.

– Я ув…идел, как в…ы с…ели в эту маш…ину. В…зял т…акси, п…оехал за в…ами…

– Зачем? Я на ваших глазах сотрудника ОГПУ по голове двинул. Логичнее было милицию уведомить.

– Я не в…ерил, ч…то у в…ас раз…збойные н…амерения… Я же к в…ам присм…атривался…

Психолог! Неспроста говорят, что увечные люди тоньше распознают оттенки чужих душ.

– Бюх…нер – двулич…ный челов…ек. Он в…ас опороч…ил, я это п…онял, когд…а меня доп…рашивали в ГПУ… Нав…ерное, я ск…азал что-то не то на д…опросе… Я х…отел вам п…омочь…

Вадим разбирал все, что произносил Верлинский: где-то помогал обостренный слух, где-то развившееся за годы работы под крылом у Барченко чутье. Единственное, чем осложнялся диалог: при ответах требовалось отвлекаться от вождения и поворачиваться вправо, чтобы собеседник смог прочесть по губам.

– Вы поехали за нами на такси. И что дальше?

– Т…аксист услышал выст…релы, испуг…ался, ск…азал, что р…азвор…ачивается… Т…огда я в…ышел… д…ошел до т…ого мес…та, где в…ас чуть не уб…или…

– Вы при оружии?

– Н…ет…

Это каким мужеством надо обладать, чтобы отправиться в одиночку, без оружия, туда, где только что стреляли! Одно из двух: либо все было не так, либо в этом невзрачном калеке таится недюжинная отвага. Вадим склонялся ко второму.

– Я вам, получается, жизнью обязан. Тот, в «Олдсмобиле», увидел вас и решил, что подоспело подкрепление из милиции. У вас вон форма полувоенная, за работника органов сойдете… Если бы не вы, они обязательно бы меня добили.

– К…кто они?

– Могу только предполагать.

Судя по эпизоду, завершившемуся двумя смертями, намерения у заговорщиков были нешуточными. И у Вадима созрела уверенность, против кого они направлены.

– Мне нужна ваша помощь, Борис Маркович. Положение мое такое, что обратиться больше не к кому. А если дать этим молодчикам р-развернуться, они тут Содом и Гоморру устроят.

– Я в в…ашем расп…оряжении. Чт…о д…елать?

– Вы знаете, кто убил Федько? Вашего соседа по этажу в «Национале».

Верлинский не знал. Будучи у себя в номере в тот вечер, он увлекся чтением и по причине своего недуга не слышал ни голосов, ни шума борьбы в комнате Федько. Лишь чуть погодя ощутил вибрацию (это по-слоновьи топали в коридоре часовые), но не понял, откуда она исходит. Он подошел к окну и увидел внизу человека, спустившегося на проводе, но лица в потемках не рассмотрел, поэтому показания прибывшей следственной бригаде дал малосодержательные.

У Вадима чесался язык открыть Верлинскому всю правду об этом любителе экстремальных спусков из гостиничных окон, но придержал себя и промолчал. Пришлось бы многое досказывать, снова уверять в своей невиновности, а сейчас на длинные дефиниции просто нет времени. Как-нибудь попозже, при случае.

– Я попрошу вас о двух одолжениях. Во-первых, мне необходимо встретиться с Капабланкой. Я напишу ему записку, по-испански. Сможете передать?

– П…остараюсь. К…ап…абланка – ч…еловек от…крытый, лег…ко идет на к…онтакт, т…ем более с ш…ахматистами… А в…от Ласкер…

– Кстати, зачем вы его преследуете? Я имею в виду Ласкера. Это даже навело меня на мысль, что вы заодно с заговорщиками.

Верлинский разразился замогильным смехом. Все, что он хотел от Ласкера, – чтобы тот проанализировал эндшпиль давнишней партии и признал, что от поражения его спас только зевок соперника. Заносчивый Ласкер ни за какие коврижки не хотел соглашаться с тем, что провел тогда неверную комбинацию. Верлинский напирал, экс-чемпион вспылил… в общем, кончилось все абсолютным непониманием.

– К… апабланка п…риветливый, всегда выс…лушает… Чт…о ему еще п…ередать?

– Скажите, что я настаиваю на встрече, вопрос важный, касается его личной безопасности… Хотя нет, ничего не говорите, я все изложу письменно.

– А в…торое од…олжение?

– Еще одну записку я попрошу вас отнести в Главнауку и передать лично в р-руки Александру Васильевичу Барченко, р-руководителю особой группы.

– А п…устят меня т…уда?

– Вы знаменитость. Фотографии участников турнира печатают во всех газетах… Постарайтесь прорваться.

«Студень» бросили на Ярославском шоссе, не доезжая Лосиноостровска, близ разоренного текстильного заводика. В машине Вадим нашел полевую сумку, а в ней полсотни запасных патронов (пригодятся для нагана, который он забрал у убитого салаги-особиста) и сорок рублей. Деньги поначалу присваивать постыдился, но здравомыслие подсказало, что в противном случае они достанутся мазурикам, которые предсказуемо обчистят оставленный без присмотра автомобиль. Верлинский предложил материальную помощь из собственных средств, но Вадим отказался. Он убеждал себя, что сидение в подполье скоро закончится, можно будет опять перейти на легальное положение и получать установленную законом зарплату.

Укрывшись в остове завода, Вадим наскоро составил первую записку и отдал ее Верлинскому. Попросил перемолвиться с Капабланкой, а после уж, если кубинец согласится на переговоры, приступить к следующему этапу разработанного плана. Обсудили, когда и где встретиться повторно.

Верлинский дал обещание исполнить все в точности.

И не подвел.

«Форд» чемпиона подъехал к условленному месту – там, где реку Сетунь пересекало Рублевское шоссе, – ровно в 20:00 следующего дня, как и было обозначено в записке. Вадим ждал за пролетом моста и вышел только когда убедился, что за «Фордом» не катит вереница машин сопровождения. Он подошел со стороны водительской дверцы и заглянул в салон. В авто находились двое: шофер в куртке, перетянутой ремнями поперек и наискось, и сам Капабланка, сидевший сзади в пальто с поднятым воротом и низко надвинутой шляпе. Вадим не сразу решился подсесть к нему – удивило, что в машине полно дыму, а чемпион жует сигару, хотя во всех интервью он не раз подчеркивал, что к никотину и алкоголю относится отрицательно.

Капабланка заметил подошедшего и выглянул, нервически тиская сигару.

– Вы Арсеньев? Садитесь же!

Он говорил на испанском, немного шепелявя, как истый латиноамериканец. Будучи советником кубинского посольства, Капабланка превосходно знал французский, английский и немецкий, но полученная им записка указывала на то, что ее автор в достаточной мере владеет языком конкистадоров, поэтому чемпиону не было нужды напрягаться.

– Buenas noches [8], – поприветствовал знаменитость Вадим, садясь в «Форд».

По-испански он изъяснялся лучше, чем на прочих иностранных наречиях, так что взаимопонимание наладилось с первых же слов. Вадим, ничего не скрывая, разъяснил текущую ситуацию: есть клика, весьма опасная, орудующая внаглую, несмотря на обилие охраны, сконцентрированной вокруг приглашенных на турнир.

– Мне это известно, – отреагировал Капабланка и припал к сигаре, как астматик к кислородной подушке. – Пф-ф, пф-ф!.. Еще в Гаване у меня было предчувствие. Уезжая в Россию, я написал завещание, а уже здесь понял, что не обманулся. Я живу, как на пороховой бочке, оттого и курить начал… пф-ф!.. Бессонница, сплошная нервотрепка… А игра? Вы видели мои партии из первых туров? Серые ничьи, никакого полета фантазии. Оно и неудивительно. Как можно думать о шахматах в таких условиях?

– Тем не менее вы согласились встретиться со мной без охраны…

– Но ведь это вы спасли меня вчера от бандитов? Я был в машине, но ваше лицо разглядел. И к тому же я доверяю сеньору Верлинскому. Он мой собрат по игре…

Вадим отдал должное прямодушию чемпиона, но про себя отметил выглядывающую из кармана кубинца рукоять револьвера. Наверняка вооружен был и шофер, который сидел, отвернувшись к боковому стеклу, и в разговоре участия не принимал.

– Полагаю, – продолжал Капабланка, – вы пригласили меня на этот пленэр не за тем, чтобы показать московские задворки. Пф-ф, пф-ф! У вас есть предложение? Вы знаете, как заарканить этих гангстеров?

– Выход только один, – заговорил Вадим, стараясь, чтобы его речь звучала весомо и основательно. – Вам надо на время исчезнуть. Я убежден, что главный удар они готовят именно против вас.

– Откуда эта уверенность?

– А вчерашнее нападение? А наблюдение за вашими окнами в «Национале»? Я сам видел человека со зрительной трубой. Но и это не все. Незадолго до турнира в руки милиции и ОГПУ попала записка… ее обнаружили у зарезанного англичанина. В записке упоминается Белый Плащ, – последние два слова Вадим проговорил по-русски. – По нему ждут отдельного приказа. А ведь вашу фамилию с испанского можно перевести именно так – «белый плащ» или «белая накидка». После этого в записке говорилось о какой-то Акции, дата которой будет определена позднее.

– Пф-ф, пф-ф! – пропыхтел чемпион, и пепел с сигары посыпался на брюки. – Они хотят меня убить?

– Скорее, похитить. Если бы их задачей было кровопролитие, они довели бы до конца идею со взрывом. Оружия у них хватает, в том числе самого прогрессивного.

– Похитить? Пф-ф!.. Ради выкупа?

– За такую фигуру, как вы, можно просить сколько угодно. Не сочтите за лесть, но, если проводить параллели с шахматной партией, то вы даже не ферзь. Вы – король.

Он хотел добавить «черный», но передумал. Намек на смуглость Капабланки мог быть расценен как проявление расизма. Кто их знает, этих заокеанских…

– Мне, конечно, удалось заработать на призах немалую сумму, и Глория, случись со мной несчастье, без раздумий заплатит… пф-ф, пф-ф!..

– Что им ваши сбережения! – усмехнулся Вадим. – Шантажировать они будут не вашу семью, а советское правительство.

– Советское правительство?

Тут и шофер обернулся – Вадим мельком увидел его сплющенный боксерский нос и раздавшиеся скулы. С таким гренадером и к сицилийской мафии в гости пожаловать нестрашно.

– Вообразите: на широко р-разрекламированном соревновании, которое должно поднять статус нашего государства, похищают обладателя шахматной короны. Какая стыдоба! Безалаберные р-русские не сумели обеспечить безопасность, у них в стране бедлам, а они туда же – со свиным р-рылом в калашный р-ряд… Да власти пойдут на любые соглашения, лишь бы не предавать это огласке.

– И вы, сеньор Арсеньев, предлагаете забиться в мышиную нору, чтобы ваши власти избежали конфуза?

– Это в ваших же интересах, сеньор Капабланка. Если вы попадете в лапы к этим мерзавцам, за вашу жизнь никто не даст и ломаного песо.

– Но если я исчезну, огласки не избежать! На турнир ходят тысячи зрителей… пф-ф, пф-ф!..

– Я все продумал. Я вас спрячу, после чего ваше место займет сотрудник органов. Подготовленный человек, который будет р-работать, в смысле играть, под прикрытием. Бандиты примут его за вас, попытаются привести в исполнение свой план, но это им не удастся. У нас говорят: «Ловля на живца».

– В таком случае… пф-ф!.. я и сам могу быть наживкой.

– Слишком р-рискованно…

– А заменять меня подсадной уткой не рискованно? Допустим, вы даже подберете человека с похожей внешностью. Но, помимо прочего, он должен уметь играть в шахматы на моем уровне! У вас в ОГПУ каждый второй – чемпион мира?

Переговоры забуксовали. Дипломат Капабланка умел контраргументировать и бросал на стол карты, которые Вадиму трудно было крыть. К тому ж на дороге в любую минуту могли показаться машины тех, кого должно было насторожить долгое отсутствие чемпиона в местах, где он на виду.

– Вы отказываетесь?

– Отказываюсь. Не поймите меня превратно, но… пф-ф, пф-ф!.. если бы гешефт, который вы мне навязываете, нашел поддержку у вашего руководства, то мы бы с вами сидели сейчас не под мостом, а у Дзержинского на Лубянке и совещались более широким кругом.

Вот же Мессинг – как с листа прочитал! Распознал, что никакое ОГПУ за Вадимом не стоит, все это авантюра частного порядка. Теперь только идти напролом.

– Вы угадали. Я сам нахожусь в р-розыске. Меня по ошибке посчитали участником заговора, поэтому я очень хочу поймать настоящих преступников.

– Вы поступаете самоотверженно… пф-ф!.. Но я не могу пойти вам навстречу. Я подписал с советской стороной соглашение, в котором указаны обязательства по участию в турнире. Чтобы отказаться от них, нужны непреодолимые обстоятельства, а я таковых не вижу. Поскольку вы действуете неофициально, у вас нет права освободить меня от условий договора.

– Да какое право! – вспыхнул Вадим, выйдя из себя. – Не хотите прятаться в нору, как мышь? Тогда сегодня-завтра окажетесь в мышеловке.

– Я игрок, сеньор Арсеньев… пф-ф, пф-ф!.. Риск – составляющая любой игры, в том числе шахмат. Кроме того, в каждой игре присутствует доля везения. Надеюсь, мне хватит его, чтобы избегнуть участи, которую вы для меня напророчили.

– Значит, нет?

– Нет. Пабло, заводи машину… Куда вас довезти?

– Я покажу. Но сперва… – Вадим высвободил руку из кармана; в ней был отбитый у террористов пистоль. – Пардон, сеньор Капабланка, но вы меня вынудили.

Он надавил на скобу, и сигара выпала из губ чемпиона. Кубинец схватился за горло, побелел. Шофер-здоровила Пабло с исказившимся креольским лицом потянулся назад, чтобы схватить русского, но тот левой рукой выдернул из пальто Капабланки короткоствольный «риверс-бульдог» и положил его вперехлест на кисть, державшую инфразвуковое оружие. Теперь водителю грозила пуля.

– Сказано тебе: трогай!

Чемпиона корежило, он хватал ртом воздух. Вадим, уже разобравшийся в конструкции пистоля, уменьшил интенсивность инфразвукового потока.

– Потерпите, сеньор… – попросил он и бросил шоферу: – А ты давай, не спи! Видишь, худо ему…

Креол, рыча подобно южноамериканскому ягуару, повернулся к рычагам и рулю, «Форд» загудел и выкатился с обочины на шоссе.

Давно Вячеслав Рудольфович Менжинский, отставной нарком финансов, а ныне – заместитель всесильного Феликса, не был так зол! Земляк своего начальника, выходец из семьи польских дворян, он обычно не позволял себе яриться в присутствии подчиненных. Но – накипело!

– Мам то в дупу! – собачился он на своем исконном. – Вы знаете, где этот ваш Арсеньев?

– Кабы вестимо было, я б с ним реченье имел. Одначе токмо сия грамота от него получена. – Александр Васильевич выложил на стол перед Менжинским лист с мелкой курописью.

– Через кого получена?

– Через господина… виноват, товарища Верлинского. Намедни принес ко мне в Главнауку и из десницы в десницу передал. – Менжинский сделал движение к телефонной трубке, но Барченко предупредил: – Уж не в узилище ли вы его упечь вознамерились? Он на равных с кумирами участвует в турнире, ни в чем предосудительном не замечен…

– А пособничество врагу народа – это, по-вашему, не предосудительно? – съязвил Вячеслав Рудольфович, не находя в себе возможности унять душевную бурю. – Мачь йего курва! Вы же осведомлены о том, в каких грехах повинен этот писатель? – Он негодующе встряхнул Вадимовой реляцией. – Подготовка террористического акта – раз. Побег из-под стражи с похищением оружия и документов – два. Убийство товарища Федько – три…

– Прошу дозволения прервать, – корректно вчинился Александр Васильевич. – Имеется ли доподлинное подтверждение, что Федько погублен Арсеньевым, а не кем-либо иным?

– Его видели в тот вечер возле «Националя». И у нас есть доказательства, что он находился в номере Федько непосредственно перед убийством.

– Какие, позвольте спросить?

– При убитом обнаружен револьвер, украденный Арсеньевым у тюремного конвоира… – начал растолковывать Менжинский, но прервался. – В чем вы меня хотите убедить? Что Арсеньев – не убийца, а херувим небесный? Рзеч неслычана!

Барченко был уравновешен, как Наполеон при Аустерлице. Слушал, прижмурившись и поглаживая портфельчик с монограммой, который не выпускал из рук.

Письмо Вадима он получил около полуночи. Верлинский позвонил ему с круглосуточного почтамта и, не уточняя деталей, спросил, можно ли зайти. Барченко частенько засиживался на работе до утра, поэтому ничего не имел против. Едва ознакомившись с посланием, он позвонил своему другу и покровителю Бокию и доложил обстановку. Бокий настоял на немедленной аудиенции у Менжинского, который тоже не успел уехать домой. В итоге в пустом здании на Лубянке, одни на всем этаже, если не считать дежурных, Вячеслав Рудольфович и Александр Васильевич завели дискуссию вокруг изложенных Вадимом фактов.

– Вы почитайте, почитайте, – мурчал Барченко, разглаживая брошенную Менжинским на край стола записку. – Там все изложено. И касаемо Федько тоже…

Зампред ОГПУ, посапывая от недовольства, приладил на нос круглые, как у визави, очочки и побежал глазами по бумаге.

– «Гражданин Федько является приспешником… обездвижил меня посредством инфразвукового импульсатора… был застрелен неизвестным лицом…» Что за чушь? Какой еще импульсатор, куршэн конски?

– Се есмь. – Барченко расстегнул портфельчик и достал оттуда полученный вместе с письмом пистоль. – Соблаговолите взглянуть.

Это оружие Вадим передал Верлинскому после того, как оно сыграло свою роль в деле похищения Капабланки. Передал с неохотой – можно сказать, от сердца оторвал. Но понимал, что иначе нельзя. Худо будет, если оно снова окажется в руках злодеев.

Менжинский взял пистоль, заглянул в дуло, осмотрел непонятный механизм.

– Что за погремушка? Как она действует?

– А вот так. – Александр Васильевич протянул руку и надавил на скобу.

Пистоль в этот миг был направлен Менжинскому точнехонько в адамово яблоко. Послышался сдавленный вскрик, Вячеслав Рудольфович выронил сатанинское орудие на папки со сводками и рванул ворот гимнастерки.

– Швыня быдлацка! Вот это импульсатор… – Он налил себе воды из графина, залпом выпил. – Хорошо… Этим займутся специалисты из Академии наук. Но Арсеньева вам не выгородить. Скажу по секрету… Службистам, которые занимаются его поисками, дано указание: живым не брать. Он и без того хлопот нам доставил со своими гипнотическими выкрутасами!

Барченко впервые с начала беседы забеспокоился.

– Сие указание, Вячеслав Рудольфович, надобно отменить! Одному лишь Арсеньеву ведомо, где об сию пору обретается Капабланка. Ежели оную нить прервем, такой карамболь учинится! Можем чемпиона на веки вечные потерять…

– Мы его и так потеряли, – огрызнулся Менжинский, пряча инфразвуковой пистоль в сейф. – Почему, коли этот Арсеньев такой благочестный, он Капабланку не нам доверил, а украл, как абрек невесту, и запрятал черт-те где?

– Вадим Сергеевич опаску имеет, что в недрах нашего ведомства ренегат затаился. И это еще с давних времен проистекает. Помните экспедицию на Север? Нас тогда на дороге вероломы подстерегли. А кто их сведениями обеспечил – о сроках, о маршруте? А? Экспедиция в строжайшей келейности готовилась…

– Вас послушать, так вокруг одни христопродавцы…

– Истину глаголете, Вячеслав Рудольфович. Еще и трех лет с Гражданской войны не минуло. Империализм реванша жаждет, вот и засылает к нам всяческих искариотов, дабы они, яко червецы, державу с нутра изглодали.

– Искариоты есть, мы не отрицаем. – Менжинский грохотнул дверцей сейфа и посмотрел на часы, показывавшие половину третьего ночи. – Вчера одного змееныша застреленным нашли. Возле поместья князей Гагариных, слыхали? Свидетелей нет, дело запутанное… Но когда личность установили, ахнули. Ротмистр из армии Юденича. Рухач його в дупэн… В Подмосковье ховался, недобиток вражий. К кожевенной артели прибился, за порядочного себя выдавал. А у самого в карманах доллары нашли и вот это. Знакомая вещица?

Менжинский поставил на стол перед Барченко фигурку черного короля. Александр Васильевич удивления не выразил.

– А обочь сего застреленного не нашли ли еще и чекиста?

– Нашли… Что, вас уже проинформировали?

– Вот кто меня проинформировал. – Александр Васильевич показал на эпистолу Вадима. – Вы письмецо-то дочитайте. Там и про того вероотступника, и про то, как чекист убиен бысть… А в финале здравомыслые советы даны: как аспидов одолеть и честь Отчизны не уронить.

– А ну вас с вашими проповедями! – квело махнул на него Менжинский, но письмо дочитал. – Бредня на бредне и бредней погоняет… «Заменить Капабланку на турнире дублером». Это где мы похожего лицедея найдем?

– А его и сыскивать не нужно. Режиссер Пудовкин еще до начала съемок подобрал актера, который должен был Капабланку в кадре заменить, если тот откажется. Зрел я его карточку. Схож!

– Я тоже зрел. Но он не из органов. Даже не из милиции. Актеришка, еще и белочешского семени… Немой, кстати, как пробка. Махновцы язык отрезали.

– Что немой – это нам благоприятно. И захочет, не разболтает. Да и не вызнает он главного. Скажем, что для фильма надо сыграть роль чемпиона так, чтоб никто не догадался. Для комического эффекта.

– А в шахматы за него кто играть будет? Чтобы чемпиона изображать, надо не только лицом быть капля в каплю, но и фигурами руководить по-чемпионски.

– Наймем консультанта из верных, наладим подсказки…

– На уровне Капабланки у нас никто не играет. Не Алехина же сюда из Парижа тащить…

– Завтра Капабланке не с грандами единоборствовать. Кто там у него в соперниках? Ильин-Женевский? Лучший в ВЦСПС? Не ахти и светило… Играем белыми, как-нибудь сделаем ничью, а потом в турнире перерыв. В ближайшие три дня все должно решиться.

– А пес ци мордэ лизал… – сдался Менжинский, измотанный бесконечным рабочим днем. – Но зарубите себе… Последует провал или пострадает чемпион – на заступничество Бокия не надейтесь и Арсеньева считайте покойным. Сами тоже угодите под трибунал, а весь ваш отдел пойдет под сокращение. Я не шучу.

Восемнадцатого ноября охотники за автографами Капабланки увидели, как их всегда общительный и благосклонный любимец вышел из подъехавшей к Дому Советов машины и сразу же скрылся за дверьми, ни с кем не заговорив. Некоторые заметили, что горло у него закутано толстым кашне.

– Товарищи, товарищи, не напирайте, расступитесь! – сыпал словами, как фасолью, шедший за ним сопровождающий, которого раньше никто здесь не видел. – У сеньора Хосе ангина, с вечера разболелся, пропал голос… Войдите в положение, товарищи, не беспокойте его!

Ангину придумал Менжинский. Болезнью можно было объяснить, почему Капабланка не произносит ни слова, а также оправдать появление кашне, которым актеру-дублеру замотали нижнюю часть лица. Теперь никто бы не заподозрил, что чемпион ненастоящий.

До начала тура оставались считаные минуты. Сегодняшний соперник сильнейшего шахматиста мира – молодой человек с легкомысленными кудряшками – уже сидел за столиком, перед ним были расставлены черные фигуры. Звали его Александр Ильин, но в годы бурной молодости, находясь в эмиграции, он пристыковал к своей фамилии еще одну и сделался Ильиным-Женевским. Это про него ходила эпиграмма:

И пусть его мальчишески-гривуазная внешность не очень-то гармонировала со словами о серьезности и видности, послужной список говорил сам за себя. Офицер огнеметно-химического батальона, он получил на войне тяжелую контузию и напрочь разучился играть в шахматы, забыл даже, как ходят фигуры. Однако нашел в себе силы выучиться заново, после чего взял призы на нескольких турнирах, включая первенство Центрального совета профсоюзов. Он проявил себя на самых разных должностях – от комиссара Всеобуча до советского консула в Латвии, – но с годами отошел от политики и занялся журналистикой в Ленинграде.

Конкуренцию чемпиону он не мог составить в принципе, и наблюдатели, собравшиеся в Фонтанном зале, спорили только об одном: сколько ходов продержится этот кучерявый.

Дальнейшие события развивались следующим образом.

Лже-Капабланка прошел к столику и сел напротив Ильина. На приветствие молча поклонился. Этот столик предназначался исключительно для партий, разыгрываемых чемпионом. Статусность подчеркивали два позолоченных, обтянутых шелком стула, каких не было у других маэстро. Проходивший мимо юнец Торре, балагур и весельчак, сказал пару фраз на испанском. Человек в кашне не ответил, показав пальцем на замотанное горло.

Пустили часы, партия началась. Тот, кого принимали за чемпиона, двинул вперед пешку е4. Ильин тут же сделал ход с с7 на с5.

– Сицилианская… разыграли сицилианскую!.. – прокатилось по рядам.

Комментатор, стоявший у демонстрационной доски, специальной палкой передвинул намагниченные пешки и что-то зашептал столпившемся возле него любителям.

Увлеченные игрой, болельщики не придавали значения сновавшему меж столиков официанту, который разносил стаканы с чаем, папиросы, вытряхивал пепельницы в коробку с мусором. Проходя рядом с чемпионом, он всякий раз приостанавливался. На него никто не смотрел, поэтому даже от самых наблюдательных ускользали знаки, которые он изображал – то скрещивал пальцы, то раздвигал, то загибал в определенной последовательности. И только после этого псевдо-Капабланка делал ход.

Менжинский, продумав всю ночь напролет, хотел облегчить задачу дублеру, разбиравшемуся в шахматах на уровне пятилетнего ребенка, и подговорить Ильина-Женевского сдать партию. Однако Барченко воспротивился, заявив: чем больше народу будет вовлечено в тайну исчезновения чемпиона, тем хуже. А если придется выставлять дублера и в следующем туре? Что тогда – договариваться с каждым противником отдельно? Сошлись на первоначальном плане: за актера ходы придумывает консультант. Его нашли в аппарате ОГПУ, вытащили из семейной постели в пять часов утра, взяли подписку о неразглашении и, нарядив в ливрею официанта, привезли в «Метрополь».

Он старался изо всех сил, но копировать стиль чемпиона мира получалось плохо. Тут и там слышалось: «Капабланка играет в несвойственной манере… Что за кавалерийская атака на фланге? Он не видит, что ему грозит?»

Барченко и Менжинский тоже присутствовали в зале, – для них зарезервировали места в непосредственной близости от чемпионской доски. Они видели все своими глазами и слышали реплики недовольных. Менжинский был темнее тучи и из-под сдвинутых бровей метал в Александра Васильевича молнии.

Когда положение в партии стало совсем невыносимым для белых, мнимый Капабланка встал и вышел в соседнее помещение. Там растерянный консультант принялся на резервной доске показывать ему, как защищаться дальше. Туда же пришли и Менжинский с Барченко, – больше никто не был посвящен в суть происходящего.

– Не есмь искусник в сей премудрой игре, но мнится мне, что нашему чемпиону не выстоять, – озвучил предположение Александр Васильевич, попыхивая курительной трубочкой. – Так ли?

Консультант подтвердил. Это был уже знакомый читателю Германн, которого подсадили в камеру к Вадиму на Таганке. Он имел опыт работы в царской полиции, умел внедряться в банды и воровские малины, каковое искусство пригодилось и при большевизме. Сейчас от него требовалось проявить другой талант – шахматный. Но – не заладилось.

– Аффектация, не могу сосредоточиться, – талдычил он под испепеляющим взглядом Менжинского. – При таком дефансе мысли стагнируют…

Ильин-Женевский победил на тридцать седьмом ходу. Поддельный чемпион, выйдя из служебки, опрокинул на доску своего короля и с кислым лицом протянул руку для пожатия. На него комариным роем налетели репортеры и взялись, перебивая друг друга, спрашивать, что привело к поражению. Он отмалчивался, показывая на кашне, а минуту спустя покинул зал.

Через несколько часов московская «Вечерка» описывала сенсационный триумф со слов победителя:

«Все уже знали, что Капабланке плохо, но надеялись на какое-то чудо, которое он неожиданно перед всеми явит. Ведь он – величайший шахматист и, может быть, видит то, чего никто не замечает. Однако эти ожидания не оправдались. Капабланка сдался».

Где же был в это время настоящий чемпион? Отконвоированный Вадимом в Опалиху, он любовался красотами природы из окошка бани на участке профессора Диканя. Заточению подвергся и шофер Пабло. Несмотря на пудовые кулачищи и телосложение, как у Антея, он не стал задираться – его убедили приведенные Вадимом доводы. Он сообразил, что хозяину безопаснее сейчас укрыться в какой-нибудь деревухе наподобие этой и переждать.

Капабланка вначале ершился, требовал освобождения, грозил обратиться в Лигу Наций, но понемногу угомонился. В немалой мере этому поспособствовала тактичность профессора. Он, посвященный Вадимом во все перипетии (чего уж было скрытничать!), обустроил для знатных гостей проживание по высшему разряду: постелил на полок в парилке свежей соломки, накрыл ее рядном – это для чемпиона. А для Пабло в качестве спального ложа сгодились две составленные вместе лавки в предбаннике.

– Не обессудьте, судари мои, в дом пригласить не могу, – говорил Дикань на безупречном французском, никак не вязавшимся с его теперешней крестьянской наружностью. – У меня там комнатенка – двум гномам не развернуться. Изба когда-то была просторная, но в холодные зимы пришлось половину снести и пустить на дрова. Мне одному не тесно, а подселения я не ждал…

В первый же вечер баньку протопили, и кубинец изведал все прелести русской помывки с березовым веником, паром над каменкой и жбаном кваса. Процедура привела его в спокойное состояние и слегка примирила с действительностью. Для него, избалованного лучшими президент-отелями, все это было в диковинку, радовало своей экстравагантностью. Установившиеся доброжелательные отношения закрепил совместный ужин, для которого Вадим не пожалел двадцати рублей и накупил снеди, какая только оказалась доступна в Опалихе. Особенно восхитили чемпиона соленые грузди, перемешанные с рубленым репчатым лучком. Профессор предложил по рюмочке за дружбу, но Капабланка отказался нарушить обет трезвости, сказав, что совесть у него и так уже отягощена курением. Зато Пабло не стал ломаться и хлопнул чарку «рыковки», которая отправила его в нокдаун не хуже, чем хук боксмейстера-тяжеловеса.

После ужина профессор упросил чемпиона сыграть партийку-другую. Вадим, воспользовавшись моментом, распрощался, пообещав, что затворничество Капы будет недолгим, и уехал в Москву, где завалился спать на своем матрасе. Он проспал всю ночь и половину следующего дня, не слышал даже, как Серафим гремел пустыми бутылками в тщетной надежде выцедить хоть капельку животворящего эликсира. Проснулся, когда пришла Аннеке. Она принесла новости: состоялся седьмой тур, Капабланка проиграл, что вызвало штормовую реакцию общественности. Шутка ли – всего лишь второе поражение чемпиона за последние девять лет! И от кого – от разжалованного комиссара…

Это же событие обсуждали в дочерна прокуренном кабинете зампреда ОГПУ на Лубянке. Присутствовали: Барченко, Менжинский и его помощник Кочетков, – в нем легко было узнать сопровождающего, который утром приехал к «Метрополю» вместе с артистом Авокадовым, изображавшим Капабланку. Говорили в основном Менжинский и Барченко. Кочетков в присутствии начальства растерял свою словоохотливость и изъяснялся по большей части междометиями.

Вячеслав Рудольфович смотрелся еще более нервозным, чем в прошлый раз. Подмена чемпиона и прежде вызывала у него здоровые сомнения, а теперь, после того как каждая папиросница на улице обсуждала громоподобную победу Ильина, мистификация казалась почти сорванной. Барченко, однако, придерживался противоположного мнения:

– Аз в навечерие рек, что замысел Арсеньева мстится мне наипаче разумным. И суждение мое досель неизменно. Игра игрой, но во главе угла у нас что? Уберечь сеньора Капабланку от ворогов, а державу от конфузии. Обе задачи выполняются, так что грешно нам чело пеплом посыпать… Каково ваше воззрение, товарищ Кочетков?

– Грм… – нечленораздельно откликнулся помощник зампреда.

– Вам бы все теоретизировать, товарищ Барченко, – задергался Менжинский оттого, что догоревший окурок «Герцеговины Флор» обжег ему пальцы. – А на практике наломаем мы дров и в калошу сядем. За турниром весь мир следит. Долго публику дурачить не получится, холера ясна…

Александр Васильевич обстоятельно помял в своей трубке погасший табак и просопел, заново раскуривая ее:

– Упование имею, что в скором часе все разрешится. Ежели, как пишет Вадим Сергеевич, недруги однова уже предприняли потуги исхитить чемпиона, то и грядущее поползновение не за горами. Наберемся благотерпения, обождем…

– Дьябел тя дери! – бормотнул в усы Менжинский. – Эдак можно до морковкина заговенья прождать, да боюсь, никто нам не позволит. Как считаешь, Кочетков?

– Мм… Угу.

– А вы не горячитесь, – посоветовал Барченко. – Завтра, коль не ошибаюсь, в турнире праздный день. Нельзя ль куда-нибудь нашего скомороха услать из Москвы? Пущай от репортеров сбежит, а заодно и посмотрим, бдит за ним кто иль нет.

Менжинский полистал записи на столе.

– У меня тут депеша из Ленинграда. Просят устроить сеанс одновременной игры… Но он же, дурен стоерос, всем подряд проиграет, опростоволосится хуже некуда.

– А вы ему не взрослых, а чад несмышленых подкиньте. Глядишь, с кем-нибудь да совладает. Всё не такое посрамление выйдет. Правда же, товарищ Кочетков?

– Хм… Н-да…

– Вадим Сергеевич! – задохнулся Барченко. – Ужели вы? Не чаял вас живым застать…

– Прошу вас, потише! Соседи услышат – и мне, и вам крышка… Сколько там за укрывательство причитается?

– До пяти лет, еще и со ссылкой. А если предварительный сговор вчинят, то… сами знаете.

– Вот-вот! Так что давайте тишком. Я вас в любом случае услышу, а вы… Идите поближе.

Задвинутые портьеры не пропускали фонарный свет с улицы. Александр Васильевич пошел вслепую, вытянув перед собой руки. Вадим со своим совиным зрением безошибочно поймал его за предплечье и усадил возле себя на персидское канапе.

– Как вы сюда проникли, Вадим Сергеевич? – не мог взять в толк Барченко. – Заперто же! Ключа я вам не давал вроде…

– Не давали. Меня камеристка ваша впустила.

– И ушла? Не похоже на нее. Она у меня девица с прилежанием… – Александр Васильевич крутил в руках трубку, но закурить не решался. – А, понимаю! Зеницы ей отвели, да?

– Спасибо Овцыну. Его наука меня уже в который р-раз выручает… Но все это дребедень, я не за тем зашел, чтобы в животном магнетизме поупражняться. Вы же осведомлены: меня повсюду ищут – надо бы сейчас в своей обители сидеть, носа не высовывать.

– Осведомлен. Награда за вашу главу – триста рубликов.

– Ого! Стало быть, если пожелаете, можете хорошую премию к Новому году получить.

Барченко с негодованием взмахнул трубкой, рассеяв табачную труху по тегеранскому паласу.

– Вот, значит, какое вы обо мне разумение имеете! А я-то, многогрешный, мыслию тешился, что вы ко мне доверие питаете…

– Питаю, Александр Васильевич, питаю! Поэтому и пришел. Слушайте внимательно… – Вадим наклонился к левой дужке очков шефа, засунутой за ушную раковину. – Я видел заговорщиков.

– Как?! Где?!

– Ш-ш-ш! Р-рассказываю…

Зная, что настоящий чемпион в надежном месте, Вадим дождался отъезда дублера в Ленинград и продолжил наблюдение за «Националем». Почему-то зрела догадка: если Капабланку и выкрадут, то сделают это хитро. Не станут нападать в поезде, набитом пассажирами и нукерами в милицейской форме. Он сожалел, что нет в гостиницу доступа, однако на помощь пришел Верлинский. Втянутый в водоворот, Борис Маркович и здесь проявил игроцкую увлеченность. Вадим обратился к нему с просьбой проконтролировать, не проявит ли кто интереса к номеру чемпиона. Сделать это было не так сложно, поскольку комната, где жил Верлинский, располагалась, как мы помним, напротив номера Капабланки. Верлинский прокрутил в двери крошечную дырочку, через нее и смотрел. Как многие люди, обделенные одним из способов восприятия, он компенсировал недостачу за счет другого чувства – в частности, обладал орлиным зрением.

Конечно, дневалить на своем наблюдательном посту круглые сутки он был не в состоянии, но вчера ввечеру его бдительность принесла плоды. Заглянув в дырку, он приметил у двери люкса Капабланки женщину. Она стояла, чуть нагнувшись, и что-то проталкивала в замочное отверстие. Верлинский захотел рассмотреть ее повнимательнее и приоткрыл свою дверь, но произвел при этом слишком много шума. Женщина всполохнулась, метнула взгляд через плечо и утопала по коридору, но недалеко. Верлинский, закрыв дверь, переждал и снова притиснулся к смотровой дырке. Женщина, надеясь, что за ней уже никто не подсматривает, на цыпочках вернулась и скрылась в номере чемпиона.

– Кто ж была эта фата-моргана? – не вытерпел Александр Васильевич. – Верлинский ее признал?

– Признал. Надин, секретарша Ласкера.

– Надин? Что ей у Капабланки понадобилось?

– Не догадываетесь? Сегодня перед туром я встретился с Верлинским, попросил после игры приехать в гостиницу р-раньше того арлекина, которого выдают за Капабланку, и колупнуть зубочисткой в скважине, куда эта фрау что-то засовывала. Р-результат, извольте видеть, налицо.

Вадим вложил в руку Барченко бумажный клочочек, немногим больше почтовой марки.

– Тьма египетская, Вадим Сергеевич, ни зги не вижу…

– Ах да, извиняюсь… Словом, в скважине присутствуют следы воска. Я их с зубочистки на бумагу перенес, передайте на экспертизу.

– И о чем сие возвещает?

– О том, что госпожа Надин делала слепок. Не удивлюсь, если заговорщики уже подсуетились и изготовили ключ от номера сеньора чемпиона. Они, к счастью, про подмену не знают.

– Да кто вам весть подал, что она из стана заговорщиков? Может, ей… кхе… к сеньору Капабланке на ночное свидание пробраться захотелось? Он – сердцеед превеликий, от него все девы, яко безбрачные, тако и мужние, ровно от светила тропического, млеют.

– Александр Васильевич, у вас выпить есть? – спросил Вадим впервые не шепотом, а в полный голос.

– Вон в том кивоте в уголку пошарьте. – Барченко показал себе за спину. – Полбутылки абсента должно быть.

– Анисовка? Так себе горлопятина… Хотя о чем это я? В моем положении не до капризов. – Он оттянул дверцу кипарисовой шифоньерки, завладел темно-зеленой посудиной и отхлебнул напиток, похожий на меловую взвесь. – Фуф… Слушайте дальше.

Получив сведения от Верлинского, он переключил внимание на Надин. Полдня она просидела в зале, где ее наниматель демонстрировал чудеса шахматного искусства. Вадим дубел на улице, изредка согреваясь в недальних лавчонках. Около пяти Надин вышла из «Метрополя» вместе с Ласкером, но в машину не села. Экс-чемпион уехал один, а она, что-то сказав ему на прощание, отправилась пешком по Театральному проезду. Вадим возблагодарил планиду за то, что дамочка не взяла мотор, пристроился в кильватере и шел, не отставая.

Прогуливались не более получаса. Надин через Лубянскую площадь вышла на Первомайскую улицу, процокала каблучками по наледи мимо Делового клуба и остановилась у полуразрушенной церкви архидиакона Евпла. Этот белокаменный храм с двумя куполами, построенный в семнадцатом веке взамен истлевшей деревянной церковки, был славен тем, что в нем единственном проводились службы во время наполеоновской оккупации Москвы. Однако ж новой власти он оказался не нужен, все имущество из него вынесли и начали разбирать, освобождая территорию под задуманный Государственным объединением машиностроительных заводов грандиозный девятиэтажный Дворец трестов. Церковь пытался спасти архитектор Щусев, но безуспешно. Журнал «Коммунальное хозяйство» дал консервативному зодчему пролетарский отлуп, заявив на своих страницах, что сохранять всякий памятник старины в ущерб перепланировке столицы – бесполезно и даже вредно. Зимой работы по сносу прекратились, их планировали завершить в следующем году. Пустая домина без крестов и с ободранными маковками зияла глазницами черных окон.

Надин прохрустела сапожками по битому камню через обнесенный строительным заборчиком дворик и исчезла в дверном проеме. Вадим постоял снаружи, прислушиваясь к ее шагам, которые эхом отдавались в высоком колодце обезлюдевшего храма. Он проскользнул следом, ступая очень тихо. Надин поднялась на второй этаж, где размещался Троицкий престол. Он и сейчас еще стоял здесь – гранитный куб высотой в метр, только уже без пелен, ковчежца и утвари, необходимой для совершения обрядов. Подле этого куба Вадим, выглянувший из-за щербатой колонны, разглядел двух мужчин. Одним из них был тот сюртучный, что подглядывал за окнами «Националя», а второй… о, черт!.. во втором сложно было узнать журналиста Бюхнера, пропавшего почти две недели назад. Обросший щетиной, в каком-то бурнусе старомодного покроя, в шапке с завязками под подбородком, он больше напоминал пострадавшего от погромов дворянина из новгородской или владимирской глубинки, чем фасонистого европейца, каким его помнил Вадим.

Надин подошла и заговорила с ними на немецком. Этот язык Вадим знал хуже, чем французский и испанский, но все же нить завязавшегося толковища ухватить сумел.

– Когда уже? – гундел явно простуженный сюртучник. – Я не могу больше ютиться по лачугам… пчхи!.. Я ученый, а не клошар!

– Парадоксально выслушивать от вас нарекания, герр Шварц, – затянул свою обычную волынку Бюхнер, – с учетом сложившейся конъюнктуры, на фоне которой ваши жилищные условия вполне следовало бы назвать удовлетворительными по сравнению с моими, каковые не только далеки от безукоризненных, но и не соответствуют запросам даже самого непритязательного человека, не говоря уже о…

– Перестань, – обрезала Надин словесную ленту, тянувшуюся бесконечно. – И вы, доктор, тоже. У меня все готово. Нынешней ночью он будет в наших руках. Получим деньги – и прочь отсюда.

– Майн гот! – торжествующе завыл тот, кого называли доктором и Шварцем. – А то я думал, чекисты нас всех перехлопают поодиночке… пчхи!.. или мы сами издохнем от холода…

– Я тоже склонен был малодушничать и близился к тому, чтобы разувериться в успехе, – завелся не менее возрадовавшийся Бюхнер, – и все более соблазнялся идеей…

Какой конкретно идеей соблазнялся продажный швейцарец, Вадим так и не выяснил, потому что совершил непростительную оплошность – отставил назад затекшую ногу, а под ней возьми и хрупни. Шварц, Бюхнер и Надин, как трехголовый дракон, сей же миг оборотились к серевшей у лестницы колонне.

– Там кто-то есть!

Вот где Вадиму пригодились навыки, полученные за восемь лет заточения в осовецком подземье! Тогда, чтобы воевать с крысами, беззастенчиво пожиравшими складские припасы, он освоил технику быстрого и беззвучного хождения. Сейчас перед ним были существа поопаснее крыс, но сути дела это не меняло. Плавно переступая с пятки на носок, он задом стал спускаться по ступенькам. Правую руку держал в кармане – холод «Баярда» придавал смелости.

Надин, чиркая зажигалкой, подошла к колонне, за которой уже никого не было. Шварц и Бюхнер прикрывали сообщницу, держа каждый по пистолету. Вадим не счел разумным задерживаться и досматривать эту сцену. Спустившись на первый этаж, он секунду колебался: бежать или нет? – но затем отвел глаза от прямоугольного светового пятна, обозначавшего выход, и спрятался в приделе Михаила Архангела, таком же опустелом и разоренном, как и все закоулки обреченной на заклание церкви.

У него был расчет: те трое возобновят совещание наверху, и по отголоскам можно будет определить, о чем они договариваются. Но настороженная троица продолжить летучку не решилась и покинула место сборища через проломы в задней стене храма. Когда Вадим, обождав с четверть часа, вышел из своего закутья, в здании уже никого не было.

– Перемудрил я, – казнился он теперь перед шефом и все тянул из бутылки пахучий абсент. – Надо было сразу по ним… из-за колонны… Стреляю я метко, двоих бы уложил, а третья сама бы сдалась.

– Почем вы знаете? – осадил его Александр Васильевич. – Они тоже, поди, не лыком шиты. Трое супротив одного – расклад не в вашу пользу, голубчик… А что потом? Воротились вы в «Националь»?

– Не в, а к, – поправил Вадим. – Вы забываете, что в гостиницу мне не попасть… Дождался Верлинского: он сказал, что Надин уже в номере у Ласкера. Двух других он не видел, они по своим кротовинам р-разбежались…

Барченко встал, движимый желанием походить по комнате, как он всегда делал в минуты интенсивной умственной деятельности, но во тьме натолкнулся на этажерку, с которой посыпались статуэтки полинезийских идолищ. Он выбранился, потер ссадину на лбу и сел на пуф напротив Вадима.

– Никак в разум не возьму: что общего у господина Ласкера с этими исчадьями адовыми? Неужто он с ними заодно?

– Нет… Это его ассистентка с ними, а он, сдается мне, ни сном ни духом. Накопать бы на нее материал: кто такая, откуда взялась, какие связи имеет с белоэмигрантами и прочей сволотой… но некогда! Я своими ушами слышал, как она сказала: нынешней ночью!

– Вы бы, Вадим Сергеевич, не налегали на спиртное. – Барченко отнял у гостя бутылку и приложился сам. – Не то чтобы мне жалко, но в нем пятьдесят пять градусов… без закуски…

– По-вашему, я пьян? Эх, Александр Васильевич, обижаете… Мысли яснее ясного! У меня в голове все, как по р-ранжиру, выстроилось. Этот ученый… Шварц… не только за окнами следил, но и сигналы лампочками подавал. А Надин из своего окна их считывала.

– Об чем сигналы?

– Что за Федько слежка. Я же указывал в записке, помните? Надин – не баба, а Люцифер в юбке. Ей убить, что помаду с губ смыть. С Федько у них, возможно, и так отношения не ладились, – он хитрым был, как лис, кого угодно мог надуть.

– Вы разве с ним давно знакомы?

– Два р-раза виделись. И поверьте: хватило. Короче, пристрелила его Надин, я в этом уверен. Вспоминается даже запах духов, когда она в номер к нему вошла, а я на полу чуркой осиновой лежал…

– Вот так с ходу и застрелила?

– А чего валандаться? – Хмель ударил Вадиму в мозг, отпустив эмоции. – Это не шайка, это змеятник. Когда деньги делить начнут, без крови не обойдутся.

– Деньги? – Барченко допил абсент и ощупью задвинул порожнюю бутылку под этажерку. – Их спервоначалу получить надобно.

– То-то и оно! Пока мы с вами лясы точим, эти выродки уже, может статься, вашего Качалова куда-нибудь за город увозят! Очнитесь, Александр Васильевич, нельзя канителиться!

Барченко, убаюканный выпивкой и непростыми размышлениями, погрузился в сонливость. Но призыв Вадима, чересчур громкий для конспиративной беседы, пробудил его к жизни.

– У вас есть план, Вадим Сергеевич? Что делать будем? Едем на Лубянку?

– Давайте без меня. Не хочу под арест… И лучше позвоните Менжинскому. Пускай время не тратят: усилят охрану гостиницы и возьмут под особый прицел эту Надин. Только до поры ее не трогать, иначе тех двоих упустим.

– Да… ваша правда…

Барченко придвинул к себе телефон, стоявший на нижней полочке этажерки. Без света у него долго не получалось ткнуть в нужный кружочек на диске. Вадим шагнул к двери.

– Я ухожу, а вы включайте лампу и звоните. Передайте все, что от меня услышали. Прощайте!

– Скажите хоть, где юдоль ваша теперешняя протекает. Где вас искать?

– Нигде. Я сам появлюсь.

Вадим удалился. Барченко зажег торшер у кровати и накрутил на аппарате экстренный номер ОГПУ. Кукушка в настенных японских часах, сделанных в виде пирамидальной Фудзиямы, прокуковала дважды.

На самую малость опоздал Вадим со своим предупреждением! Минут за двадцать до того, как Александр Васильевич звонком поднял с постели Вячеслава Рудольфовича, в «Национале» содеялось ожидаемое происшествие.

Немой актер Артур Авокадов после бесславного фиаско в партии с Верлинским заперся в номере Капабланки, куда его поселили для сугубой достоверности, и глушил горькую. Чувствовал он себя отвратно и задавался безответными вопросами: «Почему выставляют меня на посмешище? Зачем глумятся? Что я им такого сделал?» Третьеразрядный мим, он в свои сорок лет не стяжал ничего, кроме геморроя и уязвленного самолюбия. С детства его влекло на подмостки, но приходилось довольствоваться ролями из разряда «Кушать подано». После Гражданской, лишившись речевого дара, он поставил крест на театральном поприще и подался в кино. Там Артур мечтал развернуться, но никто из режиссеров не оценил его врожденной пластики – предлагали, как и раньше, роли лакеев и подмастерьев. Он уже смирился со своей участью, старел и спивался. И вдруг – роль, не роль… что-то инфернальное! Пришли люди с петлицами, велели прожить сколько придется в шкуре другого человека. И какого! Того, чьи портреты не сходили со страниц ведущих газет и журналов. Кого вожделели красивейшие женщины мира. Кто был извечным триумфатором и божеством для миллионов.

Авокадов не спрашивал, что за всем этим кроется. Ему бы и не ответили. Он не обманывался, говорил себе: в этой партии ты – пешка. Но пешка в гриме короля. От этого он испытывал блаженное головокружение, а в животе сладко поднывало. Однако розовый туман слетел, как тонкий слой снежинок, сметенный безжалостным бореем. Авокадов вместо грома рукоплесканий слышал разочарованное перешептывание и ощущал себя оплеванным, всеми презираемым изгоем. Ранимая творческая натура в очередной раз подверглась поруганию, не вдохновлял даже баснословный гонорар, частично выплаченный, а остальное обещано в зависимости от исхода. Он мечтал лишь о том, чтобы этот фарс поскорее закончился.

Перевалило за полночь, но Авокадов все пил. Он подходил с бокалом в руке к трельяжу, выпячивал нижнюю губу и без слов вопрошал притихший макрокосм: «Что день грядущий мне готовит?» Ответ на вопрос был отчасти известен: завтра по расписанию – девятый тур распроклятого соревнования. «С кем хоть играю? А не все ли равно… Играю-то не я. Ха… Но срамиться-то мне! Ублюдки тупорылые… Почему, почему мне такая доля? Что за комиссия, создатель?.. Что в имени тебе моем?..»

Из перенапряженных извилин уже готовы были хлынуть, как из пожарных брандспойтов, потоки классических цитат, но Авокадов отвлекся – в дверь что-то царапалось, как будто шалун-котенок шкрябал лапой по замку с наружной стороны. Что там такое?.. Актер, настоящая фамилия которого, стыдно признаться, была Поджилков, немного сробел, отошел в глубь комнаты и положил руку на телефонную трубку.

Царапанье прекратилось. Дверь подалась вперед, и из-за нее вышла плоскогрудая женщина в дымчатых очках. Авокадов застеснялся своей робости. Эту женщину он видел много раз, – она служила переводчицей и референтом у Ласкера. Прислуга отеля звала ее Наденькой.

– Доброй ночи, сеньор чемпион, – промолвила она с хрипотцой на французском языке, которому Авокадова обучали еще в саратовской гимназии. – Я вас не разбудила?

Он пришел в замешательство. Как ответить, если тебе доступны только звуки, издаваемые крупным и мелким рогатым скотом?

Но в следующую секунду его бросило в жар. Каким образом Наденька проникла в номер, как открыла дверь? В одурманенной алкоголем голове приплясывали обрывки недавних событий: приехал, вошел, запер… или не запер? Но если и не запер, почему она не постучала, как все воспитанные люди? Зачем копалась в замке?

Повинуясь инстинкту, он снова дотронулся до телефонной трубки. Но тут до него дошло, что если и дозвонится до кого-то – к примеру, администратора гостиницы, – то не сумеет ничего объяснить. Худо безъязыкому, ой, худо!

Наденька со смешком достала из сумочки пистолет.

– Телефон вам не поможет. Я обрезала провод в коридоре. И кричать не советую – всажу пулю в промежность.

Так. О подмене она не догадывается, принимает его за Капабланку. Как быть? Признаться, что никакой он не чемпион? Пожалуй, тогда пристрелит сразу. Артур Авокадов ей не нужен. Лучше играть дальше. Отель стерегут особисты, они где-то неподалеку, – вызволят, а эту мегеру обезвредят.

Он сделал руками жест, означавший: быть по сему, молчу в тряпочку. Оно и кстати – молчуна от немого попробуй отличи.

– Браво! – похвалила Наденька. – Люблю сговорчивых. А теперь одевайтесь и следуйте за мной.

Одеваться? Следовать? Это куда же? Авокадов подбрел к вешалке и снял с нее пальто. Он делал все раз в пять медленнее, чем обычно.

– Чего вы возитесь, как жук в уборной! – разозлилась Наденька. – Пошевеливайтесь!

Авокадов заметно ускорился и минуту спустя, облаченный по-уличному, вышел в коридор. Наденька не позволила ему взять ничего, кроме красочной почтовой карточки, на которой белозубо улыбался Капабланка после победы над Ласкером в двадцать первом году.

Ночью «Националь» был тих, как покинутый птицами зимний скворечник или ставок со вмерзшими в лед жабами. Стылостью дышали его холлы и лестничные марши.

– Обнимите меня, – потребовала Наденька. – Да не там! Повыше… У вас что, со страху всю галантность отшибло?

Авокадов положил вспотелую ладонь на ее твердейшую, как из базальта высеченную, поясницу. Наденька ответным движением приобняла его – всунула под мышку руку с зажатым в ней дамским пистолетиком и уперла дульце в бок. Со стороны – парочка влюбленных.

– Спускаемся! Улыбайся, щебечи мне что-нибудь на ухо… Пусть думают, что мы на гулянку. Если спросят, молчи. Говорить буду я.

Съехали вниз на лифте – как отъявленные гордецы и нувориши. Щебетать Авокадов при всем желании не смог бы – обошелся тем, что зарылся носом в ее стриженые волосы, пахнувшие импортным шампунем.

Наденька царственно бросила на стойку ключи от номера Капабланки.

– Мы с доном Хосе едем в ресторан. Он хочет посмотреть ночную Москву и послушать цыганскую музыку.

– А герр Лас… – заикнулся портье.

– Герр Ласкер спит, у него завтра ответственная партия. Просил не беспокоить.

– Так точно.

Портье был из гороховых и едва сдержался, чтобы не приложить руку к отсутствующей фуражке.

Наденька с величественной грацией поплыла к выходу, ведя на буксире сникшего Авокадова. В вестибюле по углам жались гэпэушные шпики, на выходе стояли часовые с мосинками. Но никто из них не был поставлен в известность о том, что подлинный чемпион числится пропавшим и заменен другим человеком. Наденька тоже не вызывала ничьих подозрений. Она и прежде часто уходила куда-то ночами – вольному воля! За ней не было пристального пригляда, – не велика шишка, перебьется. А что пошла в загул в обнимку с Капабланкой – так все ж знают о его любовных похождениях.

– Ишь, донжуан чернозадый! – мигнул один часовой другому. – Новую бабенку себе подцепил! Правду говорят: у него марух – хоть задом ешь…

Как же подмывало Авокадова отбросить от себя эту маруху, замычать истошно… Но что тогда? Ее, может, и не упустят, но перед тем она его беспременно пристрелит. Вон как вдавила пистолет в межреберье!

– До утра, мои родные, – попрощалась она с охранниками, сделав вид, будто не слышала их кривотолков. – Не скучайте!

На улице мела поземка. На пустырьке, где днем теснились извозчики и таксисты, поблескивал полированным корпусом «Олдсмобиль».

– Туда! – развернула Наденька нерасторопного спутника. – Не беги, иди, как шел. Нас уже не остановят.

Сидевший за рулем коротышка в сюртуке подморгнул подошедшим и высунул узкую, как у хорька, моську в окошко.

– Прошу, сеньор чемпион!

Понукаемый Наденькой Авокадов открыл заднюю дверцу и втиснулся в авто. Наденька присела рядом на потертые кожаные кресла. Пистолетик переместила ниже, в район почки подконвойного.

– Довольно обниматься, уберите руку. Соблазнитель из вас никудышный… Вперед, Шварц! Гоните так, чтобы ни одна шавка за нами не увязалась!

«Агатовоокая дева!» Откуда это? Кажется, из Державина. Вадим смотрел на Аннеке и не мог налюбоваться. Какие только гиперболы не лезли на ум… Причем возвышенно-поэтическое непостижимым образом мешалось с низменным, физиологическим. А как не мешаться, когда перед тобой не целомудренная недотрога («Клара Целкин», как называл таких Макар), а живая, во плоти, чаровница, на которой из одежды разве… да почитай, ничего.

Вот и наступило оно, долгожданное единение душ и тел, которого оба так давно желали – буднично, воскресным утром, когда Серафим, прихватив заботливо приготовленный Вадимом мерзавчик, отправился раздувать печи. Лекций в этот день не было, профессора занимались факультативно с отстающими студентами. Аннеке к числу последних не относилась и, едва вихлястая фигура истопника скрылась за дверьми академии, норушкой проскочила в каптерку. Юрк! – и Вадим уже обнимает девичье тело, истосковавшееся по ласке.

Хоть и не ведала молодая лопарка до сего дня плотской любви, но не зажалась, не превратилась по причине мандража в съеженную заледенелую рыбешку. Напротив, вся раскрылась, сбросила одежду так естественно и непринужденно, словно делала какое-то навычное, обиходное дело. При этом не было в ней ничего пошлого, свойственного заматерелым блудницам, которым все равно с кем, где и как. Аннеке пылала страстью необоримой, но чистой, вложенной в нее самыми высокими чувствами.

Оголившись, они упали на матрас, сплелись и втиснулись друг в друга со всей горячностью неутоленного взаимного вожделения. «А потом отдавалась, отдавалась грозово…» – вползли в голову Вадима стихи эгофутуриста Северянина, но тотчас выветрились, потому что какие сейчас могут быть стихи? Бурлящая лава разлилась под кожей, просочилась наружу из разверстых пор и непременно ошпарила бы Аннеке, если б от той не исходил такой же магматический жар. И далее пошли минуты неземного блаженства, под аккомпанемент сладостных стонов и вскриков. Кабы завалился в каптерку Серафим, он по пьяной лавочке подумал бы, что эти двое растелешенных безумцев, скатившихся с матраса на грязный пол, сцепились в смертельном противоборстве. Но разрази гром пишущего эти строки, если в те священные мгновения властвовало над ними что-то еще, кроме беспредельной любви!

У Вадима за годы московской жизни случались женщины, порой отношения длились по месяцу, однажды и целых два, но, утолив телесный голод, он охладевал к ним, – они не задевали его внутренних струн, и он не открывал для них потаенных шкатулок своего сердца. А с Аннеке… С ней было иное! Он вбирал в себя ее доверительный, идущий из самых недр естества порыв и отвечал тем же. Как можно было оставаться черствым потребителем с этой девчушкой, которая, даже не произнося слов, умудрялась выкрикивать: «Ты мой, мой! Боготворю тебя… умру за тебя!» Если что и тревожило Вадима, то только одно: не вырастут ли случаем у нее ангельские крылья и не воспарит ли она в лазоревое поднебесье, туда, где только и положено обитать безгрешным созданиям?

Не воспарила. Когда тайфун улегся, и они, опамятовавшись, увидели себя в хаосе, ими же и устроенном, Аннеке сорванным голосом произнесла:

– Я хотеть, чтобы ты быть со мной. Мы вдвоем, навек. Это глупо, да?

– Нет, не глупо. – Он поцелуйно прижался к ее губам, слизнул с них капельки пота. – Я тоже хочу, чтобы мы были вместе. И жили век… или еще дольше!

Одевались медлительно, со звенящей пустотой в головах и сонной негой в каждой жилке. Путали в рассеянности носки, совали руки не в те рукава, посмеивались. Аннеке искрилась счастьем и не могла насмотреться на Вадима. А он, после того как сошла лавина всевластного хотения, вдруг осунулся, поник, погрузившись в думы.

Это не укрылось от Аннеке.

– Что не так? Я знать: ты не со мной…

– Я с тобой. – Он взял ее уже не жаркую, а уютно-теплую руку. – Но мне видится… Случилось что-то плохое.

– С кем?

– Не знаю. Может, с Капабланкой, может, с кем-то еще… Но это непосредственно касается и меня.

Барченко не давал своим подчиненным заскучать: помимо гипнотических курсов, организовывал разного рода тренировки, чтобы развивать интуицию или, как он иногда выражался, «спинномозговое чутье». Просил, к примеру, угадать по ощущениям, сколько на улице градусов, определить, соберется ли к ночи дождь. А то и сложнее – обыграет ли московская сборная ленинградцев в финале футбольного первенства РСФСР и сколько голов забьет Старостин. Задания разнообразились и множились: участники группы определяли карточки с геометрическими фигурами в запечатанных пакетах, предсказывали, в каком из десяти одинаковых тубусов запрятана фотография актера Ильинского, сколько точек выпадет на брошенных игральных кубиках, и так далее. Это могло показаться детским развлечением, но со временем Вадим поймал себя на том, что способен и в самом деле проинтуичить то, что раньше было ему недоступно. Да, шестое чувство находилось еще в зачатке, сбоило, но все ж давало о себе знать. Вот и теперь – забрезжила расплывчатая, плохо определяемая тревожность. И Вадим засобирался в путь.

– Съезжу в Опалиху, проведаю.

Как в воду глядел. Профессор ждал его приезда, угнетаемый виной за совершенную промашку.

– Ушли, сударь мой! Старался удержать, да где там… Их же двое, а Пабло и вовсе орангутанг, мне ли с ним совладать?

Вадим, не сходя с места, оценил масштабы бедствия. Великий кубинец мыкается не пойми где, открытый для любого нападения. А хоть бы и добрался до гостиницы – что это меняет? Встретится лицом к лицу с двойником – неприятностей не оберешься. Журналюги подымут гвалт, насмешки и домыслы покатятся, как снежный ком. И все это на виду у бандитов, которые не дремлют.

– Р-роман Юрьич, есть у вас в селе телефон?

– А как же! На железнодорожной станции, на почте и в сельсовете.

– А где лучше р-работает?

– В сельсовете. Но вам туда, сударь мой, ходить возбраняется. Там у плетня с прошлой недели ваш портрет висит на доске «Их разыскивает милиция». Не ровен час и в гриме распознают…

– …твою черемуху! – обругался Вадим. – Но мне надо позвонить!

– А я не сгожусь? Докултыхаю, позвоню. Говорите, кому.

– Позвоните в Главнауку, Барченко. Скажите: от Р-рычащей Совы, он поймет. Пусть придумает, где мы можем поговорить. Не откладывая.

Встречу назначил там, где сложно было вообразить себе секретные переговоры, – в столовой Второго шарикоподшипникового завода. Эту идею подсказал ему Дикань, у которого завалялся пропуск на заводскую территорию (читал там раза три лекции о загнившем царском судопроизводстве). По этой обтрепанной бумажонке без фото, с размытой подписью, Вадим прошел в столовую и сел за стол у окна. Был мерклый преддекабрьский день, пышущие гарью трубы в промзоне напоминали исландские вулканы из старого журнала «Вокруг света». Обеденный перерыв заканчивался, рабочие в промасленных спецовках покидали зал, спешили на смену.

Нервное возбуждение стимулировало аппетит. Попривыкнув к обстановке и уверив себя, что гэпэушных глаз и ушей здесь нет, Вадим набрал на поднос тарелку щей с добротным куском говядины, жаркое с гарниром из картофельного пюре, помидорно-огуречный салат и стакан чаю. Заплатил за все гуманные рубль двадцать, вернулся за стол и принялся уплетать.

У будки вахтера, видимой из зала, появился Александр Васильевич. Обмахнулся, как веером, мандатом Специального отдела и был вмиг пропущен. Он взял жареного карася в сметане, умостился за спиной Вадима и прикрылся газетой «За советский подшипник!».

– И каковы тутошние яства? – спросил, втягивая звуки в себя.

Вадим, не поднимая головы от щей, ответствовал:

– Съедобные. Не хуже, чем в буфете на Лубянке. Не бедствуют р-работяги!

– Немудрено. Оную мануфактуру до революции шведы держали. Чую, и ноне еще дух скандинавский не иссяк. Рачительно, опрятно… любо-дорого!

– Александр Васильевич, ну их в Чудское озеро, этих шведов! Где Капабланка?

– У себя в покоях. Присмотрщики доложили: совершил омовение, побрился, вкусил харчей, из ресторации доставленных, и сел за доску позиции разбирать. Чрез полтора часа – десятый тур. Но вот сомнения терзают: уместны ли игрища, егда на Можайском эдакое злосчастие сотворилось…

И шеф довел до сведения Вадима, как бездарно были упущены гангстеры и потеряны двести тысяч.

Вадим подавился толченой картошкой.

– А я предупреждал… кых, кых!.. это вам не бирюльки!..

– Да меня-то что предупреждать? – Барченко поддел вилкой запеченную рыбью кожицу. – Это к вышестоящим… И к тем, кто бахвалился, что лучше всех силки расставлять умеет.

– Надин и этих… отследили?

– Отслеживают. Да навряд ли сие звероловство викторией для нас обернется. Чай, не с живностью лесной дело имеем. И не с людьми. С отпрысками Вельзевуловыми! Вона как наших асов окрутили – будто из-под земли выпрыгнули… броневик аки жестянку вскрыли, четверых положили – и адью! Эти даже сквозь китайскую стену просочатся – что им наши заплоты?

Разволновался Александр Васильевич, взяло его за живое. Газетку отбросил и давай ни в чем не повинного карася ножом шматовать. Не для еды, а так – душу отвести.

Вадим посмотрел на недохлебанные щи, на салат, к которому не притронулся. Был аппетит, да весь вышел.

– А улики – совсем никаких? – пробулькал он, отпивая чай из стакана.

– Точию записка с требованием выкупа. Менжинский ее в суматохе ненароком со стола сронил, а я подобрал, вот она… И еще на эту вещичку гляньте.

Барченко, не оборачиваясь, протянул назад карточку с писаниной похитителей и черного шахматного короля.

– А, знакомая метка… Всё их на позерство тянет!

Короля Вадим вниманием обошел, а записку прочитал, словно ища в ней указание на то, куда делись окаянники с присвоенными червонцами и невозвращенным актером Авокадовым. Относительно дублера мысли были самые безотрадные – раз уж не выпустили после того, как добрались до денег, то это амба. Велеречивый Макар определил бы сочнее: «Привет родителям, тетя Ханум!»

Надин – не дурочка с переулочка, распознала, наверное, что не чемпиона они полонили, а самозванца. Теперь, когда барыш получен, заложник для них и вовсе обуза. Избавятся – и поминай как звали. А ответ за него перед Страшным судом держать тому, кто все это придумал, – Вадиму Арсеньеву.

– Александр Васильевич, можно мне эту записку себе взять? Временно.

– Берите. Прибытка от нее все равно нет. Разве в папку потом подошьют…

Барченко размолол карася в кашицу и отринул, не отведав ни толики.

– Выходили б вы, Вадим Сергеевич, из вашего затворничества. У нас, яко шахматисты глаголют, цугцванг. Тут всем миром надо впрягаться.

– Я бы впрягся, но мои лики на каждом ларьке… Абрамов мне шагу ступить не даст. – Вадим прикрыл тарелки подносом и влил в себя остаток чая. – Еще увидимся, Александр Васильевич. Спасибо за информацию.

– Воля ваша, – вздохнул Барченко.

Выпрашивая у шефа записку, Вадим полагался на свою проницательность. Посидит, подумает в затишке и что-нибудь из этой бумаженции выудит. Но надежды оказались обмануты: карточка с несколькими строчками не содержала в себе подсказки, способной вывести на тех, кто уже почти месяц держал в напряжении все правоохранительные и военные ведомства СССР. Не сработало и шестое чувство. Вадим с досадой переворачивал улику то так, то сяк – тщетно.

За этим занятием его застала Аннеке. В последнее время она уезжала к себе в Таракановку только ночевать, а все остальное время проводила либо в академии, либо с Вадимом. Сейчас вот пришла из продуктовой лавки, принесла безголовую курицу и три фунта овощей – собиралась варить суп. Ей очень не нравилось, что Вадим, живя у Серафима, перенимает вредные привычки хозяина – много пьет и мало ест. Вообще питается как попало, портит желудок. В ней уже постепенно начинала говорить будущая жена, и, будь Вадим не так нацелен на решение своих задач, он бы, несомненно, порадовался. Однако сейчас его заботило лишь местопребывание Надин, поэтому появление заботливой возлюбленной с кошелкой в руке не коснулось его внимания.

– Что ты делать? – заинтересовалась Аннеке, выгружая купленное.

Вадим показал карточку, дал немногословные пояснения. Аннеке их было достаточно.

– Быть бы жив мой дедушка… Он умел по любой вещи узнавать, где человек, который ее оставить. Очень полезно. Наши охотники иногда теряться в тундре, их жены просить дедушку, и он находил. Правда, не со всеми получалось. С братом моим – нет…

Аннеке взяла карточку, села на табурет, рассмотрела сначала портрет Капабланки, потом перевернула, прочитала записку. Вадим подбросил в печурку дров – жилище Серафима выстывало быстро, приходилось постоянно поддерживать огонь. Наконец, Аннеке проговорила:

– Я могу попробовать. Дедушка меня учил, у нас это передаваться по наследству…

– Да? Так что же ты? Действуй!

Вадим отодвинул в сторону свеклу с морковью и сел на лежак напротив Аннеке. Она держала карточку обеими руками, близко поднеся к глазам – настраивалась. Установившееся беззвучие нарушали только щелчки чурок в печи и гудение пламени.

– Ну?

– Не получаться… – Аннеке опустила руки и окинула взглядом тесное пространство. – Здесь все не так, как у нас. А я привыкла там… Чтобы пахнуть дымом, пойдой, чтобы огонь гореть в очаге, подо мной оленья шкура…

Вадим отворил дверцу печурки и на секунду зажмурился от яркого пламени, колыхавшегося в топке. Под потолком болтался кусок свиного сала – Серафиму вчера передали деревенские сродники, и он подвесил гостинец на веревочке, чтобы не добрались кишевшие вокруг грызуны. Не лопарская оленья пойда, но что-то близкое… Вадим сорвал сало и бросил в огонь. Из печки потянуло характерным запахом гари.

– Что еще? Шкура? К сожалению, не запаслись. Но можешь пересесть на мой матрас, он мягкий. Вообрази, будто ты в своей веже, а там, – он показал на дверь, – северная тундра.

Аннеке послушалась и вновь уставилась на карточку. Время текло. Скворчало, плавясь, сало, вонища от него забивала ноздри, мешала вдохнуть.

– Не хватать…

– Чего?

– Бубна. Я должна слышать бубен, вот так: бам-м, бам-м… Без него никак.

Вадим схватил табурет, выломал из него одну ножку и стал ударять ею по сиденью, как колотушкой: бам-м, бам-м! Он видел когда-то, как это делают нойды в Заполярье, и старался подстроиться под их манеру – ритмичную, медитативную. Говоря по строгости, звук получался не такой, как при ударах в бубен, а много глуше и отрывистее, но Аннеке не привередничала. Стало жарко, она расстегнула кофту на груди, затрясла головой, подражая шаманам, входящим в экстаз. Ее волосы растрепались, взгляд потерял осмысленность. Вадиму сделалось не по себе, он инстинктивно ослабил движения, стук зазвучал слабее.

– Нет! Еще! Давай громче! – сорвалось с побелевших губ Аннеке.

Вадим грянул, как полковой барабанщик на плацу. Упорядоченные постукивания сменились дисгармонической дробью, но Аннеке, кажется, это и требовалось. Ее плечи то вздымались, то опадали, как у цыганки, пустившейся в пляс, а все, что ниже, казалось неподвижным изваянием. Карточку она поднесла к самому лицу, Вадим не видел ничего, кроме ее окаменелых пальчиков. Подумалось: не прекратить ли это представление, грозившее отнять у девушки все силы и – он слышал, что такое бывает с перестаравшимися ворожеями – лишить ее жизни? Но странное камлание с табуреткой, в центре мегаполиса, захватило уже и его самого, он не в состоянии был отложить импровизированный музыкальный инструмент, чтобы выдернуть себя и любимую из неодолимой экзальтации.

Дверь подалась вперед, через порог собрался переступить Серафим. Его поднятая нога зависла, он вылупил зыркалы. Еще бы! В его закуте, где отродясь не происходило ничего сверхъестественного, если не считать зеленых чертиков по утрам после перепоя, сейчас вершилось нечто из ряда вон выходящее. В нос шибало амбре, разбушевавшийся огонь вырывался из отверстой печурки, его протуберанцы выделывали колдовские выкрутасы. Постоялец Вадюха долбил палкой в сломанную табуретку, а студентка-лопарка с распущенными, как у ведьмачки, патлами и выпиравшими титьками раскачивалась, стоя на коленях, держала в руках глянцевитый прямоугольник и завывала так, что кровь стыла в жилах.

– Допился… – Серафим отер взмокшую плешь. – Факт, допился…

Его не слушали или попросту не слышали. Грохот нарастал, Аннеке взяла высочайшую ноту и внезапно с воплем умирающей роженицы повалилась на матрас. Вадим отшвырнул табурет, колотушку и подсунул руку под шею саамки.

– Аннеке! Ты жива?..

Она не отвечала. Опущенные веки не шевелились, всполохи пламени отражались на белых щеках, как в зеркале.

– Аннеке!

Блуждающий взор Вадима наткнулся на истопника, который стоял в дверях и перепуганно плямкал губищами.

– Чего стоишь, дятел, беги за врачом!

– Да где ж я его…

– Где хочешь! Беги, я сказал!

Серафим отступил назад и захлопнул дверь. Он был уверен, что застал нехристей за какой-то дикарской оргией.

Вадим сжал запястье Аннеке, – оно холодило, как сосулька, но пульс прощупывался. На глаза попалась кружка с лужицей на дне. Он понюхал: водка. – И капнул немного в полураскрытый рот девушки. Она отошла от обморока, попросила воды. Вадим зачерпнул кружкой из стоявшего у стены бочонка.

– Пей. Сейчас придет врач, даст тебе что-нибудь…

– Не надо. Мне уже хорошо. Разговор с духами много здоровья отбирать, ты же знаешь.

– Прости, что заставил тебя… Дурак! – Он наградил себя болезненной оплеухой.

– Что ты! – Аннеке привстала, расплескав воду из кружки. – Ты же не для себя, а для всех…

– Ты что-нибудь увидела?

– Да… Старый дом, крыша течет, в нем трое… мужчины и женщина. И еще один, связанный. Похож на Капу. – Она подняла упавшую карточку.

– Женщина – Надин?

– По-моему, она… Все быть в тумане, не очень понимаю.

– Где этот дом? Что возле него, помнишь?

На Вадима опять напала трясучка, на сей раз от нетерпения.

– Помню… Такая большая водокачка, но ее, кажется, разбирают… И что-то строят. Дома, бараки… Еще оттуда видно церковь и больницу…

– Погоди-ка! Водокачку р-разбирают в Сокольниках, на Колодезной… а р-рядом, в переулке, церковь. И больница Р-работного дома недалеко… Тот р-район весь перестраивают, р-расчищют площадки. Там будут новые коммуны… Аннеке – ты чудо!

Он поднял ее на руки, закружил.

– Отпусти, отпусти! Мне дурно…

Он положил ее на Серафимов топчанчик и сел у изголовья.

– Аннеке, милая… Я должен проверить то, что ты увидела. Это очень важно! Брошенных домов по Москве – пруд пруди. Чтобы милиции их обыскать, недели две нужно. Нельзя ждать, Надин и те двое смоются, ищи ветра в поле!

– Позвони в милицию, повтори, что я сказала, пусть отправят туда людей.

– Мне никто не поверит, я же вражье отребье… Нет. Надо самому.

Ничто не мешало Вадиму передать сведения Барченко, уж тот поднял бы ОГПУ, заставил Абрамова прокатиться в Сокольники и облазить все, что могло послужить укрытием для преступников. Но хотелось не так, хотелось по-другому! У Вадима с Надин и в особенности с Бюхнером имелись свои счеты, и столько злости накопилось, пока жил отщепенцем, что ни боязни, ни колебаний он не испытывал. Как обезвредить гадов, распланировал еще, когда подкарауливал их в храме на Первомайской. Вопрос заключался в том, где они. Ах, если б озарение Аннеке привело к цели!

– Ты обещать мне, что не… как же это у русских… не лезть на рожна?

– На р-рожон. Я ведь пообещал тебе, что мы будем вместе. Значит, ничего со мной не случится. Отдыхай и жди. К вечеру приду.

Если бы Аннеке была в состоянии, она бы не отпустила Вадима одного. В крайнем случае отправилась бы за ним без его ведома. Но волшба вымотала ее, – дед Чальм после такого отлеживался иногда сутки-двое. И она знала, что в предстоящей вылазке станет не помощницей, а бременем.

– Иди. Я попрошу Великого Аййка, чтобы он защитить тебя.

Вадим воспринял ее слова всерьез. Он не побрезговал бы сейчас ничьим содействием, будь то лопарский Аййк, славянский Перун или какой-нибудь ацтекский Кетцалькоатль, чья кукла стоит в кабинете у шефа.

Вадим поцеловал лежащую Аннеке и вышел.

Неприметная Колодезная примыкала к улице Короленко, которую по старинке называли Ермаковской. Извозчик ссадил Вадима возле богадельни, переоборудованной под учебную мастерскую. Короткий променад – и вуаля, вот она, Колодезная. Лет сто назад из здешнего источника, именовавшегося Святым колодезем, брали воду жители, так как Мытищинский водопровод сюда не доставал. В двадцатые водоснабжение наладили, Преображенскую водокачку, поставленную на месте колодца, приговорили к демонтажу, а заодно задумали реконструировать и весь квартал – старье снести, а взамен выстроить пяти- и шестиэтажные здания в новомодном стиле конструктивизма.

Для Вадима все здесь было неведомым. В Сокольники он ездил редко, а на Колодезную попал впервые. Выручали сверхчуткие уши и ночное зрение – пользуясь темнотой, никем не замечаемый, он обошел всю сравнительно недлинную улицу, смотрел и слушал. Дошел до примыкавшего к ней одноименного переулочка, но нигде не увидел ни единого огонька. Не курились над крышами дымы, не похрустывали открываемые двери. По причине начатого коренного переустройства жилые здания были расселены и высились безмолвными остовами, напоминающими надгробные дольмены. Однако от слуха Вадима не укрылось то, чего не расслышал бы никто иной, – тихие-тихие голоса, что просачивались сквозь кладку одной из полуразрушенных одноэтажек.

Вадим сделал стойку, как охотничий сеттер. Вот оно! Он подобрался поближе и замер возле угольно-черной подвальной амбразуры. Изнутри его никто не видел, говорившие тоже находились вне пределов его зрения, зато все было отлично слышно. По первым же донесшимся из отдушины словам Вадим сообразил, что нашел именно тех, кого искал.

– Мое пристрастное мнение вам хорошо известно, господа, и оно состоит в нежелании дольше оставаться в этой недружелюбной стране, а поскольку мы благодаря совместным усилиям добились цели, поставленной в самом начале нашего предприятия, и получили требуемое, то не следует ли нам без какой-либо раскачки покинуть наш приют, недостойный, прямо скажем, леди и джентльменов, принадлежащих к высшему классу общества и претендующих на условия, более соответствующие их социальному положению, вследствие чего…

Это Бюхнер, его словесный понос ни с чем не спутаешь. Как всегда, ему не дают докончить:

– К высшему классу? Окститесь, Людвиг… пчхи!.. Уж я-то знаю, кем был ваш папаша. Ассенизатором в Берне. А мамаша вкалывала прачкой, трусы знатным господам стирала. А может, и еще по какой части подрабатывала, история умалчивает…

– Вы несносны, Шварц! – взвился оскорбленный швейцарец, произнеся, наверное, самую короткую фразу в своей жизни. – Если вы будете продолжать в том же духе, я возьму пример с наших славных предков… а они и у меня были славные, что бы вы там ни сочиняли… и потребую сатисфакции, ибо законы чести гласят, что в случае…

– Да полно вам! – послышалось распевное хрипловатое контральто. – У нас на руках груда золота, а вы дуэли устраивать вздумали.

Надин. Вся кодла в сборе. Вот, оказывается, где их лежбище! Безжизненная улица, дом-саркофаг, подвал… Долго бы ОГПУ их искало!

Вадим, соблюдая осторожность, слегка просунулся вперед и заглянул в продух. Рисковал он умеренно: освещение на Колодезной отсутствовало, и едва ли кто-то из подвальных сидельцев заметил бы, что оконце перекрыла чья-то тень. Вадим же и в кромешности прекрасно разглядел всех троих, а с ними и четвертого, за которого так переживал. Актер, понурясь, сидел в углу, справа от железной двери, связанный по рукам и ногам. Во рту у него торчал замусоленный пук тряпья, потухшие глаза не выражали ничего, кроме страдания.

– Согласна с Бюхнером, пора выбираться, – продолжила Надин, все так же нараспев. – В этой сырости ревматизм подхватить – пара пустяков.

– Кх-хе-кх-хе! – не то засмеялся, не то закашлялся простуженный Шварц. – Вам ли плакаться? Я в этой сырости уже полмесяца прозябаю, а вы все время в отеле… пчхи!.. в теплой постельке, герра Ласкера ублажали…

– Свинья! – чуть не плюнула в него Надин с отвращением. – Да если бы не я, не видать бы вам ни Капабланки, ни денег!

– А кстати сказать, – снова принялся свивать свою бесконечную пряжу Бюхнер, – раз золото при нас, не следует ли нам устранить заложника, который, не представляя более никакой пользы, будет только осложнять наше передвижение и, кроме того, создавать опасность ввиду того, что его присутствие среди нас неминуемо вызовет ряд затруднений, каковых лучше было бы избежать, в связи с чем я предлагаю…

– Людвиг – вы просто Калигула какой-то… пчхи!.. – Доктор Шварц брякнул вынутым из кармана коробком спичек и зажег одну. – Вам волю дай, вы всех поубиваете.

Подвал озарился колеблющимся огненным пузырьком. Вадим не стал отступать от окна, готовясь к своему выходу, то есть наоборот, к эффектному входу. Он проверил, легко ли достается «Баярд» из правого кармана и взялся руками за нижнюю грань окошка, достаточно широкого, чтобы в него протиснуться.

Бюхнер достал портсигар, набил ноздри белым порошком. При свете зажженной Шварцем спички Надин подошла к связанному человеку и выдернула у него изо рта тряпичную затычку.

– Что будем делать, сеньор чемпион? – спросила с издевкой. – Тут некоторые рекомендуют вам кишки выпустить. Как вы на это смотрите?

– М-м-м! – запрыгал на пятой точке связанный, вращая выпяленными зрачками.

– Да кончайте его, чего там!.. пчхи!..

«Пора!» – подумал Вадим.

Он протолкнул плечи в отдушину, вделся в нее гибким телом, упал на выставленные ладони, бильярдным шаром прокатился по полу и встал, как лист перед травой, перед преступной троицей. Пистолет сам скакнул в руку. Пам! пам! – отдались под низким сводом заглушенные шумоподавителем выстрелы. Две пули – два трупа. Целил прямой наводкой в головы и не промахнулся. Бюхнер и Шварц свалились один на другого, как человечки из папье-маше, у которых оборвались нитки, крепившие их к лагам кукловода.

Двумя меньше. Надо было сделать это еще тогда, в церкви. Постеснялся осквернять храм, пусть и разоренный. Но теперь ошибка исправлена.

Спичка выпала из пальцев Шварца и погасла. Надин прикрылась сумочкой. Вадим был полновластным хозяином положения – как и рассчитывал.

– Вы меня видите, мадам?

– Мадемуазель, – поправила она злобно. – Нет, не вижу.

– А вы передо мной – как на блюдечке. Бросьте мне вашу сумку.

– Еще чего!

– Бросьте. – Он пощелкал предохранителем «Баярда», чтобы до нее лучше дошло. – А то вдруг у вас там еще одна инфразвуковая пушка.

Надин искривила тонкие губы и запустила сумочкой, как волейбольным мячом, в слабо видневшуюся отдушину. Вадим поймал пущенный снаряд на лету и бросил к ногам. Потом глянем, что припасено в дамском арсенале.

Дублер Капабланки испустил ликующий вопль. Горемыка, знать, уже распростился с жизнью, а тут на тебе – явился отважный рыцарь и избавил от смерти. Как в романах Вальтера Скотта.

– Натерпелся? Сейчас р-развяжу…

Держа Надин под прицелом, Вадим бочком приблизился к страдальцу. Тот протянул ему скрученные толстым корабельным линем запястья. Узлы завязаны на совесть, еще и отсырели, сразу не распутаешь.

Вадим левой рукой попробовал распустить слипшийся веревочный комок, но тут произошло то, от чего он забыл и про свое занятие, и про мычащего мученика.

– Потешно, – вдруг выговорила Надин, перейдя с французского на русский. – А ты за два года почти не изменился.

Вадиму стоило немалых усилий, чтобы подавить возглас. Оставив так и не развязанного артиста, он выпрямился, вполсилы выдохнул:

– Адель?!

Он ни за что бы не смог узнать свою старую знакомую, с которой нелегкая свела его на Крайнем Севере. Рыжеволосая бестия, медичка из карельских Лоухов, она прибилась к экспедиции Барченко, одурманила Вадима своей красотой и едва не погубила. В последний раз он видел ее на льду заполярного озера, истерзанную гигантским медведем. Ее лицо было исполосовано когтями-кинжалами, скальп с шевелюрой содран, кровь хлестала из ран. Никто не знал, куда она делась, лопарские старожилы в один голос уверяли, что с такими повреждениями невозможно выжить в зимней тундре [11]. В мыслях Вадим давно похоронил ее, и лишь изредка, ночами, приходила она к нему в кошмарных видениях, как нежить из нянькиных сказок, слышанных в детстве. Хохотала, раздирая окровавленный рот, протягивала лишенные кожи руки в сплетениях пульсирующих сухожилий, а выше бровей у нее было что-то похожее на сморщенную багряную шляпку гриба, которая сочилась тошнотворной гнилью… Вадим просыпался, сотрясаемый, как в припадке, и до первых рассветных лучей сидел, обхватив подушку и силясь избавиться от вымораживающей фантасмагории.

Теперь же она стояла перед ним, живая, без жутких ран, и плоть ее была облечена в кожный покров, как у всякого нормального человека.

– Как ты выжила?.. А твое лицо… твои волосы!..

Дыхание сперло, Вадим говорил, сбиваясь, слова раскатывались куда попало, как горошины.

Надин, она же Адель, выгибала подковкой напомаженные губки и, кажется, наслаждалась моментом.

– Ты бы посмотрел на себя. Умора! Я думала, ты меня раньше раскусишь. Это было бы очень некстати… Знаешь, что было труднее всего? Не произносить это дурацкое «потешно»! Оно же ко мне, как банный лист, пристало. Когда по-французски или там по-немецки, спокойно обхожусь, но стоит на русском заговорить, само с языка срывается… – И она повторила трижды, с явным наслаждением: – Потешно! Потешно! Потешно!

Направленный на ожившую фурию пистолет вилял, как собачий хвост. Недоразвязанный актер по-щенячьи повизгивал, колготился на полу, но Вадиму было не до него.

– У тебя все другое… и внешность, и голос…

– Голос – потому что связки повреждены. Да-да, с тех самых пор… Но все думают, что это у меня от курения. Будь добр, кинь мне сумочку, папиросы достану… Нет там инфразвуковой пушки, не бойся.

Вадим пяткой подтянул к себе ее клатч, пригнулся, порыскал наобум в теплом замшевом нутре, наткнулся среди различных женских фитюлек на прямоугольную пачку, вытащил. «Голуаз». Советские, конечно, эта цаца не курит, ей заграничные подавай.

– На! – Он бросил ей пачку, а вслед за ней и зажигалку. Сумочка осталась рядом, мало ли что там, промеж пудрениц и баночек с тушью. – Ты же р-раньше не курила…

– Потешно… От такой житухи закуришь. И это еще цветочки. Бюхнер меня кокаином соблазнял, еле устояла.

– Как тебя теперь называть?

– Называй Надин. – Она подцепила короткую сигарету, набитую темным табаком, сунула в рот и закурила, глубоко затягиваясь. – От родного имени я отвыкла… С декабря двадцать третьего то во Франции живу, то в Германии, представляюсь русской эмигранткой, пострадавшей от большевизма. Миф стандартный: жила-была дворянская семейка, а тут – бах! – революция. Папеньку с маменькой изуверы коммунистические лютой смерти предали, мне увечья нанесли, еле-еле вырвалась, скитаюсь по чужбинам…

– Но как ты с Севера выбралась? Как в тундре не замерзла?

– Потешно… Во всяком случае, не твоими молитвами. Держу пари, ты молился как раз об обратном.

– Я вообще не молился. Не умею.

– А я молилась. Шептала что-то, сама не помню, что, не помню, кому… то ли ему, – она показала сигаретой вверх, – то ли другому, – махнула вниз, – но кто-то из них меня спас. Шла, пока ноги держали. Наугад… местности не знала, и глаза кровью залило, ничего не видно… Потом силы кончились, упала. И представь себе: когда уже с жизнью попрощалась, слышу – голоса, кто-то меня окликает… Если коротко, то мимо лопари проходили. Не те, что из Ловозера. На Мурмане лопарских племен – черт на печку не вскинет. И они вечно кочуют – с севера на юг, с юга на север. Эти с Кильдина шли. Подобрали меня, выходили. Я им сказала, что сбежала из-под ареста, и в тундре меня медведь порвал. Почти правда. Они Советскую власть недолюбливают, – не выдали. У них нойд не хуже Чальма, травами меня лечил, пометом птичьим, оленьей желчью… фу!..

Она сглотнула взбухший в горле сгусток и, игнорируя нацеленный на нее «Баярд», которого, впрочем, в темноте почти не различала, уселась на брошенную кем-то в подвале деревянную колоду. Глубоко вдохнула табачный дым – от воспоминаний ее замутило.

Вадим подошел ближе и опустил пистолет. Стыдно было целить в невооруженную женщину, которая не проявляла признаков агрессии и не выказывала намерения бежать.

– А в Европе как оказалась? Тоже лопари посодействовали?

– Потешно… Куда им до Европы! Но в целом ты угадал. У них родственные связи с племенами из Финмарка, переправили меня через кордон, едой снабдили. Пошла в Стокгольме в Общество поддержки жертв большевизма, горючими слезами залилась… Хотя можно было и без слез – у меня тогда такой вид был, хоть в фильмах ужасов снимайся. Лысый череп с клочками волос, сплошные рубцы отсюда досюда. – Надин прочертила вдоль лица дымную кривую. – В эмигрантской прессе галдеж поднялся: «Новые зверства комиссаров… живодеры-людоеды…» Не читал?

– Не попадалась мне эмигрантская пресса. Ее только высшее руководство ОГПУ читает, и то вряд ли от корки до корки.

– Потешно… А там я сразу популярной персоной стала, насобирали мне денег вскладчину и отправили в Штаты, к профессору Газандяну.

– Армянин?

– Уже лет двадцать как американец. Начинал зубным врачом, но в войну занялся пластической хирургией. Покалеченных было много, знай набивай руку… Преподает в Гарварде, имеет собственную клинику, народ туда валом валит. Его считают чародеем. Он мне лицо из лоскутков собрал. Не такое, как было, но вполне сносное. Только с волосами не получилось, приходится парик носить. И глаза навыкате, но под очками их не видно…

– А как же Ласкер? Где ты с ним познакомилась?

– В Берлине. Я вернулась туда после лечения. Ласкер готовился к поездке на турнир в Москву, ему нужна была переводчица и помощница.

– К тому времени вы с этими двумя, – Вадим указал дулом «Баярда» на тела Шварца и Бюхнера, – конечно, уже р-разработали аферу с похищением Капабланки, но вам требовалось проникнуть в Советский Союз. Ласкер, сам того не ведая, притащил тебя на прицепе.

– С двумя? Потешно… Нас было больше.

– Знаю. Был еще англичанин Ломбертс, связник, его вы отправили заранее под видом коммерсанта, чтобы передать инструкции тем, кто ждал вас здесь. То есть ротмистру со шрамом и Федько. Но нельзя было учесть, что Ломбертс нарвется на грабителей, они его зарежут, и ваша шифровка попадет к чекистам.

Надин докурила сигарету и изящно потушила ее о подошву туфельки.

– Потешно… А ты не утратил сообразительности. Я догадывалась, что именно ты создашь нам проблемы. Сделала все, чтобы тебя устранить, но тебе везет. И от пуль на кладбище увернулся, и от ножа в Нагатино, и из тюрьмы ушел… Ты выиграл, а я проиграла.

Что-то ненатуральное проскочило в ее словах, какая-то хитринка. Вадим это отметил, но не придал значения. Он пребывал в уверенности, что Надин полностью в его власти. Сейчас они закончат беседовать, и он отведет ее на Лубянку, сдаст по всей форме вместе с золотыми червонцами, и дело будет закрыто.

– А эти прощелыги – кто они? Шварц – он правда ученый или как?

Надин сняла очки, потрогала пальцами набрякшие от усталости веки. Глаза у нее действительно выпирали двумя полушариями, как у земноводной твари.

– Ученый. Не гений, но ума ему не занимать. Жаль, что ты его убил, он мог бы сконструировать еще что-нибудь, кроме инфразвукового излучателя. Как человек, он был полное говно, но это свойственно недооцененным дарованиям.

Почему она посматривает на дверь? Кого-то ждет?

Вадим сделал два шага вперед и потрогал покрытый ржой засов, задвинутый в пазы до упора. Нет, в подвал никто войти не сможет. Сбежать у Надин тоже не выйдет, – Вадиму достанет и четверти секунды, чтобы вскинуть пистолет и застрелить ее.

Она прикинулась, будто не замечает его манипуляций, а может, и впрямь не замечала, поскольку определяла движения лишь по шороху. Достала из пачки вторую сигарету, прикусила ее фарфоровыми зубами, вставленными, верно, в той же клинике профессора Газандяна, и чиркнула зажигалкой, на миг осветив помещение.

– Потешно… Бюхнер был тупицей, а Шварц… Сплошной мозг. Напыщенный, самовлюбленный. Любил дешевую показуху. Подбрасывать шахматные фигурки – это его придумка. Ассоциировал черного короля с самим собой. Мол, фамилия у него говорящая, а в жилах течет кровь прусских монархов. Глупость, но простительная.

Тут снова протяжным стоном дал о себе знать дублер Капабланки. Он ненадолго притих, внимая увлекательной перемолвке между своим спасителем и похитительницей, но решил, что сносить далее дискомфорт невозможно. Путы немилосердно давили, пол обжигал холодом, несмотря на стеганые штаны.

– Тысяча извинений! – Вадим повернулся к исстрадавшемуся актеру. – Айн момент.

Он взялся развязывать узлы на веревках. Он стоял к Надин боком, к оконному проему спиной. Влажный линь еле поддавался. Вадим распутал один узел, стягивавший руки артиста, и внезапно услышал позади себя вкрадчивый голос:

– «Взвейтесь кострами, синие ночи! Мы – пионеры, дети рабочих…»

Абрамов? Он-то здесь с какого перепою?

Вадим повернулся к амбразуре и увидел своего гонителя. Тот всунулся в подвал верхней частью туловища и поигрывал наганом. В левой руке у него был фонарик, луч которого жестко бил в глаза.

– Что, гражданин Арсеньев, набегались? А мне ведь сердце-вещун подсказывало, что когда-нибудь наши с вами дорожки сойдутся… Бросьте пистолет!

Вадим чуток помедлил. Отработанная реакция позволяла сделать скачок и одновременно пальнуть от пояса в растянутую самодовольной улыбочкой мордализацию. С каким бы удовольствием это сделал! Но нельзя. Коли Абрамов его выследил, значит, где-то поблизости чекистский или милицейский наряд. Негоже столь высокому ответственному лицу в одиночку шлындать по задворкам. Получается, что никуда Надин препровождать не нужно – можно сдать ее прямо сейчас, изложив обстоятельства задержания. На сладкое пойдут убитые бандиты. Артист все подтвердит, и не останется у Советской власти насчет Вадима Арсеньева ни малейших сомнений. Еще и наградят за самоотверженность.

Поэтому прыгать и стрелять он не стал, а пустил юзом по полу «Баярд» и проговорил незлобиво:

– Вы, товарищ Абрамов, не в того целитесь. Р-разрешите вам представить: Надин, она же Адель, она же… ладно, имена после посчитаете. Главная вдохновительница и предводительница банды «Черного Короля». Прошу любить и жаловать.

Абрамов свесился и длиннющей, как у шимпанзе, рукой подхватил Вадимов пистолет.

– Пристрели его, Алексис, – выцедила сквозь искусственные резцы его вдохновительница. – Он мне надоел.

Это что такое? Вадим впал в столбняк, глядя, как чин из ОГПУ перебрасывает «Баярд» государственной преступнице, а та ловит оружие и со сноровкой знающего человека проверяет обойму.

– Зачем же убивать, Адочка? – промяукал Абрамов. – Он пригодится. Нам еще отсюда выбираться…

Адочка? Он знает ее давнее имя. То есть для него она – не девочка на побегушках у Ласкера. Вадим схватился за голову. Ах, сучий ливер! Как же можно было дать такого маху – проглядеть предателя у себя под носом? Вот же он – информатор из политуправления, окопавшийся там много лет назад. А в высших эшелонах сидят и мозгуют: кто это сливает на сторону секретные сведения? Вадим думал, что Федько, но тот по сравнению с Абрамовым – букашка. Обдурили, облапошили, как юнца!

– Что иллюминаторами лупаешь? – подхихикнул Абрамов. – Не ждал? А у нас, братец, давно уже все схвачено, за все заплачено… «Будь такие все, как вы, ротозеи, что б осталось от Москвы, от Расеи?»

Из-под стены раздался нутряной животный рев. Это Артур Авокадов, поверивший было в божественное спасение, затрубил, как мамонт, которого неандертальцы столкнули в яму, на утыканное кольями дно. Покуда Вадим корил себя за несообразительность, актер изловчился, развязал веревки на ногах и стремглав бросился к двери. Он схватился за сланцево-серый, изъеденный засов, но две пули в спину – от Надин и от Абрамова – оборвали его никчемную жизнь.

– Что вы натворили! – вскричал Вадим. – Чемпион мира…

– Не чеши лохматого, дружище, – зевнул Абрамов. – Уж тебе-то известно, что чемпион живехонек, обыграл сегодня Земиша, откушал консоме и почивает себе в «Национале».

– Потешно… Посвети-ка. – Надин пошла за повернувшейся световой спицей и всмотрелась в застреленного актера. – А это тогда кто?

– Петрушка ярмарочный. Двойник. Он вам что же, не признался?

– А как он мог признаться, если он немой? – выдавил Вадим, чей взгляд был прикован к убитому.

– Потешно… То-то он ни бэ, ни мэ, ни кукареку. Но как же нам за такую мелюзгу двести тысяч отвалили?

Абрамов приосанился, что в его положении – верхняя половина здесь, нижняя на улице – было не слишком просто.

– За деньги – спасибо мне. Ты бы слышала, какой грай на совещании у Менжинского завели… Но я настоял, чтобы выплатили сполна. И как руководитель операции по вашему с ними, – кивок на трупы – отлову получил согласие. «Веди, Буденный, нас смелее в бой! Пусть гром гремит, пускай пожар кругом, пожар…»

– Недолго тебе в руководителях ходить, – напророчил Вадим, представляя, как за провал операции отдадут Абрамова под революционный суд и нашпигуют свинцом, точно рождественского гуся яблоками. – Тебе теперь на Лубянку дорога закрыта.

– Чудила ты! Кто сказал, что я на Лубянку собираюсь? У меня нонче деньжищ – куры не клюют! – Абрамов показал в угол, там лежал мешок, в распоротом пузе которого переливались шафранным цветом червонцы. – И делить уже не на четверых придется, а всего на двоих. Мы ж друг друга не обидим, правда, Адочка?

Вадим понял, что опять просчитался. Конечно же, Абрамов, получив такой куш, на службу не вернется. Чай, все годы, что протирал штаны у себя в кабинете, подгадывал момент, чтобы сорвать банк и дать деру за границу, к своим буржуазным закадыкам. С кучей золота будет жить припеваючи и посмеиваться над Советами, которых так славно объегорил.

Заехать ему, что ли, с правой в пятак? Нет, расстояние – шага три, пока преодолеешь, он успеет выпалить. Да и Надин вооружена, расстреляют из двух стволов, как жестяного медведя в тире. Хотя, если по-другому взглянуть на ситуацию, жизнь ему все равно не сохранят. Уж лучше погибнуть геройски…

– Помирать тебе еще рано, – в унисон его мыслям сказал Абрамов. – Будешь для нас каким-никаким прикрытием. Подстраховкой на случай… «Мы – кузнецы, и дух наш молод, куем мы счастия ключи…»

– Потешно… На кой ляд нам такое прикрытие? Его свои же с удовольствием пристукнут, не поморщатся.

Гадина, змеюка подколодная! Два года назад ластилась, пела сладкоголосой сиреной про любовь нерушимую, а теперь вон как! «Прикончат… не поморщатся…»

– Экая ты бессердечная, Адочка! – Луч фонарика мазнул по Вадимову лицу, по мокрым торчащим вихрам. – Пощадим его, а? У него в ОГПУ заступники есть, не позволят ему за понюшку пропасть.

– Ты же говорил, что и без подстраховки обойдемся. Хвастался?

– Что ты! У меня все честь по чести. Железно! Но соломки подстелить никогда не помешает… «По долинам и по взгорьям шла дивизия вперед…»

Что они задумали? Надо бы выведать.

– Погорите вы, господа хорошие. – Вадим принял независимый вид. – Москва оцеплена, вас задержат на первой же заставе. А если и вырветесь из города, то до границы отсюда – добрых семьсот километров. На автотрассах и на железке патрули дежурят, мне Барченко р-рассказал. Проверяют всех без р-разбора.

– Потешно! Слышишь, Алексис? Он нас уже приговорил. – Надин подошла к Вадиму и отвесила ему звонкую пощечину. – Умолкни, если не хочешь, чтобы тебе, как этому фигляру из погорелого театра, язык укоротили…

– Он замолкнет, Адочка. Сейчас мы его делом займем, не до трепотни будет.

Подкрепляя свои слова, Абрамов пролез в подвал, расфасовал золото из мешка в две прочные торбы и пристегнул их кандалами к рукам Вадима.

– Будешь у нас за носильщика. Топай на выход!

Вадим еще надеялся, что выстрелы привлекут к дому дежуривших где-нибудь недалече милиционеров, но потом вспомнил, что стрелял из пистолета с глушителем. Такой же шумопоглощающий набалдашник был навинчен и на револьвер Абрамова.

Нагруженного несметным богатством Вадима вывели наверх. После затхлости подвала свежий уличный воздух вступил в голову, как крепкое вино. Крикнуть? Звездануть Абрамову торбой по тыкве? Это значит, пасть смертью храбрых, но толку-то? Схватить этих подонков некому. Если и услышит милиция, то пока прочухается, пока добежит…

– Иди туда, – повелел Абрамов и показал фонариком на улицу Короленко.

Вадим пошел. Набитые червонцами торбы нещадно оттягивали руки, кольца наручников врезывались в запястья. Он шел медленно, подволакивая ноги.

– Шевелись! – поторопила его Надин и несильно стукнула рукояткой пистолета по крестцу, а потом заговорила с Абрамовым: – Где твоя машина? Мы-то свой «Олдс» бросили, глаза уже всем намозолил…

– Здесь, на Ермаковской… Не совсем чтобы моя. Служебную брать не стал, сразу бы вопросы начались: почему без шофера на ночь глядя? Поймал такси. Да вот же!

На перекрестке стоял автомобиль «Рено». У Вадима дрогнуло сердце – он узнал потрепанную машину, на которой однажды ехал из шахматной секции в Главнауку.

Водитель стоял возле открытой передней дверцы и смолил папиросу «Ира» – единственное, что, по выражению поэта Маяковского, осталось в СССР от старого мира. Абрамов спрятал наган в кобуру, заслонил собой Вадима, состроил радушную гримаску.

– Заждался? Заводи, поедем.

Таксист ответил коротким кивком и полез в салон, но его случайно брошенный в сторону взгляд задержался на Вадиме.

– А что это он у вас к сумкам п´икован?

– Шнифер это. С поличным взяли, – втолковал Абрамов. – Не вошкайся, заводи!

Водитель плюнул на недокуренный бычок и сунул его в карман куртки. Вадим с мольбой расширил глаза. Эх, жалость, что не числилось в группе Барченко спецов по телепатии. Как бы пригодился этот навык! Протелеграфировал бы на ментальной волне: пособи, братишка, огрей этого перевертыша чем-нибудь тяжелым по кукундеру, а с мразью, что пистолетом мне позвоночник шлифует, я и сам совладаю…

Нет, не дошла мыслительная морзянка до таксиста. Но что-то он, несомненно, почувствовал, потому что переминался с ноги на ногу и за руль не лез.

– Да что ты как глиста в навозе! – рассердился Абрамов и скомандовал Вадиму и Надин: – Айда на заднее сиденье!

– Секундочку! – осмелел шофер. – Можно на ваш документик взглянуть? Вы гово´или, что из ГПУ, но това´ищи с Лубянки домушниками не занимаются…

Кто тебя за язык тянул, умник? Вадим придержал обреченный вздох и услышал не предвещавший ничего хорошего голос Абрамова:

– Документик тебе? Что ж, сам напросился… «Когда я на почте служил ямщиком, был молод, имел я силенку…»

Напевая, он вытащил револьвер. Пам! – и таксист свалился у колеса.

– Потешно… – хрипнула сзади Надин.

Вадим колыхнул торбой, привешенной к правой руке. И примерился с разворота засандалить мерзавке так, чтоб разошлись все швы, наложенные на ее витрину профессором Газандяном. Но в лоб уперся наган Абрамова.

– Не балуй! В машину, я сказал! А ты, Адочка, будь с ним побдительнее. Вишь, как у него глаз разгорелся!

Вадима с торбами втиснули в заднюю половину «Рено». Надин уселась рядом, ввинтив «Баярд» пленнику в селезенку. Абрамов скоренько оттащил убиенного шофера в придорожную канаву и прыгнул на водительское место. Улица была пуста, время за полночь.

– Погнали! «Эх, яблочко, катись до нэпмана! Спекулянт кричит, пузо репнуло!»

Автомобиль устремился на север. Жалостно попискивали амортизаторы, в железной брюшине что-то грюкало. «Ну-ну, – подумал Вадим. – Далеко же вы уедете на этой таратайке…»

На Оленьем Валу повернули влево. Вадим увидел Егерский пруд и приметное здание приюта для малолетних. Он покрутился, устраивая торбы на полу, чтобы расслабить руки, и посмотрел на застывшую, как сфинкс, Надин. Ее губы были плотно сжаты, глаз за темными очками не разглядеть. У Вадима еще в подвале промелькивала мыслишка применить на практике опробованный способ – отправить и ее, и Абрамова в нирвану, как давешнего охранника в Таганской тюрьме. Беда в том, что для успешного гипнотического воздействия требовалось зафиксировать взгляд реципиента. Надин же всегда пряталась за очками, а Абрамов, подобно всем душепродавцам, избегал смотреть в упор. И как загипнотизируешь сразу двоих? Может, у Овцына бы получилось, но на то он и мастер…

Абрамов правил одной рукой, – шинель он рассупонил, фуражку сдвинул набекрень.

На Сущевском машину тормознул красноармейский дозор. Заметив издалека конников в островерхих буденовках, Надин завесила боковины авто изнутри клеенчатыми шторами, а потом опустила кожаную перегородку, отделившую водителя от пассажиров.

К остановившемуся «Рено» подъехал одноглазый верховой с черной флибустьерской повязкой.

– Кто такие? Куда следуете?

Абрамов поправил фуражку, толкнул дверцу, вышел из машины и выпятил перетянутую портупеей грудь с орденом Красного Знамени. Он молча протянул проверяющему мандат за подписью Дзержинского.

– «Дано сие… – туго задвигались губы патрульного. – Алексею Арнольдовичу… в том, что он состоит на службе… в должности начальника… разрешено иметь при себе оружие…»

Дотошный корсар дочитал шаблонный текст до конца, вернул удостоверение и вытянулся.

– Виноват, товарищ Абрамов! Есть приказ проверять всех без исключения.

– Правильно делаете, боец! Приказы надо выполнять. «Солнце всходит и заходит, а в тюрьме моей темно…» Я могу ехать?

– Так точно! – Одноглазый откозырял и уточнил, взглянув на зашторенный сзади автомобиль: – Вы один?

– Один. Еще вопросы?

– Счастливого пути.

Абрамов не спеша сел за руль, завел мотор и повел «Рено» дальше. Вадим слышал каждое слово, рвался позвать на помощь лихих кавалеристов, но Надин вдавила «Баярд» в подвздошье и покачала головой, недвусмысленно намекая на печальные последствия необдуманных действий.

Шторки так и остались неотдернутыми. Вадим не видел, куда направляется авто, ориентировался преимущественно по ощущениям. Прямо, прямо, прямо… налево, но поворот не слишком крутой… еще прямо… направо…

Он не удержался:

– Куда мы едем?

Вадим получил от Надин ожидаемое:

– Не твоя собачья забота. Приедем – узнаешь.

Он обождал и спросил наново:

– Давно вы с Абрамовым якшаетесь? Это ведь он тебе про меня р-рассказал, тогда, в двадцать третьем? Никто ж не знал, что меня на службу в политуправление приняли, кроме тех, у кого допуск…

На откровение он не рассчитывал, однако непредсказуемая гарпия сменила гнев на милость.

– Потешно… Что же тебе так неймется? Твоя жизнь сейчас рваной подошвы не стоит, а тебя совсем другое волнует. – Она потрогала, не расстегнулись ли наручники, и убрала пистолет. – Черт, рука затекла… Ладно, слушай, если интересно. Все равно уже никому не расскажешь… С Алешей мы в питерском госпитале пересеклись, где он после немецкого плена лежал. Я там медсестрой работала. Его в Германии завербовали, забросили в Россию, но агентурой не обеспечили. Вот он и искал верных людей…

– И вот так, наобум лазаря, все тебе выболтал? А вдруг бы ты сотрудницей чрезвычайки оказалась?

– Дурак ты. Он меня два с половиной месяца обрабатывал, пока не уверился, что большевики для меня – хуже горькой редьки. Потом в Москву уехал, а я в Карелию. Дальше ты знаешь.

– Как же это он, такой серьезный р-резидент, на золото позарился? Р-разочаровался в хозяевах?

– Потешно… Им кто только не командовал: сначала немцы, потом англичане, потом беляки недобитые. В конце концов ему это надоело, захотел пожить для себя, не трястись от страха, что какой-нибудь чекист въедливый его разоблачит. И тут я передаю ему весточку: так, мол, и так, есть дельце. Пособишь – в наваре останешься. Он даже еще одного агента подключил – Федько. Но тот очень уж быстро прокололся, пришлось убрать…

Вадим не стал говорить, что слежка за Федько не была санкционирована политуправлением. Обойдется Надин без тонкостей.

– Здорово вы все провернули, спору нет. И меня красиво подставили. Минный прибор Абрамов достал? А то как же! Кого б еще к секретным р-разработкам допустили… Да только не вывезти вам золото из страны. Абрамова завтра хватятся, досмотры еще строже пойдут. И кранты вашей концессии. Даже до Твери не доедете.

Надин гыкнула – или ему показалось?

– Потешный… В шахматы играешь?

– Играю.

– А на два хода вперед не видишь.

Надин отодвинула клеенку. Мимо проплывали плохо освещенные складские помещения и мастерские.

– Где это мы? – Вадим приник к проему. – Ходынское поле?

Да, «Рено», позвякивая, катило по печально знаменитой Ходынке. Именно здесь в начале семнадцатого века Лжедмитрий бился с войсками князя Шуйского, а сравнительно недавно, лет тридцать назад, в коронационной давке погибли без малого полторы тысячи человек. Но о тех трагических событиях уже ничто не напоминало. Автомобиль проехал рядом с обезглавленным храмом, где ныне размещалось общежитие. Показались Октябрьские казармы. Вадим надеялся, что машину снова остановят: как-никак военный объект. Но казармы безмолвствовали – всех солдат, согласно указанию наркома, поставили в оцепление вокруг Москвы.

На глаза попалась раскоряченная арка с надписью «Аэродром им. тов. Троцкого». Под нее и поднырнуло «Рено», ведомое Абрамовым. На пропускном пункте опять задержались. Вадим слышал, как дудел гугнивый вахтер: «Режим… никого не пущать… скоро испытания…» Абрамов отвечал ему резко, грозил арестом. Подействовало – пропустили.

Первому российскому аэродрому в июне исполнилось пятнадцать лет. Построенный на средства любителей авиации, он и по сей день оставался главным полигоном для обкатки летательных аппаратов, а с позапрошлого года четырехместные монопланы «АК-1» стали выполнять пассажирские полеты из Москвы в Нижний Новгород. Четыреста двадцать километров за два с небольшим часа – грандиозное достижение науки и техники! Избранные могли также улететь нерегулярными рейсами через Кенигсберг в Берлин. Имя одного из вождей революции Льва Троцкого было присвоено воздушной гавани приказом Реввоенсовета.

Сбоку потянулись ангары, числом шесть. В них стояли аэропланы. На дверях висели пудовые замки, а вдоль длинных сооружений прохаживались часовые. Их было двое. Обыкновенно аэродром охранялся гораздо большими силами, но возникшая в Москве нештатная ситуация заставила армейское командование задействовать все возможные ресурсы.

Вадим похолодел. В мозгу вспыхнул виденный на днях газетный заголовок: «В Советском Союзе готовится к запуску первый в мире двухмоторный тяжелый бомбардировщик». Что же там было еще? Он напряг тренированную память, и в воображении – черным по белому – оттиснулась вся заметка целиком:

«Советские авиаконструкторы под руководством А. Н. Туполева, выполняя задание партии и правительства, разработали тяжелый бомбардировщик «АНТ-4». Впервые построен цельнометаллический аэроплан, способный нести бомбовую нагрузку свыше тонны. Корпус выполнен из сверхлегкого металла – кольчугинского алюминия – с применением незначительного количества стали. Аэроплан, оснащенный двумя моторами мощностью 680 лошадиных сил, развивает скорость до двухсот верст в час, что позволяет ему покрывать расстояние в тысячу верст менее чем за пять часов. Создатели «АНТ-4» с гордостью сообщают, что построили воистину грозное орудие, направленное на отражение атак мирового империализма. Отмечается также, что новый агрегат весьма прост в управлении, и пилотам, прошедшим подготовку на отечественных аэропланах, придется всего лишь привыкнуть к новой штурвальной колонке. Испытательный полет собранного на Государственном бронетанко-автомобильном заводе образца намечен на 23 ноября 1925 года».

Тысяча верст за пять часов, два мощных мотора… Это значит, что еще до рассвета Надин с Абрамовым пересекут советскую границу и уйдут на территорию, где преследование окажется невозможным. И кто их остановит? На подступах к крупным городам и вдоль линии госграницы располагались зенитные артиллерийские полки, состоявшие из пяти дивизионов, по четыре батареи в каждом. По всей стране насчитывалось порядка двухсот четырнадцати противоаэропланных пушек, бивших на пятикилометровую высоту. Ими ведал шестой отдел при штабе РККА. Внушительная сила! Но чтобы ее задействовать, требовалось привести в движение громоздкий механизм приказов и распоряжений. Ни один командир батареи, если он в своем уме, не откроет огня по аэроплану с красными звездами на крыльях.

Как не восхититься изощренному хитроумию Надин! Окончившая в годы мировой войны летную школу и освоившая в Гражданскую десятки типов машин, она, безусловно, обуздает и «АНТ». Особенно если учесть, что «новый агрегат весьма прост в управлении». Дьявольщина! Чтоб тебе провалиться в преисподнюю!

Но у Надин были иные планы. Она приподняла перегородку и шлепнула Абрамова по загривку.

– Прибыли!

«Рено» ткнулось в снежный бугор напротив крайнего ангара. Абрамов вышел из машины, запахнул шинель. Вышла и Надин, наказав Вадиму сидеть и помалкивать.

К новоприбывшим подбежал худосочный солдатик, за спиной у которого болталась винтовка. Абрамов укоротил его служебное рвение все тем же мандатом за подписью председателя ОГПУ. Он осведомился, на месте ли бомбардировщик и какова готовность к завтрашним испытаниям. Солдатик отрапортовал, что готовность стопроцентная: все десять баков наполнены бензином, в двигатели залито по пятьдесят литров масла, аккумуляторы заряжены. Поскольку намечалось в ходе полета произвести еще и учебные стрельбы, к трем спаренным пулеметным установкам «Льюис» приложено достаточное количество патронов.

– А бомбы?

Абрамов, судя по настроению, не прочь был на прощание засыпать Москву тротилом, но часовой разочаровал его, сообщив, что вместо настоящих бомб подвешены муляжи.

– Открой ангар, – потребовала Надин. – Мы должны произвести внешний осмотр.

Солдатик не удивился. Внезапные ночные проверки накануне ответственных мероприятий были у командования обычной практикой. А тут еще ЧС, округ поставлен на караул… Он извлек из кармана шинели длинный ключ, но тут подошел его напарник – двухметровый жердяй – и заспорил, доказывая, что наперед, по инструкции, следует испросить разрешение командующего Военно-воздушным флотом товарища Баранова или хотя бы его заместителя. Худосочный заметил, что в два часа ночи поднимать руководство ради формального позволения – себе же гауптвахту накликать.

Спор затянулся. Абрамов заскучал, достал револьвер и – пам! пам! – уложил обоих часовых. Надин и бровью не повела, – выдернула из еще трепетавших пальцев худосочного ключ и отомкнула ангар. Абрамов обернулся к автомобилю, крикнул:

– Выходи!

Волоча за собой торбы с золотом, Вадим выполз из «Рено». Снаружи подвывала вьюга, на углу ангара раскачивался фонарь, отбрасывал на снег световые блямбы.

– Тащись, сивка! – глумился Абрамов, выколачивая дужки замка из пробоев.

Он раздвинул смерзшиеся створки ворот и вошел в ангар. За ним в темноту ступила Надин, последним – Вадим. О бегстве он и не помышлял – с такой вагой да по сугробам…

Абрамов зажег свой фонарик и осветил громаду аэроплана. Произведение авиастроительного искусства впечатлило бы даже гуманитария, совершенно равнодушного к технике. Махина вышиной в три человеческих роста, длиной в девять саженей, с почти тридцатиметровым размахом покоилась на шасси «Палмер» и металлическом костыле с резиновым амортизатором.

– Красавец! – произнесла Надин, любовно погладив лопасть трехметрового пропеллера. – Подсади меня, Алексис.

Абрамов поднял ее, точно перышко, и она взобралась в носовой отсек, где находилась пилотская кабина. На сдвоенных кожаных сиденьях лежали летные шлемы. Надин сбросила с головы шапочку, надела один из них, застегнула лямки, уселась за левый штурвал и стала изучать приборную доску.

– Ну? – прокричал снизу Абрамов. – Разбираешься?

– Потешно, – отозвалась Надин. – Понамешано, как в окрошке, но, в общем, ничего сложного. Занимайте места согласно билетам.

– Слышал? – Абрамов подмигнул Вадиму. – Рейс скоро отправляется. Торопись, а то опоздаешь. «Эх, дубинушка, ухнем! Эх, зеленая, сама пойдет…»

Он помог измученному биндюжнику вскарабкаться на дюралевую плоскость и перейти оттуда в задний отсек. Там Вадим свалился без сил.

– Полежи пока, – разрешил Абрамов.

– Алексис, иди сюда! – позвала Надин.

Абрамов перелез через средний отсек и плюхнулся в правое пилотское кресло. Перед ним открылась картина, годная для фантастического романа: два штурвала с крестовинами посередине и обилие циферблатов со стрелками. Чего тут только не было! Высотомер, компас, часы, термометр, по два бензиновых и масляных манометра, указатели поворота, скольжения, скорости…

– Что, Адочка, глаза разбегаются? Ничего, освоишься!

– Я уже освоилась. Но мне не видно земли…

Главный недостаток конструкции состоял в том, что чересчур длинная носовая часть закрывала обзор, и приходилось перевешиваться через борт, чтобы что-то разглядеть по ходу движения. В полете это не должно было создавать серьезных помех, но при старте…

– Побудь немного штурманом, сядь вон туда и корректируй.

Абрамов угнездился в проеме передней пулеметной турели.

– Готово! Кто бы нам еще винт крутанул?

– Лишнее! Здесь автостартер. Раз, два… пуск!

Двенадцатицилиндровые двигатели М-17 взревели, словно стадо разъяренных носорогов. Закрутились пропеллеры, слившись в сверкающие блины. Туша бомбардировщика тронулась с места и поехала к выходу.

– Лево руля! Право руля! – размахивал руками Абрамов. – Отдать швартовы, полный вперед! – И на мажорной ноте пропел: «Замучен тяжелой неволей, он славною смертью почил…»

Надин, побираясь в Европе, не утратила летчицкой квалификации. Она умело управляла неповоротливым на вид кашалотом: он идеально вписался в рамку ворот и выкатился на улицу, где его сразу принялся бичевать разошедшийся вьюговей.

– Погодка аховая! – прокричал Абрамов. – Взлетим?

– Куда мы денемся! Слезай, а то сдует. Дальше я сама.

Абрамов сполз в кабину. Вадим наблюдал все это из третьего отсека. Чувствовал он себя преотвратно. Его сделали игрушкой, де-факто соучастником преступления. И что теперь? Бороться возможности нет, все, на что он способен в своем жалком положении, – перевалиться через край и упасть вместе с торбами под тулово аэроплана. Но это ничего не даст, кроме верной погибели. Падение с пяти метров – гарантия тяжких увечий. А довершит расправу амортизированный костыль, на котором «АНТ» подпрыгивает, как Джон Сильвер на своем протезе. Растопчет, распашет, превратит в кровавый эскалоп…

Испортить аэроплан и помешать взлету? Но как? Обшивку не пробьешь, до двигателей не доберешься… Дохлый номер!

Надин развернула «АНТ» носом к востоку, чтобы ветер не мешал взлету, и он повлекся по заметенному полю, набирая скорость. От своей будочки во всю прыть бежал вахтер, что-то горлопанил. Дурашка сидел у себя в отдалении, попивал чаек, уткнувшись в книжку про Чапаева, и не слыхал ни заглушенных шумоподавителем выстрелов, ни голосов. Но гул бомбардировщика разнесся окрест, как призывный набат, такое не пропустишь. Вот и скачет старикан с негнущимся правым коленом, покалеченным, может статься, еще в русско-японскую. Смешно молотит ручонками, взывает, стращает браунингом…

– Шугану-ка я его. – Абрамов кровожадно припал к пулемету.

– Брось! – Надин увеличила обороты моторов, и аэроплан задрожал, готовый взмыть. – Присмотри лучше за этим. – Она мотнула головой через плечо. – Как бы чего не учудил…

Абрамов перебрался в задний отсек и поприветствовал скуксившегося Вадима дружеским тычком.

– Как настрой, товарищ? Где ваш пролетарский оптимизм?

Кабины «АНТ-4» не имели колпаков. Вадим жался к стенке и представлял, какая арктическая холодрыга там, в поднебесье, куда они вот-вот взмоют.

Шпокнул выстрел – это вахтер осмелился-таки пустить в ход свой браунинг. Он стрелял вверх – целить в аэроплан побоялся. Порча народного имущества приравнивалась к вредительству.

Недоумок, беги назад в свою будку и звони во все колокола! Выдергивай из спален начальство, подымай кого сможешь.

Так нет же! Встал на взлетной полосе, выдохшись после бега, и пуляет в луну как в медный грош. Осел на двух копытах.

Надин включила фары. Два серебристых меча рассекли тьму, рубанули вахтера по глазам, и он закрылся предплечьем.

– Пшел вон, тетеря! – Надин, наполнившись предполетным воодушевлением, знакомым всякому авиатору, направила бомбардировщик прямо на живую преграду.

Бедный старичок по-кроличьи сиганул в сторону, едва не угодив под вращающийся винт. Над его головой просвистел полукруглый обвод крыла, затем в орбиту видимости попал стабилизатор. И вот уже громадина в ореоле снежной пыли пронеслась мимо, оставив после себя грязно-белый шлейф. Козлоногий вахтер зажал двумя руками браунинг и навел прыгающую мушку на удалявшийся аэроплан. Но способна ли дробина усмирить разогнавшегося мастодонта?

Надин потянула штурвал на себя. Нос бомбардировщика задрался, колеса оторвались от земли. Залихватски пристукнув костылем, «АНТ» взлетел над Ходынкой. Надин продолжила крутой подъем, пока не достигла высоты в пятьсот метров, сделала плавный разворот и взяла курс на запад.

– «Сижу за решеткой в темнице сырой. Вскормленный в неволе орел молодой…» – выводил Абрамов опереточным баском.

Не прошло и трех недель, как командующий Московским военным округом Климент Ворошилов был назначен на должность наркома по военным и морским делам, освободившуюся вследствие кончины Михаила Фрунзе. И надо ж такому случиться, что в эти недели новоиспеченному комиссару привалило столько хлопот! Сначала коллеги из наркомата внутренних дел просили подключиться к поимке особо опасного преступника, сбежавшего из Таганской тюрьмы. Потом они же слезно клянчили помощь войсковых подразделений в розыске целой банды иностранных засланцев, завладевших уймой золота. Венцом феерической нелепицы стал телефонный звонок, раздавшийся в квартире Климента Ефремовича в доме номер три по улице Грановского в ночь с 22 на 23 ноября.

– Слушаю, – проговорил Ворошилов, понизив голос, чтобы не разбудить жену Екатерину, но тотчас сорвался на крик: – Что?! Как увели? Кто?..

Новость оглоушила как обухом. Двадцать минут назад с аэродрома на Ходынском поле неизвестные угнали новейший бомбардировщик, над чьим созданием около года корпели авиастроители Туполева. Звонил главком ВВС Баранов – ему первому доложили о случившемся.

Ворошилов бросил трубку, пошел в ванную и вылил себе на затылок кувшин холодной воды. Он все еще цеплялся за надежду, что эта бредятина ему приснилась. Но нет – окончательно пробудившись, он услышал еще один звонок. На сей раз беспокоил Дзержинский, которого тоже поставили в известность о вопиющей проделке врагов. Феликс Эдмундович действовал оперативно и, пока Ворошилов ехал на машине в штаб РККА в Гранатный переулок, чтобы принять участие в срочно созванном совещании, проныры из политического управления уже произвели осмотр аэродрома и допросили вахтера Лебедева, а также одного из часовых, дежуривших возле ангаров. Парню повезло – преступники его недострелили. Пуля пробила легкое, но сердце не задела. На медицинской карете его доставили в Институт неотложной помощи имени Склифосовского. По дороге он пришел в себя и поведал сопровождавшему его чекисту (милицию к делу не подпускали, блюли тайну), что аэропланом завладели трое: двое мужчин и одна женщина. По описаниям, дополненным вахтером, в угонщиках опознали Абрамова, Надин и Вадима Арсеньева. Причем последний, как указал раненый, имел при себе две увесистых сумы, с которыми не расставался ни на миг. Не иначе у бандитов он был хранителем казны.

В штабном совещании, начавшемся в три часа ночи, приняли участие Ворошилов, Дзержинский, Баранов и наркомвнудел Белобородов. По прямой линии поступали сводки из Московской области. Неизвестный аэроплан, очертаниями похожий на украденный «АНТ», в 2:38 был замечен над Одинцово, а в 2:53 над Звенигородом. Летел без огней, на сигналы с земли не реагировал. На основании полученных данных было сделано предположение, что преступники намерены прорываться на северо-запад, к советско-финляндскому порубежью. Без малейшего отлагательства Ворошилов дал команду привести в боевую готовность все зенитные орудия Московского и Тверского округов и при появлении в небе означенного бомбардировщика стрелять на поражение.

Молодой, но рассудительный Белобородов высказал мнение, что если АНТ поднимется на предельную для себя высоту в четыре тысячи восемьсот метров и разовьет максимальную скорость, то подбить его с земли станет задачей практически невыполнимой. Поэтому не целесообразнее ли применить аэропланы-перехватчики? Идея пришлась по душе Баранову, однако он сообщил, что истребители на вооружение в РККА пока еще не приняты.

– Как так? – не поверил Ворошилов. – У нас же с прошлого года запущен в серийное производство «И-сорок-ноль шесть».

– Запущен-то запущен, но на учениях себя не оправдал.

Тем не менее выяснилось, что штук двадцать таких машин уже произвели, и они могут быть употреблены в деле. В дополнение к ним в прошлом году был испытан усовершенствованный истребитель «И-2». Госкомиссия признала конструкцию пригодной для эксплуатации в боевых условиях, и завод «Дукс» получил заказ на изготовление первой партии. Она, понятно, еще не сошла с конвейера, но пара-тройка экземпляров имелась в наличии.

Все это ультрасовременное авиахозяйство размещалось в Подмосковье и под Ленинградом. Расстелили на столе карту европейской части СССР. Ворошилов карандашом отметил точки, где, на его взгляд, удобнее было бы перехватить удирающий бомбардировщик. Баранов скорректировал их с учетом расположения военно-воздушных баз, откуда надлежало подняться истребителям. Вопрос был решен в пять минут, и соответствующий приказ полетел по назначению.

Наибольшую неловкость среди участников совещания испытывал Дзержинский. Люди из его ведомства – Абрамов и Арсеньев – оказались в числе преступных элементов. Возмутительный недосмотр! И кому теперь за него отдуваться?

Но Феликс Эдмундович стойко держал удар, почесывая свой фирменный клинышек под нижней губой, он высказал идею, которая никому не пришла в голову. «АНТ-4», помимо прочего, нес на себе коротковолновую приемо-передающую станцию для общения с аэродромами на большой дальности. Дзержинский высказался за начало переговоров, и на борт улетающего в буржуазную даль бомбардировщика ушла радиограмма: «Предлагаем посадить аэроплан на территории СССР, сдаться представителям Советской власти и вернуть похищенные деньги. Обещаем рассмотреть возможность смягчения наказания». Депешу подписали все, кто присутствовал на совещании. Ворошилов не прочь был заручиться поддержкой Сталина и Рыкова, но Белобородов отговорил. К семи утра в Кремле должны были собраться члены Совнаркома, чтобы провести заседание, посвященное предстоящему съезду ВКП (б).

Ни Коба, ни его ближайшие соратники, занятые делами общегосударственного масштаба, не ведали об угоне «машины будущего». Белобородов рассчитывал решить проблему в течение ближайших часов и сделать доклад уже по итогам, принеся в клюве положительные результаты. Это позволило бы перевести ситуацию из разряда «прозевали, лоботрясы» в «несгибаемость и профессионализм».

Ответа от угонщиков ждали не дольше минуты. Радист, дежуривший в соседней комнате, приволок листочек с точками и тире. Послание гласило: «Идите на…»

Ознакомившись с ним, Ворошилов впечатал кулак в истыканную грифелем карту.

– Сбить к едрене фене!

Баранов не возражал, но, передавая приказ наркома своим соколам, примолвил от себя, что славно было бы принудить бомбардировщик к посадке, дабы сохранить его в целости. Жаль гробить механическую птицу, в постройку которой вбухано столько средств.

С тверских аэродромов по тревоге были подняты четыре истребителя «И-1». Эти машины, разработанные конструкторским бюро при первом государственном авиазаводе, уже два года проходили испытания в полевых условиях, но руководство армии отказывалось принять их на вооружение. Тогдашние советские пилоты имели не очень высокую квалификацию, и в неумелых руках аэроплан норовил свалиться в штопор. Создатель истребителя Николай Поликарпов по ходу строительства новых машин вносил в них изменения, но убеждался, что мелкие переделки помогают, как слепому окуляры. Требовалось радикально переработать всю конструкцию, чем и занялся друг-конкурент Поликарпова Григорович. Он создал «И-2-бис», куда более устойчивый. Аэропланы Григоровича еще не поступили в массовое производство, но парочка аппаратов уже имелась в резервах РККА. По указанию Баранова их включили в звено, отряженное для преследования беглецов.

Погоню возглавил известный пилот Кудрин. Выпускник Гатчинской авиашколы, он прошел мировую и Гражданскую войны и ныне преподавал воздушную стрельбу и бомбометание в Серпухове. На него возлагались большие чаяния, Баранов провел с ним личный инструктаж по телефону и пообещал, что в случае успеха его ждет награда и повышение по службе, а в случае неудачи… Об этом лучше было не думать.

Итак, шесть легких аэропланов, вооруженных синхронизированными пулеметами, взлетели с аэродрома у Суринской слободы под Тверью и, расположившись в небе выгнутой цепочкой, направились к Москве. Они смахивали на невод, растянутый рыбаками. Ночные же сидельцы в Гранатном переулке не расходились, поглощали круто заваренный чай и ждали новостей.

Ждала их и Аннеке в полуподвальчике у Серафима. Камлание измотало ее, она лишь к вечеру смогла подняться. Вадим не приходил, не давал о себе знать, и это изводило хуже физической боли. Аннеке не поехала к себе в Марьину Рощу, попросила у истопника позволения остаться на ночь и прикорнуть на Вадимовом матрасе. Серафим, откушавший самопальной перцовки (проставился по случаю именин один из сторожей академии), отнесся к ее просьбе индифферентно, проквохтал что-то навроде: «Мне фактически похрен» – и переправился в царство Морфея.

Аннеке не спалось, она прислушивалась к бою часов за стеной. Сомнений по поводу того, что с Вадимом случилось несчастье, уже не было. Вопрос заключался в другом: может ли она что-нибудь сделать, как-то помочь любимому?

В третьем часу ей показалось, будто она слышит рокот пролетающего над городом аэроплана. В те годы в Москве, да и в целом по России, воздушное движение было не слишком интенсивным, каждое появление крылатых авионов замечали, обращали на них внимание. А для Аннеке, выросшей в тундре, где единственным транспортом служили оленьи упряжки, это и вовсе было в диковинку. Она вытянула шею, ловя протяжные звуки, доносившиеся сверху, словно трубный глас архангела. Когда шум стих, она решила, что прохлаждаться нельзя, пора действовать.

Пробило три. Аннеке встала с истрепанного матраса. Серафим исполнял носоглоткой густые шаляпинские пассажи. Спал он, как всегда, не раздеваясь, от его обносков несло печной гарью и ядреным потом. Аннеке засунула руку в карман его ватных штанов и обзавелась связкой ключей. С их помощью можно было попасть во все помещения академии, где имелись обогревательные приспособления. В том числе в кабинет ректора.

Накинув на себя печок, она вышла во двор. Небосклон, на котором до полуночи колко сияли звезды и пучилась желтоокая луна, заволакивался низкой смолянистой облачностью. Аннеке расценила это как дурное предзнаменование.

Самым большим ключом из связки она открыла дверь академии. Внизу на скамеечке похрапывал сторож, которого, как и Серафима, доконала именинная попойка. Рядом с ним чадила слабенькая коптилка. Аннеке взяла ее и пошла по лестнице наверх. Просторное здание, днем наполненное стрекотом торопливых шагов и разноголосым гомоном, сейчас спало. Аннеке тихонечко прошуршала на второй этаж, осветила коптилкой коридор, нашла дверь, ведущую в приемную. Позвенев связкой, она подобрала ключ и вошла. На секретарском столе, рядом с монументальным «Ундервудом», выглядывал из-за бумажных кип телефонный аппарат. Аннеке никогда им не пользовалась, но видела, как это делают другие. Робея, она сняла скользкую трубку. Пальцы свело, будто держала кусок льда. Девушка покрутила ручку, курлыкнула зажато:

– Здравствуйте… Можно квартиру Барченко Александра Васильевича?

– Адрес! – позевывая, потребовала из динамика заспанная барышня.

– Я не знать адрес… У него должен быть номер, он работать в ГПУ.

Упоминание о могущественном управлении согнало с телефонистки сон. Она попросила минуточку обождать.

С 1922 года триста высших руководителей страны, проживающих в Москве, пользовались услугами автоматической телефонной станции – как на работе, так и дома. Телефон с персональным номером имел и начальник особой группы. Остальные москвичи привычно дозванивались через коммутатор.

Барышня в темпе сверилась с картотекой абонентов и соединила просительницу с нужной квартирой.

– Внемлю усердно, – послышался в трубке сипловатый спросонья тенорок. – Кто еси в столь неурочный час?

– Александр Васильевич! Простить, что так поздно… Это я, Аннеке…

Беглый АНТ после маневров над столицей лег на западный курс. Надин подняла аэроплан до двух тысяч метров и отключила все огни. Погасли навигационные лампочки и освещение в кабинах, мерцали только фосфорические стрелки приборов. Летели, по сути, незряче, но столкновений в промороженной ночной выси можно было не опасаться, а сбиться с заданного маршрута не позволял компас.

Термометр показывал минус тридцать шесть. Вадим свернулся, как еж, поджал колени, кисти рук просунул в пазухи, насколько позволяли браслеты. Ношеный полушубок грел слабо, а под ним теперь не было даже доспехов с фольгой и войлоком – снял еще позавчера, думал, больше не понадобятся. Теперь жалел. Пускай не было нужды в защите от инфразвукового пистоля, но лоскутья Серафимовых валенок могли бы послужить дополнительными утеплителями.

Абрамову в застегнутой шинели было куда приятственней. Разве что уши подмерзали, он растирал их до красноты и насвистывал дореволюционное бунтарское «Угрюмый лес стоит кругом». С каждой преодоленной верстой настроение у него улучшалось и близилось к заоблачной отметке.

А Надин? Мороз как будто существовал отдельно от нее. Тонкая беличья шубка, шарфик из глазета, лайковые перчаточки – во всем этом она должна была дать дуба сразу после взлета. Но сидит же, как литая, не дрогнет, не поежится, чуть покручивает штурвал, когда размашистый ветер накреняет аэроплан. Вадима удивляло, что она не гонит своего крылатого коня во весь карьер. Скоростомер, установленный в хвостовой кабине и позволявший пассажирам следить за одним из важнейших параметров полета, показывал сотню километров в час. А ведь можно лететь вдвое шибче, тем самым сократить время пути и достичь границы еще затемно. Немаловажный фактор с учетом того, что на свету попасть с земли в бомбардировщик будет гораздо проще. Флегматичность товарки стала тревожить и Абрамова. Он прекратил насвистывать и, сложив ладони рупором, зычно воззвал в промозглую черноту:

– Адочка! Не прибавить ли скоростишки? Я уже мечтаю о взбитых сливках в Куоккале…

– Успеем! – откликнулась Надин, не меняя статичной позы.

И, словно дразня, сбросила скорость еще на пяток делений.

Вкупе с холодом Вадима донимало гомерическое завывание двигателей и вращающихся пропеллеров. Оно бы и обычного человека оглушило, что уж говорить о чутком слухаче, который отмечал падение всякой былинки в лесу и снование муравьев в муравейнике…

Он тщился поднять руки и зажать уши, но где там! Прикован, словно каторжник к ядру. Точнее, к двум ядрам.

И вдруг сквозь уже навязший в мозгу перегуд долетели издалека еще какие-то звуки. Вадим прислушался. То было гуденье моторов «Либерти», какие ставили на скоростных авиетках. И неслось оно с запада, куда правила Надин.

Вадим положил локти на борт, подтянул тело кверху. Впереди, в беспроглядном просторе, обозначились движущиеся точки: одна, две… четыре… шесть… Истребители! Вадим узнал их по абрисам. Напросился как-то с делегацией Специального отдела на аэродром, где проводились тренировочные полеты «И-1» и «И-2», – увиденное впечатлило, и запомнил он хорошо.

– Чего ты там выглядываешь? – покосился на него Абрамов.

Он ничего еще не слышал и не видел, так же, как и Надин. Для них ночь и гул бомбардировщика скрадывали то, что уже открылось Вадиму.

Однако по прошествии двух-трех минут тайное сделалось явным. Надин пробудилась от спячки, задергалась, повернула аэроплан влево и прибавила скорости. Истребители пристроились в хвосте. Дистанция была все еще велика, но постепенно сокращалась, несмотря на то, что «АНТ» разогнался до двухсот километров в час.

– Не оторвемся, – проскрежетал Абрамов. – Они до двухсот сорока развивают…

Как сотрудник органов, имевший доступ к закрытым данным, он знал технические характеристики новейших моделей аэропланов, выпускаемых в СССР. А вот Надин – нет. Видя, что уйти на скорости не удастся, она стала поднимать бомбардировщик выше. Стужа сделалась совсем невыносимой, у Вадима зуб на зуб не попадал. Еще чуть-чуть – и ноги с руками отнимутся напрочь.

– Нет! Нет! – запротестовал Абрамов, семафоря руками, хотя Надин сидела к нему спиной и не могла его видеть. – У них потолок не меньше нашего… Снижайся!

Набор высоты прекратился. «АНТ» летел строго на юг, с небольшим скольжением книзу. Истребители приближались, не открывая огня. От общего строя отделился «И-второй», нацелился на оперение бомбардировщика. В кабине сидел пилот в очках-консервах, одну руку он держал на штурвале, а другую – на гашетке сдвоенных «Виккерсов». Если жахнет из обоих стволов – пиши пропало.

– Сейчас я тебе всыплю! – злорадно проговорил Абрамов, приладился к кормовому пулемету-спарке и высоким козлетоном затянул: «Светит месяц, светит ясный, светит белая луна…»

Треск пулеметной очереди заглушил песню. Во мраке прочертились пунктирные отрезки, – они прошли в нескольких футах под шасси истребителя. На лице пилота отразилось беспокойство, он откинулся со штурвалом назад. «И-2» вздыбился и по отлогой дуге пошел в вышину.

– Сдрейфил, сморкач! – Абрамов чесанул по кордебалету из пяти отставших истребителей, но по причине очевидного недолета ни в кого не попал.

Торжество оказалось преждевременным. «И-2», выйдя за пределы досягаемости «Льюиса», убыстрился, навис над бомбардировщиком, после чего начал медленно опускаться. Вадим увидел над собой два колеса с широкими ободьями, фанерный фюзеляж, сварную ферму из железных труб. Истребитель, пользуясь преимуществом в скорости, не выпускал свою жертву, парил над ней когтистым беркутом и дюйм за дюймом прижимал «АНТ» к земле. Абрамов стрельнул в него из нагана и, кажется, отщепил кусочек крыла, но на летных качествах истребителя это не сказалось. Тем временем подтянулся арьергард. Все пять машин обхватили гонимого полукольцом и вжарили из своих пулеметов.

Вадим заметил, что преследователи не хотят причинять вред корпусу бомбардировщика. Абрамов снова залег позади «Льюиса» и принялся осыпать загонщиков пулями, но тут ему на фуражку свалилось нечто, по форме сходное с банкой, из которой валил едкий дым. Запахло химикатами, заслезились глаза.

– Врете, не возьмете! – Абрамов схватил сброшенный с истребителя предмет, обжегся, но таки выбросил его за борт.

В следующую секунду еще одна такая же колобашка упала в средний отсек. Пилот «И-2» забрасывал «АНТ» дымовыми шашками Ершова – Вадим познакомился с ними на фронте, сам не раз выкуривал немцев из занятых траншей.

Абрамов был озлоблен, как тысяча Мефистофелей. Он не мог в одиночку отражать атаки с двух позиций. Вадима корчило от кашля, но душа его ликовала. Советские авиаторы превосходили врага и числом, и уменьем, и находчивостью. Под их натиском бомбардировщик пикировал, внизу уже показались непогашенные окна подмосковных селений.

Впереди по курсу возникло необъятных размеров облако. Оно шло на город с юго-запада, и «АНТ» ухнул в него, как в копну сена. Все вокруг стало непрозрачным, Вадим потерял из вида даже Абрамова, который сидел в хвостовой кабине, на расстоянии вытянутой руки. Сбитый с панталыку пилот «И-2» заложил, судя по звуку, крутой вираж и ушел куда-то далеко вбок. Рассеялись и задние. Вадим, как ни напрягал слух, не различал более ничего, кроме шумов летящего бомбардировщика.

Приуныл, конечно. Абрамов, наоборот, несказанно обрадовался и стал нашептывать французскую революционную песенку «Аристократов на фонари». Он, как исправная домохозяйка, прибрался в отсеках, выбросил охлопья дымовых шашек, поменял на пулеметах патронные диски и с чувством выполненного долга улегся на сиденьях, со смешинкой в глазах взглянув на пригорюнившегося Вадима.

– Что нос повесил? Веселись! Если бы нас за жабры взяли, я бы тебя первого в распыл…

Тошно было на него смотреть. Вадим отвел взгляд, задел боковым зрением компас и подивился.

Аэроплан летел небыстро, – Надин сбросила обороты, не желая выходить из облачной защиты. В хмарной толще нереально было определить направление полета, но магнитная стрелка совершенно точно указывала на северо-восток. Это что же? Надин решила еще раз помахать крыльями советской столице или намылилась лететь вместо Европы в Америку? Через Сибирь и Дальний Восток – это сколько ж верст? Никакой горючки не хватит…

Облака кончились, «АНТ» выпал из них и очутился низко над землей. Внизу проплывал городишко, перерезанный лентой реки. Вадим насилу выглянул из люльки-кабины и разглядел большое крестообразное строение с башенкой-барабаном. Не иначе собор Николы Чудотворца в Наро-Фоминске! Отсюда до Москвы километров семьдесят. Будто и не улетали…

– Эй, ты что творишь? – Абрамов, привлекая внимание Надин, застучал кулаками по дюралюминиевому покрытию. – За нами уже никого нет, поворачивай назад!

Надин не шелохнулась и сидела, согнув спину, как замороженная.

– Скапутилась она там, что ли? – Абрамов, придерживая фуражку, перебазировался в носовой отсек и бесцеремонно тряхнул летчицу за плечо. – Поворачивай, говорю, а то так и до Кремля допилим…

– Отлезь! – окрысилась она. – Нам туда и надо.

– Адочка, не шути так. Я – человек с юмором, но сейчас обстоятельства не самые подходящие. Мы не в «Комеди Франсез»…

– Я не шучу. Мы возвращаемся в Москву. Нужно успеть до семи утра.

Она говорила отрывисто – как гвозди вколачивала. Абрамов впился в нее крючковатыми пальцами в шерстяных перчатках, затормошил.

– Ада, ты рехнулась! А как же граница, деньги?.. Куда ты, черт тебя дери, собралась?

Ответ поразил и его, и Вадима, который ловил каждое слово, долетавшее из носового отсека.

– Потешно… Ты думал, мне нужны эти дерьмовые червонцы? Что я буду с ними делать – новые волосы себе отращу или глаза на место вправлю? Ни за какие деньги мне не вернуть того, что было.

– Адочка… – Абрамов стушевался, не зная, как реагировать. – Ты переживаешь из-за внешности? Потешно… То есть я хотел сказать: полно тебе! Ты – молодая, красивая, у тебя все впереди…

– Ты сам себе веришь, Алексис? – Надин не дрогнула ни одним мускулом, но голос ее сел, стал еще хрипче и глуше. Она с надсадой перекрикивала ветер и двигатели. – Тебе не понять женщину, у которой отняли все…

Она сдернула с головы шлем, выбросила его за спину. Вместе с ним слетел и парик с короткой прической. Обнажился череп, обтянутый кожей, напоминавшей лоскутное одеяло или весеннюю поляну с рыжими прогалинами прошлогодней сухой травы. Чтобы Абрамов смог хорошенько разглядеть, Надин включила лампы в кабине и повернулась к нему боком, продолжая держать штурвал. Вадим видел ее в профиль – зрелище было не для слабонервных. А она еще очки с лица стряхнула и выпяченными глазищами уставилась на Абрамова.

– Оценил? И теперь скажешь, что я выгляжу потешно?

– Ва… ва… – заквакал Абрамов. – В Австрии, говорят, тоже появился хирург, который занимается реконструированием… Тебе не надо отчаиваться! Все поправимо, медицина на месте не стоит!

– Пока она раскачается, Алексис, я уже умру. Нет… для меня все кончено. И деньги не помогут. Меня никто никогда не полюбит, ты это понимаешь? – Хладнокровие впервые изменило ей, она сбилась на истерические нотки. – Я баба, Алексис, и хочу простого женского счастья, но меня лишили возможности его получить… Нет у меня ни красоты, ни родины, ни будущего. Ничего нет.

Абрамов приумолк, – тянул без слов мотив «Камаринской» и собирался с мыслями.

– Но в Москву-то зачем? – спросил он, наконец. – И если тебе жизнь не мила, то для чего ты всю эту кашу заварила? – Он указал рукой на хвостовой отсек, где полулежал притороченный к торбам Вадим.

– Ты не понял? Отомстить хочу. Всем, по чьей милости я теперь такая… Ты же сам говорил, что в семь утра в Кремле начинается заседание Совнаркома. Вот я всю эту коммунячью ораву… одним ударом…

Вадима пронизала дрожь, но не от холода, властвовавшего на высоте. Он представил себе, как бомбардировщик своей многотонной массой врезается в кремлевскую стену, взрываются бензобаки, летят в стороны каменные осколки, оплот социалистической власти гибнет в пламени вместе с народными вождями… Бр-р-р! По сравнению с таким апокалипсисом похищение двухсот тысяч – детская забава.

Надин… лупоглазая лягуха, порождение ехидны! Как твоя обкорнанная черепушка породила этот бесовский план? Вон и Абрамов не понимает, сидит, как примороженный.

– Адочка… одумайся! Ты же не японка-смертница, не террористка из народников… Это у них было принято: сам погибни, но врага убей. Что за варварский обычай! Мы живем в двадцатом веке, культурные люди, у нас другие методы…

– Какие методы, Алексис? – Надин выглянула за борт; под крылом показались огни московской окраины. – Если я смалодушничаю и покину Россию, путь сюда мне будет заказан… Нет! Я должна все сделать именно сейчас! Другой возможности не представится.

– У-у-у! – душераздирающе провыл Абрамов. – А как же я? Я не хочу умирать! Подумай: вот оно золото, а вон там, – он вытянул руку назад, чуть не вывихнув, – там граница! Прорвемся, заживем… Можно и без лица, если есть на что!

– Не уговаривай. – Надин вновь обрела спокойствие. – У меня все продумано. Мы летели на запад только затем, чтобы выиграть время. Мотаться до семи часов вокруг Спасской башни было бы слишком самонадеянно.

– Я тебя застрелю. – Он по-волчьи щелкнул зубами и полез за револьвером. – Меня такой расклад не устраивает. – И на нервах задребезжал: «Как со вечора да с полуночи, как со вечора да с полуночи…»

– Потешно… Ты умеешь управлять аэропланом? Если ты меня убьешь, то и сам погибнешь.

– У-у-у! – во второй раз огласил выси прожигающий уши вой. – За что ты так со мной? Со всеми нами… со Шварцем, с Бюхнером… Их счастье, что загнулись там, в подвале… Это лучше, чем в лепешку расшибиться или сгореть заживо. Ты нас использовала!

– Использовала, не скрою. Без вас мне не удалось бы угнать этого бегемота. А кабы не червонцы, то вы шиш бы мне помогли… Но ты не огорчайся. В среднем отсеке под сиденьем спрятан парашют. У тебя есть еще минут десять, чтобы выпрыгнуть. Я сбавлю скорость…

– Выпрыгнуть? Куда? На Москву? Меня же сразу заграбастают…

– Придумай что-нибудь. Скажи, что тебя силой заставили… В общем, это уже на твое усмотрение.

Абрамов – мелкая боязливая душонка! – захныкал, низверг на голову Надин бессильные проклятия и переполз в средний отсек. Вытащил из-под сиденья парашютный ранец, примерился, чтобы надеть, но бросил и перелез в хвост.

– Все к черту… к черту!

Он извлек из галифе маленький ключик, отстегнул от левой руки Вадима браслет, подтянул к себе освободившуюся торбу, запустил в нее пригоршни, вынул россыпь золотых монет и стал истово набивать ими карманы. Вадим смотрел на него с уничижением. Шакал, трусливый выродок… Чтоб ты подавился этими кругляшами!

Та-та-та-та-та! Загремели в унисон «Виккерсы», над головой зажужжало. Абрамов рассыпал деньги, согнулся крюком, из-под руки взглянул назад. Из темноты, в пятнышках навигационных светляков, вывалился «И-2». Как нашел? Абрамову невдомек было, что за штурвальным колесом истребителя – летун с многолетним стажем, герой двух войн. И этот герой пришел к однозначному выводу, что посадить сбежавший бомбардировщик не выйдет – придется сбивать.

– Ур-р-рою! – зарычал Абрамов и схватился за гашетку.

Та-та-та-та-та! – сыпанула ответная очередь. Огненные трассы пропороли небо. Абрамов, хоть и находился в состоянии аффекта, меткости не утратил. Мотор истребителя запылал и заглох, огонь, мгновенно раздутый потоком воздуха, перекинулся на крылья. Затрещала фанера, стали лопаться расчалки. Пилот прекратил стрелять и выкарабкался из кабины.

– На-ка, выкуси! – торжествовал Абрамов, скидывая опорожненные диски и ставя новые. – Сейчас я из тебя всю требуху выпущу! «Из-за острова на стрежень, на простор речной волны…»

Пилот, окутанный клубами дыма, встал на капот и согнул колени, готовясь к прыжку. За плечами у него висел парашютный короб из тонкого металла, – старая, но надежная конструкция, придуманная изобретателем Котельниковым в предвоенные годы.

Истребитель, лишенный тяги, вошел в крутое пике.

Абрамов опустил дула сдвоенных пулеметов вниз.

– Катись колбасой, красноперый!

Еще секунда – и заслуженный пилот был бы настигнут смертоносным прочерком. Но над фуражкой Абрамова взвилось нечто объемное… шмяк! – и он, оглушенный, отлип от гашетки. Кудрин соскочил с горящего истребителя и полетел к земле. Над ним забелело облачко, которое разрослось и преобразилось в купол парашюта.

– Удачного приземления, браток!

Вадим стоял позади обвисшего на турели Абрамова, держа двумя руками прикованную к правому запястью торбу. Неплохое из нее оружие получилось! Не насмерть ли прихлопнул гадину? Он склонился, посмотрел в заведенные под лоб абрамовские мигалки. Вроде жив… Вадим отыскал у него ключик от наручников, высвободился, с блаженным выдохом помассировал натертую кожу. Позаимствовав у поверженного врага наган, он почувствовал себя снова сильным и уверенным.

Снизу грянул взрыв – истребитель врезался в землю. По счастью, произошло это вдали от жилых кварталов, на каком-то пустырьке. Поодаль от догоравших обломков плавно опустился парашютист. Он отвязал стропы и помчался к ближайшим домам.

Надин не оборачивалась, только глянула через борт. Увидев крушение аэроплана-преследователя, решила, видно, что Абрамов справился и опасности больше нет. Она вновь погасила свет в кабине. Кремль уже различался впереди, до него, даже на малой скорости, было не больше пяти минут лету. А там никто не ожидает нападения, зениток на Красной площади не выставили.

В висок Надин, изуродованный, как и вся голова, рваными зигзагами, уперлось дуло револьвера.

– Покатались, и хватит, – сказал Вадим. – Сворачивай к Ходынке. Сядем там, откуда взлетели.

Она вытянулась и повернула к нему свои хамелеоновые глаза. Да, меньше всего в этот момент она походила на человека. Скорее, гостья с другой планеты, марсианка, но не прекрасная Аэлита, как у Толстого, а богомерзкое чудище.

– Отворачивай, сказал! Слышишь?

Не произнеся ни слова, Надин дернула штурвал. Вадим, полный профан по части управления аэропланами, не сразу вник в суть предпринятого ею маневра, а когда сообразил, было поздно. Бомбардировщик свечой устремился вверх. Надин, сжимавшая штурвал, удержалась в кресле, а Вадима резко повлекло назад. Он опрокинулся в центральный отсек. Все еще стискивая наган, он не успел ни за что ухватиться. «АНТ» выровнялся и качнулся вправо – Надин как будто стряхивала бывшего любовника в бездну. Вадим обронил оружие, выкатился из отсека и очутился на крыле – обледенелом, чертовски скользком. Совсем близко перемалывал воздух пропеллер. Вадима сдуло с консоли, его ноги повисли над пропастью. В последний миг он увидел, что край плоскости слегка взрезан попавшими в него пулями с истребителя, сумел просунуть в дырья пальцы и кое-как зафиксировался в неудобнейшей позе. Под свисавшей с крыла нижней частью туловища проносились строения, мелькнула полоска Москвы-реки. Бомбардировщик, ведомый помешавшейся Надин, приближался к цели.

Вадим попытался подтянуться и влезть на консоль. Сил достало на то, чтобы согнуть локти и опереться подбородком на вылезшую из-под обшивки нервюру. А дальше? Попробовал закинуть ногу – не получилось, обвис. Это конец… Долго так не проболтаешься, пальцы уже закоченели. Один рывок аэроплана – и прости-прощай. А под низом уже Сивцев Вражек.

Но что это наверху? Никак Абрамов оклемался?

Так и есть. Восстал, водит вокруг шальными глазенапами, что твой голем из старого немецкого фильма. Висящего под крылом Вадима он не видел, зато перед ним открывался вид на приближающийся Кремль, где об утреннюю пору уже теплились окна правительственных кабинетов.

Абрамов схватился за пулеметную гашетку, развернул «Льюисы» на сто восемьдесят градусов и примостился на фюзеляже позади них. Это было опасно, – сапоги оскальзывались, норовили съехать с покатого взлобка. Но Абрамов, похоже, очумел после сильного удара. Главным сейчас для него было расправиться с Надин, так бессовестно впутавшей его в свои игрища.

«Льюисы» выхаркнули две короткие очереди. Пули угодили в сгорбившуюся над приборной панелью женщину. Вадим, напрягая мускулы, приподнял голову над крылом, чтобы полюбоваться драматической сценой. Надин кульком свалилась набок, выпустила штурвал. Абрамов победно взревел, шагнул с фюзеляжа в отсек, но аэроплан, лишенный управления, стрижом пошел вниз. Абрамов искривился, словно канатоходец, пытающийся из последних сил удержать равновесие, но сорвался и камнем полетел к земле. Вадим провожал глазами барахтавшуюся в воздухе фигурку до тех пор, пока она не ударилась о крышу новостройки. Будто пакостную сколопендру кто-то башмаком размазал…

– Так тебе, так! – кричал Вадим, хлебая морозный ветер.

Он обращался одновременно и к Абрамову, и к Надин, и его нисколько не волновало, что никто не слышит. Упоительное остервенение рвалось наружу, нужно было дать ему волю.

Накричавшись, Вадим оценил свое положение и нашел, что оно, как говорят в народе, во сто крат плоше губернаторского. Он по-прежнему висел на консоли, как мотыль на рыбацкой удочке. «АНТ» стремился по наклонной, Вадим видел под собой неукротимо близившийся Арбат. Еще минута-другая – и крылатый Левиафан врежется в усеянный вековыми памятниками район, произведет там разрушения, сопоставимые со взрывом нескольких бомб…

Вадим предпринял еще одно усилие, чтобы вскарабкаться на крыло. Безрезультатно. Локти разогнулись, он зателепался, как привязанный к шпагату бумажный шарик, которым дразнят котенка.

Надин не поднималась – очевидно, Абрамов убил ее. Взять на себя управление больше некому.

А земля несется навстречу. И нет спасения.

Сразу после звонка Аннеке Барченко взял такси и заехал за ней на Дубовую улицу. Оттуда они вместе отправились в Главнауку. Там, у себя в кабинете, шефу особой группы лучше размышлялось. По дороге он получил от спутницы исчерпывающие сведения относительно того, что она знала о намерениях Вадима. Выслушав ее, Александр Васильевич вошел в кабинет решительной поступью, придвинул к себе телефонный аппарат и через автоматическую станцию сделал два коротких звонка. Ему ведомо было, что линия прослушивается людьми Ягоды, но ситуация требовала немедленных действий. От своих источников, приближенных к руководству политуправления, он получил удручающие новости.

Аннеке не спускала с него глаз и, увидев, как потемнело его лицо, поняла: с Вадимом в самом деле несчастье.

– Где он? Его убить?

Александр Васильевич взял паузу, начал протирать и без того чистые стекла очков.

– Житие Вадима Сергеевича подвергнуто серьезнейшей опасности. Он замечен в стане сквернавцев, и верхи нашего ведомства разумение имеют, что вошел он в потаенный комплот…

– Нет! – Аннеке подскочила, точно укушенная.

Она впервые слышала слово «комплот», однако контекст был настолько прозрачен, что уяснить смысл не представляло трудности.

– Они взять его в плен, он не сам… Его надо спасать!

– Мне бы тоже чаялось верить, что любезный моему сердцу Вадим Сергеевич полонен в принудительном порядке и в неволе обретается. В противном случае лучше нам его и не спасать – все одно на земле нещадное воздаяние ожидает.

– На земле? Где же он сейчас?

– Не поверите: на воздусях.

Барченко поделился с Аннеке тем, что узнал от своих информаторов об угоне бомбардировщика, и докончил:

– Последние сводки гласят, что сия крылатая колесница, направленье сменив, подлетает к центру. Значение оного пируэта, признаться, от меня сокрыто. С чего бы вдруг негодники, на запад навострившись, эдакий вираж совершили?

– Может, им Вадим помешать? – с надеждой предположила Аннеке.

– Сей логос мне тако ж на ум пришел, однако, ежели б Вадиму Сергеевичу посчастливилось похитников своих усмирить, он бы на землю радиограмму передал. На аэроплане есть установка, а он в радиоделе, насколько мне известно, разбирается… И что еще важно: поступило известие, что пулеметным огнем с бомбардировщика изничтожен истребитель. Словом, все покамест о том глаголет, что Вадим Сергеевич своим притеснителям противоборствовать не может…

– Помочь ему надо! Помочь! – Аннеке заладила одно и то же и не унималась.

Барченко развел руками.

– Коим образом? Егда мы тут, а он под облаками витает…

– Сила! Ему нужна сила! Тогда он все сделать…

– О чем это вы?

Как адепт мистицизма, Александр Васильевич сразу почуял, что речь пойдет о чем-то находящемся по ту сторону естества.

Аннеке, мешая слова в сумбурном беспорядке, объяснила, что саамские нойды обладают способностью передавать свою мускульную энергию человеку, чей образ вызовут из памяти. Подобным манером поддерживали ослабленных больных, находившихся в соседних стойбищах, и спасали заблудившихся в тундре охотников.

– Постойте! – Барченко метнулся к книжным полкам, снял толстенный том и раскрыл посередине. – Аналогичную практику применяют индейцы эквадорского племени хиваро! Об этом есть сведения в трудах испанских ученых, что шествовали по стопам конкистадоров… Ну да! – Он забегал пальцем по строчкам. – Пишут, что посредством неких ритуальных деяний физические силы объекта восстанавливаются даже на значительном расстоянии… Но кто сможет это проделать с Вадимом Сергеевичем?

– Я, – заявила Аннеке. – Я вчера делать, как нойд, и у меня получилось.

За стеклышками очков загорелся профессиональный интерес. Александр Васильевич уже мысленно пробрасывал, не включить ли Аннеке в число своих птенцов. А то, что сейчас должно было произойти, он расценивал, как своего рода научный эксперимент.

Но кое-что его смущало.

– Достанет ли у вас силенок, досточтимая Аннеке… прошу прощения, не знаю, как по батюшке… Не сочтите за дерзновение, но вы – не Макар Чубатюк.

– Я отдам все, – произнесла Аннеке твердокаменно. – Только бы он выжить…

– Полное лишение сил может оборотиться для вас летальным исходом, – предостерег Барченко.

– Пусть! Нет ли у вас вещи, которую Вадим долго держать в руках?

– Это надобно для таинства? – Барченко прошел по кабинету и задержался возле стола. – Отчет сгодится? Вадим Сергеевич описывал в нем итоги командировки в Ленинград.

Он передал Аннеке сшитые черным шнурком машинописные страницы. Она взяла, подержала на ладонях, как будто вбирая в себя исходящую от них энергетику. Затем порывно прижала пачку к груди и развернулась к окну. Барченко без лишних просьб задернул тяжелые занавеси и задул свечи, коими освещался кабинет. Установилась темнота, разрежаемая лишь проникавшим с улицы фонарным светом.

Аннеке не ощущала потребности ни в запахе горящей пойды, ни в стуке бубна. Кабинет Александра Васильевича, наполненный предметами различных культов, источал такое мощное биополе, что соединение с Верхним Миром произошло быстро – будто по щелчку выключателя. Аннеке жалела лишь о том, что не успела как следует отойти от вчерашней ворожбы, в теле еще гнездилась разбитость, из-за которой Вадим не сможет получить полноценный дар…

Она выронила отчет, и тот, раскрылившись, шлепнулся к ее ногам. Девушка закрыла глаза ладонями, запрокинула голову, отчего многочисленные косички разметались по спине. В тишине расплылось тягучее:

– Ум-м-м!

Барченко, в котором натяжение ученой жилки не ослабевало ни на миг, шагнул в угол, где стоял на треноге самоновейший пленочный фотоаппарат. Он навел его на раскачивающуюся Аннеке, приладил блиц (во тьме на снимке вышло бы беспроглядное пятно), но передумал. Побоялся, что вспышка магния выведет лопарку из транса, прервет сеанс. Ограничился тем, что выволок из шкафа звукозаписывающий аппарат фирмы «Одеон», установил его на столе, развернул трубой к Аннеке и поставил чистую пластинку из шеллака, чтобы запечатлеть хотя бы звуковую дорожку.

Аннеке ничего не замечала, ее дух покинул телесную оболочку и летел на свидание с саамскими богами, чтобы попросить у них милости для того, кто был ей дороже всех на свете.

И боги отозвались. Вадим, изнемогший от усталости, уже готов был разжать сведенные судорогой пальцы и обрушиться на луковку одной из арбатских церквушек, но внезапно кровь в артериях забурлила, тело, выстывшее на пронизывающем ветру, налилось теплотой, и, что главное, откуда ни возьмись появились силы. Он не превратился в одночасье в Добрыню Никитича, но все ж перестал быть опустошенным мозгляком. Дрыгнув ногой, зацепился за еще одну пробоину в крыле. Напряг руки, катнулся – и обнаружил себя не висящим под плоскостью, а лежащим на ней.

Отдыхать было некогда, аэроплан неостановимо снижался. Вадим встал, хотя ноги разъезжались. Он пробежал по наросшему на крыле тонкому ледку и перепрыгнул в центральный отсек. Здесь валялся спасительный ранец, которым так и не воспользовался Абрамов. Вадим ухватился за лямки. Высота еще позволяла выброситься с парашютом.

Но что будет на земле после падения бомбардировщика? Пятьдесят центнеров металла, рухнув с неба, целый квартал снесут подчистую…

Вадим отшвырнул ранец и перевалился в носовой отсек. Первым делом он глянул на доску, пестревшую циферблатами. Стрелка высотомера неуклонно откатывалась к нулю. Штурвал от болтанки прокручивался вправо-влево. Вадим зафиксировал его и потянул на себя. Падение замедлилось, но не прекратилось.

Вождение аэропланов было для него темным лесом. Нужны консультации настоящего пилота, да от кого их сейчас получишь?

Он потыркал кнопки радиостанции, надеясь связаться с землей, но обнаружил, что случайная пуля, одна из тех, что Абрамов выпустил в Надин, разбила передатчик.

Кремль остался позади, аэроплан удалялся от центрального района столицы, следуя на север. Где-то там – Ходынское поле. Сесть бы на него!

Рядом кто-то негромко застонал. Надин! Вадим считал ее сраженной наповал, поэтому даже не глядел в ее сторону. Она, скорчившись, лежала на соседнем сиденье. Воротник шубки залит кровью, глазет шарфика стал похожим по цвету на революционный кумач.

Вадим приподнял ее, и попытался посадить ровно, но ее мяклое тело снова сползло. Тут пригодились ремни, прикрепленные к сиденьям. Вадим перехватил ими раненую, затянул достаточно крепко, но не слишком туго, чтобы не причинять ей дополнительной боли. Надин приоткрыла глаза и матово посмотрела перед собой.

– Падаем? – прошептала она так тихо, что и Вадим едва расслышал.

– Да… Помоги мне посадить аэроплан, скажи, что делать!

– Потешно… С чего ты взял, что я буду тебе помогать?

– Не только мне. Себе тоже. Если упадем, то р-разобьемся вместе!

– А где Алексис?

– Его больше нет. Если приземлимся благополучно, клянусь: переправим тебя в больницу… у меня там знакомый доктор, он тебя вылечит!

– Я умру… – На ее губах запузырилась червленая пена. – Никто меня не спасет. Если и тебя с собой заберу, это будет моя последняя радость.

– Не заберешь! У меня парашют, я выпрыгну.

– Так прыгай… Зачем ждешь?

– Хочу вернуть аэроплан. Это национальное достояние!

Начхать ей было на национальное достояние. Вадим выглянул из кабины. Бомбардировщик летел уже так низко, что вот-вот заденет за какой-нибудь высокий шпиль.

– А, чертово яйцо! Как же тебя укротить?..

Вадим снова рванул штурвал, но Надин неожиданно остановила.

– Поверни немного влево. Видишь, у нас крен на правое крыло…

С чего это она вдруг изменила своим принципам и взялась советовать?

Он послушался, подкрутил штурвал, – аэроплан полетел ровнее. Надин квашней растекалась по креслу: у нее был поврежден позвоночник, и она не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Не имела возможности видеть и того, что под фюзеляжем, зато неотрывно смотрела на приборы.

– Надо уменьшить мощность моторов…

– Чем?

– Дросселем. Вот он… Нет, не так резко! Подай немного вперед… И за штурвал пока не берись. Да, все правильно. Есть впереди какое-нибудь место для посадки?

– Есть. Вон она, Ходынка…

– Потешно… Движение по кругу. Как и все в жизни…

Ишь, на философию ее потянуло! Небось, когда держала его на прицеле «Баярда» и неслась громить Кремль, ни о какой философии не думала.

– Что теперь?

– Подними нос градусов на десять… Теперь заходи на посадку. Включи фары.

– Мне не нужно, я и так вижу.

Удлиненная передняя часть бомбардировщика заслоняла обзор, поэтому Вадим раз за разом перевешивался через борт. Спереди прытко набегали ангары, возле которых суетились вооруженные человечки. Они смотрели на мчащуюся с неба громокипящую машину, передергивали затворы винтовок и пугливо перекрикивались.

Чтобы не врезаться в постройки, Вадим отвернул самую малость в сторону. Сильно не размахивался: поле, конечно, просторное, но без сноровки можно и не вписаться.

– Дроссель! – скомандовала Надин, выкашливая кровавую юшку. – Гаси скорость!

Двигатели стихли. «АНТ» клюнул носом, от души приложился колесами к мерзлому полю. И побежал, погромыхивая костылем, как торопыга-инвалид.

– Тормози! Педаль!

Вадим нажал на тормоз чересчур импульсивно, аэроплан занесло, и левое крыло зацепило наблюдательную вышку. Топорное сооруженьице должно было рухнуть, но каким-то чудом устояло, скособочившись и приняв черты Пизанской башни. «АНТ», невзирая на свои габариты, крутнулся детским волчком, пропрыгал еще саженей десять и, в конце концов, застыл. Лопасти пропеллеров замедляли обороты.

Вадим еще не верил, что все обошлось. Он сидел, вкогтившись в штурвал, – пот стекал по его щекам, срывался вескими каплями. Распиравшая мышцы сила утекла, и конечности сковала болезненная слабость.

Он не знал, что в то самое мгновение, когда шасси бомбардировщика коснулись посадочной полосы, в темном кабинете, в здании Главнауки, Аннеке вскрикнула и замертво упала на руки Барченко.

– Можешь отпускать, – разрешила Надин. – Мы уже на земле.

Вадим заставил себя разжать руки. Бомбардировщик, стоя на месте, все еще подрагивал, как конь после изматывающей скачки. От разогретых моторов шел пар.

Приключения закончились. Вадим смотрел на бегущих к аэроплану военных и думал о том, как препоручит им сейчас Надин и потребует немедленного доклада Бокию… Да что там! – при чем тут Бокий? Докладывать надо на самый верх. Спасены ценности, авиамашина и, как оказалось, весь правительственный синклит…

Но какова Надин! Не ждал от нее такого великодушия. Неужели воскресли в ней давно угасшие чувства? Вспомнила ночи, которые они проводили вдвоем среди полярных просторов, когда в выстывшей палатке тела от страсти раскалялись так, что могли растопить вечную мерзлоту… Воистину невозможно постичь женщину!

Вадим посмотрел на нее. Надин лежала, привалившись к боковине отсека, и нехорошо улыбалась.

– Ты чего? – спросил он, и в сердце иглой кольнуло беспокойство.

– Ничего. Ты еще никогда не выглядел таким потешным…

Спеленутая ремнями, она еле дышала. Вадим освободил ее от стяжек и подумал, что до больницы она, пожалуй, не доживет.

Подбежали служивые, обряженные в форму политуправленцев. Это были люди Менжинского, которые заканчивали осмотр аэродрома. Появление исчезнувшего бомбардировщика стало для них абсолютной неожиданностью.

Вадим выбрался из кабины на крыло и спрыгнул на землю.

– Товарищи!..

На него нацелились винтовки и наганы.

– Заткни поддувало, контра! Молчать, пока зубы торчать!

Знакомый голос, деревенские интонации. Да это же тот мужлан, что прибыл по зову Бюхнера в подвал Дома Советов!

Вадим предпринял еще одну попытку объясниться:

– Товарищи, я вернул аэроплан и деньги. Мне нужно связаться с Феликсом Эд…

Ему заехали прикладом, и он замолчал. Умеючи обыскали с ног до головы, но ничего существенного не нашли.

– Глянь, что там, наверьху, – повелел начальственный грубиян кому-то из своих.

Сухощавый парнишка прислонил винтовку к колесу и залез в кабину, где лежала Надин. Оттуда зазвучало требовательное:

– Кто такая? Подымайся!

– Не могу… Я умираю…

– Кто у вас за главного?

– Арсеньев. Он все придумал, мы только помогали. Он всех убил: двоих на Колодезной, поищите… Абрамова выбросил из аэроплана…

– Что-о?! – Вадим устремился к стойке шасси, чтобы взобраться наверх, но его схватили, заломили руки за спину.

– Охолони, недобиток! – Мужлан поддал ему ногой. – Зря я тебя тогда в «Метрополе» не расписал под орех…

Так вот что задумала Надин! И вот почему давала советы, как посадить аэроплан. Последняя месть, самая коварная.

– Не верьте ей! – заговорил Вадим взахлеб. – Это она все придумала, я ничего не знал. Меня обманом захватили, заставили нести деньги… Дайте мне позвонить!

Ему влепили рукояткой нагана по зашейку.

– Не гавкай! На Лубянке из тебя живо всю мякину выпотрошат…

Надин еще что-то говорила, но голос ее слабел. Последнее, что услышал Вадим, было слово «потешно».

– И энту сюда тащи! – закинул голову неотесанный командир. – Харэ с ней бобы разводить!

– Не можно, Антип Еремеич, – гукнул сверху паренек. – Кончилась она…

– Вот лахудра… А и нехай себе дохнет. Гаденыша споймали, уже награда выйдет. Робя, – обратился он к остальным, – прите его в машину. А ты, – это снова верхнему, – деньжонки пошукай, прибери и спускайся. Едем!

Вадиму скрутили локти кожаным поясом и, как тельца на заклание, повлекли по снежному полю.

Над Ходынкой занимался чахоточный ноябрьский рассвет.