29 июня 2022 г.

Попасная. Опасная Попасная! Линия фронта не сказать что далеко – всего 8–10 километров. Город разрушен полностью, все многоэтажные дома либо совсем разломаны, либо существенно повреждены.

Жителей немного – несколько десятков на весь город. Ну, может, сотня наберётся, да и то вряд ли. А до войны в Попасной проживало двадцать тысяч. С началом военных действий условия для проживания, да и вообще для жизни, в Попасной резко стали некомфортными. В городе около месяца шли бои, прежде чем ВСУ наконец отступили. Уходя, украинские войска подвергли город массированному обстрелу. Как нам сказали местные, основные разрушения были нанесены уже после того, как Попасную полностью заняли союзные войска.

Да, климат в Попасной поменялся – мирному человеку трудно выжить. Продлить и сделать сносным существование в таких «климатических» условиях помогут бронежилет и шлем. Выпадают тяжёлые осадки – куски железа сыпятся сверху. Город постоянно обстреливается «градом» с кассетами.

– Прямо передо мной одна уебала! – не скрывая своего восторга, залетел в комендатуру боец НМ ЛНР, когда мы там находились. За несколько минут до обстрела он вышел на дежурство, но тут во дворе и огородах защёлкало, захлопало, и бойцам пришлось вернуться в укрытие. Очень быстро вернуться.

Примечательно, что худой белый пёс, который прижился у комендачей, вдруг отбежал от входа и забился под стол – как известно, животные очень чутко реагируют на изменение погоды. Когда захлопало во дворе, присутствующие в комендатуре тоже, как собаки, от выхода переместились к противоположной стене.

Обстрелы ведутся регулярно.

Эмпирическим путём росгвардейцы, с которыми мы уже теперь дружелюбно проводим время, вычислили периоды прилётов. Это завтрак, обед и ужин – так кормит железом Попасную противник.

Сыпется с небес не только манна железная. Подаётся и десерт. Фосфор! Жидкий фосфор! Не перестаю удивляться всяким интересным штукам, которые придумали люди для уничтожения самих себя. Недавно здание, где находилась комендатура, с помощью ракет облили этой дрянью. Бетон неприятно шипел и горел.

Но, надо сказать, союзные войска тоже в долгу не остаются. Отдают с лихвой, да что там – в разы отдают. Каждый день, как на работу, регулярно из укрытий выезжают и бьют по врагу пушки, миномёты, «грады». Все, у кого есть дуло, каждый по-своему шлют раскалённые горячие приветы за линию фронта. Такой вот бешеный «Энгри бёрдз». Наши выигрывают. Только это не компьютерная игра. Всё по-настоящему.

► Внутри трофейной «Варты»

От национальной гвардии Украины Росгвардии достался трофей – украинская бронемашина «Варта». «Варта» переводится как «стража», что соответствует функциям и российского спецназа – они идут вслед за армией вторым эшелоном, борются с диверсиями и террористами, становятся на страже порядка. Достался броневичок нашим «стражникам» целёхоньким, практически не обкатанным.

Украинскую бронемашину поставили на баланс и «освятили» флагом СССР – местная бабулька подарила бойцам красный флажок с серпом и молотом, и они воткнули его на водительской панели среди тумблеров и рычажков.

Машина удобная, росгвардейцы остались довольны презентом. У броневика несколько выходов на случай чего неприятного – и сзади, и по бокам. В стенах бойницы, а сверху башня – пулемётчик может стрелять. Мины и кассеты броня держит – «Варта» уже окропилась под обстрелом – лобовое стекло покоцали осколки. Не пробили.

Один минус – кондёр сломался. Жарко в «Варте», на воздух выходишь как после бани.

Из России, как говорится, с любовью: Амур – такой позывной у старшего отряда. Вместе с росгвардейцами я выехал на «Варте» за город на зачистку. Почему командира Амуром называли, не спрашивал. Может, по названию реки, конечно, но из-за небольшого роста он похож на купидона, может и поэтому так его окрестили. Во всяком случае, стрелы у Амура имеются. Экипированы спецназовцы по полной. Бронежилеты, каски, разгрузки, автоматы… В наплечники вшиты георгиевские ленты, руки и ноги перетянуты серебристыми повязками – отличительный знак. Сзади на спине сигнальный лоскут с оранжевыми полосами.

«Все равны, как на подбор», и серьёзный дядька ими командует – фамилию командующего, который нас вызволил, я на всякий случай забыл.

На груди у всех бойцов именные нашивки с позывными, а на рукаве шевроны с красной звездой: «Работаем, брат!»

Братья работают. Одна из функций Росгвардии на освобождённых территориях – это инженерная разведка. Мы на последних редутах украинских националистов в городской черте. Бойцы обследуют оставленные противником позиции. Не всем удалось позиции оставить: когда мы проходили мимо одного разрушенного дома, запахло приторной гнилью – это запах разложившегося трупа.

– Выхожу! – предупреждает росгвардеец Худой, появившись из темноты блиндажа. Минуту назад он в него спустился, чтобы осмотреть.

Худой – сапёр, ошибаться не должен. Прежде чем открыть какой-либо ящик, он его аккуратно обстукивает, крышку поднимает медленно, предварительно заглянув в прорезь.

Действовать нужно осторожно, на разбросанные предметы лучше не наступать, возможны сюрпризы. Худой рассказал, что растяжки ставят даже на проверенных уже маршрутах. В окрестностях работает ДРГ.

На позициях раскидана униформа, средства защиты. Росгвардейцы в качестве эксперимента протестировали найденный шлем американского производства. Две пули – две дыры в каске. Американцы экономят на жизнях своих вассалов, раздают им ненужное.

Находятся и боеприпасы, брошенные при бегстве. Рассыпаны на земле бронебойные патроны с красными наконечниками. О! Две лимонки лежат на земле. Мы с Амуром отходим назад, а Худой, став перед ними на колени, сначала подкапывает рукой, а потом осторожно приподнимает одну за другой. Поочерёдно берёт в руки и выкручивает запал.

– Вертолёты наши? – с опаской спрашиваю я, услышав приближающийся стрёкот вверху. Вообще, звуки в небе, которым ты в мирное время не придаёшь большого значения и не замечаешь – ну подумаешь, самолёт пролетел! – несут на войне большую опасность. В прифронтовой полосе просто так ничто не летает.

– Надеюсь, что наши, – улыбается сквозь маску Амур.

Его весёлость понятна – если вертолёты не наши, то шансов выжить у нас немного. Мы стоим у разрушенного до основания дома и прятаться особо некуда. Да и куда от боевого вертолёта спрячешься на открытой местности?

Но это вертолёты армии России, и они ищут по пролескам и полям группы противника и технику, чтобы их уничтожить. До вражеских укреплений всего ничего – десять километров; смотришь через луга и поля и видишь, как на горизонте вьётся дымок, что-то горит – это наша артиллерия туда отработала. Позади нас в Попасной, правда, тоже какой-то дым от пожара клубится – когда мы выехали из города, в город вновь прилетели ракеты.

Попасная обстреливается, в том числе из миномётов, а это значит, судя по дальности использования этого инструмента войны, украинские ДРГ действуют непосредственно в прифронтовой полосе.

Мобильные группы противника были замечены в соседней деревне, говорит Амур. Но пока на вверенном ему участке украинские диверсанты не попадались.

– Но мы готовы их встретить, пусть приходят, – усмехается он через маску. Взгляд лучится озорством, как у шаловливого Купидона.

– Попасная разрушена на семьдесят процентов, – отвечает на мой вопрос Амур.

Но на объезде города мне показалось, что на все 100 %. Сидишь в башне «Варты», головой вертишь по сторонам – неповреждённого дома не сыщешь. Мелькают перед глазами проломленные крыши и стены, обваленные секции подъездов, чёрные от нагара окна, чёрные балконы.

Попасная – городок небольшой. Перекрёсток главных улиц, ДК, городская площадь, администрация, вокзал, депо. Несколько многоэтажек, панелек и хрущевок, частный сектор утопает в зелени. Когда-то – кажется, что очень давно – это был мирный город, пока ад войны в него не вгляделся. Город протрясло, и сейчас я смотрю на него как будто сквозь инфернальную призму.

Но после Мариуполя меня уже сложно чем-то удивить. Очерствел я под панцирем бронежилета. Это новая реальность, аpocalypse now, здесь и сейчас. И городские разрушения – это уже привычная для глаз картина.

Привыкаешь, привыкаешь ко всему, как и к тому, что внезапно выпадет железный град и ты застанешь его на улице. И дальше дело случая и твоего везения. У ангелов-хранителей, в том числе и у моего, на войне работы прибавилось в разы. И многие не справляются.

В городе росгвардейцы выполняют ещё функции патрулирования. Все местные жители, кто по каким-либо причинам остался в городе, на карандаше и регулярно навещаются бойцами, проверяются. Все ли на месте? Не приезжал ли кто-нибудь в гости?

В прифронтовой зоне работают корректировщики, надо быть начеку. Росгвардейцы рассказывали, что корректировщиком или разведчиком может оказаться любой, в том числе и журналист с документами, поэтому нам был оказан поначалу такой нерадушный приём. Зачастую разведчиком оказывается простой бомж: вот, воняет от него, алкоголем разит, но работу свою он делает трезво – при проверке оказывается, что он при погонах.

Помимо всего, от гражданских выслушиваются просьбы, вопросы, пожелания.

Вместе с подразделением Амура мы нарвались на одного гневливого дедка. Узнав, что росгвардейцы приехали с прессой, он разразился длинным спичем в адрес луганских властей.

– Да ты всё вырежешь! – несколько раз он, выражая недоверие прессе в моём лице, отвлекался от своей филиппики, чтобы потом снова продолжать возмущаться.

Нет, почему же. Я всё потом показал.

Вкратце и здесь могу написать. Этот житель Попасной был недоволен, что об оставшихся гражданских не заботятся. Прошёл уже месяц со дня освобождения города, а обеспечения нет, лекарств нет, пенсий нет, и выехать за всем этим не представляется возможным.

С одной стороны, возмущение человека понятно – после так много пережитого люди хотят снова вернуться к мирной жизни. Но, с другой стороны, жизнь военная ещё продолжается. Противник всего лишь в десятке километров отсюда и обстреливает город, этим и обусловлены сложности обеспечения.

Но хоть военные заботятся о гражданских, подкармливают их. Росгвардейцы выделили пенсионеру сухпаёк, а во время длинного монолога Амур сделал знак своим бойцам, и те притащили ещё ящик тушёнки.

Пока вместо мирного населения сейчас в Попасной живёт не мирное. Бойцы двух народных республик, солдаты группировки «Отважные», ещё и морпехи приехали. Были и есть здесь таинственные «музыканты» – на двери подъезда я вижу нарисованный скрипичный ключ. В какую «музыкальную» школу он ведёт, знают только посвящённые. «Музыканты» ещё более закрытое сообщество, чем Росгвардия. Говорят, «музыкантов» один кулинар курирует – опасный и могущественный человек, если уж говорить загадками.

Из любопытства мы зашли и в обычную школу. Школа, как и все здания в Попасной, разрушена. Перекошены рамы, согнуты стулья, сломаны парты. Обвалены книжные полки – лежат на полу книги вперемешку с камнями. Когда наступит время эти камни собирать?

– Страшнее всего видеть не трупы и сожжённую технику, а разрушенные школы и детсады, – признался мне один росгвардеец.

Дети – невинные существа. Но в школе над ними вовсю «взрослая» работа велась. Детей подготавливали к войне. Я поднимаю с пола брошюру «В случае чрезвычайной ситуации и войны». В библиотеке целая полка посвящена Майдану, «голодомору», «украинско-освободительной борьбе» и прочей литературе экстремистского содержания. Названия книг говорят сами за себя: «Небесная сотня», «Огненная зима», «Голодомор», «Песни войны», «Вера и Воля», «Сталинско-гитлеровский геноцид».

– Три-четыре поколения Украины отравлено откровенным враньём. С ними разговаривать не то стыдно, не то страшно, – рассуждает Худой, когда мы с ним копаемся в литературе, – ты вообще не понимаешь, о чём они говорят. Свободу у них какую-то там отняли, лишали их чего-то там. Всё прошлое у них подвергается жёсткой критике. Никто не оправдает каких-то отрицательных моментов. Но это часть истории, жить продолжать надо.

«Небесной сотне» посвящён и реферат Богатковой Кати, найденный нами на школьных развалинах. Бедная девочка, сколько же идеологических гвоздей ей в голову набили за восемь лет! Причём фамилия у Кати русская – обрабатывали этой ересью, обливали этим идеологическим фосфором наших, русских детей.

Именно последствия Майдана мы и наблюдаем сейчас в Попасной. Эта война – эхо того переворота, когда опрокинули Украину и часть людей посчитала себя вправе с помощью силы навязывать свою вуду-бандеровскую идеологию, своих героев и свой язык другим.

А кто перестрелял ту сотню, которую они прозвали «небесной», – это ещё большой вопрос. До сих пор неизвестно, кто принёс Молоху эти жертвы, чтобы пробудить его. Сейчас аппетит у кровожадного божества разыгрался – счёт идёт уже не на сотни, а на десятки тысяч жертв.

– В укрытие! – слышим мы клич дежурного, когда после школы уже паркуемся возле расположения. Быстро покинув бронемашину, мы сразу направляемся в подвал.

В воздухе захлопало – начался новый обстрел.

► Попасная. Разрушенный дом

«Располагой» росгвардейцам служит подвал дома, адрес которого я по понятным причинам указать не могу.

Возле входа навалены мешки и выставлен дежурный пост. Всё замаскировано – с улицы сразу и не заметишь постового, приглядываться надо. Выставлены и посты по всей зоне ответственности – это посты наблюдательные. Что где произошло, когда что обстреляли – всё фиксируется в журнале. Накопленная информация анализируется, выявляется временная логика и последовательность.

Но с той стороны тоже не дураки сидят – время обстрелов постоянно меняется. Информацию же врагу поставляют точную: у попавших в плен артиллеристов находили телефоны, на которых снимки со спутника и координаты – что где по чём стрелять. Уже давно ни для кого не секрет, что мы не только против Украины воюем. Запад для ведения войны предоставляет ей новейшие технологии. Росгвардейцы рассказали, что при одном наступлении наши войска долгое время не могли скрытно навести переправу – как только начинались инженерные работы, переправа сразу подвергалась артиллерийскому удару. Оказалось, что у противника имеются такие приборы, которые по изменению течения реки точно определяли место форсирования.

Да, сейчас войны не стрелами и арбалетами ведутся. Хотя цель древняя – уничтожить побольше живой силы врага. А для этого все средства хороши.

В располаге я стал свидетелем лекции о минах, которые применяются противником. Как гуманитария меня привлекло название «лепестки» – так из-за внешнего сходства назвали противопехотную мину. Мина сама по себе небольшая, «лепестки» можно рассыпать и с самолётов, и доставлять ракетами. Нет, жизнь «лепесток» не отнимает, но вот ногу – вполне, если по неосторожности на него наступишь. Ну а без ноги ты уже не боец – минус один солдат противника на войне, в миру плюсом добавился одноногий калека. Такое вот «гуманное» средство.

В располаге росгвардейцев поддерживается чистота, насколько её можно поддерживать в военное время. Мне даже шлёпанцы выдали для удобства. Выделили и спальное место – несколько помещений подвала заставлены кроватями, и я выбрал себе одну из предложенных.

В подвале оборудован медпункт, моя койка располагалась как раз напротив; за полиэтиленовой шторкой по-операционному холодно светит лампа, виден стол с лекарствами, пустая медицинская тахта заправлена непривычно белой простынёй. Посетители в медпункте нечасты – тьфу-тьфу-тьфу, – пока к военному медику обращаются только с простудой и занозами.

Имеется офицерская столовая – на длинном столе расставлены тарелки, салфетки и приборы. Из блюд – и первое, и второе, и печенье на десерт. Поваром служит забавный парень. К сожалению, позывным я его не поинтересовался, а имя сообщить не могу. Готовил он под музыку – утром я слышал, как за газовой плитой он напевал «о, шозелизе!».

Без музыки всё несовершенно, и повар относился к своему делу с душой. Скупое ввиду военных обстоятельств меню он старался разнообразить. Например, в один из дней нас он побаловал драниками.

В одном из помещений оборудован душ. Но ни водоснабжение, ни канализация не работают. Воду росгвардейцы таскают сами. Ну а для оправления естественных нужд надо подняться вверх на разрушенные этажи.

Такие вот удобства в обстоятельствах войны.

Кинотеатр! Про него нужно рассказать отдельно. Росгвардейцы получили от волонтёров в подарок большой телевизор с приставкой, и теперь одним из видов досуга у бойцов стал просмотр фильмов. Так как в мирной жизни я являюсь кинокритиком и пишу рецензии, то мне было интересно ознакомиться с представленным на полке репертуаром.

Синематека небольшая – несколько десятков дисков стоят в ряд. В основном росгвардейцы предпочитают смотреть фильмы, близкие их роду деятельности, то есть боевики. Есть среди них и неплохие – например, меня, киноэстета, «Падение “Чёрного ястреба”» ничем не раздражает.

Конечно, во множестве присутствовали и второсортные фильмы, но я осторожно предложил ребятам посмотреть «Мотылёк», снятый по одноимённому бестселлеру.

Это история одного француза-каторжника, несправедливо осуждённого. Всю жизнь он пытался сбежать, пытался изменить свою судьбу, но в итоге сбегал из одной тюрьмы и попадал в другую. История эта реальная, автор книги является прототипом главного героя. Но, надо сказать, на этом сюжете построены многие произведения великой французской литературы. Тут и «Граф Монте-Кристо» Дюма, и «Отверженные» Гюго. И там и там герой противостоит року, фатуму, Ананке по-древнегречески, и в то же время является как игрушкой судьбы, так и её инструментом.

Бойцы, как мне показалось, с интересом смотрели предложенного мной «Мотылька». Пикантность ситуации заключалось в том, что росгвардейцы по роду деятельности ближе к надзирателям, чем к несправедливо осуждённым. Но смотрели же они «Фартовый» – фильм про лагерь и НКВД, кино схожей тематики, только низкого качества.

Диск был с новым «Мотыльком», 2017 года. И хотя эта экранизация получила несколько призов, мне фильм показался несколько «пластмассовым» и неживым. Старый фильм, 1973 года, куда больше нравится. В старом играет Дастин Хоффман – великий актёр. Я вынашиваю одну идею книги о кино – сборника рецензий, где фильмы будут подобраны по принципу одного сильного момента. Так вот, в старом «Мотыльке» есть сцена, где главный герой выходит из карцера, в котором просидел два года, и его встречает друг-каторжанин, которого играет Хоффман. И играет он его в этой сцене так, что слёзы наворачиваются на глаза. В новой экранизации ничего подобного нет.

Ещё я с большим удовольствием пересмотрел в расположении, раз пятый уже, наверное, «Леон-киллер». И этот фильм не так прост, как кажется. Опять же пара – преступник и девочка – это отсылка к «Отверженным» Гюго, к главным героям книги: беглому каторжнику Жану Вальжану и спасённой им девочке Козетте. И в «Леоне» Люка Бессона есть сильная сцена. Девочка возвращается из магазина и видит, что всю её семью убили полицейские, и она стучится в дверь к соседу-киллеру. Киллер долго раздумывает и наконец открывает дверь, тем самым спасая её от смерти. Подобная сцена есть и в «Отверженных», почитайте Гюго. Люк Бессон снимал отличное интертекстуальное кино, пока не опустился до уровня «Такси». Впрочем, «Такси» росгвардейцы тоже при мне посмотрели.

Ещё запомнился один дурацкий американский боевик, где главный злодей – российский министр обороны. Названия не помню, но там был забавный момент, когда «наш» маршал задумал переворот и говорит ошалевшему от вскрывшейся правды премьер-министру:

– Нет, Николай, к тому времени как люди узнают, что произошло, страна будет воевать, и волновать всех будет лишь победа.

В точку, ха-ха-ха-ха.

«Я знаю, за что воюю. Я воюю за Родину. А Родина у нас кто? Я, он, она – вместе дружная страна. Родина – это люди. А ты за что воюешь?» – спрашиваю. «За свободу». – «За какую свободу, тебя в чём-то ограничивали?» – «Это вы пришли сюда». – «А зачем мы сюда пришли, не знаешь – «Не знаю». – «А я знаю. Вы же за свободу, за демократию? Вот люди Крыма, Донбасса, Луганска, из других областей, в частности из Одессы, в которой бандеровцы спалили Дом профсоюзов, – вам же их позиция не понравилась? Вы же их жгли, обстреливали, убивали. Поэтому мы здесь», – пересказывает мне свой разговор с пленным ветераном АТО росгвардеец Худой.

Худой – парень простой, но сложные вещи понимает правильно. Родина – это ведь не про территорию. Родина – это прежде всего люди. Где наши люди, там и Родина. Она может быть и в Сирии, а может быть и на Украине. Именно за русских, с которыми поступили несправедливо, Худой и воюет. Поэтому он здесь.

В обществе сложился стереотип, что бойцы силовых структур – это недалёкие люди, которые, кроме оружия и силовых тренировок, ничем не интересуются.

Однако, беседуя в расположении с росгвардейцами, я отметил неплохой уровень образования. В свободное от дежурства время некоторые не только смотрели кино, но и книги читали. Причём некоторые книги исторически и географически соответствовали происходящему на Украине. Например, Маугли – это позывной младшего офицера, с которым я познакомился, – читал Гоголя и «Белую гвардию» Булгакова. Ещё на развалинах он раздобыл книгу-энциклопедию «Тайны дома Романовых» – Маугли интересовался историческими темами.

Ещё Маугли учит в свободное время английский язык – англо-русский словарь весь в закладках. Для него это был второй иностранный, так-то он французский уже знал. Росгвардеец с двумя языками – а что? Вдруг пригодится, мало ли куда Родина забросит?

Вот какие интересные парни в Росгвардии служат.

Служат в подразделении и ветераны. О Маугли рассказал, расскажу про Акелу.

– О, дядя Коля вернулся!

В подвал спустился в полной разгрузке и каске седой мужик. Загорелое лицо изрезано руслами морщин.

Дяде Коле (имя изменено) пятьдесят шесть лет. Опыта ему не занимать. Он и старый волк, и стреляный воробей. Начиная с Афгана, можно все горячие точки на теле распавшегося СССР называть – не ошибёшься, везде дядя Коля побывал. Мы беседовали с ним о Карабахе и Южной Осетии – в этих точках побывал и я.

Только в командировках дядя Коля живёт полноценной жизнью.

– Я дома с гражданскими вообще не могу общаться. Приезжаю, беру палатку и сразу на рыбалку.

Ходит дядя Коля, разминается. А глаза горят молодецкой удалью – не стареют душой ветераны.

Парни, чуть что, дядю Колю спрашивают. Когда началась спецоперация, их кинули на киевское направление. Понятное дело, всем сказали, что на учения едут. И вот едут они поздно вечером в тёмную неизвестность…

– А мы едем в ночи, вроде тишина – описывает волнующий момент дядя Коля, – а я всем говорю: вот как будет: в первой деревне одинокий фонарь будет – светить, во второй бабка на дорогу выйдет. А в третьей всё и начнётся.

И началось. Так всё и вышло, как дядя Коля предсказывал – через некоторое время росгвардейцы приняли первый бой.

► Попасная. Росгвардейцы на зачистке

В 04:00 меня будят, и я в сопровождении отправляюсь на один из наблюдательных постов.

Мы поднимаемся на самый верх жилого дома. Бывшего жилого дома, сейчас здесь никто не живёт. Сверху видать весь город. Торчат башни котельных, крыши домой скомканы, все в тёмных прорехах. Зелень деревьев внизу прикрывает стыд разрушений.

Светает, но небо ещё укутано сумраком ночи. Моросит дождь, щебечут птицы. Визжат, бешено кружа, собираясь и рассыпаясь по пасмурному небу, стаи ласточек.

Чу! Где-то далеко начинает стрекотать. Стрекот нарастает, всё громче, громче, громче. И вот я вижу, как справа над городом на низкой высоте пролетают чёрные вертолёты. Один, второй… Это наши вертолёты.

Потом, уже ближе к нам, пролетает ещё одна пара. Третий, четвёртый…

И ещё спустя некоторое время две чёрных стрекозы стрекочут уже прямо над головой. Их чёрные силуэты уменьшаются и путаются с роем ласточек.

Через несколько минут, взрыхлив еле видимыми дымками горизонт, все шесть вертолётов возвращаются. Летят они уже очередью один за одним. Первый, второй, третий, четвёртый, пятый, шестой… все вернулись.

Ласточки вверху визжат. Небо постепенно светлеет.

Пах! Пах! – слышно, как заработал «Тюльпан», сокрытый в листве. Это такая коробочка на колёсах с трубой, миномёт.

Бам! Ба-бам! – это «Акации», дула грозные, «гроздья душистые». Мощные гаубицы заговорили в полях.

Увж! Увж! Увж! Увж! Звук от «градов» идёт с опозданием, ты оборачиваешься на него и видишь, как слева светлячки, прорезая небо, скрываются в хмурых тучах. Через секунд десять, вглядевшись в даль, видишь, как изогнулся грибком дым. Там пролились железные дожди.

Так начался ещё один недобрый день войны.

Эх, а сколько ещё пройдёт этих дней, сколько ещё выпадет утром железных дождей! Сколько их ещё днём и вечером прольётся! Но когда-нибудь они закончатся, и я вернусь домой. Дома книгу напишу. О кино.

11 ноября 2022 г.

На пути в Мелитополь заехали в Бердянск. Бердянск – курортный город, но сейчас не сезон. Небо затянуто серой мглой, дует холодный ветер. На набережной пусто. Море волнуется и раз, и два, и тысячу раз. Седые гребешки мелких волн без устали атакуют песчаный берег. Стоят, наводят тоску по прошедшему лету воткнутые в песок спущенные солнцезащитные зонтики.

С детства слышал про Бердянск – каждое лето там отдыхала подруга матери, и наименование этого города часто упоминалось в разговоре. Не сильно разбираясь тогда в географии, почему-то был уверен, что Бердянск находился в России, и вот спустя несколько десятков лет оказалось, что это действительно так.

– Двери машины лучше не оставлять открытыми, – посоветовал мне наш сопровождающий, – есть и нелояльное население.

И правда, как ни вдалбливали бы плакаты, расставленные по всему Запорожью, что «Мы один народ!» (один народ, один!), «Мы вместе!» (вместе, вместе, вместе!), но всё равно нет-нет да словишь недоверчивый и недовольный взгляд какого-нибудь бердянца. Но быть недовольным – это черта южного русского характера. Местные и прошлой, украинской властью были недовольны. Всё им не нравилось. То не так, это. Коррупционер на коррупционере сидит и коррупционером погоняет. А олигархи, сволочи, богатеют. Но как только, сметя привычный уклад, пронеслась по Запорожью СВО (кстати, относительно безболезненно) и заехали «северяне», то и новая власть пришлась не по душе. «Зачем пришли?» – спрашивают некоторые «южане» молчаливо. «Жили мы не тужили, на солнце причерноморском грелись. А тут вы понаехали», – молчаливо недовольны они новой властью.

«Ну а мы что, думаете, довольны?» – также молчаливо, взглядом, отвечаю. У нас тоже, конечно, не в таких размерах, но есть и коррупция, и олигархи. А чиновников поболее, чем у вас, будет. А также и силовиков. Но зато порядок, и неонацистов нет. Так что есть плюсы, есть, не торопитесь с выводами. Дороги опять же построим. Ничего, слюбится. Заживём.

► Судоплатовец

На протяжении дороги Мариуполь – Мелитополь встретили несколько бригад строителей, укладывающих в три смены асфальт.

Вот проснёшься в машине, не зная, где ты. Оглянешься спросонья по сторонам. Мелькают за окном панельки, хрущёвки, между ними попадаются кварталы деревянных домов и одноэтажные магазины. Попадаются на дорогах старые «москвичи» и «жигули». «Где я?» – спросишь сам себя. Воронеж? Самара? Ростов? Нет, Мелитополь. Русский город. Был и будет русским. Уже навсегда. Конечно, полно вывесок на мове и жёлто-голубых расцветок.

Бывшая Украина неоднородна, и есть градации лояльности местных к «понаехавшим». Мелитополь в этом плане получше Бердянска, несмотря на то, что он дальше от Донецка – так тут нам рассказали. двадцать процентов, которые были за Украину, уехали. В большинстве остались не то чтобы те, кто против, но кому всё равно, лишь бы спокойно жилось.

Но есть и актив, который руками, ногами и автоматами за Россию: нас поселили на базе у судоплатовцев – военизированного батальона, созданного в Мелитополе. Знаменитый энкавэдэшник ликвидировавший Коновальца, родом из этого города. Есть на кого равняться молодёжи – в батальоне служат в основном юноши, хотя и «старички» тоже есть.

Батальон выполняет в основном росгвардейские функции – занимается охраной объектов и поддержанием общественного правопорядка. Но парни рвутся выполнять и боевые задачи. Молодость и автоматы – ядрёный коктейль (у меня вот нет ни того ни другого).

У всех одинаковая форма, нашивки: зелёно-красный герб, скрещённые стрелы с луком (отсылки к испанской фаланге?) – красота! Я побеседовал с одним из командиров, позывной «Барон». Оказалось, за его двадцать четыре года судьба у него сложилась интересной.

Сам он родом из Донецка. Работал в компании, делал карьеру. Но после событий 2014 года компания закрыла свой бизнес в Донецке, и Барон остался без работы. Он уехал на заработки в тогда украинский Мелитополь, где вскоре устроился работать учителем математики, благо с детства и сам учился хорошо.

Как победитель городских математических олимпиад в далёком советском прошлом я нашёл о чём поговорить с Бароном.

Потом началась СВО, Мелитополь заняли российские войска, и Барон пошёл добровольцем в отряд, надел форму судоплатовца и взял в руки автомат. Но его высокий лоб и очки, которые он носит, выдают в нём человека умственного труда.

Нас заселили в здание, которое ранее принадлежало евангелической секте – после развала СССР на Украине расплодились американские баптистские организации разных видов и самого сомнительного содержания. Эта секта называлась «Новое поколение». После СВО и изгнания сектантов сюда заселились мы – чем не новое поколение?

► Полигон в Запорожской области. Мобилизованные из Осетии обучаются на снайперов

После судоплатовцев выехали на полигон, где тренируются мобилизованные. Полигон находился в полях, ближе к линии фронта, и сегодня тренировали сборную с Северного Кавказа, костяк которой составляли осетины. Помимо них приехали воевать за Русский мир и кабардинцы, и дагестанцы, и чеченцы – и стар и млад. Дикая дивизия, короче.

– Меня, меня сними, – просит поджарый мужичок-дагестанец в шапке цвета хаки, когда дошла до него очередь стрелять. Ему около пятидесяти, пришла повестка – косить не стал. Взял позывной «Дяхан».

На полигоне происходит ускоренная подготовка снайперов. За четыре дня их учат стрелять и попадать в мишень. Учат стрельбе в положении сидя, стоя, с корточек, лёжа, стоя через плечо. После каждого упражнения мобилизованные с гиканьем бегут в лучах заката по полю наперегонки к мишеням. Почти как «над пропастью во ржи». Вне зависимости от результата все возвращались довольные. Парни бодры и веселы. Как будто они на соревнованиях на открытом воздухе, где главное не победа, а участие. Царит атмосфера праздничного похода.

– Мы учим не попадать в цель, но прежде всего выжить на войне, – говорит нам инструктор Сокол.

Мой товарищ и его бывший сослуживец по совместительству решил снова попробовать себя в деле и стрельнуть из винтовки по мишени. Когда он выстрелил, инструктор шутки ради кинул перед ним гранату.

– А это не опасно было? Надо было пригибаться? – спросил я, когда она взорвалась в двадцати метрах. Сам я, непуганый, не пригнулся.

– Да не надо, радиус действия этой гранаты пять метров, – «успокоил» меня инструктор.

► Полигон в Запорожской области. Инструктор учит правильной осанке

Вернулись в Мелитополь вечером. Зашли в кафе поужинать. За соседним столиком пара вооружённых низкорослых чеченцев, чёрных боцманов, налаживали межнациональный и межгендерный контакт с тремя прелестными местными жительницами, владелицами пышных форм.

– А у меня парень тоже дагестанец. Сейчас он в отъезде, но я ему не изменяю, – донёсся до меня обрывок разговора.

Мы не оккупанты, а колонисты. Украину приходится открывать и осваивать заново. За тридцать лет Украина покрылась дремучим неонацистским мхом, лианами и зигующими обезьянами (героям слава!). Приходится очищать. Мы заново открываем забытые территории. Это земля снова стала нашим фронтиром.

Вот какие мысли приходят в утреннем тумане, когда едешь по дороге на Херсон. Что Запорожская область, что Херсонская – поля, поля без края, до самого горизонта. Где же здесь люди живут – по пути ни одной деревни. Но видно человеческое присутствие – с полей собран урожай.

И посеян новый: рассыпаны по полям «зубья дракона» – бетонные противотанковые блоки-пирамидки, сочленённые между собой цепью. Они тянутся бороздами по пашням перпендикулярно дороге. Через каждые десять километров работают экскаваторы – роют глубокие траншеи. Тут и там у дороги свалены ячейки бетонных дотов – их будут вкапывать в землю. Строительство линий обороны идёт полным ходом. Первая линия, вторая… пятая! Да тут несколько линий Мажино! Но хотелось бы верить, что они нам не понадобятся, до побережья Днепра мы ведь ещё не доехали.

Через пару часов после выезда из Мелитополя поля заканчиваются, и дорога начинает петлять в песчаной лесополосе. Мелькают за окном сосны и ели – знакомые, русские пейзажи. В лесах замечаем военную технику. Танки, БМП, БТР.

Когда закончился лес, мы въезжаем в Алёшки – ближайший населённый пункт к Херсону на левом берегу Днепра.

В Алёшках спокойно, но оживлённо. На въезде в город, ощетинившись стволами, вертит локаторами «Панцирь» – новый для меня бронированный зверь, которого увидел воочию.

Заехали в центр на рынок. Закупились симками с местной связью и продуктами, пообедали. Хотя тихо, но обстановка в городке военная. Ходят по городу солдаты разных родов войск, мы общаемся, выясняем обстановку и получаем информацию. Судя по всему, войска перебрасывают с правого берега Днепра. Мы поехали к Андреевскому мосту встречать наших коллег, которые эвакуируются из Херсона.

Дорога к мосту разбита реактивной артиллерией, вся в ухабах, смяты дорожные ограждения. Тут и там валяются хвостовики ракет. Вот и Днепр, который, как известно, чуден при хорошей погоде. Противоположный берег усеян малоэтажными домами. Длинная бетонная дуга переброшена на тот берег. Видно, что одна из секций разбита. К парому под мостом очередь из гражданских машин.

Очередь из автомобилей задвигалась – причалил с той стороны паром.

В поездку я взял резиновую лодку – так, на всякий случай, вдруг окажусь в Херсоне. Хотя даже думать не хочу об этой последней возможности. Но вид Антоновского моста меня успокаивает. Я узнал, что по нему в случае чего можно перебраться пешком. Да и Днепр не такой широкий, как я представлял, шансы есть пересечь его вплавь. Внизу же он запружен баржами, в случае критической ситуации можно перебраться по ним. Хочу в Херсон.

– Не советую, – говорит мне Саша Коц, которого я встречаю на этой стороне. Он вместе с группой журналистов только что покинул этот город.

► Утренняя дорога в Херсонской области. Там, на новых туманных фронтирах

– …А я его фанат! – хохотнул я.

Мы стоим с Сашей Коцем в центре Алёшек на левом берегу Днепра и обсуждаем заместителя главы Херсонской области Кирилла Стремоусова.

Личность неординарная, яркая. Будучи ещё украинским политиком, топил за братство двух народов. Один из первых политиков на Украине, поддержавший СВО. Не скрывал своих симпатий к советскому прошлому и всячески троллил украинских неонацистов, был одним из антигероев их СМИ.

Мне он действительно нравился. Только такие отчаянные, литературно говоря, и отмороженные в хорошем смысле политики нужны и ценны в неспокойное и отчаянное время, в котором мы сейчас пребываем.

«Настоящих буйных мало – вот и нету вожаков», – это Высоцкий в том числе и про Стремоусова писал. Стремоусов был буйным, безусловно.

– Тогда хочешь, я подарю тебе артефакт?

Саша покопался в салоне своей машины и протянул мне какую-то картонку.

Так я стал обладателем просроченного пропуска Стремоусова. На нём его рукой был написан его позывной – СТАЛИН.

– Стремоусов погиб! – тут же, не прошло и полминуты, как нам сообщают о его гибели.

– Убили?!

– Нет, разбился в автокатастрофе!

Да… Вот так совпадение, крутые повороты судьбы. Символическая получилась смерть – за этой новостью последовала ещё более трагическая: этим же вечером официально объявили, что российские войска оставляют Херсон.

Ну и дела.

27 мая 2023 г.

Слово «аэропорт» всегда окутано романтическим флёром. Ведь даже вид взлетающего самолёта наполняет тебя необъяснимой радостью и детским восторгом. Ты цепляешься за него взглядом и взлетаешь вместе с ним. Блестящая, неземная, алюминиевая стрела пронзает небо – что может быть романтичнее? Самолёты – это всегда лёгкость, невесомость, красота. Это мечты о будущем и надежды о несбывшемся. Это лестница в небо и приоткрытая дверь. Любоваться самолётами можно бесконечно. А аэропорт – это там, где самолёты живут.

Но в Донецке слово «аэропорт» вызывает совершенно другие ассоциации. Это болевая точка, это кровавая рана, это гнойный, незатянутый шрам. Говоришь «Донецкий аэропорт», и сразу в памяти вспыхивают бои за Донецкий аэропорт. Голос диктора, стрельба, взрывы, крошащийся бетон. Донецк, независимость, 2014 год. И сразу – отряд «Спарта» во главе с рыжим Моторолой. Моторола в шлеме щурится, его рыжая борода всклокочена. Позади, как на плакате героического фильма, его команда в золотом составе и полном снаряжении. Разгрузки, автоматы, гранотомёты. Воха, Матрос, Водяной… Пока они все живы, пока они все в строю.

Аэропорт с началом войны в 2014 году долгое время оставался под контролем ВСУ, и только штурмовикам «Спарты» при поддержке батальона «Сомали» и других подразделений удалось выбить врага. Взятие Донецкого аэропорта уже вошло в историю. Тогда спартанцы поломали украинских «киборгов» – так называли «захисников» аэропорта по ту сторону фронта. Миф об их несокрушимости был развенчан. С тех пор именно «Спарта», которая выросла из небольшого подразделения до целого батальона, контролировала его территорию.

Контролировала, но не целиком. Да, все здания бывшего аэропорта были заняты спартанцами. Однако когда раздался гонг Минских соглашений, поле по ту сторону взлётки осталось за ВСУ. Поэтому выражение «бои на территории Донецкого аэропорта» с началом кампании 2022 года сново вошло в обиход.

Последним, заключительным аккордом в освобождении Донецкого аэропорта стало взятие так называемых муравейников.

Читатель! Если ты читаешь эти записи, то знай, что муравейники уже взяты.

Прежде всего нужно объяснить, что такое муравейники. Муравейники на сленге новых обитателей аэропорта – это две искусственные насыпи за взлётной полосой. Их построили на глазах бойцов ДНР за восемь лет Минского перемирия. Муравейники стали первой преградой на пути к Авдеевке, а именно с той стороны нещадно велись, и сейчас ещё ведутся, обстрелы Донецка. Поэтому после взятия Мариуполя и неудачи под Угледаром, часть сил была брошена на этот участок фронта, чтобы наконец решить проблему. Среди них был батальон спецназа армии ДНР.

– Эти две искусственные возвышенности представляли собой укрепления из бетона в несколько этажей, присыпанные землёй. Сверху густая и извилистая сеть из траншей и окопов. Внутри доты с огневыми точками. Между собой муравейники соединены системой инженерных коммуникаций и укреплений. С муравейника открывался хороший обзор и контролировалась местность на два-три километра. Другие позиции противника в этом районе – система вводных опорных пунктов, которые прикрывали друг друга огнём, – объясняет мне Вал, офицер спецназа ДНР, который планировал и лично участвовал в операции по штурму муравейников.

Забегая вперёд, скажем, операции неудачной.

Опорные пункты ВСУ располагались перед взлётной полосой. Полоса была огорожена бетонным забором, который тянулся дальше и обрамлял небольшой «аппендикс» после неё. С концом взлётки заканчивались и наши позиции. Дальше территории до дороги из Песок в Водяное, как и сами эти населённые пункты, контролировались ВСУ.

– Поле перед позициями противника было заминировано в несколько слоев пэмээнками, монками, озээмками. А в ходе боёв двадцать второго года поле густо засыпало «лепестками» – перечисляет мне Вал различные виды противопехотных мин, в которых я разбираюсь пока только с помощью «Википедии»[5], – поэтому проходы делали в ночное время суток, используя мины МОН-200, которые очищали перед собой всю поверхность на дистанции от восьмидесяти до ста двадцати метров…

Вал подробно объясняет мне, чайнику-гуманитарию, детали и обстоятельства той операции. Вала я знаю недавно, а кажется, что давно. Он – отдельная история и рассказ. Скажу только для интриги, что его длинный тюремный срок закончился как раз в 2014 году. А сейчас Вал – капитан спецназа. И много чего произошло с ним в эти годы, особенно в этот год с начала СВО. Время для всех дончан стало очень густым и насыщенным.

Вал. Большой, крепкий и бывалый мужик. Он переживает не только за дело, но и за своих ребят прежде всего. Цель для него не оправдывает средства. Помню, звоню ему, когда началась эта история с муравейниками, а он: «Слушай, не могу говорить; вчера, не представляешь, я так счастлив был, одна моя задумка удалась… А сегодня я двух человек потерял…»

Вал продолжает рассказывать про события начала августа 2022 года.

– После разминирования в начале августа мы предприняли первую атаку на позицию, с которой противник простреливал промежуток между взлетной полосой и Песками, – продолжает дальше Вал. – Рано утром группой в шесть человек по проделанному проходу мы стремительным рывком ворвались в траншеи, забросали блиндажи гранатами и выбили противника.

Однако, заняв траншеи врага у бетонного забора, спецназовцы оказались в проигрышной ситуации. За забор не высунешься – с муравейников они были как на ладони. Через полтора часа под огнём им пришлось отступить, вэсэушники заняли утраченные позиции.

При штурме была выяснена ещё одна деталь. Когда захватывали траншею, один вэсэушник забился в какую-то нору и, несмотря на великодушное предложение сдаваться, долго из неё отстреливался, пока… не исчез. Оказалось, что позиции ВСУ были связаны довоенным коллектором в виде трубы чуть ли не в человеческий рост, и противник активно по ней передвигался. Как-то раз по коллектору боевики ВСУ неожиданно прошли к своим утраченным позициям и атаковали. В конце концов решили эту трубу подорвать.

► Расчёт АГС готовится обстреливать муравейники

Спецназ менял тактики – штурмовали, например, ночью. Атаки поддерживались артиллерийским огнём, огнём из миномёта и АГС. С протекцией Вала мне удалось поснимать работу такого взвода огневой поддержки из прилегающего к территории аэропорта разрушенного дачного посёлка. В конце концов позиции перед муравейниками, за которые шла борьба, были до такой степени разрушены, что зацепиться на них было не за что.

– А нельзя ли эти муравейники просто разбомбить? – возник резонный вопрос, но наивный: дело в том, что военная авиация не рисковала подлетать близко из-за работы ПВО противника, а от этого страдала точность попадания.

– Я им сказал, что если они попадут, то я выйду на взлётную полосу и закурю, – рассказывал некурящий Вал про своё обещание командованию.

Тот спор российская авиация проиграла. Выделенные для бомбардировки муравейников вакуумные бомбы жахнули в открытом поле. Чуть не попав по нашим мобилизованным, которые рыли окопы перед бетонным забором у взлётки.

В итоге силами спецназа муравейники взять не удалось. И тут снова в дело вступили спартанцы.

От самоубийственной идеи штурмовать в лоб через взлётку спецназовцы отказались, и их дали на усиление другим подразделениям, на которые переложили трудную задачу штурма муравейников. Решили продвигаться по флангам. Со стороны Песок, уже взятых к тому времени, к Водяному, перекрывая путь снабжения ВСУ, должны идти были «пираты» из «Сомали», штурмового батальона, а с другой стороны, со стороны аэропорта, где размещался стационарный опорный пункт «Спарты», должны пойти спартанцы. Снова два легендарных батальона здесь работали бок о бок, как и в 2014 году.

Но перед накатом предварительно велась долгая работа по разминированию прилегающих территорий, только уже с той стороны, где намечался новый бросок. К сожалению, был потерян танк с тралом, он подорвался на пропущенной мине.

Когда сапёры закончили свою работу, наступил день штурма. Это было 4 сентября, и когда мы приехали на пункт спартанцев в аэропорту, на котором в обычные дни дежурили несколько человек и было спокойно (относительно спокойно, конечно, с поправкой на обстрелы и войну), тем сентябрьским утром аэропорт бурлил «пассажирами». Они приехали на штурм со своим багажом, со своими «чемоданами».

В воздухе пахло дизелем и адреналином. Когда мы приехали, в полутора километрах, за взлёткой, уже полным ходом шёл бой. Операция началась по классике рано утром, в пять часов утра. Между точкой сбора – первым этажом разрушенного терминала – и местом высадки курсировало три БМП, ротируя бойцов из «Спарты» и батальона «Архангел Михаил», который придали спартанцам в усиление.

– Эй, орлы, блядь, давайте, шевелись, бегом сюда! Мы вас ждём! – развязным и наглым окриком, который зачастую необходим на войне, офицер из золотого состава «Спарты» Весёлый подбадривал замешкавшихся бойцов.

Каски, руки и ноги участников штурма были обмотаны красной изолентой – отличительным маркером «свой – чужой». В наших войсках использовался белый цвет, но как правило, красный примеряли на себя штурмовики.

Изолента плотно перетягивала конечности, и эта деталь напомнила мне про испанских тореадоров – те перед боем с быком крепко накладывали повязки чуть повыше колена, чтобы ноги в решающие минуты не дрожали.

С автоматами, РПГ, рюкзаками, обвешанные аптечками, гранатами и магазинами, солдаты подходили к БМП. Наши, русские солдаты.

– Допбэка брать будете или голыми пойдёте? Берите БК, вы что стоите?

Рядом стояли ящики с патронами и «морковками» для РПГ, каждый, кто хотел, подходил и пополнял запас.

– Эй, девочки, блядь, давайте грузимся, чего ждём? – подначивал Весёлый, и бойцы грузились – кто внутрь бронемашины, кто на броню. – Все держимся друг за друга! Потому что повыпадаете!

Через несколько минут две БМП, или, на военном сленге, «коробочки», облепленные бойцами на броне, урча, выпуская в воздух струи сизого дыма, отправились в сторону муравейников.

В воздухе за процессом наблюдало несколько беспилотников – таковы реалии современной войны. Но непосредственно сам штурм проходил по-старинке – бойцов подвозили на БМП так близко, насколько это было возможно, те спешивались и шли уже дальше на муравейники группами по посадкам и по занятым траншеям. Цена взятия очередного рубежа оценивалась в жизнях идущих во вражеские окопы.

Атаку активно поддерживала артиллерия разных видов, скрытно расставленная на городской территории, прилегающей к аэропорту. По противнику работали «гиацинты», миномёты; когда нужно, выезжал и отстреливался Град. Также помогали танк, БМП и расчёты АГС – всё шло в ход. Сам план не сказать, чтобы был оригинален. Сначала шёл артиллерийский обстрел, который разваливал блиндажи и огневые точки противника и не давал ему высунуться. Затем, после артиллерийской волны, накатывала волна людская. По команде с наскоку пехота запрыгивала во вражеские траншеи, убивая оставшихся в живых. Ничего личного. Это война.

Вскоре две БМП вернулись с предыдущей сменой из бойцов «Архангела Михаила».

– Э! Сюда! У кого была связь, идите сюда! Почему не отвечали, почему я не слышал от вас ни хуя? – Весёлый был злой и сыпал матом, когда направлялся к приехавшим бронемашинам.

– У меня, у меня была рация! – подбежал один боец. – Я виноват, виноват, но я исправил, всё, на хуй! – Ответственный за связь взволнованно и, разговаривая с Весёлым на одном, нецензурном языке, полностью признавал свою вину.

– Связь, на хуй, это первое место на войне! Вот примотай рацию скотчем, вот так! – Весёлый приложил свою рацию к уху.

– Я всё-понял-принял! Виноват! Щас исправлюсь! – Связист был возбуждён разносом, собирался всё сразу исправить и тараторил так, что слова вылетели из него, как из пулемёта.

– Так, всё. Личным составом занимаешься-ты, личным-составом занимаешься ты, – поочерёдно обратился Весёлый к двум подошедшим командирам-«архангелам». – Ты распределяешь свою группу-чай-кофе, ты распределяешь свою группу-чай-кофе. – Повторяя быстро для каждого, Весёлый указал назад, на здание аэропорта, где «архангелы» могли перекусить и отдохнуть после боя.

► Спартанцы заряжают обойму

Эмоции, эмоции! Эмоции зашкаливают на войне. Чем ближе ты подступаешь к краю смерти, тем эмоции сильнее. Даже планеты и галактики яростно вращаются, прежде чем сползти в чёрную дыру. И тебя случайной или не случайной пулей, миной, снарядом, ракетой может затянуть в чёрную воронку смерти. Сейчас для штурмующих этот «горизонт событий» проходил по муравейникам.

Но в первый день цена для такого штурма была невысока: два «двухсотых» и несколько «трёхсотых». Одно ранение вышло курьёзным. Пацан ехал на броне и сломал на скорости руку о ветку в лесопосадке. Миллионеры – так называли раненых спартанцы – ведь каждому раненому от государства полагается выплата в три миллиона рублей. Этот эпизод послужил в штабе поводом для шуток типа «давай я тебе ногу сломаю».

Но были ещё обоюдные потери.

– Пленного, пленного взяли!

Эта новость вызвала оживление у всех присутствующих на пункте спартанцев. Все как-то заволновались и засуетились. Пленный! Живой беспомощный враг. Это всегда интересно.

Но счёт здесь был равный – вэсэушники тоже захватили нашего бойца в полон. С беспилотника мы видели, как одного из наших ведут на украинскую сторону. Но сделать никто ничего не мог. Пленный, обречённо склонив голову, шёл между сопровождающими. Их судьбу, ни того ни другого, мы так и не узнали. Но что-то подсказывает мне, что с обоими не случилось ничего хорошего. Горе, горе пленным…

В первый день интенсивность штурма была такова, что казалось, ночью их точно возьмут, и на следующий день мы приехали в аэропорт в полной уверенности, что сегодня у нас будет журналистский эксклюзив. Однако бои за муравейники приобрели затяжной характер. Нашим удалось отбить и закрепиться на нескольких позициях под большим муравейником. За ним, так же как и за малым, велось круглосуточное наблюдение, и при обнаружении на них какого-либо движения они обстреливались.

Тут надо объяснить, что в словаре «работников аэропорта» – назовём их так – два муравейника различали на Большой и Малый. Большой располагался ближе к взлётке, а Малый стоял дальше к дороге на Водяное, где находилась вторая линия обороны ВСУ. По этой же дороге вэсэушники снабжали и ротировали своих солдат.

В воздухе одновременно висело несколько беспилотников, за подходами к муравейникам постоянно и тщательно наблюдали. Обстреливались не только позиции на них, но и, при обнаружении какого-либо движения, прилегающие лесопосадки и дороги, чтобы сделать снабжение и ротацию невозможными.

– Вот, смотри, они вот здесь в зелёнку ныряют и по окопам пиздуют, – водил пальцем по экрану гаджета спартанец Жук – оператор БПЛА.

Листва на деревьях скрывала укрепления, сверху их не было видно. Но все знали, что все лесополосы изрыты траншеями и окопами. Там, под деревьями, находились блиндажи и обустроены огневые точки противника. Подъезжавшие к лесопосадкам вэсэушники быстро высаживались, скрывались в них и шли пешком. Но – «высоко сижу, далеко гляжу» – их манёвр не оставался незамеченным. И не обошелся без должного внимания.

– На одну тысячную выше – огонь, – спокойно командовал оператор дрона миномётному расчёту.

– Выстрел! – раздавалось в рации, слышался неподалёку глухой хлопок.

Это был выход мины, миномёт стоял в зоне слышимости, расчёт работал поблизости от аэропорта. Но само попадание через некоторое время уже фиксировалось только визуально – в виде дымка на экране, который оператор держал в руках.

– О, почти… На полтысячную выше – огонь.

– Принял на полтысячную огонь, – скрежетал голос в рации.

Как будто шла игра в морской бой. На тысячную выше, на пять минут вправо – мимо. Ещё на тысячную выше – ранен. Туда же – убит. В лесопосадке что-то загорелось и повалил густой дым.

Вэсэушники, в свою очередь, били и по старым своим позициям, которые они вынуждены были оставить. Но взять их оказалось легче, чем удерживать. Враг обстреливал результативно – наши несли больше потерь, чем при штурме. Я стал свидетелем, как из-под муравейников привезли троих контуженых.

Во время эвакуации по рации велись нервные переговоры:

– Колян, быстрей грузи, это не ж/д вокзал!

– Прижмите жопы! Сейчас прикроем!

Эвакуация проходила в экстремальных условиях. Прикрывали беспокоящим огнём снарядов, которые выплёвывала БМП, стоящая недалеко, в тени соседнего терминала.

Через полчаса привезли группу из пяти человек – все взмокшие от пота, уставшие бойцы: они стали всё с себя снимать и грузить в кучу у колонны рюкзаки, пулемёты, автоматы. Один из них, крупный мужик, еле держался на ногах. Находясь на деликатном расстоянии, я наблюдал за ним. Опершись рукою о колонну, он сполз вниз и сел на кучу рюкзаков. Ему было не по себе, каска с тактическими очками сбилась на сторону, он глубоко дышал. Несколько раз он закашлялся и отвернулся, чтобы сплюнуть. Его подташнивало. Но когда подъехала медицинская «буханка», он нашёл в себе силы подняться, парни подхватили его и довели до автомобиля.

Эта группа уехала прокапываться магнезией в стационар – или что там врачи колют в случаях контузии? Два пулемёта и автоматы отнесли в оружейку. Разбирал оружие зав по хозяйству Ник – очень колоритный дядька, похожий на седовласого интеллигентного пенсионера. Встретишь его в городе и не подумаешь, что он ветеран боевого подразделения. Ник воюет в «Спарте» с 2014 года, когда ещё Моторола был жив. Он похож (очень!) на курьера с моей прошлой московской работы, поэтому сразу привлёк моё внимание.

Пока бились за новые позиции и операторами велось наблюдение за полем боя, на базе в аэропорту жизнь протекала буднично. Парни разбирали ящики с минами и гранатами. Заряжали патронташи для БМП с помощью ручного станка. Вообще, в аэропорту и жить было можно. Здесь и жили. Хотя в полутёмном и продуваемом помещении было всегда сыро, но зато урчал генератор, создавая свет и тепло. Возле столбиков покрышек разложены матрасы для отдыха. Имелась своя столовая – строительная бытовка, ввезенная под череду бетонных этажей. В ней можно было найти коробки с гуманитаркой – консервами с кашей и тушёнкой. Проголодался – зашёл и разогрел себе гречку на газовой горелке. Потом попил чай с печеньем и конфетами. Поел арбуза – это было начало осени, самый сезон, и мы приезжали к спартанцам не с пустыми руками.

На точке в аэропорту имелась и своя домашняя живность. Гуляли сами по себе несколько кошек различных расцветок. Лёжа на сложенных друг на друга армейских ящиках, они грелись на солнце или игрались на холодных бетонных плитах внизу. Из породы дворняг постоянно путался под ногами худющий пёс. Прижимая свои большие, как локаторы, уши и виляя загогулиной хвоста, он постоянно ластился к спартанцам и выпрашивал еду. На самом деле его худоба была обманчивой, пёс был таким по природе и мало что ел, кроме мяса.

Человек всегда и везде стремится создать себе уют, он обустраивается в любых условиях. Он старается сделать своё пребывание комфортным и приемлемым для жизни и в экстремальных условиях. Наверное, даже попав в ад или чистилище, он найдёт себе старое кресло, чтобы в нём расположиться, подтащит себе буржуйку для тепла, заведёт генератор для света и смародёрит чайник, чтобы нагреть в нём воды.

► Донецкий аэропорт. Вид изнутри

Донецкий аэропорт, который я успел обследовать в минуты затишья, был похож на такое трансцендентное место. Ты как будто смотрел на терминалы через линзу какого-то адского преображающего стекла. Это проекция аэропорта на инферно, где самолёты не летают, воздух пахнет серой, а небо огненно-багровое. На взлётке вместо самолётов пара ржавых и мёртвых, раздолбанных танков. Украинских танков. Спартанцы раздолбали их ещё в 2014-м – рождённые ползать летать не могут.

Аэропорт после боёв выглядел так, как будто его на некоторое время погрузили в кислоту. Бетонные стены и перекрытия обглоданы обстрелами. Выжженные дыры и прорези ощетинились порванной соломкой металлических прутьев. Кирпичные стены частично или полностью обвалены. Под стенами завалы из камня, обрывков листов, арматуры, щебня, кирпичей. Горы мусора, бутылки, пакеты, обёртки снарядов для РПГ, промасленная бумага, гильзы. Война – очень мусорное дело, не до экологов, порой и трупы некогда утилизировать, а тут целлофан и пластик – он, как известно, не разлагается. Да и с железом все непросто.

И что только по аэропорту не прилетало! На подъезде вся дорога усеяна осколками. И дорога сюда постоянно обстреливается, поэтому надо ехать быстро, если не можешь ехать очень быстро. При этом надо поглядывать по сторонам – на перекрёстке ты можешь столкнуться с танком, который тоже перемещается с большой скоростью. Наш, русский, – он выехал отстреляться навесом по заданной цели.

День за днём спартанцы отодвигали ВСУ от большого муравейника. Красные кнопки на карте в штабе, обозначавшие позиции спартанцев, сменяли синие противника. Когда взяли муравейник, первоначально стали закрепляться непосредственно наверху, на месте старых позиций ВСУ, в паутине траншей и сети блиндажей. Однако после своего отступления неонацисты подвергли муравейник жесточайшему артиллерийскому огню, в результате которого несколько наших бойцов погибло. Тогда Колыма – командир «Спарты» – принял решение удерживать позиции под муравейником. Спартанцы же вместе с «архангелами» продвинулись в лесопосадке дальше за него в сторону Опытного и Водяного. Эти позиции стояли на перекрестье трёх дорог, и им присвоили говорящее название «Бермудский треугольник». В Бермудском треугольнике пропало много душ.

Вэсэушники не прекращали попыток вернуть муравейники. На малом у них ещё оставался гарнизон и они пытались осуществлять ротацию. Спартанцы им этого делать не давали и выживали оттуда их артиллерией, превращая ротацию в эвакуацию. Артиллерию наводили с помощью БПЛА. На месте также работали птурщики и гранатомётчики. Из аэропорта руководил всем процессом Странник – офицер из командного звена «Спарты».

Странник, как я позже узнал, приехал добровольцем из Киргизии, но по нему видно, что он русских кровей. Из азиатского в нём присутствовала только молчаливость и жёсткость. Странник был строгим мужиком. Следовало его опасаться – он всегда был опрятен. По его лицу можно было заметить, что он брился каждое утро, вычерчивая острой бритвой аккуратную линию своей короткой боцманской бородки. Странник был немногословен, но по его настроению можно было определить, насколько положение дел было плохим или успешным.

Как-то мы приехали с утра, а Странник весь мрачный и нервный. На то были причины. Накрыли наших – четыре «двухсотых», два «трёхсотых», и это только с самого утра. «Бэха» как раз забирала раненого. Странник срывался на подчинённых.

– Хули сидишь, давай поднимай ещё один беспилот! – зло рявкнул он на замешкавшегося спартанца.

Зато когда Страннику удавалось разгромить какую-нибудь группу неонацистов или поразить цель, он позволял себе довольно улыбаться. Несколько раз мы становились свидетелями такого позитива.

– Весёлый, Весёлый, появилась ещё одна единица техники.

– Принял. – Весёлый вёл наблюдение непосредственно на позициях у муравейников, Странник руководил из командного пункта.

– Ракета ушла очень хорошо, но можно вторую ещё чуть-чуть дальше, – звучал в рации голос Весёлого.

– Мишаня, Мишаня, ещё раз туда ракету, только чуть дальше, по этой же зелёнке чуть дальше, – транслировал наводку Странник.

– Сейчас Мишаня их всех захуярит, БМП стрелял-стрелял, а Мишаня всех их добьёт, – не скрывал он своей радости.

Мишаня действительно мог всех добить. Мы уже были знакомы с ним. Мишаня служил в «Спарте» птурщиком, это был парень невысокого роста с широкой улыбкой, действительно похожий на ласкового мишку; мы как-то снимали его зимой, когда Мишаня с крыши одного из зданий аэропорта задул две ракеты в блиндаж неонацистов.

С высоты беспилотника поле сражения выглядело расчерченным лесопосадками на квадраты и оттого смахивало на шахматную доску, где пешки – это солдаты. Маленькими фигурками они смотрелись с высоты, по отдельности или цепью перемещаясь в тот или иной квадрат. Правда, в отличие от шахмат, каждая фигурка была из живой плоти, которая разлеталась от попадания мины или снаряда.

Кони птурили, слоны запускали мины, выезжали бронированные ладьи и стреляли по блиндажам или группам противника. Короли и ферзи находились в штабах, управляя процессом. Но и до штабов доставали. В один из дней нашего пребывания в аэропорту российская артиллерия попала по украинскому штабу в Авдеевке, и что-то там дымило так, что сноп жирного чёрного дыма был виден из самого Донецка. В аэропорту ликовали: вдруг там убили украинского комбрига – вот радость!

Вообще, на площадке дронщиков порой кипели такие страсти, как будто шла онлайн-трансляция финала чемпионата по футболу в столичном спорт-клубе. Но спорт был кровавый, поэтому эмоций было больше в разы.

► «Спортклуб» в аэропорту. Спартанцы корректируют огонь

Парни толпились над экраном беспилотника, которым управлял Жук, а рядом сидел Странник с рацией в руке и корректировал огонь. Раздавались возгласы:

– Заряди, заряди ещё раз по малому!

– Охуенно!

– Давай! Давай!

– Ай, хорошо!

– О-хо-хо-хо-хо, красавчик!

«О-хо-хо-хо-хо!» – это так радовался Странник. Я тоже смотрел на экран через его плечо, и для таких случаев у меня уже выработался нервный интеллигентский смешок.

– Хе-хе-хе, хе-хе-хе, – так я болел за наших.

В лесопосадку зашла группа пидоров. Хе-хе-хе-хе. По ней открыли миномётный огонь. Хе-хе-хе-хе. Лесопосадка задымилась. Хе-хе. Из неё больше никто не вышел. Хе-хе-хе-хе. Эвакуацию тоже разъебали. Хе-хе-хе-хе. Вот такая олимпиада и развесёлый «Энгри бёрдз», хе-хе.

Вообще, мы весёлые парни. И даже в аду мы будем улыбаться – где наша не пропадала! Ну а сейчас мы разве не там? Здесь жарко, жарко!

– Дамы и господа! Вас приветствует постоянная рубрика на радио «Мазай и К^о»!

Начальник штаба «архангелов» Мазай показывает мне свой ролик, записанный с беспилотника. На экране рассвет над полями, солнце насыщенным желтком появилось, и играет «Утро» Эдварда Грига из сюиты «Пер Гюнт»: та-да-да-да-да-та, та-да-да-да-да-та… Под переливы нежных флейт к Водяному летит беспилотник. Летит будить вэсэушников. Или, точнее, погружать их в непробудный сон.

Помимо дронов «Спарты» с аэропорта взлетали и беспилотники «Архангела Михаила». Бои в районе взлётки стали уже позиционными, и особых, штурмовых задач «архангелам» не ставили. Но хороший командир не сидит на месте, а всегда сам проявляет инициативу и сам себе ставит задачу. А Мазай – хороший командир. Он тут же организовал кампанию по закошмариванию вэсэушников.

Свой штаб он развернул на втором этаже спартанской базы. Площадкой взлёта для беспилотной авиации «архангелов» служила секция с обваленной стеной, откуда открывался обзор на взлётное поле. Здесь же «архангелы» оборудовали мастерскую по изготовлению бомбочек, которые они прикрепляли к беспилотникам, чтобы сбросить их на головы солдат «муравьиного» гарнизона.

При этом «архангелы» экспериментировали, искали новые решения старой проблемы: они всё никак не могли выкурить вэсэушников из «дыры» – так они обозначали один из входов в малый муравейник. В «дыре» вэсэушники скрывались во время наших артиллерийских обстрелов или когда замечали летящий от аэропорта «мавик» со сбросом. Этот вход всё никак не могли завалить, доставка туда гранат нужной цели не возымела. Хотя в одном из роликов очень эффектно смотрелось, как вэсэушник, безрезультатно постреляв по летящему на него беспилотнику, быстро сбежал в «дыру» вниз по лестнице, а вслед за ним, обогнав его, запрыгала по ступеням сброшенная граната.

– Слушай, а ты не знаешь, какая жидкость загорается на открытом воздухе? – подошёл как-то ко мне с вопросом молодой «архангел».

Если не получалось обвалить вход в муравейник, то пытливые умы хотели его выжечь. Так как формулы бытового напалма не являются секретом для любого пользователя интернета, осталось только придумать, как его поджечь. «Архангелы» хотели модифицировать состав напалма, чтобы при сбросе ёмкости с «мавика», он ещё и сам при ударе о землю воспламенялся.

Опыт, как известно, сын ошибок трудных, и испытания проходили не без риска для изобретателей. Однажды, приехав утром рано в аэропорт, я дремал, досматривая сны в кресле моего броневичка – нашего инкассаторского фургона, который я припарковал на первом этаже. Меня разбудил крик «Ложись!», после которого сверху раздался взрыв, и бетонный потолок содрогнулся. Было очевидно, что это сорвался сброс. Но пострадавших, слава богу, не было. «Архангелы» отделались лёгким испугом и смехом.

Заинтересовавшись тем, что происходит наверху, я поднялся на второй этаж. Там я и познакомился с Мазаем.

Возле обвалившегося наружу кирпича открывался, как в кинотеатре, вид на взлётку, стояли друг на друге военные ящики, пара кресел и несколько стульев. Рядом, у уцелевшей стены из бетона, расставлены в ряд автоматы. Двое склонились над ящиками, один боец сидел на обломке стены и курил задумчиво глядя в даль, ещё один, сидя на краю бетонного блока, монотонно покрывал белилами «мавик» – как я потом узнал, это делали для маскировки: белый беспилотник снизу труднее заметить.

Я подошёл к тем двум, которые корпели над столом. Тот, что повыше, был худощав, у него было измождённое и напряжённое лицо, он был небрит, и вместе с трещинами морщин, которые тянулись дугами от глаз и носа, надорвав губу, прошёлся рубец. Другой, что пониже и помоложе, обернулся ко мне. Это был Мазай – военная тактическая кепка, чёрная кофта с воротом до подбородка, спокойные невозмутимые глаза, на губах тень лёгкой усмешки. На щеке тоже шрам – скатился, как слеза Арлекина.

– Вот, хочешь? – «Арлекин» жестом пригласил меня к столу, на котором были разложены метизы, инструменты, проволока, изолента и скотч разных цветов.

Не понимая, что от меня требуется, я повторил за ним – набрал щепотку мелких гвоздей и рассыпал их на развёрнутый скотч. Таким образом, не осознавая, я преступил основополагающий принцип журналистики – принцип беспристрастности и независимости: Мазай тут же при мне закатал в эту изоленту ВОГ с прищепкой. Да, я стал соучастником изготовления боеприпаса, но, признаться, каких-то угрызений совести по этому поводу не испытывал. Они Дашу Дугину убили, теперь всё позволено.

Прищепка служила предохранителем. Она держала прикрученный к мембране ВОГа саморез с пластиковой крышкой.

– Крышка увеличивает площадь касания, – объяснил Мазай. – Когда саморез обо что-то касается, он протыкает мембрану, вызывая моментальную детонацию.

А изолента с гвоздями, которые я насыпал, усиливала эффект, дополняя к осколкам ВОГа поражающие элементы, – догадался я.

Эх, не оскудела талантами земля русская! И не оскудеет – на том мы, русские, и стоим.

Конфете с гвоздями был придан патриотический вид – Мазай обмотал её разным скотчем в цвета российского флага, чувство эстетики не было ему чуждо. Потом он прикрепил срезанное горлышко пластиковой бутылки – данная конструкция работала как воланчик для бадминтона: пластмассовое горлышко придавало сброшенной петарде устойчивости и стабилизировало её в падении, не давая уклониться от цели.

– Данный снаряд забрасывается с дронов. Нет никакого выхода, никакого свиста, никакого шуршания. Просто из ниоткуда появляется мина и…

Тут Мазай остановился и перестал скрипеть изолентой. Выдержав паузу, он продолжил:

– Просто моментальный взрыв. Моментальный! – Поджав подбородок, он с видимым удовлетворением кивнул головой и положил готовую петарду на стол.

На следующий день, когда я поднялся, на втором этаже стоял гогот. Мазай и его «зайцы» открыли для себя использование кружек и занимались, как они это назвали, «доставкой кофе». Конструкция снаряда с кружкой была ещё проще, чем у ВОГов с саморезами. В кружку просто засовывалась ручная граната без чеки, спусковой рычаг блокировался её стенками. Кружка подцеплялась к «мавику», и «мавик» летел к врагу. От удара о землю граната выпрыгивала из стакана, рычаг разжимался.

– Парни, кофе! – веселился Мазай и, сидя в кресле, жал на кнопку сброса. Он уже с самого утра кошмарил группу неонацистов, которая ушла с малого муравейника и, по-видимому, ждала эвакуации. Но они нигде не находили себе безопасного места. «Кофе» прибывал один за другим. вэсэушники стреляли по «кофейному аппарату» и метались от него по всей прилегающей лесопосадке. Но Мазай – парень умный, он подлетал к вэсэушникам с солнечной стороны, чтобы солнце слепило им глаза.

Гранаты «мазайцев» выполняли не только кумулятивную функцию, но и коммуникативную. На кружках мазайцы писали ободряющие надписи типа «Пизда вам». Были и памятные послания, адресованные погибшим товарищам – «Димон, мы за тебя отомстим». Саму бомбу назвали РК-1 – ручная кружка первой модели. Дети, сущие дети.

Груз к квадрокоптеру Мазай прикреплял сам лично, не доверяя никому этот ответственный и опасный процесс.

– Запустить «мавик»! – Открыть сброс! – Закрыть сброс! – Пульт! – давал он короткие приказы своему молодому адьютанту, в то время как другие бойцы, и я тоже с ними, прижимались к уцелевшим стенам – все помнили, как на днях сорвался и сдетонировал ВОГ.

Мазай одной рукой поддерживал снизу жужжащий «мавик» с прицепленной бомбой, другой брал поднесённый ему пульт и запускал квадрокоптер в небо. Потом Мазай садился в кресло, доставал сигарету, «адьютант» давал ему подкурить, и все толпились, смотря на дисплей. В качестве музыкального сопровождения Мазай включал на мобильном музыку. Помимо «Утра» Грига из классики ещё использовался «Полёт валькирий» Вагнера, а также записанная для таких случаев залихватская песня «Ленинграда».

раздавалось с мобильника Мазая, когда он сосредоточенно вглядывался в экран, выискивая своих жертв.

– Вот четыре тела попиздили, взяли спальники свои, уёбывают, – подошёл другой оператор БПЛА, который следил за охотой со второго беспилота.

– Ну сколько они бегут? Пять км в час? А я шестьдесят пять! – Мазай рассмеялся неумолимым законам физики, которые обрекали вэсэушников на гибель. Ну или, на худой конец, на ранение.

– Н-на, нахуй, – ещё одна граната полетела вниз на головы врага. На тот момент, когда я подошёл, это была уже шестая кружка «кофе», доставленная на позиции противника.

«Архангелы» сначала израсходовали свои кружки, потом несколько штук «пропало» из столовой спартанцев на нижнем этаже. Парочку подогнали мы, покопавшись внутри своего броневика. На нужное дело лишних кружек было не жаль.

Но даже и без сбросов Мазай находил себе занятие. Он кружил над Водяным и Опытным, наблюдая за каждой машиной, которая появлялась в этих сёлах, занятых вэсэушниками. Он следил за всеми передвижениями автомобилей и фиксировал, где высаживались солдаты противника, в какой дом они заходили. Мазай находил эту точку на гугл-картах, скрупулёзно записывал координаты, чтобы потом передать информацию артиллерии. Ночью в самый неожиданный момент, когда вэсэушники спали, по отмеченным домам наносился удар, и его жители погружались в более глубокий сон, чем тот, в котором они пребывали.

► Мазай за работой

Мазай – командир молодой, ему всего двадцать восемь лет. Воюет он ещё с первой кампании, тогда ему было вообще двадцать. Мазай – типичный представитель донбасского потерянного поколения – поколения, у которого война заняла большую часть самостоятельной и осознанной жизни. В подразделении Мазая служило много молодёжи – лица чумазые и детские. Но в подчинении были не только пацаны, похожие на трудных подростков Макаренко, но и взрослые мужики в районе сорока и старше. И те и другие беспрекословно слушались Мазая: у «архангелов» он пользовался незыблемым авторитетом – это было видно с первого взгляда. Видимо, на то были веские основания.

Мазай был отморозком, если использовать этот эпитет в положительном значении, оценивая уровень присущей смелости и отваги. Как-то при нас он потерял связь с бронемашиной, которая везла «архангелов» к муравейникам на ротацию. Недолго думая он с рацией в руке скатился по обваленной бетонной плите вниз со второго этажа и, ловя волну, пошёл вслед за БМП прямо на боевые позиции, причём без каски и бронежилета. Нам всем оставалось только ошарашенно смотреть ему вслед.

И как раз в этот момент аэропорт обстреляли – видимо, закошмаренные кружками неонацисты навели артиллерию. Бам! Бам! Бам! Бам! – заколотило по зданию и возле него. Мы весьма бодро, но без паники, сбежали на первый этаж. Через некоторое время вернулся Мазай, обстрел застал его в поле. Мазай был такой же спокойный и невозмутимый, как будто ничего не произошло. Только румянец на щеках выдавал в нём адреналиновое возбуждение.

Через некоторое время парни притащили истрёпанный хвостовик непонятной ракеты, адресованной в нашу сторону. Ракета имела какой-то не въебенный диаметр, однако не сказать, что её разрыв сильно нас шокировал. Да и сам факт, что от неё остался пусть и покорёженный хвостовик, говорил о том, что взрыв был слабой мощности. У всех возник резонный вопрос: «Блядь, что это за хуйня?» Яндекс-поисковик по фото выдал, что это «буржуйка чугунная». Все загоготали. Буржуйками нас ещё не обстреливали, держимся, пацаны. Смех смехом, но это война на уничтожение, в ход идёт всё – мы бросаемся фарфоровыми кружками и гранёными стаканами, в нас летят чугунные буржуйки.

На следующий день по дороге в аэропорт мы заехали в торговый центр «Галактика», расположенный в Киевском районе. Там мы купили для Мазая и его команды десять кружек – наш журналистский подгон. Однако в аэропорту мазайцев уже не было, мы застали только несколько «архангелов», которые собирали свои вещи. Подразделение передислоцировали на другой участок фронта. Несколькими кружками мы возместили потери спартанской столовой, а остальные так и звенят на ухабах в ящике за сиденьем водителя. Ждут встречи с Мазаем.

В течение недели постоянным артиллерийским огнём и сбросами с беспилотников вэсэушников вытравили и с малого муравейника. Однако дорога к нему по-прежнему нами не контролировалась. Со стороны Песок бились сомалийцы и 11-й полк, но к тому участку дороги, который подводил к малому муравейнику, они пока не вышли.

– Нам эти муравейники и на хрен бы не сдались, – объяснял Колыма, закуривая и попивая кофе, который мы по установившейся традиции привезли ему прямо из донецкой кофейни, – их взятие без Водяного для нас бессмысленно. А вот для ВСУ они важны. Так у них форпост чуть ли не в самом Донецке. Был.

Видимо, поэтому враг раз за разом, снова и снова пытался залезть хотя бы на малый муравейник, к которому ещё остались у него подходы, чтобы снова там закрепиться. Самой впечатляющей попыткой стала «атака мертвецов» – такое название операции пришло мне на ум из-за её бессмысленности и очевидности результата.

В то сентябрьское утро было пасмурно и лил дождь. С неба падала вода, и клочки тумана медленно стелились по земле. Железных осадков не предполагалось, канонада на окраинах Донецка стихла – беспилотники не летают в дождливую погоду, некому наводить артиллерию. Да и кому охота воевать в дождь? Воевать в дождь элементарно неудобно – непогода всегда голосует за мир. Но, видимо, этим и руководствовались вэсэушники, предполагая, что никто не будет их ждать в это мокрое, сырое утро.

Их было сорок человек, сорок тел – так цинично, не давая себе права на гуманизм, говорят о численности противника, которого хотят уничтожить. Чтобы не быть обнаруженными, боевики, растянувшись цепью, шли пешком с самого Водяного. Без фармацевтики тут явно не обошлось. Скорее всего, этих солдатиков для отваги чем-то укололи или дали нужные таблетки, вряд ли кто из них в тот день встречал свою смерть в здравом рассудке. Командир отряда мертвецов, как канадский форвард из золотого века хоккея, вообще шёл без шлема – сверху было видать только его чёрное кепи. Такую беспечность можно объяснить только допингом – на поле перед Донецким аэропортом играли в другие подвижные игры, и ходить в бой без каски было чистым, рафинированным безумием.

Вэсэушники взобрались на малый муравейник и змейкой заползли в извилистую траншею. Их участь была предрешена – тех вэсэушников, кто потом будет рассказывать родственникам и друзьям о кошмаре, в который они попали, останется немного. Ещё на подходе они были замечены спартанскими наблюдателями, дежурившими «на земле». О гостях тут же было сообщено в штаб. Как раз стих дождь, и суровый Странник, взяв рацию, приказал поднять в небо беспилот, чтобы корректировать по ним огонь. Этот же беспилотник и записал себе в память картину той бойни.

Гостей встретили практически из всех видов вооружений. Сначала вэсэушников отсекли миномётами. Затем по ним стали долбить «гиацинты» кубанских артиллеристов. Со стороны Песок выехал и отстрелялся танк. Из аэропорта плевалась огнём БМП. С разных точек работали расчёты АГС. Это было форменное избиение.

Сверху было видать раскиданные, размётанные по муравейнику тела. Некоторые из лежащих были ещё живы. Поистине трагический момент – вот раненый пытается подняться, и его тут же прошивает очередь из АГС («Ох, хорошо! – воскликнул Странник). Один вэсэушник лежал со спущенными штанами – видимо, ему хотели оказать медицинскую помощь, да так и бросили, когда он умер. Сверху виден оголённый живот, половой член – такая картина стала поводом для циничного и злого солдатского юмора в штабе спартанцев.

Вэсэушники вместе с ранеными, которых удалось унести, спустились с муравейника и отошли в ближайшую лесопосадку. Однако и к ней давно пристрелялись – там избиение продолжилось. Оставшимся в живых повезло только в одном – три раза за ними приезжала эвакуация на БМП, три раза по ней старались попасть и три раза не попали. Вдогонку по отступающим вэсэушником насыпали пакет «града».

Так что это было? На что они рассчитывали? Пересматривая видео, я не нахожу ответа. Война полна безумия, страстей и загадок, неподвластных человеческой логике. Это было безрассудное предприятие, это была бессмысленная жертва – на заклание просто отправили сорок человек.

Хотя, конечно, Молох войны всеяден.

После этого неудачного наката, оставившего после себя только трупы, вэсэушники больше не предпринимали попыток взобраться на муравейники. Вскоре неонацистов оттеснили к Водяному. Через несколько месяцев, закончив с Песками, сомалийцы взяли и этот населённый пункт. Когда обстрелы приутихли и противник смирился с потерей всех своих укрепов в зоне аэропорта, подходы к муравейникам разминировали, и спартанцы водрузили на них флаг своего подразделения – имперский чёрно-жёлто-белый флаг с красными стрелками молний. Теперь официально можно было утверждать, что освобождена не только вся территория Донецкого аэропорта, но и, собственно, весь Донецк, так как линия фронта полностью сдвинулась за его административные границы.

Взятие муравейников – это всего лишь один эпизод этой трудной и изнурительной войны, один маленький шажок в сторону большой Победы. А сколько будет ещё таких тяжёлых, оплаченных солдатскими жизнями шагов? Много, очень много. Но мы встали на этот трудный путь, и дорогу осилит идущий. Впереди была Авдеевка – в ясную погоду трубы Авдеевского коксохимического завода хорошо видны с высоток и терриконов на северной окраине Донецка. В Авдеевке располагалась группировка ВСУ, которая с прилегающей к городу территории постоянно терроризировала обстрелами столицу Донецкой Республики.

Читатель! Если ты читаешь эти записи, то знай, что Авдеевка обязательно будет взята.

22 июня 2023 г.

– Давай-давай, быстрей, сейчас ебанёт!

Впереди, прямо на обочине стоял град с поднятой ракетницей. В его намерениях сомневаться не приходилось. Надо быстро его объехать, чтоб нас не задело выхлопным огнём.

Вввжух – ввжух! – через некоторое время раздалось сзади, когда мы проехали. Злая и железная машина «Град», одиноко стоящая на дороге, подкинула ещё пару ракет в топку войны. Гори, гори ясно, чтобы не погасло. Пышет, пышет жаром печка войны. Как поленья, потрескивают в ней тела и бронетехника, плавятся души и бетон, смешались в огне люди и железо. Сейчас снова активизация на Авдеевском фронте, идёт наступление. Точнее, очередная попытка.

«Вввжух-ввжух» одиночными – это беспокоящий огонь. Это чтоб неонацисты не расслаблялись в своих окопах. Но расслабляться не приходится и нам. Дорога Ясиноватая – Горловка – опасный участок, она тянется вдоль линии фронта. На выезде с Ясиноватой в солнечную погоду с дороги видать многоэтажки Авдеевки – вот они, высотки, рукой подать. Противник очень, очень близко, поэтому «град» может прилететь и сюда. И прилетает. Хотя по трассе постоянно курсируют гражданские машины – кому война, кому мать родна. В Донбассе живут отчаянные люди.

С началом СВО вэсэушников отодвинули от трассы – свернув с неё, ещё до град-машины, мы проезжали взломанный украинский КПП. И медленно, медленно наши войска продвигаются дальше, пытаясь обхватить Авдеевку с востока. И с запада наши тоже продвигаются, чтобы расколоть клещами крепкий авдеевский орешек. Наступление идёт рывками и с потерями, с убитыми и ранеными. И мы едем в гости к медикам, пункт которых находится первым от нулевого километра.

ЖОПА – такую ироничную аббревиатуру придумали для комплекса последовательных действий, которые нужно совершить над бойцом после его ранения.

Ж – нужно наложить жгут, чтобы остановить кровотечение;

О – потом вколоть обезболивающее;

П – перевязать рану и А – расшифровывается в большинстве случаев как «автомобиль», но мне нравится разговорно-пролетарский вариант «аттащить». В этом нарушении орфографии ассоциативно отражена суть войны, которая зачастую, если не всегда, развивается не по правилам, описанным ранее в военных учебниках. Поэтому Жгут, Обезбол, Перевязка – и Аттащить. Подальше от смерти.

И на этом направлении раненых «аттаскивают» к Ильичу – начальнику прифронтового медпункта, мы к нему едем в гости. Посёлок, где находится медпункт, освобождён уже больше года. От него до окоп противника от четырех до восьми километров по дуге. С момента СВО посёлок находится в зоне постоянных обстрелов, поэтому если и остались в нём мирные жители, то их единицы – нам не повстречался ни один. Наш водитель Ралист фиксирует свежие разрушения и прилёты – посёлок и пути к нему постоянно обстреливаются и в настоящее время. Поля вдоль дороги к населённому пункту заминированы, о чём предупреждают воткнутые возле обочины таблички с черепами – «СТОП МИНЫ». Таблички все в дырах от осколков.

Медпункт развёрнут в одном из дворов посёлка, и нас у ворот встречает радушный хозяин. Солдатская шапочка загнута краями на тирольский манер, весёлая улыбка и бородка на лице, на лбу армейский фонарик. Ильич – мужик высокий, крупный, улыбчивый и румяный, как самовар, такой жизнерадостный вид докторов внушает только оптимизм.

До войны Ильич работал детским докто ром, а точнее, детским хирургом, видимо, поэтому у него такой добродушный вид. Через него про шли тысячи раненых. В текущую военную кампанию его медотряд сначала стоял под Волновахой, и сейчас уже больше года он принимает раненых из-под Авдеевки.

Ильич стал сразу показывать нам своё хозяйство. Во дворе дом и отдельная кухня с дырами в шиферной крыше, погреб, гараж, пара сараев ближе к огороду – небольшой и совсем маленький в виде будки. Стены домов в узорах войны – штукатурка местами осыпалась от попаданий осколков. Видно, что сюда прилетало. Но сейчас вроде тихо. Только изредка глухо бахает, но это работает наш ствол с нашей стороны. И снова слышим «ввжух-ввжух» – «град» с дороги продолжает отстреливать свой боекомплект.

Во дворе под скатом стол, широкая скамья, пара обшарпанных старых кресел. Стоят коробки с гуманитаркой. Стена дома под навесом и примыкающий забор облеплены яркими детскими рисунками – письмами на фронт русским солдатам до востребования. На решётке под скатом моё внимание привлекла патриотическая инсталляция – квадратные часы, с боков каскадом свисают воткнутые флаги: маленький советский и следом по часовой стрелке флаг побольше – современный триколор с гербом и надписью «Россия».

Всё дальше и дальше уходит от нас СССР, всё глубже скрывается в волнах истории Советская Атлантида. Но часовая стрелка идёт по кругу, после полуночи снова наступает рассвет. Первый, второй, третий Рим… будет и четвёртый. От СССР эстафету подхватывает Россия – на смену серпу и молоту приходит орёл, и он только поднимает и ерошит крылья. Империя не умирает, она возрождается в разных формах и пульсирует на картах. И мы сейчас находимся в яростном эпицентре очередной пульсации. Возле часов подвешен в виде мягкой игрушки серый волк – это НАТО с Америкой нам везде мешают.

Про себя я назвал инсталляцию «Часы империи».

– Этот красный флаг мы нашли в одном из домов освобождённой Волновахи, – говорит Ильич.

Вышли за околицу, там в огородах две воронки от снарядов ствольной артиллерии. Возле одной – сломанное взрывом дерево, отлетело на пару метров, оставив в земле обрубок. В домашнем саду многие деревья посечены железом, к одному примотан умывальник. Он весь в дырах.

– Это неделю назад нас крыло. Мы, когда слишком весело, вот здесь прячемся, – вернувшись во двор, мы спустились в погреб, в котором обустроено бомбоубежище. – Когда начинает падать, всё внутри сжимается, падает же близко. Я когда своих загнал в погреб, только сам спускаюсь, а сверху ка-ак брызнет.

Погреб небольшой, в него вместились только пара скамеек и кровать для раненых. Сверху прибиты полки, на них пустые пыльные банки – напоминание о мирной жизни прошлых хозяев. Прорезанные осколками в нескольких местах рейки на дверной решётке погреба свидетельствуют уже о другой, новой, суровой и опасной реальности.

Погреб тогда спас – все выжили после обстрела. Прямого попадания не было. Соседнему двору повезло меньше – украинская артиллерия развалила несколько строений и домов.

На то есть причины – вся территория медпункта освящена, поэтому в него снаряды и не попадают, считает Ильич. Иконы, много икон и изображений православных святых висит внутри помещений и во дворе. У входа в кухню прямо к шершавой стене грубо примотана скотчем икона Николая Угодника. Рядом у стены стоят медицинские носилки, приставлен автомат, на земле сложены бронежилеты и каски, стоит штатив для капельниц – военномедицинский натюрморт.

Медицина и вера здесь бок о бок спасают солдатские жизни. Когда глядишь на иконы и оружие, приходят на память госпитальеры – так назывался военно-христианский орден, который оказывал медицинскую помощь крестоносцам, воюющим за Святую землю. В каком-то смысле с госпитальерами можно сравнить и наших военных медиков, спасающих жизни солдат в Донбассе. Тем более без божьей помощи их работа не обходится.

► Военный врач Ильич в своей операционной

Там, где бессильны и неумолимы физические и биологические законы, помогает чудо. В помещении гаража, который служит операционной, Ильич нам рассказывает одно из явлений чуда, которое ему выпало узреть. Зимой эвакуационная бригада вытянула раненого, который пролежал на морозе ниже десяти градусов несколько суток. Он превратился в ледяное дерево, когда его привезли, было непонятно, дышит он или нет. Через несколько часов после проведения с ним определённых медицинских манипуляций тело стало отогреваться, в него снова стала входить жизнь, раненый прямо на глазах стал оживать и, в конце концов, заговорил. «Встань, Лазарь, и иди!». И «Лазарь пошёл» – раненый был спасён.

– Если есть возможность сохранить конечность, то, конечно, мы стараемся её сберечь, чтобы там в больницах на Большой земле уже думали, что делать дальше, – обсуждаем мы с Ильичом специфику его работы, – мы даём шанс. Наше первичное звено самое важное. Не дать умереть, вытянуть, спасти конечность – наша задача. Чем лучше доктор на передке, чем слаженней у него команда, тем больше шансов выжить у парней.

Шансы у Ильича неплохие: из тысяч раненых, поступивших к Ильичу, умерло только только четыре человека.

– Вот только на прошлой неделе тринадцать пневмотораксов было. – Ильич показывает пучок из игл, которыми он протыкал лёгкие. – Это те, которые по законам жанра не должны выживать. А у нас они живут.

Ильича знают не только в Горловке, откуда он родом. Теперь уже и в Донецке знают, в Омске знают, Магадане, Мурманске, Забайкальске, Иркутске и других российских городах – география прошедших через руки Ильича только расширяется.

Работа фронтовых медиков как будто и не видна для широкой публики. Одно дело ты танк подбил, за это медаль можешь получить, а другое – человека от удара танка спас, за это благодарность может быть только от спасённого.

И некоторые, кого Ильич спас, когда встают на ноги, потом приезжают и благодарят его. А многие попадают и по второму разу.

– Они знают: если они приехали живыми, то они и уедут живыми. Славик, покажи последние сувениры.

Славик, медбрат, щуплый мужичок с худым, изрезанным глубокими морщинами лицом, приносит и разворачивает бумажный свёрток. В нём куски железа. Они выглядят как самородки, но это производство рук человека.

– Вот такие штуки убивают людей. А это я недавно из головы достал, – Ильич среди осколков взял пальцами пулю.

Пуля совсем уж кажется маленькой в его руках, чуть ли не с ноготок. Но горе она могла причинить большое.

Наш разговор прервался – «Раненых привезли!»

Во дворе оживление. Подъехала к воротам «буханка», санитары, поддерживая, вводят нескольких бойцов. Стаскивают с них бронежилеты, разгрузки и сажают их под скатом. Чумазые, задымлённые, зачумлённые мужики. Только из боя, с передовой, из дыма войны. У некоторых контузия – самое распространённое ранение на этой войне. Медики обступают каждого, осматривают. Смотрят в уши, в глаза, меряют давление.

Команда у Ильича разнообразная. Есть и молодёжь, есть и «старички»: Ильичу сорок восемь, а его заму Юре, такому же крепкому, как Ильич, мужику – уже пятьдесят семь лет. Кто из Донбасса, кто с Большой земли. Кто служит, как Ильич и Юра, с 14-го, кого прикомандировали совсем недавно. Кто местный, кто с Кавказа. Один православный, другой мусульманин. Помимо медбратьев есть две медсестры. И мобилизованные в команде есть, и самомобилизованные. Добровольцы-госпитальеры.

С ранеными разобрались быстро. Тяжёлых случаев нет, оперативного медицинского вмешательства не требуется. Оформили их и отправили дальше по этапу.

– Не всем, которые ко мне поступают, требуется лечение. Некоторые «косят». Проверяю тут слух у одного после контузии, шепчу ему на расстоянии: «27», а он мне типа: «33». И так несколько раз. Шепчу ему снова: «Съебаться хочешь?», а он мне уже честно – «Да», головой кивает. Я таких понимаю и не сужу. Попасть на войну – такого никому не пожелаешь. Человек, попадая в такие обстоятельства, сам не знает, как себя поведёт. Многие не выдерживают.

– К нам ребята приезжают зачастую просто сильно перепуганные, – рассказывает Юра, – их бывает много, но каждому нужно уделить хоть немного внимания, просто подойти, чуть-чуть поговорить, отвлечь, чтобы вывести из панического состояния. Чтобы уже потом доктор с ним мог нормально работать.

Юра – командир эвакуационного отделения, но у него диплом психолога. И эти знания, полученные в мирной жизни, ему пригодились и на войне.

– А сколько работы будет после. У ребят, которые прошли войну, у многих же головы поехавшие, и надо будет им помогать.

Ильичу привозят не только живых раненых… Но и мёртвых. На улице под деревом настил из деревянных щитов. К дереву прикреплена дощечка с изображением иконы Божьей Матери. Под иконой надпись «За веру, Отечество и други своя! Вечная память, вечный покой». В углу дощечка перевязана ленточкой, только не траурной чёрной, а траурно-золотой, георгиевской – в чёрные полоски смерти вплелись золотые – славы. Букет искусственных гвоздик внизу у дерева также перевязан георгиевским бантом.

Убитых кладут на настилы и отпевают. Отпевает отец Владимир – фронтовой священник.

– Уникальный человек! Уникальнейший! – говорит Ильич. – Он был с нами в Волновахе и везде, в самое такое горячее время.

– Таких бы больше, и войну бы выиграли! – поддерживает Ильича медбрат Слава. – У него поверх рясы броник, на бронике надпись «Священник», в разгрузке вместо патронов – свечи, кадило, иконки, святая вода. Он помогает и раненых, и убитых вытаскивать. Вместе с ребятами на бронетранспортёре на передовую с иконой ездит.

– А мы сейчас его пригласим в гости, он, может, рядом, – Ильич звонит по телефону. Через некоторое время приезжает отец Владимир – высокий священник с бородой и в рясе. И в бронежилете.

– Вот, батюшка, вам флаги и лампадки, – передаёт от гуманитарщиков гостинцы медсестра. – Может, ещё что-то вам нужно?

– Победа, – неожиданно отвечает отец Владимир, – победа нужна.

У отца Владимира свои методы достижения цели, у него своё оружие. Самое весомое – икона Божией Матери. С ней батюшка едет на передовую и благословляет солдат.

– Икона сразу меняет ситуацию на фронте, – утверждает отец Владимир, – сразу фронт двигаться начинает. Солдату смелость даёт. Комбригу – мудрость. Например, когда нужно, подсказывает, что бойцам надо отдохнуть. И комбриг даёт отдых солдатам.

Икона отводит и снаряды от медпункта – отец Владимир обошёл его крёстным ходом три раза. Мы в этом убедились, Ильич показал, как снаряды ложились по кругу. С иконой творятся святые чудеса – она мироточит, когда солдат отпевают, тут, под деревом, на деревянных настилах. Спросите, верю ли в то, что мне рассказывают? Верю. Ведь сказал Христос умершему Лазарю: «Встань и иди!» И Лазарь пошёл.

Если с нами Бог, то с «ними» понятно кто. Война ведётся и на метафизическом фронте. Отец Владимир показывает рукой на небольшую возвышенность вдалеке, где раньше были украинские позиции. После того как позиции были взяты, наши разведчики обнаружили в окопах чёрный коврик с изображением сатанинского козла с пентаграммами и предметы для чёрной мессы. Не верите? Разведчики тоже не поверили своим глазам. Эту историю я знаю, с отцом Владимиром у нас оказались общие знакомые – эти бойцы нам присылали видео. Разведчики – люди простые, далеки от изяществ и излишеств и с таким столкнулись впервые. Они с удивлением рассматривали фигурку повешенного солдата без ноги, подсвечники в виде зелёных костлявых рук, которые держали огарки чёрных свечей, коврик с козлом… Что, это, блядь, за оккультизм?

Они позвали отца Владимира – это по его части. Батюшка место окропил святой водой, а все предметы культа приказал сломать, коврик с Бафометом изрубить и всё сжечь. Сатанинский коврик сжигаться не хотел и долго горел синеватым пламенем.

– Меня потом всего крутило целый день, плохо было, – рассказывает отец Владимир, – целые сутки отлёживался и молился. Потом только полегчало. Чужой, злой дух от них исходит, это даже местные замечают. Мне бабка одна рассказывала: когда они в 2014 году зашли, она сразу почуяла – немцы снова приехали…

В конце светового дня нам довелось увидеть Ильича в деле – подъехала мотолыга, которая привезла уже серьёзного «больного». Завели во двор бойца, лицо небритое, в копоти, чёрные волосы взъерошены. Еле идёт – одна штанина вся в крови. По группе наших ударил укроповский танк, и осколок снаряда рассёк ему ягодицу. Требуется операция.

Быстро сообразили стол, прямо здесь во дворе, на открытом воздухе. Поставили приготовленные козлы, на них положили брезентовые носилки. «Сможешь лечь?» – спросили. Смог, боец забрался на приготовленное ему ложе и лёг на живот.

Ильич посерьёзнел, натянул синие медицинские перчатки, встал, как за станок, перед лежащим. У головы Юра ручки носилок держит, чтоб не тряслись. С другой стороны от раненого Славик лотки и инструменты подносит. Ильич взял ножницы, решительно разрезал у солдата трусы. Ох-хо-хох. Из левой ягодицы чуть ли не клок мяса выдран и сочится кровь густого свекольного цвета. Славик обработал рану, Ильич невозмутимо сунул в кровавую борозду тампон. Взял хирургическую иглу, завёл нить.

И руки хирурга стали делать своё дело. Стежок – стянул, ещё стежок – стянул. Ещё стежок, и ещё, раненый только постанывает на узлах. А Ильич кровавые тампоны из раны под стол кидает и новые в уменьшающуюся на глазах рану вкладывает. Лицо сосредоточенное, движения уверенные, под носилками в такт себе ногой притоптывает, как будто на органе играет.

Видели бы вы эту музыку! Стежок за стежком, тампон кровавый вниз – уже целая горка под носилками собралась. Через некоторые время – готово! Рана заштопана. Великолепная работа. Это творение рук мастера. Прекрасно. Превосходно!

Раненого обмотали пелёнкой, перевернули, натянули поверх штаны, укрыли шерстяным одеялом. Прикатили штатив с капельницей, поставили бойца на прокапывание. Он попросил сигарету. Славик подпалил её, раскурил и вложил в губы. Раненый с удовольствием затянулся. Эх, хорошо. Где так под капельницей дадут закурить. Я бы на его месте тоже наслаждался сигаретой. Всё страшное позади. Впереди больничка.

Это был ещё один боец, который попал в положительную статистику Ильича. И этот Лазарь пойдёт. Правда, не сразу. Раненого отправили с машиной по этапу дальше.

Когда мы возвращались от Ильича, на обочине у дороги «града» уже не было.

– Дима, привет! Вы к нам в больницу на Калинина едете? – звонит Бадма Николаевич.

Бадма – депутат Госдумы от ЕР, но депутат хороший с октября он, как доброволец, в Донбассе и оказывает в Донецке помощь по своей специальности – Бадма, помимо всего, высококвалифицированный хирург, отмеченный наградами.

– Так мы только с Калинина. А что, и в больницу попали?

Поздно вечером ВСУ снова обстреляли Калининский район Донецка из РСЗО. Одна из ракет разгромила шаурму рядом с больницей, другая попала в общежитие, третья воткнулась дальше, рядом с хрущёвкой, образовав воронку во взломанном асфальте. Трёх ракет вполне было достаточно для репортажа, обстрелы Донецка давно стали журналистской рутиной, мы уже находились на другом берегу Кальмиуса и ехали по домам.

– Да, приезжай.

Да, хорошие мы, конечно, журналисты. Мы развернулись и приехали обратно в больничный городок. Но спасибо Бадме за оперативный звонок – из СМИ мы были первыми. Припарковавшись, мы пошли искать место прилёта в глубине комплекса.

Ох-хо-хох… Одна из ракет вошла в трёхэтажный корпус, обрушив два этажа, прошила его насквозь и взорвалась во дворе. Наш друг Бадма – интеллигентного вида калмык в тонких очках – с присущим ему буддийским спокойствием водит фонариком и показывает разрушения. Тут была приёмная, тут кабинет, где стоял рентгеновский аппарат, который недавно только привезли – сейчас он испорчен, а там вот ещё наш институт горит от попадания другой ракеты. Это, конечно, варварство – обстреливать гражданские больницы. И попадание это не случайное – Калининский больничный городок за последнюю неделю обстреляли уже второй раз. Позавчера от обстрела погиб тяжело больной в нейрохирургии – с Бадмой на месте прилёта мы встречаемся не первый раз. На этот раз жертв нет. Услышав свист, дежурная вахтёрша – единственный человек, который находился в здании – ринулась за сейф.

Какую цель преследовали неонацисты, обстреливая больничный городок? Добить наших раненых солдат, которых сюда привозят? Так их привозят не сюда, это не военный госпиталь. «Трёхсотых» с полей сражений собирают в другом месте. Туда мы с Бадмой, предварительно договорившись на месте прилёта, отправились на следующий день. Так я познакомился с Санычем и его командой.

Транзитный военный госпиталь находится… Впрочем, я, конечно же, не скажу, где он находится, чтобы туда ничего не прилетело. Изначально здание имело другое предназначение, но война поменяла всё и всех: многое гражданское, мирское стало военным, и сейчас это здание – военный объект.

Повод для посещения военных медиков гуманитарный – Бадма и его депутатская команда привезли для них подарки. Мобильный УЗИ-аппарат для работы в полевых условиях, мединвентарь, несколько телевизоров… Бурными аплодисментами женщины-медики встретили поступление стиралок. Также каждому медработнику были и персональные подарки. Дело шло к Новому году, к новому году войны, поэтому праздничные наборы были с оглядкой на военное время – пауэрбанки, мультитулы, термокружки…

– …девчатам. А пауэрбанк там тоже есть. Пауэрбанк вообще сейчас самый важный подарок, – бодро поздравлял Бадма, и девушки-военные, сидящие в помещении, где проводилось праздничное мероприятие, ему улыбались. Бадма улыбался им в ответ, и потом каждой лично вручил подарок.

Собрание проходило в большой комнате, которую медики оборудовали под кинозал. Для создания нужной атмосферы стены задекорировали маскировочной сетью. Кинозал работал круглосуточно. Можно было прийти уставшему врачу поздно вечером после смены. врубить фильм и отвлечься от другого «кино», в котором медики сами находились уже больше полугода.

Есть и своя мини-качалка.

– Тут мы проходим медико-психологическую реабилитацию. Саныч, начальник госпиталя, с большими звёздами майора на погонах, показывает нам небольшую комнату на втором этаже, где на полу лежат гантели и гири, висит боксёрская груша, стоит скамейка, стойка со штангой и в угол врублен самодельный турник из трубы – минимум для достижения максимума спортивных результатов. Соседняя комната была тоже спортивной, там был установлен теннисный стол для пинг-понга.

Для души же в одном из помещений устроена молельная комната. Саныч, зайдя в неё, старательно перекрестился на небольшой иконостас слева – иконы были расставлены на столе и висели по стенам. Я засмотрелся на репродукцию «Сикстинской мадонны» Рафаэля – одной из любимых картин Достоевского, кстати. Как человек, интересующийся живописью, я знал, что сейчас оригинал находится в Дрездене – после Второй мировой советские солдаты вывезли её, но потом картина снова вернулась в Германию. И сейчас в молельной комнате госпиталя на другой войне в окружении русских солдат я смотрю вместе с нарисованным святым Сикстом II на умиротворённое лицо снисходящей мадонны, которая приносит в мир страданий своего младенца. Как странно всё переплелось.

– Наш батюшка сейчас временно отсутствует, – рассказывает нам Саныч о настоятеле этого святого уголка, – он к нам приехал по зову сердца, как волонтёр. Приехал на один день, а задержался на два месяца. Он увидел тяготы, которые испытывают раненые, и остался. Он с нами работает, не только исповедует и причащает, но и носилки в ночи таскает, когда наплыв большой.

Иконы висят и у Саныча в кабинете, он является ему и спальней – рядом у стены застланная кровать. Саныч спит, ест, живёт на работе. Он просыпается на рабочем месте, рабочий день у него начинается, как только он открывает глаза.

Саныч – крепкий небритый мужик, небольшого роста, лет около сорока, и мне почему-то сразу с ним удалось установить контакт, что, надо сказать, с регулярными военными получается нечасто. Возможно, потому, что чем-то, не лицом, но жестами и поведением, он похож на моего двоюродного брата, и это сразу расположило. Мой брат такой же крепкий, широкий, подтянутый, с прямой осанкой и сам прямодушный, без хитрецы, общается просто, по-военному, так как сам тоже когда-то был военным и тоже служил на сложном направлении. Это помимо того, что на войне все братья. Воспользовавшись случаем, я договорился с Санычем приехать на следующий день и снять непосредственную работу его медицинского спецназа.

С утра в коридоре второго этажа построение, а потом в кабинете планёрка, обсуждение дел на день. Утренние отчёты и доклады, приказы и распоряжения. Без суеты, но коротко и по делу. Ты тем занимаешься, ты поедешь туда, а ты – туда.

Госпиталь транзитный, сюда стекаются раненые с Донецкого направления для отправки на эвакуацию, которая проходит раз-два в день. Эвакуация проходит вертолётами до Ростова, а в случае нелётной погоды – автобусами. Самое большее время, на которое здесь раненые могут задержаться, – это сутки до следующего рейда. Для ходячих раненых в соседнем здании организовано общежитие на сорок коек. Сложных и лежачих держат под рукой, в приёмном покое, под наблюдением врачей.

Когда приехал, при мне группу раненых отправляли на эвакуацию. Некоторых, особо тяжёлых привозили из городских больниц, куда их доставляли, чтобы долечить до транспортабельного для эвакуации состояния. С разрешения начмеда я поехал в экипаже – врач-реаниматолог, два медбрата и водитель.

► Госпиталь. Осмотр раненого

Сначала заехали в уже родной больничный городок Калининского района. Оттуда наш медицинский взвод выгрузил парня, по-видимому, с сильной контузией. Ему было явно не по себе. Лицо бледное, глаза в кучу. Ходить он мог, но очень плохо. Неуверенно и медленно он спускался с кровати на кресло-каталку, которое ему подогнали. Его усадили прямо в халате, парни укутали его в сидячем положении одеялом.

Следующий наш пассажир лежал в Донецкой «травме», областной травматологической больнице, в самом центре Донецка. Туда тоже недавно прилетала ракета. Парень был в ясном сознании, но в полностью неходячем состоянии – скорее всего, у него был повреждён позвоночник. Он лежал уже три месяца, но внешне не отчаивался.

– Ну что ты плачешь! – успокаивал он свою спутницу, которая его провожала в дальнюю путь-дорогу. По щекам девушки катились слёзы, и она настойчиво совала ему бутылку воды, хотя он отказывался.

Когда катили его по больничному коридору, я обратил внимание ещё на одного бойца, который передвигался на костылях. На нём была футболка с надписью «Быть воином – жить вечно», и не было одной ноги по колено… Эх-хэ-хэх, братишка… Волна безграничного сострадания нахлынула на меня. Вода-вода, слёзы-слёзы…

Выполнив свою миссию, отправив раненых в эвакуацию на Большую землю мы с врачом-реаниматологом Владимиром сидели у Финиста (позывной намеренно изменён), заместителя Саныча, который отъехал по делам. Финист по национальности калмык и, соответственно, угощал нас калмыцким чаем – это такая пряная смесь зелёного чая со специями и молоком. А реаниматолог Володя – кореец. Вот такая компания собралась в кабинете: калмык, кореец и русский – эх, гуляй, Евразия! Точнее, пей калмыцкий чай в донбасских степях.

Беседовали.

– Всегда есть несколько вариантов, как всё может пойти. Вот ты берёшь больного, думаешь, что от него можно ожидать чего угодно, накручиваешь себя. Вот у него пятка сейчас зачешется, волос выпадет. И этот мусор в голове скапливается, ты становишься мнительным, и когда от тебя потребуются решительные действия, ты будешь с этим мусором в голове, хотя, например, больного требуется просто обезболить. Есть у нас такие золотые, брильянтовые мгновения, когда в этот момент ты должен сделать всё грамотно, быстро и чётко. У нас есть такая поговорка: боишься – не делай, делаешь – не бойся, – делился Владимир спецификой своей работы. – Но с другой стороны, – продолжал он, – у опытного врача глаз может замылиться, появляется излишняя самоуверенность. Это другая крайность. Расслабляться никогда не надо, ты должен быть всегда сосредоточен может, перед тобой трудный случай.

Владимира командировали в Донбасс недавно, но он опытный военный врач и знает, о чём говорит, на медслужбе он уже семнадцать лет.

Реаниматолог борется со смертью, как Геракл с Танатосом, но внешне Владимир на Геракла совсем не похож. Средний рост, худощавое телосложение, чёрные щёлки азиатские глаз, до блеска выбритый череп. На бирюзовый халат врача надета солдатская безрукавка. Но подозреваю, что жизней из лап смерти он вырвал немало.

А вот между собой мы нашли нечто общее. Оказалось, что Владимир родом из шахтёрского городка, как и я. Правда, он из Казахстана – в Казахстане, я знаю, большая корейская община.

Пришло время обеда, и мы пошли в столовую. У Саныча устроено так, что «пациенты» едят то, что и врачи, и ходят в одну столовую. Пища простая, солдатская: суп, да каша, да компот – на войне не до излишеств. На стене столовой своеобразный рисунок на кулинарно-медицинскую тему – повар несёт блюдо, и волнистые линии аромата переходят в молниеносную кардиограмму с сердечками. Сверху весёлое солнышко и надпись «Bon appetit!». Оказалось, среди медиков оказалась девушка, которая неплохо рисует. В свободное время она украсила своими фресками стены госпиталя – всё солдату радость и утешение.

В целях светомаскировки и секретности все окна изнутри госпиталя задрапированы, солнечный свет не проникает, и рисунки оживляют помещение. Человек даже в самую серую реальность стремится привнести цвета и краски. Ещё будучи вчера в приёмном покое, я обратил внимание на нарисованную карту России в цвете государственного триколора, которую держит в клюве за Камчатку белый голубь. На другой стене голубь приоткрывал занавес мирной жизни, где стоял папа с дочкой, росли цветы, лучилось солнце и все были счастливы. Однако занавес, символически обрамлённый георгиевской лентой, открывал и другую сторону. В той стороне над лесами летели и падали самолёты, стреляли танки и ехала по дороге машина с красным крестом.

Такая вот машина и привезла нам к вечеру очередную группу раненых с передовой. Привезли около двадцати человек. С улицы, из кромешной темноты на электрический свет они заходили в коридор со своими пожитками. Кто шёл прихрамывая, кто на костылях кому помогали идти. Есть и парни, но в основном взрослые мужики, бывалые и небритые. Покорёженные конвейером войны. У кого голова повязана, у кого кровь на рукаве… Русские, кавказцы, азиаты. С военными рюкзаками, скрученными «пенками», с пакетами в руках – тому, кто не мог носить, помогали. Одного парня, укрытого одеялом, занесли на носилках.

Разговорился в коридоре с одним морпехом со смешным позывным «Свин». Чёрная шапочка, вытянутый подборок лицо живое с невозмутимой ухмылочкой, в глазах тлеет весёлый огонёк.

– Ну что, тут спокойно? – спрашивает.

– Да так, – говорю, – город постоянно обстреливают.

– Эх… А там вообще неспокойно.

– Расскажи, что с тобой случилось.

– Да что рассказывать, браток, – Свин вдруг погрустнел, – ехали мы на бэхе, и размотало нас. Два «двухсотых», пять «трёхсотых»… Вспоминать не хочется.

Да… Пожевала-пожевала старуха-война, кого проглотила, кого выплюнула.

У парня, у которого всё лицо было в крапинках зелёнки, другая ситуация, полегче.

– Я сапёр. Ставили мины. По нам отработал польский миномёт. Ну, который бесшумный, где выходов не слышно. Мы работали втроём – группа у нас. В итоге трое «двухсотых». Всё нормально. Ой, «трёхсотых»! – запутавшись в цифрах 2 и 3, парень заулыбался. – Контузило меня маленько. А так всё нормально.

А вот у лежачего состояние было не очень. Ему первому уделили внимание и положили на стол. К нему сразу подошёл врач. Парень был бледно-жёлтый и худой. Его тошнило – медсестра поднесла урну с пакетом внутри, и он, нагнувшись, посплёвывал. Когда сдёрнули с него одеяло, то оказалось, что у парня вместо ступни была культя. После осмотра его перенесли в отделение для тяжёлых лежачих. Оно находилось тут же, условно в третьей палате, они отделялись друг от друга шторками. У лежачего взяли кровь на анализ, измерили давление, поставили капельницу. Один за другим к нему подходили врачи и, сидя на корточках – ложе было низкое, – о чём-то его расспрашивали. Из деликатности я наблюдал издалека.

Тем временем другие доктора занимались теми ранеными, что «полегче». Описывали, опрашивали, осматривали. Кому надо, делали перевязки, протирали раны. К стойке приёмной, за которой сидели двое военных медиков, один за другим подходили бойцы. Другие ждали, сидя на стульях в коридоре. Для них организован чай с печеньем и конфетами.

Возле стойки на стене прикреплён российский триколор со Спасом Нерукотворным, и на флаге написано: «За Веру и Святую Русь». Глядя на строгий лик Христа, я подумал, что ведь он тоже был ранен. Был ранен, был распят за наши грехи и погиб за нас, чтобы после воскреснуть. И все наши солдаты, русские солдаты, вне национальности и религий, воюют и умирают за всех нас. И воскресают в нашей памяти.

Помимо настенной живописи, стены транзитного госпиталя щедро обклеены детскими рисунками. Это так Саныч распорядился – везде и побольше клеить письма солдатам. И это правильно – я наблюдал, как мужики, побитые войной, прошедшие через её жернова, травмированные, небритые и перевязанные, ожидая, когда их оформят и этапируют дальше, рассматривают весёлые листки, испещрённые детским почерком.

В суровые военные годы взрослые всегда обращаются к детям за помощью. И детские письма всегда доходят до адресата. Они приносят бойцам смысл и утешение, ведь дети – образ Христов, у них ключи от Царства Небесного.

«За наших…», «Спасибо, солдат!..», «Пишу тебе…», «Мы вас любим!..» – читаю я вслед за бойцами и рассматриваю сердечки, танчики, цветочки, «зетки», лютики…

«Не грусти!» – попалось душераздирающее пожелание в виде объявления со смайликами, которые можно себе оторвать на память. Несколько уже оторвано. Не грусти, солдат – почему-то слёзы на глаза наворачиваются.

Был болен некто Лазарь из Вифании. Лазарь умер… И сказал Иисус: «Встань и иди…» – вспоминаю я библейскую притчу. И Лазарь пошёл.

Мы утром едем с автобусами, полными «лазарей», которых медики спасли и оживили, на эвакуацию. Я за рулём своего бронированного фургона, Саныч сидит рядом, в салоне пара сопровождающих.

► Эвакуация раненых на вертолётах

Эвакуация раненых проходит за Донецком. Место назвать не могу, еду с военными, а у военных свои тайны и секреты. Наш караван – четыре автобуса, скорая и мой броневичок – приезжает в это условленное место к назначенному времени. Автобусы выстроились перед дорогой. За ней раскинулась донбасская степь, покрытая жухлой травой и утыканная ветвистыми иероглифами одиноких деревьев. Вдали мутными гигантами виднеются терриконы. Пасмурно. Дымное солнце еле пробивается сквозь слой облаков. Пустошь, русская пустошь. Русское чистилище в унылых и тоскливых, и при этом очаровательных тонах.

Автобусы стоят наизготовку; заведённые, урчат двигатели. Раненые, которые могут ходить, вышли, кучкуются, курят. Одного медбратья тут же обматывают бинтами, мастеря поддерживающую повязку для сломанной руки. Сломанные, покалеченные, покорёженные, обожжённые дыханием войны, стоят мужики, стоят, курят и ждут. Ждут, когда с небес появятся железные стрекозы и заберут их из зоны военных действий. Да, хлебнули они горя на войне, испили горькую чашу. Но этим горемыкам не повезло и повезло одновременно. Их ранило, многих тяжело, но смерть их миновала. Их спасли, подняли, вывели, оттащили с полей сражений. Они уцелели и скоро отправятся на Большую землю.

Ждать осталось недолго. Откуда-то издалека чуть слышно появляется «трух-тух-тух-тух-тух-тух-тух, трух-тух-тух-тух-тух-тух-тух»… Ты вертишь головой, ища источник звука. Где? Откуда? И быстро находишь. Низко-низко над горизонтом появляются одна за одной три точки. «Трух-тух-тух-тух» становится всё громче, и громче, ещё громче. К стрекоту добавляется свистящий шум авиационных двигателей – вщщщщ-вщщщщ-вщщщщ. Три точки очень быстро увеличились до трёх вертолётов. Два транспортных, с большими буквами Z на бортах, подлетев за сотню метров от нас, зависли и, шумя железными лепестками, пуская волны по истлевшей траве, стали опускать свои железные туловища на землю. Третий – боевой вертолёт прикрытия – стал ходить, как акула, широкими кругами над местом эвакуации высоко над нами.

«Let My people go» («Отпусти народ мой») – так пел Луи Армстронг, это строчки уже из Ветхого Завета. Но мне почему-то всегда нравилось переводить их дословно – «Пусть мои люди идут».

И «мои люди пошли» – автобусы вместе со скорой по команде тронулись, переехали дорогу и обочину. Переваливаясь с кочки на кочку, они синхронно, как на фигурном катании, покатились по полю к приземляющимся вертолётам.

Всё пространство вокруг них наполнено резким, металлическим свистом работающих двигателей и тарахтением винтов над головой. Не слышно ничего. Но все участники действа обходятся без слов, всем понятно, что надо делать. Из автобусов эвакуационная команда быстро выгружает и подносит к вертолёту сумки, рюкзаки, мешки, баулы. Двое пронесли за ручки деревянный военный ящик. Пошёл обмен: и из вертолёта также посыпались на землю мешки и баулы. Потом настала очередь раненых. Одного за другим пронесли мимо меня двух лежачих на носилках и погрузили их на борт. Из автобусов к вертолётам – кто прихрамывая, кто работая костылями – стали подходить раненые бойцы. С помощью сопровождающих они забираются во чрево железной птицы. Туда им подносят их вещи и пожитки. Ветер от лопастей бодрит холодом, обдувает леденящим воздухом лица и треплет края одежды.

Вот и всё. Все вещи погружены, и люди заняли заняли своё место в вертолётах. Всё действие заняло десять минут. Ещё одна эвакуация прошла успешно и без эксцессов. И так же плавно, как и опускались, вертолёты, отталкиваясь от воздуха лопастями, медленно поднялись, развернулись и полетели в сторону Большой земли, в сторону большой, огромной и великой России.

Когда гостили у Ильича, отец Владимир, фронтовой священник, рассказал одну историю, способную тронуть до слёз даже самого сурового человека.

Один боец признался ему, что во время штурма соскочил с БТР на мину, и та не взорвалась. «Это тебя точно кто-то уберёг!» – сказал батюшка, и в разговоре выяснилось, что у солдата девять дней назад умерла его бабушка. «Так пиши для неё поминальную записку, она тебя спасла!» – наказал отец Владимир.

Солдат сел и почему-то долго корпел за столом, хотя от него требовалось написать только имя бабушки. Отец Владимир с недоумением подглядывал на него, но мешать не стал. В результате боец протянул батюшке записку, на которой было старательно выведено:

«Любимая моя, живи вечно, пусть земля тебе будет пухом. Люблю тебя очень сильно. Твой внук Александр».

В конце записки имя бабушки – Надежда.

Помолившись за упокой души бабушки Надежды, эту поминальную записку отец Владимир заламинировал и хранит у себя.

Хранит он и ещё одну, она уже за здравие. В ней солдат перечислил всех, за здравие кого он хотел, чтобы молились. На ней написано:

л/с «Шторм Z», л/с ЧВК «Вагнер», л/с войск ДНР, л/с ВС РФ.

Господи, храни всех русских солдат!

9 июня 2022 г.

Вернёмся к трассе Н-20, которая ведёт к территории комбината Ильича. На въезде в город стоят огромные буквы, выкрашенные в цвета украинского флага – МАРiУПОЛЬ. Точнее, стояли – последний раз, когда выезжал из города, на этом месте работали кран и спецтехника. Очевидно, заменяли букву i на кириллицу, а само название города перекрашивали в соответствующие цвета – цвета победителей. Но сделанное мной фото хранит ещё военный вариант написания. На простреленных буквах написано поверх белым «СОМАЛИ». Сомалиуполь, значит.

«Сомали» – это название штурмового батальона Донецкой Народной Республики. Это справка для тех, кто по каким-то непонятным причинам этого ещё не знает. Первым командиром сомалийцев был Михаил Толстых «Гиви» – он герой ДНР. Легенда гласит, что сомалийцами прозвал его подчинённых другой герой Донецкой Народной Республики – командир спартанцев Арсений Павлов, позывной «Моторола». Бойцов Гиви он так прозвал из-за внешнего вида. Те чуть ли не в шлёпанцах воевали, когда обороняли от украинских националистов Иловайск в 2014 году.

Командир батальона «Спарта» Моторола придумал название батальону «Сомали» – это торжество русского постмодернизма должно повергнуть в шок и напугать цивилизованного человека. Но факт зафиксирован – африканское название батальона фигурирует во всех официальных документах республики.

Потом и Моторолу, и Гиви подло убили. Командиром сомалийцев стал подполковник Тимур Курилкин, позывной «Байкот». Байкоту тоже дали Героя ДНР. Ему присвоили это звание за операцию по взятию Мариуполя.

Это была его инициатива – тренировать танковые экипажи для боя в городских условиях. Ко взятию города он готовил своих танкистов заранее.

Вообще, исторически так сложилось, что город всегда побеждал танки. Танки в городе вязли, колонны застревали и сжигались манёвренными группами противника. Вспомним, например, Грозный 1994-го. Считалось, что для неповоротливых танков жилая застройка неудобна, чтобы вести там бой.

Но в Мариуполе сомалийцы из этого правила сделали исключение.

Сомалийцы применяли тактику танковых каруселей. Выдвинется танк на улицу, сделает пару выстрелов по выявленной огневой точке и сразу отъедет. Подъезжает следующий. «Бах!», «Бах!». Отъехал. Вернулся первый. Потом снова другой. И так поочерёдно.

► Старая стела Мариуполя

При всём при этом, как бы это ни звучало цинично, надо сказать, что сомалийцы по отношению к жителям домов, по которым и из которых вёлся обстрел, поступали гуманно. Мариупольцы рассказывали мне, что первый выстрел танк делал сначала в угол дома. Дом от попадания трясло, и те жители, кто по каким-то причинам не были в бомбоубежище, сразу же сбегали вниз в подвал. А дальше танк уже работал по огневым позициям неонацистов. Они располагались на верхних этажах, в жилых квартирах.

В Мариуполе танки отомстили городам за все проигранные в прошлом сражения. Результаты этой победы налицо.

Здесь же в сотне метров стоит памятник металлургу. Огромного роста рабочий с длинным копьём-кочергой встречает всех на въезде в город. В Советском Союзе почитали людей труда, ставили им такие вот громадные памятники.

Почему считается, что советский строй проповедовал атеизм? Да в этом монументе столько магической религиозности! Вот каким титанам поклонялись советские люди! Они молились духам плавильной печи и чугунным богам. «Даёшь стране металл», – шептали они им, и сталь текла огненной рекой. Этот сталевар – советское воплощение древнегреческого бога Гефеста. Или, правильней, Вулкана – согласно традиции древнеримской империи. СССР, Россия – это же и есть Третий Рим. И всяким Четвёртым рейхам здесь не бывать. Мариуполь очистили от неонацистов.

Когда СССР распался, заводы частично встали, многие печи остыли. Человека труда невзлюбили трутни-бандиты из 90-х. Ради развлечения они обстреливали этот памятник – об этом я вычитал в интернете. Чего он только не натерпелся! При украинизации придурки, заражённые сельской украинской идиотией, надевали на него вышиванку. Но бандитов смыло рекой времени, а остатки украинских националистов сдались недавно в плен на «Азовстали». И мы с товарищем остановились на въезде в город и любуемся металлургом. Когда снова прозвучит для него заводской гудок?

Благодаря людям труда, Мариуполь разросся и жил. Жил мирно. Пока в него не пришли люди войны. И это не сомалийцев из ДНР я имею в виду. Напоминаю, в 2014 году в город зашли неонацисты из батальона «Азов». Вот с этого момента Мариуполь был обречён.

Довоенные очертания исторического центра Мариуполя только угадываются. Старые советские, довоенные и дореволюционные постройки, двух, трёх– и четырёхэтажные здания в стиле модерна и классицизма, разрушены или полуразрушены. Каменные дома стоят чумазыми от пожарищ, черепичные крыши проломлены или сорваны взрывами. На улицах уже прибрали, но я помню, как весь центр был завален камнями, осколками, остатками стекла и прочим мусором войны.

Каким-то чудом уцелела старая водонапорная башня – достопримечательность Мариуполя. Торчит в самом центре города кирпичный палец, видимых разрушений на башне не видно. Хотя стёкол, естественно, нет.

Но вот печально известному Драмтеатру, расположенному неподалёку, была уготовлена другая участь.

Здание с колоннами, когда-то белоснежное, выполненное в стиле сталинского ампира, изрешечено выбоинами. Вверху на уцелевшем треугольном фронтоне стоят обугленные статуи сталеваров, воспеваемые по бокам людьми искусства. Крыша обвалилась. Шестнадцатого марта в Мариупольском драмтеатре произошла нетеатральная драма. Хотя и признаки постановки здесь присутствовали.

Украинская сторона обвиняет нашу армию в бомбардировке здания, когда там укрывалось мирное население. Минобороны РФ, в свою очередь, заявило, что это неонацисты из «Азова» устроили теракт. России, понятное дело, не верят. Но ещё 12 марта российской стороной было заявлено о готовящейся провокации. О том, что в Драмтеатр азовцы сгоняют мирных граждан, чтобы их подорвать.

Любая война рождает множество мифов. Воюющие стороны обвиняют друг друга в таких преступлениях, от которых волосы становятся дыбом. Поверить в них трудно. Неужели люди на это способны?

Я, конечно, сторона предвзятая, но меня в том, что неонацисты использовали мариупольцев в качестве живого щита, а их дома и квартиры в качестве огневых точек, убеждать не надо. Я слышал свидетельства сам. И видел: когда стали освобождаться первые кварталы, из них хлынул поток беженцев – выходит, до этого азовцы намеренно не выпускали горожан.

Накануне трагедии украинские военные принесли в здание Драмтеатра два чемодана и сказали не трогать – я слышал такую версию от самих мариупольцев. Да, можно утверждать, что это всё слухи, рождённые войной, но сказать, что мариупольцы транслируют российскую пропаганду нельзя: связи с внешним миром у горожан, когда я с ними беседовал, ещё не было. Это было в двадцатых числа апреля.

Можно верить, можно не верить слухам, но нет дыма без огня. Во всяком случае, лично я не могу заподозрить в человеколюбии и гуманизме людей, которые носят шевроны СС, накалывают себе свастику или Гитлера на грудь. Идеолог украинского национализма Дмитрий Донцов считал, что можно пожертвовать украинским народом во славу Украины. Вот мариупольцев и принесли в жертву. Не только их, но и всю Украину украинские неонацисты готовы принести в жертву самой себе.

Когда я был последний раз у здания Драмтеатра, там уже работали спасатели. Сколько ещё погребено людей под завалами, не было известно. У входа в Драмтеатр расставлены мягкие игрушки – в здании погибли и дети.

На одной из колонн наклеено объявление:

«ВНИМАНИЕ!!! Следственный комитет Российской Федерации просит граждан, пострадавших в ДРАМТЕАТРЕ, обратиться по нижеуказанным телефонам».

Там, надеюсь, разберутся. «Там» – это не только в следственном комитете. Есть и другие следователи, и другие суды. Неземных инстанций.

► Мариуполь. Разрушенный исторический центр

Сейчас улицы и дороги Мариуполя зачищают от послевоенного мусора, и, наверно, его уже убрали. Но после окончания военных действий ещё можно было увидеть электромобиль «Тесла», «припаркованный» на пересечении бульвара Шевченко и проспекта Строителей. Модный электрокар стал предметом многих репортажей, в том числе и моего.

«Тесла» села задом на бордюр. Бока помяты, стёкла разбиты. Капот и крышка багажника вскрыты, как у консервной банки. Очевидно, что машина не на ходу и была повреждена в ходе штурма. Внутренности автомобиля выпотрошены, колёса уже скрутили мародёры.

Кто хозяин машины, при каких обстоятельствах «Тесла» встала на свою вечную стоянку, история пока умалчивает. Такой автомобиль – это штучный продукт, таких в Мариуполе или немного, или нет больше вообще. В любом случае, любые электромобили в Мариуполе сейчас бесполезны, так как городское электроснабжение не налажено.

Вообще, эта война нарушила коварные планы адептов экологичной энергии. Подъезжая к Мариуполю, видишь, как бесполезно вертятся ветряки и впустую впитывают солнце чёрные пиксели солнечных батарей, расставленных во дворах сбежавших хозяев.

Нет, все эти прогрессивные штучки-дрючки на войне не пройдут. Электромобили нынче не в моде. Война пахнет смрадом дизеля, адские военные машины болотного цвета наполняют воздух выхлопными газами.

Так как создатель электрокара, американский предприниматель Илон Маск, в военном конфликте занял сторону Украины, то кто-то из мариупольцев или бойцов народной милиции ДНР уже написал на стекле ёмкое и однозначное послание предпринимателю.

А ведь Илон Маск и реально помогал неонацистам, которых заблокировали на «Азовстали». С помощью его спутниковой системы Starlink боевики из «Азова» регулярно выходили в эфир и получали информацию из внешнего мира.

Ну и что же это за, блядь, такое, Илон Маск?! Ты за Гитлера, что ли?!

– Вам выдать георгиевскую ленточку?

– Нет, спасибо, у меня уже есть.

– А то мне тут принесли, раздать надо.

Это было перед Днём Победы, когда я зашёл в Мариупольский зоопарк и встретился с его директором Савелием Вашурой. В зоопарке, конечно, уже до меня потоптался табун журналистов, на эксклюзив я и не рассчитывал. Я заехал сюда так, для галочки. Да и просто посмотреть на животных, которые от военных действий страдали не меньше, чем люди. А во многих случаях человек вел себя хуже, чем они.

Но с зоопарком и его директором я уже был знаком заочно – мастерство не пропьёшь: во время штурма Мариуполя, будучи в Донецке, я написал «жёлтую» новость про одного из обитателей зоопарка. Звучала она так:

Новость стала вирусной и набрала около миллиона просмотров. Да, каюсь, это я запустил эту утку. Более того, как последний навальнист и конченый либерал, я провёл журналистское «расследование» и, не выходя из интернета, вычислил, что это был лев Самсон, который уже ранее нападал на пьяного уборщика.

Я попал пальцем в небо.

Я и не предполагал, что львов в зоопарке у Савелия Вашуры оказалось не один, и не два. И никто из них никуда не сбегал. Просто они ревут так, что слышно их на весь город.

Хозяин зоопарка оказался грузным мужчиной в спортивном костюме и с большим крестом на шее. Мы сразу перешли на «ты». Про «сбежавшего» льва я сразу ему покаялся.

– Выпьешь? – предложил мне Савелий.

Я не стал отказываться. Одним из преимуществ военной жизни является то, что ты можешь позволить себе рюмку-другую водки за рулём и ездить на автомобиле с определённым количеством промилле в крови. Перебарщивать, конечно, не стоит. Война пьяных не жалует.

Савелий достал бутылку, разлил. Выпили за знакомство. Закусили. Побеседовали.

Началось всё с хобби, со зверинца в Сартане – посёлке-спутнике Мариуполя. Савелий Вашура, бизнесмен, владелец ресторана, стал собирать животных. Когда их собралось достаточное количество, он открыл частный зоопарк, который впоследствии переехал в Мариуполь.

– Львов сколько? – переспрашивает Вашура. – Так… львы… раз…пять…девять… Тринадцать львов. А тигров три и два – пять, и тут два – семь, два ещё – девять тигров у меня. Пара бенгальских, уссурийские…

Савелий морщит лоб, вспоминая и перечисляя ещё пассажиров своего «ноева ковчега»:

– Белый тигр, белый лев у нас есть. Уже скрестился с простой львицей. Тигры, медведи, леопарды – две пары леопардов у нас было, но девочку, которая давала мне детей, просто разорвало на куски. Сервалы, каракалы, белые волки, чёрные волки… Попугаев куча, олени. Верблюдов вот нема.

Разговор постепенно перешёл на потери. Зоопарк не избежал участи остального города, он побывал несколько раз под обстрелом. Здания в зоопарке горели, на входе стоят несколько сгоревших машин и сгоревшая декоративная карета.

– Пять верблюдов погибло. Четыре погибло сразу. Сын-верблюжонок упал на верблюдицу… Она тоже была изранена и плакала человеческими слезами…

Савелий замолчал, вспоминая трагедию с верблюдами.

– Я такого никогда не видел, чтоб животное плакало…

Эх… В прессе писали, что мясо погибших от обстрелов верблюдов отдали львам и тиграм. А потом кормили им и людей. Я не стал уточнять эту информацию и бередить душевные раны.

– Три ламы погибло, четыре страуса, шесть обезьян осколками поубивало. Но животные продолжают плодиться. Сейчас вот чернобурки, потом енотики. Да ещё до чёрта всего – шотландский скот посмотри, куча разных зверей. Вот, собираюсь скрестить уссурийского тигра со львицей и льва – с уссурийской тигрицей.

– Ого! А получится?

– Ну, они живут вместе, спят вместе, вместе милуются. Лигр – порода называется.

Академики Лысенко с Мичуриным одобрительно бы похлопали хозяина зоопарка по плечу. А вот защитникам расово чистой крови, которых бомбили на «Азовстали», такие бы эксперименты не понравились.

– Никаких льгот для участников АТО у меня не было! Никого я бесплатно не пускал! Билет стоил семьдесят-сто гривен, и все, все платили! – стал рассказывать Савелий про жизнь под «Азовом».

Вашура был депутатом Мариупольского горсовета. Эта должность давала ему определённый иммунитет и возможность решать некоторые вопросы. В общей сложности Савелий Вашура пробыл депутатом двенадцать лет. Он избирался два срока подряд, но на третий уже не пошёл.

– Трудно уже стало. Я ни разу не надел вышиванку, будучи депутатом, хотя многих заставляли.

После разговора я осмотрел территорию – наверное, это лучший зоопарк, который я видел. Площадь немногим меньше, например, Ленинградского – целых пять Га. Зато животные не замученные, живые. Медведь так бодро карабкался по решёткам, что я было засомневался, не обезьяна ли передо мной. Львица смотрела на меня надменно и невозмутимо, а лев недовольно рычал. Тигры, и уссурийские, и бенгальские, не обращали никакого внимания на гостей, а отдыхали в тени. Страусы изгибали шеи и тянули головы. Ослы ревели на звуки взрывов, доносящиеся с «Азовстали».

Между клеток установлены веранды. В отличие от государственных зоопарков, у Вашуры можно посидеть в окружении животных и на лоне природы, так сказать, выпить и закусить. Можно. Было.

– Пусть кончится война. Мы откроемся быстро, у нас проблем не будет, – заверял Вашура, провожая меня.

Напоследок останавливаемся ещё у одной клетки с медведями.

– Потап, иди сюда!

Савелий без опасения протягивает руку в клетку и начинает гладить огромного бурого медведя. Потом хозяин зоопарка обнимается и лобзается с ним.

– Он со мной ещё с двух лет в Сартоне плавал. Он меня любит. А она, – Вашура указывает на самку Потапа, которая, заинтересовавшись, кто это обнимается с её мужем, вылезла из берлоги и подошла к решётке, – а она дурочка. Может и лапой ударить. Её из Винницы привезли.

Первый раз я приехал к Покровскому храму, чтобы снять сюжет про Пасху. Что за храм, не знал, выбирал его из предложенного мне списка и, рассматривая карту, выбрал тот, который оказался в самом центре Мариуполя.

Все ночные службы из-за военной обстановки были перенесены на утро, на 07:00, и выехать мне пришлось из Донецка рано.

Оказалось, что Покровский храм, находящийся в центре, закрыт. А служба велась в маленькой, деревянной церкви имени Александра Невского, которая стояла рядом, в его тени. Покровский храм был настолько высок, что никак не хотел целиком влезать в кадр. Я снял сюжет о пасхальной литургии, познакомился с настоятелем церкви, и в следующий раз он устроил мне экскурсию.

Во время экскурсии обнаружилось, что храм не только не открыт, но и недостроен. Внешне он выглядел готовым, но внутри источали прохладу сырые кирпичи стен.

Но всё равно Покровский храм уже стал достопримечательностью Мариуполя, так как являлся самым большим на Украине.

Его строительство длится с 2007 года. После начала стройки у главного спонсора, комбината «Азовсталь» дела пошли плохо, и потребовалось дополнительное финансирование. Шли года, спонсоры и меценаты менялись, храм с их помощью потихоньку рос и достиг своей высоты. Вместе с настоятелем я поднялся на обзорную площадку к куполам, откуда открывался вид на весь Мариуполь, Мариуполь разрушенный.

Но, по сравнению с общими разрушениями, храм, на мой взгляд, не сильно пострадал. Вылетели стёкла, осколки покоцали стены, да одна золотистая купольная луковичка разломалась от попадания снаряда или мины. Правда, моего экскурсовода и эти повреждения огорчали. Он сильно переживал за стройку.

Как выяснилось в разговоре, настоятель является сторонником программы «Церковь в шаговой доступности» и предпочитает множество малых храмов одному большому. С высоты собора он любовался раскрывшейся крестообразной «лилией» церкви Александра Невского – небольшого деревянного храма, где мы с ним и познакомились на Пасху.

Вообще, Московская православная церковь могла бы тут помочь в достройке. Она же не бедная, деньги у неё есть. Нам с мариупольцами жить и жить дальше. Может, кто-то из Московской патриархии прочитает эту статью и напишет отчёт патриарху?

Да, кстати. Тот мой пасхальный репортаж был замечен в украинской прессе.

«Рашисти під обстрілами зігнали людей в церкву для святкової картинки», – вот под каким заголовком он вышел на одном из украинских сайтов.

Такая вот примитивная селянская пропаганда. Геббельс, конечно, поизящней был. Но я не в обиде, понимаю, люди только писать научились. Шаровары с вышиванкой надели и ручкой в носу ковыряются.

Никто, конечно, никого не сгонял. Вся паства пришла по доброй воле. Более того, пришли и сторонники украинской власти. Я разговорился с одной женщиной. Она случайно попала в кадр и попросила её не снимать. «Всё равно правды не напишите!» – зло бросила она.

Ну почему же, напишу.

Женщина была недовольна, что Мариуполь разрушили. Два года, как город отстроили, такой красивый был, а сейчас мрак, мрак наступил, возмущалась она. «Кому мені сказати щире дякую?» – трясясь от злости, перешла она в беседе со мной на мову.

Я тогда, сославшись на праздник, спорить с ней не стал. Но сейчас вот отвечу.

Как кому? Украинской власти своей спасибо скажите. Когда город восемь лет пичкаешь нацистами и заваливаешь оружием, он рано или поздно в руины превращается.

Ну ничего. Отстроим и Покровский храм, и весь Мариуполь. Хороший город будет. Без нацистов. Не впервой ему возрождаться после боя с фашистами.

На той пасхальной службе я стал свидетелем ещё одной сцены: к батюшке подошла прихожанка с сыном.

– У меня со смерти мужа сорок дней прошло. Батюшка, скажите, он в раю?

– Ну откуда мы можем знать? Будем надеяться, – перекрестил отец Гавриил женщину, и у той слёзы брызнули из глаз.

Сорок дней… Это 14 марта, подсчитал я. Это начало штурма Мариуполя. Муж той женщины погиб в самом его начале.

Когда начались бои в городе и среди мирного населения появились первые погибшие, хоронить их из-за постоянных обстрелов было опасно. Воочию я видел: трупы, накрытые тканью, просто лежали прямо во дворах.

Потом бои переместились к центру, и на окраинах стали появляться могилы. Одним из импровизированных кладбищ стал газон между полосами встречного движения на бульваре Шевченко.

Среди газонных насаждений группами стоят кресты. К ним прислонены венки. На табличках имена и фамилии. Но не на всех – есть кресты и безымянные. Или на них указано просто имя – видимо, хоронили знакомые, но не близкие люди. На некоторых крестах указан адрес последний адрес покойной(го).

Указаны и даты. Даты мартовские, когда в городе шли самые тяжёлые и разрушительные бои с неонацистами.

Зловещим пополнением к такому самодеятельному кладбищу выглядит дореволюционный герб Мариуполя от 1811 года. На чёрно-синем фоне над полумесяцем изображён православный крест – кажется, как будто нарисована могила.

Также мариупольцев хоронили и во дворах. Запомнилась одна могилка прямо возле подъезда. На ней даже креста не было, а просто прибита к палке табличка, на которой был указан адрес, написан телефон и пронзительная, душераздирающая надпись: «Пожалуйста, не выкапывайте без нас!!! Жена!»

В своё время Хемингуэй написал рассказ из четырёх слов. В этой надписи слов немногим более, но какая трагедия одной семьи предстаёт сразу перед глазами!

Март 2022 года стал для мариупольцев чёрным, траурным месяцем.

Царства Небесного всем невинно убиенным.

Мариуполь. Стихийное кладбище на бульваре Шевченко

Ещё одно захоронение, которое часто мелькало в репортажах, расположено недалеко. На той стороне бульвара Шевченко, где нечётные дома, трёх человек похоронили в воронке на газоне. А на примыкающем к улице тротуаре после окончания военных действий возник стихийный рынок.

Этот рынок – ещё одна достопримечательность послевоенного Мариуполя. На коробках, ящиках, столах мариупольцы разложили для продажи вещи и продукты. Чего тут только нет! Нижнее бельё, халаты, яйца, растворимый кофе, печенье, ботинки, консервы, компот в банках. Галоши, прокладки, солёные огурцы, сахар.

– Кожаная женская обувь, недорого! – слышится женский голос.

Пропахшие дымом костров и пожарищ мариупольцы ходят, рассматривают предложенный товар, покупают.

Во множестве торгуют те, кто раньше этого не делал, кого заставила выйти на рынок нужда.

В обороте уже появились рубли, но в основном в ходу гривны. С началом военных действий в Донецке украинскую валюту тоже заставили принимать, но продавцы делают это нехотя и морщатся, как будто вспоминая о чём-то неприятном.

– Пиво, свежее пиво! – зазывает зычный мужской голос.

Есть и пиво. Но оно не может здесь быть свежим. Всё, чем торгуют на этом рынке, это либо свои нераспроданные запасы, либо растащенные товары из вскрытых магазинов. Отсюда такой разнообразный ассортимент. Недалеко супермаркет «Метро», и, когда военные действия переместились к центру города, вереницы людей с тележками потянулись к его хранилищам. Мародёрством мне это трудно назвать – люди выживали, как могли.

«Паляниця» – я остановился перед вывеской хлебного магазина. Это слово обозначает круглый хлеб, выпекаемый в печи. Хлеб в Мариуполе сейчас в цене. Когда мы первый раз заехали в Мариуполь и раздавали хлеб, люди плакали. Зрелищами все уже насытились, теперь народ жаждет хлеба.

Также «паляныца» стало проверочным словом у украинских националистов.

Мы ведь очень похожи; по сути, украинцы и русские – один народ, но у нас другая фонетика, русский «паляныцю» неправильно выговорит.

Как-то ради забавы я тренировался над правильным произношением: «Паляница…, пальяныця…»

Как объяснил мне мой кореш офицер ДНР, «я» нужно скомкать, «съесть», а «ы» выпятить, сделать на нём ударение.

«ПаляНЫця!»

Так, что ли?

Вот слушаю пiсню популярной на Украине, а также известной и когда-то в России украинской группы «Океан Эльзы». Песня называется «Мiсто Марии», то есть «Город Марии» в переводе.

Это песня о Мариуполе.

Воет, жалобно воет фронтмен группы Вакарчук о том, как «вечно будет стоять город Марии» и что «гордое солнце встаёт над “Азовом”», имея в виду тот самый «Азов», нацистский, сотни боевиков которого вышли с «Азовстали» и сдались в плен.

Песня, конечно, превосходная. Мурашки по украинскому телу, сльози на очах. «Океан Эльзы» – качественная рок-группа, дело своё знает. Даже мы, «вороги» – я и мой кореш, офицер ДНР, – как любители рока, прослушали её с десяток раз.

Слушаешь Вакарчука и поражаешься его наглой претензии на Мариуполь. Какая ловкость рук – свою вышиванку натянуть на целый город! Да вас там не росло, успокойтесь! Весь город на русском разговаривал и разговаривает, а в 2014 году ваших нацистов никто тут не ждал. Но прошло восемь лет, и сейчас украинский рокер, сын бывшего министра образования Украины и депутат Верховной рады, такие песни сочиняет, как будто всю жизнь в Мариуполе прожил, не снимая вышиванки.

О том, что Мария – это русская императрица Мария Фёдоровна, мать российских самодержцев Александра I и Николая I, и город назван в её честь, Вакарчук умалчивает. Не сомневаюсь, что украинские учёные уже что-нибудь придумали, чтобы скрыть этот неудобный для их безумной украинской истории факт. Через десяток лет никто из украинцев и не узнал бы, почему так город назвали. Яка така императрица? Да це всьо брехня!

Мало кто из украинцев вспомнит и сейчас, что в послевоенном СССР город раньше назывался Жданов – в честь ближайшего соратника Сталина Андрея Жданова. Он родился в Мариуполе.

А я вот вспомнил. И поинтересовался у друга-историка, где дом, в котором он жил.

Адрес мне сказали такой: г. Мариуполь (раньше г. Жданов), улица Георгиевская (раньше улица 1-го мая), д. 55.

Андрей Жданов – один из сталинских консулов, пожалуй, самый близкий к нему человек в послевоенное время, его вполне возможный преемник. Но он умер раньше своего цезаря, слабое сердце подвело. После смерти в его честь в СССР были названы вузы, заводы, улицы, районы, сёла, города. По-моему, никто из приближённых к Сталину не удостаивался такой чести.

Разоблачение культа личности в 60-е Жданов пережил, а вот в годы перестройки его имя было осуждено, и он был оболган фальсификаторами истории. Жданов руководил Ленинградом во время блокады и пережил два инфаркта на ногах, а ему, диабетику, приписывали то, что он тогда ел пирожные. Интеллигенция же испытывает к нему особую неприязнь за кампанию против Ахматовой и Зощенко.

Ну невзлюбил он их и невзлюбил, что тут поделаешь? Зато по его распоряжению стали выпускаться журналы «Вопросы философии» и «Иностранная литература». Мало, что ли, вам, интеллигенты?

Имя Жданова стёрли и в Мариуполе. Я стою напротив одноэтажного дома, где он родился. В советское время здесь был посвящённый ему музей, а сейчас там располагается дом украинского быта. Точнее, располагался.

Ну что ж, мы, русские, люди любознательные, зашли.

Украинские селюки сразу перенесли в свой музей плетень, печку, горшки. Развесили рушники, вышиванки и рисунки казаков в шароварах. Шевченко сомьими усами шевелит с портрета, куда же без него.

Меня заинтересовала карта в углу одной из экспозиций. Это была этнографическая карта Мариупольщины, 30-е годы.

Большую часть территории занимают украинцы – кто бы сомневался. Примерно одну четвёртую – греки, всё-таки исторически они здесь селились, греков обижать нельзя. А вот русских можно – русские оказались на четвёртом месте, ещё и немцев вперёд пропустили. Русских – так себе, несколько пятен на карте. Ещё меньше евреев, молдован, болгар. Также мне незнакомая доселе нация появилась – казаки. Казаки украинские, наверное, настоящие, в синих шароварах, красным поясом перепоясанные, трубки на Мариупольщине курили. И ещё два квадратика цветов – «смешанное население» и «русские и украинцы»; это полукровки, кровопреступники, различить невозможно.

Как Мариуполь в итоге стал русскоязычным, спросите? Так как же, в 1932-м Голодомор начался! Украинцев персонально стали голодом морить и уморили!

Верно я понимаю пируэты украинской истории?

В одну из комнат прилетел снаряд или мина – крыша проломлена, в прореху небо видать. У стены пианино всё в строительной крошке. Эту комнату немцам «отдали»: флажок Германии на стене и табличка прибита – «Марiупольське товариство нiмцiв». Не русским же комнату отдавать, русские в Мариуполе на четвёртом месте.

Вот такую пошлую вышиванку вышили на месте дома-музея Жданова.

У, Сталина на вас, украинских националистов, нет! Точнее, не было, сейчас будет.

Недалеко от Покровского храма есть «разрубленный» дом. Что его разрубило, ракетный ли удар, танки ли, бомбы – не знаю, но зрелище впечатляющее: одна секция девятиэтажной панельки рухнула, оставив только одно перекрытие наверху.

► Мариуполь. Разрубленный дом

– Там одна семья сразу погибла, – говорит Елена Георгиевна, очень бодрая старушка. С ней я познакомился, когда стоял возле дома напротив. Дом напротив уцелел, он не выгорел, как противоположный. Повреждения терпимые, жить можно: вместо стёкол в окнах фанерки или целлофан, от попаданий осколков местами обвалилась каменистая штукатурка. Вокруг обстановка первобытного коммунизма, ставшая уже для мариупольцев привычной – во дворе горы мусора, возле подъезда дымит очаг, сложенный из кирпичей. На огне стоит почерневшая кастрюля, в которой бурлит суп.

Это был тёплый апрельский день. Светило солнце, довольно урчали голуби, которым тоже перепало еды – они клевали на асфальте оставленные собакой остатки похлёбки в чашке. В соседнем дворе дети стучали самокатами. Уже появились первые самокаты… Значит, всё страшное уже позади. О страшном лишь напоминали глухие удары бомбардировок, доносящиеся с «Азовстали».

Зрелище разрубленного дома сильно впечатляло, я на него залип. «Там одна семья сразу погибла…» В мирной жизни дома кажутся неприступными и монолитными, а тут вот дом смели, разломали, как капризный ребёнок надоевшую игрушку. И там погибла семья…

– Я же в феврале у своего зятя отдыхала в Лос-Анджелесе. Дочь отпускать меня не хотела. Но я вернулась сюда, и тут такое началось! – Елена Георгиевна смеётся над усмешкой судьбы.

Теперь можно и посмеяться. Теперь страшное позади.

– У нас как в «Белой гвардии» было. Не знаешь, кто стреляет. Какой-то танк катается: «Бах!» – и побежал. И тут бомбочки «Бах! Ба-Бах!» – самолёты сбрасывают, – рассказывает Елена Георгиевна увиденное и пережитое.

Из калифорнийского рая она приехала сразу в ад. Но харизматичная бабушка никогда не унывает.

Вообще, я заметил, что в Мариуполе полно милых интеллигентных старушек. Через несколько дней я был опять в городе и подвёз одну. Ей было тяжело идти, и она голосовала на проспекте. Пенсионерка долго благодарила меня, потом рассказывала о себе, а в конце внезапно расплакалась:

– Мне так жаль, что случилось с моим городом! Я так его люблю!

Его мы повстречали в одном из дворов Мариуполя, когда заехали со стороны Виноградного на левобережную сторону. Зрелище, конечно, апокалиптическое. Во дворе ни одного дома целого. Ни одного. Особенно пострадала стоящая торцом к дороге девятиэтажка. Несколько подъездов смяты огневым ударом, один осыпался до второго этажа, другой – до четвёртого. Полдома выгорело, девятиэтажка стояла вся в чёрных, жирных подтёках от пожаров.

А напротив этого разрушенного дома как ни в чём не бывало на бампере одной из сгоревших машин сидел человек в шапочке и очочках и читал книгу. Ветер трепал края прижатых пальцами страниц.

► Человек с книгой

Мы остановились.

Удивительно. Он не позировал, нет. Он никак не мог знать, что здесь появятся журналисты. Он читал книгу, несмотря ни на что. Ни на разрушенные дома, ни на размётанные осколками детские площадки во дворе, ни на скелеты машин, стоящих рядом. Он спокойно сидел и перелистывал страницы, хотя в этом месте читать было отнюдь не безопасно – в нескольких кварталах на подступах к «Азовстали» шёл бой.

Неважно, о чём была та книга, которую он читал (а это был сборник рассказов Валентина Пикуля). В этих обстоятельствах, в условиях хаоса и безумия войны, книга как источник знаний символизировала возможность зацепиться за рациональность, обдумать, разобраться в происходящем и сделать выводы. Человек с книгой как будто пытался вычитать и объяснить себе безумие и свирепость войны. Объяснить необъяснимое.

Мы сделали с ним короткий сюжет.

На войне с людьми быстро устанавливается какая-то связь. Я рядом с этим человеком стоял за кадром, я на него смотрел, но я, по-моему, не припомню, чтобы перекинулся с ним хоть одним словом. Я даже не знал, как его зовут. Но и этого было достаточно, чтобы слёзы навернулись на глаза, когда я узнал, что его убили.

Человека с книгой убил снайпер. Две пули, один выстрел контрольный – в голову. Убийство намеренное, жестокое, необъяснимое. Объяснимое только неведомой логикой зла. Человека с книгой убили, когда он менял колесо на своей машине. На автомобиле не было никаких букв Z. Человек с книгой был в гражданской одежде, на нём не было никаких белых повязок, которые могли бы указать на то, что он российский военный. Он выглядел как мирный житель, потому что и был им.

Это злодейство мог совершить только убогий, ограниченный и необразованный недочеловек. Идеология украинских неонацистов и зиждется на необразованности, мифах и лжи. А ненависть к книгам у них потомственная – вспомним Германию 30-х годов прошлого века и костры из неугодной для нацистского режима литературы.

Человека с книгой звали Демченко Юрий Николаевич – запомните его. Помимо книг он увлекался водным туризмом. Юрий Николаевич был мастером спорта по водному туризму и семикратным чемпионом Украины в этой дисциплине. Его убили, когда ему исполнилось 72 года.

Я написал о нём заметку, и смерть Человека с книгой нашла большой отклик у людей. Со мной даже связывались правозащитники из ООН, чтобы зафиксировать данное преступление. Более того, Человека с книгой стали уже рисовать. Питерский художник Телятников нарисовал его портрет.

Для меня Человек с книгой останется в памяти, как ещё одна трагическая достопримечательность Мариуполя. В моём воображении он уже оброс фантазиями, и в своей шапочке и очочках на фоне разрушенных домов с книгой в руке он мне видится Вергилием, проводником по аду войны.

Прощай, Человек с книгой! Надеюсь, твоя душа перенеслась в самый лучший из миров, который когда-либо попадался тебе на прочтённых страницах.

► «Человек с книгой. Мариуполь 2022 г.» худ. Антон Телятников