Dave Mustaine with Joel Selvin

Rust in Peace. The Inside Story of the Megadeth Masterpiece

Copyright © 2020 by Dave Mustaine

Фото на обложке: © Mick Hutson / Redferns / GettyImages.ru

© Ткачук С., перевод на русский язык, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Рассказанное Райану Дж. Дауни

В начале 80-х зародилось подпольное метал-движение. Группы обменивались демозаписями и появлялись на любительских сборниках. Это была маленькая сцена, но тем немногим, кто был в теме, срывало крышу. Я слышал про Metallica еще до того, как они подписали контракт на выпуск альбома, но с ребятами из группы встретился лишь спустя несколько лет.

Понятия не имею, что привело к расколу между Дэйвом Мастейном и Metallica, но, если подумать, это было неизбежно. Все мы остались в плюсе. Иначе бы мы не обратили внимания на Дэйва, который в итоге сколотил свою группу.

У нас бы не было Megadeth.

Нам со Стивеном Адлером нравился альбом Peace Sells… But Who’s Buying? Это была наша любимая пластинка. Мне в ней все нравилось, но, разумеется, больше всего я тащился от гитарного исполнения. Крис Поланд по сей день остается одним из моих любимых гитаристов Megadeth.

О Guns N’ Roses еще мало кто знал, и они ждали своего часа. В Лос-Анджелесе мы стали довольно известной группой, но, подписав лейбл Geffen Records, на некоторое время остались незамеченными. Лейбл не хотел, чтобы мы давали много концертов.

Могу ошибаться, но вроде именно Стивен познакомил меня с Дэвидом Эллефсоном. Джуниор («младшенький») – очень искренний, дружелюбный и отзывчивый парень. В нем нет ни грамма пафоса. Мастейн был немного серьезнее и менее общительным, но все мы здорово ладили.

Стивен с Иззи Стрэдлином арендовали «гостевой дом» к югу от бульвара Сансет. Я зависал у какой-то телки; своего жилья у меня фактически не было. Квартира Мастейна была прямо за углом – может быть, в двух кварталах от меня.

Я стал часто там ошиваться, и мы с Джуниором и Дэйвом скорешились. Часто устраивали «тусовки», хотя это не были «тусовки» в традиционном смысле этого слова. Мы не зависали в баре. Честно говоря, слово «тусовки» сюда не очень подходит. Скорее наоборот. Все было только для своих. Мы жили там, употребляли наркотики, сочиняли музыку и джемовали. Под воздействием наркоты было написано довольно мрачное и жесткое дерьмо.

Металхэдом я так и не стал, но мне нравилась манера игры Дэйва Мастейна и Джеймса Хэтфилда. Было множество трэш-групп, но именно эти две создали уникальное звучание. В моей игре есть отголоски и элементы стиля Megadeth, потому что я слушал этих парней и джемовал с Дэйвом. Он, безусловно, оказал на меня влияние. Мне реально было в кайф с ним бренчать. Я сам играю риффы, и мне нравится, как их исполняет Дэйв.

Уникальный стиль игры Дэйва сложно описать словами. Его игра пальцами и манера узнаются с первых секунд. Я сразу же понимаю, что это Дэйв.

В своей книге я уже об этом говорил, но был период, когда все мы считали свои группы бесперспективными и думали, что, может быть, стоит собраться и поиграть вместе, хотя всерьез никогда это не воспринимали. Мне нравились Megadeth, но сердце мое принадлежало «Ганзам».

Guns записали Appetite for Destruction с продюсером Майком Клинком. Незадолго до того, как мы вернулись в студию и приступили к сочинению пластинок Use Your Illusion, Майк сказал мне, что работает с Megadeth. «И как продвигаются дела? – спросил я. – Чем занимаетесь, парни?» И он как-то скомканно рассказывал о том, что они закончили запись вокала и накладывают гитары, но в детали особо не посвящал.

Затем я услышал альбом.

Rust in Peace – отличная пластинка.

И звучит замечательно.

Мне нравится творчество Megadeth. Не могу вспомнить ни одного «недостойного» альбома. На каждой пластинке есть запоминающиеся и прикольные моменты. Peace Sells… стал для них настоящей вехой, но благодаря Rust In Peace о группе узнали многие. Он расширил их аудиторию. Megadeth стали широко известны в метал-кругах. На нем действительно охренительные песни. «Hangar 18» – потрясающая. Марти Фридман просто красавчик. В этой пластинке полно отличного дерьма.

Конечно же, я понимаю, почему каждая важная годовщина Rust in Peace отмечается как поворотный момент для Megadeth и хэви-метала в целом.

Почти тридцать лет я с гордостью слышу от фэнов и музыкальных критиков похвалу в адрес Rust in Peace – о том, что это одна из величайших и самых влиятельных металлических пластинок современности и, безусловно, одна из тех работ, которыми я невероятно горжусь. Надеюсь, мне удастся пересказать историю создания, записи и, если можно так сказать, жизни периода Rust in Peace. Начав читать эту книгу, вы увидите, почему пластинка была столь взрывоопасной и непостоянной, и, надеюсь, поймете меня и Megadeth чуть лучше; как я сейчас.

Я рад, что погрузился в эти воспоминания. Я хорошо помню период записи альбома и драматические события, но, когда слышишь не высказанные ранее мнения остальных ребят, история становится более детализированной, тяжелой, продуктивной и откровенной. Я искренне благодарен всем, кто помог в написании книги.

Огромное спасибо моему замечательному менеджеру Кори Бреннану и компании 5B Artist Management, особенно Крису Шилдсу, Бобу Джонсену и Джастину Архангелу. Также хотелось бы поблагодарить Зору Эллис и Стивена Ридера. Жаль, 5BAM не были менеджерами Megadeth с самого начала.

Этот замечательный рассказ стал возможным благодаря настоящему мастеру слова, Джоэлу Селвину. И, разумеется, спасибо Бену Шаферу, Фреду Фрэнсису, Кэрри Наполитано, Аманде Каин, Майклу Баррсу и Анне Холл из издательства Hachette Books за помощь в выпуске еще одной увлекательнейшей книги, исследующей самые потаенные места в карьере Дэйва Мастейна и Megadeth.

Я бы хотел поблагодарить свою замечательную жену Пэм, ради которой всегда хочется быть самым лучшим, и наших потрясающих детей, Джастиса (моего лучшего друга) и Электру Мастейн за то, что окружают меня любовью, когда я оступаюсь, и всегда протягивают руку помощи. Спасибо администратору нашего сайта, другу и президенту фан-клуба CyberArmy Дэйву МакРоббу.

Конечно же, спасибо ребятам, записавшим Rust in Peace: Марти Фридману, Дэвиду Эллефсону и Нику Мензе. Еще я должен поблагодарить остальных участников этой истории: Энди Соммерса, Майка Клинка, Микаджу Райана, Макса Нормана, Тони Леттьери, Рэнди Кёртца и Боба Налбэндиана.

И наконец выражаю глубокую благодарность всем бывшим участникам Megadeth.

И разумеется… спасибо тебе, Вик.

Дэйв Мастейн

Эй, Слэш!

Хочу поблагодарить тебя за дни, когда мы зажигали вместе, пусть и недолго – джемовали или просто зависали с Джуниором и другими парнями из группы… да со всеми, кто приходил к нам на хату.

Надеюсь, ты знаешь, как я тащился по тем временам. Черт, до сих пор помню, как, сидя на диване рядом с твоим домашним удавом, изумленно наблюдал, как ты без труда рвешь струны на гитаре, нарезая один соляк за другим.

Поэтому, дорогой братишка, я и не сомневался, что предисловие для своей второй книги попрошу написать именно тебя, и я был дико рад, когда ты согласился! Огромнейшее тебе спасибо! Даже и не знаю, кого бы еще попросил! Другими словами, спасибо тебе, чувак! Ты охуительный!

Дэйв Мастейн

Нередко конец – начало чего-то нового. Эта история начинается с конца. 20 августа 1988 года Megadeth выступили на фестивале «Монстры рока» в Касл-Донингтоне перед рекордным количеством зрителей в 108 000 человек, оглушив их звуком, мощностью 100 000 Вт – мы даже в Книгу рекордов Гиннесса попали. Выступали мы в одной программе с Iron Maiden, KISS, Дэвидом Ли Ротом и игравшей перед нами новой бандой из Лос-Анджелеса Guns N’ Roses, чей первый альбом Appetite for Destruction постепенно начинал греметь в Штатах.

Дэйв Мастейн: Все были обдолбанными, и, конечно же, наркоты никогда не бывает много, поэтому наркота закончилась, и началась дикая ломка. Наш басист Дэйв Эллефсон – поскольку в группе у нас было два Дэйва, мы называли его Джуниором (младшим) – не мог этого больше выносить. Он слетел с катушек. Он признался менеджеру в том, что сидит на наркоте. О моих вредных привычках знали все, но про Дэвида никто даже и подумать не мог. Решили соврать, что он упал в ванной и вывихнул запястье, чего никогда не было.

Мы выступили в Касл-Донингтоне, и все начало разваливаться. Мы только откатали американскую часть тура Iron Maiden в поддержку их альбома Seventh Son of a Seventh Son, и я считал, что это была для нас замечательная возможность. После Донингтона у нас было еще семь стадионных концертов в Европе на разогреве у Iron Maiden. So Far So Good… So What! наш третий альбом, вышел в январе, и мы сняли клип на песню «In My Darkest Hour» для фильма Пенелопы Сфирис «Падение западной цивилизации».

Чак Билер: Я барабанил в группе менее двух лет. Мы очень быстро перешли из клубов на арены. И выступление на концерте вроде Донингтона было для меня чем-то невообразимым. Нас переполняли эмоции. Мы уже прокатились по Америке, Европе и Японии и сделали небольшой перерыв. Я очень ждал этого выступления, потому что у меня был альбом Monsters of Rock с самого первого фестиваля в 1980-м, где выступали Ричи Блэкмор и другие команды. На обложке изображена фотка огромной толпы. Я знал, что будет много народу. Я нервничал, но в то же время не терпелось выйти на сцену.

Дэвид Эллефсон: У меня тоже была эта пластинка в детстве, которое я провел в Миннесоте; Rainbow, Quiet Riot, Scorpions, April Wine – мне нравились эти группы. Это был мифический легендарный фестиваль, который по-прежнему считался crème de la crème[1] европейских рок-фестивалей. Будучи американской группой, мы всегда хотели пробиться в Европе – это была наша цель – потому что, как только ты пробился в Европе и водрузил флаг, тебя считают крутым и достойным. Разумеется, у парней из Metallica было огромное преимущество, поскольку барабанщик Ларс Ульрих родом из Дании. У него были связи. Но Anthrax, как и Slayer, тоже побывали в Европе. Megadeth ездили всего пару раз, поэтому для нас это был важный и значимый момент. Но парни из Metallica, безусловно, всем нам прорубили окно в Европу.

Мы решили разогреться перед фестивалем, отыграв концерт в клубе Ritz в Нью-Йорке. Собирались прилететь в Нью-Йорк, отыграть в Ritz, а оттуда уже лететь в Англию, и хорошо, потому что появился последний шанс достать наркоту и убедиться, что в Англию из Нью-Йорка мы везем достаточно дури. Тяжелые наркотики никто из нас не провозил. Мы никогда не пытались протащить наркоту через границу. К тому времени, как мы добрались до Англии и ехали в Донингтон, некоторые из нас были угашены, и начиналась ломка. Я думал, там будут Guns N’ Roses, и мы знали, что они, как и мы, долбят наркоту.

Чак Билер: Мы остановились в старомодном отеле, где также жили парни из Guns N’ Roses. Я часто зависал с их барабанщиком Стивеном Адлером, классным парнем. Он мне сказал: «Ну, вот и концерт, чувак. Что может быть круче?» Он немного нервничал. Мы сели в автобус и поехали на площадку, и, когда проезжали мимо забора, я впервые увидел толпу – там было море металлюг. Днем ранее мы отстроили звук – было так много групп, что отстраивались все за три дня до фестиваля; мы репетировали в один день с KISS и Guns N’ Roses, но никого не было. Хотя в день концерта было просто… супер!

Дэйв Мастейн: За ночь до Касл-Донингтона в баре отеля сидели все главные представители хард-рока. Промоутер приехал на своей «Ламборгини Кунтач» проверить, все ли на месте. Это был его самый масштабный концерт. Мы были не единственной группой, кого конкретно ломало. Кто-то сказал, что ночью одного из ребят Guns N’ Roses грабанули на улице, пока он пытался достать наркоту.

Дэвид Эллефсон: С тяжелыми наркотиками на гастролях очень туго. Если травка и пиво были на каждом углу, порошок было не достать. Guns N’ Roses только вернулись из масштабных гастролей по Америке в компании Aerosmith и большую часть времени не употребляли. А мы употребляли. Остановились в отеле на Лестер-сквер, и там были парни из Iron Maiden. Помимо того, что мы мучились после акклиматизации, у меня был отходняк после наркоты. Организм постоянно требовал дозы. Со мной была моя девушка Чарли, и, когда мы познакомились, она сразу же сказала, чтобы с наркотой я завязывал, поэтому я от нее постоянно прятался. И от всех, кроме Дэйва. Но теперь знали все.

Я попросил в отель врача, и он выписал мне кодеин, от которого эффект все равно что от детского аспирина. Врачу было противно находиться рядом со мной, и он обозвал меня «ебучим американским торчком». Наш агент Энди Соммерс там тоже был и устроил мне разнос – сказал, как сильно он во мне разочаровался. Весь этот ебаный карточный домик рухнул.

В ту ночь Чарли конкретно нажралась. На следующий день нам нужно было ехать в Донингтон-парк, но она все еще была в дерьмовом состоянии, поэтому мне пришлось оставить ее в койке нашего автобуса. Она была в говно. А меня тем временем дико ломало, и чувствовал я себя ужасно. Важнейший день в моей жизни, в карьере группы, наше самое большое и важное выступление, а я просто в неадеквате, потому что угашен в хлам. Там были все наши кумиры – Iron Maiden, KISS, Дэвид Ли Рот.

Дэйв Мастейн: Деваха у него была отвратительная. Вечно все контролировала. Однажды ему пришлось спрятать грамм порошка в ковер. Жаль, что он не знал, если надуть шарик и потереть им о ковер, весь порошок прилипнет к шарику, но он был нариком-любителем. Ха-ха.

Чак Билер: Мы с Ларсом Ульрихом стояли сбоку сцены и смотрели выступление Guns N’ Roses – он там тоже зависал. Мы понятия не имели, что происходит, но группа вдруг перестала играть. Сначала я подумал, что они чудят, потому что «Ганзы» раньше славились тем, что вокруг них происходило какое-то безумие. Они легко могли остановить концерт в середине выступления. Стивен встал из-за барабанов и указал на толпу. Я решил, может быть, вокалист Эксл Роуз на кого-то разозлился и прыгнул в толпу. Он так делал. Но когда группа замолчала и ушла со сцены, стало очевидно – что-то не так. Оказалось, безумная толпа, которая топталась на грязном болотистом поле, раздавила двух человек впереди. Двое ребят погибли, но мы только потом об этом узнали. Мы знали, что они пострадали, потому что видели, как приехала скорая. Понятия не имею, каким, черт возьми, образом этих двух бедняг оттуда достали, но достали. Между выступлениями мы с Дэйвом давали интервью местной радиостанции, но ничего не сказали об этом случае, хотя ситуация не выходила из головы.

Дэйв Мастейн: Когда этих двух затоптали насмерть, я не смотрел выступление Guns N’ Roses, но мы все были в курсе произошедшего. Многих, кого затаптывали, вытаскивали из толпы. Место было ужасное. Этот холм спускался к сцене с дальнего конца водного канала. Поле было сырым и грязным от дождя. Поскольку на холме стояло сто тысяч человек, эти двое просто соскользнули вниз и ничего не могли поделать. Многих убирали из первых рядов, и, честно говоря, промоутерам повезло, что погибли только двое. Этих двоих ребят положили вдоль стены за сценой – там была набережная. Было полно подростков. Проходя к сцене, я увидел их и спросил: «Вы в порядке, ребята? Все нормально? Вы в порядке? Все хорошо?» Зрелище, конечно, не из приятных.

Дэвид Эллефсон: Там продавали двухлитровые бутылки эля, и фэны пили эль, ссали в бутылку и швыряли на сцену. И когда они бросали бутылку, всюду лилась моча. Все бросались грязью, не потому, что они нас ненавидели, а это такое своеобразное приветствие, как душ из харчи на панковских концертах. Я был угашен. Оборонялся басом, как щитом викинга, пытаясь не попасть под фонтан из грязи и мочи. Худо-бедно мы доиграли.

Дэйв Мастейн: На сцену летели куски земли и глины, поросшей травой или вымоченной в грязи. Летели шматки дерна. В Эллефсона пару раз попали. Мне попали в гитару, но я на сцене довольно подвижный и могу тут же увернуться, если вижу, как в меня что-то летит, правда, через некоторое время меня закидали грязью.

Чак Билер: Дэвид Эллефсон ширялся наркотиком, и его конкретно ломало. Глядя на его выступление в тот день на сцене, сложно было подумать, что парню очень хреново.

Дэйв Мастейн: Мы пошли на сцену посмотреть выступление Дэвида Ли Рота. Ларс там тоже был. Есть фотки, где мы с Ларсом, Слэшем и Экслем из Guns N’ Roses выдуваем за кулисами бутылку «Джека» после выступления Megadeth. Мы сидели в кругу и ждали выхода одной из многочисленных групп. Ларс напялил шляпу Слэша. Впервые после моего ухода из Metallica мы с Ларсом были на значимом мероприятии, и вокруг нас творилась эта хрень. Там же я познакомился с британским фотографом Россом Халфином. Он стоял у меня на пути, и я подошел к нему и слегка ущипнул за руку, чтобы он подвинулся, но немного переборщил. Он отдернул руку и посмотрел, как бы вопрошая: «Какая сука это сделала?» Рядом со мной был Ларс, поэтому я сомневаюсь, что Росс подумал на меня. Надеюсь, не подумал.

Чак Билер: Мы вернулись в отель. Джуниору было очень хреново. Во время выступления я не замечал за ним ничего такого. Позже тем вечером они, очевидно, встречались с нашим менеджером Китом Роулсом и агентом Энди Соммерсом в номере отеля. Сказать мне было нечего. Они приняли такое решение, и вот что произошло. Меня с ними не было. Я об этом узнал позже тем вечером. Никакого собрания с группой не было. Но, честно говоря, я не знал, что Дэвиду настолько хреново. Понятия не имел.

Дэйв Мастейн: Эллефсона ломало так, что выворачивало наизнанку. Когда ломало меня – я как-то держался. Меня трясло. Бросало в пот. Я блевал. Срал. Выжирал алкоголь и накуривался, чтобы совсем ласты не склеить. И в Англии действительно можно без рецепта купить траву, чтобы хоть немного отпустило, но он ничего не хотел. Он хотел домой.

В начале года у нас уже такое было. Мы поехали в Японию, и у одного из нас закончился порошок. После Японии мы собирались в Австралию, но отменили тур и вернулись домой. В итоге нас потом долгое время не пускали в Австралию.

Дэвид Эллефсон: Мне было так херово, что после нашего выступления я смог только доползти до автобуса. На сцену вышли KISS, любимая группа детства, но я даже голову поднять не мог. Рухнул на свою койку и накрылся с головой. Я едва слышал, как они играли, когда наш автобус отъезжал в Лондон, откуда мы самолетом летели домой. Мы уже договорились, что ляжем с Дэйвом в клинику в районе Ван-Найс по программе ASAP[2], как только вернемся. На нас жалко было смотреть.

Позже мы договорились, что, поскольку моя девушка вынудила меня отменить остаток тура, мы всем сказали, что я упал в душе и сломал руку. Это была официальная причина, по которой Megadeth не отыграли оставшиеся концерты. Вместо нас взяли Testament. Вот так.

Дэйв Мастейн: Но это было еще не все. Поначалу Дэвид Эллефсон винил Чарли за то, что мы вынуждены были отменить концерты. Уверен, сегодня он бы признал, что всему виной его наркозависимость и невменяемое состояние на гастролях.

Энди Сомерс: Джуниор подошел ко мне. Я был в шоке от того, что он угашен в хлам и вообще употребляет. Всегда ли я знал, что парни из Megadeth бухали? Да. Всегда ли я знал, что они употребляли наркоту, особенно первый состав? Да. Они собирались продолжить гастроли в Европе, но мы отменили концерты и вернулись домой.

Дэйв Мастейн: Я чувствовал себя дерьмово. Я понимал, что испытывает Эллефсон, потому что сам через это прошел – все эти ломки мне хорошо знакомы, – но не хотел отменять концерты. Это было ужасно, но я испытывал смешанные чувства. Мы летели в Штаты, и я думал лишь о том, как быстрее добраться домой, догнаться, а потом лечь в клинику и посмотреть, что из этого получится.

Группа вернулась в Соединенные Штаты и больше никогда не играла в этом составе: Дэйв Мастейн, Дэвид Эллефсон, Чак Билер и Джефф Янг.

Дэвид Эллефсон: Было решено, что мы с Дэвидом на десять дней ляжем в клинику по программе ASAP (район Ван-найс). Меня хватило на три дня. Я был обдолбан и договорился, чтобы один из наших друзей привез гитару и оборудование, а в педаль с перегрузом спрятал пакеты наркоты. И вскоре мы ширялись, пока лежали в клинике. Я был на пути к завязке. Просто не был готов. Я искал таблетку от наркоты, которую мог бы просто сожрать и свалить оттуда. Спустя три дня я оказался дома. Спустя еще пару дней Чарли увидела, что завязывать я не собираюсь, и ушла от меня.

Дэйв Мастейн: Мы должны были лечь в эту клинику в Долине по программе ASAP. Впервые хоть кто-то из нас попробовал вылечиться. Дэвида хватило на три дня, и он ушел. Я остался чуть дольше. Он вернулся, протащил наркоту в лечебный центр, спрятав в гитарную педаль. Я накачался этим дерьмом и выписался. И мы снова принялись за старое.

Дэвид Эллефсон: Впервые Megadeth увлеклись наркотой, когда в группе были еще Гар Самуэльсон и Крис Поланд. Они играли в стиле «джаз-фьюжн» и были родом из Дюнкерка/Баффало, штат Нью-Йорк. Затем перебрались в Лос-Анджелес, где у них была группа the New Yorkers, которая играла на местной сцене. У них была скромная армия поклонников, они собирали клуб «Трубадур», но проморгали свою возможность и так и не подписали контракт. Гар работал в гитарной компании B. C. Rich. У Криса Поланда была богатенькая девчонка. Обоим парням более чем хватало денег на привычку долбить наркоту, которой они заразили и нас, придя в группу. Мы с Дэйвом, разумеется, уже баловались порошком, потому что в то время в Лос-Анджелесе белый порошок был очень популярен.

Дэйв Мастейн: Гар рассказывал мне, как некоторые друзья его группы the New Yorkers залезли в аптеку и сперли несколько опиумных свечей. Я любил шутить, что видел, как они отрубались с голой задницей.

Нередко, когда мы приезжали в новый город, Гар тут же исчезал. Шел в какой-нибудь неблагополучный квартал, чтобы достать тяжелый наркотик. Иногда он возвращался с опозданием, но ему всегда удавалось вмазать. Так Чак Билер стал нашим барабанщиком. Мы были в Детройте, и Гар Самуэльсон пошел искать наркоту. Он не вернулся, и у Чака появилась возможность. Он пришел в клуб на отстройку звука и убедил меня, что хорошо знает песни. И еще до возвращения Гара он занял место за барабанами. Нам все равно нужен был барабанный техник, но мы взяли Чака, потому что после того случая я знал – если Гар совсем будет в говно, нас всегда выручит Чак. Именно так и произошло.

Дэвид Эллефсон: Наш первый менеджер Джей Джонс доставал нам наркоту. Так он и втерся в доверие. Мы называли эту хрень «бургерами с наркотой от Джея Джонса». Он кормил нас, и мы постоянно были обдолбаны. В 1984 году он привел Гара Самуэльсона, а потом Криса Поланда. Никогда не забуду, как впервые попробовал тяжелый наркотик. Мы репетировали в студии Mars в Лос-Анджелесе, и Гар выложил на прилавок несколько дорожек – одна белая, другая – коричневая. Я спросил, что это за коричневая дорожка. Он сказал, что это чиба.

«Что такое чиба?» – спросил я. «Героин», – ответил он. Об этом я слышал от своих панк-кумиров вроде Сида Вишеса и Стива Бейторса, не говоря уже о Джими Хендриксе. Я об этом, разумеется, знал, но Гар то ли в шутку, то ли всерьез сказал: «Чувак, если хочешь быть крутым, ты должен долбить порошок». Я принял его, понимая при этом, что идея, наверное, не очень хорошая, но я же был в Голливуде.

Дэйв Мастейн: После Касл-Донингтона все было кончено. Но завязывать я не хотел. Я выполнял свою работу. Порошок сносил крышу – в этом не было сомнений. Ты мог принимать его без перерыва, потеряв чувство меры, и мог себя убить. Я просыпался в кровати, и Эллефсон приходил ко мне в номер и подставлял под нос зеркало с дорожкой. И как только я стал отрываться, мы долбили два дня подряд, не спали всю ночь, не спали утром следующего дня и дубасили еще сутки до тех пор, пока меня физически не начинало вырубать, и я шел спать. Я никогда не засыпал – я отрубался.

Теперь мне надо было признать, что я зависим. Я считал, что курить травку – это модно. Да и бухать тоже. Думал, что ходить на тусовки и нюхать дорожки – это круто. Но теперь я чувствовал себя каким-то плохим парнем. Было хреново. Меня не покидала мысль, что теперь я такой же торчок, как Кит Ричардс. Разве это круто? Хотел ли я вернуться домой из Донингтона? Да. Хотел ли я вернуться домой, чтобы лечь в клинику? Нет. Я не знал, что меня там ждет, и боялся. Я хотел вернуться домой и торчать.

У большинства наркоманов все проблемы как раз из-за того, что они не могут достать дозу. У тех, у кого есть бабки, и они могут достать, когда захотят, – нет проблем с наркотой. У них есть проблемы с употреблением. Мне было плевать, завязывать или долбить; в тот момент это уже стало образом жизни. И я просто принял это состояние – быть обдолбанным для меня было абсолютно нормально.

Дэвид Эллефсон: Я попробовал тяжелый наркотик и понял, что он вгоняет меня в депрессию. Позвонил друзьям детства из Миннесоты и сказал, что привезу им в следующий раз немного дури. Именно так я и сделал, когда в начале 1986 года мы с Дэйвом ненадолго заехали переночевать на ферму к моим предкам. Мы закончили запись альбома Peace Sells и собирались в Нью-Йорк, чтобы найти нового менеджера и встретиться с крупными лейблами, которые стали проявлять к нам интерес. Вот тогда-то мы впервые и подсели на наркоту.

Летом 1988-го мы отыграли в Штатах семь концертов с Iron Maiden в рамках их тура в поддержку альбома Seventh Son of a Seventh Son. Нас быстро представили группе в спортивной арене в Блумингтоне, штат Миннеаполис – место вызывает у меня сильные эмоциональные воспоминания. Именно там в феврале 1977-го я увидел KISS – это был мой первый концерт. Я вырос в Миннесоте и побывал на концертах AC/DC, Def Leppard, Blackfoot и многих других. Прежде мы выступали там с Ронни Джеймсом Дио, а теперь вернулись с Iron Maiden – двумя группами, оказавшими на меня огромное влияние. Нас разместили за кулисами в уголке вдоль по коридору – понятное дело, нас хотели изолировать. Как можно дальше от Maiden. Они гастролировали с молодыми семьями, няньками, детскими колясками, детьми и женами. Они знали, что лучше с нами не связываться. Думаю, в музыкальном бизнесе довольно быстро стало известно, что мы сидим на наркоте, отрываемся и закатываем безумные пьянки.

Дэйв Мастейн: Чак жил в многоквартирном доме в Голливуде через двор от нашего торговца, Джея Рейнольдса. К тому моменту мы доставали тонны порошка. Мы даже временно взяли Джея в качестве гитариста, когда в группе был Чак, потому что подумали, почему бы не взять в группу наркоторговца? Он играл в группе Malice и выглядел соответствующим образом. Но когда настало время играть гитарные партии, Джей сказал, ему надо взять пару уроков. И я подумал, а чего бы нам тогда его учителя не взять? И мы взяли – им был Джефф Янг. В то время Джей жил со мной и Эллефсоном в местечке под названием Сильвер-Лейк, которое мы называли «Ранчо». Мне надо было вернуться домой и сказать Джею, что вместо него мы взяли его учителя, а сам он может идти вон. Было нелегко, но нам удалось остаться друзьями, потому что Джей по-прежнему хотел подгонять нам товар. Чак долбил столько наркоты, что скатывался все ниже и ниже. Он начал продавать свою дорогую барабанную установку Sonor. Когда в марте 1988-го мы прилетели в Ноттингем, Англия – на следующий вечер после незабываемого концерта в Антриме в Северной Ирландии, – и Чак не явился на вторую отстройку звука, его место занял наш барабанный техник Ник Менза. И мы поняли, что с Чаком покончено, а с Ником началась новая эра.

Чак Билер: Я не пропустил ни одного выступления. Просто время от времени позволял Нику играть на барабанах, когда приходил на концертную площадку послушать, как они звучат. Многие звукари еще не знали, как быть с такой быстрой игрой, поэтому при неправильной настройке на большой арене барабаны звучали кашеобразно. И я приходил в помещение и видел, как играет Ник, и необязательно с группой, но он мог сыграть соло или поиграть на двух бочках, и я слышал, как настроены барабаны. Может быть, тогда Дэйв понял, насколько Ник крут, но я не пропустил ни одного выступления.

Дэйв Мастейн: Песня «Holy Wars» была придумана в Антриме, Северная Ирландия. На концерте я вышел на улицу раздать автографы. Прошел мимо рыжего парня, который стоял у огромного шестиметрового забора. «Иди-ка ты на хуй, Дэйв Мастейн», – сказал он и плюнул в меня. Я негодовал, но, пройдя за кулисы, узнал, что плевок – они называли это харканьем – был знаком уважения у панков. Уважения? Серьезно? Находясь на арене, я услышал по рации, что кто-то внутри продает самопальные футболки Megadeth. Я попросил охрану найти его, конфисковать футболки, а этого засранца вывести. Когда они его нашли, он сказал, что продает футболки «за идею». Я понятия не имел, что это значит, но звучало прикольно. Я был внизу и разговаривал с одним из местных, все еще был зол из-за того плевка. Налил себе «Гиннесс», как вдруг он мне сказал, если я нарисую пивной пеной смешную рожицу, у меня всегда будет собутыльник. Я подумал, это мило, и нарисовал пеной рожицу и стал потягивать «Гиннесс». И вдруг мне пришло в голову спросить у этого милого ирландца, что такое «за идею».

Он сказал, что Ирландия разделена между католиками и протестантами, и они друг друга недолюбливают. Не стал углубляться в детали. И, выйдя на сцену, я помнил его слова. Мы впервые были в Ирландии, и все сходили с ума. За заграждением стоял один парень и бросал в меня монеты. Монеты были тяжелые, будто три четвертака, обернутых изолентой. После них на теле остаются отметины. И этот парень кидал монеты. Я снял гитару, крикнул ему, и концерт прервался. Я встал за усилители, чтобы дождаться отмашки, вернулся на сцену и продолжил играть, а за стеной из усилителей творились настоящие Содом и Гоморра, где техники глушили мятный шнапс и долбили наркоту. Они отрывались гораздо круче меня, даже несмотря на то, что я видел нескольких пьющих улыбающихся мне парочек. Я выпил стопку шнапса, принял наркотик и вернулся на сцену. Накачавшись, я оглядел толпу и тут вдруг вспомнил песню Пола Маккартни[3] и подумал: «А чем я хуже сэра Пола Маккартни?» Я подошел к микрофону и сказал: «Верните Ирландию ирландцам. Сыграем эту песню за идею!»

Мы рубанули песню Sex Pistols «Anarchy in the UK» («Анархия в Соединенном Королевстве»), которую переделали в «Анархию в Антриме». И это было все равно, что бросить бомбу в толпу. Публика тут же разделилась на протестантов и католиков. В ту ночь нас вывезли из города в пуленепробиваемом автобусе, хотя я по-прежнему не понимал, что ляпнул. Утром, когда Дэвид Эллефсон отказался со мной разговаривать, до меня стало доходить. Мы уехали из Дублина в Ноттингем, где Ник Менза настраивал барабаны Чака Билера. Придя в себя, я стал сочинять текст, который потом использовал в песне «Holy Wars» («Священные войны»): «Брат убивает брата, проливая кровь на земле. Убийство во имя религии не понятно мне».

Дэвид Эллефсон: Мы были готовы найти более толковый менеджмент. Наш пресс-атташе с лейбла Capitol Records, прежде работавший в Elektra, знал Дага Талера, менеджера Mötley Crüe. Талер был партнером Дока МакГи из мощной компании McGhee Entertainment. Мы встретились с Дагом, и он прилетел, чтобы посмотреть наше выступление в рамках тура So Far, So Good… So What! После концерта в Донингтоне мы перешли под крыло McGhee Entertainment. Мы приехали к ним в офис на бульваре Сансет, и они сказали нам с Дэйвом, что хотят видеть в своих группах усердие и продуктивность, потому что мы здесь для того, чтобы заработать кучу денег. Нам плевать, что вы делаете и какой у вас подход, но, если вы постоянно обдолбанные, о продуктивности не может быть и речи. Если нужна помощь – мы готовы вам ее оказать, но если вы долбите наркоту и помощь вам не нужна – нам не по пути. Мы не собираемся возить по миру недееспособных рок-звезд. Они смогли заставить завязать Mötley Crüe и некоторых ребят из Bon Jovi, поэтому с них было довольно.

Чак Билер: Я не ложился в клинику, но время от времени продолжал принимать, однако ради парней старался не ширяться в их присутствии, когда они возвращались. Протянул я где-то пару недель. Это непросто. Очень непросто. Как говорит Дэйв, нужно хотеть остановиться, и только тогда что-то получится. В противном случае ты просто дурачишь себя, вот и все.

Дэйв Мастейн: Мы были не готовы. Мы ширялись всю ночь. И знали, что будет утром. Придет Эллефсон и скажет: «Просыпайтесь, парни. Я пришел. Вот зеркало. Погнали!» Жизнь вышла из-под контроля. Самое главное для меня было поймать кайф. Музыка и Диана, моя невеста, были на втором месте. В какой-то момент наркотики стали всем и одновременно ничем.

Дэвид Эллефсон: В ноябре мы с Дэйвом начали сочинять песни для демо. Наш менеджер Даг Талер приезжал ко мне на квартиру в район Чероки и слушал, что у нас получалось. Даг всегда говорил, что написал бы песню, довел бы до совершенства, после чего раздвинул бы границы и добавил кучу различных партий и сложных хитроумных комбинаций. Учитывая репертуар MTV – Мötley Crüe, Twisted Sister, Winger, Dangerous Toys, Nelson, – он, вероятно, был прав.

Примерно в это же время мы решили достать у Capitol Records немного денег – Джеффа Янга мы отпустили, но Чак Билер по-прежнему был нашим барабанщиком, – чтобы «снять» бюджет и начать работать над пластинкой, получившей название Rust In Peace.

Дэйв Мастейн: Дэвид Эллефсон помнит подробности гораздо лучше, чем кто-либо другой. Даты, время, места и так далее. Он, наверное, дневник вел.

Чак Билер: Мы наконец начали репетировать материал для Rust in Peace. Записали четырехдорожечное демо нескольких песен и вернулись в студию Music Grinder, – где ребята работали над Peace Sells, – чтобы записать более качественное демо из четырех песен. Одной из них была «Holy Wars», а остальные назывались по-другому – песня «Rust in Peace» и две других. Три дня в студии были только мы втроем. Кейси МакМакин, работавший с нами прежде, был звукоинженером Дэйва. Я считал, мы с ним нашли общий язык. Когда мы наконец приступили к работе над альбомом, я был в восторге от музыки. Мне не терпелось показать, на что я способен, поскольку на предыдущей пластинке на это не было времени. На том альбоме я пришел и, не парясь, выучил весь материал, и у меня было около трех недель, чтобы все отрепетировать. Выпендриваться за барабанами времени не было, хотя Дэйв не хотел никаких экстравагантных фишек и выкрутасов. Он требовал, чтобы все было более прямолинейно, мощно и по-трэшевому тяжело, поэтому я постарался всячески ему угодить. На паре репетиций были только мы с Дэйвом и работали над партиями «Holy Wars», вроде концовки, и у Дэйва были потрясающие гитарные партии. Он мог быть под диким кайфом, но, когда наступало время взять в руки гитару, он играл как бог.

Дэвид Эллефсон: Мы репетировали в крошечной обшарпанной студии Hully Gully рядом со стадионом «Доджер» в Эхо-Парке. Я долбил столько порошка, что у меня воспалилась слизистая носа. Мы написали три песни и записали демо в студии Amigo в Северном Голливуде, которая к тому времени была полуразрушенной обшарпанной студией, где большую часть 80-х продюсер Майкл Вагенер работал над пластинками. Он сводил альбомы So Far, So Good… So What! и микшировал альбом Metallica Master of Puppets. Он работал над пластинками Dokken, Accept; у него был довольно впечатляющий послужной список реально крутых популярных метал-альбомов, песни из которых регулярно крутили по MTV.

Мы записали эти три трека, и там был молодой звукоинженер по имени ГГГГарт Ричардсон, и он сам себя так называл в списке благодарностей к альбому. Разумеется, ГГГГартом его называли, потому что он заикался. Потом, в конце 90-х и начале 2000-х, он стал успешным продюсером, но на тот момент был простым звукоинженером. Он помогал сочинять. Три песни, которые мы придумали, – это «Holy Wars», практически написанная и полностью готовая; «Polaris», которая, опять же, была написана и почти готова, но еще не называлась «Rust in Peace… Polaris». Еще одна песня носила рабочее название «Child Saints», к которой Дэйв придумал лирику с мелодией, но все это так и не попало на альбом. Музыка к этой песне была готова и в итоге стала песней «Tornado of Souls», хотя Дэйв назвал ее так, только когда мы стали записывать альбом Rust in Peace.

С нами был звукоинженер Кейси МакМакин, работавший над Peace Sells, чтобы добавить финальных наложений и свести эти три песни на демо в другой студии Track Records. Кейси нам нравился. Мы считали, что он врубается в нашу музыку. Кейси был настоящим рокером. Как ни странно, менеджером в студии был мой друг по имени Алан Морфью, который был басистом и пел в группе, где я недолго играл сам, – коллектив из Айовы назывался Renegade. Эл был одним из многих друзей, которые переехали вместе со мной, когда в 1983-м я перебрался в Голливуд.

Чак Билер: Когда мы начали работу над альбомом Rust in Peace, мы не слезали с наркоты. Кажется, Дэйв увлекся еще больше и долбил порошок, отчего стал параноиком. Он считал, что все восстали против него.

Дэвид Эллефсон: Я в это время подружился со Слэшем. Он как раз только вернулся из тура в поддержку Appetite for Destruction, и за зданием лейбла Tower Records на бульваре Сансет у него была убитая хата. Он был как мы с Дэйвом. Любил принять порошка и поиграть на гитаре. Мы быстро стали корешами. Все трое круто отрывались, особенно мы со Слэшем. Мы стали классными приятелями-гитаристами.

Дэйв Мастейн: Дэвид с девушкой перебрался из Ранчо в район Чероки. Там мы с ним зависали со Слэшем. Мы сразу же стали друзьями и даже предложили Слэшу перейти к нам в группу. Он решил, мы над ним угораем; пластинка Guns N’ Roses взлетела подобно ракете, но он все равно подумывал над нашим предложением.

Дэвид Эллефсон: Однажды ночью мы с Дэйвом подкинули эту идею Слэшу: «А не хочешь к нам в Megadeth?» Мы стали хорошими друзьями, играли на гитаре, отрывались, сочиняли. Я думаю, ему нужно было немного отдохнуть от Guns N’ Roses, и это были скорее «пацанские посиделки», но мы предложили и подняли этот вопрос. Разумеется, ничего серьезного из этого не вышло.

Дэйв Мастейн: Нам нужен был гитарист. Я позвонил Даймбэгу Дарреллу из Pantera. Мы знали друг друга по совместным гастролям. У парня что-то из моей лирики набито на ноге. Он любил набивать татухи на память, съездив в тур с какой-нибудь группой. Когда они поехали с нами, он набил на голени строчку из моей песни «Sweating Bullets». В песне рассказывается о строчке из одной из духовных книг, которую я читал, и там говорится что-то о чернозубой улыбке. Однажды и ты познаешь мою боль и улыбнешься, оскалив черные зубы. Ему нравилась строчка про черные зубы, и они придумали коктейль, который назвали «чернозубая ухмылка», где вместо стакана «колы» со стопкой виски был стакан вискаря со стопкой «колы». Эти парни жестко бухали. А Дайм был потрясающим шреддером[4]. Рвал струны на гитаре. Ему понравилась перспектива стать нашим гитаристом; он сказал, что хочет к нам. Я считал, что так нам повезти не может, и он спросил, можно ли ему взять брата. Они сколотили Pantera вместе с братом Винни Полом Эбботтом. Но у нас уже был барабанщик. Это и стало причиной отказа со стороны Даймбэга. Без брата он бы не ушел. Я по сей день пытаюсь хоть на минуту представить Megadeth с Винни и Дарреллом.

Дэвид Эллефсон: Мы обратились к Даймонду Дарреллу из Pantera, который позже стал известен как Даймбэг Даррелл. Однажды вечером, летом 1988-го, я встретился с ним в Далласе, и мы с ним, разумеется, конкретно накидались. Следующим вечером я пошел заценить их концерт в клубе Далласа, и они были охренительными. Играли очень плотно и слаженно. Пригласили меня на сцену сыграть с ними «Peace Sells». Эти парни могли дико бухать, но при этом выдавать потрясающее шоу. И Даррелл, безусловно, был настоящим мастером. Про него постоянно писали в гитарных журналах, и Pantera довольствовались скромной популярностью в родном штате. Я рассказал Дэйву про Даррелла, и мы ему позвонили. Он сказал, либо он будет с братом Винни, либо ничего не получится. У нас уже был Ник, поэтому мы забили на эту идею и двигались дальше. Еще подумывали взять гитариста Annihilator Джеффа Уоттерса. Не знаю, обращались мы к нему по этому вопросу или нет, но его группа Annihilator начинала набирать популярность, поэтому, можно сказать, что он в любом случае был недоступен. Мы проявили интерес, и он отказался.

Дэйв Мастейн: Я не знаю, отказался он или принял приглашение Дэвида Эллефсона, потому что не помню, чтобы мы Джеффу вообще звонили. Он – потрясающий гитарист, но я думаю, его призвание – это Annihilator.

Чак Билер: Нашими менеджерами были Даг Талер и Док МакГи, и они присылали нам на почту график репетиций на золотистой бумаге. Очень профессиональный подход. Только на репетиции никто не приезжал. Я ходил туда и часами ждал. Иногда приходил Джуниор. Мы стали очень редко собираться вместе. Это явно было не к добру.

Дэвид Эллефсон: Мы с Дэйвом стали долбить наркоту. Она была всюду, особенно в том районе, где я жил в Чероки. Мы каждый день долбили. И я просто таял на глазах. Я больше не мог этого выносить. Встречался с женщиной, Джулией Фоули, которая стала моей женой. Она работала на Дага Талера и Дока МакГи, что, разумеется, было странно, потому что я встречался с офисной сотрудницей, а она – со своим клиентом, а это, между прочим, строго запрещено, но мы полюбили друг друга. Джулия останавливалась в квартире на Чероки, и мы с Дэйвом долбили наркоту, и мне всегда приходилось все от нее прятать. Творилась какая-то хрень.

Дэйв Мастейн: Мне деваха Эллефсона не нравилась. Она приехала к нам на хату, увидела, что мы под кайфом, и сдала меня Дагу Талеру, сказав ему, что я сижу на наркоте. Разумеется, Эллефсон тоже сидел. Все сидели. Но после того, как она все растрепала менеджменту, они хотели, чтобы я лег в лечебный центр Scripps в Ла-Холье[5], Сан-Диего.

Чак Билер: Менеджер свел нас с парнем по имени Боб Тиммонс, который лечил звезд. Он помог парням из Mötley Crüe. Я согласился поехать за компанию с Дэйвом, поддержать его. Мы должны были поехать в Сан-Диего в Scripps. Сначала лимузин должен был забрать Тиммонса, но каким-то образом первым забрал Дэйва. За мной заехали на три часа позже, был только Дэйв – естественно, не с пустыми руками. Он сказал, что Боба забирать не будем, пока не кончится вся наркота. И мы еще полтора часа колесили по Голливуду, угашенные в хлам. В итоге я уже начал умолять Дэйва, что надо забрать этого парня, иначе лейбл нас сольет. Ну, мы поехали и забрали Тиммонса. Как только он сел в лимузин, сразу же понял, в чем дело, но старался не подавать виду, и мы поехали в Сан-Диего. Минут за пятнадцать до нашего приезда Дэйв сказал, что голоден и хочет остановиться перекусить. Вы, наверное, думаете, что этот парень, будучи врачом-наркологом, просекал все уловки и отмазки? Я был не голоден, поэтому остался в машине, а они пошли перекусить. Дэйв сразу же пошел в туалет и застрял минут на тридцать. Он вышел, и сразу было видно, что он принял тяжелый наркотик – его конкретно накрывало. Вернувшись в лимузин, Дэйв стал периодически отрубаться, падая лицом в гамбургер, и Боб все понял. Он спросил Дэйва, не хочет ли тот перед клиникой ему что-то отдать. На лице Дэйва читалось удивление: «Ты о чем?» И его снова начало вырубать. Тиммонс спросил, почему Дэйв вдруг такой уставший. «Соус, наверное, слишком острый», – ответил Дэйв.

Дэйв Мастейн: Я очень хотел посмотреть, что это за клиника. Был этот жуткий тип по имени Боб Тиммонс, бывший член банды и заключенный. Менеджер решил, что Боб повезет меня в клинику, потому что менеджер Aerosmith Тим Коллинс был, так сказать, кумиром нашего менеджера Рона Лаффитта. Вскоре я узнал, что раньше Боб был членом уличной банды, как и одна из девчонок. Тиммонс выпендривался передо мной и строил крутого, потому что у меня был косяк, который я хотел выкурить по дороге в клинику, но забыл его дома. Я хотел развернуться и забрать его. Тиммонс сказал, что это исключено. Меня это сразу же вывело из себя, и я никуда не хотел ехать. Всю оставшуюся дорогу из Голливуда в Ла-Холью я кипел от злости, а этот парень хорохорился, умничал и с важным видом заливал всякую банальщину о трезвом образе жизни. Мне было плевать, потому что я хотел лишь выкурить косяк, попрощаться, а потом уже и завязать. Не знаю, разумно ли это было и делают ли так другие, но я фактически прощался со своим недугом и собирался завязать. Не получилось. Приехал в лечебный центр, провел там около недели, потом меня все достало, и я вернулся домой.

Дэвид Эллефсон: Мы связались с Бобом Тиммонсом, и в начале февраля 1989-го он помог мне лечь в медицинский центр Бротмана в Лос-Анджелесе. Дэйв лег в Scripps в Сан-Диего. Док МакГи сразу же популярно объяснил: если эти парни уйдут из клиники, пусть ищут себе другой лейбл. Было уже не до шуток. Дэйв протянул около двух недель и ушел. Узнав, что Дэйв свалил, я последовал его примеру. В клинике мне, кстати, становилось довольно хорошо. Меня почти вылечили. Я даже стал ходить в качалку. Стал посещать собрания АА (анонимных алкоголиков), состоящие из двенадцати ступеней, и увидел прогресс. Впервые я начал думать, что, может быть, больше не притронусь к этому дерьму. Но как только я узнал, что мой кореш свалил, я тоже решил не задерживаться. Удивительно, как мыслит наркоман: «Да ну на хер! Мне здесь делать нечего, я сваливаю». Все мои добрые намерения в одночасье исчезли.

В клинике мне сказали то, что я запомнил надолго. Во-первых, многое менять не придется, и это меня поразило. Я был напуган. А еще сказали, что талант не пропьешь и не прокуришь; просто останься здесь, вылечись, пройди через этот процесс, а талант твой никуда не денется.

В то время куча рок-звезд завязывали с наркотой – парни из Aerosmith, Mötley Crüe, Дэвид Кросби, Даг Фигер из группы the Knack. Теперь на сцене Лос-Анджелеса употреблять было не модно; рок-звезды ходили на собрания АА – у них там была своя тусовка. И вдруг наркота и бухло перестали быть крутыми, и индустрия не собиралась спускать бабки на угашенных торчков. Оно и понятно.

Я сидел в клинике и думал: «Боже, если я просто смогу выбраться отсюда, все будет хорошо. У меня жизнь проходит». Но как только я покинул стены клиники, я знал, что совершил ошибку. Не стоило уходить.

За те две недели, что я провел в клинике, я был никакой. Нажравшись наркоты, я сидел на этих собраниях в большой аудитории, обдолбанный в говно, и молил Бога, чтобы меня отпустило. Спустя десять минут я уже сидел и внимательно слушал говорящего, и понял, что кости больше не ломит. Сижу и уже не жалею себя. Помолился и охренел от результата. В тот момент я задумался.

Через некоторое время я свалил из клиники, и в голове всплыла еще одна фраза, которую мне там сказали: «Если ты покинешь клинику, выйдешь и снова накачаешься наркотиками, ты продолжишь там же, где и закончил. Нет, тебе не будет снова пятнадцать лет, когда после пары бутылок пива ты чувствовал себя прекрасно. Тебе станет так же хреново, как было, когда ты к нам пришел».

Я тут же пошел повидаться с Джейем Рейнольдсом. Он спал в отрубе, и я барабанил ему в дверь, пока он не открыл. Он сказал, чтобы я проваливал и завязывал. Но я все умолял и умолял, и наконец он открыл дверь и впустил меня. Я вмазал. И в течение нескольких часов чувствовал себя еще хуже, чем раньше. Все, как мне и сказали в клинике.

Вернувшись домой в район Чероки, я принялся за старое – долбил наркоту и думал, где достать бабки, когда я буду на мели, и понимал, что завтра буду подыхать от ломки.

К счастью, на следующий день ко мне зашел друг и сел передо мной. Сказал мне, что я живу мечтой миллионов и тупо все просираю. Он сказал, я не уважаю всех, кто пробовал завязать, потому что всё в моих руках, а я просто беру и спускаю. Он также сказал, что попросить помощи – признак проявления силы, а не слабости. «Давай-ка, прыгай в тачку, – сказал он. – Едем обратно в клинику. Я жду».

Ему каким-то образом удалось до меня достучаться. Я сел в машину, и он отвез меня в клинику. На этот раз я протянул целый месяц. А пока я сутками торчал в клинике, МакГи сдержал свое обещание и вышвырнул нас. Теперь у нас не было ни менеджера, ни гитариста, и мы оказались в полной заднице.

Дэйв Мастейн: Когда пришло время работать над Rust in Peace, из нас по-прежнему были выжаты все соки – мы бухали, курили. Вместо того чтобы пойти спать и проснуться, ты отрубался и приходил в себя на следующее утро. Зачастую мы колесили по городу в фургоне Джуниора, обдолбанные в хламину, и таким образом рождались тексты песен и риффы.

Дэвид Эллефсон: Я вернулся в клинику. Продержался там почти всю 28-дневную программу. В этот раз я был обдолбан, пока там находился. И пока я лежал в клинике, у меня снова случился приход. В день «выписки» после 28 дней я сказал: «Да ну на хер – я даже не завязал». Я слился. Потом Дэйв лежал в клинике, лечась метадоном[6]. После чего я долбил все подряд. Утром я ехал в метадоновую клинику, и через пару часов у меня закатывались зрачки, меня периодически отрубало, и мне нужен был порошок. Меня конкретно накрывало, и, чтобы немного прийти в себя, мне нужен был тяжелый наркотик. К тому моменту я был обдолбан втройне.

Дэйв Мастейн: В клинике Бротмана Эллефсон познакомился с арабом, который доставал тяжелый наркотик. Вот так они там развлекались.

Дэвид Эллефсон: Когда я вышел из клиники Бротмана, мой кореш Ричард пустил меня пожить к нему в Санта-Монике, и иногда Дэйв тоже приезжал и оставался с ночевкой. Ричард был официально в завязке. Он проводил в своем доме встречи АА, и, разумеется, я по-прежнему себя накачивал и прятался и незаметно выходил на улицу, чтобы вмазать. Мы с Дэйвом были на мели. Не могли себе позволить даже пачку сигарет, бензин на машину – да ничего не могли. И в последнюю минуту Дэйву пришел авторский гонорар за песни Metallica на сумму 5000 баксов, и мы еще сто лет жили на эти бабки.

Мы по-прежнему жили в районе Чероки, и «Ситибанк» принял решение отправить мне авансом кредитную карту Американских авиалиний на сумму в 5000 баксов. Я нашел банкомат, снял двести баксов и поехал к Джею Рейнольдсу, где тут же достал наркоту. Я все еще жил в доме у Ричарда на бабки с кредитки, и однажды он сказал, что его друг Тони Мейландт – менеджер Fine Young Cannibals, чей хит «She Drives Me Crazy» взрывал MTV.

Дэйв Мастейн: Парни из Metallica зарабатывали миллионы и каждый месяц отстегивали мне авторский гонорар в размере 5000 баксов. Не бросали в беде.

Дэвид Эллефсон: Весной 1989-го мы переехали из Чероки, и мы с Дэйвом заселились в двухкомнатную квартиру в небольшом комплексе под названием Studio Colony на Вайнленд-авеню в Студио-Сити. Там мы жестко сидели на наркоте.

Чак Билер: Дэйву становилось все хуже. Нам всем, но Дэйву особенно. Он перестал приезжать на встречи. Однажды вечером у нас должна была состояться встреча в ресторане с представителем лейбла, и никто не мог найти Дэйва. Я его нашел. Не помню, как он добрался до ресторана. Он был в невменяемом состоянии. Он стряхивал пепел в салат и заказывал выпивку. Я об этом несколько дней не говорил, а потом мне звонили и сообщали, что в такое-то время у нас репетиция, но никто не приезжал.

Дэвид Эллефсон: В Studio Colony мы с Дэйвом были в говно, всю ночь зажигали, весь день спали и пропускали репетицию. Просыпались около 5–6 часов вечера. Обычно накачивались порошком, чтобы найти силы толкнуть дверь в репетиционную студию.

Дэйв Мастейн: Я не знал, что был алкоголиком настолько, что зависел от наркоты, потому что, если я не долбил, я и не пил. Если я пил, то и долбил, а потом пил еще больше. А потом, как только я принимал дозу, мне нужен был тяжелый наркотик, потому что мне становилось очень хреново, но я ненавидел состояние после употребления.

Дэвид Эллефсон: Приблизительно в это время возле нас начал крутиться Рон Лаффитт. Он был гастрольным менеджером Armored Saint. У него были длинные рыжие волосы, и он напоминал добродушного Брюса Дикинсона. Он сам намеревался руководить Megadeth и знал, что к Дэйву он может пролезть через меня. Летом 1989-го он угостил меня ужином в мексиканском ресторане на Мелроуз-авеню, желая войти в круг Megadeth.

Мы уже виделись с Роном, когда он работал на Рода Смоллвуда. Во время периода So Far, So Good… So What! мы встретились с Роном в офисе Смоллвуда на Хайленд-авеню в Голливуде. В то время Род был на высоте. Iron Maiden были на пике. Род только подписал Poison на Capitol Records. W.A.S.P. тоже были его клиентами. У него был приличный список, и он фактически был послом хэви-метала и хард-рока в Capitol Records и EMI. Род не въезжал в Megadeth, или они ему были не интересны. Я думаю, мы для него были слишком грубыми и суровыми, поэтому встреча с Роном не увенчалась успехом.

Год спустя Рон вернулся и пронюхивал обстановку. Я сказал Дэйву, что нам следует встретиться с этим Роном Лаффиттом. Менеджера у нас не было. Тони Мейландт пришел и ушел. С МакГи мы больше не работали. У Рона был подходящий характер. Он был классным, трудолюбивым и заботливым парнем. Хотел работать в менеджменте. Изучил весь этот бизнес. Обзавелся связями в EMI, Capitol и EMI Music Publishing. Больше всего в жизни он хотел стать менеджером Megadeth, и мы решили его взять.

Однажды после обеда, приняв немного наркоты, я пришел в Studio Colony, и Рон зависал с Дэйвом на кухне. Меня порвало, и я разрыдался. Рон посмотрел мне в глаза и тоже пустил слезу. Он сказал прямо мне в лицо: «Если тебе действительно нужна помощь, я сделаю все, что в моих силах. Все брошу, чтобы тебе помочь». А я ответил: «А знаешь что? Нужна. Мне действительно нужна помощь».

Он познакомил меня с латиноамериканским наркологом по имени Джон Боканегра. Мы с Дэйвом стали приезжать к Джону на неофициальные встречи. Я ездил к Джону дважды в неделю. Мы стали собираться у него всей группой. Джона Рону посоветовал Тим Коллинс, менеджер Aerosmith, который притащил этих ребят в клинику, и им удалось завязать.

Дэйв Мастейн: За мной присматривал доктор Маркс, с которым, по иронии судьбы, меня познакомил один наш торчок. Марксу успешно удавалось работать с парнями из Guns N’ Roses, используя экспериментальный препарат, после которого не было ломки от опиатов – инъекция срабатывала моментально, хотя меня клонило в сон. Маркс также давал мне еще кое-какие таблетки.

Дэвид Эллефсон: В Голливуде у нас был знакомый доктор по имени доктор Маркс, у него был препарат, который нужно было колоть под кожу в живот или в задницу. Мы с Дэйвом оба этим занимались. Маркс пытался помочь рок-звездам очиститься, избегая долгих изнурительных дорогостоящих реабилитаций в стационарах.

Дэйв Мастейн: Чак разваливался на части. Джуниор видел, как он вылез из-под дома в нашем районе, где курил наркоту.

Дэвид Эллефсон: Чак Билер тоже был на дне. Он жил на квартире в Голливуде с девушкой и ее ребенком. Группа его совершенно не интересовала, он вечно был обдолбан и на мели. Он пытался строить из себя папочку, только денег у него не было.

Чак Билер: Я жил с девушкой, и у нас начинались серьезные отношения – в общем, она залетела. Не знаю, напугало это Дэйва или нет, – вряд ли он хотел, чтобы в группе был парень с ребенком. Я проводил с ней много времени. Разумеется, из-за наркоты у нас возникали проблемы. Я пытался завязать, но было не так просто. Я в то время не ложился в клинику. Пытался справиться своими силами. Мы поссорились, и сразу же после рождения ребенка она уехала к маме в Коннектикут. Меня накрыло.

Дэйв Мастейн: Чак курил крэк. Он продавал свою барабанную установку, и когда хотел прийти на репетицию, приходилось выслеживать его и искать его оборудование.

Чак Билер: Дэйв приехал ко мне. Мы не виделись около месяца, и я знаю, он заметил, что у меня с баблом тоже напряг. Девушка меня бросила. Я жил в квартире и принадлежал сам себе. У Дэйва что-то было, и я думал, он приехал ко мне, чтобы поговорить, поскольку у меня все было хреново, но он всего лишь хотел кайфануть. Он чего-то хотел – не помню, чего именно, – но я не мог ему помочь, и он свалил. После этого я никого из них не видел. Ни звонков, ничего.

Дэвид Эллефсон: Дэйв попросил меня приехать к нему и прослушать Ника Мензу. Я приехал в эту маленькую студию с западной стороны взлетной полосы аэропорта Бербанк. Он уже полтора года работал неким ассистентом Чака Билера и ждал своего часа. Ник фактически отвечал за барабаны, водил грузовик и на протяжении тура So Far, So Good… So What! был нашим дорожным техником.

Ник курил травку и бухал, но тяжелые наркотики не употреблял. Он был травокуром из Долины, немного безумным и вполне мог стать певцом. Всегда хотел быть в центре внимания. Считал себя гитаристом/композитором/певцом/художником/артистом. Но играл с огромной энергией и был прекрасно сложен. Его отец, Дон Менза, высокоуважаемый джазовый саксофонист, играл на деревянных духовых инструментах и придумывал аранжировки. Он был аранжировщиком и главным саксофонистом-тенором у Бадди Рича и Луи Беллсона. Фактически Ник протестовал против своего отца-джазмена и хотел быть рок-н-ролльщиком.

Мы с Ником приехали и репетировали. В плане темпа он был как потерявший управление поезд. Начинал в одном темпе, разгонялся, и мне приходилось его сдерживать. Я вернулся после репетиции, и Дэйв спросил, как все прошло. Я сказал, что именно этот парень нам и нужен. Это была настоящая находка, и теперь пришло его время.

Дэйв Мастейн: В голове не прекращались голоса и говорили мне: «У тебя все было, ты себя уважал, а теперь посмотри на себя; ты мог бы стать гораздо лучше, но не стал». Голоса становились все громче и громче: «Ты полное дерьмо. И парни из Metallica правильно сделали, что вышвырнули тебя. Тебе и в Megadeth делать нечего». Борьба, обвинения – все это побуждало меня к действию. Я стал черствым и жестким, когда кто-нибудь мне что-нибудь говорил, я на все спонтанно отвечал: «Мне плевать».

Мне было не плевать, но доходило до того, что было так много нытья, жалоб и проблем с деньгами, что к тому времени, как мы расстались с Чаком, я вздохнул с облегчением. С Ником было весело, он всегда на позитиве. Тяжелые наркотики он не употреблял. Ему нравилось покурить и все. У него была замечательная любящая мама, а его отец играл с Генри Манчини в песне «Pink Panther» («Розовая пантера»). Ник был душой компании, но у него действительно были амбиции. При каждом удобном случае он подходил к нам с Дэвидом и шептал на ухо, что Чак – «жирная ебаная свинья» и ему не место в нашей группе.

Чак Билер: С первого же дня я почувствовал конкуренцию. Мне, видимо, не стоило знать, но я понял, что дни мои сочтены. Ник не пытался мне насолить, но уж точно делал все для того, чтоб жизнь мне сахаром в группе не казалась. Он делал то, что должен, настраивал барабаны и каждый вечер подготавливал установку, но в душе с первых дней думал о том, что рано или поздно меня вытеснит.

Финансовый отдел прислал мне почтой кучу бумаг с налогами, и они сказали, что больше мое проживание оплачивать не будут. На этом все закончилось. Никто не говорил мне, что я уволен. Я был на мели, и мне ничего не оставалось, как вернуться в Детройт. Незадолго до моего ухода ко мне заехали Гар с другом и сказали, что теперь на барабанах играет Ник. Вот так я и узнал. Даже не звонил и не спрашивал. Просто собрал шмотки и свалил домой.

Дэйв Мастейн: Забавно, но Чак до сих пор считает, что Ник каждый вечер подкручивал ему барабанную установку и настраивал педали так, чтобы играть было тяжелее. На каждой педали с двух сторон есть пружинки, регулирующие натяг, который Ник ослаблял. Чак сразу же все понял.

Тони Леттьери: Позвонил мой друг Рон Лаффитт и сказал, что у него есть группа, которой нужна помощь. Парни топтались на месте. Они были в хреновом состоянии, и им нужен был тот, кто смог бы находиться с ними и помогать – может быть, даже техническую работу выполнять. Я в то время не был знаком с Megadeth, но Рон организовал встречу с Дэйвом, Джуниором и Ником Мензой в суши-ресторане на бульваре Вентура. В юности я занимался единоборствами и был боксером, поэтому приходилось работать телохранителем, а это им тоже было нужно. Все как-то сошлось.

Дэйв с Джуниором жили в двухкомнатной квартире в Северном Голливуде и выглядели хреново. На следующий день я поехал забирать Дэйва, и дома у них творился настоящий бардак. Они сидели за журнальным столиком, на котором лежала всякая всячина, в этой мрачной квартире – не очень благоприятная обстановка. Мне было велено заставить Дэйва завязать, вернуть группу в студию, привести их в порядок и просто быть рядом.

Дэйв Мастейн: Было у нас несколько нянек. За мной присматривал парень по имени Тони Леттьери, который потом стал детективом, агентом УБН[7] и сотрудником полицейской службы в Неваде. Он был моим телохранителем. Помогал мне тренироваться и в итоге познакомил с Сэнсэем[8] Бенни «Реактивным» Уркидесом, мастером боевых искусств мирового класса, обладателем девятого дана, введенным в Зал Славы.

Тони Леттьери: С Дэйвом было очень сложно. Поначалу это был кошмар. Он был не в лучшем расположении духа. Он всегда хотел ширнуться и заниматься своими делами. Но лейбл сказал, если в ближайшее время ничего путного не выйдет, группа может идти на все четыре стороны. Я был с Дэйвом каждый день и водил его на встречи. Мы стали устраивать собрания группы у меня дома в Шерман-Окс.

Дэйв ездил на прием к врачу, который занимался с ним экспериментальной медициной. Я носил с собой эти лекарства, потому что каждые несколько часов ему нужно было их вкалывать, чтобы он себя нормально чувствовал. Мы с Дэйвом довольно долгое время не расставались ни днем, ни ночью и все делали вместе. Он был готов взять себя в руки, вернуться к репетициям и снова сочинять песни для альбома Rust in Peace.

Рэндалл Кёртц: Я знал Рона Лаффитта со времен, когда он был гастрольным менеджером Armored Saint, а я держал музыкальный магазин в Чикаго. После того, как в феврале 1989-го я перебрался в Лос-Анджелес учиться на басиста в Институте музыкантов, мы столкнулись друг с другом, и он предложил мне работу в Megadeth, которую я принял не сразу. Я встретился с Роном и Ником Мензой за обедом; они обрисовали мне ситуацию, и я согласился. Я занимался Дэвидом Эллефсоном, который жил в Студио-Сити. Но оба Дэйва столкнулись с проблемой реабилитации. Ник Менза стал их новым барабанщиком. Гитариста у них не было. Первые пару месяцев Дэйва Мастейна я не видел.

Я был 22-летним салагой и действовал по ситуации. Я думаю, они наняли меня, потому что я новичок, хороший парень со Среднего Запада, еще не испорченный деньгами. Наркоту я не употреблял, и, я думаю, им это было на руку.

Джуниор прошел весь курс. Он понимал всю важность, поэтому не филонил. Когда я приехал, они сидели на бупренорфине, кололись, занимались терапией. Бупренорфин был лучшим средством после метадона, и была надежда, что после того, как они отключатся, на этом все закончится. Со временем Эллефсон стал менее зависимым от бупренорфина, более активным и самостоятельным. Он стал сбрасывать вес и возвращаться в форму. Следующей моей задачей было установить аппаратуру в студии, чтобы они с Ником могли собраться, сочинять музыку и обмениваться идеями в ожидании возвращения Мастейна.

С Мастейном я встретился только месяца через два после того, как начал с ними работать. Однажды утром я приехал домой к Джуниору с кофе и пончиками, и дверь открыл Мастейн. Раньше мы не виделись. Он ушел из клиники, приехал к Джуниору, и они ширялись. Затем настало время вернуться к доктору Марксу. Он попросил меня сделать пару звонков. Так и прошла первая встреча с Мастейном.

Дэйв Мастейн: Когда мы вернулись в студию, чтобы записать старую песню Элиса Купера «No More Mr. Nice Guy» для фильма Уэса Крейвена «Электрошок», я все еще жил с Тони Леттьери. Продюсером выступил Дезмонд Чайлд. Он был крутым автором песен, который написал все эти хиты для Bon Jovi, Aerosmith, Шер и других. Он был попсой, а я металлюгой.

Мы плохо ладили, и я постоянно копался с усилителем, лишь бы его не видеть. Я частенько забирался на крышу студии, потому что Дез меня доставал. Он хотел, чтобы я исполнял эти попсовые припевы и бэк-вокал и играл эти сопливые аккорды. А я понимал, что не могу заниматься этим дерьмом.

Дэвид Эллефсон: Мы пошли в студию Record Plant с продюсером Дезмондом Чайлдом. Он был успешным человеком в индустрии звукозаписи. Однажды после обеда мы с Дэйвом, сидя на крыше, курили и слушали, как Дезмонд нам говорит: «Если вы, парни, сможете взять себя в руки, добьетесь огромных успехов».

Дэйв Мастейн: Рон Лаффитт настаивал на лечении. Я жаловался на то, что в группе нас всего трое, а не четверо, как обычно. Он сказал, что гитарный техник Спорт может сыграть на акустике. Когда он это сказал, я психанул, но в итоге согласился.

Дэвид Эллефсон: Режиссером клипа стала Пенелопа Сфирис, которую мы уже знали по фильму «Падение западной цивилизации», где появилось наше видео на песню «In My Darkest Hour» с альбома So Far, So Good… So What!. Кстати, она выступила режиссером того клипа. В фильме «Стиляги» использовали нашу версию песни «These Boots Are Made For Walking», в котором снялись Джон Крайер, Ли Винг и Фли из Red Hot Chili Peppers. С Пенелопой у нас своя история. Но клип меня разочаровал, потому что все потакали Дэйву. Быстро стало понятно, что звездой клипа будет Дэйв, а нас с Ником Мензой бросили в тюремную клетку, дав спеть один припев. Было тяжело. Мы были еще не до конца в завязке, но на пути к этому; и я прекрасно понимал, что если употребление наркоты никак не сказалось на нашей дружбе, то трезвый образ жизни еще как сказался.

Тони Леттьери: Дэйв принимал все эти препараты под надзором доктора Маркса и был никакой. Иногда он едва стоял на ногах. Я забрал его на съемки. Нас встретил Рон Лаффитт. Пенелопа видела, что Дэйву хреново, и съемки проходили со сложностями. Дэйв едва ли был в состоянии что-либо делать. Она поставила его на сцену, и он должен был сыграть соло, пока сцена вращалась, но терял равновесие. Я стоял прямо за ним за камерой, потому что он постоянно падал. Его засняли с пояса, пока я пригнулся и держался за его петельку для ремня, и сцена вращалась. Это был полный пиздец.

Дэйв Мастейн: Рон Лаффитт, тот же парень, что занимался со мной во время записи с Дезмондом Чайлдом, говорил мне: «Дэйв, у тебя все получится». Пенелопа водрузила меня на пьедестал вроде вращающегося стола, только он был не упругим, а шатался. Он стал вращаться, и она мне сказала: «Посмотри в камеру». Я повернулся и посмотрел, повернулся и посмотрел. Приходилось вращать головой, чтобы успевать за камерой, и потом обратно, чтобы начинать новый кадр. Я был под психотропными веществами. Башка кружилась. Я не мог, вращаясь по кругу, смотреть через плечо, потом через другое, да еще и одновременно играть на гитаре. Волосы летели в морду. Меня снимали отдельно от всех. Мне повезло, что мы столько отсняли. Я был в крайне плачевном состоянии.

Когда настало время снимать сцену со всей группой, я начал ныть, что мы не трио, и нам не хватает гитариста, поэтому в сцене в тюремной решетке сзади стоит четвертый парень, просто тень с длинными волосами – это Рон Лаффитт. Пенелопа, наверное, немного разочаровалась. Она крайне не вовремя увидела меня в таком состоянии; я по-прежнему пытался добраться из точки А в точку Б, стараясь завязать с наркотической зависимостью.

Дэвид Эллефсон: Рон Лаффитт работал на крупную управляющую компанию Lippman and Kahane, владельцем которой были два брата, Майкл и Терри Липпманы, а также Роб Кахейн. Кахейн был менеджером Джорджа Майкла, когда тот был на пике карьеры. Терри Липпман был продюсером/менеджером, а Майкл Липпман немного напоминал мне Майкла Кейна. Премьера клипа «No More Mr. Nice Guy» состоялась в «китайском» клубе в Голливуде. Пришел Элис Купер. Его новая пластинка, которая называлась Trash, добилась огромного успеха, и Дезмонд Чайлд вместе с ним написал для нее песни. Элис к тому времени уже завязал. А мы – нет. Особенно Дэйв. Братья Липпмпаны были с Роном Лаффиттом и остались недовольны.

Наступает время, когда не знаешь, хочешь ли ты завязать, но, безусловно, не хочешь больше быть обдолбанным и едва сводить концы с концами. Сомневаюсь, что Дэйв когда-нибудь хотел завязать. Но все в индустрии были очень серьезно настроены: Дэйву нужно завязать. Мы не можем с ним работать. Ему нужно прекратить.

Дэйв Мастейн: Они хотели, чтобы я пришел на глупую вечеринку по случаю премьеры и вел себя так, будто меня шарахнуло током. Мне эта идея не нравилась. Что за идиотизм? Меня должны были одеть в комбинезон, пристегнуть к стулу, и я должен был делать вид, будто меня казнят на электрическом стуле. Так я и сделал, но был не в восторге.

Рэндалл Кёртц: Мы выпустили эту песню, чтобы Megadeth не списали со счетов, пока все пытались собраться за кадром. Мы устроили вечеринку по случаю выхода клипа в местечке Palace, куда пришли представители индустрии. Мы с Тони были в капюшонах и черном прикиде и вывели Мастейна в оранжевом комбинезоне, прямо с киноафиши. Мы посадили его на стул, и он продолжал вставать. Он должен был вести себя, как ненормальный, но я перестарался и силой усадил его обратно на стул, и вся эта чертова хрень чуть не рухнула. Все было довольно скромно. Затем кто-то еще вышел в капюшоне, а когда снял, оказалось, что это Элис Купер. Он опустил рубильник и поджарил Мастейна.

Дэйв Мастейн: Я мотался как говно в проруби между довольно злачным старым отелем на голливудском бульваре и домом матери в Элсинор. Приходилось иметь дело с доктором Марксом, инъекциями бупренорфина в живот, таблетками. Приходилось ездить к нему из Эльсинор, и творилось все это безумие, которое стало происходить в моей жизни из-за наркоты и алкоголя. Ник был уже постоянным участником группы, и мы начали сочинять песни для нового альбома, пусть даже были невменяемыми.

Мы с Дэвидом катались в его фургоне, и я придумывал какие-то отрывки текстов. Мы просто колесили по округе и валяли дурака. Мы как бы ждали. Ждали успеха. Ждали прихода. Ждали вдохновения. Ждали возможности достать товар. Ждали, когда перестанем долбить наркоту. Ждали, когда это чертово чистилище закончится и мы больше не будем ничего ждать, но в итоге окажемся там. Где «там»? Не знаю. А пока мы таскались без дела и жгли бензин. Я написал текст для песни «Lucretia» («Лукреция») на заднем сиденье, чувствуя себя совершенно никчемным. Засидевшись допоздна, я на цыпочках иду в темноту…

Многие из тех полночных текстов я писал под наркотой, хотя «Hangar 18» была по другую сторону всего этого веселья, потому что я уже вышел из лечебного центра. За мной присматривал Джош Немец, менеджер по подбору артистов лейбла Capitol. Он был гитаристом Синди Лопер. «Hangar 18»[9] у меня была в голове еще со времен Panic, моей первой группы. Джош предложил спеть что-нибудь о пришельце, поскольку считал, что песня о пришельцах. Я придумал слова. Петь о пришельце я не собирался; и тогда мы придумали два слова: «инородная жизнь»:

Рэндалл Кёртц: Даже в невменяемом состоянии Мастейн мог вести себя ужасно забавно. Мы с Джуниором поехали с ним на эту тематическую беседу, которую устроила маркетинговая компания Боба Чиаппарди Concrete Marketing. Мастейн должен был сидеть за столом. Он давно не появлялся на публике и выглядел хреново. К тому же принимал лекарства доктора Маркса, после которых его клонило в сон и отшибало память. Дэйв время от времени отрубался.

За столом вместе с ним было еще 5–6 музыкантов. Одним из них был Дон Доккен. Мастейн зашел в последнюю минуту и сел на свое место с краю. Сразу же все стали аплодировать и кричать. Он был не только крутой звездой, его еще и не видели довольно давно. Он был бледным и едва двигался. Казалось, он упадет на месте. Он сидел, опустив голову и закрыв глаза, и никто не знал, что происходит. В какой-то момент Дона Доккена спросили о планах, и он ответил, что подумывает выпустить сольный альбом. И вдруг Мастейн поднял голову и выдал: «И как ты его назовешь? “Дон”?»

Дэйв Мастейн: Я жил у мамы в Элсинор, вдали от соблазнов и возможностей достать наркоту. Наш гитарный техник Спорт приезжал и привозил мне лекарства. Я решил, раз я тут нахожусь и никого не знаю, мне приходилось мучиться и ждать, пока он привезет лекарства. На этом наши отношения с доктором Марксом закончились.

В Эльсинор я впервые попробовал прыжок с парашютом. Все началось с того, что в одном из интервью я сказал, что хочу прыгнуть с парашютом, и журналистка неправильно меня поняла, написав, что я уже прыгал с парашютом. И теперь я решил, что действительно надо прыгнуть. Давать задний ход было слишком поздно. Мне не хватало адреналина, и, несмотря на то, что было страшно, именно такая встряска мне и была нужна. Я подсел.

Возвращаясь из парашютного центра в долине Перрис возле озера Эльсинор, штат Калифорния, я увидел перед собой развалюху, которая ехала на север по шоссе 5. На бампере красовалась наклейка: «ПУСТЬ КОРРОЗИЕЙ ВСЁ ВАШЕ ЯДЕРНОЕ ОРУЖИЕ ПОКРОЕТСЯ С МИРОМ». И я сразу же понял, как будет называться мой новый альбом.

Тони Леттьери: В итоге мы положили Дэйва на лечение по программе из 12 ступеней. Я забрал его и отвез в клинику Беверли-Хиллз. И тогда появился Джон Боканегра. Он-то и составил программу реабилитации.

Дэйв Мастейн: Когда Джон Боканегра пришел, он помог. Я его почему-то уважал. В прошлом он грабил банки и не дружил с законом, из-за чего я считал его крутым. Он выглядел как Панчо Вилья[10], мелкий мексиканец, с пробором посередине и большими бандитскими усами. Он работал в медицинском центре Беверли-Хиллз, но до этого был в лечебном центре в Пасадене, специализирующемся на наркозависимости и алкоголизме, где лежали конченые наркоманы, уличные бандиты и досрочно освобожденные. Туда его определил суд после того, как во время ограбления банка Джон завалил охранника. Он рассказал мне, как принимал наркоту, и он был настоящим зверем, но мне он нравился, и я считал его крутым. В том центре он завязал и обнаружил в себе дар помогать завязать другим. Умел найти подход. Знал, как со мной говорить. Но вскоре я узнал, что парень, которого я считал волшебником, оказался скорее Тифозной Мэри[11].

Дэвид Эллефсон: Я виделся с Джоном Боканегрой каждую неделю. Я делал попытку завязать, но предстояло еще много работы. Трудности были еще впереди. И Дэйв был раздосадован, что ему тоже придется завязать. Он велел, чтобы все вокруг него завязали: если он собирается завязать, то все, блядь, должны завязать вместе с ним. Дошло до того, что Ник Менза приехал на репетицию в футболке с пивом «Корона». Дэйв на него сразу же набросился: «Ты не можешь носить эту футболку – я боюсь сорваться, поэтому сними ее». Нику это не понравилось, потому что он вообще не считал себя зависимым и мог позволить себе пивка. Они столкнулись лбами, и наш менеджер Рон Лаффитт вынужден был отвести Ника в сторону и сказать, что лучше сделать, как просит Дэйв. Дэйва не переубедишь; проще переодеть футболку.

Он заставил Роба Кахейна, одного из партнеров компании Lippman & Kahane, затащить меня к себе в офис и сказать: «Дэйв говорит, ты должен завязать, иначе вылетишь из группы». Я был очень зол и спросил: «А почему бы Дэйву самому мне об этом не сказать?» Кахейн ответил: «Он попросил меня». Завязывай или пиздуй из группы – вот что он мне сказал. Будешь принимать – до свидания. Несмотря на то, что меня это жутко злило, я понимал, что надо завязывать.

Я пытался.

Дэйв Мастейн: Впервые слышу.

Тони Леттьери: В клинике было тяжело. Мы с Дэйвом ходили на встречи АА, а Джон приезжал ко мне домой, где собирал всю группу.

Дэйв Мастейн: Мы проводили эти собрания с группой, сидели в кругу, я – в центре, а спектаклем заправлял Боканегра. Это скорее были не встречи с группой, а сеансы психотерапии, хотя Боканегра не был квалифицированным психиатром. Он просто говорил то, чему научился в медицинском центре. Как только встречи заканчивались, я садился в свой серый «Мерседес» и ехал за бухлом. Мне тяжело давались эти собрания. Выматывали меня до такой степени, что внутри я просто ревел, но снаружи никому этого не показывал. Я приезжал в магазин и покупал две бутылки водки. Потом ехал и искал наркоту.

Тони Леттьери: Вокруг Дэйва всегда были желающие подогнать ему наркоту. А я был рядом и не подпускал. Знал, что они на него плохо влияют. Однажды вечером мы пошли на концерт Cult в «Лонг-Бич Арену», и парень за кулисами все норовил подойти, пытаясь передать Дэйву пакетик. Пришлось мне в итоге этого парня схватить за горло, приставить к стене и сказать, чтобы больше так не делал.

Дэйв Мастейн: Каждый раз, когда я ложился в медицинский центр Беверли-Хиллз, я проходил курс лечения, и когда уезжал оттуда, становилось легче. Как только я сваливал, у меня начинались те же проблемы, которые были, когда я туда приходил.

Дэвид Эллефсон: Мы с Роном, Дэйвом и Ником каждую неделю устраивали групповые сеансы психотерапии. Зачастую дома у Тони Леттьери, но иногда на моей новой квартире в Колфаксе, куда в начале осени 1989-го мне помог переехать Рэнди. Мне постоянно по какой-то причине было там некомфортно. Было жуткое ощущение, будто кто-то нависает над кроватью и смотрит, как я сплю. Как-то раз ко мне приехал Ник Менза и зависал возле бассейна, болтал с девчонками, которые жили в здании. Он рассказал им, где живет его друг, а они ему поведали историю, что в этой квартире жил ветеран Вьетнамской войны, который снес себе башку выстрелом из дробовика. Было это как раз в квартире. Потом выяснилось, что дальше по коридору было место, где была убита «подружка Плейбоя» Дороти Страттен, актриса фильма «Звезда-80».

Рэндалл Кёртц: Они хотели, чтобы Джуниор переехал, и мы нашли ему новую квартиру в Колфаксе. Атмосфера там была жуткая, даже до того, как мы узнали, что случилось в этом доме. Один из серьезных разговоров состоялся с Мастейном, когда он попросил снова перевезти Джуниора. «Я знаю о колдовстве», – сказал он мне. Он знал, что там жуткая аура, и мне пришлось его оттуда забрать. «Это опасно», – сказал Дэйв. Мастейн был как никогда серьезен, откровенно рассказывая мне о темных силах и том, как ему пришлось завязать с черной магией, опасаясь последствий.

Дэвид Эллефсон: Я сразу же свалил оттуда, расторг договор аренды, попытался вернуть бабки, и, когда мне отказали, на все плюнул. Я перебрался в новый жилой комплекс в Вайнленд и Мурпарк. По своей новой программе лечения мне дважды в неделю было необходимо встречаться с Джоном Боканегрой у него дома в Венисе. Джон мне реально помог встать на трезвый путь. Он стал работать со мной, используя литературу по методике из 12 ступеней. И постепенно в конце тоннеля стал пробиваться свет.

Дэйв Мастейн: Я не хотел завязывать. Меня вынуждали. Я жил с Тони Леттьери. У меня была своя хата, но Тони пытался помочь мне завязать. Я был крайне впечатлен этим парнем. Это был хорошо сложенный – может быть, слегка с лишним весом – волевой еврей итальянского происхождения. У него был не только черный пояс, но он состоял в Менсе[12]. Я таких не знал и понятия не имел, что такое Менса. Я брал с него пример, он мне нравился, и я его уважал.

Тони познакомил меня с парнем по имени Рэнди Сервантес, который ловко обращался с оружием для боевого искусства. Тони решил нас познакомить и как-то после обеда пригласил Рэнди к себе. Посмотрев, как Рэнди двигается, выполняет «ката»[13], я загорелся идеей вернуться к занятиям. Прошло уже много времени. Тони врубился, в чем дело. «Тебе нужно к реактивному», – сказал он.

– К реактивному? – спросил я.

– Бенни «Реактивный» Уркидес, – ответил он.

Если вы интересуетесь боевыми искусствами и хоть немного знакомы с историей или иерархией, то знаете сэнсэя Бенни, хотя я про него не слышал. В фильмах он дерется с Джеки Чаном, где, разумеется, всегда проигрывает, но он уважаемый коллега Чана и уже много лет в боевых искусствах. Тренировки с ним полностью изменили мой взгляд на жизнь. Я уже не раз говорил, что сэнсэй Бенни здорово мне помог.

Но впереди был еще долгий путь. Я по-прежнему спал на кровати Тони и курил сигареты, чтобы завязать с наркотой. Я дымил как паровоз. Когда я наконец купил квартиру и съехал от Тони, он отодвинул кровать от стены. И везде, где я бросал сигареты, были отметины на стене, о чем я даже не догадывался. Прости, Тони.

Дэвид Эллефсон: Джон тут же просек все мое дерьмо. Когда я сказал, что собираюсь завязать с тяжелыми наркотиками и переключиться на травку и бухло, он просто заржал. «Когда ты последний раз курил травку и бухал, не переключаясь на порошки?» – спросил он.

Классно подъебал. Я приезжал к Нику Мензе в Северный Голливуд, где он жил с девушкой по имени Стефани. Двери у них всегда были открыты, друзья постоянно захаживали, царила очень благоприятная и открытая атмосфера. Даже в дверь стучать было не нужно; просто заходи, и все. Мне это в них нравилось. Когда я рос на ферме в Миннесоте, к нам постоянно заваливались. Мы оставляли в машине ключи. Дом никогда не запирали. У Ника было так же.

Ник сидел, курил травку и спрашивал меня: «Эй, чувак, хочешь затянуться?» Я затягивался. Чуть позже во рту становилось сухо, и Ник предлагал выпить пивка. Я выпивал, пока мы смотрели «Симпсонов» или «Женаты… с детьми». И довольно быстро до меня доходило, что надо увидеться с новым наркоторговцем в Санта-Монике. Я думал: «Черт, мне надо съездить к нему и достать порошок, потому что я начинаю чувствовать усталость». Как только я к нему приехал, решил, что надо что-то потяжелее взять, потому что потом все равно понадобится. Разумеется, как сказал Боканегра, сначала была травка и бухло, а потом тяжелая наркота. Это были четыре всадника апокалипсиса, которые регулярно являлись по мою душу.

С Джоном я виделся дважды в неделю. Дэйв, кажется, виделся с ним три раза в неделю. В новой квартире в Вайнленд у меня был календарь, и я постоянно менял дату завязки. Сначала это было 1 ноября. Я пометил на календаре. Потом я отодвигал и отодвигал… второе ноября, третье, четвертое… Сегодня я не пил, не достал наркоты, не курил. Я молился, начав с первой ночи в своей квартире, и был абсолютно невменяемым. Я молился: Боже, пожалуйста, помоги. Благодаря этим молитвам мне удалось месяц не принимать. Бупренорфин, который прописал доктор Маркс, я продолжал принимать, и сегодня я понимаю, что на самом деле полностью я бы от него не завязал. Но спустя месяц вдруг одержимость вернулась. На встрече АА я должен был получить жетон, с надписью «в завязке уже 30 дней», но поехал к своему дилеру в Санта-Монику, чтобы достать наркоты. Никому об этом, разумеется, не сказав. На следующий день чувствовал себя виноватым куском дерьма. Снова передвинул дату завязки на календаре.

Тони Леттьери: Мы были на репетиции в Долине. Дэйв начинал больше переключаться на музыку. Он сочинял песни. И несмотря ни на что всегда играл потрясающе. Парни присматривали второго гитариста.

Дэйв Мастейн: Мы долго искали. Было не так много кандидатов, но мы продолжали поиски. Один парень не подходил по одной причине, другой – по другой. Мы устроили открытое прослушивание, и один парень пришел и сказал мне, что написал мою песню «Wake Up Dead». Я был поражен – я его даже не знаю, а он мне говорит, что написал одну из моих песен.

Тони Леттьери: Я познакомился со своей девушкой в том же рок-клубе в Долине, где Дэйв познакомился с Пэм – в одно и то же время. Девушки друг друга знали. Обе катались на лошадях в Долине. Мы вчетвером мало зависали, но в Долине все друг друга знали.

Дэйв Мастейн: Вокалист из сайд-проекта Ника Мензы, группы Von Skeletor, пригласил меня в клуб в тот вечер, когда я познакомился со своей будущей женой. Он был из тусовки Guns N’ Roses и только-только завязал. Предложил мне пойти с ним в ночной клуб в Долине под названием «FM-станция», чтобы помочь ему завязать. Он только вышел из клиники и услышал, что я завязал. Попросил меня проследить за тем, чтобы он не притрагивался к алкоголю, я взял с собой одного из своих приятелей, и мы пошли.

Там я и познакомился с Пэм. Она мне настолько понравилась, что я даже боялся к ней подойти. Отправил своего кореша узнать, не хочет ли она со мной познакомиться. Она сказала, если я хочу познакомиться, нечего отправлять к ней своих друзей.

Я не хотел вдаваться в подробности и рассказывать, что пришел присмотреть за своим приятелем-торчком в завязке, поэтому просто подошел к ней и сказал: «Привет. Я – Дэйв». Она тут же выпалила: «Да знаю я, кто ты». Я продолжил и сказал, что я здесь с друзьями, но завтра хотел бы с ней пообедать. Необычный подкат, зато честный.

На следующий день состоялось наше первое свидание, но опять же без драмы не обошлось. Я очень сдружился со своим телохранителем Тони, и в то время не знал, как показать окружающим свою симпатию – не говоря уже о таком важном для меня человеке как Тони. Я сделал то же, что и всегда, – купил подарок. Пошел и купил Тони щенка ротвейлера за 3000 баксов, которого все никак не могли привезти, а случилось это в день свидания с Пэм. Я все ждал и ждал, а сам позвонил Пэм и сказал, что буду вовремя. Наконец собаку привезли. Я взял ее, притащил свою задницу к Тони, отдал ротвейлера Роммеля, а сам помчался к Пэм.

Пэм Мастейн: Мы с соседками по комнате ходили в клуб «FM-станция», просто чтобы не тухнуть в четырех стенах. Удобно и рядом с домом. Я эту музыку не слушала. Я завязала с алкоголем и в тот вечер пила воду. Дэйв был со своим телохранителем и приятелями и заценивал группу. Дэйв отправил ко мне своего телохранителя, чтобы узнать, можно ли со мной познакомиться, а я сказала, если хочет познакомиться – пусть подходит сам.

Я хотела строить карьеру и работала в компании Arbitron, а до этого – в модельном агентстве. Хэви-метал мне не нравился; эта музыка была не для меня, и я не хотела иметь с ней ничего общего. У меня она ассоциировалась только с неприятностями. Я уже собиралась уходить, как тут ко мне подошел Дэйв и представился. Он пригласил меня на обед, и мы с соседкой решили, что никогда не будем отказываться от предложения перекусить. В итоге мы с Дэйвом пошли на обед. Он опоздал, потому что отвозил собаку своему телохранителю, которую купил на день рождения. Мне все это не нравилось.

Обед был вкусный. В следующий раз Дэйв пригласил меня на ужин и признался, что пару недель назад вышел из клиники. Я никогда не пробовала тяжелый наркотик и даже не знала, как он выглядит. По дороге на ужин я заметила, что Дэйв чуть не задел припаркованные машины на бульваре Вентура. Я не стала спешить домой и позже узнала, что он только недавно сорвался. У него был свой нарколог. Дэйв всячески старался завязать, и меня восхищал такой подход. Я испытывала уважение к человеку, который готов изменить жизнь к лучшему. Для меня это было ценно.

Дэйв Мастейн: В тот вечер мы пошли на свидание. Потом я отвез ее домой и поцеловал на передней ступеньке квартиры. Позже она мне сказала, что поцелуй буквально пронзил ее. Ей казалось, она знает меня всю жизнь. У меня тоже было странное ощущение. Я знал, что она станет моей второй половинкой.

Пэм Мастейн: Когда я поцеловала его, было ощущение, будто я вернулась с ним в самое начало. Ничего подобного не испытывала. Очень странное чувство. Дело в том, что, если бы я случайно не пошла в тот клуб, мы бы никогда не встретились. Мы были из разных миров. Но это судьба. В этом что-то было, и мы смогли увидеть, кто мы на самом деле и в кого влюбились. Каждый сам выбирает – хочет он это видеть или нет, но все дело в ранимости и уязвимости и в том, насколько готов открыться. Но мы смогли разглядеть это, и я знала, что мы созданы друг для друга.

Дэйв Мастейн: Я знал, что Пэм была той единственной, но проблема была в том, что я уже встречался с телкой, правда, собирался расстаться. Я переехал из дома Тони на временное жилье в Оквуде, застроенный жилой комплекс на горе над компанией Warner Bros в Бербанке, где перекантовываются многие музыканты. Там умер Рик Джеймс[14]. У моей девушки был ключ от квартиры. У Пэм – не было. Мы с Пэм поехали поужинать в китайский ресторан и по дороге домой начали спорить. Я был разозлен, так как она сказала, что отравилась. Мы приехали ко мне, и она лежала на моей кровати, как вдруг открылась входная дверь, и влетела моя девушка. У меня не было возможности рассказать ей про Пэм, да и Пэм, разумеется, я ничего не сказал. Моя девушка надела каблуки и выбежала. Растерянный, я в спешке побежал за ней. Не знаю, зачем я это сделал – побежал за той, с которой быть не хотел, а моя судьба осталась в квартире. Только когда я вернулся, Пэм уже не было. За десять секунд потерял обеих. Я позвонил Пэм и пытался ее вернуть, но она дала мне от ворот поворот.

Пэм Мастейн: В то время каждый встречался, с кем хотел, и у меня был парень. Никто не знает, будешь ты с этим человеком или нет, поэтому никто никому ничем не был обязан. В Лос-Анджелесе учишься выживать. Мы с Дэйвом виделись несколько раз. Я у него уже оставалась и даже перевезла кое-какие вещи. Он дал мне ключ. Но у меня были свои проблемы, и желудок разыгрался не на шутку. Я лежала на диване, чувствовала себя плохо. Пришла его девушка, и он приоткрыл дверь, сказав, что у него в гостях подруга и она себя плохо чувствует, поэтому войти нельзя. Он вытолкал свою девушку в коридор, а когда пошел за ней, чтобы поговорить, я схватила мусорный пакет, запихнула туда свою одежду, оставила ключ на столике и ушла. Придя домой, я сняла трубку, чтобы Дэйв не мог дозвониться, и все.

Тони Леттьери: В то Рождество я отвез Дэйва на Гавайи. Его семья не праздновала, а моя семья была на северном берегу Гавайев.

Дэйв Мастейн: Мне нужно было забыться и подумать. Нужно было понять, кто мне эта девушка. Я с Тони поехал на Гавайи, чтобы проверить чувства к Пэм. Мне было ужасно плохо. Я чувствовал, что не могу без нее. У нас действительно абсолютно разные воспоминания о том вечере.

Пэм Мастейн: На пороге своего дома в Северном Голливуде я увидела мелкого толстого латиноамериканца с гусарскими усиками. Он был похож на убийцу. Я поначалу подумала, что он кому-то принес наркоту, но ошибся домом. Потом он сказал, что друг Дэйва, а я ему: «Нет, нет, нет, нет – я этим не занимаюсь». «Выслушай меня», – сказал он. Его послал Дэйв. Парень сказал, что он нарколог Дэйва. И я, честно говоря, не поверила, потому что он совсем не был похож на нарколога. Я сомневалась. До этого мама Дэйва позвонила мне, чтобы сказать, что Дэйв встречается с какой-то девушкой, но маме она не нравится. Мама Дэйва была сильной и волевой немкой, и было видно, что она любит сына. Она мне сказала, что ей не нравится эта девушка и она ему не подходит. Я ответила, что ничем не могу помочь, потому что мы с ним совершенно разные. Но я не переставала думать: «О, боже, и мама туда же!»

Дэвид Эллефсон: На Рождество я поехал домой, и отец всегда заставлял нас идти в церковь. До этого я ходил на собрания АА. Я три раза ложился в клинику и дважды в неделю работал со своим наркологом Джоном Боканегрой. Я был в церкви с семьей, и слова пастора отложились у меня в голове. Я вдруг понял, о чем говорили на этих собраниях, и клиника с церковью несли одно и то же послание – чтобы я обрел Бога и держался подальше от неприятностей. Продолжишь в том же духе – попадешь в неприятности. Таков был посыл.

Дэйв Мастейн: Нам надо было сочинять альбом. Перед Рождеством мы вернулись в студию, чтобы записать еще несколько демо. После «No More Mr. Nice Guy» мы серьезно начали работать над песнями для следующего альбома, хотя соло-гитариста у нас по-прежнему не было. Я все искал и искал, но всех ненавидел, потому что все они были слабые и никчемные. У них должен был быть характер, четкая позиция, внешний вид, умение, и мы никак не могли найти достойного кандидата. Я спросил нашего бывшего гитариста Криса Поланда, не мог бы он приехать в студию и помочь записать несколько демо. Ему нужно было только сыграть соляки. Я бы ни за что не принял его обратно.

Дэвид Эллефсон: В здании офиса компании Lippman & Kahane на бульваре Сансет у лейбла EMI находилась небольшая студия. Мы приехали туда записать все имеющиеся у нас песни, которые войдут в альбом Rust in Peace. Мы попросили Криса Поланда приехать и запилить несколько соляков. Он уже давно ушел из Megadeth и завязал с наркотой. Мы заплатили ему около 500 баксов за песню.

Рэндалл Кёртц: Был разговор о том, что, может быть, стоит вернуть Криса Поланда. Он приходил и не всегда играл, а просто зависал. Все-таки он был не чужим.

Дэвид Эллефсон: Крис завязал, поэтому, я уверен, ему было не очень интересно с нами тусоваться – мы-то еще не завязали. Мы пытались, но все никак. В этом, безусловно, была проблема. После нескольких часов записи демо мы с Дэйвом спустились вниз на два этажа в офис к Рону. У него на столе лежали альбомы Cacophony и пластинка Dragon’s KISS, сольный альбом гитариста Cacophony, Марти Фридмана. Мы немного знали о нем по трэшевой группе Hawaii, но имя его напоминало скорее еврейского комика, нежели гитарного шреддера. Мы стебались над его именем, но Рон сказал нам, что парень интересуется насчет прослушивания. Мы с Дэйвом ответили: «Знаешь что? А насрать! Почему бы нет? Нам и так не везет; хуже не будет».

Дэвид Эллефсон: К январю 1990-го, невзирая на обстоятельства, мы начали планировать запись. Нам надо было засесть в студии и сочинять альбом Rust in Peace. За лето после прихода Ника в группу мы прослушали нескольких гитаристов – ни один не подошел. Мы полагали, все будет как на альбоме So Far, So Good… So What! – мы с Дэйвом и наш новый барабанщик Ник. Мы пошли в студию втроем и, честно говоря, думали, что так альбом и запишем. Терри Липпман из компании Lippman & Kahane не врубался в динамику альбома, но был руководителем продюсера Майка Клинка. Разумеется, мы знали про Майка Клинка благодаря альбому Guns N’ Roses, который на тот момент был самым продаваемым рок-альбомом за многие годы, но нас с Дэйвом больше впечатлила его работа над пластинкой UFO Strangers in the Night под руководством Рона Невисона. Этим Майк нас и привлек.

С тех пор, как нашим менеджером стал Рон Лаффитт, ситуация стабилизировалась. По крайней мере, он помог нам встать на трезвый путь. Рон снова наладил связь с Capitol Records. Ему удалось «снять» бюджет на запись, чтобы достать денег на демо, а теперь он стал добавлять в календарь дни записи в студии. Он пригласил Майка Клинка. У нас вырисовывался график работы. Мы сказали: «Знаешь что? Насрать! Пойдем репетировать. Попробуем Марти». Больших надежд мы не возлагали.

Дэйв Мастейн: Поскольку у меня были песни и я записал их на демо с Крисом Поландом, ждать я не хотел. Но каждый раз, когда мы шли в студию, я брал на себя основной удар, поэтому не видел в этом большой проблемы. Все ритм-партии записывал я, а другие гитаристы записывали дополнительный ритм, который шел в середине песни. Мы любили сводить гитары так, что слышно две гитарные дорожки в унисон поверх основного ритма, а потом прямо в середине звучит третья дорожка. До тех пор, пока в группу не пришел Марти, другие гитаристы прекрасно справлялись с ритмом, но именно Марти проявил себя восхитительно, сыграв и ритм, и соло. Ритм-партии Megadeth в большинстве своем чрезвычайно сложные. Марти очень круто справился с ритмом, но даже он чувствовал, что соло у него получаются лучше, чем ритм. Это целое искусство.

Найти гитариста казалось практически невозможным. Многие пробовались, но каждый мыслил по-другому. Как только прослушивание заканчивалось, мы с Дэвидом Эллефсоном тянулись к беспроводному блоку на ремне от гитары и выключали его. Два нажатия, и прослушивание заканчивалось. Один парень пришел с неоновой розовой гитарой Ibanez. Как только мы начали играть – его понесло. Мы сказали: «Эй, полегче – не так быстро, чувак. Играй вместе с нами. Не надо играть быстрее и подгонять песню под свой темп. Играй песню, как ее играем мы». Мы начали заново. И он опять улетел вперед. Следующий.

Ближе к концу прослушивания пришел очень молодой гитарист из Сан-Диего, который, собирая свое оборудование после прослушивания, начал у всех на виду уверять меня, что написал песню «Wake Up Dead». Стало быть, когда она вышла, ему было лет десять. Видимо, это были самые настоящие издержки профессии. Руки чесались нажать кнопку!

Последним на прослушивание приехал парень из района залива Сан-Франциско. Выглядел классно, накаченный блондин с прикольной гитарой, приехал на «Шевроле Корветт». Я умолял его забить, но он продолжал тянуть время. Когда он наконец приехал, на нем были кожаные ботинки с квадратным мысом, и он был типа «ковбоем». Установил свое оборудование, все подготовил и посмотрел на меня: «О’кей, покажи мне песни». Я подумал: «Ты че, бля, прикалываешься? Приехал на прослушивание и не знаешь ни одной песни?» Следующий.

Боб Налбэндиан: Марти Фридмана я знал с 1982 года, когда он был в группе Vixen, еще до Hawaii. Когда он вместе с Hawaii приехал в Лос-Анджелес с Гавайев, чтобы дать несколько концертов, все музыканты заселились в один номер обшарпанного мотеля на бульваре Сансет, и все концерты, которые им пообещал промоутер, слетели. Я выбил им выступление в популярном ночном клубе Radio City в городе Анахайм[15], где свои первые шоу давали Metallica и Slayer. Я писал для фанзина, был журналистом, но начал работать с Марти, помогать ему, стал его менеджером. Он перебрался в Сан-Франциско и сформировал сольный проект с Майком Варни. Варни свел его с Джейсоном Бекером, и они сколотили Cacophony. Ребята выпустили две пластинки, потом Джейсон ушел к Дэвиду Ли Роту, а барабанщик Дин Кастроново ушел в Bad English. После того, как «Какофония» развалилась, Марти был расстроен. Он сказал, что очень хочет играть в крутой группе и быть рок-звездой. Я устроил ему прослушивание в группу Оззи Осборна; Шэрон Осборн оплатила Марти билеты на самолет в Лос-Анджелес. Это было до того, как они взяли Закка Уайлда. С Марти не сложилось.

Я знал Рона Лаффитта и то, что Megadeth присматривают гитариста. Я сказал Рону, что у меня для них есть охренительный кандидат. Я отправил им альбомы Cacophony и сольный альбом Марти Dragon’ KISS. Рон перезвонил и сказал, что музыка – чумовая и парень, безусловно, умеет играть и прекрасно бы вписался, но его прикид… Он больше на глэмера смахивает. Рон смотрел на фотку, которую лейбл сделал для «металльного» образа группы, но у меня была более свежая фотосессия, где Марти выглядел естественно, в рваных джинсах, черной косухе и футболке Ramones. Рон перезвонил и сказал: «Да, это другое дело».

Рэндалл Кёртц: Марти прослушивался в группу в мой последний день работы с ними. Я слышал, как они говорили о Марти Фридмане, и никто не спросил моего мнения, но я подумал: «Марти Фридман… Ого!» Я знал его по группе Hawaii. Замечательный гитарист. Он бы им подошел. Когда тем утром он позвонил, я ответил на телефонный звонок в студии. Я был 22-летним фанатом хэви-метала и рока, и они все для меня были рок-звездами. До тех пор, пока не наступает реальность. Он позвонил по таксофону в студию и сказал, что не может нас найти и до сих пор ждет автобус. Я объяснил, как добраться. Он приехал на час позже, на нем были потрепанные кроссовки с дырками и рваная футболка в обтяг. В руках у него была гитара – красный Carvin – и даже без чехла. Тогда я понял, насколько крутой рок-звездой он себя мнит.

Дэйв Мастейн: Все прослушивание мы записывали на видеокассету. В интервью с кандидатами я придерживался своей теории; все-таки эта работа могла их погубить, и, если не увидеть слабости человека, никогда и не узнаешь, подходит он или нет. Мы установили видеокамеру и все записывали. Мы задавали им спонтанные вопросы, и когда интервью заканчивалось, и парень отыграл, мы включали запись, быстро проматывали и особое внимание обращали на выражение лица и язык тела. У каждого были свои специфические особенности. Если не проматывать запись, этого не увидишь. Я даже делал то же самое со своим басистом, Дэвидом Эллефсоном, и мы видели, что он неосознанно облизывает уголки рта как ящерица. Под камерой можно рассмотреть любые мелочи. Этому я научился в актерской школе – убедись, что у тебя нет «говорящих» жестов – ничего, что бы тебя выдало. Это как Харрисон Форд, который обычно улыбается так, что одна сторона лица у него неподвижна. Его знаменитая улыбка. Я хотел посмотреть запись и увидеть, есть ли у этого парня по имени Марти какие-то странные привычки. Я видел его фотку на альбоме, и мне не понравились его черно-оранжевые волосы. Мягко говоря, это вызвало у меня отторжение, но мы включили диск, и музыка оказалась красноречивее любых слов и фоток. До интервью с Марти не дошло, потому что играл он феноменально. Все эти хитрые трюки, которые мы использовали, пытаясь отсечь других кандидатов, на Марти просто не действовали.

Марти Фридман: Я жил практически на улице. Ночевал в разваленной квартире на пересечении улиц Франклин и Хайленд в Голливуде и питался рисом и леденцами. Можно было за 69 центов купить огромные пачки леденцов – ими я и питался. У меня на той же неделе было прослушивание у Мадонны, но Megadeth были в начале недели, поэтому на Мадонну я забил. И, конечно же, Megadeth мне нравились больше, поэтому я был рад, что все так вышло. Мне ведь на тот момент было уже все равно, куда идти, главное найти работу и заработать на еду.

Дэйв Мастейн: Мы репетировали в студии Power Plant недалеко от станции Шерман Уэй в Северном Голливуде, где закончили сочинять альбом и готовились к записи, как вдруг пришел Марти. Он притащил своего гитарного техника по имени Тони ДеЛеонардо, и мы были впечатлены. У него был настоящий гитарный техник.

Марти Фридман: Мне хватило мозгов нанять гитарного техника. Я в оборудовании не силен, поэтому приехал к ребятам, прихватив Тони, чтобы он все настроил, и я хотел убедиться, что все прошло гладко.

Дэйв Мастейн: Марти вошел с гитарой Carvin. Инструменты фирмы Carvin считаются недорогими. У него был небольшой рэк. Кажется, это был процессор ADA. Кабинетов не было. Усилителей тоже. Небольшой рэк[16] и гитара. Я подумал: «Ладно, Марти, где твои усилки?» Я все ждал, что кто-нибудь появится с кабинетом. Ничего подобного. Я обратился к Тони: «Послушай, я знаю, ты на меня не работаешь, но мне надо, чтобы ты кое-что сделал, о’кей?»

Я отправил его к этой стене из самых красивых усилителей Marshall и попросил установить для Марти два стэка[17] для ритма, и, когда надо было играть соло, ему всего лишь нужно было наступить на кнопку, переключившись на второй стэк. Таким образом я мог оценить его соляк.

Мы начали играть. Прослушивая каждого второго гитариста, мы играли вместе с ним, и они, возможно, были близки к правильному ритму – и я решил, что ритм, если что, подправлю, но определяющим моментом было именно соло. Марти начал с того, что очень круто сыграл ритм – не идеально, но круто. Потом были соляки. Каждый второй кандидат до нынешнего момента вставал на кнопку со звуковыми эффектами, и наступал момент истины. Знают ли они соло-партии? Никто из них ни черта не мог.

Марти начал играть. Я наблюдал, как он играет, – он был в «дудочках» с дырками на коленях. На ногах у него были развязанные высокие кроссовки. Сам он был в черной кожаной куртке, надетой на футболку Ramones. И когда он переключился на соло, мир замер. Я понял, что нашел нового гитариста.

Дэвид Эллефсон: Мы подключились, и Марти выучил «Wake Up Dead», «Peace Sells», может быть, песни две-три. Мы прогнали «Wake Up Dead», и были крайне довольны его игрой. Она была не идеальная, но исполнил он очень круто. Да и выглядел Марти классно. Похоже, он въезжал в то, что мы делаем. Он знал свои партии довольно хорошо и хотел получить эту работу. К концу следующей песни было очевидно, что мы в кои-то веки нашли второго гитариста.

Марти Фридман: Было круто. Казалось, что мы школьные друзья. Все было очевидно. Музыкальный вкус у нас совпадал, амбиции и музыкальное чутье – тоже, и нам было комфортно друг с другом. Все было просто. Я пришел, сыграл, вел себя достаточно дружелюбно и считал, что эти парни играют очень круто.

Дэйв Мастейн: Когда мы сыграли, я потянулся к блоку и отключил его. То же самое сделал Эллефсон. Я вышел на улицу, дошел до таксофона рядом с Power Plant и позвонил Рону Лаффитту. Я сказал ему: «Мы нашли своего чувака, только фамилия у него Фридман, а это совсем попсово, поэтому мы заставим ее изменить». Рон сказал мне, что этого не будет; Марти был гитаристом с именем, и за плечами у него было несколько альбомов. Я ответил: «Ладно, Фридман так Фридман». Марти был невероятно крут. Я даже спорить не стал. Я вернулся и сказал: «Ты принят, Марти. Давай работать над песнями». Мы сняли ему квартиру, купили «Мерседес-Бенц» и попросили сделать нормальную прическу.

Марти Фридман: Дэйв снял гитару и сказал: «Никуда не уходи». Я посмотрел на Джуниора и спросил: «Что это значит?», на что он ответил: «Думаю, это значит, что ты в группе». Видимо, они прослушивали многих ребят. Я слышал ужасные истории о том, как парни приходили и выпендривались, либо выглядели не так, либо не говорили по-английски. Они многих прослушали, но я приехал подготовленный, и все было круто. Я был доволен. В тот день я нанял своего хорошего друга в качестве гитарного техника, и он остался со мной в Megadeth. Я рад, что смог ему помочь, потому что он действительно знает свою работу.

Дэвид Эллефсон: После прослушивания Дэйв отвел Марти в сторону и фактически сразу же ему сообщил, что тот принят в группу. Он сказал: «Знаешь что? Мы тебя возьмем». Спустя несколько дней в студию заехал Майк Клинк, чтобы встретиться с нами и послушать репетицию. Мы планировали засесть в студии и начать запись альбома в марте.

Марти Фридман: Я был не только рад, что теперь не умру с голода и свалю наконец из клоповника, в котором жил, но я теперь был в группе, музыка которой мне нравилась. Зарабатывать деньги музыкой – все равно что выиграть в лотерею, но быть в группе, музыка которой тебе нравится – все равно что сорвать джек-пот. Об их проблемах с наркотиками я ничего не знал. Я, честно говоря, даже не думал, что такое бывает. Я никогда не общался в таких кругах. Когда я прошел прослушивание, мне понравилось, как плотно и сплоченно звучит группа. Выглядели они классно; все загорелые, накаченные и в прекрасной форме. Мы были хорошо слаженным мощным механизмом. Парни мне очень понравились. Но потом я стал приходить на встречи с группой, где присутствовали наркологи, и для меня это был совершенно новый мир. Я только и думал: «Ну, наверное, этим все рок-звезды занимаются».

Дэйв Мастейн: Во время одного из разговоров с Марти он рассказал мне что, когда был моложе и жил в Мэриленде, постоянно принимал метаквалон и шел домой по снегу, сняв футболку. Я посмеялся над ним. Он сказал: «Ох, чувак, слушай дальше». И он сказал, что перед тем, как каждый день принимать метаквалон, у него были прямые волосы, но как только он перестал употреблять транквилизаторы, волосы стали полностью кудрявыми.

Дэвид Эллефсон: Марти был в группе всего пару недель, и Дэйв поехал в центр курильщиков в Беверли-Хиллз, чтобы бросить курить. Как это обычно было, когда Дэйв бросает курить, бросить должны все. Я выкуривал две пачки в день, как долбаный наркоман. В итоге в самолете курение запретили, и я понял, что пора бросать.

Дэйв, Марти и Ник отвезли меня в клинику в небольшом «Мерседесе E190» Дэйва. Они предупредили меня, что врачи в клинике дадут мне лекарства, от которых мне станет хреново, и нужно, чтобы меня кто-нибудь отвез домой. Сделали укол в шею за ухом, а потом в руку. Было херово. Фактически мне дали что-то вроде антабуса, который дают при лечении алкоголизма; стоило покурить, и сразу же блюешь.

Парни забрали меня домой, и на следующий день я проснулся в своей квартире в Студио-Сити, и одежда была свежей и чистой. До этого я постирал все свои шмотки, постельное белье, чтобы приехать в квартиру, где не воняет табаком. Тем вечером я пошел в бар Rainbow с бывшей девушкой – теперь женой – Джулией. Из-за моих проблем с наркотиками никаких отношений у нас целый год не было и общались мы только как друзья. Она дружила с Ричи Рамоном, барабанщиком Ramones, и его женой, которая жила не так далеко от меня в Студио-Сити.

В баре Rainbow все курили, и я попросил затянуться. О боже, мне еще никогда не было так плохо. Как только дым попал в легкие, я думал, что блевану. Это был последний раз, когда я курил. Также, вернувшись из центра для курильщиков, я перестал принимать бупренорфин. Сначала принимал малыми дозами, но после клиники перестал курить и наконец-то завязал с наркотой. Это была последняя неделя февраля – вот почему я называю 1 марта 1990 года днем завязки. С тех пор я не употребляю.

Майк Клинк: Мне позвонил мой менеджер из компании Lippman & Kahane и спросил, не хочу ли я поработать над пластинкой Megadeth, потому что их менеджер, Рон Лаффитт, также являлся сотрудником фирмы. Я начал с репетиций. Времени у меня было немного, потому что я был очень занят, и мы договорились, если вдруг позвонят Guns N’ Roses, придется все бросить и начать запись с ними. Это единственное условие, при котором я согласился работать с Megadeth. С Guns N’ Roses мы уже записали на тот момент две пластинки, Appetite и Lies.

Дэвид Эллефсон: В итоге наняли Майка Клинка. Терри Липпман был его менеджером. Мы не знали, что Майк согласился с нами работать только потому, что Эксл Роуз отдыхал от записи с Guns N’ Roses. Мы пришли в студию с Майком Клинком. Никакого препродакшна не было, за исключением того, что Майк Клинк пару раз приезжал в репетиционную студию Power Plant на севере Голливуда. Песни были уже написаны.

Несмотря на все проблемы с наркотиками и сложный период в 1989-м, мы каким-то образом смогли сочинить песни. Марти все еще учил материал, но мы с Дэйвом и Ником сочиняли новый.

В музыку Майк не лез. Его задачей было передать живое исполнение группы и наши песни на пленку. Мы приехали в Rumbo Recorders в Канога-Парк, студию, которая принадлежала Дэрилу Дрэгону из группы Captain & Tennille. Там Майк записал с Guns N’ Roses альбом Appetite for Destruction. Все казалось немного сонным; активности было мало. Мы переехали в большую комнату, студию А, где записывали барабаны.

Дэйв Мастейн: Я думал, мы едем в студию Rumble. Думал, да, черт возьми, будем греметь. Но я приехал туда, а она называется Rumbo? Мне сказали, что студия принадлежит группе Captain & Tennille, и мне сразу же показалось это странным. Я потерял к этому месту всякое уважение. Не самое лучшее место для записи пластинки в стиле «хэви-метал». Мы были в каньоне Топанга, снимали клип «Hangar 18» в студии, где записывался трек «Muskrat Love» («Любовь ондатры»), и Клинк приехал на «Порше 911» со своим щенком. Он мне уже сказал, если во время записи позвонит Эксл, Майку придется уйти, и я решил, что он спятил. К тому же я ненавидел «Порше».

Дэвид Эллефсон: Поначалу Дэйв был с нами. Мы завезли оборудование, установили барабаны в большом зале лицом к комнате с микшерным пультом, где поставили басовый усилитель, чтобы я мог стоять рядом с Ником и играть песни, когда он записывался. Дэйву было тяжело, потому что он был накачан наркотой, и возникали конфликты. Наркоману очень непросто завязать. Я завязал буквально пару недель назад, а Марти сидел на диване в комнате с микшерным пультом и учил песни, работал над соляками.

Дэйв Мастейн: Марти был таким замечательным гитаристом, что у меня наступил кризис доверия – я стал в себе сомневаться. Голоса в голове пожирали меня. Начали появляться непонятные сомнения, и меня стало накрывать. Я оставался в комнате отдыха или на кухне и чувствовал, что играю хреново. До того момента я считал себя одним из лучших гитаристов в мире, но вот пришел этот новичок – разумеется, он потрясающе справлялся с соляками, но он был не универсальным гитаристом; не ритм-соло-акустика-электро-композитором/лириком/автором песен/продюсером/звукоинженером. Всего этого он делать не умел. Только соляки нарезать. Но мой пораженный болезнью разум считал, что Марти гораздо круче меня, и я просто разваливался. Я подумал, все-таки уже много лет играю и должен быть гораздо лучше.

Я был раздосадован и обескуражен. У меня в жизни и так было немало разочарований и провалов – отец так и не вернулся, да и детство не задалось, и когда я все это переварил, то просто подумал: «А ведь именно благодаря своей игре я стал ценить себя и уважать, а теперь посмотрите на меня. Я мог бы быть гораздо лучше, но все просрал». Голоса вернулись, и они были все громче и громче: «Ты полное дерьмо. Не зря тебя выперли из Metallica. Тебе и в Megadeth делать нечего». Неудивительно, что я принялся за старое.

Дэвид Эллефсон: У нас было семь песен, и первым делом мы записали черновую фонограмму. Писали эти быстрые треки, которые напоминали наброски от руки, или же в них была общая структура песни. Каждый раз, когда мы меняли темп – а в песнях на альбоме Rust in Peace было множество довольно странных смен темпа, – записывали, останавливались, брали новый темп и вставляли в готовый кусок. Все это было очень тяжело. Мы с Дэйвом и Ником записывали черновые треки, чтобы понять правильный темп и смены. И как только закончили этот процесс, Дэйв умчал лечиться в медицинский центр Беверли-Хиллз. Я уже три недели был в завязке.

Дэйв Мастейн: В этот раз я хотел лечь в клинику. Собирался вернуться и как можно скорее встретиться с этими ребятами. Уверен, для многих было неожиданностью, что я хотел вылечиться, – я впервые опустил руки и сдался.

Дэвид Эллефсон: Дэйв, Ник, Рон и парочка других ребят поехали заценить концерт Cheap Trick в клубе Whiskey на бульваре Сансет. В тот вечер Дэйв сорвался и нажрался. Рон с Ником сказали мне об этом на следующий день и угорали с него. Дэйв действительно может вести себя довольно забавно, но в то же время это пугало; когда он падает, он не просто спотыкается – он летит кубарем. Они сказали, что он танцевал на столах, пил как черт, и где-то в душе, спустя три недели завязки, я этому радовался. Дэйв сорвался. Теперь и я могу отрываться. И я задался вопросом: «А ради чего я завязал? Ради него или себя?» Потому что мне угрожали – если не завяжешь, вылетишь из группы, – и в итоге я встал на трезвый путь и из-за негодования и обиды. По иронии судьбы спустя много лет я понял, что обида и негодование – первая причина, по которой алкоголики в завязке срываются и берутся за старое. Годом ранее, когда Дэйв вышел из клиники, я последовал его примеру. Годом позже мы с ним испытывали одинаковые ощущения, но на этот раз я знал, что должен победить это дерьмо. Я не имел права сорваться. Ради себя. Дэйв может делать, что хочет. Друг он мне или нет, в группе я или нет – я не имею права сорваться.

Дэйв Мастейн: Снова эта угроза – либо завязываешь, либо валишь из группы. Честно говоря, не помню, чтобы такое когда-либо говорил, и я никогда не ставил Дэйву никаких условий. Пластинка была почти написана. Однако у каждого – свои воспоминания.

Майк Клинк: Я начал работу над пластинкой с того, что записал барабаны с Ником Мензой. Сидел с желтым бланком и заставлял Ника играть под метроном. На каждый дубль делал пометки. Иногда Джуниор записывал черновой басовый трек. Я знал партии, но музыка усложнялась всеми этими сменами ритма и изменениями размера. Я решил записывать песни кусками, а потом склеивал пленку.

Дэвид Эллефсон: К тому времени Дэйв был в невменяемом состоянии. Он мог легко раздражиться и любил спорить. Он прервал один спор, который у нас был, когда что-то, на мой взгляд, было нечестно. «Да мне насрать, честно это или нет», – сказал он. После того как Дэйв уехал в клинику, продюсером был Майк Клинк, он отвечал за студийные сессии, но я теперь был музыкальным директором. Я знал, что делать. Я знал порядок действий и нужное направление. Мы начали запись, сидели с Ником в большой комнате в наушниках и слушали черновые треки. Разумеется, мы знали песни. Нам даже не нужно было слушать на полной громкости. Мы с Ником играли каждую песню по три раза, от начала до конца, Майк это записывал, и мы выбирали лучший дубль.

Это довольно сложный процесс. Взять, к примеру, «Holy Wars». В этой песне было как минимум три темпа, и иногда, даже если ритм звучит одинаково, в припеве мы слегка ускорялись или немного сбавляли темп. Было множество нюансов. Майк записывал на бобину. Я поражался, как ему удавалось не сбиваться. Он выбирал лучшие партии, и я понял, насколько он крутой звукоинженер. Пометки ему делать было, в общем-то, не нужно. Честно говоря, я не знаю, врубался ли он в нашу музыку. Он записал пластинку с UFO. Работал с Guns N’ Roses. Но то, что мы делали на Rust in Peace, было чем-то новым и прорывным. Мы были следующим поколением. Но он знал, как надо записывать и передать наше звучание на пленке.

Мы с Ником записывали каждый кусок по три раза, а Клинк вносил это в каталог. Мы играли следующий кусок три раза, и он снова вносил поправки. В день нам удавалось сделать около двух песен, и на это ушло около недели. Когда мы закончили, Клинк велел нам свалить и оставить его на недельку. Он хотел склеить дорожки. У него всюду лежали полоски с лентой. Со стен в студии свисали эти бобины. Это напоминало спагетти из лент фирмы Ampex, но каждая из них была старательно помечена.

Майк Клинк: На бобине не видно, что на пленке. Как только ты резал пленку, нужно было понимать, что ты делаешь, потому что легко можно потерять восемь музыкальных тактов, склеить пленку, и тогда все коту под хвост. Несмотря на все заметки, если не быть чрезвычайно аккуратным, можно все испортить. Я все пометил. Брал гвоздики и прибивал катушки с лентами к стене в студии, и неделю собирал пластинку по кускам. Это был довольно методичный процесс. Как только я склеивал все куски, приходил Джуниор и играл басовые партии. И все получалось. Я не сделал ни одной ошибки.

Дэвид Эллефсон: Спустя неделю у Майка был готов альбом. На запись черновых треков ушла неделя, неделя на барабаны и неделя на то, чтобы все склеить, а теперь я приходил и играл на басу. Мы с Майком были вдвоем. Обычно удавалось записать две песни в день. Песни были очень сложные. Поскольку мой бас был резким, выделялся и звучал четко, у меня не было права на ошибку. Нужно было исполнить свои партии точно, а было немало смен темпа. Ушла неделя. Последней мы записывали «Hangar 18», и, поскольку песня в ре мажоре, а бас можно опустить только до ми мажора, я хотел попробовать найти пятиструнный бас. Мы с Майком искали что-нибудь подходящее, но бесполезно. В итоге я использовал четырехструнный бас и четвертую струну (ми) опустил на тон ниже (ре), записал первую часть песни, а потом опять вернулся в стандартный строй, когда дописывал концовку – продолжив запись с того момента, и добил оставшуюся часть песни.

Дэйв Мастейн: Тогда было сложно найти бас с пятью струнами, но мы нашли замечательные басы компании Modulus, и на альбоме Дэвид звучит восхитительно.

Дэвид Эллефсон: Довольно часто Майк останавливался, поднимал голову и смотрел на меня. «Дэйв сегодня придет?» – спрашивал он. «Нет, наверное», – отвечал я ему. Я знал, что Дэйв в клинике, а Майк был не в курсе. Мы не хотели говорить, чтобы не напугать его во время студийной сессии.

Майк Клинк: Я записывал только барабаны и бас. Но в голове слышал, какими должны получиться песни. Я знал все куски, которые мне были нужны, пусть даже никогда их не склеивал. У меня были свои записи. После того как все дорожки были записаны, у меня, наверное, было пятьдесят катушек с пленкой, и я притащил их в студию А в Rumbo Records и разложил. Напоминало гараж с автозапчастями. Всюду лежали пленки.

Бо́льшую часть записи Дэйва не было, но я этого не замечал. Ни на что не отвлекался – я так всегда работаю. Просто делал свое дело. Приезжал в студию и начинал работать. Две недели работал над басом и был уже готов попросить Дэйва прийти и записать гитарные партии, как вдруг до меня дошло, что я его уже давно не видел. Когда мы записывали партии, его рядом не было; он всегда лежал на диване в комнате отдыха. Когда мы писали барабаны, его тоже не было рядом. Я уже две недели записывал бас с Джуниором и ни разу не видел Дэйва. Я был готов начать записывать ритм-гитару. «Где Дэйв?» – спросил я у Джуниора.

«Наверное, пора тебе уже сказать, – ответил он. – Дэйв в клинике». Вы, возможно, думаете, это была важная информация для продюсера пластинки. Но нет. Они мне не сказали, потому что не хотели злить или расстраивать.

Каждый раз, когда я заглядывал, Дэйв спал на кушетке. Мне было невдомек. Я работал со многими группами, у которых были такие проблемы, и, если это напрямую не отражалось на музыке, я даже внимания не обращал. При мне он ничего не употреблял, и даже парни из Guns N ‘Roses никогда при мне не употребляли наркотики. Ни разу. Я им с первого дня сказал, что для меня это недопустимо.

Марти Фридман: Дэйва большую часть времени в студии не было. Я считал, это немного странно, потому что он же ведь должен был быть мистером Megadeth, но его не было. Дэйв приехал и попросил в долг сто баксов. Я только пришел в группу, фактически с улицы, и он подъехал ко мне на «Мерсе» и попросил сто баксов. Мне было невдомек, потому что я был довольно наивным. Я знал, что мне нравятся эти парни, но я никак не мог врубиться в то, что они принимают наркоту. Возвращаться на улицу совсем не хотелось. Группа мне действительно нравилась, но я считал, что невероятно глупо играть в такой крутой группе и каждый раз рисковать все просрать из-за желания поймать кайф. Видимо, это сила наркотика над наркоманом, которой он не в состоянии противостоять, но я считал это слабостью. Постыдным поведением. Я никому не хотел рассказывать о собраниях АА.

Дэвид Эллефсон: Мы записали черновые треки. Дэйв снова долбил тяжелую наркоту. Он исчез в медицинском центре Беверли-Хиллз. Мы с Ником каждый день приезжали в студию Rumbo Recorders, шесть дней в неделю, чтобы записать барабаны. Весь следующий месяц Дэйв отсутствовал. Почти половину времени записи альбома Rust in Peace его практически не было.

Дэйв Мастейн: Я был настолько шокирован игрой Марти, что просто вышел на улицу и купил наркоту. Я сочинял главную пластинку в своей карьере. Почти взял себя в руки и вдруг на самом старте слетел с гонки. К счастью, я написал все песни и записал все демо. И вот снова, обдолбанный, еду в больницу. Как же такое могло случиться?

Дэвид Эллефсон: Майк Клинк продолжал спрашивать: «Вы уверены, что у вас больше нет песен?» Он всегда считал, что до полноценного альбома нам не хватает одной песни. Мы записали черновые треки. Записали барабаны. Майк все склеил. Записали бас и готовились записывать гитары, но у меня все еще был этот басовый рифф, который стал «Dawn Patrol». Я записал его, и Ник добавил к нему барабаны. У него была еще одна песня, «My Creation», которую он записал. Марти попробовал записать пару дорожек ритм-гитары. Он знал, что не до конца готов сыграть ритм-партии, потому что игра медиатором там крайне сложная и с множеством нюансов. За ритм-гитару в Megadeth отвечал Дэйв; в основном звук Megadeth исходит от его правой руки. Я знал, как сыграть свои басовые партии точно так же, как Дэйв играл риффы. Мы с ним играем синхронно на сто процентов. И пусть его не было в студии, я знал, что делать, и мог записать свои партии.

Дэйв Мастейн: Когда мы с Дэвидом познакомились, я спросил его, не хочет ли он изобрести «соло-бас-гитару». Он действительно лучший басист, которого я знаю.

Дэвид Эллефсон: За неделю до студийных сессий в марте я поехал домой к Джимми Бейну. Он был одним из моих друзей-торчков. Он сыграл на басу для Ронни Джеймса Дио и одолжил мне восьмиструнный бас. Я взял его домой, к себе на квартиру в Студио-Сити, и придумал басовую линию, которая стала «Dawn Patrol». Я играл, пока не начинали болеть пальцы. Меня мучили сомнения, потому что я только-только завязал. Хочу ли я вообще играть на басу? Но тут же пришел в себя: «Ты играешь на басу с 11 лет, а наркоту стал употреблять в 15, и все это время она мешала. От нее только одни проблемы». Это был голос Бога, и я понял, что играть на басу – мое призвание. И я хочу этим заниматься. Этой мысли хватило, чтобы я снова влюбился в игру на басу и выступал в группе.

Майк Клинк: Дэйв пропал без вести, но я не пропустил ни бита. Я продолжил запись с Марти. Изначально планировал записывать Дэйва, а потом уже Марти, но продолжил с Марти и решил, что буду записывать Дэйва, когда тот вернется. Я пригласил своего ассистента Микаджу Райана, с которым работал над пластинкой Guns N’ Roses Appetite.

Микаджа Райан: Когда я приехал в студию, бас и барабаны были уже записаны. Я приехал для записи гитар. С Майком я познакомился, когда работал помощником звукоинженера в студии Take One, где мы накладывали дорожки для альбома Appetite for Destruction. Мы три месяца дублировали инструменты, а потом вместе работали над пластинкой Lies. Он позвонил, и я приехал к нему домой. Он сказал, что ему нужна моя помощь в работе с Megadeth, потому что у него на носу другие проекты. Попросил приехать и помочь с гитарами. До этого я работал только помощником звукоинженера. Когда я приехал поработать с Майком, мы начали с Марти. Майк стал вырабатывать для Марти гитарное звучание.

Марти Фридман: Честно говоря, во время записи гитар Клинк часто отсутствовал, но, когда он находился в студии, был очень полезен, и я находился на седьмом небе. Клинк только-только выпустил мощный рок-альбом современности, Appetite for Destruction. Всего пару месяцев назад я слонялся без дела на Франклин-авеню, а теперь работал с крутейшим продюсером в мире. Он был классным. С ним было комфортно – я прислушивался к его замечаниям. Он всегда давал дельный совет и направлял меня. Но в основном мы справлялись сами, с Микаджой и гитарным техником. Когда дело дошло до записи моих гитарных партий, ничего креативного не было. Мне фактически дали делать то, что я хотел.

Дэйв Мастейн: Не стоит забывать, что Крис Поланд уже записал соло на демо Rust in Peace.

Марти Фридман: У меня были другие проблемы, о которых я не мог никому сказать, – серьезная травма руки, гораздо хуже, чем тендинит[18]. Нервы в правой руке отошли и были изранены внутри, и из мозга в руки едва поступал сигнал. Если я жал кому-то руку, было ощущение, что меня шарахнуло током. Я пришел в группу на крупном лейбле и не хотел, чтобы о моей травме кто-либо знал. Врач сказал повесить гитару на гвоздь, иначе руку могло парализовать. Он не понимал, что я записывал этот альбом. Я решил узнать второе мнение, проконсультировавшись со спортивным врачом, и она сказала, что первый врач, вероятно, прав, но она знала, что с музыкой я завязывать не собираюсь, и старалась минимизировать травму. Я каждый день в течение пары месяцев ходил на сеансы терапии. Врач советовала играть по минимуму; никаких разминок, никаких бренчаний. Рекомендовала укладываться в пару дублей, просто записать партию и валить домой. Но это совершенно не в моем стиле. Мне нравится записывать много дублей. Нравится проживать партии и думать о том, что я играю, пробовать разное и что-то изменять. Но врач велела играть как можно меньше.

Так я и делал. Когда я не играл, часто приходилось носить на руке эластичный бандаж. И чтобы не палиться перед ребятами, я носил толстовку, что днем в Лос-Анджелесе выглядело довольно странно. В итоге я не смог больше молчать, потому что приходилось прикладывать лед. Пришлось им сказать, что я прикладываю к руке лед, потому что это выглядит безумно. Я не сказал, насколько все серьезно, но они и не спрашивали; гитаристы вечно мудрят с руками и пальцами. Но я помнил установку врача – играть как можно меньше, записать свои партии с первого раза, не засиживаться и ехать домой.

Не думаю, что это сильно сказалось на моей игре. Это значило, что я больше не мог вникать в детали и вносить изменения. Мой предыдущий альбом с Cacophony был проработан до деталей, с мощной гитарой, чрезвычайно современным, с нестандартными решениями, весьма техничным и необычным, в стиле Филиппа Гласса – и под влиянием Стравинского. Сложная музыка, которая требовала много внимания к деталям. К счастью, структура песен Megadeth была ближе к попсе – куплет, припев и соло – и сильного внимания к гитарным партиям не было. Главное было передать энергетику, и обычно лучше всего это получается сделать с первых нескольких дублей. Результатом я остался доволен, хотя было бы гораздо лучше записывать свой первый крупный альбом в более дружелюбной обстановке.

Микаджа Райан: Клинк нарулил Марти звук, и мне оставалось только записать все гитарные партии. Я был совершенно не в теме. О Megadeth я знал очень мало. Металл не слушал и об этой музыке ни черта не знал. Также не был в курсе, что происходит с группой. Марти был новичком, поэтому не всегда знал, что должен делать. Ему приходилось звонить утром Дэйву в клинику и спрашивать, как должна выглядеть песня. У Марти, вероятно, были идеи, но нужно было узнать у Дэйва.

Дэйв Мастейн: Когда я впервые лег в клинику, я не знал, чего ожидать. В этот раз все было иначе; я был уже ветераном. Знал, что ты приходишь, тебя лечат от зависимости, и ты возвращаешься к работе. Теперь я уже знал, что делаю. Знал все медицинские термины, все препараты. Знал, что побледнею, потому что ел много сладкого. И знал, что мне что-то понадобится для кровяного давления – возможно, клонозепам или клонидин. Знал, что понадобятся успокоительные препараты вроде мидазолама, это жидкий диазепам, или что-то вроде гидроксизина. Они работали над тем, чтобы избавить меня от зависимости, сколько бы времени это ни заняло. Боканегра был рядом и следил за тем, чтобы все проходило гладко. Как только все закончилось, я вернулся в студию и приступил к работе.

Дэвид Эллефсон: Спустя месяц Дэйв вышел из клиники. Мы переехали в студию В, и я с изумлением наблюдал за тем, как он начинает работать над «Holy Wars». Он месяц не играл на гитаре, а последний раз, когда играл, был под кайфом. Он стал разогреваться и слегка утратил форму. Он всегда записывался в стерео, одну дорожку – по левому каналу, а вторую – по правому, дублируя партию. Как только он начал заполнять дорожки, он словно порхал. Было слышно эмоции. Кстати говоря, ближе к концу песни струны резонируют и чувствуется напор.

Дэйв Мастейн: Соло для «Holy Wars» я записал с первого дубля. Это наша самая популярная трэшевая песня, и, вероятно, в ней одно из моих лучших соло, и я не знаю, почему мы его оставили. Мы слышали от Ангуса Янга из AC/DC, что он добивается своего гитарного звучания, врубая Marshall на «десятку», а между стеной колонок стоит микрофон. Отсюда получается этот ужасный рев. Когда я это попробовал, гитара заревела, будто ее пытают. Я начал играть, и была парочка заглушенных нот, и момент, где струны резонируют, не очень приятный, но получилось здорово. Я решил, что этот кусок в песню не войдет.

Майк Клинк: Несмотря на то, что я склеил пластинку, они были потрясающими музыкантами. Видя, как Мастейн играет эти ритм-партии с невероятной точностью, слыша, как Ник Менза исполняет все эти переходы, а Джуниор рубит на басу невероятно быстро, я был поражен, что они на такое способны. Это была бесконечная нотная атака на большой скорости. Марти был таким мелодичным, что соляки ему давались легко. Каждое его соло было для меня настоящим уроком игры на гитаре. Даже с той скоростью он мастерски демонстрировал запилы. Разумеется, ему нужно было порепетировать, но он был словно лыжник, без проблем спускающийся с горы. То же самое я чувствовал, когда слышал его соло.

Дэвид Эллефсон: Первой песней, которую спел Дэйв, была «Holy Wars», и, ее же он спел последней, когда еще употреблял. Теперь же, выйдя из клиники, он, может быть, чувствовал себя немного неуверенно, но приехал и начал петь. Его голос был тонким и скрипучим, но сердитым и внушительным. Я надеялся, что это будет пробный дубль, но в итоге мы оставили его на записи. И это первое, что вы слышите от Дэйва на альбоме Rust in Peace. Вокал идеально передал наше состояние – шедевр, который мы создали во мраке тяжелого наркотика, а теперь записывались абсолютно чистыми.

Майк Клинк: Когда Дэйв вернулся из клиники, его переполняла энергия. В 10 утра мы с Джуниором играли в теннис. Запись начинали часов в 11–12. Когда Мастейн вернулся из клиники, первое, что его интересовало, можем ли мы начинать запись в 8 утра. Я сказал ему, что нет. Даже если бы я не играл в теннис и не спал бы в 8 утра из-за детей, я не готов в такую рань приступать к работе над чертовой метал-пластинкой. Дэйв решил ничего не портить. Но просыпался рано. В нем кипела энергия, и он был готов к работе. Я думаю, он хотел восполнить свое отсутствие в студии. Может быть, в клинике он привык вставать рано, и к 10–11 часам для него уже проходило полдня, но он не делал из этого проблему, и мы продолжили работать в обычном графике.

Майк Клинк: Мы уже практически добили пластинку, как вдруг позвонил Эксл. Оставалось записать парочку соло и несколько вокальных дорожек. Не то чтобы я уехал на следующий день; был переходный период. Но я собирался продюсировать пластинку Guns N’ Roses Use Your Illusion; и никто не сомневался, что альбом станет настоящей сенсацией.

Дэйв Мастейн: Я ошивался за студией Rumbo, когда Клинк подъехал на заднюю парковку, где мы выгружали оборудование, и ошарашил нас новостью о том, что ему позвонил Эксл и скоро Майк будет вынужден нас покинуть.

Дэвид Эллефсон: Мы все уже давно записывали Rust in Peace, как вдруг Эксл внезапно выдал: «Я готов; давай работать». И вот тогда Майк забил на Rust in Peace и свинтил.

Майк Клинк: Они хотели кого-нибудь пригласить и врубить ему треки. Сводить пластинку пригласили Дэйва Джордена. Мне нравится его работа. Я послушал первый альбом Jane’s Addiction и подумал: «Каким бы крутым я ни стал, до него мне все равно не дорасти». Вот так мне понравилась пластинка. Я подумал, Дэйв Джорден идеально бы подошел для того, чтобы закончить альбом Megadeth. Он провел в студии два с половиной дня, сидел на стуле, пытался познакомиться с группой, но с Дэйвом не срослось по нескольким причинам.

Микаджа Райан: Пластинку должен был продюсировать Дэйв Джорден. Он продержался около четырех дней. Мастейн подошел ко мне и сказал, что Дэйвов слишком много.

Дэйв Мастейн: У каждого из нас свои воспоминания о том, сколько продержался Джорден. Его наняли на проект, и он был в студии, наверное, минут 15, прежде чем я его уволил. Я вошел в комнату с микшерным пультом, и там сидели Клинк с Джорденом. Они собирались вместе работать над пластинкой. Это было бы бесподобно. Но я вошел к ним в комнату, и там сидел Джорден, курил сигареты, ел сосиску с соусом «чили», и в студии воняло как в баре. Сам я не курю, и мне не понравилось, как Джорден начал проект, придя в комнату с микшерным пультом, и взял на себя контроль. Я сказал: «Да ну на хер, я не собираюсь это терпеть». Я сказал: «Дверь вон там!», и он вышел. Больше я его не видел, а жаль, потому что он классный и очень талантливый продюсер.

Майк Клинк: Мы искали того, кто мог бы свести альбом, и пригласили Дэйва Джордена. Но его поведение и характер ребят не устроили. Я привел Микаджу Райана, чтобы он мне помогал. Я работал с ним на нескольких альбомах и знал, что на него можно рассчитывать. Он не был продюсером, но умел доделать за другими. Честно говоря, там и доделывать-то было почти нечего, поэтому он идеально подошел на эту роль. Мы провели несколько месяцев, вместе работая над другими пластинками, поэтому я сразу же обратился к нему за помощью.

Микаджа Райан: Они мне фактически швырнули песни, как собаке кость. Никого, кроме меня, там не было. Майк Клинк нарулил Марти Фридману звук, а закончить процесс должен был я. Я записал все гитары для Марти и Дэйва, а потом – вокал и бэк-вокал.

Дэвид Эллефсон: Майк долго говорил Дэйву, что нам нужна еще одна песня для пластинки, он включил ему две песни, которые придумали мы с Ником. По какой-то причине Дэйву понравилось, что я сделал с басовой партией, и он написал текст к песне, которая стала «Dawn Patrol». Я считал, это прикольно, что баллада на Rust in Peace придумана на басу. В тот момент мы с Дэйвом не знали, как быть друзьями. Не знали, как найти общий язык. Мы оба были в завязке, поэтому все могло быть еще хуже, чем когда мы долбили, потому что раньше мы всегда могли притереться. А теперь, когда мы были в завязке, как себя вести? Что делать с чувствами? Не молчать? А если я скажу, не станет ли еще хуже? Вероятно, я чуть больше фильтрую базар; Дэйв не такой. Мы с ним начали спорить по поводу «Dawn Patrol». Мне всегда было интересно, а что, если он поместил «Dawn Patrol» на пластинку только из-за дружбы со мной? Не знаю. Я считаю, это правильный выбор и классная песня.

Микаджа Райан: Когда Дэйв Джорден уехал, а Мастейн с Клинком ушли, остались только мы с Марти. Мы дублировали партии, и я эти песни совершенно не знал. Да и металл не слушал. Но сам был гитаристом, а гитары – есть гитары. У них шесть струн, и нужно зажать определенные аккорды. В гитарах я разбирался. Я считал, что мне по силам продублировать дорожки. Но это было безумие. Меня фактически бросили на амбразуру и сказали: «Вот материал. Сделай как можно лучше». Никто мне не помогал. Пришлось довериться интуиции.

Марти Фридман: Я записал соло для песни «Holy Wars». Клинк был в тот день в студии, и ему понравилось. Мне жутко не понравилось, но кто я такой, чтобы спорить с Майком? Меня это беспокоило. Я позвонил Дэйву, Джуниору и Клинку. И всем соло нравилось. Я был единственным, кому оно не зашло. Но я достал всех настолько, что мне разрешили подправить. Я подправил, и тот вариант оставили, поэтому я, наконец, остался доволен результатом. Я работал и с менее скрупулезными продюсерами. А не нравиться мне может многое: проблемы со строем, фразировка, не хочется оставлять это потомкам. Всегда умнее послушать продюсера, чем быть тупым гитаристом. Все зависит от значимости продюсера, студийной сессии и моей роли в определенном сценарии. Но на тот момент я осмелел и уламывал продюсера разрешить подправить соло. Я рад, что он согласился, и мы оставили именно второй вариант.

Микаджа Райан: От Майка не было ничего слышно. Он был по горло занят с Guns N ‘Roses. Несмотря на то, что я его ни видел, ни слышал, он все равно поддерживал. Оплачивал мою работу, и мы продолжали запись.

Дэйв Мастейн: Не хочу обидеть Майка, он классный парень и замечательный продюсер, но во время записи он решил поиграть во взрослого дядю – просто взял и свалил. В середине проекта. Если вдаваться в подробности, довольно быстро понимаешь, что ни один человек не чувствовал ответственность. Одни вкладываются больше других, но как бы мне ни хотелось сказать, что все сделал я сам, все же работали мы коллективно.

Микаджа Райан: Майк позвонил и сказал, что сводить пластинку будет Макс Норман, и мне надо прислать Максу пленку в студию Grey Room, где я был ассистентом, поэтому очень хорошо знал это место. Макс, разумеется, был британским продюсером, хорошо известным благодаря работе над двумя первыми альбомами Оззи Осборна, Blizzard of Ozz и Diary of a Madman. Я отвез пленку, все объяснил и показал Максу. Сказал ему, что от него требуется, и оставил сводить альбом. Я вернулся домой в ожидании следующей работы, и через пару дней раздался телефонный звонок – это был Макс. Он сказал, что не может ни до кого дозвониться, чтобы заценить сведенные треки, и хочет, чтобы я приехал и послушал. Я сказал, что приеду. Пытался дозвониться до остальных, но все как сквозь землю провалились.

Дэйв Мастейн: После того, как Майк ушел, остались только мы с Микаджой. Макс приехал только на сведение. Я фактически сказал: «До свидания, Майк. Привет, Микаджа; до свидания, Микаджа. Привет, Макс». Не помню, чтобы эти парни были со мной в одной комнате.

Макс Норман: Я приехал в студию Rumbo Recorders, чтобы поговорить с Майком Клинком. Рядом со студией А была бильярдная, куда я и вошел. Дэйв катал шары с Дэвидом Эллефсоном. Вошел Клинк, и они назвали его «Мягким Майком». Он сказал мне не обращать внимания. Я посмотрел на него и сказал: «О’кей». Майк объяснил, что ему нужно заниматься с ребятами из Guns N’ Roses. Пластинка Megadeth была почти готова, и им просто нужен был человек, который все разрулит и доведет дело до конца.

Мы фактически договорились, что мне заплатят. Я несколько раз работал в студии One on One в Северном Голливуде, поэтому мы ее забронировали. Как входишь, в правом крыле находится маленькая комната для сведения. Мы пришли и стали микшировать альбом. Я работал весь день, и ближе к вечеру приезжал Дэйв. Он слушал, давал пару комментариев, и мы дорабатывали.

Дэйв Мастейн: У Макса был интересный подход – ничего подобного мы раньше не делали. Я бы никогда не подумал, что можно записать тарелку, замедлить, а потом развернуть. Мы сделали это между песнями. Когда «Rust in Peace» закончилась и начиналась вторая часть, «Polaris», в середине мы ударяли по тарелке и замедляли. Если послушать «Over the Mountain» со второй пластинки Оззи Осборна, там тарелка звучит как шипение душа, а потом начинается песня. Я спросил Макса, что это, и он сказал, что он бил по тарелке, а на записи замедлял. Я подумал, что реально круто было бы сделать это задом наперед, и чтобы звук нарастал. И мы поместили этот кусок прямо туда, где начинается рифф в «Polaris».

Микаджа Райан: Я не знаю, где был Дэйв. Я его не видел. После того, как мы закончили накладывать гитары и вокал, я ничего не помню. В следующий раз я видел его только в самом конце, когда Макс должен был доделать пару мелочей – Дэйв хотел запихнуть записанный задом наперед звук тарелки. Это был единственный раз, когда я его видел во время сведения, совсем чуть-чуть в самом конце процесса. Больше я Дэйва не видел.

Макс Норман: Дэйв думал, я знаю, как с помощью всех этих «олдскульных» трюков разобраться со склейками, и сказал, что хочет записать тарелку задом наперед. Я в то время записывал множество альбомов и уверен, что где-то мы схитрили, перевернули пленку и запустили задом наперед, записав реверберацию в обратном направлении. Довольно стандартные приемы для того времени.

Микаджа Райан: Майк записал барабаны и сделал склейку из разных дублей, поэтому использовал одну партию с одного дубля, а другую – с другого, и в плане звучания была разница – отличался звук рабочего барабана. Максу пришлось немало времени провести за эквалайзером, пытаясь сделать так, чтобы барабаны звучали одинаково.

Макс Норман: Майку очень нравилось резать пленку, и на 24 дорожках очень много чего порезано. Мне стало это очевидно, когда я начал слушать сведенный материал, и перед припевом рабочий барабан полностью исчезал. Я быстро понял, что этот рабочий барабан отличается от того, который записан в куплете, – возможно, разные дубли, или просто по нему не так хорошо ударили, и записан, видимо, чуть на другом уровне. Пришлось повозиться, приклеить на другую дорожку, автоматизировать переключение, а потом снова ставить в очередь перед припевом. И такого было предостаточно. Пришлось потратить немало времени, чтобы стабилизировать дорожки. К счастью, это отразилось только на барабанах. Не назвал бы это огромной проблемой, но мы потратили немало времени на то, чтобы все выровнять.

Микаджа Райан: Я приехал в студию, и Макс включил мне сведенные треки. Я послушал и сказал что-то вроде: «Думаю, нужно больше барабанов» и «гитару нужно сделать немного громче. Может быть, вокал тоже?» – небольшие поправки. Макс исправил, и мы ждали, пока еще кто-нибудь послушает и утвердит, но никого не было, и мы просто забили и оставили так. Макс был классным. Сводил он потрясающе, и я был впечатлен его работой. Мы доделали, и альбом был готов.

На следующий день после концерта в Антриме, в Северной Ирландии, где я выдал со сцены свой комментарий про «идею», мы выступили в клубе Rock City в Ноттингеме, Англия, и я начал сочинять тексты к песне «Holy Wars». Она стала одной из наших самых крутых и известных. Мы даже закрываем ей наши концерты. Раньше мы открывали ей наши шоу, пока Винни Пол, барабанщик Pantera, не предложил начинать с «Hangar 18». Мне его идея понравилась, поэтому мы передвинули «Holy Wars» в конец. Первый куплет родился сразу же после концерта в Антриме:

Затем я упоминаю библейское пророчество, где говорится, что до возвращения Антихриста и Мессии в Израиле настанет мир.

Да, прямо здесь, Ирландия может стать твоей родиной. В середине песни я перечисляю тех, кто пытается промыть нам мозги с помощью пропаганды – судья, пастор, продавец, ученый, палач. На этом этапе песня останавливается, и после небольшого акустического проигрыша начинается вторая часть – «The Punishment Due». Здесь я смотрю глазами Фрэнка Касла из «Карателя», антигероя комиксов Marvel, который мне нравился. Он – наемный убийца, не знающий жалости. Его жестокое безразличие – к своим работникам и врагам – учит его не реагировать на их приговоры. И все это приводит к кульминационному выводу. Сначала я пою о том, что они сделали с Фрэнком Каслом, превратив его в еще более жестокосердного человека:

Последняя строчка всегда вызывает бурю эмоций на концертах. В первых рядах трясут головой, пропевая слова до «еще одна ошибка, довольно ошибок». Это своего рода ключевая реплика песни, после чего начинаются гитарные выкрутасы. В этой песне гитарная игра тяжелая и запутанная. Здесь почти полифонический ритм, довольно сложный, но одновременно петь и играть – все равно что гладить живот и бить себя по голове. Попробуйте.

Никогда не знаешь, откуда появится песня и куда заведет. Зачастую они начинаются в совершенно разном темпе. «Holy Wars» поначалу была гораздо медленнее. В студии мы ее значительно ускорили.

Клип был важен для раскрутки песни. Мы сняли крутое видео. Режиссерами выступили Бенджамин Стоукс и Эрик Зиммерман, два продюсера из Чикаго, которых мы назвали Власом и Еником[19]. Клип получился классным, за исключением одной маленькой детали. Нам неслабо потрепали нервы, смеясь над тем, что мы играем с голым торсом, но, когда на экране появился маленький игрушечный танк и выстрелил облаком дыма, я был вне себя от ярости. Ничего более идиотского я еще не видел и попросил Власа и Еника это убрать. Я негодовал, когда увидел, что танк оставили. Видимо, эту чертову хрень придумала чья-то девушка, поэтому игрушечный танк остался в клипе.

Эта песня занимает особенное место в сердцах наших поклонников. По сей день, когда кто-нибудь дает мне подписать гитару, я играю вступительный рифф к «Holy Wars» и спрашиваю, что это. Всегда срабатывает. Это наш «Detroit Rock City»[20].

Многие часто сравнивают «Hangar 18» с песней Metallica «The Call of Ktulu» на альбоме Ride the Lightning. Структура аккордов одна и та же, хотя играются они в другой последовательности. Но ведь обе песни написал я, поэтому и аккорды одинаковые. Сыграно по-другому, но очень похоже на «The Call of Ktulu», которая изначально называлась «When Hell Freezes Over».

Но «Hangar 18» появился еще раньше. До Metallica у меня была группа Panic, и мы играли эту песню, но тогда она называлась «N2RHQ». Я был в аэропорту и увидел хвостовой киль самолета с номером N2RHQ. Я решил, что это значит: «В нашей штаб-квартире». Как круто. И решил написать песню о цели назначения в открытом космосе, нашей штаб-квартире.

Это все взято из фильмов «Трон», «Звездные войны», «Звездный путь». Ангара-18 сначала в песне не было, но в ней было все, кроме этой ключевой фразы.

Мы в то время слушали много комедийных записей, и мне нравился Джордж Карлин с его оксюморонами – гигантская креветка, военная разведка, деловая этика – вот оттуда я и взял строчку про военную разведку.

После второго куплета в «Hangar 18» настало время показать гитарное мастерство. Я смотрел рекламу по телеку про ВМС (военно-морские силы) США, где показывали субмарину, а внутри моряки танцуют под музыку, которая раздается откуда-то снизу. И мне запомнился этот энергичный рифф. Я взял гитару и начал играть, пока не придумал вторую часть «Hangar 18», где вступает гитарное соло.

Как только мы перешли к соло и стали меняться соло-партиями, получилось, что играет Марти, Марти, я, Марти, я, Марти, я. И пока мы продолжили передавать эстафету, я решил, что стоит ускорить песню. И в конце каждого соло была фраза, после которой мы всякий раз увеличивали темп.

Я смотрел множество фильмов про Вторую мировую войну, а потом, к своему удивлению, заметил в хэви-метале военный менталитет. Провел некую параллель. И эта тема реально стала интересовать представителей высшего эшелона «Большой четверки»[21]. Новое металлическое ополчение. Также речь шла о времени, когда Том Круз снялся в фильме «Рожденный четвертого июля» о парализованном ветеране вьетнамской войны Роне Ковике.

Также я всегда брал пример с президента Джона Ф. Кеннеди, пусть даже мне было всего два года, когда его убили. К тому моменту, как я стал подростком, я уже пожил при Никсоне, Форде и Картере, и настало время встать на учет на военную службу. Мы с другом сходили на почту и положили друг другу в почтовый ящик повестку, чтобы убедиться, что мы это сделали. Я скептично относился к войне в других государствах – Корея, кажется, тогда угрожала? – а к политике и вовсе был равнодушен. Но я знал, что восемнадцатилетние парни управляют этими дорогущими авианосцами, командуют кораблем и по-прежнему ходят по струнке. И мне вдруг пришло в голову, что эти мальчишки жертвуют жизнью, но при этом должны стричься.

Я уже был свидетелем того, как совет ветеранов войны относился к моему отцу. Я видел, как многие из этих ребят возвращались настоящими зомби, особенно ветераны вьетнамской войны, а власти плевали им в лицо. Никаких парадов.

Но песня была о Второй мировой войне и поражении Третьего Рейха. Несмотря на то, что мама немка, я не антисемит, поэтому вряд ли хотел об этом написать. Для меня это скорее было наблюдением за окончанием Второй мировой войны.

Я хотел, чтобы вступление звучало так, будто сержант-инструктор выкрикивает приказы, как Рональд Ли Эрми в роли сержанта артиллерии Хартмана в фильме «Цельнометаллическая оболочка». Мы с группой исполнили выкрики, команду и ответ. Я взял строчку «Война – это мир» из книги Джорджа Оруэлла «1984».

Я переделал рекламу по ТВ про армейские резервы, которые обещали, что, пойдя в армию, ты «можешь стать настоящим героем». И в конце я атакую строчкой Джона Ф. Кеннеди.

Риффинг в песне один из самых сложных на альбоме. Вначале взрывается сумасшедшей скоростью – вероятно, быстрее я тогда играть просто не мог, – и это почти ловушка для пальцев. Очень сложная техника, но здесь важна точность, а не скорость. Если играть быстро, собьешься с ритма. Есть возможность сыграть ровно, где красивый переход, и там я в любом случае не смог сыграть быстрее. В песне присутствуют резкие военные партии с каденциями на рабочем барабане и легкий ритм, а потом быстро переходят в молниеносные соло. Фэны любят петь эту часть в конце, когда я говорю: «Пленных не брать, умей за себя постоять», – мы всегда говорим это несколько раз. Это мой девиз. Когда меня просят дать жизненный совет, я всегда говорю, что нельзя никому позволять на себе ездить.

Я жил на студии в Верноне. Соорудил себе чердак и положил туда матрас, а над головой повесил лампу. У меня были электронагреватель и жестяная кружка, я мог кипятить воду и готовить горячий тодди[22]. Иногда я поднимался на чердак с какой-нибудь девахой, а иногда оставался у нее, но зачастую просто читал перед сном. Это было время одиночества.

Одна женщина покупала порошок у одного моего знакомого. Я время от времени ездил с ней, чтобы достать наркоту и немного долбануть. Деваха эта становилась белой и пушистой, мы ехали к ней домой и развлекались. Утром она просыпалась на работу и всегда говорила мне, когда надо уйти, чтобы не столкнуться с соседом по комнате, когда тот проснется. Я вставал, варил себе кофе и уходил, как она просила.

Вот там-то я и наткнулся на книгу «Мастер пяти магий», которая меня крайне заинтересовала. Написанный Линдоном Харди и опубликованный в 1980-м, этот научно-фантастический роман, первый из трилогии, рассказывает о приключениях Алодара на земле Проколон, и он стремится отличиться, чтобы заслужить руку и сердце королевы Вендоры.

Я прочитал книгу, но я не плагиатор, хотя книга оказала на меня огромное влияние. Я даже не использовал те же пять магий; придумал свои. Песня – это фактически сочетание книги и фильма 1981 года с участием Рутгера Хауэра и Мишель Пфайфер, «Леди-ястреб», романтической истории с использованием пяти магий и магической силы зла. Но в начале песни наш герой находится в поисках этих сил.

И одна часть берется из книги, про крылатого дракона, и это единственная строчка, которую я стащил – парад монахов в серых одеяниях, и непорочные девы оседлают крылатых демонов. Она вообще ни о чем. Просто мне показалось, что звучит прикольно.

И, несмотря на то, что эти пять предметов индивидуальны, все они одинаковые. Это все магия, но разная. Они похожи, но в то же время и нет. К концу песни есть мелодичная часть, где я как бы вопрошаю и отвечаю вместе с колдуном:

Я не знаю, кто он. Я никогда не говорил, хороший это колдун или плохой. Но потом слышно его голос. Я хотел добавить гротесковый звуковой эффект. Мы попробовали несколько трюков, а потом я просто сложил руки ковшиком и говорил, и получился этот замечательный зловеще-дьявольский звуковой эффект. Это и был мой мелкий зловещий чувак – мои руки. Руки зла.

Каждый раз, когда я пою песню, представляю, как он говорит с Мерлином. Я не знаю, почему не раскрыл карты и не назвал его по имени – возможно, в первом черновике назвал, – но не сделал этого на альбоме.

Заметьте, когда он говорит, кто во грехе живет, он ждет, и когда я говорю, во лжи будет жить, ответа не следует. Почему? Он плохой парень, а я теперь хороший? У меня пять магий, и я охочусь за лордом бездны, поэтому, очевидно, я хороший парень, но с кем я разговариваю? И я ли это? Это Нарцисс? Или это эхо? Что это? Я не хочу быть каким-то долбанутым и чересчур нравственным чуваком, но мне реально нравится Эзоп, и он всегда интересно заканчивает свои сказки. Я не хотел, чтобы кто-нибудь думал, что черная магия – это хорошо. Меня эта тема много лет уничтожала. Многие знали, что я занимался колдовством, но никогда не хотел, чтобы об этом трубили на каждом углу.

Я думал, что знаю, о чем эта песня. Но потом до меня дошло, что я написал метафору для тяжелого наркотика, а не про свои отношения.

Любому, кто принимал наркоту, знакомы эти ощущения.

Тут я вспоминаю, как меня, словно змея, укусил наркотик или какой-то человек. В этот момент я не мог сказать, о ком конкретно песня. И в итоге я все же пришел в себя. Большинство моих песен начинаются с рассказа протагониста, столкнувшегося с невзгодами и бедами, к финальному куплету одолевшего врагов и вышедшего победителем. В истории есть мораль; и здесь снова сказка Эзопа.

Последняя строчка появилась, потому что ее произносил мой нарколог, Джон Боканегра. Жизнь – водоем, зайди в него. Джон оказал на меня огромное влияние на пути к завязке, но песни он не писал. Однажды он приехал к нам с Эллефсоном и сказал, что написал тексты и хочет, чтобы мы их использовали. Получилась хрень. Я не хотел ему об этом говорить, не знаю, может быть, он прикалывался, но он написал: «Такая большая луна за облаками». И я ему сказал: «Оставайся наркологом и больше не пиши».

«Lucretia» – предмет споров и дискуссий. Многие хотят знать, кто такая эта Лукреция. Мне говорят, я неправильно написал ее имя. У них разные мнения насчет этой песни, но все они не правы. Я написал эту песню о том, что сам себе придумал и назвал Лукрецией. Я даже не знаю, кто это. Я все придумал и могу писать ее имя, как мне хочется.

Я вспоминал как влезал в дома, долбил наркоту, отрывался и куражил. Прятался от всех. Еще мне напомнили про мой чердак в студии, куда я мог сбежать и спрятаться от мира. И потом в песне такие строчки:

Когда я был мелким, комик Джонатан Уинтерс в своей передаче залезал к себе на чердак и рассказывал обо всем дерьме, которое там хранил. Полагаю, это было некое физическое изображение всего, что творилось в его башке. У него была плюшевая змея. И я представил себя у него на чердаке со всем этим безумным дерьмом и плюшевой змеей, плюшевым мангустом, и они сидят друг перед другом, а между ними – хрустальный шар. И закончил я песню так:

Я заканчиваю тем, что Лукреция качается в кресле, потому что представляю пожилую бабушку, но, будучи цыганкой на чердаке, она на все плевать хотела.

Пока я увлеченно слушал новость о попсе вроде «Forever Young Girl», новом сингле с альбома Полы Абдул, который, как утверждали, она не пела, «Tornado of Souls» родилась после болезненного расставания с моей невестой Дианой, пока я лежал в клинике в Беверли-Хиллз – мы встречались шесть лет. Моя болезнь была настолько сильная и разрушила все, что я любил, – и всех. Особенно девушку, на которой хотел жениться. В итоге мы так и не смогли найти общий язык. Мы могли ладить какой-то период времени, но все заканчивалось ссорами и скандалами. Я считал, что мы друг о друге сильно заботились, но почему-то не могли быть вместе. И я подумал, что в этом вихре страстей мы всегда считали себя куда безопаснее. Не знаю, почему мы придумали эту фразу.

Песня родилась после разрыва с Дианой, пусть даже гитарист Крис Поланд приложил руку к некоторым более поздним версиям, а кто-то решил сравнить трек с песней Timbuk 3, «The Future’s So Bright, I Gotta Wear Shades». Это было фактически письмо, которое я написал Диане, потому что не смог бы порвать с ней, даже несмотря на то, что очень этого хотел.

Эту басовую линию написал Дэвид Эллефсон. Простой рифф, который меня поначалу не впечатлил. Честно говоря, я считал его каким-то убогим, но он засел в голове. И однажды утром, посмотрев на ночь фильм с Жаном-Клодом Ван Даммом «Патруль времени», я проснулся от кошмара и накидал текст к песне «Dawn Patrol». И попросил Эллефсона сыграть мне этот рифф еще раз.

Ближе к окончанию записи Rust in Peace мне было невдомек, что Эллефсон на альбоме ничего не сочинил, но в прошлом это приводило к серьезным разногласиям. На многих альбомах был один трек, где каждый числится как композитор, поэтому у всех была своя доля авторского гонорара.

Он снова сыграл мне эту партию, и я сделал аранжировку для демо. Я стал бормотать поверх трека, как псих из будущего, как в фильме, и в конце искаженным голосом я говорю, что мы тратим свое время как кроты. Свой безумный образ я срисовал со сцены фильма «Охотник на оленей», где крысы загнаны под шлем и грызут желудок раненого солдата, и в «1984» у главного героя перед лицом – клетка с крысами. И мысль о том, что тебя могут сожрать крысы – или любое другое дикое животное, – сводит с ума. И я не боюсь, что это случится со мной, но в голове засел этот жуткий образ. Фактически это моя интерпретация Megadeth в будущем и всех тех, кто наделен властью.

Rust in Peace… Polaris [Коррозией покройся с миром[23]… Поларис]

Когда появилась Metallica, мы с Хэтфилдом и Ларсом часто колесили по шоссе вдоль побережья тихого океана. Ездили из округа Ориндж в Хантингтон-Бич, потому что там была вся тусовка и собирались все мои друзья. Я ходил в школу в Хантингтон-Бич. И постоянно гонял туда автостопом. Там мне впервые понравилось выступать на пивных вечеринках. Мы ездили с одной тусовки на другую, бухали, угорали и смотрели, как выступают остальные. Меня вставляла живая музыка. Когда на тех вечеринках свет в доме выключался, а на усилителях, мерцая в темноте, загорались маленькие красные лампочки, я был очарован.

Было это еще до прихода в Metallica и до того, как я сколотил свою первую группу Panic. В группе были только мы с барабанщиком Дэйвом Хармоном. У Дэйва была барабанная установка, на которую я запрыгивал и играл. Вот так родился барабанный бит к песне «Rust in Peace», и если послушать барабанный ритм, он совсем мальчишеский.

Я написал под этот бит гитарный рифф, и впервые сыграл в джазовом стиле. Мне нужно было, чтобы рифф следовал ритму, и я использовал особенную последовательность нот, впервые попробовав сложное утонченное написание песен. Рифф был придуман еще до Panic. Я сыграл эту песню на одной из тех вечеринок, и местная группа почти ее выучила. Много лет спустя, пока я ехал по шоссе с Дэвидом Эллефсоном, по радио я слышал, как песня вернулась ко мне сквозь годы от той же группы. Они даже назвались Child Saint, как и первый вариант песни. И надо отдать им должное, после того, как я пожаловался, они песню выкинули.

Но «Rust in Peace» родилась у меня после сна. Я ехал по шоссе, особенно когда проезжал центр очистки воды возле Ньюпорт-Бич. Это здание служило центральным элементом во сне, и там были противотанковые «ежи» – огромные металлические балки в форме икса. Во сне я увидел, как дети залезают на этих «ежей» перед водными башнями. Еще там были потрясающие бетонные трубопроводы, на которых дети катались на досках. И я представил, как скейтеры спиралью спускаются по этим трубам, где с помощью граффити написаны названия групп.

Песня «Rust in Peace» во многом о ядерном противостоянии, холодной войне. Мы в то время все еще находились в холодной войне. Многие подростки, которые сегодня только открывают для себя Megadeth, не знают, что это было за время и как близко мы были к тому, чтобы все накрылось медным тазом, поэтому некоторое волнение в тексте им не понять. «Поларис» посвящена самой ракете, боеголовке, и трек простой, в нем практически ничего нет. Лирики слишком много, педантичный ритм, дублирующий гитарный рифф и немного приводящий к гипнозу. И каждый раз, когда эта партия проходит через рифф, появляется еще одна короткая фраза. Постепенно она превращается в сложное вокально-гитарное упражнение.

Песни, состоящие из двух названий, стали фирменной фишкой Megadeth. В самом начале у нас была «Killing Is My Business… And Business Is Good», и всем понравилось. На следующей пластинке я придумал «Peace Sells… But Who’s Buying?». А на третьем альбоме – «So Far, So Good… So What!». Нам это подходило.

Дэвид Эллефсон: В преддверии выхода Rust in Peace наш менеджер Рон Лаффитт был фактически закулисным диспетчером – пробивал связи и стратегически пытался заново впихнуть Megadeth на лейбл Capitol Records и EMI за пределами Северной Америки. Slayer пригласили нового менеджера Рика Сейлза, и Рон с Риком планировали совместный тур с участием Slayer и Megadeth, что было для нас обычным делом. Мы еще в 1985-м выступали со Slayer в маленьком клубе L’Amour в Бруклине. Давно с ними знакомы. Мы репетировали в студии Power Plant – все это время мы не сидели без дела – и они предложили прокатиться в конце лета/начале осени, примерно в сентябре 1990-го, когда выйдет альбом. Турне хотели назвать «Битва титанов».

Может быть, название придумал Дэйв. Оно подходило. С кинокартиной у нас никаких проблем из-за прав не возникло. Мы собрали крутой состав: Slayer и Megadeth в роли двух хедлайнеров; Testament, у которых тоже вышел альбом под названием Souls of Black; и Suicidal Tendencies, которые также слегка изменились и выпустили Lights, Camera, Revolution! больше напоминающий смесь металла с панком, а не панк из Венис-Бич. В этом составе в сентябре и октябре мы собирались прокатиться в основном по аренам и большим концертным залам Европы.

Зная, что гастроли на носу, в конце весны Рон отправил нас с Дэйвом в промотур по Европе. Первой остановкой был Кёльн, Германия, где в нашем отеле остановился Майкл Шенкер. В том году я уже немного успел узнать Майкла, потому что мы с ним числились в коммуне трезвенников. Он – замечательный парень, очень приятный, и мы с Дэйвом огромные поклонники его творчества. Двери лифта открываются, и выходит Майкл. Я познакомил его с Дэйвом. Это был один из тех моментов, когда я реально стал послом Megadeth. Дэйв был знаменитостью и ходил с охраной, а я был более дружелюбным парнем – деревенским мальчишкой из Миннесоты. Так раньше в группе были распределены роли.

Дэйв Мастейн: Когда мы с Дэвидом Эллефсоном поехали в Европу и начали давать пресс-конференции, мы охренели. У всех ехала крыша, почти так же, как у меня. Только я не подавал вида. Я еще никогда не чувствовал такого интереса со стороны прессы к нашей группе и музыке – это было сродни наркотику. Опьяняющее состояние.

Дэвид Эллефсон: Мы были сами по себе. В каждом городе или стране находился какой-нибудь представитель лейбла EMI, который встречал нас и водил по окрестностям. В Великобритании это была Вэл Джейнс. Она была как воспитательница. Успела поработать с Iron Maiden, и у нее был внушительный послужной список. Ей палец в рот не клади. Она никогда не церемонилась и рубила правду-матку.

Дэйв Мастейн: Местный представитель EMI был в каждой стране. В Великобритании Вэл Джейнс была не столько пресс-атташе, сколько нашим менеджером. Группой руководил Рон Лаффитт, но опыта в Европе у него не было, поэтому мы наняли Вэл Джейнс. С ней было здорово.

Дэвид Эллефсон: Мы прекрасно съездили в Италию, и мы с Дэйвом даже видели пизанскую башню и собор в Милане. Промотуры – это прикольно, потому что путешествуешь налегке, с комфортом, первым классом/бизнес-классом, и каждый вечер щедрый ужин от лейбла. Сидишь весь день и фактически болтаешь о себе, группе и новой пластинке, пьешь кофе и пытаешься справиться с акклиматизацией. Мы с Дэйвом были в завязке и впервые видели Европу трезвыми глазами – в отличие от вылазки в Касл-Донингтон в последний раз.

Мы впервые с Дэйвом полетели одни, оставались в номерах отелей и не притрагивались к мини-бару. На самом деле Рон сделал так, чтобы во избежание соблазна к нашему приезду ни в одном мини-баре не было алкашки. Он учился под руководством Тима Коллинза, который был менеджером Aerosmith. Рон обучался приемам и трюкам, которые использовал Тим, чтобы помочь парням завязать и гастролировать трезвыми. И, разумеется, дома в Лос-Анджелесе у нас с Дэйвом был свой нарколог, Джон Боканегра, которому мы время от времени звонили и докладывали, что все в порядке.

Дэйв Мастейн: В Европе мы посещали собрания АА, и было прикольно, но тяжело. Ты заселялся в номер отеля, и иногда в мини-баре стояло какое-нибудь дерьмо. Было тяжело, потому что ты в Европе, далеко от дома, и тебя одолевает непреодолимое желание. И мучает не сам процесс принятия наркоты или ощущения от этого, а именно желание.

Дэвид Эллефсон: Во время той поездки мы увидели готовую иллюстрацию обложки Rust in Peace, и я вышел из себя, потому что автором всех песен был указан Дэйв Мастейн. Я был в шоке, потому что помог написать несколько песен на пластинке. Еще меня удивило, что сопродюсером был Дэйв Мастейн, хотя я в студии провел больше времени, чем он.

Рон Лаффитт встал на мою сторону, и мы в итоге сгладили этот конфликт. Мне нужно было учиться справляться с эмоциями и проблемами на трезвую голову. Раньше мы с Дэйвом постоянно срались из-за денег и авторства. Хорошо, рядом был Джон Боканегра. Иногда он созывал собрание, чтобы мы выговорились, а он нас примирял. Помогал нам открыться друг другу, зная, что таким образом можно будет решить проблему без кулаков.

Марти Фридман: Песни в Megadeth обычно сочинялись так: у Дэйва был рифф, и он играл его со мной, Джуниором и Ником. Мы были для него аккомпанементом, и пока он работал над риффами, ему было удобно, что мы играли вместе с ним и добавляли свои идеи. Сам он ничего полностью не писал; не было такого, что он придумал рифф, аранжировку и сказал: «Вот вам песня, учите ее и записывайте». В творческом процессе участие принимали все четверо – и мы воплощали идеи Дэйва в жизнь.

Дэйв Мастейн: Было видно, что группа начала разваливаться. Все конкурировали за авторство. Трек «Rust in Peace… Polaris» был написан, еще когда я играл в Panic, как и «N2RHQ», который потом стал «Hangar 18», однако ребята были убеждены, что эти песни написали они. Демо были готовы; песни были написаны. Самое неприятное для них – признать, как мало они достигли сами.

Марти Фридман: Раньше лишить человека авторства, на мой взгляд, было несправедливо, потому что, когда ты единственный автор песни, это говорит о том, что ты песню придумал, сам ее написал, остальные музыканты сыграли ее и записали такой, какой ты ее придумал. Но дело было не в этом. У Дэйва была возможность послушать эти риффы, которые рождались прямо при нем, и он менял их и работал над ними, придумывая аранжировки, но все это время рядом были мы.

Дэйв Мастейн: Ага, конечно.

Марти Фридман: Но мне было в кайф находиться в группе, и я не собирался нагнетать обстановку. Меня все полностью устраивало – так в Megadeth было принято, первые три альбома и всю работу, которую они проделали. Парни прошли огромный путь, чтобы оказаться на вершине. В некотором смысле я пожинал плоды, сам при этом ничего не привнося, поэтому подумал, что это и есть самый приемлемый вариант. Так что я был рад поработать с Дэйвом, и он сочинял эти риффы, но я при этом не получал авторства. Хотя, если говорить про написание песен, я считаю себя важной и неотъемлемой частью процесса, однако информация в буклете этого не отражает.

Дэйв Мастейн: Всего пару глав назад Марти пел мне дифирамбы о том, как у меня были написаны эти песни до его прихода в группу. Эти песни были придуманы постепенно, некоторые я сочинил еще в Panic. На переизданиях видно, что были демозаписи, на которых сыграл Крис Поланд. Марти, кстати, исполняет гитарные соло, очень похожие на те, которые я попросил сыграть Криса Поланда.

Я поместил эти демо на переиздания, чтобы у Криса тоже было авторство, но в итоге он подал на меня в суд, и после такого поступка двери Megadeth навсегда оказались для него закрыты – заколочены гвоздями.

Ребята почему-то вбили себе в голову, что, если я работал над риффом и остальные музыканты находились со мной в одной комнате, значит, их имена должны быть среди авторов. Все началось с Ника. Он сказал, что достоин быть в числе авторов на любой песне, которую я играл, если он был со мной в одной комнате, и ему даже не надо было сидеть за установкой. А чего бы тогда не послать чек парням с телевидения, которые тоже сидели со мной в одной комнате?

Дэвид Эллефсон: Мы вернулись домой из Европы, сразу же пошли репетировать и стали готовить концертное шоу в поддержку альбома.

Дэйв Мастейн: Марти нужно было выучить старые песни. Как только он пришел в группу, снова появилась атмосфера коллектива. Чак и Джефф были классными ребятами и шикарными музыкантами, но с ними мы никогда не ощущали себя группой. Я не говорю про то, что ты не мог отпить у кого-нибудь пивка. Но когда мы выходили на сцену с Ником и Марти, чувствовалась какая-то магия. Эмоции лились через край. Мы начинали ощущать себя группой, и это стало заметно. Когда мы добились успеха, и все четверо где-нибудь появлялись, не было ощущения, что в группе Дэйв Мастейн, Дэвид Эллефсон и два других парня. Раньше мы были двумя Дэйвами. Теперь же мы были группой.

Дэвид Эллефсон: Примерно в то же время, вернувшись домой в США, мы узнали, что поедем разогревать Judas Priest в рамках их тура в поддержку прорывного альбома Painkiller. Дэйв и вокалист Judas Priest Роб Хэлфорд собирались сфоткаться для обложки японского журнала. Мы поехали в студию аренды инструментов на бульваре Сансет в Голливуде, чтобы встретиться с Робом, где Judas Priest снимали клип на песню «Painkiller», и встреча с ним была большим событием, потому что я дико котировал Judas Priest. Unleashed in the East стала определяющей и прорывной пластинкой, благодаря которой я подсел на хэви-метал. После Boston, KISS и Van Halen и американского рока я видел Unleashed in the East, и, наконец, узнал, что такое настоящий хэви-метал. Я – огромный поклонник Judas Priest, поэтому встреча с Робом была для меня значимым событием, и обе группы стали дружить.

Дэйв Мастейн: Увидев Роба, я был впечатлен, и пацан во мне говорил: «Это же Роб Хэлфорд!» Мне нравилось наблюдать за Гленном Типтоном, потому что он повлиял на меня как на гитариста, к тому же я был фанатом Judas Priest, поэтому встреча с Робом Хэлфордом стала огромным событием. Пришлось идти в другое здание, чтобы сделать пару снимков для фотосессии. На мне была футболка для кикбоксинга, а Роб был в длинном кожаном пальто с хромированными кольцами до самого пола – металл во плоти! «Присты» были одной из самых первых настоящих метал-групп, которые я слушал. Кстати, я слушал альбом Sad Wings of Destiny в клубе «Бриллиант», в Калифорнии, когда жил с сестрой и ее мужем, начальником полиции, в Стантоне, штат Калифорния. Он вошел в комнату и дал мне пощечину. Услышав Хэлфорда, он психанул. Поэтому было интересно встретиться с парнем, за которого я схлопотал пощечину.

Дэвид Эллефсон: Также во время нашей подготовки к туру мы сняли клип на «Holy Wars» в ангаре для самолетов. Причина, по которой мы в клипе без футболок, не в том, чтобы выглядеть как горячие жеребцы; стояла адская жара, было лето, и мы были насквозь мокрыми. Я ходил в качалку, но, когда завязал с наркотой, весил, наверное, 83 кг, и у меня был лишний вес. Усердно работал, тренировался три-четыре раза в неделю, ходил в зал, правильно питался и реально хотел сбросить, но в клипе все равно выглядел немного пухловатым, поэтому кадр вытянули, чтобы я выглядел худее. Говорят, то же самое сделали с Энн Уилсон в популярном на то время клипе группы Heart.

Дэйв Мастейн: Мы хотели снять клип в старом ангаре, зайти внутрь и просто дать жару на сцене, и поэкспериментировать с клетками, цепями и металлическими прибамбасами. К тому времени, как мы сняли первый дубль, футболку на мне можно было выжимать. Костюмер не могла высушить футболку ко второму дублю. Я был в хорошей форме, потому что занимался кикбоксингом с Реактивным Бенни. Свисающих по бокам жировых складок у меня не было. Я спросил ребят, как они себя чувствуют. Дэвид Эллефсон сказал, что ему нормально. Он выглядел отлично. Марти меня убил. «Ты просто огонь, чувак!» – сказал он.

Дэвид Эллефсон: Прежде чем мы поехали в Европу после клипа на «Holy War», отыграли пятидневный тур по Южной Калифорнии, чтобы немного разогреться. Это были клубы, театры, маленькие площадки, где мы могли оторваться, обкатать программу, сработаться с техническим персоналом и запустить механизм. И было круто. У меня до сих пор есть друзья, кто помнит те шоу. Мы были скрупулезны во всем, пробегались по деталям песен и сета. Все были крайне воодушевлены, потому что мы создавали что-то новое, и, казалось, возможности наши безграничны, потому что мы были в завязке, у нас был замечательный менеджер, и мы чувствовали себя сплоченной командой – как четыре брата, мыслящие в одном направлении. Мы знали друг про друга все. Никто ни от кого ничего не скрывал. Это не шоу Дэйва и троих парней с улицы. Мы были квартетом, настоящей группой.

Марти Фридман: Шоу были потрясающими. Группа жгла напалмом, да и публика не отставала. Ничего подобного я еще не делал. Я был во многих группах и отыграл немало концертов, но никогда не видел настолько яростно положительной реакции. Тур прошел с успехом, но «разминочные» концерты в Калифорнии превзошли мои ожидания. Публика была просто оглушительная. Толпа слетала с катушек. И так и должно быть. После концертов у меня звенело в ушах. Мы доказали, что понимаем друг друга без слов. Мы пребывали в боевом настрое. В нашей цепи не было ни единого слабого звена; все было совершенно естественно. Мы вышли и отыграли, и все прошло как по маслу. Что же дальше? Химия в группе была запредельная.

Дэйв Мастейн: Это было великолепно. Наконец-то мы вместе выступили на публике, и это было похоже на сон. Мы инстинктивно знали, где кто должен стоять на сцене. Чувствовали друг друга кожей, как хоккеисты, которые отскакивают от бортов. Можно было откинуться назад, и обязательно кто-нибудь подстрахует. Ты подбегал к микрофону, и кто-нибудь стоял рядом и подпевал. Мы были как стая птиц. В последний раз в группе ощущалась эта химия и взаимопонимание. И кто бы к нам ни приходил после Марти и Ника, Дэвид Эллефсон проявлял все больше недовольства и раздражался, поэтому становилось ясно, что неприятности не за горами.

Дэвид Эллефсон: Когда мы поехали в Европу, где стартовал тур «Битва титанов», было несколько важных моментов. Во-первых, мы уплотнили и почистили нашу сцену. Все наши усилители стояли за экранами, которые мы соорудили. С огромным задником с иллюстрацией обложки Rust in Peace декорации выглядели впечатляюще. Зная, что мы будем играть на огромных аренах в Европе и вернемся домой на тур с Judas Priest, мы сооружали бюджетные декорации, их было легко двигать, но выглядели они весьма внушительно. Дэйв и Марти стали использовать педальную клавиатуру Bradshaw и оставлять на сцене. Они могли сами включать свои гитарные соло и управлять эффектами. Megadeth всегда были технологически продвинутой группой. В отличие от эры гранжа, которая появилась после нас, где была педаль Electro-Harmonix, консольное оборудование и все педали, мы считали себя живой группой, и эта механическая технология должна работать с панели. Мы намеренно решили усовершенствовать сцену и внешний вид группы.

Во время тура мы, разумеется, не употребляли. Мини-бары в номерах отелей опустошали еще до нашего приезда, но еще мы много занимались спортом, особенно мы с Дэйвом. Ник и так был в форме. Марти от природы был стройным. Но мы с Дэйвом помешались на фитнесе, а также ходили на собрания АА на программы из 12 ступеней. И все это во время гастролей.

Дэйв Мастейн: Тур «Битва титанов» был прикольным и очень успешным, но начали круто. Мы были в Лос-Анджелесе и собирались сфоткаться для обложки журнала Rolling Stone. Там должен был быть я, Том Арайа из Slayer, Чак Билли из Testament и Майк Мьюир из Suicidal Tendencies. Это должен был быть либо разворот, либо обложка. Майк Мьюир решил не приезжать, и я психанул, поскольку знал, что снимок на обложку или разворот накрылся. Я что-то сказал об этом в интервью, и Майку это не понравилось, но мне было плевать. Мы начали поливать друг друга грязью в прессе, и мне стало грустно, потому что я котировал Suicidal Tendencies. Майк сказал одному журналисту в Европе, что я, может быть, и кикбоксер, но он бандюган, и многие бы заплатили кучу денег, чтобы увидеть, как мы бьем друг другу морду, а не исполняем музыку.

В туре был мой сэнсэй, потому что я собирался сдавать на черный пояс по укидокан[24]. Я позвонил Бенни «Реактивному» Уркидезу и спросил, что делать. Он сказал: «Просто подойди к нему, Дэйв, и будь откровенен, посмотри на него взглядом добермана и скажи, что с точки зрения бизнеса его идея не очень хорошая, и если ему так хочется выяснить отношения, вы, ребята, можете это сделать, когда вернетесь домой в “Реактивный Центр”, наш центр кикбоскинга и додзе». Я нашел Майка Мьюира. Задержал дыхание, подошел и сказал ему. Он посмотрел на меня. Я подумал: «О, нет, сейчас начнется». Но он меня удивил. «А знаешь что, Мастейн? – начал он. – Я тебя очень уважаю, потому что ты пытаешься не слететь с катушек и не употреблять». Он рассказал мне, что у друга проблемы с наркотиками, и Майк оценил, что я подошел, желая уладить вопрос. Я подумал: «О, ну, слава богу». И мы стали друзьями.

Марти Фридман: Я считал, что в Европе мы как следует оторвемся, потому что всюду будут телки, но развлекся я только в самолете, когда летел из Лос-Анджелеса в Лондон. Со мной в салоне была горячая турчанка, и мы с ней зажгли прямо в туалете. В Европе публика на 99,9 процентов состояла из чуваков, поэтому ни о каком дебоше и разврате можно было не мечтать. Вот облом. А я так надеялся и верил!

Сами концерты были потрясающими. Это был классный состав, все группы находились на пике карьеры, и для меня все это было в новинку, ведь несмотря на то, что прежде я играл во многих коллективах, я никогда не был в туре сразу с несколькими титанами жанра, не говоря уже о том, что сам не играл в крутой группе. Пришлось научиться вести себя иначе – стать более замкнутым и необщительным, что мне было совершенно не свойственно. Нужно было соответствовать имиджу группы. Все команды были крутыми, и не было никакой конкуренции, но все, безусловно, старались быть главными. Мы считали себя таковыми, но иногда я смотрел выступление Slayer и задумывался. Slayer обладали этой демонической магией, которая наполняла зал замечательным зловещим звуком. И я бы хотел, чтобы у нас тоже так было. Может быть, иногда они очаровывали и завораживали больше, чем мы. Но в целом мы были в ударе, какими бы зловещими они ни были, нам было все равно, потому что мы набрали бешеный темп.

Дэйв Мастейн: На одном концерте я прошел под занавесом, залез на ступеньки подиума на сцену и впечатался лицом в световую конструкцию. Европейская пресса решила, что мне прописал Чак Билли из Testament. Ходили слухи, что мы хотим набить друг другу морду, но на самом деле я оказался крайне неуклюжим. У меня на носу возле переносицы висел кусок мяса размером с ластик, и я помазал рану и затолкал кусок мяса обратно. Жгло адски. Но шрама не видно. Только когда я обгораю на солнце, появляется красная точка. Я не говорю, что выгляжу как индианка с красной точкой на лбу, но поначалу рана была очень чувствительна к солнцу. Все говорили: «Да ему, наверное, Чак Билли прописал». Ага, конечно. Просто надо быть внимательнее, вот и все.

Дэвид Эллефсон: Финальным концертом в Европе стало выступление на старой лондонской арене «Уэмбли», и это была достойная концовка. Было круто выступить на легендарных площадках. Мы дебютировали в Лондоне в туре Peace Sells в Hammersmith Odeon. Наш последний концерт в Англии был в Касл-Донингтоне. В туре «Битва титанов», за день до «Уэмбли», мы выступили в бирмингемском NEC, поэтому отыграли много крутых шоу. Дэйв пригласил вокалиста Diamond Head Шона Харриса на сцену исполнить с нами «It’s Electric», а потом мы закрыли концерт песней Sex Pistols «Anarchy in the UK». Прилетели домой и в течение нескольких дней отправились в Канаду, где и начали гастроли с Judas Priest.

Тур начался на восточной стороне Канады, и мы проехались по всей стране, отыграли как минимум пять или шесть концертов, а потом оказались в Сиэтле. На Хэллоуин мы выступали в Ванкувере. Турне завершилось прямо перед Рождеством. В январе 1991-го мы провели с Judas Priest еще три недели, но катались уже по Восточному побережью, выступив в Пафкипси, Нью-Йорке и его окрестностях. Было круто.

Дэйв Мастейн: На гастролях мы с ребятами из Judas Priest стали ближе. Организовывали сбор продуктов на благотворительность – каждый вечер отдавали двести проходок за кулисы фэнам, которые приносили четыре с половиной килограмма нескоропортящейся еды – к примеру, стручковой фасоли. И вдруг ко мне подошел Хэлфорд и подарил брелок с Бартом Симпсоном. Он узнал, что мне нравятся «Симпсоны», и в присутствии всех передал мне этот маленький подарок. «Симпсонов» тогда еще показывали в «Шоу Трейси Ульмана», и сериала не было. На следующий день я приехал на площадку, а в гримерной возле шкафчика лежат носки с Бартом Симпсоном. Потом Роб вешал на дверь постер «Симпсонов». В следующий раз он подарил мне телефон с Бартом, и я сказал Робу, что пора завязывать – мне все это дерьмо с Бартом не нужно, да и потом начнут говорить. Занятный, конечно, был тур.

Дэвид Эллефсон: Мы прекрасно ладили. Я сдружился с гитаристом Judas Priest Кеном Даунингом. Роб Хэлфорд каждый день дарил подарки, и все знали, что он – гей. Роб узнал, что Дэйву нравится Барт Симпсон, и каждый день дарил Мастейну что-нибудь с Бартом Симпсоном: телефон, носки. Было до смешного неловко. Роб – замечательный парень, и я уверен, что это лишь проявление дружбы. Но было прикольно.

Марти Фридман: Каждый металхэд любит Judas Priest, и поехать с ними на гастроли было настоящей мечтой, да к тому же в поддержку одного из их лучших альбомов. Они были невероятно дружелюбны, зависали с нами, смотрели наше выступление. В отличие от Европы, всюду было полно телочек, и мы чувствовали себя Mötley Crüe. Для меня это всегда было важным элементом. Я не хотел давать кому-то себя дурачить. Особенно, когда пробуешь на вкус свои первые масштабные шоу. Мы выступали на аренах, ночевали в дорогущих гостиницах – «Континенталь», «Хаятт», «Времена года» – и тусовки были гораздо приятнее, чем в туре «Битва титанов» в Европе, но на сцене мы понимали друг друга без слов. Наш сет-лист был короче, потому что мы были на разогреве; в лучшем случае играли час. Тур прошел фантастически, и в Штатах мы стали еще круче и успешнее. Всем нравились Judas Priest – группа вернулась с размахом, – и у Megadeth вышел замечательный новый альбом Rust in Peace. Концерты проходили с оглушительным успехом, наш механизм не давал сбоев.

Дэйв Мастейн: В рецензии журнала Rolling Stone нам поставили четыре звезды, и сам автор Роберт Палмер немного прокатился с нами в туре. Он всю ночь сидел перед автобусом и играл на флейте, а мы сидели в хвосте салона и пытались вырубиться.

Дэвид Эллефсон: Мы регулярно появлялись в передаче MTV «Бал башкотрясов». Европейская музыкальная пресса о нас постоянно писала. «Новый и трезвый Megadeth» – пестрили заголовки. Мы были смелыми и не стеснялись этого. Новый день, новый Megadeth, новая группа, новая пластинка, новый состав, и мы настолько горячие, что готовы расплавить вам лицо.

Группа была невероятной. Мы впервые выглядели и мыслили как братья, как группа. Слушали одну и ту же музыку. Марти считал, что тебе либо нравились Led Zeppelin и Aerosmith, или же KISS и Black Sabbath, Дэйв с Ником больше фанатели по Zeppelin/ Aerosmith, а мы с Марти – по KISS/Sabbath. Это было особенно замечательное время. Мы круто выглядели, подтянутые и в хорошей форме, особенно для метал-команды. Увидев наши клипы по MTV, на концерты стали приходить девушки. Они приходили на наши шоу, и за кулисами мы себе ни в чем не отказывали.

После того, как я завязал, в финансовом плане ситуация была хуже некуда. Я не платил налоги, потому что все бабки спускал на наркоту. Налогов накопилось на 70 000 баксов, и для меня это было все равно что 7 лимонов. Наш новый коммерческий директор договорился, что часть моего недельного заработка будет уходить в счет долга. Мои кредитки были порваны, и у меня были космические счета. Дэйв одолжил мне 5000 баксов, которые ему отстегивали ребята из Metallica, и помог покрыть расходы. Предыдущему менеджеру с периода So Far, So Good… So What! я задолжал 5000 баксов. Это был настоящий крах.

В тур Rust in Peace я поехал без кредитных карточек. Группа получала 500 баксов в неделю, плюс 15 баксов в день в Европе, поэтому особо не разгуляешься. Мы оставили гитарного техника Марти Фридмана Тони ДеЛеонардо, который пришел с ним в день прослушивания. Оставили его в штате и платили 750 баксов в неделю. Техники получали больше нас. Но все медленно оживало и приходило в действие.

Дэйв Мастейн: Было ощущение, что мы догнали не только Anthrax и Slayer, но и Metallica. И, если говорить об иерархии «Большой четверки», некоторых из них мы, вероятно, даже опередили. В то время эта хрень была невероятно важна. Все мы между собой конкурировали. Я считал, что альбом Rust in Peace был крайне важен для нашей истории и места в «Большой четверке».

Дэвид Эллефсон: Мы отправились снимать клип на песню «Hangar 18», потому что нам был нужен еще один сингл. «Holy Wars» был уже заезжен до дыр. Его крутили на протяжении тура «Битва титанов» и гастролей с Judas Priest. Мы долго колесили с концертами. Группа была слажена. Выглядели мы замечательно. Звучали тоже. Мы поехали в студию Water and Power Plant в Сан-Педро и сняли клип. Вышло довольно дорого; у нас был пластический грим, актеры, пришельцы. В финальной сцене была телега с четырьмя канистрами, напоминающими обложку Rust in Peace, и в каждой – участник группы. Мы должны были открыть глаза с контактными линзами и выглядеть как мертвецы. У меня с детства прекрасное зрение. Я никогда не носил очков и не мог запихнуть в глаза линзы. Мы пытались, но я просто не мог этого сделать. Решили, что все остальные будут с закрытыми глазами. Дэйв с Ником открыли глаза с линзами – Ник и в жизни носил линзы, – а мы с Марти глаза закрыли.

Дэйв Мастейн: Режиссером клипа «Hangar 18» выступил эксперт по спецэффектам Пол Боингтон, и он был невероятно крут. Он придумал миниатюры. Соорудил сцену, которая была, наверное, метров шесть, и установил ее на краю обрыва высотой, возможно, 18×18 метров и, может быть, до пола было метров 25. Добавьте к этому еще высоту сцены, и я смотрю с высоты 30 метров. Он поместил меня прямо возле края, и я очень нервничал. Если бы я тряс башкой и свалился бы оттуда, я бы разбился насмерть. Еще меня заставили надеть контактные линзы для финальной сцены, где вся группа находится в криогенном баке, и вы видите, как миниатюрных участников группы увозят на тележке. Разлили объемно-скульптурный грим, который выглядел немного безвкусно, как неудавшиеся кадры «Звездного пути», но тогда лейблы тратили на клипы огромные бабки; «Hangar 18» обошелся нам в 300 000 баксов.

Марти Фридман: Мы снимали «Hangar 18» дважды, так как что-то случилось с пленкой – ее случайно стерли. Это был длинный клип, и я не хотел сниматься второй раз. Меня вообще раздражало, что надо снимать клипы. Мне нравилось выходить на сцену и выдавать шоу. В то время я считал это бесполезной дополнительной работой. Теперь было мало того, что мы крутая рок-группа; нужно было брать визуальными образами.

Дэвид Эллефсон: После этого, в конце января 1991-го, мы отправились на фестиваль Rock In Rio II в Бразилии. Хэдлайнерами были Guns N’ Roses, которые были невероятно популярными; тремя годами ранее на фестивале в Касл-Донингтоне они были жалкой, подающей надежды группой из Голливуда, а теперь стали чуть ли не Rolling Stones своего времени. Еще в составе были Judas Priest, Queensrÿche и бразильская метал-команда Sepultura. Промоутеры поставили после Sepultura и прямо перед нами какую-то поп-группу Labao, которых фанаты со свистом прогнали со сцены.

Марти Фридман: MTV относились к нам как к звездам, устраивали тусовки в отеле и вечеринки возле бассейна. Было весело. Так любят отрываться многие крутые группы. На концерты приходило много народу. Не было видно конца зала. Ты видишь лишь беснующуюся толпу.

Дэйв Мастейн: Я был в завязке и наслаждался жизнью. Многие ребята из Guns N’ Roses помогали нам в нашем шоу, и это было крутое, мать его, шоу – пришло 140 000 человек. Мы впервые выступали перед такой публикой, и было довольно страшно. Мы слышали, что до нашего выхода на сцену погибли два человека. Один пытался протолкнуть фэна через забор, и его застрелил полицейский офицер не при исполнении. Проблема была в том, что убитым оказался пожарный, тоже не при исполнении. Второй человек умер, свалившись с трибуны стадиона.

Марти Фридман: Решили запихнуть в сет как можно больше песен, поэтому играли их в два раза быстрее. Мы подумали, если поднять темп до десяти или пятнадцати ударов в минуту, уместится еще одна песня. В духе школьной группы, и мне это нравилось. Мы словно почувствовали себя школьниками. Понимали друг друга без слов. Я помню, мы играли это дерьмо еще быстрее, чем на альбоме, но казалось, что на нервяке из нас перла энергия, и получилось превосходно.

Дэвид Эллефсон: После фестиваля Rock in Rio мы вернулись домой и впервые выступили на телевидении в передаче «Вечернее шоу Арсенио Холла», где сыграли «Hangar 18». И сразу же после шоу отправились в аэропорт Лос-Анджелеса и улетели в трехнедельный тур по Новой Зеландии и Австралии после чего проехались с гастролями по Японии. Между прочим, это был наш первый тур по Австралии. А закончили мы кампанию тремя концертами в маленьком клубе Pink’s Garage в Гонолулу.

Дэйв Мастейн: «Шоу Арсенио Холла» нам понравилось, потому что этот чувак врубался в нашу музыку. Он сказал: «Эта группа вышибает мозги». Он был модным чернокожим парнем с голливудским телешоу, поэтому мы не ожидали, что он нас пригласит. Но было приятно, что он оказал нам такую поддержку.

Марти Фридман: Все знали, что я повернут на Японии и японках, и парни никогда меня не дослушивают, пока мы туда не попадем. Это была финальная часть тура, и каждый день в Австралии меня подъебывали насчет того, что будет в Японии. Однажды я уже там был с бывшей группой, и это было настоящее безумие, поэтому я знал, что, если поеду с Megadeth, будет еще круче. Так и получилось. Это было нечто. Шоу проходили на ура. В Японии мальчишек и девчонок на концертах примерно поровну, поэтому можно лишь представить, какие там были увлекательные «любовные» похождения. Также я подружился с множеством замечательных музыкантов, еще когда ездил в Японию первый раз с группой Cacophony. Я подружился с представителями музыкального бизнеса, журналистами, фотографами – кого там только не было. Это был крайне успешный тур – как в музыкальном, так и в личном плане.

Дэвид Эллефсон: На Гавайях Дэйв сделал Пэм предложение, и спустя два дня они сыграли свадьбу. Мы остались с ним на его свадебной вечеринке. Свидетелем был Джон Боканегра.

Дэйв Мастейн: Прежде чем мы уехали из Японии на Гавайи, я купил охренительный жемчуг в местном торговом районе, куда меня отвел представитель Toshiba EMI. Пэм занимала все мои мысли. Таких чувств я не испытывал ни к одной бывшей девушке. Прилетев на Гавайи, я позвонил своему коммерческому директору и попросил купить кольцо с бриллиантом в форме жемчуга – я слышал, Пэм о таком говорила – и привезти на Гавайи. Я пригласил своего менеджера, его секретаря, своего спонсора, своих трех сестер, отчима Пэм, маму и ее брата. Попросил Джона Боканегру быть моим свидетелем. Я считал, это круто, когда свидетель на твоей свадьбе – грабитель банка. Пэм понятия не имела, что я замышляю.

Пэм Мастейн: Он расстался со мной, перед тем как поехать в тур, и я могу его понять, но я девушка принципиальная, и для меня расставание означает расставание. Я сказала, что в конце месяца переезжаю, и пусть каждый живет своей жизнью. Он звонил в течение месяца, но я не брала трубку. Я переводила на автоответчик до последнего дня месяца. Когда он позвонил после полуночи, и я услышала его эмоциональное сообщение: «Где тебя черти носят?», взяла трубку и сказала: «Мы расстались, ты разве забыл? Тебя это больше не касается». Дэйв ответил: «Я пытаюсь связаться с тобой. Я был на гастролях и понял, что не могу без тебя. Хочу тебя увидеть. Встретимся на Гавайях?»

Я встретилась с ним на Гавайях. Я даже не знала, что он задумал, но на Гавайях никогда не была, поэтому решила съездить и посмотреть. Когда Дэйв добрался до отеля и постучал ко мне в номер, я только вышла из душа и была мокрая. «Какие планы на следующие несколько дней?» – спросил он.

Я начинала злиться: «Какие планы? А не ты ли попросил меня приехать?» Начинала выходить из себя, но Дэйв тут же меня прервал. «Ты выйдешь за меня?» – спросил он.

Дэйв Мастейн: Я пошел к ней в номер, и она только вышла из душа, замотанная в полотенце. Я знал, что кольцо скоро приедет, и коммерческий директор вместе с ним. Знал, что приедут все родители, семья и гости, и все остальные, поэтому спросил Пэм: «Что делаешь во вторник?» Она ответила: «С тобой буду, а ты что думал?» Я спросил: «Выйдешь за меня?», и снова был в игре.

Пэм Мастейн: Я даже не знала, что и думать. Словно чека была выдернута. Нужно было что-то ему ответить. Я знала, что люблю его, – не хотела любить, но ничего не могла с собой поделать. Я этого совсем не ожидала. Никогда не раздумывала о свадьбе. Мыслила совершенно по-другому и никогда не хотела от кого-то зависеть; меня это чертовски напугало. Я тренировала фризских лошадей, и этих животных не обманешь, иначе реально можно пострадать. Учишься обращать внимание на знаки, поэтому я всегда видела людей насквозь, и меня было очень сложно обмануть. Я всю жизнь тренировала лошадей, и они многому меня научили. Если лошади что-то не нравится, плевать, насколько ты талантлив, или что ты от нее хочешь, – она к себе не подпустит. Но Дэйв очень умный, и у него добрейшее сердце, он интуитивно чувствует людей. Дэйв настолько глубокий, что невозможно передать словами…

Если ты хоть немного разбираешься в жизни, то знаешь, что некоторые события случаются лишь раз. И я знала это. Было сложно это отрицать, и в «момент прозрения» я сказала «да». У меня было два дня, чтобы найти платье. Мы должны были пожениться на Гавайях, потому что Дэйв находился в середине тура. Роспись у нас должна была быть через месяц, дома, когда он вернется.

Дэйв Мастейн: Если я чего-то хочу – я делаю. Нам нужно было найти священника, сдать анализ крови, а мне – найти смокинг и свадебное платье для Пэм. На Гавайях большинство свадебных платьев были не ее размера или формы. Не пойми меня неправильно. Там полно красивых девушек, но они просто не такой комплекции, как Пэм. В итоге я выбрал себе серебристый блестящий смокинг, в котором выглядел, будто собираюсь на дискотеку, а не на свадьбу. Ноги были похожи на две гигантские пластинки жвачки Wrigley’s Spearmint.

Коммерческий директор прилетел и привез кольцо. Спонсор тоже прилетел. Мальчишник мы отмечали в стриптиз-клубе. Скука смертная. Я был в завязке и пил безалкогольное пиво. Смотрел на бутылку, и там было полпроцента алкоголя. Я начал подсчитывать: сколько нужно выпить, чтобы приравнять к одной обычной бутылке? Я подсчитал, что нужно выпить 12 бутылок, и, если выпью 24 бутылки, это будет две обычных – тогда, может быть, немного взбодрюсь, но проще вставить катетер и облегчить задачу.

Мы нашли пастора. Закончили с документами и провозились с ними гораздо дольше, чем я думал. Местом выбрали прекрасный зеленый парк на базе в Панбоул – также известный как «Бриллиантовая голова» – на острове Оаху, к востоку от Вайкики. Оаху – тот самый вулкан в начале телешоу «Гавайи 5–0».

Пэм Мастейн: Мы поженились на базе Даймонд-Хэд. Его сестры, моя мама, моя 90-летняя бабушка прилетели на самолете еще до того, как он сделал мне предложение. Дэйв все организовал. Даже его коммерческий директор привез с собой то самое кольцо. Я понятия не имела, что намечается свадьба.

Дэйв Мастейн: Все думали, что свидетелем будет Эллефсон или, может быть, Рон Лаффитт, но я выбрал Джона Боканегру, потому что он был крутым чуваком. Мы лежали на пляже, нежась под гавайским солнцем, ждали Пэм, шутили с ребятами, я отгонял прочь последние минуты сомнений, и вдруг подъехал белый лимузин, и вышла Пэм. Выглядела она еще красивее, чем раньше – чем кто-либо. Меня поразило, что гавайская трава на фоне ее платья была настолько темной, что отдавала синевой. Я всегда был без ума от Пэм – даже когда она была моей девушкой и невестой, – но теперь я впервые видел ее в качестве жены, и выглядела она потрясающе.

Мы произнесли клятвы, сели в машину и вернулись в отель. Когда мы отъезжали, первой песней по радио была «The Living Years» группы Mike & The Mechanics. И каждый раз, слыша эту песню, я тут же улыбаюсь.

Пэм Мастейн: Дэйв хотел, чтобы я поехала с ним в тур, была с ним, но у меня была карьера, и я очень нервничала и боялась ее упустить, потому что это была моя безопасность, моя жизнь. Мама мне однажды сказала, иногда приходится выбирать между тем, что любишь, и тем, что любишь больше.

Марти Фридман: Альбом Rust in Peace стал «золотым». В итоге он стал «платиновым», но, когда он впервые стал «золотым», я подумал: «Это же безумие. Это самый тяжелый, дерзкий альбом в моей карьере, и он стал “золотым”? Что же я все это время делал не так?» Я думал, мы пасанем и будем играть коммерческую музыку, а потом продавать пластинки, но Megadeth выпустили самый тяжелый альбом в карьере, продали его, и он стал «золотым». Все дело, как мне казалось, было в честности. На этой пластинке мы звучали так, как должны были. Именно этого мы и хотели. И именно от этого мы получали кайф. В группе царили химия и взаимопонимание. И на нас обрушился успех.

Дэвид Эллефсон: С альбомом Rust in Peace мы впервые замахнулись на «Грэмми» в номинации «Лучшее метал-исполнение». Церемония награждения состоялась во время тура, но это было большое событие, и участие было важнее победы. Музыкальный бизнес в то время переживал лучшие времена. Артисты вроде Мадонны, Майкла Джексона, Джорджа Майкла, Дженет Джексон продавали миллионы пластинок, и индустрия рубила сотни миллионов баксов. Похоже, нас накрыло огромной волной.

Чувствовалось, что к этому времени Metallica становилась все круче и популярнее, и, разумеется, Дэйв с Metallica были связаны какой-то духовной невидимой нитью с тех пор, как он ушел из группы. Весной мы пошли в студию записать «Go to Hell», и лейбл Interscope Records сам нас об этом попросил. Для того времени это было чем-то совершенно новым, а президентом компании был Том Уэйли, который прежде числился нашим агентом по подбору артистов на Западном побережье. Было это, когда в 1986 году мы подписали лейбл Capitol Records. Он хотел, чтобы мы исполнили заглавный трек для нового фильма про Билла и Теда, который собирались назвать «Билл и Тед идут к черту». Мы написали заглавную песню для фильма, «Go to Hell». Разумеется, после того, как мы ее им сдали, фильм назвали «Невероятные приключения Билла и Теда».

Дэйв Мастейн: Эта песня была для фильма, который должен был называться «Иди к черту», но они переименовали его в «Невероятные приключения Билла и Теда», и меня это раздражало. Мы были в студии, и пришел продюсер саундтрека Том Уэйли и попросил нас сделать песню еще тяжелее. Музыка не изменилась, но он попросил меня написать очень мрачный текст. Я добавил строчку вроде «мой верный спутник – рогатый козел с надписью 666». И когда мы закончили с песней, у фильма было другое название, стало так влом каждый раз всем объяснять – мы не хотели, чтобы песня называлась «Иди к черту»; фильм так назывался, и у нас был заглавный трек. Когда фильм вышел, мне не понравилось, в каком эпизоде поместили эту песню и сколько она длилась. Казалось бы, на хрена мы вообще парились? Зачем на это подписались?

Дэвид Эллефсон: Но мы оставили песню и использовали в ней небольшую молитву («Спать ложусь, гашу огни. Боже, душу сохрани…»). Молитву прочла моя жена Джулия. А весной 1991-го я ехал по шоссе 405 в Лос-Анджелесе и слушал KNAC, крупнейшую местную рок-радиостанцию. И вдруг звучит новая песня Metallica с «Черного альбома» под названием «Enter Sandman», и там точно такая же молитва – «Спать ложусь, гашу огни. Боже, душу сохрани». И как ты думаешь, кто с кем соревнуется? Дэйв с Metallica или они с ним? Безусловно, присутствовала конкуренция, и вдруг новые песни вышли в одно и то же время с одинаковой молитвой. Разумеется, ситуация подлила еще больше масла в огонь, хоть и ненамеренно, но нельзя было не заметить иронию, что мы мыслили в одном направлении. Мы, вероятно, на тот момент были двумя крупнейшими группами в жанре и не желали друг другу уступать.

Metallica дала три концерта в лос-анджелесском «Форуме». Я пришел, огляделся и подумал: «Это ведь те же самые парни и девчонки, которые ходят на наши выступления. Почему на концерте Metallica их в три раза больше? В чем дело?» Очевидно, было слышно, что Metallica сбавила темп, и они заведомо сочиняли песни для мейнстрима. Это было абсолютно намеренно. В этот период Metallica шла вперед, не совершая никаких ошибок. Каждый их шаг приносил им сумасшедшие деньги. Мы с Марти часто говорили о том, как этим ребятам всегда удается попадать прямо в яблочко, и, несмотря на то, что иногда Дэйв любил в прессе что-нибудь сказануть про Metallica, Марти заметил, что здоровяк никогда не говорит о коротышке, но коротышке ничего не стоит бросить в здоровяка камень. Марти время от времени замечал эти моменты. И я принял это к сведению.

Дэйв Мастейн: Было очень круто наблюдать, как наша группа выходит на новый уровень. На руках у нас была пластинка, которая сильно отличалась от того, что от нас ожидали после So Far, So Good… So What!. Новый альбом Rust in Peace возвысил нас. Мы чуть не зазвездились. Все знали, что это был гораздо более четкий и грубый Megadeth, чем раньше. Я считал, что мы играем лучше кого-либо. Я не считал себя крутым вокалистом, но из всей «четверки» считал Megadeth лучшими. Когда вышел Rust in Peace, мы словно вместе с Metallica вонзили нож в землю. В туре со Slayer и Anthrax мы могли взвесить и проверить, как сильно взлетела наша популярность. Возможно, я считал нашу группу лучшей, но Slayer были грозным противником. В дни, когда мы закрывали концерты «Битвы Титанов», мы были королями мира. На следующий день, когда мы открывали, я чувствовал себя деревенщиной. От вечера к вечеру энергия за кулисами и на сцене менялась, в зависимости от того, кто был хедлайнером. Но когда выступают целых три группы из «Большой четверки», становилось по-настоящему жарко.

Пэм Мастейн: Я еще никогда не видела, как Дэйв играет со своей группой. Я ничего не знала о той стороне его жизни. Даже когда я с ним встречалась, он никогда не включал при мне хэви-метал. Я только-только начинала его узнавать как человека. Он был умным, и меня это интересовало, а также он был заманчивым и добрым. Его музыка к нашим отношениям никак не относится. Мы познакомились при других обстоятельствах. Когда я впервые увидела его на сцене, мне было все равно, потому что я не знала того человека. Он был совершенно другим, но Дэйв – потрясающий и чуткий, с невероятным талантом, и это касается не только музыки. Он также очень чувствительный, у него бездонное огромное сердце. Никогда не встречала настолько глубокого и интересного человека.

Мы поехали в Европу прямо с Гавайев. Я с ним еще никогда не была на гастролях. Это было совсем не то, что я думала. Они не бесились и не употребляли наркоту – хотя остальные группы себе ни в чем не отказывали, но они не сходили с ума. И когда каждую минуту ждешь каких-то неприятностей, перед тобой появляется удивительно чуткая группа с множеством умных ребят. После этого я осталась с ним на гастролях. Бросила карьеру, потому что он сказал, что хочет, чтобы я поехала с ним. Если бы мама не сказала мне те слова, я бы, вероятно, ушла, но это был для меня большой шаг, потому что я очень боялась от кого-то зависеть. Однако после того, как мы поженились, страх рассеялся, и в туре мы не расставались.

Марти Фридман: На тот момент мы были слаженным механизмом. Концерты всегда проходили на ура. Когда ты каждый вечер настолько крут, мало что выделяется, поскольку просто выходишь и делаешь свою работу. Что бы ни случалось вне сцены, как только Megadeth выходят, мы готовы убивать. Нам нравилось играть вместе, у нас была потрясающая химия, и каждый выкладывался на все сто.

Дэвид Эллефсон: В Европе нас должны были разогревать The Almighty – у нас с ними был один агент, – но на этот раз, весной 1991-го, с нами поехала группа, о которой мы никогда не слышали – Alice in Chains. Мы зашли на площадку – «Фолькхаус» в Цюрихе, Швейцария, – и мы с Марти взглянули на расписание дня, увидели состав и, прочитав имя группы, громко заржали – Alice in Chains («Алиса в цепях»). Что за идиотское название? Но позже, когда они вышли на сцену, мы сидели у себя в гримерной и слышали их выступление; звучали они довольно тяжело. Мы поднялись наверх, чтобы заценить их, и нам сорвало башню. Выглядели они как кучка дровосеков, которые только выползли из леса и залезли на сцену, но у них присутствовала атмосфера. Они были классными. Уверенными. Звучали по-новому.

Мы тут же позвонили Рону Лаффитту и сказали, что хотим взять с собой Alice in Chains в американскую часть тура «Битва титанов». Мы собирались устроить концерт с тремя хедлайнерами, меняясь со Slayer и Anthrax, но нужен был разогрев. Скотту Яну нравились Alice in Chains, и парни из Slayer сошлись с нами во мнении, поэтому выбор был очевиден.

Дэйв Мастейн: Тур «Битва титанов» в Штатах прошел летом, и публика отрывалась в летнем прикиде. Мы отыграли на всех этих ангарах и площадках, и все были в майках и шортах. Девушки щеголяли в купальниках. Был отрыв на всю катушку. Все потрясающе проводили время. Anthrax, Megadeth и Slayer всегда играли в таком порядке. Каждый вечер мы менялись, и в первый вечер выступали Anthrax, Megadeth и Slayer; на следующий вечер – Megadeth, Slayer и Anthrax. А в третий вечер – Slayer, Anthrax и Megadeth. Публика никогда не знала, кто выступит последним (если только не понять формулу). Мы чувствовали себя замечательно, но Slayer не давали нам расслабиться. Мы решили, как карты лягут, так и будет, но все было очень круто. От успеха буквально кружилась голова.

Дэвид Эллефсон: Мы завершили тур «Битва титанов», отыграв по всей Америке, и это было круто. Мы выступали на аренах, больших амфитеатрах и стадионах – Мэдисон-сквер-гарден, «Старплекс» в Далласе. Чувствовался массовый энтузиазм и волна народной поддержки, и все благодаря альбому Rust in Peace. Находясь в туре, мы сняли в Чикаго клип на песню «Go to Hell» с той же командой, которая сделала нам видео «Holy Wars».

Марти Фридман: «Go to Hell» был первой песней Megadeth, где я указан в роли соавтора. Мы прекрасно ладили, сотрудничали и чувствовали друг друга в музыкальном плане. Megadeth, разумеется, известны тем, что это группа Дэйва Мастейна, а Дэйв – это и есть Megadeth. Он оказывает огромное влияние на звучание Megadeth, и Дэйв, разумеется, не стеснялся использовать весь свой арсенал, чтобы выдать лучший альбом Megadeth. Он, безусловно, давал мне больше свободы, чего вряд ли можно ожидать новичку, и вытаскивал из меня лучшее. «Go to Hell» была классной песней, но клип ужасен. Во время съемок клипа в Чикаго у меня было полно свободного времени, пока я ждал, когда меня позовут сниматься, и этот город я во многом боготворил еще до Megadeth. Мне удалось отлично провести время. Мы были в ударе. Это была прекрасная пора, поскольку мы доказали, что можем вместе сочинять и жить под одной крышей – очень приятный и музыкально продуктивный период.

Дэйв Мастейн: Когда позвонил Рон Лаффитт и сказал, что Джон Боканегра умер, я был в Нью-Йорке. Он устроил обыск у одного перса и нашел заначку с наркотой – на 3000 баксов. Новая супруга Джона, на которой он женился во время лечебной программы АА, сразу же начала утверждать, что Джон умер от приступа апноэ во время сна – правда, ей никто не верил. Знаешь, что говорят на встречах АА, когда заводишь отношения с вновь пришедшими? Шансы есть, но стоит ли оно того? Я приехал в похоронное бюро, и родственники устроили там разборку, пытаясь не пустить его жену на похороны. Я каким-то образом умудрился втиснуться и, как только похороны закончились, свалил оттуда. Отчет коронера показал, что у Джона на левой руке две колотые раны. Оказалось, что он умер не от приступа апноэ во сне. Он сам попробовал тяжелый наркотик – отсюда первая рана; а потом ширнулся еще раз – отсюда вторая; а затем умер. И на этом жизнь Джона Боканегры закончилась.

В большой книге АА говорится о сомнениях, и думать, что однажды ты сможешь пить как нормальный человек – все равно, что потерять ноги. Новые не вырастут. И те, кто думает, что однажды смогут продолжить начатое – заблуждаются. Я слышал все эти клише – пока я сидел на встречах АА, мой друг Джон отжимался на парковке – и да, это правда, но Боканегра все это время дурачил сам себя. Однажды мы ехали у него в машине, и он попросил меня залезть в бардачок. Я залез и обнаружил там чертов шприц. У чувака в бардачке шприц. Он никогда не говорил: «Однажды я снова сяду на иглу», но раз у него был шприц, значит, он, мать его, лежал там не просто так.

Ситуация с Джоном реально меня отрезвила. Не то чтобы мне нужно было напоминание, что это дерьмо, как говорят на собраниях, легко может сбить с толку. Не приведи Господи…

Дэвид Эллефсон: Когда мы поехали в тур «Битва титанов», я чувствовал, как ситуация кардинальным образом меняется. Queensrÿche выпустили успешную пластинку Empire. Metallica собирались выпустить «Черный альбом», который сделал их невероятно крутыми и популярными. Глэм залег на дно. Прямо перед туром «Битва титанов» и после того, как мы кайфанули с Alice in Chains – с их опущенного строя и прочих фишек, – я услышал по радио Nirvana и подумал: «Это кто, мать их, такие?» Возможно, не очень хорошо, когда металхэд хвалит Nirvana, потому что в конечном итоге гранж уничтожил хэви-метал и трэш, но мне они нравились. В гранже присутствовала классная панковская энергия. Я чувствовал, что грядут перемены, и на пятки наступает новое поколение.

Дэйв Мастейн: Alice in Chains соскочили с тура «Битва титанов», потому что их альбом просто взорвал планету. У них был хит под названием «Would», их первый сингл, после которого им больше не было смысла кого-то разогревать. Мне они нравились, но всегда хреново, когда кто-нибудь покидает тур, потому что есть недовольные, а это лишняя головная боль.

Дэвид Эллефсон: Вышла пластинка Alice in Chains, Nirvana выпустили Nevermind, Pearl Jam обрушились с альбомом Ten, и чувствовалось, что наступает смена караула. В туре мы каждый день сочиняли песни. У нас всегда стояли за кулисами усилители и мини-установка, и каждый день, когда мы приезжали на площадку, вместо того, чтобы зависать с ребятами из Anthrax и Slayer, приходили и, как армейский отряд, шли сразу же к себе в гримерку и начинали работать над новыми песнями.

Дэйв Мастейн: У нас эта привычка сохранилась практически с первых дней; мы всегда играли новые песни в дороге или какие-то куски, обкатывали. За кулисами мы сочиняли и прорабатывали их во время отстройки звука. Для меня это хороший способ сказать, что собой представляют песни. Когда играешь песню, концертная площадка может придать ей волшебства.

Дэвид Эллефсон: «Foreclosure of a Dream» была песней, к которой Дэйв попросил меня написать текст. Мы были за кулисами в туре с Judas Priest в Сент-Поле, штат Миннесота, когда Дэйв взял гитару и написал этот рифф, который казался мне ироничным. Название напоминало нашу поездку, когда в 1986 году я привез Дэйва на ферму, где прошло мое детство. Записав Peace Sells, мы поехали в Нью-Йорк, чтобы подписать контракт с крупным лейблом. Фермерский кризис был в самом разгаре, и так называлось телешоу, которое мы смотрели, «Запрет на мечту». Название запомнилось.

Тем вечером Дэйв начал сочинять этот рифф, мои предки были на том концерте. В риффе реально чувствовалась атмосфера Миннесоты, Среднего Запада. Я читал книгу писателя-фантаста Роберта Хайнлайна, «Небесный фермер», и Дэйв попросил придумать текст. Я вдохновился книгой и написал слова. Я почти каждый день виделся с Дэйвом, обсуждал тексты, а он придумывал мелодию. Благодаря нашему совместному творчеству мы сочинили пластинку Countdown to Extinction.

Каждый день были девочки и другие закулисные приключения, но мы все больше и больше сосредотачивались на сочинении нового альбома. Приходили друг к другу в номера отеля, делились идеями и вместе придумывали песни. Я приходил в номер Ника и знал, что он сочиняет песню о подготовленной охоте и тех, кто охотится на загнанных животных, которых убивают на меха. Я сказал ему, что только посмотрел телешоу под названием «Обратный отчет до вымирания» и подумал, что эту идею можно развить. «Чувак, это охренительно!» – воскликнул он и дописал песню.

Дэйв Мастейн: Ник написал текст и придумал название для «Countdown to Extinction», которое взял из статьи в журнале Time. Я видел этот журнал собственными глазами. Ник передал мне текст так же, как Дэвид Эллефсон с «Foreclosure of a Dream». Это была бессвязная чушь.

Дэвид Эллефсон: Мы поставили себе цель, что следующий альбом должен быть на уровень выше. Metallica проложила эту дорогу. Они показали, что гнусная и мерзкая трэш-группа может стать номером один, продать миллионы пластинок и изменить мир. Мы огляделись по сторонам. У Anthrax не было мелодии. Slayer слишком напоминали специалистов узкого профиля. Мы знали – у нас есть все, что нужно, особенно с Марти – он привнес мелодию. Ник поражал энергией. Мы были готовы дышать своим конкурентам в затылок.

Дэйв Мастейн: В туре «Битва титанов» мы ломали барьеры и играли там, где Slayer, Megadeth и Anthrax никогда не выступали.

Дэвид Эллефсон: Мы закончили тур в Лейкленде, штат Флорида. Шоу записали. Я думаю, Slayer тоже выпустили с тем выступлением концертный альбом. Потом у нас был короткий десятидневный тур по клубам Калифорнии. На следующий день после Лейкленда мы отыграли в Джексонвилле, штат Флорида, где жил наш бывший барабанщик Гар Самуэльсон. Мы с Дэйвом не видели Гара с тех пор, как уволили из группы в 1987-м. Он пришел на концерт, и я был очень рад его увидеть. Поболтали буквально пару минут, и это был последний раз, когда мы с Дэйвом его видели. Спустя несколько лет он умер.

Мы проехались по Штатам и, как только вернулись домой, отправились в записывающую студию EMI SBK, которая переехала из того здания, где мы записывали демо для Rust in Peace – и где у Рона Лаффитта был офис. Теперь они переехали в Le Dome, популярный первоклассный ресторан/ночной клуб на Сансет-стрип прямо возле «Сансет Плаза». Мы записали песни, которые сочинили в дороге, несколько треков вроде «Foreclosure of a Dream», «New World Order», «Ashes in Your Mouth» и «Millennium of the Blind» – у нас было демо этого трека, но он так и не вышел, пока в 2013 году мы не перезаписали его на альбоме Megadeth 13. После тура «Битвае Титанов» мы вернулись с еще более тяжелыми песнями, вошедшими в будущий альбом Countdown to Extinction.

Я бы сказал, что возвращение домой и запись первых демо Countdown to Extinction стало окончанием гастрольного цикла в поддержку альбома Rust in Peace.

Дэйв Мастейн: Первый раз я пытался реформировать состав Rust in Peace после того, как травмировал руку и распустил группу в 2002 году. Я не играл на гитаре семнадцать месяцев. Уснул на руке, и врачи поначалу сказали, что есть вероятность вернуть 80 процентов работоспособности руки. Я их не так расслышал и спросил: «80 процентов способности играть?» Врач ответил: «Сынок, ты больше никогда не сможешь играть на гитаре, и я имел в виду 80 процентов работоспособности руки».

Они не знали, с кем имеют дело.

Я вернулся домой, всем сказал, что с музыкой покончено, и стал ходить к физиотерапевту Нейтану Коху и к замечательному врачу-индусу Раджу Сингху в Скотсдейл, штат Аризона. Еще мне дали это безумное металлическое устройство, как в «Терминаторе», которое я должен был носить на левой руке, с резинками, привязанными к перекладине, оттягивающей пальцы, пока моя цель заключалась в том, чтобы снова научиться сжимать кулак. Все мышцы поверх левого предплечья атрофировались. Я семнадцать месяцев делал упражнения с этой штукой, ходил на электросудорожную терапию – да чего только мне ни делали. Ходил в зал на силовую тренировку, но нужно было сохранять баланс тела и обеими руками поднимать одинаковый вес. Максимум я мог поднять 900 грамм. Знаете, какого цвета гантели по 900 грамм? Розового, блядь. Приходилось идти в зал, и все металхэды видели, как я поднимаю эти розовые гантели. Жалкое зрелище.

Спустя семнадцать месяцев физиотерапии мне предложили выступить на благотворительном концерте. Один парень, который работал на группу, умер, и у него остались жена и ребенок. Шоу организовал Элис Купер. Концерт проходил в ночном клубе Финикса, и я был заявлен, хотя едва мог сыграть больше 30 секунд; но мне снова жутко захотелось играть.

Я позвонил Нику и сказал, что хочу реформировать группу. Он сказал, что готов играть. Затем я поговорил с Дэвидом Эллефсоном, которого, как и Марти, беспокоили только финансы. Он не собирался ничего делать, пока не узнал, сколько нам заплатят, какой будет реклама и какие будем играть песни. Фактически идея реформироваться в том составе накрылась медным тазом, хотя я просил Ника приехать в Финикс и вернуться в Megadeth. Выглядел он хреново. Его барабанный техник закинул оборудование в фургон, якобы забыв закрыть заднюю дверцу, и по дороге из Северного Голливуда в Финикс, штат Аризона, инструменты начали выпадать один за другим и валялись по всей пустыне. Мне об этом рассказал сессионный барабанщик в Нэшвилле, очень талантливый парень, которому нет никакого резона выдумывать.

Техник оказался тем еще говнюком, и после короткого разбирательства я был вынужден отправить его домой. Мы уже наняли гитариста Глена Дровера, раз уж не получилось вернуть Дэвида и Марти. Глен рекомендовал своего брата Шона в качестве техника Ника. Ник созвонился с Шоном, они общались по громкой связи, и Ник сказал Шону: «Я тебя даже знать, блядь, не хочу». Глен вышел и сказал мне, либо валит Ник, либо он сам уходит. Ник сглупил и, благодаря своему идиотскому заявлению, проебал место в группе.

Это была первая попытка реформировать состав Rust in Peace, и я решил больше не бередить старые раны.

Дэвид Эллефсон: Когда я вернулся в группу в 2010-м, мы откатали тур, посвященный 20-летию Rust in Peace. Megadeth и Slayer должны были поехать в совместный тур «Американская резня», но басист Slayer Том Арайа травмировал шею и вынужден был лечь под нож. Вместо этого Megadeth в марте 2010-го планировали месячный юбилейный тур Rust in Peace. В то время юбилейные туры набирали популярность, и Megadeth никогда такого не делали. Разумеется, Rust in Peace была культовой и знаковой пластинкой, фаворитом среди фэнов.

А тем временем у Джеймса ЛоМензо, басиста группы, возник конфликт с Дэйвом, и вскоре Джеймс покинул Megadeth. Летом 2010 года были анонсированы концерты «Большой четверки» с участием Metallica, Megadeth, Slayer и Anthrax, и я очень хотел вернуться в группу. Я и не планировал из нее уходить, но после того, как в 2004 году из-за деловых разногласий с Дэйвом и его менеджером попытка реформировать состав провалилась, мы с Дэйвом не сошлись во взглядах, и в группу я в итоге не вернулся. И хотя наши деловые интересы разошлись, никогда не шла речь о том, что мы не будем играть вместе в Megadeth.

Дэйв Мастейн: Я остановился переночевать в Финиксе и вдруг решил позвонить Дэвиду Эллефсону. Он подал на меня в суд, желая получить 18,5 миллионов баксов, и проиграл. Я считал своим долгом поужинать с ним и пообщаться, потому что любил его, даже несмотря на то, что он совершил эту невероятную ошибку и постоянно поливал меня грязью в прессе. Мы встретились, и первым делом он сказал: «Ужасно глупо было судиться с тобой, и мне очень жаль». Я его простил, и мы помирились, начав с чистого листа.

Дэвид Эллефсон: Барабанщик Шон Дровер был огромным поклонником Megadeth еще до прихода в группу. Они с гитарным техником Дэйва Уилли Джи прожужжали Дэйву все уши о том, чтобы вернуть меня в группу, особенно на юбилейный тур Rust in Peace. Шон Дровер организовал нам с Дэйвом телефонный разговор. Мы разговаривали не больше двух минут. Все разногласия мигом исчезли. Я забросил в машину несколько бас-гитар и поехал из Финикса в Сан-Диего, и не успел приехать, как мы тут же приступили к репетициям. И в тот же день я согласился вернуться в группу. На следующий день записал трек для последней версии игры «Guitar Hero» – песня называлась «Sudden Death».

В тот понедельник, 8 февраля, мы официально объявили о том, что я вернулся в Megadeth. Тур Rust in Peace стартовал в следующем месяце. Без Ника и Марти. На тот момент мы с ними даже не говорили о том, чтобы вернуть в группу. Мы откатали тур с таким успехом, что даже фанаты и промоутеры поняли его значимость. Финальный концерт в голливудском «Палладиуме» мы сняли для DVD. Это было триумфальное возвращение. Мы с Дэйвом снова готовы были работать вместе – это было настоящее воссоединение. Остаток года мы катались по всему миру, празднуя 20-летие эпохальной пластинки. Группа была в ударе; Крис Бродерик на гитаре, Шон Дровер на барабанах, и мы с Дэйвом.

Дэйв Мастейн: Когда Шон Дровер был барабанщиком в Megadeth, он активно настаивал, чтобы я вернул Дэвида Эллефсона. Мы с Дэвидом на тот момент все еще находились в контрах. Но Шон был истинным поклонником Megadeth, и его место в истории группы было для него важнее денег. Вернув Дэйва в группу, мы подумывали о том, что можем и Марти вернуть. Нашему гитаристу Крису Бродерику никто ничего не сказал, но Крис и сам не дурак. Мы ждали тура Iron Maiden и с Марти еще не разговаривали, но, когда у Брюса Дикинсона диагностировали рак языка, тур Iron Maiden пришлось отменить. Менеджер сказал Шону Дроверу и Крису Бродерику, что тур отменяется, и им надо годик чем-то себя занять. В итоге после этого они очень быстро ушли, заявили об этом публично, хотя нам с Дэвидом так и не сказали, и я считал это непорядочным и слабохарактерным поступком, но да ладно. Они поступили, как считали нужным на тот момент. Если бы мне такое сказали, я бы расстроился еще сильнее. Но как только они ушли, мы с Эллефсоном снова остались вдвоем. Одинокий Рейнджер и Тонто[25].

Дэвид Эллефсон: Осенью 2013-го мы были в туре с Iron Maiden и отыграли семь концертов по стране. Пэм с Дэйвом присматривали дом в Остине, штат Техас. Пэм стояла рядом со мной сбоку сцены и смотрела выступление Iron Maiden, и поражалась, насколько популярны эти ребята. Я объяснил ей, что у них всю карьеру один и тот же менеджер и никогда не было проблем с наркотиками, они действительно проложили себе ровную и чистую дорогу, и вот причина их успеха. Они никогда не пытались быть хипстерами. Никогда не стриглись и не гнались за модой. Это, мать их, Iron Maiden, настоящая хэви-метал-группа, и их фанаты доверяют им и верят в них. Пэм прислушалась. «А здорово было бы вернуть Рона Лаффитта и Марти с Ником», – сказала она. С того дня все и завертелось.

Рон теперь работал на крупную управляющую компанию. Я видел, что Рон снова хочет стать нашим менеджером. Он даже сам об этом сказал. Неплохая идея. Мы его давно знали. В 80-х он был потрясающим менеджером Megadeth. Успехом альбома Rust in Peace мы во многом обязаны именно ему.

Поэтому все закрутилось. Спустя 20 лет, к концу 2013-го, наш последний менеджер был уволен, и мы снова взяли Рона Лаффитта.

Дэйв Мастейн: Эллефсон сказал: «Давай свяжемся с Ником и Марти», и я ответил: «А знаешь что? Каждый раз, когда мы просим этих ребят вернуться в группу, ситуация выходит из-под контроля. Они ставят нереальные условия». Мне эта идея не понравилась. К тому же с Роном в первый раз все закончилось крахом, и я знал, что это повторится. Пэм умоляла дать Рону второй шанс. Он не перезванивал мне в течение 60 дней, и я с ним не разговаривал, и в итоге уволил его второй раз. И понял, что потратил еще один год впустую.

Дэвид Эллефсон: Когда я вернулся в группу в 2010-м, многие со мной связались, были рады видеть в группе, особенно в Лос-Анджелесе. Мне позвонил Энди Соммерс, наш агент, который помогал нам в годы становления, и наш прежний менеджер, Рон Лаффитт. Когда в 2010 году мы давали в Голливуде концерт в рамках Rust in Peace, мы с Роном увиделись и выпили кофе. Он рассказал, как перестал быть менеджером Megadeth, и я не слышал эту историю. В 1994 году он устроился на лейбл Elektra Records, в основном для того, чтобы отслеживать каталог Metallica, которые продавали 25 процентов всех пластинок на лейбле. Рон согласился на эту работу, хотя не собирался бросать Megadeth.

Мы наслаждались успехом и остались в игре, но свой единственный шанс добиться высот мы упустили в 1993-м, когда у Дэйва случился мощный срыв. Тур по Японии пришлось отменить; из турне с Aerosmith нас вышвырнули. У нас была возможность поехать с Pantera, но мы не смогли, потому что уже договорились с Aerosmith. Парни из Metallica хотели, чтобы мы остались с ними на гастролях по Европе, но нам нужно было вернуться, чтобы ехать с Aerosmith, однако в итоге из-за комментариев Дэйва нас с него вышвырнули. Нам, вероятно, вообще не следовало ехать с Aerosmith. Это был долгий тур, и оказались мы там лишь потому, что всякие трезвые сообщества решили, что трезвому Дэйву будет полезно поехать в тур с трезвенниками. Отсюда и нарисовались Aerosmith. Это была ужасная стратегическая ошибка. Ты либо в завязке, либо нет. И дело не в гастролях.

Лаффитт, как и все мы, был обескуражен, но в следующем году мы выпустили альбом Youthanasia. Мы уже почти заканчивали тур концертом в Испании, и наш пресс-атташе отправил нам страницу из журнала Hits, где было сказано, что Рон Лаффитт устроился главой лейбла Elektra Records и отвечает за дела на Западном побережье. Эта новость нас шокировала. Прежде мы об этом ничего не слышали. Дэйв психанул. Нам никто не говорил, что Рон собирается оставить свою управляющую компанию. И вдруг эра Рона Лаффитта закончилась, и нам нужен был новый менеджер. Вот так Лаффитт ушел от нас в первый раз.

Только я не был удивлен, так как знал, что Рон что-то замышляет. Хочешь врать – сначала научись. И в последнее время он постоянно врал, поэтому я стал подыскивать новый менеджмент. Как можно подумать, что ты сможешь потянуть эту работу, быть нашим менеджером, но при этом еще и быть менеджером группы Cult? Надо быть напрочь оторванным от реальности мудаком.

Сын Дэйва Джастис стал стажером в нашей управляющей компании и искренне хотел вернуть Ника и Марти и постараться устроить воссоединение Rust in Peace. Только вот эмоциональную составляющую Джастис не учел. Мы с Дэйвом были против.

Как только я вернулся в группу, все сразу же стали говорить о возможности воссоединения. Я хотел сделать, как поступили в свое время KISS – попросить Дровера и Бродерика посидеть на лавке, заплатить им бабки, чтобы они переждали, а самим попробовать с Ником и Марти; скорее всего, ни хрена бы не вышло. Заплатить им, чтобы они побыли с нами от трех месяцев до полугода. Если сработает, тогда примем решение и будем двигаться дальше; а если не сработает – вернем Криса и Шона. Но Лаффитт видел ситуацию иначе. Он пытался их напугать и вышвырнуть. Урезав им зарплату, он фактически вынудил их уйти.

Мне нужно было как-то сводить концы с концами, поэтому я решил участвовать в составе супергруппы под названием Metal All Stars. Промоутера в итоге накрыли ФБР за мошенничество во время всех этих туров со звездами, где он рекламировал музыкантов, которых на концертах в помине не было. После первого дня репетиции я вернулся в отель, и позвонил Дэйв.

Он звонил из Боливии и сказал: «Джастис считает, стоит попробовать вернуть Ника и Марти». Что я по этому поводу думал? Я сказал, надо узнать, а хочет ли Марти вернуться, и нам надо знать, может ли Ник еще играть на барабанах. Когда мы уволили его в 1998-м, он торчал и не мог играть. Нам нужно было с ним немного поиграть, чтобы понять, потянет или нет.

Дэйв Мастейн: Джастис поехал к Нику и увидел на правой руке огромный шрам. Ник травмировался циркулярной пилой. Он был человеком разносторонне одаренным, и ему не терпелось что-то построить. Из-за этого чуть не лишился руки. Дэвид Эллефсон привез его из Лос-Анджелеса на репетицию в Фоллбрук[26], где находилась моя домашняя студия. Марти все еще был в Японии, но мы знали, что с ним репетировать не нужно. Ник приехал, и мы сыграли первый трек, и было вроде бы ничего, но Ник продолжал коверкать партии. К концу второй песни он выдохся.

Дэвид Эллефсон: В начале декабря Дэйв с Пэм собирались приехать в свой дом в Фоллбруке, штат Калифорния, и я организовал репетицию в Лос-Анджелесе, чтобы мы с Ником поджемовали и он вернулся в форму. Я хотел проверить его до приезда Дэйва. Менеджер давил на нас, желая анонсировать воссоединение состава Rust in Peace. По-моему, ему было наплевать. В 2014-м Рон Лаффитт уже не был тем голодным молодым металхэдом на передовой, патлатым как Iron Maiden, в косухе, как в 1989-м. На этот раз Рон Лаффитт был состоятельным успешным крутым персонажем на вершине музыкального бизнеса в Голливуде. Он работал на Maverick Entertainment, компанию Мадонны, с клиентами вроде Мадонны, U2, Фаррелла Уильямса. Фаррелл на то время был частым звездным гостем шоу «Голос». Деньги, которые Рон зарабатывал в поп-музыке, были космическими по сравнению с тем, что зарабатывала метал-группа нашего уровня. Какими бы успешными мы ни были, это были копейки по сравнению с тем, что рубили поп-артисты.

Дэйв Мастейн: Рон превратился в «зажравшуюся свинью шоу-бизнеса». Теперь он был всем, что мы так презирали в молодости.

Дэвид Эллефсон: А тем временем разогревом на этих двух концертах в Южной Америке была группа Angra, в составе которой играл энергичный гитарист-вундеркинд по имени Кико Лоурейро. Он сыграл пару песен с Джеффом Тейтом из Queensrÿche, и мы с ним в итоге стали джемовать. Я подумал: «Твою же мать, да он охренительный!» На сцене он был настоящим животным. Играл блестяще. Мы разговорились, и он сказал, что перебрался в Лос-Анджелес, где возможностей гораздо больше. Я не стал рассказывать, что происходит с Megadeth, но номер телефона взял.

Спустя пару дней я вернулся из Южной Америки. В первую неделю ноября 2014-го Megadeth покинули Шон Дровер и Крис Бродерик, сообщив о своем уходе ночью на страничках в «Фейсбуке».

В первую неделю декабря я отвез Ника Мензу в студию Дэйва в Фоллбруке, чтобы попробовать поджемовать. Ник очень нервничал. Мы сыграли пару песен, начав с «Killing Is My Business» – которую Ник не исполнял на пластинке, но справился здорово. Следующей была «Symphony of Destruction», которую Ник перезаписал, и ее он сыграл очень плохо. Я подумал, странно, что он не знает собственных партий. Что-то с ним не так. Временами он казался адекватным и понимал происходящее, трезвым; а потом вдруг становился отрешенным и закрытым. Я напрямую у него спросил: «Ты под кайфом?» Он утверждал, что чист. Но по дороге обратно в отель нес какой-то странный бред про пришельцев, как в песне «Hangar 18». Я знал и чувствовал, здесь явно что-то не так.

Тем временем Дэйв беседовал с Марти Фридманом, который жил в Японии и много работал, а на следующий день мы еще раз собрались с Ником дома у Дэйва. На этот раз пришел Дэйв, и Ник занервничал еще сильнее. В студии был звукоинженер, который просто не верил, что Ник Менза не приедет и не задаст жару – ему выпал огромный шанс, – но вместо этого он казался каким-то запуганным и с ужасом в глазах. Дэйв пришел в студию, и мы прогнали пару песен. Видно было, что Дэйв раздражен. Несмотря на то, что Дэйв и Ник реально друг другу нравились, когда настало время сделать этот большой шаг, чувствовалось напряжение, и было видно, что Дэйв, как и я, разочарован. Мы с Дэйвом даже не смотрели друг на друга; вместо этого мы просто уставились в пол. Все было ясно. Ничего не выйдет.

Марти Фридман: Идея воссоединиться меня привлекала. На мне миллионы проектов. Если я считаю, что мне это интересно, я возьмусь, и деньги не имеют значения. Так я всего и добился – делал кучу проектов, и что-то получалось, а что-то – нет. Некоторые мои работы потрясающие, а некоторые хочется забыть как страшный сон, но только так и можно прийти к чему-то великому. И когда Рон Лаффитт предложил мне вернуться, я задумался, поскольку знал, что он стал крутым менеджером и работал с такими артистами как рэпер Фаррелл Уильямс. Мы встретились в Лос-Анджелесе, и я был очень рад видеть ребят. Было весело. О многом поговорили. И я сказал, что буду рад поучаствовать, но не хочу получать меньше, чем в Японии.

Дэвид Эллефсон: Разговоры продолжались все рождественские каникулы. Поскольку все мы должны были присутствовать на гитарной выставке NAMM в Анахайме в январе 2015-го, мы договорились встретиться впятером – четверо участников и Рон. Менеджер организовал ужин. Я встретился с Дэйвом в отеле, и мы вместе поехали на встречу. Ник и Марти приехали своим ходом. Марти спросил Дэйва, можно ли приехать со съемочной группой, потому что Марти Фридман снимал про себя документальный фильм, и Дэйв не возражал – вероятно, отчасти, потому, что и сам хотел все это запечатлеть.

Марти вошел со своей свитой и камерами, и мы сели за стол. Дэйв сразу же был раздражен присутствием Рона. Сомневаюсь, что они друг другу хоть слово сказали. Ник дулся в углу, поскольку знал, что Дэйв им недоволен. Зашел разговор про деньги, и вместе с Ником был менеджер по имени Боб Болгер, парень из Нью-Джерси, которого я знал. Мне казалось, Боб всячески пытался пробиться в музыкальный бизнес. Он сказал, что они хотят долю от всей прибыли и зарплату для Ника 7500 баксов в неделю – почти в два раза больше моей.

Дэйв был в шоке от таких сумасшедших запросов, особенно из-за того, что Ник, который почти 20 лет не играл, пришел и стал просить такие суммы. Обстановка сразу же накалилась.

Можно было сказать, что Марти прощупывает почву. Безусловно, в Японии его считали звездным рок-гитаристом, и Megadeth были частью его прошлого, но вряд ли будут частью будущего. Временами казалось, что Марти прощупывает Рона Лаффитта, задавая ему конкретные вопросы. Рон сказал, что рок мертв и больше ничего не значит, и Марти выдал ему: «Если ты считаешь, что рок мертв, ты ни черта не понимаешь, и ты – идиот». Они начали спорить.

Встреча закончилась, но перед уходом мы на некоторое время перестали разговаривать о бизнесе и стали просто нести всякую чушь. А помните, было дело? О, боже, а девчонок помните? А помните это? Помните этого парня? Последние полчаса начали рассказывать истории, и встреча закончилась на позитивной ноте, потому что все вели себя как старые друзья.

Дэйв Мастейн: В разное время я получил от юристов Ника и Марти письма. Один хотел денег почти в два раза больше, чем получал Дэвид Эллефсон, а другой хотел денег в четыре раза больше, чем получал Дэвид Эллефсон. Ник хотел продавать в туре свои картины, шляпы и свитера. Марти хотел, чтобы мы и его атрибутику продавали. Эти парни почему-то решили, что Megadeth ничем не уступают Rolling Stones. Они хотели такие суммы, которые я никогда в глаза не видел. Начались эти безумные терки про деньги и атрибутику, и мы с Дэйвом были в шоке. Ник так и не понял, почему больше не играет в Megadeth. Он не понимал, почему его дважды уволили. Казалось бы, третий шанс ему давать уже было бессмысленно, но до самого дня его смерти я пытался ему помочь, пусть даже он поливал меня грязью в прессе.

Марти Фридман: Я жил в Японии уже больше десяти лет, наслаждался успешной карьерой, и меня там весьма ценили. Я зарабатывал не только для себя, но и для своего менеджмента и персонала. У меня уже пятнадцать лет один менеджер. Все было круто и профессионально, и когда вдруг поступило предложение вернуться в Megadeth, я был готов, но не хотел зарабатывать меньше, чем в Японии. Безусловно, я не хотел уходить в минус, возвращаясь в группу, которая, честно говоря, мало что могла предложить в музыкальном плане. Пара участников группы недавно ушли, и я давно не слышал их песен. Я не знал, насколько они актуальны и востребованы в музыкальном бизнесе. Не сказал бы, что Megadeth были у всех на устах – тем более в Японии. Меня больше не ассоциировали исключительно с Megadeth и говорили о моих заслугах в Японии.

Я не знаю, почему они решили, что я все брошу, поеду в тур и буду зарабатывать меньше. Не знаю, кто бы на такое согласился. И, положа руку на сердце, если бы это была действительно группа, а не сольный проект Дэйва Мастейна, я бы согласился и на более скромную сумму. Но ведь Megadeth – это и есть Мастейн, потому что так изначально и было задумано. Я не чувствовал товарищества и братства. Это был не четырехугольный бриллиант как The Beatles, KISS и Metallica. Я считал, что откатаю тур, и на Мастейна свалится огромный успех. И раз уж я на это соглашаюсь, то не хочу терять в деньгах; я себя и в Японии прекрасно чувствовал.

Деньги, деньги, деньги. Истина где-то рядом. А что касается этого четырехугольного бриллианта? KISS – это Джин и Пол, «Битлз» – это Пол и Джон. В Metallica всем заправляют Ларс с Джеймсом. Да, разумеется, дело в деньгах и только в них.

Дэйв Мастейн: На шоу NAMM все было и так ясно, еще до ужина. Я шел по конференц-центру в Анахайме, собираясь сесть в машину и поехать на ужин, – меня окружали телохранители и фанаты, просившие автографы. Мы прошли через толпу, и Марти шел сам по себе, как вдруг телохранители оттолкнули его с дороги. Я им: «Воу! Полегче!», но это отличный пример того, что Megadeth, в отличие от бывших участников, продолжают двигаться вперед. Если и можно найти объяснение тому, почему Марти высказал все эти нелицеприятные комментарии, – все дело в статусе. А что я должен был сделать? Расстроиться из-за того, что знаменит? Мне это нравится. Я ради этого живу. Некоторые из них завязали с музыкой, некоторые просто больше не смогли продолжать этим заниматься. Еще ни один бывший участник Megadeth, покинув группу, не стал таким же знаменитым и не снискал такую славу, как я, когда меня выперли из Metallica.

Дэвид Эллефсон: После встречи в NAMM мы фактически все отпустили. Проект был закрыт. Дэйв сменил менеджера. К нам обратился барабанщик Крис Адлер из Lamb of God – мощной хэви-метал-банды нового поколения, выросшей на Megadeth. Он знал, что мы переживаем переходный период, и знал, что мы говорили с Ником Мензой. Дэйв встретился с Ником, Марти и Роном, имея в запасе Криса Адлера. Спустя две недели мы пригласили Криса записывать новый альбом.

Крис недавно сменил менеджмент в Lamb of God и нанял 5B Artists + Media, убедив Дэйва работать с ними. Когда Дэйв сказал мне, что взял новый менеджмент, я выдохнул с облегчением. Эти парни действительно знают толк в своей работе. Они врубаются в нашу музыку и понимают нас. Поэтому с Лаффиттом было покончено; время двигаться вперед и быть новым Megadeth.

Первым делом Дэйв попросил новый менеджмент в 5B найти нового гитариста. Ему составили краткий список, в котором был Кико Лоурейро – тот самый, с кем я играл в ноябре. Дэйв позвонил мне и сказал, что вроде бы нашел нового гитариста – Кико Лоурейро. Я сказал, что знаю Кико, играл с ним в Южной Америке, и у меня есть его контакты. Я отправил Кико электронное письмо и попросил записать несколько видео, как он играет песни Megadeth, и отправить нам с Дэйвом. Дэйв уже заочно принял Кико в группу.

Менее чем через месяц после той встречи в NAMM, которая и стала последним вбитым гвоздем в крышку гроба, у нас появился новый менеджмент; новый барабанщик Крис Адлер, готовый играть; и Кико Лоурейро; мы были готовы двигаться дальше. Это был потрясающий момент. К февралю 2015-го мы попрощались с Rust in Peace, Ником и Марти, Роном Лаффиттом. Все они остались в прошлом, и настало время закрыть дверь. Конец главы. Время двигаться вперед и писать новую историю Megadeth.

Дэйв Мастейн: У Ника были проблемы с игрой, и потом мы подумали, может быть, альбом записать с Крисом Адлером, а Ник сыграет в туре, но, как только я начал играть с Крисом Адлером, тут же решил, что останусь с ним и не буду пытаться второй раз реформировать состав Rust in Peace. С Крисом Адлером мы записали Dystopia и получили первую награду «Грэмми». Все надежды на будущее воссоединение рухнули в конце следующего года, когда на сцене в джазовом клубе Baked Potato в Северном Голливуде у Ника Мензы остановилось сердце.

Дэйв Мастейн: Я – пример истории американского успеха. Столько дерьма в моей жизни случалось – которое я творил сам, и мне доставалось от других, – и, казалось бы, я не должен был добиться успеха. Черт, да я уже давно должен был сдохнуть. И, кстати, однажды я уже умирал. Я хочу, чтобы вы понимали, какой ценой – кровью, слезами и потом – достается нам эта музыка. Может быть, прочитав все эти закулисные истории, вы лучше поймете, почему эта пластинка дарит вам столько эмоций. Теперь вы видите, почему группа была настолько непостоянной, а музыка столь эмоциональной.

Предки развелись, когда мне было четыре года. Когда мне было пятнадцать, мама ушла из дома, и я был сам по себе. Пришлось научиться выживать и заботиться о себе, бороться. Впоследствии меня не раз избивали, но именно благодаря этому я оказался здесь. Больше меня не избивают. Все, чему я научился, я воплотил в создании этого альбома. Все должны знать, каким невероятным образом рождалась эта пластинка, почему я написал эти песни, как влюбился в коллег по группе, как сильно был убит горем, когда не смог собрать группу, и не стоит забывать человеческий фактор всех событий, происходящих за кулисами Rust in Peace. Было непросто записать этот альбом; это был триумф над постоянными жизненными трудностями, кульминация земных и космических сил; раскаленная добела сталь, из которой выкован этот альбом.

Дэвид Эллефсон: Во время записи альбома So Far, So Good… So What! мы были выбиты из колеи, духовно и музыкально. И, разумеется, постоянно торчали. В начале сидели на наркоте, едва себя контролируя, а к концу просто развалились на части. А дальше была эта пластинка, которую мы сочинили в свой самый мрачный период, однако записали ее абсолютно трезвыми, с невероятной ясностью разума. Трезвое состояние во время записи отразилось и на блестящей концертной форме, отточенной игре, внимании к деталям и связи между участниками. Мы были командой. Менеджер Рон Лаффитт был на сто процентов предан своему делу, и все оставались адекватными и трезвыми. Появилась надежда, что нас ждет еще более светлое будущее.

Марти Фридман: Все великие музыканты работали над бесчисленными проектами с решимостью, надеждой, мотивацией, деньгами, при разных обстоятельствах и доле везения – все эти факторы важны. Все мы стараемся создать лучший продукт, но оглядываться назад, спрашивая, почему один проект отличается от другого, – в некоторой степени бесполезно. Я не могу сказать, что необычного было в Rust in Peace. Я знаю, что никто, сидя в комнате с микшерным пультом и обмениваясь идеями, не ставил себе цели добиться успеха и финансового благополучия. Эти четыре парня делали то, что умеют лучше всего, – все было естественно и искренне. Альбом звучит именно так, как звучал в то время Megadeth. Никаких эффектов.

Многие альбомы Megadeth, вышедшие после Rust in Peace, были достойными работами, но в них слишком много наворотов и излишеств, без которых можно было обойтись, – странные голоса, необычные вступления и прочая хрень, которая омрачала музыку. На Rust in Peace не было даже реверберации. Просто четыре парня подключают гитары к усилителям, и на барабанах нет никакой реверберации. Звук барабана был совершенно сухим, и это сработало.

Дэйв Мастейн: Если у Марти были проблемы со звуком, то спустя тридцать лет – не лучшее время поднимать этот вопрос. Мне он не жаловался ни разу.

Марти Фридман: Я считаю, весь наш материал был классным, и мы делали все от нас зависящее на каждой пластинке и верили в свою музыку. Rust in Peace стал успешным, потому что мы искренне верили в то, что делаем. И остальные пластинки, которые мы записали вместе, были не хуже Rust in Peace, а может быть, даже лучше, иначе мы бы их не выпустили. Мы никогда не начинали сводить альбом, если нас что-то не устраивало. Мы не говорили: «Ого, а это не так круто, как последние наши пару альбомов, но давайте все равно его выпустим». Поверь мне, альбомом Risk мы гордились не меньше, чем Rust in Peace. Всегда выкладываешься до конца и никогда не знаешь, как что будет. Над некоторыми своими проектами я работал гораздо усерднее, но они почему-то не получали такого признания. Поэтому никогда не знаешь, когда получится «классика».

Майк Клинк: Я не мог предсказать успех Rust in Peace, когда песни длились 6–7 минут, со всеми этими сменами темпа и вокальными мелодиями, которые сложно было назвать попсой. По радио такое не крутили. Пластинки Megadeth не ставили в эфир. Я знал, что альбом классный, но понятия не имел, сколько копий мы продадим. Даже не подозревал. Я знал, что пластинка замечательная и группа потрясающая. И пусть я склеил альбом по кусочкам, парни из Megadeth были отменными музыкантами. Видеть, как Мастейн играет эти ритм-партии с невероятной точностью, и слышать, как Ник Менза исполняет все эти переходы, а Джуниор рубит на басу с молниеносной скоростью – невероятно. А Марти умел привнести мелодию, и казалось, ему это давалось легко. Эти парни просто снесли мне крышу.

Дэвид Эллефсон: Это тот самый альбом, который фэны готовы слушать всегда. У нас есть два знаковых эпохальных альбома Rust in Peace и Peace Sells. Peace Sells был нашей первой пластинкой на Capitol Records. Разумеется, заглавный трек был настоящим хитом MTV, и на нас впервые обратил внимание мейнстрим. Rust in Peace, как ни странно, стал для Megadeth чем-то вроде перерождения. И мир снова посмотрел на нас по-другому. Rust in Peace – альбом, который мы сочинили в тяжелейший период, а потом записали его, находясь на пике, с оптимизмом смотря в светлое будущее. Он стал отправной точкой для последующих альбомов Megadeth.

Когда у тебя выходит альбом, столь признанный поклонниками, плевать, что говорят критики. Особенно в хэви-метале. Важно лишь мнение фанатов. Альбом вроде Rust in Peace – твоя визитная карточка на всю жизнь. Если выпустишь после этого несколько дерьмовых пластинок, поклонники многое тебе простят, потому что есть Rust in Peace.

К счастью, Megadeth продолжили выпускать чрезвычайно качественный материал, и даже в 90-х, которые оказались довольно сложным периодом для хэви-метала, когда появилась музыка из Сиэтла, потом нью-метал, всякий радиоформатный рок в конце 90-х, Megadeth пытались удержаться на плаву, выпуская альбомы вроде Youthanasia, Cryptic Writings и даже альбом Risk. И пусть я не принимал участия в возрождении группы с середины и до конца 2000-х на альбомах United Abominations и End Game, они, безусловно, являлись продуманными и стратегическими действиями со стороны Дэйва. Иронично, что я вернулся в 2010 году, как раз когда на носу был юбилейный тур в поддержку альбома Rust in Peace.

Дэйв Мастейн: В процессе работы над этой книгой я освежил свои воспоминания о том, как создавался Rust in Peace. Одни комментарии заставили меня пересмотреть свой взгляд на те события, а другие – лишний раз убедили, что некоторые ребята по-прежнему не правы. Вспоминая то время, я испытывал смешанные эмоции. Было здорово освежить в памяти все триумфы и победы, всех музыкантов и всех, кто принимал участие в создании шедевра; вспомнить события, благодаря которым пластинка увидела свет. Но в то же время было тяжело и больно слышать слова Эллефсона о том, что, завязав с наркотой, мы фактически разрушили нашу дружбу. Это правда. Мы больше не тусуемся. И, несмотря на то, что жизнь продолжается, я тоже скучаю по тем денькам, когда мы с ним были близкими друзьями и собратьями по оружию.

Я всегда старался сделать из Megadeth квартет, но помимо успешных составов были музыканты, не достойные даже упоминания. Публика голосовала, покупая альбомы. Мы никак не могли понять, откуда взялась та прочная связь, которая проявилась во время работы над альбомом Rust in Peace. И пусть тернистым и стихийным был путь, из всего этого безумия и катастрофы родилось нечто красивое и вечное. Через Megadeth прошло немало музыкантов, но «золотым» составом считается именно квартет, создавший Rust in Peace, – так считаю и я, и музыканты, и фэны. Не раз были попытки возродить тот состав. Но как-то не срослось. Мы были словно молния, которую невозможно закупорить в бутылке.

Было здорово предаться воспоминаниям, отчего еще больше хочется начать сочинять следующую пластинку. Не знаю, что именно затронули эти воспоминания где-то глубоко в моей творческой натуре, куда могут добраться лишь слова и где рождается вся великая музыка. Мы еще не начали запись. Работа над книгой закончилась прямо перед тем, как мы приступили к сочинению пластинки, ознаменовав новый цикл перерождения группы. Посмотрим, к чему все это приведет, потому что Megadeth всегда носят солнцезащитные очки и не боятся смотреть на солнце. Выпьем за следующие тридцать лет!

Все фотографии из архива Джина Киркленда, за исключением следующих:

Фотография Дэйва Мастейна с Энди Соммерсом – Энди Соммерс

Фотография Боба Налбэндиана – Боб Налбэндиан

Фотография Чака Билера – Брайан Князь

Фотография Дэйва Мастейна с Тони Леттьери и псом Ромеллем – Тони Леттьери

Фотография Пэм Мастейн – Пэм Мастейн

Фотография свадьбы Мастейна на Гавайях – Дэйв и Пэм Мастейн

Фотография Рэнди Кёртца – Рэнди Кёртц

Дэйв Мастейн с Энди Соммерсом

Я с нашим первым организатором выступлений, Энди Соммерсом. Он верил в нас и немало сделал для нашего успеха.

Боб Налбэндиан

У Боба были прекрасные «завязки» на сцене Лос-Анджелеса. Он познакомил нас с Марти, и Боб по-прежнему один из самых давних и преданных друзей группы.

Чак Билер

Чак, где-то на гастролях. Чак был самым панковским барабанщиком из всех. Фото сделано после того, как мы проснулись и собирались отстраивать звук. Я с ним до сих пор общаюсь, и мы видимся каждый раз, когда приезжаем в Детройт.

Дэйв Мастейн, Тони Леттьери и Роммель

Тони был моим телохранителем. У него на руках всемирно известный ротвейлер Роммель, которого я купил Тони и чуть не потерял свою замечательную Пэм.

Ник Менза

Ник за легендарной барабанной установкой Yamaha, которую мы использовали в период Rust in Peace.

Дэйв Мастейн – на сцене

На сцене. Температура поднимается. Оптимальная физическая форма. Готов к завоеванию мира.

Megadeth – прыжки с парашютом

Марти поспорил со мной, что, если альбом станет «золотым», он прыгнет с парашютом. Как видите, он не в восторге.

Megadeth – арена

Наша четверка на арене после одного из концертов тура «Битва титанов».

Дэвид Эллефсон

Дэвид Эллефсон валяет дурака за кулисами перед выступлением. Думаю, это как-то связано с фильмом Spinal Тар и эпизодом с «металлоискателем».

Дэвид Эллефсон – на концерте

Дэвид Эллефсон всегда был жизнерадостным и дружелюбным. Я очень рад, что мы до сих пор вместе сочиняем музыку Megadeth. Мы дружим уже почти 40 лет. На нем держится ритм.

Марти

Марти пилит соляк – вероятно, в песне «Tornado of Souls».

Megadeth

В период Rust in Peace для нас изготовили крутейшие косухи. Понятия не имею, где моя.

Дэйв Мастейн и Роб Хэлфорд

Выходной день в Аризоне. Мы с Робом на мотоциклах во время фотосессии для журнала.

Сценические декорации Rust in Peace

Мы еще на первых концертах пробовали использовать сценический реквизит, но именно на альбоме RIP, когда была построена новая сцена и барабанный подиум, мы стали выглядеть так же круто, как и играть.

Шарики RIP

Эпичное новогоднее шоу в «Лонг-Бич Арене».

Съемки клипа «Hangar 18»

Играем на съемках клипа «Hangar 18», а под нами – несколько фэнов. Если присмотреться, можно увидеть заграждение, перед которым мы стоим. Мы на высоте, минимум, 18 метров.

Пэм Мастейн

Памела Энн Кесселберри до нашего знакомства и моего предложения руки и сердца. Но я не стал затягивать.

Слева направо: Тодд Касселберри, Рон Лаффите, Дэвид Эллефсон, Джон Боканегра, Дэйв с Пэм, Джули Фоули, Хелен Мэйхью, Стефани Харди

Рэнди Кёртц

Рэнди присматривал за Дэвидом Эллефсоном. Он по-прежнему классный друг группы и стал успешным врачом в Детройте.

Марти

Марти Фридман разогревается перед выступлением. Глядя на него, казалось, что играть на гитаре – проще простого.

Дэйв Мастейн во время выступления

Еще одно фото, которое сделал Джин Киркленд. Из нашего круга нельзя было выйти. Ты либо внутри, либо – снаружи. Джин с нами много путешествовал, был внутри круга и был потрясающим «фотографом» группы.

Megadeth – конец шоу

Эти ребята – мои братья. А у братьев всегда будут взлёты и падения. Мы много сделали для музыки, а наши фэны – для нас. «Вы лучшие! С вами были Megadeth».

Дэйв и Дэвид

Единственные выжившие. Мы шли напролом, несмотря ни на что, снова и снова. Мы прошли огонь, воду и медные трубы! Посмотрим, что ДАЛЬШЕ!

Светлой памяти Ника Мензы (1964–2016)

Светлой памяти Ника Мензы. Он был настоящим красавчиком и невероятно талантливым музыкантом, моим другом и братом. Для меня было честью выступать с тобой на одной сцене по всему миру. Ты дарил мне счастье и выводил из себя. Мы любили, мы жили и взрывали эту планету. Когда ты ушел, я не смог сдержать слез. Знаю, что однажды мы встретимся. Люблю и скучаю – Дэйв Мастейн.

Сливки общества, элита (франц.) – здесь и далее прим. пер.

Программа реабилитации для алкоголиков и наркоманов. Также ASAP можно понять, как as soon as possible («как можно скорее»).

Речь идет о песне «Верните Ирландию ирландцам» (1972 год).

Гитарист-виртуоз, гитарист-шреддер (шреддинг – стиль игры на электрогитаре, главной особенностью которого в значительной мере являются быстрые гитарные соло). Пионерами данного стиля являются Эдди Ван Хален, Эл Ди Меола и Ричи Блэкмор. К числу выдающихся шредд-гитаристов также относятся Джо Сатриани, Стив Вай, Ингви Мальмстин, Пол Гилберт.

Северо-западный район Сан-Диего, штат Калифорния.

Метадон – синтетический лекарственный препарат из группы опиоидов, применяемый как анальгетик, а также при лечении наркотической зависимости.

Управление по борьбе с наркотиками.

Сэнсэй (с японского букв. «рожденный раньше», «старший») – в Японии вежливое обращение к учителю, врачу, писателю, начальнику или другому значительному лицу или значительно старшему по возрасту человеку. В данном контексте – тренер, наставник.

Композиция посвящена Ангару-18, расположенному на авиабазе г. Дейтон, штат Огайо. В нем якобы хранится корабль пришельцев, привезенный туда из Розуэлла после «Розуэлльского инцидента» в 1947 году.

Один из революционных генералов и лидеров крестьянских повстанцев во время Мексиканской революции 1910–1917 годов.

Мэри Маллон, также известная как Тифозная Мэри, – первый человек в США, признанный бессимптомным носителем брюшного тифа. За время ее работы поваром от нее заразились минимум 53 человека, трое из заболевших умерли.

Крупнейшая, старейшая и самая известная организация для людей с высоким коэффициентом интеллекта. Это некоммерческая организация, открытая для всех, кто сдал стандартизованные тесты IQ лучше, чем 98 % населения.

Ката – формализованная последовательность движений, связанных принципами ведения поединка с воображаемым противником или группой противников.

Рик Джеймс – американский певец и музыкант.

Город на юге Калифорнии, в 45 километрах от Лос-Анджелеса.

Рэк (англ. rack – полка, стеллаж) – это стойка, чаще всего состоящая из вертикальных реек и горизонтальных полок между ними, для установки аппаратуры.

Как правило, это один или два кабинета (коробка с динамиком), на которые сверху ставится «голова» (усилитель).

Тендинит – воспаление и дистрофия ткани сухожилия.

Дуэт, появляющийся на протяжении всех сезонов детского телешоу «Улица Сезам» и занимающий одно из главных мест в передаче. Влас и Еник живут в квартире на улице Сезам, 123.

Одна из самых известных песен группы KISS.

Metallica, Slayer, Megadeth и Anthrax. Четыре коммерчески успешных группы, добившиеся огромного признания в середине 80-х.

Горячий тодди – коктейль, приготовленный из смеси крепкого алкоголя, воды, подсластителей и специй. Тодди изобрели в XVIII веке специально для женщин, которым не нравился слишком резкий вкус рома или виски.

Присутствует игра слов – Rust in Peace / Rest in Peace (покойся с миром).

Техника укидокан включает удары всех видов, а также наиболее эффективные приемы карате, кэмпо, айкидо, дзю-дзюцу, английского бокса, муай тай и других боевых искусств. Укидокан является официально признанным боевым искусством в Японии.

Тонто – вымышленный персонаж, спутник Одинокого рейнджера, вместе с ним появлявшийся в большом количестве американских телевизионных вестернов, радиопостановок и романов.

Фоллбрук – статистически обособленная местность в северном округе Сан-Диего, штат Калифорния.