Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Эту историю следовало бы начать с пасмурного осеннего дня 1925 года, когда в Москве попал на операционный стол выдающийся государственный деятель. У него обнаружили язву двенадцатиперстной кишки, консилиум, проведенный лучшими врачами республики, рекомендовал операцию, с чем пациент согласился безоговорочно. Его определили в Солдатенковскую больницу, считавшуюся лучшей в столице. Здесь лечили вождей, поэтому под сводами корпусов, расположенных к северу от центра города, в районе Октябрьского Поля, были собраны виднейшие медицинские кадры.

Ответственным за проведение операции назначили хирурга Розанова. Его кандидатура ни у кого не вызывала сомнений. В прежние годы он успешно удалил аппендицит Сталину и извлек пулю из руки Ленина. Его нынешний пациент чувствовал себя совершенно спокойно и заявлял, что решением консилиума полностью удовлетворен. «Вы уж, доктор, покопайтесь во мне, – говорил он Розанову. – Эта проклятая болячка уже много раз давала о себе знать. Сделайте так, чтобы я о ней забыл навсегда».

В один из последних дней октября медицинская бригада в белых халатах обступила лежащего на столе голого человека, чье мужественное лицо с высоким лбом и пышными усами было хорошо знакомо по фотографиям в передовице «Правды» и агитплакатам времен Гражданской войны. Больной ободряюще улыбнулся и сказал, что готов. На его нос и рот накинули сложенную в несколько слоев марлю, на которую анестезиолог начал капать из склянки эфир.

С Розановым в этот момент происходило что-то не совсем объяснимое. Всегда уравновешенный и уверенный в себе, он переминался с ноги на ногу и нервно стискивал в руке скальпель. Лысая макушка, обрамленная валиком редких волос, покрылась испариной. Матерчатая маска скрывала щеки, и никто не видел, как по ним пробегал тик. Однако пожилой анестезиолог, знавший Розанова двадцать лет, заметил неладное и шепотом спросил:

– Владимир Николаевич, порядок?

Его работа требовала оперативности и четкости, поэтому он и речь свою выстраивал предельно скупо, научившись обходиться совсем без глаголов.

– Да! – ответил хирург чересчур резко и вгляделся в осовелые, но по-прежнему открытые глаза пациента. – Почему он не спит? Сколько влили эфига?

Потомственный дворянин, привыкший с детства говорить по-французски, он заметно грассировал.

– Шестьдесят граммов. В три раза больше нормы…

– Лейте еще. Или вот что… Добавьте хлогофогму.

– Сочетание с эфиром – опасность, – заикнулся анестезиолог. – Остановка сердца…

– Делайте, как я сказал! Сегдце у него отменное, дай, ог каждому.

После ударной порции наркоза больной наконец заснул. Розанов слегка подрагивавшими руками вскрыл брюшную полость.

– А язва-то зарубцевалась! – воскликнула молодая медсестричка, заглянув в кровавую дыру – Зря только резали. Будем зашивать?

– Ни в коем случае. – Розанов хищно вонзил скальпель в сочащуюся плоть. – Пговегим заодно желудок, печень, слепую кишку…

– Сердечная деятельность слабеет! – с тревогой заметила медсестра, державшая на груди пациента щупальце стетоскопа.

– Выдегжит… Опегигуем дальше!

Ассистенты переглянулись. Испарина на лысине научного светила превратилась в крупные капли пота, они стекали на брови, заливали глаза. Стекла очков покрылись туманной поволокой. Склонившийся над неподвижным телом хирург походил на одержимого, который механически выполняет действия, не очень-то осознавая, что именно он творит.

Через час с небольшим пациента с изрезанными внутренними органами заштопали, а сутки спустя он скончался от сердечного паралича.

Впрочем, брать это событие за точку отсчета будет с нашей стороны некорректно, ибо тремя месяцами ранее свершилась еще одна трагедия, так же мало поддающаяся логическому обоснованию, как и случай в Солдатенковской больнице.

Легендарный военачальник, кавалерист-рубака, отдыхал от ратных дел на берегу Черного моря, в небольшом поселке Чабанка, в тридцати километрах от Одессы. Утомленный шумихой вокруг своей персоны, он мечтал пожить на юге тайно, но о его приезде мигом узнали местные, и с тех пор отбоя не было от посетителей, желавших лично засвидетельствовать почтение герою. Так пролетел отпуск, настала пора возвращаться в Москву. В последний вечер его пригласили выступить в пионерском лагере, где он в сотый, если не в тысячный раз рассказывал, как крошил в капусту банду атамана Антонова. А после, уже почти ночью, красные командиры, квартировавшие неподалеку, решили устроить торжественные проводы. Он пошел с неохотой: ему надоели бесконечные чествования, льстивые речи и однообразные тосты. Жена уже собрала чемоданы, подготовившись к утреннему отъезду.

Проводы не задались. Звенели стаканы, звучали здравицы, а виновник торжества сидел, свесив большую, тщательно обритую и блестевшую, как бильярдный шар, голову, ко всему безучастный и молчаливый. Так прошло три часа. Он поднялся, скупо поблагодарил за ужин, попросил жену уложить маленького сына, а сам задержался еще на несколько минут, чтобы переговорить с кем-то из нужных людей. Окончив разговор, он направился к дому, в котором остановился с семьей на время отпуска. Из-за темноты, смолистой и почти непроглядной, как всегда бывает летними южными ночами, он не видел, что за ним крадется человек с «наганом». На небосклоне мерцали только крошечные звезды – отблески далеких, никому не ведомых миров.

На углу главного корпуса, в котором размещалось большинство отдыхающих, прославленный полководец замедлил шаг – ему захотелось подышать ночной прохладой. Чтобы не сбиться с дороги и не натолкнуться на препятствие, он зажег спичку и осветил ею пространство подле себя.

Тут его и настиг убийца. Первая же пуля разорвала аорту, и герой погиб на месте. На выстрелы прибежали курортники, примчалась расхристанная жена. Она схватила запястье мужа – пульс не бился.

Окровавленный труп перенесли на веранду, уложили на дощатый настил. Зажгли все светильники, какие попались под руку, кто-то протелефонировал в одесскую милицию. Пока жена рыдала над убитым, все гадали, кто мог совершить это святотатство, покуситься на всенародного любимца, которому толпа исступленно аплодировала, куда бы он ни приезжал.

Терзаться догадками пришлось недолго. На веранду вбежал мужчина в полувоенной форме со щетинистым лицом, похожим на обезьянью морду. Это был начальник охраны сахарного завода, в округе его хорошо знали. Он упал на колени и истерично взвыл:

– Это я убил командира!

Новоиспеченная вдова, пребывавшая в состоянии шока, назвала его мерзавцем и прогнала вон. На рассвете он явился вторично и без сопротивления сдался прибывшим из Одессы милиционерам.

Несмотря на то что подозреваемый сразу признал вину, разбирательство забуксовало. Следователей интересовала причина, по которой щетинистый охранник расстрелял краскома, с которым дружил более шести лет. В войну он прятал командира от беляков у себя на чердаке, а тот в знак благодарности помог ему получить нынешнюю должность. Между ними не существовало и не могло быть никаких распрей.

Убийца и сам недоумевал по поводу содеянного. В ходе следствия он трижды менял показания: сначала утверждал, что взялся за револьвер из ревности, потом рассказывал, что мотивом стало недовольство низким служебным положением, которое влиятельный друг отказался улучшить. В конце концов обвиняемый развел руками и сознался, что действовал в силу некоего умопомешательства, не отдавая себе отчета.

Но стоп! На самом деле наша история началась гораздо раньше и дальше от обжитых районов страны. В марте 1917 года на Северном Урале, неподалеку от истока Печоры, из бревенчатой избушки, затерянной в бескрайней тайге, вышел ненец в меховой малице с низко нахлобученным лохматым колпаком. В эти труднодоступные края, куда добраться можно было разве что на оленях, еще не дошла весть о крушении царской власти. Не наступила и весна. Деревья дремали, укрытые пушистыми снеговыми покрывалами. Лишь пронизывающие лес солнечные лучи – не дающие тепла, но уже обнадеживающе яркие – свидетельствовали о том, что зима со дня на день сдаст позиции.

Ненец спустился к реке, топором проломил корку льда, наросшую на проверченной с вечера лунке, и за каких-нибудь пару часов наловил столько рыбы, что ее хватило бы на суточный прокорм геологической партии из десяти человек. Ему не надо было так много, но азарт рыбака не позволил остановиться вовремя. Да и не было беды в лишнем улове. Морозы спадут не скоро, неделю-две добыча прекрасно сохранится, если ее развесить на столбах, врытых возле жилья.

Довольный собой, ненец возвращался к избе и еще издали закричал, воздев над головой метровую рыбину:

– Эй! Никора! Смотри, какая семга ловил Пырерко! И ряпушки три раза по пять! – Он горделиво вскинул второй рукой проволочный кукан с нанизанными на него и уже успевшими заиндеветь рыбешками помельче. – Богатый ужин сегодня!

Тот, к кому обращался добытчик, не откликнулся. Зато из избы стремглав вылетел белый кудлатый пес. Два года назад ненец спас его в лесу от медведя, принес домой израненного и целый месяц кормил с помощью самодельной соски. Выходил, вернул к жизни. Пес сделался самым верным его товарищем и не раз доказывал свою преданность на охоте, когда доводилось отбиваться от хищников. Теперь он несся навстречу, явно соскучившись за те часы, что хозяин провел на рыбалке.

– Молодец! – засмеялся ненец, открепил от кукана жирную ряпушку и бросил на снег. – Держи, это тебе.

Но пес промчался мимо гостинца и, подпрыгнув на манер каучукового мяча, вцепился клыками в горло своего благодетеля.

Ненец подобного не ожидал, не успел среагировать и, сбитый с ног, повалился навзничь в сугробину. Семга и кукан с ряпушками выпали из его пальцев. Он попытался схватить обезумевшего пса за шею, но тот уже вгрызся в кадык, и оттуда прыснул багровый фонтанчик. Ненец захрипел, задергался, взбил пятками колкое искристое просо, которым был усеян очищенный от леса пятачок перед избой, и затих.

Расправившись с тем, кто был ему дороже всех на свете, пес поджал хвост и потрусил к нависшей над Печорой горушке. Вскарабкаться на бесформенное нагромождение камней без должной сноровки было нелегко, но пес не раз проделывал этот путь и через минуту уже стоял на вершине. Ветерок шевелил вздыбленную шерсть. Пес смотрел вдаль, глаза его слезились, но не от раскаяния или осознания жуткости только что совершенного поступка, а просто от солнечного света. Взгляд животного был, скорее, веселым, в нем сквозила шальная бесшабашность.

Потоптавшись на краю скального выступа, пес разбежался, насколько позволяла неширокая площадка, и ринулся в пронизанный холодом простор. Раскинул в стороны лапы и на какой-то миг вообразил себя птицей, взмывающей к небу. Но полет тут же сменился беспорядочным падением. Пес раза три перекувырнулся, с высоты шлепнулся на лед и застыл мохнатым комом, на который стали медленно сеяться из-под лазоревых облаков ласковые снежинки.

Психоневрологическая клиника Московского университета в Хамовниках была хорошо известна еще в дореволюционной России. Построенная в конце девятнадцатого века на деньги вдовы купца Морозова, страдавшего душевным недугом, она считалась одной из лучших не только в стране, но и в Европе. Здесь отказались от смирительных рубашек и карцеров для буйнопомешанных и практиковали прогрессивные методы лечения. Курсы психотерапии были платными, поэтому попадали сюда в основном избранные: живописец Врубель, основатель народного хора Пятницкий и даже первый чемпион мира по шахматам Стейниц, у которого случилось обострение нервной болезни во время проходившего в Москве матча-реванша.

После революции клинику возглавил заслуженный психиатр Ганнушкин, который продолжал следовать устоявшимся традициям. Методы были все такими же прогрессивными, отношение к постояльцам гуманным, а плата за их содержание и обслуживание столь высокой, что ее могли позволить себе лишь представители нарождавшейся советской элиты.

Во второй половине декабря 1925 года в этом привилегированном заведении появился еще один клиент. Он не принадлежал к элите, его имя не гремело по всей стране, он не купался в лучах народной любви. Напротив, перед тем как перевести в клинику Ганнушкина, его три недели держали в Лефортовской тюрьме как подозреваемого в государственном преступлении. В каких конкретно прегрешениях он оказался замешан, знал узкий круг лиц, приближенных к руководству Объединенного политического управления. Следствие длилось с конца ноября, а между тем состояние здоровья узника постепенно ухудшалось. От него поступали жалобы на головную боль и галлюцинации, конвойные докладывали начальству, что он часто бормочет во сне какую-то абракадабру, а однажды, когда ему принесли тюремный обед, он выплеснул брюквенную похлебку в нужник с фекалиями и принялся бегать по камере, стуча ложкой в дно железной миски, как в шаманский бубен.

Это было все, что рассказал Ганнушкину руководитель Специального отдела ОГПУ Глеб Иванович Бокий, когда попросил принять арестанта для проведения комплексного обследования. Санкцию на перевод дал лично товарищ Дзержинский, из чего следовало, что арестант – фигура важная. Причем Бокий не скрывал своих симпатий к последнему и дал понять Ганнушкину, что пребывание гражданина Арсеньева Вадима Сергеевича (так звали подследственного) в Хамовниках нелишним будет растянуть на максимально длительный срок. Вероятнее всего, Глеб Иванович рассчитывал: пока медики будут проводить освидетельствование, удастся спустить уголовное дело на тормозах.

Вот такая кривая привела Вадима Арсеньева в знаменитую психушку. По правде сказать, ночные бормотания и пляски с посудой были частью хитроумной комбинации, разработанной его непосредственным шефом Александром Васильевичем Барченко. Вадим входил в состав особой группы при Спецотделе, которая не имела аналогов не то что в Союзе, но и во всем мире. Барченко скрупулезно отбирал в нее людей, наделенных необычайными способностями, и Вадим слыл одной из жемчужин его коллекции. Умение видеть в темноте, считать быстрее машины Бэббиджа и улавливать тишайшие звуки – вот далеко не полный перечень способностей Арсеньева В. С. Имел ли право Александр Васильевич разбрасываться такими раритетами?

Сразу после того как Вадима заперли на Лефортовском валу, шеф стал обивать пороги вышестоящих инстанций и требовать справедливости. В его настоятельных просьбах резона было более чем достаточно: обвинения, выдвинутые против Вадима, шатались, как ветхий плетень, и норовили рухнуть сами по себе. Непредвзятый дознаватель давно бы уже во всем разобрался, но в ход расследования вмешалась политика. Внутри правоохранительных органов существовали серьезные разногласия. В особенности усердствовал могущественный Генрих Ягода, считавший Бокия врагом, а все его окружение – антисоветской камарильей. Его-то гиены и вкогтились в Вадима, надеясь тем самым подорвать авторитет сначала Александра Васильевича, а затем и Глеба Ивановича. Допустить подобный произвол было никак невозможно, поэтому влиятельные сторонники Вадима постарались вывести его, а заодно и себя, из-под удара. Свидания в Лефортово ему не разрешались, однако Барченко исхитрился передать через подкупленного часового записочку, в которой давались подробные инструкции: что и как делать. В тюрьме и без того считали арестованного человеком не от мира сего, а когда он устроил ритуальные танцы и прочие сумасбродства, были рады поскорее от него избавиться.

Перевод из тюремных застенков в клинику гарантировал Вадиму передышку в относительно комфортных условиях. К тому же Барченко и Бокий опасались, как бы в камере к заключенному не применили радикальных допросных мер, которые порой ломали даже самых стойких.

Ганнушкин поселил Арсеньева в палату номер восемнадцать. Она мало чем отличалась от люксовой комнаты в какой-нибудь московской гостинице. Разве что стекла на окнах были изготовлены из сверхпрочного стекла, а дверь на ночь запиралась снаружи. Несмотря на всю либеральность, царившую в лечебнице, персоналу поручалось осуществлять за подопечными строжайший надзор. Ловить разбежавшихся по Москве психов, способных натворить что угодно, – себе дороже.

После лефортовской одиночки Вадим ощущал себя как в санатории. Сухо, с потолка не каплет, тараканов не видно. Койка пружинная, постель меняют раз в три дня. Кормят не прокисшей баландой, а блюдами из приличной госстоловой. Барченко добился, чтобы его любимца обеспечили по высшему разряду, счета оплачивались из бюджета Спецотдела. Для полного счастья не хватало воли и, что не менее важно, определенности. Опытный Ганнушкин в первый же день установил, что перед ним не душевнобольной. Но, памятуя наказ Бокия, он не торопился выносить вердикт. Вадиму время от времени докучали глупейшими тестами, просили дотронуться пальцем до кончика носа, постоять на одной ноге и пройти по нарисованной мелом линии. Все было чистейшей профанацией: он это осознавал и не возмущался. Уж очень не хотелось обратно в Лефортово.

В целом же дни его протекали бесхлопотно и покойно. Иногда, в хорошую погоду, ему дозволялось выйти в сад, подаренный клинике, как утверждали, самим графом Толстым, чье имение находилось поблизости. Там жильцы (Ганнушкин запретил употреблять слово «пациенты») прогуливались между заснеженных деревьев и занимались посильным физическим трудом, что являлось частью терапии. Вадим, уставший от вынужденного безделья, с удовольствием разгребал снег на дорожках, скалывал ломом льдистые наросты со ступенек и с наслаждением вдыхал стылый воздух.

Так длилось до двадцатого декабря. В этот день Вадим работал в саду до темноты, потом с аппетитом поужинал, удалился к себе в палату и завалился на кровать со свежей книгой, которую прислал добрейший Александр Васильевич, осведомленный о страсти питомца к литературным новинкам.

Время, как всегда бывает, когда читаешь что-то чрезвычайно затягивающее, помчалось галопом. В десять вечера Вадим уловил краем уха, как щелкнул дверной замок – это ночной дежурный обходил здание, запирая проживальщиков. До утра им незачем выходить из келий. Для питья есть графин с водой, а для естественных надобностей – судно в углу. На случай форс-мажора, требующего посторонней помощи, в каждой палате имелся электрический звонок для вызова санитара.

Вадим читал до полуночи, пока не устали глаза. Решив, что пора на боковую, он положил книгу на тумбочку и переоделся в больничную пижаму – еще одна дань заведенным порядкам, пожалуй, излишняя. Ночами в клинике топили, как в бане, поэтому приходилось открывать форточку, чтобы не донимала духота. Вот и сейчас Вадим подошел к окну, впустил в палату сквознячок и постоял немного, вглядываясь во мглу сада. В поле видимости стоял разлапистый клен, нагой, как и все остальные деревья, и снизу доверху покрытый блестящей пленкой инея. Он возвышался, чуть накренившись, и, колеблемый ветром, натужно вздрагивал, словно незадачливый бедолага, пытающийся выдернуть увязшую в сугробе ногу. Вадим, сам не зная почему, засмотрелся на него.

За спиной что-то скрежетнуло в замочной скважине. Оторвавшись от заоконного зрелища, Вадим обернулся. При нем еще не бывало такого, чтобы санитары в неурочный час беспокоили «психических».

Дверь приотворилась, и в палату скользнул незнакомец невысокого роста, со скуластым крестьянским лицом и курчавыми волосами, которые, наверное, когда-то были по-юношески светло-русыми, но сейчас поблекли и стали жухлыми, как прелая солома.

– До-обрый вечер, – прозвучал в тиши тягучий распевный голос. – Не разбуди-ил?

Вадим пригляделся к гостю и опешил. Незнакомец? Как бы не так! Этого человека знала вся Москва… да что там Москва – вся Россия от Мурмана до Чукотки! Вадим никогда не видел его вживую, но портреты в книжках, фотографии в журналах…

– Это вы? – спросил Вадим с придыханием. – «Не жалею, не зову, не плачу…» Я читал ваши стихи!

– Их все читали, – ответил посетитель без малейшей рисовки.

Чувствовалось, что он уже давно пресытился своей популярностью и относится к ней как к чему-то бесполезному, но неизбежному.

На госте была такая же точно полосатая пижама, как и на Вадиме. Выходит, он тоже определен на постой в клинику Ганнушкина. Но Вадим ни разу его не встречал – ни в коридорах, ни в процедурных кабинетах, ни во дворе.

– Я здесь с ноября, – пояснил желтоволосый и внезапно забеспокоился: – Скажите, а вы не бу-уй-ный? Не набро-оситесь на меня с табуреткой? А то я страсть этого не люблю… У меня столько драк было в кабаках. Теперь хо-очется покоя.

Вадим уверил гостя в своей нормальности. Вкратце поведал историю попадания в клинику – наполовину правдивую, наполовину вымышленную. Сказал, что работает в органах, недавно угодил в переплет, связанный с поимкой враждебных элементов, что отразилось на душевном равновесии. Направлен для реабилитации и поднятия жизненного тонуса.

– Вот-вот, – кивнул поэт, усаживаясь на койку. – Меня тоже для то-онуса… Сонечка постаралась. Жена. – Его по-детски припухлые губы прорезала нерадостная усмешка. – Три месяца, как расписа-ались, а я ее уже не люблю. И она меня тоже.

– Почем вы знаете? – Вадим присел рядом.

– А вы разве не умеете чу-увствовать, когда женщина любит, а когда не-ет? Меня если кто и любил по-настоящему, так только Га-алка Бениславская. Другие – временно, а эта – до гроба. И сейчас любит. Да вот незада-ача: смешная она. Не могу к ней серьезно относи-иться. А когда к женщине несерьезно – какая ж любо-овь?

– Как вы ко мне в палату попали? – запоздало поинтересовался Вадим. – Заперто ведь.

Посетитель показал связку ключей.

– Сторожа Семена зна-аете? У нас с ним одна и та же хвороба… – Он постучал себя согнутым указательным пальцем по горлу. – Я ему деньги даю, а он из магази-ина горькую таскает. Но вы не подумайте, я уже три дня как в завязке. Бро-осил, надоело…

И правда – спиртным от него не пахло, хотя дряблая кожа тусклого цвета, мешки под голубыми глазами и мелкая дрожь в пальцах недвусмысленно указывали на то, что пагубная привычка отнюдь не преодолена.

– Сегодня Семен поллитровку вы-ылакал. И свою порцию, и мою… В дворницкой храпит. А я у него ключи вытащил и пошел по больнице. Дай, думаю, поговорю с кем-нибу-удь. Тоска заела. Невы-носи-имо…

Это он не соврал. Тоской в нем было проникнуто все: и согбенная фигура, и бесстрастный голос, и слова, которые он ронял рассеянно и тихо.

– Я могу чем-нибудь помочь? – деликатно осведомился Вадим.

Вопрос был праздный. Чем поможешь, когда сам находишься в подвешенном состоянии и не знаешь, что тебя ждет завтра? Сидишь на пороховой бочке и играешь в орлянку: рванет, не рванет?

«Я и утешить его не сумею, – подумал Вадим. – Если лучшие психологи не справились, то куда мне-то?»

Но желтоголовый неожиданно отринул меланхолию, выпрямился. Его васильковый взор блуждал по собеседнику.

– У меня начались видения. Понимаете? Чу-удится, будто ко мне ночами приходит человек, весь в черном… садится возле изголовья и городит всякие гадости… Я даже поэму об этом написал. «Друг мой, друг мой, я очень и очень бо-олен. Сам не знаю, откуда взялась эта бо-оль…» Черт!.. – Его восковое чело собралось складками. – Уже и собственные стихи забываю… Что с мозгами?!

У Вадима едва не сорвалось с языка, что и в его биографии тоже присутствовал Черный Человек. Но то была совсем другая история, и зловещий персонаж, каким бы мистическим он ни казался, обрел в итоге реальные черты. Нет, сопоставлять нечего. Червь, который точит желтоволосого, иной породы. И не факт, что земной.

– Приходит и приходит… каждую ночь… – бормотал гость, сбиваясь с напевности на речитатив. – И садится, и долдонит… а однажды мне петлю на шею накинул, представляете? «В грозы, в бури, в житейскую стынь, при тяжелых утратах и когда тебе грустно…» Что мне с ним делать? Подскажите!

Вадим смотрел на посетителя с возрастающим беспокойством. Не кликнуть ли санитара? Вкололи бы морфию – пусть успокоится бедняга. А то вон как затрясся, руки ходуном заходили. Еще чего доброго припадок приключится.

– Иногда вроде нормально, – продолжал мастер, доставая из кармана серебряный портсигар, – а иногда прямо спасу нет. «В декабре в той стране снег до дьявола чист, и метели заводят веселые прялки…»

Он раскрыл портсигар. Крышка с резным вензелем «СЕ» упруго откинулась, и тотчас затренькала тоненькая мелодийка, как из музыкальной шкатулки. Липкая такая, нерусская. Вадим не смог припомнить, слышал ли ее когда-нибудь.

Портсигар внутри был разделен на две части: в правой болталась одинокая фабричная папироса с тавром «Сафо», а в левой тесно, как пассажиры в трамвае, умещались толстые самокрутки.

Желтоволосый силился ухватить прыгающими пальцами «Сафо», но у него не получалось.

– Изысканная штучка, – сказал Вадим, чтобы отвлечь его от дурных мыслей и настроить на позитивный лад. – За границей купили?

– Нет, подарок…

Папироса в холеных, давно отвыкших от сельской работы пальцах выскочила наконец из портсигара, заизвивалась гусеницей, из нее посыпались крошки табака. Желтоволосый поднес ее ко рту, да так и замер, вперившись в окно над плечом Вадима. В синих болотцах под белесыми бровями появилась рябь и отразился неподдельный испуг.

– Видите? Вы видите?

Вадим повернулся к черному прямоугольнику, за которым столбенели облепленные снегом деревья.

– Что там такое?

– Вы что, ослепли? Вон же он! Под кленом… черный!..

Портсигар упал на пол, за ним последовала сломанная пополам папироса. Серебряная крышка захлопнулась, и музычка перестала раздражающе тренькать. Поэт сорвался с койки, подбежал к окну и влип носом в стекло. Вадим встал, посмотрел через плечо гостя в сад. Ничего там не было особенного: клен как клен, возле него дубы и елки, посаженные, как заверял Ганнушкин, маститыми учеными Европы, приезжавшими в Москву для консультации с русскими коллегами. В больничном парке ни души. Из звуков свист разгулявшегося ветра и дребезжание жестяных карнизов.

– Там никого нет, – мягко произнес Вадим, обдумывая, что будет делать, если неуравновешенный визитер начнет биться в корчах.

Однако тот повел себя по-другому. Накатившая на него волна как будто отхлынула, искаженное гримасой лицо разгладилось и приняло выражение растерянности. Он переводил взгляд с окна на Вадима, с Вадима на окно, и с губ его слетали обрывочные фразы:

– Но он же был там! Вы видели? Такой мерзкий, в цилиндре, с тросточкой… Скалился, сволочь!.. А над ним, на суку, петля…

Вадим пришел к выводу, что приступа не будет. Кудрявый утихомирился, руки плетьми повисли вдоль туловища.

За дверью послышались шаги – это дежурный смотритель клиники совершал ночной обход. Вадим бесшумно подскочил к ночнику и погасил его. Сделал гостю знак: молчите! Оба на некоторое время превратились в скульптурную композицию. Смотритель подошел к двери, прислушался. Сверхчуткие уши Вадима улавливали каждое его движение. Вот он наклонился, приник к замочной скважине, но, конечно, ничего не увидел и не услышал. Палата номер восемнадцать безмолвствовала. Постояв чуток, смотритель двинулся дальше. Вадим не стал зажигать лампу, ему она не требовалась. Он взял гостя за руку и подвел к стулу.

– Сядьте. – Вадим поднял с пола оброненную вещь. – Держите, это ваше.

Желтоволосый механически взял протянутый портсигар и, забыв о недавнем желании закурить, опустил его в карман пижамы. Он промолвил надтреснуто, с вернувшейся в голос напевностью:

– Спасибо. Мне пора-a… Не говорите никому. О том, что меня к мозгоправам определили, знают только Соня и еще три-четыре человека. Если пронюхает публика, начну-утся пересуды, это всегда неприятно. Вокруг меня и без того столько сплетен, что хоть фамилию меняй и ха-арю перекраивай…

– Я никому не скажу, – пообещал Вадим. – Честно.

Поэт пожал ему руку – крепко, по-рабоче-крестьянски – и направился к двери, но остановился, заговорил вполголоса:

– Вы, я вижу, человек у-умный. И предлагали мне помощь…

– Если это в моих силах…

– Я чую: со мной в ближайшее время мо-ожет стрястись беда. Не знаю какая, но что-то непоправимое. Вот тогда, может быть, я к вам и обращусь.

Вадим чуть не ляпнул: если непоправимое, не поздно ли будет обращаться? Но прикусил язык, смолчал.

– Дайте слово, что не откажете мне в про-осьбе.

– Даю. Значит, мы еще увидимся?

– Надеюсь. Но уже не здесь. Завтра я выписываюсь из клиники.

– Не р-рано ли? – усомнился Вадим. – Нервы у вас шалят, надо бы еще подлечиться.

– Как мертвому припа-арки, – отмахнулся поэт. – Я все решил. Выпишусь и уеду в Ленинград. Навестите меня там, если будет возможность.

– Я бы с удовольствием, но вряд ли меня скоро отсюда выпустят.

– Выпустят. У меня предвидение. Да и она так сказала…

– Кто она?

– Неважно. Но я ей верю. – Желтоволосый взялся за дверную ручку. – Спокойной но-очи.

Он вышел, шаркая тряпичными тапочками и позванивая ключами на стальном кольце. Вадим остался в палате один, лег на койку с намерением заснуть, но сон не шел. Визит человека со спутанными волосами цвета переспелой дыни выбил из колеи, заставил погрузиться в тяжкие думы.

Проще всего списать бред насчет Черного Человека на поврежденную психику, которой изрядно вредили напряженные творческие бдения и перебор с алкоголем. Но где-то в Вадимовом подсознании сидела твердая убежденность, что за всем этим что-то кроется. То, против чего бессильны прогрессивные методы клиники Московского университета.

Невероятные виражи выделывает фортуна! Еще утром Вадим сидел в больничном затворе, потом прощался с бренным бытием под прицелом револьвера на Лубянке, а ночью уже покачивался на нижней полке спального вагона, следующего из Москвы в Ленинград. Контора расщедрилась – билеты оплатили не в жестком плацкарте, провонявшем портянками и солдатским куревом, а в мягком, комфортабельном, с откидными спинками диванчиков и, что имело особенное значение в разгар зимы, водяным отоплением. Паровой котел пыхтел без устали, и пассажиры, выбегая на перрон к будкам с кипятком, ощущали резкий температурный контраст.

Вадим, впрочем, никуда не выбегал – для этого имелись сопровождающие. Первый носил фамилию, годящуюся для циркового паяца, – Горбоклюв. Звали его Петром, но за глаза иначе как Петрушкой не величали. Лет сорока, обряженный в латаный простонародный кафтан, суетливый, несуразный, с мотыляющимися до колен руками и растущей клочками бороденкой – сложно было представить себе субъекта, менее подходящего для службы во всесильном карательном учреждении. Выходец из смоленских землепашцев, он успел окончить два класса церковноприходской школы и никакого другого образования не получил. Тем не менее Вячеслав Рудольфович Горбоклюва ценил – и было за что. Поскольку этого клоуна никто не воспринимал всерьез, он легко втирался в любые компании. Оказывал мелкие услуги (за тем же кипяточком сгонять), хихикал над несмешными шутками окружающих, сам травил тупые старорежимные анекдоты, выставляя себя на посмешище. А чего людям надобно? Почувствовать свое превосходство над ближним. Петрушка редко отказывал им в такой любезности и поэтому неизменно завоевывал доверие, под шумок выведывая нужную информацию.

Если Горбоклюв без мыла лез в душу, то особа, величавшая себя Эмили, наоборот, обладала высокомерием, которого достало бы на десяток королев. По документам она именовалась Маланьей, но это плебейское имя шло вразрез с ее внешностью и мировоззрением. Отсюда и появился оперативный псевдоним, который она считала органичным и очень им гордилась.

Горбоклюв еще по дороге на вокзал выболтал Вадиму о себе и товарке все, что разглашать не возбранялось. Эмили была ровесницей Вадима, родилась в мещанской семье, окончила гимназию и по собственному почину выучила английский язык – да так великолепно, что в войну ее взяли переводчицей, дабы поддерживать бесперебойный контакт с союзниками по Антанте. В годы разрухи она работала в правлении фирмы АРА, осуществлявшей американские поставки, но посчитала, что канцелярщина унижает ее достоинство. Однажды на нее положил глаз проверявший фирму фининспектор. Влюбился как мальчишка, а она, почуяв, что роман принесет выгоду, умело подыграла ему, в результате чего ее карьера пошла в гору. Сперва она переместилась в Наркомат внешней торговли, где у фининспектора трудился двоюродный брат, а полгода спустя, благодаря протекции уже другого любовника, пришедшего на смену предыдущему, попала в штат ОГПУ. Высоких постов она здесь не занимала, но ей нравилось быть при оружии и демонстрировать власть над людьми посредством удостоверения за подписью не кого-нибудь, а Феликса Дзержинского, грозы контрреволюционеров и прочего сброда.

Не исключено, что увлекшийся Горбоклюв рассказал бы о напарнице много чего еще, но она прервала его, прошипев сквозь зубы:

– Шит! Хватит языком чесать, бестолочь…

Эмили была англоманкой до мозга костей: носила пальто дафлкот, предпочитала прическу «долли-систер» с косым пробором и пересыпала свою речь словцами, характерными для сынов и дочерей Туманного Альбиона.

Между собой Горбоклюв и Эмили ладили как кошка с собакой: она говорила с ним исключительно пренебрежительным тоном, как барыня с холопом, нарочно коверкала его фамилию, называя то Кривоносом, то Тугоухом, а он при каждом удобном случае клеймил ее за буржуйские пристрастия и наедине с Вадимом отзывался о ней как о расфуфыренной дуре. Но при этом он был отъявленным эротоманом и не упускал случая заглянуть подруге в декольте, за что получал звонкую оплеуху. Однако Вадим уловил в их взаимных нападках некую фальшь и заподозрил, что эти двое ломают комедию, чтобы ввести его в заблуждение.

Жидким зимним утром поезд прибыл в Ленинград. Вадим, формально назначенный руководителем группы, подозвал таксомотор и попросил водителя-украинца довезти всех троих до «Англетера». Можно было с одной из промежуточных станций позвонить в губотдел и попросить прислать служебное авто, но такая помпезность не вязалась с предостережением Менжинского. Вадим был согласен, что расследование хорошо бы провести со всей келейностью, какая возможна в данной ситуации. Для питерских гэпэушников они – комиссия из Москвы, бездельники, которых прислали для контроля над разбирательством в смерти известного литератора, имевшей в России и за рубежом громкий резонанс. Обычно к таким проверяльщикам относятся с прохладцей, и чем меньше они путаются под ногами, тем лучше.

Остановиться на жительство в «Англетере» – или «Интернационале», как официально именовалась гостиница с 1919 года, – виделось логичным со всех позиций. Именно там имело место ЧП, подлежащее расследованию, – какой же смысл селиться в ведомственное общежитие и мотаться туда-сюда каждый день? На расходы группе выписали из бюджетных средств пятьсот рублей. Деньги хранились у Эмили в сумочке из телячьей кожи, Вадиму их на руки не дали. А Петрушке Горбоклюву вручили предписание, с которым можно было пойти в Ленинградский горком и затребовать дополнительное обеспечение, если бы в таковом появилась нужда.

Поэтому Вадим не экономил. Когда еще удастся шикануть!

На подъезде к гостинице он распорядился заплатить таксисту пятерку. Эмили пошипела, но подчинилась. Шофер вознаградил щедрость седоков целым возом пересудов, касавшихся самоубийства Есенина. Нет, он не признал в пассажирах чекистов, и ему не было дела до того, какие заботы привели их в Ленинград. Просто они ехали в «Англетер», а в те дни не было других тем, связанных с этой гостиницей.

– Несчастье буде, – балагурил он, проглатывая согласные в окончаниях слов. – Есенин – он не первы.

– А кто еще? – навострил уши Вадим, решив, что и здесь уже связали воедино цепочку громких смертей.

– Бешеные по городу шляют! По осени шурина моего на Крестовском зарезали. Просто так, ничего не взяли. А еще раньше, лето… мужик с Аничкова в Фонтанку сигану… прям у меня перед бампером! И потону.

Вадим откинулся на спинку сиденья и перестал внимать скороговорке таксиста. К истинным мотивам дела, которое привело летучий отряд Менжинского в Ленинград, это пустозвонство не имело никакого отношения.

Около полудня автомобиль подкатил к четырехэтажному зданию, выходящему фасадом на площадь Воровского, которую Вадим помнил еще как Исаакиевскую. Швейцар, больше смахивающий на ямщика с бородой веником, распахнул перед прибывшими массивную дверь.

Бывалый чекист Назаров был назначен администратором «Англетера» после того, как в здании расположилась британская миссия. За дипломатами требовался бдительный пригляд. Год назад миссия съехала, но Назарова не сняли, потому как отель, по советским меркам фешенебельный, пользовался популярностью у приезжающих в город иностранцев, многие из которых интересовали ОГПУ.

Осведомленный о целях визита московской группы, Назаров выразил Вадиму и К^о готовность оказывать любое содействие и разместил гостей в соответствии с их запросами. Эмили отвели отдельный люкс, где четырьмя годами ранее проживала Айседора Дункан, а Вадима и Горбоклюва поместили в двухместный седьмой номер. Обстановка здесь была не такой изысканной, как в будуаре Эмили, зато номер находился в непосредственной близости от места, где Есенин провел свою последнюю ночь.

Вадим не стал тянуть резину и в первый же вечер встретился с участковым надзирателем, который наутро после обнаружения тела Есенина составлял акт о суициде.

Участковый оказался малоречивым, но в его распоряжении имелись подробные протоколы, которые Вадим взялся изучать.

«Прибыв на место, мною был обнаружен висевший на трубе мужчина в следующем виде… – продирался он через безграмотные каракули. – На правой руке выше локтя с ладонной стороны порез, одет в серые брюки, ночную рубашку, черные носки и черные туфли…»

Вадим оторвался от чтения, попросил опись найденных при мертвеце вещей и пробежал по пунктам сверху донизу. Ничего необычного: чемодан, пиджак, кипа рукописей, ополовиненная пачка папирос «Сафо»… Но в мозгу что-то забрезжило.

– Скажите, а деньги? В Москве, перед отъездом, он снял со своего счета крупную сумму. Ее изъяли?

Участковый промямлил, что в пиджаке усопшего завалялся бумажник с пятьюдесятью рублями. Других наличных средств при нем не оказалось, и куда они подевались – решительно неизвестно.

– А не было при нем серебряного портсигара с монограммой?

Милиционер сказал, что портсигара не помнит. Все личные вещи, найденные в номере покойного, переданы в Ленинградский отдел ОГПУ, до которого от гостиницы считаные минуты ходьбы. Если товарищ московский уполномоченный желает, пусть обратится туда, ему все покажут.

Вадим спросил, кто обнаружил повешенного. Участковый пояснил, что утром 28 декабря постояльцы гостиницы позвали Есенина на завтрак, долго стучали в запертый номер, но никто не отозвался. Тогда они пригласили управляющего Назарова, он отпер дверь запасным ключом и обнаружил труп в петле. После этого вызвали милицию.

Убедившись, что ничего полезного из надзирателя больше не выжать, Вадим обратился к Назарову. Тот подтвердил слова участкового и проводил назойливого москвича в номер пять, где проживал Есенин вплоть до своей гибели. Вадим поблагодарил управляющего и вежливо выпроводил вон, чтобы осмотреть номер в одиночестве.

Труп и веревку, на которой он был подвешен к трубе, убрали еще позавчера. Не было, как предупредил участковый, и вещей погибшего. Остальное не тронули. Пока в деле присутствовали неясности, уборщиц в номер не пускали. Под стеной лежала опрокинутая тумба, послужившая подставкой для самоубийцы, рядом валялся сбитый толчком канделябр. Вадим сел на маленький плюшевый диван возле круглого столика. Он заметил в углу пять или шесть порожних бутылок из-под грузинского вина, бездумно пощелкал выключателем торшера и попробовал вообразить, как все было двое суток назад.

Что толкнуло желтоволосого в силок? Неужто опять представился ему в алкогольном чаду Черный Человек? Но откуда он явился в номер, запертый изнутри на замок и отделенный от внешнего мира прочными окнами на задвижках?

Что-то мешало Вадиму прийти к логичным и прямолинейным выводам, к каким уже пришли или вскорости придут ленинградские следователи. Быть может, виной тому личная встреча с Есениным, состоявшаяся десятью днями ранее? Не будь ее, не было бы и сомнений. Поверил бы в версию о том, что несчастный наложил на себя руки на почве беспробудного пьянства и житейской неустроенности.

Но нет! Наитие подсказывало, что все гораздо сложнее. Было еще нечто – жуткое, неодолимое, затянувшее желтоволосого в трясину. И искать это следовало не здесь, не в затхлом номере «Англетера» с валяющимся канделябром и опрокинутой тумбой. А где?

Вадим сидел, погруженный в думы, как вдруг его обостренного слуха коснулся знакомый клейкий мотивчик. Тот самый, что звучал тогда, в палате клиники Ганнушкина, когда Есенин открывал свой портсигар. Он доносился за пределами номера – тонюсенький, тенькающий – и становился все тише.

Миг-другой Вадим пребывал в ступоре, затем он вскочил с диванчика, распахнул дверь и увидел спину удалявшегося человека.

– Стой!

Вадим по инерции схватился за пояс, где в бытность его сотрудником с незапятнанной репутацией висела кобура с пистолетом «ТК». Вспомнил, что статус нынче иной и оружие ему, в отличие от Эмили и Горбоклюва, не выдали. Да и пес с ним, с оружием! Можно и так… В конце концов, не в лесу. Кругом люди, услышат.

– Стой! – выкрикнул повторно и рванул вслед за уходившим.

А у того, по всей видимости, были причины не останавливаться. Игнорируя приказ, он припустил быстрее и в конце коридора нырнул куда-то влево. Вадим добежал до того места и ткнулся в плакатик «Подсобные помещения», висевший на стене между двумя одинаковыми дверьми. Сунулся наугад в левую. Дверь отворилась легко, за ней взору предстала тесная каморка, уставленная жестяными ведрами, швабрами и метлами. На их фоне притулившийся в углу немецкий электрический полотер марки «Victor» со съемной щеткой смотрелся несколько дисгармонично, однако Вадиму некогда было оценивать интерьер. Удостоверившись, что в каморке никого нет, он попятился назад, но чья-то ступня въехала ему в крестец. Вадима швырнуло вперед, он угодил коленом в ведро, упал и приложился лбом к цементному полу. На голову, как сбитые кегли, посыпались швабры. Сквозь невообразимый грохот он расслышал, как взвизгнула задвигаемая снаружи щеколда.

«Экий реприманд!» – выразился бы незабвенный шеф Александр Васильевич.

В каморке было темно – хоть глаз выколи. Но для Вадима наличие или отсутствие света не играло никакой роли: он прекрасно ориентировался в любых оптических условиях. Сейчас, правда, эта способность не могла ему помочь абсолютно ничем. Его заперли, как презренного грызуна в мышеловке.

Он непечатно выругался, встал, потер ушибленную коленку и толкнулся в дверь. Закрыта намертво. И надо же было так глупо влипнуть! Тип, которого он преследовал, юркнул в соседнюю подсобку, а потом вышел из нее и оставил своего противника в дураках.

Вадим саданул в дверь плечом – она не поддалась. Разбежаться бы, но загроможденное пространство не позволяло. Он поискал в подсобке топор или что-нибудь наподобие, однако, кроме моюще-чистящих приспособлений, ничего не нашел, а они для взлома явно не годились. Не придумав другого выхода, Вадим загремел кулаками в дверь.

– Откройте! Есть кто-нибудь?

В создавшейся ситуации он будет выглядеть стопроцентным болваном, но это лучше, чем сидеть взаперти.

– На помощь!

Шаги. Крадущиеся, почти невесомые. Вадим прекратил стучать. Звук этих шагов ему не понравился. Нельзя исключать возможности, что злодей передумал убегать и вернулся, чтобы прикончить балбеса, которого он так сноровисто упрятал в западню.

Вадим взял первую попавшуюся швабру, но она показалась ему чересчур легковесной. Отшвырнул, вооружился полотером. Эта штуковина поувесистее, можно огреть так, что черепушка разлетится, как яичная скорлупа.

Вжикнула щеколда. Вадим отступил на шаг, поднял над головой длинную рукоять с тяжелым набалдашником.

Дверь открылась – в проеме стояла Эмили. Вадим пришел в замешательство, устыдился своей воинственной позы и поскорее уронил полотер за спину. Тот звонко брякнулся о ведра, и они раскатились по подсобке.

Эмили поглядела на запыленную одежду Вадима, задержала взгляд на мокрых и грязных штанах, скакнула глазами выше – туда, где на лбу запечатлелась внушительная ссадина.

– Ты крейзи? – Она вымолвила это с оттенком удивления, но без особых эмоций. – Как ты сюда попал?

Он не стал юлить – любая выдумка выставила бы его в еще более невыгодном свете. Рассказал про липучую мелодийку, про человека в коридоре, про фатальное невезение. Думал, что Эмили обрушит на него весь свой англичанский сарказм, но на ее губах-ниточках не отразилось даже подобия усмешки.

– Мьюзик? – переспросила она и неожиданно чистым голоском напела, ювелирно попадая в ноты: – «Ай фаунд май лав ин Авалон, бисайд зе бэй. Ай лэфт май лав ин Авалон…» Не это?

– Оно! – поразился Вадим. – Как ты угадала?

– Я тоже слышала. Здесь, в гостинице. Где-то внизу, в холле.

– Значит, ты и того субчика видела?

– Нет. Я же не знала, что это так важно.

– А что за песенка? Откуда?

– Кажется, из бродвейского мюзикла. Мне один знакомый пластинку давал послушать… – Эмили сама себя оборвала и круто сменила тему. – Ты долго языком чесать собираешься? Тебе бы отсюда выйти поскорее.

Вадим пробкой вылетел из подсобки и закрыл за собой дверь. Эмили продолжала критически рассматривать его костюм.

– Бэд… В таком виде на люди нельзя.

– А что?

– Вон зеркало, глянь. Твои шузы нуждаются в клининге, все остальное тоже. Про фейс я уже молчу…

Не свезло Фильке в первый день наступившего года, ой, не свезло!

И ведь что обидно – тридцать первое декабря прошедшего, 1925-го, выдалось таким фартовым, что ни в сказке сказать, ни пером на пузе процарапать. С самого утра потянулся поток клиентов, да все с хабаром. Марвихеры, щипачи, трясуны, писари, ширмачи, рыболовы и прочие представители благородного семейства карманных воров знали, кому выгодно и безопасно сбыть добытое непосильным преступным трудом. Водился Филька и со шниферами, но куда менее охотно. Вскрыть квартиру – это вам не портфель у очкарика-растяпы заточенной монеткой подрезать, там все грубее, следов остается много, мильтонам есть где развернуться. Не любил Филька грубости, как и риска – боялся, что какой-нибудь домушник приведет на хвосте легавых. А карманники словно цирковые фокусники. Ловкость рук, наработанное годами мастерство, которое сродни искусству. Смотришь и диву даешься. Спектакль!

Вот, к примеру, ширмачи, они же марафетчики. Был у Фильки один такой знакомый по кличке Пижон. Это прозвище, или, как блатные гуторят, погремушку, дали ему неспроста. Ходил Пижон всегда при параде. Брючки штучные, пошиты на заказ, в черно-серую полоску, с завязками, чтоб всегда идеально выглаженными гляделись. Ботиночки глянцевые, на рипах. Пиджачок люстриновый, с лоском, а на голове – шляпа фетровая с ленточкой. И в руке непременно букет, такой пышный, что все барышни на проспекте оборачивались. Казалось бы, зачем вору эдакий кандибобер? Ему б как раз незаметным стать, мышкой-норушкой проскакивать. Ан нет! У Пижона свой расчет имелся, проверенный. Букет – это и есть ширма, она же марафет. Подходишь, допустим, к даме, что одета побогаче, спрашиваешь, который час, и присовокупляешь с придыханием, что на Финляндском вокзале тебя невеста дожидается, которая из дальнего далека поездом приехала. Дамочки – они сочувствовать горазды: и время подскажут, и разобъяснят, как поскорее к месту встречи добраться, еще и поохают, и счастья пожелают. А ты… ну то есть не ты, а Пижон… он малый хваткий. Покамест мадам соловьем заливается, притиснется к ней с букетом и там, внизу, под розами, руку в ейный ридикюль запустит. Она, сердечная, от аромата цветочного сомлеет, ей и невдомек, что такой фат, к тому ж влюбленный, способен пакость вытворить. Даже когда хватится кошелька или коробочки с серьгами, ни за что на него не подумает. Психология – это вам не хухры-мухры.

Воры – они все немного пижоны, даже если не люстриновые пиджаки на них, а батрацкие обноски из сермяги. Скажем, писари – те известные выпендрежники: один карманы и сумки бритвой режет, другой пятаком, третий – обручальным колечком с заточенными краями. И у всякого свой фирменный стиль: кто прямой линией полосует, кто углом, а кто «письмом», то есть крест-накрест…

Предновогодние дни для воровского люда – раздолье. Народец уже заражен праздничной сумасшедшинкой: ищет подарки, сорит деньгами, зажиточные кавалеры стараются обеспечить своих пассий драгоценностями. Неудивительно, что и доходы «втыковой масти», как прозвали карманников и сумочников фараоны, возрастают в разы. Но наворованное надо куда-то девать. Сбыть, прилично заработать и при этом не засыпаться.

Филька слыл самым железным скупщиком краденого. Держал мелочную лавочку близ Апраксина двора, ничем не выделялся, числился в рядах легальных советских коммерсантов эры НЭПа. Но наличествовала в его лавке потайная дверка, в которую просачивались добытчики, приносившие то, что обеспечивало скромняге-нэпману барыш куда больший, чем торговля керосинками и скобяными изделиями.

Что попало Филька не брал. Племяш его жил в буржуазной Эстонии, имел законспирированные ходы через границу. Через них Филька и переправлял товар. А буржуи – они капризные, дешевыми брошками от Мосювелиртоварищества их не прельстишь. Потому и требовал Филька от своих поставщиков что-нибудь исключительное. Такое, что не зазорно за бугром показать.

В тот предновогодний день понанесли пропасть всего: и аквамариновые подвески от Фаберже, и золотой кулончик, на котором стояло клеймо мастера Августа Холмстрема, и симпатичное ожерельице с фиолетовым аметистом, сработанное фирмой братьев Грачевых… Ввечеру из базарной толкучки вывинтился дядька с бородой, сказал, что направлен по протекции подкидчика Гвоздя, которого Филька знал сызмальства и очень уважал. Притаранил дядька серебряный портсигар с вензелем, затейный такой: крышку подымаешь, а изнутри напевчик сладенький плывет. Филька сразу угадал: штучка непростая, с историей. Спросил откуда. Дядька бороду пожевал, молвил, что презент от родственника, который с белыми в Константинополь сбежал, а вещички ненужные раздал кому ни попадя. Вранье, вестимо. Кумекал Филька, кумекал: не по нраву ему пришлись и дядька этот, и его брехня. Но портсигар покорил. За такую фитюльку можно недурной куш сорвать.

Словом, взял. И сам на себя порчу навел. С утречка по свежевыпавшему снежочку заявились свистуны. Они и раньше частенько с проверками наведывались, но Филька откупался. А тут с перепою новогоднего злющие были, лаялись, как цепные кобели, все в лавке разворотили и – вот проруха! – нашарили кой-чего из вчерашней поживы. Тут уж никакие отступные не помогли: взяли за шкирку, сволокли в Управление уголовного розыска на Адмиралтейском. Там какой-то чин с перебинтованной рукой приступил к Фильке с допросом: кто принес цацки, кому предназначались, куда и по каким каналам уходили.

Филька начал давать путаные показания. Забинтованный слушал-слушал, потом досадливо крякнул и подсунул допрашиваемому писчую бумагу и цанговый карандаш: пиши! Сам он из-за раненой руки не имел возможности вести протокол, а больше никого в кабинете не случилось: все сотрудники УГРО в это новогоднее утро работали «на земле»: разгребали совершенные в праздничном угаре убийства и ограбления.

Филька шансом потянуть резину воспользовался сполна: косил под тугодума, тщательно слюнявил кончик карандаша, подолгу зависал над каждым словом и зыркал исподлобья на легаша, который, поигрывая немецким «маузером», сидел подле окна. Спустя час архаровцу надоело ждать, он встал и выдернул бумагу из-под локтя задержанного.

– Я ж еще не… – протявкал Филька, но враз умолк, получив чувствительную затрещину.

– «Оные ценности переданы на хро… хра… нение… – заплямкал губами забинтованный, водя мизинцем по Филькиной грамоте, – моим корешем, имени кака… какового не ведаю…» Что за херомантия, на?

Рассердившись, он скомкал исписанный нарочито безобразными загогулинами лист и влепил им задержанному в сопатку. Филька закрылся руками, захныкал, разыгрывая оскорбленную невинность.

– Начальник! Я ни сном ни духом… Вот те святой Энгельс! – И осенил себя двуперстным знамением.

– Ты мне Энгельса не замай, на! – Забинтованный здоровой рукой скрутил Фильке вихор и стал наматывать на кулак. – Колись, паскуда: откель у тебя ворованные побрякушки?

– Не зна-а-а!.. – затянул Филька кошачьей фистулой. – Вражины подкинули… завистники… Век красного знамени не видать!

Перевязанный опрокинул его вместе с табуреткой на пол, скакнул к столу, на котором лежали вещдоки, и воздел треклятый портсигар.

– А это? Это кто тебе подкинул, сволочуга? Отвечай, на!

Филька, сидя на пятой точке, хлюпал разбитым носом, размазывал по физии сочившуюся по усам юшку и молчал.

Тогда забинтованный сдернул трубку с телефонного аппарата и гаркнул:

– «Англетер» мне! Товарища Арсеньева из ГПУ!

– Товарищ Арсеньев из эпсент, – прокрякала трубка женским голосом. – Отсутствует. Я за него.

Забинтованный встал навытяжку, словно собеседница могла его видеть. Заговорил почтительнее, убрал из речи паразитное «на»:

– Это Коломойцев из угрозыска. Товарищ Арсеньев портсигарчиком интересовался. Серебряным, с буковками Сэ и Е. Так вот, он у меня. У бобра одного изъяли.

– Файн! – обрадовалась трубка. – Держите их при себе. И бобра, и портсигар. Я скоро буду.

По Филькиной хребтине поползли мурашки. Дошло, что влип он по самое не балуйся. Коли держиморды его в ГПУ передают, значит, дело, господа любезные, швах. Не до блефа теперь, не до выкрутасов. Пришла пора раскрывать картишки и бросать их веером, как есть.

Когда в кабинет впорхнула мамзель в диковинном наряде иностранного покроя, Филька уже не шмыгал, не ныл, а сидел за столом Коломойцева и старательно, правильным русским слогом, которым владел на уровне гимназиста-отличника, описывал дядьку, сбагрившего ему окаянный портсигар.

Забинтованный Коломойцев ходил кругами и внушал:

– Всю подноготную излагай, гадюка, на! Если хоть одна закорючина не в дугу будет, я тебя… в бараний рог!..

– Начальник! – взмолился Филька, взмокший так, что текло ручьями. – Позволь, я на словах обскажу!

– Валяй, – разрешила мамзель, сразу обозначившая свое должностное превосходство над Коломойцевым. – Протоколы, подписи – это все после… Лэтс гоу!

Выслушав Филькины признания, она поднесла к его распухшему румпелю фотокарточку, на которой был изображен тот зловредный дядька, почему-то в фуражке и куртке с галунами.

– Он?

– Он! Копейка в копейку!

– Опять жучкуешь, удав подколодный, на? – рявкнул Коломойцев.

– Да ты что, начальник! – закрестился Филька. – Да я… Да чтоб мне всю жизнь на субботники не ходить!

– Олл райт! – Мамзель довольно потерла ручки. – Я тебе верю. – И властно бросила Коломойцеву: – Заприте его в камеру, а портсигар спрячьте в сейф и берегите.

Не дав никаких разъяснений, она упорхнула.

Ресторан «Донон», что дислоцировался на Мойке, 24, имел славную историю. Когда-то здесь, в уютном дворике, под сенью тенистого сада, на берегу пруда с ажурным мостиком, обедали писатели Тургенев и Салтыков-Щедрин, историк Костомаров и художник Иванов, Григорий Распутин и видные члены Петербургской академии наук. Они с аппетитом поедали раков по-бордоски, форшмак из лангуста, суп «Пьер ля Гран», донышки артишоков и шарлотку «Помпадур».

Канули в Лету те былинные дни. Не было уж ни пруда, ни садика, но притягательность «Донона» сохранялась. После революции его закрыли, как и большинство подобных заведений, однако вновь открыли, и он, как намагниченный, продолжал притягивать клиентов. Теперь в нем подавали щи, вестфальскую ветчину, бисквиты «Альберт» и вино «Шараб», в просторечии «шарабан». И по-прежнему под сводами ресторации, основанной сто лет назад французом Сен Жоржем, можно было встретить представителей творческой интеллигенции. Из местных сюда заглядывали Анна Ахматова и Даниил Хармс, Борис Лавренев и Всеволод Рождественский, нередко бывали и заезжие.

Сейчас за угловым столиком сидел военный лет тридцати с небольшим, гладко выбритый, с короткой стрижкой. Он был одет в китель и галифе, в начищенных голенищах сапог отражались блики люстр из богемского стекла. Он маленькими глотками пил ост-индский кофе и неодобрительно рассматривал посетителей за другими столиками. Судя по виду, то были отнюдь не поэты и не художники, а личности довольно сомнительные. Увы, «Донон», расположенный столь укромно и не имевший даже парадного входа, все чаще становился местом, где пировал криминальный контингент: праздновались дни рождения воров в законе, отмечались удачные налеты и мошеннические сделки. Все это уже привлекло к ресторану внимание милиции, его намеревались закрыть повторно, чтобы раз и навсегда ликвидировать бандитский притон.

Человек в кителе, несмотря на свою армейскую наружность, принадлежал к тому самому обществу, которого в «Дононе» перестало хватать. Это был секретарь Московской ассоциации пролетарских писателей, прозаик и публицист Дмитрий Фурманов, автор нашумевших романов «Чапаев» и «Мятеж». Он приехал в Ленинград из Москвы по делам издательства, в котором возглавлял отдел современной художественной литературы, и не преминул зайти поужинать в овеянный преданиями дом на Мойке. И вот он сидел в углу, прихлебывал остывший кофе, и все окружающее ему категорически не нравилось.

Поросячьи рыла, смотреть тошно… Горланят, хлещут все подряд, мечут червонцы перед официантами. А певичка на сцене? Одета как шлюха: вызывающе-красная шляпка, платье в виде тюльпанного бутона, тесные чулочки. А поет что? «С одесского кичмана сорвались два ургана, сорвались два ургана в дальний путь…» Надо будет поднять об этом вопрос перед теми, кто в Питере за культуру отвечает. А также и за общепит. Превратили точку столования граждан в идеологическую помойку.

Гнать, гнать взашей! Вон еще один приперся, разодет, как петух. Отдал гардеробщику пальто, встал у входа, зал гляделками обвел. Хм… сюда чешет. Что ему, свободных мест мало?

Фурманов набычился, решив дать щеголю отпор, но тот, подойдя, широко улыбнулся.

– Дмитрий Андреевич, добрый вечер! Не узнали? – Он зыркнул на галдевших шаромыжников и понизил голос. – Нас в прошлом году товарищ Бокий знакомил, помните?

У Фурманова что-то такое шелохнулось в памяти. Он указал рукой на стул напротив.

– Присаживайтесь.

Франт сел, подтянул зачем-то повыше платок, торчавший из кармана на груди, стеснительно откашлялся. Подозрительный типус. Одежда явно с чужого плеча, кое-где подранная, будто ее владелец в потасовке побывал.

– Я Вадим. Вадим Арсеньев, р-работаю… – он осекся, – сами знаете где.

Фурманов откинулся назад, закурил «Осман» с золоченым ободком и смерил визави сардоническим взглядом.

– Хотите сказать, этот маскарад для работы? Смеш-н… н… – Его речь застопорилась посреди слова; он хлебнул кофе, сделал глубокий вдох. – Извиняйте. Это у меня с двадцатого года, после контузии. Когда на Кубани Улагаевский десант вычищали.

Вадим смотрел на него с уважением. Биография Фурманова была хорошо известна: от прапорщика царской армии и брата милосердия при санитарном поезде дослужился до политкомиссара РККА. Громил белых на Восточном фронте и в Туркестане, подавлял восстания на Ярославщине и в Краснодарском крае. Да и так по нему видно: боевой командир, бывалый, обстрелянный, в штабах не отсиживался. А когда затихли битвы Гражданской, переквалифицировался в писатели, за четыре года взмыл к литературным вершинам. Орел!

Вадим не ожидал встретить его в «Дононе». Он зашел сюда в надежде повидаться с кем-либо из знакомцев Есенина – с тем же Рождественским или с Эрлихом, через которого попала к Менжинскому писанная кровью цидулька. Но никого из них в ресторане не оказалось, Вадим с порога определил, что это уже не приют лириков-мечтателей, а разбойный вертеп.

Подтверждая его мысли, оркестрик на эстраде грянул «Гоп со смыком», отчего изрядно набравшаяся публика одобрительно загоготала.

Так что Фурманов – удача. Есть с кем перемолвиться в этом Содоме.

– Вы надолго в Ленинград? – забросил Вадим для затравки простецкую удочку.

– С неделю пробуду. А вы? Вы ведь тоже из Москвы приехали, нет?

– Из Москвы. Я… – Вадим с лету сочинил оправдание своему нахождению здесь и нелепому костюму. – У меня задание, ловим одного диверсанта из белофиннов. Есть сведения, что он в воровскую среду внедрился, вербует сторонников.

– И вы, значит, на живца его хотите взять? Ну-ну… – Фурманов, прижмурившись, попыхивал папироской, в его голосе сквозило неприкрытое недоверие.

Из-за ближайшего к оркестру столика поднялся громила в смокинге, который трещал по швам на его могутных плечах. Влез на сцену и, оборвав музыку, затеял с певичкой незамысловатую пикировку.

– Тос-с-сенька! – сипел он, как пробитая автомобильная шина. – С-с-солнце мое… иди до меня! Обниму, залас-с-скаю, хрус-с-стами зас-с-сыплю!

Он выдернул из-под полы смокинга пучок казначейских билетов, развеял их на все четыре стороны.

– Видишь? Я щедрый, ради тебя не пос-с-ску-плюс-с-сь…

Певичка манежилась, прикрывала размалеванную мордашку полями шляпки. Народ в зале с интересом ждал продолжения – все, кроме Вадима и Фурманова.

– У вас на лице написано, что хотите спросить меня о чем-то важном, – предположил писатель, встряхивая папиросу над фарфоровой пепельницей. – Спрашивайте, я слуш… ш… ша… – Он глотнул кофе. – Я весь внимание. Вино будете?

– Спасибо, я такое не пью. И лучше по-трезвому… – Вадим пригнулся над столиком, заговорил приглушенно: – Вы знали Есенина?

– Ах вот вы о чем… Знал, конечно. Мы его собрание сочинений к печати готовили, он к нам частенько заходил. Последний раз – за пару дней до того, как в Ленинград уехал. Помню, пришел пьяненький, в руке бумажный сверток. – Фурманов потушил папиросу, соскреб с большого пальца прилипшую табачную соринку. – Развернул, а там листочки с машинописным текстом. Поэма…

– Какая, не вспомните?

– Как не помнить? Он же мне ее прямо там, в отделе, и прочитал. Она короткая. Про Черного Че… чел…

– Черного Человека!

– Да. Вы ее знаете? – Фурманов помигал, обдумывая, стоит ли откровенничать с этим полузнакомым гражданином. – Откуда? Ее еще нигде не публиковали.

– Я с его женой немного знаком, – солгал Вадим.

– С Софой? Сложная женщина… Не подарок.

– Знаю. Продолжайте, пожалуйста.

Но Фурманов подобрался, как перед атакой, кинул отрывисто:

– А чего это вы, друг мой, из меня жилу тянете? Что вам до Сережи?

Вадим пожалел, что не согласился на «шарабан». Глядишь, врезали бы, расслабились – и не смотрел бы на него маститый прозаик, как на переодетого Керенского.

Пока раздумывал, что ответить, страсти на сцене накалились. Сиплый верзила внаглую облапил певичку и совался похожим на сливу шнобелем в глубокий вырез ее платья.

– То-с-ська, не дури! – взывал он громогласно. – Ес-с-сли не хошь, чтобы я тя прямо здес-с-сь оприходовал, хряем в номера!

Тоська верещала, царапала его длинными, клюквенного цвета коготками, звала на помощь, но в зале только рукоплескали и надрывали животы от смеха, наслаждаясь зрелищем. Оркестранты пугливо сбились в кучку, инструменты жалостно похрюкивали.

Вадим привстал, намереваясь прекратить бесчинство. Фурманов выбросил руку и твердокаменной хваткой остановил его.

– Сядьте. Они же нарочно для вас балаган разыгрывают. И эта лахудра с ними в доле.

– Р-разыгрывают? Зачем?

– Не понимаете? А еще из op… op… г-ган… – Фурманов опрокинул в рот кофейные опивки. – Они вас по одежке за богатого приняли, надумали пощипать. Сейчас втянут в мордобой, и мало не покажется. Еще чего доброго заточкой пырнут.

Вадим помешкал. Гордость не позволяла проигнорировать насилие над женщиной, пусть и имевшей весьма развратный облик.

А далее все происходило уже независимо от его побуждений. Детина в смокинге озверел, рванул на певичке платье, и оно разошлось от ворота до пупка. Обнажились объемистые груди, упрятанные в полупрозрачный бюстгальтер. Певичка, изловчившись, вырвалась из объятий немилого ухажера, сиганула со сцены и побежала между столиков.

– А-а-а! – взвилось к люстрам ее пронзительное и уже отнюдь не ласкавшее слух сопрано.

Она бежала, сшибая стулья. Со стороны казалось, что глаза у нее закрыты и она не видит, куда несется, но обтянутые фильдеперсом ножки привели ее прямиком к столику, за которым сидели Арсеньев и Фурманов. Она с разгона бросилась к Вадиму, прижалась упругими трепещущими холмиками, взвыла умоляюще:

– Спасите! Он меня убьет!

Куда, скажите на милость, было деваться?

Вадим загородил ее собой и сделал это вовремя, потому что бугай в смокинге уже пер на него.

– Зашибу-у! С-с-сволота… отдай мне ее!

Он размахивал ручищами, сметая со столов тарелки и фужеры. Кто-то всунул ему в лапу бутылку. Здоровяк хряпнул ею о мраморную колонну, и по рукаву смокинга потекла бордовая жидкость.

Вадим схватил стул и выставил, словно щит. Обломанное горлышко бутылки с хрупотом вонзилось в фанерное сиденье. Орангутанг в смокинге двинул кулаком, но попал в пустоту. Вадим сместился правее и с силой поддал ему ботинком в пах. Гигантская туша сложилась, полуразвалившийся стул с воткнутой в него бутылочной розочкой остался в руках у Вадима. Не дожидаясь, пока боров прочухается, он засветил ему сверху по кумполу. Стул разлетелся на мелкие части, которые пропеллерами закружились в воздухе, как городошные биты.

Ресторанный зал огласился криками:

– Ребя, наших бьют!

– А вот теперь начинается самое уморительное, – мрачно предрек Фурманов и вытащил из кобуры вороненый «браунинг».

Вид огнестрельного оружия ничуть не смутил бесновавшуюся свору. Она тоже ощетинилась вольтами, а вдобавок еще и клинками всех размеров и мастей.

– Отступаем! – уголком рта скомандовал Фурманов.

Он был в своей стихии – как на фронте, когда руководил маневрами подразделений. Правда, сейчас под его началом находился всего один боец, а противостояла целая орда, поднаторевшая в кровавом ремесле.

Вадим скосил глаза на певичку, но ее как ветром сдуло. Притворщица выполнила свою задачу, заварила кашу и убралась от греха. Испарились и музыканты. Вдали маячил гардеробщик, побелевший как полотно. Он не делал ни малейших попыток вызвать милицию и тем паче встрять в назревавшее побоище.

– Гаси фраеров! – проорал кто-то, и этот призыв послужил сигналом к началу сражения.

Воинствующая орава покатилась по проходу, обтекла распростертого великана, который оклемался, но все еще не мог подняться с пола.

Вадим, как защитник осажденной крепости, метал в наступавших все подряд: чашки, блюдца, графины. Это не помогало, вал неостановимо надвигался. Фурманов ахнул из «браунинга» в люстру. Попал снайперски – богемское стекло взорвалось мириадами осколков, они осыпали надвигавшееся стадо и произвели в его рядах кратковременное смятение. Воспользовавшись заминкой, Вадим схватил столик, приподнял его (скатерть с оставшейся посудой съехала к ногам) и протаранил высокое окно.

Ресторанный сброд выбрался из-под бренных останков люстры и повалил с улюлюканьем, словно охотничий отряд, преследующий зверя. Беспорядочно посыпались пули, одна из них жикнула под правым ухом Вадима, опалила мочку. Фурманов в ответ стрелял над головами, старался обойтись без смертоубийства, хотя с его-то уменьем мог запросто положить с пяток кривляющихся подонков.

Вадим без понуканий выскочил через вышибленное окно на улицу. В него неласково вцеловался безжалостный балтийский норд-вест, завывавший над погруженным во мглу городом.

– Дмитрий Андреевич, вы где?

Фурманов в разорванном кителе выпрыгнул следом и вхолостую щелкнул «браунингом».

– У вас случайно нет патронов?

Из ресторана в снег посыпались уголовники. Преследуемые не стали дожидаться, пока те выкарабкаются из наметенных под стеной «Донона» снежных сопок, и дернули во всю мочь вдоль поблескивавшей, как слюда, Мойки.

Вадим бежал через не могу. В заживших ребрах вновь пробудилась боль, с каждым шагом она делалась все острее, зазубренным шкворнем вдавливалась в утробу. Но остановиться нельзя было ни на миг – позади слышались топот, гиканье и треск пальбы.

Когда добежали до Певческой капеллы, в общую какофонию вплелись трели милицейских свистков.

– Наконец-то! – выдохнул на бегу Фурманов и дернул Вадима за руку. – Спрячемся, а то и нас вместе с этими заметут…

Они скрылись во дворе капеллы и оттуда наблюдали, как конный патруль разгоняет увлекшихся погоней пьянчуг. Те разбегались кто куда, бросали стволы, спрыгивали на речной лед. Троих-четверых повязали, другим, по всей видимости, посчастливилось уйти.

– Будем считать, что из этого прик… к… люч… из этой истории мы выпутались благополучно, – прокашлял Фурманов и спрятал «браунинг» в кобуру.

Вадим едва продышался. Покуда отмахивал аршин за аршином, было жарко, но теперь, после того как минут десять посидел в неподвижности, январская стужа просочилась сквозь пиджак и рубаху, потекла в распаренные поры. Нет, не сезон нынче гулять без пальто, а оно, к несчастью, осталось на вешалке в «Дононе». Так же как и шинель Фурманова.

– Идемте-ка, Вадим Сергеич, – сказал писатель, притопывая на месте, чтобы согреться. – А то и зам… м-мер-з… околеть недолго.

– Стойте! – Вадим поднял раскрытую ладонь. – Слышите? Там двое пеших патрульных.

– Ни черта не слышу.

– А я отчетливо… Судя по шагам, идут сюда. Спрячемся под лестницей.

Вадим повлек почтенного литератора в угол двора. Там они примостились за горой смерзшегося угля и затаились.

Немного погодя показались два силуэта, закачались на желтушном фоне фонарных отсветов. Вадим услышал перешептывание:

– Никого?

– Кубыть, никого. Валяем дальше…

Они ушли. Фурманов выступил из-за укрытия, сослепу ударился о лестницу, ругнулся:

– Мать твою! Ни зги…

– Я вас выведу. Держитесь за меня.

Вадим, видевший все как днем, уверенно пошел на свет фонарей. Фурманов следовал за ним, как незрячий калека за поводырем.

– Да вы, Вадим Сергеич, чудо природы! Вас изучать надо.

– Третий год изучают, – без какой-либо рисовки ответил Вадим. И счел нужным прибавить: – Я у нас в группе не один. Другие куда способнее.

– Скромничаете…

Они снова вышли к перилам, ограждавшим скованную прочной коркой речку. Столпотворение на набережной улеглось, не видно было ни ресторанного отребья, ни милиции.

Вадим промерз насквозь, зубы стучали.

– Сог-греться бы…

Фурманов глядел на него пытливо – как на неизвестный науке артефакт, в значение которого хотел бы проникнуть.

– Вы в Ленинграде где проживаете – в гостинице?

– Проживал. Две недели назад попал в больницу с переломами. А сегодня сбежал оттуда, надоело…

Вадим выложил все начистоту, не было уже сил изворачиваться.

Меж ресниц Фурманова заскакали лукавые огоньки.

– Вы меня заинтриговали. И способностями, и вашей историей… У меня на хороших людей чутье. За девушек заступаетесь, смелости вам не занимать, деретесь знатно. Едемте ко мне в «Асторию». Согреетесь, и поговорим без дураков.

– В «Асторию»? В «Асторию» можно…

– Только там пропускной режим, как в воинской части. Документы у вас с собой?

Вадим хлопнул себя по темени. Гэпэушное удостоверение лежало в тумбочке, в палате. Второпях покидая больницу, забыл его взять.

Фурманов взглянул на наручные часы, мозеровские, с фосфорическими цифрами.

– Третий час. Без документов вам все равно никуда. Сгоняем в ваш госпиталь, заберем что нужно и сразу ко мне.

Вадим был без мандата и без денег. Хорошо, что у Фурманова нашлось и то, и другое. Он тормознул ехавшего в конюшню сонного ваньку, спросил, сколько будет стоить проезд до Обуховки. Возчик заартачился, но, увидев перед собой красноармейскую книжечку, услужливо пригласил товарищей военных садиться.

Домчал аллюром. Фурманов наказал ему обождать, посулив заплатить по двойному тарифу. Вадим вымелся из крытой повозки, побежал к лечебнице и стал взбираться по лесенке к окну покинутой не так давно палаты. Кучер заелозил на козлах. Он уже в мыслях честил себя за сговорчивость и с огромным желанием сдриснул бы отсюда подобру-поздорову, но Фурманов с «браунингом» сидел за его спиной.

Вадим добрался до окна. Открыть его снаружи оказалось куда сложнее, чем изнутри. Подумав, он прибегнул к хитрости: вынул из брюк ремень, соорудил на его конце петлю, накинул на ручку, которая, хвала небесам, была прикреплена с внешней стороны рамы. Держась за поручни, отклонился сколько удалось в сторону, дернул. Рама отъехала, приоткрылась щель.

Вадим вдел ремень обратно в брючные лямки, поохал, ожидая, пока стихнет боль в ребрах. Эх, зарекался, что не доведется больше сегодня трюкачествовать, а оно вон как…

Он встал на поручень и вертким мангустом перепрыгнул на подоконник. Намеревался постоять, послушать, все ли спокойно, но тепло, скопившееся в палате, как будто втянуло в себя намерзшееся тело. Не заметил, как очутился на полу, и поскорее захлопнул раму.

Зубы все еще стучали. Он подошел к тумбочке, раскрыл дверцы, чтобы забрать удостоверение, но боковым зрением заметил такое, что рука повисла в воздухе.

В одеяле, наброшенном на скатку, изображавшую спящего, торчал охотничий нож с наборной рукоятью.

Лучисто горели лампы, что-то плюхало и позвякивало. Вадим лежал на прозекторском столе – нагишом, как и положено умершему. Было чертовски зябко, он весь покрылся пупырышками. Это не вполне согласовывалось с физиологическими законами – разве мертвые способны реагировать на перепады температур? Но Вадим никогда не был докой по части всяких там биологий и анатомий. И кто скажет с точностью, что ощущает тот, чье земное поприще навеки кануло в прошлое?

Он приоткрыл глаза – перед ними амебами плавали цветастые кляксы. Так и есть: у изножья топчется в белом халате доктор Гловский, у него что-то в руках. Наверное, орудие для вскрытия. Сейчас начнет полосовать вдоль и поперек, шинковать требуху и определять, отчего загнул копыта гражданин Арсеньев Вадим Сергеевич, 1896 года рождения, русский, беспартийный, неверующий и тому подобное.

Мало удовольствия – созерцать, как пластают твои собственные внутренности. Бр-р-р! Вадим инстинктивно согнул ноги, поджал их под себя. Удивительно, но это получилось. Как? Ведь мертвым полагается лежать без движения, они закоченевшие и ко всему безразличные.

Еще удивительнее было то, что доктора пробуждение трупа нисколько не напугало, а, скорее, обрадовало.

– О, йес! – произнес он женским голосом. – Слава святому Патрику, очнулся…

Зрение сфокусировалось, кляксы растаяли, и Вадиму открылось следующее. Лежал он не на посмертном одре в анатомичке, а на удобной перине, покрытой белоснежной простыней, в помещении, обставленном по-гостиничному. Это была не комната Фурманова в «Астории», где приключился воистину гофмановский кошмар, и не знакомый номер в «Англетере», где по причине отсутствия Горбоклюва должна была пустовать еще одна койка…

– Давай, давай, выбирайся! Ты меня слышишь?

К носу поднесли ватку с нашатырем. Вадим окончательно прозрел и пришел в себя.

Это были апартаменты Эмили. А вот и она сама – в хлопчатой тунике, которую он принял за медицинский халат. Модная в Европе хламида, дошедшая до Советской России благодаря стараниям модельерши Ламановой. Возле кровати стоят на столике пузырьки с лекарствами. Эмили держит в руке средних размеров бутылочку с резиновой пробкой.

– Живой… – прошептал Вадим. Прочистил горло и повторил чуть громче: – Живой!

– Оф кос. – Эмили откупорила бутылочку, и по комнате растекся спиртовой дух. – Коновалы на тебе крест ставили, но я знала, что ты не сдашься.

Она наклонила бутылочку, накапала спирта себе в ладошку и принялась растирать Вадимовы щиколотки.

– Распрями ноги, мне так неудобно.

Только тут до него дошло, что все его мужское хозяйство открыто для обозрения. Эмили, похоже, не испытывала никакого стеснения, но сам он застыдился, прикрыл руками срамные части и спросил, проглотив вязкую слюну:

– Что ты делаешь?

– У тебя температура была за сорок. Чем тебя только не пичкали, одного аспирина две упаковки извели! А меня в детстве нянька спиртовыми растираниями пользовала. Помогает!

– Что со мной?

– Двусторонняя пневмония. Говорят, такое бывает после переломов ребер, а ты еще и застудился, когда по морозу в пиджачишке бегал… Но самое страшное уже позади.

Вадим силился привести мысли в порядок, вспомнить, что произошло накануне. В общем-то, память не отказывала – восстановилось все, вплоть до инфернальной трагикомедии в номере у Фурманова.

– Сколько я здесь лежу – сутки, двое?

– Смешно! – Эмили покончила с растиранием колен, приступила к бедрам. – Знаешь, какое сегодня число?

– Какое?

– Тридцать первое января. Сандэй, уик-энд.

– Что?! – Вадим оторвал налитую свинцом голову от подушки. – Значит, я уже две недели валяюсь? Не может быть!

– Еще как может… Да убери ты руки, я там уже все видела. И не дергайся, лежи смирно.

Эмили обрабатывала его чресла. Вадим подчинился, будто был малолетним чадом, над которым хлопочет заботливая мать. В теле еще гнездилась неодолимая разбитость – какое тут сопротивление?

Правда, вела себя Эмили отнюдь не по-матерински. Ее пальчики шаловливо сновали по самым сокровенным местам Вадима, ласкали, будоражили. Эти действия, как ему показалось, были весьма далеки от понятия «медицинская процедура».

Он закусил губу. Вопреки болезненному состоянию, нервные окончания пробудились от спячки, по ним побежали свербящие биотоки, во впалом животе что-то сладко сжалось, запульсировало. Плотское желание обуяло его, он нырнул в него, словно в омут. Благо еще, что истощен длительной горячкой: не двинуть ни рукой ни ногой, а то, глядишь, с ложа постылого бодро восстал бы, сдернул порфиру с вакханки бесстыдной, истово перси ее лобызал бы…

Проклятие! Что с головой? Извилины слиплись и перекрутились, как разваренная вермишель, – вон уже и думать стал гекзаметром…

Эмили ехидно поглядывала на него и продолжала иезуитствовать. Движения ее становились все более беспардонными. Не прекращая работать руками, она склонилась над Вадимом, и в вырезе нескромного одеяния обозначились те самые перси, которые…

Довольно! Блудница вавилонская, что ты вытворяешь?!

– Тебе больно? – проворковала она, вложив в это слово ту невинность, которой не было сейчас и в помине.

– Нет… я… да… – Он залопотал бессвязно и не сдержал блаженного стона.

В довесок ко всему наружный орган, которому Эмили уделяла наибольшее внимание, повел себя предательски, обнаружил сокровенные чаяния. Вадим готов был провалиться сквозь землю, а Эмили ничего – старалась вовсю и выражала довольство вызванной реакцией.

– Больше не надо! – воззвал он к ее милосердию.

– Бай? Почему?

– У меня уже нет высокой температуры. Достаточно чаю с малиной. И потом… зачем ты все это?..

– Разве плохая терапия? Смотри, как ты порозовел! Еще немножечко, и будет вэри гуд.

– Сэнкс… фу-ты!.. Спасибо. Но теперь дай мне отдохнуть.

На ее лице отразилось разочарование. Она и не скрывала его. Переместила руки выше, накапала Вадиму на грудь спирту, кое-как пошаркала тыльной стороной ладони.

– Зэтс олл. На сегодня лечебный сеанс окончен.

Она накинула на него тонкое покрывало, и он выдохнул. Так-то лучше.

– А можно мне какие-нибудь портки?

– Ты что, на прогулку собрался? Рановато…

– Нет… В уборную…

Эмили ногой, обутой в парусиновый шлепанец, выдвинула из-под кровати ночной горшок с медной крышкой.

– Вот тебе уборная. Вэлком.

Вадиму опять сделалось не по себе, и он поспешил уйти от непристойных тем:

– Как я здесь оказался? Почему не в больнице?

– А куда тебя было везти – назад в Обуховку? Чтобы тебя там добили?

– Уже знаешь? Кто тебе сказал?

– Фурманов. Он тебя на плечах притащил. Ты бредил, все про вампиров и нечисть бубнил, а жар у тебя был такой, что хоть прикуривай.

Да, все так. Вадим вспомнил свои фантасмагорические наваждения и передернул плечами. Уточнять у Эмили, не явился ли ей Фурманов в образе графа Дракулы, было глупо.

– Что он тебе р-рассказал?

– Что встретил тебя в «Дононе», там вы со шпаной подрались, а потом ты хотел вернуться в больницу, но увидел нож… Рили?

– Это правда.

– Вы вдвоем пошли к нему в «Асторию», и там тебя накрыло.

Молодец Дмитрий Андреевич, не выдал. Эмили не преминула бы донести Менжинскому, что Арсеньев растрепал первому встречному суть операции.

– Он в Ленинграде?

– В Москве. Раза два звонил, справлялся о твоем здоровье.

Она подошла к окну, отдернула гардину, впустила в номер солнечный ручеек. Вадим, превозмогая немочь, привстал.

– Как там, на улице?

– Зэ вэза из файн, зэ сан из шайнинг, – отбрила она язвительно.

Обиделась. Надулась как мышь на крупу. А из-за чего? Не в таких они близких отношениях, чтобы эротические игрища устраивать. К тому же его еще лихорадка не отпустила, не до проказ.

Вадим заговорил о том, что не давало покоя:

– Кто хотел меня убить?

– Донт ноу. Больничный вахтер «Манифест Компартии» требовал, собирался на нем присягнуть, что никто из чужаков ночью в корпус не входил. Дежурные медсестры то же самое твердят.

– Я оставил открытым окно, через него и залезли. И я знаю кто…

– Кто же?

Вадим вкратце описал ей человека в кубанке. На Эмили это не произвело впечатления.

– По такому словесному портрету каждого второго задерживать можно. И нет у меня уверенности, что тебе это не почудилось… как нежить в «Астории».

Эк подковырнула! Вадим поплотнее обернул покрывало вокруг телес, прокряхтел;

– Не почудилось. Это что же – я тут р-разле-живаюсь, а р-расследование стоит?

– Я доложила Вячеславу Рудольфовичу обстановку, он приказал от тебя не отлучаться. Гиппократы дважды в день приходят, порошки приносят, микстуры… Но я бы и без них обошлась. У меня в войну обе сестры воспалением легких переболели, так что рука, можно сказать, набита. Айм профэшнал.

Она взяла со столика стакан с темной бурдой на дне, долила в него горячей воды из чайника, поднесла Вадиму.

– Дринк.

– Что это?

– Водка с ивовой корой. Этой настойкой моя бабка тиф лечила… и не только.

Вадим отпил, подавился от едкой горечи, забрызгал покрывало.

– Вэлл. Если не помрешь, то выживешь.

– А Горбоклюв где? Еще в Харькове?

– Позавчера припылил. Ряху на тюремных харчах отъел, образина…

– И ты молчишь! – Вадим (откуда только прыть взялась?) откинул покрывало, сел на кровати, но поймал блеснувший алчностью взгляд Эмили, передумал, снова закутался, став похожим на кокон, и попросил: – Позови его.

– Куда тебе! Отлежись… Ворк не волк, в форэст не убежит.

– Позови!

Горбоклюв явился жизнерадостный и в самом деле малость располневший. Он отрапортовал, что миссия его завершена. Была ли она успешной, это пущай начальство решает.

Наладили звуковоспроизводящую аппаратуру. Возясь с проводками, Петрушка стрекотал, как сорока. С его слов выходило, что путь к сердцу Зайдера оказался тернист и извилист. Убийцу командарма насторожило, что его отселили от прежних сокамерников и подсадили к новому. Тюремному стражу пришлось втолковать: перевод из многоместной камеры в двухместную – это награда за примерное поведение, каковым Зайдер отличился во время своего заточения.

Первую неделю он смотрел на Горбоклюва сычом, слушал его тары-бары вполуха и ни о чем не заговаривал. Но затем все же повелся на показное Петрушкино простодушие, оттаял, помягчел. Тут и пригодилось привезенное из Ленинграда оборудование. Пока Зайдер в тюремном клубе, чьим завом его не так давно назначили, развешивал агитплакаты с лозунгами «Ночь работе не помеха» и «Заключенный, борись за чистую столовую!», Горбоклюв на скорую руку смонтировал звукозаписывающее устройство под своими нарами.

Зайдер ничего не заметил, пришел уставший. Петрушка предложил ему чекушку, будто бы выцыганенную у охранников. Когда вмазали по пятьдесят, включил микрофон.

– Тебя таки за шо замели? – услышал Вадим характерный одесский говорок.

– А ни за что! – зазвучал в ответ овечий тенор Горбоклюва. – Безвинно, значица, страдаю.

– Ой, шоб я так жил, как ты мне уши полоскаешь! Гони уже правду-матку, а то, не дай боже, помрешь посреди полного здоровья.

Дзенькнула чекушка, послышались сочные хлебки. И снова заблеял Горбоклюв:

– Так я ж говорю. Талант у меня к рисованию. Намалевал, значица, червонец. А похоже иль нет, не ведаю. Пошел в кабак, спросил шкалик, заплатил – никто и слова не сказал. Я второй червонец малюю, третий… На пятой сотне, значица, погорел. Захожу в кооператив, а там барышня с такой тазобедренной композицией, что высший сорт и рядом не валялся. Я ей глазки строить, а она на мой червонец глянула – и в крик! Натурально скрутили и под арест… А ты? Бают, самого Котовского в деревянный макинтош законопатил.

– Не делай мне беременную голову! – Голос Зайдера стал глухим и недобрым. – И так уже на допросах все нервы затошнили…

– А все ж – за что ты его? Не может же, значица, без причины-то, а?

С минуту магнитная проволока отматывалась впустую. Потом Зайдер проронил:

– Затмение нашло. Он другом моим был. А меня будто за руку кто взял, подвел к нему и повелел: стреляй! Я и выстрелил… Шо брови на лоб кидаешь? Не веришь?

– Да я молчу…

– Тогда с физиономии своей мнение убери, а то наподдам тебе тудой, где спина свое благородное название заканчивает.

Горбоклюв, знаток практической психологии, не рискнул давить дальше и пошел на попятный:

– Лады… Хочешь анекдот? Одна баба всем подряд давала, а дети – вылитый муж. У нее, значица, спрашивают: как это? А она: я, грит, тока те баркасы принимаю, что балласт сбросили… Хо-хо-хо!

– Балабол… Но, видать, и вправду оборотистый. Костюмчик на тебе – чистое бланманже. Щас в таких даже не хоронят.

– Что костюмчик! Ходы-выходы знать нужно. Я и на киче все, что хошь, достать могу. Покурить не желаешь?

Звукосниматель передал прерывистый шорох. Горбоклюв пояснил внимательно слушавшему Вадиму:

– Это я портсигар достал. Он у меня в подкладку зашитый был, значица… А теперь далее слухайте.

Дзенькнуло еще раз. Судя по тону, из бутылки вылили и распили последнее.

– Шо ты мне суешь? – осердился Зайдер. – Я об табак сроду не марался.

– Так то ж не табак. Я кой-чего позабористее раздобыл. Не побрезгуй, значица, угощайся!

Глок! – откинулась крышка портсигара, и сквозь динамик сиропно пролилась набившая оскомину бродвейская музыка.

«Ай фаунд май лав ин Авалон, бисайд зе бэй…» – напел про себя Вадим.

Но мотивчик был прерван в самом начале. Проволока извергла из себя леденящее кровь завывание, гул металлического сосуда, по которому влупили ногой, и вскрик Горбоклюва:

– Эй, ты чего? С глузда съехал? Отвали!.. А-ай! Спасите!

– Что там такое? – нахмурился Вадим.

– Сбрендил Зайдер… Парашу, значица, перевернул, зачал по камере гасать, в потом схватил бутылку – и на меня! – Горбоклюв дотронулся до синяка на правом виске. – Думал, прибьет, скаженный… Спасибо тюремщикам – прибежали, в изолятор его сволокли.

Иллюстрацией к его словам был гром побоища, сопровождаемый нечленораздельным ором.

– Фьють! – присвистнула Эмили. – Вот тебе и гуд афтэнун… С чего это он? Не понравилось, что ты его веселящим порошочком попотчевал?

– Да чертяка его разберет… Через час утихомирился, вернули, значица, в камеру. Но со мной он больше ни полслова. Как онемел. Я посидел еще денька три и назад двинул. А что там еще делать?

– Эх, ты, Крылозад! Ничего-то и не узнал… Зря только государственные денежки проездил.

– Зато ты больно умная! – взвился задетый за живое Горбоклюв. – Посидела бы там, в клоповнике, я бы на тебя посмотрел. По сию пору весь чешусь, как мартышка.

Вадим в перебранку своих так называемых друзей не вникал, сосредоточившись на записи.

– А ну-ка… можно еще р-разок последние десять секунд?

Горбоклюв отмотал проволоку, запустил снова. Казалось, в шуме беспорядочной свалки ничего не различить, однако Вадим умел не только чутко слышать, но и «чистить» фон. И вот как птенцы из яиц, вылупились всхлипы Зайдера:

– Рука… кровавое кольцо… все в масках!

И еще какое-то слово, похожее на команду, которую охотник отдает собаке: «пиль».

По просьбе Вадима Горбоклюв прокрутил этот кусочек еще дважды.

– Р-разобрали? Что бы это значило?

Соратники выглядели обескураженными. Эмили повертела пальцами: дескать, что возьмешь с чокнутого?

– Фул… Умом тронулся, вот и нес всякую ересь.

Вадим так не думал. Дикий перечень – рука, кровавое кольцо и маски – о чем-то смутно ему напоминал. Как на беду, отягощенная болезнью голова отказывалась работать в должную силу. И рад бы вспомнить, да это все равно что рыбу голыми руками ловить – ускользает.

Исчерпав запасы полезной информации, Горбоклюв переключился на свои скабрезные россказни, но Эмили прогнала его, за что Вадим едва ли не впервые испытал к ней чувство благодарности. Петрушка забрал звукотехнику и выкатился вон. Эмили закрыла за ним дверь, возвратилась к Вадиму, спросила, не нужно ли чего. Через щелочки между неплотно сомкнутыми веками он видел, как она одергивает на себе тунику, чтобы сделать альпийские возвышенности впереди более выразительными. Не приходилось сомневаться в том, какого рода влечение ее одолевает.

Шут с ней, пускай страдает. Вадим сонно причмокнул губами и повернулся на бок, подложив ладони под щеку.

Эмили постояла над ним, подавила вздох и тихо убрала с тумбочки лишние пузырьки с лекарствами. Что она делала после, Вадим не знал – он заснул по-настоящему.

– Гони портсигар, – проговорил блюститель социалистической законности и нацелил «маузер» собеседнику под кадык. – С собой, на?

Он больше не стеснялся в выражениях, вел себя как жиган на гоп-стопе.

Есенинский портсигар, конфискованный у скупщика Фильки, Эмили забрала из угро сразу после ареста Евдокимова. В милиции противились, упирали на то, что это вещественное доказательство и его необходимо приобщить к делу. Но кто ж переспорит сотрудницу ОГПУ? Реквизированный портсигар Вадим забрал себе – отчего-то верилось, что он еще пригодится.

Чтобы потянуть время, отвечать Коломойцеву он не стал, попробовал перехватить инициативу:

– На кого р-работаешь?

Доблестный милиционер на уловку не поддался:

– Ты мне демагогию не разводи, на! Он в гостинице? Давай ключ от номера!

Коломойцев протянул руку, аки нищий, просящий подаяния. Вадим решил не ждать – нагнулся и въехал ему головой под дых.

У подлого мильтона сперло дыхание, но он устоял на ногах и ухитрился гвоздануть Вадима сверху рукояткой «маузера». Удар пришелся по загорбку, отозвался в многострадальных ребрах. Вадим через боль распрямился и снизу вверх вышиб «маузер».

Помогло не слишком. Дюжий Коломойцев насел на противника, подмял под себя. Вадима еще в царской контрразведке обучили приемам ближнего боя, но как применить их, когда не восстановился после тяжелой болезни? Сил хватило только на то, чтобы зафиксировать тянувшиеся к горлу волосатые клещи, от которых воняло самосадом.

Боролись молчком, будто опасались нарушить мирное течение городской жизни за строительным забором. Коломойцев, выпучив напоенные чернотой моргала, волок Вадима к ямине-котловану, что зияла в трех-четырех саженях. Сейчас столкнет туда – и адью. Глубина такая, что самому не выбраться. А если еще кирпичами закидает…

Что-то корявое, узловатое жахнуло Коломойцева по затылку, и он клюнул носом в раскисший снег. Вадим откатился, встал на карачки, вывалил язык и уподобился объекту исследований академика Павлова. Он поднял голову, чтобы увидеть спасителя, и челюсть отвисла еще ниже. Помахивая выдранной с корнем сосенкой, сгодившейся в качестве дубины, над ним стоял тот самый ловчила в кубанке, что проявил намедни незаурядное гимнастическое мастерство на Васильевской стрелке.

Вадим безотчетно сцепил пальцы, слепил снежок и запустил им в поднятый ворот.

– Получи!

Аноним в кубанке ойкнул, выпустил дубинку и выдал неудобоваримую тираду:

– Спасаю тебя я. По сусалам меня за что же?

Кубанка свалилась с него, открыв верхнюю часть обличья, но Вадим уже и так понял, кто это. Он встал, качаясь, и распростер перепачканные руки.

– Пафнутий! Ты как здесь?

Нет, не обманулся он тогда, во дворе биржи. Человек, которому полагалось находиться в Москве, был тут, в Ленинграде – Пафнутий Поликарпов, еще один вскормленник Барченко, действительный участник особой группы при Специальном отделе. Только он мог ящерицей вкручиваться в любые лазейки, высвобождаться из оков и процеживаться сквозь стенки заколоченных гробов, подобно циркачу Гудини. И только он, выходец из семьи сектантов-обскурантов, изъяснялся так косолапо, расставляя слова в обратной последовательности.

Они обнялись. Вадим все еще не верил, что перед ним друг.

– Давно в Питере? Почему следил за мной? Убегал?

– Послал Александр Василич нас. Тебя как от Ганнушкина взяли, сразу почти. Сказал: спускать глаз ни-ни! Полтора месяца вдвоем мы тут, считай. Макар – заметный он, потому за тобой меня отправил…

– Макар?! Он тоже здесь?..

Забор затрещал, доски разлезлись, и в загородку вломился колосс в матросском бушлате – Макар Чубатюк, шофер и телохранитель Барченко. Кремень, скала, неколебимый утес. Он обхватил Вадима своими длиннющими граблями.

– Ах ты ж, свинячья фауна! Чтоб мне борзянки обожраться, в рот антрекот… Я уж думал, что тебя, как букварь в первом классе, скурили!

Какой божественной симфонией излился говор Макара на израненную душу! И неважно, что ребра от богатырских тисканий, кажется, размололись в труху… плевать… Вадим больше не чувствовал себя одиноким, это было важнее всего.

Когда восторги улеглись, он потребовал объяснений. Как вышло, что прикрытие, отправленное Александром Васильевичем, оказалось глубоко законспирированным?

– Приказ такой был от него, – загундел Пафнутий, оправдываясь. – Осведомитель есть в секретариате у Менжинского, сказал, что увезли из клиники тебя и в Ленинград услали после. Обеспокоился шибко Барченко, вызвал нас, отправил вослед…

И эти двое, в присущей каждому неподражаемой манере, рассказали, перебивая друг друга, что произошло потом. Следуя инструкциям шефа, они не обнаруживали себя, но старались не оставлять Вадима без догляда. Получалось не всегда: прозевали и стычку со швейцаром, и битву в «Дононе».

– Мне эта, язви ее, маскировка – как жопе дверца, – жаловался Макар. – Сидим, тазики пинаем, Греку за кукареку тянем. А пошто? Развернуться бы, дать кому надо по хрюкалу…

С точки зрения Вадима, осторожность Барченко была оправданной. Узнай Менжинский, что расследование, порученное трем избранным, выплыло наружу, – неизвестно, как он себя поведет.

– Правильно делали, что не высовывались. Хотя… – Вадим тюкнул Пафнутия кулаком в грудь, – я тебя в первый же день засек. Только не допер сразу, кого это ко мне хвостом пристегнули.

Макар, посчитав, что разъяснений достаточно, подошел к поверженному Коломойцеву, поднял его, как щенка, и поставил на ноги.

– Что с этим индюком кокосовым делать будем? Двойным морским – и в цемент?

– Нет… – Вадим подобрал упавший «маузер», проверил, не забился ли ствол. – Он мне живой нужен. Мы с ним еще не договорили.

– Сучара, на… – захрипел Коломойцев. – Я милиционер… я вас всех в Сибирь упеку…

– Какой ты милиционер? – осклабился Макар. – Ты – оборотень в петлицах. Молчишь, шкура арбузная? Ты меня не зли, а то мне уже жмуриков прятать негде.

Вадим приставил «маузер» к вздувшемуся желваку Коломойцева.

– Отвечай: кто тебя подослал?

Не было и мысли, что этот Иуда действовал в одиночку. Откуда ему знать про условные и безусловные рефлексы?

Коломойцев облизнул разбитую губу, выхаркнул красно-зеленый сгусток.

– Ничего не скажу, на… Хоть режьте!

Макар дернул его за чуб с такой силой, что выдрал пук жестких, как дратва, волос.

– Слышь, чебурек недожаренный! Ты у нас что – тупой, как сумка с молотками? Зяблик отмороженный, тюлень лупоглазый… Ты у меня, псина сутулая, будешь сейчас соплом дыни выгрызать. Понял?

– Подожди, Макар. – Вадим отвел кулачищи Чубатюка от побледневшей физии Коломойцева. – Я кое-что придумал. Пафнутий, подержи эту скотину на мушке.

Пафнутий словно ждал команды, вынул из заднего кармана ватных штанов револьвер. Вадим, напротив, спрятал трофейный «маузер» и достал серебряный портсигар. При виде этого предмета у Коломойцева разгорелись глаза и началось слюноотделение – как у лабораторной лайки. Ободренный его реакцией, Вадим поднял крышку с инициалами «СЕ», и под темнеющим небом забренчал заокеанский наигрыш.

Что сделалось с Коломойцевым после первых же тактов! Его перекорежило, как больного падучей, он вырвался из лап Макара и набросился на Вадима с явным намерением растерзать, как голодный лев в африканских джунглях. Прыжок… выстрел… Вадим подался назад, оступился и сел в лужу, образовавшуюся на прогалине, где стаял снег. В паре футов от него шлепнулся Коломойцев, задрал голову, разинул рот. Повторный выстрел положил конец его земному существованию. Пафнутий убрал «наган» за спину.

– Зачем было стрелять? – упрекнул Вадим, поднимаясь и выворачивая шею, чтобы осмотреть намокший афедрон. – Я же сказал: он мне живой нужен.

– Не шмальнул бы я ежли, тебе бы он кукундер своротил набок. Глянь – лупалки, как у быка бешеного…

Мертвый Коломойцев стеклянно смотрел вытаращенными бельмами, в которых при наличии воображения можно было увидеть отсверки огненной геенны.

– Значит, он тоже из этих…

Вадим не мог подобрать правильное слово. На ум шло определение «бесноватые», от которого веяло поповщиной. А может, и впрямь в этих людей вселился бес? Но не тот, не библейский, с рогами и поросячьим пятачком, а современный, бестелесный, живущий в игольчатых электродах и динамо-машинах, в лучах Рентгена и субатомных частицах, в радиоволнах и синтезированных химических веществах… во всем, что человечество открыло и изобрело за последние десятилетия. Все это делалось под знаменем научно-технического прогресса, во имя благоденствия и процветания. Однако дорога, вымощенная благими намерениями, очень часто ведет не к светлому будущему, а совсем в другую сторону.

– Эх, страна вечнозеленых помидоров! – в унисон раздумьям Вадима вздохнул Макар Чубатюк и поддел сапогом простреленного Коломойцева. – Что с этой падалью?

Вадим, хоть и было противно, обыскал труп, нашел документы на имя замначальника Ленинградского угро, плитку жевательного табака и набор фотокарточек, на которых голые грудастые девки резвились друг с другом, совершая всевозможные содомитские непотребства.

– Тьху! – сплюнул Пафнутий. – Как носила земля погань эдакую?

Убитого сбросили в котлован, присыпали сверху строительным мусором. Повезло, что из-за стука телег и трамваев никто из прохожих не обратил внимания на выстрелы. Но задерживаться здесь долее было опасно. Покинув стройплощадку, они пошли по проспекту назад к Неве.

– Где вы остановились? – спросил Вадим. – Комнату снимаете или как?

– Хрен ли нам в халупах булки парить! – приосанился Макар. – Не по Хуану сомбреро. Бери выше!

– В номере пятнадцатом в «Астории» поселились, – сдал явку Пафнутий.

– Вот как! Получается, я и вправду тебя видел. Там, в холле… – Вадиму припомнилось, как он заходил в гости к Фурманову. – Это же отлично! Легче будет видеться.

На площадь Воровского вышли уже часов в восемь вечера. Вадим представлял, какой переполох устроили Эмили и Горбоклюв, обнаружив его отсутствие. Чай, бегают, ищут, с ног сбились. Ну и пускай. Он так истосковался по друзьям, что ожидаемые горькие пилюли, которые ему предстояло получить по возвращении, его не заботили.

– Сейчас шнапсу чекалдыкнем, и хоть трава не расти! – обещал Макар, и его посулы медовым бальзамом обволакивали изнуренное сердце.

В «Астории» Вадима не помнили – бывал он здесь всего раз. Чубатюк на стойке метнул из иллюминаторов Зевесовы молнии и окатил портье такой ядреной руганью, что мандат показывать не пришлось.

Завладев ключом, Макар пошагал по коридору, за ним в кильватере телепались Вадим и Пафнутий. До номера они не дошли. Наперерез, как будто из стены, вышла старушка – дряхлая, но на диво стройная, вылитая штакетина. Она опиралась на палочку и теребила в руке ридикюль с вышитым на нем орнаментом в духе соцавангарда.

Все так и приклеились к полу.

– Баррикада Аполлинарьевна? – произнес Вадим ошеломленно. – И вы?..

Наследная дворянка, госпожа Натали, а ныне товарищ Баррикада Верейская была заместительницей Барченко, его главной соратницей и сподвижницей. Она, как и все в группе, обладала даром – умела в пределах допустимой погрешности предсказывать будущее путем гадания на различном ведовском инвентаре. Врожденная степенность и застуженные в войну ноги сделали ее малоподвижной, она редко бывала где-нибудь, кроме своей квартиры на Пречистенке и рабочего кабинета. Поэтому Вадим никак не ожидал застать ее за шестьсот верст от Москвы.

Поликарпов и Чубатюк, судя по их вытянувшимся мордасам, тоже были, мягко говоря, ошарашены.

– Прислал Александр Васильевич вас? – предположил Пафнутий.

– Нет, – промяукала старушка. – Я по личной инициативе. Да вы не тревожьтесь, никто не узнает. Я в нашем графологическом отделе справочку выправила. Нахожусь в Ленинграде как делегат съезда мелиораторов по линии Наркомтруда-с.

– Баррикада Аполлинарьевна! – добродушно пробасил Макар. – Ёк-стебелек, вы, как всегда, в масть! Канаемте с нами, дербалызнем по маленькой…

– Некогда мне с вами бобы разводить, Макар Пантелеевич, – обрубила его Верейская. – Я вам не Совнарком-с. Вечерним литерным назад в Москву еду.

– Для чего же приезжали? – брякнул Вадим неучтиво.

Пожилая дама окинула его проницательным взглядом.

– Мне надо с вами тет-а-тет перетолковать. Найдется здесь какой-нибудь уголок потише и желательно без созерцателей?

– Можно в номере… Макар, дай ключ.

Чубатюк вложил ему в руку штырек с зазубренной бородкой и биркой, на которой значилось число 15. Пафнутий нерешительно спросил:

– А податься нам куда же?

Баррикаде Аполлинарьевне это было безразлично.

– Погуляйте где-нибудь с часок. В цех питания наведайтесь или еще куда… Идемте, Вадим Сергеевич, время дорого.

И она, постукивая палочкой, поковыляла по коридору с грацией престарелой царицы.

Здание в истоке Лиговского проспекта когда-то вмещало в себя не только лютеранскую кирху, но и немало других богоугодных заведений – в частности, женскую больницу, убежище для престарелых гувернанток и приют имени Святой Магдалины, где обретали покой раскаявшиеся гетеры. После семнадцатого года бóльшая часть помещений была разорена и пришла в запустение. Имелись планы передать впоследствии этот и два соседних дома научным работникам, но городского бюджета недоставало на воплощение всех замыслов.

Слякотным мартовским вечером в этом месте, невдалеке от улицы Некрасова, показались три человека. Они не очень-то хотели быть замеченными, поэтому держались поближе к стенам и при каждом удобном случае скрывались в подворотнях, срезая путь через дворы.

Процессию возглавлял Вадим Арсеньев. Утром он получил с нарочным письмо Фурманова, где упоминалось о скульпторе с Лиговки, который подарил Есенину музыкальный портсигар. Вадим решил безотлагательно наведаться к дарителю и разузнать о причинах, побудивших его сделать столь дорогой презент. Интуиция подсказывала: если взять этого мастака за жабры да хорошенько потрясти, он укажет дорогу в центр паутины. На то, что это и есть сам паук, надеяться не приходилось – не тот калибр. И главарь не стал бы так легкомысленно подставляться.

На рандеву со скульптором Вадим взял своих официальных помощников – Эмили и Горбоклюва. Он бы с удовольствием поменял их на Макара с Пафнутием, но сейчас это было рискованно. Эмили и так недвусмысленно намекнула, что его одиночные отлучки из гостиницы противоречат указаниям Вячеслава Рудольфовича. И чтобы скрыть присутствие поблизости порученцев Барченко, Вадиму пришлось ограничить свои вылазки. Он придумал связываться с Чубатюком и Поликарповым через официанта, который работал попеременно то в буфете «Астории», то в буфете «Англетера». Вадим писал записки буквенным кодом, принятым в особой группе для внутренней корреспонденции, а официант передавал их адресатам, незаметно подкладывая под тарелки. Обратная связь осуществлялась таким же способом.

Эмили уже трижды спрашивала, не настал ли час возвращаться в Москву. Аналогичный вопрос задавал и Макар, которого беспокоило, что любимый шеф остался без верного сателлита. Если бы Вадим мог посвятить их в пророчества Верейской! Но нет. Услышат про птеродактилей в зеркалах, махание горелым пером и бросание ливерной колбасы через плечо – сочтут рехнувшимся. Вадим отделывался отговорками, ссылался на необходимость доследования по факту самоубийства Есенина, а сам сидел и ждал события, которое сдвинуло бы застрявшее разбирательство с мертвой точки.

Им стало письмо Фурманова. Вот она, зацепка! Эмили и Горбоклюву он сказал, что получил сведения о скульпторе от кузена Софьи Есениной, с которым удалось накоротке переговорить, когда тот проездом был в Ленинграде. Горбоклюв проглотил липу не поморщившись – в последние дни он вел себя как-то несобранно, присматривал за Вадимом без прежней зоркости и все чаще сматывался из отеля по своим делам, о сути которых не распространялся.

Эмили в миф о кузене не поверила, но придираться не стала. В ней, совершенно очевидно, боролись два чувства: долг и любовь. Она млела, глядя на Вадима, старалась предстать перед ним в наиболее соблазнительных ракурсах и не теряла надежды на взаимность. Проявление служебного рвения не играло ей на руку, и она иногда давала слабину. Вадим подумывал: не пофлиртовать ли с ней взаправду? Небось совсем бы размякла, прекратила досаждать расспросами и строчить по любому поводу доклады Менжинскому.

Но сегодня думать следовало о другом. Вадиму ничего не стоило отправиться к скульптору без конвоя. Он не опасался каких-либо эксцессов, воображая себе болезненного неврастеника, который, конечно же, не ждет визита служивых. Но Горбоклюв и Эмили должны были засвидетельствовать, что сделан серьезный шаг. Пускай услышат все своими ушами и отчитаются перед московским начальством. Со слов Вадима это прозвучит не так веско.

У двери, ведущей в расформированный приют жриц любви, он обернулся.

– Я поднимусь первым. Вы – в пяти шагах сзади. Спрячьтесь. Войдете, когда позову.

Точное местонахождение мастерской штукаря-ваятеля выведала Эмили через Лиговское отделение милиции. Там же узнала и его домашний адрес. Туда, к утлой одноэтажке на Выборгской стороне, прошвырнулся Горбоклюв, выкурил козью ножку с дворником, угостил его купленным на рынке первачом. Подметальщик в лаптях с онучами сказал, что скульптор, которого звали Иннокентием Самсоновым, дома почти не ночует, сутками пропадает у себя в студии. По мнению дворника, малый с придурью, в комнатенку свою никого не пускает, баб не водит, водки не пьет, таскает с барахолки книжки с иностранными названиями и непонятные круглые коробки – короче, ведет себя не по-пролетарски.

В милицейских картотеках Самсонов не значился, противозаконных поступков за ним не замечали. И не до него было сейчас работникам Ленинградского угро – весь город облетела весть об убийстве Коломойцева. Борца с преступностью обнаружили в котловане с двумя пулями под лопаткой. На ноги подняли весь личный состав народной милиции и расквартированных в пригороде воинских подразделений. Однако никто не знал, где искать убийцу или убийц. Преступление свершилось в центре, но не нашлось ни свидетелей, ни улик, способных навести на след. Коломойцева объявили героически павшим в борьбе с бандитизмом и погребли с почестями на Волковом кладбище под проникновенные спичи и винтовочные залпы.

Вадим поднялся по неосвещенной лестнице и постучал в облезлую дверь. Никакой реакции. Будет обидно, если скульптора кто-то предупредил об опасности и он дал тягу.

– Откройте! ОГПУ!

Вадим заранее наметил линию поведения: показать Самсонову мандат, потом портсигар и предъявить обвинение. Какое? Неважно. Соучастие в преднамеренном устранении гражданина Есенина вполне подойдет. Тут имеет значение не формулировка, а интонация, нахрап. Если скульптор таков, каким Вадим себе его представлял, то он сдрейфит, расползется, как снеговик по весне. А там – позвать Эмили с Горбоклювом и записать чистосердечное признание.

– Заснул ты там, что ли? – Вадим с маху засадил по двери ногой, и она отворилась.

Он вошел в неосвещенный зальчик, на окнах которого висели выцветшие дерюги, покрытые слоем пыли. Стены были увешаны вырезанными из журналов иллюстрациями, изображавшими древнегреческие статуи, римские камеи, горельефы и иные скульптурные композиции. Взгляд Вадима на картинках не задержался и скатился вниз. Пол загромождали обломки гипсовых изваяний и сплющенные комья воска. Складывалось ощущение, что в обитель мастера вторглось полчище гуннов и предало произведения искусства беспощадному разрушению. Или это сам скульптор, недовольный своими творениями, впал в неистовство и уничтожил все, что создал?

У дальней стены стояла раздвижная ширма. Вадим заглянул за нее и наткнулся на тело мужчины лет сорока, застывшее в неестественной позе. Руки раскинуты, деревянный протез, заменявший левую ногу, уперт в угол, голова вывернута набок. Блуза на спине прорвана, сквозь дыру виднелась ножевая рана, из которой на пол натекла лужа крови. Вадим присел на корточки, осмотрел убитого, потрогал кровь. Она была еще липкой, из чего следовало, что убийство произошло не ранее сегодняшнего утра.

Вадим вышел за порог и трижды коротко свистнул. По лестнице затопали – это поднимались на зов Эмили и Горбоклюв.

– Что там? – пропыхтел Петрушка.

Вадим, не отвечая, провел их в зальчик, чиркнул спичкой и осветил покойника.

– Импосибл! – придушенно вскричала Эмили. – Это Самсонов?

– Как есть, – подтвердил Горбоклюв. – Дворник гутарил, что этому Самсонову, значица, конкой ногу отрезало, после того он и пить бросил.

Вадим поискал глазами орудие убийства, но его в поле видимости не оказалось. В отличие от покушения в Обуховской больнице, когда преступник по ошибке прошил ножом одеяльную скрутку, здесь он ничего после себя не оставил. Тем не менее Вадим не сомневался, что и в том, и в другом случае действовал один и тот же человек.

Горбоклюв поцокал языком.

– Умеючи бил… Знатный душегуб, не впервой ему.

– Интересно, зачем тут ширма? – вслух размышлял Вадим, оглядывая зальчик.

– А как же! – Петрушка скабрезно гыгыкнул. – Приходили к нему, значица, модельки, он их голыми лепил, а за ширмочкой они того… переодевались. Анекдотец один есть: приезжает в синагогу финансовый инспектор…

– Заткни фонтан, Членодрыг, – цыкнула на него Эмили. И обратилась к Вадиму: – Вызываем милицию?

Вадим помедлил, собираясь с мыслями. Не давало покоя, что знатный душегуб, быть может, бродит где-то поблизости и точит свой нож на него – недобитого и по какой-то причине опасного. Бабушка предупреждала, что легкой победы не получится.

Он стряхнул замешательство и отдал распоряжение Горбоклюву:

– Найди телефон. В греческой церкви должен быть… Как выйдешь, направо – большой такой храм с куполом. Позвони в уголовку, пусть пришлют людей.

Смерть Фурманова взбаламутила всю республику. Никто не в состоянии был уразуметь, как тривиальная ангина могла перерасти в неизлечимую болезнь, которая за считаные дни свела в могилу закаленного, энергичного и нестарого человека. Профессора в Москве ломали головы над не поддающимся объяснению фактом, а в Ленинграде Вадим ни минуты не сомневался, что это проделка паука. Того, по чьей милости уже распрощались с жизнью три человека. А то и не три. На ум пришли рассказы таксиста о необъяснимых смертях рядовых граждан. Должен же был паук на ком-то тренироваться…

Мартиролог пополнился новой фамилией. Неясно лишь, было ли убийство Фурманова намечено заранее и стало звеном в последовательном ряду или паук принял спонтанное решение. Чересчур рьяно Фурманов взялся копаться в обстоятельствах гибели Фрунзе и Есенина. Рьяно и открыто, с чапаевской удалью. За что и поплатился. Аналогичная участь ждала и Вадима – Коломойцев прихлопнул бы его, как кутенка, если б не подоспели друзья…

Твоя правда, бабуля: опасен паук, опасен! Тем важнее найти его и нейтрализовать. Прах Фурманова еще не был предан земле на Новодевичьем кладбище, а Вадим уже предпринимал усилия, чтобы покарать убийцу. Запряг своих помощников – нечего им булки плющить, и так уже на ведомственных харчах разжирели. Эмили под его диктовку составила шифрованный доклад Менжинскому, Горбоклюв отволок длиннющую телеграмму на Ленинградский почтамт и отправил в Москву. В послании Вадим тезисно излагал свои соображения, перечислял имевшие место происшествия с Коломойцевым и Самсоновым и просил выяснить всю подноготную анестезиолога Андрея Григорьевича Тюкавина, присланного в феврале из Москвы в Ленинград по программе обмена медицинским опытом.

Фамилию-имя-отчество кряжистого дядьки он узнал в Обуховской больнице. Зашел к главврачу, разложил свои верительные грамоты и без обиняков спросил, что за гидру здесь пригрели. Главврач и так заикался (следствие артобстрела, под который он попал в девятнадцатом, когда Петроград штурмовала армия Юденича), а после такого вопроса едва совсем не лишился дара речи. Вадим затребовал личную карточку присланного москвича, но почерпнул из нее немногое. Кроме ФИО, только год рождения – 1874-й – и место основной работы: Солдатенковская больница.

В Обуховке к Тюкавину претензий не имели. Квалифицированный врач, дока в своем деле. Вел себя скромно и со всеми уважительно, жительствовал в медкоммуне, деля комнату с пятью стажерами. Не пьянствовал, не курил, слабым полом не увлекался. Стажеры сказали, что вечерами он иногда пропадал, возвращался за полночь, но Ленинград – город культурно богатый. Если образованный человек, которому не чуждо прекрасное, сходит вечерком в Мариинку или в драматический театр – что в том плохого?

Поскольку Тюкавин находился в Питере без году неделя, близкими друзьями обзавестись не успел. С той ночи, когда случился пожар в квартире на Выборгской стороне, он в общежитие не возвращался, в больнице его тоже потеряли. Не заходил, не звонил, ни документов, ни вещей не забирал. Куда подался? – да кто ж скажет… Знали о нем мало, Вадиму пришлось довольствоваться крохами и ждать извещений из Москвы. Они пришли ближе к концу марта и содержали подробную биографию Тюкавина начиная с детских лет. Сыщики Менжинского постарались на славу, раздобыли все, что только можно было.

Родился Андрей Григорьевич в Казани, там же учился в университете, известном своими вольнодумцами. На втором курсе был отчислен за бунтарский нрав и участие в студенческих забастовках. Преследуемый охранкой, уехал за границу. Перебиваясь с хлеба на квас, исколесил всю Европу, слушал свободные лекции в Сорбонне и Оксфорде, жадно впитывал знания. Жажда нового погнала его дальше. За четыре года он изъездил оба американских континента, блуждал в джунглях Амазонии, шесть месяцев провел в плену у индейцев мапуче, умирал от зноя в пустыне Атакама, поднимался на вершины Кордильер, тонул в малярийных бразильских болотах. В конце концов обосновался в Нью-Йорке, подрабатывал в амбулатории для нищих русских эмигрантов.

Ему было чуть за тридцать, когда в Штаты, по приглашению американских коллег, приехал тогда уже небезызвестный доктор Розанов. Тюкавин пришел на его выступление, задал из зала несколько вопросов, которые дали недвусмысленное представление о его эрудиции. Розанов заинтересовался земляком, пригласил на собеседование, а затем взял его в ассистенты для проведения демонстрационной операции в Колумбийском колледже. Расторопный и знающий анестезиолог так понравился Розанову, что доктор не захотел с ним расставаться. Предложил вернуться в Россию, пообещал квартиру в Москве и средства для безбедного существования. Тюкавин согласился. Его юношеские революционные шалости к началу двадцатого века были уже забыты, а он, умудренный жизнью, не думал браться за старое.

К досье прилагались показания Розанова. Профессор выражал подлинное недоумение: как это его брат по борьбе с недугами вдруг переступил черту закона? Да, у Тюкавина были странности, он увлекался Фрейдом и Ницше, почитывал госпожу Блаватскую и книги о древних религиях. Но считать ли это отклонением от нормы? Советскую власть он никогда не ругал, построение коммунизма приветствовал, на демонстрациях шел в общей колонне и от субботников не отлынивал. В целом Розанов дал ему положительную характеристику. Тем непонятнее были сношения Тюкавина с недругами СССР. А в том, что они имеют место, Вадим не сомневался.

В московской квартире сбежавшего анестезиолога произвели обыск. Тюкавин жил бобылем, семьей не обзавелся. По отзывам соседей, приветливый, безотказный, давал в долг даже законченным пьянчугам и тунеядцам. При обыске были изъяты книги количеством более трехсот, занимавшие почти половину жилплощади, а также статуэтки страхолюдных идолов, вырезанные из дерева, и посуда из тугоплавкого стекла: реторты, пробирки и так далее. Последнее свидетельствовало о том, что Тюкавин на досуге занимался химическими опытами, но какими конкретно, установить не удалось. Запрещенных веществ в квартире не нашли.

Зато был выявлен примечательный факт: в августе прошлого года анестезиологу дали профсоюзную путевку для трехнедельного отдыха на море. Он попросился в пансионат близ Одессы – именно тот, рядом с которым находилась дача Котовского. Никто ничего не заподозрил, доктор Розанов, ценивший своего помощника, лично выхлопотал направление. Получилось так, что в момент убийства красного командира Тюкавин находился поблизости. И это не могло быть случайностью.

В Ленинграде дела двигались своим чередом, то есть не ахти как споро. Расследование убийства скульптора Самсонова зашло в тупик. Связь погибшего с Тюкавиным не была доказана, но это скорее потому, что Самсонов был не из компанейских, не любил трезвонить направо и налево о своих друзьях-приятелях. Вот и о заказе, который он выполнял для Есенина, никто бы не узнал, если б не Софья Андреевна. Более-менее близко он сошелся только с механиком кинотеатра «Паризиана» Ермаковым. Они много говорили на профессиональные темы. Самсонов, по его словам, искал идеальных натурщиков для своих произведений. Кинозвезды ему подходили – что могло быть лучше грациозных актрис с рельефными формами и атлетически сложенных актеров? Не имея возможности пригласить их к себе в мастерскую, он лепил со стоп-кадров. Выпросил у Ермакова специальный станочек для резки и склеивания пленок, чтобы отсекать лишнее и оставлять нужное. В студии у него Ермаков был лишь однажды, но хорошо помнит кинопроектор ленинградской марки «ГОЗ» – портативный аппарат, созданный в качестве передвижки для сеансов в отдаленных деревнях и умещавшийся вместе с динамо-машиной в чемодане средних размеров.

Вадим отметил про себя, что ни проектора, ни станка после смерти Самсонова не обнаружили. Нельзя исключать, что они сгорели в пожаре, но Вадим склонялся к мнению, что их забрали раньше, сразу после убийства скульптора. И вероятнее всего, это сделал тот же Тюкавин.

Касаемо стоп-кадров и моделей для скульптур все тоже не казалось очевидным. Что за блажь – лепить с экрана? Изображение плоское, дрожит, и долго его не удержишь, иначе прогорит пленка. Неудобно до чертиков. Нет! Станок понадобился для других целей – но каких?

Где скульптор доставал киноленты, Ермаков в точности не знал. С завистью отметил, что видел у него такие зарубежные новинки, какие в российских кинотеатрах появлялись спустя полгода, а еще подцензурные фильмы, которые Госкино не пропустило бы в прокат ни за какие коврижки. Несомненно, у Самсонова водились собственные поставщики, привозившие кинопродукцию контрабандой из-за границы. Например, моряки с иностранных судов, швартовавшихся в ленинградской гавани.

Все это было крайне любопытно, но покамест напоминало популярную детскую игрушку – конструктор «Мекано». Разложенные по ячейкам детали, винтики, шайбочки и гаечки надо было подогнать друг к другу и собрать из них цельную конструкцию. Разница заключалась в том, что ребенок, играющий в конструктор, всегда располагает чертежами и подробным описанием процесса сборки. Вадим же действовал наобум.

Милицейские рейды в Ленинграде продолжались всю весну. Через сито проверок просеяли более двух тысяч пойманных по какому-либо подозрению лиц, сотни из них задержались в арестантских дольше, чем хотели бы. Однако среди них не попалось никого, кто способен был пролить свет на занимавшие Вадима вопросы. Тюкавина как корова языком слизала, он сгинул с концами.

Менжинский не форсировал отъезд группы из Ленинграда, хотя с каждым днем оснований для ее пребывания в городе на Неве становилось все меньше. Отчеты, отправляемые в Москву, сделались редкими и куцыми, укладывались в один, максимум в два абзаца. Писать было попросту не о чем. Вадим злился на свое бездействие и неспособность добиться результата. Но злость – неважный советчик, она никоим образом не пособляла, а только угнетала мыслительную деятельность.

К началу лета дисциплина разболталась вконец. В Эмили бурлили гормоны. Скинув зимние одежды, она принялась напропалую скупать в Пассаже все, что вошло в моду. Ее номер превратился в театральную гримерку – повсюду валялись шляпы с перьями, туфли на высоком каблуке, платья откровенных фасонов и куда более альковные принадлежности дамского гардероба. Она даже про англичанство свое забыла и мешала на себе наряды как попало, лишь бы выглядеть сексуальной, манящей, будоражащей первобытные мужские инстинкты. И буравила, буравила Вадима бесстыжими глазами. Казалось, из ее умной головки разом выветрилось осознание того, что она – сотрудница органов и направлена сюда по важному делу.

Что до Горбоклюва, то и в нем наметились повадки мартовского кота. С наступлением вечеров он куда-то рысил, приходил поздно ночью, спиртным от него не пахло, но на губах играла сладострастная донжуанская улыбочка. Ничего удивительного, подпольных борделей в Питере хватало.

Вадима уже никто не пас, он гулял где и когда ему вздумается, почти в открытую заходил в «Асторию», где, снедаемый тоской и негодованием, плакался в жилетку Макару и Пафнутию.

– Может, и правда пора двигать отсюда? Надоело баклуши бить…

Он говорил так, а сам думал: что ждет в Москве? Задание не выполнил, Тюкавина упустил, с Самсоновым опоздал, смерть Фурманова не упредил… За такие отличия уже не в Лефортово отправят – а впрямую под расстрел.

Он не ждал от друзей совета. Они готовы были оставаться здесь столько, сколько понадобится. Барченко не отзывал их – судьба Вадима в случае провала миссии рисовалась ему со всей ясностью. Шеф, бесспорно, держал за своего фаворита кулаки и готов был прийти на помощь лично, если б знал, что именно сделать для достижения успеха. Но он не знал и потому сидел в Москве, занимаясь основной работой и ожидая развязки событий в Ленинграде.

Жарким июньским вечером Вадим шел из «Астории» к «Англетеру» и приучал себя к мысли, что барахтаться дальше, как лягушка в молоке, нет смысла. Масло все равно не собьется, а оттягивать неизбежное признание неудачи – как надеяться перед смертью вдохнуть всю земную атмосферу.

За день солнце прожарило мощенную камнем площадь. Теперь оно стояло низко, лучи светили по касательной, но зной не спадал – прокаленный город отдавал накопленное тепло, лишая воздух благотворной вечерней прохлады. Это свойство Питера, как и других больших городов, было знакомо Вадиму с детства.

Он вошел в вестибюль «Англетера». Здесь было так же жарко, несмотря на то что под потолком вовсю крутил лопастями американский вентилятор «Диль энд Компани». Он впустую гонял горячие потоки, не принося облегчения. Вадим ускорил шаг, мечтая поскорее добраться до своего номера и ополоснуться под холодным душем.

Но, еще поднимаясь по ступенькам, он расслышал шум воды в ванной. Подумал, что это плещется Горбоклюв. Однако, войдя, увидел своего сокомнатника сидящим на пятках и заглядывающим в умывальную комнату через махонькую щель. Дверь была приоткрыта, из санузла сочился свет.

Вадим хотел было одернуть зарвавшегося извращенца, однако тот и сам прокололся: услыхав за спиной шаги, дернулся, задел своим кочаном дверную ручку, айкнул. Плеск в ванной прекратился, а секунд через пять дверь изнутри толкнули так сильно, что Горбоклюв не успел отодвинуться и куклой повалился на ковер.

На пороге появилась Эмили, но в каком виде! Распущенные и мокрые, как у русалки, волосы, с них ручьями течет мыльная вода. Грудь и бедра обмотаны банным полотенцем из вафельной ткани, известной в мире под названием «турецкого полотна». На ногах – кстати, весьма стройных и элегантных – присутствовали некие бурые нашлепки. Вадим не сразу догадался, что это сахарная кашица, которую дамы применяли для удаления волос чуть ли не со времен Древнего Египта.

– Стьюпид! – загремела наяда на всю гостиницу. – Сан оф зе битч!

От негодования она сыпала исключительно английскими словами.

Вадиму припомнилось, что утром она пришла с известием: у нее в номере прорвало трубу, сантехники перекрыли воду и обещали починить не раньше завтрашнего дня. По-видимому, Эмили зашла к мужчинам помыться, а Петрушка не упустил случая подглядеть за ней.

– Я не виновный… – залебезил он, на четвереньках отползая к выходу. – Там, значица, язычок у дверного запора выпал, я хотел поправить…

– Тотал буллшит! Сейчас я тебе покажу язычок…

Эмили запустила в Горбоклюва мочалкой, метко попала в вихлястую задницу, оставив на белых штанах, которые тот нацепил по случаю летнего сезона, выразительное пятно. Петрушка вскочил и шмыгнул за дверь. Вадим, чтобы не смущать девицу, собирался выйти за ним, но она, отбросив с лица слипшиеся прядки, произнесла просительно:

– Не уходи! Покарауль тут, а то этот козел опять будет подсматривать.

И удалилась в ванную, оставив дверь приоткрытой. Вадим через голову стащил пропотелую рубашку, снял брюки и надел гостиничный халат, перетянув его широким поясом. Уселся у окна и взял с подноса на столике свежую газету из тех, что бесплатно доставляли особо важным постояльцам.

Новостная хроника была скучна: либералы подняли восстание в Никарагуа, вступила в силу Конституция Ливана, попал под трамвай и скончался каталонский архитектор Гауди… Вадим отложил газету и потянулся. Клонило в сон, но надо было дождаться, когда Эмили закончит омовение и уйдет к себе.

В ванной установилась тишина, а чуть погодя донесся мурлыкающий голосок:

– Помоги мне, пли-из!

Что там у нее? Вадим, хмурясь, встал и заглянул в умывальню. Это была опрятная комнатка, обустроенная, под стать названию отеля, в британском стиле. Никаких бетонных унитазов с деревянными сидушками и, упаси боже, рукомойников, расписанных модернистами из ВХУТЕМАСа. Мраморный пол ар-деко малахитового оттенка, похожая на дракона медная газовая колонка, душевая стойка марки «Демон» и небольшая эмалированная ванна. В ней-то, лицом к кафельной стене, стояла Эмили и держала за уголки полотенце, которое прикрывало ее от плеч до колен.

– Вытри мне спинку, пожалуйста, – промурчала она и внезапно отпустила полотенце.

Этим вроде бы нечаянным, но на самом деле хорошо выверенным движением она открыла для обозрения всю себя. Вадим, хоть и не был прожженным Казановой, вынужденно признал, что фигурка у Эмили что надо – чеканная, ладная, с комплекцией древнеримской богини. Волосы она уже промокнула, и они были декоративно разбросаны по алебастровым плечикам. По шейной ложбинке, приоткрытой, конечно же, не без умысла, скользили прозрачные капельки. В выемке позвоночника они собирались в струйку, которая сбегала еще ниже, теряясь меж двух слепяще-белых литых ягодиц. Ноги, уже освобожденные от сахарных нашлепок, поражали шелковистой, без единого волоска, гладкостью.

Вадим, словно околдованный, поднял упавшее полотенце и благоговейно прикоснулся к этому диву во плоти. А чудесница взяла и развернулась на сто восемьдесят градусов, явив еще более сногсшибательный анфас.

Дух заняло от ее прелестей! Вадим не находил в себе сил отвести взгляд и беззастенчиво шарил глазами по окантованному локонами свежему девичьему лицу, упругим, как спелые плоды, грудям, осиной талии и тому, что располагалось ниже… Причем Эмили это охальное лицезрение нисколько не сердило. Она и не пыталась прикрыть наготу или прогнать нескромника. Целомудренно сведенные ноги разомкнулись, а руки с ухоженными, покрытыми бежевым лаком ноготками протянулись к Вадиму, коснулись его разгоряченных щек.

– Что же ты? Иди!

Она притянула его к себе, вжалась пуговками сосков в халат. Такой контакт ей не понравился, она опустила руки и принялась развязывать пояс. Еще мгновение – и Вадим не сумел бы противостоять захлестнувшему, как цунами, желанию. Но он переборол себя, отстранился, набросил на соблазнительницу полотенце.

– Нет! Не могу!

– Почему?..

Она перешагнула через бортик ванны и стояла теперь на каучуковом коврике, доступная, лакомая, зовущая. Раскрылась, как бутон лотоса, жаждет, чтобы ее взяли.

– Нет! – повторил Вадим, убеждая не ее, а больше себя. – Я не могу.

Эмили недоверчиво сощурилась.

– Ю хэв проблемз? – Она вытянула указующий пальчик в направлении его паха.

– Нет, там у меня все в ажуре… Я о другом. Будь добра, прикройся, мне трудно собраться с мыслями…

Она угрюмо обмоталась полотенцем, как тогой, скрыв все свои возбуждающие поверхности.

Вадим приободрился, кровь отлила от низа живота, и голова заработала яснее.

– Эмили, я все вижу… Вижу, что ты ко мне неравнодушна. Ты мне тоже очень нравишься, но у меня есть невеста. Точнее, девушка, с которой у меня было… ну, ты понимаешь…

– И что? – Она смотрела на него, как на малахольного; смысл его возражений до нее не доходил. – Мало ли, с кем ты спал? Айм нот интрестид. Это все в прошлом. Ты свободен – почему бы нам не?..

Но Вадим не причислял себя к свободным. С Аннеке у него была не просто телесная близость. Произошло то, что связало их крепче морского узла. И отныне совокупление с любой другой женщиной он расценивал как измену.

Эмили вдела стопы в шлепанцы и сошла с коврика.

– И кто твоя невеста? Это та – с Севера? Лопарка?

– Кто тебе сказал? – вырвалось у Вадима. – Ты ее видела?

– Видела. Она здесь, в Ленинграде.

– В Ленинграде?!

Он – чурбан чурбаном – выпялился на Эмили. Она отодвинула его пластичным бедром и вышла из ванной. Он потрюхал за ней, точно щенок на поводке.

Судьба Аннеке оставалась для него неизвестной. Он еще зимой расспрашивал о ней Чубатюка и Поликарпова, но ничего не добился. Оба даже не ведали, что Аннеке переехала из ловозерских тундр в столицу. И тем более не могли подсказать, где она сейчас. Вадим просил выяснить через Барченко. Сам он по известным причинам избегал прямого общения с шефом, но ребята иным часом слали Александру Васильевичу кодированные депеши с последними известиями. Барченко молчал.

Поэтому фраза Эмили «Она здесь, в Ленинграде» оглушила Вадима, фраппировала. Он простер руки к нимфе-совратительнице, которая, выйдя из умывальни, снова беспардонно растелешилась и медленно разбирала брошенные на софу одежды.

– Что ты знаешь об Аннеке? Скажи!

– А надо ли? – отозвалась она с притворной ленцой. – Расстроишься…

– Говори!

– О'кей. Только потом не убивайся.

– Что с ней? Она жива?

– И да, и нет.

– Что это значит?

– Она жива, но все равно что умерла. Глубокая кома. Лекаришки уже полгода бьются – всё по нулям.

– Кома… Отчего?

– Ты меня спрашиваешь? Я об этом случайно узнала, когда ходила в Институт мозга. Ее перевезли туда из Москвы по просьбе твоего патрона. Он над ней какие-то эксперименты проводил: шаманство, камлание… тебе виднее, ты же с ним якшаешься. Девочка перенапряглась… ну и вот.

– Ложь! – взорвался Вадим. – Александр Васильевич не мог… Она у Бехтерева? Почему ты мне сразу не сказала?

Эмили надела сатиновые трусики, облачилась в лифчик фабрики Линдауэра, застегнула крючочки. Ее молчание было для Вадима сущей пыткой.

– А с какой радости я должна была тебе говорить? – выцедила она уничижающе. – Ты бы тогда сразу к ней помчался, просиживал бы у нее в палате дни и ночи, угрызениями совести терзался… «Ай лав ю, май бэби, я твой навеки, возвращайся ко мне…» Ведь так?

Вадим сбросил халат и просунул руки в еще не высохшие, противно-липучие рукава рубашки. В голове стучало: «Ан-не-ке! Ан-не-ке!» Стук нарастал, заглушая брыдкий бубнеж Эмили, который делался все тише, неразборчивее.

– Май Год! Зачем тебе это бревно? Да… допускаю, что она когда-то неплохо тебя ублажала, но теперь это просто овощ с грядки. Понимаешь? Тебе нужна живая женщина. Не растение, не мумия в саркофаге… Живая! Чтобы ты постоянно чувствовал ласку, любовь… Тебе нужна я!

Вадим затолкал ноги в парусиновые туфли и выскочил из номера. Он ссыпался с лестницы, пробежал мимо дозорных, которые за стойкой портье разгадывали шарады из «Огонька». На выходе вместо сосланного на Колыму Евдокимова стоял другой швейцар – услужливо раскрыл двери. Вадим пулей вылетел на улицу. Через площадь тащилась сивка, запряженная в открытые дрожки. Возница ленно пошевеливал вожжами.

Вадим вскочил на подножку, пихнул его в бок.

– На улицу Халтурина… галопом!

– Ить… на Миллионную, что ль? – прошамкал возница, не освоивший еще новую городскую топонимику.

– Да! На Миллионную! Быстрее!

Ременной кнут опустился на круп лошадки, и она, пробудившись, поцокала по проспекту Майорова. Жара спадала, но Вадим, разгоряченный предчувствием свидания с Аннеке, рвал на себе ворот рубахи и обливался потом. Ему казалось, что кляча еле передвигает свои костлявые ходилки.

– Быстрее… твою в дышло!

Возница прищелкнул кнутом, и сивка перешла на рысь. Миновали улицу Гоголя, выехали на проспект Рошаля и свернули вправо, к Дворцовой.

Вот и он, Республиканский проезд. Отсюда напрямую к Неве, а дальше налево – и по набережной, до Суворовской площади, на которую выходит окнами восточный корпус Мраморного дворца. Именно в нем, с разрешения городских управленцев, разместил свой Институт по изучению мозга академик Бехтерев. И где-то там, в одной из палат, лежит Аннеке – отрешенная от мира, безгласная, но не бездыханная. Вадим слышал, что подчас человека могут вывести из комы звуки родного голоса, касание любимой руки, слеза, упавшая на чело…

Поравнялись со Спиридоновской церковью. Она была закрыта еще в Гражданскую. Снятые со стен храмовые иконы пять лет лежали в подсобках, пока их не передали в Музей отжившего культа.

Внезапно с набережной вывернул легковой автомобиль. Он несся наперерез таратайке, в которой ехал Вадим. Возница, матюгнувшись, дернул вожжу, но вислоухая кобылка соображала слишком долго. Автомобиль – это был новенький шестицилиндровый «Бьюик Стандард» – с визгом развернулся и затормозил, чтобы не врезаться в дрожки. Его блестящий бок чиркнул по борту колымаги. Лошадь шарахнулась, оборвала постромки. Переднее колесо угодило в дорожную щербину и надломилось.

– Ить… что ж ты натворил-то, ирод газолиновый?! – навзрыд проговорил возница и соскочил с козел.

За ним слез Вадим. Толку было сидеть в повозке, которая для езды больше не годилась.

Вдвоем осмотрели колесо. Обод разошелся, треснула ось. Телеге прошлого требовался основательный ремонт.

Из «Бьюика» высунулся сконфуженный шофер, его лицо было покрыто густейшей растительностью – борода, усы, бакенбарды. Сквозь пучину волосяного покрова проблескивали глаза – как два лесных колодца, спрятанных в разросшейся траве.

– Моя вина! – прогудел он на низких нотах. – На-ка вот… Это на починку… и за моральный ущерб.

Он протянул через окошко два червонца. Небедный!

Вид денег воодушевил возницу. Он для форсу еще немного пообижался, бормотнул два-три безадресных ругательства и занялся лошадью, которая с плаксивым ржанием билась в оглоблях. Вадим не стал ему помогать – справится и так. Он прикинул оставшееся до института расстояние. Получалось много, а небо уже серело, подступала ночь, которая в Ленинграде по какому-то недоразумению именовалась белой. Если не удастся застать Бехтерева на рабочем месте, то могут и не пустить в больничное отделение. Вот невезуха!

Водитель «Бьюика» понял его затруднения. Он еще не до конца искупил свою вину и выразил желание помочь:

– Вам куда?

– На Миллионную. Довезете?

– Пара пустяков. Мой мустанг к вашим услугам.

Вадиму почудилось, что где-то он слышал этот не совсем естественный басок, и глаза вроде где-то видел. Но сейчас не до воспоминаний. Скорее в машину, пока бородатый не передумал!

Незадачливый кучер распрягал лошадь, любовно приговаривая:

– Тпру… тпру, сучка ты нечесаная!

Вадим оббежал «Бьюик» и взялся за переднюю пассажирскую дверцу, но заметил, что на сиденье рядом с шоферским креслом покоится баллон не баллон, канистра не канистра… в общем, герметически закрытый резервуар с краником сбоку. Водитель из салона показал рукой себе за спину. Вадим кивнул и уселся сзади, захлопнув дверцу. Внутри «Бьюика» было уютно, пахло кожей, деревом и совсем немного машинным маслом.

– Что это у вас? – полюбопытствовал Вадим, указав на резервуар.

– Реактивы. Для наглядных демонстраций на лекциях. Я из Коммунистической академии, преподаватель химической секции. Так что нам по пути.

Коммунистическая академия размещалась в Ново-Михайловском дворце, за Мошковым переулком, который в период тотальных постреволюционных переименований чудом сохранил свое первоначальное название. От дворца до Института мозга было рукой подать.

«Бьюик» в считаные секунды достиг набережной Девятого Января. Вадим подумал, что нет худа без добра. Сменил гужевой транспорт на бензиновый – тем лучше. Скоро, совсем скоро можно будет увидеть Аннеке!

Наступило некоторое успокоение. Он прикипел взглядом к корпусам Зимнего дворца и Эрмитажа.

Высокая спинка водительского сиденья скрывала от него человека с бакенбардами. Тот больше не заговаривал, правя железным конем, который мягко покачивался на рессорах.

Вадим привалился к дверце. Потянуло в сон. Почему-то к прежним запахам в салоне примешался еще один – горько-коричный, не поддающийся определению.

А это как понимать? На фоне моторного гула теперь что-то посвистывало. Вадим перевел слипающиеся глаза на запаянный жбан на переднем кресле. Вентиль на кранике изменил свое положение. Дотянуться бы до него, но рука не слушается, отяжелела, сделалась чугунной…

Откуда эта сонливость? Ведь только что был возбужден, охвачен лихоманкой, готовый на своих двоих бежать к бехтеревскому институту. И вот на тебе – квашня квашней.

В салоне защебетали птицы, они пели на все лады, как в райских кущах, о которых Вадим, впрочем, имел весьма смутное представление. Коленкоровая обивка над головой расцветилась биллионами сверкающих кристалликов, они кружились, сталкивались, как броуновские частицы…

Водитель обернулся, посмотрел на изнемогшего пассажира. Но это был уже не тот волосатый, с бакенбардами. Его голова была абсолютно лысой, заместо глаз две стеклянные блямбы, а нос вытянулся и превратился в ребристый хобот, подсоединенный к гофрированному коробу. Вадиму потребовалось не меньше минуты, чтобы понять: это не следствие магического перевоплощения, а всего-навсего противогаз – из тех, что еще в войну выпускались на заводе «Треугольник».

Все встало на свои места. Удивительно, но лишь сейчас, когда шофер скрыл свое лицо резиновой маской, Вадим вспомнил, где видел его глаза и слышал похожий голос. Тюкавин! Он не стал дожидаться, пока его изловят, сам выступил в роли охотника. И очень ловко поймал в невод собственного гонителя.

Вадим слабеющими пальцами поскреб дверцу – на большее уже не было сил. Она, естественно, не открылась. Финиш…

Прошлое провалилось в преисподнюю, настоящее заткалось мельтешащей пестротой, а о будущем лучше было и не думать.

Пол в псарне твердокаменный, цементный. Несмотря на то что солнце пропаривает железную крышу, он всегда холодит, и давным-давно зажившие ребра принимаются ныть, а в трахее оживает хрипучий стариковский кашель.

Почему псарня? Вадим так окрестил свое узилище, потому что в нем невыносимо разило псиной. На самом деле это было подобие вольера: разделенный на отсеки бревенчатый сарай без окон. Везде отметины от собачьих клыков. Вадима посадили в один из отсеков, приковали цепью к скобе, вбитой в стену, так что он мало чем отличался от предыдущих обитателей этого невеселого места. Замкнутая с трех сторон конурка, передняя часть затянута прочнейшей стальной сеткой. Она поднимается, когда приносят еду, и снова опускается. Ее фиксируют с помощью специальных винтов. Отсюда не убежать.

Если б даже получилось порвать цепь и прогрызть сетку, то это дало бы возможность выйти только в общее пространство сарая. А там, дальше, дверь, запирающаяся на замки и засовы.

Вадим сидел в загоне уже недели две. Его как будто определили на карантин – ждали, когда он очистится от воспоминаний о нормальной человеческой жизни и созреет для чего-то нового, никак с ней не связанного. Дважды в день приходил Тюкавин, приносил французские булки, тушенку во вскрытых консервных банках, картошку в мундире, иной раз и кастрюльку с похлебкой. Не баловал, но и голодом не морил. Ведро с отходами опорожнялось регулярно, кувшин с водой пополнялся ежеутренне. Вода на вкус походила на колодезную, из чего Вадим заключил, что держат его за городом. Точнее установить не получалось, поскольку всю дорогу от набережной Невы он проспал под воздействием усыпляющего газа, а Тюкавин на провокационные вопросы не отвечал.

– Всему свое время и всему своя мера, – говорил он, уже не имитируя басовитость. – К чему вам лишние познания? В голове и так места мало. Средний объем человеческого мозга – всего-то полторы тысячи кубических сантиметров. Пшик!

Вадим слушал безглагольный речевой поток и сгорал от желания влепить умнику цепью промеж глаз. Но тот осторожничал, сетку приподнимал на полметра, не выше, – для того лишь, чтобы передать пленнику нужное и принять помои.

– Для чего вы меня притащили в этот хлев? – спросил Вадим, едва очнувшись от забытья. – Если я вам мешаю, пристукнули бы по дороге. Ножом в сердце, как Самсонова, – и в канаву.

Тюкавин, посмеиваясь, потер гладко выбритые брылы. Без накладной растительности он смотрелся моложаво. Толстомордый, розовощекий, с инквизиторской ухмылочкой.

– Вы же надмирное явление. Игра природы. Как можно вас в канаву?

«Да, да, я ему зачем-то нужен», – думал Вадим. От этого «зачем» зависело многое. В конечном счете все.

– Терпение, мой друг, терпение! – увещевал философствующий анестезиолог. – Ожидание – своего рода епитимья. Укрепление духа, достижение внутренней гармонии…

«Пуд тротила тебе в борщ! Чтоб у тебя аппендикс в косичку заплелся и мыло вечно из рук выскальзывало! – цитировал Вадим и вслух, и про себя экспрессивное наследие Макара Чубатюка. – Чтоб тебе лекпом в вену с двадцатого раза попадал! Сто комаров под ухо!»

Тюкавина это не трогало. Он систематично исполнял каждодневный ритуал и на оскорбления не реагировал.

Так тянулось около месяца. Вадим вконец измаялся, подумывая, не удавиться ли собственной привязью. Но однажды вечером Тюкавин вошел в сарай раньше обычного, вместо кошелки с ужином держа пистолет. Протолкнул под сеткой кривую железку, распорядился деловито:

– Вот ключ. Два оборота – и вы свободны. Живее!

Свободен? Вадим с недоверием отсоединил от стены цепь. Тюкавин катнул ему гирю, весившую на вид не меньше полусотни фунтов.

– Свободны, но не совсем. Теперь вы каторжник с правом на прогулку. Это вам вместо ядра.

Вадиму не терпелось выйти наружу, поэтому он не стал митинговать, – пристегнул гирю к цепи и бросил ключ Тюкавину.

– Похвально! Теперь на выход.

Грох! Грох! – это отмыкались запоры. Шаг за порог – и опротивевшая клеть осталась позади.

Во дворе по-деревенски приванивало навозцем, но этот дух показался Вадиму слаще медвяных зефиров. В голову ударил хмель, зашатало. Он выронил гирю, схватился за притолоку.

– Минуту… Не упасть бы с отвычки…

Тюкавин проявил такт, не гнал. Стоял себе сзади, на почтительном расстоянии, близко не подходил. Остерегаться ему было нечего – отучившийся от ходьбы узник, да еще с гирей на цепи, еле шкандыбал, куда уж тут бежать…

– Легче? Тогда в дом.

Вадим не ошибался – это была сельская местность. Двор, огороженный высоким забором, зарос одуванчиками. Из мелких построек, помимо сарая-вольера, наличествовали летняя кухонька с дымоходом, загнутым буквой «Г», дровяник и сколоченный из горбылей люфт-клозет. Из-за изгороди доносилось коровье мычание вперемежку с кудахтаньем кур. Вадим определил, что соседские усадьбы находятся не вплотную, а поодаль. Крикнуть? Может, кто и услышит, однако Тюкавину не составит труда отбрехаться – соврет, что угодил себе молотком по пальцу.

Травневая дорожка вела к двухэтажному особнячку, построенному без декларативного шика, но со вкусом. В таких жили чеховские герои. Как там говаривал Лопахин: «До сих пор в деревне были только господа и мужики, а теперь появились еще дачники».

Крыльцо, ведущее на террасу. На ней никаких финтифлюшек, аскетично, голо.

Ах, постоять бы под живительным ветерком, продышаться… Но Тюкавин зашел вперед, оттянул на себя дверь на тугой пружине, гостеприимно пригласил войти.

– Пожалуйста. Мой дом – ваш дом.

Изгаляется, выродок. Может себе позволить.

Вадим с гирей в руке и волочащейся цепью вошел в переднюю. Дача содержалась не в идеальном порядке, не чувствовалось женского призора. Натоптано, сор по углам, пыль на трюмо.

– Издержки холостяцкой жизни, – прояснил ситуацию Тюкавин и указал стволом пистолета прямо. – Нам в гостиную.

Они прошли в залу размерами приблизительно двадцать на двадцать аршин. В былые дни здесь, по-видимому, собирались гости, кто-нибудь музицировал, а другие танцевали при свете люстр. Такой вывод можно было сделать, исходя из того, что середина зала пустовала, поблескивая вытертым паркетом, над ним свисали охвостья электрических проводов, а меж высоких окон стояло пианино. Но времена увеселений прошли, пианино обтягивал загаженный мышами чехол, а все освещение обеспечивала газоразрядная лампа, прикрепленная к стене. Стояли еще пять или шесть диковинных свечей в подсвечниках.

Кроме перечисленного, Вадим отметил наличие серванта-горки, за стеклянными дверцами которого вместо утвари высился штабель круглых коробок, а также кресла с узкими ремешками на подлокотниках, граммофона фирмы «Пате» и треноги с киноустановкой – надо думать, той, что недавно стояла в мастерской скульптора Самсонова.

Тюкавин дал невольнику знак сесть в кресло. Вадим злорадно бабахнул гирей об пол, проломив паркетины. Тюкавин ничего на это не сказал – он возился с проектором, разворачивая его объективом к висевшему на стене белому полотнищу.

Вадим поместился в кресле. В вольере мебели не было, он довольствовался охапкой соломы, поэтому посидеть по-человечески было приятно.

– Мы что, кино смотреть будем?

Тюкавин вынул из серванта коробку, достал из нее бобину с пленкой.

– А вы против? Сегодня у вас праздник. Тридцать три удовольствия: комфорт, вечер развлечений… Можно и винца для полного парадиза. Есть бордо, кьянти. Вам какого?

– Спасибо, я не пью кислятину. Тем более в вашем обществе.

– Чем плохо мое общество? – Тюкавин зарядил пленку в киноаппарат. – Не все же вам с развратниками да с человеко-обезьянами и отставной матросней…

Знает! И про Эмили с Горбоклювом, и про Макара, и про Пафнутия.

– Чем же вы меня угостите? Германской клубничкой или ужасами с Пирль Уайт?

– Шайтан с вами! Мы же интеллигентные люди… Как насчет фантастики? – Он показал Вадиму крышку коробки. – Новьё! Прямым пароходом из Америки.

«Затерянный мир», – прочитал Вадим на бумажном ярлычке. – «По роману А. Дойля. Режиссер Гарри О. Хайт. В главных ролях: Бесси Лав и Льюис Стоун».

– Р-роман хорош, а о фильме даже не слышал.

– Немудрено. В советских кинотеатрах еще не скоро… Вам удобно?

– Вполне.

– Тогда секундочку. Антураж – великое дело!

С этими словами Тюкавин опустил на окнах голландские жалюзи, зажег свечи и потушил лампу. В зале стало сумрачно и таинственно, как в кроманьонской пещере.

Вадим слегка расслабился. По крайней мере, пока что не происходило ничего такого, что требовало стойкости и мужества. Тюкавин ни к чему не принуждал, не требовал. Не возникало сомнений, что в этом киносеансе скрыт какой-то подвох, но какой? У Вадима не было предположений на сей счет, он решил оставить их на потом, а сейчас просто отдохнуть.

На полотнище появился белый квадрат, который заполнился титрами, а после пошло действие фильма. Книга Конан Дойля Вадиму нравилась, он прочел ее года три назад в оригинале, а потом и в русском переводе.

Киноустановка имела электропривод, поэтому Тюкавин не утруждал себя верчением ручки. Отойдя от треноги, он достал из горки еще один предмет – пластинку, – поставил ее на диск граммофона, и вскоре по зале потекли знакомые звуки бродвейской песенки про Авалон, на этот раз со словами. Пел мягкий баритон, поддерживаемый джазовым ансамблем.

Происходящее начинало обретать смысл, но еще не до конца ясный.

– Хотите сделать из меня покорную дворнягу, как из Коломойцева и Зайдера? Вряд ли вам это удастся…

Вадим не представлял себе, каким образом с помощью пластинки и кинопленки можно заставить человека подчиняться чужой воле и делать то, чего он не собирался. Тюкавин тираду проигнорировал, только с недовольством насупил брови.

Свечи кадили, источая пряный запах. Было душновато, но по сравнению с сараем сносно. Вадим смолк и смотрел на экран. В фильме, кажется, нет ничего тлетворного и сверхъестественного. Постановка рассчитана на массового зрителя.

Первые минут сорок он откровенно скучал. Эпизоды в научном собрании, подготовка к походу, мелодрамные сцены – все это было стереотипно и на оригинальность не тянуло. Сюжет в целом совпадал с канвой романа, разве что раздражала актриса Бесси Лав, а точнее, ее персонаж. В оригинале у Дойля женщины – и жена профессора Челленджера, и возлюбленная репортера Мелоуна – преспокойно сидели по домам, в дальний путь отправились одни мужчины, что логично. Здесь же они зачем-то взяли с собой истеричную бабенку, которая всю дорогу жеманничала, всплескивала руками и по любому поводу делала большие глаза.

Проектор стрекотал, свечи оплывали, граммофон пел про чудо-остров. Запись на пластинке быстро заканчивалась, Тюкавин переставлял на начало и запускал вновь. Отчего-то ему было важно, чтобы звучала именно эта музыка.

Отважная экспедиция добралась наконец до заветного плато, и тут началось самое интересное. В кадре возникли динозавры – то ли кукольные, то ли нарисованные художником-мультипликатором, но весьма правдоподобные. Для кинематографа это было ново, настоящий прорыв, и Вадим отдал должное создателям фильма. Он даже позабыл, где и в качестве кого находится. Кино захватило его, ушли на задний план и Тюкавин, и оковы с гирей, и навязчивая песенка.

Фильм близился к концу, оскаленные ящеры терзали друг друга. Вдруг с неба на плато спикировало пугало с кожистыми крыльями и зубастой пастью. Вадима передернуло. Кошмар с полотен Гойи, видение, вынырнувшее из бабушкиных зеркал. Птеродактиль, которого никак нельзя было увидеть в Ленинграде в двадцатом столетии. Но вот же он! Пусть неосязаемый, но зримый, взмахивающий крылами, неотвратимый, точно ангел Судного дня…

Сбылось! Бабушка попала в точку. А он, глупец, не верил, смеялся.

– Что с вами? – лег поверх баритона, джаза и стрекотания голос Тюкавина.

– Так… Уж очень натурально. Впечатляет!

И опять замолчали. Экранный птеродактиль трепыхался недолго – его с ловкостью баскетболиста перехватил в полете безразмерный тираннозавр и стал с аппетитом пережевывать. Действие шло в соответствии со сценарием, но Вадим уже не ощущал расслабленности. Кратковременное успокоение покинуло его, он утратил интерес к фильму, думая о себе и о том, что уготовано ему вышними силами и этим анестезиологом с задатками киномеханика.

Как смердят свечи… Хочется назад, в сарай, за сетку, прилечь и осмыслить. Что будет? Что будет?

Вадим ни разу в жизни не испытывал панических атак, а сейчас нашло. Он сотрясался в кресле, будто чайная ложечка в стакане, стоящем на столике набравшего скорость поезда.

Счастье еще, что сеанс закончился. Тюкавин отключил установку, загасил щипчиками свечные огарки. Спросил, как Вадиму фильм. Ответ был дан невразумительный.

– Видок у вас так себе, – оценил анестезиолог, укладывая пленку в коробку. – Уже поздно, пора баиньки.

Вадим трактовал это как сигнал. Он без напоминаний приподнял гирю, ставшую раза в три тяжелее, и повлекся на выход. Тело охватывала разбитость, какая бывает после восьмичасовой смены на таежном лесоповале.

У себя в клетушке он свалился на солому. Какое там осмыслить! Сон сморил в момент – нездоровый, гадостный. Снились не ящеры, не летучие твари, а лубянские застенки, камеры смертников, в одной из которых ему довелось однажды побывать в качестве подрасстрельного, винтовки убойной команды, кровавые оспины на каменных плитах. Затем чья-то десница выдернула его из подвальной сыри и вознесла в напитанный солнечным светом кабинет, где за столом восседал человек с металлом в глазах и бородкой клинышком. Этот клинышек точно из прочнейшего сплава выстругали, и сам человек был несгибаемый, железный. Вадим раньше никогда не общался с ним, но многократно видел в коридорах политуправления. Он шел всегда спешной, но не суетной поступью, отмахивал рукой каждый шаг, говорил с избранными лаконически, строго по существу. Однако теперь, в сновидениях, он предстал больным, изжелта-бледным. То и дело выпускал из руки перо, подолгу держался за сердце, кривил худое лицо с ястребиным носом. Что с ним? Как может болеть железный человек?

Сон не принес отдохновения. Утром Вадим очнулся в ослабелом, разобранном состоянии. А вечером Тюкавин опять позвал на кинопоказ. То есть не позвал, а отвел, как теленка, воткнул в кресло и запустил все тот же «Затерянный мир» под паточно-приторный «Авалон».

– Нет ли чего другого? – спросил Вадим. – Согласен и на любовную жвачку с Мэри Пикфорд.

– Для вас – нет.

Свечи в подсвечниках стояли новые, с необгорелыми фитилями. Тюкавин затеплил их и обрек каторжанина на полуторачасовое мучение.

Вадим взбунтовался.

– Не хочу! Отведите меня в закут. Лучше сгнить…

– Это не ваш выбор. – Тюкавин бочком приблизился к креслу и прикрутил правую руку Вадима к подлокотнику ремешком. – Вот так-то!

Подловил, ублюдок! Вадим перегнулся, чтобы взяться за гирю левой рукой и долбануть анестезиолога по черепку, но тот подсунул ему под нос дурно пахнувшую тряпицу, отчего мышцы совсем размякли. Вадим позволил привязать себя к подлокотникам, причем Тюкавин заодно подсоединил к оголенным участкам его рук медные проводки, тянувшиеся к непонятному кубу, что притаился подле пианино.

Вадим, еще не отойдя от одури, апатично скосил глаза.

– Что это у вас?

Тюкавин не удостоил его ответом. Покончив с проводками, он переставил на начало гадскую пластинку и вернулся к своей киношарманке.

«На-ка выкуси, – подумал Вадим. – Не стану я больше смотреть на чудо-юдо из папье-маше». Он закрыл глаза, понадеявшись все полтора часа проспать сном праведника. Не помешает и музыка – от нее, клейковатой, тянувшейся, как струйка переслащенного сиропа, морило сильнее, чем от снотворного.

Не тут-то было. Едва он смежил веки, как в руки, опутанные медными жилками, вонзились десятки острых-преострых шил. Вадим не сдержал вскрика.

– Что, не по нутру? – засмеялся Тюкавин. – Отменное средство против засыпания. Напряжение пока что небольшое, но для таких строптивцев, как вы, у меня есть реостат.

Он показал на черный ползунок и передвинул его на дюйм вправо.

– Человечина на гриле – это забавно. Но не для вас. – Экзекутор кивнул на экран, где герои фильма карабкались на утес. – Мой вам совет: лучше все-таки кино.

А ведь изжарит! Вадиму представились кадры, но не те, что шли сейчас перед ним, а другие – документальные, виденные в спецзале на Лубянке. Смерть заключенного на электрическом стуле. Изобретение, называемое в американских тюрьмах «старой коптильней» и почему-то «желтой мамой», уже давно было известно всему миру, затмив своей славой и виселицу, и гильотину. Один поворот рубильника – и человека выгибает дугой, после чего дух покидает бренную оболочку.

– Так-то! – одобрил Тюкавин смиренный вид подопытного. – Кротость – высшее благо.

Пришлось смотреть. Вадим сделал попытку отрешиться и от рябившего на белом полотне изображения, и от тягомотных звуков граммофона, но они настырно лезли в голову вместе с дымом курившихся благовоний.

В эту ночь ему спалось еще хуже. Снова снились коридоры ОГПУ, залитый светом кабинет, однако на сей раз все было страшнее. В кабинет врывался он, Вадим, втыкал под клиновидную бородку, прямо в горло, шприц с непомерно длинной иглой, надавливал на поршень, после чего железный чекист бледнел, и лицо его уродливо перекашивалось.

Пробудившись под утро, Вадим ощутил во всем теле дерганье, а голова горела, будто он сунул ее в раскаленный горн.

Он вылил на темя всю воду, предназначенную для питья. Сделалось чуть легче, но изуродованное болью лицо железного человека застряло в воображении.

– Это штучки Тюкавина… Он хочет, чтобы я убил… Я!

Вадим понятия не имел, каким образом можно вложить человеку в мозг установку на убийство, но, черт возьми, Тюкавин близок к тому, чтобы достичь цели. Какой там гипноз! Детские игрушки… Барченко и его уникумы – сосунки в сравнении с тем, кто придумал такое. Еще два-три сеанса – и товарищ Арсеньев превратится в покорную чужой воле деревянную поделку, оживленную с помощью волшебного порошка, как в сказке Баума.

Надо что-то делать, бороться! Но как? У Тюкавина над пленником такая же безграничная власть, как у академика Павлова над его собачками. Из вольера не выбраться, электрических пут не сорвать…

Дышалось трудно, и Вадим расстегнул рубашку. Под палец подвернулся твердый катышек. Что это? Вадим высвободил находку из складок ткани и покатил в ложбинку ладони, чтобы рассмотреть получше.

Это была закаменелая смола из Южной Америки. Он зашил ее в потайной кармашек, пристеганный с изнаночной стороны рубахи, да и позабыл. В ушах прозвучал голос бабушки Баррикады: «Индейцы используют ее для ясности ума. Действует очень сильно… Достаточно откусить кусочек…»

Возможно, все это плод старческой фантазии, но нынче такой момент, что хвататься надо за любую соломинку. Вадим поднес смолу ко рту, примерился, с какой стороны куснуть, но раздумал. Правильнее будет использовать иноземное средство не сейчас, когда затуманившие мозг чары уже мало-помалу рассеиваются, а завтра, после очередного киносеанса с динозаврами и птеродактилями.

В навечерие явился Тюкавин и повлек своего лабораторного кролика в просмотровый зал. Все повторилось точь-в-точь: тряпка с расслабляющим химикатом, холодные, как пиявки, провода, присосавшиеся к рукам, «Затерянный мир» на экране и «Авалон», исторгаемый граммофонной трубой.

Сюжет фильма, просмотренного дважды, потерял для Вадима интерес, и, чтобы ненароком не уснуть и не получить в наказание электрический разряд, он сосредоточил внимание на мелочах: дефектах пленки, проколах декораторов, ошибках в актерской игре. К концу привычно поташнивало, а в висках ощущалось неприятное биение крови.

Водворившись у себя в загоне, он вытащил из тайничка смолу и вгрызся в нее с жадностью оголодавшего зверя. Откусить кусочек оказалось делом мудреным – смола задубела настолько, что зубы, стиснутые с неимоверной силой, едва не вдавились в десны. Обождал, повозил по горчившей, как перец, поверхности языком, размочил смолу слюной и отхватил-таки осколочек-фасолину. Она провалилась в пищевод, слизистую зажгло, и Вадим поскорее глотнул воды.

Первое время казалось, что ничего не происходит. Начал уже разочаровываться, полагая, что либо бабуля что-то напридумывала, либо смола за давностью лет утратила свои целебные свойства. Но вдруг поймал себя на том, что в сон, как случалось вчера и позавчера, не клонит. Накатил прилив бодрости, в голове прояснилось, она работала, как отлаженный прибор.

Вадим просидел до утра, не чувствуя мало-мальской усталости, и заставил себя заснуть лишь на заре, использовав систему самовнушения, которую Барченко называл нерусским словом «аутотренинг». И вот же притча! – сонные видения были легкими, как крылышки тропических бабочек, и светлыми, как ледяные береты на маковках чилийских горных пиков. Ни кабинета на Лубянке, ни человека с бородкой, ничего пугающего.

Не подвела гранд-мама, помогло! Вадим сдержанно ликовал. Он не знал еще, надолго ли растянется пытка кинематографом и хватит ли на весь срок индейской смолы. Он догадывался, что психическое нагнетание, которым занимается Тюкавин, имеет эффект накопления. Другими словами, мучитель сменит тактику только по прошествии одному ему ведомого срока. О том, каковы будут его дальнейшие действия, Вадим если и строил предположения, то достаточно смутные. Но, поразмыслив и так, и эдак, определил для себя следующее: ни в коем случае не выдавать своего истинного состояния. Принять вид жертвы, полностью подконтрольной властелину. Пускай Тюкавин думает, что победил. А дальше посмотрим.

Минуло еще трое суток. Вадим по первому мановению руки своего надзирателя волочился в зал, плюхался в кресло и смотрел, смотрел осточертевшую ленту под еще более осточертевший американский напевчик. От зевоты сводило скулы, но, к счастью, никаких других симптомов он за собой не замечал. Ежевечерне он обгрызал горчайший смоляной слиток и задремывал под утро, глядя умиротворяющие сны.

Но однажды Тюкавин, выведя из вольера, препроводил его не в дом, а в расположенный здесь же, во дворе, дровяной сарайчик. Там высились поленницы высотою в человеческий рост, а между ними что-то, обернутое домотканым холстом. Посреди сарая, на пространстве, где и одному рубщику едва развернуться, стоял березовый чурбак со всаженным в него топором.

– Хотите меня в качестве бесплатной р-рабсилы использовать? – тухло съехидничал Вадим. – Я не против. Давно мечтаю поразмяться.

– Разминка вам обеспечена, – уверил Тюкавин, бочком проскочив в сараюшку. – Но сначала немного прекрасного.

Он сдернул холст, и Вадим увидел такое, отчего руки потянулись к глазам – протереть. Перед ним, зажатый поленницами, возвышался тот самый человек с бородкой и шипастым взглядом. То есть не во плоти, конечно, а в виде статуи, искусно выполненной из воска в натуральную величину. Сходство было поразительным, Вадим не мог не отдать должное скульптору.

– Самсоновская р-работа?

– Его, – лапидарно ответствовал Тюкавин, сощурив узкие глазки.

– Вот для чего он вам понадобился! Делал для вас манекены, а вы на них проверяли, созрели ли ваши р-рабы для смертоубийственных дел.

– Может, и так… Теперь и ваша очередь, милейший.

Вадим старался выглядеть серьезным, но его поневоле разобрал смех.

– Послушайте! Мне известно, что вы задумали. Но ничего у вас не получится. Я не стану его убивать. Это же глупость!

Тюкавин, храня молчание, усмешливо искривил уголки рта, и в его руке появился есенинский портсигар.

– Глупость? Опрометчивое суждение, сударь, весьма опрометчивое…

Отщелкнулась крышка, задребезжал «Авалон». Вадим был к этому готов. Не требовалось иметь семи пядей во лбу, чтобы догадаться, чего ожидает Тюкавин. Только б не переиграть.

– Со мной эта уловка не пройдет! – начал Вадим браво. – Я вам не Мейер Зайдер. Я…

Он замолчал и по-лошажьи всхрапнул, точно захлебнулся собственными словами. Постарался придать своему взгляду оловянности (подсмотрел у желтоволосого) и медленно потянулся к торчавшему из чурбака топору.

– Та-ак, та-ак! – протянул Тюкавин одобряюще. – Меньше говорильни, больше работы. Смелее!

Коротенький перезвон закончился, но – клац! клац! – опущенная и вновь поднятая крышка перезапустила его. Вадим, как пришпоренный, задвигался быстрее, выдернул засевший в древесных волокнах топор и занес его над головой. В дровяник, позвякивая, втянулась цепь с приклепанной к ней гирей. Тюкавин на всякий случай отодвинулся, но его опасения были напрасны. Вадим, не помня себя, разрубил восковую голову от надетой на нее чекистской фуражки до вылепленного волосок к волоску клинышка. Внутри обнаружился проволочный каркас, он был сокрушен следующим ударом. Не удовлетворившись этим, Вадим, подобно античному гунну, крушащему произведение искусства, принялся сечь наотмашь задрапированные шинелью плечи, грудь, все, что располагалось понизу, вплоть до сапог, натянутых на ноги скульптуры. Топор с чавканьем входил в вязкий материал и натужно из него выпрастывался. Вадим не замечал ничего – рубил и рубил, вкладывая в заплечные махи всю свою силу, не растраченную за недели сидения взаперти.

Когда статуя превратилась в безобразные шматы воска пополам с лоскутьями ткани и яловой кожи, Тюкавин захлопнул портсигар, и бродвейский концерт прекратился. Вадим помнил, что действие звукового опиума проходит не сразу, поэтому еще минут пять усердствовал, доканчивая приготовление окрошки из всего, что подворачивалось под руку. Измельчению подверглись березовые чурки, сучья, валявшиеся на присыпанном стружкой полу, затем топор врубился в цепь в нескольких вершках от гири.

– Ну, довольно, довольно! – прикрикнул Тюкавин. – На сегодня все!

Вадим, хрипло дыша, опустил руку с топором, осоловело посмотрел кругом.

– Что это было? – Он шаркнул ногой и, дрожа, отступил от нарубленной массы. – Кто это сделал?..

– Вы, голубь мой, вы! – Тюкавин светился от радости. – Собственной персоной. И кто из нас после этого прав?

– Как вы меня заставили? Это немыслимо… Музыка, фильм про первобытный мир… Неужели с их помощью можно сделать человека управляемым?

– Еще как! Двадцать пятый кадр, технология будущего. Пока что она известна лишь мне и… Впрочем, для вас это неважно.

Он пресек рвавшиеся наружу разъяснения, посчитав, что пленник и так узнал больше, чем ему следовало. Но, как гласит древняя пословица, умному достаточно. Вадим, технически подкованный, прочитавший сотни книг и научно-популярных журналов, был осведомлен о том, что кадры кинопленки должны проходить перед глазами с определенной частотой, чтобы создалось ощущение непрерывного, без скачков, движения. Припомнились вклейки, виденные им в лентах, которые нашлись в комнате Самсонова. Скульптор не только лепил безукоризненные копии жертвенных тельцов, но и закладывал мины в головы будущих убийц.

– Правильно ли я понимаю… – произнес, едва ворочая языком. – Безобидный фильм можно нафаршировать дополнительными кадрами… написать, например, «Убей Котовского», и это отложится в голове у того, кто будет смотреть на экран? А если крутить кино под одну и ту же музыку, то она послужит спусковым крючком, как свисток для собаки Павлова?

– А вы образованнее некоторых! – не то похвалил, не то подосадовал Тюкавин. – Конечно, не все так примитивно, как в вашем описании. Надписи вторичны, важен образ – яркий, зовущий зрителя к проведению нужной… гм… процедуры. Но в общем, вы недалеки от истины.

Нынче он был не в меру словоохотлив, надо этим воспользоваться, чтобы выведать то, что еще было не совсем ясно.

– О чем-то вы умалчиваете. С одними зрительными врезками и музыкой вы черта с два залезли бы мне сюда. – Вадим постучал себя пальцем по лбу. – Есть что-то еще… Какое-то вещество, добавленное в свечи, да? Не акация, не конопля, но что-то близкое…

Он гадал и, если судить по реакции Тюкавина, попал в точку. Тот сделался непроницаемым и указал на топор.

– На место! И шагом марш отсюда.

Отказывается продолжать ученый диспут. Насторожился. Для острастки еще и пистолет из кармана вытянул. На стволе насадка в виде цилиндрика. Вадим уже сталкивался с такими. Поглотитель звука и пламени при стрельбе. Удобная штука, если не желаешь переполошить всю округу.

Вадим, как бы выполняя приказ, приподнял топор, но вогнал его не в чурбак, а в основание ближайшей поленницы. Она рассыпалась, как Вавилонская башня, пораженная вышними силами. Оглоушенный и заваленный деревяхами Тюкавин скорчился в углу тесного сарайчика, выпалил раза три перед собой, но продырявил лишь стены. Вадим влепил топором по своей привязи. Цепь, которая была уже наполовину перерублена, распалась, гиря подкатилась под вторую поленницу, и она тоже развалилась. Вадим еле успел выскочить из дровяника. В безотчетном порыве он подрубил прогнившие столбы, на которых держалась непрочная халабуда, и она с треском сложилась, как карточный домик.

Когда улеглась взметенная древесная труха, Вадим обошел вокруг образовавшегося нагромождения из досок, поленьев и корья. Таким вот неказистым получился могильный курган анестезиолога Тюкавина. Что ж, лучшего этот ирод и не заслуживает.

Могильный ли? Из-под завала не доносилось ни звука, но Вадим не был убежден, что Тюкавин мертв. Чай, не кирпичами засыпало и не железом. Возможно, просто потерял сознание. Здравомыслие требовало разобрать обломки, проверить. Однако даже мысль об этом вызвала спазм, словно предстояло прикоснуться к мерзостной сколопендре.

Он еще раз обошел вокруг порушенного сарайчика. Увидел что-то черное, придавленное поленцем. Поднял. Это был пистолет, выпавший из руки Тюкавина и отлетевший в сторону. Австрийский «штейр» с удлиненным стволом, тщательно вычищенный и покрытый смазкой. Оружие офицеров армии Тройственного союза в недавнюю мировую войну. Вадим заглянул в обойму, свинтил и снова накрутил глушитель. Кажется, все в исправности. Если сколопендра и уцелела, то она уже не представляет опасности. Пускай себе полежит. А выползет – далеко ей не уйти.

Вадим убрал оружие за брючный ремень и, бренча обрывком цепи, направился к дому. Надобно было поискать ключ от оков и, между прочим, произвести обыск. Под крышей уединенного особнячка наверняка найдется немало такого, что прольет свет на убийства и самоубийства великих мира сего, потрясшие советскую общественность.

В гостиной, превращенной в кинематографический театр, Вадим задержался на непродолжительное время. Ключа здесь не было, а остальное он уже успел изучить. Он взял пластинку с «Авалоном», прикинул, обо что бы ее разбить, но, подумав, положил обратно на диск граммофона. Не следует ничего уничтожать, все это пригодится следователям.

Прежде чем продолжить экскурсию по дому, Вадим порылся в коробках с фильмами. Набор тот же, что и в комнате у Самсонова: боевики, ужастики, порнография, документалистика… Собственно говоря, это добро оттуда и принесено. Любопытно, на какой крючок поймали Есенина? Не того полета птица, чтобы можно было подсунуть, как Зайдеру, кровавую руку с Пирль Уайт и тем более голые сиськи. А Розанов? Тоже не похож на греховодника и любителя дешевой голливудщины. Его, впрочем, несложно было соблазнить чем-нибудь высокоумным – зарубежными аналогами «Механики головного мозга». Будучи его давним другом, Тюкавин мог шепнуть на ушко, что располагает нелегально раздобытыми киноновинками и готов устроить несколько приватных показов, о которых, конечно же, никто не должен знать. А там – пластинка, свечи… и в ничего не подозревающего профессора заложена программа, которая запустится перед операцией и приведет к гибели наркома.

Вадим прошел в смежную с гостиной комнатушку, где ни разу не бывал. В ней стояли высоченные стеллажи, уставленные книгами и монументальных размеров тетрадями. В глаза бросилось воткнутое между переплетами удостоверение сотрудника ОГПУ. Вытащил, раскрыл. Так и есть – его персональное, полученное три года назад, когда поступил в особую группу Барченко, и отнятое Тюкавиным вкупе с прочими вещами.

Книги Вадим просматривать не стал, выдернул одну из тетрадей, развернул на середине. На страницах пестрели убористые значки – что-то среднее между арабской вязью и китайскими иероглифами. Они перемежались чернильными картинками, изображавшими части человеческого тела с дорисованными стрелочками, цифирью и латинскими буквами. Начертано давненько, чернила побледнели, а бумага явно дореволюционного производства. Вот будет занятие для криптографов из Спецотдела!

Вадим взял вторую тетрадку, потоньше. Из нее выпала записка, в которой уже другим почерком, еще более бисерным, значилось: «Я 13. 28/XII/25».

Указана дата смерти Есенина. Но что такое «Я 13»? Этого Вадим с ходу определить не сумел. Зато сама манера письма показалась ему знакомой. Где-то он уже видел такое.

От размышлений его оторвал шум, донесшийся из гостиной. Кто-то шел сюда, причем неверным шагом, подволакивая ногу и цепляясь за стены.

Вадим бросил тетради на истертое канапе и выдернул из-за ремня пистолет.

В комнатенку вошел Тюкавин. Жив, курилка! Глаз заплыл, репа расцарапана, волосы на лбу слиплись в колтун от натекшей на них крови. Досталось ему изрядно, но не жалеть же этакую гадину…

– Очень хорошо, что зашли, – сказал Вадим издевательски-дружелюбно и снял пистолет с предохранителя. – Для начала: где ключ от моей цепочки?

Тюкавин пропустил вопрос и, пройдя в комнату, шмякнулся на лоснящуюся оттоманку. Чтобы не повалиться, он взялся рукой за торчавший из стены рожок с электрической лампочкой.

– Вам что, слух отшибло? – Вадим заговорил громче. – Где, спрашиваю, ключ?

– Дурачина ты, простофиля… – процитировал Тюкавин русского классика, пустив изо рта карминную струйку и сжав рожок до синевы в пальцах. – Это механизм самоуничтожения. Дом заминирован… на случай провала. Рывок – и взрыв…

Лицо Вадима запылало, а потом разом похолодело.

– Вранье!

– Не вранье… – Тюкавин второй рукой показал себе под ноги. – Динамитные шашки под домом. И здесь… и там… и под залом, и под верандой… Шансов у тебя нет.

Этот изувер даже в экстремальной ситуации ухитрялся не изменять своей манере говорения и обходился без глаголов.

Вадим выпрямил руку с пистолетом.

– Я тебя застрелю! Ты не успеешь ничего сделать.

– Бесполезно. Моего веса для взрывателя достаточно. – Тюкавин еще крепче вцепился в рожок, давая понять, что и будучи застреленным, не отпустит его.

– Ты погибнешь вместе со мной!

– Моя жизнь неважна. Важны разработки…

Вадим сделал два-три глубоких вдоха, заставив себя унять волнение, распиравшее грудь и колобродившее, как содовая шипучка.

– Допустим. Но и мне жалеть не о чем. Вы хотели сделать из меня идеального диверсанта. Хотели, чтобы я вернулся на Лубянку и убил того, на ком держится все политическое управление… и не только оно. Нате, выкусите! – Он сложил из пальцев левой руки фигуру, именуемую в просторечии дулей.

Тюкавин вытер с губ кровянку и обнажил мелкие кривые зубы.

– Не ты, так другой… Есть замена. Вопрос с устранением решен… независимо от твоих желаний. И от моих тоже.

Теперь стало воистину страшно. До Вадима дошло, во-первых, что, помимо него, есть еще кто-то, способный подобраться к большому человеку с Лубянки, а во-вторых, Тюкавин играет отнюдь не первую скрипку в этой опере. О втором он догадывался и раньше. Этот анестезиолог – мелкая сошка, исполняющая поручения. Настоящий инициатор происходящего, паук, сидящий в центре паутины, темный гений, разработавший способ оболванивания людей и превращения их в несущие смерть автоматы, не стал бы опускаться до роли, с которой справилась бы любая посредственность. Водить узника на цепи, подавать ему пищу, возиться с проводками, переставлять иглу на пластинке… Тюкавин всю жизнь прослужил ассистентом, это его потолок.

– Кто над тобой стоит? – выкрикнул Вадим. – Отвечай!

Тюкавин захохотал – настолько смешной показалась ему прямолинейная попытка выведать сокровенное.

Вадим и не ждал правдивого ответа. Хотел припугнуть, сбить с панталыку. Но такого зубра разве припугнешь!

Зазвонил телефон. Он, оказывается, стоял на нижней полке стеллажа, скрытый книгами. Вадим сразу и не заметил его, а теперь аж подскочил, услышав режущий уши дребезг.

Мгновение-другое они сохраняли неподвижность – звонок стал неожиданным для обоих. Первым сориентировался Тюкавин – он, не выпуская рожка, потянулся к аппарату, чтобы снять трубку. Возможно, звонил паук, и преданный слуга считал своим долгом предупредить его об опасности.

Вадим стоял у окна. Вот бы сейчас опередить этого прихвостня, вырвать у него трубку и самому услышать голос демиурга! Но нет… тогда шандарахнет взрыв, который оборвет все концы.

Вадим выпустил в Тюкавина подряд две пули и прыгнул в круглую, стилизованную под корабельный иллюминатор оконную раму, как цирковой лев в горящий обруч укротителя. Расколовшееся стекло ожгло его подобно языкам пламени.

В ту же секунду разорвались заложенные под полом бомбы и разворотили особняк до основания.

Утром двадцатого июля руководитель ОГПУ и по совместительству председатель Высшего совета народного хозяйства Феликс Дзержинский выступал на заседании пленума ЦК с двухчасовым докладом, в котором в пух и прах разнес своих коллег, назвав их политиканами и бюрократами. Он заявил, что приходит в ужас от обилия всевозможных согласований, необходимых для принятия самого ничтожного решения. А в заключение сказал, что так работать нельзя, и попросил отставку, которую ему, естественно, не дали.

Вымотанный до крайности, он собирался ехать домой, но позвонил его заместитель Менжинский и сообщил, что прибыл агент, принимавший участие в ликвидации «ленинградско-московского заговора». Так Менжинский обозначил дело подпольных контрреволюционеров, поставивших своей целью извести советский народ. Расследование велось в обстановке исключительной секретности, Дзержинский сам узнал о нем всего два месяца назад и устроил заму разнос. Менжинский оправдывался тем, что не решался беспокоить его, не имея на руках доподлинных и точных сведений. За ними и были посланы в Ленинград специальные агенты. Более полугода им не удавалось ухватить подпольщиков за хвост, но в середине лета старания увенчались первым успехом.

Феликс Эдмундович немедленно отправился на Лубянку, где Менжинский доложил ему, что осиное гнездо находилось в дачном поселке близ городка Троцк под Ленинградом. В обычном домишке, записанном на подставное лицо, заговорщики устраивали сходки и проводили антинаучные опыты, лишавшие полноценных граждан воли и разума. В сути опытов еще предстоит разобраться, поскольку при попытке ареста один из контриков – продажный анестезиолог Тюкавин – сумел активировать вмурованные в фундамент мины. Рвануло с такой мощью, что от дома и всего, что в нем содержалось, остались, образно говоря, рожки да ножки. Экстренно вызванные из Ленинграда особисты, помимо изуродованного трупа смертника Тюкавина, извлекли из-под руин куски обгорелых кинопленок, разрозненные фрагменты книг и тетрадные страницы с записями, сделанными на языке, не похожем ни на один из известных. Все это добро передано экспертам из отдела товарища Бокия. С них и спрос.

Менжинский в разговоре с начальником не скрывал сомнений по поводу того, что дешифровщикам удастся раскодировать тайнопись. В его представлении была она чересчур мудроватой, да и материалов уцелело с гулькин нос. Вячеслав Рудольфович недолюбливал Бокия и был бы рад, если бы его хваленые толмачи опрохвостились. Будет лишний повод выставить их в невыгодном свете. Сотрудники Спецотдела, по мнению Менжинского, вели себя нагло, требовали все большей независимости, что ставило под угрозу слаженность работы всего ОГПУ.

Но сейчас он попросил измученного пленумом Дзержинского приехать на Лубянку не для того, чтобы настраивать его против Бокия. Спервоначалу требовалось подчеркнуть собственные заслуги. Ведь не кто иной, как он, Менжинский, первым обратил внимание на мор, подозрительно выкашивавший лучших советских деятелей. Обратил, обмозговал и отрядил для борьбы со злодейством толковых людей. Дзержинскому предстояло лично расспросить их и выразить благодарность. А как иначе?

Менжинский встретил подъехавшего патрона у парадного входа. Сделал он это не из чинопочитания, а для сбережения времени: знал, что Феликс Эдмундович ценит каждую минуту. Покуда поднимались по лестнице, успели обменяться десятком фраз. Дзержинский узнал, как удалось выйти на логовище заговорщиков. У себя в кабинете он одернул френч, выпил теплой воды, чтобы смочить надсаженное горло, и произнес с хрипотцой:

– Здесь? Зови. Пускай сразу доложит…

Такой экономичный стиль говорения не являлся его характерной особенностью, но уж слишком много пришлось сегодня вещать. Голосовые связки саднило, они нуждались в отдыхе.

– Сию минуту. – Менжинский вышел за дверь и тут же возвратился с прибывшим из Ленинграда агентом. – Вот он. Вы знакомы?

Дзержинский взглянул на низенького человечишку с длинными обезьяньими руками. Вроде видел его в управлении, но фамилии… нет, не вспомнить.

– Горбоклюв Петр Сидорович, – по-фельдфебельски молодцевато отрекомендовался агент и расцвел в подобострастной улыбке. – Здравия желаю, Феликс Эдмундович!

По случаю аудиенции у высокого руководства Петрушка обрядился в диагоналевую гимнастерку и галифе, но оттого не перестал выглядеть скоморохом. Дзержинский испытал легкое удивление. Этот плюгавый мужичонка проявил геройские качества: выследил Тюкавина, довел его до порога дачи, там вступил в борьбу и лишь по роковому стечению не сумел предотвратить взрыва. Сам чуть не погиб, получил ушибы и вывихи, но добрался до поселкового Совета и по телефону вызвал подкрепление. Не его вина, что другие заговорщики, если они присутствовали поблизости, успели скрыться.

– Здравствуйте. – Дзержинский шагнул навстречу агенту и протянул сухую ладонь. – Наслышан. Действовали образцово.

Горбоклюв, польщенный оказанной ему честью, порывно сжал протянутую руку, и Дзержинский дернулся от внезапной боли. Он встряхнул ужаленной кистью, заметив среди линий жизни и судьбы красноватую ранку.

Петрушка бочком отступал к двери. Улыбка юродивого так и застыла на его губах, но в расширенных зявках Феликс Эдмундович разглядел необычное, отнюдь не свойственное здравомыслящим людям пунцовое зарево. Он схватил агента за пясть, потянул к себе.

– Что у вас там? Покажите!

Перевернув руку Горбоклюва тыльной стороной вниз, он увидел приклеенную к ладонной ямке пуговку с торчащим из нее шипом, который был чем-то смазан.

Менжинский стоял сбоку, ничего не понимая. Феликс Эдмундович повернулся к нему, начал что-то говорить, но произнес только слог «пре», после чего сгреб в горсть складку френча на груди и рухнул на спину.

Выпущенный им Горбоклюв отскочил к двери. Менжинский метнул руку к кобуре. Он еще худо осмысливал творившееся, но сообразил, что Петрушку надо задержать.

– Куд-да?

Агент пнул обтянутую клеенкой дверь и перескочил через порог. Посланная вдогон пуля угодила в притолоку. Размахивая револьвером, Вячеслав Рудольфович выбежал в приемную, где пучил глаза насмерть перепуганный секретарь.

– Дупа панцерна! – обозвал его Менжинский, пробегая мимо. – Поднимай тревогу! Из здания никого не выпускать!

Секретарь потянулся к панели с кнопками, а Вячеслав Рудольфович, утратив всю присущую ему вальяжность, уже отбивал дробь по коридору.

Горбоклюв бежал без оглядки. Кто-то из работников управления, привлеченный криками и топотом, вышел из боковой комнаты, загородил собою проход. Петрушка кинулся в сторону, к раскрытому настежь окну, откуда веяло не прохладой, а испепеляющей летней жарой.

«Уйдет!» – подумал Менжинский, вытянул руку струной и бахнул из револьвера в голову беглеца.

Сразил наповал.

Едва отгремел погребальный салют по Дзержинскому, его преемник был приглашен в Кремль. Там, в просторном – на полтораста квадратных метров – кабинете с пятью окнами, прохаживался возле стола моложавый осетин, который держал английскую курительную трубку и всыпал в нее табак из переломленной пополам папиросы.

– Присаживайся, Вячэслав Рудольфович, – произнес он с мягким кавказским акцентом. – Докладывай по сущэству.

Менжинский подрастерялся. Он догадывался, по какому вопросу его вызвали, но не имел понятия, о чем докладывать, поскольку все перипетии «ленинградско-московского заговора» были изложены им накануне в сорокастраничном докладе. Этот доклад лежал сейчас между пепельницей и стаканом чая и был, судя по чернильным пометкам на верхнем листе, внимательнейше изучен.

Хозяин кабинета почувствовал замешательство Вячеслава Рудольфовича и подсказал нужное направление разговора:

– Вот ты человэк образованный, унивэрситет окончил… Скажи: развэ возможно из головы в голову мозги пэресадить?

Менжинский откашлялся, заговорил с осторожностью:

– Товарищ генеральный секретарь, я консультировался с ведущими учеными. Они утверждают, что это перспектива весьма отдаленная. Лет сто, двести… не меньше.

– Так и сказали? – Над трубкой воскурился дымок, закачался синеватым облачком. – Ну, это, как говорится, бабка надвоэ… Ладно, нэ будэм гадать на кофейной гуще. Мэня больше другое интэрэсует: сможете ли вы у себя в управлении доказать причастность к заговору молодчиков из левой оппозиции?

Этого вопроса Менжинский ждал, ответ заготовил заранее, но на всякий случай заговорил еще осторожнее, взвешивая каждое слово:

– По моему мнению, найти веские доказательства будет крайне затруднительно. Непосредственных заговорщиков в живых не осталось. Все выводы строятся на косвенных уликах и на показаниях этого… Арсеньева. А у него за плечами клиника для помешанных, бздура песья! Извините, сорвалось…

– Ничего, продолжай.

– Если всплывет, что мы возводим обвинения на таком сомнительном фундаменте, то оппозиция может использовать это против нас.

Генсек погладил прокуренные усы, кивнул, соглашаясь.

– Так я и прэдполагал. Они нэ лыком шиты, только и ждут, что мы опростоволосимся. Поднимут на смэх, дискредитируют… Так что дэло это лучше замять, а документы по нему убрать в секрэтный архив. Или нет… – Дым из трубки обволок покрытое оспинами лицо. – Уничтожить.

– А Арсеньев? – напомнил Вячеслав Рудольфович. – Может, его тоже?..

Сухопарый кавказец сделал длинную затяжку, рассудил:

– Нэхорошо… Из твоего доклада выходит, что он преданный служака, обэзвредил государственных прэступников. Нужен другой выход.

– Какой? Боюсь, не произошла бы через него утечка информации…

Нависшие над трубочным мундштуком усы встопорщились, зашевелились на манер ползущей мохнатой гусеницы.

– А ты вот что… Отправь его с заданием куда-нибудь подальше. В такое мэсто, откуда бы он вэрнулся очэнь нэ скоро. А если нэ вэрнется – значит, судьба… Есть у тебя что-нибудь на примете?

Ум Вячеслава Рудольфовича заработал с удвоенной силой и быстро выдал решение:

– Есть парочка сигналов из Якутии. Там, в одном из улусов, бесовщина творится. Давно бы разобрался, но больно далекий край, почти необжитой.

Генсек вынул трубку изо рта и подошел к карте Советского Союза, занимавшей половину стены позади стола.

– Якутия? Это хорошо… У мэня с Сибирью много воспоминаний связано, но так далеко забираться нэ доводилось… – Не оборачиваясь, разрешил: – Действуй. Арсеньев из твоего вэдомства, тэбе виднее, куда его направить.

– Будет исполнено, товарищ генеральный секретарь. – Менжинский встал, по-армейски прищелкнул каблуками и покинул кабинет.

А горец с трубкой все стоял и смотрел на правую часть карты, покрытую белыми пятнами оторванных от цивилизации и малоизученных земель.

Подробнее читайте об этом в романах Александра Ружа «Зов Полярной звезды» и «Охота на черного короля».

Подробнее читайте об этом в романах Александра Ружа «Волчий камень», «Изумрудная скрижаль», «Дерни смерть за саван».