В Обершвабии стоят еще до настоящего времени развалины замка, когда-то красивейшего в той стране. То замок Гогенцоллерн. Он возвышался на круглой, почти отвесной скале, откуда открывался далекий вид на окрестности. И всюду, откуда можно было видеть замок и даже далеко за пределами местности, боялись и чтили славный род Цоллерн.

Много столетий тому назад, вероятно вскоре после изобретения пороха, жил в том замке один из Цоллернов, человек очень странный. Нельзя было сказать, чтоб он чересчур притеснял своих подданных или враждовал с соседями, но все же доверия к себе он не внушал, благодаря мрачному взгляду, хмурому лбу и какой-то односложной резкой манере говорить. Редко кому удавалось слышать, чтобы он говорил по-человечески; едет, например, по долине, встретится ему кто-нибудь, поклонится, скажет: «Доброго вечера, граф, прекрасная сегодня погода», граф буркнет: «Глупости», или «Знаем уж». Сделают ли что ему не по нраву или крестьянин с повозкою не успеет вовремя свернуть с дороги и задержит его коней, граф разразится потоком отборнейших ругательств. Никто однако не слышал, чтоб он когда-нибудь ударил крестьянина. В стране, тем не менее, его звали «Гроза Цоллерна».

У Грозы Цоллерна была супруга, прямая противоположность мужу, кроткая и ласковая, как майский день. Часто люди, оскорбленные грубым обращением графа, снова примирялись с ним, благодаря ее ласковым словам и добрым взглядам. Бедным же она всюду помогала, где только могла; в знойный ли жар или в снежную вьюгу, она безропотно спускалась с крутизны посетить бедную лачугу или беспомощного больного. Встретит ее в таких случаях граф, буркнет бывало: «Знаем уж! Глупости!» — и прокатить мимо.

Всякую другую женщину такое обращение запугало бы или оттолкнуло; многие из самолюбия и с досады охладели бы к такому супругу, но Гедвиге все было нипочем. Она продолжала любить графа. Нередко белою ручкою своею разглаживала складки на его смуглом лбу и всячески выказывала ему уважение. Появление маленького графчика не охладило любви Гедвиги к супругу; она нежно ухаживала за малюткою сыном, но продолжала так же нежно заботиться об отце. Прошло три года. Граф фон-Цоллерн видел сына только по воскресеньям после обеда, когда он являлся в залу на руках Кормилицы. Он брал его на минуту к себе, что-то бормотал себе под нос и снова отдавал ребенка. Когда же ребенок в первый раз сказал «папа», граф подарил кормилице червонец, а ребенку даже не улыбнулся.

Когда ребенку исполнилось три года, граф велел натянуть ему первые штанишки и великолепно разодел его в шелк и бархат; потом приказал оседлать себе коня и еще другую лошадь, взял ребенка на руки и стал, звеня шпорами, спускаться с лестницы. Гедвига удивленно смотрела на него. Она давно отвыкла спрашивать, куда он едет и надолго ли, но на этот раз с ним был ребенок и она превозмогла робость. «Ты уезжаешь, граф?» — спросила она. Ответа не было. «Зачем ты берешь ребенка?» — продолжала она. — «Куно пойдет гулять со мною». — «Знаем уж», — проронил Гроза Цоллерна и пошел дальше. На дворе он быстро подбросил ребенка за ножку в седло, крепко прикрутил его платком, сам взмахнул на коня и поехал к воротам замка, держа в поводу лошадь сына.

Малютке сначала понравилась езда; он хлопал ладошами, смеялся и понукал коня за гриву. Граф видимо был доволен и несколько раз крикнул: «Будешь славный малый!» Когда же они выехали на равнину и граф поехал рысью, мальчик оробел. Он сначала кротко просил отца ехать тише, но тот пустил лошадь в галоп. У ребенка дух захватывало от быстрой езды, он стал плакать сперва тихо, потом громче, наконец, стал кричать во все горло.

— «Знаем уж! Глупости!» — пробурчал отец. — «Все ревут для первого раза; молчи или…» Но в тот момент как он собирался подбодрить сынка крепким словцом, конь его стал на дыбы, повод другого выпал из его руки; пока он справлялся с своим конем, крошка всадник исчез. Граф тревожно оглянулся и увидел как конь один без всадника несся обратно к замку.

Как ни был тверд и сумрачен граф фон-Цоллерн, у него сердце содрогнулось. Он решил, что ребенок лежит где-нибудь при дороге раздавленный. Суровый граф схватил себя за бороду и застонал. Он бросался во все стороны, но нигде не было видно мальчика; граф уже с ужасом представлял себе, что испуганный конь сбросил ребенка в водяной ров при дороге. Вдруг услышал он сзади себя детский голос, и, оглянувшись, увидел старуху под деревом в стороне от дороги, а на коленях у нее маленького Куно.

— «Где ты мальчишку достала, старая ведьма?» — крикнул граф, — «скорее давай его сюда!»

— «Не так-то скоро, не так-то скоро, сиятельный граф», — засмеялась старуха, — «не то еще беда случится с вашим гордым скакуном. Как я молодчика поймала? Ну, конь несся мимо, а крошка еще болтался одною ножкой в седле, а волосики почти по земле тащились. Ну, я и поймала его в передник». — «Знаем уж!» — воскликнул Цоллерн. — «Давай его сюда: я не могу сойти, конь бесится, может его зашибить».

— «Киньте старухе червонен, милостивец!» — пробила женщина.

— «Глупости!» — крикнул граф и бросил ей несколько мелких монет.

— «Ну, это что! А вот червонец бы пригодился!» — продолжала старуха.

— «Червонец! Ты вся-то червонца не стоишь!» — горячился граф. — «Скорей ребенка давай, или я спущу собак!»

— «Вот как! Я червонца не стою?» — отвечала насмешливо та. — «Ну-у, посмотрим, стоит ли, червонец все твое наследство. Гроши можешь себе оставить!» Она подбросила монетки и так ловко, что они одна за другой прямо упали в кошель, который граф все еще держал в руке.

Граф сначала оторопел от неожиданности, но тотчас же ярость сменила удивление. Он схватил пистоль, взвел курок и прицелился в старуху. А та спокойно продолжала ласкать и целовать, маленького графа и держала его так, что пуля неминуемо попала бы сперва в ребенка. «Ты славный мальчик», — приговаривала она, — «будешь всегда таким, ни в чем не будет тебе недостатка». Она спустила его с колен, погрозила графу пальцем: — «Цоллерн, Цоллерн, червонец за тобою остается!» — крикнула она и, не обращая внимания на ругательства графа, побрела к лесу. Конюх Конрад, дрожа, сошел с коня, принял в седло графчика, сел сзади и робко поехал за своим господином обратно в замок.

Первый и последний раз брал с собою сыночка Гроза Цоллерна. Он решил, что мальчишка плакса и что ничего хорошего из него не выйдет; он невзлюбил сына и каждый раз как ребенок ласково подходил к нему, он грубо отстранял его словами: «Знаем уж! Глупости!» Кроткая графиня безропотно сносила дурное расположение духа супруга, но его грубое обращение с невинным ребенком глубоко огорчало ее. Она заболевала от страха, когда сумрачный граф наказывал ребенка за какую-нибудь ничтожную провинность и, наконец, не выдержала постоянных волнений и умерла в полном цвете лет, горько оплакиваемая всем окрестным народом.

Без нее жизнь мальчика стала еще тяжелее.

Отец почти забыл о его существовании, предоставил его всецело кормилице, а затем замковому капеллану на воспитание, а сам почти не видел его. К тому же он вскоре женился на красивой и богатой девушке и через год в замке появились на свет два близнеца, два маленьких графчика.

Любимою прогулкою Куно было посещать старушку, когда-то спасшую ему жизнь. Она много рассказывала ему о покойной матери и о том, как та была добра и как все ее любили. Слуги замка часто предостерегали мальчика, говорили, что он напрасно ходит часто к знахарке, что она самая настоящая колдунья. Ребенок, однако, не боялся; капеллан объяснил ему, что колдуний на свете нет, что это вздорь болтают, будто есть такие женщины, которые верхом на ухвате ездят на Брокен. Случалось ему, конечно, видеть у знахарки такие вещи, которых он не понимал; он хорошо помнил и тот фокус с медными монетками; видел он также, что у нее есть разные мази и снадобья, которыми она лечила людей и скотину. Но насчет флюгера, который она якобы вешала над огнем и тем вызывала страшную грозу — это была уже прямая ложь. Старуха учила графа многому, что могло быть ему полезно; учила его, например, как лечить больных лошадей, чем поить от бешенства, как готовить приманку для рыб и пр. Скоро единственною собеседницею мальчика оказалась знахарка: няня умерла, а мачеха совсем не заботилась о пасынке.

Когда братья подросли, жизнь Куно стала еще печальнее. Братьям посчастливилось не свалиться с лошади при первой прогулке и Гроза Цоллерна остался доволен своими сыновьями. Он полюбил их, каждый день выезжал с ними, обучал их всему, что сам знал. Не многому научились они: читать и писать граф сам не умел, так что не счел нужным утруждать наукою своих любимцев, зато передал им в совершенстве все свои ругательства. К десяти годам мальчики сыпали на все стороны проклятия, ссорились со всеми, жили между собою как кошка с собакою и действовали сообща лишь в тех случаях, когда собирались чем-нибудь насолить Куно.

Мать очень спокойно относилась ко всему; она считала, что здоровым и сильным мальчикам очень полезно драться. Но раз слуга донес об этом графу. Тот хоть проворчал по обыкновенно: «Знаем уж! Глупости!» но все же призадумался и решил принять меры, чтобы сыновья не убили друг друга до смерти: угроза знахарки все еще тревожила его. Раз, когда он охотился в окрестностях замка, он обратил внимание на две горы, словно предназначенные для замков. Он тотчас же отдал приказание строиться там. Один из замков предназначил он младшему из близнецов, «маленькому плуту», как назвал он его за разные проделки, и окрестил его Шалькберг (от слова шальк — плут). Другой получил название Гиршберг. Оба замка стоят там и до сих пор, всякий путешественник по Альбу может их видеть.

Гроза Цоллерна собирался завещать старшему сыну Цоллерн, младшему Шалькберг, а третьему Гиршберг. Но это совсем не входило в расчеты его жены. «Дурак Куно», — так звала она пасынка, — «дурак Куно и без этого богат со стороны матери и ему еще достанется прекрасный Цоллерн? А моим сыновьям те скверные замки и голый лес?»

Как ни доказывал ей граф, что надо же за Куно признать хоть право первородства, графиня плакала, спорила, настаивала и добилась того, что граф уступил и завещал близнецам Цоллерн и Шалькберг, а Гиршберг старшему сыну. Ему же достался городок Балинген. Вскоре затем старый граф заболел. Когда врач объявил ему, что пришел конец, граф отвечал по-прежнему: «Знаем уж», — а духовнику, который увещевал его смириться перед смертью, буркнул: «Глупости», — выругался и умер, как жил, нераскаянным грешником.

Еще тело его не было предано погребению, как графиня явилась с духовною и, обращаясь к Куно, насмешливо предложила ему применить к делу свою ученость и посмотреть, что стоит в завещании, а именно, что ему нечего больше делать в Цоллерне.

Куно безропотно покорился воле покойного и с горькими слезами простился с замком, где родился и где оставил все, что было ему мило: могилу матери, старика капеллана и единственного друга своего, знахарку.

Замок Гиршберг был очень красив и хорошо обставлен, но Куно чувствовал себя там слишком одиноким и чуть не заболел с тоски по Гогенцоллерну.

Графиня и близнецы — им было тогда лет восемнадцать — сидели раз на балконе и смотрели вдаль. По дороге показался статный рыцарь; за ним великолепные носилки на двух мулах и несколько слуг. Долго рассматривали молодые графы, кто бы это мог быть, вдруг Плут захохотал: «Да это сиятельный брат наш с Гиршберга!»

— «Дурак Куно?» — с удивлением отозвалась графиня. — «Неужели он собрался оказать нам честь к себе пригласить, даже носилки для меня приготовил? Ну, признаться сказать, такой любезности и великодушия не ждала я от любезного сына нашего, дурака Куно. Что-ж? Вежливость за вежливость. Сойдем к воротам встречать его. Постарайтесь смотреть полюбезнее; может, он что-нибудь преподнесет нам в Гиршберге: тебе коня, а тебе сбрую, а я бы не прочь получить ожерелье его матери».

— «Совсем мне не нужно подарков от этого дурня!» — возразил Вольф, —«и приятного лица тоже делать не буду. По моему, самое любезное с его стороны было бы отправиться к почтенному родителю, и предоставить нам Гиршберг со всеми угодьями. А мы уж вам, маменька, уступим ожерелье по дешевой цене».

— «Вот как, змееныш! Я стану покупать у вас ожерелье? Это в благодарность за мои хлопоты о вас насчет Цоллерна? Правда, ведь, плутишка, я даром получу ожерелье?»

— «Даром только смерть, любезная маменька», — смеясь отвечал младший. «Если правда, что ожерелье дороже любого замка, надо быть дураком, чтоб даром вам его на шею повесить. Закроет Куно на наше счастье глаза — мы поедем туда, все поделим и свою половину ожерелья я продаю. Дадите за него больше чем жид — оно ваше, дорогая родительница».

Тем временем они дошли до ворот и графине стоило большого труда подавить досаду насчет ожерелья: граф Куно уже въезжал на подъемный мост. При виде мачехи и братьев, граф остановился, сошел с коня и вежливо поклонился им. Хотя они ему много делали зла, но он все же не мог забыть, что отец его когда-то любил эту злую женщину и что сыновья ее ему братья.

— «Как отрадно видеть, что сын не забывает нас», — начала графиня вкрадчивым голосом, милостиво улыбаясь пасынку. — «Как дела в Гиршберге?Удалось ли тебе там прилично устроиться? И даже паланкин приобрели? О-о! Да какое великолепие, королеве не стыдно прокатиться! Теперь не хватает в нем только молодой прекрасной хозяйки. Но, может быть, любезный сын уже подумывает об этом?»

— «Простите, я еще не думал об этом, любезная матушка», — отвечал спокойно Куно: — «я хочу запастись другого рода обществом и собственно за этим приехал сюда».

— «Это крайне мило и любезно с вашей стороны», — перебила графиня с приятною улыбкою.

— «Ведь патер Иосиф не в состоянии более сесть на коня», — продолжал Куно. — «Я беру его к себе. Это давно условлено между нами, как только решилось, что я не остаюсь в Цоллерне. Внизу под горою я прихвачу еще своего друга, знахарку. Она теперь уж очень стара, а ведь она когда-то спасла мне жизнь. Комнат в Гиршберге достаточно; пусть живет у меня до смерти». — С этими словами он направился по двору к помещению старика капеллана.

Граф Вольф от злости прикусил губу до крови; графиня позеленела от гнева, а маленький Плут громко расхохотался:

— «Что дашь за коня, что мне братец преподнес? Брат Вольф, давай в обмен свою сбрую! Ха, ха, ха! Так это он старого патера и ведьму к себе берет? Вот так парочка! Что-ж? Утром греческим позаймется с капелланом, вечером колдовству поучится у ведьмы. И чего только не придумает этот дурень Куно!»

— «Он просто неприличный человек», — возразила злобно графиня. — «Смеяться тут нечему, маленький Плут. Это позор для всей семьи. Все нас на смех поднимут, когда узнают, что граф фон-Цоллерн явился с торжественным поездом за ведьмою знахаркою и поселил ее у себя в доме. Весь в мать: та никогда не умела себя вести, вечно возилась с больными и всяким сбродом. Отец его, бедный, в гробу бы перевернулся, если б знал».

— «М-да», — прибавил маленький Плут. — «Отец и в могиле бы сказал: «Знаем уж. Глупости».

— «Пойдемте, вот он идет назад с патером и не стыдится, сам его под руки ведет!» — с ужасом воскликнула графиня. — «Идем, я не хочу с ним встречаться».

Куно довел старика до моста и сам усадил в паланкин. Под горою поезд остановился захватить старуху знахарку, которая уж ждала их с своими узелками, баночками и скляночками.

Однако, предположения графини не оправдались в том, что касается Куно. Никто по всей окрестности не порицал благородного рыцаря Куно. Всех умиляло его желание скрасить последние дни старухи знахарки; все уважали его за почтительное отношение к престарелому наставнику. Только мачеха и братья продолжали негодовать. Этим они вредили только себе; все возмущались такой противоестественной враждою братьев; ходила молва, что они не в ладу даже с родною матерью, что даже между собою живут как кошка с собакою. Граф Куно всячески старался примирить с собою братьев; он невыносимо страдал, когда они, встречаясь с ним, едва кланялись и не отвечали на его вежливое приветствие. Наконец, он, как ему казалось, напал на средство покорить злобные сердца братьев. Почти в середине между тремя замками лежал пруд, но так, что он все-таки приходился во владениях Куно. В этом пруду водились лучшие карпы и щуки во всей местности. Братья очень любили рыболовство и потому не раз злились, что отец забыл приписать пруд на их долю. Гордость мешала им ездить удить туда без ведома брата, а просить разрешения они не хотели. Куно знал, что мысль о пруде не дает им покоя, и решил воспользоваться этим.

Однажды он послал братьям приглашение съехаться к пруду к определенному часу.

Был чудный летний день, спокойный и ясный; братья почти одновременно прискакали из своих замков к берегам пруда. «Вот так штука», — закричал маленький Плут. — «Как сошлись. Я выехал из замка ровно в семь часов».

— «И я тоже». — «И я» — заявили остальные.

— «Ну, так значит пруд как раз по середине», — продолжал младший. — «Чудная вода.»

— «Да, вот поэтому я вас сюда и призвал. Я знал, вы большие любители рыбы; я тоже люблю иногда закинуть удочку, но ведь в пруду рыбы довольно на троих, да и места на берегу хватит, если даже удить в одно время. Мне хотелось бы, чтоб отныне пруд этот считался нашим общим достоянием и каждый из нас имел на него равные права».

— «Выходит, братец порядочно таки великодушен!» — сказал Плут, насмешливо улыбаясь: — «Предлагает нам шесть дней лова и несколько сот рыбешек! Ну, а что с нас взамен? Ведь даром только смерть!»

— «Нет, я даром предлагаю», — заявил Куно. — «Единственное, что мне хотелось бы, это видеть вас здесь изредка, да иногда поболтать с вами. Ведь мы все дети одного отца».

— «Дело неподходящее», — возразил Плут. — «Какая ловля в обществе? Только рыб болтовнею разгонять. Лучше так: выберем себе дни; ты, Куно, бери хоть понедельник и четверг, ты, Вольф, вторник и пятницу, я среду и субботу. Так я вполне согласен».

— «А мне даже и так не надо», — мрачно вставил Вольф. — «Подарков я не хочу и делиться тоже ни с кем не намерен. Ты прав, Куно, предлагая нам пруд: он одинаково нужен всем нам. Самое лучшее бросим кости, кому ему принадлежать отныне. Если счастье окажется на моей стороне, согласен дать вам разрешение удить в нем».

— «Я никогда не играю в кости!» — сказал Куно. Его печалила черствость братьев.

— «Ну, конечно», — засмеялся маленький Плут. — «Братец слишком благочестив и богобоязнен, он считает игру в кости смертным грехом. Я предложу нечто другое; тут уж самый благочестивый отшельник ничего не найдет. Возьмем удочки и сядем удить: кто наудит больше всех до 12 часов, тот будет считаться владельцем пруда».

— «В сущности глупо с моей стороны», — сказал Куно, — «спорить о том, что мне по праву принадлежит. Но я пойду за своими снастями, хотя бы для того, чтоб убедить вас, что я от чистого сердца предлагал дележ».

Они поскакали каждый в свой замок. Близнецы разослали поспешно слуг выворачивать старые камни и доставать пожирнее червяков для приманки. Куно же взял обычную свою удочку и ту приманку, которую учила его готовить знахарка, и первым оказался на месте. Он предоставил братьям выбрать лучшие места, потом устроился сам. Казалось, рыбы на этот раз сговорились признать в нем хозяина пруда. Щуки и карпы целыми вереницами кишели вкруг его удочек. Каждую минуту вытягивал он что-нибудь, а вокруг целые десятки как бы ждали очереди. Не прошло двух часов, весь берег около него был усеян крупными рыбами. Он бросил удочку и пошел к братьям. У маленького Плута было всего два карпа, да еще каких-то две рыбки. У Вольфа всего три пискарчика. Оба тоскливо смотрели на пруд; с их мест отлично было видно улов брата. При виде Куно, Вольф яростно вскочил, рванул лесу, искрошил удилище в куски и бросил их в пруд: — «Черт бы их побрал!» — крикнул он вне себя. — «Будь у меня тысяча крючков, я бы желал, чтоб на каждом болталось по такой животине! Да что говорить: в правом деле всегда так! Тут колдовство, да всякие наговоры. Иначе, как мог бы ты, Куно, достать в час больше рыбы, чем нам в год наловить?»

— «Да, да, припоминаю теперь», — вставил маленький Плут, — «ведь он учился удить у старой ведьмы, знахарки, а мы-то дураки, сели с ним состязаться! Он скоро завзятым колдуном сделается».

— «Ах вы, люди негодные!» — вспылил Куно. — «Я сегодня имел время убедиться в вашей алчности, вашем бесстыдстве и грубости. Идите и не возвращайтесь больше. Поверьте, для спасения ваших душ весьма было бы вам полезно поучиться великодушию и благочестию у той, кого вы считаете колдуньей».

— «Ну, колдунья-то, пожалуй, не колдунья!» — возразил смеясь Плут. — «Колдуньи умеют предсказывать, а твоя знахарка настолько же пророчица, насколько гусь на лебедя похож. Ведь сказала же она отцу, что из его наследства добрую часть на золотой купишь, т. е. попросту говоря, что он обнищает. Однако до самой смерти он преспокойно владел всем, насколько глаз хватает с высот Цоллерна! Поди ты, твоя знахарка просто глупая баба, а ты — дурак, Куно!»

С этими словами малыш поспешил удалиться: он несколько побаивался сильной руки брата. Вольф поскакал за ним, выгрузив все проклятия, которым только научился от отца.

Куно вернулся домой глубоко опечаленный и оскорбленный бессердечным отношением братьев. Происшествие так сильно взволновало его, что он слег в постель. Только утешения достойного патера и сильные снадобья знахарки спасли его от смерти.

Как только весть о болезни Куно дошла до Цоллерна, братья устроили на радостях пир и, под влиянием винных паров, решили, что если глупый Куно умрет, тот, кто первый об этом узнает, даст залп из пушек, чтоб уведомить другого, а кто первый выпалит, тот получит не в счет лучшую бочку вина из погребов Куно. Вслед за тем, Вольф распорядился держать слугу на карауле вблизи Гиршберга, а маленький Плут подкупил одного из слуг Куно, чтобы тотчас дать ему знать, как только господин его будет при последнем издыхании.

Но слуга этот был сильнее предан своему кроткому благочестивому графу, чем злому владельцу Шалькберга. Он, однажды, участливо спросил у знахарки, в каком положении здоровье господина, и когда узнал, что он совсем поправляется, он рассказал ей о предложении из Шалькберга и о том, что братья сговорились дать залп в знак радости в случае смерти графа Куно. Старуха была вне себя от гнева. Она вскоре все рассказала графу, а так как тот не верил в такое бессердечие братьев, она предложила ему испытать их. Пусть они подумают, что он умирает, и тогда сам увидит. Тотчас же дали знать подкупленному слуге и приказали ему немедленно скакать в Шалькберг и возвестить о близком конце графа Куно.

Слуга Вольфа, карауливший на границе владений, заметил спешившего всадника и спросил, какие вести. «Ах, господин мой умирает; он не переживет ночи! Все уж там отступились!» — крикнул посланный и исчез по направлению к Шалькбергу.

— «Вот оно что!» — воскликнул тот, живо вскочил на коня и стрелою пустился к Цоллерну. Конь пал у ворот, а гонец сам успел только прокричать: «граф Куно умирает» — и лишился чувств. Разом загремели пушки Гогенцоллерна; граф Вольф ликовал с матерью насчет наследства, вина, пруда и ожерелья, и восторгался грозным эхом, вторившим пушкам. Но что он принимал за эхо, то были пушки Шалькберга и Вольф, смеясь, заметил матери: «Видно у малыша тоже был шпион. Придется поделить вино!»

Тогда он сел на коня и поскакал к замку Гиршберг; он опасался, что брат предупредит его и успеет перехватить кое-какие драгоценности.

У пруда оба брата встретились и им стало немного неловко друг перед другом. Имени Куно они не упоминали, но по дружески стали обсуждать кому и на каких условиях владеть Гиршбергом. Когда же они въехали на мост и оттуда взглянули на замок, в одном из окон представилось им гневное лицо Куно. Братья страшно испугались, приняв его за привидение, и принялись усиленно креститься. Но, нет! То был сам Куно в плоти и крови, здоровый, бодрый как всегда, но со сверкающим от негодования взором. «Ей, поглядите-ка! Вот чудеса! Я думал, что ты умер», — крикнул ему Вольф.

— «Ну, что отложено еще не потеряно», пробормотал младший, посылая Куно вверх ядовитые взгляды.

Но тут раздался громовой голос Куно:

— «Отныне порваны между нами все узы родства. Я слышал ваши сигнальные залпы. Посмотрите, у меня тоже таких пять страшилищ во дворе и тоже туго заряжены в вашу честь. Убирайтесь с пути, пока целы, не то узнаете, каковы пушки Гиршберга!»

Не пришлось повторять приглашения дважды: братья убедились, что Куно не шутит. Они пришпорили коней и пустились обратно. Граф Куно, чтоб попугать их, пустил над их головами залп из пушки и оба в немом страхе низко пригнулись в седлах.

— «Зачем ты стрелял?» — спросил с досадою Плут, когда они въехали в лес. — «Болван! Я слышу, ты палишь, ну и я выстрелил».

— «Вот уж неправда, спроси у матери!» — возразил Вольф. — «Ты первый дал залп и ты весь позор на нас навлек, противная ящерица».

Тот не остался у брата в долгу. Проклятия так и сыпались у них как из мешка и братья расстались, пылая ненавистью и злобой друг к другу.

На следующий день Куно написал свое завещание и знахарка, узнав об этом, шепнула патеру: «Бьюсь об заклад, стрелки́ останутся довольны». Но как ни была она любопытна и как ни приставала к своему любимцу, тот не открыл ей, что, собственно, заключало завещание. Старуха никогда этого не узнала; через год она умерла. Тут уж ни мази, ни снадобья не помогли: она умерла даже не от болезни, а просто от того, что дожила до 98 лет. Граф Куно похоронил ее как родную мать. Вскоре затем умер старый капеллан и Куно остался один на свете.

Одиночество недолго тяготило его. Благородный граф скончался на двадцать восьмом году от роду и злые языки говорили, что маленький Плут ухитрился подсыпать ему яда.

Как бы то ни было, несколько часов после его смерти снова загремели орудия. «На этот раз пришлось ему иметь это в виду», — сказал Плут, встречаясь с братом по дороге.

— «Да!» — отвечал Вольф, — «и если он теперь вздумает восстать из гроба и ругаться из окна, у меня с собою пистоль, научит его вежливости и молчанию».

При въезде в замок к ним присоединился всадник со своею свитою. Сначала они думали, что это какой-нибудь друг их брата и спешит на погребете. Братья притворились огорченными, хвалили покойника, сожалели о его преждевременной кончине, маленький Плут ухитрился даже выжать слезу. Рыцарь ничего не отвечал и молча въехал во двор. «Ну, теперь расположимся поудобнее и прежде всего потребуем вина. Ей, слуги! Вина нам скорее и самого лучшего!» — крикнул Вольф, слезая с коня. Молодые люди поднялись по витой лестнице в главную залу замка; незнакомец шел за ними по пятам. Близнецы уселись за стол и пригласили его сделать то же. Но тот торжественно вынул из кармана золотой, бросил его на стол так сильно, что монета со звоном отскочила и завертелась и промолвил: «Вот! Получите свое наследство; как раз золотой!»

Братья переглянулись, захохотали и спросили, что все это значит.

Рыцарь вынул пергамент со многими печатями; там перечислены были все гонения братьев на Куно, все неприязненные действия их против него, затем объявлялось, что все имущество и все владения графа Куно в случае смерти переходят в соседнее графство Вюртемберг за один ничтожный золотой. Ожерелье матери Куно не включалось в завещание: на него граф завещал построить богадельню в городке Балингене.

Братья онемели от неожиданности. Им было теперь не до смеха. Гневно стиснув зубы, близнецы поднялись из-за стола. Что могли они против Вюртемберга? Вольф упрямо сунул в карман золотой, нахлобучил шапку и, не кивнув даже на прощанье Вюртембергскому рыцарю, исчез из замка. За ним следом, так же молча, выехал маленький Плут.

— «А ведь сбылось таки предсказание старой ведьмы!» — процедил Вольф, возвращаясь с братом из соседнего городка, где они только что распили свое «наследство».

— «Знаем уж!» отвечал Плут.

— «Глупости все!» — пробурчал фон-Цоллерн и, негодуя на себя и на весь мир, поскакал в замок.

В давние времена на одном из скалистых островов Шотландии жили в блаженной простоте два рыбака. Оба были одного возраста, оба не женаты, у обоих не было никого близких, оба трудились по мере сил, и общего заработка их хватало на безбедное существование.

Трудно было найти людей менее подходящих друг другу по наружности и нраву. Каспар был коротенький, толстенький человечек с лицом широким как полнолуние и с вечно улыбающимися добродушными глазками. Казалось, он никогда не знал ни горя, ни заботы. Вечно сонный и немного ленивый, он предпочел взять на себя работы по дому: стряпал, убирал, плел сети для себя и на продажу, обрабатывал принадлежавший им небольшой клочок земли. Товарищ был прямая противоположность ему: длинный, худой, со смелым ястребиным носом и проницательным взглядом, необыкновенно отважный и ловкий, он слыл самым предприимчивым и деятельным рыбаком в той местности; никто лучше его не умел лазить за птичьим пухом, никто отважнее его не пускался в море. За то и на рынке не встречалось более корыстолюбивого продавца; но так как товар его был всегда отменно хорош и торговал он без обмана, все охотно обращались к нему. Вильм Сокол, так звали его земляки, несмотря на свою жадность, честно делился барышом с добродушным Каспаром и приятели не только жили безбедно, но были даже на пути к известному благосостоянию.

Но не того надо было алчному Соколу; он мечтал о богатстве, о богатстве настоящем, а так как скоро убедился, что обыденными путями богатства не достигнешь, он стал надеяться на разные необыкновенные случайности и до того увлекся этою мыслью, что ни о чем другом думать не мог. Все разговоры его с Каспаром вертелись вокруг того же. Каспар благоговел перед другом; он каждое слово с восторгом передавал соседям и скоро распространился слух, что Вильм Сокол продал душу черту, а если еще не продал, то, во всяком случае, уж получил предложение продать ее за золото.

Сперва Вильм только смеялся над этими слухами, но постепенно им овладела мысль, что ведь может же какой-нибудь дух открыть ему клад. Он стал прислушиваться к толкам земляков и перестал их опровергать. Дело свое он хотя и продолжал, но уже далеко не с прежним усердием и проводил нередко драгоценные для работы часы в бесцельном блуждании, в поисках за каким-то неведомым приключением, от которого внезапно разбогатеешь. Надо же на его несчастье, чтоб однажды, когда он стоял на пустынном берегу и с неопределенною надеждою смотрел на бушующее море, к ногам его подкатилась волна и среди массы камней и тины оставила за собою желтый шарик, шарик из чистого золота!

Вильм стоял как очарованный. Так значит надежды его не пустая мечта? Море послало ему золото, чудное чистое золото, вероятно остаток тяжелого слитка; долго хранила его морская пучина, долго катали его бурные волны, пока не стерли до объема ружейной пули. Ему стало ясно, что где-то здесь на этом берегу потерпело крушение какое-то богатое судно и что именно ему предназначено добыть со дна моря потопленные сокровища. С тех пор он не знал покоя ни днем, ни ночью. Он тщательно спрятал свою находку, ничего не сказал даже другу, чтоб никто не мог напасть на след предполагаемого открытия; всякая работа была заброшена, Вильм дни и ночи проводил на берегу и неустанно закидывал в мутные волны не невод, но особо приспособленный черпак — за золотом. Но он ничего не находил; богатство не являлось, а бедность все ближе подкрадывалась к нему. Вильм давно перестал зарабатывать, а вялые усилия Каспара не в состоянии были прокормить двоих. Мало-помалу таяли сбережения друзей, исчезло и найденное золото, стало исчезать и скопленное добро. Каспар безропотно переносил непонятное бездействие друга. В былое время он молча пользовался трудами Вильма, теперь так же молча и равнодушно смотрел на близкое разорение. Кроткая преданность друга только сильнее разжигала безумную погоню Сокола за богатством. Он жил как в чаду, а ночью, когда засыпал, в ушах его все звучало какое-то слово; он ясно слышал его и каждый раз все то же, но удержать его в памяти он не мог. Вильм не знал, имеет ли оно отношение к его постоянной мечте, но таинственный шепот только сильнее убедил его, что ему суждено великое счастье, а счастье для него представлялось лишь в виде золотых слитков.

Однажды буря застала его на том берегу, где он нашел золотое ядро. Он принужден был искать убежища в ближайшей пещере. Пещера эта носила в народе название Стинфольдской. Она состояла из длинного подземного хода, который выходил к морю двумя устьями. Волны с глухим гулом врывались туда и крутились и бешено пенились вкруг камней. Пещера была доступна лишь в одном месте, а именно через небольшую трещину сверху и редко кто попадал туда, кроме мальчишек сорванцов; спуск не лишен был опасности, да кроме того, пещера с давних времен пользовалась недоброю славою. Вильм осторожно спустился в пещеру. Там, на двенадцати футах глубины от поверхности, торчал из воды огромный камень, защищенный небольшим выступом скалы. Вильм расположился на нем. У ног его ревело море, над головою свирепствовала буря, а он сидел погруженный в свои обычный думы и, казалось, ничего не видел и не слышал. В голове его все вертелась мечта о погибшем корабле и о том, что это мог быть за корабль; тщетно собирал он справки у самых старейших людей острова, никто никогда не слышал о каком либо кораблекрушении на этом берегу. Он впал в забытье. Сколько времени он так сидел, он не помнил; когда он очнулся, буря уже улеглась и он вскочил, чтоб подняться снова на поверхность, как вдруг слово «Кар-мил-лан» ясно прозвучало где-то в глубине. Он остановился и в ужасе смотрел на зиявшую у ног его пучину. «Кар-мил-лан» — снова застонало где-то в глубине. «Великий Боже! Вот то слово, которое преследует меня во сне! Ради всего святого, что бы это могло значить?» — «Кармиллан!» — еще раз донеслось из пещеры. Вильм стоял уже одной ногою на поверхности; не помня себя от ужаса, он пустился бежать как спутанный олень.

Однако, Вильм далеко не был трусом; его испугала скорее неожиданность, чем мысль об опасности. К тому же алчность настолько завладела всем его существом, что никакая опасность не в силах была заставить его отступить. Вскоре после того, когда он снова ночью удил при лунном свете, удил с лодки своим черпаком недалеко от входа в пещеру, черпак за что-то зацепился. Он потянул изо всех сил, но веревка не поддавалась. Тем временем поднялся вихрь, темные тучи заволокли месяц; лодку сильно качало и каждую минуту грозило опрокинуть. Вильм не растерялся; он продолжал тянуть и тянул пока внезапно не прекратилось сопротивление; Вильм с досадою подумал, что веревка не выдержала. Но нет, все было цело! Снова на минуту блеснул месяц, что-то круглое, черное заколебалось на поверхности и снова прозвучало из пучины таинственное слово: «Кармиллан!» Вильм быстро протянул руку, чтоб схватить предмет, но волны уже поглотили его. С новою силою разразилась буря и заставила, наконец, безумца искать пристанища в прибрежных скалах. Там он вскоре заснул от утомления, но сон его, как всегда, был тревожен и разнузданное воображение мучило его неясными образами. Когда он проснулся, море было спокойно и первые лучи солнца золотили зеркальную поверхность. Вильм спустил лодку и принялся было за обычную работу, как вдруг заметил, что к нему течением что-то несет издалека. Это что-то оказалась маленькой лодкой, а в ней человеческая фигура. Вильма особенно удивляло то, что лодка движется без паруса и весел, прямо носом к берегу, а, между тем, сидящий в ней нимало не заботился о руле, будь даже таковой у лодки. Лодочка все приближалась, наконец остановилась бок-о-бок с лодкою Вильма. Тот с любопытством стал разглядывать сидящую в ней фигуру. Это был маленький, весь сморщенный, старый человечек, в желтой полотняной куртке, с остроконечным красным колпаком на голове; глаза его были закрыты и весь он скорее походил на засушенный труп, чем на живое существо. Вильм сперва окликнул, потом слегка подтолкнул его; человек не шевельнулся. Тогда рыбак закинул веревку, чтоб подтянуть лодку к берегу, как вдруг человечек открыл глаза и начал потягиваться, но так странно, что даже у отважного Вильма мороз пробрал по коже.

— «Где я?» — спросил тот с глубоким вздохом по голландски. Сокол немного знал этот язык, благодаря сношениям с сельдепромышленниками. Он назвал ему остров и спросил, что ему надо.

— «Я пришел Кармиллан поискать».

— «Кармиллан? Ради Бога? Что это такое?» — воскликнул рыбак.

— «Я не отвечаю на вопросы, когда мне их таким образом предлагают», — возразил человечек, видимо смущенный.

— «Ну, так», — крикнул Сокол, — «что за Кармиллан такой?»

— «Кармиллан теперь ничто, а был когда-то чудным кораблем и груз на нем был богатейший, как ни у кого: одного золота сколько!»

— «Когда он погиб, и где?»

— «Лет сто тому назад; где — не знаю наверное, но где-то здесь поблизости. Я хочу отыскать место и выудить сокровища. Хочешь помочь мне — поделим находку».

— «Всей душою готов. Скажи, что для этого сделать?»

— «То, что ты должен сделать, на то нужно только мужество. Иди к полуночи в какое-нибудь дикое, уединенное место острова; бери с собою корову, там заколи ее, сдери шкуру и пусть кто-нибудь закрутит тебя в нее. Спутник должен положить тебя и сейчас же удалиться и меньше чем через час ты будешь знать, где сокровища Кармиллана».

— «Так погубил тело и душу свою старый Энгроль!» — с ужасом воскликнул Вильм. — «Нет, нет, ты сам нечистый», — продолжал он, быстро отталкиваясь веслом, — «проваливай в преисподнюю! Я не хочу связываться с тобою!»

Человечек засопел, забормотал, стал осыпать его проклятиями; но рыбак греб изо всех сил и скоро скрылся из вида.

Однако, открытие, что злой дух подстерегает его и хочет заманить в свои сети, нимало не отрезвило ослепленного алчностью Вильма. Напротив; он решил, что может воспользоваться сообщением желтого человека, не предавая себя в руки нечистого. Он продолжал безуспешно разыскивать клад вдоль пустынного побережья. Его не пленял более богатый улов в более отдаленных местностях моря; он пренебрегал всеми способами заработка и, весь погруженный в свою безумную мечту, все глубже и глубже впадал в нищету. Дошло до того, что друзья стали нуждаться в самом необходимом. Теперь забота о их скудном пропитании всецело лежала на Каспаре; но он по-прежнему не роптал на упорство друга и ни разу не делал ему ни малейшего упрека; он продолжал относиться к нему с тою же раболепною покорностью и с тем же благоговейным доверием как в былые счастливые дни. Вильма трогала такая преданность друга; он мечтал вознаградить его за все лишения и еще с большим жаром продолжал свои поиски. А во сне по-прежнему преследовало его дьявольское нашептывание рокового имени и лишало его последней возможности очнуться от безумия. Словом, нужда, обманутые ожидания, алчность в конце концов довели его почти до сумасшествия и он решил последовать совету желтого человечка, хотя и знал, что таким поступком отдает себя во власть нечистой силы.

Напрасно увещевал его Каспар. Чем более он умолял, тем сильнее горячился Вильм и тем сильнее упорствовал в своем отчаянном предприятии. Доброе, безвольное существо, наконец, сдалось: Каспар обещал другу проводить его и помочь ему выполнить план. У обоих сердце болезненно сжалось, когда они вывели со двора чудную молодую корову, последнее свое достояние. Они вырастили ее теленком и, несмотря на горькую нужду, не решались продать, чтобы не отдать любимое животное в чужие руки. А теперь? Каспар не в силах был противоречить Вильму, а Вильм ничего слышать не хотел: злой дух, овладевший им, заглушил в нем всякое чувство.

Дело было в сентябре; уже наступили длинные ночи шотландской зимы. Свинцовые тучи медленно катились по небу, подгоняемые резким ночным ветром; они сталкивались и нагромождались друг на друга, как ледяные горы в Маельстреме; глубокая тени ложились в овраги над сырыми торфяными болотами, а мутные волны горных потоков зловеще чернели по отлогам гор. Вильм шел вперед, а Каспар за ним. Бедняга ужасался собственной храбрости и заплывшие глаза его заволакивались слезою при мысли о бедном животном, которое так доверчиво и кротко шло рядом с ним, не сознавая, что смерть грозит ему от той руки, что всегда с такою любовью прикасалась к нему. Наконец, забрались они в узкую болотистую долину, кое-где поросшую мхом и вереском; там и сям мелькали крупные камни; вокруг тесною стеною тянулись дикие горы, теряясь вдали в сероватом тумане. Друзья вышли на середину; там стоял большой камень; высоко над их головами взвился орел и громкий крик его эхом пронесся по долине. Корова глухо мычала, словно проникаясь зловещим видом местности и ужасом предстоящей судьбы. Каспар отвернулся, чтоб смахнуть слезу. Он посмотрел вниз на расщелину, откуда они вышли, оттуда издали доносился глухой рокот прибоя. Он оглянулся на вершины гор: черная как уголь туча нависла над ними и временами сверкали по ней тонкие огненные змейки. Когда он снова перевел глаза на Вильма, тот успел уж привязать корову к камню и уже замахнулся над нею топором.

Ужас исказил черты Каспара. Заломив руки, он бросился на колени. «Ради Бога, Вильм!» — с отчаянием закричал он, — «не губи себя, не губи корову! Пожалей себя и меня, пожалей свою душу! Не искушай Господа! Оставь — если уж непременно нужно, подожди до завтра — я достану другую — оставь Буренку!»

— «Каспар, ты с ума сошел?» — кричал обезумевший Вильм, все еще держа топор наготове: — «Что ж по твоему? Корову жалеть, а самому с голоду подыхать!»

— «Нет, нет, не умрем с голоду!» — кричал Каспар. Голос его звучал смело и решительно. — «Пока у меня руки целы, ты голодать не будешь. Я день и ночь готов работать на тебя! Не губи свою душу, отпусти несчастное животное!»

— «Так бери топор и разможжи мне голову», — воскликнул с отчаянием Вильм. — «Я не сдвинусь с места, пока не получу, что хочу. Можешь ты разве добыть за меня сокровища Кармиллана? Можешь ты разве добыть больше, чем требуется на самое необходимое? Но покончить со мною ты в силах — иди, приноси меня в жертву!»

— «Вильм, убей корову, убей меня! Меня не то страшит, мне страшно за твою душу! Господи! Ведь это чертов жертвенник и жертва твоя — жертва нечистому».

— «Я ничего такого не знаю», — кричал Вильм с диким хохотом. — «Каспар, ты с ума сошел и меня с ума сводишь — бери, на», — продолжал он, далеко отбрасывая топор и хватаясь за нож, — «бери свою корову и оставь меня!»

Каспар в одно мгновение был около друга, выхватил нож, схватил топор и прежде чем Вильм успел опомниться, с такою силою опустил смертоносное орудие на голову любимого животного, что корова, даже не вздрогнув, упала мертвая к его ногам.

Раздался оглушительный удар грома, сверкнула молния. Вильм широко раскрытыми глазами смотрел на друга: так смотрит взрослый на ребенка, свершившего то, на что у самого не хватало духа. Каспар, казалось, не слышал грозы, не видел немого оцепенения Вильма; он склонился над коровою и судорожно снимал с нее шкуру. Когда Вильм опомнился, он тоже стал молча помогать другу, но с видимым усилием. Все воодушевление его пропало; ему претило от свершенной жертвы. Тем временем гроза разразилась с полною силою; гром не смолкая ревел в горах, молнии яркими змеями извивались вкруг камня, огненные языки лизали мох, ущелья, а вихрь, еще не достигший высот, дико завывал в окрестных долинах. Наконец, кожа была снята и тут только рыбаки заметили, что промокли до костей.

Шкуру разложили, Каспар старательно обмотал ею Вильма, прикрутил веревкою и подтянул его поближе к камню. Бедняга сострадательно взглянул на безумного друга и спросил дрожащим голосом, через силу прерывая молчание: «Что еще могу сделать для тебя, Вильм?»

— «Ничего», — отвечал тот, — «иди теперь!»

— «Прощай», — сказал грустно Каспар, — «да хранить тебя Бог и да простит Он тебе, как прощаю я!»

То были последние его слова: в ту же минуту толстяк скрылся в окружающей темноте.

Тут закрутила такая гроза с вихрем и ливнем, какую Вильм от роду не помнил. Сверкнула молния такая, словно все небо разверзлось над ним и Вильм ясно различил не только окрестные горы, но и долину внизу, и бушующее море, и скалистые острова вдоль бухты, а между ними как бы призрак странного судна без мачт. Снова все погрузилось в темноту. Удары грома становились все чаще и оглушительнее. Обломки камней скатывались с гор и грозили задавить распростертого у камня Вильма. Ливень лил с такою силою, что скоро узкая долина обратилась в бурный поток. Вода достигала уже плеч безумца; к счастью Каспар имел предосторожность втянуть его головою на возвышение, иначе он легко мог бы захлебнуться. Вода поднималась все выше и выше; тщетно пытался Вильм высвободиться из пут: мокрая шкура все сильнее сжимала его. Тщетно звал он Каспара. Каспар был уже далеко. К Богу взывать он не смел, а ужас охватывал его при одной мысли воззвать к тем силам, во власть которых он чувствовал, что предал себя.

Уж вода доходила ему до ушей, уже тонкие струйки касались его губ. «Господи! я погиб!» — вырвалось стоном из уст его. В ту же минуту до него долетел слабый звук как бы далекого водопада и вода тотчас же отхлынула с его лица. Поток прорвался через скалы и ринулся в долину. В то же время дождь начал затихать и небо слегка разъяснилось. Надежда снова закралась в его сердце. Несмотря на только что испытанный ужас смерти и страстное желание избавиться от пут, он сознавал, что цель безумного предприятия еще не достигнута и, когда исчезла непосредственная опасность, в нем снова с прежнею страстью воскресли алчные мечты. Он знал, что надо выждать, чтоб достичь того, к чему стремился; потому старался лежать спокойно и скоро крепко заснул от холода и утомления.

Он спал около двух часов, когда его внезапно вывел из забытья холодный порыв ветра и шум как бы приближающегося прибоя. Небо снова все заволокло черными тучами. И вот снова блеснула молния, озаряя местность далеко вокруг и снова, на вершине волны близи Стинфольдской пещеры мелькнуло судно, мелькнуло и исчезло в морской глубине. Вильм все еще следил за видением, так как молния почти безостановочно сверкала над ним, как вдруг исполинская волна хлынула с долины и с такою силою отбросила его к утесам, что несчастный лишился чувств. Когда он очнулся, погода улеглась, небо прояснилось, но вдали все еще сверкала зарница. Он лежал у подножия скал, огибающих ущелье, и чувствовал себя настолько разбитым, что едва мог пошевелиться. Он все еще слышал тихий шум прибоя, а среди него как бы торжественные звуки церковного пения. Звуки сначала были так слабы, что он счел их за обман чувств. Но нет! Они неслись все яснее и яснее, все ближе и ближе; ему казалось, что он уже различает мелодию псалма, что даже слышал этот псалом летом на судне голландских сельдепромышленников.

Он уже различал голоса, уже слышал слова гимна. Голоса звучали теперь в самой долине. Вильм с трудом приподнял голову и увидел длинное шествие, медленно подвигавшееся к нему. Лица людей были грустны и озабоченны; вода струилась потоками с их одежд.

Во главе шли музыканты, за ними матросы, а сзади них крупный сильный человек в старомодном богатом одеянии, с кинжалом у пояса и длинною толстою испанскою тростью с золотым набалдашником в руке. По левую руку его шел негритенок и нес длинную трубку. От времени до времени тот брал ее, торжественно потягивал из нее нисколько раз и шел дальше. Он остановился как свечка перед Вильмом; за ним встали другие, менее роскошно одетые; у всех были в руках трубки, но не такие драгоценные, как трубка толстяка. Сзади стояла еще толпа людей, в том числе нисколько женщин с детьми. Все были одеты богато, но в какие-то неведомые одежды. Кучка голландских матросов завершала шествие. У всех был полон рот табаку и коротенькая трубка в зубах.

Рыбак с ужасом смотрел на это странное сборище; он старался прибодриться, не зная, что дальше произойдет. Долго стояли люди вокруг него, стояли и курили, и дым их трубок легким облачком носился над толпою, застилая временами мерцающие звезды. Круг все стягивался вокруг Вильма, трубки пыхтели все сильнее и облако дыма все ниже и тяжелее спускалось над ним. Сокол был по природе отважный человек, да он и приготовился к самому необыкновенному; но непонятная толпа, все сильнее надвигавшаяся на него, словно готовясь раздавить его своею тяжестью, смущала его. Крупный пот выступил у него на лбу; он почти терял сознание от страха. Каков же был его ужас, когда, случайно повернув голову, он увидел над собою неподвижную сидящую фигурку. То был желтый человечек, застывший и сморщенный, с трубкою во рту.

Смертельный ужас обуял Вильма. «Именем того, кому вы служите, кто вы такие?» — вскричал он. — «Кто вы и что вам нужно от меня?» Толстый мужчина пыхнул три раза из трубки, передал трубку слуге и произнес леденящим душу голосом: «Я Альфред Франц фон Свельдер, владелец и командир корабля Кармиллана из Амстердама. Он пошел ко дну со всем грузом и экипажем здесь, у этих скал, по пути из Батавии; вот мои офицеры, а вот мои пассажиры, а вот мои бравые матросы, погибшие со мною. Зачем вызвал ты нас из глубины? Зачем нарушил наш покой?»

— Я хочу знать, где сокровища Кармиллана?

— «На дне морском».

— Где?

— «В Стинфольдской пещере».

— Как их получить?

— «Ныряет же утка за селедкою; неужели сокровища Кармиллана того не стоят?»

— Сколько удастся мне добыть?

— «Больше чем сможешь прожить». — Желтый человечек злорадно усмехнулся; зловещий хохот пронесся по собранию.

— «Все спросил?» — продолжал капитан.

— Все. Можешь идти!

— «Будь здоров и до свидания», — отвечал голландец. Он повернулся, музыканты прошли вперед и все шествие двинулось в прежнем порядке, под звуки того же торжественного гимна. Все слабее и глуше раздавалось пение, пока, наконец, не слилось с отдаленным рокотом прибоя. Вильм напряг все силы, чтобы высвободить руку, наконец, это ему удалось. Он кое-как распутал веревку и выбился из шкуры. Без оглядки побежал он домой и наткнулся в хижине на неподвижно распростертого Каспара. С трудом удалось Вильму привести его в чувство и еще труднее убедить в своем существовании: бедняга считал друга погибшим и принял его за призрак. Добродушный толстяк рыдал от радости, видя Вильма здоровым и невредимым, но радость эта сразу омрачилась, как только он понял, что у того теперь на уме.

— «Пойми, я скорее брошусь в пасть самому черту, чем смотреть на эти голые стены и терпеть эту нужду. Идешь или нет со мною, — я один пойду». С этими словами он схватил факел, огниво, веревку и выбежал за дверь. Каспар бросился за ним. Он настиг его уже на том утесе, где он в тот первый раз укрылся от грозы; безумец уже прикрепил веревку и собирался спускаться в зияющую под ним черную пропасть. Тщетно пытался Каспар остановить друга; он уже хотел спускаться за ним, но Сокол резко крикнул ему не мешать, а только держать веревку. Со страшными усилиями, подгоняемый непомерною алчностью, полез Вильм в пещеру и добрался до выступа скалы, под которым бешено крутились волны, выкидывая белую пену. Он засветил факел, зорко вглядываясь в воду и, наконец, различил что-то прямо под собою. Вильм отложил факел в сторону и ринулся в волны. Он скоро появился на поверхности, с тяжелым ящиком в руках. В ящике оказалось золото. Вильм с торжеством сообщил о находке товарищу. Каспар, рыдая, умолял его вернуться, но Сокол по-прежнему был глух к его мольбам. «Начало недурно, но то ли еще впереди?» — думалось ему. Он снова нырнул в пучину.

Громкий хохот раскатился по морю. Вильм Сокол больше не появлялся. Каспар долго сидел и ждал на краю пропасти, наконец пошел домой, но уже совсем другим человеком. Слабая голова его и любящее сердце не вынесли потрясения: он лишился рассудка. Целыми днями бродил он по берегу, бессмысленно вперив взгляд в одну точку; все рушилось вкруг него, он даже не замечал разрушений. Прежние знакомцы жалели его и, насколько могли, заботились о нем. В один прекрасный день разнесся слух, что кто-то ночью, во время грозы, видел Вильма на берегу в числе экипажа Кармиллана. В тот же день исчез Каспар.

Его всюду искали, но нигде не могли найти. Однако, предание гласит, что с тех пор нередко видят его рядом с Вильмом среди людей затонувшего корабля, в бурные ночи у пещеры Стинфольда.

Во времена Гаруна-аль-Рашида, повелителя Багдада, жил был в Бальсоре почтенный человек по имени Бенезар. Он был достаточно богат, чтоб жить себе спокойно, не занимаясь ни торговлею, ни каким-либо другим делом. Рождение сына нисколько не изменило его образа жизни. «К чему мне на старости лет тревожиться и промышлять?» — говорил он соседям. — «Стоит трудиться, чтоб приобрести Саиду какую-нибудь лишнюю тысченку, если дело пойдет, или столько же потерять, в случай неудачи? Где двое сыты, там и на третьего хватит, говорит пословица. Будет он добрым малым, ни в чем не будет у нас недостатка». Бенезар сдержал слово. Он не приспособил сына ни к торговле, ни к какому другому ремеслу, но тщательно заботился о его воспитании; приучил его читать мудрые книги, относиться с уважением к старшим и искусно владеть оружием. Это знание он почему-то считал необходимым украшением для молодого человека и скоро Саид прослыл за искусного бойца среди товарищей, в верховой же езде и плавании ему не было равного.

Когда ему исполнилось восемнадцать лет, отец послал его в Мекку ко гробу Пророка закончить на месте свое религиозное образование, как того требует закон. Перед отъездом отец призвал его к себе, снабдил его золотом и сказал: «Вот что, сын мой! Я лично стою выше предрассудков толпы. Мне приятно слушать разные сказки и предания о феях и волшебниках, но я далек от того, чтоб верить всему этому и не допускаю, как многие другие невежественные люди, чтоб они имели влияние на людскую судьбу. Но мать твоя твердо верила в них и даже раз, взяв с меня клятву, что я никому про это не скажу, созналась, что сама с самого рождения в постоянном сношении с одною волшебницею. Я посмеялся над нею и значения словам ее не придал. А все же, Саид, при твоем рождении произошло немало удивительных вещей. Весь день лил дождь и гремел гром и небо было черно как уголь; читать даже нельзя было без огня. Около четырех часов пришли сказать мне, что родился сын. Я поспешил к твоей матери посмотреть ребенка и благословить его; но у дверей ее комнаты встретил всех ее прислужниц; они объявили, что сейчас никак нельзя войти, что Земира, мать твоя, всех удалила и что ей необходимо остаться одной. Я постучал в дверь; все было тихо и дверь не отворилась».

— «Мне стало досадно и я хотел уже удалиться, как вдруг небо неожиданно прояснилось и, что всего удивительнее, оно прояснилось только над нашим городом, а вокруг лежали все те же черные тучи и по-прежнему гремел гром и сверкали молнии. Пораженный, я любовался невиданным зрелищем. В это время дверь в комнату Земиры широко раскрылась; я сделал знак служанкам подождать и вошел один к твоей матери, спросить, зачем она заперлась. Когда я вошел, меня сразу охватил одуряющий запах роз, фиалок и гиацинтов, у меня сразу закружилась голова. Мать твоя показала на тебя: вокруг твоей шейки, на тоненькой как ниточка золотой цепочке, висел серебряный свисток. «Добрая волшебница, о которой я тебе рассказывала, была у меня», — радостно сказала она, — «она подарила вот это твоему сыну». — «Так это твоя колдунья небо нам расчистила и такое благоухание по себе оставила?» — засмеялся я и недоверчиво покачал головою. — «Ну, насчет подарка, могла бы что-нибудь получше припасти чем свисток; мешок золота, или коня, или что-либо такое». Мать твоя испуганно умоляла меня не смеяться над волшебницей, чтоб ее благословение не обратилось в погибель».

— «Я замолчал, чтоб не тревожить ее и у нас больше не было об этом разговора. Шесть лет спустя она умерла в полном цвете лет, а перед смертью отдала мне таинственный свисток и поручила отдать его тебе, когда тебе исполнится двадцать лет. До этого времени она умоляла никуда не отпускать тебя от себя. Вот подарок», — продолжал Бенезар, вынимая из шкатулки небольшой серебряный свисток на длинной золотой цепочке. — «Хоть тебе только восемнадцать лет, но, право, не вижу разумного основания задерживать тебя еще на два года, как того желала твоя мать. Ты юноша скромный, честный, оружием владеешь не хуже взрослого, могу тебя хоть сейчас объявить совершеннолетним. Поезжай себе с миром и да хранит тебя Бог. В счастье ли, в беде ли, не забывай отца».

Саид нежно простился с отцом, повесил свисток себе на шею, сел на коня и поскакал к тому месту, где собирался караван в Мекку. Собралось до 80 верблюдов и нисколько сот всадников; караван двинулся в путь и Саид выехал из города.

Новизна положения и новые впечатления сначала развеяли его немного. Когда же въехали в пустыню и местность стала печальна и однообразна, ему больше оставалось времени на размышление и он задумался над словами отца.

Он вынул свисток из-за пояса, осмотрел его внимательно, приложил ко рту, попробовать хороший ли даст тон; свисток не издал ни звука. Саид надул щеки и дунул что было силы: свисток по-прежнему остался нем. Он с досадою сунул его обратно за пояс. Однако, вскоре Саид вспомнил таинственные слова матери; ему не раз приходилось слышать о волшебницах и волшебниках, но никогда не приходилось видеть человека, который бы действительно знал таковых. Обыкновенно все таинственные приключения происходили где-то в неведомых странах и с невиданными людьми; он думал, что те времена давно прошли и феи исчезли со света или перестали заниматься судьбою смертных. Тем не менее, он как-то был склонен верить тому сверхъестественному и таинственному, что произошло с его матерью и так углубился в подобные мысли, что целый день ехал как во сне, не принимая участия ни в шутках, ни в разговорах товарищей.

Саид был очень красивый юноша; красиво очерченный рот, прекрасные смелые глаза, какое то прирожденное достоинство, довольно редкое в таком юном возрасте — все располагало в его пользу. Его статная фигура в полном воинском наряде и изящество с которым он легко, но уверенно управлял конем, невольно приковывали к нему взоры спутников. Один из самых почтенных членов каравана ехал рядом с ним, любуясь юношей, и старался разными вопросами испытать развитие его духа. Саид привык с почтением относиться к старости; он отвечал скромно, но с достоинством и осмотрительностью, так что старик пришел от него в восторг. Но мало-помалу, так как юноша не мог отделаться от занимавшей его мысли, разговор перешел на мир таинственности, на гениев и волшебниц. Саид спросил старика, верит ли тот в существование фей, добрых или злых духов, и могут ли они, по его мнению, иметь какое нибудь влияние на жизнь людей.

Старик погладил бороду, покачал головою. «Нельзя отрицать», — сказал он, наконец, — «что бывает нечто подобное, хотя, по совести признаюсь, что до сих пор ни разу не встречал ни карлика-духа, ни гения в виде великана, ни какого-нибудь волшебника или волшебницу». Тут старик принялся рассказывать юноше столько чудесных историй, что у того голова закружилась и он ни о чем другом не мог думать, как о таинственных явлениях, сопровождавших его рождение. Ему казалось, что и внезапная перемена погоды, и благоухание цветов в комнате Земиры — все это имеет глубокое и счастливое значение; что он сам стои́т под особым покровительством могучей, благодетельной волшебницы и что свисток дан ему на случай, если ему почему-либо понадобится помощь покровительницы.

Всю ночь он бредил о замках, волшебных конях, гениях и т. п. и жил как в волшебном царстве.

К сожалению, на следующей же день ему пришлось убедиться, насколько ничтожны сны сравнительно с действительностью. Караван прошел уже большую часть дневного пути, и Саид спокойно ехал рядом со своим спутником, когда на краю горизонта показалась темная тень; одни сочли ее за песчаный холм, другие за тучу, третьи за новый караван. Но старик, который много путешествовал на своем веку, предупреждал быть осторожнее, так как это вероятно шайка арабов разбойников. Мужчины схватились за оружие, жен и товары поставили посреди и все приготовились к нападение. Темная масса медленно двигалась по равнине и напоминала собою стаю журавлей на отлете. Постепенно толпа ускорила движете и не успели различить отдельных людей и оружие, как разбойники вихрем налетели на караван и врезались в ряды.

Мужчины отчаянно защищались, но разбойники значительно превышали их числом. Они окружили их со всех сторон, многих убили издалека, потом пустили в ход копья. В эту ужасную минуту Саид, все время сражавшийся впереди, схватил свисток, дунул в него и с тоскою выпустил его: свисток по-прежнему не издал ни звука. В отчаянии от разочарования он ринулся вперед с копьем в руке и всею силою всадил его в грудь ближайшему арабу. Тот покачнулся и упал с коня.

— «О Аллах, Аллах, что ты наделал!» — крикнул старик. — «Теперь мы все погибли!» И он не ошибся. Как только остальные увидели падение того араба, они подняли страшный крик и с такою яростью врезались в ряды осажденных, что скоро одолели немногих оставшихся в целости людей. Саид оказался окруженным пятью или шестью людьми.

Он так искусно действовал копьем, что никто не осмеливался приблизиться к нему. Наконец, один остановился, натянул лук и уже собирался спустить тетиву, но другой подал ему знак. Юноша приготовился уже к нападению, как вдруг, прежде чем он успел заметить, один из арабов накинул ему на голову петлю. Как он ни старался разорвать веревку, петля все сильнее стягивалась вкруг его плеч. Саид был захвачен в плен.

Караван был разбит и оставшихся в живых забрали в плен; арабы — они не все принадлежали к одному племени — поделили добычу и людей и направились одни к югу, другие на восток. Рядом с Саидом ехало четверо вооруженных всадников; они злобно поглядывали на него и время от времени посылали ему проклятия; он сообразил, что вероятно убитый был кто нибудь из их знати или может из их князей. Рабство, ожидавшее его, казалось ему гораздо хуже смерти, и он радовался, что навлек на себя гнев всей шайки и что потому его непременно казнят в лагере. Всадники следили за каждым его движением и, каждый раз, как он оглядывался, угрожали ему копьями. Он успел, однако, заметить, что старик, спутник его, едет тут же; а он уже считал его погибшим.

Наконец, вдали показались деревья и палатки; когда же они подъехали ближе, к ним навстречу высыпала целая толпа женщин и детей. Не успели они обменяться несколькими словами с разбойниками, как страшный вопль огласил воздух и вся толпа с проклятиями и поднятыми кулаками обступила Саида. «Вот он!» — кричали все, — «вот тот, кто убил великого Альмансора, храбрейшего из смертных. Смерть ему! Бросим мясо его на съедение шакалам». Они так страшно наступали на Саида с камнями, комьями земли и дубинами, что разбойники едва успевали оборонять его. «Прочь, ребята, прочь, женщины!» — кричали они, разгоняя копьями толпу: — «он убил Альмансора в бою и должен умереть, но не от руки женщины, а от кинжала храброго воина».

Они остановились на небольшой поляне среди палаток. Пленных связали по двое и по трое; добычу убрали в палатки, а Саида повели к большой палатке несколько в стороне от других. Там сидел пожилой, богато одетый человек. Суровый, гордый вид его сразу указывал, что он глава племени. Арабы, сопровождавшие Саида, встали перед ним и печально поникли головами. «Вопли женщин уже сказали мне все», — сказал величественный старик, поочередно оглядывая присутствующих; «ваши взоры подтверждают это — Альмансор погиб».

— «Альмансор погиб», — печально отвечали люди, — «а вот, Селим, повелитель пустыни, вот его убийца. Мы привели его к тебе на суд. Какою смертью должен он умереть? Поразить ли его издали стрелами, прогнать его сквозь ряды копий, или вздернуть на веревку, или привязать к конскому хвосту?»

— «Кто ты такой?» — спросил Селим, мрачно глядя на пленника. Тот спокойно ждал смерти и ни одна черта его не дрогнула.

Саид просто и чистосердечно ответил на вопрос.

— «Убил ли ты моего сына вероломным путем? Пронзил ли его сзади копьем или поразил стрелою издали?»

— «Нет», — отвечал Саид. — «Я убил его в честном бою, защищая товарищей. Убил его грудь к груди за то, что он на моих глазах убил до восьми из наших».

— «Так ли было дело?» — снова спросил Селим у сопровождавших.

— «Да, господин. Он убил Альмансора в открытом бою», — был ответ.

— «Так он сделал ни больше, ни меньше, чем каждый из нас сделал бы, — возразил Селим. — Он убил врага, покушавшегося на его жизнь и свободу. Освободите его».

Мужчины удивленно переглянулись и нехотя принялись исполнять приказание. «Так убийца сына твоего, храброго Альмансора, лучшего из наших воинов, не умрет?» — спросил один, сверкая глазами. — «Жаль, что мы не убили его на месте».

— «Он должен жить», — крикнул Селим, — «я беру его себе, как справедливую часть добычи. Он будет моим рабом».

Саид не знал как благодарить великодушного старика. Мужчины сердито удалились из палатки. Когда женщины и дети, ожидавшие у входа палатки, узнали о решении Селима, они громко завопили и поклялись отмстить смерть Альмансора, хотя бы сам отец отказался от кровавой мести.

Остальных пленных поделили между членами шайки; одних отпустили, чтоб требовать выкупа от родственников наиболее богатых, а других поставили пастухами к стадам и заставили нести всякие тяжелые домашние работы. Саиду досталась иная доля. Смелый ли, воинственный вид его пленил старца или не обошлось тут без влияния благодетельной феи? Только Саид жил скорее как сын, а не как слуга, в палатке грозного вождя. Непонятное расположение к нему старика возбуждало, однако, ненависть других слуг. Всюду встречал он лишь враждебные взгляды, а если шел один по лагерю, нередко слышал он за собою проклятия и бранные слова, даже не раз жужжали вкруг него стрелы, очевидно, предназначенные ему. Если ни одна из них в цель не попала, это объяснялось лишь невидимым заступничеством могучей покровительницы или таинственной силой серебряного свистка, с которым он не расставался. Саид часто жаловался Селиму на такие покушения на его жизнь, но тот никак не мог найти зачинщиков, так как все племя было против чужеземца. Тогда Селим решился отпустить его: «Я надеялся», — сказал он Саиду, — «что ты заменишь мне сына. Ни ты, ни я неповинны, что это оказалось невозможным. Все озлоблены против тебя и я не в силах тебя оградить. Да и что пользы для нас, если тебя убьют из-за угла, а затем виновных привлекут к ответу? Лучше, когда вернутся люди с набега, я скажу, что отец твой прислал выкуп, и отпущу тебя с верными людьми».

— «Да могу ли я положиться на кого-нибудь кроме тебя?» — спросил смущенно Саид. — «Ведь меня убьют доро́гой».

— «Этого не посмеют. Я возьму с них клятву: ее никто еще в пустыне не нарушал», — отвечал спокойно Селим.

Несколько дней спустя Селим сдержал свое слово. Он оделил юношу одеждою, оружием, подарил ему коня, собрал все племя, выбрал пятерых людей, заставил их поклясться страшною клятвою, что не убьют юношу, и со слезами отпустил Саида.

Пять всадников угрюмо ехали по пустыне и Саид чувствовал, насколько неохотно исполняют они возложенное на них поручение. Его немало заботило и то обстоятельство, что двое из них присутствовали при том бою, когда он убил Альмансора. Когда они отъехали часов на восемь пути, Саид услышал, что арабы о чем-то перешептываются и заметил, что лица их еще мрачнее обыкновенного. Он стал вслушиваться. Говорили они на особом наречии, в ходу у этого племени при всякого рода таинственных или опасных предприятиях. Саиду наречие это было несколько знакомо. Селим, мечтавший навсегда оставить при себе юношу, нередко целыми часами обучал его таинственным словам, и вот что теперь услышал Саид:

— «Вот то место», — говорил один, — «тут мы напали на караван и тут пал храбрейший из наших от руки мальчишки».

— «Ветер разметал следы его коня», — вставил другой, — «но я не забыл его».

— «И на наш стыд продолжает жить и пользоваться свободою тот, кто поднял на него руку? Когда же слыхано, чтоб отец не мстил за смерть единственного сына?»

— «Но Селим стареет и впадает в детство».

— «А раз отец об мести не заботится», — вступился четвертый, — «друзья должны вступиться за убитого. Вот тут на этом месте надо его прикончить. Так водится и водилось испокон веков».

— «Но мы клялись старику», — воскликнул пятый, — «мы не имеем права убивать его; клятва не может быть нарушена».

— «Правда», — согласились остальные, — «мы клялись, и убийца безнаказанно ускользнет из наших рук».

— «Стой», — воскликнул один, самый мрачный из всех. — «Селим умен, да не так умен, как полагают: ведь мы ему не клялись, что доставим малого туда или сюда? Нет, он взял с нас клятву не убивать его, ну мы и пощадим его жизнь. Предоставим месть палящему зною и острому зубу шакала. Вот тут свяжем его и оставим». Саид не дал ему договорить; он уже был наготове, рванул коня в сторону, поднял его в галоп и стрелою помчался по равнине. На минуту разбойники растерялись, но, привычные к подобным преследованиям, быстро разделились, помчались справа и слева, а так как они лучше беглеца были знакомы с ездою по пустыне, они скоро нагнали его. Он бросился в сторону, но там встретил еще двух и пятого с тыла. Клятва препятствовала им пустить в ход оружие; они арканом стащили его с лошади, связали его по рукам и по ногам, и бросили среди дороги на раскаленный песок.

Саид молил сжалиться над ним, обещал крупный выкуп, но они с хохотом взмахнули на коней и исчезли. Еще несколько секунд слышал он легкий топот их коней, потом все смолкло: он был один среди знойной равнины. Саид с отчаянием вспомнил о своем отце. Не подозревал старик, что единственный сын его мученически кончает жизнь среди раскаленного песка под голодною пастью шакала! Спасения юноша уже не ждал. Солнце нестерпимо жгло ему голову; с бесконечным трудом ему удалось перевернуться, но облегчение было не велико. При этом усилии свисток на цепочке выпал у него на песок; Саид кое-как дотянулся до него губами, но даже в таком отчаянном положении свисток не издал ни звука.

В отчаянии он откинул голову назад и скоро потерял сознание от зноя.

Нисколько часов спустя Саид очнулся, услышав шорох над собою; кто-то схватил его за плечо.

Он дико вскрикнул, воображая, что шакал собирается растерзать его. Кто-то подхватил его под ноги; тут уже он почувствовал, что это не когти хищного животного, а руки человека. Незнакомец заботливо возился около него, а двое и трое других тихо разговаривали. «Он жив», — шептали они, — «только принимает нас за врагов».

Наконец, Саид открыл глаза и увидел над собою улыбающееся лицо толстого человечка с маленькими глазами и огромною бородою. Он ласково заговорил с ним, помог ему сесть, накормил и напоил его. Саид узнал, что спаситель его купец из Багдада, что зовут его Калум-Бек и что он торгует шалями и покрывалами для женщин. Он возвращался из торгового путешествия и нашел его замертво лежащим на песке. Роскошная одежда Саида и сверкающая рукоятка кинжала обратили его внимание; он всячески старался привести его в чувство и, хвала Пророку, это удалось ему. Юноша от души благодарил купца за спасение; он чувствовал, что погиб бы непременно без участия этого человека. Он с благодарностью принял предложенное ему место на одном из верблюдов каравана; у него не было ни сил, ни средств самому выбраться из пустыни, да и немного бы он выдержал пешком. Решено было, что он отправится с Калум-Беком в Багдад, а там присоединится к какому-нибудь каравану в Бальсору.

Дорогою купец много рассказывал Саиду о великом повелителе Багдада мудром калифе Гарун-аль-Рашиде. Он говорил о его любви к правосудию, о его проницательности; как он умело и просто распутывал самые сложные дела, разбирал самые невероятные тяжбы. «Повелитель наш», — продолжал купец, — «совсем необыкновенный человек. Если вы воображаете, что он спит как все люди, вы жестоко ошибаетесь: может, каких нибудь два три часа перед рассветом. Мне это известно через Мессура, первого каммерария калифа. Он мне двоюродный брат и, знаете, хоть он молчалив как могила в том, что касается тайн господина, но все же по родству прорывается иногда кое-что. Так вот, вместо того, чтобы спать, калиф ночью блуждает по улицам Багдада и редко неделя проходит, чтобы он не натолкнулся на какое-нибудь необычайное приключение. Ведь он свой обход совершает не в полном параде и верхом на коне, со стражею вокруг и факельщиками впереди, но переодетый то купцом, то солдатом, то муфтием. Он ходит и смотрит, все ли в порядке в городе.

Поэтому по ночам у нас все в городе необыкновенно вежливы со всяким дураком, на которого случайно натолкнешься в темноте. Это так же легко может быть калиф, как какой-нибудь бродяга из пустыни, а ле́са довольно вкруг Багдада, чтобы проучить за ошибку».

Так говорил купец и, как не стремился Саид успокоить отца, он все же был рад случаю повидать Багдад и знаменитого Гарун-аль-Рашида.

Через десять дней они приехали в Багдад.

Саид любовался на великолепие города, тогда в полной силе процветания. Купец пригласил его к себе в дом и Саид с радостью согласился; тут только, среди толкотни людской, пришло ему на ум, что, кроме воздуха да воды в Тигре, вряд ли найдется здесь что-либо даровое.

На следующий день он только что оделся и собирался выйти, не без удовольствия сознавая, что даже в Багдаде, пожалуй, обратит на себя внимание своим пышным воинственным нарядом — как Калум-Бек вошел в его комнату. Он лукаво оглядел молодого человека, погладил себе бороду и заговорил: «Все это прекрасно, молодой человек! Но что же вы думаете из себя предпринять? Вы, насколько мне чудится, большой мечтатель и ни мало не думаете о завтрашнем дне. Или, может, у вас достаточно денег, чтоб жить сообразно такому дорогому наряду?»

— «Видите ли, господин Калум-Бек!» — сказал застенчиво юноша и покраснел. — «Денег у меня собственно совсем нет, но вы, может быть, одолжите мне немного, чтоб доехать до дома; отец мой, конечно, тотчас же вышлет».

— «Отец твой, молодчик?» — воскликнул Калум-Бек. — «Мне кажется солнце опалило тебе мозг. Ты воображаешь, что я действительно поверил твоей нелепой сказке, что отец твой богат, что ты единственный сын: и как на тебя напали арабы, и как ты жил у них и все такое. Меня и тогда злила твоя наглая ложь и бесстыдство. Я знаю, что в Бальсоре все богатые люди — купцы и я со всеми имел дела, и, конечно бы, слышал о каком-нибудь Бенезаре, будь у него хоть крохотное состояние. Значит, или ты наврал, что из Бальсоры, или отец твой просто бедняк и гроша медного нельзя тебе поверить. А потом это нападение в пустыне? Слыханное ли дело, с тех пор, как мудрый Гарун-аль-Рашид своим словом укрепил торговые дороги по пустыне, чтоб шайка разбойников осмелилась напасть на караван и увести в плен людей? Наконец, это было бы известно, и нигде по всему пути и даже здесь в Багдаде, куда стекаются люди со всего света, нигде ничего подобного не слышно. Значить, все это ложь, отъявленная ложь, молодой бесстыдник!»

Бледный от гнева, Саид пытался перебить речь злого старика, но тот не унимался, кричал вдвое громче и неистово размахивал руками. «А третья ложь, наглый лгунишка, это насчет Селима. Селима знает всякий, кто только слыхал о разбойниках, и Селим известен как самый безжалостный и страшный изверг, а ты смеешь утверждать, что убил его сына и он тебя не растерзал в клочки. Ты болтаешь такие невероятные небылицы, будто Селим защищал тебя от всего племени, держал в своей палатке и отпустил без выкупа, вместо того, чтоб повесить тебя на первом дереве. И это тот, кто вешал проезжих просто ради удовольствия посмотреть, как они будут корчиться? Ах, ты отчаянный обманщик!»

— «Клянусь душою своею и бородою Пророка, что я сказал истинную правду», — воскликнул юноша.

— «Как! Ты клянешься своею душою?» — кричал купец, — «своею черною, лживою душою? Да кто тебе поверит? И бородою Пророка, ты, мальчишка безбородый? Да кто тебе поварит?»

— «Конечно, у меня нет свидетелей, продолжал Саид, — но ведь вы нашли меня связанным и брошенным в пустыне?»

— «Это еще ничего не доказывает», — сказал тот. — «Ты одет как богатый разбойник; легко могло случиться, что ты напал на более сильного и тот одолел и связал тебя».

— «Хотел бы я посмотреть на того, который один или даже вдвоем одолеет меня и свяжет, разве что аркан на голову накинут!» — возразил Саид. — «Где вам на своем базаре знать, что может один человек, владеющий оружием. Но вы спасли мне жизнь и я должен быть вам признателен. Но что же теперь намерены вы делать со мною? Если вы не поддержите меня, мне придется милостыню просить, а у себе равного я просить не стану, значишь, мне придется обратиться к калифу».

— «Вот как?» — с усмешкою промолвил Калум-Бек. — «Ни к кому не удостоите обратиться, кроме к нашему всемилостивейшему калифу? Это, что называется, благородное нищенство! Ей, ей! Порассудите, однако, молодой человек, что дорога к калифу идет мимо верного Мессура, моего двоюродного брата, и что достаточно мне шепнуть слово, чтоб обратить внимание каммерария на вашу чудеснейшую способность врать. —Но мне жалко молодости твоей, Саид. Ты еще можешь исправиться, из тебя еще может путное выйти. Я возьму тебя к себе на базар в лавку; прослужи у меня год и если ты не пожелаешь дольше оставаться, я выплачу тебе что следует и отпущу на все четыре стороны. Ступай тогда в Бальсору или Алеппо, Медину или Стамбул, или хоть к неверным — мне все равно. До обеда даю тебе время на раздумье; хочешь — отлично; не хочешь — вычислю тебе по дешевой цене расходы по путешествию, место на верблюде, еда и пр., расплачусь твоими вещами и вытолкаю за дверь. Можешь идти тогда просить милостыни у калифа или муфтия на базаре, или у мечети».

С этими словами скряга удалился. Саид с презрением посмотрел ему вслед. Он был страшно возмущен низостью этого человека, который намеренно завлек его в дом, чтоб воспользоваться его беспомощным положением. Он попробовал, нельзя ли убежать, но окна были с решетками, а двери на замке. Наконец, после долгого колебания, он решил на первое время принять предложение купца и прослужить у него в лавке. Ему собственно ничего другого не оставалось; даже, если б ему удалось бежать, без денег до Бальсоры добраться было нельзя. Он затаил в душе мысль при первой возможности обратиться к калифу.

На следующий день новый слуга был водворен в лавку Калум-Бека. Купец показал Саиду все шали и покрывала и объяснил ему, в чем должна состоять его служба. Она состояла в том, что Саид, одетый приказчиком, становился у дверей лавки, с шалью на одной руке и покрывалом в другой. Он должен был зазывать покупателей, мужчин и женщин, показывать свой товар, говорить цену и приглашать в лавку. Теперь Саид понял, чем имел счастье привлечь внимание Калум-Бека. Купец был некрасивый, скверный старикашка, и нередко соседи или прохожие отпускали на его счет остроты, а женщины прямо звали его пугалом; зато все с удовольствием засматривались на красивого, статного Саида и находили, что он особенно красиво держит товар и с достоинством зазывает покупателей.

Калум-Бек скоро убедился, что торговля пошла много прибыльнее со времени появления молодого человека; он стал приветливее относиться к нему, лучше кормить его и заботиться о том, чтоб одежда его была как можно красивее. Саида весьма мало трогала такая корыстная заботливость хозяина и денно и нощно мечтал он лишь о том, как бы поскорее вернуться на родину.

Однажды торговля у Калума шла особенно бойко и все мальчики, разносившие товары, были разосланы. Вошла еще какая-то женщина и что-то купила. Она просила отнести ей товар на дом. «Через полчаса все будет у вас», — отвечал Калум-Бек, — «а теперь, к сожалению, ни одного свободного мальчика нет. Подождите, пожалуйста, или позвольте взять носильщика из другой лавки».

— «Какой же вы купец, что предлагаете покупателям чужих разносчиков?» — воскликнула женщина. — «Не может разве малый исчезнуть в толкотне с моею покупкою? И к кому мне тогда обратиться? Нет, нет, ваша обязанность, по правилам базара, доставить мне пакет на дом и я имею право это требовать».

— «Так подождите же полчасика, сударыня!» — продолжал купец, боязливо озираясь. — «Все мои разносчики заняты».

— «Это не лавка, раз нет разносчиков», — возразила гневно женщина. — «Да вот там какой-то лентяй стоит; иди сюда, молодец, бери пакет и неси за мною».

— «Стой, стой!» — крикнул Калум-Бек в ужасе. — «Это моя вывеска, мой зазывальщик, мой магнит! Ему нельзя отходить от лавки!»

— «Вот еще глупости!» — решила женщина и без дальнейших рассуждений сунула Саиду свой сверток. «Что за купец и какие это товары, которые сами за себя не стоят и где требуется такой верзила для вывески. Иди, иди, голубчик, верно судьба твоя получить на чай сегодня».

— «Так беги во имя Аримана и всех бесов», — злобно шепнул Калум-Бек своему магниту, — «и смотри, скорее возвращайся. Старая ведьма весь бы базар сюда согнала, вздумай я далее противоречить ей».

Саид шел за женщиною и удивлялся, как легко и быстро неслась она по тесным улицам. Они остановились у великолепного дома; она постучала, двери распахнулись; она поднялась по мраморной лестнице и кивнула Саиду следовать за нею. Она вошла в высокую обширную залу и Саид был поражен невиданным великолепием убранства. Женщина опустилась на подушку, велела юноше положить сверток рядом, подала ему серебряную монетку и отпустила домой.

Он уже удалялся, когда чистый серебристый голос окликнул его: «Саид!» Пораженный, он остановился. Вместо пожилой женщины на подушках сидела молодая, чудно красивая женщина, окруженная целою свитою невольниц.

Саид молча скрестил руки и почтительно поклонился.

— «Саид, милый мальчик», — заговорила красавица, — «я очень сожалею о всех невзгодах, которые привели тебя в Багдад, но это единственное место, где может разрешиться твоя судьба, раз ты имел неосторожность покинуть дом до двадцатилетнего возраста. Саид, свисток у тебя?»

— «Конечно, у меня», — радостно воскликнул он, вынимая золотую цепочку; — «а вы верно благодетельная фея, которая меня им наградила при рождении».

— «Я — друг твоей матери», — уклончиво отвечала фея, — «а так же и твой, пока ты останешься таким, как есть. Ах, если б легкомысленный отец твой последовал моему совету. Ты многого бы избегнул!»

— «Да уж верно так суждено!» — беззаботно возразил Саид. — «А теперь, благодетельная фея, запрягите-ка хороший северовосточный ветер в свою облачную колесницу, прихватите меня и помчимся к отцу. Я там спокойно выжду остальные шесть месяцев и обещаю никуда не выезжать».

Волшебница улыбнулась. «Вот ты как с нашей сестрою разговариваешь», — сказала она, — «но, бедный мой Саид! Вне твоего отечества я ничего сверхъестественного для тебя сделать не могу. Даже не могу избавить тебя от презренного Калум-Бека! Он стоит под покровительством твоего могучего врага».

— «Так у меня даже враг есть?» — воскликнул Саид. — «Ну, его влияние я довольно таки испытал. А советом можете мне помочь. Не пойти ли мне к калифу просить защиты? Он умный человек, он избавит меня от Калум-Бека».

— «Да, Гарун мудрый человек», — возразила фея. — «Но он, к сожалению, тоже человек. Он доверяет своему Мессура, как самому себе, в чем он, пожалуй, прав, так как имел много случаев убедиться в честности и преданности верного каммерария. Мессур же тоже доверяет своему брату, как самому себе, и в этом, конечно, неправ, так как Калум-Бек совсем скверный человек, хотя и родственник Мессура. Калум человек хитрый и тотчас по приезде переговорил со своим двоюродным братом и наплел, Аллах ведает что, про тебя; все это уже передано калифу и, явись ты сейчас во дворец Гаруну, ты будешь плохо принят, так как доверие к тебе подорвано. Но есть другие пути приблизиться к нему и в звездах написано, что ты со временем будешь в большой милости у него.

— «Скверно, если так!» — печально проговорил Саид. — «Придется мне видно еще некоторое время стеречь лавку противного Калум-Бека. Но, может, вам возможно оказать мне небольшую милость, милостивая покровительница? Я привык владеть оружием и любимое мое удовольствие — это воинские игры, где состязаются в борьбе тупыми мечами, копьями, стрельбою из лука. Здесь каждую неделю происходят такие состязания между благороднейшими юношами города. Но в ряды принимаются только люди хорошо одетые и свободные, а не слуга с базара. Так вот, если б вы могли устроить, чтоб раз в неделю я мог явиться туда, да чтоб меня не сразу узнали по лицу».

— «Желание вполне подходящее для всякого благородного молодого человека», — приветливо сказала фея; — «отец твоей матери был храбрейшим человеком в Сирии и дух его, по-видимому, перешел к тебе. Заметь этот дом. Каждую неделю здесь будет готова для тебя лошадь и два конных конюха, оружие, одежда и вода для лица, которая сделает тебя неузнаваемым для всех. А теперь, Саид, иди домой! Выжди спокойно время, будь умен и добродетелен по-прежнему. Через шесть месяцев твой свисток загудит и Зулейма всюду услышит его».

Юноша, глубоко тронутый, простился с своею благодетельницею. Он заметил себе дом и улицу и пришел обратно к Калум-Беку.

Он поспел на базар как раз вовремя, чтоб спасти своего хозяина. Вокруг лавки стояла огромная толпа, мальчишки прыгали и кривлялись вокруг купца, взрослые смеялись. Сам он стоял бледный от злости, в полном замешательстве, с шалью в одной руке и покрывалом в другой. Эта странная сцена был, вызвана следующим. Когда Саид ушел, Калум вздумал сам занять место приказчика у лавки и стал выкрикивать товар, но долго никто не подходил к старому непривлекательному торговцу. Шли двое мужчин по базару, намереваясь купить подарки для своих жен. Они уже раза три прошли взад и вперед по улице и видимо кого-то или что-то искали.

Калум-Бек думал воспользоваться случаем и крикнул: «Господа, что вам угодно? Господа, сюда, ко мне! Что вы ищете? Покрывала, шали, дорогие товары?»

— «Друг мой, старина», — возразил один, — «твои товары может великолепны, но жены наши привередливы, а теперь вошло в моду ни у кого не покупать покрывал, кроме как у красавца Саида. Мы вот с полчаса здесь расхаживаем, а его не находим. Не можешь ли указать, где эта редкость скрывается. Другой раз мы у тебя купим».

— «Хвала Аллаху!» — воскликнул радостно осклабясь Калум. — «Пророк привел вас как раз к надлежащему месту. Вам надо красавца приказчика, покрывала у него купить? Сюда, сюда, здесь его лавка».

Один из мужчин захохотал над уродливою фигуркою Калума: неужели он считает себя красавцем? А другой рассердился: он подумал, что Калум смеется над ним и потому выругал его изрядно. Калум-Бек был вне себя; он звал соседей в свидетели, что именно его лавку зовут лавкою прекрасного приказчика. Соседи, давно точивши на него зубы за необыкновенный прилив покупателей, отнекивались со смехом и оба мужчины серьезно принялись отделывать старого лгуна. Калум защищался больше криком и бранью, чем кулаками. Полбазара сбежалось на его крик, все знали его за скупого, отъявленного плута, все радовались, что нашелся человек отплатить ему за все. Уже один из нападающих схватил его за бороду, как вдруг кто-то рванул того за руку и одним ударом поверг на землю, так что тюрбан отлетел в одну сторону, а туфли в другую.

Толпа громко негодовала; все были рады поражению Калум-Бека. Товарищ упавшего обернулся посмотреть, кто позволил себе смелость опрокинуть его друга, но когда увидел красивого, статного юношу с сверкающим взором и воинственною осанкою, он не решился напасть на него. К тому же Калум, в восторге от неожиданного спасения, крикнул что было силы, указывая на Саида: «Ну, ну, что скажете теперь? Вот он, вот он, господа, вот Саид, прекрасный приказчик». Громкий хохот прокатился по толпе. Упавший смущенно озирался; он понял, что был неправ и поспешил удалиться со своим товарищем, не купивши ни шали, ни покрывала.

— «О, звезда приказчиков, жемчужина базара», — кричал Калум, отводя Саида в лавку: — «Вот, что называется прийти вовремя, вот что называется руку к делу приложить! Как ты ловко его на землю бросил, словно он никогда стоять не умел! А я-то! Приди ты минутою позднее, не пришлось бы мне больше к цирюльнику ходить, бородку чесать да холить. Чем отблагодарить мне тебя?»

Надо сознаться, что если Саид помог злому купцу, то сделал это единственно из чувства сострадания; теперь же, когда это чувство улеглось, он почти раскаивался, что помешал отделать хорошенько старого скрягу. Лишняя прядка волос на недельку бы его угомонила, подумал он про себя. Тем не менее, он решился воспользоваться неожиданным благоволением купца и попросил милости отпускать его раз в неделю на прогулку или куда ему вздумается. Калум согласился, он убедился, что непроизвольный слуга его слишком благоразумен, чтоб бежать без денег и без приличной одежды.

И так желание Саида исполнилось. В следующую же среду, день, когда знатные люди города собирались на состязание, Саид отпросился у хозяина. Он пошел к дому волшебницы, постучался и двери тотчас же распахнулись. Очевидно, его ждали. Слуги сразу провели его в обширный покой и прежде всего подали ему волшебную воду для умывания. Он омочил ею лицо и посмотрелся в зеркало: он почти сам себя не узнал: кожа его стала совсем смуглая, вкруг лица появилась окладистая черная борода и весь он выглядел лет на десять старше обыкновенного.

Потом его провели в другую комнату, где разложено было такое великолепное платье, что сам калиф не посовестился бы его надеть в день парада. Помимо тюрбана из тончайшей ткани с застежкою из крупных бриллиантов и высоким султаном, кафтана из тяжелого пунцового шелка, затканного серебром, тут же лежала кольчуга из серебряных колец; она была так тонко сработана, что свободно гнулась при каждом движении тела, и вместе с тем так плотна, что ни одно копье или меч не могли проникнуть сквозь нее. Дамасская сабля в богатых ножнах и с рукояткою, усеянною драгоценными камнями, дополняла наряд. Когда он был совсем готов, один из слуг подал ему шелковый платок от имени своей госпожи; им надо было вытереть лицо, чтоб принять прежний вид.

Во дворе стояли оседланные кони. Саид сел на самого красивого из них, на других сели слуги и все весело поскакали к месту состязания.

Невольно все взоры обратились на блестящего всадника, когда он въехал в круг, предназначенный для бойцов. Там собрался цвет Багдадской молодежи; даже братья калифа выехали на своих гордых скакунах, нетерпеливо потряхивая копьями. При появлении незнакомца от толпы всадников отделился сын великого визиря с некоторыми друзьями, почтительно приветствовав его, пригласил принять участие в играх и спросил, кто он и из каких стран. Саид отвечал, что зовут его Альмансором, что он едет из Каира, путешествует для своего удовольствия и столько наслышался о храбрости и ловкости молодежи Багдада, что горит нетерпением ближе познакомиться с ними. Молодым людям очень понравилась мужественная осанка Саида-Альмансора и его благородная внешность. Ему тотчас же подали копье и предоставили выбрать партию: все общество обыкновенно делилось на две части и фехтовало друг с другом по одиночке и группами.

Если уже внешность Саида обратила всеобщее внимание, тем сильнее привела всех в восторг его необыкновенная ловкость и изящество движений. Конь его летал как стрела, а меч сверкал еще быстрее. Он так легко, уверенно и метко бросал копье, словно то была стрела, пущенная из тугого лука. Он победил всех храбрейших из парии противников и в конце состязания был единогласно провозглашен победителем. Один из братьев калифа и сын великого визиря, которые сражались в одной с ним партии, просили состязаться с ним.

Али, брат калифа, был побежден им, а сын великого визиря так мужественно защищался, что после долгой борьбы решено было оставить продолжение до следующего раза.

На следующий день во всем Багдаде ни о чем другом не говорили, как о богатом, храбром и красивом незнакомце, все, даже побежденные, увлекались его благородными манерами; в лавке Калум-Бека только и было толка, что о нем. Все наперерыв сожалели, что никто не знал, где он живет. На следующую среду Саид снова был на играх. Платье и вооружение его были еще великолепнее, чем в первый раз. Пол-Багдада толпилось за барьером; сам калиф с балкона любовался на зрелище. Он пришел в восторг от незнакомца и, по окончании игр, сам возложил на него в знак милости золотую цепь с медалью. Такой необычайный знак отличия не замедлил возбудить зависть в других участниках борьбы. «Не стыд ли нам», — говорили они, — «что чужеземец является в Багдада лишать нас чести, славы и победы? Потом он станет хвастать в других местах, что среди цвета Багдадской молодежи не нашлось ему достойного соперника?» Они сговорились на следующий раз, будто случайно, напасть на него впятером или шестером.

От проницательного взгляда Саида не укрылись признаки неудовольствия вокруг него. Он видел как те шептались в углу и указывали на него свирепыми взглядами; он справедливо предполагал, что кроме брата калифа и сына великого визиря все некоторым образом настроены против него. Даже и те тяготили его вопросами: куда можно прийти навестить его, чем он занимается, что нравится ему в городе и пр.

По странному совпадению, один из молодых людей, замышлявших недоброе против Саида, был никто иной, как тот, кого он повалил перед лавкою Калум-Бека, когда он собирался вцепиться в бороду злополучного купца. Человек этот всегда как-то особенно пристально провожал его завистливым взором. Саид нисколько раз побеждал его в бою, но все же это не была достаточная причина для такой упорной враждебности; юноша опасался, не догадался ли тот как-нибудь по росту или по голосу, кто его противник. Подобное открытие было бы очень некстати и могло вызвать большие невнятности для Саида.

Заговор завистников искусного бойца рушился о предусмотрительность и отважность Саида. Много помогли ему также друзья его, брат калифа и сын визиря. Когда они заметили, что Саид окружен по меньшей мере шестью всадниками, которые все пытаются свалить его с коня или обезоружить, благородные молодые люди бросились в толпу нападающих, разогнали ее и пригрозили совсем удалить из круга тех, кто способен на такой предательский образ действий.

Уже более четырех месяцев возбуждал таким образом Саид удивление жителей Багдада, когда однажды, возвращаясь домой с ристалища, услышал какие-то голоса, которые показались ему знакомыми. Перед ним шли четверо мужчин и по-видимому о чем-то совещались. Саид подошел поближе; он узнал наречие шайки Селима и заподозрил, что эти четверо вышли на грабеж. Первое его движете было удалиться, но потом он сообразил, что, может быть, ему удастся помешать какому-нибудь злодейству, и стал вслушиваться.

— «Привратник ясно сказал, что по улице влево от базара. Он будет там ночью с великим визирем».

— «Ладно», — отвечал другой. — «Великого визиря нечего бояться: он стар и не из храбрецов, но у калифа меч остер и я ему не доверяю. Верно за ним где-нибудь следом крадутся человек десять телохранителей».

— «Ни души», — возразил третий, — «кому только случалось встречать его ночью, тот всегда видел его одного или вдвоем с великим визирем или Мессуром. Сегодня он будет наш, только чур! Чтоб вреда ему не причинять!»

— «Полагаю, что самое лучшее набросить ему аркан на голову. Убить его нет смысла: за труп вряд ли большой выкуп дадут, да еще дадут ли?»

— «Так, значить, в час по полуночи!» — решили они и разошлись в разные стороны.

Саид был ошеломлен открытием. Он повернул было ко дворцу, чтоб предупредить калифа об опасности, но вовремя вспомнил слова волшебницы о том, что калиф настроен против него. Его или осмеют, или посмотрят на его слова, как на попытку втереться в милость к повелителю Багдада. Саид решил, что лучше всего положиться на добрый меч свой и лично спасти калифа от злодеев.

Он не вернулся к Калум-Беку, а присел на ступени мечети и стал ждать наступления ночи. Когда стало темно, он прошел мимо базара в ту улицу, о которой упоминали разбойники, и притаился там за выступом дома. Он стоял там около часа, когда услышал шаги и увидел две темные фигуры. Сначала он принял их за калифа и его спутника, но один из мужчин хлопнул в ладоши и в то же мгновение двое других неслышно спустились по улице от базара. Злодеи пошептались с минуту, потом разделились: трое притаились недалеко от Саида, а один стал медленно прохаживаться по улице. Ночь была очень темна, хотя спокойна, и Саиду пришлось положиться единственно на свой тонкий слух.

Прошло еще полчаса; со стороны базара послышались шаги. Разбойники тоже, вероятно, услышали их; тот, кто ходил по улице, осторожно направился к базару. Шаги приближались и скоро Саид различил несколько темных фигур. Вдруг кто-то хлопнул в ладоши и все трое ринулись из засады. По-видимому, противники были вооружены. Саид услышал звук скрещенных мечей. Он выхватил меч и с криком: «Да падут враги великого Гаруна!» — бросился на разбойников, сшиб первым же ударом одного на землю и схватился с двумя другими, которые пытались обезоружить пойманного ими в аркан человека. Саид с быстротою молнии перерубил веревку, но размах был так силен, что он тем же ударом перерубил руку державшего веревку разбойника. Тот упал на колени с громким воплем. Четвертый, занятый другим пленником, бросился на Саида, но тот, на которого накинули аркан, быстро сбросил с себя петлю и ударом кинжала поразил разбойника в бок. Оставшийся на ногах бросил саблю и убежал.

Саид недолго оставался в неизвестности относительно того, кого он спас. Один из мужчин подошел к нему и сказал:

— «Одно удивительнее другого: покушение на мою жизнь или свободу и неожиданная помощь или спасение. Откуда ты узнал, кто я? Знал ты о намерении этих людей?»

— «Повелитель правоверных», — отвечал Саид, — «теперь я не сомневаюсь, что это именно ты. Я шел вечером по улице Эль-Молек и встретил четверых людей, таинственное наречие которых случайно знакомо мне. Они сговаривались взять тебя в плен, а почтенного спутника твоего убить. Было слишком поздно, чтоб предупредить тебя и мне оставалось только идти на условленное место и попытаться спасти тебя».

— «Благодарю тебя», — сказал Гарун. — «Тут нехорошо застаиваться; возьми этот перстень и приходи с ним завтра во дворец. Мы поговорим о тебе и увидим, что можно сделать, чтоб отблагодарить тебя за спасение. Идем, визирь, опасно здесь долго стоять: они могут вернуться».

Визирь обернулся к юноше и, протягивая удивленному юноше тяжелый кошелек, взволнованно сказал: «Молодой человек! Повелитель наш, калиф, может произвести тебя во все, что ему угодно, назначить даже преемником моим, но я очень немного могу сделать для тебя, а что могу — лучше сделать сейчас, чем завтра. Возьми это золото. Но этим не исчерпана моя благодарность. Если чем могу быть полезным тебе, смело иди ко мне».

Наверху блаженства Саид пошел домой. Здесь ждала его буря. Калум-Бек сперва беспокоился о его отсутствии, потом вообразил, что его прекрасная вывеска пропала и пришел в ярость. Он рвал и метал и осыпал Саида бранью и упреками. Саид не остался у него в долгу. Он успел заглянуть в кошелек и убедился, что даже без милости калифа — уж тот, конечно, не окажется менее благодарен, чем визирь его — может вернуться на родину. Слово за слово он раздраженно заявил Калуму, что ни минуты более не останется у него в доме. Калум-Бек сначала испугался, потом захохотал: «Ах, ты, оборванец, бродяга, презренный негодяй! Да куда ты денешься, если я брошу о тебе заботиться? Кто накормить тебя? Куда ты голову преклонишь?»

— «Об этом, пожалуйста, не беспокойтесь, милостивый Калум-Бек», — упрямо возразил Саид, — «живите себе на здоровье, а меня больше вам в глаза не видать».

Он выбежал за дверь, а Калум-Бек так и остался с раскрытым от изумления ртом. На следующее утро, хорошенько обдумав дело, он разослал по городу своих посыльных разузнать, куда скрылся беглец. Долго искали Саида, наконец, один донес, что видел красавца приказчика выходящим из мечети: он шел в караван-сарай. «Только он уже совсем не тот», — добавил мальчик; — «на нем чудный кафтан, кинжал и сабля и великолепный тюрбан».

Калум-Бек был вне себя. «Он обокрал меня и оделся на эти деньги. О, несчастный я человек!» Он побежал к начальнику полиции, а так как тот знал, что Калум родственник Мессура, любимца калифа, купцу нетрудно было добиться приказа арестовать Саида.

Саид сидел у караван-сарая и спокойно договаривался с одним купцом насчет путешествия в Бальсору. Вдруг на него неожиданно напало несколько человек и, несмотря на отчаянное сопротивление, связали ему руки за спиною. На его вопрос, с какого права они решаются на такое насилие среди белого дня, ему отвечали, что это делается во имя полиции, по требованию законного хозяина его Калум-Бека. Тут подошел сам гнусный скряга, обыскал связанного юношу и с торжеством вытащил у него из-за пояса кошель с золотом.

Окружающие с удивлением смотрели на него. «Посмотрите, посмотрите! Вот он, мошенник, сколько накрал у меня!» — кричал Калум. И люди с отвращением глядели на Саида и говорили: «Какая гадость! Такой молодой, такой красивый и так испорчен! К суду, к суду его, пусть хорошенько батогами его!» Саида уведи и толпа все росла вокруг него и все кричали: «Посмотрите! Вот красавец Саид с базара. Он обокрал хозяина и бежал! Целых двести червонцев украл!»

Начальник полиции грубо встретил арестованного. Саид хотел объясниться, но тот не дал ему рта открыть и выслушал лишь купца. Он поднял кошелек и спросил — эти ли деньги украдены у него. Калум-Бек поклялся. Но, увы! Ложная клятва дала ему двести червонцев, но похитила приказчика, которого он ценил в пять раз дороже. Судья вынес приговор: «По закону, только что изданному милостивым повелителем нашим калифом, всякое воровство, превышающее сто червонцев и совершенное на базаре наказуется ссылкою на пустынный остров. Этот мошенник является как раз вовремя; он является двадцатым таким молодцом; завтра их посадят на барку и вывезут в море».

Саид был в отчаянии: он умолял выслушать его, дать ему возможность сказать слово калифу. Судья был глух к его мольбам. Калум-Бек, горько раскаиваясь в своей клятве, тоже просил за него, но судья строго остановил его: «Ты получил свои деньги и ступай себе домой. Остальное до тебя не касается, не то наложу на тебя штраф за противоречие». Калум замолчал и Саида увели.

Его бросили в темную, сырую тюрьму, где на соломе, на полу, валялось девятнадцать несчастных заключенных. Они встретили нового товарища грубым хохотом и проклятиями против калифа и его судей. Как ни ужасна была ожидающая его судьба и как ни ужасна мысль очутиться на необитаемом острове, но он все же утешался мыслью, что уже завтра покинет эту смрадную, душную яму.

Несчастный не подозревал, что на море будет еще хуже. Заключенных бросили в трюм, где даже нельзя было стоять и тут поднялась страшная возня и драка из-за лучших мест.

Подняли якорь. Саид заплакал горькими слезами, когда корабль пришел в движете. Раз в день несчастным подавали немного хлеба и плодов и по глотку воды, и так темно было в их помещении, что всегда вносили свет, чтобы раздавать им пищу. Несчастные прямо задыхались. Каждые два, три дня уносили мертвых от недостатка воздуха и Саид выжил исключительно благодаря своей молодости и здоровью.

Они плыли уже около четырнадцати дней, когда однажды почувствовали, что волны сильнее плещут о стены и какое-то необычное движете и беготня поднялись на палубе.

Саид сообразил, что начинается буря, ему стало даже приятно: он надеялся умереть.

Корабль бросало все сильнее и сильнее; послышался страшный треск и корабль сел. Крики и дикие вопли раздались на палубе и смешались с завыванием бури. Наконец, все стихло, но тут один из заключенных заметил течь в корабле. Они стали стучаться в западню наверх, но никто не откликался. Тогда общими усилиями они налегли на дверь и выломали ее.

Несчастные вбежали наверх, но там уже никого не было. Весь экипаж спасся на лодках. А между тем буря становилась все сильнее, корабль трещал и накренился. Заключенные пришли в отчаяние. Они сбились в кучу на палубе и ждали смерти. Когда немного стихло, они пообедали вместе остатками запасов на корабле; но вот снова налетел вихрь, корабль сорвало с утеса, на котором он сидел и он тут же исчез в волнах. Саид успел ухватиться за мачту и все еще держался за нее, когда корабль погрузился в воду. Волны бросали его во все стороны, но он, насколько возможно, управлял ногами и все-таки держался над водою. Так плавал он с опасностью жизни около часа и уже начинал терять силы, когда цепочка со свистком снова выпала у него из-за ворота и он решил еще раз попытать счастья. Он крепко ухватился одною рукою за мачту, другою поднес свисток ко рту и вдруг — раздался ясный, чистый звук и в то же мгновение буря улеглась, а волны сгладились, словно на них масла вылили. Саид вздохнул с облегчением и оглянулся, не видно ли где земли. Земли нигде не оказалось, но он почувствовал, что мачта под ним как-то странно вытягивается, начинает двигаться… Он сидел уже не на обломке мачты, а на огромном дельфине. В первую минуту он растерялся, но скоро самообладание вернулось к нему, особенно, когда он увидел, что дельфин быстро, но вполне спокойно и уверенно продолжает свой путь. Он понял, что обязан спасением серебряному свистку и благодетельной волшебнице, и, ликуя, пропел ей благодарственный гимн.

Чудный водяной конь несся стрелою по волнам и еще до вечера Саид увидел вдали землю и устье широкой реки. Дельфин завернул в нее. Вверх но течению он поплыл тише, а так как Саид умирал с голода, он решил попробовать, нельзя ли тем путем, как обыкновенно делается в сказках, добыть себе пообедать. Он свистнул в свой свисток и пожелал хорошее угощение. Тотчас же дельфин остановился, а из воды вынырнул стол такой сухой, словно он неделю стоял на солнце. Он весь был уставлен отборнейшими яствами. Саид обильно закусил, а когда насытился, благодарил невидимого духа; стол нырнул в глубину, а Саид подтолкнул ногою дельфина и тот спокойно поплыл далее.

Солнце уже садилось, когда Саид увидел вдали большой город, который напомнил ему Багдад своими минаретами. Мысль о Багдаде не особенно улыбалась ему, но доверие его к могучей покровительнице было так велико, что он вполне был уверен, что она никогда не предаст его в руки презренного Калум-Бека. В стороне от города, на берегу реки, он увидел роскошный загородный Дворец и с удивлением заметил, что дельфин несет его прямо в ту сторону.

На крыше дома стояло несколько богато одетых мужчин, а на берегу собралась большая толпа слуг и все смотрели на него и с удивлением размахивали руками. Дельфин остановился у широкой мраморной лестницы, спускавшейся к морю, и не успел Саид встать на первую ступень, как рыба исчезла. Тотчас же подошли к нему слуги и от имени владельца дворца пригласили следовать за ними. Ему подали другое платье и провели на крышу. Там встретил он трех богато одетых мужчин; один из них приветливо выступил к нему: «Кто ты, чудный незнакомец?», — заговорил он, — «ты, что управляешь морскими чудовищами, как лучший всадник своим конем? Волшебник ты или простой смертный?»

— «Господин», — отвечал Саид, — «мне очень плохо жилось это время, но, если это может доставить вам удовольствие, расскажу свои невероятный приключения». И он начал рассказывать все, что пережил с той минуты, как выехал из родительского дома до чудесного спасения на дельфине. Часто присутствующие прерывали его удивленными возгласами. Когда же он кончил, хозяин дома сказал: «Я верю тебе, Саид! Но ты говорил, что на состязании получил золотую цепь, а потом перстень от калифа. Целы у тебя еще эти вещи?»

— «Здесь, на груди моей, хранятся они», — отвечал юноша, — «и только с жизнью удалось бы их вырвать у меня. Для меня слишком дорога память о спасении великого Гаруна-аль-Рашида!» — Он достал цепь и перстень и подал их незнакомцу.

— «Клянусь бородою Пророка! Это тот самый перстень, мой перстень», — воскликнул высокий мужчина. — «Великий визирь, обними его, вот наш спаситель». Саид был как во сне. Он мигом очутился в объятиях калифа, потом великого визиря и совсем растерялся. Но вот он опомнился и бросился ниц перед Гаруном: «Прости раба, повелитель правоверных, что я так просто говорил о тебе. Теперь вижу, что ты сам Гарун-аль-Рашид, великий калиф Багдада».

— «Я самый и друг твой!» — отвечал Гарун. — «Теперь конец твоим несчастьям. Ты пойдешь со мною в Багдад и останешься навсегда при мне. Та ночь доказала, что я тебе не безразличен, а пожалуй, не всякий из моих верных слуг выдержал бы такое испытание!»

Тронутый Саид благодарил калифа и обещал до гроба не расставаться с ним, но просил разрешения съездить сперва к отцу, успокоить старика. Калиф не мог не согласиться на такое справедливое желание. Они сели на коней и до заката солнца прибыли в Багдад. Калиф отвел Саиду длинный ряд комнат в собственном дворце и обещал в скором времени выстроить для него отдельный дом.

При первой вести о радостном событии, старые друзья по оружию, — брат калифа и сын визиря, — явились к Саиду. Они обнимали спасителя дорогих им людей и предлагали свою дружбу. «Мы давно друзья», — сказал Саид и показал цепь, полученную им на состязании. Они сначала не поверили, так как видели его всегда с бородою и очень смуглого, а теперь перед ними стоял безбородый и белолицый юноша. Саид, смеясь, велел принести тупое оружие, начал фехтовать с ними и еще раз доказал, что он никто иной, как храбрый Альмансор. Друзья с восторгом приветствовали товарища и Саид тут же рассказал зачем и как менял он вид свой.

На следующий день Саид сидел у калифа, когда вошел Мессур, каммерарий и доложил: «Повелитель правоверных, если разрешишь, я бы просил тебя об одной милости».

— «Выслушаем сперва», — отвечал Гарун.

— «Там ждет мой любимый двоюродный брат Калум-Бек, известный купец Багдада. У него странное препирательство с одним человеком из Бальсоры. Сын того служил у Калум-Бека, обокрал его и бежал, никто не знает куда. Теперь отец требует сына своего от Калума, а у того его нет. Калум как великой милости просит тебя выслушать его, и своим светлым умом и мудростью решить спорь его с чужеземцем».

— «Хорошо», — согласился калиф. — «Через полчаса пусть идет твой брат со своим противником в залу суда».

Мессур вышел, а Гарун сказал: «Это наверное твой отец, а так как, к счастью, я знаю все как было, суд мой будет настояний суд Соломона. Ты, Саид, спрячься за завесу трона и не показывайся, пока я не позову, а ты, великий визирь, пошли за неправедным судьей. Мне он понадобится при допросе».

Оба последовали приказание. Сердце Саида забилось сильнее, когда он увидел бледную, исхудалую фигуру отца, нетвердыми шагами входящего в залу. От него не ускользнула также самоуверенная, хитрая улыбка Калума, который, проходя, что-то шепнул Мессуру. Саида взяло такое зло, что он чуть не выпрыгнул из-за занавески. Все его беды и несчастья проистекали от гнусного старикашки.

В зале собралось много народа: все жаждали слышать праведный суд калифа. Великий визирь подал знак молчания; повелитель Багдада взошел на трон и велел выступить истцу.

Калум-Бек нахально выступил вперед и начал: «Нисколько дней тому назад я стоял у дверей своей лавки, как вдруг прошел глашатай с кошельком в руке, а за ним этот человек. Глашатай кричал: «Кошель золота тому, кто может доставить сведения о Саиде из Бальсоры!» Этот Саид был у меня в услужении, почему я крикнул: «Сюда, друг, я могу заслужить твой кошель». Тот человек, что теперь так свирепо на меня смотрит, приветливо подошел ко мне и спросил, что известно мне о его сыне. Я спросил: «Вы, Бенезар, его отец?» А когда он радостно утвердил это, я рассказал ему все, что знал, как я спас молодого человека в пустыне, как привез его в Багдад. На радости он отдал мне кошель. Но не безумный ли это человек? Когда я стал рассказывать дальше и сказал, что сын его служил у меня и наделал глупостей и обокрал меня, а потом скрылся, он ничего слышать не хотел, и вот теперь пристает ко мне, требует с меня сына и деньги назад. А я не могу отдать ни того, ни другого. Деньги — мои по праву за новость, а его негодяй сын пропал».

Заговорил Бенезар. Он описал сына, говорил, насколько тот благороден и добр, и что прямо невозможная вещь, чтоб он украл. Он умолял калифа строго расследовать дело.

— «Надеюсь», — начал Гарун,обращаясь к купцу, — «что ты заявил о краже?»

— «О, конечно», — отвечал тот улыбаясь, — «я сдал его судье».

— «Привести судью», — приказал калиф. Ко всеобщему удивленно тот тотчас же появился словно по волшебству. Калиф спросил его, помнит ли он этот случай, и тот припомнил.

— «Выслушал ты молодого человека? Сознался он в краже?» — спросил Гарун.

— «Нет, он был так нахален, что хотел сознаться только вам», — возразил судья.

— «Но я не помню, чтоб видел его», — сказал калиф.

— «Да зачем же! Так пришлось бы ежедневно целую толпу к вам пригонять; все хотят лично с вами говорить».

— «Ты должен, кажется, знать, что слух мой всегда открыть для всех», — отвечал Гарун. — «Но, вероятно, доказательства кражи были так несомненны, что совсем не требовалось вести ко мне молодого человека? У тебя были свидетели, что деньги, украденные у тебя, принадлежали тебе, Калум?»

— «Свидетели?» — переспросил тот, бледнея. — «Нет, свидетелей у меня не было, да ведь вам известно, милостивый повелитель, что все деньги на одно лицо. Как могут свидетели знать, что именно этих золотых не хватает в моей кассе».

— «Так как же ты узнал, что эти деньги принадлежат именно тебе?» — спросил калиф.

— «По кошельку, в котором они были», — возразил Калум.

— «Кошелек у тебя?»

— «Вот он», — сказал купец, торжественно подавая великому визирю кошелек для передачи калифу.

Тогда визирь вскричал с поддельным удивлением: — «Клянусь бородою пророка! Ты смеешь уверять, что это твой кошелек? Ах, ты, обманщик! Это мой кошелек и дал я его с двумя стами золотых честному, отважному юноше, который спас меня от большой опасности».

— «Можешь ты поклясться в этом?» — спросил калиф.

— «Спасением души своей готов поклясться», — отвечал визирь: — «мне его собственная дочь вязала».

— «Ой-ли!» — воскликнул калиф: — «так ты как же судил, праведный судья? Отчего ты так уверовал, что кошелек принадлежит купцу?»

— «Он поклялся», — отвечал смущенный судья.

— «Так ты дал ложную клятву?» — прогремел калиф, обращаясь к купцу. Тот бледный и дрожаний стоял перед ним.

— «Аллах, Аллах!» — кричал тот. — «Конечно, я ничего не смею возразить великому визирю, не смею ему не верить, но, право же, кошелек я считал своим и негодный Саид украл его. Право, дал бы тысячу золотых, чтоб этот мошенник был налицо».

— «А куда ты девал Саида?» — спросил калиф. — «Скажи, куда послать за ним, чтоб произвести дознание?»

— «Я послал его на необитаемый остров», — отвечал судья.

— «О, Саид! Несчастный сын мой!» — с рыданием воскликнул Бенезар.

— «Так он сознался в преступлении?» — допрашивал Гарун.

Судья побледнел. Он испуганно поводил глазами, и, наконец, сказал: «Насколько мне помнится — да».

— «Так ты даже наверное не знаешь?» — продолжал калиф громовым голосом: — «так мы сами его спросим. Выходи, Саид, а ты, Калум-Бек, изволь-ка выплатить тысячу золотых: он здесь налицо».

Калум-Бек и судья вообразили, что видят призрак. Оба упали на колени и громко взывали: «Пощади, пощади!» Бенезар же почти без чувств упал на руки подоспевшего Саида. Калиф продолжал ледяным голосом: «Судья, вот Саид, сознался он в преступлении?»

— «Нет, нет», — ревел судья, — «я даже не выслушал его: я слушал только Калума, он занимает такое видное положение!»

— «Разве для того поставил я тебя судьей, чтоб судить людей по их положению?» — с благородным гневом воскликнул калиф. — «Ссылаю тебя на десять лет на пустынный остров, чтоб ты там хорошенько раздумал о справедливости. А ты, дрянной человек, который спасает погибающих для того, чтоб обращать их в своих рабов, выплати, как уже сказано, тысячу золотых, раз ты обещал выплатить их, если явится Саид».

Калум было обрадовался, что так дешево отделался, но не тут-то было. Калиф продолжал: «За ложную клятву у судьи получишь сотню ударов по пятам. Затем предоставляю Саиду выбрать, что ему более приятно: всю твою лавку и тебя в посыльные или десять золотых за каждый день, что он провел у тебя?»

— «Отпустите его, пусть идет!» — воскликнул юноша, — «мне ничего не надо от него».

— «Нет, нет», — отвечал Гарун, — «я хочу, чтоб ты получил должное вознаграждение. Выбираю за тебя десять золотых в день, а ты уж потрудись вычислить, сколько дней провел в его когтях. Теперь уберите его».

Калиф встал и провел Саида и Бенезара в другую залу; там рассказал старику, как спас его Саид и пригласил Бенезара переселиться в Багдад.

Тот согласился и поехал только домой собрать имущество. Саид же зажил в собственном дворце, выстроенном для него благодарным калифом. Братья калифа и сын великого визиря стали его постоянными спутниками и в Багдаде сложилась пословица: «Будь счастлив как Саид, сын Бенезара».

Кто задумает посетить Швабию, пусть не преминет заглянуть в Шварцвальден; не ради леса, — хотя нигде нет такого необъятного количества стройных сосен, — а ради народа. Трудно себе представить, насколько этот народ рознится от всех других представителей человеческого рода. Шварцвальденцы крупнее обыкновенных людей, широкоплечи, мускулисты, с гибкими, сильными членами. Можно подумать, что укрепляющий аромат сосен с юности придает какую-то особую мощь их дыханию, изощряет глаз, закаляет дух, отчего они кажутся нисколько грубее обитателей речных долин и равнин. И не только осанкою и ростом, но даже нравом и одеждою резко отличаются они от жителей по ту сторону леса. Всего красивее наряд баденского шварцвальденца; мужчины отпускают бороду, как подобает ей расти по законам природы; носят черные куртки, объемистые шаровары мелкою складкою, красные чулки и остроконечные шляпы с широким бортом. Все это придает им степенный, внушительный вид. Занимаются они большею частью стеклянным производством, а также изделием часов, которые и разносят по всему свету.

По другую сторону леса живет другая часть того же племени, но уже нравы и обычаи у них не те, как у стекольщиков. Эти торгуют лесом; они рубят и пилят свои сосны, сплавляют их в Некар, а из Некара в Рейн и так до самой Голландии. Приморские жители хорошо знают шварцвальденцев и их длинные плоты; они останавливаются у каждого города и гордо ждут, не нужны ли кому балки и доски. Но лучшие бревна и доски приберегают они для Голландии. Там строят из них корабли. Люди эти привыкли к грубой кочующей жизни. Счастье их в том, чтоб спускаться с лесом по реке, беда их — тянуться обратно по берегу. Наряд их совсем не тот, что у стекольщиков. Они носят куртки из темного полотна, широкие зеленые подтяжки через грудь, и штаны из черной кожи, из кармана которых непременно торчит медная мерка в виде почетного знака отличия. Но гордость и блаженство их — это сапоги, сапоги удивительнейших размеров, когда-либо виданных на свете; они пяди на две торчать над коленом и потому «плотовщики» могут спокойно расхаживать по воде футов трех глубины без боязни промочить ноги.

Еще в недавнее время обитатели леса верили в существование лесных духов и немалого труда стоило искоренить в них нелепое суеверие. Но странно то, что даже присущие Шварцвальдену духи разделились на две партии. Так, уверяют, что Стеклянный Человечек, добрый маленький дух, футов четырех высоты, никогда не появлялся иначе как в черной куртке с шароварами, красных чулках и остроконечной шляпе с широким бортом. А Голландец Михель, живший по ту сторону леса, представлял из себя широкоплечего парня — великана в одежде сплавщика; многие, якобы видевшие его, уверяли, что всего достояния их не хватило бы на уплату кожи, из которой сшиты эти сапоги. «Уж такие огромные, что любой человек с головой в них уйдет», — говорили все и клялись, что нимало не преувеличивают.

С этими лесными духами приключилась однажды, как сказывают, престранная история с одним молодым шварцвальденцем. Жила в лесу бедная вдова, по имени Барбара Мунк. Муж ее был угольщиком и после его смерти она мало-помалу втянула молоденького сына в то же ремесло. Молодой Петер Мунк, стройный парень лет шестнадцати, ничего против не имел; он и при отце привык вечно сидеть над дымным костром, а от времени до времени черный и закоптелый как пугало спускаться в город продавать уголь. Однако, у угольщика много времени на размышления о себе и о других, и вот, нередко, Петер Мунк сидел над своим костром и думал. Темные деревья вокруг, безмолвная лесная глушь, все навевало на его душу неведомую тоску. Ему хотелось плакать — он сам не знал о чем; хотелось злиться — он сам не знал на что. Наконец, вопрос выяснился в его душе: всему виною его положение. «Черный, вечно одинокий угольщик!» — стонал он. — «И какая это жизнь! В каком почете стекольщики, часовщики, даже музыканты по воскресным вечерам! А появится Петер Мунк, чисто умытый, нарядный, в отцовской куртке с серебряными пуговицами и ярко-красными чулками — идет кто-нибудь сзади и думает, кто этот стройный молодец? Хвалят чулки, хвалят и легкую поступь, а зайдет кто спереди и посмотрит, наверняка скажет: ах, да это просто угольщик Петер Мунк!»

Плотовщики по ту сторону леса тоже служили немалым предметом зависти красивого парня. Когда лесные великаны важно проплывали мимо него, увешанные целым грузом серебра в виде пуговиц, пряжек и цепей; когда они, расставив ноги, высокомерно смотрели на шлюзы, перебранивались по голландски и гордо покуривали длинные кельнские трубочки, Петеру казалось, что сплавщики это воплощение счастливейшего в мире человека. А когда эти счастливцы лезли в карман и пригоршнями выгребали оттуда крупные талеры, да выбрасывали пять туда, да семь сюда на игорный стол, у бедняги захватывало дух и он тоскливо плелся домой. Ведь подчас любой из этих «дровяников» проигрывал в вечер больше, чем Петер мог заработать в год! Особенно выделялись трое из этой компании; Петер затруднялся даже, кому отдать предпочтение. Один из них был толстый краснощекий мужчина и считался богатейшим во всем о́круге. Звали его Толстый Эзекиил. Он ежегодно раза два ездил с лесом в Амстердам и так выгодно сбывал свой товар, что преспокойно ехал назад в то время, как другие плелись пешком. Другой был страшно длинный и худой. Звали его длинноногий Шлуркер; он особенно пленял Мунка своею беззастенчивостью: он противоречил всем, не стесняясь их положением, занимал в харчевне один больше места чем четверо, сколько бы народу там не было. Сядет и разляжется локтями по столу, а длинные ноги растянет на лавку и никто не смеет ничего сказать: он был неимоверно богат. Третий — тот был красив и молод и обворожительно танцевал. Его прозвали Король-Плясун. Он был когда-то бедный человек, служил сподручным у какого-то плотовщика; и вдруг сделался безбожно богат. Говорили, что он нашел под сосною горшок с золотом; некоторые уверяли, что он выудил на Рейне тюк с золотыми монетами и что этот тюк часть огромного клада Нибелунгов, скрытого там; как бы то ни было, он сразу разбогател и сразу все стали ухаживать за ним как за сказочным принцем.

Угольщик Петер часто думал об этих трех, сидя одиноко у своего костра. Одно его немного смущало, а именно: все три были непомерно скупы и безжалостны к бедным. Шварцвальденцы вообще народ жалостливый и не терпят черствости. Но что поделаешь? Их ненавидели за скупость, но уважали за деньги; ведь не у всякого, как у них, сыпались талеры, как иглы с сосен!

— «Нет, так не может продолжаться», — сказал себе однажды Петер. Накануне был праздник и весь народ перебывал в харчевне. — «Если не устроюсь как-нибудь иначе, я покончу с собою. Что бы мне быть богатым, как Эзекиил, или хоть бесшабашным, как длинноногий Шлуркер, или хоть ловким, как наш Король-Плясун? И откуда у них столько денег!» Он перебирал все известные ему способы разбогатеть, но ни один не подходил. Вдруг ему впали на ум предания о людях, которым помогали лесные духи, Стеклянный Человечек и Голландец Михель. Когда еще отец был жив, к ним заходили иногда другие бедняки и рассуждали о богатых людях и о том, как и кто разбогател; тут часто упоминали о Стеклянном Человечке. Он даже с некоторым усилием мог припомнить стишок, нечто вроде заклинания, который произносили там на холме среди сосен, чтоб вызвать маленького духа.

Он начинался так:

Ты, дух лесной, незримый живешь в тени лесов И над тобой бесследно несется ряд веков. Куда здесь взор лишь кинешь — держава все твоя…

Дальше он положительно не помнил, как ни напрягал памяти. Часто он подумывал, не расспросить ли об этом кого-нибудь из старожилов, но его удерживала известная робость и боязнь выдать свою тайну. Он сообразил также, что предание о Стеклянном Человечке, очевидно, не очень распространено и стишок вряд ли кому известен, так как богатых людей вокруг было немного. Ведь почему-либо не пришлось отцу его и другим беднякам попытать счастья? Раз как-то завел он с матерью разговор о Стеклянном Человечке и узнал все то, что уже раньше слышал, да еще кроме того, что дух показывается лишь тем, кто явился на свет в воскресенье около полудня. Мать тоже не помнила стишка и пожалела об этом. Петер очень подходил бы под условие: он родился в воскресенье, ровно в полдень.

Петер Мунк был вне себя от восторга. Ничто не мешало ему попытать счастья. Он решил, что раз рожден в воскресенье — хватит ему и половины заклинания; человечек и так должен показаться. И вот однажды, вернувшись из города с продажи, он не раздул костра как обыкновенно, а нарядился в отцовскую куртку и красные чулки, надел праздничную шляпу, захватил палку и пошел проститься с матерью. «Надо мне по делу в город», — сказал он. — «Скоро к призыву пора, так я хочу напомнить, что я единственный сын вдовы». Мать похвалила его за предусмотрительность и они расстались. Петер быстро зашагал к Сосновому холму. Сосновый холм лежал на самой вершине Шварцвальдена. В ту пору на два часа в окружности не было вблизи его ни деревушки, ни даже хижины: суеверные люди считали местность неблагополучною. Даже сосен не решались рубить в том краю, хотя нигде не было таких дерев как там; выискивались смельчаки, но дело никогда добром не кончалось: то топор соскочит и ударит по ноге, то дерево валится слишком скоро и искалечит или убьет кого-нибудь. Да к тому же тот лес мог идти лишь на топливо; сплавщики никогда не брали бревен с Соснового холма: было поверье, что и люди и лес погибнут, если попадется в плот хоть одно такое бревно. И в том бору сосны разрослись так густо, и так высоко, что среди белого дня застилали солнечный свет вокруг. Петеру сразу жутко стало в таинственном полумраке средь вековых сосен; нигде не было слышно ни звука, даже птицы казалось избегали безмолвной глуши.

Петер вышел на самую вершину холма и остановился перед сосною таких исполинских размеров, что любой судопромышленник онемел бы от восторга. «Верно здесь живет Стеклянный Человечек», — подумал он, снял шляпу, низко поклонился и произнес дрожащим голосом: — «Доброго вечера, Господин Стекольщик!» Ответа не было; прежнее безмолвие царило вокруг. «Может, надо стишок сперва сказать», — подумал Петер и пробормотал:

Ты, дух лесной, незримый живешь в тени лесов И над тобой бесследно несется ряд веков. Куда лишь взор здесь кинешь — держава все твоя…

Из-за сосны выглянуло какое-то странное маленькое существо; Петеру даже показалось, что он видит самого Стеклянного Человечка, его черную курточку, красный чулочки, даже бледное, умное личико, все, все как ему описывали; он уже хотел заговорить… Увы! видение исчезло так же быстро, как появилось!

— «Господин Стекольщик!» — закричал Петер, — «не считайте меня за дурака. Господин Стекольщик, я ведь видел вас, право видел за сосною!» — Ответа не было, только легкое хихиканье послышалось за деревом. Нетерпение пересилило робость. «Постой-ка ты, человечек», — закричал Петер, — «вот сейчас изловлю тебя!» Одним прыжком очутился он за сосною, но не дух лесной притаился там, а простая невинная белочка. Она тотчас же шмыгнула вверх по сосне.

Петер Мунк покачал головою; очевидно, заклинание имело действие, но не хватало стишка и все ни к чему. Он стал подыскивать рифму; думал, думал, ничего не мог придумать. А белочка уже перебралась на нижнюю ветку дерева и как бы подбадривала его или просто подсмеивалась над ним. Она чистила себе мордочку лапочкой, расправляла пушистый хвост, смотрела на угольщика умными глазками; Петеру стало как-то не по себе наедине с белочкою. Ему то казалось, что у белочки человеческая головка с треугольною шляпою, то что она самая простая белочка, только на ногах у нее красные чулочки и черные туфельки. Одним словом, белочка была преуморительная, но Петера начинала разбирать дрожь, глядя на нее. Что-то тут было неладно.

Петер еще раз взглянул на белочку и поспешно стал выбираться из чащи. Темнота все усиливалась; деревья становились гуще; Петера обуял такой страх, что он уже бегом пустился с холма и только, когда услышал вдали лай собаки и увидел дым близкого жилья, он несколько задержал шаг. Когда же он подошел ближе и рассмотрел одежду обитателей хижины, он увидел, что от страха побежал совсем в противоположную сторону и вместо стекольщиков попал к плотовщикам. В той хижине жили дровосеки: старик с сыном и нисколько взрослых внуков. Они радушно приняли Петера, предложили ему переночевать у них, не спрашивая ни имени, ни места жительства его; угостили его прекрасным сидром (яблочным вином), а к ужину подали крупного глухаря, лакомое блюдо Шварцвальдена.

После ужина хозяйка и дочь ее сели с веретеном вкруг лучины, просмоленной лучшею сосновою смолою, а дед, гость и хозяин взялись за трубки; молодежь же занялась вырезыванием вилок и ложек из дерева. Снаружи между тем ревела буря; ветер свистел и завывал в соснах, порою слышались сильные удары, словно ломились и трещали целые деревья. Бесстрашная молодежь собиралась бежать в лес полюбоваться на красивое зрелище, но дед строгим взглядом задержал внуков. «Никому не советую выходить в такую пору», — крикнул он, — «кто выйдет, тот не вернется, клянусь Богом. То Голландец Михель рубит себе бревна на плот».

Молодежь присмирела; они уже мельком слышали о Михеле, но теперь приступили к деду с просьбою толком рассказать о нем. Петер присоединился к ним: ему тоже хотелось знать поподробнее о страшном Голландце. «Михель — хозяин нашего леса», начал старик. «Очевидно, ты, милый гость, живешь по ту сторону холма или еще дальше, если до сих пор ни от кого не слышал о Голландце. Пожалуй, расскажу вам, что знаю о нем и что гласит о нем предание.

Лет сто тому назад, как рассказывал дед мой, на всем свете не было такого честного народа как Шварцвальденцы. Теперь золота много стало, а люди как-то не те: нет ни той честности, ни той простоты. Теперь тошно слушать, как молодежь клянется да ругается по трактирам; дня воскресного не соблюдают, пляшут, галдят в воскресенье. Прежде совсем не то было. И прежде говорил, и теперь скажу, — хоть сам он стучись ко мне в окно, — всему виною Голландец Михель. Он весь народ перепортил. Так вот, лет сто тому назад, жил здесь богатый лесопромышленник. Народу держал он много, торговал хорошо, сам был человек добрый, богобоязненный и дело спорилось у него в руках. На беду пришел раз к нему человек, какого он еще и не видывал. Одет он был как все наши парни, только роста был на добрую голову выше всех. Никто еще такого великана не знавал. Стал он просить работы у хозяина, а тот видит, парень рослый, значить на работу способный, — ну, и нанял его. Михель оказался работником на диво. При рубке леса стоил троих, а нести бревно — где с одного конца шестеро волокли, так он один управлялся. С полгода рубил он так лес, потом приходить к хозяину: «Теперь будет с меня лес рубить, хозяин; хочу посмотреть куда бревна идут. Что бы тебе послать меня с плотами?»

— «Видишь ли, Михель», — отвечал хозяин. — «Я тебе препятствовать не хочу, коль хочешь свет посмотреть. Только ведь при рубке нужны такие силачи как ты, а тут, кто тебя знает? На плоту больше ловкости требуется, чем силы. А впрочем, будь по твоему на этот раз».

Стали готовиться к отъезду. Плот, с которым он должен был плыть, состоял из восьми звеньев, да еще из крупнейших строевых бревен. Взглянул на них Михель, ничего не сказал. А к вечеру смотрят: тащить он к воде восемь балок, да таких толстых и длинных, как еще никто не видывал. Взвалит каждую на плечо как легкий шест и несет. Все даже в ужас пришли. Как и когда он их срубил и как к берегу приволок, поныне никто не знает. Хозяин радовался, глядя на них и высчитывал барыши, а Михель говорит: «Это я для себя свяжу. Где мне ехать на тех щепках!» Хозяин хотел ему на радостях сапоги подарить, так он даже не взглянул на них и вытащил откуда-то такую парочку, что все ахнули. Дед уверял, что они весили пуда два, да футов пять длины.

Спустили плоты. Как раньше Михель удивлял дровосеков, так теперь поразил плотовщиков.

Все ждали, что плот его будет едва двигаться, благодаря объему бревен, а он не только не отставал, а как стрела несся по Неккару. На поворотах, бывало, сплавщики выбьются из сил, чтоб держаться посредине течения и не сесть на мель, а тут Михель разом спрыгнет в воду, повернет одною рукою плот, куда ему надо; как выйдут на ровное место, все шесты побросают, и он упрется в песок своим навоем и одним толчком так разгонит плоты, что берега разглядеть не успеют. Так долетели они до Кельна, где всегда останавливались продавать лес. Михель тут вступился. «Эх, вы, еще торговыми прозываетесь, а своей выгоды не понимаете! Вы думаете, здешний народ сам тот лес весь употребляет, что из Шварцвальдена идет? Ничуть не бывало: они скупают его за полцены и сами перепродают в Голландию. Давайте, продадим здесь мелкий лес, а крупный погоним дальше; что выгадаем против обычной цены, то наше».

Плут знал, что предложить. Все мигом согласились: кто ради удовольствия свет повидать, кто ради выгоды. Нашелся было один; тот стал возражать, что нечестно без ведома хозяина подвергать риску его имущество, да еще на цене надувать, но никто его не слушал. Поехали дальше с лесом по Рейну; Михель вел плот и быстро причалили к Роттердаму. Там им дали вчетверо против прежней цены; особенно дорого выручили за бревна Михеля. Шварцвальденцы обезумели от золота. Михель отделил часть хозяину, а остальное роздал людям. Те сейчас же завели компанию с матросами и со всяким сбродом, пировали по трактирам, пропивали, проигрывали деньги, а тот человек, что останавливал их доро́гою, пропал куда-то и не вернулся. С тех пор Голландия стала обетованною землею для парней Шварцвальдена, а Михель их царем; лесопромышленники долго ничего не подозревали, и незаметно вместе с золотом проникли к нам из Голландии и божба, и разнузданность, и кости, и вино.

К тому времени, как история открылась, Михель исчез; только он все же не умер. Он, говорят, продолжает свои проделки в лесу и многим помог разбогатеть, только какою ценою — про это лучше не спрашивай. Про то знают их бедные души. Знаю также, что в такие бурные ночи он забирается на сосновый холм, где рубить не полагается, выискивает там лучшие сосны и берет их. Отец видел, как он такую лесину, футов четырех в разрезе, как тростиночку переломил. Он дарит их тем, кто собьется с истинного пути и идет за ним. В полночь они сплавляют лес и везут его в Голландию.

Но будь я королем Голландии, я бы велел его картечью в прах расстрелять: ведь все корабли, где хоть одна балка Михеля попадется, непременно должны погибнуть. Недаром так часто слышишь о кораблекрушениях: ну, как иначе идти ко дну иному крепкому, чудному кораблю, величиною чуть ли не с церковь? А тут, как только Голландец Михель начнет в такую бурную ночь рубить сосны, с каждою новою сосною старая выскакивает из остова корабля; вода хлынет и погибло судно со всем народом и грузом. Вот, что болтают о Голландце Михеле и правда все это, правда и то, что все зло в Шварцвальдене от него. О-о! он сумеет дать богатство», — продолжал старик таинственным шепотом, — «только не дай Бог получить от него что-нибудь. Не хотел бы я сидеть в шкуре толстого Эзекиила или длинного Шлуркера; да и Плясун верно из тех же!»

Буря тем временем улеглась; девушки засветили лампы и ушли к себе; мужчины подложили Петеру под голову подушку из свежих листьев и пожелали ему доброй ночи.

Мунк скоро заснул. Но никогда еще не одолевали его такие тяжелые сны. То снилось ему, что мрачный великан Михель срывает ставни и сует ему в окно кошель с золотом. И золото трясется и позвякивает в огромной руке Голландца. То снился ему приветливый Стеклянный Человечек верхом на исполинской зеленой бутыли. То слышался ему заглушенный смех, как в Сосновом Бору; то звенело у него под ухом:

Кто хочет злата, злата? Голландия богата. Бери лишь не ленись, Немногим поступись!

Потом снова звучала в правом ухе песенка о лесном духе в Сосновом Бору и нежный голосок шептал: «Ах ты, Петер, дурачок, глупый, глупый Петер! Неужели рифмы не найдешь? А еще в воскресенье родился, ровно в полдень. Ищи рифму, глупец, ищи рифму!»

Он стонал, охал во сне, напрягал мозг, чтоб найти рифму, но он никогда в жизни стихов не писал и все старания его были напрасны. Он проснулся с первыми лучами солнца и стал вспоминать свой сон. Шепот все еще звучал в его ушах. Он сел за стол, зажал голову руками и все твердил себе, постукивая пальцами по лбу: «ищи рифму, глупец, ищи рифму!» Однако, ни одной рифмы не выходило. Он сидел пригорюнившись и вдруг видит в окно, что идут мимо трое молодцов и слышит как один из них поет:

Гляжу я с гор в долину, Печален сердцем я. Тебя увижу-ль снова Прелестное дитя?

Словно молния блеснула в голове Петера. Он как безумный выбежал из дома, бросился за парнями и резко схватил певца за плечо. «Стой, дружище», — крикнул он, — «стой! Что у тебя за рифма на я? Будь добр, скажи, что ты пел».

— «Тебе что?» — возразил шварцвальденец. — «Я, кажется, могу петь, что хочу. Пусти мою руку, а не то…»

— «Нет, говори сейчас, что ты пел!» — кричал Петер вне себя и еще сильнее уцепился за него. Тут двое других, недолго думая, напали на Петера и принялись так отделывать его своими здоровыми кулаками, что тот от боли выпустил рукав певца и упал на колени. «Ну, теперь хватит», — засмеялись те, — «и помни, впредь не приставать к добрым людям среди белого дня!»

— «Ах, да уж буду помнить!» — вздохнул Петер. — «Ну, а все-таки, колотушки колотушками, а будьте добры, повторите яснее, что тот пел».

Молодые люди громко захохотали. Однако, певец снова пропел свою песню и все трое с хохотом и пением углубились в лес.

— «Так вот оно, значит!» — сказал себе Петер, — «тут Я, а там дитя. Теперь, Стеклянный Человечек, мы с тобою еще раз поговорим». Он вернулся в хижину, забрал свою шляпу и посох, простился с радушными хозяевами и пошел обратно к Сосновому холму. Он шел не торопясь, все время обдумывая стих; наконец, уже подходя к границе, там, где сосны становились выше и гуще, он справился с стишком и привскочил от радости. И вдруг волосы дыбом стали на голове Петера и ноги чуть было не подкосились под ним. Из-за сосен прямо на него шел человек исполинского роста, в одежде плотовщика и с длинным, как мачта, шестом в руке. Он подошел к угольщику и молча зашагал рядом с ним. Петер понял, что это никто другой, как ужасный Голландец Михель. Он продолжал идти молча. Петер по временам боязливо косился на страшного спутника. Михель был на голову выше обыкновенных людей; лицо его было не старо и не молодо, но все испещрено складками и морщинами; на нем была холщовая куртка и огромные сапоги сверх кожаных штанов.

— «Петер Мунк, ты что тут делаешь на Сосновом холме?» — спросил лесной дух глухим грозным голосом.

— «Здравствуй, земляк», — отвечал Петер, у которого зуб на зуб не попадал от страха, но он старался напустить на себя развязность: — «я направляюсь Домой через холм».

— «Петер Мунк», — продолжал тот и бросил на него свирепый взгляд: — «твой путь совсем не лежит через бор».

— «Ну, конечно, не совсем», — согласился тот, — «но сегодня жарко и я думал тут попрохладнее будет».

— «Не лги ты, угольщик!» — вскричал Михель громовым голосом: — «а то мигом пришибу тебя как букашку. Ты думаешь, я не видел, как ты клянчил у старикашки?» — ласково заговорил он. — «Поди ты, глупее придумать не мог. Твое счастье, что стишка ты не знал. Ведь малыш скряга каких мало, и дает по капле, а если кому даст, тот жизни своей не обрадуется. Петер, ты прямо глупец! Мне от души жаль тебя. Парень ты красивый, веселый, мог бы на свете пробиться, а сидишь и угли жжешь. Другие червонцами в мошне побрякивают, а ты и серебряшек не всегда скопишь. Скверная жизнь!»

— «Правда ваша, жизнь неважная!»

— «Ну-у, нам это нипочем», — продолжал искуситель: — «многих я молодцев из нужды вытаскивал, не с тебя начинать, ну, сколько бы тебе сотенок понадобилось на первый раз?»

С этими словами он потряс свой огромный карман; там бряцало и позвякивало, как ночью во сне. У Петера болезненно сжалось сердце; его бросало то в жар, то в холод: у Михеля совсем не такой был вид, чтоб можно было рассчитывать, что он даст денег из сострадания, ничего взамен не требуя. Угольщику вспомнились таинственные слова старого дровосека о богатых людях. Невыразимый трепет обуял его. — «Нет, нет, мне ничего не надо», — воскликнул он. — «Я с вами не хочу связываться, я уж знаю вас» и он пустился бежать, что было духа. Лесной дух не отставал однако, от него, и с угрозою шептал над ним: «Еще пожалеешь, Петер, вернешься! На твоем лбу начертано, по глазам твоим вижу: не уйти тебе от меня. Стой же, глупец, не беги, выслушай разумное слово, там уж граница моих владений». Невдалеке, действительно, пролегал овражек. Петер усилил бег, чтоб скорее перемахнуть через границу. Михель тоже прибавил шагу и преследовал его по пятам с страшными проклятиями. Молодой человек отчаянным прыжком перелетел через овражек как раз в ту минуту, как Михель с угрозою поднимал на него шест; шест разлетался в воздухе, словно ударившись о невидимую стену; один из осколков упал к ногам Петера. Тот был уже на другой стороне.

Угольщик с торжеством поднял обломок и хотел перебросить его Голландцу; но в ту же минуту почувствовал, что дерево задвигалось в его руке и вместо шеста в руке его оказалась огромная змея; шипя и извиваясь она ловила его жалом. Он в ужасе разжал пальцы, но змея успела уже обвиться вкруг его руки и, покачиваясь, ползла к лицу. Вдруг появился из леса исполинский глухарь, схватил клювом змею за горло и взвился с нею. Голландец, видя погибель змеи, завыл с такою силою, что сосны задрожали и скрылся в овраге.

Петер, дрожа, продолжал путь. Тропинка становилась все круче, лес все глуше и темнее. Вот показалась знакомая исполинская сосна. Петер Мунк поклонился невидимому лесному человечку и начал:

Ты, дух лесной, незримый живешь в тени лесов И над тобой бесследно несется ряд веков. Куда лишь взор здесь кинешь — держава все твоя! Явись! К тебе взывает воскресное дитя.

— «Ну, хоть и не совсем то, да для тебя, Петер, уж сойдет», — раздался нежный, тонкий голосок. Он оглянулся. Под сосною сидел маленький старый человечек в черной куртке, красных чулочках и широкополой шляпе на голове. Личико его светилось необыкновенною приветливостью. На грудь спускалась длинная борода, тонкая как паутина; он курил из синей стеклянной трубочки, а когда Петер подошел поближе, то заметил, что и одежда, и башмачки, и шляпа — все было сделано из цветного стекла, но как бы из расплавленной, еще не остывшей массы, так как оно подавалось как сукно при каждом движении человечка.

— «Встретил ты того грубияна, Голландца Михеля?» — спросил малютка, странно покашливая при каждом слове. — «Он напугать тебя хотел, да отобрал я у него волшебный жезл; нескоро его назад получит».

— «Да, господин Стекольщик», — отвечал Петер, низко кланяясь, — «напугал он меня, сознаюсь. Вы верно тем глухарем были, что змею унес: от души благодарю за великую услугу. Я пришел совета у вас попросить. Дела мои неважно идут. Совсем житье скверное стало. Далеко ли угольщиком уйдешь? Ведь я еще молод; мне кажется, могу на лучшее пригодиться. Как на зло видишь других, те как-то скоро сумели устроиться. Взять хоть толстого Эзекиила или Плясуна: ведь у них деньги что сено».

— «Петер!» — сказал малютка строгим голосом, далеко отпихивая дым из трубки. — «Петер, никогда мне о тех людях не говори. Что из того, что они проведут несколько лет относительно счастливо, а затем в сто раз несчастнее будут? Зачем презирать свое ремесло? Твой отец и дед были люди честные, всеми уважаемые, а занимались им же. Петер Мунк! Неужели любовь к праздности привела тебя ко мне?»

Петер смущенно поник головою.

— «Нет», — отвечал он. — «Я знаю, что леность мать всех пороков. Не гневайтесь, не выслушав меня. Мне не работать лень, мне просто мое ремесло нравится меньше, чем всякое другое. Угольщик, согласитесь, считается самым ничтожным человеком в мире; стекольщики, часовщики, плотовщики куда большим почетом пользуются!»

— «Часто высокомерие лишь начало падения», — возразил несколько приветливее Стеклянный Человечек. — «Странные вы, люди, существа! Редко кто доволен своим положением, т. е. тем, в котором родился и вырос. И к чему? Будь ты стекольщик, ты стремился бы стать сплавщиком, а будь ты сплавщиком понравится тебе стать лесничим или каким-либо чиновником? Но, будь по твоему. Если только обещаешь работать, я помогу тебе выйти в люди, Петер. Видишь ли, я всегда исполняю три желания всякому воскресному ребенку, который сумеет добраться до меня. Первые два исполняю беспрекословно: третье — предоставляю себе право отказать, если оно безрассудно. И так, желай что хочешь. Только Петер, смотри, выбирай осмотрительно, с толком».

— «Вот как! Ах, какой же вы славный человечек: все сокровища у вас под рукою. Ну — раз я могу желать все, что мне вздумается — хочу я прежде всего танцевать лучше, чем Плясун и иметь столько денег в кармане, как толстый Эзекиил».

— «Дурак!» — гневно крикнул Человечек. — «И не стыдно желать такую глупость: танцевать лучше всех, да деньги на кости швырять! Стыдись, глупец, ты сам себя обираешь! Что тебе и матери твоей бедной пользы от твоих танцев? Что тебе деньги, раз они все в харчевне останутся, как у этих господ? Ведь всю неделю у тебя ничего не будет и будешь нуждаться по-прежнему. Даю тебе еще желание, но, смотри, поразумнее!»

Петер почесал за ухом. «Так уж позвольте мне самый лучший стеклянный завод во всем Шварцвальдене со всеми принадлежностями и деньгами, чтоб вести дело».

— «Больше ничего?» — спросил карлик озабоченно. — «Петер, подумай, не надо ли еще чего?»

— «Да — разве еще лошадку, да повозочку».

— «Ах, ты глупый, глупый парень!» — закричал карлик и с досады так швырнул свою стеклянную трубочку, что она вдребезги разлетелась о сосну. — «Лошадку? Повозочку? Да тебе разума надо было просить, простого человеческого разума и знания дела, а не лошадок и повозочку. Ну, ну, не печалься, постараемся устроить, чтоб все на пользу пошло; второе желание еще не так безрассудно. Стеклянный завод хозяина прокормит, а если б еще при этом побольше знания дела, да разума, явились бы сами по себе и лошадка и повозочка».

— «Но ведь у меня осталось еще одно желание», — смущенно проговорил Петер. — «Могу теперь пожелать разума, если вы находите, что он уж так необходим для меня».

— «Нет, подожди. Мало ли еще может встретиться затруднений, прибереги третье желание. А теперь ступай домой. Вот тебе две тысячи гульденов», — добавил лесной дух, подавая Петеру небольшой кошелек, — «и больше не проси, а то повешу на первой сосне. Таковы мои правила с тех пор, как лесом владею. Дня три тому назад умер под горою владелец лучшего стеклянного завода в здешней местности. Отправляйся туда завтра утром и покупай завод. Веди себя хорошо, не ленись работать, а я буду навещать тебя и помогать советом и делом, раз не сумел ты запастись разумом. Но опять-таки повторяю тебе, первое твое желание ничего не стоит. Берегись беганья по харчевням, Петер! До добра оно никого не доводит». Человечек тем временем добыл себе новую трубочку, туго набил ее сухими сосновыми иглами, зажег их зажигательным стеклом, потом приветливо подал ручку Петеру, прочел ему еще наставление на дорогу и стал курить. Он курил и курил все сильнее и сильнее и, наконец, исчез в густом облаке дыма, от которого несло чистейшим голландским табаком, и легкие кольца крутясь и расплываясь медленно таяли в верхушках сосен.

Петер, вернувшись домой, застал мать в большой тревоге: добрая женщина уже вообразила, что сына ее забрали в солдаты. Молодой человек был в прекрасном настроении, шутил, смеялся, рассказывал матери, что встретил в лесу приятеля и что тот одолжил ему необходимую сумму, чтоб заняться другим ремеслом, так как выжигание угля ему надоело. Мать его, конечно, за тридцать лет замужества успела привыкнуть к закопченным лицам и ничего отталкивающего для нее они не представляли, но все же материнская гордость ее была польщена мыслью о более блестящем положении сына. «Теперь, пожалуй, как матери стекольщика, мне честь другая будет, чем соседкам», — говорила она. — «Я думаю, можно будет сесть в церкви на переднее место, там, где сидят настоящие люди». Петер очень скоро сговорился с наследниками стеклянного завода. Он удержал всех рабочих и стал денно и нощно выделывать стекло. Сначала ремесло ему понравилось. Он каждое утро спускался в завод, важно расхаживал среди рабочих, засунув руки в карманы, посматривал туда, заглядывал сюда; нередко вставлял такие замечания, что рабочие его покатывались со смеху, но все же интересовался делом. Его забавляло смотреть, как выдувают стекло; он иногда сам садился за работу и выдувал причудливые фигуры из неостывшей еще массы. Скоро однако все ему надоело; он стал реже ходить на завод и меньше там оставаться. Дошло до того, что он только раз в неделю появлялся там и мастера делали все, что им вздумается. Зато он зачастил в харчевню. В то воскресенье, как он вернулся из бора, он зашел туда вечером и как всегда встретил там Плясуна и толстого Эзекиила. Петер быстро ощупал карман: карман оказался битком набит золотом и серебром. В ногах он тоже чувствовал какое-то странное беспокойство, словно им надо было двигаться и скакать. Он пригласил даму и встал в ряды танцоров рядом с Плясуном. Все глаза проглядели, любуясь на них. Подскочит Плясун на три фута, глядишь — Петер чуть не на четыре взмахнул; начнет Плясун разные замысловатые фокусы ногами выводить, Петер тоже не отстает: такие выверты проделывает, что у зрителей от восторга дух занимает. Удивлению не было границ, когда узнали, что угольщик купил стеклянный завод. Одни решили, что он нашел клад в лесу, другие, что наследство получил, но в общем все разом признали в нем взрослого мужчину, достойного уважения. В тот же вечер он проиграл двадцать гульденов, а карман его все оставался в прежнем положении.

Петер сильно возмечтал о себе, когда увидел, как другие к нему относятся. Он пригоршнями бросал деньги направо и налево, щедро оделяя бедных, так как не забыл еще, как нищета давила его. Плясуна он давно посрамил своим искусством, а насчет игры в кости заткнул за пояс толстого Эзекиила. Никто не ставил таких безумных ставок, зато никто столько не проигрывал. В сущности, для него проигрыш был выгоднее выигрыша. Как-то всегда случалось так, что противником Петера был Эзекиил, и ему он больше всех проигрывал. А так как Петер пожелал иметь именно столько денег, как у Эзекиила, достаточно было тому всыпать выигрыш в карман, чтоб он полностью очутился в кармане Петера. Постепенно скромный угольщик стал самым отчаянным кутилою и игроком во всем Шварцвальдене; он забросил всякую работу и играл напролет целыми днями. Стеклянный завод его мало-помалу пришел в упадок. Тут много помогло полное незнание дела со стороны владельца. Петер днем и ночью выделывал стекло, но не имел понятия, куда его сбывать. Наконец, у него накопилась такая масса стеклянных изделий, что пришлось попросту сбыть их за полцены странствующим торговцам; иначе нечем было заплатить рабочим.

Раз возвращался он вечерком из харчевни и, несмотря на выпитое вино, с ужасом помышлял о близком разорении. Вдруг заметил он, что кто-то идет рядом с ним. Оказывается — сам Стеклянный Человечек! Безрассудная злоба овладела Петером, злоба на того, кто не сумел устроить счастье такого достойного как он человека. «Ты всему виною!» — кричал он карлику. — «Ну, куда мне лошадь и повозочка? Что мне от твоего завода и массы ненужного стекла? Я простым угольщиком был, а жил счастливее и, по крайней мере, без забот. Теперь только и жди, когда придут описывать имущество, да еще в тюрьму засадят за долги».

— «Вот как?» — возразил Стеклянный Человечек. — «Вот как? Так, значить, я виноват, что ты несчастлив? Это в благодарность за мою доброту? А кто велел тебе так безрассудно желать? Ты мечтал быть стекольщиком, а не знал куда стекло сбывать? Разве я не останавливал тебя, не предупреждал быть осмотрительнее? Разума, Петер, ума тебе не хватало».

— «Какой тут разум, да ум!» — кричал тот. — «Не глупее я других и докажу тебе». Он схватил человечка за ворот и крикнул в самое ухо: — «Попался ты мне, владыка лесов! Теперь слушай третье мое желание и чтоб мигом все тут было! Чтоб сейчас явились мне двести тысяч талеров и дом богатый и — ой, ой-ой!» — дико завопил он, встряхивая рукою; вместо человечка, в руках его пылало расплавленное стекло. Самого же человечка нигде не было видно.

Несколько дней Петер сидел дома с повязанною рукою и раскаивался в своей неблагодарности. Когда же рука зажила, он заглушил в себе голос совести прежнею рассеянною жизнью. «Пускай себе продают завод», — думал он, — «все же мне остается карман толстого Эзекиила. Пока у того деньги есть, я не пропаду».

Да, пока у него есть; а что, как вдруг не будет? Вот это именно и случилось однажды и получилось что-то очень странное. Подъехал Петер, как всегда, к гостинице; у окна стояло нисколько человек. «Вот игрок наш пожаловал!» — сказал один. «Богатый стекольщик», — добавил другой. А третий покачал головою. «Ну, насчет богатства дело под сомнением. Что-то много о его долгах поговаривают; я слышал в городе, что на днях опись у него делают». Тем временем Петер величаво поклонился стоящим у окна и крикнул хозяину. «Доброго вечера, хозяин! Здесь толстый Эзекиил?» «Здесь», — пробасил грубый голос. — «Иди, место свободно, мы только тебя поджидаем». Петер ощупал карман, убедился, что все в порядке и сел за игорный стол.

Он начал играть. Играл он с переменным счастьем, то выигрывал, то проигрывал, пока, наконец, все честные люди по домам разошлись, а он остался с двумя товарищами играть при огне. «Хватить с нас, пора домой!» заявили те. Но Петер стал уговаривать Эзекиила остаться еще немного. Тот долго не хотел, наконец, воскликнул: «Ладно, я сейчас пересчитаю деньги, а потом будем играть. Ставка по пяти гульденов: меньше — ребячество».

Он вынул кошель, сосчитал; там было сто гульденов. Петер, не считая, знал, что у него столько же в кармане. До того Эзекиил все выигрывал, а тут стал терять ставку за ставкой и видимо горячился. Вот он поставил последние пять гульденов на стол и крикнул: «Ну, еще раз, и если еще проиграю, все же не брошу. Одолжи мне немного, Петер: всегда следует по честности выручать товарища».

«Сколько угодно, хоть все сто гульденов», — засмеялся Петер, радостно поглядывая на выигрыш. Толстый Эзекиил тряхнул костями и выкинул пятнадцать. «Ну-с!» — закричал он, — «теперь посмотрим!» Петер выкинул восемнадцать. И в ту же минуту хриплый голос проговорил за его спиною: «Это уж последний».

Он оглянулся. За ним во весь свой исполинский рост стоял Голландец Михель. От испуга Петер уронил деньги, который только что собрал со стола. Но толстый Эзекиил не видал Голландца. Он стоял над Петером и требовал, чтоб тот одолжил ему десять гульденов. Бессознательно тот полез в карман, но в кармане ничего не оказалось; он всего себя обыскал, но нигде не нашел ни гроша, он снял кафтан, встряхнул его; нигде ничего. Тут только с ужасом вспомнил он, что ведь сам пожелал иметь столько, сколько у толстого Эзекиила. Все исчезло как дым.

Хозяин и Эзекиил с удивлением смотрели, как он искал деньги и не находил; им не верилось, чтоб у него ничего не было. Они сами обыскали его карманы и пришли в ярость. Оба клялись, что Петер колдун, что он нарочно переправил деньги домой, чтоб не одолжить товарищу. Петер твердо защищался, но очевидность была против него. Эзекиил грозил, что он всем расскажет о его проделках, а хозяин обещал поутру сбегать в город и там уличить Петера в колдовстве. «Не успокоюсь», — кричал он, — «пока не сожгут его живьем на костре». Оба набросились на несчастного, стащили с него куртку и вытолкали за дверь.

Ни одной звездочки не мерцало на небе, когда Петер печально плелся к своей хижине; но все же он различил темную фигуру, незаметно скользившую рядом с ним. Фигура говорила: «Конец тебе пришел, Петер Мунк, всему твоему великолепно конец. Я уж тогда это предвидел, когда ты не захотел иметь дело со мною и кинулся к глупому Стекляшке. Ты видишь, что значит пренебрегать моими советами. Попробуй ко мне обратиться, мне что-то жалко тебя стало. Еще никто не раскаивался, кто со мною дело имел. Если тебя путь не страшит, приходи завтра на Сосновый Холм: я тотчас явлюсь, как только ты позовешь меня». Петер прекрасно знал, кто говорит с ним, но от страха не мог вымолвить ни слова. Он бегом пустился домой.

Когда на следующее утро Петер подходил к заводу, там собрались не только рабочие, но и другие весьма неприятные люди, а именно, уездный судья и полицейские. Судья поздоровался с Петером, вежливо осведомился как его здоровье, потом вытащил список кредиторов Петера. «Можете заплатить по этому списку?» — спросил он. — «Только, пожалуйста, поскорее, у меня совсем нет времени». Петер смущенно сознался, что у него нет ни гроша и предложил приступить к описи имущества. Пока судья с полицейскими ходили по дому, оценивали дом, завод и конюшни, Петер осторожно вышел со двора. «До Соснового холма не так далеко», — решил он, — «не поможет Малыш, попробую к Долговязому обратиться». Войдя в лес он побежал так быстро, словно за ним гнались по пятам. Когда он добрался до места, где первый раз беседовал со Стеклянным Человечком, ему показалось, что кто-то держит его сзади; но он вырвался и бросился бежать без оглядки до границы, перескочил через овраг и что было силы закричал: «Голландец Михель! Господин Михель!» Великан тотчас же предстал перед ним.

— «Что, пришел?» — спросил он и засмеялся. — «Собрались кожу с тебя сдирать, да кредиторам отдавать? Ну, ну, успокойся! Вся беда твоя в том, что с тем тихоней, Стекляшкою, связался. Уж если дарить, так дарить, а не так, как этот скряга. Пойдем», — продолжал он, направляясь к лесу. — «Пойдем ко мне домой, там увидим, сойдемся ли в цене».

— «Сойдемся ли в цене?» — подумал Петер. — «Что может он с меня потребовать, да и что могу я предложить? Служить ли ему придется, или что другое ему надо?» Они прошли сперва по крутой лесной тропинке, затем сразу очутились на краю темного, глубокого оврага; Михель просто спрыгнул туда так спокойно, точно шел по отлогой мраморной лестнице; Петер же чуть не лишился чувств, когда тот, едва ступив на дно, стал роста вверх и протянул ему руку, длинную как мачта, с ладонью шириною в добрый стол. «Садись на руку и держись за пальцы, чтоб не упасть», — прогремел из глубины знакомый голос. Петер, дрожа, сел на ладонь и крепко ухватился за палец великана.

Он спускался долго и глубоко; но что особенно поразило Петера — это то, что чем глубже, тем становилось светлее, только свет этот как-то особенно резал глаза. Михель все делался меньше и меньше, наконец, в обыкновенном своем виде остановился у дверей самого обыкновенного дома, не лучше и не хуже, чем все дома зажиточных крестьян Шварцвальдена. Он ввел Петера в комнату, тоже на вид самую обыкновенную, только какую-то нежилую.

Деревянные стенные часы, огромная изразцовая печь, широкие лавки по стенам, разная утварь по полкам, все было как во всех крестьянских домах. Михель пригласил его сесть за стол, а сам вышел в соседнюю комнату и скоро вернулся с кружкою вина и двумя стаканами. Он налил вино и скоро разговор завязался. Михель рассказывал про чужие края, про чудные города и реки, про все прекрасное на свете. У Петера загоралось желание повидать свет: он чистосердечно признался в этом Голландцу.

— «Иногда ты всем существом своим чувствуешь силу и желание что-либо предпринять, и вдруг нисколько ударов глупого сердца заставят тебя вздрогнуть. А оскорбление чести и всякие несчастья? К чему, спрашивается, разумному малому огорчаться пустяками? Разве у тебя в голове отозвалось, когда недавно кто-то назвал тебя обманщиком и негодяем? Разве у тебя где-нибудь заболело, когда пришел судья выгонять тебя из дома? Ну, что у тебя заболело?»

— «Сердце», — отвечал Петер, прикладывая руку к сильно бьющейся груди: сердце его тоскливо сжималось и трепетало.

— «Ты, позволь тебе сказать, много сотен выбросил нищим и всякому сброду, а что тебе от этого? Ну, положим, они желали тебе всякого благополучия и здоровья? Что ты от этого: счастливее, здоровее стал? На те деньги ты мог врача себе нанять, следить за здоровьем. А благополучие? Хорошо благополучие, когда человека из дома выгоняют! Так что-ж тебя побуждало лезть в карман каждый раз, как какой-нибудь оборванец протягивал тебе шапку? — Все сердце, все то же беспокойное сердце, а не глаза, не язык, ни руки, ни ноги. Одно сердце всему виною. Ты, как говорится, все слишком близко к сердцу принимал».

— «Но как же от этого отвыкнуть, научите меня. Я всячески стараюсь подавить его, а сердце все по-прежнему ноет и щемит».

— «Конечно, не тебе с ним совладать», — засмеялся Михель. — «Сам ты ничего не сможешь сделать, бедняга! Отдай мне эту дрожащую штучку: увидишь, как прекрасно будешь себя чувствовать».

— «Отдать сердце», — с ужасом вскричал Петер. — «Да я тут же умру! Нет, ни за что».

— «Умер бы, если б сердце твое вынимал кто из ваших лекарей. Со мною бояться нечего. Иди сюда, убедись на деле». — Михель встал и повел Петера в небольшую комнатку рядом. Сердце бедняги болезненно сжалось, как только он переступил порог, но зрелище, которое ему представилось, было так необыкновенно, что на минуту он забыл обо всем. Вдоль стены шли деревянные полки, а на них — стеклянные банки с прозрачною жидкостью и в каждой плавало сердце. На банках были наклеены ярлыки с именами. Петер прочел: сердце толстого Эзекиила; сердце плясуна; сердце главного лесничего; сердце судьи и много, много других сердец, отборнейших и самых уважаемых сердец во всем округе.

— «Вот видишь!» — сказал Голландец, — «все эти отбросили печали и треволнения житейские. Ни одно из этих сердец не бьется тоскливо в груди своего обладателя и, поверь, те только радуются, что выжили беспокойного гостя».

— «Так что же у них в груди вместо этого?» — робко спросил Петер. У него голова начинала кружиться от всего виденного.

— «Вот это!» — ответил Михель, доставая из ящика: — «каменное сердце».

— «Вот оно что!» — У Петера мороз пробежал по коже. — «Значит, мраморное сердце? Но, послушай, Михель, ведь от него совсем холодно в груди?»

— «Ну, не совсем холодно, а приятно свежо. Какая надобность, чтобы сердце было горячее. Зимою тебе его теплота не требуется: хорошее винцо не хуже греет, а летом, когда все изнывает от жары, ты не поверишь, как оно приятно освежает, такое сердце. И к тому же, ни страха, ни тоски, ни глупого сострадания — такое сердце от всего безопасно».

— «И это все, что вы можете мне предложить? Я рассчитывал на золото, а вы даете мне какой-то камень!» — воскликнул с досадою Петер.

— «Тысяч сто гульденов хватит тебе на первый раз? Если умело взяться, можно миллионером сделаться.»

— «Сто тысяч гульденов!» — воскликнул радостно бедный угольщик. — «Ну, ну, не стучи так ужасно в груди, скоро разделаемся с тобою. Согласен, Михель! Давай камень и деньги; бери все ненужное себе».

— «Я так и думал, что ты малый с понятием», — отвечал Голландец, весело посмеиваясь. — «Идем теперь, выпьем, я потом тебе деньги отсчитаю».

Они снова сели за стол, пили и угощались; наконец, Петер заснул.

Он проснулся под веселые звуки почтового рожка и с удивлением почувствовал, что сидит в прекрасной карете, что катит по широкой гладкой дороге; а когда выглянул из кареты, он увидел в синеватой дали неясные очертания Шварцвальдена. Сначала ему не верилось, что это он сам и что все это не во сне. Даже одежда на нем была другая; но он так ясно помнил все подробности, что перестал раздумывать и воскликнул: «Я Петер Мунк и никто другой, вот и все!»

Он немного удивился, что не чувствует никакой тоски по родине. А между тем он первый раз в жизни покидал родные леса. Он подумал о матери, оставленной им без призора в горести и нужде; однако, никакой ни грусти, ни жалости не ощущал; ему все было так безразлично! «Ах, да!», — вспомнилось ему, — «ведь слезы, вздохи, тоска, печаль, — все это от сердца, а, спасибо молодцу Михелю, мое — каменное и ничего не чувствует».

Он приложил руку к груди: действительно, не слышно было биения. «Если он так же сдержал слово насчет денег, как насчет сердца, можно себя поздравить», — подумал он и начал обыскивать карету. Он нашел в ней запас платья и всего, что только могло потребоваться ему, но денег не было. Однако, скоро нашлась сумка и в ней бумаги на главные торговые дома разных больших городов, а также запас золота на дорогу. «Теперь все у меня в порядке», — успокоился он, расположился удобнее в углу кареты и спокойно поехал дальше.

Он года два ездил по свету и поглядывал направо и налево из окна кареты или останавливался в гостиницах, бегал по городу и осматривал достопримечательности. Но, странно, его ничто не радовало: ни картины, ни здания, ни музыка, ни танцы; каменное сердце его ни в чем не принимало участия и чувства его как-то притупились ко всему прекрасному. Ему ничего не оставалось как есть, пить, да спать. Так он и жил, болтаясь по свету без цели, ел, чтоб поддержать свое существование, спал от скуки. Временами он вспоминал, что прежде был веселее, счастливее, тогда, когда был еще беден и приходилось зарабатывать свой хлеб.

Тогда, бывало, он увлекался чудным видом на долину, любил музыку и пение, с наслаждением ел скромный обед, приготовленный заботливою матерью. Когда он так припоминал свое прошлое, его удивляло, что теперь он совсем утратил способность смеяться, а ведь раньше он до слез хохотал над всяким пустяком! Когда смеялись вокруг него, он из вежливости делал вид, что улыбается, но сердце — сердце его не улыбалось. Он чувствовал себя очень покойным, но счастья положительно не ощущал. Наконец, ему захотелось на родину, захотелось не с тоски или печали по родине, а просто от пустоты и пресыщения жизнью.

Когда, миновав Страсбург, он снова увидел вдали темные сосны своей родины, увидел статные фигуры, приветливые, открытые лица земляков, услышал родные звуки, такие глубокие, сильные и благозвучные, он быстро приложил руку к сердцу; кровь его сильнее переливалась в жилах и ему казалось, что он сможет обрадоваться или даже заплакать, но нет, что за безумие! Ведь сердце его было каменное, а камни не радуются и не плачут.

Прежде всего направился он к Михелю. Тот принял его с прежним радушием.

— «Михель», — сказал Петер, — «вот я ездил и все видел и, право, все вздор один, только скуку нагоняет. Я согласен, что ваша каменная штука, пожалуй, довольно удобная вещь и кой от чего охраняет: я теперь не сержусь, не грущу, но зато меня ничто не радует и я как-то живу на половину. Нельзя ли этот камешек немного почувствительнее сделать? Или нельзя ли мне старое отдать. Я все-таки за двадцать пять лет успел привыкнуть к нему. Бывали временами неурядицы, а все же сердце то славное, веселое».

Лесной дух злобно и горько усмехнулся.

— «После смерти, друг Петер, ты свое сердце получишь; вернется к тебе твое мягкое, чувствительное сердце и почувствуешь тогда на горе ли или на радость. А теперь — нет, на сем свете тебе им больше не владеть! Но, видишь ли, Петер, ты хоть и путешествовал, но так жить, как ты жил, тебе совсем не в пользу. Утвердись теперь где-нибудь в лесу, построй себе дом, женись, пусти деньги в оборот, вот и не будешь скучать. Ведь ты ровно ничего не делал, вот тебя и одолела скука, а ты все сваливаешь на это невинное сердце».

Петер увидел, что Михель прав в том, что касается праздности, и задался целью составить себе состояние. Михель дал ему еще сто тысяч гульденов и они расстались добрыми друзьями.

Скоро по всему Шварцвальдену разнесся слух, что Петер вернулся богаче, чем когда-либо. Случилось то, что всегда случается; когда он разорился, его вытолкали за дверь, а когда снова появился с толстым карманом, его встретили с распростертыми объятиями, жали ему руку, хвалили его коней, расспрашивали о поездке. По-прежнему занял он свое почетное место за игорным столом против толстого Эзекиила. Теперь уж он занялся не стеклянным производством, а лесным промыслом, да и то для вида. Исподволь пол-Шварцвальдена оказалось у него в долгу. Он давал деньги за большие проценты или ссужал зерном за тройную цену бедняков, которым нечем было платить. С уездным судьей он подружился и тот стал беспощаден ко всякому должнику Петера. День просрочки — и он летел туда, описывал, продавал, выгонял семью из родного дома. Сначала Петеру было немного неприятно: обездоленные бедняки толпами осаждали его двери, мужчины упрашивали повременить, женщины плакали и пытались смягчить каменное сердце, дети жалобно молили о кусочка хлеба. Но Петер догадался завести пару огромных псов и «кошачья музыка», как он называл, живо прекратилась. Всего больше невнятностей доставляла ему «старуха». Так называл он родную мать. Несчастная Барбара Мунк впала в нищету после продажи дома и завода, а сын даже не справился о ней по возвращении. Она изредка заходила к нему, старая, дряхлая, больная. В дом войти она не смела, после того, как он ее раз выгнал, но ей слишком тяжело было принимать милостыню от посторонних людей; и она плелась к богатому сыну и протягивала под окном дрожащую, сморщенную руку. Петер, ворча, высылал ей с прислугою небольшую серебряную монетку. Он слышал, как она благодарила дрожащим голосом, как призывала на него всякие благословения и, покашливая, направлялась к воротам. Ни разу не дрогнуло при этом каменное сердце; Петер только досадовал, что опять пришлось бросить на ветер нисколько грошей.

В конце концов, Петер задумал жениться. Он достоверно знал, что отказа ему нигде не будет, но затруднялся с выбором, чтобы и тут поразить всех своим счастьем и умом. Он обыскал весь лес и нигде не нашел подходящей невесты. Как-то раз дошел до него слух, что самая красивая и добродетельная девушка Шварцвальдена — это Лиза, дочь бедного дровосека. Она жила с отцом на окраине леса, усердно занималась хозяйством, помогала отцу и никогда не показывалась на вечеринках, даже по праздникам. Прослышал про нее Петер и решил осчастливить красавицу своим предложением. Старый дровосек ушам своим не верил, когда нежданный гость милостиво посватался за его дочь. Предложение казалось ему слишком лестным и выгодным, чтоб долго раздумывать; он дал согласие даже не предупредив дочь, а та из дочерней покорности не стала противоречить.

Бедняжка зажила совсем не так, как представлялось ей сначала. Она считала себя более или менее сведущей в хозяйстве, а тут никак не могла угодить мужу. Она жалела нищих и думала, что раз супруг так богат, не грех дать лишний грош бедной женщине или поднести рюмочку слабому старичку. Но Петер был совсем другого мнения и сразу прикрикнул на нее: «Ты с какого права швыряешь добро мое всяким побирушкам и бродягам? Ты принесла ли что с собою, что так раздариваешь? Твоего приданого на похлебку не хватит, а ты мотаешь деньги как герцогиня. Попробуй-ка у меня еще раз: живо кулаков изведаешь».

Прекрасная Лиза горько плакала в своей каморке над черствостью мужа. Она сто раз охотнее вернулась бы к себе, в бедную хижинку отца, чем жить в богатом доме с бессердечным скрягою. Как и чем смягчить ей сердце мужа? Бедняжка не могла знать, что у Петера мраморное сердце и что не в силах он любить ни ее, ни кого-либо другого.

Так проходили дни. Лиза избегала показываться на пороге, а если случайно проходил мимо нищие, она закрывала глаза и крепко сжимала руку, чтоб не сунуть ее в карман за милостынею. И худая слава пошла о ней по лесу; все говорили, что она еще скупее чем Петер.

Но однажды снова сидела Лиза перед домом, пряла и пела веселую песенку. Погода была хорошая, Петер уехал куда-то далеко и молодая женщина чувствовала себя бодрее обыкновенного.

По дороге показался старик с огромным мешком на спине. Издали слышно было, как он пыхтел под тяжестью. Лиза с участием взглянула на него и подумала, что грех наваливать такую ношу на старика.

Старичок, пошатываясь, дотащился до Лизы и опустился с мешком на землю. «Будьте милостивы, сударыня, дайте глоток водицы. Я погибаю, сил нет идти дальше».

— «Не следовало бы вам в таком возрасте таскать такие тяжести», — ласково проговорила молодая женщина.

— «Да, кабы не нужда, да не бедность!» — отвечал старик. — «Где вам, богатой женщине, знать, что такое бедность и как спасителен глоток воды в такую жару».

Лиза поспешно вошла в дом, налила в кружку воды и уже вышла во двор, но, не дойдя до старика, увидела его жалкую сгорбленную фигуру на мешке, и слезы выступили у нее на глазах. Она подумала, что мужа нет дома и что никто не узнает. Поспешно выплеснула она воду, схватила кружку и быстро наполнила ее вином, а сверху положила ржаной хлеб и и вынесла все старику. «Вот, дедушка, пейте на здоровье. Глоток винца полезнее вам, чем вода. Не торопитесь, закусите хлебцем, отдохните», — приговаривала она.

Старичок с удивлением смотрел на нее влажными глазами. Он выпил и сказал: «Я стар, но мало видел людей, чтоб так ласково и сердечно творили милостыню, как вы, госпожа Лиза. Да будете вы за то благословенны на земле; такое сердце заслуживает награды».

— «И награда тут как тут!» — крикнул грубый голос. Оба оглянулись; за ними стоял Петер с багровым от гнева лицом.

— «Так ты мое лучшее вино льешь бродягам, да еще кубок мой суешь всякому попрошайке? Вот тебе награда!» — Лиза бросилась к ногам мужа и молила о пощаде, но каменное сердце жалости не знало. Он размахнулся рукояткою хлыста и так сильно ударил несчастную по голове, что та как сноп свалилась на руки старика. Что-то вроде раскаяния в первый раз шевельнулось в груди Петера, он нагнулся посмотреть жива ли она, но старичок проговорил хорошо знакомым голосом:

— «Не трудись, Петер. Она — прекраснейший цветок Шварцвальдена; но ты сломил его и никогда уж он более не зацветет».

Вся краска сбежала с лица Петера. «Так это вы, господин Стеклышко? Ну, что случилось, то случилось и, значит, должно было случиться. Надеюсь, вы не донесете на меня в суд за убийство!»

— «Трус презренный!» — крикнул человечек. — «Что мне за польза, если твою смертную оболочку вздернут на виселицу? Не земного суда бойся, трепещи другого суда; вспомни, что продал душу свою нечистому».

— «А если я продал свою душу», — кричал Петер, — «так ты один в этом виноват, ты и твои обманные сокровища, ты, коварный дух, вовлек меня искать спасения в другом месте и на тебе лежит вся ответственность». Не успел он кончить, как Стеклянный Человечек стал расти и пухнуть перед его глазами; взор его метал молнии, широко раскрытая огромная пасть извергала пламя. Петер упал на колена; даже каменное сердце не помогло: весь он трясся как осиновый лист. Дух схватил его за шиворот ястребиными когтями, тряхнул его в воздухе и с силою бросил оземь, так что кости несчастного захрустели. «Червь презренный!» — крикнул он громовым голосом. — «Я бы раздавил тебя на месте за то, что ты осмелился оскорбить владыку леса. Но ради памяти той, кто накормил и напоил меня, даю тебе неделю срока. Не обратишься на истинный путь, приду и размозжу тебе голову и пропадай ты в грехах своих».

Уже темнело, когда несколько прохожих подняли все еще бесчувственного Петера и внесли в дом. Долго возились над ним, чтобы привести его в чувство. Наконец, он очнулся, вздохнул, простонал и спросил, где жена. Никто не видал ее. Он поблагодарил добрых людей и сам отправился искать ее; обошел весь дом с чердака до погреба, но Лизы нигде не оказалось. Значит, то, что казалось ему сном, была печальная действительность. Когда он остался один, им овладела странная мысль; бояться он, собственно, ничего не боялся, так как сердце его было холодно; но, когда он задумывался о смерти жены, он невольно думал и о своей кончине. С каким грузом придется ему отправиться в неведомый путь, сколько слез на нем, проклятий, сколько неудовлетворенных жалоб тех несчастных, что он травил собаками. А тихое отчаяние забытой матери? А кровь красавицы Лизы? Что он скажет отцу, когда тот придет и спросит: «Где моя дочь, где твоя жена?» Что он ответит на вопрос Того, Кому подвластны все леса, моря и горы, и всякая жизнь человеческая?

Ночью тоже он спал тревожно и каждую минуту просыпался от нежного оклика: «Петер, Петер, достань себе сердце потеплее!» А просыпаясь, он снова поспешно закрывал глаза, так как, судя по голосу, то предупреждала его жена. На следующий день он пошел в харчевню, чтобы разогнать неотвязчивые мысли и как всегда встретился там с Эзекиилом. Он подсел к нему, они говорили о том, о сем, о войне, о налогах, о прекрасной погоде, наконец, заговорили о смерти.

— «А как ты думаешь», — спросил Петер Эзекиила, — «что бывает с человеком после смерти?»

— «Тело закопают, а душа пойдет либо на небо, либо в ад».

— «Так сердце тоже в могилу пойдет?» — спросил Петер.

— «Да, конечно, его тоже закопают».

— «Ну, а если у кого нет сердца?» — продолжал Петер.

Эзекиил смотрел на него широко раскрытыми от ужаса глазами. «Ты что этим хочешь сказать? Ты что меня морочишь? Думаешь, может быть, у меня сердца нет?»

— «О, сердце чудное, крепкое как камень», — с усмешкою возразил Петер. Эзекиил пристально посмотрел на него, оглянулся, не подслушивает ли кто и спросил: «Ты откуда это знаешь? Или, может быть, твое тоже более не бьется?»

— «Не бьется более, по крайней мере, не в моей груди!» — ответил Петер. — «Так скажи теперь, раз ты знаешь, про что я говорю, что будет с нашими сердцами?»

— «А тебе что за печаль, дурень?» — со смехом заметил Эзекиил. — «Земной жизни у тебя еще много впереди, ну, и хватит с тебя. Ведь это и есть удобство наших холодных сердец, что никакой страх нас не берет».

— «Правда твоя, только все-таки как-то думается, и даже, хоть я страха, собственно, не чувствую, все же я помню, как боялся я в былое время ада еще в детстве».

— «Как тебе сказать — хорошего, конечно, нечего нам ждать», — сказал Эзекиил. — «Я как-то спросил одного учителя, тот мне объяснил, что после смерти сердца взвешивают, чтобы узнать, кто сколько нагрешил. Легкие поднимаются, тяжелые опускаются. Полагаю, что в наших камнях вес немалый».

— «Уж, конечно», — возразил Петер, — «и мне даже самому подчас неловко, как сердце мое спокойно и очень уж равнодушно относится к подобным вещам».

Они поговорили и разошлись. На следующую ночь Петер снова раз пять или шесть слышал знакомый голос над самым ухом: «Петер, достань себе сердце погорячее!» Он не чувствовал раскаяния в своем поступке, но, отвечая на расспросы людей, что жена уехала, он все-таки невольно думал: «Куда могла она уехать?» Шесть дней прошло и каждую ночь слышал он тот же голос и все думал о лесном духе и страшной угрозе его. Наконец, на седьмой день он вскочил с кровати и воскликнул: «Ну, что-ж, посмотрю, нельзя ли добыть сердце погорячее, а то этот глупый булыжник в груди, только скуку наводит». Он натянул свой праздничный наряд, сел на лошадь и поскакал на Сосновый холм.

Там он сошел с коня, привязал его к дереву и быстрыми шагами прошел на вершину холма. Тут он произнес свое заклинание и стал ждать.

Маленький Стекольщик не замедлил явиться, но не такой веселый и приветливый как обыкновенно, а мрачный и печальный. На нем был кафтанчик черного стекла и длинная черная полоса на шляпе с развевающимся концом. Петер сразу догадался, по ком он носить траур.

— «Что тебе надо от меня, Петер Мунк?» — спросил он глухим голосом.

— «У меня еще одно желание, господин Стекольщик», — отвечал Петер, опуская глаза.

— «Разве могут желать каменные сердца?» — спросил тот. — «У тебя, кажется, все, что только требуется по твоим скверным наклонностям, и вряд ли я смогу что-либо сделать для тебя».

— «Но ведь вы обещали исполнить три моих желания; одно еще за вами».

— «Но я оставил за собою право отказать, если оно безрассудно», — продолжал лесной дух. — «А затем говори, что тебе нужно?»

— «Выньте у меня камень, дайте мне живое сердце», — просил Петер.

— «Да разве ты со мною условия заключал?» — спросил Человечек. — «Разве я Михель, что раздает золото и холодным сердца? Иди, от него требуй свое сердце».

— «Он никогда не отдает их», — возразил Петер.

— «Мне жаль тебя, как ты ни испорчен», — сказал Человечек после некоторого раздумья. — «Но в твоем желании нет ничего безрассудного и я постараюсь помочь тебе. Слушай внимательно. Силою ты своего сердца не получишь, но хитростью — пожалуй, так как Михель все же прежде всего глуп, хотя и считает себя очень умным. Иди прямо к нему и сделай то, что я скажу». Он подробно объяснил ему все и дал крестик из чистого стекла. «Жизни твоей Михель не в силах повредить и отпустит тебя, если ты оградишь себя от него крестом и молитвою. Когда получишь, что ищешь, приходи ко мне сюда».

Петер Мунк спрятал крестик на грудь, хорошенько запомнил все, что надо сказать, и пошел дальше к дому Михеля. Он трижды назвал его по имени и великан предстал перед ним.

— «Ты убил жену?» — спросил он и свирепо захохотал. — «Я бы и сам так сделал: она скоро все добро нищим рассорила бы. Только теперь тебе придется уехать; пожалуй шум поднимут, когда ее не найдут. Тебе верно денег надо побольше, так ты за ними явился?»

— «Угадал», — отвечал Петер, — «и даже порядочную сумму на этот раз: ведь до Америки далеко».

Михель провел его в дом, открыл свой сундук и выложил на стол целую гору золота. Он стал отсчитывать. Вдруг Петер сказал: «А ведь ты плут порядочный, Михель, ловко надул меня! Я чуть было не поверил, что у меня в груди камень, а сердце у тебя».

— «А разве не так?» — удивленно спросил Михель. — «Разве ты чувствуешь свое сердце? Разве оно не холодно как лед? Чувствуешь ты страх или горе, мучит ли тебя раскаяние?»

— «Ты только заглушил мое сердце, но все же оно у меня по-прежнему в груди и у толстого Эзекиила тоже, он мне сам сказал, что ты нас надул. Совсем ты не такой искусник, чтобы незаметно вынуть сердце из груди, и даже вреда не причинить. Значит, ты некоторым образом колдун?»

— «Уверяю тебя», — с досадою крикнул Михель, — «и у тебя, и у Эзекиила, и у всех, кто имел дело со мною, сердца каменные, а настоящие ваши сердца я храню у себя в кладовой».

— «Ох, как же ты ловко врешь!» — посмеялся Петер. — «Морочь кого другого, но не меня. Поверь, я сотни таких фокусов видал на своей жизни: недаром по чужим краям таскался. Из воска твои сердца там в кладовой! Что ты богат — признаю, дружище, но чтоб ты колдовать умел — никогда не поверю».

Великан гневно рванул дверь в кладовую. — «Иди сюда, читай ярлыки! Видишь вот тут: сердце Петера Мунк. Видишь, как оно трепещет? Разве так сделаешь из воска?»

— «Что хочешь говори, оно из воска», — упрямо возразил Петер. — «Так не бьется настоящее сердце, по крайней мере мое преспокойно в моей груди. Нет, где тебе колдовать!»

— «Да я докажу сейчас тебе», — воскликнул тот злобно. — «Сам почувствуешь, твое ли это сердце». Он быстро расстегнул жилет Петера, сунул туда руку и вынул каменное сердце. Потом взял он настоящее сердце, дунул на него и осторожно вложил на место. Петер тотчас же почувствовал его биение и с трудом скрыл свою радость.

— «Ну, что, как себя чувствуешь?» — спросил улыбаясь Михель.

— «А ведь ты, пожалуй, прав», — ответил Петер, осторожно вытаскивая крестик из кармана. — «Вот никогда бы не поверил, что можно такую штуку устроить».

— «Неправда ли? Теперь убедился, что я могу колдовать? Давай, я снова вставлю тебе камень».

— «Шабаш теперь, друг Михель!» — крикнул Петер, отступая на шаг и заграждая себя крестом. — «Мышь на сало ловят и ты попался.» — И он наскоро стал читать все молитвы, какие только знал.

Михель сразу съежился, становился все меньше и меньше, упал на землю и крутился и извивался как червяк. Он стонал и охал, а все сердца вокруг трепетали и стучали как в мастерской часовщика. Петеру стало невыносимо страшно. Он без оглядки пустился из избы, с отчаянною храбростью полез на почти отвесную стену пропасти и скоро очутился наверху. Он слышал, как внизу ревел и неистовствовал Михель; страшная буря гремела вокруг; молния летала направо и налево; деревья трещали и падали вкруг него, но он невредимо достиг владений Стеклянного Человечка.

Сердце его билось радостно уже потому, что оно билось. Но тут он с ужасом вспомнил прошлую жизнь, как вихрь разметал он все вокруг себя. Он вспомнил Лизу, кроткую красавицу Лизу, которую он убил из жадности. Не в силах выдержать угрызений совести, он громко зарыдал.

Стеклянный Человечек сидел под своим деревом и покуривал из трубочки, но смотрел нисколько веселее, чем раньше.

— «О чем плачешь, Петер?» — спросил он. — «Или не получил своего сердца?»

— «Ах, господин Стеклышко!» — вздохнул Петер. — «С камнем в груди я не плакал; глаза мои всегда были сухи, как почва в поле. А теперь мое прежнее сердце разрывается, когда я вспомню, что наделал! Сколько несчастных я в нищету вогнал, сколько бедняков и калек собаками травил, а ее, мою бедную — как оросилось кровью ее кроткое лицо!»

— «Петер, ты был великим грешником!» — сказал Человечек. — «Золото и праздность сгубили тебя и сердце твое окаменело так, что ты не знал больше ни радости, ни горя, ни раскаяния, ни сострадания. Но раскаяние очищает и, если б я был уверен, что ты искренне желаешь исправиться, я бы мог кое-что сделать для тебя».

— «Ничего больше не хочу», — отвечал Петер и печально опустил голову. — «Все кончено для меня, больше нет для меня радости. Что делать мне одному на свете? Мать никогда не простит, да я, может, давно в гроб ее загнал своею черствостью. А Лиза, жена моя! Убейте меня, прошу вас, хоть разом покончу с жизнью».

— «Что-ж?» — спокойно отвечал Человечек. — «Если ничего другого тебе не надо, можно хоть это: топор у меня под рукою». — Он, не торопясь, вынул трубочку изо рта, вытряс ее и сунул в карман. Потом медленно встал и зашел за сосну. Петер же сел на пень; жизнь ему опротивела; он спокойно ждал смерти. Через нисколько секунд услышал он за собою легкие шаги и подумал: «Вот он идет».

— «Оглянись-ка сюда, Петер Мунк!» — крикнул весело Человечек. Петер вытер глаза, оглянулся и увидел — старуху мать и Лизу, жену свою. Обе, улыбаясь, смотрели на него. Он радостно вскочил. «Так ты не умерла, Лиза? И ты тут, матушка! Простишь ли ты меня?»

— «Они прощают тебя, так как раскаяние твое искренне. Все прошлое забыто. Иди в старую хижину твою и будь по-старому угольщиком; если ты будешь честно и прилежно заниматься своим ремеслом, поверь, соседи станут больше любить и уважать тебя, чем уважали из-за золота». — С этими словами Стеклянный Человечек исчез.

Трое счастливцев пошли домой. Роскошного дома Петера как не бывало: молния сожгла его со всеми богатствами; но отцовская хижина была недалеко. Они направились туда, нимало не горюя о потере состояния.

Каково же было их удивление, когда они дошли до знакомого места? Вместо хижины стоял красивый крестьянский домик; внутри все было просто, но чисто и хорошо.

— «Это подарок доброго Стеклышка!» — воскликнул Петер.

— «Вот прелесть!» — промолвила Лиза. — «Здесь мне гораздо уютнее, чем в большом доме со множеством прислуги».

С тех пор Петер Мунк стал совсем иным человеком. Он был доволен тем, что имел, спокойно занимался своим ремеслом и скоро собственными трудами достиг благосостояния. Нечего и говорить, что все в лесу любили и уважали его. Он никогда не ссорился более с женою, почитал старуху мать и не забывал неимущих. Когда у него родился первый ребенок, Петер снова явился на Сосновый Холм и проговорил свой стишок. Но Стеклянный Человечек не показывался. «Господин Стеклышко!» — громко крикнул Петер, — «выслушайте меня; я ничего не хочу, я только прошу вас в крестные моему сынку!» — Ответа не было, только легкий порыв ветра прошуршал в соснах и к ногам Петера упало нисколько шишек. — «Я возьму их на память, раз вы не хотите мне показаться», — крикнул Петер, сунул шишки в карман и пошел домой. Когда же дома он снял свою праздничную куртку и мать встряхнула карманы, чтоб уложить куртку в сундук, оттуда выпали четыре свертка, все новенькие золотые монеты. То был подарок крестного маленькому Петеру — сыну.

Так продолжали они жить тихо и мирно, и часто потом, когда у Петера уж вся голова поседела, он говорил сыну: «Лучше малым довольствоваться, чем иметь бочки золота и холодное сердце».