© Руж. А., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

За мной, читатель! Отложи суетные заботы и силой воображения переместись в год тысяча девятьсот двадцать седьмой, в излетные майские деньки, когда зрелое очарование лета приходит на смену весенней девической свежести, когда природа, налившись хмельными соками, буйствует во всю свою неограниченную силу и когда даже в самых заплесневелых умах, в тишайших закоулках бурлит, перекипая, невесть откуда взявшаяся мощь, которая просит выхода и применения…

Представь, что у тебя есть крылья и ты, подобно соколу, можешь обозреть землю с высоты птичьего полета. Не беспокойся, я не призываю тебя выбиваться из сил и наматывать виток за витком вокруг нашей необъятной планеты. Все, что нас интересует, – малый ее участок величиной в каких-нибудь полсотни квадратных верст, затерянный в Среднем Предуралье, где стоят, одетые в хвойный и лиственный малахит, величественные леса и где причудливо петляет река Сылва, похожая с тремя десятками притоков на разветвленный кровеносный сосуд.

Умерь взмахи крыл, скатись с воздушных сопок пониже. Видишь? – на левом берегу Сылвы, на двух холмах, раскинулось село: семьсот дворов с избами и хозяйственными постройками, пятиглавая церковь с трехъярусной колокольней, рукотворный пруд площадью никак не меньше шестидесяти гектаров. Селу – полтораста лет, своим появлением оно обязано Демидовскому плавильному заводу, который производил чугун и лил снаряды для императорской армии. В лучшие времена здесь проживало до четырех тысяч человек – в основном заводские рабочие со своими семьями. Но в начале двадцатого века производство было признано убыточным, доменная печь навсегда потухла, и село стало приходить в упадок. Население сократилось вдвое, работяги ушли к другим заводчикам, а оставшиеся занялись земледелием и кустарными промыслами.

Поднимемся чуть выше по течению Сылвы. Что это там? Вросший в суглинок дольмен, на котором проступают начертанные охрой письмена. В доисторическую эпоху в предгорьях Урала жили первобытные дикари, охотились, строили городища и молились чему попало.

В эту пору на здешней широте темнеет в десять вечера. Солнце уже зашло, но ты зорок и сумеешь разглядеть трех коренастых мужчин, что вышли из-под еловых шатров. Они выглядят диковинно: одеты в рубахи из крапивного волокна и суконные накидки, на ногах – кожаные чоботы и короткие меховые штаны, заправленные в чулки. Нестриженые волосы заплетены в две косы, чьи концы соединены жгутом. В ушах серьги, на поясе – низки из медвежьих клыков. Ни дать ни взять – скоморохи, сбежавшие с ярмарки.

Но на уме у них отнюдь не веселье. Лица сосредоточенные, серьезные. Самый рослый тащит на спине куль, двое его спутников несут лопаты. И поминутно озираются – не следит ли кто? Вот они подошли к дольмену, рослый бережно опустил куль под ноги, остальные, не мешкая, принялись орудовать лопатами. Проворно вырыли яму аршина в три глубиной, отчего их косицы отяжелели, напитанные потом, а дыхание сделалось надсадным. Рослый, который, по всему видать, числился у них за вожака, распустил горловину куля и вынул из него человечий череп. С благоговением положил его на росную траву, после чего стал выуживать одну за другой кости – плечевые, берцовые, тазовые – и укладывать их в копанку. Он действовал в строгом порядке – возвел из костей подобие поленницы, а сверху торжественно водрузил череп. Все действия производились в сугубом молчании. Рослый отшагнул назад; его товарищи, стараясь не повредить костяное сооружение, засыпали яму рыхлой землей, утрамбовали ее, уложили сверху предварительно срезанные пласты дерна, и все трое растворились под елями – там, откуда пришли.

Летим дальше? Верстах в семи к югу от села, близ пересыхающего болота, разбросана горстка домишек-шестистенок – старых, прокопченных, без печных труб, с так называемым волоком, через который дым выходит в деревянный короб на чердаке, а потом и на улицу. В этом поселении под названием Скопино жили некогда старообрядцы. После революции, убоявшись новых порядков, они двинулись за Урал, в сибирскую тайгу. Брошенные ими жилища долго пустовали – никто не желал селиться на отшибе. Однако не так давно вновь закурились над крышами серые дымки, запахло едой, заскрипели вороты колодцев – хутор воскрес, стал подавать признаки жизни.

Вот и сейчас, в ночь-полночь, он не спит. За плотно завешенными оконцами, на фоне нестойких свечных огоньков маячат тени, слышится приглушенный бубнеж. А через хутор идет человек, на вид еще диковиннее, чем те трое, что копались у дольмена. Облачен в черную рясу до пят, на голове куколь – физиономии не видно. Поверх рясы – клеенчатый фартук, а вместо креста на шее – стальная цепь с гаечным ключом. В руках – берестяной туесок и кисть из конского волоса. На вид не то поп-расстрига, не то разжалованный фармазон. Ступает вразвалочку, с осознанием собственной важности. А в домах шушукаются, прилипают изнутри к дыркам, проверченным в передних стенках сеней. Повсеместно в круглых, как монетки, щелочках помаргивают любопытные глаза – карие, голубые, зеленые…

Дырки свежие, при старообрядцах их не было. И прокручены не только для подглядки. Едва рясник-фартучник подходит к избе, как из нее через отверстие высовывается… нет, не подумай дурного… указательный перст. Кисть ныряет в туесок, бултыхается там в жидкой кашице, а затем – раз! – шаркает по персту, и тот мгновенно убирается обратно. А комедиант в фартуке переваливается себе к следующему двору, где повторяет непонятную процедуру. К следующему, к следующему – и так до околицы.

Но не станем дожидаться, пока он закончит. Если ты думаешь, что эти места больше ничем тебя не удивят, ты заблуждаешься. Ниже по течению реки, к востоку от ее старого русла, есть темное лесистое ущелье. Никто не ведает, что занесло туда пропойцу и бродягу Спиридона Грошика (это, между прочим, его фамилия, а не прозвище). Вышел он из города Кунгура, где всю зиму занимался попрошайничеством, покуда не намозолил глаза милиции. Не желая угодить в каталажку, двинул на Урал, где и народ позажиточнее, и среди многолюдья затеряться проще. Когда-то Грошик принадлежал к трудовому элементу – батрачил грузчиком на Каме, да надорвался, а поскольку ни к какому иному ремеслу приучен не был, подался в профессиональные нищие. А что? Тоже хлеб, причем пупок рвать не надо – сделай рожу пожалостнее, сгорбись, как калека, слезу подпусти и упирай на то, что ты бывший красный боец-рубака, израненный на колчаковских или деникинских фронтах.

Спиридон шагал по пружинистому, подмытому еще не ушедшей вглубь талой влагой дну ущелья, посасывал из бутыли вонючий бурачный самогон – щедрое подношение одной сердобольной вдовы из деревни Каменка – и поглядывал на расцвеченный звездами небосвод. Он еще днем сбился с дороги, но не замечал этого. Звезды переливались уральскими самоцветами, подмигивали и поддразнивали: слабо́, человече, оторваться от земной персти и воспарить ко ангелам? Спиридон был романтиком, к тому ж не безграмотным – знал, что каждая из этих переливчатых крохотулек величиной не уступает Солнцу, и колготятся вкруг них шарики, подобные нашей Земле. Он частенько задумывался: а есть ли на тех шариках проживальщики и какие думы обуревают их, когда они вот так же, ночами, смотрят в небо и потягивают какой-нибудь свой инопланетный первачок…

Совсем далече занесла Грошика фантазия, а ходилки, слегка заплетавшиеся после выпитого, вывели из ущелья к горке, где явилось ему во всей красе неземное видение: откуда-то из-за утыканного кустарниками склона изливался медовый свет – яркий-преяркий, – отчего горка смахивала на чело праведника, окаймленное святым нимбом. И еще доносился оттуда ровный басовитый гуд.

Потрясенный зрелищем Спиридон истово перекрестился бутылкой с остатками косорыловки и направил стопы свои прямиком к горке. Другой бы на его месте поостерегся, а то и драпака бы задал, но Грошик был не из боягузов. С детства зудела в нем любознательность до всяких непознанных явлений.

Вдовья самогонка прибавила отваги, и он дошагал до подножия горушки. Волшебное сияние к тому времени потухло, гуд прекратился, но продолжение оказалось еще занимательнее. Из-за возвышенности вышли двое… не клеилось к ним понятие «человеки», а скорее, подходило другое, слышанное Грошиком на камском пароме от сухощавого интеллигентика в пенсне – «индивиды». Серебристые шлемы на головах, заместо личины – матовая стекляшка. Плечи, бока, ляжки – короче, все туловище обтянуто комбинезоном серебряного колера. За спиной болтаются не то рюкзаки, не то ранцы, из них какие-то проводочки свисают. Именно так Спиридон представлял себе гостей из других галактик и шибко возрадовался, что сказочные его измышления воплотились в быль.

Но может, и нет их, индивидов? И нимба он не видел, и гудения не слышал, а виной всему свекольный горлодер, в который дура баба всыпала аммиачной селитры или чего похуже.

Грошик осерчал, хватил бутылкой об осину и, пошатываясь, побрел вперед с распростертыми объятиями и застывшей идиотски приветливой улыбочкой. Намеревался изречь «Добро пожаловать до земной юдоли!», но тот из индивидов, что смотрелся поплечистее, прогуркотел чегой-то из-за выпуклой стекляшки и вытянул перед собой десницу. Что было в той деснице, Спиридон не разглядел, ибо в наступный миг разорвался его непутевый калган на мириады мельчайших частичек, и вознеслась Грошикова душа туда, куда так настойчиво кликали ее самоцветные светлячки…

Такова она, местность, расположенная в трех дневных переездах на гужевом транспорте от Перми и в одном пешем переходе от Сибирской железнодорожной магистрали. По российским меркам – почитай, цивилизация, а эвона сколько чудес происходит! И если ты, мой читатель, еще не утратил интерес, то следуй за мной далее.

Все только начинается.

Как бы вы повели себя, если бы вас, законопослушного пассажира, ни за что ни про что ссадили с поезда, заломили руки и поволокли в кутузку? Не случалось с вами такой оказии? А со мной случилась.

Замечу, что я не просто пассажир, а штатный сотрудник особой группы при Спецотделе ОГПУ, в подтверждение чего имею документ, подписанный Феликсом Эдмундовичем Дзержинским, светлая ему память. И ехал я не с тещиной дачи в Жаворонках, а возвращался из служебной командировки, где по поручению самого председателя политуправления расследовал дело государственной важности. Восемь месяцев жил в Якутии, на «полюсе холода», намерзся, чуть не утонул, мог попасть под пулю, устал как собака, но предписание выполнил[1]. И с чувством глубокого удовлетворения пилил по Транссибу домой, где меня заждались друзья, начальство и невеста. Кто из них больше заждался, это еще вопрос, но сейчас нет смысла его обсуждать, потому как на захолустном полустанке между Свердловском и Пермью вошли в вагон здоровенные жлобы и велели мне следовать за ними.

Я спросил, по какому праву, а мне под нос сунули милицейские мандаты и без лишних слов – локти за спину. Жлобов было трое, и находись мы на открытом пространстве, я бы с ними сцепился. Приемам рукопашного боя меня обучали еще в царской контрразведке, а уже при Советской власти я взял себе за правило два раза в неделю ходить в физкультурный зал при динамовском спортобществе, так что слабаком и неумехой в драке себя не считаю. Но в вагоне теснота, кругом мирные люди, в том числе мамки с детьми. А у жлобов наганы. Затеешь потасовку, чего доброго, начнут палить, попадут в кого-нибудь…

В общем, вышел я с ними на перрон, поезд мой чух-чух в Москву, а меня затолкнули в руссо-балтовский кабриолет и куда-то повезли. Я честно предупредил: ребята, у вас будут неприятности. Я вам не шнифер и не домушник, которого можно за здорово живешь в обезьянник упрятать. Если в столице проведают о вашем самоуправстве, я вам не позавидую. А они мне: мы исполнители, у нас приказ, поэтому препираться с нами – только понапрасну атмосферу сотрясать.

– За что хоть меня взяли? – спрашиваю. – В чем обвиняют?

Но так ничего и не добился. То ли им было велено причину задержания до поры не разглашать, то ли впрямь ничего не знали, дуболомы стоеросовые. Единственное, в чем просветили, – в географических координатах. Станция, на которой меня из состава выгрузили, называлась Шумково. Судя по типовым домикам, ее лет двадцать назад построили, не раньше. А путь мы сейчас держали в райцентр Усть-Кишерть. Мне эти названия ни о чем не говорили, я здесь не бывал ни разу.

Ехали больше часа, дорога дрянная, таратайку нашу на каждом ухабе подбрасывало так, что чуть колеса не отваливались. Я думал, повезут в местное отделение милиции, уже и спич заготовил гневный – в расчете на то, что там кто-нибудь умный попадется и дотумкает, какую промашку его абреки совершили.

Было уже около полуночи, когда подъехали к кривенькому бараку, на котором висела линялая табличка с надписью: «Уголовно-розыскной подотдел». За тот час, что «Руссо-Балт» трясся по буеракам, я привел свою нервную систему в равновесие. Еще посмотрим, чья возьмет!

В бараке пахло портянками и борщом. Оно и понятно: первые сушились на бечевке возле печи, а второй плескался в тарелке на рассохшемся дубовом столе и быстро исчезал, поедаемый лысым крутолобым мужиком в гимнастерке и обтрюханных галифе. На шее у мужика было намотано кашне из овечьей шерсти. Хлебая борщ, он то и дело подкашливал – гулко, как в трубу: «гхы, гхы». Нехороший кашель, бронхиальный.

Мои конвоиры остались снаружи – все, кроме одного. Он подпихнул меня к столу и прогундосил:

– Доставили.

Лысый мужик зыркнул исподлобья.

– Молодцы, клопа вам в онучи! Свободны. А ты, – это уже ко мне, – присаживайся. – И он указал черенком ложки на гнутый венский стул.

Я бы ему и стоймя высказал все, что наболело, но раз приглашают, почему не сесть? Тон у едока дружелюбный, есть надежда, что сговоримся.

Стул был единственной новой вещью в этом помещении. Сделан, как полагается, из бука, ножки слегка разведены, полукруглая спинка. Откуда в этой глуши фирменная австрийская мебель?

– Нравится? – хмыкнул лысый. – Думаешь, заграница? Гхы… Нет, брат. Это у нас в районе три года назад артель для инвалидов войны открыли. Они эту красоту и выпускают. – И без перехода: – Борща хочешь? Мне соседка-солдатка целую кастрюлю наварила, клопа ей в онучи!

Это была его любимая присказка, без нее ему, наверное, и двух фраз не связать.

Сбил он меня с настроя своими стульями и борщом. Но я собрался, сделал обличье посуровее, ну, и выдал по полной программе. Удостоверение гэпэушное выложил, помянул, что лично знаком с Менжинским.

Лысый хлебать перестал, уронил ложку в тарелку. Козырьки бровей нависли у него над глазницами.

– Что значит повязали? Вот дурошлепы, клопа им в онучи! Русским языком сказал: доставить со всей обходительностью… гхы! – И покаянно притиснул руку к широкой груди. – Ты прости, Арсеньев, я этих недоумков взгрею как полагается. По уму я сам тебя должен был встретить, да поясница разболелась, чтоб ее… – Он, кряхтя, приподнялся, потер копчик. – Это у меня с войны, в Галиции, в окопах, застудил. С тех пор прихватывает… И дыхалку там же посадил – фрицевских газов надышался. Чуть подпростыну – кашель из самого нутра лезет… гхы, гхы!

Я-то знал, что такое германские газы – сам нюхнул их еще мальчишкой, в пятнадцатом году на фронте. И злость моя помалу улетучилась, понял я, что лысый – не подлец, не крыса канцелярская, из тех, что шаровары в кабинетах просиживают и росчерком пера людей без разбора в расход отправляют. И коли меня сюда притащили, значит, повод не пустячный.

– Вы кто? – спросил я уже без гонора. – Из угро?

– Бери выше.

Он выложил передо мной бумагу с броской шапкой «НКВД РСФСР». Пониже значилось: «Центральное административное управление». Об этом ведомстве я был наслышан – нашей конторе оно не подчинялось, но тоже было достаточно влиятельным, так как объединяло в себе и Главупр милиции, и Центророзыск, и административный надзор, и ведомственную охрану, и даже адресные столы.

Лысого, судя по документу, звали Егором Петровичем, а фамилия его совершенно не вязалась с внешностью – Кудряш. В графе «Должность» значилось: «Субинспектор первого разряда». По советской табели о рангах это приравнивалось к заместителю начальника регионального управления. Сидеть бы ему в Перми, по месту служебной прописки, но нет – лично прибыл в медвежий угол, невзирая на болячки. Это еще больше убедило меня в том, что дело не второсортное.

А он как будто мои мысли прочел, усмехнулся:

– Гадаешь, за каким арапом я сюда приперся? – Он назидательно поднял палец и процитировал, как по писаному: – «В число главнейших функций ЦАУ входит выезд на места для помощи коллегам при наиболее сложных случаях». Вот я и выехал.

Тут уж настала пора расставить, как говорится, все точки.

– А что за случай? Действительно сложный? Я ни сном ни духом…

Егор Петрович запустил ложку в капустную мешанину, причмокнул.

– Был бы простой, я бы тебя с поезда не сдернул, клопа тебе в онучи. Тут, брат, еще в том сложность, что материи затронуты… гхы… не совсем для меня ясные. Я в этой Усть, мать ее, Кишерти уже пятый день торчу, разобраться пытаюсь. А как узнал, что через Шумково едет спец по всяческой чертовщине – ты то есть, – понял: вот он, подарок фортуны! Ну и послал архаровцев тебя выцепить… Да ты не серчай, все по форме. У меня и разрешение есть, глянь. Черным по белому: «Передать товарища Арсеньева В. С. в целях оказания консультативного и иного содействия в распоряжение товарища Кудряша Е. П. вплоть до исчерпания необходимости в оном содействии».

Он выложил на обозрение еще одну бумаженцию, поменьше первой. Я разобрал под текстом, переданным по факсимильному телеграфу, подпись начальника Спецотдела ОГПУ Бокия.

Ишь ты, подсуетился! Бывалый, все предусмотрел. Но откуда узнал, что я еду в этом поезде? О моей командировке в Якутию были осведомлены только в Москве, на самом высоком уровне. С дороги я отправлял депеши своему непосредственному начальнику Барченко. Его почта, равно как и телефоны находились под контролем Генриха Ягоды, который в прошлом году перепрыгнул в кресло первого зама председателя ОГПУ. Выходит, у пермского субинспектора в нашем московском аппарате имеются осведомители?

Спросить бы напрямую, но он воробей стреляный, откровенничать не станет. Ладно, отложим. На повестке дня другое: для чего ему понадобился спец по чертовщине?

– А вот для чего. – Лысый Кудряш доел борщ, выскреб тарелку подчистую и облизнул ложку. – С полгода назад стали нам из Кишертского района сигналы поступать. Мы на них попервоначалу внимания не обращали, списывали на предрассудки и невежество населения. Но неделю назад Птаха сообщение об убийстве прислал…

– Кто прислал?

– Участковый надзиратель. Он один на весь район за порядком присматривает. А площадь, я тебе скажу, немаленькая, клопа ей в онучи. Птаха – башковитый, пронырливый… Да ты сам увидишь, я вас завтра сведу.

– А что за сигналы поступали? – уточнил я. – Кто-то в пруду чудище увидел или кикиморы в лесу завелись?

Все это живо напомнило мне обстоятельства моей сибирской поездки. Там тоже начиналось с таких же нелепых на первый взгляд сигналов. А закончилось трагедией. И черти с лешими были совсем ни при чем.

Егор Петрович прокашлялся, поплотнее закутал кадык.

– Не чудища, нет. Огни… гхы, гхы!

– Какие огни?

– Разные. Мельтешат за деревьями, а еще жужжит что-то. И человечки являются.

– Человечки?

Я, по правде сказать, решил, что он меня разыгрывает. Проверяет, насколько я глупый и легковерный.

Но лик у товарища Кудряша оставался каменным, хоть слова, которые он произносил, звучали одно другого несуразнее:

– Да, человечки. На головах то ли коконы, то ли еще чего. Костюмы одноцветные – кто говорит, серебром отливают, а кому зеленое с синим мерещится…

– Так, может, и правда мерещится? По деревням столько непросвещенного народу живет… Если каждой сплетне значение придавать, то никакой милиции не хватит.

– Так-то оно так, – вздохнул Егор Петрович, – но что ты на это скажешь? – И он подсунул мне писульку, нацарапанную фиолетовыми чернилами.

Я начал читать. Составлено было безграмотно, с ошибками, но легко было определить, что писавший состоял на государственной службе и имел знакомство с казенными речевыми оборотами.

«У падножыя Змеиной горки абнаружено тело гражданина, – проговаривал я про себя, продираясь сквозь покосившийся частокол букв. – Састояние как есть мертвое. На левай щеке ожоговое питно, прочих павреждений не фиксируецца. Гражданин имел босые ноги, портки с дырьями, кафтанье старорежимнаго покроя и катомку с весчами, перечень коих прилагаю…»

Далее следовал длиннейший реестр: ломоть зачерствелого хлеба, обклеенная папиросной бумагой губная гармоника, клубок ниток, фарфоровая статуэтка голой женщины с отбитыми верхними конечностями, пустое портмоне крокодиловой кожи, бусы из дешевых кораллов, батистовый платочек…

Дочитывать я не стал, вернул писульку лысому.

– Что за грамотей это накалякал?

– Птаха. Ты его не брани, у него до революции вовсе образования не было, а нынче только второй год на ликбезовских курсах учится. И то некогда – работа покоя не дает, клопа ей в онучи… гхы!

– И что это за гражданин такой с босыми ногами и голой женщиной в котомке?

– Личность установлена. Попрошайка, мелкий вор. Мыкался по Руси, лоботрясничал…

– Но кто его так? И за что?

– А вот это, брат, наиважнейший параграф. – Егор Петрович натужно встал из-за стола, распрямил позвоночник, принялся расхаживать взад-вперед по комнате. – Убитый, по нашим сведениям, ничего из себя не представлял, забрел сюда случайно, клопа ему в онучи. Змеиная горка от жилья далековато, там-то этих человечков и видели чаще всего…

– Хотите сказать, босяка убили, потому что он подглядел то, что видеть не полагалось?

Егор Петрович был старше меня лет на двадцать, и у меня язык не поворачивался называть его на «ты».

– Именно. Все, кто до него с этими аномалиями сталкивался, бежали без оглядки. И видели только издалека, внимания к себе не привлекали… гхы, гхы! А он, чай, пьян был. Птаха в можжевельнике разбитую бутыль подобрал, сивухой разит… Мыслю я, что не осознал он опасности, дурость какую-нибудь выкинул, его и шлепнули.

– Следы чьи-нибудь были?

Во мне пробудился профессиональный азарт, хотелось сразу взять быка за рога и показать, что с выбором консультанта Егор Петрович не ошибся.

– Какие следы, клопа им в онучи! – Он квело отмахнулся. – Трава высоченная, лишайник… разве что-нибудь разглядишь? – Сделал паузу, хитро мне подмигнул. – Вижу, втягиваешься. Завтра Птаха придет, все тебе по полочкам разложит. А покамест давай спать.

Поставленная задача меня заинтересовала, хотя все еще грызла досада, что в ближайшие дни не попаду в Москву. Вдобавок заключительная реплика напомнила мне о нерешенных бытовых проблемах.

– Где же я приткнусь? У меня здесь ни кола ни двора…

Егор Петрович поскреб зашеек.

– Я у солдатки живу, но у нее халупка с мышиную нору, ты не поместишься. А знаешь… гхы… переночуй здесь. Шинельку на полу постелешь, как-нибудь перекантуешься.

Я не из брезгливых, но валяться на замызганном полу, где сновали полчища тараканов, мне не улыбалось. А если с утра сюда кто-нибудь из сельских служивых зайдет – тот же Птаха? Споткнется об меня, как о последнего забулдыгу, – что подумает? Вся моя репутация псу под хвост.

– Нет ли сеновала? Я бы там…

Домямлить мне не дал женский крик, что долетел с улицы. Заполошный, режущий уши.

Егор Петрович встрепенулся, хапнул лежавший на подоконнике револьвер.

– Никак бандюки?!

У меня оружия не было. В Сибири взамен утраченного в бою табельного «ТК», достался мне трофейный штатовский кольт. Но он показался мне тяжелым, и я подарил его якутскому начмилу Полуяхтову.

Егор Петрович выскочил из комнаты, я за ним. Отсиживаться, когда рядом на кого-то напали, – себя не уважать.

Снаружи царила ночь, во всем поселке – ни единого фонаря, лишь кое-где мерцали окошки. Для меня это не имело значения, я в темноте вижу, как кошка, но Егор Петрович заругался:

– Клопа мне в онучи… надо было керосинку взять!

– Не надо! Вон он! – Я показал ему на плюгавого мужичка, который улепетывал по улице. Позади него, справа, мотылялась на ветру распахнутая калитка – свидетельство того, что выскочил он оттуда, а не из другого двора.

– К Липке лазил, стервец! – определил Егор Петрович. И пояснил на бегу: – Училка там живет, из профшколы. Олимпиадой звать.

Спринтер из него был неважнецкий – уже через десяток шагов сбилось дыхание, и поясница наверняка давала о себе знать. Кривясь от боли, он вытянул руку, выпалил по убегавшему. Мимо.

– Дайте! – Я выхватил у него револьвер, прицелился.

Мы поравнялись с раззявленной калиткой. Из двора выметнулась фигурка, закутанная в белую оренбургскую шаль, и повисла у меня на предплечье.

– Не стреляйте! Он не бандит!

Этот голос мы слышали полминутой раньше, но интонация была уже не испуганно-истошной, а умоляюще-требовательной. Я повернул голову и увидел, что в меня вцепилась красивая на вид барышня лет двадцати пяти. У нее были огромные – со страху? – васильковые глаза и две русые косы, свисавшие до пояса. От порывистых движений шаль размоталась, и я мог рассмотреть впечатляющие прелести – от стройных ножек, обутых совсем не по моде в бесформенные опорки, до ямочек на шее, над бугорками, натянувшими сатиновую блузку. Барышня мне понравилась, я опустил наган, и мужичонка, одетый, как мне почудилось, в звериные шкуры, благополучно смылся.

– Липка… ты? – выдохнул Егор Петрович меж приступами кашля. – Гхы, гхы! Кто это был?

– Санка. – Барышня отцепилась от меня и, судя по всему, застыдилась своей экспрессивности, а того пуще, легкомысленного одеяния. Подтянула шаль, запеленалась в нее и поглядывала на меня сторожко. Оно и понятно – виделись мы впервые.

– Какая еще Санка? – переспросил Егор Петрович и отобрал у меня револьвер, который я бессознательно норовил припрятать за поясом.

– Не какая, а какой, – разъяснила она с истинно учительской наставительностью. – Вогул. Да вы его знаете, он почту помогает развозить.

– А, этот… А чего орала? Лапал он тебя, клопа ему в онучи? Тогда и пристрелить не жалко, зря помешала…

Олимпиада порозовела, еще теснее запахнула шаль на груди. Фыркнула с обидой:

– Никто меня не лапал! Вот! – Она вернулась во двор, мы поневоле потянулись за ней. – Видите?

На ветке осины, что росла у плетня, висела привязанная веревкой за задние лапы тушка какого-то зверя. Я сначала подумал, кошка или собака, но оказалось – заяц. Его длинные уши тонули в некошеной траве.

Егор Петрович насупился.

– Что за язычество? Вогулы у тебя в усадьбе капище устроили… гхы, гхы?..

На миловидном лице Олимпиады нарисовалось выражение недовольства.

– Все не так! Вогулы – они не троглодиты, какими вы их воображаете. Санка и еще двое ко мне в школу приходят, я с ними русским языком занимаюсь. Знаете, какие они усердные! Не чета пролетариям, с которыми я каждый день бьюсь. Зубрят, как первоклашки, причем не как из-под палки, а…

Тут она сама себя остановила, решив, видимо, что слишком заговорилась. Егор Петрович глядел на нее строго, ее филиппика его не убедила.

– Ты мне пролетариев не понось! Я сам до войны слесарничал, но и в школу ходил, не забрасывал. Потому и в люди выбился, клопа мне в онучи! А эти твои… усердные… по сию пору идолопоклонством занимаются! – И он в сердцах сорвал зайца с осиновой ветки.

Я прислушивался к их перебранке, и мне надоело отмалчиваться.

– Вогулы – это кто? Народ?

– Малочисленный, – с неохотой произнесла Олимпиада. – Их тысяч пять на весь мир. Их не гнобить надо, а… – Опять прервалась. Помолчав, начала с нового разгона: – Они в основном на севере живут и ближе к Тюмени. У нас их мало.

– Лучше б вообще не стало! – Егор Петрович не унимался, бурлил, как полноводная река. – Вот скажи: что этот Санка со своими дружками здесь забыл? На работу не устраиваются, жительствуют по лесам, как волки какие. Подножным кормом питаются… гхы, гхы!

Олимпиада вздернула плечико.

– Они так привыкли, это их традиционный житейский уклад. Со временем перестроятся, начнут жить по-другому, и тогда… – Пауза. – А зайца Санка мне в благодарность за обучение принес. Они мне еще в школе разные лесные дары всучить хотели, но я не брала. Вот он и принес тайком, привязал к ветке. А я услышала, вышла во двор. Не разобрала, что к чему, вскрикнула, а он…

И умолкла окончательно. Мне подумалось, что ее манера говорения – следствие профессии. Когда в классе гам, поневоле часто прерываешься, особенно если голосовые связки не настолько сильны, чтобы перекричать всех галдящих разом. А выстраивать предложения коротко она не привыкла, не тот склад ума.

Егор Петрович поутих, повертел заячью тушку, протянул Олимпиаде.

– Раз так, держи. Да не кобенься, клопа тебе в онучи! Еда в доме не помешает, к тому ж у тебя теперь постоялец прибавится.

– Какой еще постоялец? – вскинулась Олимпиада.

– Этот, – он ткнул в меня. – Знакомься, товарищ из Москвы. Отряжен по госнадобности. Притулиться ему негде, а у тебя изба большая, разместитесь… гхы, гхы!

Такого поворота я не ожидал. Потянул Егора Петровича за рукав: мол, ты чего меня конфузишь, чертяка безволосый! А он будто и не заметил, гнул свою линию:

– Характеристики у Вадима Сергеича положительные, шалостей ни себе, ни другим не позволит, я за него ручаюсь, клопа ему в онучи. Плату за постой мы какую-никакую изыщем, а тебе и спокойнее будет, когда такой орел под боком.

Вогнал старый хрен в краску и меня, и девушку. Гляжу, она уже шаль к лицу потащила, хочет закрыться ею, как порабощенная женщина Востока паранджой.

Пора, думаю, и мне слово молвить.

– Егор Петрович, давайте я все-таки на полу в кабинете. Не будем ограничивать личное пространство товарища… простите, не знаю фамилии…

Но он не стал меня слушать, выкашлял с раздражением:

– Советская… гхы, гхы… власть в моем лице приняла решение, изволь подчиниться! И запомни: ничего личного в нашей стране давно нет. У нас все общественное. Так что шагом марш на ночлег, а завтра в девять утра чтоб был у меня как штык. Ясно выражаюсь?

– Так точно.

– Вот и хорошо. Счастливых снов.

Взглянул я беспомощно на Олимпиаду: возрази что-нибудь, если не хочешь меня терпеть у себя в квартирантах. Но она потупилась, промолчала. Не иначе Егор Петрович своим мандатом и властным видом навел мандраж на все село, никто не смел ему перечить.

Ушел он. Олимпиада, не глядя на меня, проговорила:

– Что ж… Идемте, покажу, где вы будете спать.

И направилась к дому. Шла плавно, покачивала бедрами, и я помимо воли залюбовался ею. Столько грации, пластики… одно слово, пантера! Ей в кино сниматься, Голливуд покорять, а не в уральском закуте чернотропов грамматике обучать.

Изба у Олимпиады была по деревенским меркам немаленькая, в четыре окна по фасаду. Это как минимум две горницы, не считая сенцов. Но внутрь она меня не повела, показала на приставную лестницу, что вела на чердак:

– Полезайте. Там солома, будет мягко. А я сейчас рядно принесу.

И на том спасибо. Залез, огляделся. Чердак просторный, по углам – как и обещано – соломенные снопы. Дыр в крыше немного, от печной трубы идет тепло. Номер люкс, как сказал бы мой друг Макар Чубатюк.

В проеме показалась моя новая хозяйка. Подсвечивая себе керосиновой лампой, она протянула мне рядно, оказавшееся домотканым покрывалом.

– Вы есть хотите?

– Нет, спасибо, сыт.

Это я соврал. В последний раз перекусывал еще в поезде, пирожками с ливером, купленными у станционной торговки под Свердловском. От кудряшовского борща отказался, и теперь под ложечкой сосало. Но напрягать Олимпиаду, которую и так вынудили подчиниться начальственному произволу, я посчитал неуместным.

Расстелил рядно на соломе, скинул шинель, пристроил валиком в головах вместо подушки. Получилось вполне комфортное ложе.

Олимпиада следила за моими действиями, не уходила, и мне это почему-то было приятно. Будь я бабником, пожалуй, не утерпел бы, приударил за ней. Чудо как хороша! Но меня в Москве суженая дожидается, и не в моих привычках на первых встречных красоток кидаться.

А вот порасспрашивать ее не мешает. В памяти, как заноза, засел рассказ Егора Петровича об огоньках и человечках. Мне ведь теперь эту бесовщину расхлебывать… А Олимпиада – девица образованная, в крестьянские басни вряд ли верит. Вдруг что дельное подскажет?

Но зашел я с другого боку:

– Скажите, а вогулы… вы их обычаи хорошо знаете?

Она смерила меня подозрительным взором.

– А что вам до них?

– Ничего. Просто так спрашиваю.

– Не просто… Вас сюда прислали из-за всех этих происшествий?.. – Она замялась. – Ну, будто у нас в лесах нечисть видят… а на днях мертвеца нашли.

Проницательная! Коли так, то и смысла нет ходить вокруг да около. Я подтвердил ее догадки. Она взволнованно зачастила:

– Вы на вогулов думаете? Это вам Кудряш подсказал, да? Не верьте! Вам про них столько небылиц наплетут… Что они своим богам людей в жертву приносят, что в православных церквях иконы медвежьей кровью мажут, что настойку из мухоморов пьют и оргии устраивают, что… – Пауза. – Но это все наговоры! Вогулы во многих отношениях порядочнее нас с вами, но им культуры не хватает, просвещенности. Для них национальные школы надо создавать, чтобы они и корни свои не теряли, и при этом шли к свету, а не… – Пауза. – Что до лесных огней и прочего, то они сами их боятся. Мне Санка говорил, что это менквы шалят.

– Менквы?

– Оборотни. Они в густых зарослях живут. Вогулы верят, что Верховный Дух, когда человека сотворял, немного недоработал, и первый образец вышел плохо. Это и есть менкв, который потом в лес убежал, и от него другие пошли, а потом… – Пауза. – Видите, как у них все запущено.

Эмоции в ней через край бьют, подумал я. Темпераментная! С такими проще – они не умеют держать в себе секреты, излагают начистоту.

– Но тогда, может быть, ничего этого на самом деле нет? Ни огней, ни человечков серебристых… Привиделись вашим вогулам менквы, отсюда и молва пошла. А тот оборванец от апоплексии коньки отбросил.

Олимпиада потемнела личиком, отрицательно тряхнула косами.

– Нет. Я сама видела… и огни, и серебристых… Это не выдумки. И еще кое-что попадалось, но не скажу. Все равно не поверите. Спокойной ночи.

Ничего более не добавив, она ссыпалась по лестнице.

Я заперся изнутри и лег на подстеленное покрывало. На чердаке было уютно, прорехи обеспечивали достаточную вентиляцию, а печная труба – обогрев. Что еще надо для безмятежного сна? Но уснуть получилось не сразу. Мешали насекомые, заставившие вспомнить любимое выражение Егора Петровича, а пуще того беспокоили неотвязные думы о событиях, приведших меня к уральским отрогам. Хотя что было о них думать? Аналитического материала у меня – на комариный чих. Какие-то мутные россказни, безграмотная докладная участкового надзирателя, вогульские мифы… На столь шатком фундаменте достоверную теорию не построишь. А значит, и мозги ломать незачем. Будет день, будет и пища, как говаривали наши политически отсталые, но неглупые предки.

Я унял народной мудростью свою разгулявшуюся фантазию и кое-как уснул. Сон, однако ж, сморил меня только наполовину – я видел размытые картинки, туземцев в отрепьях, рогатых сатиров, от которых исходило серебряное сияние, но продолжал слышать все, что творилось вокруг. Вот половицы в горенке всхлипывают, вот шажочки в сенях, лясканье ключа… Куда собралась моя хозяйка в неурочный час? Глянуть бы, но истома сковала мышцы, лень стряхивать ее с себя, пробуждаться. В конце концов, кто я тут – надсмотрщик? Знаком с Олимпиадой без году неделя, и нет мне заботы до того, где и с кем она коротает ночи…

На рассвете в дверь чердака загромыхали кулаки, и сквозь щели просочился зычный голосина Егора Петровича:

– Эй, консультант! Дрыхнешь? Вставай, клопа тебе в онучи!

Я поднял голову от шинельной скатки, но не сразу пришел в себя после сонной одури.

– Что… уже девять? Я проспал?

– Нет… У нас чэпэ. Вылазь, расскажу… гхы, гхы!

Я по-армейски шустро засупонился и спустился во двор, где обнаружил вместе с Кудряшом долговязого милиционера с румяной физией и растрепанной шевелюрой.

– Птаха, – представил его Егор Петрович. – Получил сегодня сранья донесение от трудового крестьянства. Сейчас изложит.

Надзиратель отреагировал судорожным кивком и завел испорченную пластинку:

– Н-н-н-на к-к-к-лад-д-д-д-б-б-б…

Егор Петрович прервал досадливо:

– Да не мычи ты, клопа тебе в онучи. Давай как заведено.

Птаха выудил из кармана галифе белую грифельную досочку и угольным карандашиком начал что-то на ней писать.

– Контуженый, – сочувственно прокомментировал Егор Петрович. – Снарядом шарахнуло, мало в посмертные списки героев не угодил… гхы, гхы… Ничего, оклемался, только заикой стал.

Участковый повернул дощечку так, чтобы мы могли прочесть написанное.

«На кладбисче магилу разрыли, украли пакойника», – разобрал я куропись, знакомую по вчерашнему докладу.

– Что за могила? Поподробнее можно?

Птаха замахал крыльями… пардон, руками. Разразился клекотом:

– Т-т-т-там м-м-м-от-т-т-т…

– Он все на месте покажет, – перевел Егор Петрович. – У него мотоциклет есть, живо домчим.

Техническая оснащенность усть-кишертской милиции меня подивила. Я рассчитывал на телегу с клячей, а тут нате вам – британский «Блэкберн» с рессорной рамой, трехступенчатой коробкой передач и слегка разболтанной, но сохранившей свою целостность коляской. А впрочем, есть же у них автомобиль – тот, на котором меня вчера с ветерком прокатили от станции. Почему бы не быть и мотоциклу?

– Откуда богатство?

– У Колчака отбили. Птаха – не смотри, что увечный. У него руки откуда надо растут, клопа ему в онучи. Подлатал, подшлифовал… Бегает машинка! Гхы, гхы…

Взгромоздились мы все втроем на механическую конягу, Птаха нацепил очки-консервы, ударил по газам, и колеса с пневматическими шинами пошли наматывать деревенскую грязь. «Блэкберн» за считаные секунды разогнался верст до тридцати в час. Мог бы бежать и быстрее, но сметливый надзиратель не увеличивал скорость – учитывал рельеф местности. Мне досталось заднее сиденье, и я подскакивал на нем, будто участвовал в техасском родео. Егору Петровичу, сидевшему в коляске, приходилось не легче – на каждой колдобине он постанывал, бранился и сплевывал за борт.

Райцентр мы проскочили молниеносно и ворвались в изумрудные облака березовой рощи. За ними потянулась луговина, она сменилась болотными кочками. Венец путешествия – заросший погост с перекошенными крестами и ободранными памятниками, на которых виднелись выбоины от пуль. Под Пермью, как я читал в новейших учебниках истории, шли жестокие бои с белогвардейщиной. Не обошли они стороной и местечки вроде Усть-Кишерти.

Участковый Птаха заглушил двигатель и затарахтел:

– П-п-п-п…

– Приехали, шабаш, – закончил за него Егор Петрович и выпростался из коляски.

Да, поездка далась ему тяжко. Он долго стоял, скособочившись, массировал свои филейные части и откашливался. А я тем временем смотрел, куда это мы прикатили. Могилки производили впечатление заброшенных, нигде не видно свеженасыпанных холмиков, а лопухи над гробницами кое-где вымахали на целый метр.

– Это старое кладбище, – прокряхтел Егор Петрович, через силу разгибаясь. – На нем, почитай, лет двадцать не хоронят. – И со скрежетом поворотился к Птахе. – Где, говоришь, разорили?

– Т-т-т-т-т…

– Понял, найдем.

Следуя указаниям надзирателя, мы перешагнули через поваленную ограду, продрались сквозь репейник и очутились возле разоренного захоронения. Чернела выкопанная яма, подле нее валялся столбик с треснувшей перекладиной, там и сям были раскиданы куски гранитной плиты.

– Кувалдой поработали, ироды, – заключил Егор Петрович. – А то и ломом, клопа им в онучи.

Я недоумевал. Чего ради кому-то вздумалось курочить старую могилу и почему субинспектор ЦАУ посчитал это событием, достойным внимания сотрудника ОГПУ?

Первым делом надо было установить, кого, собственно, вырыли. Карандашик Птахи затанцевал по доске, и вскоре мы узнали, что имя погребенного было Кушта, в православии Константин, происходил он из вогулов, в эру махрового царизма считался у них главным вождем, шаманом, гуру и прочая и прочая. Вогулы со своими оленьими стадами вольготно кочевали с севера на юг и с востока на запад, Кушта умело направлял их к пастбищам, предостерегал, лечил от болезней снадобьями и предсказывал погоду. Но однажды этот великий человек объявил, что на него снизошла благодать и он не желает больше поклоняться идолищам, а переходит в лоно истинной религии. Вопреки уговорам он отбился от племени, осел в Усть-Кишерти, принял крещение и до конца своих дней юродствовал на паперти. К его надгробию пару лет паломничали как христиане, так и бывшие сородичи, но насаждение здорового атеизма положило конец поклонению, и народная тропа стала зарастать.

Однако сыскался некто, дерзнувший потревожить позабытые мощи.

– В гробу имелись ценности? – приступил я к дознанию по всем правилам.

Птаха отписал, что не только ценностей, но и гроба как такового не было. Кушту-Константина похоронили самым бедным чином, поскольку из частной собственности при нем не нашли ничего, кроме ветхих обносков.

– Так чего ж ты тогда бучу поднял… гхы, гхы? – запыхтел Егор Петрович. – Растолкал меня ни свет ни заря, клопа тебе в онучи…

– С-с-с-с-с-с… – просвистел Птаха, и его карандашик вновь забегал по дощечке.

Оказалось, участковый через своего фискала получил уведомление о том, что вогулы готовят ритуальное действо – не исключено кровавое, – и произойдет оно нынче ночью, в разгар полнолуния. Птаха не сомневается, что осквернение могилы – часть подготовки к этому ритуалу. Потому и оповестил нас со всей возможной поспешностью.

Если он рассчитывал на поощрение, то чаяния его не сбылись. Егор Петрович не то что не похвалил, а еще и напустился на него, как на нашкодившего гимназиста:

– Клопа тебе в онучи! Видно же, что этого юродивого неделю с лишком как вынули. Вон и вода в ямище, и землица успела травинками подернуться… Какого бельмеса ты только сейчас зенки продрал… гхы, гхы… когда уже давно надо было всех твоих архаровцев в ружье подымать!

«Дажди шли, – зачирикал обруганный Птаха. – Дароги непролазныя, не падайти. Никто не видал».

– Остолоп! – отгрузил ему Егор Петрович уже менее злобиво и, прихватив ладонью поясницу, присел на корточки. – А следок-то отпечатался… Почем знаешь, что вогульский?

Я тоже приметил оттиски подошв возле разоренного погребалища. Обувь явно не фабричная, скроена вручную из кож, грубые стежки отобразились четко. Птаха указал Егору Петровичу на особенности индивидуального пошива вогульских сапог. Тот, насколько я смог понять, уже пришел к каким-то выводам, соизмерил их с услышанным, согласно покивал.

– Вот же ж нехристи, клопа им в онучи… А филер твой не донес ли, где они на свою гулянку соберутся?

– У к-к-к-к-к…

– У камня? А, ну это я знаю… гхы, гхы… – И, поймав мой вопросительный взгляд, разжевал для непонятливых: – Есть такой камень, он у вогулов священным считается. Они когда оленей своих по Уралу гоняли, всегда возле него стоянки делали.

– Далеко отсюда?

– Верст сорок по прямой. На драндулете быстренько домчим.

Но помчали мы сперва не к камню, а назад в райцентр. Умудренный жизнью Егор Петрович рассудил, что перед тем, как пускаться в экспедицию, которая может затянуться надолго, лучше всего перекусить. Он еще не завтракал, а я и не ужинал, поэтому возражений его слова не вызвали. Мы вернулись в подотдел и на троих прикончили остававшийся в кастрюле вчерашний борщ, который был воистину хорош. С солдаткой Егору Петровичу повезло.

За едой я выдвинул гипотезу, сформировавшуюся еще накануне: не являются ли все эти паранормальные видения – огоньки с серебристыми миражами – хулиганством вогулов?

Егор Петрович выслушал, прочавкал скептически:

– На кой им ляд хулиганить?

Я сослался на свое участие в экспедициях, исследовавших малообжитые земли. Коренные народности, проживающие на определенной территории, не любят, когда к ним приходят чужие, в особенности иноверцы, и разными способами стараются их вытурить. Сделать это силой получается редко, и в ход идут всевозможные ухищрения: обман, запугивание и так далее. Может, и вогулы таким макаром норовят прогнать русских из своей вотчины?

– Сразу видно, что не бывал ты у нас, – зашамкал Егор Петрович с набитым ртом. – Не подкован, матчасть не изучил… Возьми у Липки книжки краеведческие, полистай для общего развития. Земли эти вогульскими никогда не были, здесь то волжские булгары хозяйничали, то монголо-татары, клопа им в онучи. А русские лет восемьсот назад пришли, и изгонять их отсель – дурь несусветная…

Застыдил он меня, подавил своей образованностью. Однако от гипотезы своей я не отрекся, ибо знавал некоторых шаманов с амбициями. Они бы в сумасбродстве ни перед чем не остановились, дай им волю.

Плотно подкрепившись, мы оседлали «Блэкберн» и двинули к самой крупной реке Кишертского района – Сылве. На ее берегу как раз и обретался тот самый камень вогулов. Ехали большей частью по бездорожью, мотоцикл пару раз увязал в топких лужах, приходилось слезать и выволакивать его на сухую твердь. Птаха придерживал своего мустанга, не давал ему разогнаться. А если б и дал, то это вряд ли бы что-то изменило – разве только влетели бы на скорости в рытвину или в липучую кашу и перевернулись к чертовой матери. Хорошо еще, английская техника была сделана на совесть, выдержала все прелести российской пересеченной местности.

До камня добрались уже в сумерках. Спешились, перевели дух. Егор Петрович минут десять стенал, не мог распрямиться. А я подошел к древней вогульской святыне, осмотрел ее, сравнил в воображении с глыбами, виденными на Крайнем Севере. Они тоже были испещрены рисунками и руническими письменами. Все-таки есть что-то общее в культурах полудиких народов Европы и Азии – и тотемы у них схожи, и мифология, и мировоззрение. Напрасно Егор Петрович не прислушивается к моим допущениям. Вогулы вполне могли разыграть спектакль с факелами и переодеванием. Может, они даже и умысла злого не имели. Таинство у них такое: шествуют по лесам ряженые, духов ублажают…

Участковый Птаха оказался практичнее меня – ничего не разглядывал, не умозаключал. Притопнул каблуком по плохо слежавшемуся грунту возле камня и забухтел:

– Б-б-б-б-б…

– Были они туточки, вижу, – перехватил его мысленный флюид подошедший Егор Петрович. – Ковырялись в земельке, причем не то чтобы давненько, клопа им в онучи… Есть у тебя заступ?

Надзиратель извлек из мотоциклетной коляски саперную лопатку, поорудовал ею, и очам нашим предстала черепная крышка.

– А вот и юродивый… гхы, гхы… Сменил, значица, прописку.

Сопоставив факты, я воздержался от споров. Все указывало на то, что Егор Петрович прав. Череп изъеден тлением, ни о каком свежем убийстве речи не идет. Но сейчас ровным счетом не имело значения, кто здесь погребен – Кушта-Константин или другой покойник со стажем.

«Капать глыбже али как?» – начертал Птаха на дощечке.

– Баста. Ничего там нет для нас познавательного… гхы… Засыпь, как было, заровняй, и айда, хлопцы, в засаду. Застукаем их, когда на гульбище придут.

Мы откатили «Блэкберн» в камыши, там же и залегли. Более надежного укрытия в непосредственной близости не нашлось. Когда совсем стемнело, от реки потянуло сыростью, нещадно жалили комары, зато священный валун был перед нами как на ладони.

Перед выездом сюда я выпросил у Егора Петровича оружие. Он не скаредничал – выдал мне из личных запасов новенький, весь в смазке, самозарядный пистолет, чем-то похожий на бельгийский браунинг, но во многом отличный от него. Я таких раньше не видел.

– Для гостей ничего не жалко, – с радушной улыбочкой заявил Егор Петрович. – По блату из Тулы прислали. Есть там конструктор-умелец… гхы, гхы… Прилуцкий, клопа ему в онучи. Он эту штукенцию еще до войны смастерил, теперь дорабатывает. Выпустили опытную партию, передали в армию для испытаний. Ну и мне перепало… Бьет на полсотни шагов, в магазине девять патронов. Пользуйся! А я уж по старинке, с наганчиком…

Я грел в руке маслянистую рукоятку и не спускал глаз с камня. Благодаря своей зоркости видел его до трещинки, да так увлекся разглядыванием этих самых трещинок и сколов, что чуть не прозевал появление главных действующих лиц. Они отделились от стоявшего поодаль ельника и направились к камню. Пятеро, на плечах серые накидки, каждый шаг сопровождается негромким бряканьем. Несут продолговатый сверток… нет! Это человек, закатанный в подобие ковра: с одной стороны торчат ноги в башмаках, а с другой – голова с нахлобученным на нее мешком. Человек молчит, но он жив – это можно определить по дерганью стоп.

– Ц-ц-ц-ц… – зацокал Птаха нервически.

– Цыц! – оборвал его Егор Петрович свирепым шепотом. – Не спугни!

Люди в накидках свалили ношу под камнем, аккурат там, где были закопаны останки Кушты. Тихо-тихо посовещались на непонятном мне языке, встали кольцом, и самый высокий из них выдернул из-за обвитого вокруг бедер ремешка саблю. Да! Подлинную, кавалерийскую, еще и наградную, судя по золоченому эфесу. Не иначе прибрал у убитого офицера-беляка.

Мы и ахнуть не успели, как она взлетела и опустилась на лежавшего. Его голова в мешке мячиком отскочила вбок. Палач и его четверо помощников взревели, а мы, не сговариваясь, дали по ним залп. От волнения попали только в одного, и то не насмерть. Он скукожился, схватившись за предплечье, упал на колени, остальные прыснули кто куда.

– Стоять! – мамонтом вострубил Егор Петрович. – Уголовный розыск!

Кто б его послушал! Вогулы, за исключением раненого, всосались в ельник – только мы их и видели. Птаха рванул за ними, стреляя наобум Лазаря, а мы с субинспектором подбежали к мученику, что на наших глазах лишился самого ценного.

Однако нас отвлек задетый пулей вогул. Он повалился наземь и катался с боку на бок, зажимая кровоточащую рану. Егор Петрович вздернул его за шиворот, рыкнул мне:

– Нам теперь этого субчика для суда сберечь надо, клопа ему в онучи! Через него и на сообщников выйдем. Они у нас ответят… гхы, гхы!

Я дал вогулу подзатыльник и, невзирая на скулеж и сопротивление, оторвал рукав его замурзанной рубахи, сделанной из растительного волокна. Ранение оказалось пустячным – свинец пробороздил мякоть, кость не задета. Если унять кровь, то через неделю-другую все заживет. Я разодрал оторванный рукав на полосы, скрутил из них жгут, перетянул вогулу руку пониже локтя. Он уже не скулил, таращился на меня выпученными глазищами. Не вязалось у него в мозгах, почему тот, кто только что в него стрелял, теперь оказывает ему первую помощь.

Но и у меня ум зашел за разум, когда я услышал рядом тоненькое повизгивание. Такие звуки не могли издавать ни Егор Петрович, ни Птаха, а соплеменников моего пациента уже и след простыл. Я глянул вниз и обмер. Обезглавленный пленник дрыгал ногами, силясь выпутаться из своей упаковки. Это бы, положим, не вогнало меня в оторопь – известно же, что петух с отрубленной башкой даже бегать способен, – но из недр ковра, или что оно там было, доносился тот самый визг, который оторвал меня от медицинской процедуры.

Миг спустя из визга вылупились слова:

– Выпустите! О! Дышать нечем!

Как можно было дышать и тем более говорить, не имея ни носа, ни рта?.. Мне стало не по себе, я забыл и про вогула, и про перевязку, метнулся к своему старшему напарнику.

– Что это, Егор Петрович?

Субинспектор, разом спавший с лица, вытер с плеши испарину и коротко бросил мне:

– А ну-ка… размотаем его!

Мы раскатали ворсистую оболочку, и из нее вывалился совершенно целый человечек, ростом ниже среднего, в очочках, с прилипшими к потным щекам соринками. Он был одет в мятую цветную сорочку, потертый пиджак и парусиновые штаны, без заплат, но с бахромой и пятнами от дорожной грязи – свидетельство того, что их хозяин исходил немало верст.

Увидев нас, он приподнялся, набрал полную грудь воздуху, но вместо благодарности выдохнул:

– Что вы наделали?! О! Кто вас просил?..

Не, ну вы серьезно? Какой из меня писатель, клопа вам в онучи! Курам на смех…

Ладно, перескажу как сумею. Только уговор: не плеваться и рыло не воротить.

Признаюсь вам по-честному, когда этот безголовый верещать начал, я чуть не обделался. Гляжу, и столичник – белый весь, как штукатурка. Но потом-то выяснилось, что голова, будто бы отрубленная, – не голова, а тюк с тряпьем. Не тюк даже, а так – тючок. Говоря коротко, разыграли нас вогулы, устроили представление, а мы и повелись, пельмени ушастые.

Я того, который из ковра вылез, спрашиваю:

– Ты кто такой будешь? По доброй воле или силком тебя в эту рванину закатали?

А он мне:

– Я этнограф. Зовут меня Байдачник Антон Матвеевич. Если убедиться желаете, вот вам документ. О!

И показывает мне командировочное удостоверение. Выдано педагогическим факультетом Пермского госуниверситета. Все чин по чину: номер, печать, две подписи – декан Будрин и ректор Седых. Я в Перми давно живу, профессоров этих знаю персонально.

– Как там, – спрашиваю, – Семен Николаевич, клопа ему в онучи?

Семен Николаевич – это ректор. Папаша у него – статский советник, в губернском акцизном управлении отирался, но сынок не в него пошел. Большевик истинный, при нем рабоче-крестьянского студенчества в университете вполовину больше стало, и почти все – комсомольцы и коммунисты.

Байдачник мусор с пиджака счистил и между делом рассказал, что ректор жив-здоров, но в скором будущем в Москву переезжать собирается, его в Академию наук залучили, он ведь тоже по части всякой там этнографии и антропологии дока первостатейный.

Гляжу я, что не врет очкарик. Веду далее: как, дескать, в ковер попал? И что это за шапито такое? Тут я поднимаю тючок с тряпьем и показываю ему.

Вы бы видели, как он вызверился!

– Во-первых, – цедит мне сквозь зубы, – это не ковер, а кошма. Она в ходу у кочевых народов, которые имеют дело с крупным рогатым скотом. Бывает простая, бывает с орнаментом. Видите? На этой узор. Значит, она используется не в хозяйственных, а в культовых целях. А во-вторых… как, кстати, ваше имя-отчество?

– Егор Петрович.

– А во-вторых, Егор Петрович, вы мне сорвали ценнейший научный эксперимент. У вогулов, как у многих самобытных народностей, есть ряд церемониалов, которые человеку иного культурного склада кажутся эксцентричными, даже дикими. Моя задача – собрать как можно больше примеров, систематизировать их, классифицировать и дать им логическое толкование. О! В частности, у этих замечательных аборигенов существует красивый обычай – призывание милости высшего божества Нуми-Торума. Мне разрешили не только посмотреть на это действо, но и поучаствовать в нем. А вы все испортили!

И понес, и понес, да с присвистом, на нерве. Особенно меня это его «О!» бесило – он его куда ни попадя совал. А голосок писклявый – как у ребенка. Понятно, что такого клоуна в преподаватели не поставят – студиозусы его переорут и шапками закидают. Ему только по экспедициям и шастать. Но с другого боку посмотреть – не робкого десятка парнишка. Из города уехал, к лесному народцу прибился – и все ради науки!

– Ты где живешь-то, клопа тебе в онучи?

Он опять затараторил. И ежели ему верить, то прям Миклухо-Маклай получается. Месяца четыре тому назад, еще по зимнему времени, внедрился к вогулам. Язык ихний он в университете выучил, шпарил, как на родном (в этом мы скоро убедились). А еще покорил их тем, что всех божков вогульских знал наперечет и легенду о сотворении мира гагарой пересказывал, как «Отче наш». То есть по первости они его малость чурались, но потом почти за побратима приняли. Он пять тетрадок извел: записывал их сказки, песни, прибаутки, словом, всяко-разный фольклор. А что еще этнографу надо? Хуже обстояло с обрядами – это справа деликатная, к ней абы кого не подпускают. Но он и тут исхитрился – прошел что-то вроде экзамена: чашу медвежьей желчи выпил, сырым опенком зажевал, голышом на муравейнике посидел – короче, стал своим в доску. И удостоился чести быть допущенным к церемонии ублажения наивысших сил.

Церемония был двухфазная. Первым пунктом вогулы прах своего сородича Кушты под священный камень перенесли. Это им вроде как с небес посоветовали, ибо негоже вожаку, который для них уже былинным героем стал, как для нас Илья Муромец или Добрыня Никитич, на мирском кладбище лежать. Пускай он и крещеный, и от родни отколовшийся – прежних-то его заслуг это не умаляет. Строго говоря, они его косточки для того и перезахоронили, чтобы мятежную Куштину душу в лоно отеческой веры возвернуть.

Но шут с ним, с Куштой, клопа ему в онучи. Второй пункт программы куда как забавнее был. В старину вогулы Нуми-Торуму человеческие жертвы приносили, это было в порядке вещей и никем не осуждалось. Наоборот, поощрялось. Но с тех дней много воды утекло, народцы уральские и сибирские кровожадность поубавили, добрее стали или, как в книжках выражаются, гуманнее. Отказались от смертоубийств и заменили их лицедейством – чтобы все, как раньше, происходило, но без душегубства. Ладят они куклу из кошмы и лоскутьев, а вовнутрь человека сажают – это для пущего эффекта. Он блажить должен, культяпками сучить – будто ему и впрямь баклушку отсекают. Тогда Нуми-Торум поверит и ниспошлет благодать.

По крайней мере, очкарик нам именно так все обсказал. За детальность не ручаюсь, я в этих пережитках прошлого не мастак.

Смотрю, столичник Арсеньев заинтересовался. Он, пока этнограф языком чесал, раненому вогулу оглоблю перевязывал. Проворно так, со знанием. Молод совсем, лет тридцать с небольшим, но заметно: успел пороху нюхнуть и что такое фронт, знает не понаслышке. Уважаю.

Закончил он, значит, перевязку, вогула по плечу похлопал: извини, дружище, промашка вышла. И в наш с очкариком разговор свои две полушки вставил:

– А зачем вашим новым закадыкам милость Нуми-Торума? Они ее просто так выпрашивают или по какой-то конкретной надобности?

Очкарик чуток покочевряжился, перемолвился с вогулом на птичьем наречии и сообщил нам, что о таких интимных материях распространяться не положено, но для нас он сделает исключение. При этом обратился не к столичнику, а ко мне. Посчитал меня главным, и правильно.

– Видите ли, Евгений Павлович…

– Егор Петрович я.

– О! Простите, Егор Петрович, это профессиональная рассеянность. Когда вот здесь, – он постукал себя по лбу, – хранишь целую энциклопедию, банальностям попросту нет места.

Это я-то банальность? Ах ты глист!

– Что касается вопроса о жертвоприношениях, то Санка, – кивок в сторону вогула, – позволил мне дать некоторые пояснения, дабы избежать недоразумений, подобных сегодняшнему. Благословение Нуми-Торума необходимо вогулам для того, чтобы найти Золотую Старуху.

– Кого?

– Не кого, а что. Это кумир всей Западной Сибири, предмет поклонения в образе женской статуи с ребенком на руках. Впервые о Золотой Старухе упоминает еще в тринадцатом веке скандинавская «Сага о Святом Олафе». О! Иностранные исследователи считали ее изваянием римской богини Юноны, которое каким-то неведомым образом попало на Урал. Но уже в нашем столетии русский лингвист Трубецкой доказал, что это изображение богини-матери вогулов…

Тут и раненый наш заквохтал:

– Сорни-эква! Сорни-эква!

Очкарик милостиво на него поглядел, поддел ноготком окуляры.

– Санка подтверждает мои слова. Золотая Старуха – собственность его единоплеменников, их фетиш. К сожалению, никто в точности не знает, где она находится. Ее спрятали боги, да так надежно, что без гласа свыше отыскать невозможно. О! В отдельных устных преданиях говорится даже, что она обладает способностью самостоятельно передвигаться с огромной скоростью. Только что была в одном месте, а потом – глядь! – уже в другом. Вам знакомо понятие «дезинтеграция»?

Столичник губами пожамкал, проехался на буквах «р» – раскатисто, с выражением:

– Р-разумеется. Попадалось в литературе. Это когда объект р-разбирается на атомы и мгновенно собирается где-нибудь за тридевять земель. Кажется, у Митчелла в р-рассказе было. И у Конан Дойля.

Начитанный! А мне, лапотнику, и невдомек, что это такое – «дез-ин…». Как там дальше-то?

– Вот-вот! Но это все фантастика, я ее презираю и в отличие от вас читаю серьезные книги… О! – Очкарик шейку цыплячью вытянул, уж очень ему хотелось на нас сверху вниз посмотреть, подчеркнуть, что он великан, а мы пигмеи. – Золотая Старуха, если она наличествует в природе, сама собой перемещаться, конечно, не может. Но у нее вполне могут быть хранители, чьи функции передаются из поколения в поколение. Насколько законны их права? Вогулы полагают, что могли бы обойтись с ней не хуже. И любыми путями стремятся ее заполучить. Метод задабривания духов посредством обрядовых церемоний, бесспорно, наивен, но он представляет интерес для той области знаний, которой я занимаюсь…

– Сорни-эква! Акынь! – раскудахтался Санка. – Ворнэ!

– Он же вроде по-русски умеет, – заметил столичник. – Олимпиада говорила, что учит его и еще нескольких…

– Умеет, но от боли и переживаний все выученное растерял. Такое с ним бывает… О! Теперь понятно вам, Валентин Степанович, для чего этот цирк? – И очкарик поддел башмаком скомканную кошму.

– Понятно. Только я Вадим Сергеевич.

– Да какая разница! У вас еще остались вопросы или вы позволите нам удалиться?

Тут и участковый подошел – понурый, расстроенный. Впустую ельник исходил, вогулов как корова слизала. Еще бы! Они – мастера в лесу ховаться, это для них дом родной, клопа им в онучи. Я Птаху ругать не стал – не за что. Но и этих двоих – очкарика с Санкой – отпускать не хотелось. Имелись у меня к ним еще вопросы, однако продолжать тары-бары надо было не здесь, а в казенной обстановке, под портретом Феликса Эдмундовича. Там, глядишь, по-другому запоют.

А вслух я сказал:

– Куда это вы, братцы мои, намылились? С эдакой раной ваш Санка заражение крови схлопотать может, в особенности если знахари лесные начнут его подорожником пользовать и целебным дымом окуривать. Ему фельдшер нужен, а еще чистый бинт, вата и йод. Или вам, товарищ этнограф, все равно, что с ним станется?

Санка хваталку свою обмотанную покачал, как дитятю, и проныл: «Аю-аю!» Я вогульским не владею, но и без перевода ясно было, что ему больно.

Договорились, что все вместе едем в райцентр. Но вот незадача – таратайка у Птахи вмещала только троих. Я подумывал, не отправить ли его с очкариком и Санкой вперед. Ночи стояли теплые, мы бы со столичником развели на полянке костерок, нажарили сыроежек и пересидели бы до утра. У меня и фляжечка заветная со спиртом на поясе болталась. А на зорьке Птаха бы за нами приехал.

Однако Санка повернулся к лесочку, зыкнул по-особенному, и оттуда олень выбежал. Можно сказать, таксомотор по вызову. Очкарик с вогулом на него взгромоздились. Я предлагал Санке в мотоциклетную коляску сесть, но он – ни-ни! Тарахтелка наша и так его пугала, он к ней ближе чем на сажень не приближался. Сел, значит, на свою животину, поводья здоровой рукой подобрал, а очкарик за ним сзади пристроился – ему это, как я подметил, не впервой было, сидел, как арабский шейх на верблюде.

Уморительная, признаться, вышла картинка. Скачем мы по яругам на бензиновой колымаге, она бьется как припадочная, выхлопом смердит, а за нами – тюх, тюх – олень рысит с двумя седоками. Покладистый такой, смирный, ни треска, ни вони не боится. Птаха специально не гнал, чтобы строй наш не растягивался.

Отмахали мы таким порядком верст пять. Было уже часа три ночи, небо тучами затянуто, чернющее, как антрацит. Хорошо еще у мотоциклетки фара есть, путь нам освещает.

И вдруг – клопа мне в онучи! – вижу я еще один огонек. Да не один, нет – три или четыре. Низко так, над сосняком плывут. Что бы это могло быть? Вспомнил я побаски про сатанинские наваждения, руку из коляски высунул, столичника за полу дергаю. У него глаз феноменальный, ему что свет, что потемки – все едино.

– Что это там? – спрашиваю. – Звезды падучие или живность какая?

Но какая может быть живность, чтобы, как люстра, сияла?

Он на Птахины плечи руками оперся, приподнялся над сиденьем.

– Нет! – кричит (у меня от моторной трескотни аж уши закладывало – попробуй-ка, перекрой ее!). – Это что-то круглое, большое… Ничего подобного не видел никогда. Подобраться бы поближе, а то снизу деревья закрывают, плохой обзор!

Я вперед наклонился, Птаху макушкой боднул:

– Поднажми! Догоним!

Эта штука летучая двигалась небыстро – верст десять в час. Была б дорога получше, мы бы ее на нашем мотоходе враз настигли. Птаха газу прибавил, заколотило нас, как кости игральные в стакане. Я наган приготовил – мало ли что. Столичник тоже пистолет достал, но стрелять мы пока не стреляли – надо же было понять для начала, кого преследуем.

Позади нас загорлопанил кто-то, да так громко, что я и через моторный рев услыхал. Обернулся – а это Санка на олене, поводья бросил, култышку свою перемотанную к облакам воздел, вопит дурным голосом, в летающий кругляш тычет. А очкарик ему на ухо пищит и пытается узду поймать, потому как олень бежит неуправляемый и все больше от нас отстает.

В следующую секунду ночь как будто кинжалом распороли – зарево полыхнуло, и я уже на Санку с очкариком не смотрел – поворотился опять к летуну и увидел, что весь он молниями опутан, сверкает, пыхает, искры брызжут… Понял я, что нас заметили и теперь эта тварь – а как ее еще назвать? – осерчала, норов свой выказывает. Того гляди шмальнет чем-нибудь, испепелит дотла, как Змей Горыныч, клопа ему в онучи.

– Пли! – командую, как на артбатарее.

Мы со столичником врезали из двух стволов. Но это, скорее, для острастки, потому что между нами и той штуковиной саженей полста было – разве попадешь, когда тебя, как на батуте, подбрасывает? Да и пули вряд ли до цели долетели – дальность не та.

Я в азарт вошел, Птаху подгоняю:

– Шуруй, мать твою! Упустим – расстреляю к чертовой бабушке, как саботажника… гхы, гхы!

Это я, конечно, в запале, не всерьез. Птаха и так старался, жал на всю железку. Ну и случилось то, что должно было случиться – налетел наш тарантас с разгону не то на корень еловый, не то на каменюку. Хрястнуло в нем, взбрыкнул он, как жеребец, и перекувырнулся через руль, а мы, точно вишневые косточки из рогатки, повылетали со своих мест, и кто куда – я в лисью нору по плечи, а Птаху со столичником по кустам раскидало.

Будете смеяться, но ушибся я несильно. Отполз на карачках к мотоциклету, который колесами вверх валялся, смотрю: соотрядники мои тоже не пострадали, только у Птахи губа колючкой от шиповника располосована. А подле нас уже Санка с очкариком спешиваются, бегут выручать.

Двигатель мотоциклетный заглох, и в тишине донесся до нас гул, басовый такой, с клокотанием, словно вода в большущем чане кипит. Видим: хреновина летающая во все лопатки от нас удирает и все так же вспыхивает, клопа ей в онучи. Зрелище, доложу вам, поразительное – как в синематографе! Но не до развлечений нам сейчас. Столичник первым прочухался, оленя за шлейку словил, гаркнул мне:

– Егор Петрович, лезьте сюда! Еще не все потеряно!

Это он верно смикитил. Хрень гудящая над самой чащобой летела, чуть верхушки не задевала. На мотоциклете мы бы за ней по такому пейзажу шиш угнались, а олень – он всю жизнь по мшанику меж деревьев бегает, ему привычно. И скоростишка у него – будь здоров. За час может верст шестьдесят покрыть, что твоя скаковая лошадь…

Встал я с карачек, и тут повыше задницы как стрельнуло! Охнул, скрючился, за ивовый побег ухватился.

– Не могу… Давайте вы с Птахой. На раз-два!

На раз-два не получилось. Взвился наш олень ни с того ни с сего на дыбы, а после ноги у него подкосились, и упал он замертво. Санка подковылял к нему, шею потрогал и лопочет:

– Хана! Салы кирдык…

И без толмача понятно.

Очкарик бельма выпялил, волосенки вразлет.

– Как же так? Загнали мы его, что ли? Не может быть! Олень вынослив, он в состоянии преодолевать гигантские дистанции… О!

Я, признаться, тоже озадачился, а Птаха губу листиком кленовым зажал, на подбородке у него слюна с кровянкой пузырится. Загоготал, как гусак:

– Г-г-г-г-г-г…

Это в смысле гляньте. И на хренотень блескучую показывает. А она, подлая, кажись, допетрила, что ничем мы ей теперь не угрожаем, повертелась немного, погасла да и за опушку – ш-шух! Минут пять мы еще ейный стрекот слышали, потом и он стих. Как не бывало ничего.

Столичник к оленю издохшему подошел, по шерсти его погладил зачем-то, в глаза заглянул остекленелые.

– Странная смерть… Не смахивает ли, Егор Петрович, на случай с Грошиком?

Не хотелось мне скоропалительных суждений высказывать: промычал, что-де проверка нужна, экспертиза и так далее. А сам мозгую: какая, в дупло барсучье, экспертиза? Кто ее проведет? В город тушу десятипудовую поди дотащи. В телегу она не влезет, разве что в полуторку, и то не факт. Но с грузовиками в Кишертском районе не ахти, мне покамест ни один не попадался.

И не об олене надо думать, а о том, как в райцентр попасть. Участковый со столичником мотоцикл перевернули, оценили повреждения. Птаха на доске черканул, что починить починит, но для этого мастерская нужна и инструменты. Так что придется нам отсюда пешкодралом топать.

Деваться некуда, потопали. К восходу кое-как дотелепали до Усть-Кишерти. Вогул подстреленный совсем изнемог, бедняга. Всю дорогу его, как в лихоманке, било – от раны или от того, что с летающей нежитью повстречался. Губищами отвислыми шевелил, вроде как сказать хотел что-то, но не решался. А версты за три до села впал в беспамятство. Мы его в коляску уложили, привязали, чтоб не выпал. Так и дотолкали мотоциклетку вместе с ним до лекпункта. Фельдшерицу разбудили, сдали ей больного с рук на руки. Она ему температуру смерила – сорок градусов! Хоть и неопасно пуля прошла, но крови и сил потерял много.

Птаха конягу поломанную к себе во двор покатил – там у него мастерская в сарайчике. А мы с этнографом и столичником дальше по улице пошли. Меня в сон тянуло – жуть! Только о том и мечтал, как на топчан завалюсь и прохраплю до вечера. У столичника тоже гляделки слипались, оно и немудрено – ночка выдалась не из легких.

Времени по моему хронометру – половина пятого, едва-едва солнце проглянуло. Вдруг видим, как вдоль заборов поперед нас Липка семенит. В шальку закрутилась, на волосьях косынка приметная, я сразу узнал. Куда это добропорядочную деваху в рань понесло?

Переглянулись мы со столичником и нагнали ее. Не ждала она нашего появления, оробела, ресничками пушистыми замигала.

А я ей:

– Ты чего не спишь, клопа тебе в онучи? Иль до зари тетрадки в школе проверяла?

Забубнила она, да все невпопад. Мигрень, в избе душно, не спится, вышла по росе погулять, извилины проветрить… Кто ж такой чепуховине поверит!

Наладился я ее в оборот взять, чтоб неповадно было представителям власти макаронные изделия на слуховые органы навешивать, но столичник возьми да и брякни:

– Полно вам, Егор Петрович! Олимпиада Юрьевна – женщина взрослая, интеллигентная. Имеем ли мы право ей недоверие оказывать? И в чем вы ее подозреваете?

Сбил меня с волны. Если б не посторонние, я бы за словом в карман не полез, дал бы ему укорот, суслику московскому. Но не при очкарике же собачиться! Растрындит потом, что правоохранители между собой свары устраивают – и кто нас тогда уважать будет? Смолчал я, счеты на опосля отложил. А сам подмечаю: столичник на Липку, точно мартовский котяра, уставился. Эге, брат, да ты тот еще юбочник! Потому и защищать ее вздумал – хочешь в глазенках лазоревых благородным предстать. Девки благородных любят, как мухи на них слетаются. Но Липку тебе охмурить сложновато будет, она хоть и субтильная на вид, но характер у нее – ого-го! Она на тебя и не смотрит – мордашку отворотила, шалькой завесилась. Не о благородстве твоем помышляет, а о том, как бы поскорее допрос докучливый прекратить.

– Я свободна?

– Конечно! – Столичник аж расцвел от радушия. – Вас никто и не задерживал… У меня одна просьба к вам: р-разрешите товарищу Байдачнику временно пожить на вашей территории? Он из Перми, университетский профессор, чистоту и порядок гарантирует. Правда, Антон Матвеевич?

Этнограф напыжился, очочками засверкал.

– О! В этом можете не сомневаться, уважаемый Виктор Самойлович, но… Нет ли у вас в райцентре какого-нибудь общежития, желательно с водопроводом и электроснабжением?

Опять все попутал, бестолочь. И что за капризы? Водопровод ему подавай! Забыл уже, как в шалаше с вогулами ютился и водой из лужи харю умывал?

– Чего нет, того нет, – отбрил столичник. И снова к Липке: – Так вы не возражаете, Олимпиада Юрьевна?

– Вам разве возразишь? – Она плечиком повела, но не соблазнения ради, а вроде как обреченность выказала. – Берите его к себе на чердак, места достаточно…

И шасть – за калитку. Тянуло меня столичнику что-нибудь зубоскальное отпустить, но поленился, от зевоты скулы свело.

– Покеда, – говорю. – Как проспитесь, заходите ко мне оба-два. Погутарим… гхы, гхы…

И отправился на боковую. Сморило в момент, но сон был неспокойный, рваный. То в закорках кололо, то в груди хлюпало. Слышал, как солдатка моя корову доить пошла, звякала в хлеву ведром. А когда часы настенные девять пробомкали, забарабанил кто-то в оконницу. Я от подушки отклеился, лупаю спросонья – а это Птаха, стоит снаружи и рожи мне корчит, во двор зовет.

Я, как был, в кальсонах, весь помятый, вышел, а у него уже каракули заготовлены. Читаю:

«Вагул ачнулся, требуит вас. Хочит сказать чаво-та».

– А тебе почему не сказал?

«Просит вас. Боицца».

– Эх, Птаха, Птаха! Советский милиционер, а грамотность на нуле, клопа тебе в онучи…

«Што перидать вагулу?»

– Передай, что скоро приду. И вот еще… гхы, гхы… Сходи, разбуди Липку, очкарика и этого… как его… Арсеньева. Пускай тоже приходят. Столичник мне в расследовании помогает, а Липка с этнографом по-вогульски балясничают, будут нам заместо переводчиков, ежели этот Санка опять русский язык с перепугу позабудет…

Грешен я, поспешать не собирался. Держал в уме, что призывает меня не нарком, а дикаришка-язычник. Кто он такой, чтобы я к нему на всех парусах несся? И что он может мне рассказать? Наверняка дребедень какую-нибудь, на поверьях замешанную…

Оделся, физию под рукомойником ополоснул, выпил кружку парного молока, которое солдатка принесла, съел омлет из трех яиц, тогда уж и пошел.

Сельцо к тому времени проснулось, жизнь в нем бурлила ключом, со всех сторон шевеление, петухи заливаются, козы мекают, кони ржут. Даром что народу немного – всего тысяча семьсот с лишком, по прошлогодней переписи, – а все, что надобно, имеется: вон детские ясли, вон молокозавод, а вон райпромкомбинат. Есть где работать, есть куда детей пристроить. Даже клуб с киноустановкой в этом году появился. Исполком постарался, молодцы. Председатель Федяев – толковый мужик, сделал из задрипанного поселочка конфетку. То ли еще будет!

Что до лекпункта, то он находился в здании, где лет тридцать назад открыли первую здешнюю лечебницу. Дом каменный, таких в Усть-Кишерти немало, а все благодаря тому, что тут еще до революции кирпич выпускали. И на продажу хватало, и себе на строительство оставляли.

Вошел я в главный корпус, и в ноздри мне сразу больничный дух шибанул. Узенький коридорчик, по правую руку дверь в смотровой кабинет. Заглянул – там фельдшерица, худющая, как жердина, какой-то бабе в рот заглядывает, просит «а-а-а» сказать. Я спросил, где вогула Санку найти, фельдшерица меня дальше по коридору направила. Там, в конце и налево, – палата для тяжелобольных. Открыл я дверь, через порожек переступил и обмер. Лежит вогул Санка не на койке, а прямо на полу, в пижаме пепельного цвета, крестом раскинулся, а глаза под лоб заведены и уже сохнуть начали.

Ясен перец, поднял я всю больничку на уши, а минут через пять и столичник с очкариком и Липкой подгребли. Липка, оказывается, с утра успела к себе в профшколу сбегать, четыре занятия провести, а в перерыв к ней столичник подвалил, Птахой предупрежденный. Очкарик без них идти не хотел, он в Усть-Кишерти впервые, потому и получилось, что явились они позже меня.

Все натурально в ступоре, никто ни черта не понимает. Столичник первым опамятовался, развел дедукцию с индукцией:

– В случайности я не верю. Это убийство. И убили его, потому что он р-располагал сведениями, которые могли кого-то скомпрометировать.

Этнограф ручонками всплеснул, чуть очки с носа не свалились.

– О! Я этого вогула очень хорошо знаю. Неглуп, сообразительностью отличался, но какими он мог располагать сведениями? Что-то вы, Владлен Сидорович, перегнули…

За ним и Липка голосок подала, Санка ей тоже не совсем чтобы чужой был:

– Он со мной никогда никакими тайнами не делился. Я думаю, у него их и не было, с его-то простосердечием… Если это убийство, то совсем бессмысленное, ничем не обоснованное, и я…

Оборвалась, как всегда, посреди говорения. А фельдшерица уже Санку мертвого ощупала, сказала, что причин скоропостижной кончины определить с наскока не может, нужно делать вскрытие, а это уже не по ее части. Жмуриков с подозрением на насильственную смерть правилами предписывалось в Пермь отправлять, к патологоанатомам. Так и с Грошиком было, да только все одно точного заключения сделать не сумели.

Я почему про Грошика вспомнил – у Санки, когда его фельдшерица со своим помощником-санитаром из пижамы вытаскивали, на шее пятнышко темное обозначилось, на ожог похоже. Ровно такое же и у того чалдона обнаружили. Не иначе обоих одинаковым способом на тот свет спровадили.

Столичник тоже на этот фактец внимание обратил, по его взгляду ясно было. Но заострять не стал, перевел на другое:

– Кто последним входил к нему в палату?

Правильный вопрос, по существу. Стали припоминать. Птаха на доске начирикал: когда заходил сюда поутру, Санка был живехонек, больничную баланду из миски вкушал. После этого к нему санитар заглядывал, унес посуду, утку поменял, а еще минут через пятнадцать фельдшерица заявилась – о самочувствии справиться. Все утверждали, что Санка помирать не думал, на койке ерзал, спрашивал, когда же начальники придут, которым он доложиться хотел. А я, дуботряс, не спешил…

Столичник окна-двери осмотрел, походил по коридорчику, на крылечке постоял и выдал:

– Убить его мог кто угодно. Оконная рама приоткрыта. Следов на подоконнике я, правда, не наблюдаю, но под наружной стеной трава, об нее не особенно запачкаешься. К тому же что мешало преступнику снять обувь перед тем, как забраться в палату? А еще он мог элементарно войти через дверь. Она не запирается, а из смотрового кабинета и процедурной не видно, кто идет по коридору… Я прав?

Фельдшерицу иллюминаторами побуравил, она расплакалась, начала каяться, что ни разу никого в ее лекпункте не приканчивали, а ежли кто и помирал, то исключительно от неизлечимых болезней или запоздалого обращения к медицине.

Липка фельдшерицу пожалела, взялась утешать, на столичника глянула неодобрительно (еще один минус ему как ухажеру). А очкарик воротничок расправил, как будто к университетскому экзамену готовился, и прогундел:

– Относительно проникновения все очевидно, однако меня больше занимает, каким оружием он умерщвлен. Я недостаточно компетентен в данной сфере, но можете вы привести навскидку какой-либо аналог?

С аналогами у столичника не заладилось. Может, по части разных там волын он как особист и был подкован, но здесь явно не из обычного револьвера гвозданули.

Помолчали мы, и настала пора мне свою власть показать:

– Палата опечатывается вплоть до завершения следственных действий… гхы, гхы… Труп сегодня же отвезти в Пермь. Птаха, тебя назначаю ответственным, клопа тебе в онучи. Всех присутствующих в течение дня обязываю зайти ко мне и дать показания под протокол. Медперсонала это касается в первую голову. На этом все.

Вывалили мы ватагой из лечебницы. Надутые, друг на друга поглядываем с подозрением. А столичник взял и ни с того ни с сего завернул:

– Мне кажется, кто-то из вас что-то скрывает. В сложившихся обстоятельствах это может быть истолковано не в вашу пользу. Предлагаю выложить карты на стол. Так будет проще р-разобраться, что происходит в р-районе.

Вещает он, а сам, шельмец, в меня вперился и глаз не сводит – будто всю душу мне распатронил и наизнанку вывернул. А ну как и в самом деле у них в особой группе, к которой он причислен, умеют мысли читать? Телепатия, хренопатия, или как она там называется… Слыхивал я об этом, но сталкиваться не доводилось. И вот принесло помощничка…

Другие посмотрели на него, как на спятившего, ни слова не сказали и разошлись кто куда. Птаха ко мне привязался, давай карандашом по доске водить, но я его прогнал и к себе на хату пошел. Сшиб меня столичник с панталыку, требовалось наедине с собой побыть, обдумать. Я-то прежде был уверен, что подкопаться ко мне ни с какого боку невозможно. Все подчистил, все в прошлом схоронил. Была только одна вещь, которая меня выдать могла, сберег из сентиментальности, рука не поднялась выбросить. Но она так глубоко запрятана, что и черт не сыщет. Неужто у столичника еще и зрение рентгеновское, насквозь просвечивает? Да ну! Безлепица какая-то…

А все ж не отпускали меня сомнения. Знает или не знает? Наугад ляпнул или с умыслом? Поди разгадай.

Солдатка моя на сыроварню ушла, на смене будет до вечера. Оно и к лучшему, мне сейчас подглядчики ни к чему. Прошел в горенку, сел у самовара, кулаком подперся, гляжу на паутину в углу, умишком раскидываю. Как быть? Лукавый мне в ухо вдувает: а может, столичника того?.. Усопшим больше, усопшим меньше – пускай все единым чохом на дьявольские происки спишут.

Не захотел я дальше слушать, пальцем своему отражению самоварному погрозил. Пока нет ясности, радикальные меры отставить. Может, я понапрасну полошусь, а этот уникум-рентген просто на пушку меня берет? Но подстраховаться – самое то. Ведь случись провал, все в тартарары полетит, и такая буря подымется – мама не горюй!

Завесил я оконца линялыми шторками, достал из-под топчана свой походный вещмешок, опорожнил его, швы на подкладке ножичком подпорол, и – опля! – вот оно, мое сокровище. Картонный прямоугольничек из тряпичных слоев высвободил, подержал перед собой, повздыхал. Ничего не поделаешь, безопасность прежде всего.

Растопил печурку двумя поленцами, забросил туда картонку, подождал, пока дочиста сгорит. Золу в кулаке растер, вынес на огород и развеял по ветру.

Дулю тебе, столичник! Теперь не подберешься.

Дилетанты, дилетанты и еще раз дилетанты. Именно это твердил я себе, когда лицезрел так называемую деятельность так называемых блюстителей порядка. О! Уровень интеллектуального развития вогулов, с которыми я непосредственно общался все последние месяцы, несопоставимо выше, чем у этих носителей культуры и социального прогресса. (Надеюсь, вы оценили мой сарказм?) Тем не менее одни прозябают в нищенских и антисанитарных условиях, а другим доверяют посты в государственных структурах. Где логика?

Да, я порой излишне экспансивен, но вы меня простите. Как можно пребывать в индифферентном состоянии, когда при тебе двое кретинов демонстрируют ужасающий непрофессионализм! Взять, к примеру, глупейшее нападение на ритуальную группу у священного камня. Согласен, ментальность вогулов отличается от традиционной светской, но это не повод уничтожать исконный культ. Я тоже многие нравственные каноны, признаваемые нормой в современном обществе, считаю сомнительными… Но сейчас речь не об этом.

А как эти двое – Арбузов… нет, Арсеньев и второй, фамилии которого я не запомнил, – а также примкнувший к ним невежественный участковый повели себя в ходе преследования летательного аппарата? О! Это же чистейшая буффонада! Никому из здравомыслящих индивидуумов и в голову бы не пришло устраивать за неопознанным объектом погоню со стрельбой, ибо, следуя этой модели поведения, ты а) обнаруживаешь себя и свои враждебные намерения и б) подставляешь себя под контрудар, каковой может оказаться сокрушительным. Не имея представления о сущности означенного объекта, по меньшей мере неразумно вступать с ним в открытое противостояние.

Эти азбучные истины я и старался довести до сведения Артюхина (Артемьева?), когда мы с ним взбирались по шаткой лестнице на чердак и устраивались там, как два беспризорника, на прелых соломенных охапках. Я не привереда, ночевал и в палатках, и в ярангах, и под открытым небом. Но тогда это диктовалось необходимостью, альтернатив не было. В селе, являющемся районным центром, могли бы подыскать что-нибудь получше, но, по всей вероятности, мою персону здесь ставили вровень с необразованными голодранцами…

Пережитые ночные треволнения не позволили мне сразу же погрузиться в царство Морфея, поэтому я продолжил дискуссию:

– Как вы считаете, Викентий Семенович, за чем мы сегодня гнались? Что это – животное, метеорологическое явление или неизвестный механический агрегат?

– Скорее, третье, – обронил он без раздумий и снял шинель, от которой разило, как от переполненной солдатской казармы. – Ни животные, ни птицы так не двигаются.

– А грозовое облако? Вспомните сияние, которое от него исходило…

– Нет. Я р-разглядел его достаточно хорошо. К тому же, когда мотоцикл заглох, мы все услышали шум, похожий на р-рокот винтов. Поверьте, это техническая конструкция.

Он мыслит последовательно, отметил я про себя. И не так глуп, как показалось мне вначале.

– Что же это за конструкция? Судя по контурам и характеру движения, она не имеет ничего общего с аэропланом.

– Да, это не аэроплан и не воздушный шар. Что-то принципиально иное. Я не спец в этом вопросе, тут нужен авиатор…

Полемика увлекла меня, я даже усталости не ощущал.

– И что вы намерены предпринять?

– Сейчас? Лечь спать. – Он уклонился от дальнейших дебатов, и спустя короткое время я услышал мерное похрапывание.

Мне же долго не спалось, а затем к нам на чердак вторгся участковый, принялся издавать нечленораздельные звуки. Насилу мы добились от него, что коллега Абрикосова с анекдотической должностью «субинспектор» приказывает нам явиться в сельскую лечебницу для допроса вогула Санки. О! Я не подчинялся никаким субинспекторам и считал себя вправе проигнорировать приказ, однако из уважения к раненому, с которым у меня за месяцы пребывания в вогульском стане завязалось подобие дружбы, я согласился.

После лесных приключений и ночевки на чердаке вид у меня был не слишком презентабельный, и я попросил четверть часа, чтобы привести себя в порядок. Аркадьев ушел искать хозяйку дома, которой зачем-то тоже велели присутствовать при допросе. Я разделся до пояса и принял холодную ванну у колодца. Хозяйка преподавала в школе, понадобилось ждать, пока она освободится. Промедление обернулось тем, что мы не застали Санку в живых. Там, в лечебнице, я принужден был выслушивать наивные суждения наших сыщиков, возомнивших себя персонажами детективных романов. Неудивительно, что их смехотворное расследование застопорилось в самом начале.

Убитого отправили в Пермь, его сопровождали двое милиционеров, подручных участкового – оба как на подбор громилы устрашающей наружности и со слаборазвитыми мыслительными функциями. Мой сосед по чердаку вызвался ехать с ними, а я, в свою очередь, напросился к нему в попутчики. Мне не терпелось передать в университет накопленные за четыре месяца итоги моих исследований и проинформировать ректора о вопиющих нарушениях законности, с которыми я столкнулся в Кишертском районе. О! У Семена Николаевича связи на всех уровнях, я не сомневался, что он изыщет возможность приструнить распоясавшихся нахалов.

Пока я устраивал свои дела, Анохин заселился в гостиницу наркомхоза – бывшие «Королевские номера». Это была лучшая гостиница города, из чего я заключил, что деньги у него водились, и немаленькие. Видимо, чердачное житье претило ему, как и мне, и он воспользовался случаем переночевать в сносных условиях. Мы пообедали с ним в гостиничной столовой. Подкрепив силы, я выдвинул идею посетить библиотеку, которая помещалась в центральной части города, на улице Сибирской, куда переехала еще в минувшем веке после печально знаменитого Пермского пожара.

Абрамов сардонически сощурился и съехидничал:

– В библиотеку? Зачем? Хотите ознакомить меня с вашими этнографическими трудами?

О! Я так и знал, что слово «библиотека» вызовет у этого фигляра неудовольствие. Но мне удалось сохранить хладнокровие, и я с достоинством произнес:

– Я хочу ознакомить вас с подборкой статей и заметок, которые однажды попались мне, когда я изучал журнальные подшивки. По моему скромному мнению, они имеют отношение к интересующей вас теме. – Я окатил его изрядной порцией презрения и докончил: – Но, быть может, это не соответствует намеченному вами расписанию и вы желали бы наведаться в пивную?

Мой выпад возымел действие, и через полчаса мы сидели в просторной читальне. Когда-то здесь заседали члены Городской управы, теперь же зал был переоборудован, отремонтирован и меблирован столами и стульями, полученными в дар от Лесотреста и Губоно. Я разложил перед Апраксиным старые – тридцатилетней давности – комплекты еженедельника «Научное обозрение», раскрыл их на нужных страницах (благо память у меня отменная!) и указал на корреспонденции, которые следовало прочесть.

Он склонился над пожелтевшим разворотом журнала и огласил заголовок, набранный броским шрифтом:

– «Мерцающие огни над Калифорнией». О чем это?

– Читайте-читайте! – подбодрил я. – Скоро поймете…

– «По сообщению американской газеты «Сакраменто», штормовым вечером 17 ноября 1896 года люди в р-различных точках города зафиксировали предмет, двигавшийся по небу над крышами домов. Он напоминал гигантскую дуговую лампу, приводимую в движение необычайно мощной энергией. Предмет двигался неравномерно с востока на юго-запад, то опускаясь к земле, то поднимаясь вновь. Р-ряд свидетелей, наблюдавших его с близкого р-расстояния, утверждает, что предмет имел форму сигары с предположительно алюминиевым корпусом…»

Дочитав, Архипов непонимающе воззрился на меня, но я подсунул ему следующий журнал – с перепечаткой статьи из «Окленд трибюн», в которой рассказывалось об аналогичных наблюдениях пассажиров оклендского трамвая буквально через две недели после событий в Сакраменто. Засим последовали заметки, относившиеся уже к более поздним годам: «дирижабли из белого металла» (так их именовали в большинстве случаев) видели и даже фотографировали над Чикаго, над штатами Висконсин и Иллинойс, а уже в начале нынешнего столетия они перебрались в Европу. В 1908 году летающую торпеду, испускающую слепящий свет, описывал констебль из английского Питерсборо, а годом позже в Уэльсе и графстве Эссекс, как сообщала британская пресса, такая же торпеда атаковала зевак при помощи двух направленных лучей. К счастью, никто не пострадал. Форму летающих кораблей определяли по-разному, склоняясь все больше к тому, что она была закругленной. Отмечали и характерный шум движущих установок.

Алябьев читал бегло, а потом стал пробегать тексты по диагонали. Наконец отодвинул от себя бумажные кипы и окинул меня взглядом, исполненным неудовольствия.

– Ну и?.. С какой р-радости я должен верить этой ахинее? – изрек он повышенным тоном, неуместным в читальном зале. – Журналистские утки, только и всего.

О! Я воздержался от замечаний, касавшихся пробелов в его воспитании, и заострил внимание на сходстве изложенных фактов с тем, что мы сами видели вчера:

– Повторюсь, я закоренелый материалист, но существование инопланетного разума еще не опровергнуто, пусть и не доказано. Вы не можете не согласиться, что тождественность прочитанного вами и наших недавних злоключений бросается в глаза…

– Бред! – резюмировал он и сдвинул подшивки «Научного обозрения» на край столешницы. – Марсиане прилетали на Землю только в книжках Уэллса.

Но зерно сомнений уже проросло в его дремучем рассудке.

Я спросил, какие у него планы на вечер, раз он поселился в гостинице и, следовательно, не собирается сегодня же возвращаться в Усть-Кишерть.

Он улыбнулся и предложил, если это меня не затруднит, прогуляться до центрального почтамта, расположенного в городском микрорайоне, именуемом по старинке Разгуляем. Там, помимо почтового и телеграфного отделений, находилась телефонная станция.

Загадочность Авдеева возбудила мое любопытство, и я дал согласие сопровождать его. На почтамте он долго не выходил из телефонной кабины, я разбирал отдельные его выкрики: «Александр Васильевич, да поймите же: это не блажь!.. Да, если по-другому нельзя, подключите Глеба Ивановича…» Так как до этого я услышал, что он просит телефонистку соединить его с Москвой, мне подумалось, что он разговаривает со своим руководством. Я был бы рад, если бы он получил выговор за разгильдяйство, однако все сложилось иначе, потому что из кабины он вышел повеселевший и предложил мне с часок побродить по набережной Камы, которую никогда не видел.

– А потом?

– А потом, Антон Матвеевич, если вы не против, мы проведем телефонный мост с одним выдающимся ученым. Я договорился: его предупредят, и он уделит нам минут десять своего драгоценного времени.

– Кто он? Авиатор?

– Терпение. Скоро узнаете.

И он обрек меня на терзания от неизвестности. Это одна из моих черт – меня выводит из себя любая недосказанность, ибо она означает, что мой собеседник занимает заведомо более выгодное положение, обладая сведениями, которыми не обладаю я. Недосказанность есть элемент небрежения по отношению к тому, с кем беседуешь, в особенности если ее позволяет себе субъект посредственный.

Я думал, что после прогулки по набережной мы вернемся на главпочтамт, но мы направились к двухэтажному зданию окружного исполкома на улице Ленина, бывшей Покровской. Нас уже ждали и пропустили беспрепятственно. Исполкомовские клерки с приторным заискиванием расшаркивались перед Афоньевым, а он разговаривал с ними по-барски, как со смердами. Нас провели на второй этаж, в комнату спецсвязи, где на широком столе стояли в ряд три разноцветных телефонных аппарата. Вышколенный секретарь повозился с трубкой, подул в нее, продекламировал какую-то тарабарщину, щелкнул кнопкой громкоговорящего устройства, после чего отрапортовал, словно солдафон на плацу:

– Калуга на линии! – И чуть тише, с придыханием, прибавил: – Константин Эдуардович ждет.

О! Я не поверил своим ушам. Константин Эдуардович из Калуги? Неужели Циолковский? Я и представить себе не мог, что могущество покровителей моего нового знакомого простирается так далеко. Периферийный мечтатель, возведенный Советской властью в ранг гения, слыл нынче одной из наиболее популярных персон в стране.

– Я на проводе… – пробился к нам сквозь помехи надтреснутый старческий голос. – Прошу прощения… если можно, коротко… Я не совсем здоров, позавчера приехал из Москвы, участвовал в Выставке межпланетных механизмов.

Арефьев опешил. Он знать не знал не только об этой выставке, где впервые в мире были представлены макеты звездолетов и луноходов, но и о том, что в конце прошлого года при Всесоюзной ассоциации изобретателей была создана Межпланетная секция. Тема покорения космических далей набирала обороты.

Я был осведомлен об этих обстоятельствах, но приберег их на десерт. То, что упоминание о них прозвучало не из моих уст, а из уст Циолковского, придавало им еще больший вес. Я был доволен и, честно признаюсь, посматривал на Алтуфьева с нескрываемым превосходством.

А тот склонился к микрофону и уважительно вопросил:

– Константин Эдуардович, а что вы думаете насчет возможности внеземных контактов?

– Что? – отозвался Циолковский из Калуги. – Говорите громче, я плохо слышу…

Для его поклонников не являлось секретом, что в раннем детстве он перенес скарлатину и почти перестал слышать, пользовался специальным слуховым рожком. Адамов заговорил громче, отделяя одно слово от другого. Он в лапидарной форме пересказал историю нашей встречи с летательным сооружением и попросил ее прокомментировать.

– Вы меня ставите в затруднительное положение, – прокряхтел выдающийся мыслитель современности. – Я могу судить лишь гипотетически… Идея многомирности входит в мою концепцию Вселенной, однако прямых ее обоснований у меня нет. Другими словами, я не имею права утверждать, что инопланетные цивилизации присылают на Землю своих контактеров и вы столкнулись с кем-то из них. Тем более сам я при этом не присутствовал, а визуальная оценка, согласитесь, важна…

– Да, конечно, – оборвал его речь неотесанный грубиян. – Тогда давайте зайдем с другого конца…

– Что? Погромче, пожалуйста!

– Я говорю, зайдем с другого конца. Как вы считаете, технически возможно создать р-ракету для космических перелетов? У вас в брошюрах сказано, что это дело далекого будущего…

– Для землян – да. Что до представителей иных галактик, то мне неведом уровень их развития.

Циолковский выражался обтекаемо, старательно избегал прямолинейности. Но если вдуматься, то только такую тактику он и мог избрать. Затронутая нами материя была чересчур эфемерной, доподлинно не изученной, а опираться на голые фантазии он, как истинный рыцарь науки, не хотел.

– Нам нужен не теоретик, а практик, – провозгласил Ананьев, когда сеанс связи закончился и мы вышли на улицу.

Я переночевал в своей городской комнате, выделенной мне университетом, и утром, приняв душ в коммунальной ванной, пришел в гостиницу. Авдотьин выглядел свежим и бодрым – очевидно, успел за ночь привести мысли в порядок. По-мужлански поглощая в ресторане телячьи котлеты, он поделился со мной последними новостями:

– Я забегал к медэкспертам. Они вскрыли Санку, исследовали внутренние органы… Похоже, смерть наступила в р-результате поражения электрическим током.

Я не преминул поддеть его:

– О! Вот вам еще довод в пользу допущения о пришельцах из космоса. Помните два луча, которыми атаковали британцев? Это может быть неизвестный вид оружия, созданный на основе электрических импульсов… И кстати, вы напрасно не дочитали статьи – в них говорилось еще и об экипажах воздушных судов. Их видели два или три раза. Серебристые одежды, шлемы… Так и хочется провести параллели, не правда ли?

– Да идите вы к черту! – ни за что ни про что обхамил он меня. – Чего вы пристали ко мне с вашими пришельцами?

Я подавил вздох. Тяжело вести диспут с особью, полагающей повадки неандертальца общепринятой нормой.

Впрочем, некая субстанция, отдаленно похожая на совесть, все же тлела в нем. По окончании обеда он извинился за моветон и проявил интерес к перспективам моего возвращения в Усть-Кишерть.

– Я сегодня уезжаю обратно. Едете со мной или останетесь в Перми?

Я ответил без колебаний:

– Еду. Мои этнографические изыскания еще не закончены. И потом… мой долг – разделить с вогулами скорбь по поводу утраты Санки. К слову, погребение у них проходит весьма своеобразно. На покойного надевают маску, где вместо глаз, носа и рта пришиты пуговицы и тесьма. На тело наносят полосы, а затем надевают испорченную одежду: рукавицы без большого пальца, изрезанную рубаху… Согласно их верованиям, загробный мир устроен зеркально: все приведенное здесь в негодность там становится целым и наоборот. О! Такое нельзя пропустить!

Перевозкой останков вогула должны были заняться подчинявшиеся участковому и субинспектору орангутанги. Мы не стали дожидаться их и сели на первый же поезд, следовавший на восток. Так мы могли добраться напрямую до Усть-Кишерти – дистанцию в неполных сто тридцать километров состав преодолевал часа за три, с учетом всех остановок.

Поезд нам достался смешанный: половина вагонов была занята грузами, половину отвели пассажирам. В замкнутом пространстве господствовала духота, было накурено, и когда проехали Кунгур, я вышел постоять в тамбурный отсек. Не глядя на проносившиеся мимо сторожки лесников и будки обходчиков, достал из кармана записную книжку, отлистал назад и с аккуратностью разъединил склеенные особым составом странички. Сцепленные воедино, они производили впечатление плотного листка без каких-либо пометок. Я сам изобрел этот способ и заносил сюда то, что не предназначалось для чужих глаз. У меня всегда при себе две ручки, причем не допотопные перьевые, а новейшей конструкции Лауда и Райзберга, то есть не требующие обмакивания в чернильницу. Одна из этих ручек заполнена обыкновенными чернилами, а другая – смесью воды и ингредиента, чью химическую формулу я приводить не буду. Запись, сделанная такой смесью, после высыхания становится невидимой, но если ее протереть раствором пищевой соды, она проявляется, как изображение на фотоснимке.

Когда меня спрашивают, почему я ношу с собой две ручки, я объясняю, что вторая нужна мне про запас. Да, они громоздки, в нагрудный кармашек их не положишь, потребовалось изготовить и пристрочить к брюкам кожаные петельки, зато письменные принадлежности постоянно при мне, они герметичны, а содержимого в них хватает на десять-двенадцать блокнотных страниц, исписанных свойственным мне убористым почерком.

Итак, я присел в тамбуре, привалившись спиной к металлической стенке, чтобы нивелировать вибрацию состава, и начал методично заносить в книжечку то, что родилось у меня в голове.

Я писал, делал наброски и так увлекся, что не заметил, как отворилась дверь и в тамбур вышел Аладьев. Лишь когда на меня упала его тень, я инстинктивно захлопнул книжечку и вскинул голову. Мне едва ли удалось придать лицу нейтральное выражение.

Он посмотрел на меня, прижмурившись, – как в его инквизиторском учреждении смотрят на шпионов и врагов народа, – и с иезуитской вкрадчивостью промурлыкал:

– Что же вы из вагона ушли, Антон Матвеевич? Там ведь удобнее. Я вам помешал?

– О! Нет… Да, немного… Я кое-что конспектировал, для памяти. Вогульские песнопения…

Застигнутый врасплох, я сделался косноязычным и городил откровенный вздор. Мой Торквемада, конечно же, уловил это и отпустил шпильку, от которой у меня все внутри помертвело:

– А вы скрытник! Тоже от меня что-то утаиваете… как и все здесь…

Заметил ли он, чем я только что занимался? О! Прочесть, естественно, не смог, однако уже то, что я водил по бумаге автоматической ручкой, оставляющей след совсем не чернильного цвета, даже при его недалекости должно было навести на губительные для меня подозрения…

Я лихорадочно продумывал линию поведения, как внезапно поезд дернуло, словно он налетел на препятствие, после чего вместо ритмичного перестука послышался чудовищный лязг. Мы с Абуевым растянулись на полу, нас стало швырять в малогабаритной клети тамбура, как шарики в детской погремушке. Вагон накренился, приоткрылась ведшая наружу дверь, книжица, которую я выпустил из руки, проскочила в щель и выпала. Сам я, вне сомнения, последовал бы за ней, но Аккатьев, изловчившись, ухватил меня за штанину.

– Держитесь!

Ткань разошлась, меня потащило к отверстому проему, тем не менее движение замедлилось, а через секунду состав встал как вкопанный. Нас напоследок припечатало к стене, я едва не потерял сознание, мои руки свесились из вагона на перепачканную копотью и глиной подножку. Порыв ветра толкнул распахнутую дверь, она прищемила мне запястья, я ойкнул, и думы мои прояснились.

– Что это было, Вадим Сергеевич?

Я находился в такой ажитации, что, кажется, назвал его правильным именем. Он поднялся с пола, перешагнул через лежащего меня и выглянул наружу. Вагон стоял под наклоном градусов в сорок пять, но, к счастью, больше не качался и не заваливался.

– Авария, Антон Матвеевич… Вы не р-ранены?

Он помог мне встать и сойти на насыпь. У меня ныли ушибленные колени, кисти рук, лобная доля, но в целом можно было констатировать, что отделался я легко.

Прихрамывая, мы пошли вдоль состава к паровозу. Вереница вагонов стояла, накренившись вправо, из них выпрыгивали пассажиры, слышалась непристойная ругань, перемежаемая женскими причитаниями и детским плачем. Навстречу нам попался стрелочник в засаленном ватнике нараспашку. Он на бегу выдал две-три сдобренные матерщиной реплики, из которых явствовало, что причиной крушения стала неисправность узкоколейки. Сошли с рельсов локомотив и передняя платформа с бревнами. Вагоны, в которых ехали люди, остались на путях, но, возможно, кто-то пострадал вследствие резкой остановки.

До Усть-Кишерти мы не доехали около пяти километров. Понадобилось столько же часов, чтобы пригнать машины и дрезины и доставить всех пассажиров на станцию. Там уже распоряжался субинспектор, за которым хвостом ходил заика-участковый. Они повествовали нам о том, что при сходе паровоза погиб машинист, а кочегар получил перелом шейных позвонков. У дюжины тех, кто ехал в вагонах, – ушибы и вывихи. Катастрофа была бы куда крупнее, двигайся состав на высокой скорости. На подъезде к остановке он сбавил ход, и это смягчило масштабы бедствия.

Но из-за чего оно произошло?

– Какая-то подлюка гайки на стыках раскрутила, клопа ей в онучи! – высказался субинспектор в своем излюбленном стиле. – Уволокли вместе с болтами… гхы, гхы… Поймаю говнюков – нафарширую пулями без суда и следствия!

– Болты, гайки… Кому они понадобились? Что за мародеры у вас р-развелись? – допытывался Афанасьев.

– Кабы я знал! – Субинспектор звонко шлепнул себя по лысине. – Ничего, найдем… Вон Птаха уже чегой-то надумал.

Невежда-участковый смахнул рукавом с дощечки то, что было написано прежде, и начертал новое:

«Народ щитает, что это сиктанты».

– Какие еще сектанты? – явил непонимание Астафьев.

Субинспектор развернул сомнительной чистоты носовой платок и неэстетично высморкался.

– Есть такие… Я их не видал, но в райцентре сказывают, пришли невесть откуда, поселились на брошенном хуторе.

– Что за хутор?

– Скопино. За речкой, возле болотины… гхы, гхы… Горсть домишек, и ничего боле. Старообрядцы там когда-то проживали, потом ушли, а постройки бросили. Так, Птаха?

– Т-т-т-т-т-т…

– Так. А год или два тому объявились эти ребята, клопа им в онучи. Кто, откуда – шут знает. Не дырочники, не трясуны, а помесь яблока со смородиной.

Чем дольше разглагольствовал субинспектор, тем комичнее делался вид у Артамонова.

– Трясуны и дырочники? Это что за кунсткамера?

Я счел неуместным хранить молчание, ибо затрагивалась плоскость, где я мог поделиться некоторым познаниями. Изучение религиозных групп не входило в круг моих обязанностей, но, путешествуя по отдаленным местностям, анализируя народное творчество и ввиду этого общаясь с различными слоями населения, имел я представление и об адептах всевозможных духовных, мистических и прочих течений, порою более чем причудливых. Эти адепты редко выставляли себя напоказ – предпочитали держаться особняком, селились в малообжитых землях, таких как Урал и Сибирь.

Дырочниками (иначе – дырниками или щельниками) именуют беспоповцев, которые отрицают иконы и молятся строго на восток. Оборудованных богослужебных помещений они не держат, летом возносят свои моления под открытым небом, а зимой, в холода, читают молитвы дома. Для этого им нужно видеть хотя бы край свободного пространства, поэтому они либо открывают форточки, поскольку молиться через стекло – грех, либо чаще всего просверливают в стенах отверстия. Отсюда и пошло их прозвище.

Еще самобытнее секта трясунов или прыгунов. Это выходцы из Закавказья, отколовшиеся от ветви молокан. Я как-то раз попал на их празднество, во время которого они выкрикивали молитвенные речевки и при этом скакали так энергично, что падали в обморок. Исступление, доведенное до крайности, почиталось у них райским блаженством и единственным способом достичь вышних сфер.

Для меня не составило бы труда прочесть моим не обремененным эрудицией слушателям лекцию и о проколышах, протыкающих себе причинные места раскаленными гвоздями, и о перевертышах – любителях перетягивать свою плоть веревками с целью постижения очистительных мук, однако я воздержался от многословия. Метать бисер перед теми, кто этого не заслуживает, – напрасная трата времени.

Выслушав меня, субинспектор глубокомысленно кашлянул:

– Гхы… А про этих-то… которые на хуторе… ты что-нибудь знаешь?

Я передал ему только то, о чем говорили между собой вогулы. Да, близ берега Сылвы поселились новые люди, живут отшельниками, ни с кем не сближаются, ходят, нацепив на себя скобяные изделия, а иногда по ночам забираются в лес, где совершают молебны с завываниями и дикарскими плясками. С вышеупомянутыми трясунами и дырочниками их роднит немногое. Согласно моим ретродукциям, их вера не базируется ни на одной из канонических мировых религий и представляет собой нечто, из ряда вон выходящее.

Из употребленного мной лексикона субинспектор понял далеко не все. Но словосочетание «скобяные изделия» задело его за живое.

– Во-во! – экзальтированно воскликнул он. – Про железки я тоже наслышался. И что показательно: как только эти иноверы сюда пожаловали, по всей окрестности металл начал пропадать. Возле Шумково кладбище паровозов было – растащили по винтику, клопа им в онучи. В Медведево трактор «Фордзон» раскурочили, в Солянке – электрогенератор, а в Черном Яру – бурильную установку уперли. Ее туда пригнали, чтобы скважину прокопать и деревню свежей водой обеспечить, потому как колодцы затинились и гниль по ним пошла… гхы, гхы…

На лице Анисьева, не отмеченном печатью мудрости, проявилась озабоченность.

– И все это проделали сектанты? Почему они до сих пор не под арестом?

– А ты поди их за жабры-то уцепи! Они же хитрожопые, лямзят так искусно, что никто их застукать не может. Гхы, гхы… И с поличным взять не получается. Птаха со своими держимордами три раза набеги на хутор устраивал. Рейд с обыском, все как полагается. Каждую хибару вверх дном перевернули – кукиш с маслом. Раскольничьи дома – они с подковыркой. Тайники, погреба – без поллитры не втемяшишься.

– А если это не сектанты? Нет улик, нет вины.

– Как-то ты не по-гэпэушному мыслишь, клопа тебе в онучи… Мы с тобой должны злоумышленников разоблачать, а не адвокатством заниматься. Или ты все это предлагаешь им спустить? – Субинспектор драматически простер руку к многострадальному составу, который в этот момент подходил к станции, ведомый новым локомотивом.

– Не предлагаю, – упорствовал его оппонент. – Но я хочу, чтобы наказаны были виновные, а не первые подвернувшиеся… Зачем сектантам гайки и болты?

– А сектанты ли они? Вдруг вредители? Засланы к нам из-за кордона диверсии устраивать…

О! Будь я менее тактичен, я бы не удержался от смешка. Святая простота! Кто бы стал засылать из-за рубежа отряд диверсантов в пермское залесье? Какой урон стране они могут здесь нанести? Допустим, перережут Транссиб. Но восстановить рельсы – не велик труд, бригада путейцев справится с этим за считаные часы. И если то, что случилось сегодня, – спланированный террористический акт, то следует признать: овчинка не стоила выделки. Додумался до этого и Антипьев: заспорил, впал в горячность.

– Ша! – прикрикнул на него субинспектор, как уркаган в остроге. – Тебя вызвали с бесовскими наваждениями бороться – вот и борись… гхы, гхы… А тут чистой воды криминал, виновников мы и без тебя прищучим. Не лезь не в свои сани!

Разошлись мы в крайнем недовольстве. По дороге к дому Олимпиады я нарочно отстал от Арзамасова, опасался, что он вспомнит о занятии, за которым застал меня в тамбуре, и снова начнет донимать расспросами. Но ему было не до меня, он шагал, обдумывая, очевидно, размолвку с субинспектором. Когда мы вошли во двор, не полез на чердак, а направился в сени, куда мы прежде заходили чрезвычайно редко. Олимпиада не баловала нас гостеприимством, дичилась. Между тем и незрячий заметил бы: тот, с кем я делил чердачную жилплощадь, проявляет недвусмысленные симптомы неравнодушия к этой чопорной прелестнице. Он все чаще старался попадаться ей на глаза, заговаривал с нею о мелочах, не могущих интересовать никого, кроме влюбленных, которых, как известно, будоражит не проблематика разговора, а самый голос вожделенного предмета.

Вот и теперь этот опутанный сетями Амура балбес прошествовал в избу, где, судя по свету в окне, бодрствовала обожаемая им дева. Я присел на скамейку возле крыльца, чтобы подышать вечерним воздухом. Прошу не опошлять мое поведение – я никогда не опускаюсь до подслушивания чужих бесед. Просто скамейка была установлена таким образом, что оконце избы, открытое для проветривания, располагалось прямо надо мной, и мой слух поневоле ловил все, о чем говорилось в горнице.

Акульев с присущей ему наглостью приставал к Олимпиаде. Нет, он не домогался ее в наимерзейшем животном понимании этого слова; его гнусная похотливая натура обнаружилась в другом – он задавал провокационные вопросы, требовал, чтобы Олимпиада открыла ему все перипетии ее отношений с представителями мужского пола. «Почему ты меня отталкиваешь? – вскрикивал он, как измученный гормональной нестабильностью гетевский Вертер. – У тебя кто-то есть? Признайся!» Олимпиада увещевала его, просила избавить ее от сексуальных притязаний.

Я еле досидел до финала этой отвратительной трагикомедии, после чего поднялся на чердак. Настраивал себя на обдумывание создавшегося положения, но Агафьев, потерпев сокрушительное фиаско на любовном фронте, не стал задерживаться внизу и тоже вскарабкался в наш утлый приют. На улице уже стемнело, просветы в прохудившейся кровле заткались густой синевой. Я притворился, будто сплю, но он не поверил, уселся рядом, по-турецки скрестив ноги, и пробурчал:

– Все слышали?

О! От стыда у меня запылали щеки. Откуда знает?

Я постарался ответить как можно отрешеннее:

– Частично… Ваши романы меня не интригуют.

– Да какие р-романы! – Он по-вахлацки сунул в рот соломинку, пожевал. – У дамочки скелет в шкафу… Не в буквальном смысле, не бойтесь. Я чую, что она с кем-то связана и эту связь не р-разглашает.

– Какое вам дело до ее связей? Она молода, одинока… Если и ходит на рандеву, то нам ли ее осуждать?

– На р-рандеву она ходит исключительно по ночам и куда-то за село. Не к вогулам же!

– Я ее никогда у них не видел…

– То-то и оно! – Он выплюнул соломинку, чуть не попав в меня, и раскинулся на своей шинели, как курортник на полотенце. – К кому же она ходит? И для чего?

– По вашему мнению, это имеет отношение к загадке, которую вы расследуете?

– Понятия не имею. У меня, дорогой Антон Матвеевич, нет ни ключа к этой загадке, ни каких-либо идей по поводу того, где он может находиться. Поэтому я шарю на ощупь, а точнее, обращаю внимание на любые странности, происходящие вокруг. Авось какая-то из них послужит мне подсказкой, нет?

О, эти извечные упования на авось! Хороша методика, нечего сказать… Но, по справедливости, слепое блуждание – это все, что ему доступно. У него действительно нет зацепок, в этом я удостоверился. Даже если бы он принял мой посыл относительно инопланетных визитеров, как бы это повлияло на ход расследования? Не отправишь же в космический эфир разведывательный экипаж, как в книгах Жюля Верна или графа Алексея Толстого…

– Так что, – заключил Агаларов, ворочаясь с боку на бок, – видов на Олимпиаду Юрьевну у меня нет. Интерес к ней всецело служебный, а донжуана я для отвода глаз р-разыгрываю. Старый проверенный прием…

Из соображений пожарной безопасности мы не зажигали на чердаке ни свечей, ни керосинок. Поэтому я не видел лица моего соузника и затруднялся определить, лжет он или нет. Однако мне слышалась в его голосе фальшь – уж очень прилежно он изображал безучастность, когда говорил о нашей хозяйке. Шалишь, подумал я. Повторяешь на каждом углу: все от тебя что-то скрывают, но и сам – сплошная энигма. Дорого бы я заплатил, чтобы узнать, какие помышления блуждают по твоим куцым извилинам…

Я задремал. Мне привиделась титанической величины тарелка с каемкой из прожекторов, бьющих на километры, и тремя торчащими в стороны консолями. Она в замедленном темпе опускалась на землю, похожая на медузу, плывущую в толще вод, а когда опустилась и встала на все три консоли, из нее – вернее, из-под прикрепленного к ее верхней плоскости колпака – вышли трое марсиан в отливающих серебром скафандрах. Откуда у меня возникло осознание, что они прилетели именно с Марса, а не с другой планеты, этого я объяснить не в силах. Марсиане в общих чертах напоминали земных людей, только были уродливо раздуты, как больные водянкой, а рук у них наличествовало по четыре на брата. Надетые поверх шлемов налобные фонарики источали едкое фиолетовое свечение, от которого меня затошнило…

Но проснулся я не от тошноты и не от увиденного кошмара, а от того, что Абазьев зашевелился на своей шинели и подполз к запертой чердачной дверце.

– Куда вы? – прошептал я, с усилием различая во мгле абрис его фигуры.

– Тс-с-с! – просипел он, к чему-то прислушиваясь.

Он обмолвился однажды, что у него сверхчувствительные уши, способные реагировать на тишайшие звуки. Допускаю, что не лукавил.

Я подвинулся к нему и заглянул в щелку. Во дворе, слабо освещенном луной, стояли две женщины – их половую принадлежность нетрудно было угадать по телесному строению. Одна из них, несомненно, являлась Олимпиадой, а другую я не узнал – она накинула на голову подобие савана с нашитыми или наклеенными на него блестящими кружочками. Эти то вспыхивающие, то гаснущие в лунных бликах светлячки смотрелись зловеще.

– Плашка… передай: остеречься надо… – просачивались сквозь просветы в досках обрывки слов Олимпиады. – …о чем-то догадывается… Боюсь!

Та, что укрывалась саваном с блестками, отвечала ей напевным речитативом:

– Эх-эх-эх! Сколько ждать? Просит… не дождется!.. Этой ночью не была… всполошился…

Я так и не сумел вычленить из их скороговорки хоть что-то вразумительное. Альметьев же, судя по его сосредоточенной позе, понимал все. Не вытерпев, я решился тронуть его за плечо.

– О чем они?..

– Тихо! Мои предположения подтверждаются… Эта девушка – связная, спрашивает, почему Олимпиада не пришла прошлой ночью.

– Куда?

Он махнул на меня рукой, как на шелудивого щенка, и вновь обратился в слух. Вопиющая бестактность!

Бормотание во дворе оборвалось, Олимпиада вложила связной в ладошку что-то маленькое – записку? – и та почти бегом направилась к калитке. Ногами перебирала споро, но из-за крошечной длины шажков быстрота ее передвижения была невелика. Олимпиада не стала ждать, пока она покинет территорию усадьбы, ушла в дом, защелкнула замок и задвинула несмазанный засов.

Агарьев ожил, подскочил, как на пружинах.

– За ней! Пока не скрылась…

Он потянулся к шинели, но раздумал. С осторожностью, без стука и скрипа, отомкнул дверь и ступил на верхнюю перекладину лестницы. Я сделал движение – идти за ним.

– Мы вместе?

– Нет! – Он был категоричен. – Побудьте здесь, последите за избой. Важно, чтобы Олимпиада не обнаружила моего отсутствия. Можете похрапеть за двоих, чихнуть… в общем, дайте ей понять, что мы оба тут и никуда не девались.

Снабдив меня этими, прямо скажем, малоприятными инструкциями, он скатился с лестницы и на удивление бесшумно помчался за вышедшей со двора курьершей. Я же, не закрывая двери, сел на порожек, спустил ноги вниз и призадумался.

Неоднозначный он, этот Арсеньев. И непростой.

О! Если память мне не изменяет, это и есть его настоящая фамилия?

Эх-эх-эх! И что за комиссия мне выпала с эдаким послушанием? Лучше б, как другие, ходила по куличкам железо собирать, Великому Механизмусу подношения делать. Ан нет – в скороходах у отца Статора служу. Оно, конешно, любой труд почетен, это во всех канонах прописано, но какая польза от того, что я, как челнок, из хутора в село сную и грамотки туда-сюда ношу? Оно, может, и не копотливо, иной день и не надобно никуда бежать, отдыхаю, да и ценит меня отец Статор, лучшие дары мне перепадают – но не за усердие мое, а за то, что в такие сокровенности посвящена, каких никому больше знать не положено.

Скажете, гордилась бы, а не охала? Так-то оно так: на судьбину жалиться нужды нет, она ко мне ласкова. Однако ж не по сердцу мне посыльной быть. Я же вижу, что у отца Статора к Лимпиаде плотская склонность имеется, и, стало быть, я вроде как сводня получаюсь. Набралась однажды храбрости, подступила к нему: так, мол, и так, имею желание вере нашей святой служить, а не эпистолы передавать уветливые. Пущай бы, как сестра Шпонка, ржу с добычи наждачкой счищала или, как брат Фланец, детали, для Механизмуса приготовленные, в промасленную бумазею завертывала. И то и другое душеполезно и спасительно.

Выслушал меня отец Статор, брови сдвинул сурово. Боялась, раскричится, ногами затопает, а то и погонит с хутора в три шеи. Но он гневливость свою сдержал, ответствовал, что дура я, ничегошеньки не смыслю. Лимпиада – дочь его духовная, он ее окормляет, а уж как это половчее сделать, он сам выберет, на то и умен, и на пасторство благословлен. Ежели и есть меж ним и юницей телесное сближение, то не утехи ради, а токмо для теснейшего взаимопонимания. Через близость сию он в нее свою духовность вливает, помогает истины постичь.

Эх-эх-эх! Про то, что дура, спору нет, я и не обучалась нигде, из букв, окромя ятей с ерами, ни одной не разбираю, да и те Советская власть поотменяла за ненадобностью. Потому прочесть, что в эпистолах писано, я не умею. Грешно отцу Статору на слово не верить, тем боле никогда я от него худа не видела, одно добро. Но точит меня червец, покоя не дает. Что-то тут не так!

Аль не забивать себе умишко, исполнять наказы безропотно и горя не ведать? Верней всего к тому бы все и пришло, кабы не приключилось со мной оказии, какую я себе и вообразить не смела. Было то ввечеру, даже, правильнее сказать, за полночь. Сбегала я в село, с Лимпиадой перемолвилась, передала ей от отца Статора нарекание за то, что она прошлой ночью на духовное бдение не явилась. Лимпиада оправдываться кинулась: грит, пришла бы, да заезжий, что у нее на чердаке поселился, больно докучлив стал, проходу не дает, все уши елейными словечками прожужжал. Одначе ж кажется ей, что не любовь им движет. Чекист он, из Москвы с секретным предписанием послан. И есть у Лимпиады опаска, что паства наша может ему под горячую руку попасть. Нам и так-то притеснения чинят, милиция раз за разом прикатывает, все избы перерывает сверху донизу, ищет, чем бы нас обличить. Хорошо, что отец Статор прозорливостью наделен, загодя весь хутор упреждает, и мы добычу, у кого еще не сдана, и дары по подполам прячем. Подполы укромные, свистунам их ни в жисть не найти. Но тот, который из Москвы, сказывают, парень дошлый…

Видела я его издалека, мне Лимпиада показала. Наружностью красавец, у меня в грудях грешным делом засвербело. Статен, высок, волосом черен. Ужель в голове у него, под этими вихрами, мысли вероломные колобродят? Не хотелось мне так думать, но отец Статор учил всегда осторожной быть.

И вот иду я ночью до хутора, записку от Лимпиады несу. Дошла до дома отца Статора, ногтем по окошку повозила, получился писк потоньше мышиного. Отец Статор из сеней вышел, в избу меня не пустил, записочку из руки выхватил, фонариком себе подсветил, прочел. Гляжу, невесело ему – значит, вести безрадостные. Спросил меня, не передала ли чего Лимпиада на словах. Я ему про заезжего рассказала, он покивал: ведаю, Лимпиада обстоятельно пишет. И про чекиста, и про то, что возле станции паровоз с рельсов свергся, и теперь на нас заново облаву хотят устроить.

– Тернистые времена настали, Плашка, – глаголет мне отец Статор, – горсткой пшена сыта замарашка. Вражья купа наш стан сечет, но нам заступник ведет учет. Горестей – пропасть, но верить надо: на всяку горесть придет отрада.

Он завсегда стихами изъясняется, из ничего их творит.

И вдруг – зырк! – мне за плечо.

– Когда ты ступала сейчас по проселку, не крался ли кто за тобой втихомолку?

– Не приметила, – молвлю. – Ночь темна, а зрак у меня не совиный. Еле-еле с тропки не сбилась.

Отпустил он меня домой:

– Иди, отдохни, дожидайся призыва. Погаснут огни, месяц выглянет сивый. Бодрись! Ныне час промелькнет, как мгновенье. Я вскорости вас соберу на моленье.

Поэт! Мне в детстве бабка-грамотейка, что когда-то в услуженье у городской барыни была, Пушкина наизусть читала. Но куда ему до отца Статора!

Дошагала я до своей избенки, что на краю хутора прилепилась. Вошла во двор, а навстречу из-за яблони, какая подле баньки растет, выходит тот самый красавчик с черным волосом и пистолет на меня наставляет. И речет эдак покойно, без крику, но каждое слово – как гвоздь вколоченный:

– Идем в избу. Визг поднимешь – застрелю.

Обмерла я, дурно мне сделалось, язык к гортани присох. А красавчик оружие убрал, и голос у него совсем помягчел:

– Вижу, что не станешь ты глупостей творить. Я тоже тебе ничего плохого не сделаю. Пошли, р-расскажешь мне, кто вы такие и что тут у вас да как.

Поди разбери, почему я тревогу не подняла. Понимала же, что не будет он в меня пулять, не таков злодей. Как зачарованная, в избу его пропустила, дверь заперла, осталась с ним с глазу на глаз. Срам! А может, и впрямь он меня зачаровал? Отец Статор баял, что есть такое колдовство – гипноз называется. Это когда один человек на другого посмотрит и воле своей подчинит. Вот и красавчик этот с единой поглядки всю мою душу под себя подмял, как кочет курицу. Какое тут противление, скажите на милость! Эх-эх-эх!

В горенке у меня темно, я к спичкам потянулась, но он велел огня не зажигать. Осмотрелся так, будто видел все, как на дневном свету. Сел на лавку, ладонью подле себя хлопнул.

– Присаживайся. Покалякаем маленько, и я пойду. Звать меня Вадимом, служу я в политическом управлении, могу документ показать, но ты ведь и так мне поверишь?

Еще бы не поверить! Особливо после Лимпиадиных рассказов…

Присела я возле него. Сама себе дивлюсь: испуга нет, дрожь унялась, только в середке тенькает что-то, сладостно так, как струна балалаечная. И думаю: Вадим – это же Вадя, Вадюша. Чудно́е имечко – и сила в нем есть, и ласковость. Хотя не об том бы мне сейчас… Политическое управление – это вам не милиция. Обвинят в контрреволюции – и поминай как звали. Тюрьмой не отделаешься, мигом к стенке поставят.

Красавчик мысли мои перехватил, хохотнул тихонечко:

– Да ты не бойся! Пистолет – это я так, для порядка. Чтобы власть показать. Я у вас впервой, вызнал только, что на хуторе сектанты живут. И ты, видать, тоже из них. Как кличут-то тебя?

– Плашка.

– Что за имя такое? Никогда не слыхал…

Я разобъяснила, что в прежней жизни меня Марфой звали, но всех, кто к нам в общину попадает, отец Статор на новый лад перекрещивает – с Великим Механизмусом сродниться пособляет. Плашка – это кругляшок такой, им резьбу нарезают. У нас на хуторе мирские имена не приняты, все по каким-то техническим приспособам прозваны: есть и Поршень, и Втулка, и Коленвал, и Маховик… Ну и отец Статор раньше тоже по-другому назывался, а когда к нашей вере пришел, выбрал себе имя звучное, крепкое, под стать сану.

– Что же у него за сан?

– Он пастырь наш. Помазанник Великого Механизмуса.

Красавчик не стерпел, в голос засмеялся.

– Помазанник? Пафосу-то сколько! Что же вы его сразу в государи-императоры не произвели?

Обида меня взяла, я от него отодвинулась, губу надула.

– А ты не зубоскаль! Ты ни его не знаешь, ни веры подлинной… Не тебе судить!

У него улыбка с лица стерлась, хохотать перестал, притянул меня к себе.

– Ладно, прости… Твоя правда: ничего не знаю. Просветишь? В чем она, подлинная вера, состоит и как вы ее обрели?

Задумалась я. Отец Статор на молениях частенько волков в овечьих шкурах поминал. Приходят они тишком, в доверие втираются, выспрашивают, что им нужно, а после воронье налетает, общину расклевывает. Это он образно говорил, но суть даже и до меня, скудоумной, дошла. Однако как же нашей вере повсеместно восторжествовать, ежели мы ее от людей навеки скроем? А ну как Вадюша – ягненок заблудший, который хочет к солнышку выйти, но дверей не находит. Тычется впотьмах в углы, плачет жалостно… Чай, и в политуправлении есть такие, которые просветления жаждут.

Рассудила я, что подвести человека к вере – дело благое. Начала с самого начала:

– Отец Статор – пророк. Вещает нам, что старая эра отмирает, а на смену ей новая является – Эра Механики. За полсотни лет мир так перетворился, что от былого только смутная память осталась. Зато новое расцветает! Автомобили, аэропланы, телефоны, синематограф, фонограф, радио, лучи всепроникающие… всего не перечесть! А кто это сотворил?

Красавчик обмыслил, высказал то, что все неприобщенные по дурости своей высказывают:

– Люди и сотворили. Кто ж еще?

– Эх-эх-эх! Ты хоть и при должности, а глупенький… Люди на земле тысячелетиями проживают, но таких прорывов никогда не совершали. Изобретали с натугой, вкруг одного и того же крутились: пар, колесо… А потом будто с неба посыпалось! Случайно ли?

– И кто же, по-вашему, сыпанул?

– Великий Механизмус. Окинул народы оком всевидящим, уразумел, что они лучшего жития достойны, и вложил в умы идеи технические. А человекам их токмо воплотить понадобилось. Отсюда и все чудеса нынешние.

Красавчик локоток мой сжал, задышал прерывисто.

– Так вот во что вы веруете! Отец Статор вам внушил, будто есть щедрый бог, который дарит человечеству проекты изобретений. Помнится, читал я когда-то в «Ниве» рассказ о дикаре, который поклонялся динамо-машине… Я думал, это только в художественной литературе встречается. Или ваш пастырь ею и вдохновлялся?

Опять насмехается! Так в своем неверии закоснел, что ничем его не проймешь. Будь заместо меня отец Статор, совсем бы иная проповедь была. Что ж… я тоже не сдамся.

Спину струной вытянула, глянула на неразумного. Зрение уже к темноте попривыкло, различала и обличье его, и рот белозубый, в ухмылочке раздвинутый. Загудела грозно:

– Какое ты право имеешь, маловер, во всесилии Великого Механизмуса сомневаться? Он стадо свое бережет, награды дает по вере нашей…

– Награды? Это какие же?

Я примолкла, потому как не разрешал отец Статор никому о дарах болтать. Мы их и от милиции прятали, и от всех залетных, кто через хутор проходил и мог углядеть, чего не положено. Но сейчас-то! Раз проговорилась, красавчик уже не отстанет. А еще меня как будто рогатый подзуживал: покажи! Утри ему сопатку, насмешнику! Небось как увидит дары-то, враз скалиться перестанет…

Вытащила я скрыню, что под лавкой стояла, крышку плетеную откинула.

– На, – говорю, – смотри! И чтоб у тебя жало твое отсохло, если ты еще что-нибудь супротив Великого Механизмуса молвишь!

Как он изумился! Руки в скрыню запустил, сокровище мое достал, крутит-вертит.

– Что это? «Вакуум сэлф кукер»! Вакуумная самоварка! Клапаны для сброса давления, герметичная крышка, два р-режима… У нас таких еще не выпускают! Это английское производство. Откуда она у тебя?

– Эх-эх-эх! Я ж тебе втолковываю: Великий Механизмус даровал. Обратно не веришь? Тогда клади в ларец и не замай более, не то сломаешь…

– Постой! Она же электрическая. Как ты ее включаешь, если на хуторе электроснабжения нет? А, вот и аккумулятор, в отдельном футляре… Теперь ясно.

Я на него с торжеством поглядела. Отрадно все ж таки в духовном споре верх одержать.

– Что, убедился? Да ты не думай, Великий Механизмус не только самоварки дарит. У сестры Шестеренки утюг есть электрический, а у брата Шпинделя – пила бензиновая, чтобы дрова сподручнее заготовлять. Всего три с половиной пуда весит, но силища!

– Стоп, стоп! – Красавчик не дослушал, по ценности моей перстом постучал. – Как вы все эти дары получаете? Великий Механизмус их по домам р-разносит или через отца Статора передает?

– Что ты! Великий Механизмус никому из смертных не показывается. С ним и отец Статор не иначе как через молитвы разговаривает. Коль узрит его кто ненароком, то лучше сразу утекать – и чем шибче, тем лучше.

– Почему?

– Потому! Он агромадный… над деревьями летает, огнями пышет… а случись что ему не по нраву, изжарить может! Я его два раза видала, жути натерпелась… бежала как угорелая!

Красавчик в меня вкогтился, забился, как в падучей.

– Я ведь то же самое видел! Здесь, недалече… Но ты мне не ответила: как вы от вашего Механизмуса дары получаете, если он вам показываться не любит?

– А так и получаем. У нас поляна есть особая, там его воплощение стоит. Мы к нему ночами на молебны ходим, хваления возносим, а потом… через неделю или через месяц… там новые дары появляются. Отец Статор их среди общины распределяет. Не обидел никого, каждому что-то да досталось. Туда же и эти ак-кул-му… как ты их назвал?..

– Аккумуляторы?

– Да. Сносим их на поляну, когда разряжаются, а опосля заряженными обретаем. Так-то!

– Н-да!.. – Красавчика ажно перекорежило. – Чаял, что столкнусь в вашем краю с чудесами, но чтоб с такими!.. Где, ты сказала, эта поляна находится?

Эх-эх-эх! Не подловишь ты меня, плут, как ни пыжься.

– Ничего я не говорила, не надо меня в искус вводить. Это ты себе чего-то намечтал. А поляну ту отец Статор строго-настрого запретил показывать. Даже и поминать ее нельзя. Коль прознает, что я тебе про нее выболтала, выгонит меня из общины. А то и медведям на съедение отдаст…

– Восхитительные у вас порядочки! А вот возьмем и найдем на вашего отца Статора управу. Неповадно будет впредь своевольничать.

Отшатнулась я, с лавки вскочила.

– Да ты что мелешь! Он же благодетель наш, у Великого Механизмуса милости для нас выспрашивает! Кто б мы были без него? Сирые, убогие, в стародавности застрявшие. Он нас, как козочек, воедино собрал, в обновленный мир ведет…

Осеклась я, но не из-за того, что слов не хватило, а потому как ходики настенные мне попались. Без пяти два! Эх-эх-эх! Раззвонилась, что твоя колокольня, и про время забыла.

Сцапала я красавчика за рукав, к выходу потянула.

– Нельзя тебе у меня оставаться! Скоро отец Статор на моление всех созывать будет. Узнает, что ты здеся, – и тебе несдобровать, и мне.

Повздыхал он, однако подчинился. Примолвил лишь:

– Вот и ты скрытничаешь… как все. Но тебя я быстро р-раскушу, это как пить дать!

Вышли мы с ним в сени, я его к порогу подталкиваю, а он ни в какую. Встал, как баран, и стоит. А с улицы уже слышно, как отец Статор идет, ризами бряцает. Еще минутка – и около моей избы будет. В дырочку, что в стене проделана, лунный свет течет – как маячок путеводный. Я к дырке – скок! – и палец в нее всунула.

Красавчик опять диву дался:

– Ты зачем?

– А затем, – толкую, – что на ночное моление, помимо званых, никто попасть не должен. А званые – это мы, община. Все в накидках будут, а в лесу темень… И чтоб не спутать, отец Статор каждому палец лучистой краской покрывает. Она до утра не сойдет.

– Лучистой краской?

– Да. Она в ночи светится… Увидишь!

Топ-топ, грюк-грюк. Это отец Статор к избе подходит. Все ближе, ближе. И вдруг красавчик мой фортель выкинул – оттащил меня от стены, в горенку впихнул, а сам – к дырке.

Захолонула я. Что деет, неразумный?! Рот себе зажала, чтобы ором не зайтись. А отец Статор уже мимо протопал. Красавчик палец из дырки выдернул, а палец светится.

– Угу. Так я и предполагал. Фосфор.

Я на него, как змея, набросилась, зашипела:

– Ты рехнулся?! В смертное прегрешение и себя, и меня ввергнул… Зачем я только тебя послушалась, впустила?..

А он бодренько так встряхнулся и накидку мою с крючка потянул.

– Эта? Мне подойдет.

– Да ты что удумал, скаженный?

– Со стадом вашим до молельной полянки пройдусь. Погляжу, что за воплощение Великого Механизмуса и как оно вас техническими новинками снабжает.

Ойкнула я, к щекам руки притиснула. Ополоумел, вконец ополоумел! Раскроется обман – и не видать мне прощения, а уж что с ним станет, и представить невозможно. Отец Статор за поругание веры может и прибить сгоряча. Ни на револьвер не посмотрит, ни на мандат московский. А то ведь и Великий Механизмус вмешается, а уж от него охальнику пощады не будет, это точно. Прилетит, пламенем окутается, испечет, аки жертвенного агнца…

Бухнулась я на колени, заныла:

– Не ходи! Всех погубишь… Святотатство-то какое!

А он:

– Да брось ты! Никто не проведает. Обстряпаю все в лучшем виде, не сомневайся. Только юбку мне дай какую-нибудь, а то салоп твой мне коротковат, из-под него штаны с сапогами видно.

Что поделаешь! Подобрала я ему поневу шерстяную, с подолом в синюю клетку, он ее поверх штанов напялил, накидкой голову прикрыл и вон из дома. Наказал мне мышкой сидеть, не высовываться, но как только он за тын вышмыгнул, я по-своему рассудила. Повязала платок пуховый, коричневый, чтоб с потеменьем сливался, вместо лаптей скрипучих галоши надела – и за ним. Как же его, шалопута, без пригляду оставить! Угодит впросак – кто его выручит?

Поспешаю следом, а самой соромно: кого выручать собралась? Ирода неверующего, засланца, который спит и видит, как бы общине навредить. Эх-эх-эх! По совести-то, надобно к отцу Статору бежать, повиниться в содеянном, упредить. Пусть созывает мужиков, какие посильнее, того же Фланца со Шпинделем, они нечестивца враз на вилы подымут.

Подумала так, и в грудях сызнова щекотка ворохнулась. А буду ль я почивать бестревожно, коли из-за меня красавчик в беду попадет? Зачнет мне в каждом сне являться – выплывет из дремного марева, статный, бравый, а обликом печален, и молвит с укором: «Что же ты меня, Плашка, выдала, на погибель обрекла? Я ж не изверг, не вурдалак какой… Если хочешь знать, я к тебе с первой секундочки любовью воспылал, рассудочность потерял, хотел тебе у Великого Механизмуса швейную машину самодвижную вымолить – как у сестры Шпонки. Чтобы не нужно было тебе ручки твои нежные мозолить. А ты, неблагодарная, меня под монастырь подвела…»

Эх-эх… тьху! Какая ересь в мозги набивается – прямо как мусор в пылесос (у отца Статора есть, видела, как работает – диво-дивное!). Начхать красавчику на меня, у него невест, пожалуй что, с сотню наберется, да покрасивше, чем я-то. И не о швейной машине он сейчас печется, а службу свою жандармскую справляет, чтоб ему ни дна ни покрышки! Но все одно не осилила я себя, не понесли ноги к отцу Статору с покаянием. Притаилась в кустах малинных, в комочек сжалась, стала ждать.

Вот уж и вся община на улицу высыпала. Встали рядком, пальцы светящиеся вытянули. Отец Статор прошелся, как командир на плацу, обсмотрел, проверил, дал знак: идемте! Двинулись к лесу. Красавчика я сразу признала: долговязый, накидка на нем топорщится, а юбка в клеточку голенища пыльные обметает. Умора! Хорошо еще, все в молитвенном настрое, никто никого не разглядывает. Да и к чему? Знакомы как облупленные, каверзы не чают.

Пропустила я чреду мимо себя, обождала маленечко и вослед двинулась. Дорога хоть и считается тайной, но всякому на хуторе ведома. Отец Статор нас на моление три, а то и четыре раза в неделю водит. Но без него туда ходить запрещено строжайше – иначе Великий Механизмус прогневается, мор нашлет, дары перестанет присылать. У африканцев и прочих островитян это «табу» называется, а у отца Статора – «боронь». Мы не перечим, лишь бы шло как заведено.

Вот и намедни всё как всегда. Тридцать два паломника, не считая самого отца Статора. Идут вереницей, в затылок, глаза долу опущены. У добытчиков торбы, в них железки погромыхивают, у баб-носильщиц – сумки заплечные с ак-ку… в общем, с этими, которые заряжать надо. Подшипник с Шурупом столбы тесаные тащат, а еще два мужика – лопаты и кирки, в окрестных селеньях прибранные. Это тоже подношенье Великому. На всех накидки с шайбочками пришитыми, только у отца Статора облачение другое, с фартуком. Он впереди выступает, посохом землю обстукивает. Красавчик последним тянется, головой крутит, приметы запоминает. Свезло ему, что я ни в добытчицах, ни в носильщицах никогда не состояла, а то б спросили, почему порожняком, без ваги.

Ходу до поляны от хутора – без чего-то час. Община по протоптанному вышагивает, а мне скрозь чапыжник продираться приходится. Ноги-руки в кровь исколола, платок изорвала, а еще ведь стеречься нужно, чтобы не шумнуть ненароком. Обнаружат – и песенка моя спета, а заодно и красавчикова. Он-то и в ус не дует, забавляется, окаянный.

Дошли-таки. Луна из-за хмар выкатилась, растеклась в дымке глазуньей желтоокой. Поляна вся будто соком густым залита. Посередке громадина высится, в пять ростов человечьих, и в длину саженей восемь с гаком. Ребра стальные, колеса со спицами в стланике увязли, ножища слоновья сломанную рябину попирает, десять дул в стороны торчат, а промеж них – как панцирь черепаший. Это и есть воплощение Великого Механизмуса. Едва ль не страшнее, чем он сам, когда в летучем виде предстает. Кто хошь испужается! Я, когда в первый раз эту махину увидела, в бесчувствие хлопнулась, лежала, пока меня отец Статор спиртовым раствором не попотчевал.

Выбрели все на поляну, встали кругом, руки соединили, и началось молебство. Перед тем отец Статор еще раз по ряду прошелся, пальцы проверил. Это на случай, если б какой лазутчик по пути в стан затесался. У меня мурашки по коже забегали. Разоблачит провидец красавчика, и что тогда?.. Но нет, пронесло.

Молебен наш, если кому непосвященному со стороны посмотреть, хоровод напоминает. Но это только поначалу, пока в раж не вошли. Кружатся степенно, переступают в такт, раскачиваются, ровно стебельки на ветру. А отец Статор выводит плавно:

– Явились к тебе, из великих величайший! Внемли мольбе, наполни чаши. Терпят лишенья чада твои сирые. Прими подношенья, отпусти с миром! С праведным плачем во прах падём, даров твоих алчем, милости ждем…

И вьет, и вьет кружево словесное. Это ж надо такой талант иметь! Не иначе самим Великим Механизмусом ему отпущено вот эдак витийствовать.

А корогод на поляне все шибче и шибче раскручивается. В недальнем дупле филин ухнул, вылетел, спугнутый, крыльями замахал – и в чащу. Оно и верно, нечего ему при священном действе присутствовать, зеницы свои диавольские пучить. Здесь ноне праведникам место, и никому другому.

Ой, что это я? А как же красавчик? Эх-эх-эх! Вон он, родимый, вместе со всеми мечется, сапожки свои казенные оттаптывает. Вроде его тоже проняло, вскачь несется, подвывает, того и гляди накидку с головы сронит. Видать, все к лучшему устраивается. Не верил, злыдничал, потешался над нами, а теперь возьмет и переродится. Такое бывает. Наипервейшим послушником станет, отец Статор мне еще за него спасибо скажет и полотер у Великого Механизмуса выпросит. Это такая палка, к ней внизу блямба приделана, в которой щетки крутятся – из фетра или из войлока. Очень удобно в избе прибираться. Я сызмальства в городских квартирах у богатых домработницей батрачила. С утра до вечера горбилась, по сию пору спина болит, нагибаться тяжело…

А наши уже в бешеный пляс пустились. Отец Статор это по-умному называл, я запомнила: «экс-таз». Значит, дух в эмпиреи устремился, туда, где Великий Механизмус обитает и откуда он к нам, недостойным, спускается. Вот и у меня по привычке пятки зачесались и пониже щиколот зуд образовался – как будто и я там, вкруг громады ребристой, вензеля выписываю. Еле удержалась, чтобы из кущей не выскочить.

А отец Статор знай подстегивает, рыкает дробно:

– От вражин стосильных, Великий, оборони, одари обильно, продли нам дни. Махонькой стайке благость свою яви! За то будет тебе гайка, будет и винт. Возьми нас нынче в оправу, сердечный пошли крепеж… Эй! Великому слава! Добычу вынь да положь!

Все! Конец молению. Как же по-особенному все видится, когда не со всеми вместе на поляне, а словно из зала в театре смотришь. Это при том, что не бывала я в театрах ни разу.

С последним выкриком грянулись на коленки. Добытчики торбы вперед метнули, те к колесам великаньим полетели. Шмяк! Одна или две торбы разошлись, из них болты с гайками и шайбами посыпались. Прими дары, Великий из Величайших!

Он их забирает, когда на поляне никого нет, возносит к себе на воздуся, поглощает там, а взад на землю полезные приборы вертает. Так отец Статор говорил.

Но что это? Красавчик мой с таким пылом ниц бухнулся, что с него накидка слетела. И в лунном мороке все узрели не меня, Плашку бесталанную, а чернявого хлопца в юбке, которая от истового плясания уже по швам расселась.

Зашушукали по кругу:

– Кто это? Кто? Откуда к нам прибился?

Отец Статор первым измену сведел, возопил громогласно:

– К нам прокрался подлый тать! Изловить и повязать!

Никогда еще не слыхала, чтоб он так коротко говорил. Но тут и не до велеречивости было – красавчик смозговал, что его изобличили, руку под юбку засунул, пистолет вытащил и – шажок за шажком – к ежевичнику попятился, за которым я укрылась.

– Всем стоять! – командует. – Я из ОГПУ. Применение насилия к представителю власти карается по закону.

Эх-эх-эх! Не на тех напал, милок. Мужики общинные – они из рисковых, в Гражданскую с косами против винтовок шли. Поднялись с колен, плечи расправили, стали красавчика окружать. А бабы догадливые им в ручищи гайки с болтами суют – те, что из торб вывалились. Другого оружия нет, а Великий Механизмус не обидится, потому как согрешение кары требует. Красавчик хитростью в святилище проник, опозорил его своей персоной, не выпустят его живым…

Поляна будто на дыбы встала, заколыхалась.

– Бей его! Лупи!

Он пистолет в луну нацелил, на собачку нажал, а вместо выстрела – щелк! Патронами не запасся? Вот простофиля…

– Назад! Р-растреляю!

И снова – щелк! Нет, патроны, верно, есть, но пистолет заклинило. Был бы Великим Механизмусом подарен, не сталось бы такой конфузии.

Мужики совсем расхрабрились, зачали в него железом кидать. Он разок увернулся, другой… подобрал гайку, но кидаться не захотел, зачем-то в карман, под юбку, ее сунул и через кусты перемахнул.

Мужики за ним, отец Статор позади виршами подхлестывает:

– Кто споймает татя мне, тому будет дар вдвойне!

Ёкнуло у меня сердчишко. Про полотер со швейной машиной подумала, но узрела, как горемыка этот в юбчонке клетчатой по лесу мечется, а его уж подковой обложили, вот-вот схватят. Бросилась к нему, руки раскинула.

– Куда ты? Дурачок! Там елань непролазная, утопнешь… Беги за мной!

Дали мы с ним стрекача что было мочи, через пеньки, через коряги – в самые дебри. Ему бежать несподручно – в подоле путается, спотыкается, а сзаду градом железяки летят. Оглянулась я: не отстают гонители, за нами по пятам дуют. Словят – пощады не жди. Куда нам податься? Вспомнила, что в полуверсте отсель корпуса разваленные стоят. Был завод Демидовский, чугун на нем лили, но лет уж с двадцать как производство закрылось, рабочие разбрелись кто куда, а строения в заброшенном виде догнивают. Их много, есть где затеряться.

– Туда! – и красавчика за юбку тащу.

Он одурел совсем, не соображает, влачится за мной, как теля. Выхрипывает:

– Беги одна! Мне, кажись, ходулю зашибли, ступать не могу… Брось меня, спасайся!

Я его не слухаю, пру по гати через вязло, мужики вослед, гикают, будто на охоте. Мне тоже чем-то засветили, платок с головы слетел, а в глазах звездочки заискрились. Кое-как перебежали мы топь, а на том краю уже и стены кирпичные из травы торчат. Заросло все, плющом да паутиной затянулось. Нырнула я в зелень липкую, красавчик за мной шкандыбает.

Куда теперь? Постройки заводские – решето: все кирпичи повываливались, двери-окна – как провалы черные. Забежали мы куда пришлось, к печи доменной привалились, отдышаться не можем. А снаружи – гомон, мужики в двух шагах, вот-вот сунутся, увидят…

Красавчик хрипит:

– Не уйти нам… Прихлопнут, как в мухоловке.

А мне и возразить нечего. Уже сама себя корю: зачем его в эту западню затащила? Прибежище, сказать по чести, аховое: ни запереться, ни утаиться. Под ногами битый камень хрустит, каждый шаг слышно. А крыша пусть и худая, но звезды с луной закрывает, и потому тьма-тьмущая, ни зги не видать.

Красавчик дух перевел и вдруг берет меня эдак за талию и с собой ведет куда-то.

– Ноги повыше подымай! – шепчет. – И на носки ступай, так шуму меньше.

Я руки поперед себя выставила, шарю в потемках, оступиться боюсь.

– Да ты разве видишь, куда мы идем?

– Вижу, – отвечает. – Ш-ш-ш! Лезь сюда!

И в каморку меня пропихивает, где бурьян по пояс. Сам – юрк! – за мной. В каморке на диво даже дверка сохранилась, он ее прикрыл, и мы оба замерли.

Слышу, загонщики наши уже в корпус вошли, спичками чиркают, переговариваются. Эти за здорово живешь не уйдут, я их знаю. Если отец Статор приказал, всё до последнего вершка обшарят.

Каморка узенькая, без окошек, наружу, кроме как через дверь, не выбраться. Склад в ней был, еще и посейчас машинным маслом пахнет. Вот тут самый-пресамый капкан. Накроют – смерть.

Стою, трясусь, как студень, у Великого Механизмуса пощаду вымаливаю. А толку ли вымаливать, егда самочинно его заповеди попрала? Не будет мне снисхождения… Эх-эх-эх!

Обнял меня красавчик, к себе прижал, прядку волос над моим ухом приподнял, чтобы мне лучше слыхать было.

– Выходи к ним. Ты из общины, тебя не тронут, а я как-нибудь отобьюсь.

Я – вот распутница! – тоже к нему притиснулась, да так и таю, как Снегурка по весне. До чего ж благостно, слов нет выразить!

Но это только на миг, а потом сердце опять упало. Зашептала в ответ:

– Не могу я, милый мой, выйти. Меня каменьями забьют… Я теперича вероотступница, у нас таких не жалуют.

– Да в чем же твоя вина? На поляну я по своей воле пришел, ты мне не помогала.

– Кто там будет разбираться! Есть устав общинный, его соблюдать должно. А я ослушалась… Загубил ты меня, как есть загубил!

Плачусь так, а злобы не чувствую. За что мне на него, дурня, злиться? Я всю жизнь одинешенька, о любви и не мечтала, а он мне капельку счастья подарил. Будто эскимо-мороженое лизнула. После такого и умирать не страшно.

Нет, брешу. Страшно. Представила себе, как дубасят чем ни попадя, кости ломают, патлы выдирают с мясом… Бр-р-р!

Так зримо все это мне обрисовалось, что не сдержалась, охнула. И тотчас под сводами заводскими голоса загуляли – гулко, с эхом:

– Тут они, тут! Попались, аспиды!

Прислушиваюсь, различаю: и брат Фланец здесь, и брат Коленвал, и брат Подшипник… Все, конец нам!

Сбежалась орава к каморке, начали на дверь напирать. А она хлипкая, на перержавленной задвижке держится. Красавчик пистолетишко свой тыркает, наладить пытается, да все понапрасну. Матюгнулся, взял кирпич на изготовку, меня собой загородил.

Вот и все, думаю. Отжила свое послушница Плашка.

Но нет! Кряк! кряк! – это лаз в полу открылся. Он под муравой был, мы и не заметили. Высовывается оттуда белоголовый, в тужурке ремесленной, а усики щеточкой – как офицеры в давешние времена носили. В деснице у него – фонарь шахтерский, за стеклышком лепесточек пламени трепещет. Левой рукой нам махнул, вымолвил кратко:

– Ко мне!

И пястью себя по щеке: хр-руп!

А я и без того разуменье потеряла, жах меня к месту пригвоздил. Не поняла сразу, что это он делает – зубы, что ли, сам себе крошит. И как это так – из-под земли выскочил! Натуральный упырь или перевертень, про каких старцы сказывают… Не пойду я к нему, лучше от своих погибель принять!

Спасибо красавчику – взял меня, как вязанку с хворостом, и в лаз спустил. Белоголовый посторонился, я на лесенку встала, гляжу – а внизу, подо мной, погребок. Получается, мы из одной мухоловки в другую попадем.

– Да не стой ты, разиня, спускайся!

Это белоголовый на меня рявкнул, а после в спину подтолкнул, я – ах! – и уже в погребке. Тут же и красавчик спрыгнул, без лестницы обошелся. И как вовремя! Наверху затрещало – мужики дверь вынесли и в каморку ворвались. Белоголовый едва успел крышку лаза захлопнуть. Щеколдой – клац! Сошел к нам по ступенькам, лампу на перекладину поставил и снова себя по щеке – хр-руп! И скорлупу колотую выплюнул.

Догадалась я: орехи кедровые грызет. На упыря не похож ничуточки – ладный, наружностью леп, бровьми союзен. Инда позавиднее моего красавчика будет, хоть и немолод уже – годков пятьдесят ему, а то и поболе. А голова белая, потому что седая.

– Теперь они вас не достанут, – говорит. – Добро пожаловать в мои хоромы.

Хр-руп!

Гостей я не ждал. И окружающий мир меня занимал постольку-поскольку. Приведу сравнение: вообразите себе человека, для которого время замедлилось в тысячи раз. Иными словами, все процессы, происходящие вокруг, убыстрились, слились в единое целое и исчезли. Я для них – изваяние, застывший египетский сфинкс, а они для меня – ветер, обдувающий мои бока, но в целом совершенно меня не беспокоящий. Я их не замечаю, как не заметил бы цветов на радужном диске, который, если его раскрутить, теряет все свои оттенки и превращается в белый.

Довольно метафор. Я не лирик, я сторонник точных знаний. И предпочитаю не вмешиваться в дела, которые напрямую со мной не связаны. Но как прикажете поступить, когда над вашей головой раздается женское блеяние, а потом мужицкий мат-перемат и при этом кто-то ломает двери с намерениями явно недружелюбными? Я приоткрыл крышку люка и в свете лампы увидел двоих, стоявших в обнимку. Ни дать ни взять Ромео и Джульетта, которых застигла родня, не желающая их союза. Ромео выглядел странновато – на бедрах у него болталось подобине шотландского килта. Но я отстал от современной моды. Может, так сейчас носят?

А дверь бывшей заводской кладовой уже слетала с петель, и в просвет лезли кулачищи с молотками, гвоздодерами и прочим инструментарием. Если бы можно было рассчитывать, что все закончится банальной трепкой, я бы не стал встревать. Но пахло кровавой расправой, поэтому я сделал то, что велела совесть, – дал парочке возможность укрыться. Наверное, дурака свалял, но теперь поздно терзаться.

Едва я запер люк, как наверху заходили, принялись долбить в стены и шарить в сорняках. Спасенные опасливо задрали головы, а я, чтобы вселить в них спокойствие, достал из кармана горстку кедровых орешков – моя слабость.

– Хотите?

Они отказались, я не навязывал.

– Хр-руп! Расслабьтесь, вы в безопасности. Главное, не кричать и не привлекать внимания. Потопчутся и уйдут.

Ромео с похвальной быстротой одолел волнение, в его глазах зажглось любопытство.

– Что это у вас за зиндан? Сами выкопали?

– Вы слишком высокого мнения о моих способностях. Это подпольщики постарались, еще в начале века. Первую русскую революцию помните? Хотя нет… вам тогда совсем мало лет было… хр-руп! На заводе, еще действующем, появились пропагандисты, организовали боевую группу, собирались принять участие в восстании. Кладовщик был с ними заодно, подсказал, где лучше всего вырыть яму, чтобы прятать в ней оружие и листовки. Но у тогдашних полицейских мозгов побольше было, чем у этих мокрожуев, которые там сейчас стенки ломами крушат. – Я показал на потолок. – Кстати, кто они?

– Братья мои, – пискнула Джульетта. И прибавила: – По вере.

– А, это те, что из секты «механиков»? Знаю, сталкивался… Твердолобые ребята, переговоры с ними вести бесполезно. Чем же вы им насолили?

Ромео сжато пояснил, что влюбился в девушку из сектантской общины (при этой сентенции Джульетта покраснела и потупилась) и похитил ее прямо с молебной поляны. История душераздирающая, но я не настолько наивен, чтобы в нее поверить. При желании можно было сразу указать ему на нестыковки, однако я решил не спешить. Спросил только, как его величать.

– Вадим Сергеевич. А вас?

– А меня Тимофей Ильич. Фамилия – Цорн. Предки были из Пруссии… Вы ловелас, а я геолог. Правильнее сказать, горный инженер, но с некоторых пор, по причине нехватки специалистов, занимаюсь еще и геологоразведкой. Командирован из Свердловска.

Он мне тоже не поверил – я безошибочно прочитал это по его взгляду.

– И что же вы р-разведывали в этом конспиративном подземелье: золото, алмазы?

– Вы не поверите, но золото в Пермском крае тоже присутствует. Эта область вообще очень богата полезными ископаемыми. Минеральные соли, хромитовые руды, бурый железняк… Я уже не говорю про газ и торф. Настоящий кладезь природных ресурсов… хр-руп!

– Но вряд ли все эти р-россыпи можно обнаружить в погребе.

– Сразу видно, что вы не в ладах с геологией. Я использую любые естественные и рукотворные углубления, это позволяет брать образцы пород ниже уровня почвы без каких-либо дополнительных усилий. Ходить и самому бурить скважины, знаете ли, трудоемкое занятие. А помощников мне не дали, все приходится делать одному.

Он смотрел на меня, как следователь на задержанного, чья вина наполовину доказана. Но мне в свое время доводилось выдерживать и не такие психологические натиски, так что эффект получился явно не тот, на какой он рассчитывал. Я как бы невзначай повернул лампу, стоявшую на перекладине лестницы, и свет ударил ему в глаза. Теперь вместо меня он видел черное пятно. Прием простейший, но действенный. А потом я отвлек его внимание, кивнув на закрытый люк.

– Как я и предсказывал, они ушли.

– Не совсем. – Ромео протянул руку и развернул лампу боком, чтобы она светила в угол. – Они еще в корпусе, за печью. Я слышу их шаги и р-ругань.

Меня подивила чуткость его ушей. Здесь, в трех дюймах под уровнем пола, я слышал только то, что происходило в кладовой, а она уже опустела.

– Это не беда… хр-руп! К рассвету их точно не будет, и вы сможете беспрепятственно дойти до села. Только… гм… советую вам килт свой снять, не то население черт-те за кого вас примет…

Он покраснел до корней волос и зашуршал материей, высвобождаясь из юбки.

– До села? – потерянно проронила девица, чьего имени мне так и не назвали. – А как же хутор? У меня дом, хозяйство…

– На хутор тебе нельзя! – Ромео выразил неудовольствие ее непонятливостью. – Сама говорила: в лучшем случае камнями закидают… Я тебя в райцентре пристрою или еще где-нибудь. Начнешь новую жизнь.

Я готов был поклясться, что Джульетта не выказывала горячего желания начинать новую жизнь. Ее устраивала и старая. Ромео тоже почувствовал ее настроение, хотел добавить еще что-то, но это подчистую разрушило бы легенду, которую он для меня состряпал.

Он круто повернул разговор в другое русло:

– Они ушли, я их больше не слышу. Не пора ли нам выйти наружу, а то впечатление, как будто нас замуровали заживо.

Я подумал, что у него была в жизни какая-то неприятность, связанная с пребыванием в замкнутом пространстве[2]. Спрашивать не рискнул – это было неуместно. Похоже, он не из тех, кто раскрывает душу первому встречному.

– Дам вам совет, Вадим Сергеевич: переждите еще немного. Если выйдете часа через полтора, то вполне успеете затемно дойти до Каменки… это ближайшая деревенька, а оттуда, если не поскупитесь на бакшиш, вас довезут до Усть-Кишерти с почетом, на подводе с подстилкой из сена.

– Звучит соблазнительно, Тимофей Ильич, – поддержал он мою иронию, – но перед тем, как угнездиться в подводе, я бы хотел еще раз заглянуть на молебную поляну. Обронил я там кое-что, поискать надо… Плашка меня проводит.

Плашка? Комично.

– Я? Ни за какие коврижки! – Она запротестовала так энергично, что от ее взмахов руками лампа на лестнице заходила ходуном. – Ты и без того меня перед общиной ославил… Ни о чем больше не проси!

Вот они какие, отношения между возлюбленными.

Чтобы предотвратить назревавший скандал, я взял слово:

– Вадим Сергеевич, если вы не против, я могу быть вашим проводником. Я исходил все близлежащие леса, и эта поляна мне попадалась, дорогу найду.

Джульетта-Плашка заикнулась было насчет поругания святынь, но тотчас и примолкла. Ход ее мыслей читался легко: раз кощунствует кто-то другой, то моя хата с краю. Она снимала с себя ответственность, и это ее устраивало.

Мы подождали для верности минут пятнадцать и пошли. То есть для начала покинули выгреб, постояли в кладовой, усеянной кирпичным крошевом (Плашкины братья по вере проявили изрядное тупоумие и изломали все стены). Удостоверясь, что в заводских руинах не затаился никто из этих благочестивых дебилов, вышли на простор, а вернее, наоборот, – углубились в хвойно-лиственные джунгли.

Мое лоцманство было сугубо номинальным. Ромео и без меня нашел бы путь к поляне. Во-первых, он видел в темноте не хуже рыси, а во-вторых, табун «механиков», промчавшись к заводу и воротясь обратно, оставил после себя миллиард ориентиров. Повсюду, где они следовали, валялись обломанные ветки, сбитые еловые шишки, а трава была вытоптана, точно по ней пробежала добрая сотня слонов.

Джульетта шла за нами, как собачка на привязи, не хотела отставать, но при этом боязливо передергивала плечами. Что до Ромео, то он вырвался вперед, двигался плавно и уверенно. Я знаю эту повадку – так ходят разведчики, диверсанты или те, кому по долгу службы предписано ловить противозаконный элемент. В том, что мой знакомец принадлежит к какому-либо из специальных ведомств, я не сомневался. Осталось определить, к какому конкретно. И еще – что он забыл в здешнем пошехонье?

Когда пересекали прогалину, я показал ему хорошо различимые даже в блеклом свете месяца желто-лимонные бугорки, пробившиеся сквозь стебли и образовавшие почти идеальную окружность.

– Доводилось вам видеть подобное, Вадим Сергеевич? Это лисички, но вместо них могли быть и любые другие грибы. Главный фокус в том, как они растут. В народе это называют ведьминым кольцом… хр-руп!

– Да, я читал… Кажется, никто еще не дал убедительного толкования этому явлению.

– Верно. Но есть мнение, которого придерживаюсь и я: грибы растут так необычно под влиянием магнитных аномалий или каких-то активных химических элементов. А это, в свою очередь, указывает на высокую вероятность того, что в Кишертском районе находятся подземные месторождения… хр-руп!.. Если взять территорию примерно в семьдесят квадратных верст по левому берегу Сылвы, начиная от Каменки, то она вся – своего рода ведьмино кольцо. Вот, поглядите! Лиственница в форме спирали. А вон штук двадцать елок срослись и образуют туннель… Флора реагирует на некое воздействие, природу которого нам еще предстоит раскрыть. Теперь вы понимаете, почему меня направили в Кишертский район? Я больше чем уверен, что в отношении минеральных запасов он не пустышка…

По виду Ромео сложно было установить, поверил он мне или нет. Говорил я веско, аргументы приводил правдоподобные – почему бы не поверить?

Так, перебрасываясь словесами, мы дошли до молебной поляны. Ромео своими чувствительными локаторами ловил малейшее сотрясение воздуха. Но сектанты покинули свое капище.

Раньше я предпочитал обходить эту поляну стороной. Случайное столкновение с оголтелыми «механиками» могло выйти боком. Сама по себе она не представляла для меня интереса, а то, что возвышалось в ее центре, я всегда считал кучей металлолома. Но сейчас, когда мы подошли поближе, я должен был признать, что ошибался.

– Черт возьми! Да это боевая машина! Пушки, пулеметы… хр-руп!

– Боевая машина – скромно сказано, – авторитетно заявил Ромео. – Это Царь-танк. Я читал о нем в досье… оно хранится у нас в архивах.

– У вас – это где?

– Не суть… Этот проект р-разработал в начале мировой войны изобретатель Лебеденко. Выглядит фантастично, правда? Высота – девять метров, длина, если не ошибаюсь, около восемнадцати. Два немецких авиационных двигателя «Майбах», по двести сорок лошадей каждый.

– Ничего себе! – присвистнул я. – Какую же скорость развивал этот мастодонт? Километров двадцать?

– По шоссе – чуть больше семнадцати, по пересеченной местности – десять-двенадцать. Его масса со всем снаряжением – шестьдесят тонн, не р-разгонишься. По бортам и спереди – десятимиллиметровая броня. Две пушки и, как вы заметили, пулеметы «максим».

– Внушает! Хр-руп… И что стало с этим чудищем?

О Царь-танке я никогда не слышал, и все, о чем рассказывал Ромео, было для меня полнейшим откровением.

– На фабрике в Хамовниках изготовили опытный образец. Его испытания прошли летом пятнадцатого года и выявили множество недостатков. Машина валила лес, но на болотистом р-рельефе застревала безнадежно. И при обстреле шрапнелью все эти вязальные иглы, – он прикоснулся к колесным спицам, – ломались, как хворостины. Высочайшая комиссия вынесла вердикт: танк к применению непригоден. Единственный экземпляр бросили в подмосковной р-роще, откуда он исчез года четыре тому назад. Вот, оказывается, куда его перетащили!

– Кто перетащил?

– Не знаю. Возможно, отец Статор и его приближенные… – Ромео обернулся к своей подруге. – Лучшего тотема для «механиков» не придумаешь! Транспортировать его можно было своим ходом, если моторы за столько лет еще не испортились…

Джульетта жалась к кустарнику, к нам не приближалась и посекундно осеняла себя винтообразными жестами, заменявшими у «механиков» крестное знамение.

Ромео облазил покрытого рыжей коростой титана, заглянул в башню, откуда выпирали орудийные и пулеметные дула, попинал носками сапог колесные ободы. Царь-танк оказался в куда более приличном состоянии, чем можно было рассчитывать.

– Как полагаете, Тимофей Ильич, можно ли его восстановить?

– Нет ничего неосуществимого. Немцы ставили «Майбахи» на дирижабли, у этих двигателей хороший ресурс… хр-руп! Перебрать, промыть в керосине, смазать… глядишь, и заработают. А что? Хотите передать этого монстра Красной армии и лишить «механиков» их единственного утешения?

Джульетта заохала, стала что-то вышептывать себе под нос. Я разобрал только «Великий Механизмус» и «не попусти». Ромео и бровью не повел – зазноба словно перестала для него существовать, он увлекся исследованием поляны. Покончив с осмотром танка, вытер руки об траву и поднял лежавший под колесами и продранный с двух сторон полотняный мешочек, из которого посыпались крепежные изделия – дань сектантов Великому Механизмусу.

– Если я не заблуждаюсь, здесь фурнитура от паровозов, тракторов… а вот это явно свинчено с р-рельсовых путей. Похоже, граждане сектанты в самом деле занимаются вредительством. Понять бы еще, кто и как р-распоряжается их подношениями…

Я окончательно убедился, что имею дело с чекистом или милиционером, что для меня было равнозначно. А Джульетта-Плашка – так, прикрытие. Я не встревожился, во мне прочно сидела уверенность, что меня он не тронет. Дичь, за которой он охотится, куда более жирная.

– Летит! Летит! – вскричала Джульетта, прервав течение моих помыслов и наш с Ромео диалог.

Вдали, над кромкой леса, вспыхнули светляки, они горели неярко и, я бы сказал, чахоточно – мерцали, тускнели, снова наливались блеском. Ромео забросил мешок с сектантскими гостинцами в скопление ромашек, и мы дернули под густые плети вербы, что росла за танком. Джульетта подсеменила к нам, ее колотило, как больную инфлюэнцией.

– Это он… Великий Механизмус! Сожжет, покарает!

Ромео цыкнул на нее, она поперхнулась, замолчала, и мы, все трое, легли в мокрый от росы пырей. В тот же миг рокочущая тень закрыла луну, и над лужайкой навис дисковидный объект. Он медленно снижался в каких-нибудь семи-восьми саженях от нас.

Приземлившись, он затих, в нем что-то переместилось, приподнялся поблескивающий колпак, и мы увидели двух круглоголовых существ в костюмах наподобие тех, что надевают химики при работе с ядовитыми реактивами. Они сошли по выдвижной лесенке и направились к Царь-танку. Зеленая завеса служила нам безупречной маскировкой, они ни за что бы нас не разглядели. Но и мы видели их неотчетливо. Тот, что был выше ростом, забрался под танк, пошерудил там и передал своему товарищу мешок с подарками от «механиков». Второй, третий, четвертый… Засмотревшись, я машинально поднес к губам ладонь с орешками, Ромео двинул меня в плечо, просопел:

– Тс-с-с!

Да, это вам не кино. Я застыл, выжидая, чем закончится действо на поляне. Одежда отсырела от влаги, покрывавшей наше травянистое ложе, а два пугала возле танка все еще возились с приношениями, укладывали их в свою летающую тарелку. Покончив с этим занятием, они забрались под колпак, убрали лесенку, и до нас вновь донесся рокот. По лужку побежал ветерок, пригнул траву. Тарелка отделилась от земли, на долю секунды озарилась молниями, которые перекрестили ее сверху и снизу, и вознеслась к небесам. Мы осмелились высунуться из-под вербных кос и проводили ее взглядами. Она приподнялась над вершинами деревьев и величаво уплыла куда-то на юго-восток.

Когда мы выбрались из нашего эскарпа, Джульетту прорвало:

– Верите? Теперь верите? Апостолы Великого Механизмуса за дарами прилетали… Пощадили нас, не пожгли! Эх-эх-эх!

Бухнулась на колени и давай поклоны отбивать. Мы с Ромео оставили ее наедине с молитвенной экзальтацией и вышли на середину поляны, где виднелись вмятины от опор, на которых стояла тарелка.

– Ну, вы-то, Вадим Сергеевич, надеюсь, не верите в Великого Механизмуса и его апостолов? Что это, по-вашему, было?

– Чудо техники, – ответил он. – Действует по принципу геликоптера. Обратили внимание на вертикальный взлет? А я увидел два пропеллера по краям диска. Законам аэродинамики это не противоречит. Вы, р-разумеется, слышали о р-разработках наших эмигрантов Сикорского и Ботезата?

– Да, что-то такое читал… Винтокрыл Ботезата поднялся на высоту в пять метров, так?

– Это было в двадцать втором году. Аргентинец Пескара и француз Эмишен значительно усовершенствовали конструкцию. Нынешние геликоптеры, или, как их еще называют, автожиры, поднимаются куда выше и преодолевают р-расстояния в несколько километров.

Его начитанность вызывала уважение. Нет, он не из милиции и не из угро, там сейчас все больше фокстерьеры, чья задача – выследить лису и вытащить ее за хвост из норы. А это человек иного калибра, и видно, что нездешний, прибыл издалека, возможно, из Москвы.

Но ему о моих суждениях знать необязательно. Я прикинулся, будто меня интересуют только технические аспекты.

– Да, геликоптеры уже не новинка. – Соблюдать конспирацию больше не требовалось, и я закинул в рот щепотку орешков. – Хр-руп! Однако известные мне модели выглядят совсем иначе. По крайней мере, на картинках. Здесь перед нами был диск… Это что-то оригинальное!

Моя ремарка не смутила Ромео. Он измерил шагами дистанцию между вмятинами, произвел в уме какие-то расчеты.

– Все оригинальное когда-нибудь станет обыденным, Тимофей Ильич. Вам известно, что аэроплан-зонтик был запатентован еще в конце прошлого века? А первые р-реализованные проекты появились перед войной. В частности, летающий диск американца Воута. Он был еще достаточно примитивным – с корпусом из дерева и тряпок. Р-работы по его производству финансировал, между прочим, зять Р-рокфеллера… Прошло больше пятнадцати лет, прогресс на месте не стоит. Имеем мы право предположить, что кто-то придумал и построил более совершенную модель дисковидного летательного аппарата?

– Имеем. А что вы скажете о вспышках, молниях, или как их еще назвать? Вы же видели, что диск в полете словно окружен огненным полем… хр-руп!

– А хоть бы и так. С похожими электрическими эффектами серб Тесла экспериментировал еще лет тридцать тому назад. Понимаете… Я вижу эту посудину не первый р-раз. Поначалу она впечатляет, но сейчас я пригляделся к ней внимательнее, и многие сомнения отпали сами собой. Это дело р-рук человека. Умелого, всесторонне одаренного, но – не марсианского, а нашего, земного.

– Эх-эх-эх! Не веруешь, хулу возводишь! – заспорила с ним Джульетта, осмелевшая после того, как пришельцы убрались за горизонт. – Молнии – есмь творение, человецам неподвластное. Великий Механизмус и его посланные без оружия разить умеют, ижно ран не остается…

На это у Ромео не нашлось возражений. Он признался, что и сам видел жертв, сраженных неведомой силой. И природу этой силы он пока еще не в состоянии постичь.

– С физиками бы посоветоваться… Но это позже.

Делать нам на поляне было нечего, и я вызвался проводить переставшую играть во влюбленность пару до большака, который привел бы их в Каменку. Но Джульетта заартачилась. После увиденного представления с участием круглоголовых она еще сильнее уверовала в Великого Механизмуса и вознамерилась вернуться к себе на хутор. Предупреждения относительно того, что ее там растерзают как еретичку и предательницу, не подействовали.

– Простят! Простят! – приговаривала она, впав в религиозный транс. – В ноги отцу Статору повалюсь, слезами омою… Он добрый, он меня ценит, не отдаст на растерзание…

– Эх-эх-эх! – закончил за нее Ромео и повернулся ко мне. – Видите, Тимофей Ильич, как просто р-разнежить людей благами цивилизации и к чему это приводит? В чем мощь секты «механиков»? Отец Статор подбирает паству из тех, кому осточертел р-ручной труд. Скажете, таких миллионы? Да. Но в основном это темные крестьяне, которые боятся новшеств. Они жалуются на ломоту в костях и на мозоли от поденной р-работы, но при этом шарахаются от техники, которая могла бы облегчить их долю… А «механики» не боятся, они на технику молятся. За преданность Великий Механизмус дарит им пылесосы, электроутюги, машины для скашивания травы… Вы представляете, сколько пота проливает среднестатистический мужик, заготавливая сено для своей коровы? А моторизованная косилка английской фирмы «Арко» многократно снижает трудозатраты. То же касается стирки, глажки, приготовления еды… В ближайшем будущем человечество переложит всю домашнюю р-рутину на механических помощников и совершенно обленится. Мы впадем в зависимость от бытовых приборов, и я не знаю, хорошо это или плохо… Посмотрите на Плашку. Ей на хуторе грозит смерть, но она идет туда сознательно, потому что не может отказаться от уклада, к которому успела привыкнуть. Жить по старинке – это уже не для нее. Гладить белье сковородкой, варить суп в чугунке? Увольте! Ее мышление перестроено, и с этим ничего не поделать…

Он все больше распалялся, клеймил притихшую Джульетту на разные лады, а я должен был признать, что в его обличениях есть резон. Безусловно, тот, кто придумал секту «механиков», был хорошим психологом. Крестьяне, ремесленники, все эти, выражаясь устаревшим языком, разночинцы, не убоявшиеся нововведений, оказались пойманными, как пескари на крючок, и теперь, чтобы не расстаться с вошедшими в их обиход приспособлениями, готовы были сделать что угодно – хоть узкоколейку развинтить, хоть общественную сноповязалку разобрать.

– С приверженцами культа все понятно… хр-руп! Но какой навар получает Великий Механизмус? Я имею в виду тех пилотов, что управляли диском и забрали хлам с поляны. Если бы их целью была организация аварий и прочих диверсионных актов руками сектантов, они не стали бы возиться с открученными гайками.

– В мешках были не только гайки. Я видел молотки, кирку… Все это наверняка стянуто из районных мастерских. Не такой уж и хлам. Сектанты поставляют его в изобилии, и, думаю, он идет по назначению – но какому? Это еще одна нерешенная загадка. Р-равно как и то, откуда наши марсиане получают приборы, которые затем великодушно отдают своим почитателям?

– На этот раз они, как вы видели, ничего не привезли. Возможно, их запасы иссякли.

– Сомневаюсь. Не привезли сейчас, привезут попозже. Апологетов надо поощрять, иначе они утратят р-рвение и р-разбегутся…

Заговорившись, мы позабыли про Джульетту. А она зажала уши, чтобы не слышать наших надругательских речей, и припустила по примятым травам в перелесок, над которым уже занималось рассветное зарево. Ромео попытался остановить ее окриком – ее это нисколько не тронуло.

– Вот чумичка! Дурында тупоносая! – выругался он и деловито оповестил меня: – Я за ней. Не хватало еще, чтобы ей в самом деле суд Линча устроили. Эти могут… Вы со мной или как?

Ничто не мешало мне распрощаться с ним. Я не был ему обязан, а дальнейшее пребывание в одной с ним компании могло доставить мне неудобство. Тем не менее овладевший мною задор пересилил разумные доводы. Я все еще не мог решить, насколько опасен этот тип лично для меня, требовалась дополнительная информация, для чего надо было находиться бок о бок с ним.

Мы отказались от намерения догнать сбежавшую дуреху, не было даже необходимости держать ее в поле зрения. Куда бы она от нас делась? Мы ведь знали, что стремится она к хутору, а дорога туда от молебной поляны известна нам обоим.

Когда, по моим подсчетам, до поселения «механиков» оставалось с полкилометра, Ромео неожиданно затормозил и вцепился в мою тужурку. Жестикуляцией дал понять, что дальше надо идти на цыпочках, со всей возможной предусмотрительностью. Неслышно, как два ирокеза, мы продвинулись еще метров тридцать и притаились за поваленной сосной. Уже совсем развиднелось, и передо мной в розовых лучах восходящего солнца предстала сцена из мелодрамы. Между деревьями стояли отец Статор (этого шута, увешанного побрякушками, я раз-другой наблюдал среди сектантов) и дама, обвивавшая руками его шею. Почему я употребил слово «дама»? Не потому, что она была одета как аристократка или какие-то черты ее внешности наводили на догадку о дворянском происхождении. Нет. Просто по сравнению с крестьянками, на которых я вдоволь насмотрелся, блуждая по Кишертскому району, она гляделась воистину грациозно и по-настоящему женственно.

– Олимпиада? – сорвалось с уст Ромео.

Двух мнений быть не могло: он питал к ней отнюдь не товарищеские чувства. Нахмурился, в глазах ревность. А то, что его соперник – пламенный служитель Великого Механизмуса, карамболь вдвойне. Поведение отца Статора и женщины нельзя было назвать двусмысленным: они обнимались нежно и в то же время страстно, он лез ей пятерней под кофточку, а другой рукой похлопывал пониже спины. Все это делалось молча, сопровождалось лишь всхрапами, похожими на конские. Я не видел выражения его лица, потому что он стоял ко мне в профиль, и только острый нос высовывался из-под накинутого на голову капюшона. Зато лицо дамы, которую Ромео назвал Олимпиадой, явилось нам во всей красе – разрумянившееся, с приоткрытым от горячечного дыхания ротиком, с подернутыми хмельной поволокой глазами… Не похоже, чтобы старец давал наставления духовной дочери или выслушивал ее исповедь. И старец ли он? Вон с каким вожделением тискает ее, прижимает к себе…

Слегка пришибленные открывшейся перед нами пикантной пантомимой, мы на минуту остолбенели. Наверняка, подожди мы еще немного, пантомима сделалась бы совершенно непристойной, но из-за кустов дикой смородины вылетела растрепанной пичугой Джульетта-Плашка. Она заметно хромала – наверное, от спешки подвернула ногу, поэтому явилась позже нас, зато сразу в партер. При ее появлении любодеи отскочили друг от друга, Олимпиада побагровела еще гуще, а отец Статор разразился тирадой, из которой я не разобрал ни слова – мешал шелест листвы, ожившей под утренним ветром.

Джульетта, как и обещала, плюхнулась коленями на отсыревшую моховую подстилку, заломила руки и умоляюще заголосила. Бесстыжее поведение пастыря нисколько ее не озаботило – уже ведала за ним такие грешки или считала, что ему все дозволено?

Зажатость испытывала одна Олимпиада. На первый взгляд она не обладала ни самоуверенностью отца Статора, ни простосердечием Плашки. Топталась в сторонке, куталась в наброшенную поверх кофточки шаль и мечтала, видно, поскорее уйти. Отец Статор, отвлекшись от распеканий и назиданий, перемигнулся с нею, и она скрылась в просеке. Водевиль продолжался с участием двух персонажей. Длился он недолго. Отец Статор простер длань, шлепнул Джульетту-Плашку по темечку и велел встать. Она ломалась, размазывала прядками волос слезные потеки на щеках. Тогда главный сектант, которому надоела эта комедия, зашел сзади и дал послушнице пинка, от чего она разом подскочила и принялась мелко-мелко кланяться.

Прощена, понял я. Отец Статор – не болван, чтобы разбрасываться ценными кадрами. Плашка, надо полагать, посвящена во многие альковные тонкости его не всегда праведного жития. Нехорошо, если молва об этих тонкостях разойдется среди сектантской братии. С него бы сталось заставить послушницу умолкнуть навеки, но лучше иметь в распоряжении живого доверенного, чем мертвого. «Механический» пастырь рассудил, что преданная девчонка ему еще пригодится, а то, что она допустила слабину и спуталась с неверным, даже удачно. Будет лишний повод припугнуть ее, чтобы покрепче удержать на привязи. Она пусть и глупа, но должна понимать, что отцу Статору достаточно сказать «ату», и ее раздавят, как мокрицу.

Солнце уже поднялось над бором. Пора и честь знать. В полдень у меня назначена встреча, которую нельзя пропустить. И как ни жаль, с Ромео придется расстаться, ибо сопровождающие мне ни к чему.

Я подыскивал подходящие слова для прощания, но он опередил меня. Встал в позу шерифа, который застиг гангстера на месте преступления, широко расставил ноги и сунул руку в правый карман. Вот и началось… И что мне было не скрыться раньше?

– Тимофей Ильич, – пропел он с задушевностью, не предвещавшей ничего хорошего, – а все-таки: кто вы такой? Документики ваши можно посмотреть?

Я разыграл оскорбленное самолюбие.

– С какой стати? Я документы каждому встречному-поперечному не показываю, не обессудьте.

Я сделал попытку обойти его, но он вынул из кармана черный шпалер с ребристой рукояткой и уткнул его дулом мне в подвздошье.

– Какой вы торопыга! Куда спешите? Назад в свою берлогу? Я же не совсем олух, сообразил, что вы туда не на пять минут залезли, чтобы горную породу зубилом поскоблить. Там тюфяк лежал, не прогнивший, свежий… Станете утверждать, что на нем еще первые р-русские р-революционеры почивали? И кстати, где же ваш геологический инвентарь? Что-то не видать… А?

И в кого ты такой умный? Недооценил я тебя на свою голову.

– Так-то вы, Вадим Сергеевич, за спасение благодарите? Если бы не я, «механики» бы вам разводными ключами черепок проломили и над вашим бездыханным телом сектантскую мессу справили.

– За спасение благодарю, но сути это не меняет. Потрудитесь проследовать со мной в Усть-Кишерть, где мы установим вашу личность. Коль ни в чем не замешаны, я перед вами прилюдно извинюсь и за свой счет вам в пермской р-ресторации столик накрою. Отобедаете как нэпман. Идет?

Увы, не светил мне нэпманский обед. И появление в Усть-Кишерти было для меня равнозначно самоубийству. Я поднял руки, делая вид, будто сдаюсь, но тут же с силой опустил их, ударив сверху вниз по пистолету. Бахнул выстрел, пуля, хвала Великому Механизмусу, прошла у меня по ноге, пострадала только штанина. Я выбросил вперед кулак по всем правилам бокса, но мой противник оказался изумительно прытким и с быстротой мангуста отбежал шага на три назад. Снова наставил на меня пушку, приказал:

– Ни с места! Я из ОГПУ!

Мне было все равно. Я отломил от поваленного дерева сучковатую палку и взмахнул ею. Защита так себе, но другой нет. В конце концов, застрелит – значит, застрелит. Не век по лесам хорониться.

Он выцелил мою голень, хотел подковать, но пистолет осекся.

– А, чертово отродье! К стенке таких оружейников…

Я швырнул в него палку, он затряс ушибленной кистью, пистолет полетел в брусничник. Воодушевленный, я ринулся врукопашную, но Ромео, гибкий, как виноградная лоза, ушел вправо и саданул мне костяшками пальцев в печень. Ох ты ж!.. Я не считал себя дилетантом по части мордобоя, прошел некогда усиленную подготовку, но он меня превосходил. Опять же двадцатилетняя разница в возрасте…

Я перешел к глухой обороне, отражал его удары, которым позавидовал бы чемпион мира по кулачному бою Уильям Смит. Надежда была лишь на то, что выстрел и шум драки привлекут хуторян, они сбегутся, и в образовавшейся кутерьме я как-нибудь сумею выскользнуть. Согласен, план хилый, но мозги застопорились, и сгенерировать что-то более здравое никак не удавалось.

Ромео засандалил мне в ребра, и во внутреннем карманчике тужурки отчетливо хрупнуло. Скорее по наитию, нежели осмысленно я запустил руку в пазуху, вынул маслянистое сеево – сплющенная ореховая мякоть вперемешку с осколками скорлупы – и сыпанул им особисту в лицо.

Эффект превзошел ожидания. Глаза Ромео запорошило, он стал тереть их, награждая меня проклятиями. Я без промедления выдал недурной апперкот, а потом еще поддал ногой, и мой враг рухнул в колючки. В запале я выворотил из дерна увесистый камень. Битва могла увенчаться кровопролитием, однако я представил себе расквашенную черепную коробку, вытекающую из нее субстанцию омерзительного вида… Нет, не смогу. Я не маньяк, которому доставляет удовольствие процесс лишения жизни себе подобного. Мне приходилось убивать людей, но это было в чаду сражения, в жаркой сумятице, где все решали мгновения – либо ты, либо тебя. А вот так – проломить камнем голову лежащему, который и сопротивляться-то сейчас не в силах… Нет!

Ромео завозился в колючках, я бросил оружие пролетариата в ямку, откуда перед тем извлек, и дал ходу по направлению к молебной поляне. Вряд ли очухавшийся чекист станет меня преследовать. В незнакомом лесу, с неисправным пистолетом – чревато. Из соображений безопасности я, как русак, сделал несколько ложных петель и лишь после этого взял курс к Змеиной горке – именно там была назначена встреча.

Солнце взбиралось все выше, время поджимало, я перешел со спортивной трусцы на более быстрый аллюр. Внезапно, когда я взбегал на пригорок, поросший мятликом и душицей, под ногами разверзлась бездна, и земное притяжение увлекло меня в нее. Я пролетел метра три, ударяясь о торчавшие отовсюду выступы, и упал плашмя в какую-то полость, темную, как склеп. Приложившись со всего маху, долго не мог встать, испугался даже, что повредил позвоночник. С трудом приподнял веки, на радужных оболочках плясали звездчатые крапинки, перевитые белыми расплывающимися лентами. Я со стоном перекатился на бок, потом на спину. Надо мной горело солнечным светом круглое отверстие – то, в которое я провалился. Выбраться отсюда можно было только с помощью веревки, а ее у меня не было.

К счастью, позвоночник уцелел. Все говорило о том, что я отделался ушибами, нет ни переломов, ни вывихов. Зажженная спичка немного рассеяла тьму, и я обнаружил, что подземная каверна, куда меня угораздило попасть, представляет собой продолговатый аппендикс и простирается шагов на двадцать. Я быстро обошел ее – она не имела других выходов на поверхность, кроме того шурфа, через который я попал сюда. Судя по сглаженным обводам без признаков обработки, она не была рукотворной шахтой. Я знал, что Пермский край богат на карстовые пещеры. Самая знаменитая находилась не далее как в двадцати километрах, у села Филипповка. Полсотни смежных гротов, растянувшихся на восемь километров! А более мелкие пещеры попадались чуть ли не на каждом шагу…

Но что это? Я услышал стук – словно кто-то долбил киркой в известняковую толщу. Со стены посыпалась белесая труха. Я перестал зажигать спички и спрятался в подходившей мне по росту вывал, застыв в нем, как статуя в музейной нише.

Стена обвалилась, и в мое узилище протиснулись двое узколицых азиатов в косматых шапках. У них были факелы, наполнившие пещеру оранжевыми всполохами. Азиаты прошествовали вперед, бегло осмотрелись. Меня скрывала от них доломитовая глыба-заслонка, отбрасывавшая непроглядную тень. Я поостерегся обнаруживать себя. Не факт, что незнакомцы, блуждающие под землей и вооруженные шанцевым инструментом, приняли бы меня с распростертыми объятиями.

– Ати! – прозвучало с отголосками. – Арген… Сорни-эква атим.

– Минэгум…

Язык был похож на вогульский, я им не владел, но понял, что эти представители малой народности что-то ищут и не находят. Они убрались, всполохи погасли, я вышел из-за доломитовой плиты и прополз в образовавшийся проем. За ним была длинная штольня, и я очень надеялся, что она выведет меня наружу. Куда повернуть? Я левша, поэтому повернул влево. Сначала шел, чиркая спичками, но когда их осталось с гулькин нос, убрал коробок в карман и двинулся ощупью.

Мне казалось, что я ощущаю на лице дуновение воздуха, надежда на освобождение крепла. Но она едва не была похоронена вместе со мной, когда из-за изгиба тоннеля вышли уже знакомые мне летуны в шлемах и наглухо закрытых костюмах. Столкновение с ними представлялось мне еще более нежелательным, чем с копателями-вогулами. Каким-то чудом я среагировал и по-крысиному забился в боковое ответвление (они попадались тут сплошь и рядом).

«Марсиане» прошли мимо, авантажные, исполненные величия. На шлемах полыхали электрические фонари.

Ушли… На меня из расщелин сочилась студеная вода, но я простоял не помню сколько, прежде чем продолжил путь. Напряженные до предела нервы вибрировали, я впадал в трясучку от любого шороха.

Скитания по пещерным коридорам длилось невыносимо долго. Когда я непостижимым образом набрел на спасительный выход и очутился под открытым небом на речном прибрежье, солнце уже клонилось к закату. Еще часа полтора или два ушли на то, чтобы определить мое точное местонахождение и дойти на утомленных, плохо гнувшихся ногах до пункта назначения. Я уже не чаял никого застать, а больше того боялся, что первыми сюда нагрянут сослуживцы Ромео в фуражках с лакированными козырьками. Но фатум нынче мне благоприятствовал. Стражей порядка не наблюдалось, зато он, мой верный старший брат, сидел на рассохшемся пеньке, бликовал непокрытой лысиной и курил смердячую цигарку.

– Вот и ты! – просиял он, когда я, взопревший и запыхавшийся, вывалился из молодого ивняка. – А я уж заждался, клопа тебе в онучи…

Что я делаю? Зачем? Сумбур, сплошной сумбур и туман… Надо успокоиться, взять себя в руки. Но как? Чувства раздирают на части, я давно не владею собой, меня как будто несет по течению – бурливому, неодолимому, – и сил нет противиться, но при этом нужно держать эмоции под спудом, чтобы, не дай бог, никто не узнал, иначе засрамят, опозорят, и тогда…

Тихо, тихо! Сердце, уймись!

Говорят, испанцы, обращаясь к любимым, называют их не «солнышко», а «небушко». Вот и я… смотрю в твои бездонные глаза, и хочется назвать тебя небушком. Потому что ты для меня – неохватный простор, беспредельность, заполнившая все сущее. Ах, если бы я могла, я бы растворилась в тебе без остатка, стала бы твоей частью… пусть даже крохотной частичкой… и уже ничто не разлучило бы нас.

Я выталкиваю из себя эти путаные строки и думаю только о тебе. К тебе обращаюсь, твоей оценки жду. Да что там! – тобой живу. Вижу тебя как наяву: смешная хламида, которая, как ни странно, нисколько тебя не портит, каштановые завитки, выбивающиеся на лоб, и лазурь, лазурь, что брызжет из-под ресниц… Какое блаженство быть рядом с тобой, отдаваться тебе, впитывать твои ласки, пить твои поцелуи! В те минуты, когда тебя нет поблизости, я изнываю от телесного голода, горю в предвкушении нового свидания. Душу распирает любовь и одновременно сковывает страх. Да! Я боюсь, что не совладаю с собой и допущу роковую оплошность, которая уничтожит наше хрупкое счастье…

Тихо, тихо! Надо успокоиться. Надо все по порядку. Сейчас… С чего же начать?

Помню, как отправила глупенькую Плашку передать тебе, что со встречами лучше повременить. Очень мне не понравился товарищ Вадим из Москвы. А вот я ему – наоборот. Смотрит на меня, как топтыгин на мед, облизывается. Не к добру это! А когда они с Кудряшом застали меня утром на улице (шла от тебя, мое небушко), у меня внутри все оборвалось. Что, если выследят, вызнают, поймают? Не позора страшусь, не тюрьмы – того, что отнимут меня у тебя и никогда больше не увидимся. Тогда и блаженству конец, и мечтам, и всему моему существованию, потому что…

Тихо! Еще раз сначала.

Плашку-то я отправила, но всю ночь ходила по избе, как неприкаянная. Легко сказать: давай повременим! Но разве можно сдержаться, когда двое суток тебя не видела? Словом, как только зорька зарделась, выскочила из дома и – к тебе на хутор. Нет, ты не думай, я перво-наперво на чердак посмотрела, где у меня товарищ Вадим с заезжим этнографом обосновались. Закрыто у них было, спали. Я через калитку не пошла, она стучит громко. Обогнула избу, потом через огород, за морковными кудельками канавку перепрыгнула и – к лесу. Вырубкой, вырубкой, подальше от села. Бежала, ног под собой не чуяла. А в груди вместо «тук, тук, тук!» – «ты, ты, ты!». И на каждом выдохе: «Небушко! Радость моя!»

Повезло: вы с паствой с ночного моления возвращались. Я часто спрашивала, зачем тебе этот цирк. Переделать людей можно только посредством образования. Поймут они физические законы, откроют для себя Ньютона, Фарадея, Менделеева, Маркони – и перестанут считать новейшую технику порождением Люцифера. Метод замены одной религии на другую не имеет перспектив, это нам еще в пединституте объясняли. Хомо сапиенс, в мозгу которого все зиждется на вере, без понимания причин и основ, так и остается невежественным папуасом. Он, как обезьяна, научится переключать рычажки на машинке для стрижки газонов, но будет смотреть на нее не как на механического слугу, а как на материализацию божественного промысла, которой надобно отбивать поклоны, чтобы она снисходила до нужд обыкновенного смертного и…

Но я не могу с тобой спорить. Ты доказываешь, что начинать правильнее от обратного: народные массы в большинстве своем настолько отсталы, что вложить им в умы Фарадея с Ньютоном невозможно. Иные из них и букварей еще не осилили – куда им до магнитных полей и периодических таблиц! Поэтому для старта в светлое будущее необходима модернизация религиозных понятий. Долой старика с бородой на облаке, который уже тысячи лет апатично взирает с высоты! На смену ему приходит Великий Механизмус. Он активно участвует в построении новой земной жизни, наделяет своих неофитов вещами, которые реально облегчают их бытовое бремя. Великий Механизмус не бросает людей на произвол судьбы, он не глух, не жаден, откликается на просьбы. Поверить в него намного проще, чем в христианскую, мусульманскую или иудейскую абстракцию. К чему это приведет? К тому, говоришь ты, что необразованные низы вслед за пролетарской революцией примут техническую и добровольно, сознательно потянутся к знаниям. Они уже слушают на политинформациях лекции о марксизме-ленинизме, их интересуют происходящие преобразования, и самый безграмотный батрак силится преодолеть свою неученость и понять, что такое «социализм». Хотя раньше он совершенно не интересовался ни политологией, ни обществоведением. Так и с точными науками: сперва народ должен получить результат, оценить его преимущества, а затем, как следствие, заинтересоваться изучением технологической цепочки, а также связанных с ней выкладок, обоснований, математических формул, и…

Куда-то меня опять понесло. Я повторяю твою аргументацию не потому, что хочу убедить себя в твоей правоте, а потому, что это невыразимое упоение – цитировать тебя и видеть за чередой букв, написанных на бумаге, твои чувственные губы, проговаривающие слово за словом, слышать твой колдовской голос. Он манит меня, чарует, обезоруживает, под его воздействием я становлюсь податливой и беззащитной. Ты говоришь, и через миг я вся в твоей власти. Какая сладкая, какая мучительно-отрадная магия! Моя бабушка, будучи еще сравнительно молодой, приговаривала иногда: «Ангелок босыми ножками по сердечку пробежал». Теперь я ее понимаю…

Итак, вы пришли из леса, все были чем-то обеспокоены и, как мне показалось, разозлены. Чуть погодя я узнала от тебя, что на молебен пробрался под чужой личиной лазутчик, и, судя по твоему описанию, это был товарищ Вадим. Но тогда я ничего еще не знала, меня жгло нестерпимое желание поскорее прильнуть к тебе, обхватить руками и глубоко – до головокружения! – вдохнуть твой аромат… Паства разошлась по домам, а я подбежала к тебе и потянула назад, под защиту деревьев, где никто бы за нами не подсмотрел.

Мы удалились от хутора, уединившись в нашем любимом лесном закутке, у сухой, давно упавшей сосны. Здесь мы, бывало, проводили целые часы в неге и страстном томлении. Но сейчас я не заметила в тебе того огня, который опалял и пробуждал во мне стихию. Я спросила, что случилось, и услышала от тебя о ночном инциденте. Товарищ Вадим устроил на поляне переполох и сбежал. Посланные тобой вдогонку люди сообщили, что его сопровождала Плашка. Вот уж от кого я не ожидала подлости! Их потеряли возле заброшенного литейного завода, и была абсолютная неизвестность по поводу того, как они поведут себя дальше.

Я дала обещание, вернувшись в село, проследить за товарищем Вадимом и выяснить, не готовит ли он облаву на хутор. На всякий случай, посоветовала я, пусть твои прихожане попрячут все, что может их уличить, – как они делали перед милицейскими рейдами.

Сказанное мной немного успокоило тебя. Твоя ладонь легла мне на грудь, и меня словно пронизало током. Я приготовилась испытать долгожданную эйфорию, но откуда ни возьмись вынырнула Плашка. Она упала перед тобой и стала вымаливать прощение. Из ее беспорядочных признаний я поняла, что товарища Вадима спас от преследователей какой-то лесной анахорет, представившийся геологом-изыскателем, и они еще раз побывали на молебной поляне, где видели такое… такое… Плашка тщилась описать то, чему стала свидетельницей, но от переживаний буквально захлебывалась словами.

Наши с тобой отношения не были для нее секретом за семью печатями, и все же я стушевалась, кровь прилила к лицу. Плашка, сгоравшая от собственного стыда, не придала значения тому, что застала нас вдвоем в обнимку на лоне природы. Ее занимало одно: отпустишь ты ей грех или нет. Но мне, хоть я и не получила желаемого, неудобно было маячить рядом с вами. Я перехватила твой взгляд, безмолвно показала, что ухожу в село. После твоего рассказа мне тоже сделалось тревожно, и теперь нельзя было упустить товарища Вадима. Я не позволю ему навредить тебе!

Усть-Кишерть уже восстала ото сна: на выгонах паслись быки и телушки, во дворах лаяли псы и кукарекали петухи. Мой чердак был раскрыт, я не обнаружила там ни товарища Вадима, ни этнографа. Заглянула в милицейскую усадьбу, поинтересовалась у надзирателя Птахи, который, выйдя из сеней, потягивался на крыльце, где субинспектор Кудряш.

– Н-н-н-н-н… – завел Птаха свой заевший фонограф. Не договорил, кособоко намалевал на дощечке:

«Ни знаю. Сутра ушол».

Тревожность нарастала. Уроков сегодня не было, и я занялась прополкой грядок, чтобы как-то отвлечься. К середине дня появился этнограф, зачем-то отчитался передо мной, что был в стойбище у вогулов, принимал участие в похоронах Санки, чье тело привезли из Перми после медицинской экспертизы. Санку мне было непритворно жалко. Из вогулов, ходивших ко мне в школу, он делал наибольшие успехи, все схватывал на лету.

– Благодарю вас за приют, – пробрюзжал этнограф так уничижительно, что любой бы догадался: приютом он крайне недоволен. – Ухожу к вогулам, они без меня в ипохондрию впали. Лето еще поживу у них, воспользуюсь гостеприимством… А по осени, когда похолодает, уеду в Пермь – подводить итоги исследований и писать диссертацию.

«Не задерживаю», – хотела съязвить я, но придержала язык. Уходит – замечательно. Лишних глаз вокруг меня и так в достатке. Но где же все-таки товарищ Вадим?

Он объявился после обеда, в синяках, ссадинах и с воспаленными глазами. Если судить по внешнему виду, побывал в переделке. Но Плашка утверждала, что при ней он ни с кем не дрался, от твоих опричников они скрылись, отделавшись двумя-тремя ушибами. Да, ты дорого дашь, чтобы узнать, кто и где его так отмутузил, но я – прости! – не сумела ничего выведать. На прямой вопрос «Ах, что это с вами?» он отговорился так же бесхитростно: гулял по лесу, шел через бурелом, споткнулся, упал… Пересказывать откровенное вранье не вижу смысла.

Он умылся у колодца, попросил у меня немного муки – припудрить разбитое лицо, а потом неожиданно завел разговор об истории Кишертского края. Расспрашивал, когда я сюда приехала и знакома ли со старожилами, которые помнят события начала века, в особенности революционные выступления на заводе в девятьсот пятом году. Я сказала, что в школе, в музейчике, который я же и организовала, имеются кое-какие архивы. Это то немногое, что уцелело в Гражданскую, когда в Усть-Кишерти шли бои с Колчаком. Товарищ Вадим обрадовался и попросил меня показать эти архивы.

Надеюсь, я не поступила опрометчиво, и ты не будешь меня распекать, как Плашку? Этим бумагам больше двадцати лет, уже и завод не существует, и работавшие на нем литейщики по большей части разъехались по всему Уралу. Я не в состоянии объяснить, что подвигло товарища Вадима ворошить прошлое нашего района. Он часа три просидел в учительской, обложившись пыльными папками, которые я достала с верхней полки шкафа. Перебрал все до последнего листочка и вроде бы не разочаровался. Поблагодарил меня и напоследок полюбопытствовал, не видела ли я сегодня субинспектора Кудряша. Я честно ответила, что нет, он сложил папки в шкаф и собрался уходить. О тебе не было произнесено ни слова. Я очень надеялась, что Плашка не разболтала ему о наших свиданиях.

Но если и так, то мои опасения относительно тебя все равно не улеглись. Товарищ Вадим скрытен, как все чекисты, и понять его намерения мудрено. Мне не хотелось выпускать его из виду, и я решила – ты же не рассердишься? – использовать его симпатию ко мне, которую он не скрывал. Мы не в городе, поэтому я не могла пригласить его ни в ресторан, ни в театр, ни в синема. Оставалось одно: предложить ему зайти ко мне и вдвоем поужинать.

– Вадим Сергеевич… – Мне стоило определенных усилий изобразить, будто я испытываю перед ним вину. – Я не очень гостеприимная хозяйка – загнала вас на чердак, вы ютитесь там, как нищий…

– Олимпиада Юрьевна, – не дал он мне докончить, – слово «нищий» в нашей стране с октября семнадцатого года перестало быть оскорблением. Так что я не в претензии.

– Но вы думаете обо мне как о нелюдимой буке. Не отпирайтесь, я вижу…

И далее я живописала ему, как вкусны ранние грибочки, поджаренные на постном масле и приправленные сметаной. У него слюни потекли, правда-правда! И, как следовало ожидать, он не стал отнекиваться, пошел за мной.

И вот мы сидим с ним у меня в горнице, он уплетает мою стряпню, а я подливаю ему настоянную на хрене самогонку, которая на кого угодно действует как сыворотка правды. Но товарищ Вадим – стойкий оловянный солдатик, пьет и не пьянеет. То есть, может быть, и пьянеет, но по нему не скажешь: за речью следит, язык не заплетается. Разве что взгляды, которые он на меня бросает, становятся все более нескромными. Но отчасти это я его провоцирую: сбросила шаль и расстегнула две верхние пуговки блузки, как бы ненароком приспустив ее с плечика. А что? В избе жарко, печь, пока я готовила ужин, раскалилась, не спасают и раскрытые настежь окна.

Видишь, я ничего от тебя не скрываю и верю, что не заслужила твоих упреков. Я не чувствую к этому человеку ни приязни, ни тем более влечения, но мне отрадна мысль: пока он здесь, передо мной, и пока я заигрываю с ним, ты будешь в безопасности.

О чем мы говорили? Его в основном занимали кишертские леса, но о хуторе и молебной поляне не обмолвился ни разу.

– Олимпиада Юрьевна, если бы вы захотели укрыться как можно надежнее, куда б вы подались? На старый завод? На Змеиную горку? В стан к вогулам?

К чему клонит? Мне не нравились его расспросы, хоть они впрямую и не касались тебя. Я подлила ему еще самогонки, а от ответа постаралась увильнуть, сказала, что по малолюдным местам предпочитаю не ходить – это не к лицу одинокой девушке, поэтому о Змеиной горке и старом заводе знаю понаслышке, да и у вогулов не гостила – они сами ко мне приходят заниматься. Что до игр в прятки, то от кого и зачем скрываться? Мне и в своей избе хорошо.

За окнами уже смеркалось, когда он наконец захмелел. По-прежнему не сводил с меня глаз, будто хотел насквозь продырявить. Я обдумывала, что стану делать, если он начнет ко мне приставать. У печки лежали березовые полешки. Обнаглеет – шандарахну по голове. Или укушу. Способов много.

Он не наглел и с приставаниями не лез. Сидел напротив меня, серьезный, немигающий, а после взял со стола ложку за черенок и стал ее раскачивать, как маятник. Что возьмешь с пьяного! Это было самое безобидное, чем он мог тешиться, и я слегка успокоилась.

А дальше произошло не совсем понятное. Я не пила спиртного, однако на меня внезапно нахлынула сонливость, все, что я видела вокруг, стало подрагивать и растекаться. Неприятных ощущений не было, просто я как-то незаметно для себя потеряла нить разговора, замолчала. Безмолвствовал и товарищ Вадим. За это я была ему благодарна, потому что мне совершенно расхотелось продолжать застольную беседу, и без того тягостную. Я будто задремала, не опуская век. Передо мной проносились обрывки призрачных видений: мы с тобой целуемся у сосны, ты провожаешь меня через лесную пройму, щекочешь мне висок своим дыханием, называешь милой и любимой… просишь беречься злопыхателей и получше припрятать то, что мне пришлют завтра… Ночью придут твои верные янычары брат Шатун и брат Сальник (какие смешные имена ты им даешь!) и все заберут, мне, как и раньше, ни о чем не надо беспокоиться. А затем снова о любви, о твоих страданиях, когда мы в разлуке, сколь бы мимолетной она ни была, о том, как ты маешься из-за невозможности соединить наши судьбы, потому что дело не только в твоем духовном призвании, но и в неготовности общества отринуть ханжество и принять предопределенное природой. Я соглашаюсь с тобой, я отдаю себе отчет: да, наш удел – встречаться тайно, мы вечно будем белыми воронами, изгоями, отщепенцами, а если нас выставят на всеобщее обозрение, то это будет последний наш день, ибо свора недобитых святош и социалистических морализаторов заклюет нас, как…

Что со мной? Наваждение разом спало, фантомы исчезли, и я опять очутилась за столом, тет-а-тет с товарищем Вадимом. Пролепетала смущенно:

– Простите. Я немного… задумалась.

– Я тоже. – Он положил ложку и поднялся. – Спасибо за угощение, Олимпиада Юрьевна. Вы бесподобно готовите, и вообще… я понятия не имел, что вы такая р-разносторонняя.

Хмель с него как рукой сняло. Он, не покачнувшись, вышел в сени, я, захватив шаль, пошла за ним. Куда он сейчас – к себе, на чердак?

– Спокойной ночи. – Он пожал мне пальцы и шагнул за порог. Заскрипела дорожка.

Нет, не на чердак. Подошел к калитке, остановился неподалеку от яблони, куда глупыш Санка днями ранее подвесил зайца, принесенного в подарок. Мне не терпелось открыть дверь, которую товарищ Вадим затворил за собой, но я не отважилась. Я однажды убедилась, что слух у него исключительный, а село уже угомонилось, ночью все стихло, и всхлипывание петель разнесется на весь двор. Все, что я позволила себе, – присесть и заглянуть в замочную скважину, она у меня широкая, как окуляр микроскопа из школьного биологического кабинета. Через нее и наблюдала, как мой жилец облокотился на перекладину забора и, замерев в полусогнутой позе, над чем-то размышлял.

У меня не шли из памяти его слова, произнесенные на прощание. Что за разносторонность он имел в виду?

Картина передо мной была статичной, внимание притупилось, и я едва не пропустила момент, когда из-за яблони выскочил некто и занес над товарищем Вадимом сжатый кулак. В кулаке блеснула полоска стали – ее осветил всплывший над крышами лунный серп. Весь двор был залит мертвенной желтизной, и в ней, как в киселе, вязко барахтались двое. Товарищ Вадим избежал удара ножом, перехватил руку нападавшего и пытался повалить его на землю. Тот не поддавался, оба хекали и рычали, но делали это не очень громко – ни тот, ни другой не хотели, чтобы сбежались посторонние.

Как же я жалела, что не могу с тобой посоветоваться! Выбежать, позвать соседей? Но пока кто-нибудь отзовется, я сама попаду под раздачу. Ждать? Но если бугай с ножом (а это был именно бугай, судя по комплекции) зарежет московского гостя и удерет, я так и не узнаю, кто это был.

Все, однако, решилось иначе. Товарищ Вадим изловчился, провел борцовский прием, который я почти не разглядела из-за его стремительности и неяркого освещения, и заломил нападавшему руку за спину.

– Гхы, гхы… клятая хребтина! – долетел до меня знакомый сип. – Кабы не стрельнуло, шиш бы ты меня завалил, клопа тебе в онучи… Да отпусти уже, клешню сломаешь!

Я готовилась увидеть в роли разбойника кого угодно, но только не Кудряша. С чего бы ему нападать на коллегу, с которым они работают в одной команде? Понятно было, что за этим кроется какой-то заговор. Я обратилась в слух, чтобы не пропустить ни словечка.

Товарищ Вадим поднял нож, покрутил в руках, рассматривая.

– Швейцарский, охотничий… Знатно подготовились, Егор Петрович! Хотели меня, как лося, завалить? Из р-револьвера нельзя – услышат. Потому и выбрали вот это…

Он спрятал нож за пояс. Надо думать, оставил в качестве улики. Кудряш дернулся было, чтобы возобновить борьбу, но вовремя сообразил, что она уже проиграна. Он по-наполеоновски скрестил руки на груди, смотрел исподлобья.

– И что будешь делать? Гхы, гхы… Кликнешь Птаху и в холодную меня посадите? Он тебе не поверит, вот увидишь.

– Зачем Птаху? Мы с вами, Егор Петрович, прямо в Пермь поедем. Или в Свердловск. Там заинтересуются… и вами и вашим братцем. Это же из-за него вы на меня, как абрек, с кинжалом кинулись?

Кудряш дрогнул, самоуверенность слетела с него, опустил руки, они мелко затряслись.

– Какой братец? Что ты несешь? У меня ни единой родной души на свете, семью германцы в войну подчистую выкосили…

– Все-то вы врете, Егор Петрович…

Товарищ Вадим посмотрел на избу, и сердце у меня екнуло. Не хватало еще, чтобы он обнаружил мое присутствие за дверью. Завязавшийся разговор не предназначался для посторонних ушей, но тем сильнее мне хотелось дослушать его до конца. Я еще не представляла себе, какую выгоду можно извлечь из сведений, которые сейчас будут оглашены, однако рассчитывала, что обладание ими не станет для меня бесполезным. Раз Кудряш, которого я раньше никогда не видела напуганным, так заволновался, значит, есть отчего.

К моему сожалению, товарищ Вадим вышел за калитку и поманил его за собой.

– Идемте отсюда. Общение наше переходит в плоскость конфиденциальную. Не будем же беспокоить Олимпиаду Юрьевну, ей все это грязное белье ни к чему…

Вот же плут! Перестраховывается. Сейчас уведет Кудряша туда, где их нельзя подслушать, и ничего-то я не выведаю. Ты, конечно, огорчишься. Ты ведь тоже недолюбливаешь эту братию, знаешь, что они спят и видят, как бы разогнать твоих подопечных, а тебя упрятать за решетку. А тут между ними намечается конфликт, который можно использовать в своих целях.

Я не имела права упускать такой случай! Едва товарищ Вадим с Кудряшом отошли от дома, как я вышла из сеней, дверь оставила открытой (а хоть бы и воры залезли – что им у меня брать?) и, пригнувшись, пошла тихонечко вдоль забора. Весь палисадник истоптала вместе с тюльпанами. Ничего, тюльпаны – пустое. Главное, я не потеряла нить разговора, а он, представь себе, стоил того, чтобы пойти на некоторые жертвы.

Товарищ Вадим, не останавливаясь, показал Кудряшу какой-то листочек. На ночной улице не было никого, они и не подозревали, что за ними кто-то следит.

– Что это за цидулька? – спросил Кудряш хрипло. – Темнотень, как у мавра в заднице…

– Это, Егор Петрович, архивный документ, я им в школьном музее р-разжился. Списали за ненадобностью, полагали, что никого из фигурантов давнего дела и в живых-то нет… Знай вы, что эта бумажонка в обыкновенной коленкоровой папочке на полке шкафа лежит, спалили бы к чертям всю школу, так?

– Гхы, гхы… Эвона какого живодера ты из меня слепил! Что я тебе – хунхуз или монголо-татарин какой?

– Да бросьте, Егор Петрович, добреньким прикидываться! Вашу биографию я тоже знаю, в Перми справки навел, когда ездил туда с Байдачником. Скольких беляков вы в Каму поскидывали – сотни, тысячи? И глазом не моргнули!

– Так то ж враги! Кто их пожалеет, тот сам супостат, и его туда же, в Каму, клопа ему в онучи…

– К врагам, положим, тоже снисхождение надо иметь, а не всех без р-разбора на дно… Но мы сейчас о другом. Вы – ярый большевик, а брат ваш Тимоша всю жизнь по другую сторону баррикад находился. В молодости жандармом служил, и как гласит архивная записка, именно он р-раскрыл подпольную ячейку на Демидовском заводе. Двадцать восемь человек тогда на каторгу отправились, половина из них там и сгинула… Р-революционеры его к смерти приговорили, но он удрать успел. А потом война началась, следы его затерялись. Объявился ваш Тимоша уже после Октября, воевал за Колчака и, по некоторым сведениям, был убит в ходе боев за Кунгур… Но вижу я, сведения неверны. Что же это он вместе с прочим офицерьем за кордон не смылся?

Кудряш гхыкнул. Карта его была бита, он понимал это и не стал запираться.

– Ранили его… С пулей в брюхе лежал, помирать собирался. Я его на дальних выселках припрятал, где никого не было. Кое-как выходил – травами да всякими снадобьями вогульскими. Тимоха живучий, клопа ему… гхы, гхы!.. С такой-то раной иные прямым ходом на погост отправляются, а он отлежался, ходить начал. Стали мы мараковать, куда ему податься. Не хотел он из родимых мест уходить, веришь? Прирос к ним… Так и мыкался тут: спервоначалу на заброшенном хуторе жил, покамест туда антихристы эти не пришли. Опосля на заводские развалины перебрался. Забился в дырку, сидел, как сверчок, еду себе в лесах добывал, одичал совсем…

Кудряша понесло – видно, давно рвался выговориться, но не с кем было. Под его неумолчный говор эти двое вошли во двор подотдела, а оттуда в дом. Что же мне – отступать? Я услышала немало, но могла услышать больше, поэтому перелезла через шаткий штакетник, порвала при этом юбку, зацепившись за гвоздь, но меня это не смутило. Еще миг – и я уже под окнами, за которыми товарищ Вадим затеплил керосинку. А вот и он сам – виден через немытое стекло. И Кудряш с ним. Рамы пригнаны неплотно, мне все-все слыхать.

– Какая-то пасторальная у нас с вами повесть получается, Егор Петрович, – промолвил товарищ Вадим, усаживаясь за стол. – Братец ваш восьмой год в районе околачивается, ведет жизнь Робинзона Крузо… И что же – никаких планов на будущее? Так и собирается век свой питекантропом доживать?

– Кто таков этот пяти… как ты там сказанул?.. В общем, я про такого не знаю. Что касаемо Тимохи, то давно уж предлагал ему документишки выправить на чужое имя и куда-нибудь на Дальний Восток, где и затеряться легшее, и до япошек рукой подать, ежели за границу махнуть надумает. Я потому и из Перми сюда приехал, чтобы переговорить с ним по душам. Сдались мне эти серебряные человечки с леталками ихними, клопа им в онучи… Тимоха уже почти согласился, да тут тебя черти принесли… гхы, гхы! Всю малину нам попутал. Он, конечно, тоже хорош – сидел бы в своем запечье, орехи грыз, так нет же! Не удержался, говорит, людей решил спасти… тебя, значит, и эту, как ее… Дескать, хоть малую толику грехов искуплю. Ну, и нарвался мотней на грабли…

– Это как же понимать? – изумился товарищ Вадим. – Что значит «черти принесли»? Р-разве не вы меня сюда затащили? Я в Москву ехал, а ваши гайдамаки меня с поезда сняли, как последнего мешочника!

– Не моя это была воля. Ехал бы ты себе и ехал… Начальник твой позвонил, из ОГПУ.

– Барченко?!

– Он. Попросил придержать тебя в Кишерти, не пускать в столицу. Спросил, нет ли какого дельца подходящего… гхы, гхы!

Фамилия, которую назвал товарищ Вадим, мне ни о чем не говорила, но Кудряш, как видно, знал этого человека. Передразнил:

– «Ведаю аз, что на нынешней седмице, двадцать осьмого числа, чрез станцию Шумково проследует Вадим Сергеич Арсеньев. Вы уж, батенька, исхитритесь препону ему учинить, дабы задержался оный муж в ваших пенатах до особого моего распоряжения…»

Словесное построение, от которого так и веяло архаикой, произвело на товарища Вадима сильное впечатление. Он вскочил из-за стола, забегал по комнате.

– Да, это он… Но зачем? Почему нельзя пускать меня в Москву?..

– Это ты не меня, это ты его спрашивай, клопа ему в онучи… А ты мне вот что скажи. Про брательника моего, допустим, в архивах вычитал. Но как распознал, что мы с ним родня? Был у меня снимок… еще детский, – где мы леденцы грызем… но я его сжег. А больше ничего!

Товарищ Вадим перестал бегать, оперся на нетопленую печь. По лицу его читалось: хорошо, с начальством позже разберемся, есть заботы более насущные.

– Вы с ним похожи. Почти неуловимо, но когда я его впервые увидел, меня как будто торкнуло: кого-то он мне напоминает! А тут вы с ножом… Побоялись, что я отряжу Птаху с милиционерами лес шерстить?

– А то нет? – Кудряш недобро наморщил голый лоб. – Не оставил бы ты его в покое, это как пить дать… гхы, гхы… Но ты губу-то не раскатывай, я тебе его не выдам. Хоть на шматки меня режь!

– Да ну вас, Егор Петрович! – махнул на него товарищ Вадим, как на приставучего комара. – Теперь уже вы из меня мерзавца строите. Вам ли не знать, что в двадцать первом году объявлена амнистия всем солдатам Белой армии? Почему же ваш брат все еще прячется?

– Солдатам – да. Но офицерам и тем более бывшим жандармам – нет. Ты меня на мякине не проведешь, я законы почитываю… гхы, гхы…

– Если почитываете, то должны бы вспомнить, что кандидатуры лиц, не включенных в список амнистированных, подлежат р-рассмотрению в индивидуальном порядке. Вон генерал Слащев собственноручно красноармейцев р-расстреливал, а его помиловали, он в личном вагоне Дзержинского в Москву приехал и шестой год в школе комсостава тактику преподает. А ваш брат, насколько я его узнал, тоже небесталанный: в геологии смыслит, в технике… Такими кадрами Советская власть не р-разбрасывается.

Кудряш колебался.

– Тимоху в комиссарских вагонах катать не будут. Разве что в тех, которые в сибирские лагеря идут… Кто гарантию даст, что его не пришлепнут, когда он с повинной явится?

– Гарантию не дам, но обещаю: если поможете р-раскрыть дело, р-ради которого я сюда направлен, похлопочу за вас в инстанциях. И Барченко попрошу, он в дружеских отношениях с Бокием, а это вам не фунт изюму.

– Ой, соврешь! – Кудряш помотал своим лысым шаром. – Почему я тебе верить должен, клопа тебе в онучи?

– Потому что иначе оба под суд пойдете: и ваш брат, и вы как его укрыватель. Заслуги перед Отечеством вас не спасут… Да, и не вздумайте снова на меня бросаться. Мы здесь с вами не одни, за окном кое-кто стоит и каждое слово запоминает.

Я обомлела, а Кудряш навалился на подоконник и влип носом в стекло.

– Где? Никого не вижу…

– Зато я вижу, – ответил загороженный от меня товарищ Вадим. – И слышу. Так что без выкрутасов.

Небушко мое! Клянусь тебе, я бы все до конца дослушала, да нервы сдали. Получается, выдала я себя, не осталась незамеченной. Пока Кудряш окно протирал, чтобы лучше приглядеться, я качнулась назад, задела ведро, что под водосточной трубой стояло, оно опрокинулось, зазвенело… Собаки из окрестных дворов, числом не меньше десяти, отозвались заливистым лаем. Для меня это было чересчур. Я выбежала на улицу и через минуту оказалась уже в ее конце, за сыродельней. В паническом состоянии проскочила свой дом, а после не сразу решилась в него вернуться. Как меня встретит товарищ Вадим, что скажет?

Он не сказал ничего и в эту ночь не пришел вовсе. Я до утра прислушивалась, но на чердаке было тихо. Возможно, он так и просидел в подотделе с Кудряшом, но я не нашла в себе сил снова пойти туда. Ты же не будешь меня корить, правда? Любовь моя! Нависни над тобой действительная угроза, я, не задумываясь, пошла бы на любой риск, но пройдоха Кудряш и его брат из царских сатрапов… о, как они далеки от тебя! Я верно рассуждаю?

С утра я ждала посылку из Перми. Ее привезли к школе на грузовой машине, два здоровяка в затертых рукавицах по моей просьбе внесли ее в подсобку и поставили на пол. Она, как обычно, представляла собой деревянный ящик вышиною в метр и длиной чуть больше полутора. На крышке красовалась трафаретная надпись: «Учебные пособия. Не кантовать!»

За ее судьбу я не тревожилась. До вечера постоит здесь, а когда стемнеет, придут твои люди и все заберут. Со спокойным сердцем я отправилась на уроки и битых часа три втолковывала сельским тугодумам про «жи-ши», «ча-ща» и «не» с глаголом, а на послеобеденных занятиях заставляла вторую смену зубрить таблицу умножения и складывать числа столбиком.

Так пролетел день – будничный, шаблонный, ничем не примечательный. Дождавшись, когда ученики разойдутся по домам, я села в учительской проверять тетради. Вогулы сегодня не пришли, гибель Санки отпугнула их от Усть-Кишерти. Может, и вовсе больше не появятся.

В школьном коридоре шаркал шваброй уборщик, он же сторож. Служебный долг предписывал ему бодрствовать всю ночь, но у меня имелось проверенное средство – все та же самогонка, до которой он был страстный охотник. Алгоритм действий был отработан: я досидела до позднего вечера, вышла из учительской и протянула сторожу бутылку с синеватой жидкостью.

– Хочешь? Мне ее дома девать некуда, я не пью, а тебе в удовольствие, так что…

Я по несносному своему обыкновению не договорила, прервавшись на середине фразы, но в данном случае этот огрех остался без внимания. Сторож расцвел в улыбке, прижал бутылку к груди и затворился у себя в каптерке. Предыдущий опыт подсказывал мне, что через час он уснет богатырским сном и до утра его не разбудит даже пушечная канонада.

Я без спешки закончила проверять тетради и после полуночи прошлась по опустевшей школе. До прихода твоих людей было еще часа два, требовалось убедиться, что им никто не помешает. В каптерке раздавался храп сторожа – верное средство сработало как надо. Я направилась к черному ходу, чтобы отпереть дверь, которая вела в заросший чертополохом школьный сад.

Вдруг меня насторожил еле слышный шорох. Откуда он исходил? Я сняла опорки – традиционную деревенскую обувь, которую носят вне зависимости от сезона, – и босиком прокралась в подвальное помещение. Да! Подсобка, где стоял ящик, привезенный из Перми, не была заперта, хотя я точно помнила, что закрывала ее на замок. Ключей было два – у меня и у сторожа. Мой висел на шнурке у меня на шее, я бы ни при каких обстоятельствах с ним не рассталась. Следовательно, кто-то наведался к спящему сторожу, взял дубликат, проник в подсобку и…

Я оробела, но в то же время меня потянуло к полуотворенной двери. Кто там и что он делает? Если это товарищ Вадим, то он услышит мои шаги, как бы тихо я ни пробиралась. Нужно найти способ выманить его оттуда!

Я вбежала в учительскую и, не придумав ничего более подходящего, грохнула об пол гипсовый бюстик Лобачевского. Сторож, конечно, не проснулся, зато тот, кто орудовал в подсобке, притих. Я с опорками в руках промчалась по коридору и спряталась в кабинете, где были свалены как попало рулоны с географическими картами.

А вот и он! Сквозь трещину в стене я увидела его рослую фигуру. Он шел без света, но я нарочно оставила в коридоре зажженную свечу. Он дошел до нее, погасил и в непроглядной темноте вошел в учительскую – я определила это по хрусту гипсовой крошки у него под ногами.

Пора! Я выскочила в коридор, опорки бросила, чтобы освободить руки. По каменным ступенькам, которые к ночи остыли и обжигали холодом, спустилась в подвал, вбежала в подсобку. У меня при себе были спички, я зажгла одну. Худшие опасения подтвердились – ящик оказался вскрыт, а рядом с ним лежала вынутая и освобожденная от упаковки патентованная германская мясорубка. Не знаю, докопался ли товарищ Вадим до остальных даров, но и этого было достаточно.

Провал, полный провал! Я почувствовала себя Матой Хари, которую разоблачила французская разведка. Когда я осознала, что подставила под удар и себя и, что важнее, тебя, я, признаться, потеряла голову. Стояла перед ящиком, охваченная дрожью, как осиновый лист, и внутренне готовилась к тому, что войдет товарищ Вадим, ткнет меня между лопаток пистолетом и прикажет: говори правду!

Нет, мое счастье, я бы ни за что, ни под какими пытками не выдала ему тебя, но боюсь, мое признание ему и не понадобится. Любой глупец, обнаруживший содержимое этой посылки, сопоставил бы его с презентами, которые твоя паства получает от Великого Механизмуса, и это сразу бросило бы тень на тебя. Схватят, схватят! Нынче же на хутор нагрянет милицейский наряд. Они не будут ничего искать, возьмут за горло Плашку, а она – слабая душонка – молчать не станет, выложит всю подноготную, и тогда на тебя наденут кандалы, изобьют, засунут в тюремный фургон и увезут туда, откуда не бывает возврата, а я…

Тихо, тихо! Стихия снова меня захлестывает, не могу с ней сладить… Быть может, не все еще потеряно. Я должна бежать к тебе, предупредить. Ты успеешь укрыться, уйти из хутора. У меня дома, на книжной полке, за орфографическими словарями, есть немного денег, берегла на черный день. Я сумею их забрать, и мы уедем куда-нибудь, где нас не найдут. С тобой я готова жить в шалаше, в землянке… под открытым небом!

Оцепенев, я продолжала стоять у ящика. Но в подвал уже спускались, я услышала зевок двери. Через полминуты товарищ Вадим появится здесь, и будет поздно. Я метнулась в угол, там был такой малюсенький кошачий лазок, зашитый фанеркой. Я оторвала ее и протиснулась в квадратное отверстие. Чуть не застряла! Представь себе мое унижение, если б товарищ Вадим вошел в подсобку и застал меня трепыхающейся в узкой дырке! Я в отчаянии болтала ногами, изорвала кофточку, исцарапалась, но, к счастью, природная худоба позволила мне пролезть в отдушину и очутиться на свободе.

Быстро, быстро! Я понеслась во весь дух и постаралась как можно скорее скрыться в густолесье. Колкие стебли больно впивались в босые ступни, но я не задерживалась ни на миг. Мне все чудилось, что товарищ Вадим – длинноногий, как жираф, – бежит за мной и протягивает свои не менее длинные руки-клещи, чтобы меня схватить. Я затравленно оглянулась, но позади никого не было. Однако тревога не унялась – я осознавала, что времени у меня в обрез. Он без труда угадает мои намерения и не замедлит взять хутор приступом, сколько б войск для этого ни понадобилось. Он из ОГПУ, у него власть, для него, если что, и броневики пришлют…

Но откуда он узнал про вещи, присланные в ящике? О них неведомо было ни Плашке, ни перевозчикам. По твоим словам, посылки шли через Пермь из Москвы, там их и паковали. Выходит, утечка где-то далеко отсюда и товарища Вадима проинформировали из столицы?

Мысли перекрутились, как спутанная пряжа. Ничего, ты разберешься… Твой ум отточен, как бритва, рассечет любые узлы. И все будет хорошо.

Задыхаясь, я ворвалась в твой уютный, заросший крыжовником дворик и забарабанила в оконный переплет. Ты просила меня никогда так не делать, вести себя по возможности скрытно, но сейчас случай был особенный, из ряда вон выходящий.

Вжикнул шпингалет, и ты появилась в дверном прямоугольнике. Была уже глубокая ночь, я, наверное, тебя разбудила. Ты вышла, запахнув накинутый небрежно балахон. Узнав меня, резким движением вскинула голову, и с нее свалился капюшон, обнажив твои вьющиеся локоны. Я, испереживавшись, расплакалась, ты взяла меня за руку, втащила в сени, закрыла дверь и своим низким, мало отличимым от мужского, голосом потребовала объяснений.

У меня никак не получалось говорить связно, я перемежала слова-выдохи рыданиями, умоляла тебя не медлить, спасаться, а потом горло перехватило спазмом, и я уткнулась в твою упругую грудь, открывшуюся моему взору под тонкой кисейной ночнушкой после того, как ты перестала придерживать рясу. Я прижалась к тебе тесно-тесно, обняла тебя, и снедавший меня жутчайший стресс внезапно переродился в такое же всевластное желание, которому я не могла да и не хотела противиться. Оно захватило меня целиком, лишило воли, заставило забыть обо всем на свете, и я…

Я – женщина. Ничтожество мне имя? Какой кретин сморозил эту чушь? Мы знамя женской гордости подымем и встанем как одна плечом к плечу. И никогда, мои родные сестры, никто из нас не увлажнит лицо слезами боли беспредельно острой перед гуртом безжалостных самцов!

Но довольно стихов. Я еще не впала в маразм и предпочитаю изъясняться по-человечески. А вся эта рифмованная белиберда – не более чем театральщина, предназначенная для моих легковерных обожателей. Они и так млеют, когда я выхожу к ним в своем черном хитоне, вся увешанная железом, которое гремит в такт моим шагам. Мне кажется, в будущем – близком или отдаленном – это войдет в моду: заклепки, цепи, одежда смоляного цвета… Вспомнит ли кто-нибудь меня как родоначальницу новых веяний?

Ха… Меньше всего я думаю о посмертной славе. Мне всего тридцать пять, и я чувствую в себе достаточно здоровья, чтобы прожить еще как минимум столько же. Причем прожить не праздно.

Да, я не отец Статор. И не мать. Я чистая дева, которую не марал собою ни один представитель так называемого сильного пола. Я отношусь к ним, как к скоту, который необходим в хозяйстве. Скот должен быть накормлен, он требует определенного ухода, но испытывать к нему любовь – это извращение. Любви достойны только возвышенные, обладающие душевными струнами натуры – то есть женщины. Мужчин же Всевышний сотворил потребителями, он забыл вложить в них то, что отличает человека от животного. Все их поступки продиктованы удовлетворением низменных потребностей, ради этого они способны на многое, включая виртуозное притворство. Сколько же глупышек попалось на эту удочку! Но мне открылась истина, я рано поумнела, и никому не удастся меня провести.

Так кто же я на самом деле и как дошла до своих нынешних убеждений? Расскажу вкратце. По-настоящему зовут меня Елизавета, я родилась в Москве, папочка мой был преподавателем словесности, водил знакомство с Брюсовым, пописывал стишата и очень ими гордился. Очевидно, что-то из его литературных способностей передалось мне, потому что срифмовать пару строк для меня – раз плюнуть. Но я далека от бахвальства и не называю это творчеством, а тем более искусством. И я была бы искренне рада, если бы ничто во мне не напоминало о папаше! Не догадались, почему? Ну да. Мне не исполнилось и десяти, когда он ушел из семьи, бросив на произвол судьбы и жену, и целый выводок детей. Паршивая певичка из бродячей труппы, с которой он встретился, когда гостил у своего студенческого друга – между нами, такого же похотливого жеребца, – в Карпатах, вскружила ему голову. Кончилось тем, что этот почтенный педагог, награжденный за учительские успехи орденом Станислава третьей степени и дослужившийся до коллежского асессора, выгреб из домашней казны все деньги и скрылся в неизвестном направлении. Матушка, оставшись без гроша, работала за троих, быстро надорвалась и умерла. Дети пошли по миру, из шестерых выжили двое – я и моя младшая сестра, которая, впрочем, накануне совершеннолетия отравилась мышьяком, узнав об измене своего жениха.

И какой же путь мне был уготован после всего случившегося? Выйти замуж, родить потомство и терпеть мужа-подонка? Не смешите. Я уехала в Британию, где набирало обороты движение суфражисток. Там я нашла своих единомышленниц и без отрыва от самообразования принимала участие в их протестных акциях: приковывала себя наручниками к перилам мостов на Темзе, бросала доски с гвоздями под королевский экипаж, штурмовала вместе с горсткой домохозяек английский парламент, за что и угодила в тюрьму. Отсидев полгода, пришла к мысли, что показные эскапады меня не прельщают – я не видела в них ни пользы, ни смысла. Мне захотелось тишины, покоя и любви. Любви к женщине, конечно, ибо, созрев, я утвердилась в том, что лишь такая любовь не осквернит меня и не принесет мне горя.

Возвратившись в Россию в разгар мировой войны, я нанялась в работницы к богатой вдове, потерявшей своего благоверного месяцем ранее. В доме не было мужчин, это меня и привлекло, хотя драить паркет в восьми комнатах, не считая прихожей, не доставляло мне удовольствия. Вдова не выглядела удрученной в связи с потерей супруга и однажды, хватив лишку вишневой наливки, призналась, что в юности имела сношения с подружками-гимназистками и память об этой неземной усладе пребывает с ней всю жизнь.

Надо ли говорить, что мы зажили с ней душа в душу! Я из служанок была переведена в ранг компаньонок и не знала забот вплоть до того печального дня, когда мою матрону сгубил цирроз. Это произошло в семнадцатом году, незадолго до февральского переворота. Она завещала мне все свое немаленькое состояние, и я ухитрилась сберечь его, вовремя обратив в золото и драгоценные камни, которые не обесценились и при Советской власти. Я уехала на Урал, где меня никто не беспокоил. Но время шло, мои фонды таяли, я продавала перекупщикам бриллиант за бриллиантом, слиток за слитком. В один не самый прекрасный день обнаружилось, что жить мне практически не на что. Я стала подумывать о работе, но меня буквально воротило от перспективы сидеть в конторе и стучать на «Ундервуде», получая сорок рублей жалованья. Разве это предел мечтаний?

А каков он, мой предел, спросила я себя. И не сразу определилась, долго разбиралась в себе, прикидывала и так, и эдак. В моей биографии было все: несчастное детство, взбалмошная юность, умиротворенная зрелость. Гамма эмоций, выстраданный опыт, который требовал применения. И я поняла, что единственное, чем я могу удовлетвориться, перешагнув жизненный экватор, – это власть. Однако кто бы мне ее подарил в этой стране – ни с того ни с сего, с бухты-барахты? Я не состояла ни в комсомоле, ни в партии, а многолетний период, на протяжении которого я обходилась без зарплаты, мог при устройстве даже на самую ничтожную должность вызвать подозрения.

Обстоятельства подталкивали к принятию скорейшего решения, и я сделала выбор в пользу заграницы. В двадцать пятом году в Нью-Йорке открылся ночной клуб под названием «Прибежище Евы». Он просуществовал ровно год и был закрыт полицейскими, а две его хозяйки попали под арест за непристойное поведение. Но близкие моему сердцу, и не только сердцу, идеи уже нельзя было загнать, как джинна в бутылку, и вскоре подобное заведение открылось в Нидерландах. Вдруг мне попадется среди его завсегдатаев еще одна богатенькая курочка?

Для конспирации я переоделась в мужскую одежду – монашеское рубище, которое отыскалось в разгромленном красными скиту, – и двинулась к южным рубежам. Мне казалось, что пересечь их будет проще, чем европейские, а из Персии или Индии я могла бы обходными путями добраться до Старого Света. Но мои прожекты полетели в самом буквальном смысле.

Для ускорения процесса я напросилась пассажиркой к пилоту, который перевозил на аэроплане срочную почту в Оренбург. Он долго торговался, но я уговорила его, отдав золотую брошь – последнюю память о распутной вдовушке. Когда мы пролетали над Кишертским районом, аэроплан потерял управление, засбоили приборы. Пилот дергал штурвал, ругался как сапожник и поминал ведьмины кольца, которые будто бы портят технику и притягивают к себе все, что движется. Думаю, проблема заключалась не в кольцах, а в том, что аэроплан выработал свой ресурс еще при царе Николае. Мы упали в реку, пилот утонул, я, умевшая плавать не хуже пробки, выбралась на берег.

Поначалу мне думалось, что все кончено. Без средств, без транспорта нечего было и надеяться пройти через казахские степи и среднеазиатские пустыни. Но мне повезло – близ реки проползал обоз, это странствовали согнанные с обжитых земель сектанты-трясуны. Они только что лишились своего предводителя, умершего от слишком большой дозы веселящего настоя, и пребывали в унынии и растерянности. Когда у них на глазах с неба низверглась гремящая машина, а потом из стремнины вышла я, они сочли это божественным знаком и умолили меня стать их новым вождем. Я сочла благоразумным скрыть свою половую принадлежность. Как ни жаль, мужчины в современном мире имеют куда больший авторитет, а я еще не знала, насколько строптивыми окажутся мои подданные.

Мы поселились в брошенных избах староверов, обзавелись кое-каким хозяйством, но все это было настолько убого и так не соответствовало моим мечтаниям, что я испытывала непреодолимое отвращение ко всему окружающему. Роптала и моя паства. Эти серые людишки всерьез понадеялись на мое всемогущество и ждали, что я чудесным образом обеспечу им достаток. Однако я не была волшебницей и не могла соткать им из воздуха норковые манто и выстроить дворцы с водопроводом и паровым отоплением. Кроме того, они разочаровались в своей религии, а я ничего не предложила им взамен. Их недоверие ко мне росло, терпение иссякало, против меня зрел комплот, и я готовилась покинуть хутор, пока меня не выгнали взашей.

И тут возник он. Я не оговорилась: он. Экземпляр мужского пола. Не подумайте, что мои гендерные предпочтения изменились, нет. Я, как и прежде, видела в мужчинах существ, стоящих на более низкой эволюционной ступени, но как уже было сказано, иногда вступала с ними в общение, если считала, что мне это выгодно.

Своего настоящего имени он не раскрыл, назвался Гором (если не ошибаюсь, персонаж какого-то чепухового научно-фантастического романа). Я не допытывалась, мне было все равно: Гор и Гор. Он повстречался мне на поляне, где стояла вросшая в землю конструкция с непомерных размеров колесами и бронированной кабиной. Я не знаю, кто приволок ее сюда, она появилась еще до моего переселения на хутор. Обладай я техническими познаниями, мне бы, пожалуй, вздумалось ее починить и использовать в качестве средства передвижения. Но с моим гуманитарным складом ума я едва отличала плоскогубцы от коловорота.

Гор, как я понимаю, вел наблюдения за хуторянами, прежде чем подойти ко мне и заговорить. Он сразу расставил правильные акценты, предрек, что дни мои в общине сочтены, если не удастся кардинально изменить ситуацию. Я была на взводе, меня подмывало послать его подальше, но ситуация и впрямь была критическая, поэтому я выслушала до конца. Гор предложил концепцию новой веры, которая должна была сразить отставных трясунов наповал. Вера в Великого Механизмуса. Не скрою, когда я разобралась, мной овладело восхищение: как же здорово он все придумал! Это было модернистское здание на старой, многовековой платформе. Мне вспомнились читанные в детстве жизнеописания миссионеров, проповедовавших на островах Тихого океана. Столкнувшись с трудностями обращения закоснелых язычников в католичество, они проявили изобретательность и стали искусно вплетать в христианство элементы традиционных культов, чтобы мозги полинезийских людоедов перестраивались плавно и безболезненно. На Рапа-Нуи, как утверждают, и сейчас поклоняются пернатым истуканам с изящно вырезанными ликами апостолов.

Гор предложил мне насадить среди общинников веру в могущество техники. Это казалось уместным и своевременным. В деревнях уже вовсю тарахтели трактора, небо коптили паровозы – научно-техническая революция догоняла и перегоняла социальную. Словом, идея мне понравилась, она выглядела заманчиво, но я, умудренная своим не слишком успешным наставничеством, привела контраргумент: пустопорожними речами массы не вдохновишь, необходимо нечто осязаемое, существенное. Гор возликовал: мы с вами мыслим одинаково! И для затравки продемонстрировал мне электрическую борону Орловского сельмашзавода. Спросил, вдохновит ли эта вещица моих маловеров.

Еще как вдохновила! А когда за ней последовали другие, мои прихожане впали в экстаз и бесповоротно меня обожествили. Так, в одночасье, я добилась желаемого. Вот она, власть! Абсолютная, неограниченная, безраздельная. Пусть над маленькой группкой темных человечишек, зато такой власти нет больше ни у кого – ни у председателей партячеек, ни у комиссаров, ни у генерального секретаря ВКП(б)! Против них могут плестись интриги, им перемывают кости на кухнях, а я для своей челяди всегда недосягаема, непорочна и священна. Что и требовалось доказать.

Технику Гору присылали из Москвы. Кто – мне неизвестно. Уговор был такой: он поддерживает мой абсолютизм среди хуторян, а я не задаю лишних вопросов. Знаю, что поставки сопрягались со значительным риском, контейнеры доставлялись на перекладных и не всегда доходили по назначению. Чуть позже, когда мне посчастливилось соблазнить дурашку Липочку – а это отдельная песня, – система упростилась. Школа с периодичностью раз в два-три месяца получала учебники, атласы, карты, поскольку все это в заскорузлых рабоче-крестьянских руках быстро приходило в негодность, а то и под шумок пускалось на самокрутки. Грузы везли издалека, и у Гора, обладавшего широкими связями, имелась возможность подсовывать на промежуточных пунктах коробки с нужным ему – и мне – наполнением. Формировались же они, скорее всего, в Москве, потому что я нередко замечала на приборах свежие столичные и даже зарубежные клейма. Контейнеры доставлялись почтовиками напрямую в школу, где их получала Липочка, а у нее их забирали два моих верных вассала. Им настрого запрещалось вскрывать упаковки. Они приносили их ко мне, а после я раздаривала полученное моим верным овечкам по собственному усмотрению. У меня не было умысла посеять между ними вражду и разжечь зависть, я старалась придерживаться принципа равноправия, но все же выделяла тех, кто прислуживал мне наиболее ревностно: Плашку, Шпинделя, Маховика… Что до Липочки, то она довольствовалась моей любовью и ни о чем не просила. Бедная девочка, что тебе надобно? Пей мои ласки до дна! Нежным лобзанием, сладким терзанием долг оплачу я сполна…

Фу ты! – опять папашина наследственность, будь она трижды проклята.

Позволю себе ремарку: Гор вел себя прижимисто и не баловал нас запредельной щедростью. Я подсчитала: все, что нам перепало от него за неполный год, вряд ли обошлось дороже, чем в тысячу рублей. Конечно, для Липочки, получающей полсотни в месяц, это немыслимые деньжищи, но, к примеру, для директора завода – всего лишь квартальный доход. А в кубышке у Гора, как я подозревала, водилось состояние побольше директорского.

Он не был ни расточителем, ни благотворителем. И сразу обозначил условия, на которых соглашался оказывать мне поддержку. В соответствии с правилами придуманной им игры мои сателлиты должны были выплачивать Великому Механизмусу своеобразный ясак. Они притаскивали на молебную поляну гайки, болты, гвозди, оструганные столбы, причем в немалых количествах. После наших зажигательных плясок и песнопений, которые, смею вас уверить, я режиссировала куда профессиональнее, чем дипломированные хореографы из домов культуры, все это исправным образом исчезало. Я не сомневалась, что у Гора есть помощники помимо меня, и однажды подглядела, как на поляну опускается похожее на блин летательное устройство. Его экипаж – двое, иногда трое арлекинов в инопланетных костюмах – забирал наши подношения. Я никогда не любила фантастику, не верила в существование внеземных цивилизаций, поэтому поняла, что Гору посчастливилось где-то приобрести или построить то, что во времена Ломоносова называли «аэродромической машиной». Она нисколько меня не удивила, ведь ничто в ней не противоречило общепризнанным физическим законам. Костюмы помогали летунам сохранить инкогнито. Необъясненным оставалось лишь одно: куда и зачем они увозят сдаваемый нами металлический лом?

Вообще говоря, мои пасомые, развинчивая железнодорожные пути и принадлежащие государству транспортные средства, занимались уголовщиной и, что называется, ходили под статьей. На кураже они бы и весь Транссиб разобрали, дай им волю. Гор не делал по этому поводу замечаний, напротив, поощрял их рвение. А на мои опасения отвечал, что милиция до нас не доберется, руки коротки, да и доказательств нет. И правда, мы всегда заблаговременно узнавали о готовящихся рейдах. Информацию я получала от самого Гора. Он был вездесущ и всезнающ.

Все шло по накатанной, пока в Усть-Кишерти не появился москвич из ОГПУ. Гор и Липочка почти одновременно поставили меня в известность об этом событии. К стыду своему, я не придала значения их словам, посчитала, что приезжий, далекий от наших реалий, покрутится здесь с недельку и укатит обратно. Но я заблуждалась. Он оказался тертым калачом и взялся за дело с самозабвенной ретивостью. Он поселился у Липочки, раскрыл все ее перемещения, а через нее вышел и на тупицу Плашку. Той хватило ума притащить его на молебную поляну. Мне следовало все это предвидеть и предотвратить, но, каюсь, я проявила медлительность и неразумие, которые обычно мне не свойственны.

Когда москвич явился по ходу молебна, как чертик из табакерки, я оторопела. Однако моментально оценила все последствия случившегося и велела своим гвардейцам избавиться от него. Я понимала, чем грозит убийство сотрудника органов, но другого решения не было. В конце концов, труп можно сжечь, и сбежись сюда хоть целая бригада следователей, они бы зря потратили время. Но гвардейцы оплошали, москвич улизнул, и я с замиранием сердца ждала ответного удара. Уповать приходилось лишь на всевластие Гора, но он уже давно не захаживал ко мне, и я не знала, где он сейчас.

Можете представить мое состояние, когда ночью ко мне прибежала взъерошенная Липочка и заверещала, что все пропало. Москвич проник в школьный подвал и вскрыл контейнер с дарами. Это был крах. Мало того, что ОГПУ получило полное представление об афере под названием «Великий Механизмус», так теперь, в довершение бед, чекисты могли беспрепятственно пройти по всей протянутой Гором цепочке и в итоге взять его самого.

Мне было не до сантиментов, я пребольно сдавила Липочкины худосочные плечики и потребовала признания: кто выдал москвичу нашу главную тайну? Липочка хлюпала носом, я с головы до пят вымокла от ее слез и выслушала бесконечные потоки бестолковых жалоб, но все же докопалась до сути. Москвич обладал навыками животного магнетизма, описанного еще Месмером. Это и позволило ему выудить из Липочки все, что его интересовало, а она, погруженная в транс, ничего не заметила.

Осознав, что все произошло по ее дурости, она зашлась в таком неистовом плаче, что вынудила меня отвесить ей хорошую затрещину. Вытье было совершенно не к месту, отвлекало и бесило. Едва Липочка подуспокоилась, я приказала ей бежать к брату Шпинделю и брату Маховику, разбудить их и привести сюда. Требовалось покинуть хутор со всей возможной поспешностью, но я не хотела уходить в одиночку. В лесах, кишевших дикими зверями, присутствие эскортеров виделось отнюдь не блажью.

Липочка вымелась из избы, а я приступила к сборам. Сложила в холщовую суму предметы первой необходимости: мыло, смену белья, нож, дамский пистолетик (запаслась им еще в войну), две сотни целковых, которые отстегнул мне как-то Гор в приливе щедрости. Запихнула туда же головку домашнего сыра, пять вареных картофелин, шмат сала и флягу с водой – на день-два хватит, а после что-нибудь раздобудем.

Я сняла с рясы лишние финтифлюшки, которые только затрудняли ход, максимально ее облегчила, перетянула веревочной перевязью и с сумой на плечах, как забайкальский бродяга, вышла из избы. У калитки столбенела высокая фигура. Надо полагать, брат Маховик – он у меня в сажень ростом, всем верзилам верзила. Я позвала его, но ответа не последовало.

Во дворе было темным-темно. Я достала из-под рясы электрический фонарик и собиралась включить его, но услышала голос, пригвоздивший меня к месту:

– Сударыня, не р-рекомендую вам зажигать свет. Стойте, где стоите, и не делайте р-резких движений.

Москвич! Он застал меня врасплох и, что еще невероятнее, распознал во мне женщину. Впрочем, чему я удивляюсь? Под гипнозом с Липочкиного языка наверняка слетело столько кулуарных подробностей, что хоть порнографический роман пиши. Я ощутила прилив обжигающей волны и потянулась к спрятанному в суме пистолету, но москвич уловил это поползновение:

– Не надо ничего доставать. Я вижу вас прекрасно и обезврежу р-раньше, чем вы успеете что-нибудь сделать. – Я опустила руку и заслужила одобрение: – Вот так-то! А теперь пройдемте со мной. У меня к вам уйма вопросов, но задать их я бы предпочел не здесь.

Он говорил почти шепотом, чтобы не перебудить хуторян. Но я была заинтересована как раз в обратном, поэтому ответила как можно громче:

– Вы кто такой и по какому праву вторгаетесь, как тать, в ночной тиши? Что за наветы мечете лукаво в трепещущий бутон моей души?

Он сплюнул.

– Откуда вы набрались этой пошлятины? Такого даже Надсон себе не позволял, а уж худшего графомана свет не видывал…

Мне и самой сделалось стыдно. Забыла, кто передо мной, сдуру взяла выспренний тон. И потом – какие, в зад собачий, стихи?!

– Вот именно! – подхватил он, словно в довесок ко всем своим талантам обладал еще и телепатическими способностями. – Давайте лучше прозой. Выпендриваться будете перед своими фетишистами… если еще доведется.

Его подвела излишняя уверенность в легкой победе. Он подошел уже после того, как Липочка выбежала со двора, и не знал, что я послала за Маховиком и Шпинделем. Два Гулливера показались за изгородью, вооруженные не дрянными револьверишками, а ручными пулеметами Мадсена датского производства. Будь благословен Гор! Подсуетился, снабдил, показал, как пользоваться. Убойная сила! Девятикилограммовые раскоряки в умелых руках могли за пять секунд нашпиговать человека четырьмя десятками пуль.

Москвич, увидев моих стражников, выросших как из-под земли, беспокойно заоглядывался и отошел к калитке, но они – молодцы! – подступили к нему с боков и сжали, точно тисками.

Я рассмеялась, страх отпустил. Глупец пришел ко мне один, без сопровождения и прикрытия. Не думал встретить у малахольных сектантов серьезный отпор. Просчитался, дорогой! Сейчас мои телохранители тебя прикончат, и все вопросы снимутся, как по мановению волшебного жезла. Ведь ты не успел никому пересказать то, что тебе наговорила Липочка? Хотел, как мифический Геракл, поразить гидру без посторонней помощи. А после предъявить миру свидетельства своего подвига и выслужить себе награду, повышение по службе, или о чем ты там еще размечтался… Но гидра сильнее тебя, падешь ты бесславно, а мне не будет надобности куда-то бежать, скрываться, путать следы. И все пойдет своим чередом, по-старому.

Глаза привыкли к темноте, я различала своих бравых витязей, уткнувших пулеметные дула под ребра москвичу. Короткий взмах, затем две короткие очереди – и все будет кончено.

– Это неблагоразумно, сударыня, – предпринял он робкую попытку урезонить меня. – Стрельба поднимет весь хутор. А завтра меня хватятся, станут искать. Кто-нибудь из ваших приближенных вас выдаст…

Насчет «сударыни» это ты опрометчиво. Хорошо, что мои богатыри не семи пядей во лбу – пропустили мимо ушей. Смотрят на меня преданными глазами, ждут отмашки.

Я подняла руку и наскоро сложила в уме гекзаметрический мадригал, которым полагалось подвести черту под затянувшимся трагифарсом. Но так и не озвучила его, потому что за пределами двора бабахнули один за другим два выстрела, и оба моих бойца свалились как подрубленные.

Москвич переиграл меня! Прикрытие было, но он оставил его в засаде, как Дмитрий Донской полк воеводы Боброка. Быстрота и меткость невидимых мне стрелков решили исход противостояния. Москвич нагнулся, чтобы подобрать один из «Мадсенов». Тем самым он подарил мне пару секунд, от них и зависел мой последний шанс. Я метнулась за дом. Там, за кустом ирги, был пролом в заборе. Я протиснулась в него и устремилась в лес. Полы рясы путались, я, не сбавляя хода, подоткнула их. Наперерез мне кто-то выбежал. Я выхватила из сумы пистолет, взвела курок.

– Не стреляй, это я!

Липочка! Где пряталась, как уцелела?

С учетом обстановки я предпочла бы общество двух-трех братьев-общинников, но самые сильные и преданные из них лежали, продырявленные пулями, в моем дворе, а до остальных отсюда не докричишься. Принципы не позволяли мне бросить Липочку. Растрепанная, как воробей, и зареванная, она повисла у меня на шее.

– Живая! Живая! Тебя не ранили?.. Небушко мое!

Я сочувственно прижала ее к себе, расправила спутавшиеся косы. Но владел мною отнюдь не романтический настрой. Мы все еще подвергались опасности, на хуторе, от которого я отбежала всего шагов на двести, перекрикивались, оттуда доносились лошадиное ржание и перестук копыт. Я представила, что москвич со своей командой реквизирует коней, чтобы скорее настичь меня. Избежать поимки можно было только одним способом – убежав подальше в лес.

Я потянула Липочку за собой, она, бедная, совсем очумела от происходящего, ни о чем не спрашивала, волочилась смиренно и безропотно. Ноги поначалу привычно понесли меня к молебной поляне, но я одумалась: сама себя загоняю в силки! Москвичу поляна известна, туда он заглянет всенепременно. Значит, надо искать другой путь, нелогичный. И я потащила Липочку к реке. Где-то неподалеку должен быть брод, мне когда-то показывал его брат Коленвал, заядлый рыболов. На свету я бы нашла нужные приметы, но посреди ночи… Еще и луна затянулась облачностью, ни просвета. Мы бежали вслепую, натыкаясь на сучья и врезаясь в стволы деревьев. Когда лес раздвинулся и перед нами замерцало в свете редких звезд тусклое водяное зеркало, все мое тело было уже покрыто синяками, а Липочка, которая бежала босиком, охала на каждом шагу.

Где же переход? Коленвал указывал мне на закрученную спиралью ракиту (таких чудных деревьев в районе «ведьминого кольца» попадается немало), возле нее и надо искать. Я остановилась, перевела дыхание, дала чуть-чуть отдохнуть Липочке. Погони не было слышно, и это радовало. Но оставаться на этом берегу до зари было рискованно.

Я завернула полы рясы, подвязала их под мышками шпагатом. Ступила в воду, она оказалась чертовски холодной.

– М-может, по м-мосту? – по-козьи промекала Липочка.

Умная! До ближайшего моста шагать и шагать, он хорошо если верстах в двух отсюда, а времени у нас нет. Я велела ей не разводить болтологию и идти за мной след в след. Стопы предательски скользили по илистому дну. Когда спуск ушел глубже и речные волны начали перехлестывать через наши головы, я поняла свою ошибку. Коленвал рассказывал мне про брод в августе прошлого года, когда река обмелела после летнего зноя. Сейчас же, вобрав в себя вешние воды, она разлилась, ее уровень поднялся, и брод перестал быть бродом.

Но не поворачивать же вспять! Я, живя в Лондоне, активно занималась спортом, в том числе плаванием, развивала мускулатуру – готовила себя к борьбе за права и свободы. С той поры минуло полтора десятилетия, но я не сделалась хилой, а еще больше окрепла, верила, что уж эту речонку переплыть сумею. Но Липочка как-то созналась, что плавает хуже топора. Если она из-за меня утонет, я себе этого не прощу.

Я приказала ей возвращаться на берег и до утра затаиться где-нибудь в плавнях. Авось не найдут. А найдут – не казнят же. Она всего лишь посредница, москвич знает об этом из ее неосознанных показаний, чистосердечнее которых ничего быть не может. Отделается высылкой за Урал, в худшем случае незначительным тюремным сроком. Потом я ее вытащу.

Но Липочка уперлась, как ослица:

– Нет! Я с тобой! Пусть на дно… куда угодно, но с тобой!

Какая самоотверженность! Никто из лицемеров, называющих себя джентльменами, на такое не способен, я убеждалась в этом неоднократно. И в который раз поздравила себя с правильным выбором ориентации.

Мы поплыли. Точнее, поплыла я, наказав Липочке держаться за мои нижние конечности и без устали бултыхать ногами. Чтобы избавиться от лишнего балласта, я пожертвовала сумой со всеми припасами и сняла рясу, оставшись в сатиновой сорочке. Уже на третьем или четвертом гребке ощутила, как река проявляет свою строптивость. Она текла быстрее, чем можно было подумать, глядя с прибрежных взгорков, и меня стало сносить в сторону. Я била по воде руками изо всех сил, но продвигалась в нужном направлении со скоростью, над которой посмеялась бы и улитка. То ли сказывалось долгое отсутствие практики, то ли прицеп в образе Липочки тянул меня назад и вниз. Неважно. Факт тот, что, доплюхав до середины реки, я поняла: затея с заплывом была погибельной.

Мы угодили в быстрину и сбились с намеченной дистанции. Знобящие струи влекли нас совсем не туда, куда нам требовалось. Мои мышцы от холода и усталости задеревенели, их свело судорогой, и я, прекратив барахтаться, попыталась распластаться в толще воды подобно медузе, выставив при этом лицо, чтобы можно было дышать. Тщетные старания! Река, словно Левиафан, затягивала меня, а со мной и Липочку, в свое беспросветное всепоглощающее чрево.

Прощальный вскрик, прощальный выдох – и больше нету бытия. Конец мечтам, конец обидам. Как всякий прах, исчезну я…

Эта эпиталама, вполне годящаяся стать эпитафией, сложилась у меня меньше чем за секунду – попросту высветилась в воображении, как титр на экране кинотеатра. Она была призвана раз и навсегда завершить мое стихоплетство, однако рок судил иначе. Мне еще рано было умирать, Липочке тоже.

– Гляди, гляди! – забулькала она, отцепившись от моей пятки и колотя по воде, чтобы хоть как-то удержаться на плаву. – Вверху!

Я сверхусилием преодолела одеревенелость, вынырнула из могильной глуби и задрала голову. Над нами пролетал подмигивавший огоньками диск. Движение его было нескорым, а высота полета невелика – метров пять или около того. Плеск реки скрадывал звуки, но, напрягши слух, я разобрала знакомый рокот пропеллерных лопастей.

Гор! Если кто и мог отвоевать наши жизни у бездонья, то только он. Летающее блюдце появилось здесь, конечно же, по чистой случайности, ибо никому не ведомо было, что именно в этом квадрате посреди реки нас постигнет бедствие.

Я засемафорила руками, взяла самую высокую ноту, какую позволили мне мои голосовые связки, а Липочка и вовсе перешла на ультразвук. Гора она не знала, и зависни над ней этот диск в условиях менее критических, она бы бежала от него во весь опор. Но сейчас не тот случай, чтобы привередничать.

– Мы здесь! Э-эй! Сюда! – орали мы в унисон. Уходили на глубину, в рты набиралась вода, мы выплевывали ее, дрыгались, как пораженные хореей, выдергивались из волн, снова орали…

Услышат или нет?

Услышали!

Блюдце расцветилось электрическими переливами, яркость которых позволила разглядеть всю безнадежность нашего с Липочкой положения. Ток реки гнал нас на зазубренные камни, над ними взлетали клочья пены, а где-то позади преграды шумел водопад. Если и не потонем, то нас размечет о торчащие из воды клыки.

Диск снизился и висел над нами, как неимоверно раздутый искрящийся зонт. Из него выпала веревочная лесенка, ее нижняя перекладина – гладко отшлифованная рейка – больно стукнула меня по темени. Я схватилась за нее левой рукой, а правой поймала за шиворот Липочку.

– Держись!

Она совсем ошалела, сослепу тыкалась в меня. Я двумя хлесткими пощечинами привела ее в чувство, и она с проворством мартышки полезла наверх. Очутившись под брюхом летательного аппарата, вновь зацепенела. Над ней чернел открытый люк, из которого призывно высовывались две затянутые в каучук руки, но она, избавившись от одной напасти, убоялась другой и не двигалась с места.

Ничего, это поправимо. Важнее выбраться из реки, пока не размозжило о камни.

Я выкарабкалась из потока и примостилась на лесенке, которую мотало, как коровий хвост. Диск свечой вознесся к звездам, ввинтился в стылое небо и поплыл по воздуху над руслом реки.

Вольные граждане вольного мира! Убедительно прошу: не надо меня чудом-юдом страхолюдным выставлять. Вам о моих целях и задачах доложили? Не доложили. К чему я стремлюсь и чего добиваюсь, вы знаете? Не знаете. Ну и нечего напраслину возводить. Я, быть может, поблагороднее некоторых буду. К кровавым ремеслам никогда отношения не имел, лишать людей их законного жития страсть как не люблю и делаю это лишь в тех редких случаях, когда по-другому никак.

Спрашиваете, кто я? Для Лизы – Гор, для моих сподвижников – Ермолая, Кондрата и Богдана – тоже. Так, если помните, звали персонажа из «Аэлиты». Того самого, что жаждал на тоталитарном Марсе социальную утопию создать. Нравится он мне, отсюда и псевдоним. Если позволите, буду Гором и для вас. А уж временно или постоянно, это пусть будущее покажет.

Два слова о себе. Родословная у меня проще некуда: на свет появился в Пензе, папа мой тамошней институтской метеостанцией заведовал. Никого из близких давно нет, я на свете один, как оазис среди песков, но это не повод для жалоб. Все мы друг другу в какой-то степени родственники. Вы тоже так считаете? Нет? Ладно, в другой раз обсудим, постараюсь вас переубедить.

Вернемся к моей мало чем примечательной биографии. Осиротел, перебрался в Казань, окончил за счет Уржумского благотворительного общества химико-технологическое училище. Оно-то и определило на всю жизнь мое призвание. Вы когда-нибудь слышали о Казанском технохиме? Не слышали? Вольные граждане вольного мира, сколько же всего прошло мимо вас! Уникальное, скажу вам, заведение, одно из первых технических училищ во всей губернии. Кто попадал в него, тот после трехлетней учебы выходил полноценным химиком, строителем или механиком, а иногда, при наличии желания и терпения, первым, вторым и третьим одновременно. Так произошло и со мной, не сочтите за хвастовство.

Получив свидетельство о выпуске, я хотел податься в университет, но раздумал. Зачем время впустую терять? Ничему новому меня все равно не научат, а корпеть еще несколько лет ради лишней бумажки с гербом – слуга покорный! Недостающие знания лучше всего на практике почерпнуть.

Поразмыслил и отправился странствовать. Объехал чуть не полста городов, десятка полтора профессий освоил. В механике поднаторел так, что мог с завязанными глазами собрать хоть ткацкий станок, хоть гаубицу. В семнадцатом году меня закинуло в Петербург, поступил на Русско-Балтийский вагонный завод, где главным конструктором работал уже в ту пору известный изобретатель Игорь Сикорский. Он заметил меня, мы часто сиживали у него в конструкторском бюро, обсуждали проекты, а потом за чашкой кофе он вспоминал, как в детстве собирал из найденных на заводских свалках медяшек батарейки для электромоторов и проводил химические опыты с нитроглицерином, из-за чего едва не был разорван на куски. Я чувствовал в нем родственную душу, но после революции он эмигрировал за границу, оставив мне на память ворох своих чертежей. Я обнаружил среди них детальные наброски вертолетных узлов, додумал их, доработал и сумел построить собственную машину округлой формы с кабиной-надстройкой и несущими винтами. Я назвал ее мультикоптером и дал имя «Альбатрос». Именно так называлась аэромашина Робура, героя романа Жюля Верна. Вы уже заметили, что я люблю книги? Они вдохновляют меня, дают новые импульсы застоявшимся мозговым клеткам. Это всегда полезно.

Вы решили, что после этого я посвятил себя авиастроению? Ошибаетесь. Вихрь Гражданской войны на целых четыре года оторвал меня от верстака и кульмана, я оказался втянут в политику, а потом… Но вам, гляжу, уже наскучило мое жизнеописание. Отойдем от него и вернемся к текущим событиям, а необходимые реминисценции я буду вставлять по ходу повествования.

Когда мы с Ермолаем втащили Лизу и ее спутницу под колпак «Альбатроса», я первым делом протянул им защитные костюмы.

– Переоденьтесь.

Костюм, разработанный мною, выполнял двойную функцию. Во-первых, мультикоптер приводился в движение установкой, работавшей на природном газе. Прогрессивная для наших времен технология, которая, безусловно, найдет применение в будущем, ибо газобаллонные двигатели мощнее бензиновых. Но газ, изрядное количество которого попадало в кабину, раздражал кожу и дыхательные пути, вот я и придумал метод защиты. В шлем был вмонтирован специальный фильтр, а прорезиненная ткань не пропускала ни единой молекулы извне. Во-вторых, костюм служил маскировкой. Если бы кто-то заметил меня и мой экипаж возле аппарата, то ни за что не смог бы опознать. С учетом того, что жизнь я веду многогранную, предосторожности не казались мне излишними.

Покуда дамы совлекали с себя мокрое дезабилье и переоблачались в сухой камуфляж, я велел Ермолаю, за которым водилось плотское сластолюбие, сосредоточиться на штурвале и смотровом иллюминаторе. Мы летели над лентой реки, окруженные ночным сумраком. Мне предстояло по возможности быстро скорректировать планы. Лиза и ее подружка из Усть-Кишерти являлись моими помощницами, но до поры они были посвящены лишь в малую часть тайны. Взяв их на борт, я проявил некоторое безрассудство, но нельзя же было бездушно пролететь над утопавшими женщинами!

К моменту, когда мы достигли излучины, я принял решение и молча указал Ермолаю на карте точку, условно обозначенную как «Эллинг». Мой понятливый пилот, не рассчитав кивка, боднул шлемом иллюминатор, сделанный, к счастью, из триплекса, то есть многослойного стекла, запатентованного Эдуардом Бенедиктусом в предвоенные годы.

Вам известно, что под Пермским краем находится великое множество пещер? Подземные тоннели то сходятся, то расходятся, образуют замысловатые лабиринты, перемежаемые просторными залами. В таком зале, расположенном под горой, я и оборудовал свою главную мастерскую. Вход в нее был задрапирован растительностью настолько виртуозно, что его не нашли бы ни Эдгар Гувер, ни Шерлок Холмс, существуй последний в действительности.

За горой размещалась вытоптанная лужайка, на которую Ермолай, проделывавший подобные трюки уже не раз, мастерски посадил «Альбатрос». Я предложил дамам выйти. Они вели себя зажато и в костюмах, обладавших повышенной прочностью, но малой эстетичностью, смотрелись как манекены на шарнирах. Я помог им спуститься по трапу на землю. Ермолай отключил в «Альбатросе» электропитание, выбрался из кабины и задраил ее.

– Куда мы прибыли и что нас ожидает? – продекламировала Лиза из-под шлема. – Нас с Липочкой хотели застрелить. Мы еле вырвались, но фараонов стая достать нас может хоть из-под земли.

– Из-под земли не достанет, – заверил я ее. – У меня вы будете в безопасности. Но условие: при мне не говорите стихами. Вы же знаете, как это действует на нервы!

Я ободряюще пошлепал ее по резиновой чешуе и подошел к склону. Поколдовал над электрическим замком, и каменная плита, казавшаяся непосвященному гранью монолитной глыбы, провалилась.

– Сезам, откройся! – возгласил я.

Дам эти несложные чудеса впечатлили. А ведь всего-то-навсего электрическая тяга, давно открытая и давно используемая человечеством. Уже полвека в Штатах, Германии и других развитых странах электричество поднимает лифты на верхние этажи высоченных небоскребов, причем иногда с поразительной скоростью – до двух метров в секунду. Электричество приводит в действие поезда «Ампер», трамваи фон Сименса, троллейбусы Шиманна… Оно всюду являет свою мощь, а обыватели, даже относительно образованные, все еще впадают в первобытное смятение, не веря, что такое возможно. Вы спросите меня: почему? Выскажу субъективное мнение: виной всему лень, нежелание расширять свой кругозор дальше тех областей, с которыми сопряжен тот или иной род деятельности. Скажем, подруга Лизы (я подозреваю, какие между ними отношения, но что мне до них!) работает учительницей в сельской школе. Арифметика, классическая литература, азы естествознания – она освоила все это и считает себя просвещенной. Но попроси ее объяснить принцип электродвигателя Якоби или генератора Грамма – не объяснит. А все необъяснимое человек по определению относит к разряду сверхъестественного, даже если ему совестно в этом признаться. Так чем же моя дипломированная союзница отличается от какой-нибудь фиджийки с Богом забытого архипелага?

Мы с Ермолаем завели мультикоптер в просторный подземный отсек, служивший ангаром. Я надавил кнопку, и плита с легким гудением встала на место. Теперь снаружи гора снова приобрела естественный вид.

Ермолай включил освещение. Я использовал в подземелье никель-кадмиевые аккумуляторы Юнгнера с повышенной емкостью. Их мощности хватало и для ламп, и для подъемника, от них же подзаряжались батареи «Альбатроса».

Я отдал Ермолаю распоряжение проводить наших гостий в салон – так мы прозвали небольшую боковую комнатку, где при случае можно было переночевать. В ней были установлены две походные лежанки и еще кое-какая мебель. Комфорт не отельный, но на первое время сойдет. Дамы с опаской смотрели на пещерные своды, но все же, кажется, поумерили свои переживания. Лиза заикнулась насчет будущего, однако я сам не решил, как лучше поступить, поэтому отложил разговор на потом. Пусть пока побудут здесь, а после придумаем, куда их отправить. Девушки смышленые, проверенные в деле, таким применение всегда найдется.

Хотите взглянуть на мой грот? Тогда следуйте за мной. Я оставил Ермолая обустраивать дамский будуар, а сам, не снимая защитного костюма, направился в глубь подземелья. Как я уже сказал, со стороны горного склона его прочно запирала плита, секрет подъема которой я не доверял даже ближайшему окружению. А тоннель, уходивший в недра, последовательно перекрывался тремя дверьми, все ключи от которых я носил при себе. Но если бы кто-то и ухитрился открыть эти двери, то неминуемо заплутал бы в бесчисленных артериях, разветвлявшихся наподобие древесных корней. Точной картой всех этих ходов располагал только я.

Вам любопытно, не мнил ли я себя подземным королем? Вы правы. Мнил. И заметьте, у меня имелись для этого основания. Все, что лежало на поверхности, принадлежало государству, но на мое королевство власть Советов не распространялась. Вы возразите, что часть пермских пещер издавна известна. Соглашусь. Но это очень малая часть, совсем мизерная! Процентов десять от того, что открыл я за последние четыре года. Я искал целенаправленно, обнаруживал тоннель за тоннелем и тщательно следил за тем, чтобы они не имели сообщения с теми пещерами, что значатся в официальных геологических атласах. Мне нравится чувствовать себя безраздельным хозяином владений, чьей обширности позавидовал бы не один европейский монарх.

И это все из-за тщеславия, спросите вы? Разумеется, нет. Я мыслю рационально, и в этом мое главное отличие от других утопистов. Подземные полости, куда никогда не проникает солнечный свет, не подходят для счастливой жизни ни мне, ни кому-либо другому. Но они послужат для реализации одной моей фантазии, которую… Не будем забегать вперед.

Судя по карте, мне направо. Лучик налобного фонаря дробился о неровности прохода. Когда впереди, за поворотом, послышались голоса, я погасил его, пошел тише.

Пятеро вогулов, освещенные костром, сложенным из смолистых веток, обушками долбили стену. Они ведать не ведали, что стараются для меня. За этой стеной находился еще один обнаруженный мною отрезок подземной галереи, он протянулся в восточном направлении и мог быть мне полезен. Его требовалось соединить с другими тоннелями. Скудословные и трудолюбивые вогулы как никто годились в качестве проходчиков.

Под ударами обушков стена провалилась, и мои шахтеры всем скопом сунулись в образовавшийся зев. Справились, ребятушки, хвалю! Но не расслабляйтесь. В смежной аорте вы найдете кое-что обнадеживающее – кусочек золотой стружки. Я лично положил его туда, на видное место, еще вчера вечером. Вы не можете не заметить. Он обрадует вас, но это не совсем то, что вы искали. И вы будете продвигаться дальше – туда, куда я направлю.

У кого-то сложилось впечатление, что я страдаю манией величия? Нет-нет, заблуждаетесь. Злой гений с комплексом Бонапарта – это не про меня. Я думаю о ближних, хочу им добра. Однако не все ближние понимают, в какой плоскости лежит их счастье. А если и понимают, то не имеют представления о том, как его достичь. Или просто лодырничают. Вот и приходится все делать за вас, вольные граждане вольного мира…

Удостоверившись, что вогулы ничего не напутали, я сверился с картой и отправился в другой завиток своей подземной паутины. Там меня дожидался еще один мой помощник – заместитель по работе с коренными народами, как я его в шутку называл. Он сидел на камушке и при слабом освещении, падавшем из обрамленного зеленью выхода на поверхность, что-то черкал в блокноте. Увидев меня, заулыбался (допускаю, что видок у меня в защитном костюме и вправду потешный) и поднялся навстречу. Мы обменялись рукопожатием.

– Как настроение, Антон Матвеевич? – спросил я.

– Бодрое! – отозвался он и поднес к стеклу моего шлема девственно-белую блокнотную страницу. – Видите?

– Ничего не вижу. Вы опять забыли, что пишете симпатическими чернилами.

– О! – Антон Матвеевич спохватился, потер страницу сложенной вчетверо тряпочкой, которую предварительно смочил жидкостью из флакончика, и на повлажневшей бумаге проступили извилистые линии и каллиграфические буковки. – Теперь видите? Наши муравьи уже прокопали штрек вот здесь, – он указал концом автоматической ручки на перешеек между двумя линиями, – и приступили к проходке вот здесь…

– Прошу вас, Антон Матвеевич, активизировать деятельность на восточном участке. Что-то мы его подзабросили, а он наиважнейший…

– Помню, помню. Но вогулы и так ропщут. Они неглупы, и та дезинформация, которой я их снабжаю, начинает кое-кого из них настораживать.

Ну, что – догадались или пояснить? Какой стимул требовался вогулам, чтобы они бескорыстно и охотно проводили нужные мне земляные, а правильнее выразиться, скальные работы? Антон Матвеевич внедрился к ним в племя не только ради этнографических наблюдений. Да, он настоящий ученый, и командировка ему выписана на законных основаниях, но помимо университетских заданий он выполняет еще и мое – и оно для него на первом месте. Вогулы издревле помешаны на своей Золотой Старухе, верят, что ее обретение принесет им удачу. Антон Матвеевич укрепил их в этой уверенности, приведя выдержки из древнесибирских эпосов. Истинность цитат вызывает у меня здоровые сомнения, но цель достигнута: идея добыть Сорни-экву превратилась у них в манию.

Что дальше, спросите вы? А дальше Антон Матвеевич внушил им, что Золотая Старуха спрятана под землей – а где ей еще быть, раз ее столько веков ищут и все без толку? Он принялся, опять же опираясь на отрывки из фольклорных источников, строить предположения, в каких точно местах следует искать всемогущую истуканшу. Места, само собой, подсказывал я, а его заботой было, как говорят следователи, подвести под них доказательную базу. На доказательства он мастак – разложит все по тезисам, вольет в уши и заставит поверить хоть студентов из университетской аудитории, хоть кроманьонцев в мамонтовых шкурах.

Простодушные вогулы действовали по его наводкам, пробивали в подземельях стенки, прокладывали участки тоннелей иногда по пять-шесть метров в длину и тем самым сшивали разрозненные лоскутья моих владений в единое целое. Я благодарен им от всей души. Кусочки золота, якобы отломившиеся от Сорни-эквы и попадавшиеся им под землей, – это лишь аванс за кропотливость. Когда я добьюсь своей цели, рассчитаемся полностью.

Своим чистосердечием я только разжег ваше любопытство, не правда ли? Что еще вы хотите узнать? Отчего мне служат верой и правдой не только Лиза со своей усть-кишертской Сапфо, но и такой высокообразованный человек, как Антон Матвеевич? Ответ на этот вопрос я повторил вам уже неоднократно: я не царь Ирод и в деспоты никогда не рвался. Мои идеалы высоки, в них нет ничего тиранического. Допускаю, что Антон Матвеевич, в чьем характере присутствуют черты Нарцисса, помогает мне, надеясь обрести в моем Эдеме влиятельный пост. Что же… Если это будет способствовать его радению, я не против. Но сейчас еще не время распределять посты, мы в самом начале пути, и нам в любую минуту могут помешать.

Об этом-то он мне и говорит, в волнении теребя блокнотик:

– Этот Аксентьев… который из ОГПУ… с ним надо что-то решать. Он в состоянии нанести нам непоправимый вред…

Знаю, знаю! Пока летели к горе, Лиза ознакомила меня со сводкой текущих событий. Олимпиада разоблачена, обменные комбинации с сектантами-«механиками» тоже выплыли наружу… При чем тут сектанты, спросите вы? Хм… Ладно. Сказал «а», скажу и «б», не в моих привычках увиливать. Вогулам для прокладки новых шахт требовался инструмент. Кирки, ломы, лопаты и так далее. Переправлять его из других городов, пользуясь моими связями, – нецелесообразный риск. Этого добра полно и в окрестностях – знай подбирай. Что подопечные Лизы с успехом и делали. Но инструмент – это лишь полдела. На отдельных участках, чтобы не случалось обвалов, приходилось устанавливать крепеж. Гайки, болты, шайбы – это для соединения досок и брусьев, которые заготовляли те же «механики». Зря я им, что ли, бензиновые пилы выписал? То-то удивлялись, поди, странным запросам Великого Механизмуса! А может, и не удивлялись. Лиза вытравила из них эту никчемную способность. Они получали награду, и им было все равно, каким образом ее отрабатывать. Заставь мы их новогодние украшения из советских газет выстригать или лыко драть и лапти плести – они бы и на это согласились.

Поняли теперь, в чем фокус? Вогулы не имели представления об участии «механиков», «механики» ничего не знали о действиях вогулов, но все вместе они делали общее дело. Такая вот мозаика. Скажете, плохо придумано? Это вы от зависти, не иначе. Я никогда не ошибаюсь. Вмешательство Вадима Сергеевича Арсеньева, справки о котором я навел сразу же после его появления в Усть-Кишерти, – не ошибка, а досадное недоразумение. Кто же мог предсказать, что он приедет, да еще так некстати? Да и когда приехал, я представления не имел о его потенциале. А он взял и меньше чем за неделю вывел из строя важнейшее звено в моей технологической цепи. Отныне хуторян нельзя рассматривать как снабженцев, придется что-то менять. Но об этом я подумаю после.

– Надеюсь, вас он не раскрыл, Антон Матвеевич?

– Типун вам… Не раскрыл и не раскроет. Но оставлять его в живых – неосмотрительно. Не предпринять ли вам устранение?

Он не видел, как за зеркальным барьером шлема я скривил губы. Меня коробило его неестественно-манерное словоблудие. «Предпринять устранение» – а? Пижон! И как он сразу открестился от ответственности! Нет, дружок, предпринимать придется не мне, а нам совместно. Раз ты выбрал меня своим повелителем, изволь идти до конца.

Вынесение смертного приговора Вадиму Сергеевичу далось нелегко. Как уже было упомянуто выше, от смертоубийств меня тошнит. Ненавижу их. Что? Вы напоминаете мне о бродяге, убитом в лесу? Начнем с того, что убил его Ермолай, я не успел остановить расправу. Ермолай горяч, часто делает что-то, не подумав. И бродяга сам полез на рожон – он мог видеть, как мы заталкиваем «Альбатрос» в ангар. То есть тогда был резон. И кто бы пожалел ни на что не годного пьянчугу? А тут на казнь обрекалась личность необыкновенная, единственная в своем роде. Я был хорошо наслышан о диапазоне его зрения и слуха, а также о том, что он умеет производить в уме вычисления быстрее счетной машины. Вот кого я с удовольствием задействовал бы в своей команде! И даже, не при Антоне Матвеевиче будет произнесено, назначил бы своей правой рукой. Такие люди мне нужны. Но у Вадима Сергеевича, как ни жаль, есть существенный недостаток – он слишком предан Главполитуправлению. Его не купить, не запугать, не умаслить. Он не поверит в земной рай, он верит только уставам и инструкциям. А значит, игра не стоит свеч – проще покончить с ним раз и навсегда.

Антон Матвеевич расценил мое затянувшееся молчание как одобрение и стал вдохновенно развивать свою идею:

– О! Я не предвижу сложностей, хоть он и изворотлив… Вы же не будете совершать ликвидацию в людном месте, правда? А заманить его в лес – задача элементарнейшая, он по натуре авантюрист…

«Пой, ласточка, пой! – хотелось сказать мне. – Ликвидацию буду продумывать я, и она должна быть безупречна».

– Ступайте, Антон Матвеевич. И пускай вогулы поторопятся. Восточный участок в седьмом секторе надо удлинить на двадцать метров. Даю вам… вместе с ними… три дня.

– Двадцать метров за три дня? Помилосердствуйте!

– Хорошо, четыре. А я тем временем постараюсь решить проблему с Арсеньевым. Всех благ.

Он вышел из пещеры, я проводил его и, стоя среди высоких трав, называемых в простонародье будыльником, смотрел, как он уходит в пролесок.

Пора возвращаться в основные покои моего дворца, но что-то тревожило меня. Я прислушался и уловил восклицание, донесшееся оттуда, куда удалился Антон Матвеевич. Без причины он не стал бы поступать так неосторожно.

Первым моим порывом было спрятаться в пещере. Но я поступил от обратного – вышел наружу. Приподнявшись и вытянув шею, насколько мне позволяло мое облачение, начал всматриваться в зеленую лесную гущу. И увидел такое, что заставило меня мгновенно отскочить и растянуться на животе. Высокий будыльник скрыл меня.

Промедли я буквально миг, и довелось бы ввязаться в схватку с непредсказуемым финалом. Из пролеска вышел с воздетыми руками Антон Матвеевич, а за ним широко вышагивал московский особист, держа перед собой ручной пулемет. Знатный трофей ему достался! Партию этих пулеметов мне прислали в обход проверок и кордонов из Европы, организовать это было крайне сложно. Два из них я передал Лизе – для ее охранников. Теперь грозное оружие перекочевало к врагу. Досадно!

Ах, Вадим Сергеевич, ах, бестия! Провел и меня, и всю мою свиту. После внезапной атаки на хутор, о которой мне рассказала Лиза, он не стал почивать на лаврах. Но здесь-то как появился? Никто из сектантов не знал о входах в подземелье. Вогулы? Поиски Золотой Старухи для них – занятие сакральное, они и под страхом смерти не разгласили бы подробностей. Единственный из русских, с кем они откровенничают, – Антон Матвеевич, он для них полубог.

Ну-ка! Не удастся ли понять что-нибудь из обрывков разговора?

Вадим Сергеевич вел своего подконвойного под прицелом прямо к пещере, которую я только что покинул. Мой доблестный сподвижник, пугливо озираясь, по-сорочьи стрекотал:

– Это недоразумение! Я – ученый, меня знают в Перми, в Свердловске, в Тюмени… Документы у меня в порядке… Почему вы решили, что я в чем-то замешан?

– Книжечку твою записную просмотрел, – отозвался Вадим Сергеевич и поправил наброшенный на шею ремень, на котором держался тяжелый пулемет. – Помнишь, как мы на железной дороге в аварию попали? Ты тогда строчил что-то, а буквы невидимыми становились. Я подметил это, когда в тамбур вышел… Для р-рядового этнографа слишком таинственно ты себя вел. А книжица потом из вагона на р-рельсы выпала, я ее подобрал. А ты спохватился, да поздно.

– Вы ее п-под-добрали? – протренькал Антон Матвеевич, как пустое ведро. – А я искал, искал… О! Но как вам удалось что-то прочесть? Рецепт этих чернил известен только мне. Даже опасений не возникло, что кто-то сможет обнаружить мои записи, если книжка попадет в чужие руки…

– Так и быть, поделюсь сведениями… Я – сотрудник Спецотдела, а его основная функция – шифровка и дешифровка. В самом широком смысле, понимаешь? В том числе и симпатическими чернилами занимаемся. У нас р-ребята в лабораториях такие химсоставы р-разрабатывают – тебе и не снилось! В общем, подобрал я ключик к твоему ларчику.

Ну, спасибо, Антон Матвеевич, удружил! Пропади ты пропадом со своей примитивной конспирацией… Раздосадованный, я шелохнулся в траве, и Вадим Сергеевич тотчас повернул голову в мою сторону. Я заледенел. Лишь бы не пошел проверять! Отправляясь в обход, я не взял с собой оружия, сглупил. И теперь могу за это поплатиться.

Нет, не пошел. Выровнял опустившийся ствол пулемета, подтолкнул им приостановившегося Антона Матвеевича.

– Показывай, где вход. Этот? Я бы и сам р-разобрался, но очень уж у тебя все мелко начерчено, глаза сломаешь.

– Я все скажу, только не стреляйте! – взмолился Антон Матвеевич. – О! Я ничего такого не делал, никого не убивал, я обыкновенный исполнитель…

Пещера поглотила их, и я перестал разбирать слова, несмотря на то, что в шлем были встроены чуткие уловители звука. Полежал в траве, затем поднялся и приблизился к отверстию. В голове как будто заработал метроном, отсчитывая секунды. Протяженность отростка шахты, ведущего к одному из главных тоннелей, невелика – минуты две неспешной ходьбы. То есть совсем скоро Вадим Сергеевич проникнет туда, откуда при наличии везения сможет добраться до святая святых.

Значит, настало время прибегнуть к крайним мерам. Неприятно, трудно, но – я вынужден так поступить.

Поводив руками в клочковатых зарослях, я вытащил два заизолированных проводка. Все входы в пещеру были заминированы – страховка на случай непредвиденного вторжения. Мины я заложил так, чтобы взрывом засыпало только ответвления, непосредственно выводящие наружу, а главные коридоры остались бы в сохранности.

Не сердитесь, Антон Матвеевич, но придется распрощаться и с вами. Вы были полезны для контактов с вогулами, но ваше головотяпство и трусость поставили весь мой проект на грань срыва. Такое не прощается. А к вогулам я отправлю Олимпиаду. Они доверяют ей, она перескажет им сказку о вознесении Антона Матвеевича на небо и его обещании координировать оттуда розыски Сорни-эквы посредством медиумов… или как-то еще, потом додумаю. Все поправимо.

Освободившись от мешавших рукавиц, я снял с проводков изоляцию и соединил их. В недрах пещеры ухнуло, оттуда вылетело облако буро-коричневой пыли. Она запорошила стекло шлема, я протер его и осторожно заглянул в провал. Передо мной высилась груда обвалившихся со свода камней, она полностью перегораживала галерею. Никто из попавших под завал не имел возможности выжить.

Темнело. Я натянул рукавицы и трусцой направился к соседнему входу. До него было километра три, их следовало преодолеть как можно быстрее и при этом никому не попасться на глаза.

Вадим Арсеньев:

Как же это я так опростоволосился! Решил, что теперь все гладко пойдет, без усилий. В общем, если назовете меня олухом – не обижусь. Был бы рядом мой друг Макар, он бы меня еще не так приложил…

Два слова о том, что случилось на хуторе. Я уже заранее представлял, с кем и с чем столкнусь. Олимпиада оказалась гипнотически податливой, я вытянул из нее все, что ей было известно. Признаться, сильнее всего поразило то, что этот ее разлюбезный Статор – женского пола. Я, конечно, слышал, что любовь зла и что сердцу не прикажешь… даже у нас в управлении трудилась одна машинисточка, которая как-то по весне к секретарше самого Бокия под юбку полезла – как сказал наш доктор Фризе, под воздействием гормонального сдвига. Но та особа всегда была со странностями, мозги набекрень, удивляюсь, как ее к нам в штат взяли. А Олимпиада с виду – без отклонений, психика стабильная. И на тебе! Я не считаю себя неотразимым Казановой, но чтобы женщина отказала мне ради женщины – такое впервые…

Отвлекся. Ближе к делу. Итак, пришел я на хутор, чтобы взять этого Статора… то есть эту Лизу… тепленькой. Надеялся на эффект внезапности, но что она сдастся по доброй воле, не верил. Поэтому взял с собой Егора Петровича и его брата. С ними у меня джентльменская договоренность достигнута: они помогают мне, я – им. Раздумывали недолго. Тимофею жуть как надоело по лесам скитаться, готов был хоть в пекло, лишь бы из подполья выйти. Торговался в основном Егор Петрович:

– А не станется ли так, что операцию мы закончим, а ты нас потом того… под цугундер, клопа тебе в онучи? Расписку с тебя не возьмешь, а обещаниям я не верю… гхы, гхы!

Пока я придумывал, чем бы урезонить старого ворчуна, Тимофей закинул в рот кедровый орешек и прохрумкал:

– Оставь, Жора… Какие расписки, о чем ты? Молодой человек из порядочных, он не обманет. Жалею, что обошелся с ним так неучтиво. Хр-руп!

Красиво высказался, каналья! Мне еще памятна была драка с ним, и фингал не сошел, но было бы к чему придираться… Я умею оценивать людей, их текущее душевное состояние, способность к предательству. Это часть науки, которую мы проходим в особой группе. На Тимофея, как и на Егора Петровича, можно положиться.

Они не подвели. Я отрядил их в засаду, а сам пошел к Лизе. Ей-богу, хотел избежать крови, но когда ко мне подрулили два борова с «Мадсенами», стало очевидно, что по-хорошему у нас не получится. Лежать бы мне нафаршированному свинцом, если бы не мои выручальники. С боровами разделались на ять, но вот Лизу упустили – это минус. Правда, я не очень огорчился – у меня в руках была уже вторая нить: расшифрованные записки Байдачника. Из них не все стало понятно на сто процентов, но я знал, что след ведет под землю. И тут дернул меня чертенок, совершил я глупость. Возомнил себя Натом Пинкертоном, захотел персонально точку в деле поставить – как и положено герою.

В свое оправдание прибавлю, что я не только эгоизмом руководствовался. Ситуация сложилась, скажем так, щекотливая. Хутор от выстрелов переполошился, сектанты из домов повыбегали, глотки дерут на все лады. А как увидели трупы во дворе отца Статора – белугами завыли. Сам он скрылся, приструнить паству некому. Что прикажете делать? Если бы мы все втроем ушли, трудно предположить, что бы там началось. Поэтому попросил я Егора Петровича с Тимофеем остаться, порядок и спокойствие по возможности восстановить, а заодно изъять у населения оружие и провести обыск в доме Лизы. Да не как раньше, поверхностный, а чтоб прошарили все до последней щелочки.

Ну, да, да… Надо было и мне с ними. Но в голове свербело: пока будешь валандаться, упустишь время. Кто б знал…

Короче, вооружился «Мадсеном» и пошел через лес к выходу из подземелья, что был обозначен на карте Байдачника. Выход был не один, о втором мне рассказал Тимофей, а скорее всего, имелись и другие, но я шел к тому, что находился ближе. И на подходе повстречал Байдачника – он к вогульскому становищу пробирался. Что мне было с ним миндальничать! Я взял его на мушку и приказал вести в пещеру. Он ожидаемо раскис, разнюнился, стал пощады просить. А я не собирался его убивать. Зачем?

Вошли мы в подземелье, одолели метров сто, и вдруг я слышу сзади шорох. Шепчу Байдачнику: «Стой!» Подумалось: кто-то за нами крадется. Хотел назад пойти, но впереди – рукой подать – показался проход в другой тоннель. Я Байдачника пулеметом подпихнул, и мы с ним бросились туда. Укрылись за поворотом, это нам жизни и спасло.

Рвануло так, что все подземелье зашаталось. Если честно, я струхнул: а ну как обвалится и будет нам с товарищем ученым братская могила? Но нет, тоннель, где мы спрятались, выстоял, а вот выход засыпало намертво. Смотрю: Байдачник весь белый стоит, еле дышит.

– Живы, Антон Матвеевич? – спрашиваю. – А теперь просветите неуча: что это было?

Прав мой непосредственный шеф Александр Васильевич Барченко: человек способен адаптироваться ко всему. Жил в древности такой царь, который боялся покушений и постепенно приучал себя к ядам – принимал их ежедневно сначала малыми дозами, а потом увеличивал, увеличивал – и добился того, что они совершенно перестали на него действовать. Даже когда возникла необходимость отравиться самому, он не сумел, не сработало. Почему я об нем вспомнил? Четыре года назад в экспедиции по Кольскому Заполярью меня жахнуло током. Один гаденыш подключил к нему проволоку, а я за нее сдуру взялся. Чуть концы не отдал. Меня выходила Аннеке, моя нынешняя невеста. Не скажу, что после того случая мой организм приобрел иммунитет к электричеству, однако какая-то сопротивляемость все же появилась. А может, я и изначально ею обладал, не знаю. Тот же Барченко подсунул мне однажды книжку с описаниями разных уникальных эпизодов из истории человечества. И там, в частности, упоминался не то американец, не то англичанин, в которого пять раз попадала молния, а ему всё трын-трава…

В общем, когда Гор, он же Птаха, звезданул меня своей электрической палицей, я потерял сознание всего на пару-тройку секунд. Когда открыл глаза, то увидел, как он убегает со двора, а Егор Петрович стоит соляным столпом и глазами лупает. Для него превращение немого и безграмотного участкового в преступного гения стало такой неожиданностью, что он не сразу опомнился.

Я хоть и при памяти был, но руки-ноги слушались плохо. Кое-как, лежа у крыльца, вывернул «Мадсен» и выпустил в удиравшего Птаху десятка полтора пуль. Не попал. Тотчас же к калитке подкатил «Блэкберн», за рулем восседал Ермолай – один из сельских милиционеров, Птахин холуй. Это он с двумя другими меня на станции из поезда вытащил и припер в Усть-Кишерть. Скосить бы его вместе с Птахой! Но пулемет виляет, пули снова в молоко ушли…

Птаха вспрыгнул на заднее сиденье, Ермолай газанул, и мотоцикл рванул по улице. Егор Петрович наконец отмер, начал стрелять им вослед, но проку от этого было ровно никакого.

Из дома выбежал Тимофей.

– Что тут у вас?

– Ничего… гхы, гхы! – Егор Петрович прекратил зряшную пальбу и помог мне подняться. – Птаху упустили, клопа ему в онучи… Он и есть главный злыдень!

Я догадался об этом еще до того, как в убитом «марсианине», что давеча обстреливал подотдел, мы опознали сотрудника кишертской милиции Кондрата Заречного. Не было сомнений, что и сбитым мною летающим диском управлял кто-то из Птахиной челяди. С какой же виртуозностью участковый надзиратель все провернул! Кто бы мог его, убогого, заподозрить в изощренном преступлении? Сейчас-то общая картина постепенно вырисовалась у меня в голове, недостающие звенья заняли свои места. Тяга Птахи к технике проявлялась уже на уровне мотоциклета и «Руссо-Балта», но отнюдь не ограничивалась этими простыми игрушками. Его таланта хватило на аэромашину, и, возможно, не только на нее. При этом он продолжал изображать из себя недотепу. Когда мы гнались за диском, он, конечно же, нарочно подстроил аварию, направив «Блэкберн» на препятствие. А после вывел из строя вогульского оленя с помощью своего электрического оружия. Это, как я теперь понимаю, заметил Санка, хотел рассказать мне или Егору Петровичу, но не успел – Птаха расправился с ним в лекарском пункте. И опять-таки – кому бы взбрело на ум подозревать участкового?..

Именно он предупреждал сектантов об обысках. Да и обыски производились им самим вкупе с преданными ему холопами, поэтому итог всегда был закономерен – они не находили ничего из того, что не хотели. Не собирался Птаха влезать и в вогульские дела, которые организовал через этнографа Байдачника, но разрытую могилу на кладбище обнаружили крестьяне, по селу пошел шепоток, последовало официальное обращение в милицию, а тут еще Егор Петрович из Перми приехал, так что замять не получилось. Не сказать что прокол, но с той памятной ночи у священного камня, где мы стали свидетелями впечатляющего обряда, все и закрутилось. В последние дни я Птаху почти не встречал, он под предлогом рейдов отлучался надолго и решал, как выясняется, совсем не те вопросы, что прописаны в его служебных обязанностях.

– Когда он приехал в Усть-Кишерть? – спросил я, разминая затекшие после электроудара конечности.

– Это не ко мне, – бормотнул все еще огорошенный Егор Петрович. – Я тут наездом, лучше у здешних спросить, клопа им в онучи…

На крыльце показалась Олимпиада. Она прояснила ситуацию:

– Он приехал два года назад. Вместе с тремя милиционерами. У нас в Кишерти тогда банда орудовала, в перестрелке вся милиция полегла, срочно искали замену. А тут Птаха… Взяли без разговоров.

– Не он ли ту перестрелку подстроил, гхы, гхы? Отправлю запрос в Пермь, прозондирую, кто такой, откуда взялся…

– Надо было р-раньше этим заняться, – упрекнул я его. – А сейчас не до запросов. Мы должны его задержать, пока он не скрылся.

– Будет ли он скрываться? – усомнился Тимофей, перебирая в ладони орешки. – Что, если наоборот – разбушуется? Хр-руп! С его техническими задатками…

– Тогда тем более ждать нельзя. Олимпиада Юрьевна, как там Байдачник – выживет?

Не то чтобы я пекся о здоровье продажного этнографа, но следовало не забывать, что он и Олимпиада – ценные информаторы. И если мозг Олимпиады я уже выпотрошил, то этнограф все еще оставался для меня темной лошадкой. Птаха несомненно доверял ему многое и давал ответственные поручения. Взять, к примеру, дезинформацию. Из моей памяти еще не выветрилась поездка в Пермь, во время которой Байдачник всячески силился внушить мне, что летающая тарелка и бесчинства серебристых человечков – это происки внеземных цивилизаций. Даже журнальчики по теме подсунул, примеры привел. Из-за него я старика Циолковского в Калуге побеспокоил… Вернее всего, эту утку специально для меня придумал Птаха и подбросил ее через этнографа. Будь я более доверчив, принял бы космические басни за чистую монету. Но, к счастью, Барченко за годы совместной работы приучил меня мыслить критически и не принимать на веру сверхъестественное, пока для объяснения того или иного явления не перебраны все земные причины. Это и помогло мне не попасться на удочку.

– Он потерял много крови, – произнесла Олимпиада, отвечая на вопрос о раненом. – Если срочно не переправим его в лекпункт, он умрет.

Срочно так срочно. Я попросил Егора Петровича найти носилки, а сам пошел в дом, где за печкой, на расстеленной шинели, лежал этнограф. Он был в сознании, но очень слаб. Это сыграло мне на руку – не пришлось долго возиться с налаживанием гипнотического контакта. Понадобилось минут пять, чтобы выгрести из закутков его сознания то, что меня интересовало. Он не врал – точной карты подземелья у него не имелось, зато я пририсовал к уже имевшемуся у меня плану еще два выхода на поверхность, которые не были обозначены в доставшемся мне блокнотике.

Теперь не медлить!

Мы водворили этнографа в лекпункт. Простреленный в шести местах, сбежать он не мог никоим образом. Некоторые затруднения вызвала Олимпиада. Посадить ее под замок в подотделе? Нет, не по-людски. В доме не будет никого, и сколько ей придется куковать, неизвестно. А если в ходе задуманной операции нас всех перекокают, то она и вовсе может умереть взаперти…

– Олимпиада Юрьевна, – решился я, – я отпущу вас домой, но дайте обещание, что до моего прихода не покинете пределов двора и ни во что не станете вмешиваться.

Она проговорила что-то путаное, ее мысли витали далеко. Наверное, думала о своей любовнице. Ну ее в баню! Я не стал тратить драгоценные секунды, которые были сейчас на вес золота. Просто вывел Олимпиаду за забор и проследил, чтобы она дошла до своего двора. Если и нарушит уговор, то не беда. Чем она может нам помешать?

Главным затруднением виделось отсутствие транспорта. Я собирался отправиться в сельсовет и вытребовать какую-нибудь колымагу, в крайнем случае трактор, но нам подфартило – прибежали пахари и сообщили, что из стога сена за селом выглядывает подряпанный борт автомашины. Мы немедля помчались туда и вытащили из сухой травяной мешанины милицейский «Руссо-Балт», на котором меня привезли из Шумково. Птаха с Ермолаем бросили его, довольствовавшись мотоциклом.

– Везуха, гхы, гхы! – довольно прокашлял Егор Петрович. – Садись за баранку, братан, поехали, клопа тебе в онучи!

Тимофей оказался неплохим водителем. За остаток дня мы объехали отмеченные мной на карте точки, но ни в чем не преуспели. Птаха предвидел наши действия и взрывами завалил все известные этнографу выходы. Возможно, были и другие, но мы не знали, где их искать.

Густела темнота, «Руссо-Балт» со включенными фарами подпрыгивал на выбоинах проселочного шляха. Тимофей правил одной рукой, вторая была занята орехами. Откуда они только у него брались?

– Куда теперь? Хр-руп! В райцентр?

Для меня предусмотрительность Птахи не стала неожиданной. Против его мер у меня были свои контрмеры.

– Р-реализуем план, о котором я говорил р-раньше. Егор Петрович, вы божились достать бензин.

– Достанем, гхы, гхы… Хоть цистерну.

– Тогда едем на молебную поляну. Оживим Великого Механизмуса!

…С Царь-танком канителились целую ночь. Двигатель был в исправности, но детали кое-где проржавели, требовали частичной замены, а весь механизм – обильной смазки. Благо все что надо мы изъяли у хуторян, которые, приутихнув, уже не помышляли о сопротивлении. Тимофей выказал себя способным механиком, а из нас с Егором Петровичем вышли старательные подмастерья. Поляна превратилась в мастерскую под открытым небом, освещение обеспечивал поставленный на ее краю автомобиль. Его глазищи горели, пока не сел аккумулятор, но к тому времени уже наступил рассвет.

Меня охватило волнение, когда я забрался в бронированную рубку и взялся за рычаги. Я очень хотел, чтобы этот диплодок ожил, выдернулся из грунта и пошел отмерять версты, круша тайгу, но мне до последнего не верилось. Все же он больше десяти лет простоял без дела, одряхлел, изъеден коррозией… Возьмет и рассыплется при первом же движении.

– Дайте я. – Тимофей отодвинул меня от приборной панели, пошаманил над переключателями, и железное чудовище внезапно взревело и затряслось в эпилептическом припадке.

– Работает, клопа ему в онучи! – услышал я сквозь моторный рев возглас Егора Петровича. – Езжай вперед, Тимоха. Поглядим, не растеряла ли эта зверюга силенки…

Тимофей перебросил рычаги на себя, и танк с надрывным чавканьем выволокся из земли, в которую врос не меньше чем на полметра. Стальная громада медленно пересекла поляну и вломилась в лесной массив. Он огласился хрустом ломаемых, как прутики, деревьев, шелестом листвы и криками вспугнутых птиц.

Эпическое, доложу вам, зрелище предстало нашим глазам! Рубка располагалась на высоте четырех-пяти метров, справа и слева вращались девятиметровые колеса. С верхотуры мы наблюдали, как наш колосс с легкостью продавливает лес, сминает и выкорчевывает березы и ели, и от всего этого лично у меня захватывало дух. То, что писали о Царь-танке империалистические журналисты, оказалось правдой – преграды были ему нипочем, а самый вид его должен был наводить жуть на противника.

– Проедем через хутор! – проорал я на ухо Тимофею.

Он понял мою задумку, кивнул. Сектантов требовалось окончательно деморализовать, чтобы убедить их в нашем могуществе и отбить всякую охоту к противоправным действиям.

В рубке, рассчитанной на экипаж из пятнадцати человек, нам троим места хватало с избытком. Пока Тимофей управлялся с рычагами, Егор Петрович проверил орудия. Это были две капонирные пушки калибром семьдесят шесть миллиметров. К ним прилагалось с полсотни снарядов, они лежали в рассохшихся ящиках. Их не тронула сырость, и я надеялся, что они не утратили своих свойств. Помимо пушек имелись еще «максимы», но патронов к ним было мало – я нашел всего три ленты. Лучше бы побольше, но и этого должно хватить. Вряд ли Птаха выставит против нас батальон.

Мы ворвались в хутор ранним утром и погромыхали по улочке, будя ее обитателей. Они выскакивали кто в чем, разевали рты, валились как подкошенные и застывали коленопреклоненно, в молитвенных позах, провожая взглядами ползший на малой скорости танк. О чем они думали, сердяги? Наверное, о том, что Великий Механизмус, вызванный не иначе как отцом Статором, вселился в свою земную оболочку и прибыл, чтобы явить послушным чадам невиданную мощь. Но нас такой расклад не устраивал. Я оторвался от смотровой щели, приоткрыл дверцу и высунулся из рубки. Пусть знают, что это мы воскресили химеру, которой они поклонялись.

Среди прочих «механиков» я заметил Плашку. Ее вылупленные глаза смахивали на две сушки. Я помахал ей рукой, но она даже не моргнула – ее как будто паралич сковал. Для пущего эффекта, а заодно, чтобы проверить орудие, Егор Петрович вложил в казенник снаряд, клацнул затвором, и клокотание двигателя заглушил пушечный выстрел. Пустая сараюха на краю хутора разлетелась в щепы. Как это отозвалось в набитых опилками… или, прошу прощения, шайбами и гайками… котелках общинников, мы так и не узнали, потому что короткая улочка кончилась, хутор остался позади, и под колесами снова захрустел березняк.

А теперь прямым курсом на Змеиную горку! Тимофей увеличил скорость, насколько это было возможно, и повел танк берегом реки, где местность была поровнее. В рубке нас качало, как матросов на палубе корабля, идущего по морю в штормовую погоду.

Горка выпятилась над лесом, и мы двинулись на нее, словно на маяк. Подъехали поближе и остановились напротив склона, за которым скрывался вход в подземелье. Тимофей не стал глушить двигатель, и правильно. Чем нас встретит Птаха, никто не знал.

Поначалу он не удивил. Из скалы выдвинулась знакомая нам труба, из нее вылетел огонь. Он не причинил ни нам, ни нашей машине никакого урона. Танк был настолько высок, что пламя даже дна рубки не задело, пронеслось между колесами. Потом труба повернулась, обожгла ободья и спицы, но они не содержали горючих частей, а чтобы расплавить их, температуры не хватило.

– Хозяин дома, – отметил я вслух. – И р-рад гостям. А ну, Егор Петрович, приласкайте его!

– Это завсегда, клопа ему в онучи! – Кудряш загнал снаряд в пушку. – Счас мы ему устроим бал-маскарад… гхы, гхы!

Он приник к оптическому прицелу – хотя что там было целиться, когда скала высилась прямо перед нами? Пушка дернулась, из нее вылетела гильза, а на каменной стене образовалась внушительная вмятина, от которой вверх и вниз пошел разлом.

– Получил? – Ликующий Егор Петрович всунул в казенник новый снаряд. – Это только закуска… А вот тебе первое!

Он целился в дыру, откуда выглядывала огнеметная труба, но попал левее. Скала покрылась трещинами, а труба втянулась вовнутрь. Похоже, враги уже не помышляли об отпоре.

– Бейте в одну и ту же точку, – посоветовал я. – Надо р-расколоть плиту.

– Не учи ученого!

Егор Петрович стал безостановочно посылать снаряд за снарядом, не сверяясь с прицелом. Змеиная горка окуталась пороховым дымом и пылью, а когда пушка умолкла и черно-серая завеса осела, перед нами предстал уродливо-бесформенный провал. Подступы к нему были усеяны раскрошенными камнями.

– Есть! – Егор Петрович отер лоснившуюся от влаги лысину. – Откупорили сундучок! Глянуть бы теперича, что в нем запрятано… гхы, гхы!

Провал, однако, был не настолько широк, чтобы в него мог въехать наш Царь-танк. Пока мы раздумывали, как поступить, в утробе горы что-то зафырчало, заворочалось, и на свет выкатилась облицованная бронированными листами каракатица. Она передвигалась на одной широкой гусенице, крутившейся на трех или четырех барабанах. Подробности конструкции я не разобрал – точка обзора у меня была не самой удобной. Высота каракатицы не превышала полутора метров, и сверху мы могли видеть только часть сварного корпуса с торчащим оттуда пулеметом.

– Это еще что за чудо-юдо? – помрачнел Егор Петрович и поспешил снова зарядить раскалившуюся от стрельбы пушку.

Я затруднился с ответом, но тут блеснул эрудицией Тимофей:

– Это вездеход. Или танкетка – называйте как хотите. Был такой инженер Пороховщиков, мы с ним немного приятельствовали… Хр-руп! Он разработал эту машину в начале войны, то есть примерно в те же годы, что и Лебеденко свой Царь-танк. Получил финансирование от военного министерства, построил один или два образца, но на поток его изобретение так и не поставили.

Ничего себе! Один похороненный проект против другого. Чистый сюрреализм, как сказал бы новомодный испанский живописец. Два призрака давно завершившейся войны, которым полагалось в едином строю сражаться с общим захватчиком, теперь сойдутся друг с другом…

Егор Петрович отнесся к предстоящей битве с пренебрежением:

– Да мы эту шмакодявку, как клопа в онучах, раздавим!

Эк разобрало дедушку! Вспомнил боевую молодость, даже за поясницу хвататься перестал…

Но не рановато ли он победу празднует? Танкетка и в самом деле смотрелась шмакодявкой по сравнению с нашим слонопотамом: маленькая букашка, сновавшая где-то внизу. Однако у нее имелось неоспоримое преимущество – маневренность. Егор Петрович, припав к пушечному лафету, пытался навести на нее ствол, но она проскочила меж колес и оказалась у нас под брюшиной, вне зоны досягаемости снарядов.

Это было неприятно, Тимофей дернул рычаги, танк дал задний ход, но в то же мгновение раздался хряск и рубка накренилась вправо. Меня прошиб холодный пот. Сказывалось то, из-за чего Царь-танк так и не был взят на вооружение. Противнику не нужно было стрелять – он лавировал, врезаясь крепким лбом в наши колеса, и они гнулись, как проволока. Хрясь! Хрясь! – и рубка просела еще ниже.

– Ща я его гранатой! – Егор Петрович сграбастал лимонку, распахнул дверцу и свесился вниз, но вынужден был отклониться назад, поскольку из-под рубки застрочил пулемет.

– Жора, оставь! – Тимофей возился с управлением, но поврежденный танк перестал его слушаться. – Переиграл он нас, паскуда…

Хрясь! Словно бы оборвались нити, державшие нас на весу, – а на деле подломились колесные оси – и рубка ухнула с высоты. Нас подбросило, я въехал черепушкой в ящик со снарядами, и в глазах у меня потемнело. Понадобилось не меньше минуты, чтобы прийти в себя и понять, что произошло. Один из углов рубки от падения разошелся, и в просвете я видел, что она больше не нависает над землей, а лежит на ней, наклонившись вбок. На расстоянии вытянутой руки от меня гхыкал Егор Петрович. Ему тоже досталось, но, судя по тому, что он сумел самостоятельно подняться, обошлось без серьезных травм.

– А где Тимоха, клопа ему в онучи?..

С Тимофеем было хуже. Когда рубка сорвалась вниз, его качнуло, он упал, и левая нога застряла между рычагов. Голень переломилась пополам, из прорванной штанины торчала белая, в кровавых потеках, кость. От болевого шока наш водитель выключился. Егор Петрович подхромал к нему, потряс за плечо.

– Брат… Ты живой?

Я бросил ему сверток с бинтами, которым запасся в кишертском лекпункте, когда мы вчера отвозили туда раненого Байдачника.

– Перевяжите его, остановите кровь!

– А ты?

– Я наружу.

Меня беспокоило, что я не слышу мотора танкетки. Затаившийся враг гораздо опаснее атакующего, как нас учили на фронте.

Я надел на шею ремень «Мадсена» и вывалился из поковерканной рубки. Ожидал, что по мне сейчас же полоснут из «максима», но все было тихо. И вот почему. Тот, кто управлял танкеткой, хоть и свалил нашего исполина, но и сам не рассчитал, попал под раздачу. Рубка обвалилась на него так внезапно, что он не успел вынырнуть из-под колес. Бронеколпак вездехода был раздавлен всмятку. Я повозился с триплексом, счистил с него грязь и заглянул в кабину. Танкетчик с наполовину расплющенной головой пялился на меня мертвыми, вылезшими из орбит глазами. Это был Ермолай.

А где же Птаха? Держа «Мадсен» наготове, я шагнул в провал, образовавшийся в скале. Егор Петрович потрудился на славу – вокруг были разбросаны взрывами обломки огнемета, развороченные баллоны с надписью «Азот», доски и прочее барахло. Я прошел в подземелье, меня окутал мрак, но я его не замечал. Цель значилась одна – найти Птаху. Отправив Ермолая сражаться с нами, он мог таким образом выиграть время и убежать. Но насколько я представлял себе его характер, он вряд ли скрылся бы с концами, не дождавшись исхода сражения. По всей вероятности, прячется где-то рядом, выжидает. В путанице подземных ходов затаиться несложно.

Но что делать мне? Даже с моим зрением в этих червоточинах легко подставиться под выстрел или удар током, который наверняка будет посильнее предыдущего.

Я заглянул в боковой отсек и наткнулся на скафандр. Вероятно, он принадлежал Ермолаю – тот снял его, потому что иначе не сумел бы влезть в тесную танкетку. Удача! Я по-быстрому облачился в этот карнавальный костюмчик, навинтил на голову шлем и, уже не таясь, пошел в глубь ближайшего тоннеля. Шел шумно, шаркал, брякал «Мадсеном».

Птаха возник на моем пути ожидаемо, но вместе с тем пугающе – будто из воздуха сплелся. Он тоже был в скафандре, но без шлема, в руке фонарик. Видно, решил, что скрывать свою личность уже незачем.

– Ермолай! – Он подошел ко мне, встревоженный, весь на нервах. – Где они? Что с техникой?

Тут бы мне продырявить его в упор из пулемета, покончить с гадиной раз и навсегда. Однако подумал, что права не имею вершить самосуд. По закону надо арестовать, провести дознание, а потом организовать публичный процесс, чтобы никому другому неповадно было дурным примером вдохновляться. Сейчас я понимаю, что рассуждал наивно. Никогда бы такое дело на публику не вынесли, и, может быть, верно бы поступили. Птаха не какой-нибудь жулик, он такую махинацию провернул, что мало кому в голову придет. И для того чтобы желающие этот опыт не перенимали, лучше бы оставить все под секретным грифом, избежать утечки.

Но тогда, стоя с ним, как говорят французы, vis-à-vis, я мыслил не так. Потянуло на показное геройство – скрутил с себя шишак, показал Птахе, кто я таков. Он назад шатнулся, фонарик бросил под ноги, но луч не погас, продолжал гореть, образуя в тоннеле что-то вроде светового ручья.

– Стой! – Я выпустил с десяток пуль в свод, оттуда на Птаху посыпались камешки. – Ермолая уже нечистые в котле с лаврушкой и укропом варят. Ты тоже вскорости туда отправишься, но прежде нам кое-что обсудить надо. На выход!

Уверенности во мне было хоть отбавляй, но и Птаха оказался не лыком шит. Качнулся в сторону и вытащил за локоть из бокового тупичка Лизу, то есть бывшего отца Статора. От ее величия и помину не осталось – поблекла, ужалась, вихляется безвольно в Птахиных руках. А он ею загородился, электрический батожок к ее шее приставил и с полным правом начал мне условия диктовать:

– Вы же не допустите, чтобы она погибла? Не так воспитаны, да? Я знал… А потому положите-ка вашу стрелялку вон туда, за угол, и ступайте, куда я вам укажу.

– Это куда же? На хутор бабочек ловить?

– Почти угадали. Да пошевеливайтесь, некогда лясы точить!

Как он преобразился! Почуял силу, заговорил в приказном тоне, по-командирски. А я? Посмотрел в глаза Елизаветины – потухшие, обреченные, как у овечки перед закланием, – снял с шеи «Мадсен» и положил, куда велели.

– Вот и прекрасно! – одобрил Птаха. – А теперь фонарик поднимите. Будете дорогу освещать. Я не вы, в темноте видеть не умею.

Птаха приказал мне идти первым, а сам вместе с Лизой замыкал шествие. Мне велено было не оглядываться, но я и так знал, что если вздумаю чудить, то она получит удар током, который отправит ее к праотцам, как Грошика или вогула Санку.

Я шел и удивлялся: а с чего это меня волнует жизнь этой притворщицы? Ну, помрет она, как американский уголовник на электрическом стуле, – и что? С Лизой у меня свои счеты: по ее приказу амбалы с пулеметами чуть не порешили меня, и, следовательно, я не должен испытывать к ней жалости. Зуб, как говорится, за зуб. И кто она такая? Лицедейка, дурачила общинников, работала на Птаху… Если он пришлепнет ее своей рукой, то будет в этом некая высшая справедливость.

Но он, дрянь, психологию мою до тонкостей просчитал. Допустить, чтобы из-за меня пострадала женщина, – выше моих сил. Да еще, как я разглядел, такая привлекательная. Она старше Олимпиады лет на десять, в самом что ни на есть дамском расцвете. Мозги бы ей вправить, чтоб любила кого природой положено. Я бы, может, и занялся, но что сейчас об этом думать, когда Птаха банкует. Кнопочку нажмет – чик! – и не станет Лизоньки вместе со всеми ее противоестественными наклонностями. А если он до меня дотянется, то и я следом за ней в царство вечности упорхну.

Я прогнал неуместные мысли и сосредоточился на маршруте, которым мы шли. Птаха не позволил мне выйти через провал в Змеиной горке – мы углубились под землю и с час, если не дольше, блуждали запутанными коридорами. Он отдавал мне короткие распоряжения: «Направо. Налево. Еще раз налево». Я пробовал запоминать и считать повороты, но их было так много, и они чередовались без какой-либо системы, так что я, несмотря на свою восхваляемую шефом память, в конце концов сбился.

Но вот и выход. Было пасмурно, поддувал ветер, и накрапывал мелкий дождичек. Когда мы после замкнутого пещерного пространства окунулись в эту свежесть, я вздохнул с облегчением – будто пыльный мешок с головы сняли. Но расслабляться было рано. Я терялся в догадках по поводу того, что задумал Птаха.

Местность знакомая. Ба, да это же лесополоса, что к сектантским домикам примыкает. Получается, не соврал Птаха – почти что к хутору и вышли. Но бабочки, вокруг летающие, могут быть спокойны – мы здесь не по их души.

– Что, не ожидали? – гоготнул Птаха тихонечко. – У меня запасных дверей много, о них ни Антон Матвеевич не ведал, ни служаки мои ныне покойные…

Я повернулся к нему и выбросил ставший ненужным фонарик.

– Я вас вывел. Отпустите гражданку и идите своей дорогой.

– Э-э-э, Вадим Серге-евич! – протянул он усмешливо. – Кто же вам, гэпэушным, поверит! Я ее отпущу, а вы меня – цоп! – и в сачок. Вместо махаона.

– Да как же я вас в сачок, когда у меня нет ничего? – Я показал пустые ладони. – А у вас вон р-розга с электродами. Хлестнете, я и окочурюсь.

– Уже хлестал, не помогло. Живучий вы… Нет уж, позвольте мне с вашим предложением не согласиться.

Лиза совсем скуксилась, на меня не смотрела, покорилась судьбине. Птаха, не выпуская ее, стал упячиваться под сень деревьев. Мотоцикл у него там спрятан, что ли? От хутора какие-никакие дороги отходят, ведут и к Каменке, и к Усть-Кишерти. Сядет он на свой «Блэкберн» – и адью. У сектантов бесполезного хламья – видимо-невидимо, а средств передвижения, кроме пары полудохлых кляч, нет. Далеко ли на швейной машинке уедешь или на газонокосилке? А пока я до молебной поляны дотопаю, где мы «Руссо-Балт» оставили, Птаха уже на полста верст отъехать успеет.

Все это у меня в кумекалке в один миг всплыло, как поплавок из-под воды, но тут же и пропало, потому что захрумкали кусты под быстрыми шагами, после чего вылетела пред наши очи Олимпиада – косы расплетены, прядки волос, как у средневековой ведьмы, спутаны, блузка порвана, ноги в кровь исцарапаны… Видно, от райцентра бежала напрямик, об ветки дряпалась, ничего не замечая. У нее и взор, как у бесноватой, – шалый, невменяемый.

Выскочила – и во все горло:

– Лиза… небушко! – А после Птахе: – Не тронь ее!

Кулачки стиснула и накинулась на него, как орлица, которая свое гнездо защищает.

Это какой же инстинкт ее на хутор привел? Не исключаю, правда, что она логическим мышлением руководствовалась и прибежала сюда, чтобы поднять «механиков», которые за пастуха своего в буквальном смысле горы бы своротили. Но в ту минуту у нее такой вид был, что «логическое мышление» с ней ну никак не вязалось.

Птаха, не ожидавший ее появления, машинально вытянул перед собой электрическую палку. Снова треск, искры… оборвавшийся вскрик… Олимпиада спиной завалилась в клевер, а я прыгнул к Птахе и ногой выбил у него оружие. Палка улетела куда-то в ольшаник. Лиза враз проснулась, упала возле подружки на колени, руками ее обхватила, но мне недосуг было за ними наблюдать. Птаха разметал еловые лапы, под ними и впрямь обнаружился мотоцикл. Но времени вскочить на него и завести у моего врага уже не было. Все, что он успел сделать, – выхватить из коляски масленку и швырнуть мне под ноги.

И надо же было мне так неудачно наступить на нее! Заскользил, как буренка на льду, схватился, чтобы удержать равновесие, за руль «Блэкберна», а Птаха взял да и поддел снизу коляску, опрокинув мотоцикл на меня. Совершив это подлейшее действо, он вприпрыжку пустился по хуторской улочке. Я подозреваю, что в какой-то из нежилых изб у него был схрон, той же Лизой оборудованный. Сейчас добежит, вооружится, и попробуй с ним совладай. А у меня, кажется, вывих, из-под тяжеленного «Блэкберна» вылез, но встать не могу – в правом подъеме резь, как от ножа…

Хуторяне крики Олимпиады услышали, во дворы повыскакивали, но Птаху никто не останавливает. Зырятся ошеломленно, как бежит человек в том же одеянии, что на «марсианах» видели, и с места сойти не решаются.

– Хватайте его! – загорланил я так, что чуть сам не оглох. – Задержите! Это бандит!

Еще хуже сделал. Сектанты вместо того, чтобы на дорогу выбежать, обратно к домам прижались. А Птаха поднажал, только пятки сверкают. Если бы не скафандр громоздкий, уже бы до конца улочки домчал.

Попытался я на «Блэкберн» залезть, но где уж! Лодыжку словно раскаленным шкворнем прожгло. Уйдет… Уйдет, сучонок!

И вдруг уловил я боковым зрением, как поднялась на ноги Лиза. Встала над недвижной Олимпиадой, руки рупором сложила и – как пионерка на слете:

– Великий Механизмус гнева полон! Предерзкий грешник стал тому виной. Размыкайте ж немедля в чистом поле сквернавца – и покой узрите вновь!

Не самого высокого пошиба стишки, и чистое поле с учетом окружавшего нас лесистого ландшафта явно притянуто за уши, но литературоведческий анализ – дело девятое. Важно, что призыв дошел до адресатов, то есть до общинников, которые, услышав его, разразились воплями:

– Отец Статор! Это его голос! Наш отец с нами!

Лизу за кустарником не видно, но слышно хорошо. Они сперва к ней кинулись, я еле успел ей под коленки подкатиться и на землю свалить, чтобы женской своей наружностью не отсвечивала. Шепчу:

– Гаркни на них еще раз! И не высовывайся!

В настоящей ипостаси они ее еще не видели, и кто знает, какова будет реакция.

Лиза привстала, снова руки ко рту поднесла и уже белым стихом, без рифмы:

– Куда бежите, глупые созданья? Ужель презрели повеление мое?

Ей бы таким слогом Шекспира переводить или каких-нибудь античных греков. Талант пропадает!

Развернулись общинники после ее окрика и – за Птахой вдогонку. Настигли, окружили, повалили на дорогу… куча-мала образовалась…

Все. Конец горному королю.

Олимпиада выжила. То ли у нее, как у меня, сопротивляемость повышенная, то ли у Птахиной электрической тросточки батарея уже на последнем издыхании была и сила тока оказалась ослабленной. Мне удалось-таки завести мотоцикл, и я доставил пострадавшую в райцентр. Там фельдшерица, которую мы за последнее время загрузили работой, дала ей кислородную подушку, присыпала марганцовкой ожоги и прописала полный покой. Олимпиада наотрез отказалась оставаться в палате – помнила, что там умер Санка, – и выпросилась домой. Фельдшерица долго упиралась, настаивала, что больной необходим присмотр. Вопрос решился, когда в няньки себя предложила Лиза. По строгости закона мне предписывалось взять ее под стражу как пособницу преступника, но я, чего греха таить, подзакрыл глаза на формальности. У меня не было зла на этих двух чудачек, и я бы с удовольствием отпустил их на все четыре стороны. И вообще… я всего-навсего консультант, пусть Егор Петрович решает, кого прощать, а кого наказывать.

Однако Егор Петрович в запарке про содомиток не вспоминал. Немало хлопот ему доставил Тимофей, которого с открытым переломом пришлось переправить в пермскую больницу, где понадобилось объяснять, что за человек, откуда взялся и почему при нем нет документов. Я – опять грешен! – помог братьям соорудить более-менее правдоподобную историю, в которой правда монтировалась с вымыслом. Мы представили Тимофея как бывшего белогвардейского поручика, раскаявшегося, но не смевшего явиться с повинной. Я в красках расписал его героическое участие в обезвреживании Птахи, и он получил от власти прощение. Благодаря моему заступничеству ему после выписки обещали предоставить в городе комнату и подобрать работу по технической специальности. Что до его жандармского прошлого, то мы его скрыли. Архивные выписки я оставил при себе и сказал Тимофею, что он будет находиться под моим постоянным надзором, и, если позволит себе какую-нибудь контрреволюционную выходку, у меня найдется чем его прижать. Но это я больше для проформы. И в мыслях не было, что он меня подведет.

Два слова о сектантах-«механиках». Шила в мешке не утаишь, и вскорости они прознали, кем на самом деле был отец Статор. Это окончательно подкосило едва зародившуюся веру в Великого Механизмуса, внесло в их ряды брожение и раздрай. Лиза уже ни при каких обстоятельствах не могла вернуться к ним, да и не хотела. Оставшись без попечительства и опасаясь за порчу общественного имущества угодить в места не столь отдаленные, они разбежались кто куда. Хуторок Скопино вновь опустел.

Я уже не чаял встретиться ни с кем из бывших общинников, но дня через три или четыре ко мне заявилась Плашка. Я к тому моменту отселился от Олимпиады и проживал на краю райцентра у одной замкнутой и подслеповатой старухи. Как Плашка нашла меня – не представляю. Впрочем, после описанных выше событий я сделался в Усть-Кишерти личностью знаменитой, меня узнавали на улицах и почтительно здоровались.

Плашка выглядела подавленной, плакалась, говорила, что Фланец с Подшипником, перекрестившиеся в Антипа и Герасима, подбивали ее переквалифицироваться в вагонные воры и вместе с ними промышлять на Транссибирской магистрали. Она отказалась, совесть не позволила обкрадывать ближних. Но куда теперь податься? Весь ее скарб – драное платьишко и бережно упакованная в узелок электрическая самоварка. Ни жилья, ни работы, ни денег…

– Порадей за меня, мил-человек! – умывалась она горючими слезами и норовила поцеловать мне руку. – Выхлопочи что-нить… век благодарить буду!

Я порадел, и ее взяли дояркой на молокозавод. Она была очень рада и в первый же день притащила на работу забытую кем-то из хуторян автоматическую доилку, изобретенную, если не ошибаюсь, шотландцем Лоуренсом. Аппарат со специальным пульсатором подвешивался под выменем и крепился на ремне, обмотанном вокруг коровьего туловища. Весь заводской персонал сбежался смотреть на механическое диво.

Проведав о Плашкиных успехах, потянулись в райцентр и другие сбежавшие общинники. Они неплохо разбирались в технике, и их с охотой брали на МТС и прочие предприятия. Дурь из их голов выветрилась, прегрешения были забыты, началась новая жизнь.

Теперь о Птахе. Не поверите, но и он не погиб, при том, что досталось ему изрядно. Паства, вдохновленная гласом отца Статора, понятия не имела, что колошматят того, кто фактически являлся Великим Механизмусом. Я насилу прекратил избиение, и отлупцованный экс-властитель подземелий угодил в ту же лечебницу, что и Тимофей. Покуда его выхаживали, уголовный розыск, направляемый Егором Петровичем, готовил материалы для судебного процесса.

В ходе расследования выявилось много интересного. С двадцатого по двадцать первый год Птаха, настоящая фамилия которого была Краевский, проживал в Чите и входил в состав правительства Дальневосточной республики, будучи товарищем министра промышленности. ДВР, как известно, на протяжении двух с половиной лет являлась де-юре независимым государством, занимавшим обширные сибирские территории. Но уже весной двадцать первого, не сойдясь во взглядах с сослуживцами-социалистами, он переехал во Владивосток, где переметнулся к недобитым белым частям и принял участие в перевороте, в результате которого появилось Приамурское государство, именовавшееся в советской прессе «черным буфером». Эта республика, оттяпавшая себе солидный кусок Дальнего Востока, конфликтовала и с Россией, и с ДВР, в чем ее поддерживали Америка с Японией.

Игра в независимость длилась до осени двадцать второго, когда прекратили свое существование и ДВР, и «черный буфер». Но Краевский-Птаха заигрался. Он не эмигрировал по примеру других беляков за рубеж, а сменил паспорт, подкорректировал биографию и партизанскими тропами проник на Урал, где начал свою легальную деятельность как милиционер, а нелегальную – как изыскатель и золотодобытчик. Иностранные хозяева не потеряли его из виду и оказывали всевозможную поддержку. Нескольких агентов, контактировавших с ним, органы госбезопасности отловили в Казани, Ярославле и Вятке. След привел и в Москву – в частности, к ряду посольств, но международный скандал по неизвестным мне соображениям замяли. Тем не менее Птаха, едва заговорив на допросах, с легким сердцем сдал все явки и пароли и признался, что именно по дипломатическим каналам получал средства и вещи, которые помогали ему оболванивать местный контингент в лице вогулов и общинников.

Облапошил он и Байдачника. Ну, то есть не совсем облапошил, а ввел, скажем так, в заблуждение. Страну-парадиз намечалось создать не в каких-нибудь гималайских отрогах или среди индийских пальм, а в той же Сибири и на Дальнем Востоке, изученном Птахой до мелочей. Отсюда и заинтересованность со стороны мирового капитала.

Набери он достаточно благородного металла и сверкающих камушков – может, и сбылась бы его мечта. Накупил бы пушек, танков (современных, не доисторических, как тот, который мы обкатывали с Тимофеем и Егором Петровичем), нанял бы легионеров, подкупил местные администрации… Будучи в Якутии, я видел, насколько слаба там еще Советская власть и сколько разбродов и шатаний. А Москва далеко – случись что, до нее не докричишься, не говоря уже о действенной помощи.

Закругляюсь. В завершение о себе любимом. Я пробыл в Пермском крае около трех недель, миссию свою выполнил и заслужил право доехать наконец до столицы, где Аннеке уже без меня измаялась. Я раза три говорил с ней по телефону, успокаивал, обещал, что затянувшейся разлуке скоро придет безоговорочный капут, как любит выражаться врач нашей особой группы немец Фризе. То же самое мне подтвердил и шеф, которого я вызвонил с четвертой или пятой попытки.

– Ретированье ваше из дальних странствий близится, Вадим Сергеевич, – промурчал он со своей неподражаемой интонацией. – А дабы пилигримству оному надлежащую резвость придать, послан за вами аэроплан. Назавтра поутру ожидайте. Домчит вас в стольный град, аки птаха быстролетная.

Про птаху это он зря. И что за китайские церемонии?

– Александр Васильевич, зачем аэроплан? Я бы и на поезде доехал…

– Предначертание Глеба Ивановича. Рек намедни, что вы всемерного величания достойны.

Что-то неискреннее мне в его словесах послышалось. А я еще намеревался расспросить, зачем он меня в Усть-Кишерть забросил, ни о чем не предупредив. Но это не по телефону. В Москве, при личной встрече расспрошу.

Аэроплан – это хорошо. Восемь часов лету – и я дома. Скорей бы!

Не так много осталось досказать. Ты можешь представить себе, мой читатель, нетерпение нашего героя Вадима Арсеньева, когда теплым июньским утром он сидел на скамеечке на краю пермского летного поля и ждал обещанный аэроплан.

Чу! Слышно, как молотят воздух лопасти пропеллера. А вот и сам летун вываливается из-за облачка. Это новенький К-1, первенец гражданского авиастроения СССР. До прошлого года пассажирские аэропланы в России не строились вообще, но конструктор Калинин ухитрился убедить госкомиссию, что его проект имеет право на реализацию. Опытный образец успешно прошел испытания, машина была рекомендована к серийному производству, и пять первых монопланов сошли с конвейера на Харьковском авиазаводе.

Да-да, это вам не какая-нибудь ветхозаветная этажерка, а современный стройняга-красавец с обшивкой из гофрированного алюминия. Девятицилиндровый двигатель позволяет ему развивать скорость до ста шестидесяти километров в час, а топлива в баках хватает на пятьсот верст. Отдельная конструкторская гордость – пассажирская кабина. Она рассчитана на четырех человек, в ней установлены два кресла и мягкий диван. Невиданная комфортабельность!

Но сейчас пассажирская кабина пуста. По соседству с ней, под прозрачным фонарем, сидит, держа штурвал, пилот – здоровенный детина в летном шлеме и очках, скрывающих половину лица. Он лихо сажает своего алюминиевого орла на аэродром и еще до того, как прекращают свой бег шасси, машет Вадиму затянутой в перчатку ручищей: иди сюда!

Вадим не заставляет себя подгонять – бежит к моноплану и втискивается через узкую дверь в кабину. Бросает вещмешок на диванчик, сам, как английский лорд, усаживается в кресло. К-1 совершает разворот, разбег и вновь взмывает в небо. За считаные секунды набирает высоту в две тысячи метров и подставляет себя под палящие солнечные лучи.

Вадим, смежив веки, блаженствует. Силой мысли он уже перенесся в Москву и обнимает Аннеке, гладит ее смешные лопарские косички, целует скуластое личико, освобождает ее ладную фигурку от постылых одежд…

Но что такое? Открыв глаза и вынырнув из мира фантазий, он обнаруживает, что аэроплан летит не на северо-запад, как должно быть предписано маршрутным листом, а на юг. Солнце светит в левый глаз, а под крылом извивается Сылва.

Вадим вскакивает и осыпает градом кулачных ударов перегородку, отделяющую его от пилотской кабины.

– Ты!.. Ослеп, что ли? Куда везешь, клопа тебе в онучи? – Спасибочки Егору Петровичу, наградил примолвкой, пристала, как банный лист. – Поворачивай назад!

Раскрывается низенькая дверка, и Вадим пролезает в святая святых аэроплана. Здесь два креслица, одно не занято – инструкция разрешает в особых случаях пренебрегать бортмехаником.

Вадим вцепляется в огромное плечо пилота, но тот, полуобернувшись, сдвигает на лоб очки и дудит, как простуженный тромбон:

– Ворона ты пляжная, глупендяй круглоперый! Чего плошки уставил, друзей не узнаёшь?..

– Макар?! – не верит ошарашенный Вадим. – Чубатюк?!

– Вот же ёшкин-крошкин! Да садись ты и паяло закрой. Рулить мешаешь!

Он толкает Вадима на место бортмеханика и выравнивает виляющий в воздухе аэроплан.

– Но как так? – Вадим не находит слов. – Почему ты? И куда мы летим?

– Эх, Евпатий Коловратий! – откликается Макар. – Чтоб тебе жить долго и нудно, кизляк ты морщерогий… Гориллу перерос, а ума как у сушеной корюшки.

И далее он рассказывает, что послан Александром Васильевичем, чтобы упредить приезд Вадима в Москву. Более того – увезти его куда подальше от столичных изысков.

– Но с какой стати?.. – взбеленившись, буйствует Вадим. – Я уже год по стране мотаюсь… Почему мне нельзя домой?

Макар разъясняет, что шеф тоже рад бы по-христиански облобызать своего лучшего агента, а уж как Аннеке извелась – слов нет. Но Вадиму еще не забыли его сидения в Лефортове и причастности к противоборству приверженцев генсека с левой оппозицией. Пока он паломничал по Сибири и Уралу, внутрипартийная борьба перешла в острейшую фазу: оппозиционеры сеяли слухи о будто бы готовящихся репрессиях и затевали нелегальные рабочие сходки. Дела на Троцкого и Зиновьева уже рассматривались главным контрольным органом ВКП(б), всерьез обсуждалось их исключение из партии и высылка в отдаленные края. В такой обстановке прозорливый Александр Васильевич счел нецелесообразным нахождение своего любимца в столице. Там, где бьются гиганты, мелким сошкам делать нечего – затопчут.

– Куда же мы, Макар? – спрашивает Вадим потерянно.

Милый образ Аннеке растворяется в его голове, как кусочек сахару в кипятке. Не будет встречи, не будет объятий и поцелуев… ничего не будет.

– Летим в Туркестан. – Чубатюк сверяется по компасу, указывающему южное направление, и чуть доворачивает штурвал. – Да ладно тебе труселя жевать… Раз жизнь – дерьмо, то мы в ней – мухи. Пусть эти селедки беременные у себя в Москве канистры грызут. А ты на югах мослы отогреешь – и назад. Не пройдет и полгода!

Полгода?! Полгода…

Черт бы побрал эту жизнь!

Подробнее читайте об этом в романе Александра Ружа «Полюс вечного холода».

Подробнее читайте об этом в романе Александра Ружа «Зов Полярной звезды».