© Шарапов В., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Первая послевоенная весна не была похожа на прежние. Лизе казалось, что воздух наполнен нежной хрустальной свежестью, пронизан тонкими ароматами цветущих деревьев, – она дышала и никак не могла им надышаться. И было удивительно, что на старых развалинах взорванного при вражеском налете авиабомбой пятиэтажного дома неведомо каким чудом пробился слабый росток голубенькой фиалки с золотистым сердечком возле тычинок.

Лиза остановилась и залюбовалась им, как будто после долгой разлуки вдруг встретила близкую подружку. Глядя восторженными глазами на робкий цветок, девушка вдруг с горечью подумала о том, что фиалку могут затоптать. С этой минуты ей не стало покоя. Худенькая, с нескладной фигурой, она была похожа на подростка, Лиза в свои семнадцать лет сполна испытала адские муки военной поры, которые не каждому взрослому под силу выдержать. Она по себе знала, насколько хрупка человеческая жизнь: а тут всего лишь обычный цветок на ломком стебельке. Мучительно больно было даже мысленно представить, что цветок может запросто пострадать от людской черствости, и она тщательно обложила его камнями. Расставаться с первой увиденной этой весной фиалкой все равно не хотелось, но Лиза торопилась на работу.

– Я вернусь, – вслух пообещала девушка и испуганно оглянулась, чтобы кто-нибудь из случайных прохожих не подумал, что она тронулась умом, раз разговаривает с неодушевленным предметом. – «Ну и пускай», – сейчас же решила Лиза и нарочито нахмурила белесые брови, плотно поджала шелушившиеся от сухости тонкие губы, за которыми прятались слегка кривые мелкие зубы, начавшие заметно крошиться от постоянного недоедания и отсутствия витаминов. – «Ну и пускай! – капризно повторила она и сердито топнула тонкой ногой в обвислом коричневом чулке. – Мне-то что от этого?»

Лиза в последний раз бросила ласковый взгляд на фиалку и резво побежала к магазину «Продукты», где с недавних пор работала продавщицей. Громко стуча по выбитому серому асфальту твердыми каблуками тяжелых башмаков, придерживая развевающиеся полы старенького материного пиджака, она бережно держала авоську со своим скудным обедом: аккуратно завернутый в пожелтевший от времени клочок газеты «Правда» подсохший кусочек ржаного хлеба и полбутылки козьего молока, тщательно заткнутой самодельной газетной пробкой. (Молоко мать третьего дня выменяла на базаре на самосад, несколько фунтов которого у нее хранилось еще с довоенной поры.)

Продуктовый магазин располагался в старинном двухэтажном особняке на углу улиц Интернациональной и Базарной. До революции дом принадлежал купцу первой гильдии Аносову. Первый этаж обширного особняка был добротно выстроен из красного прочного кирпича, второй же был надстроен из могучих дубовых бревен. Сейчас в этом основательном строении, которое уцелело даже под ожесточенными бомбежками немецкой авиации и которое, по всему видно, простоит еще не один век, были устроены коммунальные квартиры. В них проживали рабочие и простые служащие Страны Советов.

Сам магазин занимал небольшое помещение на первом этаже, где купец когда-то держал торговую лавку. Здесь и сейчас на окнах были кованые решетки, а располагавшаяся с торца входная дверь из толстого железа выглядела громоздкой, как у бронированного сейфа. Тем не менее она открывалась с невероятной легкостью и без малейшего скрипа, поскольку петли были от души смазаны вонючим солидолом, который хозяйственная Лиза раздобыла у одного военного шофера, выменяв на шкалик водки.

– Здравствуйте, баба Мотя, – звонко поприветствовала она пожилую дворничиху, заметив ее согбенную фигуру в сером линялом халате, стоявшую у кучи собранного мусора, и быстро направилась в ее сторону, на ходу интересуясь: – Петр-то чего ваш пишет? Домой не собирается?

Женщина аккуратно высыпала содержимое совка в ржавое, изрядно погнутое ведро и оставила его там же. Держась за поясницу, с трудом разогнулась и со вздохом ответила:

– Обещает скоро приехать. А там кто его знает… – губы у нее мелко-мелко задрожали, она вдруг всхлипнула и, вытирая кончиком платка повлажневшие глаза, негромко проговорила: – Который год жду, все глазоньки выплакала…

– Теперь-то чего реветь, – насупилась Лиза, которая слез не выносила по причине того, что всего лишь за один холодный мартовский прошлогодний месяц успела наглядеться столько ужасов и человеческих страданий, что их вид вызывал у нее отвращение. – Победу дождались, радоваться надо.

– Своего вот родишь, тогда узнаешь… – женщина опять всхлипнула, но уже заметно сдержаннее, – как они, детки-то, достаются. – Она из-под белесых ресниц окинула мокрыми глазами худенькую фигурку девушки, которая стояла напротив, от неловкости пиная мосластыми коленками авоську с обедом, и неожиданно улыбнулась: – Вот вернется мой Петька, я его на тебе женю… Пойдешь аль нет?

На острых скулах девушки выступил густой румянец, видный даже сквозь смуглую загорелую кожу. Она смущенно переступила с ноги на ногу, неопределенно пожала костлявыми плечами.

– Чего ж ты зарделась-то, как маков цвет? – спросила дворничиха, с любопытством наблюдая за ее изменившимся лицом с ввалившимися в темные глазницы воспаленными от жизненных тягот большими глазами. – Аль тебе мой Петька не по нраву? У него и медаль «За отвагу» имеется, – не утерпела она, чтобы не похвастаться.

– Почему же это не по нраву, – неохотно разлепила спекшиеся губы Лиза, искоса поглядывая на будущую свекровь, как бы еще не вполне доверяя ее словам. – Видела я его фото… вполне себе симпатичный парень. Только вы шутите, баба Мотя.

– Ну, вот еще, – наигранно возмутилась повеселевшая дворничиха, – буду я шутить. С чего бы мне это… шутить. Я вполне отдаю себе отчет… о чем гуторю.

– Баба Мотя, – вдруг спохватилась Лиза и предложила: – А хотите я вас козьим молоком угощу?

– Что ты, милая, – поспешно отмахнулась женщина. – Пей сама. А то и так выглядишь как таловая тростинка, насквозь вся просвечиваешься. Мне-то особо торопиться некуда. Сейчас домой схожу, чайку попью и дальше за работу возьмусь. С самого спозаранку еще во рту маковой росинки не было. Ну, так что ты надумала по поводу моего Петьки? – все ж не утерпела женщина, чтобы еще раз не поддеть девушку, которая ей и в правду нравилась: дюже она уж характер имела доброжелательный и собой была очень душевная. – Идешь за него замуж или мне надобно другую невесту ему приглядывать?

Лиза стрельнула на нее вспыхнувшими, словно просветленными глазами, затем потупилась и негромко призналась:

– Пойду… отчего не пойти… он у вас вон какой…

Но какой у нее сын, дворничиха так и не узнала, потому что девушка не договорила, внезапно сорвалась с места и прытко побежала к дверям магазина. Она торопливо поднялась по высоким дощатым ступенькам, вынула из кармана пиджака завернутый в носовой платок ключ и принялась зубами лихорадочно развязывать тугой узел. Руки у нее от волнения крупно дрожали, она даже пару раз уронила ключ, когда пыталась отомкнуть увесистый амбарный замок.

– Ох, уж эта баба Мотя, – хрипло бормотала Лиза, – придумает такое!.. Все бы ей шутить!.. Тоже мне, сватья нашлась!.. Мне и восемнадцати нет, чтоб… замуж выходить!.. Ой, и насмешница… прямо каких поискать!.. Его еще надо дождаться!.. А потом… потом видно будет!.. Я, конечно, не против… Кто ж будет против того, чтобы замуж выйти?! Беда прямо с этой бабой Мотей!..

Дворничиха еще немного постояла, наблюдая насмешливым взглядом за суетливыми движениями девушки, затем, дождавшись, когда она наконец-то отомкнет замок и скроется в помещении магазина, протяжно вздохнула и сокрушенно покачала головой.

– Беспокойная нынче молодежь пошла, – произнесла она вполголоса, тепло улыбаясь одними глазами. – Слова им не скажи, разом вспыхнут… как будто полымем их обдаст.

Она подняла полное мусора ведро, и, согнувшись под его тяжестью на одну сторону, не спеша направилась к парадному подъезду двухэтажного особняка, где занимала одну из небольших комнат в коммунальной квартире. Оставив ведро и метлу в крошечной пристройке для хранения хозяйственного инвентаря на первом этаже, дворничиха, держась за облупленные от краски перила, поднялась к себе. На общей кухне женщина поставила на старенький керогаз свой основательно закопченный алюминиевый чайник с погнутым носиком. Сев за угловой шаткий столик, накрытый облезлой клеенкой с некогда желтыми, а теперь мутными подсолнухами, она уронила тяжелые, раздавленные многолетней работой руки на колени, и стала терпеливо дожидаться, когда он закипит.

Тем временем Лиза влетела в магазин, быстро закрыла за собой дверь, плотно прижалась к прохладному металлу спиной и потным затылком. Она чувствовала, что сегодня сердце билось у нее не как всегда, а трепыхалось испуганным воробышком, нечаянно угодившим в силки, готовое в любую секунду выпрыгнуть из ее тщедушной грудной клетки с двумя небольшими выпуклостями вместо полноценных грудей, которые бывают у настоящих женщин.

«Это ничего, – тотчас подумала она, – я еще юная и не набралась соку. Да и еда скудная. А вот выйду замуж, так и у меня груди вырастут».

Она счастливо засмеялась, порывисто откачнулась от двери и, оставив авоську с обедом на табурете, пробежала за прилавок, где в простенке между пыльными окнами был кое-как прикреплен ржавыми гвоздями небольшой осколок зеркала, недавно найденный ею в разрушенном авиабомбой частном доме. Лиза знала, что держать у себя и тем более глядеться в осколок ни в коем случае нельзя, чтобы не притянуть к себе все мыслимые и немыслимые несчастья, но поделать с собой ничего не могла, потому что молодость неумолимо предъявляла свои права, и с этим приходилось мириться.

Перед зеркалом Лиза немного погримасничала, внимательно оглядывая свое некрасивое лицо с разных ракурсов, как бы оценивая его со стороны.

– Фи! – сказала она вслух, разочарованно наморщила веснушчатый носик и показала себе кончик языка, затем быстро надула щеки. – И чего это баба Мотя во мне такого нашла, – пожала она плечами. – Разве волосы густые да волнистые, – с сомнением невнятно произнесла девушка, держа в зубах шпильки и ловко забирая свою пышную рыжую шевелюру под светлую косынку. – Ну, точно, – решила Лиза, – сама-то она седая, как лунь.

Справившись с волнением, она переоделась в старенький халат, который от бессменного ношения давно потерял свой изначальный белый цвет. Облезлый от стирки, с мутными желтыми разводами, он тем не менее выглядел довольно добротно: чистый, старательно заштопанный, с аккуратными заплатами в сильно порванных местах. Все это было делом заботливых рук хозяйственной, домашней Лизы, с особой тщательностью следившей за надлежащим видом своей рабочей одежды, чтобы не было стыдно перед покупателями.

Сегодня же, взглянув на себя в зеркало, Лиза неожиданно впервые подумала о том, что она выглядит в своем халате очень важно, как настоящий врач. Эти ее несвоевременные мысли, по всему видно, были навеяны словами бабы Моти о ее замужестве, потому что дальше Лиза подумала о том, что после свадьбы она обязательно должна выучиться на фельдшера.

Воодушевленная внезапным порывом приобрести медицинскую профессию, которая ни в какое сравнение не идет с профессией обычного продавца, Лиза в своих мыслях пошла еще дальше. Она уже видела себя под ручку с Петром, дослужившимся до звания самого главного генерала, и в окружении множества красивых ребятишек, как вдруг от приятных дум ее отвлек бодрый женский голос, мигом вернув на грешную землю.

– Лизонька, здравствуй, дорогая!

Девушка от неожиданности вздрогнула, как будто ее внезапно уличили в потаенных нехороших мыслях. Она резко обернулась и торопливой походкой подошла к прилавку. Смущаясь от неловкости, суетливым движением обмахнула хозяйственной тряпкой и без того чистый прилавок и, должно быть, не зная, чем далее себя занять, принялась с натянутой улыбкой смахивать невидимые соринки с дубовой разделочной доски. Затем несколько раз с места на место бесцельно переложила широкий нож для резки колбасы и лишь тогда несмело подняла глаза, чтобы поглядеть в лицо первой покупательнице.

Это была невысокая коренастая женщина в розовой мятой шляпке, с цветастым шелковым платком, с нарочитой небрежностью обмотанным вокруг короткой шеи. Одутловатое лицо пожилой женщины было сильно напудрено, а морщинистые, жестко поджатые губы ярко накрашены в виде алого сердечка, над выемкой которого отчетливо виднелась из-под пудры темная щеточка усиков. Темно-синее платье с рукавами «фонарик», которое, по всему видно, давно уже не надевалось, тесно облегало ее сбитую приземистую фигуру. На согнутой в локте руке, густо испятнанной коричневыми старческими родинками, женщина гордо держала плетеную из ивы небольшую корзинку. Это была жена профессора Серебрякова, домохозяйка Нина Васильевна.

– Дорогуша, – обратилась она к Лизе хриплым прокуренным голосом, внимательно оглядывая полупустые полки с товаром, – взвесьте мне, пожалуйста, двести граммов докторской колбасы, еще присовокупьте пару баночек кильки в томатном соусе, два коробка спичек и пачку соли. Думаю, этого хватит… Знаете ли, как-то трудновато сейчас с деньгами… даже профессорской семье. Лизонька, вы меня, надеюсь, понимаете, как никто другой. Кстати, папа не пишет? Как он там, на фронте?

– Папа… уже не напишет, – тихо ответила Лиза и ее расторопные до этого движения замедлились; она протяжно всхлипнула и, торопливо подтянув пальцами воротник халата к лицу, промокнула мокрые глаза. – Немного он не дожил до нашей победы…

– Прости, дорогая, я не знала. Ради бога. – Женщина с виноватым видом приложила руку к своей пышной груди. – Мои соболезнования…

По худощавому лицу Лизы пробежала похожая на улыбку судорога. Она опустила глаза, покусывая губы, завернула колбасу в серую плотную бумагу, и все так же, не поднимая глаз, подала покупательнице.

– Пожалуйста.

– Спасибо, дорогуша.

Женщина аккуратно сложила купленный товар в корзинку, вновь повесила ее на согнутую руку и медленно пошла от прилавка.

Из-под опущенных ресниц Лиза видела ее толстые ноги с деформированными шишками у больших пальцев, обутые в растоптанные сандалеты. Они еще не перешагнули порог магазина, как появилась другая пара ног. Они, по всему видно, принадлежали очень стройной и высокой молодой женщине, потому что нижняя кромка платья заканчивалась выше круглых коленей, а икры ног были узкие, плотно обтянутые тонкими ажурными чулками. Дробно стуча каблуками модных туфель, красивые ноги приблизились к прилавку.

– Девушка, – услышала Лиза приятный голос новой покупательницы и, заранее доброжелательно улыбаясь, подняла глаза. Увидев до ужаса знакомое холеное лицо, она завороженно уставилась на него немигающим испуганным взглядом, словно у нее тотчас парализовало силу воли, сделала судорожно-глотательное движение и едва слышно произнесла:

– Оберауфсехерин…

Разомлевшая дворничиха сидела за столом и попивала чай, бережно держа блюдце на растопыренных пальцах. Ее очерствелые от повседневной работы кончики пальцев совсем не чувствовали крутой кипяток, которым она привычно заваривала обыкновенный иван-чай из-за отсутствия настоящей заварки. Доставшееся от покойной матери блюдце с золотистой каемкой было настолько древнее, что его испещренная темными трещинами поверхность была похожа на ажурную паутину. Баба Мотя очень дорожила блюдцем как памятью о погибшей под авианалетом матери и относилась к блюдцу с почтением, словно к одушевленному предмету, и даже не раз ловила себя на том, что мысленно с ним разговаривает.

– Полундра! – вдруг раздался за спиной женщины громкий мужской голос и резко оборвался, потому что его носитель тотчас принялся надрывно кашлять, с жутким свистящим хрипом выпуская воздух из простреленных легких.

Это выполз из своего тесного, провонявшего мочой и потом кубрика, сосед бабы Моти, безногий инвалид Вася – морская душа, привычно страдавший от сильного похмелья. Прислонившись широкой спиной в грязной тельняшке к дверному косяку, он вздрагивал своим обрубком мускулистого тела, неистово мотал головой, размахивал седым, мокрым от пота длинным чубом, страшно скрипел зубами до крошева во рту. Немного поутихнув, бывший матрос с катера «Неустрашимый» вытер подолом тельняшки окровавленные губы и безмятежно улыбнулся, заметив сидевшую за столом пожилую соседку.

Ловко опираясь на костяшки крепко сжатых в кулаки пальцев, он проворными движениями, схожими с движениями орангутангов, приблизился к женщине. Снизу заглядывая в ее глаза, умоляющим голосом, в котором угадывалась невыносимая скорбь, жалость ко всей своей испоганенной войной жизни, беспросветная мука, ждущая его еще впереди, попросил:

– Баба Мотя, дай выпить. Я же знаю, что у тебя есть. Знаю, что сейчас скажешь, что ты ее блюдешь для настойки. Не дай подохнуть… боевому краснофлотцу. А я тебе потом отработаю… Я же сапожник, каких поискать.

– Василий, – болезненно морщась, по-доброму, с душевной теплотой в голосе ответила сердобольная женщина, – бросай ты пить. Как сына прошу… Ты же молодой еще… У тебя вся жизнь…

– Не надо, баба Мотя, – скривил он исхудавшее лицо со впалыми давно небритыми щеками и вдруг горько заплакал, как маленький, выдувая изо рта слюнявые пузыри, размазывая ладонью с отсутствующим мизинцем по лицу обильные слезы, – ничего не говори. Нет у меня теперь жизни… Нет! – громко выкрикнул он и со всей силы ударил по полу кулаком. – Кончилась моя жизнь, на фронте она осталась. А теперь я только существую… как старый никому не нужный лапоть.

– Василий, не надо так убиваться, – принялась привычно успокаивать расквасившегося фронтовика женщина, поглаживая свободной рукой по его мослаковатому плечу, украшенному синей наколкой морского флага и якоря, – не надо отчаиваться. У Лизки вон отца вообще убили…

– Да лучше бы меня убили, чем жить… самоваром! – воскликнул несчастный Василий. – Все равно горевать по мне некому. Брат с отцом погибли, мать фашисты повесили за связь с партизанами, сеструху изнасиловали, а потом тоже застрелили. Один я остался! Один как перст!

В этот не самый подходящий момент внезапно и донесся снизу, где находилось помещение магазина, истошный пронзительный визг, полный ужаса и отчаяния.

Такого звука не выдержал даже много чего повидавший фронтовик Вася – морская душа; он поспешно зажал уши ладонями и истово замотал головой, вновь заскрипев желтыми здоровыми зубами, которых еще не успели коснуться кариес и авитаминозное разрушение.

– Что такое? – заполошно вскричала баба Мотя, от неожиданности выронив из ослабевших пальцев драгоценное для души блюдце. – Никак Лизка кричит?!

Дворничиха умом понимала, что надо было бы незамедлительно спуститься вниз, посмотреть, что там происходит, но ноги вдруг отказались подчиняться. Она только и смогла, что молча наблюдать ошалелыми от страха глазами, как, кувыркаясь в воздухе, расплескивая по сторонам чай, будто в замедленной съемке, падало блюдце. Оно без единого звука ударилось о пол и все так же, не издав ни малейшего шума, разлетелось на множество острых осколков.

И только тут в груди у дворничихи чувствительно екнуло сердце, которое как будто все это время не работало, и женщина вдруг ощутила в ногах достаточную силу, чтобы проворно вскочить с табурета. Она ловко, совсем не ожидая от себя подобной прыти, перепрыгнула через сидевшего на полу в скрюченной позе Василия и побежала вниз, держась за поручень.

Вбежав с улицы в магазин, баба Мотя застыла в дверях, даже не переступив порога. Вытаращенными от ужаса глазами она разом охватила залитое кровью помещение, ноги ослабли. Содрогаясь от увиденного, женщина вцепилась в дверную ручку, чтобы не упасть.

Со своего места баба Мотя объемно, словно в фокусе, видела лежавшую за прилавком в луже крови Лизу. У девушки было настолько сильно разбито лицо, что ее невозможно было узнать, а выбившиеся из-под платка пышные волосы, окровавленными косматыми охвостьями были разбросаны по полу вокруг алой от крови головы. Перед самой смертью Лиза, очевидно в предсмертных муках, крепко царапала пол, потому что под сломанными ногтями вытянутых рук сохранилась краска. Полы рабочего халата при падении юной продавщицы завернулись, бесстыдно выставив на обозрение ее тонкие лодыжки с синими прожилками вен. Но страшнее всего было видеть в ее еще не сформировавшейся груди воткнутый по самую рукоятку широкий кухонный нож.

Посреди зала, неловко подвернув под себя правую руку, навалившись боком на опрокинутую кошелку с товаром, лежала знакомая покупательница, жена профессора Серебрякова. Она, по всему видно, была забита разделочной доской, потому что окровавленная доска валялась неподалеку от разбитой головы, а левый выбитый глаз висел на белой лицевой мышце возле оторванного уха.

И над всей этой ужасной кровавой картиной, как маятник метронома, медленно раскачивалась под потолком на длинном проводе засиженная мухами пыльная слабая двенадцативольтная лампочка.

Лицо бабы Моти в короткий миг сделалось бледным как мел, и она трясущимися синими, словно у утопленника губами дико заголосила:

– Убили-или-и! Людей добрых убили-или-и!

– Илюша! Илюша-а! – сквозь непрерывный шорох дождя за окном вдруг коснулся чуткого слуха Журавлева ласковый материнский голос, как будто она звала его из далекого детства. Приятный, с придыханием родной голос мягко обволакивал сонное сознание, хотелось слушать его бесконечно, вместо того чтобы проснуться. Илья противился этому изо всех сил: перекатывал потную голову по подушке, комкал пальцами байковое одеяло, шевелил ступнями больших ног и вслух бормотал:

– Не сейчас, мам, не сейчас…

Но вдруг в какой-то момент он осознал, что матери неоткуда взяться в его сне, связанном с фронтовыми событиями, и мигом проснулся, неестественно широко распахнув потемневшие глаза, в которых застыл холодный испуг за жизнь близкого человека. Шумно дыша, вздымая взмокшую грудь под одеялом, Журавлев некоторое время тупо смотрел в беленый потолок, где шевелилась тень от занавески, слегка раскачиваемой ветром, залетавшим в открытую форточку.

– Илюша! Илюша-а! – вновь донесся из-за двери негромкий голос его хозяйки Серафимы Никаноровны, у которой он уже два месяца снимал комнату. Затем с той стороны раздался деликатный стук костяшкой согнутого указательного пальца. – С тобой все в порядке?

Журавлев догадался, что он опять во сне кричал, и неприятное чувство незримой когтистой лапой царапнуло его и без того неспокойное сердце; он болезненно поморщился, сиплым спросонок голосом отозвался:

– Все хорошо. Не беспокойтесь.

Серафима Никаноровна еще какое-то время постояла за дверью, искренне переживая за здоровье постояльца, и, тихо шаркая по полу тапками, вернулась в свою комнату.

Этот страшный по своему значению сон настойчиво преследует Илью вот уже на протяжении года. Особенно он мучает парня в те дни, когда наступают затяжные дожди. Ему снится все время одно и то же: как будто Илья в одиночку уходит за линию фронта, чтобы раздобыть важного «языка».

В кромешной тьме, под проливным дождем, по раскисшему бездорожью ему приходится то брести по колено, то ползти по грудь в грязи, ориентируясь на незнакомой местности при всполохах синих молний, на секунду отмечая для себя запоминающийся предмет, до которого надлежит добраться, потом выискивать следующий ориентир. И таким способом Илья, в конце концов, упорно добирается до нужного места, коим является кишащая фашистами землянка в лесу. По непонятному стечению обстоятельств в ней как раз и находится самый главный гитлеровец, которого необходимо взять в качестве важного «языка» и доставить в расположение своих войск.

Журавлев с диким криком: «Смерть фашистским оккупантам!» врывается в землянку, расстреливает почти всю охрану, но в последний момент у него заканчиваются патроны в ППШ и его берут в плен. Немцы, донельзя злые на русского разведчика за то, что он убил много их товарищей, посовещавшись, решают его казнить мучительным способом: распять на стене землянки, как в свое время распяли Иисуса Христа.

Настоящий патриот своей Советской Родины гвардии лейтенант Илья Журавлев мужественно, без единого стона, вытерпел невыносимую боль, когда враги строительными гвоздями прибивали руки, затем ноги к бревнам, но не смог стойко выдержать, когда шомполом от винтовки проткнули его горячее сердце. В этом месте он всегда громко стонал, звучно скрежетал зубами, а один раз даже сильно прикусил себе кончик языка…

Ходики на стене показывали раннее утро. Илья мог еще немного поспать до службы, но побоялся, что, заснув, вновь разбудит своими заполошными криками тихую и добрую старушку.

Зевая и потягиваясь, чувствуя во всем теле болезненную ломоту, будто над ним и вправду всю ночь измывались фашисты, он осторожно опустил мускулистые ноги на теплый половичок. Сидя на кровати в семейных черных трусах и светлой майке-алкоголичке, он с минуту с наслаждением шевелил вспотевшими пальцами своих широких ступней, затем взял с прикроватной тумбы папиросы, коробок спичек и, стараясь не скрипеть рассохшимися половицами, на цыпочках подошел к окну. Распахнув настежь оконную створку, Илья с нетерпеливым желанием закурил, затем облокотился на подоконник. Прислушиваясь к стуку дождя по жестяному карнизу, он в очередной раз принялся усиленно размышлять о значении увиденного им кошмарного сна, зная по опыту, что в жизни все должно иметь свое объяснение. Но так конкретно ни к чему и не придя, он своим мужицким простым разумением решил, что такие сны ни к чему хорошему, по определению, привести не могут, и надо быть готовым к любым жизненным катаклизмам…

Дождь понемногу утих, лишь с тополиных листьев продолжали время от времени срываться тяжелые капли. Свежий воздух немного остудил взмокшую от пота голову Ильи, он щелчком отправил окурок далеко за окно и стал собираться на службу. Облачившись в новенькую милицейскую форму, Журавлев вышел из комнаты. Когда он проходил в коридоре мимо старенького трюмо, все же не утерпел, чтобы мимоходом не взглянуть на себя в зеркало: оттуда на него смотрел щеголеватый высокий парень в звании лейтенанта и в фуражке василькового цвета с краповым околышем, ловко перетянутый портупеей с кобурой на правом боку. Илья хоть и носил на фронте четыре года военную форму, к своей новой должности оперативного сотрудника отдела по борьбе с бандитизмом Тамбовского УНКВД еще не совсем привык и чувствовал себя немного неловко.

– Илюша, – окликнула его в приоткрытую дверь Серафима Никаноровна, которая, оказывается, не спала, переживая за своего постояльца, что он на весь день уходит голодный, а то часто бывает и на несколько суток, – ты бы хоть чаю попил!

– На работе поем, – отозвался Илья, благодарный за проявленную заботу старушке, потерявшей на фронте единственного сына, и уточнил: – В столовой!

Он коротким жестом приложил ребро ладони вертикально к носу, чтобы сориентировать кокарду на фуражке строго посредине, важно вышел из квартиры. Очутившись на лестничной площадке, Илья без посторонних глаз мигом преобразился, по-мальчишечьи ловко съехав на ягодицах по перилам. А когда вышел из подъезда, он опять выглядел солидно, как и подобает сотруднику столь серьезного учреждения.

Миновав уверенными шагами заросший сиренью и черемухой тесный двор, Илья вскоре оказался на пустынной улице с мокрым от дождя выщербленным асфальтом. В многочисленных мелких лужах отражались плывущие в небе облака, набегавший изредка легкий ветерок гнал мелкую рябь. И хоть торопиться было некуда, Илья шагал размашисто быстро, с интересом поглядывая по сторонам, как будто впервые находился в столь ранний час на улице после обильного дождя. Стайка воробьев, звонко чирикая, дружно перелетала с места на место по мере того, как он к ним приближался.

Внезапно брызнувшие из-за действующей церкви архистратига Михаила Архангела розовые солнечные лучи осветили вдалеке нежную фиолетовую дымку, на фоне которой вспыхнула необычайно яркая радуга, играя всеми насыщенными цветами, словно переливаясь.

Журавлеву пора было сворачивать в проулок, где находилось Управление. Однако пропустить столь красочное явление природы он не смог по своей любознательной натуре, на минуту приостановился полюбоваться. Воздух нагревался, и радуга стала понемногу исчезать, опадая вниз мириадами невидимых дождевых капель.

«Надо же! – сокрушенно мотнул головой Илья, с неподдельным удивлением наблюдая за необыкновенной картиной, и его по-юношески алые губы тронула довольная улыбка. – Вот и не верь после такого во всемогущего Бога».

Только он так подумал, как прямо на его глазах произошло новое явление, которое в один момент перечеркнуло только что виденное им чудо: чугунная решетка, закрывавшая узкое и продолговатое, похожее на бойницу окно церковного придела, внезапно отодвинулась в сторону, и оттуда высунулась голова с нахлобученной по самые уши серой кепкой. На лице человека борода отсутствовала напрочь, как не должно быть у людей, проповедующих религиозный культ, впрочем, никакие попы не имели привычки лазить к себе в церкви через окна, и по всему выходило, что это был самый настоящий вор.

Чтобы не спугнуть парня, Илья стремительно прижался к стене дома, возле которого находился, и не зря, потому что тотчас раздался негромкий свист, очень похожий на тот, которые издают иволги в лесу: «Фтиу-лиу!» Через секунду из кустов акации напротив появился другой человек, быстро огляделся по сторонам и проворно подскочил к окну. Воры о чем-то вполголоса переговорили, и тот, который находился внутри церкви, втянул голову внутрь, будто черепаха в свой панцирь.

Вскоре в узком отверстии между решеткой и стеной показался объемистый узел, ослепительно блестевший на солнце. Илья хоть и находился на порядочном расстоянии, без труда определил, что это расшитое золотыми нитками поповское одеяние, в котором они обычно проводят религиозные обряды. Узел, по всему видно, набитый церковной утварью, не пролезал, и находившийся снаружи парень принялся изо всей силы тянуть его на себя, упираясь подошвой кирзового сапога в кирпичную кладку. Другой, должно быть, изнутри помогал, выталкивая узел двумя руками. В какой-то момент материя, зацепившись за торчащий из стены металлический крюк, порвалась, и на землю с тонким пронзительным звоном посыпались золотые вещи. Они сияли нежным медовым светом в лучах солнца, полыхавшего в полнеба желтым огнем выглянувшего из-за высокого, с православным крестом золоченого купола церкви.

– Ну что за бл… во, – неосторожно выругался вор на улице. – Век воли не видать!

Он торопливо присел на корточки и принялся проворно подбирать золотую утварь опять в узел.

– Винт, чичас подмогу, – обнадежил его второй вор хриплым, сдавленным голосом, протискиваясь сквозь тесную щель. С превеликим трудом ему удалось выбраться наружу по пояс, и тут он неожиданно застрял, очевидно, зацепившись штаниной за что-то внутри. Несколько раз напрасно подергав ногой, он взвыл от безнадежности: – Курва! Падла!

«Пора», – решил Илья, поспешно выхватил из кобуры пистолет и с оглушающим криком: «Ни с места! Уголовный розыск!» – побежал в их сторону. Он бухал в асфальт каблуками сапог так, что стоявшая до этого робкая тишина как будто взорвалась раскатистым эхом, многократно отражаясь от серых стен четырехэтажных домов, а густо усеявшие колокольню голуби с испуганным шумом сорвались с насиженных мест, поднялись очень высоко в небо и стали кружить там сизой тучкой, боясь возвращаться.

Воры, по всему видно, уже решившие, что у них и сегодня удачно «выгорело» с кражей из очередной церкви, от неожиданности растерялись. Продолжая все так же сидеть на корточках, парень вскинул голову в небрежно сдвинутой по-блатному на бок кепке, ошалело выпучил глаза при виде приближающегося к ним милиционера, устрашающе размахивающего пистолетом. Очевидно, не имея сил расстаться с наворованными золотыми предметами, он какое-то время неподвижно сидел, как будто находился в прострации, а потом вдруг с лихорадочной поспешностью схватил золотой кубок для причастия и, низко пригибаясь, заранее петляя, чтобы не угодить под пулю, резво побежал к спасительным кустам акации.

– Стой, гад! – закричал Илья, сильно переживая, что преступник скроется. – Кому говорю, стой, стрелять буду!

Он остановился сам, широко расставил ноги; держа двумя руками пистолет, жмуря правый глаз, долго целился, потом предплечьем вытер заливавшие потом глаза и вновь повел стволом, стараясь взять на мушку чуть повыше мелькавших подошв сапог, подбитых металлическими набойками, как у немецких солдат. Мягким нажатием пальца Илья аккуратно спустил курок, сухо треснул выстрел: парень сделал по инерции несколько заплетающихся быстрых шагов и упал в траву. Затем вскочил и, подволакивая раненую ногу, торопливо пошел вглубь кустов, держась за ветки.

«В ногу попал, – мелькнула обнадеживающая мысль, и Журавлев наддал ходу. – Теперь ты точно никуда не уйдешь».

Пробегая мимо застрявшего в решетке другого вора, который лихорадочно извивался большим червяком, стараясь выбраться из западни, Илья на ходу с силой ударил его рукояткой пистолета по голове, на время прекратив его дальнейшие напрасные телодвижения. Парень сразу как-то обмяк, горестно поникнув головой, безвольно свесил руки вдоль церковной стены.

– Никуда не уходи, – мимоходом предупредил Илья. – Я скоро вернусь.

Он с ходу ворвался в кусты; то и дело, отслоняя от лица ветки, оступаясь в невидимые в траве неглубокие ямки, быстро пошел вперед, настороженно прислушиваясь к посторонним шорохам. В листве звонко пели птицы, с мокрых листьев стекали остатки дождевой воды, попадали за шиворот. Внезапно Илья услышал, как под ногами преступника хрустнула ветка, и тотчас замер на месте. Привыкший интуитивно, как разведчик, отмечать все, что происходит вокруг, он явственно почувствовал, что за ним наблюдают чужие враждебные глаза, даже услышал тяжелое дыхание врага и напрягся.

Человек, по всему видно, тоже догадался, что его обнаружили. Понимая, что с раненой ногой ему скрыться не удастся, он вынул из-за голенища сапога, в котором хлюпала горячая кровь, острую бандитскую финку с наборной плексигласовой ручкой. Крепко зажав ее в руке, с силой оттолкнулся здоровой ногой от низенького пня, чтобы придать своему плюгавенькому телу наибольшую скорость и мощь, стремительным рывком кинулся на милиционера.

– Замочу суку! – злобно выкрикнул он, стараясь поразить Илью в грудь, тяжело вздымавшуюся от быстрого бега. – На перо насажу легавого!

Ловко выбив у него острозаточенную финку, Журавлев сбоку подошвой сапога безжалостно ударил парня по раненой ноге в то место, где находилось отверстие от пули, откуда продолжала фонтанчиком бить алая кровь. Бандит как подкошенный упал на бок; озлобленно скаля от боли черные от чифиря зубы, схватился за ногу и принялся кататься по мокрой траве.

– Поднимайся! – сурово распорядился Илья и рывком приподнял его за шиворот пропитавшегося дождевой водой старенького пиджака. – На шконке еще успеешь належаться! Пошел, гад!

Не обращая внимания на раненую ногу преступника, причинявшую ему нестерпимую боль, Журавлев бесцеремонно поволок парня на открытую местность. К этому времени очнулся и второй вор. Пользуясь тем, что милиционер все еще отсутствует, он попытался по-быстрому освободиться и сбежать. Располосовав вдоль штанину и до крови расцарапав штырем бедро, парень кое-как смог выбраться наружу, но подвела профессиональная жадность. Не отрывая алчно вспыхнувших глаз от разбросанных сокровищ, вор стал на колени и принялся с лихорадочной поспешностью хватать и запихивать церковную утварь за пазуху. В очередной раз схватив золотой крест с толстой цепью, он вдруг почувствовал что на его кисть с синими наколками тяжело наступил каблук кирзового сапога. Вздрогнув от неожиданности, морщась от острой боли, парень медленно поднял глаза.

– Выкладывай назад, – потребовал суровым голосом Илья и, чтобы придать своим словам более весомое содержание, надавил каблуком сильнее.

– Ага, – торопливо кивнул бандит, и судорожным движением свободной руки вытянул подол рубашки из брюк, со звоном высыпав содержимое на асфальт.

– А теперь ремень вынимай, – вновь потребовал Илья.

– Чиво-о? – по-блатному растягивая слова, спросил бандит, затравленно бегая глазами по сторонам, все же стараясь казаться независимым.

– Ремень вынимай, – повторил Журавлев и, приставив холодный ствол пистолета недогадливому парню к затылку, убрал ногу с его руки, на которой поверх наколотой в лагере надписи «она фартовая» отчетливо отпечатался грязный ребристый след от каблука.

Испуганно поглядывая на милиционера, парень быстро вытянул из брюк кожаный ремень, протянул Илье.

– Пользуйтесь на доброе здоровье, – произнес он прыгающими от волнения губами, найдя в себе силы пошутить. – Мне для родной милиции ничего не жалко…

– Не юродствуй, – оборвал его Илья, грозно сдвинул брови и носком сапога небрежно подвинул ему порванный, испачканный в грязи вышитый золотыми нитками стихарь. – А теперь бери поповский макинтош и собирай в него все, что вы тут с подельником успели вынести. Да не вздумай сбежать. Человек я нервный после войны, застрелю и не охну. Уяснил мою мысль?

– Угу, – парень испуганно боднул головой воздух, без промедления принялся складывать в церковный стихарь золотую утварь.

Илья тем временем перевязал ремнем ногу раненому бандиту, чтобы он не истек кровью.

– Поднимайся, – приказал Журавлев парню, потом перевел грозный взгляд на его приятеля, который проворно собрал вещи в тугой узел, и теперь с безучастным видом сидел прямо на асфальте, облокотившись на колени, равнодушно наблюдая за действиями милиционера. – Ты тоже поднимайся, – приказал ему Илья. – Поведешь своего подельника, а то ему с простреленной ногой трудно самому ходить. Будешь ему вместо сестры милосердия, – беззлобно хохотнул он, зная, как к подобным вещам относятся бывалые уголовники.

Здоровый бандит с видимой неохотой стал подниматься, но подстегнутый грозным окриком милиционера, поспешно вскочил, затем помог подняться своему приятелю, с отвращением перекинул его руку через свое плечо.

Журавлев закинул увесистый узел себе за спину, повел стволом пистолета в сторону Управления НКВД и сказал уже без всякого шутливого настроя:

– Давайте ворюги, топайте. Да не вздумайте по дороге какой-нибудь финт выкинуть, обоих пристрелю.

Подельники в обнимку медленно двинулись вдоль улицы. Один из них неловко волочил ногу в окровавленном сапоге, второй обнимал его одной рукой за талию, а другой поддерживал собственные брюки, которые без ремня постоянно сползали. Конвоирующий бандитов милиционер время от времени подгонял их ободряющими окриками:

– Не рас-слаб-ля-ем-ся! Шире ша-аг!

В какой-то момент Илья даже хотел придать им дополнительной скорости, поддать под зад коленом, да постеснялся немногочисленных прохожих, которые стали потихоньку заполнять безлюдную до этого улицу. Проявляя свойственное всем людям нездоровое любопытство, они невольно останавливались и с нескрываемым интересом долго провожали взглядами необычного вида группу из трех человек.

А одна согбенная ветхая старушка с клюкой, едва бредущая навстречу, – очевидно направлявшаяся к утренней службе в только что обворованную церковь, – даже приличия ради не стала уступать мошенникам дорогу, а встала на пути их прямо посреди улицы и, глядя злыми глазами на парней, с негодованием пробурчала:

– Ничего святого в нелюдях не осталось. Ишь, дьяволы, церковь принялись грабить.

Она пожевала ввалившимся беззубым ртом, собирая во рту побольше слюны, и смачно плюнула им в след. Но и этого оскорбленной в своих религиозных чувствах старухе показалось недостаточно. Она неожиданно по-молодому проворно догнала бандитов и со всей своей старческой мощи огрела ближайшего к себе парня, который и без того был наказан ранением в ногу, отполированной ладонями клюкой по спине.

– Чтоб вам сгореть в аду, паразитам! – выкрикнула старуха и отправилась дальше, донельзя умиротворенная своими праведными делами во имя Господне.

Посмеиваясь про себя над ее неожиданным поступком, всецело его одобряя, Илья до самого Управления находился в веселом настроении. Он даже не расстроился, когда дежуривший в тот день сержант Соколов, увидев его с узлом за спиной, от души расхохотался. А вот непосредственный начальник Ильи Журавлева, старший оперуполномоченный отдела по борьбе с бандитизмом Клим Орлов, его несказанно удивил.

Как раз в это время он возвращался в отдел от генерал-майора и на минуту заглянул в дежурную часть, чтобы прихватить сводки о совершенных за ночь преступлениях. При виде матерых уголовников, которых уже с полгода разыскивали ребята из пятого отдела за неоднократные кражи из церквей области, Орлов слегка был обескуражен тем, что его новый сотрудник, еще не совсем освоившийся в сыскном деле, сумел в одиночку задержать опытных воров.

– Винт, – с напускной радостью вскричал Орлов, неожиданно встретив своего старого знакомого вора-домушника, – какими судьбами тебя в наше ведомство занесло?!

– Да вот мимо церкви проходил, начальник, – подобострастно залепетал Винт и, несмотря на невыносимо ноющую рану в ноге, невольно расплылся в улыбке от того, что уважаемый в криминальных структурах Орлов его сразу узнал, – а тут ваш легав… сотрудник вдруг появился и меня за компанию прихватил. Да еще пальнул в меня… в законопослушного гражданина. Теперь вот испытываю неоправданные муки, – он страдальчески сморщился и указал на кровоточащую дырку в голенище сапога.

– Ты мне тут Лазаря не пой, – грубо осадил его Орлов. – Таких корешей, как вы со своим подельником, я за версту чувствую. Соколов, распорядись, чтобы их в пятый отдел доставили, у следователя Муховцева на них о-очень острый зуб имеется. Я бы сказал, прямо клык.

– Прощевай, начальник, – жалостливым голосом пробормотал Винт, вероятно надеясь на снисхождение, когда его с дружком повели по коридору два милиционера из конвойной роты.

– Скатертью дорога! – с усмешкой ответил Орлов и вновь язвительно хохотнул: – Пиши покаянные письма, Винт!

Проводив веселыми глазами «спалившихся» воров, Клим перевел свой посерьезневший взгляд на Илью. Он долгим внимательным взглядом в упор рассматривал Журавлева, и по его озабоченному задумчивому лицу было понятно, что в голове у Орлова происходит мучительный мыслительный процесс и он никак не может прийти к однозначному ответу.

Наконец, Клим энергично мотнул породистой головой, как видно, напрочь отгоняя всякие сомнения, по-отечески приобнял Илью и обратился к нему уже вполне спокойным, уверенным голосом, сказав как о твердом решенном:

– Пошли в отдел, дело у меня до тебя очень важное имеется.

Это было сказано таким тоном, что Журавлев сразу понял, что разговор действительно предстоит очень серьезный, и невольно подобрался не только внешне, но и внутренне. С беспокойством искоса поглядывая на Клима, лицо которого, и без того мужественное, стало выглядеть совсем монументальным, как у памятника Ленину на центральной площади, Илья направился с ним в отдел, чувствуя его подрагивающую от волнения руку на своем плече.

В крошечном помещении держался устойчивый запах лежалых бумаг и пыли, а еще стоял едва уловимый, с острой перчинкой аромат мужского одеколона, которым пользовались все сотрудники после бритья. Сейчас здесь никого не было, и они удобно расположились на продавленном диване, кожа которого сильно полопалась и вытерлась от старости.

– Илья, – чуть помедлив, начал негромко, с душевной теплотой в голосе говорить Орлов, не убирая свою руку с его плеча, – из МУРа, от Копылова, ты его знаешь по прошлой совместной работе по ликвидации у нас банды Филина, пришла телефонограмма в срочном порядке откомандировать в их распоряжение из нашего отдела одного человека для особо ответственного задания. Мы с генералом обсудили несколько кандидатур и остановились было на Василии Федорове, который с людьми сходится легко… да и в халатном отношении к работе ни разу не был замечен. Но сегодня, честно говоря, ты меня сильно удивил, что сумел один взять этих двух отморозков. Поэтому буду ходатайствовать перед генералом, чтобы в Москву отправить тебя.

Так что иди домой и готовься отбыть вечерним поездом в столицу нашей Родины. Переоденься в военную форму, в которой ты вернулся с фронта. Награды оставь у меня в сейфе… Через час-полтора можешь получить командировочное удостоверение и командировочные деньги… Проявишь себя, может, даже случиться, что в МУРе и останешься. Дослужишься до генерала, ты уж про меня не забудь, пригласи к себе замом, – пошутил Орлов, но как-то невесело, видно, и на самом деле задание предстояло сложное и очень секретное, если даже он не знал конкретно, в чем оно будет заключаться. Клим от души хлопнул Илью по спине своей крепкой ладонью, с напускной бодростью воскликнул: – Бог не выдаст, свинья не съест! Удачи тебе, Илюха!

Вот этим предложением Журавлева и удивил его начальник, почитай, побольше, чем выжившая из ума старуха, ударившая бандита клюкой по спине.

Москва поразила Журавлева невероятным скоплением людей, постоянным, ни на минуту не затихающим ровным гулом, похожим на шум набегавших волн морского прибоя, различными по высоте звуками автомобильных клаксонов, частыми звонками стареньких трамваев, с дробным грохотом бегущих по своим железным путям. Во время четырехгодичного пребывания на фронте Илья, конечно, успел повидать большое количество всякого народа и много военной техники, но такого, чтобы столько людей на постоянной основе проживали в огромном городе, видеть ему еще не доводилось.

Журавлев вышел на перрон Павелецкого вокзала, поставил возле ног обтерханный фанерный чемодан с личными вещами и принялся растерянно озираться. Думать о том, что вдруг самостоятельно придется добираться до улицы Петровка, 38, где находился легендарный МУР, на метро, для него было непривычно страшно: если уж на просторе творится подобное столпотворение, то сколько же тогда народу находится в тесноте под землей. Выйдешь по своему деревенскому легкомыслию не на той станции и будешь плутать там до китайской пасхи, как бездомная побирушка.

Илья невесело усмехнулся своим пораженческим мыслям, тяжко вздохнул и, нервным движением вынув из кармана галифе пачку «Беломора», закурил. Руки от волнения потели и позорно дрожали, как у юной барышни. Приглядываясь к проходившим мимо прохожим, выискивая глазами в толпе знакомое лицо никогда не унывающего оперативника из МУРа старшего лейтенанта Леонтия Семенова, с которым не далее как два месяца назад они совместно с другими оперативниками из отдела по борьбе с бандитизмом брали жестокую банду Филина, Журавлев все же не упустил возможности доставить себе удовольствие пускать дым замысловатыми колечками, чтобы успокоить слегка расшалившиеся нервы.

– Дядь, дай денежку, – неожиданно сбоку заканючил детский жалобный голосок. – Хлебушка купить… Третий день не ем… Голодный, аж живот подвело.

Илья повернул голову, и увидел маленького оборванца, одетого в пиджак огромного размера, доходивший ему до колен, из рваных носков тряпочных ботинок торчали грязные пальцы ног. Для достоверности своих слов мальчишка придерживал одной рукой сползавшие с живота штанишки, а другую руку протягивал ему замызганной ладошкой вверх. Из-под державшегося на честном слове облезлого козырька довольно великой для его возраста кепки на Илью умоляюще смотрели синие, как небо, глаза.

– Дядь, ну дай же, – потребовал малец румяными губами, видя, что прибывший пассажир пока еще никак не возьмет в толк, как ему поступить. – Не жадничай.

Журавлев полез в карман, где он в порожнем кисете хранил мелочь, но в это самое время неожиданно объявился Леонтий Семенов, привычно одетый в гражданскую одежду – рубаху-вышиванку, поношенный пиджак и брюки в коричневую диагоналевую полоску, – и цепко перехватил его руку.

– Остынь, дружище, – сказал он. – Не пори горячку. Здесь этой шантрапы водится видимо-невидимо. И все они на побегушках у воров, одни отвлекают беспечных пассажиров, а другие в этот момент крадут их вещи, а то и что поценнее.

Илья быстро оглянулся: чемодан стоял на прежнем месте, и не похоже было, что его хотели украсть, а вот мальчишка-оборванец испарился, словно его здесь и не было.

– А я поверил, – немного смущенно, оттого что его, сотрудника уголовного розыска, чуть не обвели вокруг пальца, улыбнулся он. – Вот проказники.

Они крепко пожали руки, с интересом оглядывая друг друга, как будто давно не виделись, хотя пролетело всего лишь два быстротечных месяца.

– Давай обнимемся, что ли, – сказал Леонтий, – чего мы как не родные?

Они порывисто, горячо обнялись, дружески похлопывая один другого по вспотевшей спине: солнце нещадно припекало, а в затишке, где не ощущалось ни малейшего дуновения, еще и парило от нагретых стен высотных домов.

– А я уже переживать стал, что мне придется самостоятельно добираться до Петровки, – признался Илья, видя, что его приезду искренне рады и не потому, что он прибыл для особого задания, а просто по нему действительно соскучились. – Не привычный я к таким огромным городам, теряюсь.

– Ну, это ты напрасно переживал, – ответил с улыбкой Леонтий. – Вот он я, на месте. – Он крепко стукнул грубым ботинком в асфальт, тем самым как бы подтверждая истинность сказанных им слов. – Да и сам добрался бы в случае чего… не заплутал бы. Ориентироваться в метро очень удобно. Пошли, чего соловья баснями кормить.

Семенов ловко подхватил его легковесный чемодан с кое-каким бельишком и уверенно зашагал в сторону припаркованных неподалеку легковых автомобилей. Стараясь от него не отставать, Илья заторопился следом, с непривычки то и дело скромно уступая дорогу многочисленным жителям и гостям столицы, которые не обращали внимания на окружающих, с непроницаемыми лицами спешили по своим делам.

Такое поведение тамбовского гостя не осталось незамеченным востроглазым оперативником из МУРа.

– Журавлев, – весело окликнул Леонтий, на ходу обернувшись, и сверкнул на него лихими глазами, – шире шаг!

Илья смущенно улыбнулся, но скорость послушно прибавил. Он хоть и неумело лавировал среди живой людской массы, но быстро нагнал еще не успевшего далеко отойти приятеля.

– Другое дело, – одобрительно заметил Семенов и со свойственным ему неуемным характером вновь не преминул беззлобно пошутить: – Теперь я за тебя могу быть спокоен. Теперь ты в Москве точно не потеряешься. Даже ни в коем случае…

Они встретились глазами и от души расхохотались.

– Умеешь ты успокоить, – отсмеявшись, проговорил Илья, сокрушенно качая головой, продолжая время от времени прыскать в кулак. – Прям как Богородица утешительница.

За разговорами он не заметил, как они подошли к большой черной машине, выглядевшей очень солидно, совсем как правительственный лимузин. Хромированные части ярко блестели, пуская в глаза прохожих ослепительные солнечные зайчики.

Сидевший за рулем молодой водитель в форме сотрудника НКВД, в звании младшего лейтенанта, при виде Ильи проворно выбрался из салона. Четко отдав честь, он услужливо распахнул перед ним заднюю дверь, как будто лейтенант Журавлев имел звание не ниже генерала или, в крайнем случае, был важным человеком.

– Видел, как тебя встречают? – с таинственным видом поинтересовался Семенов, тая в уголках губ довольную улыбку, со стороны наблюдая за ошеломленным Ильей; затем наклонился и быстро проговорил ему в ухо, но так, чтобы водитель не слышал: – По возвращении не то еще будет. Привыкай. Но об этом молчок. – Он приложил палец к губам: – Тс-с!

Семенов, как видно, что-то знал о предстоящей операции, но говорить прежде времени не хотел или не имел права, и Илья не стал расспрашивать, лишь покосился в его сторону и молча полез в роскошный салон генеральской «Эмки».

Удобно устроившись на кожаном сиденье, он с интересом глянул в окно, потом быстро придвинулся к севшему рядом Леонтию, наклонился к нему и приглушенно спросил, немного стесняясь своих слов:

– Слышь, Семенов, а мы мимо Кремля, случайно, не будем проезжать?

– Тебе зачем? – не подумав, спросил Леонтий, с удивлением взглянув в его напрягшееся в ожидании лицо.

– Уж больно мне хотелось бы поглядеть, где сам Сталин работает, – чистосердечно признался Илья, и его щеки покрыл густой румянец. – Я ведь на Красной площади никогда не был… Да чего там, на Красной площади! Я и в Москве-то сегодня в первый раз оказался!

Семенов отчего-то смущенно завозился на месте и ответил не сразу. Задумчиво покусывая обветренные губы, он молчал, очевидно, на протяжении целой минуты, потом дружески толкнул плечо Ильи и доверительным тоном сказал:

– Братуха, извини, но сейчас нам некогда заниматься экскурсией по столице, дела у нас впереди предстоят очень важные. Вот закончим их, я тебя лично свожу на Красную площадь, в Мавзолей Ленина, одним словом, куда твоя душенька пожелает. А сейчас не могу, служба… Нас в Управлении ждут!

Он с тяжелым вздохом отвернулся, хмуро разглядывая пробегавшие за окном сталинские высотки, парки, жилые дома; все это он видел уже неоднократно, но, как видно, чувствовал за собой вину перед тамбовским гостем, что не смог в силу сложившихся обстоятельств исполнить его простое человеческое желание. Внезапно Семенов оживился, крепко вцепился рукой в предплечье расстроенного Журавлева, резко затормошил его.

– Илюха, смотри, вон между домами виднеется Спасская башня! Видишь?

Журавлев, как шаловливый мальчишка, с проворной поспешностью перелез через его колени на другую сторону салона, со счастливой улыбкой на сияющем от радости лице, посмотрел просветленными глазами на видневшуюся вдалеке остроконечную башню. Увенчанная рубиновой звездой, она смотрелась настолько величественно, что у Ильи перехватило дыхание. Солнечный свет, идущий с восточной стороны, наискось падал на звезду, казавшуюся такой маленькой отсюда, но огромную на самом деле, и зажигал ее ярким алым пламенем, как будто это горел маяк, негасимый ориентир для всех угнетенных народов.

Кремлевская Спасская башня с гигантскими часами посредине, как главный символ Советского Союза во всем мире, давно пропала из виду, а Журавлев все равно продолжал ее мысленно видеть, как если бы она все время стояла перед глазами. Сильно впечатленный увиденным, разительно отличавшимся от черно-белых фотографий в центральной газете «Правда», Илья далее ехал с тихой покойной улыбкой. Он ощущал во всем теле неимоверную легкость, а в душе, широко охватившей всю его сущность, необъяснимую одухотворенность, внутренне готовый отдать свою молодую жизнь до последней капли крови за счастье трудового народа.

А потом они проезжали мимо примечательного здания Большого театра, торжественно украшенного на портике колесницей, запряженной четырьмя лихими конями, которыми правил сам Аполлон. Илья узнал театр. Он видел его на цветной открытке, которую однажды показал ему фронтовой товарищ сержант Колька Ханин. До войны тот служил в театре осветителем сцены, а как только фашисты подошли к Москве, тотчас ушел добровольцем. На фронте он бережно хранил как память дорогую его сердцу открытку: так с ней и сгинул, пропав без вести во вражеском тылу во время разведки скоротечным боем.

– Журавлев, а ты знаешь, что каждый из коней имеет свое символическое значение? – неожиданно спросил Леонтий, лукаво поглядывая на него и, как видно, желая реабилитировать себя в глазах Ильи, незамедлительно просветил: – Первого коня зовут Эритрей, он олицетворяет собой восход солнца. Второго – Эфоп, что означает «пылающий, огненный». Третьего – Ламп, это как бы означает «сияющий, сверкающий», а четвертого коня зовут Филогей, он символизирует заход солнца.

Семенов назидательно поднял вверх левый указательный палец, сильно искривленный оттого, что однажды во время захвата одного бандита тот настолько рассвирепел от перспективы быть расстрелянным, что пытался его отгрызть, как будто он был зверь, а не человек.

– Вот такие дела.

А еще Илья от него узнал о том, что 28 октября 1941 года фашистский бомбардировщик сбросил на Большой театр 500-килограммовую бомбу, которая разорвалась в вестибюле, причинив зданию значительные повреждения. Также узнал, что во время войны в сквере находилась батарея зенитных пушек, оттого он сейчас и имеет столь неухоженный вид, но в скором времени все изменится и сквер будет выглядеть прекраснее прежнего.

Пока исконный москвич Семенов, воодушевленный тем, что нашел прилежного слушателя, рассказывал об этом, а Илья, сильно пораженный его знаниями, с уважением глядел на него распахнутыми глазами, слегка приоткрыв рот, они незаметно подъехали к трехэтажному желтому зданию.

– Вот мы и прибыли, – сказал Семенов и указал своим искривленным пальцем в окно на пришпиленную на стене табличку «Улица Петровка, 38». – Здесь и находится наш МУР. Прошу любить и жаловать.

Дружески хлопнул Илью по плечу и первым уверенно направился к подъезду, в категоричной форме отказав Журавлеву вправе нести собственный чемодан.

– Ты у нас желанный гость, и этим все сказано.

Спорить по столь незначительному поводу было бы опрометчиво, и Илья заспешил следом за расторопным приятелем, с любопытством разглядывая приземистое здание. Чувствуя себя неуверенно в легендарных стенах, он с заметным волнением поднялся за Семеновым на второй этаж. Остановившись возле комнаты под номером 64, Леонтий радушно распахнул скрипнувшую старинными петлями дверь, громко крикнул внутрь помещения:

– Копылов, встречай гостя! – и по-хозяйски подтолкнув в спину нерешительно застывшего в дверях Илью, вполголоса промолвил: – Чего ты как неживой?!

Макар Копылов находился в кабинете один. Он сидел, низко склонившись над столом, и задумчиво жевал дужку очков, с прищуром вглядываясь в лежавший перед ним густо исписанный листок бумаги. Услышав голос Семенова, он по-петушиному стремительно вскинул лысеющую голову, быстро надел очки и сразу же заулыбался, разглядев Журавлева. Подверженный профессиональной привычке скрывать документы, Макар машинально перевернул лист обратной стороной вверх, поднялся и, радушно распахнув руки с тяжелыми лопатообразными кистями, как у деревенского кузнеца, пошел навстречу.

– Это хорошо, что тебя прислали, – сказал он, и по его доброжелательному голосу Илья даже ни на миг не засомневался, что его слова искренни. – Ты человек еще не совсем испорченный оперативной работой, поэтому характер твой пока еще открытый, будешь на спецзадании выглядеть достоверно. Тебе по большому счету и врать-то не придется. Так что в случае чего… – после этих слов, неосторожно вырвавшихся из уст Макара, он три раза демонстративно плюнул через левое плечо, – не дай бог, конечно, тебе на том свете оправдываться в своих грехах точно не придется.

Он подошел и крепко обнял Илью, коснувшись своей козлиной бородкой, как у Дзержинского, его щеки. Потом отодвинул от себя парня на вытянутые руки, как бы рассматривая его со стороны, и уже по-мужски протянул руку.

– Ну, здорово, Журавлев.

Как и в прошлый раз, когда он приезжал во главе оперативной группы в Тамбов, Илья с уважением почувствовал его крепкое рукопожатие. Да оно и неудивительно, потому что старший оперуполномоченный отдела по борьбе с бандитизмом капитан Макар Копылов два года подряд становился чемпионом области по самбо среди сотрудников НКВД.

– Проходи, – он приобнял напрягшегося от его слов парня за плечи и увлек к столу.

Там он заботливо усадил Илью на стул, а сам боком присел на край стола. Его лицо, минуту назад казавшееся добродушным, вдруг стало суровым, заметнее пролегли носогубные складки; Копылов нахмурился, его лохматые брови тотчас вплотную сдвинулись над переносицей – без труда можно было догадаться, что разговор предстоит серьезный.

– Значит так, Илья, – начал он говорить неторопливо, чтобы вновь прибывший оперативник, совсем еще далекий от уголовного дела, которым ему предстоит в скором времени заняться, быстро усвоил необходимые сведения. – В мае в Ярославле неизвестные преступники до смерти забили юную продавщицу из продовольственного магазина и пришедшую за покупками женщину в возрасте, супругу известного местного профессора Серебрякова. Их забили дубовой разделочной доской. А продавщицу по имени Елизавета дополнительно ударили в сердце кухонным ножом для резки продуктов.

Местная дворничиха вроде бы заметила, когда она выбегала из дома, что от магазина быстрыми шагами уходила какая-то, по ее словам, высокая расфуфыренная дамочка. Но обвинять эту молодую женщину в том, что она разыскиваемая нами преступница, мы не можем, потому что она в это время могла просто проходить мимо. Но может сложиться и так, что дамочка зашла в магазин, чтобы купить себе что-либо из продуктов, но, увидев убитых людей, быстро ретировалась, испугавшись, что станет главной подозреваемой. Но что интересно, деньги из кассы магазина не пропали, и кошелек с наличной суммой денег остался также при покупательнице.

Далее. Буквально через месяц был обнаружен труп сорокалетней женщины в туалете местного кинотеатра «Заря». Она была зверски убита чугунной урной, находившейся в коридоре. Этой урной весом в полпуда женщине раздробили голову, и ко всему этому проткнули горло чем-то острым, предположительно пилкой для ногтей или похожим на нее предметом, например, заточкой. Сразу же отвечаю на твой вопрос: вряд ли убийцей могла быть женщина. Это какой же надо обладать силой, чтобы с такой легкостью орудовать тяжелой урной. Больше похоже на то, что действовал урка. Это у них такая привычка, ходить с заточкой в кармане. И опять-таки непонятен мотив преступления; небольшая денежная сумма осталась при убитой. Правда, выдраны рубиновые серьги из ушей, но тоже дешевенькие. За них в скупке больше сотни никто не даст. Вряд ли урка пошел бы на мокрое дело из-за каких-то цацек, даже незолотых.

Илья напряженно слушал, подавшись вперед; снизу вверх заглядывал в хмурое лицо Копылова, до дрожи чувствуя себя неуютно под свинцовым тяжеловесным взглядом его холодных глаз, словно это он совершал преступления, с одобрением представляя в мыслях, что ждет настоящего преступника, когда тот найдется. В какой-то момент Макар запнулся, с трудом пытаясь сглотнуть колючий ком в горле, и Илья тотчас с готовностью молча закивал, давая понять, что слушает внимательно и можно продолжать рассказывать дальше.

Копылов напрягся, его лицо пошло бурыми пятнами; он крепко взял свою козлиную бородку в горсть, острый кадык у него дернулся, и лицо приобрело прежний землистый оттенок.

– А дальше случилось самое страшное, – заговорил он слегка охрипшим от волнения голосом. – Не прошло и недели, как в выгребной яме общественного туалета на рынке, расположенного на улице Ленина, посетительницей был случайно обнаружен труп пожилого мужчины. Если быть точным, вначале была обнаружена голова отдельно от туловища, которая плавала поверх дерьма лицом вверх, что ввело слабонервную женщину в такой ужас, что она потеряла сознание и чуть сама не угодила в отверстие. А уж потом, когда содержимое вычерпали немецкие пленные, и было найдено недостающее туловище. При осмотре выяснилось, что и этот мужчина перед тем, как ему отчленили голову, вначале был до смерти забит предположительно увесистым камнем, обломком бетонной заводской стены, развороченной во время войны взрывом авиабомбы. Камень этот, кстати, тоже нашли в выгребной яме, куда его после убийства и выкинули, чтобы скрыть следы жестокого преступления. А вот что стало орудием, с помощью которого неизвестный преступник отчленил голову, пока непонятно. Потому что шейные позвонки чем ни попадя не отделишь. Ну, об этом ты знаешь не хуже меня, сам воевал.

Копылов поднялся со стола, в волнении принялся ходить по комнате, безжалостно теребя бородку. Вскоре он вернулся к столу, оперся пальцами широких кистей на столешницу и, щуря под очками близорукие глаза, вновь заговорил, заметно сдерживая охватившее его злобное чувство к неизвестному серийному преступнику:

– У нас сложилось такое впечатление, что все эти убийства дело одних рук. Не похоже, что преступник подстерегал свои жертвы специально, а как бы случайно с ними встречался, и уже по каким-то пока не понятным нам обстоятельствам убивал тем, что в данное время оказывалось под рукой. Словно на убийцу в этот момент вдруг нападала ослепляющая ярость. А потом уж добивал… с особой жестокостью. Или просто для себя… как бы удовлетворяя свою зверскую натуру, издевался над трупами. Протыкал грудь, язык, отрезал голову. А вот покупательницу не тронул… Ну, то есть кроме того, что разбил ей голову, больше никаких уродств не причинил. Эта тетка как бы оказалась, к ее беде, не в то время и не в том месте. Но… мы проверяли, ничего общего эти три человека в своей жизни не имели. Да и возраст у них сильно разнится…

Макар со вздохом выпрямился, задумчиво пожевал свои тонкие губы, потом облизал их кончиком языка; тщательно вытерев влажные губы ладонью, он хмуро сказал:

– Ну, ты сам понимаешь, что это помимо того, что творится в Ярославле каждый день… ограбления, воровство, разбои, изнасилования… На фоне всех этих преступлений местный ОББ завел уголовное дело на банду, практикующую ограбления квартир эвакуированных граждан. В последнее время бандиты как будто с цепи сорвались… должно быть, почуяли, что скоро хозяева вернутся. Вот и пытаются побольше урвать, пока имеется такая возможность. Но это так, к слову, чтобы более понятна стала характерная послевоенная обстановка в городе. Впрочем, такая напряженная обстановка сейчас наблюдается повсеместно, какой крупный город ни возьми.

Копылов по-отечески положил свои тяжелые ладони на плечи Журавлева, который тотчас сделал слабую попытку подняться со стула, но под нажимом сильных рук Макара покорно остался сидеть на месте.

– А теперь, Илья, слушай меня очень внимательно. Ты человек в органах новый, еще не успел пропитаться милицейским духом, который отпетые уголовники чувствуют издалека. По характеру, по поведению ты ничем не отличаешься от обычного фронтовика. Веди себя и дальше так же естественно, как вел себя прежде.

Он замолчал, сверху разглядывая молодое, но уже с горестными складками в уголках обветренных губ худощавое лицо, тонкие паутинки морщин, собравшихся возле пронзительно темно-синих глаз, прихваченные, словно легкой изморозью, седеющие виски. Болезненно поморщившись от сознания того, что парню в его юные годы пришлось много пережить, глухим голосом с заметной хрипотцой проговорил:

– Тебе, Илья, требуется самостоятельно внедриться в одну из банд Ярославля. Легенда такая: ты приехал из тамбовского села на механический завод устраиваться на работу. Причина того, что ты сбежал из дома, заключается в том, что твой двоюродный брат Герой Советского Союза Филимонов оказался главарем банды. И теперь тебе на родине нет покоя от бдительных граждан сельчан, которые тебя презирают и относятся с предубеждением. Одним словом, жизнь там стала невыносима, и ты сбежал в другую область искать лучшей доли. Потому как прошел всю войну и достоин лучшего к себе отношения. Но если появится возможность жить припеваючи, не работая, ты, в общем-то, против этого ничего не имеешь. Мысль понятная?

Илья с готовностью кивнул, не сводя внимательного взгляда с увеличенных линзами очков глаз Копылова, вопросительно смотревших на него в упор.

– Будь очень осторожен, есть предположение, что в местном Управлении НКВД кто-то из сотрудников связан с бандой. С тобой на связь будет выходить Семенов.

Макар мельком взглянул на Леонтия, сидевшего рядом. Оседлав стул верхом, облокотившись на его спинку, тот с молчаливой сосредоточенностью прислушивался к разговору.

– Семенов у нас входит в местную группу по расследованию серии убийств. Немного позже он тебе более детально обо всем расскажет. Ближе к развязке к расследованию непосредственно подключимся мы с Игнатом Мачехиным. Ты его тоже знаешь. – Копылов ладонью вытер взмокший от долгого разговора лоб, усталым голосом обратился к Леонтию: – Семенов, введи его в курс дела… И чтоб комар носа не подточил. – Он несильно похлопал Илью по плечу, как бы напутствуя его на предстоящую операцию, которая должна, по его искреннему убеждению, завершиться благополучным образом.

Георгий Веретенников по прозвищу Жорик-Веретено и его закадычный корефан, известный в криминальных кругах по кличке Лиходей (что для законопослушных граждан было равносильно человеку особо опасному), а в миру имевший самое обычное безобидное имя Коля Коноплев, уже битых четыре часа безрезультатно околачивались на вокзале. Они стояли у двери и каждого вышедшего из зала пассажира незаметно провожали пристальными взглядами, стараясь определить среди них залетного простака, которого без труда можно развести на «башли» или разжиться у него более-менее ценным барахлишком.

Веретено стоял, с беззаботным видом привалившись плечом к серой стене мрачного приземистого здания, форсисто скрестив ноги в желтых штиблетах, и с беспечной ловкостью закидывал в обслюнявленный губастый рот жареные семечки; звучно разгрызал их и бесцеремонно сплевывал шелуху перед собой на асфальт. Образовывавшуюся под ногами шуршащую кучу он время от времени небрежно раздвигал носком штиблета, словно выставлял его напоказ, красуясь перед проходившими мимо пассажирками.

Из-за столь вызывающе наглого поведения у него полчаса назад произошел небольшой инцидент с пожилой дворничихой, которая по своей женской аккуратности легкомысленно решила парня по-человечески пристыдить.

– Ты не борзей, карга, – с пренебрежительной ухмылкой ответил Веретено и демонстративно сплюнул вязкую слюну на асфальт. – Не то твои мягкие булки мигом почикаю.

И чтобы рассеять у чистоплотной дворничихи всякие сомнения относительно того, что он не шутит, устрашающе показал ей из-под полы пиджака острый выкидной нож.

– Цыц, мымра!

Проворно подхватив ведро для мусора и березовую метлу, женщина поспешно ушла, поминутно с испугом оглядываясь на дурковатого парня.

Лиходей, стоявший неподалеку с независимо засунутыми в карманы брюк руками и куривший папиросу, нервно гоняя ее языком с одного уголка рта в другой, одобрительно оскалился, продолжая злобно присматриваться к пассажирам. В какой-то момент его глаза вспыхнули алчным огнем, он быстро выплюнул изжеванную папиросу и кивком, незаметно для окружающих, указал на молодого военного, одетого в вылинявшую на солнце и от долгого ношения суконную форму.

– Ништяк, – почти не разжимая губ с налипшей на них шелухой, негромко произнес Жорик.

Он ладонью стремительно вытер рот и принялся быстро озираться, выискивая кого-то на многолюдном перроне глазами, вдруг ставшими темными от едва сдерживаемого гнева. Заметив возле толстой торговки с семечками конопатого мальчишку лет семи-восьми, который, судя по его поведению, целился украсть у нее из оттопырившегося кармана кофты деньги, Веретено негромко свистнул. Мальчишка, раздосадованный тем, что его отвлекли, с неохотой оглянулся, состроив недовольную мину на худощавом испачканном в мазуте лице.

– Эй, Шкет, – окликнул его Жорик, – подь сюда!

Он отчаянно замахал рукой, следя боковым зрением за военным, который остановился от них в нескольких шагах, поставил фанерный чемодан у ног и полез в карман галифе за сигаретами, собираясь закурить.

Мальчишка окинул торговку сожалеющим взглядом, быстро смазал тылом ладони под курносым носом, где висела зеленая сопля, потом тщательно вытер руку о коричневые штаны, на одних каблуках стоптанных ботинок круто развернулся и резво побежал к Жорику, придерживая полы куценького пиджака.

– Чего тебе, Веретено? – спросил он, застыв перед известным в городе вокзальным вором, глядя на него лихими глазами. – Работенка намечается?

Не отвечая на его слова, Жорик по-отечески положил свою влажную от пота ладонь ему на затылок. Чувствуя смуглой от загара, без единого намека на мозоли кожей жесткие, спутанные волосы мальчишки, он силком повернул его голову в сторону военного, который стоял у края перрона и с удовольствием курил, с интересом рассматривая кирпичную водонапорную башню.

– Видишь вон того летеху? – вполголоса поинтересовался Веретено. – С чемоданом?

– Ну… – ответил мальчишка и тотчас, независимо отставив ногу, взглянул снизу вверх на Жорика. Жмуря в рыжую крапинку плутоватые глазенки, напомнил: – Веретено, в прошлый раз ты мне зажигалку немецкую обещал… Но так и не отдал, зажилил… Не дело это.

– Не борзей, Шкет, – опешил от подобной наглости Жорик. – Сказал, отдам, значит, отдам.

– Отвечаешь?

Глядя на ухмыляющуюся физиономию Лиходея, Веретено, которому было очень жаль расставаться с красивой зажигалкой американской фирмы Zippo, с видимой неохотой ответил:

– Век воли не видать, – и чуть подумав, зло чиркнул себя выпуклым ногтем большого пальца по кончику темного от чифиря переднего зуба, – зуб даю!

– Другой разговор, – сказал мальчишка и деловитой походкой озабоченного неотложными делами хозяйственного человека направился в сторону военного.

Подойдя со спины к Журавлеву, который теперь смотрел на приближающийся слабосильный паровоз, тянувший за собой десяток вагонов с демобилизованными солдатами, малолетний подельник старших воров остановился поблизости. Нарочито задрав голову, как бы разглядывая плывущие по небу облака, на самом деле он тоже посматривал на паровоз, с нетерпением дожидаясь, когда тот подойдет. Как только тупое рыло, пышущее маслянистым жаром и обжигающим паром, с ним поравнялось, проворный мальчишка внезапно схватил чемодан двумя руками и бросился наутек, практически под колеса паровоза.

В самый последний момент, прежде чем паровоз успел проехать мимо, юный преступник оказался уже по другую сторону движущихся вагонов. Неловко ступая по шпалам и продолжая держать чемодан двумя руками перед собой, он поволок его в закутки разбомбленных пакгаузов с сохранившимися кое-где остовами кирпичных стен.

– Вот Шкет дает! – воскликнул всегда сдержанный Лиходей, несказанно восхищенный его отчаянным поступком, с ухмылкой провожая мальчишку прищуренными глазами.

Машинист дал пронзительный гудок, но заметив, что хулиган не пострадал, вновь стал набирать скорость, погрозив ему из окна грязным кулаком с навечно въевшимся в кожу техническим маслом.

Журавлев метнулся было следом за мальчишкой, но видя, что не успеет, перебегать пути перед паровозом не решился. Он остановился на краю перрона, стараясь разглядеть воришку между мелькавшими вагонами. Пока поезд, стуча на стыках колесными парами, двигался вдоль вытянутого здания железнодорожного вокзала, шустрый мальчишка успел скрыться в развалинах.

– Басурманин! – в сердцах пробормотал Журавлев, от волнения переступая с ноги на ногу, дожидаясь, когда пройдет последний вагон с ликующими от того, что живыми возвращаются домой, солдатами. – Как пацана, вокруг пальца обвел!

Он нетерпеливо соскочил на полотно. Перепрыгивая через рельсы и сразу через несколько шпал, большими прыжками понесся к видневшимся впереди пакгаузам, запомнив место, где в последний раз видел воришку.

Веретено и Лиходей быстро переглянулись и, не сговариваясь, одновременно бросились следом за ним, стараясь все же держаться на почтительном расстоянии. Без жалости выбросив по дороге горсть каленых семечек, Жорик на бегу вынул из кармана пружинный нож, выкинул лезвие и, крепко зажав рукоятку в руке, предупредительно спрятал острое жало в рукаве распахнутого пиджака. Не отставая от своего кореша, Лиходей тоже достал из кармана суконных брюк оружие – кастет с острыми шипами и на ходу надел на правую кисть. Угрожающе размахивая в воздухе увесистой свинчаткой, Лиходей ускорил бег, по-настоящему переживая за дальнейшую судьбу своего юного подельника, если того вдруг заметет за кражу милиция.

Касаясь коленками блестящих головок рельсов, Илья на корточках пролез под черной вонючей цистерной с мазутом. Поспешно выбравшись с другой стороны, он едва не попал под маневровый паровоз, успев за секунду до столкновения проскочить перед ним на расстоянии каких-то нескольких сантиметров, на миг скрывшись в облаках белесого влажного пара.

– Мудила! – обозвал его грязный от копоти машинист, высунувшись по пояс из окна. – Жить надоело? А еще фронтовик!

Не обращая внимания на продолжавшие раздаваться за спиной грозные матерные окрики, Илья быстро преодолел два десятка шагов, разделявшие его от каменной стены. Сходу влетев под низкие чудом сохранившиеся своды крайнего пакгауза, за которым виднелись полуразрушенные лабиринты кирпичных перегородок, он в растерянности остановился и стал настороженно озираться вокруг. Паровозные гудки и привокзальный шум снаружи сюда доходили приглушенными, зато бетонный пол, усыпанный цементной крошкой, ощутимо дрожал от проходивших мимо тяжелых товарных составов.

– Эй, пацан, – негромко окликнул Журавлев, чутко прислушиваясь к гулкому эху, – выходи! Ведь все равно найду. Если сам вернешь чемодан, тебе ничего не будет. В противном случае в милицию сдам. А вначале самолично по шее накостыляю, – чуть подумав, припугнул он. – Давай, выходи. Не играй на моих и без того расстроенных нервах. Считаю до пяти. Ра-аз, – начал он отсчет, – два-а…

Не услышав ни малейшего звука, ни после пятого, ни после шестого отсчета, Илья, выходя из себя, сердито крикнул:

– Сам напросился!

Журавлев слыл на фронте неплохим разведчиком и имел от командования не одну награду за проведение военных операций в глубоком тылу противника. Он поправил фуражку, чтобы она не свалилась с головы, низко наклонился и осторожно двинулся вперед, зорко высматривая под ногами приметы, оставленные в спешке малолетним преступником. Илья передвигался с настолько кошачьей грациозностью, что даже мелкие хрупкие камешки, густо усеявшие пол после фашистских бомбардировок станции в войну, не хрустнули под подошвами его тяжелых кирзовых сапог. Определить, куда несколько минут назад направился мальчишка, ему не составило особого труда.

Воришку Илья разыскал минут через пять. Он сидел в глубокой пыльной норе, образованной обвалившимся бетонным перекрытием и кирпичной аркой. Вжавшись изо всех силенок спиной в прохладную стену, мальчишка тяжело дышал, вздымая худенькие плечики, испуганно таращил блестевшие в полумраке глазенки и крепко зажимал двумя руками нос, чтобы случайно не чихнуть.

– Вылезай, постреленок, – обратился к нему Журавлев непривычно ласковым для себя голосом, стараясь еще больше не напугать и без того несчастного мальчишку. – Вылезай на свет божий.

Но тот отрицательно замотал головой на тонкой хрупкой шее, да с такой отчаянной решимостью, что того и гляди она у него оторвется; свернулся в крошечный комочек и еще сильнее вжался в стену, подобрав худые ноги в рваных на острых коленках штанишках.

С невыносимой болью в душе, глядя на грязное тело, видневшееся в прореху, Илья по-доброму предложил:

– Вылезай, брат, не бойся, я тебя в обиду не дам. Пошутил я насчет милиции…

Мальчишка надул губы и вдруг навзрыд заплакал, выдувая слюнявые пузыри, мелко-мелко качая отрицательно головой.

– Ну, брат, это не дело, – поморщился Журавлев, с тяжелым вздохом протянул руку, цепко ухватил мальчишку за костлявое плечо. – Говорю тебе, что ничего не будет… – уже сердясь, сказал он и стал насильно вытягивать воришку наружу из его убежища, будто зверька из норки.

– Дяденька, – внезапно звонким голосом заверещал мальчишка, – не бейте меня, я больше не буду. Простите меня-а-а!

– Ты чего? – опешил Илья и ослабил захват. – Я же, наоборот, хочу тебе помочь. Вылезай, говорю…

И тут мальчишка, изловчившись, больно укусил Журавлева за указательный палец.

– Вот негодяй, – отдернул руку Илья, рассматривая отметины от острых зубов и выступившую капельку крови. – А ну вылезай, – потребовал он, придя к окончательному для себя выводу, что мальчишка просто так не сдастся, – не тот характер.

– Убиваю-у-ут! Карау-у-ул! – совсем нечеловеческим голосом завизжал хитрый воришка, отбрыкиваясь ногами и руками от протянутых пальцев Журавлева, что со стороны можно было и вправду подумать, что его режут заживо. – Помогие-е, кто може-е-ет!

– Что ж ты за человек такой! – воскликнул с досадой Илья, и в этот самый момент что-то холодное и тяжелое обрушилось на его потный затылок, с которого в пылу борьбы с малолетним преступником свалилась военная фуражка; в ту же секунду острая невыносимая боль пронзила мозг, и Илья потерял сознание.

Удар был такой силы, что легковесный Лиходей перелетел через грузно опрокинувшееся тело Журавлева и едва устоял на ногах. Прижимая подрагивающую руку с кастетом к тщедушной волосатой груди с синими наколками, на которой была распахнута рубашка, он быстро восстановил устойчивость, развернулся всем корпусом и вновь подскочил к военному. Замахнувшись в очередной раз, чтобы ударить его в висок, Лиходей вдруг увидел, как из-под головы лейтенанта медленным бугристым валом выползает темная густая кровь.

– Готов, – сказал он, злобно ворочая налившимися дурной кровью глазами. Пнув носком ботинка в бок лежавшего на бетонном полу парня, Лиходей пренебрежительно сплюнул в сторону, обернулся к пацану и глухо спросил: – Ну как ты, Шкет? Все ништяк?

Мальчишка, который минуту назад размазывал по смуглому лицу горькие слезы и зеленые липкие сопли, теперь был на удивление спокоен. Он задом наперед выбрался из своего убежища, вытягивая двумя руками за крепкие бельевые веревки, туго перетягивающие крест-накрест пухлый чемодан, украденную им крупную добычу, из-за которой претерпел столько лишений. Опасливо косясь на распростертое тело военного, он брякнул чемодан под ноги Жорки-Веретена.

– Ну, малой, ты сегодня и отличился. Век воли не видать, – поощрительно заметил Веретено, с неохотой вынул из бокового кармана пиджака блестящую лакированными частями зажигалку и протянул своему юному подельнику. – Бери, заслужил.

– Мне бы еще сигареточку, – попросил мальчишка, заметно гордясь своим преступным ремеслом и по-блатному, как давеча Лиходей, цвиркнул сквозь зубы слюной на грязный пол. – А то ухи опухли без курева, – сказал он, как видно, подражая кому-то из взрослых.

Через минуту он уже умело курил, ловко пуская колечки дыма, все ж время от времени с беспокойством поглядывая на Илью, очевидно, не совсем еще уверенный, что военный теперь для него совсем не опасен.

Разрезав ножом веревки, Жорик, предвкушая богатый улов, торжественно откинул крышку. Увидев содержимое чемодана, он разочарованно присвистнул, а его лохматые брови от удивления взметнулись под самый козырек ношеной кепки.

– Из Германии… трофеи… часы… золотишко, – четко отделяя каждое слово, со сдержанной яростью в голосе произнес он, передразнивая Лиходея. – Бодягу мне разводил тут. Баки забивал. А тут голяк чистый. Даже башлями не разжились.

– Кто ж знал, – виновато развел руками Лиходей, исподлобья, настороженным взглядом ловя каждое движение своего подельника, державшего в руках выкидной нож. В споре с противником перо было особо действенным аргументом, и на его памяти оно еще ни разу не подводило своего дурковатого хозяина: особенно в Мордовских лагерях, где они и скорешились. – Теперь-то чего базланить об этом.

Веретено вывалил поношенные, но зато аккуратно починенные и выстиранные вещи военного на бетонный пыльный пол, брезгливо поворошил лезвием ножа, сказал, злобно ощерив желтые прокуренные зубы:

– Парень не с фронта возвращался, а должно быть, из деревни приехал… Может, к родственникам, а может, и на работу устраиваться…

– Теперь-то чего зря базланить, – вновь повторил Лиходей и перевел хмурый взгляд на Илью, с затаенной надеждой, но, как видно, сильно сомневаясь, что они смогут в этот раз чем-то разжиться, вяло пробормотал: – Карманы не мешало бы обшарить… Вдруг да подфартило нам…

– Ты и обшаривай, – злым донельзя голосом ответил Веретено и, кивнув на ворох бесполезных в хозяйстве вещей, осклабился: – Мне какие есть башли, а тебе кальсоны.

Лиходей недобро покосился на него, но предусмотрительно промолчал, чтобы не вызвать у своего кореша очередного приступа ярости, когда ожидать от него можно все что угодно. Он стянул с напряженных бледных пальцев кастет, сунул его в карман. Пошевелив затекшими пальцами правой руки, на полусогнутых ногах приблизился к Илье. Присев на корточки, осторожно, стараясь не испачкаться кровью, которая уже лужей растеклась вокруг бездыханного тела, принялся обшаривать одежду военного. Нащупав в нагрудном кармане несколько сложенных пополам шуршащих банкнот, Лиходей стал лихорадочно вывертывать карман наизнанку: у него даже потухшие было глаза и те алчно заблестели от непредвиденной удачи, а на лице возникла довольная улыбка.

– Башли, – обрадованно сказал он. – Жорик, ты не поверишь, но кое-что нам перепало.

– Ништяк, – отозвался Веретено хриплым, но уже более мягким голосом. – Сколько?

Но ответить Лиходей не успел, потому что в эту минуту Илья неожиданно застонал и сильно ухватил его за руку окровавленными пальцами. Не ожидавший подобного бандит испуганно отпрянул назад и опрокинулся на спину. Не подавая виду, что в этот момент неслабо струсил, Лиходей быстро вскочил и стал вытаскивать из кармана кастет, как назло зацепившийся за подкладку.

– Не тронь, – распорядился Веретено.

Илья с трудом поднялся, упираясь руками в пол, сел, облокотившись на согнутые колени, обхватил свою голову ладонями. Морщась от невыносимой боли в голове и от непрекращающегося звона в ушах, он невнятно произнес спекшимися от кровавой корки губами:

– Что ж вы, сволочи, делаете?

– Ты кто? – в свою очередь спросил Веретено. – Что-то не похоже, что ты с фронта возвращаешься?

Сквозь кровавую пелену в глазах Илья обвел присутствующих бандитов рассеянным взглядом, задержав его на мальчишке.

– Как же я сразу не догадался, – сказал он и, несмотря на то что ему сильно досталось, и во всем теле ощущалась непреходящая слабость, и по-прежнему кружилась разбитая голова, слабая улыбка тронула его губы, потому что, по всему видно, как раз и настал тот самый момент, ради которого он и прибыл сюда: самое время начать внедряться в местную банду. – А ведь Симыч предупреждал… что в Ярославле надо ухо держать востро.

Веретено и Лиходей многозначительно переглянулись. От внимательных глаз боевого разведчика это не ускользнуло, и Илья решил, что интуитивно выбрал правильную позицию поведения.

– Симыч… это кто? – осторожно осведомился Веретено, испытующе вглядываясь прищуренными глазами в его лицо с как-то сразу ввалившимися щеками, заросшими жесткой щетиной.

– Старинный друг моего брательника, – ответил Илья. – Знатным вором он был. Но это долго рассказывать.

– Знавал я одного вора по кличке Симыч, – раздумчиво произнес Жорик-Веретено. – Вместе отбывали срок в Мордовских лагерях. Потом я откинулся, а он по этапу отправился… в Воркуту. Уж больно непокорный был.

– А брат твой кто? – спросил Лиходей, начиная непонятно с чего нервничать. – Тоже сиделец?

С облегчением отметив про себя, что находится на верном пути, Илья с нарочитым деревенским простодушием ответил:

– Не-а, он был Герой Советского Союза, капитан бронетанковых войск. У нас в Тамбове он имел птичью кличку Филин. Может, слыхали о таком?

– Это который банду организовал? – с недоверием спросил Веретено. – А потом под расстрельную статью попал?

– Он самый, – со вздохом признался Илья. – Из-за него мне в деревне и жизни не стало, всякий человек норовит обидеть… Как будто я в чем-то виноват. Вот и решил к вам сбежать на шинный завод… Жить-то надо как-то, – морщась сильнее обычного, чтобы показать, насколько ему больно, он ощупал свой затылок, произнес с обидой: – А тут вы чуток меня на тот свет не отправили, – и немного помолчав, попросил: – Возьмите меня в свою банду, парни. Глядишь, и я пригожусь. Опыт фронтовой имеется. А? – Он перевел умоляющий взгляд с одного на другого, потом на мальчишку, и вдруг, подмигнув ему, с жалостливой улыбкой сказал: – Подельник ваш, думаю, не против? Мы с ним уже успели близко познакомиться. Да и кое с кем из вас тоже, – Илья отнял руку от головы и показал озадаченным бандитам свою окровавленную ладонь. – Уж вы не бросайте меня… калеченного.

– Веретено, – вдруг обратился мальчишка к Жорику (чего Илья никак от него не ожидал), хмуро глядя на старшего исподлобья, – ты это… возьми его… к нам. Чего тебе стоит?

Парнишка, по всему видно, чувствовал свою вину перед незнакомым парнем, который вроде как оказался на поверку своим, потому что в следующую минуту подошел к Илье и неуверенно протянул ему свою грязную ладошку.

– Меня здесь все Шкетом кличут, – сказал он смущенно. – А мама Павликом называла… Только она умерла у меня… Под бомбежку попала в войну.

Было заметно, что это признание мальчишке далось с невероятным трудом, и он, чтобы не расплакаться от воспоминаний о матери, неожиданно грубо по-мужски выругался и яростно сплюнул на пол.

Веретено на это ничего юному подельнику не ответил, лишь несколько раз ловко прокрутил в пальцах выкидной нож, наглядно продемонстрировав Журавлеву искусное владение «пером». Лиходей вопросительно уставился на своего корефана, на всякий случай сунул руку в карман, стараясь на ощупь надеть свинцовый кастет на влажные от пота пальцы.

Река непрестанно трудилась, день и ночь величественно несла свои воды, держа на плаву военные катера, гражданские пароходы и огромные серые баржи, груженные песком, кирпичом и другими строительными материалами, предназначенными для восстановления разрушенного в годы войны древнего русского города Ярославля. Волны равномерно набегали на пологий берег, с шорохом плескались, и зыбкая поверхность обширного водного пространства ярко играла зеркальными бликами. Высокое жаркое солнце, неподвижно висевшее по ту сторону Волги, сияло с голубого, без единого облака неба пронзительно желтым расплавленным медом.

От прекрасного вида широко раскинувшихся просторов, от обостренного чувства сопричастности к долгожданной Великой Победе у находившихся на набережной людей лучились глаза, светлые улыбки не сходили с одухотворенных лиц, и лишь у одного Леонтия Семенова на душе было хмуро, как в пасмурный день.

Надвинув на глаза светлую кепку, держа сжатые в кулаки руки глубоко в карманах широких льняных брюк, он размашисто шагал по еще неустроенной набережной, угрюмо глядя прямо перед собой. По его осунувшемуся лицу текли струйки пота, но не от духоты, а от напряженного мыслительного процесса. Мысли его были до того нерадостные, что впору было утопиться: взять да и прыгнуть прямо сейчас с высокого мола в воду. Семенов даже на минуту приостановился, окинул взглядом отдыхающих и снова двинулся дальше, ухмыляясь от нерадостной перспективы быть похороненным с вздутым животом и синим лицом, какие обычно бывают у всех утопленников.

С того дня, как Илья Журавлев отправился в Ярославль, минуло больше недели, а от него не было ни слуху ни духу: человек как будто сквозь землю провалился. Семенов уже голову сломал, прикидывая и так и этак, желая понять, куда занесло прикомандированного тамбовского оперативника: прибыл он на место или потерялся в пути? А ведь перед отъездом они не просто договаривались между собой, как старинные приятели, а Леонтий Семенов настоятельно требовал, даже приказывал, как старший группы, курирующий внедрение офицера НКВД Журавлева в местную банду, что как только Илья определится с работой и подыщет себе подходящую квартиру, он обязательно должен выйти на связь. Но даже если и устроиться не удастся, он все равно должен был выйти на связь в течение трех, максимум четырех суток. А в случае каких-то уж совсем непредвиденных обстоятельств дополнительно давалось еще пару дней. Но срок давно вышел, а известий от Ильи как не было, так до сих пор и нет.

Место для тайника, куда Журавлев должен был спрятать послание, было выбрано не абы как, а с умом. С таким расчетом, чтобы к нему всегда можно было подойти, не вызывая у окружающих подозрения и лишних вопросов.

Таким местом Семенов, как уже опытный в таких делах сотрудник, к тому же хорошо знающий местные обычаи, выбрал бетонную скульптуру на Волжской набережной. Еще с довоенной поры там, в импровизированном парке в окружении лип и вязов, на высоком квадратном постаменте стояла известная на весь Советский Союз спортивная композиция «Девушка с веслом». На крутобедрую стройную девушку приходили любоваться не только парни, но и солидные мужчины, чьи вторые половинки до того раздобрели на домашних харчах, что кроме жалости у своих мужей иных чувств не вызывали. Поэтому ничего странного в том, что неженатый парень мог сюда периодически приходить, не было и вряд ли могло вызвать по этому поводу какие-либо сомнения у праздношатающихся по набережной горожан.

Единственным недостатком скульптуры после бомбардировки пристани немецкой авиацией во время войны стало отсутствие части ее изящной голени, которая сразу обрывалась после колена и дальше уже шла полая стопа, намертво прикрепленная к побеленному постаменту. Вот в эту нишу, скрытую от посторонних глаз, Илья и должен был класть выкуренную папиросу «Норд» со спрятанным в ее полом мундштуке крошечным листком с нужными донесениями.

Вряд ли самый обычный, изжеванный и обслюнявленный окурок вызовет даже у заядлого курильщика желание сунуть папиросу себе в рот, чтобы сделать пару затяжек. На это все и было рассчитано.

«Угробили парня, – сетовал Леонтий, направляясь привычным маршрутом к скульптуре, которая даже без части ноги издали смотрелась красиво и гармонично, похожая на балерину в образе белоснежного лебедя. – Пропал парень не за понюх табаку, – размышлял он и от чувства собственной вины мучительно морщил лицо; потом резко выпростал руку из кармана и принялся указательным пальцем яростно тереть переносицу, как будто этот жест мог ему подсказать, где теперь разыскивать Илью. – Такого парня потеряли! И все из-за этих чертовых бандитов».

И хоть Семенов отлично понимал, что все это издержки их опасной профессии, в душе не мог принять того, что Илья Журавлев вот так бесславно погиб. От невыносимой тоски по жизнерадостному простоватому парню, по его крепкой фигуре, Леонтий заскрипел зубами и, непроизвольно сложив свои короткие пальцы в крепкую дулю, резко выбросил ее перед собой, зло пробурчал, как видно, имея в виду бандитов:

– А хрен вы добьетесь своего!

Две улыбчивые девушки в легких платьицах в горошек, чинно, под ручки прогуливавющиеся по дорожке, поравнявшись, испуганно отпрянули в разные стороны. Для молоденьких подружек это, по всему видно, оказалось очередным приключением, потому что, переглянувшись, одна из них, недоуменно вскинув брови, пожала плечами, а другая многозначительно покрутила пальцем у виска. Они весело прыснули, прикрывая рты ладошками, как бы стыдясь смеяться над неуравновешенным чудаковатым незнакомцем, опять взялись под ручки и с еще большим оживлением направились дальше.

Семенов всего этого уже не видел, так как в это время всецело был занят тем, что наблюдал за не менее странными (если судить с точки зрения девушек по отношению к нему самому) действиями мальчишки. Одетый в мешковатый, просторный для его юного возраста пиджак, в порванные на коленях замызганные брюки и в коричневую болтавшуюся на его маленькой голове кепку, которую оборванец то и дело поправлял, мальчишка торопливо шел со стороны городского пляжа.

Леонтий не знал, что кличка у этого бедолаги была Шкет, он числился в местной банде мелким воришкой и выполнял несложные поручения типа стоять на стреме, чтобы вовремя предупредить старших дружков об опасности во время их противоправных действий.

Неожиданно Шкет приостановился возле скульптуры девушки с веслом, быстро огляделся по сторонам и стремительно запустил свою грязную ладошку в ее полую ступню. Через пару секунд он вынул оттуда окурок от папиросы «Норд».

В последние дни Леонтий настолько был занят мыслями о пропавшем Илье и их тайнике для передачи секретных сведений, что просто не мог ошибиться. Он немедленно ускорил свой шаг, а заметив, что мальчишка, спрятав окурок в карман, собирается лихо спрыгнуть с кручи, которая в этом месте выдавалась над пологим берегом, очевидно, чтобы срезать себе дальний путь, громко окликнул:

– Эй, пацан, погодь!

Леонтий увидел, как мальчишка от его окрика вздрогнул и, передумав прыгать, припустился рысью по направлению к трамвайной остановке, то и дело оглядываясь на бегу. В той стороне находились кирпичные развалины пятиэтажных домов, разбомбленные фашистской авиацией, и если пацан успеет в них скрыться, то найти его будет совсем не просто.

– Стой тебе говорю! – закричал Семенов. – Дело у меня к тебе имеется! Не бойся!

Как только он произнес последнее слово, мальчишка подхватился с такой прытью, что Леонтию, чтобы догнать ловкого сорванца, пришлось использовать всю свою физическую подготовку, которой время от времени приходилось заниматься в закрытом спортзале НКВД. Только вряд ли ему и физические упражнения пошли бы на пользу, если бы вовремя не подоспела добровольная помощница в лице расторопной кондукторши трамвая. Она на ходу ловко выпрыгнула из вагона и неожиданно встала на пути пацана, широко раскинув руки.

– Стой, шпанюка, – крикнула она, успев в самый последний момент цепко ухватить его сзади за воротник пиджака, когда мальчишка пытался проскочить у нее под рукой. – Опять чего-нибудь слямзил, паршивец ты этакий!

– Тетенька, – жалобным голоском заныл Шкет, привычный к подобному обхождению со стороны взрослых, старательно выдавливая нарочитые слезы, чтобы избежать неминуемой расплаты, – пустите-е-е… Чего вам всем от меня нужно-то-о?

Подбежал, тяжело дыша, Семенов, ухватил потной рукой мальчишку за рукав, обращаясь к кондукторше осекшимся от бега хриплым голосом:

– Спасибо за службу… Вы свободны.

– А чего он такого сделал-то? – все же не утерпела, чтобы не поинтересоваться, женщина и сама себе ответила: – Видать, чего-нибудь спер! Уж больно за войну много безотцовщины развелось, – тотчас посетовала она со вздохом, губы у нее задрожали, и полное лицо плаксиво сморщилось, она всхлипнула, горестно произнесла: – Сиротинушка ты моя бедненькая. Может, ты голодный?

– Да иди ты, – оттолкнул ее руку Шкет, кровно обиженный своим задержанием. – То ловит, сама не зная зачем, то жалеет. Не нуждаюсь я в твоей бабьей жалости!

– Ты гляди-ка, – возмутилась кондукторша, – ну прям волчонок. Вы с ним построже, – напутствовала она Семенова, уходя, обидчиво поджав губы.

Круто развернулась и неловко побежала к трамваю, водитель которого уже подавал нетерпеливые звонки, чтобы ехать дальше по маршруту.

– Эй, тетка, – загорланил в распахнутую дверь какой-то молоденький солдатик с перевязанной головой, – поехали, некогда нам!

– Да бегу я, – раздраженно отмахнулась от него женщина и, припустив рысью через дорогу, вполголоса про себя бормоча: – Тоже мне умник нашелся… сморчок.

Проводив ее несуразную, одетую в несколько одежд приземистую фигуру взглядом, Семенов сокрушенно мотнул головой и обратился к мальчишке, которому на месте не стоялось: он так и стриг живыми глазами по сторонам, должно быть, еще надеялся сбежать.

– Окурок доставай, – с самым серьезным видом распорядился Леонтий.

– Чиво-о? – озадаченно протянул Шкет и изумленно вытаращил глаза так, что больше уже и некуда.

– Быстро!

– И все? – не поверил мальчишка.

– Все.

Шкет поспешно сунул руку в карман пиджака, принялся там лихорадочно шуровать. Через несколько мгновений он протянул Семенову горсть разнокалиберных мятых и грязных от пепла окурков, ссыпав их в подставленную широкую ладонь.

– Все? – сглотнув слюну, вновь поинтересовался мальчишка, заинтригованный столь невероятным до безумия поступком взрослого человека. – Я могу идти?

– Свободен, – кивнул Семенов, и дал мальчишке легкого подзатыльника, внушительно напутствовав: – И чтобы я больше не видел, что ты куришь.

Шкет стремительно крутанулся на кривых каблуках стоптанных ботинок, на ходу подтянул сползавшие брюки и припустил вдоль улицы, время от времени оглядываясь на странного мужика, который, очевидно, за неимением денег на папиросы, отнимал у слабосильных и безобидных пацанов собранные ими бычки.

Прикрыв горку окурков в своей руке другой ладонью, Семенов заспешил к скамейке, находившейся в нескольких десятках шагов. Сев на скамейку, он высыпал окурки прямо на свои светлые брюки, и с нетерпением принялся их разгребать, выискивая папиросы марки «Норд». Таких нашлось восемь штук, но ни в одном полом мундштуке никаких записок-сообщений, к его глубокому разочарованию, не оказалось.

– Пустые хлопоты, – пробормотал Леонтий, с сожалением рассматривая свои перепачканные брюки. – Дела-а…

Внезапно покойную тишину, перемежавшуюся ровным шумом городских улиц и пароходных гудков, разорвал истошный женский крик, доносившийся с расположенного неподалеку пляжа:

– Украли-и-и! Часики позолоченные украли-и-и! Мальчишка тут еще вертелся в пиджаке-е-е! Он и украл… негодяй! Куда только смотрит милиция! Карау-у-ул! Ограбили-и-и!

Семенов посмотрел в ту сторону, где всего лишь минуту назад находился шустрый пацаненок, который на поверку оказался малолетним воришкой, но его давно и след простыл.

– Обмишурил меня стервец, как дурачка обвел вокруг пальца, – с ехидной усмешкой пробормотал в расстроенных чувствах оперуполномоченный, старший лейтенант НКВД Леонтий Семенов. – То-то он и скрыться хотел от меня. Он-то, шельмец, думал, что его за часики ловят. А тут вдруг я со своими окурками. Вот теперь он потешается надо мной в кругу своих друзей.

«Хорошо, что он еще не знает, что я милиционер», – невесело подумал Семенов, но это было слабым для него утешением.

Отдаленный район на юго-западе Ярославля издавна носил обидное название «Шанхай». До революции здесь находились механические мастерские купца Митрохина, вокруг которых со временем и сложился этот густонаселенный рабочий поселок со своим особенным жизненным укладом. Низкие деревянные бараки на несколько семей тесно соседствовали со всевозможными мелкими пристройками и дощатыми сараями, так что затеряться чужому человеку в замысловатом переплетении узких улочек было довольно легко.

На протяжении всей истории поселок имел настолько худую славу из-за тяжелых условий проживания его обитателей, для которых ничего не стоило по пьяной лавочке устроить между собой жестокое побоище или кровавую поножовщину, что жандармы сюда без необходимости старались не заглядывать. После революции жизнь забытых богом трущоб заметно изменилась в лучшую сторону, но за войну вновь скатилась на прежний уровень, и милиционеры тоже опасались бывать на бандитской окраине без особой нужды. Надо ли говорить, что вся шушера и другие асоциальные элементы чувствовали себя здесь вполне вольготно.

Если бы представилась возможность с высоты птичьего полета взглянуть на поселок, то можно было легко заметить сходство лабиринтов улочек, проулков и тупиков с огромной паутиной, в центре которой располагалось черное паучье гнездо. В данном случае этому жуткому месту в отдаленном районе отводилась роль воровской малины.

Неказистый снаружи приземистый домишко, с низкими окнами и шиферной почернелой от дождей и плесени крышей, с круглой белой асбестовой трубой вместо кирпичной печной трубы, внутри он выглядел роскошно для послевоенного времени. В крошечной прихожей лежали разноцветные самотканые дорожки, что уже изначально, от самого порога, придавало дому уют. Дальше шла небольших размеров зала с дорогим трельяжем из неведомого тропического дерева, круглым столом посредине, тяжелым большим шкафом до самого потолка и венскими мягкими стульями, неведомо откуда здесь появившимися. Зала, в свою очередь, была отгорожена от спальни тонкой перегородкой, там стояла двуспальная металлическая кровать с мягкой периной и пуховыми подушками, с двумя прикроватными тумбами и электрическими лампами под зелеными абажурами, какие обычно присутствуют в государственных учреждениях. Слева с единственным окном ближе к одной стороне находилась кухонька с набором добротной посуды, вот, собственно, и вся обстановка. Правда, еще были шторы в яркий желтый цветочек, по-модному обрамляющие проемы окон и дверей, с алыми подвязками для красоты.

Это все, что мог увидеть случайный человек, мимоходом заглянувший в дом.

Но имелась и другая часть дома, скрытая от посторонних глаз за плюгавеньким, невзрачного вида ковром на стене, куда можно было попасть только через узкую дверь. Там находилась обширная комната с дорогими коврами на полу и на стенах, чтобы нежелательные звуки из потайной комнаты не выходили наружу. Здесь размещались диван, большой овальный стол с приставленными к нему стульями с подлокотниками, винный бар с несколькими марками вина и водки, под низким потолком висела люстра с хрустальными висюльками, которые всякий раз тонко звенели, если кто-либо из завсегдатаев задевал их головой. В помещении окна отсутствовали по причине их ненужности, они были аккуратно заколочены снаружи толстыми досками и занавешены изнутри все теми же коврами. И лишь низенькая узкая дверь, предусмотрительно спрятанная за коврами, вела на улицу, где в случае милицейской облавы или другого шухера, можно было быстро затеряться в тесных лабиринтах густонаселенного грязного и шумного поселка. Оно и неудивительно, потому что в этом притоне собирались люди отпетые, готовые на любые безрассудные поступки: урки, рецидивисты, мошенники всех мастей и другие не менее опасные для добропорядочных граждан уголовные личности. Здесь они играли на деньги в карты, пили вонючий, привычный для них крепкий самогон и обсуждали предстоящие противоправные дела, приносившие им быстрый и существенный доход.

Безраздельной хозяйкой воровской малины была Ноябрина Устюгова, девица двадцати четырех лет, имевшая за свой привередливый и независимый характер прозвище Салтычиха, – уже в ту пору в советских учебниках по истории рассказывалось о кровавой барыне, замучившей 138 душ своих крепостных.

Нора была довольно высокого для женщины роста, с длинными худыми ногами. Лицо у нее было вытянуто книзу, как морда у лошади, что, однако, ее внешность не портило, а, наоборот, придавало ей некий шарм, как магнитом притягивая похотливые взгляды охочих до красивых баб мужиков. Не зря же с ней крутил шашни сам главарь воровской шайки Иван Горельский по кличке Ливер, взяв ее под свое крыло, как только она объявилась в их городе.

Крепкого телосложения, с короткими могучими руками с непомерно широкими кистями, похожими на две дубовые коряги, неожиданно маленькой квадратной головой, покатыми плечами, именуемыми в народе косая сажень, Ливер слыл очень опасным человеком, хотя в городе и поговаривали, что в лагерях он никогда не сидел. А все, очевидно, из-за его хитрого и изворотливого характера, а еще из-за своей необычайной везучести, хотя внешне он не выглядел человеком сметливым, обладавшим недюжинным умом.

Но как-то так сложилось, что многие горожане о нем были наслышаны, а вот самим видеть таинственного Ливера воочию никому еще не удавалось, не считая нескольких человек из его ближайшего окружения. А все из-за того, что на лбу у этого рослого парня не было написано, что он отъявленный бандит и злодей. Так он и ходил по городу, никем не опознанный, как самый обычный гражданин, старательно избегая на людях проявлять свою истинную звериную сущность, чтобы не накликать на себя беду в виде ненужного ареста правоохранительными органами.

В это опасное звериное логово и доставили бандиты Илью Журавлева, отправив куда-то по своим мутным делам Шкета.

– Еще увидимся, – весомо, как взрослый, сказал мальчишка перед уходом, с состраданием глядя на Илью, которого сам и заманил сюда. – Ты это… выздоравливай.

Ушлые дружки Веретено и Лиходей неожиданно оказались такими заботливыми, что без спросу порвали на узкие неровные ленты чистую майку из чемодана Ильи и как бинтами туго обмотали его кровоточащую рану, а заодно и глаза. Но это для того, как догадался Илья, чтобы он не смог видеть дорогу и определить потаенное место, куда его повезут.

– Ты, паря, дюже не сомневайся, – не в меру зубоскалил Лиходей, когда они его под руки, как слепого и немощного, выводили из пакгауза, – доставим в лучшем виде. Еще спасибо нам скажешь.

Самое интересное, что его везли в крытой пролетке, которой управлял то ли их подельник, то ли настоящий сохранившийся в городе последний извозчик. Илья слышал, как он время от времени сердито покрикивал на лошадь своим хриплым, основательно прокуренным голосом, в котором отчетливо звучали стариковские дребезжащие нотки. «Должно быть, какой-нибудь замшелый старик из ближайшей деревеньки, – равнодушно подумал Илья, морща лицо от боли, непроизвольно пялясь в темноту широко открытыми глазами. – Отец говорил, таких до революции называли “Ваньки”. Они приезжали в город на заработки».

Удар кастетом не прошел для него даром, парень временами впадал в бессознательное состояние, чувствуя, как кружится с убыстряющейся скоростью пострадавшая голова и тяжкая муть заполняет мозг, а подступавшая к горлу тошнота того и гляди вывернет нутро наружу. Илье повезло, что он ел очень давно и проголодавшийся пустой желудок не мог исторгнуть содержимое, лишь приходилось довольно часто сглатывать выступавшую горькую, как отрава, слюну. Между приступами тошноты и накатывающей острой болью в затылке, когда к нему ненадолго возвращалось сознание, Илья слышал сквозь непрекращающийся шум в голове равномерный стук копыт по мостовой и тихий разговор своих благодетелей. Но как он ни напрягал слух, так и не смог разобрать слов, только еще сильнее начинала болеть голова.

Будь Илья в хорошем здравии, он как опытный разведчик довольно легко сумел бы определить по скорости бега лошади и по времени в пути расстояние, которое они проехали до конечного пункта их назначения. Но из-за того, что он находился большую часть пути в состоянии между сознанием и беспамятством, он как будто выпал из времени, которое для него потеряло всякий смысл, и только по заметно приглушенным звукам соприкосновения металлических ободьев колес с поверхностью земли Илья догадался, что они выехали за город и теперь двигались по мягкому податливому после дождя чернозему. Потом колеса зашуршали по траве, и экипаж остановился.

– Приехали, мил человек, – услышал Илья доброжелательный голос извозчика, по всему видно, обращенный к нему, потому что Веретено и Лиходей и без его слов могли видеть, что прибыли на место. – Осторожнее… тут ступенечка… неустойчивая, – подсказал старик извозчик. – Не навернись, паря.

– Все ништяк, отец, тут уж мы сами нашего братуху доставим в дом, – ответил Веретено, и по его ухмыляющемуся голосу было понятно, что он оскалился, сияя наглой физиономией. – Держи деньги и пыли… на своей кобылке. Как-нибудь без тебя теперь разберемся.

Горестно вздыхая и кряхтя, извозчик еще какое-то время не уезжал, с жалостью поглядывая на незрячего парня, которого под руки повели к калитке его, должно быть, самые близкие друзья.

– Вот матери-то радость будет… пущай и незрячий, – пробормотал он дрогнувшим голосом, с чувством высморкался, вытер под носом рукавом и тронул свою муругую лошадку, продолжая разговаривать сам с собой: – Главное, что живой вернулся с фронта. А что инвалид, так ныне их полно у нас после кровопролитной войны. Тут уж ничего не поделаешь.

«Старик не при делах, – окончательно уверился Илья, и на душе у него от этого почему-то стало покойнее, даже волнение пропало от ожидавшей его впереди неизвестности. – Не все злодеи, честных людей больше».

Они вошли во двор. Судя по спертому воздуху, густо замешанному на отходах жизнедеятельности хозяев и едва доносившемуся поскребыванию веток каких-то кустарников, расположенных, очевидно, возле стен, Илья с уверенностью определил, что двор тесный. Тотчас где-то неподалеку забрехала собака, звеня тяжелой волочившейся по земле цепью. «Большая псина, – машинально подумал оперативник, – овчарка, но скорее всего волкодав».

Прямо перед лицом Ильи проскрипела дверь, ему предупредительно нагнули голову, чтобы он не ударился о низкую притолоку, ввели внутрь какого-то пыльного помещения и только здесь сняли с глаз повязку.

– Располагайся, братуха, – великодушно разрешил Веретено, мерцая лихими глазами в потемках крошечного сарая с плохо подогнанными обветшалыми от старости досками. – Хозяйка устроит все в лучшем виде, будешь чувствовать себя не хуже, чем в каком-нибудь гранд-отеле. – Он в усмешке скривил тонкие губы, хмыкнул и ушел, бросив беглый взгляд по сторонам.

Илья слышал, как Веретено, вполголоса матерясь, вдевал в тугую петлю металлической накладки дужку навесного замка, потом со скрежетом провернул ключ, и наступила относительная тишина, иногда нарушаемая громыханием собачьей цепи да звонким пением зяблика в кустах.

Илья с интересом огляделся. Он находился в сарае, предназначенном для хранения угля, было полутемно и прохладно. Сквозь узкие щели скупо сочился солнечный свет, остро пахло угольной пылью. Заметив в углу охапку свежей травы, Илья разворошил ее, чувствуя пряный дурманящий запах разнотравья и вялых розовых цветочков. Удобно расположившись на импровизированном ложе с таким расчетом, чтобы не пострадала рана на затылке, он принялся усиленно раздумывать над своей участью, которая его в скором будущем ждала.

Как опытный оперативник, Журавлев хорошо понимал, что чужие люди здесь не бывают, и то, что его доставили сюда живым, уже обнадеживало. По всему видно, бандиты поверили в рассказанную им легенду и приняли за своего человека. Но в любом случае обольщаться и расслабляться не стоит, не исключено, что безжалостные урки могут запросто сунуть ему перо в бочину, и поминай как звали, – с них станется, – а еще теплый труп выкинут собаке. «Сожрет такая тварь, – с содроганием подумал Илья, – и не подавится».

Тут он услышал приглушенный разговор за дверью, говорили Веретено и какая-то женщина. Судя по тембру ее голоса, это была довольно молодая особа, но уже заядлая курильщица. Илья настороженно прислушался, даже затаил дыхание, чтобы не пропустить ни одного слова, которые в сложившейся для него ситуации были сейчас действительно на вес золота.

– Нора, ты не капризничай, – несмело, как видно, сильно обеспокоенный тем, что своенравная хозяйка может запросто отказать, вполголоса уговаривал Веретено невидимую собеседницу. – Твое дело обработать парню рану, чтобы от жары вдруг не завелись в голове опарыши (при этих словах Илья непроизвольно потрогал подсохшую рану, покрывшуюся кровяной корочкой), да перевязать.

– У меня здесь что, лазарет? – цедила сквозь зубы недовольная Нора, нещадно пыхая сигаретой так, что даже внутри сарая было слышно ее тяжелое астматическое дыхание. – Чтобы каждому проходимцу устраивать тут лечение. Отвали, Веретено!

– И желательно… – чуть помолчав, осторожно продолжил Жорик, через силу стараясь вымолвить уж совсем, как видно, неприемлемую для нее просьбу, – постирать его окровавленную гимнастерку…

Он не успел еще договорить, как разгневанная Нора с размаху ударила обнаглевшего до крайности бандита по щеке. Удар был настолько силен, что от оглушающе громкого звука пощечины Илья невольно вздрогнул, удивившись про себя упрямому и несдержанному характеру незнакомой девицы.

– Я вам не прачка! – заявила категорично женщина.

– Я… тут… ни… при… чем, – заметно сдерживая ярость, четко разделяя слова, клокочущим голосом, как будто у него в горле вдруг запершило, произнес Веретено, потирая полыхавшую алым цветом щеку, и перейдя на свистящий шепот (в этот миг Илье даже пришлось приподняться на руках и напрячь свой слух до предела, но зато он смог хоть и не без труда, но все же достоверно разобрать), убедительно проговорил: – Это Ливер просил передать… Все вопросы к нему. Мое дело – сторона.

– Ладно, – буркнула с видимой неохотой Нора. – Можешь ему передать, что я все сделаю.

«Должно быть, она и является хозяйкой этого подворья», – предположил Илья и не ошибся, потому что девица тут же решительно потребовала:

– Дай ключи от моего сарая!

Донесся резкий раздражительный скрежет ключа, и дверь на всю ширину распахнулась. От неожиданно хлынувшего внутрь солнечного света Илья невольно прижмурился, сквозь ресницы наблюдая за вошедшей в сарай молодой женщиной. Остановившись напротив, она уставилась на оперативника холодными бесстрашными глазами необычного изумрудного цвета.

– Поднимайся… вояка, – зло усмехнувшись, сказала Нора и слегка пнула его в бедро ногой в разношенной тапке. – Царствие Божие проспишь. Уж коли меня определили лечить тебя, так и быть, вылечу, – и бесцеремонно распорядилась: – Снимай гимнастерку… Да не бойся, не ссильничаю… Веретено не даст соврать.

Веретено быстро заглянул в сарай, сдержанно хмыкнул и тут же ушел, через несколько секунд проскрипев уличной калиткой.

«А этот урка ее боится, – с удивлением отметил про себя Илья и неуверенно предположил: – Должно быть, этот самый Ливер у них главарь банды, а она с ним сожительствует. А лезть на рожон против ее хахаля ему, по всему видно, не с руки… Себе дороже».

Приняв задумчивый вид чужака на свой счет, Нора неожиданно для себя смутилась: впалые щеки обагрил легкий румянец, уголки полных губ, собранные в надменную куриную гузку, дрогнули в сдержанной улыбке. Сбавив пренебрежительно-наглый тон на более щадящий, она с несвойственными для нее доверительными интонациями в голосе проговорила:

– Уж больно ты стеснительный, парень, как я погляжу. Показывай… чего там у тебя… с башкой? Лиходей, он такой… знатный мастер орудовать кастетом. Придурок, каких мало.

Илья, несказанно удивленный ее противоречивым характером, только сейчас вдруг обратил на девушку особо пристальное внимание, с любопытством рассматривая ее в упор.

У Норы был прямой, немного заостренный нос, черные, выгнутые коромыслами густые брови, высокая, явно не по моде, объемная прическа. Ее туловище туго обтягивал белый вязаный свитер с глухим воротом, поверх которого находилась золотая цепочка с кулоном в виде сердечка. Украшение располагалось между трогательно торчавшими небольшими острыми грудками, расположенными на приличном расстоянии друг от друга, что говорило об истеричности характера обладательницы столь скромных по размеру грудей.

Но больше всего Илью поразили непривычного кроя женские брюки – стильные, довольно узкие, – по всему видно, привезенные из Германии в качестве трофея каким-нибудь расторопным победителем.

Нора аккуратно стянула через голову Ильи окровавленную гимнастерку, долго и тщательно разглядывала глубокую рану, осторожно касаясь кожи холодными пальцами. Дела там, видно, обстояли настолько плохо, что она вдруг с сочувствием предложила ему выпить самогона, а услышав категоричный отказ, с недоумением пожала костлявыми плечами.

– Как знаешь, – ответила Нора несколько удивленным голосом, Илья обернулся, и они встретились глазами. – Чего смотришь? – с вызовом спросила она и криво ухмыльнулась. – Да, гоню, продаю, жить-то надо как-то. Бывает, и сама немного выпью. А чего? Имею полное право. Не тебе меня осуждать, испытал бы с мое, по-другому запел бы… тоже мне, вояка.

– Да я ничего, – опешил от ее необоснованного напора Илья. – Пей, мне-то что.

Сохраняя на лице все ту же кривую ухмылку, Нора стремительно повернулась и легкой походкой направилась к выходу, до неприличия вызывающе вихляя узкими бедрами, что можно было расценить как ее желание понравиться незнакомому парню из тамбовской глубинки.

«Опасная девица, – несколько озадаченно подумал Илья, провожая ее покачивающуюся гибкую спину прищуренным взглядом. – Натерплюсь я с ней горя, если здесь надолго задержусь».

Полторы недели Илья жил у столь взбалмошной хозяйки, как Нора, на правах то ли гостя, днем с удовольствием помогая одинокой женщине по хозяйству, то ли арестанта, которого на ночь запирали на замок в сарае. Но утомительно было даже не это, а то, что ему постоянно приходилось следить за своими словами во время, казалось бы, самого незначительного разговора с молодой, но довольно прожженной особой, и настороженно относиться к своему поведению, чтобы не выдать истинного лица и не провалить операцию.

За все время долгого и нудного пребывания здесь его старый знакомый Веретено появлялся всего лишь пару раз. Он садился в сторонке где-нибудь в холодке, курил одну за другой папиросы и незаметно, исподтишка наблюдал ледяными глазами за Ильей.

– Ничего, братуха, – говорил он непринужденно, но в его поганых устах эти незначительные слова приобретали довольно угрожающий смысл, – Бог терпел и нам велел. Скоро все образуется, ты только не боись. Главное, чтобы все подтвердилось. Верно я базарю?

Илья хоть и не понимал конкретно, о чем идет разговор, но охотно кивал, тем самым как бы подтверждая истинность сказанных им слов, делая вид, что все в порядке и ему не только переживать, но и бояться нечего. А после того, как бандит уходил, Журавлев на время оставлял несрочные дела, мотивируя свои действия перед остроглазой надсмотрщицей Норой тем, что ему необходимо покурить. Он так же, как давеча и Веретено, отправлялся в холодок, где у стены сарая нависал густой куст сирени, садился на корточки, привалившись потной спиной к стене, и долго курил, размышляя о том, что бы значили его слова на самом деле.

«Должно быть, проверяют мою легенду, – предполагал он, ломая и без того больную, пострадавшую во время подлого нападения сзади, голову и так и этак, – чтобы точно знать, с кем они имеют дело. Только уж больно сомнительно, чтобы эти подонки отправились на Тамбовщину, чтобы интересоваться у соседей жизнью какого-то вахлака, которого при необходимости можно просто убрать, как ненужного свидетеля. Не-ет, тут что-то другое. Скорее всего, играют на моих нервах, как на струнах, дожидаясь, когда я сорвусь, и если точно я мент, выдам себя каким-либо необдуманным поступком, испытывают мое терпение на прочность. Только хер вам удастся так легко сломить гвардии лейтенанта разведроты Илью Журавлева», – приходил он к окончательному выводу и уже повеселевший возвращался к прерванному занятию.

– Чего это ты такой… – спрашивала Нора, подозрительно приглядываясь к его прямо-таки светившемуся от счастья лицу.

– Какой такой? – простодушно интересовался Илья.

– Цветешь и пахнешь…

Дружелюбно улыбаясь Норе, Илья плавным жестом обводил вокруг себя рукой, с придыханием говорил:

– И жизнь хороша, и жить хорошо, – и чуть помедлив, льстиво добавлял, чтобы усыпить ее внимание, – к тому же такая вот красивенькая девушка находится рядом.

Нора затаенно вздыхала и отворачивалась, чтобы спрятать улыбку.

«Любой женщине приятно слышать добрые слова, – поглядывая на нее, думал Илья, и этот ее чисто женский поступок его веселил еще больше: он начинал негромко напевать песню о выходившей на берег Катюше, всякий раз с недоумением замечая, что Нора при первых же словах всегда старалась побыстрее покинуть двор, торопливо уходила в дом, но почему-то при этом ни разу его не оборвала. – Наверное, нехорошие, нерадостные воспоминания эта песнь ей напоминает», – возникали у него тогда такие мысли, и он предусмотрительно затихал, продолжая в одиночестве копаться уже в тишине, лишь под птичьи трели в кустах разросшейся возле забора сирени.

Сегодня Илья тоже остался во дворе один, как только, забывшись, начал про себя без слов мурлыкать песенку про Катюшу. Сидя на низком березовом чурбаке, он с особой старательностью вырезал перочинным ножиком из липовой чурки раненого солдата, высунув от напряжения кончик языка.

Неожиданно с улицы кто-то ударился со всего маху в дощатую калитку так, что она едва не слетела со ржавых петель. Через миг калитка распахнулась, и во двор заскочил запыхавшийся Шкет, которого Илья не видел с первой их встречи.

– Здорово… братуха! – тяжело дыша, выкрикнул он, подражая старшим товарищам. Затем вытер широким рукавом пиджака потное лицо, стреляя живыми, блестящими от возбуждения глазами по сторонам, громко поинтересовался: – Где Нора?

Услышав его голос, девушка сама вышла во двор.

– Женишок объявился, – обрадованно сказала она, с улыбкой разглядывая нежданного гостя. – Проголодался небось?

При виде ее стройной фигуры с дымившейся сигаретой в руках, которую она по-женски изящно держала на отлете, мальчишка неистовым голосом закричал, как видно, тоже обрадовавшись ей:

– Привет, Нора!

Он вновь поспешно вытер рукавом бегущие по лицу ручейки пота, двумя руками проворно подтянул сползшие брюки и с одолевающим его нетерпением подбежал к ней. Глядя снизу вверх на девушку восторженными глазами, Шкет сунул правую руку глубоко в карман брюк и вынул оттуда что-то блестящее, сверкнувшее на солнце ослепительным желтым светом.

– Это тебе, – сказал он и протянул блестящую штуку Норе, – подарок.

Со своего места Илья успел разглядеть, что это были круглые женские часики.

– Золотые, – дрожащим голосом сказал мальчишка и от волнения сглотнул слюну. – На память… от меня.

Черные брови Норы взметнулись вверх: настолько она была поражена неожиданным и к тому же дорогим подарком мальчишки. Не сводя округлившихся глаз с часов, девушка, не раздумывая ни секунды, тотчас нацепила браслетик на свою кисть прямо поверх свитера. Вытянув руку, Нора медленно покрутила кисть, с удовольствием любуясь аккуратными изящными часиками, щедро разбрасывающими по сторонам солнечные искристые зайчики.

– Шкет, ну ты и даешь! – протянула она и вдруг, порывисто притянув к себе упиравшегося мальчишку, горячо расцеловала его в обе влажные от пота щеки. – Спасибо, дорогой! – искренне сказала Нора.

По ее лицу, которое в эту минуту стало непривычно добрым, было видно, что она осталась очень довольна подарком. А ведь какие-нибудь три часа назад эта самая девушка, охваченная вспышкой гнева от того, что ее собака излишне громко лаяла, – по крайней мере, так показалось ей – диким, ледяным до содрогания голосом вдруг так заорала на собаку, что даже Илья почувствовал, как по его коже пробежали мурашки: «Заткнись, тварь!» – и кинула в нее увесистый камень, что попался в данный момент под ее горячую руку. И огромный злой волкодав, который за несколько секунд запросто мог разорвать это бездушное существо на части, внезапно от страха завизжал и, гремя тяжелой цепью, стремительно спрятался в будке и продолжил там жалобно скулить.

– Чего ты меня, как маленького, пестуешь, – с обидой выговорил Шкет, яростно оттирая рукавом, натянутым на руку, оставленные на своем лице розовые следы от помады. – Ты бы еще мне горшок принесла.

– Дурачок, – захохотала Нора, быстро обернулась к Илье и со смехом принялась ему рассказывать, искоса поглядывая на стоявшего рядом с обиженным видом мальчишку. – Ревнует меня ко всем, прямо ужас. В любви даже как-то признавался, говорил, чтобы я ни за кого замуж не выходила, а дождалась, когда он вырастет и меня замуж возьмет. Беда мне с этим ухажером. Но вообще-то он парень хороший, был бы постарше хоть лет на шесть… – Она не договорила, нервным движением тонких пальцев смяла недокуренную сигарету, сказала дрогнувшим голосом, уже обращаясь к пацану: – Сейчас я тебе поесть принесу.

Вскоре проголодавшийся Шкет сидел на ступеньках порога и, держа на коленях алюминиевую миску, с жадностью хлебал деревянной ложкой жирный борщ. Не успевая прожевывать, почти глотая хлеб, он с увлечением рассказывал Илье о своих дневных приключениях: о том, как он долго и терпеливо выжидал, когда дурная тетка уйдет купаться, оставив свои шмотки без присмотра, и о том, как за ним гнался какой-то ненормальный мужик; он-то думал, что это мент, который все ж видел, как он украл золотистые часики, а оказалось, что ему нужны были всего-навсего «бычки».

– Придурок, – уверенно заключил Шкет и покрутил пальцем с заусеницами у виска; затем прямо через край миски допил остатки борща, звонко похлопал себя по заметно раздутому животу и попросил Илью дать ему папиросу. – А то курить хочется, прямо спасу нет, – простодушно объяснил он свою просьбу.

«Как пить дать, это был Леонтий Семенов, – быстро сообразил Журавлев. – От меня вестей ждал, вот и обмишурился. Крепко он, видно, волнуется за мою жизнь… А может статься, уже и похоронить успел… Надо как-то исхитриться да сообщить… Только прежнее место вряд ли теперь подойдет».

Оставив пустую миску с ложкой на пороге, мальчишка проворно поднялся, вытер рукавом мокрые губы, потом влажные ладони о засаленную на груди рубаху и вразвалочку подошел к Илье. Протянув кисть с растопыренными двумя пальцами, сладко позевывая, сказал:

– Не томи… братуха.

Илья, про себя посмеиваясь, аккуратно сложил пальцы в понятную любому человеку фигуру и показал ему фигу.

– А это видел?

– Ты… это… чего? – остолбенело замер мальчишка, с трудом сглотнул слюну и с обидой проговорил: – Какую-то паршивую папироску для меня, что ль, зажилил? А еще друг называется?

– Папиросы мне не жалко, – пояснил спокойным голосом Илья. – Я о твоем здоровье переживаю, молодой еще курить. Вот как подрастешь…

– Да пошел ты… заботничек, – неожиданно озлился Шкет, круто развернулся на стоптанных каблуках и торопливыми шагами направился к дому, размахивая руками и выкрикивая ругательства. У порога он обернулся, исподлобья взглянув на Илью, торжествующе сказал: – Мне Нора даст закурить. А ты… а ты… не друг мне больше! Вот!

Яростно топая башмаками, Шкет поднялся на порог, едва не запнувшись об оставленную им же порожнюю миску; хотел было поддеть ее ногой, но быстро передумал, поднял и скрылся в доме, погрозив на прощанье Журавлеву кулаком.

– Ну и горяч ты, парень, – не то чтобы удивился, но как бы вслух отметил Илья непростой характер мальчишки. – Может, это и к лучшему. Не пропадет… пацанчик.

Громыхнула металлическая щеколда у калитки, которая открывалась снаружи за спрятанную с той стороны в зарослях шиповника веревочку, и во двор вошел Веретено, но на этот раз в сопровождении Лиходея.

– Что, братуха, – уже от калитки спросил Веретено, быстро оглядев из-под глубоко надвинутой на глаза кепки тесный двор, – не надоело держаться за бабью юбку?

Синяя тень от выгнутого уголком козырька закрывала ему все лицо, отчего его небритая физиономия с жесткой щетиной в эту минуту очень была похожа на пухлое, отливающее синевой лицо утопленника, проведшего в воде не менее недели.

– Не пора ли за дело браться? – с ухмылкой поинтересовался он, ощерил кривые зубы и ловко цвикнул в сторону слюной. – Не то заржавеешь здеся…

От мысли, что наконец-то настал его черед отличиться каким-либо неординарным поступком и влиться по-настоящему в банду, у Ильи сильнее забилось сердце. На миг ему показалось, что оно настолько громко стучало, что его могли невольно услышать эти двое явившихся по его душу отморозков, и он с веселой непринужденностью, возвысив голос до крика, спросил:

– А что, имеются предложения?

Веретено молча развел руками с таким видом, что и без слов стало понятно: мол, а когда их не было?

Тем временем Лиходей пружинящим шагом несколько раз обошел вокруг занятого Ильи, с любопытством разглядывая деревянную фигурку в его руках, с которой он довольно ловко управлялся, вырезая солдата, и встал напротив. На всякий случай запустив правую руку в карман штанины, где он привычно носил кастет, Лиходей пренебрежительным тоном, брезгливо приподняв левый край верхней губы, должно быть, чтобы побольнее задеть Илью, по-волчьи скалясь, осведомился:

– Че, парниш-ша, война не отпускает?

Первым желанием Ильи было подняться и как следует врезать ему между глаз, но зная, что столь кардинальным действием он испортит дело, ради которого прибыл сюда, нашел в себе силы примирительно улыбнуться.

– Лиходей, и чего ты на меня так взъелся? – внешне сдержанно, но в душе наливаясь праведным гневом, что даже мочки ушей заметно побледнели, отозвался Журавлев. – Как будто это я тебя по затылку кастетом шандарахнул.

– Ох, и не нравишься ты мне… – признался по-честному Лиходей, у которого в отличие от Веретена, очевидно, чуйка была развита будь здоров, и раздельно, по слогам, произнес: – Там-бов-ский вол-чара.

– Ша! – сипло рявкнул Веретено, вложив в свой голос всю мощь легких, чтобы показать, кто здесь на данный момент хозяин. – Закройся… урою!

На злом лице Лиходея мгновенно, словно по заказу, появилась нарочитая заискивающая улыбка. Он молча вытянул перед собой руки вперед и, пятясь, отступил к порогу. Там он сел на верхнюю ступеньку, облокотился на свои острые мосластые колени и притих, бросая злобные взгляды то на Илью, то на своего приятеля.

– Слухай сюда, братуха, – сказал Веретено, обращаясь уже к Журавлеву, то и дело нервно сплевывая на землю. – Короче, старший приказал сегодня ночью взять тебя с собой… посмотреть тебя в настоящем деле. Так что, пока делом не докажешь, что ты наш человек, доверия тебе у братвы не будет. Смекаешь?

Илья сглотнул подступивший к горлу ком, поспешно закивал, в душе ликуя, что секретная операция по внедрению агента НКВД в банду, кажется, начинает осуществляться уже всерьез.

– Тогда без обид, – хмыкнул, успокаиваясь, Веретено и дружески положил ему сухую горячую ладонь на плечо. – Ночью за тобой зайдут, – предупредил он. – Как говорится, будь готов… как советский пионер.

Он дурашливо вскинул руку в пионерском приветствии, круто развернулся и быстрым строевым шагом направился к выходу со двора. У калитки обернулся и, видя, что его приятель продолжает беспечно сидеть на пороге, срываясь на крик, позвал:

– Лиходей, тебе что, особое приглашение требуется?

В полуночной кромешной тьме полноводная, медлительная река Которосль была похожа на бескрайнее море, и лишь когда желтая пятнистая луна на короткое время выглядывала из-за хмурых лохматых туч, можно было разглядеть мутные очертания противоположного берега и на нем темную полосу соснового бора. Изредка набегавший с запада слабый ветерок приносил с той стороны душистые запахи лесных фиалок, клейкой смолы и нагретой жарким дневным солнцем хвои.

Придерживаясь одной рукой за влажные от росы метелки высоких трав, обильно росших по всему берегу, а другой держа за алюминиевую проволоку, которая была прикреплена вместо давно оторванной ручки, черный от копоти пузатый чайник, Тося Емельянова осторожно спустилась к реке. От воды тянуло свежестью и речной прелью. Выбрав мелкое место с песчаным дном, женщина скинула резиновые боты и вошла в реку, с удовольствием чувствуя подошвами зернистый песок, текуче пересыпающийся между ее пальцев. Прохладная вода, омывая, щекотала икры ног. От приятных ощущений по коже невольно пробежали мурашки, и женщина тихонько засмеялась. Поправив сползший во время затяжного спуска головной платок, подобрав подол длинной юбки, Тося нагнулась зачерпнуть воды. В неясном свете на мгновение выглянувшей из-за туч луны увидела две лодки, без всплесков и без скрипа заранее смазанных жиром уключин приближающиеся к берегу. Насколько она успела разглядеть, люди в лодках не были похожи на военных, и это насторожило.

Тося охраняла склад с продуктами, сегодня была ее смена. Массивное здание из красного старинного кирпича с крепкими металлическими дверями, каждая из которых закрывалась на два больших амбарных замка, располагалось на возвышенности на самом берегу правого притока Волги. До революции в кирпичных сухих амбарах купец Чивилихин хранил зерно, сплавляя его на многочисленных баржах по Которосли, потом по широкой могучей Волге аж до самого Нижнего Новгорода. Теперь советская власть хранила в огромных приземистых амбарах продукты, предназначенные для граждан послевоенного Ярославля.

Полчаса назад у сторожихи закончилась вода в чайнике, идти к водопроводу было далеко, и она на минуту отлучилась из своей каморки, чтобы набрать для чая воды из реки, протекавшей рядом. Оставив одноствольное ружье прислоненным к стене, Тося подхватила порожний чайник и проворно выбежала из сторожки. И вот на тебе…

Женщина испуганно присела, замочив зажатый между ног подол, до рези в глазах вглядываясь во вновь сомкнувшуюся перед ней темноту, очень похожую на рыхло натянутое серое полотно. Переживая, что неизвестные люди могут ее обнаружить, и вместе с тем с нетерпением дожидаясь, когда выйдет луна, чтобы окончательно увериться в своих подозрениях, Тося находилась в сильном душевном волнении. Она отчетливо слышала, как лодки, с хрустом кроша днищем гальку, пристали к берегу, потом до нее донеслись хлюпающие звуки шагов по воде, тихий говор и дружный выдох, вырвавшийся из глоток нескольких мужиков, вытягивающих лодки на берег, чтобы их случайно не унесло каким ни есть, а течением.

Неожиданно в просвете плывущих темных облаков на миг выглянула луна, напугав женщину не менее, чем прибывшие на лодках чужаки; она стремительно присела в воду по горло. От охватившего холода у нее тотчас сдавило грудь.

– Чтой-то?! – сдавленно, одними губами вскрикнула бледная как мел Тося. – Неужто бандиты?

Выронив из ослабевших пальцев наполненный водой чайник, женщина стала на четвереньки; упираясь ладонями в песчаное дно, проворно двинулась на коленках к берегу, горячечным шепотком читая про себя тут же на ходу придуманную молитву:

– Спаси и сохрани, Боже Иисусе Христе… Спаси и помилуй рабу дурную…

Сторожиха выбралась на берег, поднялась и, пригнувшись, во всю прыть побежала по речной косе, неловко размахивая руками, вдавливая босыми ногами мокрый песок, начисто забыв в минуту опасности про свои резиновые боты, оставшиеся валяться возле кромки воды. В голове у нее сейчас билась попавшим в силки стрепетом единственная мысль: успеть сообщить в милицию, что прибывшие на лодках налетчики готовятся грабить вверенный ей склад с продуктами.

Добежав до высокого берега, женщина полезла по склону, лихорадочно цепляясь скрюченными пальцами за землю, горстями выдирая дерн, обрывая метелки, то и дело оскальзываясь босыми ногами на влажной траве, поминутно оглядываясь с испугом назад, где следом за ней воровским шагом друг за другом двигались бандиты.

С неимоверным трудом выбравшись наверх, уже не скрываясь, Тося побежала к сторожке. Влетев внутрь, со страхом в груди, затмевающим последние остатки разума, она схватила эбонитовую трубку с висевшего на стене телефонного аппарата и принялась лихорадочно набирать номер отделения милиции. Неожиданно ее бегающий взгляд упал на стоявшую на столе горевшую лампу. До смерти перепугавшись, что ее колеблющийся свет в окне заметят с реки бандиты, женщина метнулась к лампе, оставив болтаться трубку на проводе.

– Дежурный, старший сержант Валехин слушает! – басовитым голосом неожиданно проговорили в трубке. – Алло, алло, я вас не слышу. Перезвоните, пожалуйста.

Пока Тося задувала фитиль и в темноте нашаривала трубку, дежурный Валехин разъединил связь.

– Мать моя женщина, – пробормотала расстроенно сторожиха.

Она торопливо вернулась к столу, повалив по дороге тяжелый табурет, и принялась впотьмах на ощупь искать на столе коробок со спичками. Наконец ее рука наткнулась на коробок; судорожно вцепившись в него пальцами, Тося поспешно бросилась опять к телефону, но на полпути запнулась о валявшийся на полу табурет и упала на бок, больно ударившись ребром об острый угол.

– Да чтоб тебя!.. – выругалась женщина.

Охая от нестерпимой боли в боку, она все же нашла в себе силы подняться. Чиркая спичками, скупо освещая тесную сторожку колеблющимся пламенем спичек, Тося принялась вновь набирать номер телефона. Спички то и дело ломались в трясущихся от страха пальцах, и она не сразу сумела набрать нужные цифры.

Тем временем бандиты наткнулись на берегу на резиновые боты, впопыхах оставленные перепуганной сторожихой.

– Что за дела? – басом вполголоса проговорил рослый мужик, обросший черной косматой бородой и волосами, с недоумением рассматривая в тусклом свете далекой луны подобранный им левый бот. – Это как надо понимать?

Он озадаченно, с шумом поскреб затылок, хмуря кустистые брови, туго соображая, откуда они могли здесь взяться среди ночи. Косматый мужик смотрелся довольно колоритно, одетый совсем не по-летнему: в ватную телогрейку и в ватные же штаны, и в придачу в валенки с литыми самодельными галошами. Всем своим необычным видом он напоминал древнего крестьянина из какой-нибудь российской глубинки века этак семнадцатого. Единственное, что еще могло как-то определить, что он из настоящего времени, так это перекинутый через его кряжистое плечо немецкий автомат «шмайсер».

– Ну-ка, дай сюда, – потребовал Веретено, который сегодня был у налетчиков за старшего и особо с приятелями не церемонился, зная, что, если дело сорвется, спросят с него. – Вцепился своими клешнями.

Он грубо вырвал ботик из его огромных, корявых от постоянного соприкосновения с сапожной дратвой рук, которые и руками-то назвать нельзя, если только лапищами. Судя по въевшемуся в кожу черному вару, можно было предположить, что мужик на самом деле трудился когда-то сапожником.

Веретено сноровисто осмотрел женский ботик, даже зачем-то сунул внутрь руку, потом быстро взглянул в сторону склада, к которому примыкала крошечная сторожка. Заметив, что в окошке погас свет, а через несколько мгновений слабый огонек стал периодически загораться и гаснуть, Веретено сразу догадался, что там происходит. От мысли, что в любую минуту может нагрянуть милиция, у него от негодования злобно повело щеку.

– Сука, – проговорил он, уже заранее всем своим бандитским существом ненавидя сторожиху, которой в полночь вдруг потребовалось идти на реку за водой и случайно увидеть, как они со всеми предосторожностями подходили на лодках к берегу. – Лиходей, – негромко окликнул он своего дружка, – ты на ходу легкий, давай, быстро к сторожке. Там эта лярва ментов вызывает. Вали ее, суку. Не то нас самих завалят.

– Усе сделаю в лучшем виде, – заверил Лиходей, кровожадно раздувая ноздри; быстро извлек из кармана кастет, ловко всунул в отверстия пальцы, и, ударив шишкастыми выступами в раскрытую правую ладонь, зачем-то пригнувшись, побежал к сторожке и через мгновенье растворился в темноте.

Проводив исподлобья хмурым взглядом его поджарую стремительную фигуру, Веретено обвел столпившихся возле него бандитов холодными глазами, в которых, как у волка, отражалась, мерцая, круглая пятнистая луна.

– Значит так, мужики, – начал он тихим зловещим голосом, с каждым сказанным словом распаляя себя все больше и больше, без особой необходимости размахивая длинными, как плети, руками, – Косьма фомкой раскурочивает замки, Чума следит, чтобы нас не застали менты, если эта сука все же успела куда надо звякнуть, Илюха с Дохлым и с другими корешами выносят товар и грузят на лодки, и мы быстро уходим. Некогда нам тут сопли разводить. Двигаем, парни!

Тут Веретено заметил, что все еще продолжает держать злополучный ботик, широко размахнулся и со злостью запустил его в воду; послышался негромкий всплеск. Резко развернувшись, Веретено торопливыми шагами направился к видневшимся на косогоре амбарам, казавшимся на фоне серого неба темными глыбами. За ним, сбившись в плотный овечий гурт, стараясь не отставать, поспешно двинулись налетчики, шурша своей обувью по высокой траве, изредка лязгая металлическими частями находившегося при них огнестрельного оружия. Вскоре они уже подходили к неохраняемым складам, сипло дыша и оживленно между собой вполголоса переговариваясь о том, что сегодняшняя ночка, по всему видно, предстоит жаркая, если Лиходей вовремя не успеет завалить сторожиху.

– Цыц, придурки! – прикрикнул на них Веретено, чтобы по-пустому не мололи языками, и в наступившей тишине потрогал увесистый замок на первой двери. – Справишься, Косьма?

– А то чего ж, – невозмутимо ответил косматый мужик, который и оказался тем самым Косьмой.

Прежде чем приняться за работу, он деловито высморкался, затем вынул из-за пояса обширных брюк металлическую фомку и уверенным движением, от натуги крякнув, легко сломал дужку навесного замка.

– Делов-то, – пробасил Косьма, очень собой довольный, что Боженька наделил его силушкой; поправил на плече автомат и, широко распахнув дверь, гулко ухнул внутрь просторного складского помещения, под завяз заполненного всевозможными товарами: – Налетай, братва!

Теснясь в широких дверях, бандиты, воодушевленные тем, что ничто их теперь не отделяет от долгожданной добычи, все разом хлынули в открывшуюся темноту прохладного амбара.

На исходе была вторая неделя, как пропал оперуполномоченный отдела по борьбе с бандитизмом Илья Журавлев. Ожидание любой весточки от него с каждым днем становилось все тягостнее, и даже временами случалось, что Семенов неожиданно ловил себя на мысли, что дело это напрасное и совсем безнадежное. Последние дня два он вообще не находил себе места, не зная, чем занять свободное от работы время, чтобы мыслями постоянно не возвращаться к парню, к которому успел прикипеть душой.

Сегодня днем он звонил с главпочтамта в МУР; горячась и сбиваясь, на понятном только им двоим языке докладывал своему непосредственному начальнику капитану Копылову о непредвиденно сложившейся ситуации, которая по независящим от него обстоятельствам выходила из-под контроля, вследствие чего срывалась секретная операция по внедрению агента НКВД в банду. И что он ему на это ответил?..

А ответил Макар Копылов соответственно своему железному характеру, весьма холодно посоветовав Леонтию не паниковать и не распускать нюни, как безвольная баба, а подождать еще каких-нибудь трое-четверо суток, прежде чем озвучивать свои необоснованные предположения; он же со своей стороны будет держать данный вопрос на контроле.

– Ты только и можешь, что держать все на контроле, – грубо нарушая субординацию, не сдержавшись, со злостью ответил Семенов. – А человек – не иголка в стоге сена, чтобы исчезнуть без следа.

– Ты, Семенов, говори, да не заговаривайся, – тоже со злостью, но стараясь все же держать себя в руках, сурово осадил его интеллигентный Копылов. – А насчет Журавлева ты верно заметил: не тот он человек, чтобы дать себя в обиду. Так что не паникуй! Все! Отбой!

С раздражением повесив трубку на рычаг, громыхнув так, что молоденькая телефонистка вздрогнула, испуганно вскинула голову, глядя округлившимися глазами на неуравновешенного посетителя, Семенов вышел из застекленной кабинки.

– Мужчина, – окликнула его девушка, – не хулиганьте, пожалуйста!

– Извините, – буркнул Леонтий, изобразив на расстроенном лице подобие жалкой улыбки. – День тяжелый выдался.

Демонстративно обидчиво сложив полные губки сердечком, телефонистка осуждающе покачала головой, протяжно вздохнула и позвала в освободившуюся кабину следующего посетителя.

Как и неделю назад, как и все последующие дни, Семенов привычно отправился на набережную, чтобы в очередной раз «впасть в крайность», как это у него теперь называлось, когда он снова не находил весточки от Журавлева. Затем он вернулся в Управление, где до позднего вечера вместе с ярославскими коллегами корпел над уголовными делами, связанными с загадочными убийствами с особой жестокостью четырех граждан, для раскрытия которых, собственно, и был сюда прикомандирован из МУРа.

Около десяти уставшие сослуживцы разошлись, и Семенов остался один. Он еще некоторое время усердно трудился в наступившей тишине, рисуя для себя на чистых листах бумаги замысловатые схемы, мысленно отрабатывал несколько выдвинутых версий. Но очевидно, эта непривычная тишина во всегда шумном отделе и сказалась не самым лучшим образом на его самочувствии: глаза стали непроизвольно слипаться, в ушах появился протяжный звон, и голова налилась такой тяжестью, что о дальнейшей плодотворной работе нечего было и думать.

Наказав дежурному старшему сержанту Валехину в случае совершения очередного преступления – убийства, разбоя или налета – срочно сообщить ему по телефону, а то и прислать за ним нарочного, Семенов отправился в милицейское общежитие, которое располагалось на улице Урицкого в бывшем особняке купца Растрехина.

До революции купец Растрехин, мужчина необъятных габаритов, славился тем, что легко мог выпить две четверти водки, не закусывая, отчего, в конце концов, и пропил свой особняк, заложив его банку «Товарищество взаимопомощи». Зато после свершившейся трудовым народом революции у него нечего было реквизировать, вследствие чего, естественно, не за что было и расстреливать. Очень счастливый оттого, что остался в смутные времена живой, поговаривают, купец до конца своей жизни благотворил бога виноделия Бахуса. Но хоть он и стал после этого пить в меру, служа простым клерком в учреждении «Заготсырье», купец все равно умер от цирроза печени.

Трехэтажный, старинной постройки кирпичный дом, известный на весь город своей необычной историей, находился от Управления областного НКВД в сорока минутах езды на трамвае восьмого маршрута. На втором этаже, в угловом помещении с крошечным оконцем, забранным чугунной решеткой, где Растрехин хранил запасы алкоголя, Леонтию Семенову и была предоставлена небольшая комнатка для проживания на время его командировки.

Вначале Семенов пожелал пройтись пешком, так сказать, развеяться, но пройдя с километр, его вдруг одолела невыносимая лень, он на ходу запрыгнул в проходивший мимо трамвай. Заняв свободное место у окна, Леонтий рассеянно скользнул глазами по полупустому салону и от неожиданности даже вздрогнул, вдруг разглядев впереди сутулую фигуру рецидивиста-карманника Семы Абрамса по кличке «Семь Копеек».

Этот пятидесятилетний деятель не гнушался воровать не только у зажиточных людей, но и у простых горожан, имеющих при себе незначительные средства в сумме каких-нибудь нескольких паршивых рублей, за что и получил свое позорное прозвище. Семь Копеек имел вид презентабельный: короткий, по моде, пиджак в коричневую и синюю клетку был распахнут, узкие в светлую полоску брюки туго обтягивали его тощий зад и удивительно длинные, какие и у барышень-то не всегда встретишь, ноги, аккуратно обутые в блестящие лакированные черные туфли. Завершала его наряд замысловато плетеная соломенная шляпа с вызывающе красной лентой. Глядя на него, никогда не подумаешь, что этот человек является известным в определенных кругах вором, потому что выглядел он, скорее всего, как человек из артистической среды.

«Тот еще артист, – невольно подумал с недоброй ухмылкой Леонтий, никак не ожидавший встретить здесь карманника, за которым давно охотились коллеги, но так и не смогли его прихватить с поличным на месте преступления, а тут вдруг такой удачный случай подвернулся. – Сейчас я тебе устрою представление на бис, сейчас ты у меня, как безмозглый карась, наживку заглотнешь».

Семенов был человек в городе новый, и не сомневался, что в лицо его ни сами бандиты, ни тем более такая шушера знать не могли. Он демонстративно вынул из кармана пиджака кожаный потертый бумажник, повозился в нем кончиками пальцев, сделав вид, что долго считает купюры, коих в действительности было всего ничего. Потом вернул бумажник на место и привалился плечом к окну, продолжая следить сквозь прикрытые ресницы, как будто он задремал, за действиями Семи Копеек. Леонтий видел, как тот заволновался при виде бумажника и стал потихоньку пробираться в его сторону.

Пока карманник с независимым видом приближался, на остановке в салон вошла высокая женщина лет сорока. Ее дородную фигуру с большими грудями бесстыдно облегало платье розового цвета, на две ладони выше ее полных округлых колен; в руках она держала желтую сумочку, застегнутую посредине на единственную блестящую защелку в виде шариков. Судя по золотым увесистым сережкам в ушах и золотому перстню с алым камушком, в сумочке у новой пассажирки запросто мог находиться кошелек с приличной суммой внутри.

Пройти мимо столь роскошной женщины у Семи Копеек, по всему видно, не хватило ни духу, ни отчаянной решимости, он приостановился. Раздумывал Сема не более нескольких секунд, потому что содержимое таинственной сумочки притягивало его немигающий взгляд, как магнитом, а может, алчный карманник хотел обокрасть сразу их обоих: и легкомысленную женщину, так неосмотрительно вырядившуюся на ночь глядя, и самого Леонтия.

Семенов настороженно наблюдал, как Семь Копеек, разминая пальцы левой руки, изящно потер их подушечки о сухую ладонь, затем, затаив дыхание, осторожно расстегнул сумочку и запустил руку внутрь.

«Пора! – сам себя подстегнул Леонтий, уже было собрался вскочить и схватить карманника за руку, как в этот момент перед ним неожиданно возникла приземистая фигура знакомой кондукторши, заслонив собой Сему Абрамса.

– Какие лю-у-ди, – нараспев произнесла она, обрадованная нежданной встречей и тотчас быстро-быстро заговорила, как видно, давно уже желавшая знать, что ж произошло с тем беспризорным мальчишкой, которого она помогла задержать этому мужчине на прошлой неделе. – Ну здравствуйте, господин хороший! А я тогда враз догадалась, что вы из милиции… Ну не может обычный прохожий гоняться за малолетней шпаной…

– Гражданочка, – болезненно поморщился Леонтий, стараясь заглянуть через ее плечо, чтобы увидеть, чем в данную минуту занимается Семь Копеек, – вы ошиблись.

– Неужели не признали? – несказанно удивилась женщина, вытаращив свои глаза так, что больше уже некуда, и обеспокоенная тем, что ее не признают, принялась с горячностью объяснять: – Вы еще меня тогда поблагодарили за того паршивца… Ну, который пытался от вас сбежать. Аль не помните? – Она вдруг понимающе улыбнулась и шаловливо погрозила Семенову пальцем: – Шутите? А я уж и вправду поверила, что вы меня не узнали. У меня глаз-алмаз, – заверила женщина. – Ежели я кого хоть раз увидела, на всю жизнь запомню.

– А я говорю, что вы о-шиб-лись, – сурово пресек ее дальнейшие попытки сблизиться Леонтий, сильно переживая, что карманник, хоть и был в это время занят своим преступным ремеслом, услышит их разговор. Перейдя на зловещий шепот, хищнически скаля прокуренные зубы, он сказал: – Возьмите за проезд и у-хо-ди-те.

– Ну, знаете, – возмутилась от подобной наглости кондукторша, посчитав себя оскорбленной до глубины души, – не больно мне и надо, чтобы вы меня угадывали! Тоже мне народная милиция. А ведет себя как…

Сема Абрамс хотя и был туговат на одно ухо, однажды угодив под яростную бомбежку фашистских самолетов, но все-таки слово «милиция» расслышал. Он вздрогнул, будто через него пропустили электрический ток, быстро разжал чуткие пальцы внутри сумочки, которые уже цепко держали тугой кошелек, и заторопился к выходу, с тревогой поминутно оглядываясь на Семенова.

– Стоять! – заорал Леонтий. – Милиция!

Внезапно вскочив с места, он с силой оттолкнул от себя возмущенную кондукторшу, которая так и не успела договорить, и рванул следом за мужчиной в шляпе.

– Кому говорю, стоять, сволочь!

К его вящему удивлению, Семь Копеек не побежал, как должно было произойти на самом деле, а послушно замер на месте, безропотно вскинув перед собой руки с длинными гибкими пальцами.

– Что такое? – невозмутимо забормотал Сема Абрамс, прикинувшись простаком: – В чем дело, гражданин начальник? У вас ко мне имеется неотложное дело? Я весь внимание.

– Кошелек вынимай, – приказал Леонтий, крепко беря карманника за грудки, комкая от ярости его голубую рубаху. – Ну!

– Я вас не понимаю, – начал придуриваться Семь Копеек, нелепо хлопая глазами.

– Быстро! – отрывисто бросил Семенов и, оглядываясь вокруг, звонко крикнул: – Этот гражданин только что украл вон у той женщины ее кошелек!

– Что вы говорите?! – воскликнул Семь Копеек, нарочито сделав испуганным лицо и тотчас с обидой выговорил: – Я… честный гражданин… украл… кошелек? Да как у вас может язык повернуться такое сказать? Вот уж никогда бы не подумал, что милиция способна наводить тень на плетень. Ай-яй-яй, как нехорошо.

Сема Абрамс, распсиховавшись, нервным движением вывернул карманы брюк наизнанку, затем карманы пиджака и даже не поленился вывернуть внутренний карман.

– И где же вы увидели кошелек, гражданин начальник? – язвительно поинтересовался рецидивист-карманник. – Или вы перетрудились, и сон увидели плохой? Бывает, я не в претензии, – великодушно заметил он и уже сам громко обратился к той женщине, которую только что собирался обокрасть: – Гражданочка, проверьте свою сумочку!

Но женщина и без него уже лихорадочно копалась в сумке, как только услышала слова Леонтия о том, что она лишилась крупной суммы. Переворошив внутри все, что там находилось, она вскинула голову, глядя на Семенова выпуклыми, как два вареных яйца, крашеными без меры глазами.

– У меня ничего не пропало… – рассеянно призналась она, с трудом сглотнув пересохшим горлом. – Все на месте…

Семенов, еще не веря, что он так лопухнулся, сноровисто похлопал Семь Копеек по вывернутым карманам, потом за поясом, затем присел на корточки и тщательно обшарил его носки, надеясь, что хитромудрый карманник хоть что-нибудь туда спрятал. Но Сема Абрамс, по всему видно, только что заступил на свою опасную работу, еще не успел никого обнести, поэтому и держался настолько спокойно.

– Ошибочка вышла, – неохотно признался Леонтий, донельзя смущенный тем представлением, которое он тут устроил. – Но ты, гад, имей в виду, что я тебя все равно поймаю, и отправлю в Магадан на стройку века, – со злым выражением на красном от волнения лице пообещал он и на полном ходу выпрыгнул из трамвая.

– Несомненно, – не стал спорить предусмотрительный Сема Абрамс, снял шляпу и насмешливо раскланялся, свесившись в дверь, держась одной рукой за металлический поручень. – До встречи, гражданин начальник!

Очутившись на улице в полном одиночестве, Леонтий зло пробормотал, имея в виду словоохотливую кондукторшу:

– Дура баба!

Он ожесточенно сплюнул и размашисто зашагал в сторону общаги, которая находилась неподалеку.

«Кто тебя за язык тянул, – размышлял он, яростно топая каблуками ботинок по щербатому асфальту так, что глухое эхо от его шагов было слышно далеко окрест. – Всего пары минут не хватило, чтобы задержать этого деятеля с поличным. А она, дура, раскаркалась. Только опозорился перед законопослушными гражданами. Теперь каждый ярославец будет в меня пальцем тыкать, мол, это тот самый придурок, который отличился в поимке вора. А там, глядишь, и в Управе узнают, засмеют. И кого? Едва ли не лучшего сотрудника МУРа, Леонтия Семенова. Застрелиться, что ль?»

Некоторое время Семенов шагал, старательно отгоняя от себя невеселые мысли, которые чуть не привели его к самоубийству, потом резко остановился и выбросил перед собой кулак, сжатый в фигуру, именуемую фигой.

– А вот выкуси, паршивый семишник! – громко сказал он и сам испугался своего грубого голоса, быстро оглянулся по сторонам и, уже сбавив голос едва ли не до шепота, договорил: – Прищучу, мало не покажется. Бойся меня… Сема Абрамс. Ты теперь по жизни мой личный враг!

Леонтий прибавил шаг и вскоре уже подходил к общежитию. Горевшая еще вчера у парадного входа тусклая лампочка сегодня напрочь отсутствовала, отчего в темноте трехэтажный, с замысловатыми завитушками на карнизе старинный особняк выглядел мрачной коробкой.

– Вот сволочи, – вполголоса выругался, не сдержавшись, Семенов. – Даже здесь воруют. И небось кто-нибудь из своих, чтобы в комнате заменить перегоревшую лампочку.

Злой от недавней стычки с обхитрившим его карманником и от пропажи злополучной лампочки, он хотел было распечь дежурившего на входе молоденького сержанта, но тотчас передумал: лень было ночью затевать никчемный разговор, да и усталость все же брала свое, и Леонтий молча прошел мимо, кивнув милиционеру.

В здании стояла гробовая тишина. Стараясь особо не греметь ботинками, хмурый Леонтий торопливо прошел по гулкому коридору в свою комнату. Жрать хоть и сильно хотелось, но разогревать чайник тоже было лень; не зажигая света, он на ощупь достал с полки давнишний уже зачерствелый кусок хлеба и, как был в одежде, плюхнулся на жалобно скрипнувшую под ним кровать. Закинув ноги в пыльных ботинках на спинку, Леонтий принялся без особой охоты грызть сухарь, глядя воспаленными от недосыпа глазами в бледный при свете луны потолок, по которому изредка скользили блеклые лучи от фар проезжающих по улице машин.

Неизвестно, как долго он лежал, механически двигая челюстями, находясь в каком-то пограничном состоянии между дремой и явью, но в какой-то момент все же успел для себя машинально отметить, что в очередной раз лучи перестали двигаться по потолку, замерли на месте. А это, несомненно, означало одно: машина остановилась возле общежития. Через пару минут в коридоре раздались громкие шаги; человек, как видно, очень торопился, времени соблюдать покой усталых жильцов ему было некогда. Шаги приближались с нарастающим грохотом и вскоре в его дверь оглушающе громко забарабанили кулаком.

– Да, – в полный голос отозвался Семенов. – Открыто.

В комнату, громыхнув сапогами по деревянному полу, вошел, судя по силуэту фуражки, милиционер и нерешительно остановился у порога. Потом послышалось шуршание ладони по отставшим от стены обоям, нащупывающей выключатель.

– Товарищ старший лейтенант, – раздался в темноте знакомый голос младшего лейтенанта Заворыкина, молодого оперативника из ОББ, который дежурил в эту ночь в оперативной группе. – За вами приказали заехать. На склады, расположенные на берегу Которосли, напали бандиты…

Загорелся свет, Леонтий, жмуря глаза, сел на кровати, отложив недоеденный хлеб; энергично потряс головой, разгоняя остатки сонливости.

– …Сторожиха Емельянова недавно звонила, а потом куда-то пропала… не отвечает… Должно быть, эти сволочи ее убили. Собирайтесь.

Семенов вынул из-под подушки служебный ТТ, на ходу засовывая его в облезлую кобуру, широко шагнул к двери и бросил:

– Пошли!

Они скорым шагом направились к лестничному пролету, спустились вниз.

На улице их ждала с заведенным мотором крытая брезентом американская машина «студебеккер», служившая основным разъездным транспортным средством. Трехосный «студер», как его на русский манер называли фронтовики, имел высокую проходимость и пользовался в Управе почетом и уважением, потому что на нем можно было по любому бездорожью добраться в любую часть Ярославской области.

– Товарищ старший лейтенант, – окликнул не поспевавший за ним Заворыкин, – в кабине свободно.

– Я в кузов, – ответил с заметной досадой Семенов, подумав о том, что сотрудники специально не стали садиться рядом с водителем, чтобы предоставить шикарное место оперативнику из МУРа. – В кузов! – повторил он уже более сурово.

– Как знаете, – не стал настаивать сговорчивый Заворыкин и разместился в кабине сам, с довольным видом поглядывая в лобовое окно, очевидно, чувствуя себя в эту минуту старшим оперативной группы.

Ступив на фаркоп, Семенов ловко перекинул слегка раздобревшее тело через борт. В кузове, нахохлившись, словно большие зеленые птицы, кутаясь в плащ-палатки, сидели на скамейке шесть сотрудников. У них были хмурые лица.

– Семенов, – негромко обратился к нему сидевший у борта усатый милиционер в годах, старший лейтенант Володя Никишин, как видно, желая немного разрядить не совсем благостную обстановку, – ну ты и сиганул! Прямо как настоящий кузнечик!

Но его шутка не была принята людьми, безмерно уставшими от каждодневной напряженной работы, никто даже не шелохнулся. Леонтий тоже не был расположен к разговору и, неохотно ответив что-то нечленораздельное, занял место около потеснившегося шутника-неудачника. Сидевший спиной к кабине татарин лейтенант Олег Мухаматулин нетерпеливо стукнул локтем в заднее окно, и машина, взревев мощным мотором, тяжело тронулась с места. Люди разом покачнулись и опять замерли, угрюмо глядя перед собой.

Над землей пластался легкий туман, какой бывает у воды перед рассветом, слабый ветер шевелил влажную от росы траву, свежий воздух, напитанный исходящими от реки испарениями, холодил распаренные лица бандитов, которые суетились на берегу, загружая лодки краденым товаром.

– Быстрей, братва! Пошевеливайся! – оживленно покрикивал Веретено, размахивая пистолетом. – Скоро рассвет! Того и гляди менты нагрянут!

Две большие лодки, на которых пару часов назад приплыли бандиты, были едва ли не вровень с бортами загружены коробками, ящиками, увесистыми мешками, отчего заметно просели, набегавшие волны изредка плескали через борт.

– Утонем, Веретено, – хрипло басил Косьма, поглядывая испуганными глазами на подельников, продолжавших бегом доставлять со складов все новые и новые партии товара. – Как пить дать утонем!

– Не бзди, братуха, – с ухмылкой ответил Веретено, вытирая сгибом руки сочившийся по лицу пот. – Такая удача выпадает нечасто. Надо ее, суку, по полной использовать!

Когда первая лодка прямо на его глазах черпанула через борт довольно приличную порцию воды, Веретено свой гонор поубавил.

– Чума, – приказал он, ткнув стволом пистолета в тщедушную грудь мелкорослого бандита, пробегавшего мимо него с коробкой папирос на плече, – передай нашим, чтобы возвращались. Не то и вправду утонем.

– Нет базара! – ответил тот, поспешно сунул картонную коробку ему в руки и побежал назад.

– Вот сволочь! – неодобрительно воскликнул Веретено и в свою очередь передал коробку Косьме. – Пристрой ее куда-нибудь.

Чума проворно поднялся по склону наверх. Не успел он принять прежнее вертикальное положение, как внезапно в его лицо ударил свет от фар подъезжавшей машины и тотчас он услышал со стороны склада заполошный крик Дохлого:

– Братва, менты-и-и! Тикаем!

Чума, как подкошенный, мгновенно упал на живот, лихорадочным движением вытянул из-за спины немецкий автомат, прицелился чуть повыше светящихся фар и выпустил длинную очередь. Он не видел, как пули легко пробили радиатор, затем лобовое стекло, пролетели над головой водителя сержанта Барсукова, который вовремя успел пригнуться, но точно попали в замешкавшегося младшего лейтенанта Заворыкина: одна пуля угодила в лоб, разбросав мозги по кабине, другая – в чисто выбритый подбородок, неимоверной силой своего удара вывернув челюсть в сторону.

– Черт, – выругался Барсуков, ощутив на своем лице ошметки мозгов своего пассажира, бывшего несколько секунд назад живым, а теперь мертвым, с обезображенным некогда красивым лицом. – Черт, черт!

Он распахнул дверь, мешковато вывалился в еще не успевшую подсохнуть после дождя грязь. Упершись локтями в землю, водитель принялся торопливо стрелять, целясь в лежавшего метрах в пятидесяти от него бандита, хорошо видневшегося в свете продолжавших гореть фар.

– Это тебе, гад, за Заворыкина, – с каждым выстрелом твердил, как заведенный, Барсуков, потрясенный смертью парня. – За Заворыкина! За Заворыкина!

С той стороны раздался очередной выстрел, и фары неожиданно погасли. Барсуков в ответ наугад сделал еще пару выстрелов и поспешно стал менять обойму, переживая, что бандит воспользуется этой минутой и пристрелит его к чертям собачьим.

Едва с его стороны прекратились выстрелы, Чума действительно решил воспользоваться столь благоприятным моментом, торопливо поднялся, готовый бежать, но тут позади водителя неожиданно раздался хлесткий, как хлопок кнута, выстрел из трофейного пистолета вальтер. С самой войны с ним никак не мог расстаться капитан Александр Сиротин, временно исполняющий обязанности начальника отдела по борьбе с бандитизмом. Чума выгнулся в пояснице, простреленный в нескольких местах в грудь, выронил из рук автомат, оставшийся болтаться у него на шее на ремне, и упал на спину, судорожно засучив ногами, словно хотел убежать от смерти.

– Барсуков, ты как?! – крикнул Сиротин. – Живой?

– Живой, – тотчас отозвался водитель, в душе несказанно счастливый оттого, что начальник вовремя поспешил на помощь. – Заворыкина убили!

Он услышал, как застонал Сиротин, относившийся по-отечески к парню, только что пришедшему на службу в органы. Погибший сотрудник имел после войны два тяжелых ранения, а за храбрость, проявленную в жестоких боях, полный набор орденов Славы.

– Такого парня загубили, сволочи, – сквозь зубы процедил капитан, круто развернулся и, пригибаясь, побежал следом за своими подчиненными к складам, где уже вовсю шла перестрелка.

– За мной! – крикнул он на бегу. – Да смотри в оба!

Илья, который в это время направлялся с мешком сахара на плече к реке, упал в траву. Понимая, что ему ни в коем случае нельзя вступать в перестрелку с милиционерами (да, собственно, у него и пистолета-то как такового с собой не было, потому что Веретено, видно, еще не совсем ему доверял), дальше он стал передвигаться ползком, пятился, как рак, то и дело подтягивая к себе мешок. Перевалившись через вершину холма, Илья расторопно поднялся на полусогнутые ноги, вновь закинул за спину мешок с таким расчетом, что, если в него будут сверху стрелять, чтобы пули угодили в плотный свалявшийся сахар, и съехал по мокрой траве вниз.

– Менты, – выдохнул он на тревожный вопросительный взгляд Веретено. – На машине приехали.

– Много?

– Человек пятнадцать, – соврал Илья, его грудь тяжело вздымалась от волнения и оттого, что теперь ему придется как-то изворачиваться, чтобы не стать врагом для своих же коллег. Сбоку, искоса незаметно взглянув в напряженное лицо Веретена, он осторожно поинтересовался: – Так дашь мне оружие или нет?

После недолгого колебания Веретено отказал, как видно, все еще сомневаясь в его благонадежности, хотя, с другой стороны, лишний человек не помешал бы в сложившейся ситуации.

– Не сейчас, – буркнул он. – Займись товаром.

Илья с облегчением затаенно вздохнул и полез в лодку, выискивая глазами свободное место для мешка.

Рассвет уже входил в свои права, мутные силуэты бандитов и милиционеров становились все более отчетливыми, а уже через несколько минут людей можно было разглядеть без особого труда.

– Барсуков, – оголтелым голосом кричал наверху Сиротин, из-за угла склада отстреливаясь от наседавших на него двух бандитов, которые короткими перебежками приближались к нему, – прикрой меня!

– Добро! – отозвался Барсуков, облокотился на деревянную палету и принялся, не целясь, палить в их сторону, многообещающе буркнув: – Сейчас вы у меня не так запляшете, твари!

Сиротин стремительно выбежал из-за своего укрытия, зигзагами побежал к распахнутым воротам склада, в глубине которого затаились внезапно застигнутые приездом оперативной группы другие бандиты, очевидно, подыскивая иные пути отхода. Но вторые ворота контролировали Семенов и Никишин, и возможности у налетчиков проскользнуть мимо них незамеченными не было. Тем более что на востоке небо светлело с необыкновенной быстротой.

Должно быть, приняв это во внимание, Лиходей, Чалый и Фазан от безысходности решили прорываться прямо через плотный кордон милиции.

– Ну что, братва, – обратился к подельникам Лиходей, лихорадочно сверкая в душной темноте потемневшими от волнения глазами, – риск – благородное дело. Вначале бегет Чалый, потом я и следом Фазан, – живо распорядился он, определив себе место в середине, чтобы особо не рисковать своей драгоценной жизнью. – Первый, пошел! – отрывисто выкрикнул Лиходей и стволом пистолета толкнул Чалого в спину, придавая ему дополнительной решительности и большей скорости.

Молодой бандюган поспешно перекрестился и сиганул в дверной проем, паля из автомата во все стороны. В этот миг Чалый был похож на мелкого изворотливого беса, рискнувшего вступить в схватку с самим Богом: он пробежал по открытому пространству без всякой помехи, потому что Семенов и Никишин при его неожиданном появлении быстро легли в траву, опасаясь попасть под свистящий рой пуль.

– Что творит, подлец, – пробормотал Никишин, невольно восхищенный столь рисковым поступком бандита, и уголки его губ тронула злая усмешка. – Уйдет ведь, гад!

Семенов поспешно поднялся, хотел было с колена стрельнуть Чалому в спину, но тут из склада выскочил Лиходей, стреляя из пистолета направо и налево, и Леонтию вновь пришлось упасть на землю. Не успел Лиходей скрыться из виду, как из ворот выбежал Фазан. Испуганно прижимая локтем к туловищу висевший через плечо автомат ППШ, он на всех парах понесся следом за товарищами, преднамеренно петляя, будто улепетывающий от стаи гончих трусливый заяц.

– Да сколько же вас здесь! – удивленно воскликнул Семенов, и быстро привстав на одно колено, положил пистолет на согнутую в локте левую руку и прицельно выстрелил.

Фазану оставалось добежать до кромки склона несколько шагов, он уже питал надежду, что сегодня ему в очередной раз повезет остаться в живых, как в этот момент пуля ударила его между потных лопаток. Бандит запнулся и со всего маха упал лицом, искаженным страдальческой миной, в мокрую траву. Втянув подрагивающими ноздрями ее пресный запах, Фазан затих.

– Отлетал ты свое, – сказал с усмешкой Никишин, угадав в молодом налетчике своего старого знакомого рецидивиста, еще с малолетки кочующего по тюрьмам. – Вот и завершился наконец твой жизненный путь. Оно того стоило, чтобы так позорно погибнуть?

– Да ты, Володя, философ, как я погляжу, – хмыкнул Семенов, окинув любопытным взглядом лежавшего возле него оперативника. – Тебе бы Макаренко быть.

Никишин с видимым удовольствием пожевал кончик уса, хотел было что-то ернически ответить на это Семенову, но тут позади раздались выстрелы: как оказалось, из-за кромки бугра в них палили Косьма и Веретено, переключая на себя внимание милиционеров, чтобы дать возможность своим подельникам уйти к лодкам.

– Обложили, суки! – закричал Никишин, выстрелил несколько раз через плечо и проворно перебежал в укрытие, откуда начал стрелять уже более прицельно. – Семенов, айда ко мне!

Плотно прижимаясь животом к влажной от росы траве, Леонтий, извиваясь словно большой червяк, торопливо пересек открытое пространство, стараясь не высовывать голову из-за низкорослых метелок пырея. Расположившись рядом с Никишиным, он, как и его товарищ, принялся отстреливаться.

Тем временем Сиротин забежал на склад. Держа вальтер двумя руками, он быстро обошел просторное помещение, настороженно заглядывая во все углы и скрытые места, стараясь убедиться, что все бандиты покинули обворованный склад. За поддонами с ящиками с водкой, которая ручейком вытекала из разбитых бутылок, он неожиданно наткнулся на убитого пожилого бандита. Тот сидел в уголке, разбросав ноги, спиной вжавшись в кирпичную холодную стену. Его правая рука с черствой от работы широкой ладонью покоилась на груди: было похоже на то, что тяжелораненого подельника завалили свои же, потому как выбраться с ним не представлялось возможным, но и оставлять на произвол судьбы, чтобы его раскололи на допросе милиционеры, не имело смысла. Перед смертью пожилой уркаган, как видно, успел выставить перед собой ладонь, как бы защищаясь от пули.

– Уб-люд-ки! – выругался Сиротин, на одних каблуках круто развернулся и побежал вон из склада, потому что снаружи пальба началась с новой силой. – Ребята, – заорал он, едва очутившись на просторе, – окружай их!

После его слов от пистолетных выстрелов и автоматных очередей поднялся такой грохот, что голосов противоборствующих сторон не было слышно даже на расстоянии пяти шагов. Он видел, как Мухаматулин что-то кричал, но не мог разобрать, что именно, затем тот безнадежно взмахнул рукой и побежал через двор к реке, на ходу стреляя в медленно отступающих к берегу бандитов.

– Не давайте им уйти к лодкам! – оглушающе громко заорал Сиротин, но тотчас сорвал голос и удушливо закашлял, охватив горло ладонью. – Уйдут ведь, – прохрипел он, видя, что оставшиеся в живых налетчики находятся уже на гребне склона и вот-вот исчезнут за ним.

Сделав еще по нескольку торопливых выстрелов, бандиты в одно мгновение пропали за ворсистой от травы кромкой склона.

Первым гребня достиг татарин Мухаматулин, успев мимолетом отметить, что предусмотрительные налетчики не стали во весь рост сбегать по склону, а кубарем катились под уклон, тем самым сокращая время, чтобы добраться до своих лодок. Но снизу в него пальнули из пулемета, словно невидимой косой срезав неподалеку макушки высоких трав, и он поспешно залег, поминутно вытягивая руку с пистолетом и стреляя наугад на звуки трескучих выстрелов.

Когда остальные милиционеры подбежали к нему, они увидели, что бандиты проворно занимали места в лодках, а стоявший у кромки воды огромный, по-медвежьи косматый мужик в лохматой телогрейке и зимней шапке-ушанке, к тому же еще в валенках с самодельными литыми калошами, прикрывал их отход. Он держал тяжелый пулемет Дегтярева, который дергался в его могучих руках, изрыгая из ствола мощный огонь. Крупнокалиберные пули легко кромсали крепкий дерн, взбивая высокие фонтанчики мокрого песка на склоне.

– Мусора-а-а! – ревел косматый мужик, скаля здоровенные, как у лошади, зубы. – Смерть падлам!

Подойти к лодкам при такой огневой мощи нечего было и думать. Милиционеры, как подкошенные, упали в траву на вершине холма, спрятавшись за его выступающий край, открыли беспорядочную стрельбу по пулеметчику.

– Отчаливаем! – истошным напуганным голосом кричал у воды Лиходей, как заведенный, хлопая по спине рослого, но нерасторопного бандита по кличке Рохля. – Отчаливаем, сволочь! Чего зенки свои поганые лупишь?!

И видя, что тот все еще бестолково хлопает глазами, не зная, как поступить, потому что Веретено еще такой команды не давал, пронзительно завизжал срывающимся от досады и страха голосом:

– Пристрелю, падла! – и приставил к его затылку нагревшийся от выстрелов ствол пистолета. – Ну!

Рохля испуганно схватился за ручки весел и принялся суетливо грести, направляя лодку на середину реки, где клубился белесый туман, стараясь успеть в нем затеряться, пока менты не стали стрелять более прицельно. За бортом вспенивалась вода, она мелко пузырилась, оставляя расходящийся след на поверхности реки. Вторая лодка, управляемая двумя гребцами, отплыла следом, быстро набирая скорость, рывками уходя все дальше и дальше от берега. В какой-то момент они едва не столкнулись бортами, и Лиходей вновь истерично закричал:

– Удавлю, паскуда!

Но лодки благополучно разминулись, Лиходей немного угомонился, хмуро наблюдая за Косьмой, который отступал, пятился к воде, продолжая стрелять по гребню склона, не давая милиционерам поднять головы. Скоро у него закончились патроны, Косьма отбросил бесполезный теперь пулемет, проворно развернулся и по колено в воде, неловко взмахивая руками, торопясь, побрел к лодке, которая еще не успела далеко отплыть.

Как только огонь прекратился, осмелевшие милиционеры тотчас поднялись в полный рост и принялись сверху стрелять по отплывающим в лодке людям. Пули с сухим чмоканьем густо входили в воду, как будто крупные капли дождя со всей силы часто ударяли в песок, на несколько сантиметров вспучивали воду в месте касания смертельного свинца с поверхностью реки, неведомо каким чудом, не задевая огромную фигуру бандита.

До лодки оставалось не более трех метров; Косьма, воодушевленный тем, что стрелки из милиционеров никудышные, на ходу повернулся, резко выбросил вперед согнутую левую руку в локте, а правой коротко ударил в районе сгиба. И хоть никто из сотрудников НКВД его слышать не мог, широко разевая пасть, заросшую свалявшейся бородой, рявкнул:

– А это видели, ментяры позорные!

Это вызвало нервные смешки среди его подельников и легкое оживление. Из лодки послышались подбадривающие не только его, но и себя выкрики:

– Косьма, ну ты и отмочил!

– Так их в бога мать!

– Курвы, они и есть курвы!

А один, привстав, сложил ладони рупором, тужась и приседая, оглушающе громко закричал:

– Волки драные-е-е!

Косьма ухватился за борт лодки, которая уже выходила на глубину, своей широченной, тоже обросшей мелким волосом, как шерстью, лапой. К нему потянулись сразу несколько рук. В этот момент его вдруг и ударила пуля с левой стороны в грудь чуть повыше сердца: ладонь сама собой разжалась, соскользнула с мокрой доски, и бандит, отчаянно барахтаясь в ватнике, который сразу стал пропитываться речной водой, и тяжелых валенках, пошел ко дну. На какой-то миг он вынырнул и беспомощно протянул к товарищам руку с растопыренными пальцами.

– Браты, – прохрипел он, выдавливая посиневшим языком изо рта зеленую воду, потому что уже сил выплевывать не было, – не бросайте! Не дайте принять ужасную смерть!

Рохля перестал грести, придерживая лодку, все еще надеясь, что Косьма каким-либо чудом ухватится за борт, но Лиходей, к тому времени опять находившийся на взводе, не своим голосом заорал:

– Греби, твою мать! Застрелю, гнида!

– Лиходей, – обратился к нему Илья, поднявшись со своего места на мешке, где он все это время неудобно ютился, с нескрываемой болью в душе наблюдавший скорбную картину, – так не делают. Он все же ваш товарищ.

– Заткнись, сука! – теперь уже на него заорал неуравновешенный Лиходей. – Не лезь не в свое дело!

– Опомнись… брат, – все ж попробовал вразумить его Илья, обратившись к этому придурку совсем уж по-товарищески, – Косьма бы так не поступил…

– Да пошел ты! – вконец распсиховался Лиходей. – Защитник, твою мать! Застрелю, – вдруг коротко, но сурово предостерег он, и по его встрепанному виду было понятно, что этот ненормальный урка исполнит свою угрозу без особой печали, не побоявшись ответа не только перед Веретеном, но и перед таинственным Ливером. – Сядь, – процедил он сквозь зубы и вправду направил пистолет на Илью, почти касаясь его вздымавшейся от волнения груди. – Ну!

Провожая отдалявшуюся лодку умоляющими глазами, понимая, что сейчас он окончательно утонет, Косьма затухающим голосом жалобно попросил:

– Браты, не дайте принять мученическую смерть!

– Это мы могем, – ответил Лиходей, как бы даже с каким-то облегчением, невозмутимо повернулся к нему лицом и, подняв пистолет, прицелился в голову Косьмы, жмуря левый глаз. – Это мы могем, – повторил он.

Милиционеры молча стояли на берегу (прицельно попасть из пистолета с такого расстояния в бандитов было невозможно), с любопытством наблюдали за разыгрывающейся перед ними картиной отношений между бандитами, в любой ситуации привыкших думать только о себе. «Умри ты сегодня, а я завтра», – гласил кодекс уголовников всех мастей, живущих по волчьим законам, когда человек человеку не брат и товарищ, а волк. А еще отпетые урки придерживались железных правил: «Не верь, не бойся, не проси».

Выстрелить Лиходей все же не успел: Илья внезапно выбил у него из рук пистолет и одним ударом ребра ладони в основание черепа вырубил его на несколько минут.

– Так-то оно лучше, – спокойно произнес Илья, аккуратно укладывая потерявшего сознание Лиходея на мешок с сахаром. – Подсластись пока.

Бандиты, видевшие новичка в деле сегодня в первый раз, одновременно с испугом и неподдельным интересом молчаливо наблюдали за его неожиданными для них действиями: что-либо предпринять в защиту Лиходея никто даже не подумал.

– Суши весла, – приказал Илья Рохле. – Ну!

По оживленному виду Рохли было видно, что он и сам рад такому повороту, без угроз и долгих уговоров охотно затормозил веслами посудину. Не успела лодка стать на месте, а Илья, как был в гимнастерке, галифе и кирзовых сапогах, решительно прыгнул в воду.

В этот момент его и разглядел стоявший на высоком берегу Семенов. Встретить здесь пропавшего оперативника Журавлева он никак не ожидал, и настолько был впечатлен увиденным и тем, как он умело втерся в доверие к бандитам, что не мог сдержать нечаянной радости и скрыть от окружающих счастливого посветлевшего лица, совсем не подходившего к тревожной обстановке.

– Геройский парень, – вслух озвучил он свои совсем не к месту мысли.

Сиротин недоуменно посмотрел на него, но ничего не сказал.

Илья тем временем уверенно плыл к тому пятачку на воде, где только что виднелась голова Косьмы в мокрой шапке, из последних сил боровшегося за свою жизнь: он высоко задирал бледное косматое лицо, напрасно стараясь вдохнуть живительного воздуха, ошалело ворочал выпученными белками глаз от объявшего его ужаса.

Глубина в этом месте была не более трех метров. Илья нырнул и сквозь зеленую толщу воды увидел медленно идущего ко дну бандита. Цепко ухватив его за воротник телогрейки, Журавлев быстро, насколько позволяли тяжелые сапоги, заработал ногами, всплывая на поверхность.

– Мужики, помогите, – прохрипел он, отдуваясь, неловко гребя одной рукой, а второй крепко держа утопленника.

Им помогли забраться в лодку. Бывалые урки с отвращением смотрели, как Илья немедля принялся делать их подельнику искусственное дыхание рот в рот, но когда тот внезапно ожил и закашлял, изрыгая на грудь холодную липкую воду из раззявленных посиневших губ, они одобрительно переглянулись, до этой минуты особо не веря в подобный исход.

Илья ножом бесцеремонно разрезал на Косьме мокрую одежду, добираясь до раны. Увидев, что она продолжает кровоточить, Журавлев поднял голову, и тотчас уперся взглядом в Чалого, проявлявшего особый интерес к своему корешу, по-настоящему беспокоясь о его здоровье. Люди они были по характеру разные и разные имели комплекции (против огромного, как медведь Косьмы, мелкий ростом Чалый выглядел зеленым сопливым подростком), что, очевидно, их и сблизило.

– Раздевайся, – приказал Илья голосом, не терпящим возражения. – Твоя сухая исподняя рубаха требуется.

Чалый только на секунду недоуменно глянул на него, потом до него, видно, дошел смысл сказанных слов, и он принялся лихорадочно, обрывая пуговицы, снимать с себя одежду: затертый до неопределенного цвета пиджак с чужого плеча и не менее замызганную от долгого ношения холщовую рубаху. Стянув со своего ребристого торса просторную исподнюю рубаху, которая выглядела на удивление свежей, что само по себе было довольно странно, он порывисто протянул ее Илье.

– Забирай!

Умело забинтовав кровоточащую рану, Илья с облегчением вздохнул полной грудью, щедро улыбаясь во весь рот, обнадеживающе произнес:

– Ничего, Косьма, жить будешь. Не время тебе еще с жизнью расставаться.

Он снял с себя мокрую гимнастерку, с которой обильно стекала вода, стал выжимать, время от времени поглядывая на Косьму, ошалело моргавшего слезящимися глазами, еще не веря в счастливый случай, что остался жив.

Очнулся Лиходей, лежавший навзничь на мешках с сахаром. Он долго немигающим взглядом смотрел на Илью, занятого гимнастеркой, затем нехотя перевел хмурый взгляд на Косьму, который окончательно уже поверил в свое спасение и теперь скрипел зубами от невыносимой боли в груди, отдающей в лопатку и плечо.

– Все-таки вытащил… – пробормотал, недобро усмехнувшись, Лиходей, как видно, очень недовольный этим обстоятельством. – За-ме-ча-тельно…

Его глаза блуждающе скользнули по лодке, по настороженным лицам находившихся в ней бандитов и вновь остановились на Илье. Он минуту сверлил его взглядом, затем с трудом поднялся, опираясь на мешки, сел. Страдальчески морща лицо, Лиходей осторожно потер пострадавшую от сильного удара ребром ладони шею, не сводя ненавистного взгляда с невозмутимо сидевшего на своих поджатых ногах Ильи, будто его это никоим образом не касалось.

– Напрасно ты думаешь, что тебе сойдет с рук, – наконец процедил сквозь стиснутые зубы Лиходей, заметно дрожа от нервного перевозбуждения (вся его постылая мерзкая натура восставала против того, что с ним так посмели жестоко обойтись), жаждая скорой расплаты за свое унижение на виду у всех бандитов. – Я такое не прощу даже родной матери. Мы еще поквитаемся, – пообещал он. – Долг платежом красен.

Обычно добрые глаза Журавлева вдруг потемнели, стали холодными и колючими. Он сузил веки до такой степени, что его зрачки стали едва видны сквозь щелки морщинистой кожи век.

– Не забудь записать свои подлючие слова на мой счет, – не повышая голоса, ответил Илья с такими суровыми интонациями, что окружающим бандитам стало доходчиво понятно, что этот парень постоять за себя умеет. – Не то забудешь… А я уж как-нибудь смогу разобраться с твоими угрозами… Я на таких, как ты, на фронте нагляделся… Они у меня вот где. – Илья коротко чиркнул ребром ладони по своему острому кадыку. – Уяснил?

Через минуту клубившийся над рекой белесый с розовыми и фиолетовыми оттенками густой туман, медленно накатывающийся с южной стороны, подсвеченный пока еще не греющим солнцем, окончательно поглотил лодку, словно она растворилась в жидкой молочной мгле, как кошмарное привидение.

– Шлепнуть бы их из винтовки Мосина и все дела, – с сожалением произнес Никишин, глядя расстроенно, как исчезает лодка с бандитами. – Только где ее взять.

– Ушли, – трагическим голосом обронил Мухаматулин, вторя товарищу, как видно, во всем согласный с его мнением, с досадой ударил себя руками по бедрам. – Вот сколько раз говорили, чтобы винтовку с собой брать. «От нее одна морока», – косноязычно передразнил он кого-то. – А теперь такой замечательный случай вряд ли когда представится.

На восходе солнца стало еще прохладнее. Семенов зябко передернул плечами. А может, вовсе и не от холода, а было это непроизвольное движение нервное, что напрямую касалось Ильи Журавлева.

«С винтовкой, глядишь, уже и моего Илюху завалили бы, – с кислой миной на расстроенном лице оттого, что бандиты все же смогли скрыться, но в глубине души очень довольный, что Журавлев оперативно сумел внедриться в банду, подумал Семенов. – Не будешь же всех подряд посвящать в секретный план. – И тотчас обеспокоенный, что связь с ним до сих пор отсутствует, принялся усиленно размышлять, как ее наладить, в который уже раз мысленно хваля отличившегося лейтенанта из Тамбова: – Толковый парень».

– Одно радует, – глухо пробормотал Сиротин, пряча служебный ТТ в потертую кожаную кобуру, – что троих бандитов мы все же завалили…

– Это да, – мигом отозвался Барсуков, который никак еще не мог отойти от того, что на его глазах застрелили молодого оперативника. – Только этим Заворыкина уже не вернешь.

Сиротин быстро взглянул на водителя, и его цыганистые чернявые брови грозно сошлись над переносицей, глубоко ввалившиеся от усталости глаза полыхнули таким непокорным огнем, что у Барсукова по спине невольно пробежал леденящий озноб, как будто он долгое время находился на сильном морозе.

– Барсуков, – отчетливо разделяя слова, сказал капитан, – они за все ответят своей головой. Можешь в этом не сомневаться, Барсуков. А мое слово, как всем известно, это как… как… – он не мог найти более подходящего сравнения, чтобы сотрудникам стало ясно, что он от своих слов никогда не отступится и неотвратимое наказание обязательно настигнет и покарает преступников, – как… железный штырь. Если его вбить в стену, то обратно хрен ты его, Барсуков, вытащишь. Это тебе понятно?

– Понятно, – буркнул Барсуков.

– Ну и закройся, – резко ответил Сиротин, переживавший из-за гибели своего сотрудника младшего лейтенанта Заворыкина не менее водителя, а то и намного больше. Он тяжко и протяжно вздохнул, слабо, как будто в недавней перестрелке растерял всю энергию, хлопнул ладонью по спине Барсукова, болезненно сморщив лицо, угрюмо сказал: – Пошли.

Сгорбившись от внезапно свалившегося на него горя из-за утраты молодого и перспективного оперативника, Сиротин направился к машине, по-стариковски волоча ноги в сапогах. У прошитой пулями кабины он остановился, исподлобья вглядываясь в обескровленное и от этого очень бледное лицо Заворыкина, уже отмеченное печатью смерти: возле скулы, утром еще румяной и свежей, темнело коричневатое пятно, свойственное трупу.

– Выньте его… Колю.

Никишин и Барсуков бережно достали Заворыкина из кабины, положили на плащ-палатку, предусмотрительно расстеленную Мухаматулиным на влажной от росы траве, чтобы не было ему холодно. Парень лежал, неестественно вытянувшись, как будто после смерти стал больше ростом, умиротворенно глядя на стоявших вокруг него товарищей потускневшими, но все еще синими, как васильки, глазами.

– Прощай, Коля, – произнес через силу Сиротин, разомкнув спекшиеся от сухости губы, и обессиленным жестом руки снял с головы милицейскую фуражку. – Ты был настоящим другом, и память о тебе навечно останется в наших горячих сердцах.

Сиротин опять тяжко вздохнул, потом нахлобучил фуражу по самые брови, круто повернулся и размашисто зашагал к сторожке, откуда уже несколько минут пытался до него докричаться судмедэксперт Шамиль Янгалычев. Он стоял в дверях и настойчиво махал капитану рукой, сильно озадаченный видом ужасной картины убийства Тоси Емельяновой, увиденной им в тесной каморке, где ютились сторожа.

– Заворыкина завернуть в плащ-палатку и разместить в кузове, – уже на ходу распорядился Семенов, – а бандитам вызвать труповозку.

– Связи нет, – угрюмо сказал Семенов, который уже успел побывать в сторожке. – Телефон оборван.

– Тогда их тоже в кузов, – зло обронил Сиротин. – Да не церемоньтесь с ними… сволочами.

Янгалычев нетерпеливо пошел навстречу капитану, еще издали горячо делясь с ним своими первыми впечатлениями от осмотра места убийства сторожихи, которую ударили кастетом в хрупкий висок. Его очки в железной оправе, сползшие на кончик носа, могли в любой момент свалиться от неосторожного движения – настолько он был в эту минуту взвинчен.

Труп Заворыкина бережно завернули в плащ-палатку, с превеликой осторожностью разместили в кузове. Барсуков нарвал охапку пахнущей свежим дурманом росистой травы, в которой густо пестрели ромашки, васильки, другие луговые цветы, и аккуратно разложил все это на досках, чтобы товарищу, даже мертвому, было мягче лежать на твердой поверхности.

Между тем лодка с бандитами, перегруженная сверх меры краденым товаром, подходила к фарватеру. В это время по нему как раз двигался гражданский теплоход «Оленич», подавая пронзительные сигналы, чтобы в тумане не столкнуться с другим судном.

На носу лодки стоял бандит по кличке Рында, невысокого роста, но довольно широкий в плечах лысый мужичок лет под пятьдесят. Свое прозвище он получил оттого, что имел баритонистый надтреснутый голос, как будто у медного колокола в самом ответственном за его звучание месте вдруг возникла приличная трещина. Одно время Рында принимал участие в путине на Каспии, все это вместе и послужило причиной его погоняла. Рында мнил себя морским волком, носил сопревшую от многолетнего ношения бессменную синюю тельняшку и относился к остальным бандитам с вызывающим презрением, отчего был бит своими подельниками по опасному ремеслу неоднократно. Но своего отношения к ним за все время так и не изменил.

Напряженно всматриваясь в густой туман, клубившийся мириадами влажных капель перед глазами, Рында вдруг увидел буквально в нескольких кабельтовых медленно проплывающую мутную махину теплохода.

– Стоп, машина! – заорал он, как оглашенный, перепугавшись, что тяжеловесное судно разобьет их утлую лодку в щепки. – Стой, кому говорю! – вновь заорал он, обернувшись и, видя, что нерасторопный Рохля растерянно крутит головой, еще не совсем понимая причину столь поспешной остановки, метнулся к нему и сам принялся торопливо работать одним веслом, стараясь замедлить ход лодки. Не так быстро, но лодка все-таки остановилась, развернувшись правым бортом к теплоходу, опасно покачиваясь на волнах.

– Мудила, – безжалостно обозвал гребца Рында. – Салага! – добавил он через секунду, не сдержавшись от пережитого страха. – Баклан!

– Ты кого бакланом обозвал? – возмутился Рохля, не стерпев такого обращения к себе, и резко поднялся с места. – Удавлю, паскуда!

Они сцепились, раскачивая и без того низко осевшую корму лодки. А тут подоспели и расходившиеся волны от следа теплохода, который уже подавал гудки вдалеке. Дойдя до лодки, крутая волна высоко подняла ее и закачала так, что лодка черпанула правым бортом раз, другой… Еще немного воды, и она бы пошла ко дну.

– Утонем! – запаниковали взрослые вроде бы люди, неожиданно осознав своими пропитыми мозгами, что смерть находится совсем рядом, уже дышит своим смердящим дыханием им в лицо, и спасения от нее нет, потому что вплавь добраться до берега в одежде смогут не все. – Кранты нам!

– Без паники, мужики, – крикнул Илья, который с момента произошедшего между ним и Лиходеем конфликта справедливо считал себя ответственным за жизни этих нелюдей. – Выкидывайте тяжелые мешки за борт.

Бандиты, пораженные крамольными словами, ошалело уставились на Илью, как на прокаженного, замерев на месте в самых живописных позах.

– Ты что базаришь… баклан? – наконец обрел дар речи Рында. – Рамсы попутал?

– Ну! – подстегнул Илья, видя, как быстро лодка наполняется водой. – Чего встали, как бараны?!

Бандиты, еще минуту назад не готовые просто так расстаться с богатым уловом, который добыли, рискуя своими жизнями, вдруг как по команде сорвались с места и принялись поспешно кидать за борт все, что в этот момент попалось им под руку.

Вскоре лодка выровнялась, приобрела устойчивое положение.

– Ништяк, – сказал Илья, устало вытер потный лоб подрагивающей от невероятного напряжения ладонью. – Рында, садись на весла. Остальным пригоршнями вычерпывать воду.

Обдав его холодным взглядом, Рында, не проронив ни слова, хоть и с большой неохотой, но послушно занял место, заменив уставшего Рохлю. Поплевав в свои ладони, которые и без того были влажными, но, видно, так было принято у настоящих морских волков, он налег на весла. Было видно, как у него под мокрой от пота и влаги тельняшкой заметно вспухли мускулы и бугром приподнялись плечевые суставы.

Лодка медленно развернулась и взяла прежний курс, направляясь на противоположный берег, где у бандитов в лесу был оборудован тайный схрон.

Во дворе стояла привычная для загородной местности зыбкая тишина. Высунув мохнатую голову из конуры, шумно дышал волкодав, от нестерпимой жары вывалив набок шершавый розовый язык. С влажного языка стекала липкая, тягучая слюна. На жердочке старого, потемневшего от времени и дождей скворечника выщелкивал свою замысловатую песнь скворец, сияя на жарком полуденном солнце иссиня-черным опереньем. Где-то за забором, видно, в соседнем дворе, встревоженно кудахтала курица.

Уютно пристроившись на низеньком березовом чурбаке в тени разросшейся сирени, Илья с увлечением вырезал из липовой чурки на потеху Шкету боевой истребитель Ил-2. Удобно вытянув босые ноги, Журавлев с наслаждением шевелил бледными пальцами, чувствуя исходящую от травы легкую прохладу.

Примостившись возле него на корточках, облокотившись на свои острые грязные колени, выглядывающие из рваных штанов, сидел сам Шкет, зачарованно наблюдая за ловкой работой умелых рук старшего товарища. Бросая мимолетные косые взгляды на мальчишку, Илья представлял себе, что это его уже подросший сынок, которому он мастерит очередную новую игрушку. Думать так было приятно: может, и в самом деле когда-нибудь настанет такое время, когда он женится и заведет себе кучу детей.

– А я ведь раньше мечтал, когда вырасту, обязательно выучусь на летчика, – проглотив вздох, вдруг тихим голосом признался мальчишка.

– Чего ж тогда в бандиты подался? – вполголоса поинтересовался, как бы между прочим, Илья, не отвлекаясь от своего дела, чтобы не привлекать лишнего внимания Ноябрины, чистившей неподалеку принесенную Шкетом речную рыбу, и, судя по ее нерасторопным движениям, прислушивалась к их разговору: отчего-то сегодня она особенно рьяно проявляла к нему нездоровый интерес, непонятно чем обусловленный. – Мог бы и в Суворовское училище… Все лучше.

Задумчиво поковыряв пальцем в сопливом носу, густо усыпанном веснушками, Шкет тщательно вытер мокрый палец о штаны и без тени сожаления, а как само собой разумеющееся, обстоятельно ответил:

– Мать погибла под бомбой в сорок первом, когда фашисты бомбили завод «Шинник», а отец в тот же год на фронте сгинул. Я ее весь день искал, как будто она исчезла неведомо куда. Опознал я свою мать по клочку цветной косынки, которую ей отец до войны на праздник Октябрьской революции подарил. Там и собирать-то было нечего… Но ты не думай, я все до кусочка собрал в мешок и собственноручно похоронил ее на нашем кладбище. Даже крест вкопал, тоже сам сбил, а не своровал с другой могилы. Так я и остался горемычным сиротой. А тут еда сытная, свобода… Не то что в твоем паршивом училище.

Мальчишка замолчал, очевидно, уйдя мыслями в тот далекий день, когда разом потерял своих родителей.

– Долго ты так не наживешь, – внушительно сказал Илья, сокрушенно покачав головой. – Или сам в лагерях сгинешь, или твои же кореша свернут тебе вязы.

– Ливер заступится, – беспечно ответил Шкет. – Он знаешь, какой сильный?

Мальчишка оценивающим взглядом оглядел на вид крепкую, но сухощавую, фигуру Ильи, которая, по всему видно, особого впечатления на него не произвела, потому что в его голосе сквозили откровенно пренебрежительные нотки, когда он ответил: – Таких, как ты, он одной левой троих завалит и не заметит.

Илья мельком взглянул на Шкета, лицо которого расплылось в довольной улыбке.

– Ливер – это кто? – спросил он, тоже улыбаясь, чтобы мальчишка не заподозрил его в желании выведать секретную тайну. – Дядя твой?

– Сам ты дядя! – захохотал мальчишка и звонко выкрикнул: – Это наш пахан!

Ноябрина настороженно замерла, не поднимая головы, даже убрала мизинчиком, – чтобы не испачкать руками свое холеное лицо, – ниспадавший локон за ухо, для того чтобы лучше слышать, и предусмотрительный Илья мгновенно перевел разговор на другую тему.

– Нам бы теперь раздобыть где-нибудь консервную банку, – с сожалением, что разговор не склеился, сказал он. – Я бы тогда из жести сделал подкрылки на шасси и пропеллер. Да парочку пружинок от каких-нибудь ненужных механизмов, чтобы смастерить рессоры. Тогда наш истребитель будет выглядеть как настоящий. Один в один, только размером меньше.

– Это можно! – обрадованно воскликнул Шкет, вскочил с корточек и побежал к хозяйке дома, оглашенно крича на весь двор: – Нора, у тебя пустой консервной банки нет?!

– Тебе зачем? – отозвалась Ноябрина, с недоумением взглянув на мальчишку.

– Для дела, – коротко ответил Шкет, не расположенный к долгому разговору.

Резко затормозив босыми в цыпках ногами возле девушки, он с нетерпением воззрился на ее красивое лицо правым глазом, прищурив левый от ослепительно яркого солнца, дожидаясь положительного решения своего вопроса.

– В дровяном сарае посмотри. Недавно там видела.

Юлой развернувшись на задубевших от постоянного соприкосновения с землей и нагретым на солнце асфальтом толстокожих пятках, Шкет, сверкая грязными подошвами, стремительно побежал к сараю, находившемуся в дальнем углу тесного двора.

Проводив его долгим взглядом, девушка посмотрела на Илью. В эту минуту он как раз весь сосредоточился на кабине, со скрупулезной точностью вырезая мужественное лицо летчика, которое отдаленно напоминало юное личико Шкета. Высунув от усердия кончик языка, Илья с великой осторожностью делал ему глаза, бережно зажимая потными пальцами ручку перочинного ножика с лезвием острым, как бритва.

Несколько секунд поколебавшись, Ноябрина по-быстрому сполоснула руки под алюминиевым с погнутыми боками рукомойником и, на ходу тщательно вытирая каждый пальчик по отдельности сухой тряпкой, решительно направилась к Илье, поминутно оглядываясь на сарай, в котором скрылся мальчишка. Остановившись против Ильи, нервно теребя в пальцах тряпку, она уставилась на него прищуренными глазами. В их глубине, в сжатых до крошечных точек зрачках в эту минуту было что-то отталкивающее, такое, что даже Илье, обладавшему лихостью и молодецкой удалью, немного стало не по себе, он машинально передернул плечами.

Его непроизвольное движение, по всему видно, не ускользнуло от внимательных холодных глаз девушки, потому что ее губы тронула едва заметная улыбка, на какой-то миг обнажив с левой стороны влажные зубы. Это было похоже на дьявольский оскал, что еще сильнее не то чтобы напугало Илью, а вдруг испортило ему настроение, которое до этой минуты было настолько приподнятое, что хотелось петь.

«Начинается, – мелькнула у него неприятная мысль, и в следующую секунду он озадаченно подумал: – И что ей сегодня от меня надо?»

– Послушай… тамбовский, – начала Ноябрина вкрадчивым невинным голосом, не сводя пронзительно сверлящего взгляда с Ильи. – Хотелось бы мне у тебя одну вещь прояснить…

– Я весь внимание, – ответил Журавлев как можно спокойнее и даже насильно улыбнулся, старясь обезоружить суровую девушку своей очаровательной улыбкой. – И между прочим, меня Илья зовут, – напомнил он.

– Так вот, Илюха, – с бесцеремонной откровенностью обратилась она, напрочь отметая те условности, которые обычно сохраняются в разговоре наедине между парнем и девушкой, – просвети меня насчет того, почему это ты вдруг спас Косьму? Ведь он тебе ни брат ни сват, совсем чужой человек. К тому же бандит конченый.

«Во-он оно в чем дело, – наконец сообразил Илья, догадавшись теперь о причине ее пристального к нему внимании именно сегодня. – Вот, оказывается, что беспокоило Нору с самого утра. Интересно, чье поручение она выполняет? Ливера… или по собственной инициативе?»

– Мы ж в одной лодке находились, – решил он отшутиться, собственно, сказав сущую правду. – Как же я его мог бросить? Да и не по-товарищески это.

– Вот это мне и непонятно, – сказала она, и на несколько секунд лицо у нее стало по-настоящему растерянным, что без всяких слов говорило о том, что девушка действительно находится в состоянии полного недоумения. – Зачем тебе, молодому, полному здоровья… и симпатичному парню нужно было рисковать своей жизнью ради мужика, который тебя же при первой опасности предаст? Даже не почешется. Неужели его никчемная жизнь для тебя дороже своей? Ни за что не поверю. Ну, так что было причиной?

Илья как-то неопределенно пожал плечами, как будто и сам был несказанно удивлен своим поступком. Он поднялся с чурбака, положив на свое место недоделанную модель самолета, задумчиво почесал обросший русыми волосами затылок, ощущая подушечками пальцев бугристый шрам от удара кастетом, совершенным этим недоумком Лиходеем, и неожиданно для Норы выпалил, желая посмотреть на ее реакцию:

– А черт его знает! Если честно.

– Так не бывает, – разочарованно протянула девушка. – Причина всегда имеется. Я бы, например, так не смогла… По мне пускай хоть десяток, хоть сотня человек погибнет… – внезапно забормотала она, как ненормальная, полыхая на Илью глазами, полными отчаяния и скорби: нижнее веко у нее нервно подергивалось, словно от тика, длинные пальцы мелко дрожали, да и сама вдруг от охватившего ее непонятного возбуждения стала заметно дергать головой, грудь от участившегося дыхания высоко вздымалась, тело ходило ходуном, – мне ни на столечко не жалко. – Она на мизинце отмерила ногтем большого пальца крошечный кусочек, наглядно показывая, насколько ей не жалко всех этих проклятых людишек.

«Чего это она вдруг так разошлась, что не может себя контролировать? – с недоумением подумал Илья, одновременно с опаской и жалостью наблюдая за ее сумбурными жестами. – Ишь как колошматит».

– Мне моя жизнь дороже, – продолжала исповедоваться Ноябрина, находясь словно в горячечном бреду. – А то что ж получается? Я, значит, умру, а эти ушлепки все так же будут радоваться жизни? Видеть новые рассветы и закаты, рожать своих недоносков и так до старости. Неправильно это! – воскликнула она трагическим голосом. – Не бывать этому! Умри ты сегодня, а я завтра!

«Оно и неудивительно, – невесело хмыкнул про себя Илья. – С кем поведешься, от того и наберешься. Старо как мир».

Глядя, что она расходится все больше и больше и может своим неадекватным поведением напугать мальчишку, который должен вот-вот вернуться, Илья грубо посоветовал:

– Ты это… обороты сбавь… Ты все же девушка, – последние слова он сказал уже более мягким голосом, не желая дальше выслушивать ее ахинею, – к тому же очень красивая.

Ноябрина, по всему видно, не ожидала от парня подобной реакции, потому что на полуслове запнулась, смешалась, гордо вскинула голову, как норовистый конь, раздувая ноздри и глядя на него расширенными глазами, которые постепенно приобретали осмысленное выражение. Потом как-то быстро поникла, повернулась и опустошенная пошла в дом, слегка покачиваясь на ослабевших от пережитого волнения худых ногах, забыв про рыбу, очищенную, но еще не потрошенную.

– Просто мне по-человечески стало его жалко! – крикнул вслед Илья Журавлев, чтобы поставить в произошедшем между ними, очевидно, для нее очень важном разговоре, жирную точку, стараясь быть перед девушкой хоть в этом откровенным. – По-другому я поступить не мог!

Она, не оглядываясь, отмахнулась от него рукой, вошла в дом и плотно притворила за собой дверь.

«Обиделась, – подумал Илья. – Ну и бог с ней. Тоже мне… барыня.

Из сарая с радостным криком «Ура-а!» выскочил Шкет, размахивая над головой ржавой консервной банкой. Он вихрем пересек двор. От стремительного бега на спине у него пузырем надулась голубая выцветшая рубаха.

– Братуха, – заорал он, подбегая со счастливым лицом, – вот она, родненькая!

Шкет с ходу сунул банку в руки опешившему Илье, а сам поспешно схватил с чурбака самолет, с жадным любопытством рассматривая свое лицо у летчика.

– Это я? – спросил он, задыхаясь от охватившего его восторга. – Ну скажи, Илья, это я?

– Ты, – не разочаровал его Илья и по-отечески ласково потрепал мальчишку по вихрастой теплой голове, волнительно пахнущей солнцем, пылью и еще чем-то неуловимо тончайшим, бередившим душу, неведомо какими путями добравшимся сюда из его далекого детства, напомнив ему о родной деревне. – Конечно, ты. Кто ж еще.

– Здо-ро-во! – протянул Шкет, от восхищения затаив дыхание, не в силах расстаться с самолетом. Еще раз как следует оглядев самолет со всех сторон, он с неохотой вернул его Илье. – Доделывай быстрее. Уж больно мне хочется в летчика поиграть.

– Терпение, брат, и еще раз терпение, – улыбнулся Илья, очень довольный, что его подарок пришелся по душе мальчишке, который в силу малолетнего возраста ничего хорошего в своей жизни повидать еще так и не успел. – К завтрашнему утру будет готов.

– Ты не отвлекайся, – посоветовал Шкет, не отводя жадного взгляда от самолета в его руках. – Не балаболь много…

Он опять присел на корточки возле березового чурбака, на котором вновь разместился Илья. То и дело шумно шмыгая носом, время от времени вытирая ладонью мокрые капли под носом, Шкет с глубоким почтением стал наблюдать, как Илья умело вырезает тупыми ржавыми ножницами полоску от консервной банки для подкрылков.

Ноябрина, по всему видно, действительно обиделась очень сильно на своего жильца, на то, как он без капли сочувствия отнесся к ее невольной исповеди, поэтому пока Илья находился во дворе, так из дома и не вышла. Собственно, ему и находиться-то во дворе пришлось недолго, так как буквально через полчаса – Илья еще не успел прикрепить к шасси готовые подкрылки – явился собственной персоной Веретено. На этот раз он был без своего верного дружка Лиходея, сопровождавшего его повсюду. Лиходей, видно, был так зол на Илью, что не хотел его видеть.

Хотя, если разобраться по-честному, то, что между ними вчера произошло, было справедливо: несколько недель назад Лиходей его по голове кастетом уделал, Илья его, в свою очередь, ребром ладони в основание шеи. Парни поквитались, счет ничейный 1:1, чего ж теперь друг на друга зуб держать.

– Мое почтение, господа хорошие! – еще от калитки жизнерадостно заорал Веретено, небрежным жестом смахнул с затылка кепку, ловко поймал ее за козырек и проделал нечто похожее на реверанс. – Прошу любить и жаловать!

По его оживленному виду даже несведущему человеку легко было догадаться, что бандит находился под воздействием алкоголя. Когда же он приблизился, то всякие сомнения, если они еще у кого-то имелись, отпали окончательно, потому что от него остро разило самогонкой.

Увидев в руках Ильи самолет, Веретено привычно осклабился.

– Мальца все потешаешь?

– Сам ты малец, – насупился Шкет, исподлобья глядя на чересчур веселого Веретено. – Напился… и помалкивай в тряпочку.

– Вот ты как заговорил, си-сенок, – вытаращил мутные глаза бандит, несказанно пораженный тем, что мальчишка, который еще вчера ему беспрекословно подчинялся, вдруг осмелился перечить. – Да я тебя… я тебя…

– Угомонись, – попробовал остудить его пыл Илья, и поднялся, оставив самолет на чурбаке. – Зачем пришел?

Веретено беспомощно огляделся по сторонам, и вдруг ему на глаза попался самолет. Он быстро шагнул к нему, протянул руку с растопыренными пальцами, желая проучить мальчишку по-своему, по-бандитски.

Мгновенно сообразив, что он сейчас безжалостно сломает его самолет, с таким трудом изготовленный умелыми руками Ильи, Шкет поспешно схватил лежавшие на траве ножницы и угрожающе выставил их перед собой острием вперед.

– Не тронь, – процедил он сквозь стиснутые зубы, с ненавистью глядя на своего недавнего дружка, целясь ему в живот между распахнутыми полами пиджака.

– Шкет, да ты вконец оборзел, – опешил на миг Веретено от такого неуважительного к нему обращения; а уже через секунду он злобно вращал глазами, неумолимо надвигаясь на мальчишку, держа правую руку на замахе, намереваясь дать пацану пощечину. – Рамсы попутал?

Илья ловко перехватил его руку, крепко сжал в запястье, слегка надавил на сгибе, тем самым показывая, что сломать ее для него трудности не составит. В упор глядя в глаза бандита, потерявшего от самогона разум, он сурово спросил:

– Веретено, ты по делу пришел… или с мальчишкой отношения выяснять?

Веретено хотел показать, что сломить его не так-то просто, трепыхнулся было, но ощутив отчетливую боль в запястье, которая еще немного и основательно взорвет мозг, натянуто улыбнулся, делая вид, что пошутил.

– А вы и пове-е-рили, – нараспев, по-блатному произнес он. – Я над вами угораю. Ладно, вопросов больше не имею.

Веретено неожиданно лихо сорвал с головы вкось надвинутую впопыхах кепку, скомкал ее в пальцах и с размаху ударил ею оземь.

– Извиняй, дружище Шкет, переборщил. Каюсь. Без обид. Лады?

– Лады, – неохотно буркнул мальчишка, еще не до конца веря в его доброту. – Только учти, что в другой раз не прощу, – пригрозил он, отбросил ножницы и трепетно прижал самолет к груди. – Тогда уж точно нашей дружбе конец. И на дело я с тобой больше никогда не пойду.

– Заметано! – воскликнул обрадованный Веретено. – Это по-свойски!

Бандит торопливо вынул из внутреннего кармана пиджака запечатанную газетной пробкой зеленого цвета пол-литру с плескавшейся на донышке мутной жидкостью, радушно протянул Илье.

– Выпьем за урегулирование военного инцидента между Лотарингией и Эльзасом. Так сказать, за международное сотрудничество.

– Я пас, – отказался Илья. – И тебе не советую.

– Насильно мил не будешь, – соглашаясь, кивнул Веретено и переместил руку с бутылкой в сторону мальчишки. – Глотни, Шкет, нервы хорошо успокаивает.

– У меня нервы в порядке, – буркнул Шкет. – Сам лечись.

– Понял, – хохотнул Веретено. – А я поправлюсь… без обид.

Он круговыми движениями раскрутил мутную, вонючую жидкость в бутылке, сунул горлышко в рот и торопливо допил остатки самогона.

– Ништяк, – с благоговением протянул он, занюхал рукавом пиджака и со стуком поставил пустую посудину на березовый чурбак. – Теперь к делу. Значитца так… – Веретено взглянул повеселевшими глазами на Илью, не сводившего с него насмешливого взгляда, – тебя старшой желает видеть… Разговор у него к тебе серьезный имеется. Собирайся.

– Что за старшой? – спросил без особого интереса Илья, старательно скрывая истинное отношение к этому персонажу, в душе крепко надеясь, что неожиданное приглашение и станет тем главным событием, когда его примут на общих основаниях в банду, а не будут использовать втемную, как обычную шестерку. – Не Лиходей ли? – хмыкнул он, чтобы позлить пьяного Веретено, вызвать его на откровенность. И не ошибся.

– Лиходей шелупонь, – сходу завелся Веретено. – Хоть он мне и кореш, но гнида, я тебе скажу, еще та… Бывает, сам готов его придушить, как паршивого кобеля. А наш старшой Иван Горыныч, – он возвысил голос, – это че-ло-век, у него лишнего слова не скажешь. Его все пацаны уважают. Железный человек.

– Про Змея Горыныча наслышан… от своей родной бабки Ефросиньи, – сказал Илья, притворяясь недалекого ума отсталым деревенским жителем. – А вот чтобы у человека такое отчество было, впервые слышу… Если это, конечно, никакая не кликуха.

– Ну почему же? – неожиданно обиделся Веретено за старшего, раскатав слюнявые губищи. – У него батюшку звали Горыня, – с почтением произнес он, даже поцокал от удовольствия языком. – Нормальное русское имя. Как… как Добрыня. – И не утерпел, чтобы не оскорбить собеседника, ухмыляясь во все свое разрумянившееся от выпитого лицо, с чувством превосходства сказал: – Да ты, Илюха, оказывается, отсталый человек.

Илья, торжествуя в душе, что ему хоть что-то удалось выведать о таинственном главаре банды отпетых урок по прозвищу Ливер, – впрочем, речь на самом деле могла идти вовсе и не о нем, – молча развел руками, мол, таким уж уродился, и ничего теперь не поделаешь.

Стоя поочередно то на одной ноге, то на другой, как цапля на болоте, Илья ловко намотал горячие от солнца портянки на босые ноги, топнул каблуками кирзовых сапог и сказал:

– Я готов.

В тот момент Шкет тоже без дела не стоял: проворно сунул босые в цыпках ноги в разношенные старенькие ботинки, накинул просторный пиджак на худое тело и лихо нахлобучил кепку по самые уши, топорщившиеся у него по бокам, словно небольшие листья лопухов.

– А ты куда? – вскинул удивленно брови Веретено.

– С вами.

– По поводу тебя, Шкет, распоряжения не было. Так что не обессудь.

Илья примирительно похлопал мальчишку по плечу, чтобы он был более осмотрителен и не вздумал по-новому учинить скандал, и они с Веретеном направились к калитке. Провожая суровым недовольным взглядом покачивающуюся спину Веретена, шагавшего с вызывающей расхлябанностью, с вывертом выбрасывая ноги в желтых штиблетах, Шкет сузил глаза до маленьких щелочек, собрал тугие, по-юношески алые губы в жесткую куриную гузку.

– Только попробуйте моего друга Илью хоть пальцем тронуть, – зло пробормотал мальчишка, решительно грозя им вслед испачканным кулаком, – не знаю, что я с вами тогда сделаю. Век воли не видать. – Ногтем большого пальца с черной от грязи окаемкой он чиркнул по верхним передним зубам. – Зуб даю!..

Поселок, выглядевший в глазах Ильи как беспорядочное скопление старых домов, полуразваленных хат, хибар и дощатых бараков, где в поисках выхода при отсутствии улиц можно напрасно плутать не один день, на самом деле оказался не таким уж сложным и запутанным, если знать тайные тропы. Веретено был местным жителем, и долго кружить им не пришлось: где дворами, где узкими кривыми улочками и переулками, где через тесный лаз в заборе, а где и через верх частокола они вскоре вышли на окраину городских улиц.

– Со мной, Илюха, никогда не пропадешь, – заносчиво сказал Веретено, как будто вывел живым Журавлева из какого-нибудь опасного лабиринта вроде того, который находился на греческом острове Крит, где жило чудовище с телом человека и головой быка по прозвищу Минотавр. – Так что мой тебе совет: держись меня, и тогда все будет у тебя в ажуре.

– Я подумаю над твоим советом, – вполне серьезно ответил Илья, справедливо рассудив, что такая дружба ему совсем не помешает, как человеку, внедряющемуся в преступное сообщество.

– А тут и думать нечего, – ухмыльнулся Веретено, возомнив о себе неизвестно что. – Не прогадай.

Он на ходу вынул их кармана пиджака пачку «Беломора». Красуясь перед Ильей, умелым приемчиком, должно быть, чтобы поразить его своей ловкостью, выбил выпуклым ногтем большого пальца одну папиросу; на лету поймал мундштук зубами, закурил. Пока он рисовался, из-за двухэтажного с отвалившейся штукатуркой дома, когда-то давно выкрашенного ядовито-желтой краской, которая и сейчас не потускнела, выехал трамвай восьмого маршрута, погромыхивая колесными парами на стыках рельсов.

– Черт! – выругался Веретено, торопливо сделал несколько затяжек, и щелчком выкинул недокуренную папиросу. – Айда!

Они прибавили шаг, а потом и вовсе перешли на бег, как будто соревновались между собой на скорость. Трамвай, не останавливаясь, проехал мимо, словно в насмешку, пронзительно прозвенев дребезжащим звонком, и им пришлось запрыгивать в него на ходу.

– Жить надоело? – через весь салон язвительно поинтересовалась знакомая Леонтия Семенова кондукторша, которая работала и в этот день. Широко расставив ноги в ботах, чтобы не упасть от неровного движения трамвая, она решительно направилась в их сторону. – Раз уж целы остались, – громко оповестила женщина, – попрошу оплатить проезд!

– Ты че, дура, – привычно осклабился Веретено, донельзя злой оттого, что пришлось выкинуть почти целую папиросу, – рамсы попутала?

– Я нахожусь при исполнении и попрошу меня не оскорблять, – грозно проговорила кондукторша, и с настойчивой маниакальностью протянула раскрытую ладонь. – Озолоти тете ручку… раз ты такой умный.

– Ну ты и упертая, – удивился Веретено, никак не ожидавший, что женщина окажется настолько верна своей профессии. Видя, что она не собирается идти у него на поводу и протянутую ладонь не убирает, урка злобно сверкнул на нее глазами, зловеще пробормотал: – Цыц, курица, а не то… – не договорив, Веретено резко сунул руку во внутренний карман, где у него находился выкидной нож, устрашающе процедил: – Чичас так распишу твою физиономию лезвием, что родная мать не узнает.

Кондукторша испуганно отшатнулась, вытаращила от страха глаза. Неизвестно, как бы она повела себя дальше, если бы в это время трамвай не остановился у центрального рынка.

– Разрешите откланяться? – с иезуитской ухмылкой произнес Веретено и, сорвав с головы кепку, махнул ею.

Женщина, не ожидавшая от бандита столь любезного жеста, шарахнулась в сторону так, что едва сумела устоять на ногах. Веретено скабрезно захохотал и не спеша сошел на асфальт. Намеренно остановившись против дверей, не давая войти новым пассажирам, он запрокинул лицо, с прищуром глядя на солнце, мирно источавшее живительные лучи на грешную землю.

– Благодать.

Илья, волнуясь, вытащил из кармана галифе бумажный рубль; сгорая от стыда, неловко сунул его в потную от испытанного страха руку кондукторши.

– Возьмите… за билеты. За двоих… Извините… – просительным тоном пробормотал он. – Сдачи не надо… До свидания.

Взглянув на него полными слез глазами, кондукторша лихорадочно отсчитала сдачу мелочью, суетливыми движениями оторвала билет и все это поспешно выкинула в уже закрывающуюся дверь, успев хрипло выкрикнуть:

– Не нужны мне ваши подаяния!

– Вот сука, – сказал, озлившись, Веретено, быстро поднял камень и без замаха запустил им в трамвай, но не докинул. – Черт, – с сожалением произнес он. – Только настроение испортила.

Веретено раздраженно сунул руки в карманы брюк и в расстроенных чувствах стремительно зашагал к рынку. Глядя ему в спину недобрым взглядом, с отвращением наблюдая за его странной походкой, как он чудно выбрасывает ноги, почти не сгибая их в коленках, Илья вполголоса пробормотал:

– Мудила.

Сокрушенно мотнув головой, он снял офицерскую фуражку, тыльной стороной ладони вытер вспотевший лоб, затем растопыренными пальцами зачесал назад жесткие волосы, опять нахлобучил фуражку и широким шагом направился следом за быстро удаляющейся фигурой своего коллеги по противоправному ремеслу, стараясь нагнать это чертово мурло.

Между тем кондукторша, еще не совсем отошедшая от испытанного ужаса, стояла на задней площадке трамвая и, прижав бледное лицо к стеклу, плюща мясистый нос, пристально смотрела в окно, провожая усталым взглядом парней. Потом горестно вздохнула, тяжело колыхнув объемной грудью, покатые плечи ее обессиленно поникли, и она вдруг тоскующим голосом сказала, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Когда же правильные мужики с фронта вернутся, чтобы эту шваль с корнем выдернуть из нашей советской жизни? Этот Жорик – шпана известная, а этот вроде бы и человек серьезный, и по обличью фронтовик, да, видно, не ту стезю выбрал, не на ту тропинку ступил… на кривую.

Она медленно развернулась, полным задом оттолкнулась от стены и валко пошла по проходу между сиденьями, неожиданно зычным голосом, как будто ничего не произошло, от души, крича на весь салон:

– А кто забыл приобрести билеты, ну-ка признавайтесь по-честному? Пока дешевые имеются…

На рынке творилось невообразимое столпотворение: еще никогда Илье не приходилось после войны видеть такого количества народа, собравшегося одновременно в одном месте. Казалось, что сам воздух, и без того горячий, плавился от скопления стольких людей; потных, разгоряченных торговцев, покупателей и просто зевак, лица которых, как в зыбком мареве, колыхались у него перед глазами, пока он с трудом пробирался сквозь многотысячную плотную толпу.

В отличие от скромного Ильи, наглый, уверенный в своей безнаказанности и оттого до крайности дерзкий, Веретено чувствовал себя здесь в родной стихии, как карась в пруду. Он шел, неуловимо поводя узкими плечами, удивительным образом перемещаясь между телами присутствующих почти беспрепятственно, на ходу перекидываясь незначительными словами со знакомыми и незнакомыми людьми. А у одной тетки, торговавшей румяными пирожками с капустой, Веретено без спросу и уж тем более без всякой оплаты, нахально взял из корзинки два пирожка, да еще и показал ей кулак, чтобы держала язык за зубами и не вздумала позвать милицию.

– Иначе я дюже рассердюсь, – предупредил он, сверкнув лихими глазами на оторопевшую от подобного хамства необъятных размеров торговку, и шаловливо прихватил ее за мясистый бочок. – Жирная… хрюшка.

Пока обескураженная тетка беззвучно разевала рот, глядя на него ошалелыми глазами, парни уже были далече. Илья, который в силу своего характера не мог оглянуться, чтобы не проявить невольную жалость, только и смог разобрать в не прекращающемся даже на секунду гуле, как она потерянно промямлила:

– Мама.

– Держи, – протянул Веретено один пирожок Илье. – Небось уже проголодался.

Бандит откусил от своего пирожка приличный кусок и тотчас аппетитно зачмокал. От удовольствия жмурясь, как сытый котяра, с набитым полным ртом, Веретено принялся что-то невнятно ему втолковывать.

– Ты прежде прожуй, – посоветовал Илья, – а потом уж говори.

Веретено торопливо, почти не прожевывая, проглотил содержимое рта и сказал уже своим обычным голосом:

– Я говорю, сейчас пройдем торговые ряды, и мы на месте.

Торговые ряды представляли собой вытянутое огромного размера кирпичное помещение крытого типа, поделенное внутри на комнатушки, с выходящими наружу окошками с железными двойными створками. Раньше в них размещались купеческие лавки, а из распахнутых окон шла бойкая торговля скобяными, глиняными и другими нужными для горожан и деревенских жителей изделиями и мануфактурой.

Услышав доносившийся из-за угла знакомый звук тальянки, Илья приостановился, а потом быстро подошел и заглянул за стену. Там, в затишке, пристроившись на ящиках, сидели трое недавно демобилизованных фронтовиков, все они были одеты в военную форму со знаками различия и с наградами на груди. Двое солдат выглядели вполне себе здоровыми, если не считать заметной худобы и обветренных лиц, а вот третьему не повезло: это был инвалид без обеих ног. Он и играл на гармони, склонившись над инструментом так, что касался правой щекой ребристых, отороченных металлическими блестящими уголками мехов. Из его прикрытых глаз текли слезы, крупными горошинами скатывались по щекам и капали на расписные веселые меха.

Посередине дружной компании, дощатым дном вверх, лежал еще один ящик, на котором на расстеленной старой газете стояла ополовиненная четверть мутного самогона и находилась немудреная солдатская закуска: банка тушенки, шмат желтого от старости соленого сала, пара надкушенных огурцов, пучок зеленого лука и черствая краюха домашнего хлеба. Пили победители из полулитровой стеклянной банки.

– Братан, заходи, – радушно пригласили они, заметив выглядывающего из-за угла Илью. – Выпей с нами за победу.

– Мужики, не обессудьте, – отказался он и уважительно приложил руку к груди, чтобы они не подумали, что будто бы ему не хочется пить с калечным. – Некогда… дела не ждут.

– Как знаешь, – не стали настаивать фронтовики, быстро потеряв к нему всякий интерес. – Нам больше достанется.

Илья почувствовал, как ему в спину ударился небольшой камешек, оглянулся: Веретено стоял возле ниши у стены и призывно махал ему рукой.

– Чего застрял? – недовольным тоном спросил он. – Горыныч будет сердиться, что запаздываем.

Веретено носком своего фасонистого желтого штиблета два раза ударил в узкую неприметную дверь, обшитую ржавыми кровельными листами железа, и после короткой паузы ударил еще три раза.

– Уснули, что ль? – буркнул он, настороженно прислушиваясь к тишине по ту сторону двери. – Вот уроды.

Наконец где-то далеко внизу, как будто приглушенные расстоянием звуки доносились из глубокого погреба, послышались тяжелые шаги. Они приближались, становились с каждой секундой все отчетливее, и скоро кто-то хриплым суровым голосом что-то промычал.

– Открывай, – нетерпеливо крикнул Веретено, – свои.

Дверь приоткрылась, и в лицо Илье тотчас ударило затхлым запахом сырости, плесени и еще чем-то таким, отчего он явственно почувствовал вселенскую безнадегу и запустение. Невольно поморщившись, Илья непроизвольно отступил назад.

– Ты морду-то не вороти, – сказал с ухмылкой Веретено, догадавшись, что так не понравилось парню. – Зато менты сюда не ходят. А это в нашем деле самое главное. Верно я базарю, Ключник?

Открывший им бандит по кличке Ключник держал в одной руке фонарь «летучая мышь», ладонью другой усиленно упирался в скользкую от плесени стену. Руки у него были очень длинные, несоразмерные короткому телу, и широкая ладонь с короткими до безобразия пальцами выглядела, как сковорода с отломанной ручкой. К тому же заросший косматой бородой мужик имел неимоверных размеров горб, как будто приделанный к его согбенной спине искусственно. С длинными руками и в своей черной одежде он был похож на паука.

И хотя на улице было солнечно, видимо, по привычке Ключник высоко поднял фонарь, осветил лицо Ильи. Сбоку, неловко вывернув голову, он хмуро уставился на парня в военной форме непривычно блеклыми, выцветшими глазами, которые обычно бывают у незрячих. Какое-то время он без всякого интереса, с каким-то сторонним безразличием и равнодушием разглядывал незнакомое лицо, потом что-то нечленораздельно промычал, заторможенно повернулся и не спеша пошел вниз по крутым ступенькам, освещая себе дорогу.

Желтые блики, колеблясь, отражались на серых в мокрых потеках стенах, испятнанных проплешинами зеленого мха и бледно-синими лишаями; у основания стен росли черные рыхлые поганки и белые, едва ли не прозрачные, грибы.

– Немой, – успел шепнуть Веретено Илье, кивнув на Ключника, осторожно переставлявшего свои ноги, обутые в валенки с галошами, на осклизлых каменных ступеньках, – но слышит будь здоров, – предупредил он.

– И что это у вас за мода такая, – все же не удержался Илья, чтобы не спросить, – ходить в валенках?

– Ревматизьм, – хмыкнул Веретено. – Да и склад недавно военный обнесли. А там этих валенок от войны осталось… у-у! Ты лучше под ноги смотри, чтоб не навернуться. Мало не покажется… тут высота метров десять.

Стараясь не прикасаться ни галифе, ни гимнастеркой к влажным, тускло блестевшим в свете оранжевого язычка пламени, словно измазанным соплями грязным стенам, Илья аккуратно спустился вниз на бетонный пол и чуть не наступил на хвост пробегавшей мимо крысы. Ошарашенно вглядевшись в серую темноту, сохранявшуюся в дальних углах, с содроганием заметил еще несколько шустрых крыс, которые безбоязненно бегали по коридору по своим крысиным делам.

– Кыш… сатана, – брезгливо поморщился он, и сапогом отпихнул особо наглую, которая уже было собралась карабкаться по его ноге. – Подлюка!

Испуганно пискнув, крыса тотчас юркнула в нору у основания стены. Ключник же продолжал идти по узкому коридору, не обращая ни малейшего внимания на кишащих вокруг нескольких десятков крыс. Остановился он, только когда подошли к металлической двери, расположенной в проеме с полуовальным сводом. Горбун вынул из кармана замызганных брюк большой железный ключ (только тогда Журавлев и сообразил, откуда у него такая странная кличка), вставил его в замочную скважину и два раза со скрежетом повернул. Распахнув с ужасным скрипом дверь, Ключник услужливо повел рукой, молча приглашая гостя проходить в таинственное помещение, расположенное в глубине сырого подвала.

Илья опасливо шагнул внутрь. Здесь было неожиданно сухо, под кирпичными сводами горела лампочка, посредине стоял стол с приставленными к нему двумя стульями, и больше ничего. Правда, еще непонятно для чего находился дубовый пень размером в два обхвата и высотой с метр. Если не считать этого самого пня, то все напоминало ему комнату для допросов в его родном Управлении НКВД.

«Грохнут меня здесь, никто и знать не будет… где могилка моя», – невесело подумал Илья, нерешительно остановившись у двери, и тут же услышал, как позади него со скрипом закрылась дверь, и опять со зловещим скрежетом провернулся ключ в замке, запирая его одного в этом полупустом помещении.

«Попал, как кур в ощип», – едва ли с не безнадежной обреченностью вновь подумал он, но на такой короткий миг, что сам поразился своему душевному спокойствию. Потому как его подсознание, подчиняясь давним привычкам, выработанным с годами во фронтовой разведке, уже самостоятельно работало над тем, как обеспечить сохранность живого тела, в котором оно находилось. Внимательные глаза Ильи стремительно скользнули по ножкам стульев, желая удостовериться, что они не прикручены к полу, по столу, который в безвыходной ситуации может быть использован как ударный таран или щит от пуль, пускай и ненадолго, но и этого будет достаточно, чтобы сохранить свою жизнь в стычке с жестоким противником. Оценив для себя сложившуюся обстановку, Илья дополнительно отметил, что на столе стоит полная бутылка водки, открытая банка консервов килька в томате, граненый стакан, лежит нарезанная крупными кругами докторская колбаса и полбатона ржаного хлеба.

«Основательно подготовились, – мысленно подтрунил он над собой, имея в виду, что к его поминкам уже все заранее приготовлено, и в следующую секунду, от своих же мыслей, невольно улыбнулся, спокойно полез в карман за папиросами. – Чего это я раньше времени себя хороню? Бывали дела и похуже… ничего, жив остался. И в этот раз, Бог даст, выживу».

Внезапно распахнулась во всю ширину дверь, расположенная с противоположной стороны комнаты, и внутрь, пригибаясь, чтобы не удариться о притолоку, ввалился мужик необычно высокого роста. Мало того что на нем был надет окровавленный брезентовый фартук, так он еще и держал в могучих коротких руках, до локтей перепачканных кровью, разделочный топор с широким лезвием, с которого тоже капала свежая кровь, оставляя позади мужика алую дорожку.

По всему видно, этот незнакомый ему человек крупного телосложения и был тот самый Иван Горыныч. Он угрюмо взглянул из-под нависших мохнатых бровей на Илью и молча прошел к столу. Все так же, не издав ни звука, он с такой силой вонзил острое лезвие топора в пень, что оно чуть не наполовину вошло в дерево. Поглядывая время от времени на застывшего у двери парня, который наблюдал за ним одними глазами, не в силах пошевелиться от объявшего его ужаса, Горыныч тяжело опустился на стул. Под его весом стул жалобно скрипнул, но не развалился, как ожидал Илья.

«На публику работает, – подумал Журавлев, легко разгадав хитрый замысел Горыныча. – Тут и дураку понятно, что весь его неряшливый кровавый вид и вся обстановка рассчитаны для устрашения слабых духом рядовых членов банды и для таких вот новичков, как я. Надо вести себя подобающим образом, чтобы этот упырь не догадался о моем истинном отношении к происходящему и мое поведение принял как должное».

Илья заискивающе, чуть приметно улыбнулся, суетливыми движениями одернул свою гимнастику и вытянулся, как будто стоял перед генералом. Хотя в душе ему сильно хотелось, прямо до зуда в руках, ударить этого безжалостного бандюгана чем-нибудь увесистым по его маленькой квадратной голове, чтобы разом покончить с ним.

Горыныч с деловитой сосредоточенностью, все так же продолжая молчать, но при этом не забывая бросать мимолетные взгляды на Илью, сковырнул серебристую пробку, называемую в среде алкоголиков ласковым словом – косынка, налил себе полный стакан и опрокинул его в раззявленный рот, как в пропасть. Потом отломил окровавленными заросшими волосами пальцами кусок хлеба, зачерпнул им кильку из консервной банки и принялся с удовольствием жевать, уже не отводя любопытных глаз от Ильи.

Так прошло минуты две. Наконец Горыныч вытер широкой ладонью испачканные в томатном соусе губы, вновь наполнил граненый четвертной стакан, кивнул на него.

– Пей, – приказал он.

Илья не стал отказываться, чтобы войти в доверие к этому душегубу. Сдерживая рвотные позывы, с чувством отвращения рассматривая маячившее у самых глаз алое расплывчатое пятно на стенках стакана, он приник к влажному ободку.

«Сволочь, – подумал он с ненавистью, сразу вспомнив про отрубленную голову мужика, чей обезглавленный труп был найден в туалете, расположенном неподалеку от рынка. – Такой может запросто отрубить. Одним махом».

Илья, стоя, выпил, вернул стакан на место, часто дергая кадыком, стараясь сглотнуть набиравшуюся во рту горькую слюну.

– Садись, – распорядился Горыныч. – Закусывай.

Илья присел на край стула; настороженно ловя каждое движение бандита, аккуратно взял двумя пальцами дольку колбасы, запрокинул голову и сунул ее в рот.

Глядя, как он неспешно двигает челюстями, как ходят тугие желваки на обтянутых смуглой кожей скулах, Горыныч, расслабленный от выпитой водки, вдруг насмешливо проговорил:

– Жуй, Илюха, жуй.

Журавлев даже и предположить себе не мог, что этот кровожадный бандит, на котором даже по одному его виду негде ставить клейма и по ком справедливо плачет петля, знает его имя, и растерянно улыбнулся, едва не выронив из ослабевших вдруг пальцев новую дольку колбасы.

– Спасибо, – с набитым ртом, невнятно произнес он и, чуть помолчав, признался, хотя за язык его никто не тянул: – Просто водка в голову ударила. Я ведь столько никогда не пил.

Горыныч, усмехаясь, дернул одной стороной обслюнявленных губ, грузно навалился руками на поверхность стола, локтем отодвинул от себя консервную банку. Неподвижно глядя как будто внезапно остекленевшими глазами в потное, румяное от водки лицо Ильи, со свойственной всем богатырского вида людям медлительностью заговорил:

– Наслышан я о твоих подвигах во время налета на склады. Ува-жа-а-аю. А также наслышан, как ты раненого Косьму со дна реки вытащил… не бросил его. Знаю, как с Лиходеем зарубился из-за Косьмы. Знаю, как людей спас… когда лодка тонула. Одно мне непонятно, почему ценный товар приказал выкинуть за борт? Из-за этого самого товара три наших человека смерть приняли… Нехорошо это как-то… не по-нашему.

– А не выкинули бы товар, все погибли, – горячась, отозвался Илья, не совсем понимая, куда клонит Горыныч. – Тут без вариантов. И товар вряд ли смогли спасти. Некому бы было спасать… А людей верных ныне днем с огнем не найдешь. Правильно я все сделал. Я бы и на фронте так поступил, не задумываясь… чтоб людей сохранить.

Он перестал жевать, ожидая от осведомленного во всех вчерашних ночных делах Горыныча новых и, судя по его прищуренным хитрым глазам, каверзных вопросов. Но Горыныча, как видно, уже проделанная работа не интересовала, она как бы ушла на второй план, а завел он разговор лишь для того, чтобы выяснить для себя, каково настроение у Ильи и его отношение к той беспокойной и опасной ночи.

– Это хорошо, что ты военную форму носишь, – сказал он неожиданно, как-то резко уйдя от темы, и Илья насторожился, зная, что пустые разговоры опытный уркаган заводить вряд ли станет. – Такому человеку, как ты, фронтовику-орденоносцу (а Илья все же сохранил на груди единственную медаль «За отвагу», а не спрятал ее, как другие награды, в сейф Копылову, посчитав, что с ней у него больше шансов быть принятым в банду, где отчаянных и безрассудных парней всегда привечают) веры больше, чем обыкновенному гражданскому. Соображаешь, куда я клоню? – вкрадчиво поинтересовался Горыныч и тотчас упреждающе растопырил ладонь, не давая Илье вымолвить ни словечка. – Ша! Говорить буду я. Завтра вы с Лиходеем… – он сузил глаза до двух крошечных щелок, внимательно наблюдая за реакцией парня, когда он озвучит свою мысль до конца, – пойдете на дело… вдвоем. Дело стоящее… две клуши инкассаторши в возрасте будут перевозить чемодан с деньгами для паровозного депо. Наколка верная, свой человечек шепнул. Он вас на вокзале и выведет на баб. Ты будешь за старшего… но не зарывайся. На выходе тебе Ключник даст пистолет… немецкий вальтер. Погляжу на тебя в стоящем деле… Свободен. – Горыныч сделал короткий жест ладонью, давая понять, чтобы он уходил.

Илья тяжело поднялся, чувствуя, как у него подгибаются ослабевшие вдруг ноги: то ли оттого, что был поражен тем, что услышал, то ли от выпитой водки. Стараясь сохранять равновесие, он на безвольных ногах направился к двери. Пока шел, в замке вновь проскрежетал ключ, и дверь услужливо распахнулась. Находившийся за ней Ключник окинул его на сей раз почему-то неприязненным взглядом, что-то нечленораздельно и злобно промычал и протянул обещанный своим хозяином трофейный вальтер с потертой рифленой рукояткой. На справедливый вопрос Ильи: «Где Веретено?», горбун коротко, но, по его мнению, очень доходчиво, указал большим пальцем вверх.

Илья спрятал пистолет за пояс; на ходу поправляя широкий подол вылинявшей гимнастерки, уже более уверенно направился по узкому проходу к выходу. Ключник, продолжая что-то мычать, не спеша шел позади, подсвечивая фонарем себе под ноги. В мутном желтом свете, почти на ощупь, Илья проворно поднялся по скользким крутым ступенькам, – так ему хотелось быстро оказаться на улице. Выбравшись наружу, где светило яркое августовское солнце, и свежий воздух холодил распаренное лицо, живительной струей проникая в молодые, но уже прокуренные легкие, Илья облегченно вздохнул полной грудью.

За углом продолжали праздновать победу и свое возвращение с фронта уцелевшие в кровопролитной войне солдаты. Они принадлежали к тому большинству мужчин, сердца которых за четыре тяжелых года не ожесточились, подпитываемые даже на огромном расстоянии искренней любовью самых близких и тех людей, для кого Советская Родина не просто слова. Пьяными голосами, пускай и не в лад, фронтовики душевно пели, роняя в пыль горькие слезы, которые непроизвольно катились по их смуглым и обветренным, но мужественным и суровым лицам…

С намерением оглядеться на месте и наметить пути отхода Илья с Лиходеем ранним утром уже были на том самом железнодорожном вокзале, где при непредвиденных обстоятельствах Журавлев и познакомился с бандитом. Казалось бы, времени с того злополучного дня прошло не так уж и много (глубокая рана от кастета до сих пор давала о себе знать ноющей при ненастье болью в черепной коробке), а уже столько произошло событий, все завертелось с такой убыстряющейся скоростью, как будто в калейдоскопе. При виде пакгаузов память тотчас услужливо подкинула тот роковой момент, и Илья непроизвольно потрогал рану под фуражкой.

Илья искоса поглядывал на подельника, который с угрюмым выражением на обветренном лице шагал рядом, и его не покидало тревожное ожидание, что Лиходей в любую минуту может выкинуть какой-нибудь фортель, чтобы дискредитировать его в глазах Горыныча. Не такой Коля Коноплев был человек, чтобы в одночасье смириться с тем, что главным в этом верном деле назначили не его, а беспонтового фраера из Тамбова.

И вдруг Илью посетила несвоевременная мысль, что предстоящее ограбление всего лишь обыкновенная подстава, и на самом деле бабы никакие не инкассаторши, а бандитские «подстилки»: его в очередной раз просто-напросто испытывают, чтобы уж окончательно убедиться в его благонадежности как нового члена банды.

– Лиходей, – осторожно обратился Илья к своему напарнику по опасному ремеслу, чтобы развеять всякие сомнения, – как думаешь, после дела через пакгаузы лучше уходить или через отстойник, где заброшенные паровозы стоят?

– Ты старший, ты и думай, – зло обронил Лиходей, нервным жестом резко натянул за козырек кепку глубоко на глаза, раздраженно сунул руки в карманы и прибавил шаг, бесцеремонно расталкивая толпившихся пассажиров плечами.

«Нервничает, значит, все без обмана», – перевел дыхание Илья, но легче ему от этого не стало, потому что в душе уже принялся переживать за инкассаторш, которые пока ни сном ни духом не ведают, что на них готовится нападение, к тому же им потом как-то придется оправдываться, что не смогли уберечь от хищения огромную сумму денег, предназначенную для заработной платы советским труженикам. Он даже искренне пожелал, чтобы сегодня произошло что-нибудь неординарное и ограбление сорвалось по независящим от них причине. Но надеяться на непредвиденный случай было опрометчиво, и он взволнованно подумал: «Главное – чтобы этот придурок не учудил что-нибудь такое, с него станется».

Следом за Лиходеем Илья вышел на перрон. Здесь стоял только что подошедший состав из Германии, радостно суетились демобилизованные солдаты: одни бежали с котелками за водой к водонапорной башне, другие прямо из четверти пили мутный самогон, а сидевший в дверях вагона одноногий гармонист умело наяривал на гармошке, свесив здоровую ногу и в такт музыке ею подрыгивая.

Возле вагона лихо отплясывали девушки-фронтовички, с азартом отбивали каблуками кирзовых сапог чечетку о бетонный перрон, голосисто пели озорные частушки, как будто между собой соревновались на самую звонкую и ловкую певунью.

Вперед вышла одна из девушек, должно быть, самая боевитая. Жестикулируя, она по-цыгански затрясла полными грудями; от обилия на ее гимнастерке наград их переливчатый звон был слышен даже сквозь звуки гармошки. Сверкая лихими глазами, спела:

Тут в центр круга, растолкав толпившихся фронтовиков, на полусогнутых ногах, юлой выкатился юркий солдатик с тремя орденами Славы, остановился против девушки; выделывая ногами замысловатые коленца, он азартно бросил пилотку на перрон, спел:

Но девушка-фронтовичка тоже оказалась на язык остра, как и этот паренек, за словом в карман не полезла, а сходу его отшила:

Вокруг одобрительно загудели, захохотали, захлопали в ладоши, а один офицер, тронутый до глубины души охальной частушкой, даже вынул из кобуры пистолет и выстрелил в воздух.

Посрамленный солдат смущенно поднял пилотку, отряхнул ее о колено, нахлобучил на потную голову и сокрушенно махнул рукой, что можно было понять, как сдаюсь на милость победителя.

Тут машинист дал длинный пронзительный гудок, и все поспешно стали грузиться в вагоны. От головы состава, где натужно пыхтел паровоз, выпуская клубы горячего пара, ветер принес острый запах горелого угля и расплавленного мазута.

Пожилой рабочий в обтерханной кепке и промасленном пиджаке торопливо двигался вдоль состава, постукивал молотком по буксам, чтобы по звуку определить неисправность, затем прикладывал к металлической поверхности растопыренную шершавую ладонь, черную от копоти, с кожей, похожей на наждак, едва ли не насквозь пропитавшуюся техническим маслом, и шел дальше. Поравнявшись с Ильей, он устало выпрямился.

– Слышь, мил человек, – окликнул он Илью, голос у него был скрипучий, какой-то неприятный, как у птицы коростель, – куревом не богат? Уважь, курить охота, мочи нет.

Пока Илья доставал из кармана папиросы, обходчик подошел к нему вплотную. Приблизив свое морщинистое темное от загара лицо к его лицу, вполголоса проговорил, незаметно указывая глазами вбок:

– Паря, видишь, вон там, у окна две девки стоят с чемоданом? Это и есть инкассаторши. Торопитесь, скоро подойдет маневровый паровоз, кукушка, и заберет их.

Он звучно зачмокал серыми губами, раскуривая отсыревшую папиросу, потом глубоко затянулся, пыхнул сизым дымом и с кривой усмешкой громко сказал, должно быть, чтоб услышали стоявшие рядом пассажиры:

– Спасибо, мил человек, выручил. Ну, прощевай.

Оправившись от неожиданности, Илья оглянулся: возле стены стояли две пигалицы лет по семнадцати в черной железнодорожной форме, туго перепоясанные в тонюсеньких талиях офицерскими ремнями, вместе держали слабенькими пальчиками за металлическую ручку облезлого вида чемодан. Они напряженно смотрели куда-то ему за спину и, хотя симпатичные личики у них выглядели нарочито сурово и неприступно, было заметно, что девушки взволнованы.

Илья быстро взглянул в ту сторону и увидел приближающийся небольшой паровоз без вагонов. «Очевидно, это и есть та самая кукушка», – догадался он и подмигнул Лиходею, который уже крутился около ничего не подозревавших инкассаторш.

Сделав озабоченный вид, что позабыл в зале вокзала нужную вещь, Илья направился в их сторону. Проходя мимо девушек, он стремительно вырвал у них из рук чемодан, круто развернулся, чтобы бежать, но в этот самый для него неподходящий момент одна из девушек, забыв про пистолет, лежавший у нее в кобуре, с визгом бросилась ему на спину. Обвив мускулистую шею слабыми руками, она лихорадочными движениями пыталась нащупать его глаза, чтобы выцарапать их.

Пока Илья, неловко держа перед собой двумя руками чемодан, напрасно пытался стряхнуть ее со своих плеч, Лиходей мгновенно подскочил и с ходу ударил девушку кастетом, целенаправленно метя в темя, чтобы уж было наверняка. Почувствовав, что цепкие пальцы на его исцарапанной ногтями шее разжались, и тело девушки мешковато упало на перрон, Илья со всех ног бросился бежать. Вначале он хотел по-быстрому скрыться в лабиринтах заброшенных пакгаузов; уже направил свои подрагивающие в коленях ноги в ту сторону, как вдруг увидел, что по второму пути движется товарный состав, на ходу передумал и побежал вдоль полотна железной дороги, туда, где стояли негодные вагоны и пара оставшихся от войны взорванных паровозов.

Он не видел, как другая девушка метнулась к подруге, чтобы оказать ей посильную помощь; повернула бледным лицом к себе и тотчас испуганно округлила обезумевшие от вида желтых окровавленных костей глаза. Тогда она бережно опустила проломленную голову мертвой подруги на холодный бетон перрона, суетливыми движениями вынула из-под полы пиджака служебный пистолет и принялась с колена, торопливо стрелять в след убегавшим парням. Руки и у нее заметно тряслись, и все пули улетали в пустоту, растворяясь в горячем воздухе, ударялись в рельсы, рикошетя куда попало, не причиняя даже самого ничтожного вреда грабителям.

Перескакивая через рельсы, Илья с Лиходеем пересекли железную дорогу поперек, в одном месте едва не угодив под проходящий состав, пробежали вдоль десятка ржавых вагонов, поднырнули под один из них, выскочили с другой стороны и вдруг почувствовали под ногами непривычную пустоту. Кубарем скатившись с насыпи к ее подножию, они внезапно очутились на дне глубокой балки. Здесь стояла непривычная тишина, душисто пахло высокими по пояс некошеными травами, мирно журчал ручеек, чувствовалась освежающая прохлада. В кустах низкорослых ракит голосисто пели невидимые птицы.

Первым вскочил Илья. С ненавистью пнув чемодан с деньгами, он оглушающе громко, так, что даже птицы испуганно притихли, заорал:

– Ты, мразь, зачем девку убил?

– Не шурши, – коротко обронил Лиходей, с невероятным проворством поднявшись, готовый защищаться. Тщательно вытерев о брюки окровавленный кастет, он нагло ощерил желтые зубы: – Да если бы не я, не видать бы нам денег, как своих ушей. Тебя бы за это Ливер грохнул… Падла, – помолчав, добавил он и, не сводя настороженных глаз с Ильи, который стоял напротив, сжав пальцы в кулаки с такой силой, что побелели костяшки суставов, пренебрежительно сплюнул в траву. – Так-то вот…

«Так этот самый Горыныч и есть неуловимый главарь банды по прозвищу Ливер», – машинально отметил про себя Илья. Но той радости, которая должна была наступить от того, что он теперь лично знаком с главарем, уже не было, вдруг наступила усталость и апатия, а еще невыносимая боль в сердце от жалости и сострадания к безвинно погибшей девушке, исполнившей свой служебный долг до конца. «Вы еще за все ответите», – мысленно пообещал он, а вслух сказал другое:

– Бери чемодан… пошли.

Очевидно, в его взгляде, в выражении лица, в интонации, которой прозвучали эти слова, Лиходей заметил что-то такое, что всегда развязный и неприступный, он вдруг поостерегся прекословить, послушно поднял чемодан, и они торопливо двинулись вдоль ручья. Но хотя бандит покорно исполнил команду Ильи, все же по его поведению было видно, что Лиходей затаил злобу.

Тем временем не пострадавшая при налете девушка медленно опустилась на перроне на колени, положила окровавленную голову подруги на свои обнаженные бледные ляжки, трогательно выглядывавшие из-под задранной юбки, и безнадежно завыла в голос, горестно раскачиваясь и нежно перебирая завитки на лбу безжизненного тела. Вокруг нее стали собираться люди.

На повороте трамвай замедлил ход, Леонтий на ходу выпрыгнул из вагона. Пропустив полуторку, он перебежал дорогу и размашисто зашагал в сторону проулка, где виднелось полуразрушенное кирпичное здание бывшей суконной фабрики. Во время войны, когда немецкая авиация немилосердно бомбила город, фабрика основательно пострадала, и теперь цеха пустовали. С болью взглянув на груды битого кирпича и росшие на крошечной части уцелевшей крыши высокие заросли полыни и тоненькие гибкого ствола березки, он прошел мимо, до хруста отвернув голову.

«Долго придется нам восстанавливать страну, – с тяжелым вздохом думал Семенов. – Да еще мешают всякие преступные элементы, которые привыкли в мутной воде ловить рыбу. Жил себе хороший человек, жил… и вдруг хлоп – и нет человека. Но ничего-о, и до них доберемся, дайте время».

С пыльной жаркой улочки он свернул в глухую аллею. По заросшей травой тропинке с удовольствием прошелся между высокими могучими тополями, где стояла густая освежающая тень, а в вышине деревьев гулял верховой ветер, и вскоре вышел к старинному особняку, украшенному господскими вензелями, в котором сейчас размещался госпиталь. Напротив госпиталя в кустах шиповника и сирени прятался небольшой кирпичный дом. В стародавние времена он исполнял роль летней резиденции господ, сейчас же в нем находился городской морг.

Дверь в морг была распахнута настежь, и Семенов, не колеблясь, вошел. В нос тотчас ударило запахом хлороформа, карболки и хлорки, и еще устойчиво пахло чем-то едва уловимым, но мерзким и неприятным для восприятия, что не могла вытравить даже химия. «Так, должно быть, пахнет смерть», – неожиданно для себя сделал вывод Леонтий, который никогда не страдал брезгливостью, а тут вдруг почувствовал себя довольно неуютно, как человек, неожиданно оказавшийся в непривычной для него среде.

Он неуверенно прошел длинным мрачным коридором, который практически не освещала горевшая под потолком вполнакала тусклая, засиженная мухами лампочка, заглянул в приоткрытую дверь в конце коридора.

В небольшом помещении на кирпичном столе с неглубоким желобом посредине лицом вверх лежал посиневший труп девушки. Ее раскосмаченные русые волосы были небрежно разбросаны по столу, а тонкие худые ноги бесстыдно раздвинуты в стороны. Возле трупа суетился знакомый судмедэксперт Шамиль Янгалычев, облаченный в клеенчатый фартук зеленого цвета с мутными застарелыми потеками крови, со скальпелем в руке. Из сделанного им надреза около левого уха мучительно медленно выползала черная загустевшая кровь.

Занятый своим делами, он не сразу заметил вошедшего в зал Леонтия. И лишь когда оперативник громко с ним поздоровался, строго взглянул на него сквозь толстые запотевшие стекла очков. Приспустив с лица грязную маску, сказал:

– А-а, Семенов, здорово. Сам пожаловал, не терпится узнать причину смерти. Ну, так слушай. Орудие убийства – свинцовый кастет. Даже больше тебе скажу… кастет тот самый, которым убили сторожиху. В общем, два последних убийства никакого отношения к прошлым не имеют. По крайней мере, убийцы разные, хотя, возможно, и из одной банды.

– То, что они из одной банды, могу заверить тебя, Янгалычев, это точно, – поморщился Леонтий. – Только, если этих женщин убили из-за ограбления, то непонятно, за что убили тех людей. Как-то все тут запутанно.

Он шагнул ближе к столу, заглянул в лицо мертвой девушки. В глаза ему тотчас бросился ее заостренный нос с темными ноздрями и синие, как у утопленника, губы. Но поразило его совсем другое: в уголках ее твердо сжатых губ застыла хорошо заметная таинственная улыбка, как если бы девушка погибла не в схватке с бандитом, а при других, неожиданных и приятных обстоятельствах. Выходит, что даже смерть не смогла исказить ее красивого лица.

Леонтий растопыренной пятерней провел по своему потному от волнения лицу, буркнул:

– Такую красоту, сволочи, загубили.

Его взгляд все время невольно притягивал плоский живот еще не рожавшей девушки с темным мыском внизу аккуратной выемки округлого, как пуговка, пупка.

– Ей бы ребятишек плодить, а оно вон как… получилось.

В голову Леонтия внезапно плеснуло жаром, он побледнел, быстро отвернулся и поспешно вышел на улицу. Здесь было хоть и жарко, но воздух, настоянный на запахах разнотравья и липкой тополиной листвы, был бодрящий. Семенов сел на скамейку, принялся часто-часто дышать, чувствуя, как начинает медленно, с неохотой отпускать сердце.

Через минуту из морга вышел Шамиль, держа в одной руке граненый стакан с разведенным спиртом, в другой головку очищенного репчатого лука. Присев рядом с оперативником на скамейку, он молча протянул ему наполненный наполовину стакан. Не проронив ни слова, Семенов принял его и за два глотка опорожнил. Вернув пустой стакан судмедэксперту, он отодвинул его протянутую руку с луком, перекосился от отвращения, затем вытер мокрые губы ладонью и вновь откинулся на спинку, глядя перед собой горестными глазами.

– Я тебя понимаю, – заговорил после недолгого молчания Янгалычев, – жизнь несправедлива. Но так она устроена. Тут уж поделать ничего нельзя.

– Когда я этого гада найду, – зло проговорил Семенов, – я его собственными руками удавлю. Он у меня до суда не доживет, – твердо пообещал он, – мамой клянусь.

Они еще немного посидели, и Шамиль поднялся.

– Пошел я, – устало сказал он. – Дел еще полно… скоро одни трупы будут сниться. Ну, давай, – он вяло хлопнул Леонтия по плечу и ушел, тяжело вздыхая и сокрушенно качая породистой головой, которая вкупе с большими очками в металлической оправе придавала его сутулой фигуре дополнительную солидность.

Вскоре алкоголь ударил Семенову в голову, но окружающий мир от этого не изменился в лучшую сторону, и на душе не стало покойнее, зато перед глазами, приятно колеблясь, медленной чередой проплыли куст боярышника, отяжеленного спелыми ягодами, зеленые сочные листья молодого тополя, колышущиеся на ветру светлой серебристой изнанкой, сломанная ветка сирени…

Семенов задержал взгляд на месте слома, где торчала желтая, уже высохшая сердцевина, похожая на человеческую кость. Болезненно поморщившись, он с тоской подумал: «Вот и девушку, как эту ветку, сломали, а ей бы жить и жить».

– Сволочи, – вслух проговорил он злым голосом, и такая жажда деятельности в нем возникла, чтобы немедленно разыскать и наказать преступников, что у Леонтия сразу пропало гнетущее состояние. Он уперся руками в колени, резко поднялся и торопливо направился к дороге. «Это хорошо, что Илюха в банду внедрился, просто замечательно, – размышлял он по пути и, не замечая за собой, делал непроизвольные порывистые движения руками. – Теперь главное найти с ним контакт. А это, по всему видно, сделать будет затруднительно, потому что за ним небось ведется наблюдение».

Занятый своими мыслями, он не сразу услышал короткие сигналы автомобиля. И только когда ему с кузова разом закричали несколько одуревших от жары хриплых голосов: «Семенов, давай к нам!», он вскинул голову и посмотрел на дорогу, вдоль которой уже забывчиво шагал минут десять. Это кричали его коллеги из пятого отдела, которые на полуторке проезжали мимо, возвращаясь со стрельбищ в Управление.

– Леонтий, мать твою, оглох, что ль? – поинтересовался, свесившись через борт, младший лейтенант Часовских, добродушно сверкая белозубой улыбкой. – Мы тебе сигналим, сигналим, а ты как в рот воды набрал. – И сам же жизнерадостно захохотал, очень довольный своей остроумной шуткой. – Давай руку!

Семенов сокрушенно мотнул головой, дивясь своему промаху, хмыкнул, но забираться в кузов отказался, запрыгнул на подножку. Держась одной рукой за борт, другой за оконный проем, он подставил распаренное лицо под встречный ветерок, чувствуя, как воздух, тугой волной набегая, приятно холодит кожу.

Через полчаса лихой езды по выбитому асфальту они уже подъезжали к перекрестку улицы Революционной и проспекта Октября, где под бетонным балконом находился главный вход в Управление НКВД. Не дожидаясь, когда остановится машина, Леонтий на ходу спрыгнул с подножки, в знак благодарности махнул парням рукой и через минуту скрылся внутри серого громадного здания с круглыми колоннами высотой в четыре этажа. Стремительным шагом пройдя по безлюдным и гулким коридорам, он с удивительной легкостью (должно быть, оттого что в нем еще бурлила ярость) распахнул тяжелую дверь, которую в обычные дни он открывал, прикладывая некоторое усилие.

В кабинете, сутуло сгорбившись над большим канцелярским столом, подперев ввалившиеся щеки кулаками, в полном одиночестве сидел старший оперуполномоченный отдела по борьбе с бандитизмом капитан Сиротин, напряженно уставившись в лежавшие перед ним на поверхности зеленого сукна серого цвета бумаги. Он медленно шевелил губами, вдумчиво вчитывался в напечатанный на пишущей машинке не очень четкий текст, звучно шамкал губами, как человек не очень образованный. Его черные брови были хмуро сдвинуты над переносицей, между ними пролегла глубокая складка, что говорило о его озабоченности, а темные глаза то близоруко щурились, то, наоборот, широко распахивались, что ему было несвойственно. Если только в документах не говорилось о чем-нибудь уж совсем запредельном.

На стук двери Сиротин приподнял голову, рассеянно взглянул на вошедшего Семенова. Но вскоре его взгляд стал осмысленным, внимательным, он чутко повел носом и с раздражением спросил:

– Где тебя черти носят? Пил, что ль? Ты смотри, – предупредил он.

– В морге был, – также с неудовольствием ответил Леонтий. – Там эта девушка… что-то в груди засвербело. Шамиль налил разведенного спирта.

Сиротин поднялся из-за стола, привычно одернул гимнастерку, взял стопку бумаги и бросил ее на стол Семенова, расположенный рядом.

– Почитай.

Леонтий вопросительно взглянул на капитана.

– Почитай, почитай, – сказал тот с нажимом. – Очень интересная картина вырисовывается.

Сиротин вынул из кармана галифе трофейный серебряный портсигар, на крышке которого была непонятная вязь на немецком языке, достал из него папиросу. Задумчиво постучав мундштуком по закрытой крышке, он сунул папиросу в рот, вновь спрятал портсигар в карман и как будто забыл про незажженную папиросу: принялся взад-вперед прохаживаться по комнате, о чем-то усиленно раздумывая. Потом вдруг спохватился, прикурил от спичек (очевидно, не успев за войну разжиться трофейной зажигалкой), подошел к распахнутому настежь окну, оперся о подоконник двумя руками и, не вынимая папиросы изо рта, сжимая мундштук крепкими зубами, принялся жадно курить, пускать дым на улицу.

Бросая быстрые взгляды на Сиротина, поведение которого Семенову все больше не нравилось, Леонтий сел за стол, подвинул к себе бумаги и стал читать. По мере углубления в содержание текста небольшие глаза Семенова с припухлыми нижними веками непроизвольно расширялись от изумления, потому что такого поворота дела он никак не ожидал.

– Это что ж тогда получается, – отвлекся от чтения Леонтий, несказанно пораженный полученным из Белоруссии ответом на запрос, приподнял голову и затуманенным взглядом уставился в спину Сиротина, – что всех убитых с особой жестокостью людей объединяло то, что они в сорок четвертом году были узниками концентрационного лагеря Озаричи? Вот так новость!

Сиротин нервным щелчком бесцеремонно отправил окурок далеко за окно, резко повернулся и принялся бестолково ходить по комнате, как-то по-бычьи непокорно пригнув лобастую голову.

– Получается, что так, – сдержанно заговорил он, упорно глядя в пол. – К тому же все они жители Белоруссии. Если бы мать погибшей Елизаветы Барсук, проживающая в данное время в Ярославле, сразу же рассказала, что ее дочь находилась с десятого по девятнадцатое марта сорок четвертого в концлагере Озаричи, мы бы довольно далеко продвинулись в расследовании. Почти месяц мы потеряли только из-за того, что эта недалекая женщина скрывала столь горестный факт из ее недолгой жизни, ссылаясь на то, что Елизавета категорично запрещала ей кому бы то ни было рассказывать об этом, чтобы, мол, не осложнять жизнь девушки, к тому же комсомолки. Мало ли что люди могут подумать. Из-за этого они, говорит, и в Ярославль переехали. А еще, видите ли, она посчитала, что это кратковременное пребывание в местах принудительного содержания, как это у немцев называлось, не относится к делу убийства ее дочери. Конечно, находясь в более-менее спокойном Ярославле, можно теперь так думать, но… Ты почитай, что там вытворяли фашисты. Вслух читай, – приказал он и остановился напротив, сверля колючими глазами тугой затылок Семенова, уткнувшегося лицом в лист бумаги, выискивая взглядом, что прочитать.

– Там имеется копия страницы ежедневной газеты «Красная Армия» от двадцатого апреля сорок четвертого года под названием «Не забудем немцу ни этих слез, ни этой крови!» – подсказал капитан Сиротин, у которого от волнения заметно подрагивали серые жесткие губы.

– Про полесскую трагедию? – вполголоса переспросил Семенов, слюнявя потрескавшиеся от подушечки пальцев, аккуратно перелистывая страницы.

– Ну, – коротко подтолкнул его к действию нетерпеливый Сиротин. – Читай!

– «Авторы статьи Якуб Колос, Ефим Садовский, Василий Бурносов, – вдруг почему-то охрипшим голосом начал негромко читать Семенов, остановив взгляд на нужной странице: – … Люди, которых согнали сюда, располагались прямо на грязной земле, под морозным и безучастным небом. Многие уже потеряли возможность двигаться, потеряли сознание, лежали в липкой холодной грязи.

Мы видели этих вымученных людей сразу после освобождения их нашими войсками. Женщины и дети истощены до крайности. Люди ходят, как тени, едва передвигая ноги. И говорят еле слышно ослабевшим голосом…

Мартовская оттепель сменилась сильным морозом, люди замерзали. Немецкие солдаты и полицейские врывались в лагерь и заставляли несчастных снимать сапоги, пальто, свитеры. Здесь же, в лагере, бандиты насиловали девушек…»

Голос у Семенова дрогнул, он звучно проглотил слюну и поднял голову, задумчиво уставился в окно, по железному карнизу которого важно ходила белая голубка, трогательно воркуя и с любопытством заглядывая в комнату. Темные бусинки ее глаз вдруг показались ему осмысленными, словно птица понимала все то, что он только что прочитал. От столь неожиданного открытия у Леонтия невольно пробежал по спине холодок.

– Десять дней просуществовал концлагерь на болоте, – как будто издалека донесся до него глуховатый голос Сиротина, – а столько смертей.

От его голоса голубка встрепенулась, но не улетела, а вновь принялась ходить по карнизу, стуча коготками по железу, прожигая огненным взглядом находившихся в комнате людей.

– Туда фашисты специально свозили больных сыпным тифом и другими болезнями. Людей заражали с расчетом, что после инфекция перекинется на наступающие части Красной Армии. Держали под открытым небом без воды и пищи. За короткое время существования с десятого по девятнадцатое марта по приказу командования 9-й армии вермахта на небольшие площади в болотистой местности было согнано около пятидесяти тысяч гражданского населения – жителей Гомельской, Могилевской, Полесской областей Белоруссии, а также Смоленской и Орловской областей России.

Сиротин шагнул к столу, уперся узкими ладонями в его поверхность, словно контуженный, часто дергая головой от волнения, жестко приказал:

– Там еще имеется статья о детях, которых освободили в Озаричах в марте 1944 года. Прочитай.

Семенов с усилием отвел свой пристальный взгляд от голубки, нашел глазами статью и, с трудом сглотнув вдруг пересохшим горлом, хрипло прочитал:

– «… Девочке Нине два года. Она сидит босиком на снегу в одном платье. Голова обмотана тряпкой. У ребенка почернели ножки от холода и истощения. Она не может даже плакать. Боец взял на руки умирающего ребенка. Он расстегнул шинель, фуфайку и прижал ее к своему телу. Нина не плакала, но плакал боец…»

– Все! – с болью в голосе воскликнул Семенов и резко поднялся, спугнув голубку, которая тотчас улетела, испугавшись прямо нечеловеческого горестного стона. – Больше не могу читать, и ты меня лучше не заставляй. – Он поспешно собрал бумаги в папку, захлопнул и отодвинул ее на середину стола. – Это невыносимо.

– Невыносимо, – согласился Сиротин и его жесткие губы дрогнули, обнажая, будто в волчьем оскале, неровную подковку передних зубов, зло процедил: – Только ты не дочитал до того места, где сказано о том, что подавляющее большинство охраны этого концлагеря составляло отребье, набранное из местных. Эти полицаи и предатели в жестокости и изуверстве стремились превзойти собственных немецких хозяев, с большим удовольствием передоверявших им самые кровавые и грязные дела. Особенно «отметились» на этом поприще представители украинских националистических организаций. Я вот чего подумал: а не может случиться так, что кто-то из бывших палачей убирает свидетелей? Что на это скажешь, Семенов?

– Что ж он их специально, что ль, разыскивает по всему городу? – чуть помолчав, с сомнением переспросил Леонтий. – Как-то это не вполне соответствует твоей версии. Сорокалетняя Валентина Шишло, которую забили чугунной урной в кинотеатре «Заря», а потом проткнули горло острым предметом, приехала в город из деревни к подруге на пару дней, отлучилась в туалет – и вот, пожалуйста. А семидесятилетний Михаил Синькевич вообще был проездом через Ярославль, хотел приобрести сапоги на рынке, да там и расстался со своей головой. Разница в убийстве всех троих по времени несколько дней, а то и недель. Что-то не сходится.

– А если предположить, что убийца проживает у нас в городе, – осторожно намекнул Сиротин, не сводя пытливых глаз с озабоченного лица Семенова, которое вдруг стало заметно вытягиваться от его слов. Это однозначно говорило о том, что смысл сказанного наконец-то дошел до его сознания, что незамедлительно и подтвердилось, потому что Леонтий тотчас воскликнул:

– Точно! Ходит еще не выявленный палач по мирному городу, – начал он дальше развивать мысль, – даже, возможно, работает где-нибудь плотником и постоянно носит с собой топор, или как раз возвращался с работы и вдруг нечаянно повстречался с кем-нибудь из своих бывших заключенных. И побоявшись, что они его узнают и доложат в НКВД, убил их. А убил с особой жестокостью, чтобы удовлетворить свою звериную сущность. И вообще за то, что они, в отличие от него, не оказались трусами, подонками и мразью.

– А к нам в область переехали, чтобы быть подальше от Озаричей, забыть об этом, как о страшном сне, – твердо заключил Сиротин, уверенный, что так оно на самом деле и было. – Поэтому нам надо приложить все усилия по розыску преступника, предположительно плотника, который сейчас занимается плотницким делом. Дай ребятам задание, чтобы перешерстили всех известных плотников, которые где-либо работают. Может даже статься, на восстановлении нашего города.

Он взял со стола Семенова папку с бумагами, сел за свой стол, наугад раскрыл папку и еще раз с мучительной тоской в голосе прочитал: «Эксгумированные трупы были нагими, редко в обмундировании, подкожно-жировая клетчатка отсутствовала, в желудках обнаружены остатки травы и листьев». – Сиротин перевернул несколько страниц и вновь громко зачитал: «Повсюду лежали трупы женщин, детей, стариков – оккупанты запрещали их убирать. Есть заключенным ничего не давали. Люди питались тем, что жевали кору сосны. Ночью в лагере мороз доходил до минус 15 градусов. Мертвых просто складывали, сверху чем-то накрывали и своих детей, чтобы они не замерзли, клали на трупы. Воду не разрешали брать. Какая жижа под ногами была, ту и пили. Самый большой срок выживания в Озаричах – 3–4 дня».

– Три-четыре дня, вот так! – сказал с нажимом Сиротин и исподлобья взглянул на Семенова, который внимательно его слушал, прикусив выщербленным передним зубом нижнюю губу, нервно подрагивая припухлыми веками прищуренных, потемневших от волнения, злых глаз, раздувая крылья носа. – «Не надо забывать о том, что выдержали люди до того, как попали в болота. Из Жлобина прибыло девять составов, которые привезли тридцать тысяч человек. Из них во время транспортировки более двух тысяч умерли от тифа и давки. После предстояло преодолеть сорок километров пешком по болоту. Одна женщина несла двух детей – одного на груди, другого за спиной. Вышла на обочину, чтобы поправить свои вещи, села. Это увидел полицай и выстрелил ей в лоб. Девочка наклонилась к женщине, ручкой гладит: “Мамочка, проснись”. Полицай застрелил и старшего, и младшего ребенка и спокойно пошел дальше…» – все же дочитал страницу Сиротин и с тяжелым вздохом закрыл папку.

Он посидел какое-то время молча, задумчиво глядя перед собой в окно, где снаружи колыхались на ветру широкие листья одинокого тополя, сквозь крону которого с трудом проникали солнечные лучи, искрясь на влажной поверхности листьев серебристыми искрами, сказал, с трудом ворочая языком:

– Надобно нам, Семенов, в кратчайшие сроки этого убийцу-кровопийцу разыскать и по всей строгости советского закона наказать, чтобы не ходили эти нелюди по нашей советской стране, не пачкали своим присутствием нашу родную землю. Ну и, конечно, усилить работу по розыску бандитов, от рук которых погибли сторожиха и девушка-инкассаторша. Вряд ли тут есть какая-то взаимосвязь между серийным убийцей и налетчиками. Бандитам ни к чему с такой скрупулезной жестокостью убивать свои жертвы. Ударил по голове или пристрелил, и все дела. А здесь самые настоящие извращения, то ножом в сердце, когда уже жертва находится при смерти, то горло проткнули, а то после того, как голову разбили, еще и топором ее отсекли. Жену профессора Серебрякова просто убили, никто, скажем так, над ней больше не измывался. Почему? А потому как она не при делах, в концлагере не была, а погибла только за то, что стала случайной свидетельницей. Думаю, что преступник старается жить тихо, незаметно, затаился, чтобы про него забыли, и никто не узнал про его участие в истреблении советских людей. Просто такое стечение обстоятельств возникло, что он в большом городе встретился со своими жертвами. Трудно такого преступника вычислить, но надо. Иначе нам страна не простит.

– Я вот о чем подумал, – не сразу отозвался Леонтий, потной ладонью устало провел по лицу, как бы стирая прежние болезненные и жалостливые эмоции, обретая новый, уже более уверенный вид. – Понятно, что он не будет распространяться о том, что служил у немцев. Но он может специально податься в бандиты, так сказать, чтобы в случае ареста за участие в банде получить срок за разбой, а не виселицу за преступления против человечества. Отсидел свои пять-десять лет, и живи себе далее до скончания века. Ты уже никакой не военный преступник, а исправившийся человек, искупивший свою вину перед законом. Поэтому я бы не стал сбрасывать со счетов это обстоятельство. И потом, я не думаю, что эта мразь все время ходит с топором… Иначе он бы Елизавету не разделочной доской убил, а потом нож в сердце вонзил, а сразу бы топором херакнул.

– И то верно, – ответил Сиротин, бесцельно переложил папку с места на место, дробно постучал пальцами по столу и снова задумчиво повторил: – И то верно. Да и в кинотеатр он вряд ли бы поперся с топором. Видно, изворотливая сволочь объявилась у нас в городе.

Илья Журавлев по-прежнему жил у Ноябрины в сарае. Жизнь у одинокой красивой девушки с каждым днем его тяготила все больше и больше, и он начал подумывать о том, чтобы перебраться на другую квартиру. Той суммы денег, которую он получил после разбойного нападения на инкассаторш от Ливера, ему хватило бы, почитай, на полгода, если ею распоряжаться разумно, жить без излишеств и уж тем более без особого шика, как привыкли жить на широкую ногу другие бандиты. Они постоянно посещали злачные места, где играли на деньги в карты, допоздна засиживались в коммерческих ресторанах, бездумно тратили деньги на своих «лярвов» и «биксов».

– Ты, Илюха, парень твердый, – тогда тяжеловесно сказал ему Ливер, внимательно исподлобья поглядывая на Журавлева, когда они с Лиходеем принесли ему чемодан с деньгами в его глухую нору, расположенную глубоко в подвале на рынке, – правильный, с понятием. Вот и соображай… Ежели будешь служить мне справно, то с каждого дела будешь иметь свою законную долю, а ежели вздумаешь взбрыкнуть ненароком… – Его колючие неприятные глаза в мгновение приобрели стальной цвет, в черных бездонных зрачках полыхнуло неистовое адское пламя, и он с угрожающей интонацией медленно проговорил: – С теми у меня разговор короткий… – Он с многозначительным видом кивнул на торчавший из пенька топор с окровавленным лезвием, с которым только что пришел, криво ухмыльнулся и признался, должно быть, чтобы до Ильи более доходчиво донести свою мысль, что с ним станет, если он не будет держать язык за зубами: – Я ведь раньше на скотобойне работал… теперь вот мясником на рынке. Смекаешь?

И Ливер, этот здоровенный мужичище размером, без преувеличения, с платяной шкаф, посмотрел на Журавлева такими леденящими глазами, что Илья, побывавший на войне и не раз лицом к лицу встречавшийся со смертью, вдруг явственно почувствовал, как у него непроизвольно шевельнулись волосы. Илья на чем угодно мог поклясться, что в эту минуту он испытал такой неподдельный ужас, что у него мигом пересохло в горле и пропал дар речи. Он только и смог сделать, что заторможенно кивнуть, давая понять, что он услышал столь проникновенную речь незабвенного Ивана Горыныча и ни в коем случае своего благодетеля не предаст даже под самыми страшными пытками.

– Ну и добре, – похвалил Ливер, относясь с благосклонностью к парню, весь вид которого красноречиво говорил о том, что он в нем не ошибся, а значит, можно и дальше вить из него веревки по своему усмотрению. – Ну что ж, обмоем это дельце.

Главарь самолично налил им с Лиходеем полные граненые стаканы крепкого самогона, охватив крупными пальцами бутылку так, что она почти целиком уместилась в его широкой ладони. Они лихо чокнулись, неосторожно расплескав на зеленую медицинскую клеенку, заляпанную пятнами крови зарезанных животных, вонючую мутную жидкость, и залпом выпили, тем самым как бы подразумевая вечную дружбу между ними.

Не мог в эту злополучную минуту знать Ливер, который хоть и приобрел славу изворотливого и удачливого вожака местной жестокой банды, все же не обладавший тайными знаниями, чтобы угадывать чужие мысли, что Илья Журавлев про себя подумал о том, что приложит все силы, пускай и сопряженные с опасностью для жизни, чтобы вывести этого кровожадного упыря на чистую воду и подвести под уголовную расстрельную статью.

– Он одному мужику голову конкретно срубил топором, – приглушая свой голос до свистящего шепота, доверительно поделился с Ильей подвыпивший Лиходей, когда они выбрались из полутемного затхлого подвала на свежий воздух.

То ли он это сделал намеренно, для того чтобы попугать чересчур самостоятельного Илью, то ли для того, чтобы перед ним погордиться кровавыми делами главаря, то ли от своего слабоумия. При этом Лиходей все время предусмотрительно оглядывался по сторонам, рискуя сам лишиться головы за свой длинный язык, который, впрочем, Ливер и укоротить может, с него станется.

– Этого мужика потом Косьма в туалет на рынке в толчок запихнул… вместе с отрубленной головой. Гы-гы-гы! – осклабился бандит, очевидно представив себе эту срамную картину. – Прямо в дерьмо, бултых!

…Пока Илья раздумывал о переезде, на него свалилась новая напасть: в городе объявился «гастролер», который будто бы лично был знаком с Героем Советского Союза Филимоновым Савелием Петровичем по кличке Филин, чьим двоюродным братом представился оперативный сотрудник Тамбовского Управления НКВД, гвардии лейтенант Журавлев. Этот самый гастролер на самом деле мог знать двоюродного брата авторитетного в преступных кругах Филина, и следовало быть начеку, чтобы не попасться как кур в ощип, провалив секретную операцию. По крайней мере, следовало подыскать съемную квартиру с таким расчетом, чтобы в случае, если залетный уркаган действительно знает в лицо настоящего брательника и вдруг захочет с ним повидаться по своему желанию или по настоянию Ливера, у него всегда была возможность скрытно покинуть хату и уехать из города, затаившись на время в каком-нибудь забытом богом месте. А потом, как ни в чем не бывало вернуться, чтобы завершить все дела с Ливером и его бандой, когда закончатся гастроли залетного уголовника, сославшись на срочный отъезд по какому-нибудь неотложному делу на свою малую родину.

Но не это стало отправной точкой его окончательного решения на переезд, а тайные желания Норы, которые, в конце концов, она выказала более чем наглядно.

В ту ночь ярко светила полная луна, свет от которой проникал в сарай сквозь неплотно подогнанные доски. Там который час без сна томился от ночной духоты Илья. Он лежал навзничь на высохшей ломкой траве, закинув руки за голову; вдыхал духмяный запах разнотравья и прислушивался к тому, как за стеной в кустах сирени разорялся сверчок, безостановочно пел свою непрекращающуюся трескучую песнь: «Тр-р-рик! Тр-р-рик!» Вдруг послышались крадущиеся шаги, и Илья насторожился; приподнялся, опершись на локоть, повернулся лицом к выходу, внимательно глядя в проем распахнутой двери, откуда нет-нет да тянуло слабым ветерком. Шаги приближались, вскоре на светлом фоне возникла женская фигура в ночной сорочке.

И хотя Илья по обличью сразу узнал свою хозяйку, он все же негромко спросил, чтобы развеять всякие сомнения:

– Кто это?

– Испужался? – так же вполголоса спросила Нора и тихонько засмеялась. – Что-то тоже не спится. Вдвоем будет не так скучно.

Мягко ступая босыми ногами по хрусткому сену, девушка приблизилась, в лунном свете похожая на живую утопленницу или на мифическую русалку. Не успел Илья ей на это ответить, как она плавным движением худеньких плеч высвободила узкие бретельки, и шелковая сорочка, бесшумно скользнув, упала к ее стройным ногам. Не проронив больше ни слова, Нора медленно опустилась перед парнем на колени, ноготком указательного пальца волнительно провела по его загорелой груди и потянулась губами к его губам. Но вдруг она резко подалась вперед, обхватила мускулистую шею Ильи левой рукой и грузно навалилась сверху, лихорадочно нащупывая правой его промежность; потом быстро запустила потную ладошку в его широкие трусы и крепко сжала тонкими холодными пальцами его горячий напрягшийся член, с пульсирующими тугими венами, наполненными молодой кровью.

– О-о! – плотоядно протянула Нора, широко распахнув округлившиеся от приятного удивления глаза, мерцающие в лунном свете светлыми белками.

Илья явственно услышал в ее голосе восхищенные нотки, что можно было понять однозначно: она в нем не ошиблась. Девушка тотчас ловко перекинула ногу по другую сторону парня, приподнялась на коленях, и уже было умело направила рукой его пульсирующий орган в свою обросшую жестким кучерявым волосом влажную промежность, как Илья внезапно грубо оттолкнул ее в тщедушную грудь, упершись ладонью между двумя ее аккуратными маленькими сиськами с торчавшими острыми сосками.

Почувствовав ладонью капли пота, обильно стекавшие по желобку вдоль ее длинной шеи, у Ильи у самого выступил пот на лице. Он быстро вытер ладонью лоб, поднялся и сел, поджав под себя правую ногу.

– Уймись… дура, – процедил он сквозь твердо сжатые зубы.

Нора, которая от его тычка опрокинулась на спину, бессовестно задрав свои белеющие в темноте длинные ноги, поспешно вскочила; в бешенстве раздувая ноздри, крикнула, ни капли не беспокоясь, что услышит Шкет, оставшийся сегодня ночевать на кровати в ее доме.

– Не нравлюсь, так и скажи!

Оскорбленная до глубины души, что Илья посмел ее отвергнуть, Нора резко пнула его в оголенный бок.

– Сволочь!

Если бы в эту минуту девушка знала, что стоило парню отказаться от соития с ней, она бы повела себя по-другому, а не как неуравновешенная истеричка.

Который уже месяц Илья обходился без женщин. Последний раз у него была фронтовая любовь с медсестрой. Они уже собирались играть свадьбу, как во время вражеского авианалета она погибла прямо у него на руках, истекая кровью оттого, что у бедняжки оторвало обе ноги до паха. Илья тяжело переживал свою утрату и долго не мог смотреть на всех женщин, вдруг проникнувшись к ним такой вселенской печалью и жалостью, что, как он сам думал, не смог бы исполнить то, для чего мужчины, в общем-то, и предназначены.

Но сегодня был особый случай: переспать с любовницей самого Ливера Илья при всем своем желании не мог, потому что срывать операцию он не имел права. Нора ему очень нравилась, и в другое время он ни за что бы не упустил такой возможности, даже несмотря на то что главарь точно отрубил бы ему голову, исполнив обещанную угрозу. Да только плевать он на него хотел с высокой колокольни. Но вслух Илья сказал совсем другое.

– Ты мне нравишься, – глухо проговорил он, с трудом подбирая слова, чтобы не обидеть девушку и не обрести в ее лице очередного врага. – Но становиться на пути Ивана Горыныча я не хочу. Он мне как отец родной, кормилец, как же я его могу предать. Нет, тут я бессилен что-либо сделать. Уж я лучше потерплю, – постарался он обратить все в шутку. – Мне своя жизнь милее, чем… это все.

– А никто и не узнает… дорогой, – с придыханием ответила Нора и звучно сглотнула набравшуюся в рот слюну, как видно, все еще пребывая в надежде, все еще находясь во власти испытанной страсти, которая, по всему видно, никак не желала ее отпускать из своих цепких объятий. – Ну, хоть… разочек. Я никому не скажу…

Она нетерпеливо переступила с ноги на ногу, трепетно дрожа обнаженным телом, унижаясь перед Ильей, словно неразумный ребенок, когда тот канючит о том, чтобы заполучить любимую игрушку.

– Доверься мне…

– Завтра я от тебя съеду, – твердо пообещал Илья. – Больше я так не могу.

– Илюша-а-а, – умоляющим голосом почти простонала она, – ну чего тебе стоит…

В это время по двору мимо двери пробежала спущенная на ночь с цепи собака, сипло дыша от духоты; Илья вскинул голову, сделав вид, что прислушивается, потом негромко сказал:

– Должно быть, Шкет проснулся… по нужде вышел.

И он нарочно громко закашлял, как бы всем своим видом показывая, что ничем порочным они не занимаются, чтобы отсутствующий Шкет случайно не подумал, что они специально притаились в темном сарае.

Приняв его слова за правдивые, Нора торопливо подняла шелковую сорочку, лихорадочными движениями натянула на свои бледные телеса, потом быстро чмокнула Илью в щеку и поспешно выскользнула за дверь.

Илья с облегчением вздохнул; чувствуя, как у него вновь наливается соком низ живота, он упал на спину в сено и быстро сунул руку в трусы. Прикусив до боли нижнюю губу весь отдался во власть постыдному и запретному сладострастию.

За стенкой внезапно прокричал соседский петух, да так звонко, что Илья тотчас проснулся. Молодой кочет еще какое-то время одуряюще кричал, надрывая луженую глотку, пока его хозяйка не запустила в него камнем: из чужого двора донесся удар чего-то твердого о забор, заполошный клекот самого петуха и женский грозный окрик:

– Заткнись, паразит несчастный! Вот разорался в такую рань. Добрым людям спать не даешь! Сверну вот шею… тогда узнаешь!

Одинокая соседка лет сорока, лишившаяся разом двух детей и мужа на войне, частенько выпивала, страдая от своей неблагополучной жизни, и сегодня, наверное, тоже находилась в похмельном состоянии.

Пожалев петуха, который в скором времени мог действительно пострадать за свою беспечность, Илья поднялся, надел галифе, поочередно стоя на одной ноге, как цапля на болоте, ловко намотал портянки, натянул сапоги. Выйдя из полутемного сарая на свет, сладостно потянулся до хруста в спине, чувствуя, как ранний холодок пробирает мускулистое крепкое тело. Взглянув прижмуренными глазами на восход, где в полнеба виднелась розовая, но уже с золотистым ореолом заря, Илья направился к прикрепленному к забору железному рукомойнику.

С удовольствием плеская на себя прохладную воду, он краем глаза заметил, что из-за цветастой занавески за ним подглядывает Нора. Вспомнив вчерашнее, Илья невольно поморщился, как о давно решенном подумал: «Нет, надо переезжать. Сегодня же и займусь этим. Иначе в другой раз я не устою перед соблазном. Тогда позора не оберешься, Семенов со свету сживет. Скажет: “Что ж ты, Илюха, такой-сякой, меня подвел… Да не-ет, ты не меня подвел, ты всех нас подвел, Советскую власть подвел, весь уголовный розыск Страны Советов подвел. Подлючный ты человек, Илюха Журавлев. Знай, что после этого никакой ты больше мне не друг”».

Илья снял с ржавого гвоздя свежее полотенце, которое предусмотрительно приготовила специально для него Нора (видно, все еще надеясь на ответный шаг), и принялся яростно растирать свое тело, пока оно не порозовело. Между тем он усиленно размышлял о том, как ему следует поступить: улизнуть со двора незаметно или взять с собой Шкета, потому что собирался сегодня кровь из носу, а встретиться с Семеновым, чтобы наладить с ним связь, так неудачно оборванную пару месяцев назад. Мальчишка нужен был в качестве прикрытия, мол, Илья отсутствовал не один, а под присмотром юного бандита, что не должно было ни у кого вызвать подозрения, исключить по поводу него всякие ненужные кривотолки.

Решение пришло само собой: в эту минуту во двор вышел заспанный Шкет в одних семейных облезлых синих трусах, держа в руках алюминиевую миску с пшенной кашей, жирно приправленной американской тушенкой, изготовленной из свинины. Он сел на пороге и принялся уминать еду, с довольным видом поглядывая на Илью.

– Братуха, – невнятно пробормотал Шкет, все же не выдержав неизвестности, видя сборы Ильи, – а куда это ты собираешься?

– Квартиру хочу себе новую подыскать, – ответил Илья, надевая гимнастерку.

– А чем эта тебе не по душе?

– Храплю громко, – отшутился Илья. – Пойдешь со мной?

– Не вопрос. А на квартиру меня потом пустишь? – заинтересовался Шкет. – Ну, если найдешь?

– Там видно будет, – засмеялся Илья, а про себя подумал, что оно, может, и к лучшему: не так будет бросаться людям в глаза его одинокая жизнь. – Надо еще найти. Ну, так что?

Шкет усиленно зашуровал темной алюминиевой ложкой в миске и стал торопливо жевать, катая по-над скулами мелкие желваки, широко улыбаясь плутоватой физиономией, то и дело бросая полные благодарности взгляды на старшего товарища. Потом он с пустой миской скрылся в доме и уже через минуту вышел, нарядно одетый в бледно-зеленого цвета рубашку и широченные серые брюки, должно быть, перешитые Норой из мужских штанов, а на ногах, густо усеянных цыпками, без носков, были надеты более-менее исправные ботинки. Да и причесан он был тщательно: прилизанный вихор лежал, словно намоченный водой, даже его кепка с порванным козырьком отсутствовала.

На удивленный вопросительный взгляд Ильи Шкет с достоинством ответил:

– Мы же в город идем отдыхать, а значит, надо соответствовать. Мы же с тобой приличные люди, а не какая-то там… шантрапа.

Очевидно, так его научила говорить Нора, чтобы выглядеть в глазах Ильи благородной девушкой, а там кто знает…

Илья по-отечески приобнял юного приятеля за плечи; они вышли со двора и, не торопясь, направились по узкой улочке в сторону видневшихся вдалеке городских построек, кое-где уже восстановленных после войны руками советских людей. Занятые дружеской беседой, они не обратили внимания, что в это время с другого конца улицы к дому Норы праздной походкой, беспечно играя в правой руке янтарными четками, сворованными у какого-нибудь лопоухого церковного служителя, подходил Лиходей, чтобы передать любовнице Ливера его слова о своей встрече с ней.

Увидев вышедших со двора Илью и Шкета, Лиходей мгновенно спрятался в куст пыльной акации, замерев в самой живописной позе с приподнятой ногой. Украдкой выглядывая в просвет между бледно-зелеными листьями, он дождался, когда они отойдут подальше, затем вышел и осторожно пошел следом, стараясь держаться от них на почтительном расстоянии, чтобы случайно его не заметили.

– Пешком пойдем? – увидев подходивший трамвай, деловито спросил Шкет, задирая голову и заглядывая в глаза старшему товарищу. – Или на трамвае?

Илья взглянул на свои трофейные часы с ночной подсветкой: надо было успеть добраться до Управления НКВД по Ярославской области пораньше, чтобы застать Семенова в момент его прибытия туда.

– Прокатимся, – в тон ему отозвался Илья, ничем не выдавая своего нетерпеливого желания увидеть Леонтия. – Когда еще можно побездельничать…

Они на ходу вскочили в полупустой трамвай, сели у окна, с любопытством взирая сквозь пыльное стекло на отстраивающийся город.

Лиходей с тревогой наблюдал за их действиями и едва не взвыл от досады, когда его подопечные решили ехать на трамвае. Он заметался, не зная, как поступить, потом сообразил, что можно доехать на сцепке, быстро догнал последний вагон и, пристроившись снаружи на корточках, вцепился пальцами в выступы, рискуя свалиться на шпалы или на рельсы и насмерть убиться. А еще он переживал, что его обнаружит какой-нибудь бдительный милиционер и поднимет такой хай, что Илюха сразу поймет, для чего он здесь появился. Моля воровского бога о том, чтобы доехать без приключений, Лиходей прижался щекой к пыльному металлу и замер в неестественной позе.

– Твою мать, – выругался он зло и неловко сплюнул, но оттого, что рот был перекошен, клейкая слюна далеко не улетела, как рассчитывал, а повисла на его тонких губах. – Прямо гуттаперчевый мальчик.

Вытереть не было возможности, и Лиходей весь долгий путь так и ехал с обслюнявленными губами, мысленно костеря Илью самыми последними словами.

Трамвай обогнал трехколесный мотоцикл «Урал», на раме которого был прикреплен металлический короб для перевозки мороженого. Верх короба был выкрашен белой краской, а низ – голубой и по всему фасаду крупными черными буквами было аккуратно написано «Мороженое», а чуть ниже, витиеватой вязью: «Ярмолпрод».

Развозчик с важным видом сидел за ветровым стеклом. На нем был мотоциклетный шлем и квадратные очки, похожие на те, которые раньше носили пилоты. Очки на широкой резинке закрывали добрую часть лица, и сходу определить его возраст Илья, как ни силился, но так и не смог. Собственно, он и не старался, просто видел, что человеку доставляло необыкновенное удовольствие приносить людям радость в виде доставки морозной сладости, и он очень гордился столь нужной профессией.

– Павел, – впервые по имени обратился Журавлев к мальчишке. – Мороженое хочешь?

Услышать свое имя, которым давным-давно называла его мать, для Шкета было настолько непривычно, что он в первое мгновение даже растерялся, вскинул голову и поглядел на Илью влажными васильковыми глазами, потом, выдавливая из себя, промямлил, сглотнув слюну:

– Дорого. Оно знаешь сколько стоит?

– Не дороже денег, – твердо ответил Илья, и потрепал его по макушке. – Пошли.

Трамвай как раз остановился на остановке, расположенной в полсотне шагов от Управления, и они спешно покинули вагон.

Воспользовавшись тем, что внимание Ильи и Шкета было сосредоточено на мотоциклисте, Лиходей тотчас соскочил со сцепки и спрятался за ближайшей липой, раскинувшей свою разросшуюся крону над тротуаром. Боком, плотно прижавшись к шершавому стволу, украдкой выглядывая, бандит стал пристально наблюдать за дальнейшими действиями своих поднадзорных.

Мотоциклист завернул к четырехэтажному зданию, где и заглушил мотор; Илья со Шкетом быстро направились к нему через дорогу. В это время из-под арки, ведущей вглубь дворов, торопливо вышла уличная торговка мороженым, одетая в белый халат и с повязанной на голове белой косынкой. Через плечо у нее был перекинут кожаный ремень от алюминиевого ящика. Она поставила ящик на крыло мотоцикла, открыла крышку, и оттуда густо повалил холодный пар от хранившегося внутри сухого льда. Было слышно, как они разговаривали, весело перекидываясь незначительными словами, сноровисто перекладывая из короба в ящик неровные прямоугольники пломбира, завернутого в плотную серую бумагу.

– Неужели все продала? – интересовался мотоциклист.

– А то!

– И хорошо берут?

– Берут, грех жаловаться. Жара-то вон какая стоит. Не хочешь, а возьмешь.

– Ну да, ну да, – соглашался мотоциклист, с интересом поглядывая на молодую разносчицу, открыто любуясь ее сияющим, распаренным от духоты и сноровистых движений полным лицом с пухлыми румяными щечками.

– И красивая же ты, Зинка, – со вздохом признался мотоциклист, когда ее ящик доверху наполнился сладкими прохладными брикетами. Он тоже был молодой, что стало видно, когда он снял пыльный шлем и мотоциклетные очки: с приятными чертами мужественного лица парень к тому же еще был довольно остроумным и обладал добродушным характером. – Прямо вся цветешь и пахнешь. Вот так взял бы и съел тебя, как горячий пирожок.

– Не для тебя, Васятка, цвету, не под тобой и завяну, – со смехом ответила девушка и, быстро показав ему кончик языка, круто развернулась, собираясь то ли вновь возвращаться во дворы, то ли идти по улице, но в эту минуту ее окликнул Илья.

– Писаная красавица, мороженого не продашь? Совсем с моим юным другом спарились.

Девушка искоса взглянула на Васятку, по лицу которого пробежала тень неудовольствия оттого, что этот чужак назвал ее писаной красавицей, и звонко рассмеялась.

– Продам, отчего ж не продать геройскому парню… тем более фронтовику.

– Язва ты, Зинка, – непонятно к чему придравшись, довольно тихо пробормотал Васятка, чтобы услышала она одна.

– И тебе не хворать! – мигом отозвалась девушка, провожая насмешливым взглядом отъезжавший мотоцикл с его рассерженным седоком, который так газанул с места, что едва не опрокинулся. – Ревнует, дурачок, – простодушно пояснила она Илье, подавая три пломбира ему в руки. – Даже не догадывается, что я его люблю. А мне нравится его изводить.

– Хороший парень, – сказал, улыбаясь, Журавлев. – Выйдешь за него замуж, точно не прогадаешь.

– Я подумаю, – мечтательно ответила девушка, глядя потемневшими глазами перед собой, машинально отсчитывая сдачу мелочью, затем тряхнула головой и медленной походкой двинулась вдоль неширокой улицы, покачивая под тесным халатом обширными выпирающими ягодицами. Отойдя шагов на пять, она привычно закричала зычным голосом: – Кому мороженое? Холодное, сладкое, по вашим деньгам. Не забудьте купить мороженое! Не желаете кушать сами, порадуйте своих близких!

«Хорошая жена будет», – отметил про себя Илья, и сам смутился от своих мыслей, как будто он уже подыскивал себе достойную жену, сравнивая незнакомую девушку с Норой. Отведя тоскующий взгляд от ее аппетитной задницы, Илья огляделся. Заметив единственную скамейку почти напротив Управления, он обрадованно оживился, потому что с нее можно было следить за центральным входом, не привлекая к себе особого внимания.

– Павел, – предложил он мальчишке с самым равнодушным видом, – давай, присядем и не спеша поедим мороженое.

– Угу, – соглашаясь промычал Шкет.

Держа липкими пальцами подтаивающий на жаре брикет пломбира, он уже вовсю уплетал свою долю мороженого, перепачкав им не только рот, но и щеки.

Присев на скамейке, Илья начал откусывать от мороженого крошечные кусочки, которые долго катал во рту, дожидаясь, когда они сами растают, исподтишка наблюдая за входом. Тянуть время с каждой минутой становилось все сложнее, и он отправил Шкета за новой порцией пломбира.

– А давай, друг Павел, еще возьмем такого вкусного мороженого, – сделал он очередное щедрое предложение. – Уж наесться, так уж вдоволь, чтоб один раз и на всю оставшуюся жизнь. Ты как, не против?

Шкет значительно постучал себя кулаком по тугому животу, всем своим сытым видом показывая, что уже наелся от души, но отказываться не стал.

– Давай, – охотно согласился он, проворно взял деньги и скорым шагом, видно, уже не в силах бежать, направился на зычный голос торговки, которая не успела еще отойти далеко.

Илья видел, как мальчишка подошел к Зинке, о чем-то с нею поговорил и девушка, смеясь, сделала ему большой кулек из старой газеты, положила в него пять брикетов пломбира, потом потрепала по волосам, и Шкет отправился в обратный путь, высоко подняв кулек с мороженым, издали показывая Илье свою покупку.

В это время на пороге Управления внезапно и объявился Семенов, но не откуда он его ожидал, а изнутри здания: видно, всю ночь находился на службе.

– Павел, – спохватившись, одуряюще громко закричал обрадованный Илья, чтобы привлечь внимание потерянного коллеги, – пойдем, брат, в парк! Говорят, там тир открылся, постреляем!

Услышав знакомый голос, Семенов от неожиданности вздрогнул, вскинул голову и быстро развернулся всем корпусом.

Краем глаза отметив, что Леонтий направляется скорым шагом в его сторону, Илья пошел навстречу мальчишке, приобнял его и они, дурачась, толкаясь, и подтрунивая друг над другом, не спеша, двинулись по направлению к парку.

Не обращая внимания на невысокого невзрачного мужичка в рубашке-вышиванке и диагоналевых в полоску штанах (каких только горожан не встретишь на городских улицах), Лиходей короткой дорогой через дворы быстро пошел в парк, намереваясь на месте дождаться Илью и Шкета, чтобы случайно не попасться им на глаза по пути. Пройдя хожеными-перехожеными задворками, он первым добрался до парка. Там он купил у развозной бочки кружку пива, которую ему налила торговка в стеклянную пол-литровую банку, отобранную им по дороге у нерасторопного старичка интеллигентного вида. Очевидно, этот деятель сам направлялся попить холодного пивка.

– Ты, дед, не гунди, – зловещим голосом предупредил Лиходей возмутившегося такой несправедливостью пенсионера и погрозил ему свинцовым кастетом, – пока по башке не получил. А то так недолго и окочуриться. Понял, старый? Дома небось другие банки у тебя имеются… а мне некогда.

С беспечным видом прислонившись спиной к дощатой будке сапожника, Лиходей деловито сдунул обильную пену с банки и стал с ленцой потягивать пиво, внимательно наблюдая за подходившими к тиру друзьями. Илья оплатил несколько пулек и начал учить Шкета метко целиться из духового ружья. Через пару минут к ним привязался проходивший мимо подвыпивший мужичок в рубашке-вышиванке.

– Кто ж так стреляет, – донесся до Лиходея недовольный голос мужичка. – А еще фронтовик. Смотри, пацан, как надо. Видишь оленя, чичас ему будет каюк.

Мужик самовольно взял одну пульку, переломил, заряжая, ружье и долго целился, заметно поводя из стороны в сторону стволом. Наконец, прозвучал выстрел, свинцовая пулька звонко ударилась в противоположную стену, а жестяной олень как бежал, так и продолжал нахально бежать, ничуточки не пострадав от руки горе-охотника.

– Тоже мне стрелок, – разочарованно протянул Шкет и презрительно отвесил нижнюю губу. – Мазила ты, а никакой не снайпер. – Он быстро доел мороженое, небрежно вытер липкие ладони о рубаху и, отобрав у него ружье, грубо сказал: – Не можешь в воде пердеть, не пугай рыбу.

Мужик громко стал перед ним оправдываться за свой неудачный выстрел, сокрушенно разводя руками, потом переключился на Илью, который терпеливо слушал, снисходительно посмеиваясь, иногда что-то негромко говорил в ответ. Вскоре мужик выдохся, или ему просто стало стыдно перед окружающими людьми, начал разговаривать довольно тихо и миролюбиво, уважительно касаясь плеча Ильи своими короткими пальцами.

– Придурки! – сказал Лиходей, заинтересованно наблюдая за происходящим, дожидаясь, чем закончится разговор между мужиками, в душе сильно желая, чтобы они подрались на потеху ему и праздно шатающемуся народу в парке.

Лиходей даже не мог предположить, что Илья и Семенов в это время помимо слов, предназначенных для ушей окружающих зевак, незаметно для посторонних тихо переговаривались о важных делах, касающихся непосредственно его, Ливера, и других членов жестокой банды, запятнавших себя невинной кровью советских граждан.

– Сторожиху и инкассаторшу убил Лиходей, в миру гражданин Николай Коноплев, – говорил Илья, выслушав рассказ Семенова о том, что он успел узнать за то время, пока они не виделись. – А убил мужика и отрубил ему голову сам главарь шайки Иван Горыныч Горельский по кличке Ливер.

– Почему такая кличка – Ливер? – Семенов недоуменно посмотрел на Илью.

– Он забойщиком скота на бойне работал, а теперь числится на рынке рубщиком мяса. Мясник, одним словом. Говорят, что он по национальности хохол, откуда-то из-под Львова. Так что вполне может быть, что он служил в концлагере Озаричи у немцев полицаем. Все три жертвы – его кровавых рук дело. Но тут пока нет особых доказательств против него. Вот бы взять этого Ливера с поличным, да и выбить из него показания. Только он сам на дело не ходит, шестерок посылает… – Илья невесело усмехнулся, зло договорил, – вроде меня.

Последние его слова Семенов пропустил мимо ушей, задумчиво хмуря лоб, усиленно раздумывая о чем-то своем. Через минуту он, как видно, что-то надумал стоящее, потому что со значительной интонацией проговорил, пристально взглянув прищуренным взглядом Журавлеву в глаза:

– Есть у меня одна задумка. Жди, Илюха, весточку от меня. Где взять ее, теперь знаешь.

Он дружески хлопнул Журавлева по плечу, громко сказал, чтобы слышали все:

– Ну, извиняй, дружище, спьяну не попал. С кем не бывает.

И пошел, заметно покачиваясь, явно переигрывая. Лиходей, сильно расстроенный, что разговор закончился без потасовки, с разочарованным видом сплюнул и на едином дыхании опорожнил банку.

– Ушлепки, – злобно пробормотал он. – Никакого махалова… интеллигенты хреновы!

– Какие-е лю-у-уди! – неожиданно услышал он за спиной протяжный возглас с нарочито удивленной интонацией и уже совсем фамильярное обращение: – Здорово, Лихо!

С презрительной миной на лице Лиходей медленно оглянулся через плечо: позади него стоял собственной персоной Сема Абрамс по кличке Семь Копеек. Он иезуитски улыбался, как могут улыбаться люди, связанныесо всевозможными махинациями. В руках он с достоинством держал самую настоящую ребристую пивную кружку, через край которой лилась густая пена.

С видимым удовольствием отпив несколько глотков, Сема ехидно поинтересовался, облизав языком пену со своих толстых губищ:

– Смотрю, Шкет себе нового кента нашел?

Обидно поигрывая черными бровями, он значительно кивнул в сторону тира, где Илья и Шкет продолжали стрелять по жестяным мишеням.

– Наш человек, – неожиданно для себя с нотками неприкрытой ревности ответил Лиходей. – Так что закройся!

– А тот, который только что ушел, что за фраерок? Знаешь его?

– Дешевка, – пренебрежительно отозвался о Семенове Лиходей, презрительно сплюнул на землю и сам в свою очередь поинтересовался: – С какой целью интересуешься?

– Сдается мне, что это мусорок, – сказал Семь Копеек и свойственным всем аристократам манерам, а Сема Абрамс был настоящим аристократом (так величали в кругу уголовников воров-карманников высокой квалификации), ногтем мизинчика аккуратно убрал плавающую на поверхности пива соринку.

– Ты чего не след не базлань! – рассердился Лиходей. – Пока физиономию твою не отрихтовал.

– Я за базар отвечаю, – обиделся Семь Копеек.

– Да ладно, – все же не до конца поверил Лиходей, но физиономия у него заметно вытянулась. – Чем докажешь?

– Он меня в трамвае как-то чуть за руку не схватил. Только Сема Абрамс не тот человек, чтобы его можно было легко отправить на нары. Он сам себя с потрохами выдал, красной книжечкой козырнул в тот злополучный для меня день. Да и кондукторша с восьмого маршрута может подтвердить. Я бы зуб дал, но… я человек интеллигентный и эти ваши штучки презираю.

Лиходей медленно перевел свой сразу потяжелевший взгляд в ту сторону, куда ушел Семенов, но того уже видно не было.

О многом надо было подумать Илье Журавлеву после встречи с Семеновым, после того как они наладили оборванный два месяца назад при непредвиденных обстоятельствах столь необходимый для них обоих контакт. Теперь они могли связываться едва ли не ежедневно, но во избежание неожиданных накладок и других не менее серьезных событий, которые могли вольно или невольно привести к провалу секретной операции, следовало относиться к таким встречам более осмотрительно и лично общаться только в особо необходимых, крайних случаях. А чтобы все же быть в курсе дел друг друга, они договорились обмениваться короткими посланиями, пряча их в разных местах города, указывая в записке очередной тайник, день и время.

Теперь Журавлеву стало намного проще действовать в непривычной для него бандитской среде, потому что он был не один, и мог всегда положиться на своего товарища Семенова: принять от него нужную помощь или ценную подсказку, а его горячее дыхание за спиной придавало еще больше уверенности. Это все равно как в жестоком бою чувствовать крепкое плечо товарища. И что еще немаловажно, пропала острая необходимость уходить на съемную квартиру, ибо на прежнем месте Илья был осведомлен пускай и не во всех бандитских делах, но в большинстве это точно. Недолго им осталось заниматься убийствами, разбоем и грабежами, можно и потерпеть. А уж к Норе он как-нибудь подход найдет, на то она и баба. К тому же, как вчера выяснилось, уж больно девушка на передок слабая.

Илья со Шкетом еще долго бродили по городу, для видимости интересуясь съемными квартирами, и под вечер усталые вернулись к Норе. Журавлев за день так перенервничал, что сразу же уснул в своем сарае, как только его щека коснулась прохладной пахнущей сухим разнотравьем хрустящей поверхности подушки.

Ночью ему приснился все тот же странный сон о войне, где его, гвардии лейтенанта Илью Журавлева, фашисты прибили строительными гвоздями за руки и за ноги к бревенчатым стенам землянки. Он мучительно скрипел зубами и катал потную голову по подушке, изо всех сил желая освободиться от ужасов кошмарного сна. И только когда палачи шомполом от винтовки проткнули его горячее сердце, Илья громко застонал и проснулся. Сердце и в самом деле билось часто, глухой его стук отдавался в висках, а грудь давила непонятная боль, словно ее действительно пытались проткнуть. С сердцем у него было все в порядке (по крайней мере, так говорили все медики), и тогда вообще выходило уж совсем несуразное: во сне он настолько поверил в пытки, что перенес их в явь.

Илья сел, обхватив руками колени, чувствуя, как по его влажной от пота смуглой коже время от времени пробегает мелкая нервная дрожь, как у загнанного в бешеной скачке коня.

– Черт, так недолго и с ума спятить, – пробормотал он, недовольно поморщившись, и по-стариковски упираясь рукой в пол, с трудом поднялся, вышел наружу.

У стены сарая он присел на корточки, прислонившись к ней спиной в мокрой гимнастерке. Неудобно вытянув правую ногу, вынул из кармана галифе папиросы, прикурил, нажав большим пальцем дрожащей руки ребристый язычок трофейной зажигалки. Пуская колечки дыма вверх, Илья неохотно приподнял отяжелевшие веки, поглядел в синее предрассветное небо с плывущими на запад кучевыми облаками цвета грязного подтаявшего снега.

Он не помнил, как долго находился в таком положении. Даже, кажется, на какое-то время задремал, потому что, когда его негромко окликнула Нора, он увидел, что уже погасшая папироса, выроненная из ослабевших пальцев, лежит возле его босых ног, а на заметно посветлевшем небе вовсю сияет солнце и дымчатые облака кучерявыми барашками пасутся на одном месте.

– Чего тебе? – спросил Илья, не сразу поняв, что хозяйка от него требует.

– Говорю, чего расселся, – уже более грубо повторила девушка, и парень с удивлением отметил в ее больших глазах одновременно и ярость, и какую-то болезненную тягу к сексу с ним; видно, очень не любила эта стерва, когда ей отказывали. – Раз уж проснулся, помоги мне с делами, – не попросила, а приказала своенравная Нора. – Нечего бока отлеживать. Сегодня у Ливера день рождения, будут гулять все его ближайшие сподвижники. Мужик он хлебосольный, тут ничего не скажешь, дюже любит, когда водка рекой течет и столы от закуски ломятся. Да и сам он достойный, не чета некоторым, – она оценивающим взглядом скользнула сверху вниз по скрюченной фигуре сидящего на корточках Ильи. – Может статься, и тебя на свой день рождения пригласит. А как по мне, – Нора презрительно скривила симпатичное личико, оттопырив нижнюю губу, наглядно демонстрируя Журавлеву, что сама она считает его человеком слабовольным, не способным на стоящие поступки, – не достоин ты таких почестей.

– Это почему же? – неожиданно для себя обиделся Илья, и от такой несправедливости медленно поднялся в полный рост, с любопытством глядя на нее насмешливыми глазами. – Обоснуй.

– Потому что не мужик ты, – с холодком ответила Нора, продолжая глядеть на него с пренебрежением, старательно крепясь, чтобы не поддаться его чарам. – Бабу и ту не мог… оприходовать. Тряпка ты, а не мужик.

– Ну, знаешь, – растерянно пробормотал Илья, никак не ожидавший от девушки подобных слов, и развел руками: – Тут я действительно бессилен.

– А я о чем толкую, – усмехнулась Нора и глаза ее вспыхнули неистовым огнем, в котором любому мужику недолго и сгореть, как хрупкая спичка, если попасть в самое пекло этого пламени.

Дальше флиртовать становилось опасным, и, хотя молодость брала свое, Илья примиряюще попросил:

– Давай, Нора, без обид. Ты отлично знаешь причину.

Нервно покусав нижнюю губу в течение недолгого времени, девушка все же решила не продолжать болезненную для себя тему: было заметно, как стек нездоровый румянец с ее впалых щек и лицо приобрело привычный смуглый цвет. Уголки ее губ слегка дрогнули от едва обозначившейся улыбки, она хрипло сказала:

– Ладно, пойдем, поможешь вынуть из погреба водку, – и все ж не утерпела, чтобы не подковырнуть: – Думаю, здесь ты точно справишься?

Она круто развернулась и мелкими шажками босых ног пошла в дальний угол двора, где у забора была навалена груда ненужных вещей. Чего здесь только не было: дырявый бочонок, сломанный стул, ржавый лемех от плуга, неизвестно какими судьбами попавший на городскую окраину, тяжелая металлическая балка, искореженный, должно быть, мощным взрывом снаряда или авиационной бомбой рельс и другой ни на что негодный хлам.

– Разбирай, – приказала Нора, кивнув острым подбородком на эту бесполезную гору отживших свое предметов.

На вопросительный недоуменный взгляд Ильи сдержанно хмыкнула одной стороной лица, затем быстро скользнула глазами по сторонам и негромко, как-то сдавленно ответила:

– Делай, чего тебе говорят. И поторопись. Нас никто не должен здесь видеть.

Илья, слегка обеспокоенный ее загадочным видом, следом за ней тоже невольно оглянулся.

– Что за секреты? – спросил он, непроизвольно перейдя на придушенный шепот.

– Много болтаешь, – сердито отозвалась Нора и, принуждая парня к действию, сквозь зубы цыкнула: – Ну!

Илья вздохнул и принялся перекладывать груду хлама в сторону на расстояние полутора-двух метров. По его неторопливым действиям было видно, что делал он свою работу без особой охоты.

– Да ты, оказывается, не только бабу не можешь… удовлетворить, – озлилась девушка, глядя на его размеренные движения. – Так еще и лентяй, каких свет не видывал. Одним словом, баклан!

Журавлев обиженно засопел, но ответить что-нибудь резкое не успел, потому что в этот момент его взгляд наткнулся на ржавое металлическое кольцо, которое через петлю было прикреплено к дубовым плашкам, плотно подогнанным друг к другу. Он сразу догадался, что это самая настоящая ручка, крепко охватил ее пальцами, с силой потянул на себя. Крышка погреба со скрипом медленно подалась, и из темного квадратного отверстия в лицо ему пахнуло холодом, пряным запахом влажной земли и кирпича. Илья заглянул внутрь, но из-за густой тьмы, клубившейся в глубоком погребе, что-либо разглядеть не смог.

– Подвинься, – сказала Нора и, присев на корточки, безбоязненно сунула руку в черный зев, будто в пасть хищнику, немного пошарила там, нащупывая выключатель, и вскоре внизу загорелась тусклая лампочка. – Полезай, быстро!

Илья, разбираемый любопытством, проворно спустился по дубовым ступенькам, придерживаясь руками за металлические перила, изготовленные из труб небольшого диаметра.

Вдоль стен по всему периметру погреба тянулись деревянные стеллажи, забитые вровень с потолком коробками со всевозможным товаром. Илья скользнул расширенными от изумления глазами по сторонам, читая сделанные от руки химическим карандашом надписи, как будто он попал на торговый склад: водка, коньяк, консервы, банки с томатами, тушенка, копчености, сало…

«Живут же, гады, – с горечью подумал он, – а обычным добропорядочным гражданам нечего есть после войны. И хоть страна заботится о своем народе, старается, чтобы всего было в изобилии, все ж не сразу можно производство наладить… чтоб в необходимом количестве выпускать вещи и продукты. А уж если такие паразиты и клопы заведутся на теле трудового народа да будут жрать в три горла, ничего хорошего тогда страну не ждет».

Увидев такое изобилие съестных припасов, Илья не сдержался и негромко присвистнул, сокрушенно качая головой.

– А ты как думал? – тотчас с гордостью отозвалась Нора, снисходительно поглядывая на растерянного парня. – Сдохни ты сегодня, а я завтра.

И Илья впервые не нашелся, что на это ответить.

Но и это наличие разнообразного товара можно было как-то еще, скрепя сердце, объяснить: мол, наголодался человек за военные годы, вот и потерял человеческое обличье, в волка превратился и стал жаден до того, что готов соседа слопать со всеми его потрохами. Такое изжить возможно лишь когда всяких разных товаров станет в Советской стране в изобилии. Но когда Журавлев увидел множество ящиков с немецким и советским оружием, вот этого он принять никак не мог: потому что любому мало-мальски сведущему человеку понятно, что предназначено оно не для добрых дел, а совсем даже наоборот – для убийств и грабежей.

Илья не удержался, вынул из ящика автомат «шмайсер», тщательно обернутый в промасленную ветошь, умело передернул затвор и нажал на спусковой крючок. Металлический звук спущенной пружины сухо и пугающе раздался в замкнутом пространстве.

– Сдурел, что ль?! – крикнула Нора, испуганно дрогнув тщедушным телом в легком халатике и жестко приказала: – А ну положи оружие.

Илья послушно вернул автомат на место, боковым зрением успев приметить вытяжную трубу, выходившую на поверхность: таким образом бандиты внутри погреба поддерживали благоприятную среду для сохранности оружия и продуктов.

«Все предусмотрели, сволочи», – подумал он и вздрогнул от неожиданного оклика сверху, как будто его вдруг уличили в потаенных мыслях.

– А чего это вы тут делаете? – спросил с неподдельным интересом Шкет, свесившись в проем. Он только что проснулся и, не обнаружив в доме живой души, отправился на поиски Ильи или Норы. – Любовь мутите?

– Не плети, чего не след, – сурово осадила его девушка, до ужаса перепугавшись, что неразумный малолетка донесет Ливеру, и тогда им с Ильей обоим несдобровать: кому, как не ей, знать, на что способен этот маньяк и головорез, растерявший от любви к ней последние остатки разума. Одно дело замутить с Ильей по-тихому – и другое дело, если об этом прознает сам Ливер.

– Шуткую я, – захохотал мальчишка, сильно довольный, что шутка удалась, озорно сверкая в желтом свете лампочки карими глазами. – Я же знаю, что ты Ливера любишь.

– День рождения у Ивана Горыныча сегодня, – немного помолчав, уже более спокойным тоном пояснила Нора. – Вот продукты достаем, готовимся. Если хочешь сегодня вкусно поесть, помоги.

– Пожрать я завсегда рад, – охотно отозвался Шкет. – Могу хоть сто литров лимонада за один присест выдуть!

– Вот и славно, – подытожил Илья, внутренне весь подобравшись от первоначальных слов глупого мальчишки, переживая за добрый исход с таким трудом двигавшейся к окончательному завершению секретной операции. – Стой наверху, а я буду подавать тебе коробки.

С помощью расторопного Шкета быстро перенесли необходимые продукты в дом, и так же сноровисто переложили ненужный хлам на прежнее место. Нора просяным веником, который от долгого использования стал настолько жидким, что смотрелся как облезлый хвост у мартовского кота, сровняла заметные следы босых ног на случай, если вдруг в их поселок нагрянет с обыском милиция. В завершение уличных дел, она с самым серьезным видом перекрестила щепотью своих прозрачных пальчиков сваленные в кучу негодные вещи, смешно шевеля пухлыми губами.

– Так-то оно будет надежней, – сказала богобоязненная девушка стоявшему неподалеку Илье, хоть он ее ни о чем и не спрашивал, а только про себя подумал о том, как обрадуются в милиции, когда по его донесению конфискуют этот схрон со всеми запасами продуктов и оружия. – Господь не позволит своим хулителям найти погреб.

«Ну-ну», – недобро подумал Журавлев и отвернулся, чтобы она не увидела на его лице насмешливого выражения.

– Пошли, – смущенно буркнула Нора, поспешно направляясь к дому. Легко поднялась по ступенькам и скрылась внутри.

Илье не приходилось раньше бывать в тайной части избы, и он в очередной раз за короткое время был несказанно поражен. Задержавшись у двери, изумленными глазами оглядел дорогую обстановку и богатое убранство спрятанного от посторонних глаз обширного помещения, таившегося внутри невзрачного снаружи дома.

– Чего рот разинул? – прикрикнула на него девушка, которую уже стала раздражать его деревенская простота. – Стол раздвигай!

– Слушаюсь, моя повелительница! – зычным голосом преувеличенно бодро ответил Илья и принялся с деловым видом суетиться.

Через какое-то время стали понемногу прибывать члены банды. Первым явился Веретено, принаряженный в новенький пиджак с чужого плеча, который на нем болтался, как на огородном пугале, и в коричневой кепке с медной пуговкой на макушке.

– А че не так, – ответил он беззаботно на откровенную усмешку Норы, – хороший картуз. Я его у одного профессора одолжил.

– Прямо так и одолжил? – не унималась Нора, откровенно издеваясь над парнем, должно быть, уже успевшая потихоньку выпить на кухне рюмку дорогого коньяка, чтобы не так скучно было ждать именинника. – Небось без спросу взял?

– А может, и так, – радостно ответил Жорик Веретенников, ни капли не смущенный подозрениями в хищении частной собственности. – Что за беда! Между прочим, я и граммофон у него конфисковал. Сейчас его Косьма припрет. Шикарная вещь.

Вскоре приперся и Косьма, по-воровски неся в холщовом мешке через плечо граммофон. Косматый и страшный, как Леший, он, подогнувшись, боком влез в узкий, не предназначенный для его могучей фигуры дверной проем, держа на вытянутой руке мешок.

Мужик был облачен в неимоверных размеров темный пиджак и темные брюки, беспечно заправленные в яловые сапоги со скрипом. По всему видно, одежда долгое время хранилась в сундуке, потому что от нее шел тошнотворный запах нафталина, который бабы в обязательном порядке кладут вместе с бельем, чтобы не завелась моль и не пожрала справную одежду. Бандит выглядел довольно богато, не хуже какого-нибудь дореволюционного купца первой гильдии. Неся за собой едкое облако нафталина и дегтя, Косьма, косолапо ступая, прошел к столу, бесцеремонно водрузил на него мешок и своими ручищами вынул из него патефон в черном футляре. Нора с отвращением передернула плечами, но, к удивлению Ильи, смолчала.

– Веретено, – прогрохотал Косьма басом на всю комнату так, что даже обширное помещение показалось всем присутствующим маленьким, – ставь свою музыку, все веселее будет. А я пока кружечку Нориного самогона наверну. Гулять так гулять.

Веретено поставил заезженную пластинку всем известного «Полуночного вальса». Мерно закрутился виниловый диск, и мягкая приятная музыка наполнила своим звучанием весь объем замкнутого пространства.

Музыка была настолько одухотворенная, что присутствующие замерли, невольно прислушиваясь к щемящим ноткам музыкальных инструментов, и даже пожелавший незамедлительно выпить Косьма, и тот вдруг пустил скупую мутную слезу. Она медленно выжалась из его морщинистого глаза, почти не видного за волосатыми бровями, скатилась по обветренной тугой щеке и тотчас пропала в неряшливой бороде. Косьма звучно шмыгнул носом, рукавом пиджака вытер глаза, и собрался было что-то по такому случаю произнести, как вдруг дверь распахнулась, и в комнату дружной толпой ввалились другие бандиты: Чуня, Дохлый, Чалый, Рохля, Рында и Лиходей, ближайшие сподвижники Ливера. Косьме стало не до того, чтобы что-то сказать, да и продолжать слушать растрогавший его до слез вальс не было уже времени, он только крякнул и, сокрушенно махнув рукой, отправился на кухню осуществлять свою задумку.

– Здорово, вольные люди! – заорал дурным голосом Лиходей, жадно шаря глазами по столу, выискивая бутылки с выпивкой и игнорируя полные тарелки с закуской. – Вот это я понимаю, поляна! Постарался Ливер для нашего брата разбойничка! А где же он сам? – озаботился вдруг Лиходей, не обнаружив виновника торжества и, скрывая готовую вырваться наружу досаду, сдержанно произнес: – Что-то задерживается наш многоуважаемый атаман.

В эту минуту в горнице послышались торопливые шаги и в комнату, пригнувшись под притолокой, вошел рослый Ливер, неожиданно одетый в голубую свободного кроя шелковую рубаху, очень похожую на цыганскую, если бы не ее однотонный цвет. Цыгане все-таки больше любят все цветное и цветастое. Щегольские, в светлую и коричневую клетку брюки были по-пижонски коротковаты и едва доходили до щиколоток, синие носки виднелись узкой полоской и далее скрывались внутри модных желтых туфель.

– Здорово, братья! – глухо проговорил он, и его вечно хмурые глаза на миг вспыхнули благодарным огнем. – Прошу всех к столу.

Бандиты оживились, стали быстро рассаживаться вокруг ломившегося от яств стола, по-праздничному застеленного не простенькой клеенкой, а дорогой трофейной скатертью с заморскими золотистыми вышивками.

– Не вижу Норы, – разочарованно вскинул брови Ливер, когда все немного угомонились и теперь с нетерпением ждали команды приступить к выпивке. – Нора, – внезапно рявкнул главарь шайки, – подь сюда! Я долго буду ждать?!

– Иду-у! – до приторности милым сладостным голоском отозвалась за перегородкой девушка, и Илья невольно поморщился, с неприязнью подумал: «Лебезит перед своим ухажером… сучка крашеная». А вскоре и она сама появилась в дверях, глядя на него влюбленными глазами в обрамлении черных густо накрашенных ресниц, улыбаясь алыми губами в виде сердечка.

– Соскучился? – кокетливо поинтересовалась девушка и, чрезмерно вихляя бедрами, не спеша направилась к столу, расточая очаровательные улыбки присутствующим господам.

На ней было розовое платье с рукавами «фонарик» на ладонь выше колен и бежевые туфли на высоком каблуке. В таком наряде девушка выглядела умопомрачительно, и бандиты, знавшие ее, очевидно, не первый год, но впервые увидевшие Нору в таком виде, на минуту стихли, пораженные ее вызывающей красотой, а потом комната внезапно огласилась ревом десяти глоток, поднялся неимоверный шум.

– За Ливера! До дна! – от натуги синея лицом, старался перекричать гвалт Рохля, неожиданно проникнувшись к нему почтением, как видно, за то, что тот мог спать с такой прекрасной леди, и через стол потянул к нему свой полный граненый стакан, желая стукнуться. – Отец родной!

– Пейте, братцы! – истошно заорал плюгавенький бандит по кличке Дохлый. – Сегодня сам бог… нет, сам Ливер велел пить.

– За его здоровье! – влез со своим тостом Чуня и, не стукаясь, начал нудно тянуть коньяк, как видно, еще не приученный к такому благородному алкоголю. Но вытянул и, глядя осоловелыми глазами вокруг, принялся с видимым удовольствием грызть кусок копченой свинины.

Не прошло и часа, а бандиты уже были изрядно выпивши, разговор стал намного оживленнее. Нора со своего стула пересела на колени к Ливеру. Сидевший неподалеку Илья, заметив у нее гранатовые сережки старинной работы, под действием алкоголя решил незамедлительно прощупать почву, тем более причина была веская. Он не видел, как за ним исподтишка наблюдал Лиходей. Судя по его раскрасневшемуся лицу, по желвакам, заметно ходившим на острых скулах, и пульсирующим венам на висках, бандит о чем-то усиленно размышлял, но выпитая водка, ударившая в голову, очевидно, никак не давала ему принять окончательного решения.

– Иван Горыныч, – обратился Журавлев к Ливеру с почтительным уважением, все же беспокоясь о том, чтобы не вызвать у него необоснованной ярости, – сережки-то, должно быть, ваш подарок. Красивые, – проглотил он вздох восхищения. – Умеете вы подарки выбирать.

– Ты че, дурила, – осклабился Ливер, – рехнулся, что ль? Буду я какие-то дрянные цацки дарить своей прынцессе… эту вот ерунду. Да я ей подарю такую вещь, что сама королева англицкая позавидует. Понял?

Илья заметил, как у Норы на секунду в глубине темных зрачков проскользнули испуг и растерянность, но она быстро взяла себя в руки и принужденно засмеялась. Затем порывисто обняла могучую шею своего любовника и, вызывающе кося краем глаза в сторону Ильи, приникла своими губами к губам Ливера долгим и страстным поцелуем. Так прошло несколько минут, и Нора, должно быть, задохнувшись от недостатка воздуха, наконец-то оторвалась от его обслюнявленных губ, сказала выдохнув.

– Так-то, родной!

К кому относились ее слова, было непонятно, но Ливер принял их на свой счет и вдруг громко объявил:

– Ша, парни!

Он ссадил со своих колен Нору, грузно поднялся, – высокий, широкоплечий, – повел вокруг суровым взглядом, и все притихли.

– Наливаем, браты, по последней чарке и на этом на сегодня все. Дельце нам завтра в ночь предстоит дюже стоящее.

Он немного плеснул себе в стакан и лихо опрокинул в рот, с грохотом вернул порожний стакан на стол и вновь суровым взглядом оглядел присутствующих. Дождался, когда все выпьют, потом повел своей ручищей перед собой, приглашая подвыпивших гостей угомониться, и стал внушительно говорить, клонясь туловищем над столом, упираясь широкими ладонями в его поверхность:

– Слухайте сюда. Имеется у меня одна дюже интересная наколочка, птичка в клюве принесла…

Тут не ко времени Рохля чему-то беспечно ухмыльнулся и потянулся за бутылкой, но Ливер так грохнул по столу кулачищем, что бутылка с водкой опрокинулась, а несколько тарелок с остатками закуски попадали на пол. Подавившись смешком, Рохля выпучил глаза, испуганно вжал голову в плечи, и другие бандиты уже притихли по-настоящему, куда-то и гонор пьяный пропал.

– Удавлю, паскуды! – зловеще пообещал Ливер, не на шутку разъярившись. – Языки поотрезаю, если кто-нибудь еще пикнет! Ясно?

Увидев, как дружно все, соглашаясь, замотали головами, пыл с главаря немного спал, он сел на свое место; злобно щуря колючие глаза, поминутно сжимая и разжимая короткие пальцы в кулаки, лежавшие на мокрой скатерти, начал хрипло говорить:

– Свой человек из ментовки весточку мне интересную принес. На запасных путях стоит вагон из Сибири, в нем соболиные меха. Послезавтра он отбудет в город Верный на меховой комбинат в Казахстане, это возле Алма-Аты. Как вы понимаете, жизнь налаживается, и это первая партия ценных шкурок… чтобы, значит, изготовить модные дорогие шубы для биксов и других сучек. В годы войны на фабрике изготовляли тулупы, шинели, шапки, ремни, кобуры и всякую необходимую для фронта амуницию. Теперь вот хотят шить шубы… Но нам это только на руку. Вагон охраняют двое легавых, поэтому ничего сложного нет. Ментов к ногтю, ценные меха с собой – и все дела. Завтра в полночь необходимо срочно провернуть это дельце, потому как, я уже сказал, послезавтра вагон уйдет в Казахстан. Я тоже буду участвовать в налете… Надо же как-то посерьезней отметить свое поганое рождение. А потом знакомый портной еврейчик пошьет из шкурок шубы, оптом скинем, и тогда денег будет у нас много. Каждый может позволить себе побывать на Черном море. Чем не житуха, а, братуха? – Ливер, воодушевленный перспективой в ближайшее время озолотиться, порывисто обнял Веретено и так прижал его к себе, что тот сдавленно захрипел, испуганно вылупив мутные от алкоголя глаза. Затем резко оттолкнул его и всем корпусом повернулся вбок, ища повеселевшим взглядом любовницу. – Норка! – с ухмылкой крикнул Ливер, – слышь, дура, я тогда к твоим прекрасным ногам хоть пять шуб брошу, а не как тут Илюха подумал об этих чертовых цацках. Дешевка ты, раз их носишь.

– Вань, ты чего говоришь? – залепетала девушка, подошла и опустилась перед ним на колени, поймала его руку и прижала к своей маленькой острой груди. – Я же люблю тебя… – и произнесла еще что-то невнятное, но Илье показалось, что она сказала «сволочь неблагодарная».

– То-то, – самодовольно сказал Ливер и вдруг вырвал руку, опять поднялся, вперив свой пронзительный хмурый взгляд в икону в красном углу, наряженную вышитым рушником. От ветхости уже было не разобрать святого лика, да, видно, главному бандиту это и не особенно требовалось, судя по тому, как он громогласно объявил:

– Спасибо нашему Иосифу Виссарионовичу, что он заботится о своем народе. Молодец. Низкий ему от нас поклон. Ведь как раньше бывало до революции? Народ был угнетенный и жил впроголодь, у него и отнять-то было нечего нашему брату-разбойничку, потому как мужик сам хрен последний без соли доедал тогда. А теперь поживиться есть чем, товарищ Сталин постарался. Ну что же, шпана ярославская, выпьем еще по одной за здоровье нашего вождя, отца всех народов.

Бандиты одобрительно загудели, стали наполнять стаканы, кое-кто уже принялся пить, чтобы успеть пропустить еще парочку рюмашек, как неожиданно раздался звонкий голос мальчишки, про которого все уже забыли.

– Ливер, я тоже с вами пойду! Я тоже хочу Норе шубу подарить!

Чуня, сидевший рядом с ним, поперхнулся, гулко закашлял и под смех бандитов, хриплым булькающим голосом сказал:

– Твое дело телячье, пососал матку и в закуток, – и видя, как от обиды насупился мальчишка, добавил примирительно: – Без обиды, Шкет.

И эти пьяные кореша, еще минуту назад такие к нему дружелюбные, как дураки, громко загоготали.

Наутро у Ильи с непривычки гудела голова. Он проснулся, но раскачался не сразу: какое-то время лежал, тупо глядя в перерубы сарая, где сквозь узкие щели в крыше внутрь проникали несколько солнечных лучиков, в свете которых было заметно, как клубились мелкие частицы пыли от сенной трухи.

«Кровь из носу, – подумал он, морщась от тягучей боли в висках, – надо сегодня сообщить Семенову, что в ночь готовится налет на вагон с мехами».

Потерев виски пальцами, Илья почувствовал хоть какое-то облегчение; с трудом поднялся, неуверенно ступая ногами, держась за стены, вышел во двор. У дома стояла ржавая металлическая бочка с прохладной дождевой водой. Илья торопливо пересек двор и сунул голову в бочку; насколько хватило воздуха, держал голову под водой, потом с шумным плеском, разбрызгивая искристую на солнце влагу, вынул, дыша часто и отрывисто.

На порог вышла Нора.

– Похмелить? – спросила она, с состраданием глядя на его мучения. – Легче станет.

– Обойдусь, – отказался Илья. – Пойду, пройдусь в город. Развеюсь немного. Тебе, может, надо чего купить в коммерческом магазине для хозяйства, так ты скажи, не стесняйся, – добавил он, желая выглядеть натурально, чтобы у нее не возникло ни малейшего повода для ненужного подозрения.

– Сходи, – не сразу отозвалась Нора, глядя из-под руки в его сторону, как бы стараясь против солнца разглядеть выражение его лица. – Жалко, что Шкета нет, он бы с тобой сходил. Уважает он тебя.

– А где он?

– Рында за ним приходил. Дельце какое-то у них появилось, без Шкета никак. В ночь на дело, слышал, что Ливер говорил? – напомнила она.

– Знаю.

– Ну, то-то.

Она проводила его томным взглядом, протяжно вздохнула и вернулась в дом.

Выйдя за калитку, Илья немного прошелся, не торопясь, потом быстро оглянулся удостовериться, что за ним не наблюдают, и размеренно зашагал по улице, а как только завернул за угол, сразу перешел на бег, чтобы успеть предупредить Семенова о налете бандитов. Через полчаса он был уже на городской окраине и теперь раздумывал: надо ли ему дожидаться трамвая или добираться до Управления НКВД своим ходом, чтобы не привлекать к себе особого внимания. Ведь в случае нечаянной встречи со знакомыми всегда можно завернуть в какую-нибудь богом забытую улочку, а то и пройти глухими дворами. Решив, что пешком намного удобнее, хоть это и займет больше времени, Журавлев на всем ходу круто завернул в ближайший проулок. Но не успел он пройти и десяти шагов, как следом за ним в проулок влетел мотоцикл «Урал» с люлькой, укутанный облаком серой пыли, словно коконом. Илья посторонился, чтобы пропустить, но тот неожиданно остановился, и когда пыль спала, он увидел за рулем пожилого милиционера в фуражке, а позади него улыбающуюся физиономию Чуни.

– Здорово, Илюха! – сразу же заорал бандит, жизнерадостно сияя мутноватыми глазами и на радостях поделился: – А я уже похмелился у Норки, с понятием баба. А ты, я вижу, все мучаешься после вчерашнего?

– Ну, так я поехал? – перебил его многословную тираду милиционер.

– Давай, братан, – заорал Чуня, занеся ногу, чтобы слезть с мотоцикла, и по-дружески положил ладонь водителю на погон. – Благодарю за службу.

Милиционер небрежным движением плеча скинул его руку, газанул и, круто развернувшись, вскоре снова скрылся в пыльном облаке, густо смешанном с синими выхлопами дыма. При этом он едва не задавил Чуню, успевшего в самый последний момент отскочить от коляски. Но бандита это обстоятельство ничуть не смутило, щеря тронутые чифирем темные зубы, он с довольным видом кивнул ему вслед.

– Наш человек.

– Это тот, что ль, о котором вчера Ливер говорил? – осторожно поинтересовался Илья, желая выведать у словоохотливого Чуни о тайном осведомителе бандитов, служившем в органах.

– Тебе об этом пока знать не следует, – отказал ему в категоричной форме Чуня, хоть и был заметно навеселе. Он яростно мотнул головой и опять принялся взахлеб рассказывать: – Меня за тобой Ливер послал. Говорит, вынь да положь, но чтоб Илюха сей момент находился здесь. Ну, ты понял, на базаре в его норе. Я было сунулся к Норке, а она сказала, что ты только что ушел в город. Вот я и отправился за тобой вдогон. Хорошо, что этот мудила подвернулся, а то хрен бы тебя нашел.

«Так было бы даже лучше, – посетовал про себя Илья. – А то теперь думай, как улизнуть, чтобы вовремя предупредить Семенова». А вслух спросил другое:

– Не знаешь, зачем Ливер зовет?

– Да кто ж его знает?! – несказанно удивился столь дурацкому вопросу Чуня. – Он нам о своих мыслях не докладывает. Пошли, что ль?

– Ну, пошли.

Ключник привычно зыркнул на Илью исподлобья недобрым взглядом, когда открывал дверь. Даже раздраженно сунул ему в бок твердый кулак: мол, ходят тут всякие, покоя не дают, только и успеваешь за ними открывать да закрывать, словно он работает здесь привратником.

– Руки не распускай, – окрысился на горбуна Чуня, когда он было и его хотел шпынуть кулаком, да вовремя остановился, – а то так двину в твою поганую харю, что костей не соберешь. Тоже мне аксакал нашелся.

В ответ Ключник что-то злобно промычал, широко раздувая ноздри свернутого на бок носа, суетливо развернулся и сноровисто пошел по скользким от плесени ступенькам вниз, освещая фонарем «летучая мышь» дорогу. У двери в «нору», как недавно пренебрежительно обозвал острый на язык Чуня тайное убежище Ливера, горбун опять что-то злобно промычал, со скрежетом провернул ключ и раздраженно распахнул ржавую железную дверь. Теперь он особо не церемонился и втолкнул Илью со всей своей дури, которой оказалось достаточно, чтобы оперативник, не ожидавший от него столь подлого поступка, стремительно влетел внутрь. Илья быстро оглянулся через плечо, собираясь поставить на место зарвавшегося Ключника, но в этот короткий миг успел увидеть, что здесь они с Чуней находятся не одни: подпирая шершавые стены плечами, с правой стороны стояли несколько человек, с которыми он вчера выпивал. Лица у них были угрюмы и помяты, с легкой отечностью, которая всегда бывает после бурного застолья.

При виде бандитов в полном составе Илья ничуть не удивился: ведь готовилось серьезное дело и надо было все как следует «обмозговать». Он мигом забыл про Ключника, разом со всеми поздоровался, кивнул, словно боднул воздух.

– Здорово, парни!

Ответом ему было гробовое молчание, и Илья медленно перевел недоуменный взгляд влево, где заметил краем глаза еще одного человека. Незнакомец сидел на корточках, прикрывая разбитое лицо ладонями, между пальцев сочилась пузырившаяся кровь, она густо капала на бетонный пол, образовав небольшую лужицу. Илья с трудом узнал в нем Лиходея, да и то лишь по его испачканному алыми пятнами праздничному наряду, в котором он вчера находился на дне рождения Ливера.

Сам Ливер в это время восседал за столом, упершись ручищами в колени, с грозным видом взирая на присутствующих бандитов. Сейчас он был для них и царь, и бог, и главный распорядитель их никчемных жизней в одном лице, как Святая Троица.

Ливер медленно повел тяжелым взглядом и, не мигая, уставился на Илью. Его недобрый взгляд ничего хорошего не сулил, Илья сразу почувствовал тревогу и непроизвольно напрягся.

– Ну что, Илюха, – наконец разомкнул главарь свои спекшиеся с белыми заедами по углам губы, – помогли тебе твои ляхи?

– Какие, – Журавлев с трудом сглотнул горькую, как желчь, слюну, – … ляхи?

– Ты Ваньку не валяй! – сквозь зубы процедил Ливер, не сводя с него испытующих колючих глаз. – Отвечай, как на духу.

Где-то в глубине своего сознания Журавлев с трудом предположил, о ком могла идти речь, но пока никак не мог понять, откуда Ливер мог получить такие сведения, если об этом знали всего лишь два человека, он и Семенов. «Не иначе, сволочь, блефует?» – пришел он к выводу и наигранно вылупил глаза, с молчаливым недоумением глядя в потемневшие зрачки Ливера, которые сузились до спичечных серных головок.

Прошла в тягостном ожидании не одна минута, как вдруг у Ливера прорвалась копившаяся до этого лютая злоба. Яростно сверкнув глазами, он в бешенстве крикнул:

– Ты что же, сучонок, промолчал, что знаком с сотрудником из МУРа?

Илья всякого мог ожидать от непредсказуемого главаря жестокой банды, но только не этих слов, которые обличали его связь с муровцем и растерянно замигал. Он был поражен, что Ливер находится в курсе секретной операции, но быстро взял себя в руки и спросил, непроизвольно дрожа губами:

– К-какой сотрудник?

Ливер бросил исподлобья взгляд в сторону избитого Лиходея. От бессилья тот опустился на колени и теперь стоял на них, мелко трясясь туловищем.

– Лихо, – веско проговорил Ливер, – скажи свое решающее словцо.

Лиходей испуганно дернулся, резко поднял голову и быстро забормотал, то и дело вытирая выступавшую изо рта кровь, шумно хлюпая сломанным носом.

– Когда я проследил за ним вот… – он кивнул на стоявшего неподалеку Илью, с изумлением слушавшего бандита, – и за Шкетом, то видел, как этот вот… – он опять кивнул на Журавлева, – стал базланить с тем ментом из МУРа… Но я ж не знал, что он из МУРа, даже не знал, что он вообще легавый… Это мне уж потом Семь Копеек, падла, подсказал… ну что он мол, из ментовки и его как-то чуть самого не заграбастал, – в этом месте Лиходей, расчувствовавшись, вздрогнул и принялся поспешно оправдываться: – Только я не знал, что они друг друга знают. Ну, встретились случайно мужики, побазарили ни о чем и разошлись. Думаю…

– Мыслитель, черт бы тебя побрал! – рассвирепел Ливер. – Тут думаю я, а твое дело исполнять… Как только увидел такую… встречу, надо сразу же ко мне бежать, мол, так и так. А ты, падла…

– Ливер, я же хотел удостовериться… чего тебя-то раньше времени волновать.

– Не перебивай! – рявкнул главарь, – когда с тобой авторитетный человек разговаривает. Думал он! А если бы он сообщил куда следует и нас бы загребли легавые?

– Вот поэтому я вчера и сказал тебе, что дело тут нечисто… Чтоб, значит, проверить эту падлу.

Услышав все это, Илья незаметно выдохнул, стараясь ничем не выдать своей радости.

– Иван Горыныч, – уважительно обратился он к Ливеру, чтобы не злить еще больше невменяемого главаря шайки, – а откуда же мне было знать, что энтот пьяный мужик сыскарь? Он мне никаких документов не показывал. Просто хотел покрасоваться перед Шкетом своей стрельбой, а сам из пневматики промазал с пяти шагов. Я и в голову не мог взять, что опера из МУРа такие мазилы. Не-е, мне такое знакомство не надо шить, я того мужика вообще первый раз видел и последний. Тем более после налета на склады я и сам теперь под арестом хожу. Не-е, ты, Ливер, как хочешь, но мне эту мутотень не навязывай, я как бывший фронтовик не люблю всякие склоки, мне очень обидно такое про себя слышать. И Лиходея вы напрасно избили, он парень хоть и со скверным характером, но никогда тебя не подведет. Тут я сам за него ручаюсь.

Прихватив желтыми прокуренными зубами нижнюю губу, Ливер в течение минуты покусывал ее, раздумывая над словами Журавлева, все же находясь в сомнении по отношению к нему. Потом ухмыльнулся одной стороной злого лица, и с загадочным видом поглядывая на Илью острыми глазами, как будто у него находился спрятанный козырь в рукаве, медленно выговорил:

– Ты, Илюха, не думай, что ты такой умный и можешь обвести меня вокруг пальца, как какую-нибудь дешевку…

После таких слов Журавлев встревоженно подумал: «Неужели он знает о том, что Нора ко мне подкатывала? Это уже намного хуже. Ревность никого до добра не доводила, этот упырь может мне свернуть шею очень даже запросто» – но своего волнения ничем не выдал.

– А что ты можешь сказать на это… – тем временем продолжал говорить Ливер и, вытянув руку, звонко щелкнул крупными шишковатыми в суставах пальцами.

Позади Ильи дверь немедленно распахнулась, он резко повернулся и увидел перед собой старого знакомого по Тамбову вора-рецидивиста, карманника и щипача Александра Павликова, известного в уголовных кругах под кличкой Павлин. Оказывается, это он и явился на краткосрочные гастроли в Ярославль, и теперь все это время находился за дверью, слушая всю эту ахинею, которую тут нес оперативный сотрудник лейтенант Илья Журавлев.

Криво ухмыляясь во все свое морщинистое, как печеное яблоко, лицо, сбоку неловко кося на Илью левым глазом, горбун тянул Павлина за собой, крепко держа скрюченными пальцами за рукав светлого в клетку пиджака. Оставив вора посреди помещения, Ключник вновь направился к дверям, переваливаясь с боку на бок, поминутно со злобой оглядываясь на Илью.

– Знаешь этого человека? – спросил Ливер у Павлина и кивком указал на Журавлева.

Вор-рецидивист рывком вскинул подбородок, затем с поспешной подобострастностью стянул с головы кепку, комкая ее пальцами, внимательно пригляделся к стоявшему перед ним человеку.

Илья в свою очередь тоже стал к Павлину приглядываться, стараясь по глазам определить, угадал он его или нет, потому что от этого зависели его дальнейшие действия. Судя по тому, как у Павлина вытянулось круглое лицо от изумления и забегали по сторонам его крошечные глаза, Илья догадался, что этот гастролер щипач его узнал.

– Помню я эту гниду, – сказал Журавлев с пренебрежением, опережая Павлина с его запоздалым ответом. – Он у братухи Филина подрезал бумажник с ксивой и котлы, которые ему на фронте подарил сам маршал Рыбалко. Мы ему тогда с парнями мизинец садовыми ножницами отрезали, чтобы это фуфло знало, у кого он осмелился красть.

– Было такое дело? – сурово и с любопытством спросил Ливер, взглянув на Павлина. – Ну-ка покажи руку.

– Врет он все! – взвизгнул Павлин. – Это оперативник, Илья Журавлев, дружбан Клима Орлова, начальника отдела по борьбе с организованной преступностью Тамбовского Управления НКВД. И пальца не он меня лишил, а его дружки.

– Значит, все-таки дружки? – переспросил Ливер, и по его ухмыляющейся физиономии с крупными чертами было заметно, что главарю стало доставлять особое удовольствие расследовать это запутанное дело: хоть самому в менты подавайся.

– Какие дружки? – никак не мог успокоиться Павлин, вдруг почему-то решив, что Ливер над ним издевается и совсем не доверяет его словам. – Это легавый, зуб даю! – Он отрывисто черкнул большим пальцем руки о верхние плотно слитые зубы. – Век воли не видать!

– Иван Горыныч, – наигранно усталым голосом, как бы тем самым говоря о том, что он прав, и ему не хочется тратить ненужных слов, вновь с почтением обратился Илья к Ливеру, – этот фраер просто хочет твоими руками со мной разделаться, отомстить по полной. Он же знает, как ты относишься к предателям.

– Чего он блеет?! – вскричал неуравновешенный Павлин, дрожа дебелым телом, и от охватившего его волнения гневно затопал ногами. – Врет он все!

Левая щека Ливера нервно задергалась, он по-волчьи оскалился. Лицо его вдруг стало жестким и отталкивающим, он с отвращением поглядел на Илью, потом на Павлина.

– Сдается мне, что вы оба что-то мутите, – проговорил он веско и неожиданно для всех присутствующих распорядился: – Обоих их под замок в каменный мешок. После дела выясним, кто из них прав, а кто виноват, тогда окончательно и решим, что с ними делать… Косьма, – окликнул он бандита, подпиравшего широкой спиной стену, – не забудь их связать. А ты, Лиходей, иди, умойся, со всеми на дело пойдешь.

Подолом рубахи вытерев окровавленное лицо, Лиходей заулыбался, морщась от боли, выказывая нехватку одного зуба, выбитого погорячившимся Ливером, его здоровенным кулачищем размером с небольшую тыкву.

– Все нормально, Ливер. Я не в обиде, – радостно пробормотал Лиходей и, заметно покачиваясь, торопливо ушел приводить себя в порядок.

Косьма после вчерашнего, как и многие другие бандиты, тоже не переоделся по причине того, что спал на рынке, возле загона для скота прямо на земле, унавоженной сухими отходами жизнедеятельности домашних животных, поскольку так и не сумел добраться до дома. Сопнув носищем, он с готовностью шагнул к Павлину, крепко взял его за воротник и бесцеремонно поволок к выходу, хрипло процедив сквозь зубы:

– Илюха, следуй за мной.

– А я чего? – зелебезил растрепанный Павлин, смертельно перепуганный тем, что его могут лишить жизни свои же урки, и от навалившейся вдруг на него слабости, безвольно выронил кепку. – Я ничего.

Косьма на ходу небрежно поддел кепку носком сапога, и она улетела в дальний угол.

– Ежели пригодится, потом заберешь, а коли нет, то и печалиться не следует, – неожиданно философски рассудил бандит, ни дня не учившийся в школе. – Зачем она мертвому?

Ноги у Павлина подломились, он обмяк окончательно и дальше тащился по цементному полу, как мешок с дерьмом, так что даже Илья, чья жизнь уж точно висела на волоске, сжалился и подхватил его с другой стороны под руку.

– Добрый ты, Илюха, – прогудел неодобрительно Косьма. – Это нехорошо.

Каменным мешком называлась крошечная комната размером два на два, окна в которой отсутствовали, и здесь было темно, хоть выколи глаза. К тому же стоял леденящий холод, шедший от бетонного пола и влажных стен. В противоположных углах из стены торчали металлические ржавые кольца, к которым были привязаны толстые витые веревки.

Приглядевшись в бледном свете фонаря к полу, Илья разглядел коричневые потеки, очевидно, оставшиеся от высохшей крови. «Комната для пыток, – мелькнула нерадостная мысль; он тяжко вздохнул и с любопытством огляделся, ворочая головой по сторонам, уже думая о том, как можно отсюда выбраться. Но чем больше он приглядывался, тем безнадежнее становилось на душе. – Вляпался, как кур в ощип, – подумал с досадой Илья. – Если и погибну, так даже будет лучше, не стыдно будет глядеть в глаза товарищам, Семенову… что сорвал операцию».

– Располагайтесь, – прогундел Косьма, указав своей лапищей вначале в один угол, потом во второй. Когда связывал руки Журавлеву (совесть, должно быть, все-таки его мучила), он стал виновато оправдываться: – Ты, Илюха, не серчай… Хоть ты и спас меня тады в воде… за это тебе низкий мой поклон, да и зла я тебе не желаю. Но ежели ты и в самом деле стукачком окажешься, не обессудь, сам жизни тебя решу и не поморщусь. Мне, Илюха, в тюрьму никак нельзя, у меня баба на сносях… А она ишо молодая, как же я ее оставлю одну. Не-ет, мне в Магадан не с руки. Так что извиняй.

– Да если бы я был стукачом, – не сразу отозвался Илья и невесело хмыкнул, – то я бы тебя тогда спасать ни за что бы не стал. Потонул ты, и черт с тобой.

– Это, конечно, ты гуторишь верно, – легко согласился Косьма. – Но только тогда я поверю в твою святость, когда Ливер разберется досконально в этом темном и запутанном деле. Он человек с рассудком, зря на тебя наговаривать не будет.

– Кому вы поверили? – вдруг подал стонущий голос Павлин. – Легавому?

Косьма мельком сердито взглянул на него и без замаха стукнул кулаком по затылку. Рука у бандита была твердая, вор тотчас снова обмяк, и теперь, видно, надолго.

– Веревки я стягивать сильно не буду, – продолжал бухтеть Косьма, – чтобы у тебя кровь по жилам текла свободно и руки не занемели. После дела, Илюха, увидимся. А пока прощевай.

– Фонарь хоть оставь, – жалобным голосом попросил Журавлев, – а то впотьмах как-то… не по себе.

С минуту поколебавшись, Косьма отчаянно махнул рукой.

– Черт с тобой!

Он поднялся с пола, где стоял коленями на бетоне, повернулся к Ключнику, басисто проговорил:

– Оставь им лампу. В угол вон поставь, – и видя, что тот не спешит исполнять его приказ, грозно прикрикнул: – Кому говорю, проклятый горбун. Да смотри, чтобы раньше времени не сдохли, своей головой за них отвечаешь. Ливер сам любит бошки рубить.

Косьма наглядно продемонстрировал, как это будет выглядеть: ударил ребром черствой темной ладони себя по шее и высунул синий с белым налетом посередине язык. Горбун злорадно ухмыльнулся и, как видно, очень довольный таким исходом судьбы для пленников, несколько раз радостно хрюкнул. Он обвел скорчившиеся в углу фигуры Павлина и Ильи долгим немигающим взглядом, с ожесточением плюнул в их сторону и вышел следом за Косьмой.

В дверях зловеще проскрежетал ключ, наступила тишина. Было слышно, как где-то в коридоре с равномерным стуком капала сочившаяся по стенам вода.

Илья сокрушенно вздохнул, ибо надежды отсюда выбраться таяли с каждой проведенной здесь минутой. Он поелозил задом по влажной поверхности бетонного пола и, удобно привалившись спиной к стене, со связанными позади руками, замер, неотрывно глядя на слабый огонек фитиля, перед уходом заботливо подвернутого хозяйственным горбуном, чтобы не тратить зря на них много керосина.

Просто так сидеть и пялиться на огонь было все равно что смириться со своей гибелью, покорно ждать прихода смерти, своевольная душа Ильи против такого исхода взбунтовалась.

– А вот хрен вам, – процедил он сквозь стиснутые зубы. – Не бывать такому, чтобы геройский разведчик гвардии лейтенант Илья Журавлев бездумно сидел и ждал своей кончины, как какой-нибудь биндюжник. – И вдруг у него в голове мелькнула дельная мысль: – А что, если…

Он с нетерпением дождался, когда бандиты уйдут на дело, прогрохотав множеством ног в гулком коридоре (кто-то даже обнадеживающе стукнул кулаком в железную дверь), потом лег на спину на пол, вытянулся, насколько позволяли его рост и длина веревки, второй конец которой был на совесть крепко привязан к кольцу. Связанными ногами он лишь чуть коснулся фонаря и приглушенно застонал от досады. Перевернувшись на живот, парень вновь попытался достать фонарь, но уже кончиками носков своих сапог. Негнущаяся кирза, из которой были сделаны сапоги, поддавалась тяжело. После нескольких таких попыток ему удалось немного подвинуть к себе фонарь. Это обнадежило, и уже дальше Илья действовал с превеликой осторожностью, чтобы случайно не повалить злосчастный фонарь. Промучившись с ним не менее получаса, парню, наконец, удалось приблизить фонарь настолько, что он мог взять его кончиками пальцев связанных рук. Затем он со скрупулезной аккуратностью на ощупь вынул стекло и, сжав его в ладонях, раздавил. Опять-таки на ощупь нашарил позади себя большого размера осколок стекла, и принялся методично перерезать веревку, чувствуя, как из порезанных острыми краями стекла ранок течет кровь.

Веревки оказались крепки и с трудом поддавались тонкому стеклу, поэтому пришлось изрядно повозиться, меняя практически через каждую минуту крошившиеся хрупкие осколки, прежде чем веревку, в конце концов, удалось перерезать. А уж освободить ноги было лишь делом нескольких минут.

Но тут завозился, очнувшись, Павлин. Увидев, что Илья освободился от веревок, он едва все не испортил. Вначале вор-рецидивист разинул рот от удивления, а потом, когда сообразил, что оперативник запросто может с ним посчитаться за то, что он на него донес Ливеру, уже было разинул рот, чтобы позвать кого-нибудь на помощь, но Илья мигом показал ему обрывок веревки, давая понять, что придушит, если он вдруг вздумает кричать.

– Заткнись, сука, – процедил Илья сквозь зубы. – Ключник не такой идиот, чтобы тебя спасать. Людей в подвале, кроме него самого, нет. И открывать дверь он не будет, узнав, что я освободился от веревок. Так что лежи и не рыпайся.

Осознав весь ужас своего безвыходного положения, Павлин с обреченным видом забился в угол и притих, наблюдая из-под прикрытых век за действиями Ильи, который как-то подозрительно вдруг замер в одном положении, как будто о чем-то усиленно размышлял. И Павлин в своих предположениях не ошибся: Илья действительно думал, как заставить осторожного Ключника открыть железную дверь, которую ему ни за что не сломать.

В голову ничего путного не приходило, а время неумолимо шло, и другого такого раза, чтобы предусмотрительный, ко всему относящийся с недоверием, Ливер самолично пошел на дело, могло не представиться. И в какой-то момент Журавлева осенило; он сузил потемневшие глаза и, не мигая, уставился на Павлина. Его взгляд был до того пугающе холоден, что вор-рецидивист и без того натерпевшийся сегодня достаточно страху, впал в форменную панику.

Колебался Илья недолго, потом поспешно схватил фонарь, резким движением вырвал фитиль и облил Павлина керосином. И пока тот не успел ничего сообразить, а может, наоборот, успел догадаться, что задумал сокамерник, и у него от такой подлости Журавлева на мгновение отказал язык, Илья поджег его мокрый пиджак своей трофейной зажигалкой.

– Помогите-е, горю! – истошным голосом завопил, вытаращив от ужаса глаза Павлин, и принялся биться в конвульсиях, силясь потушить на себе охваченый ярким пламенем пиджак. – Помогите-ете-е!

Илья увидел, как с той стороны двери к замочной скважине приник мутный зрачок Ключника. Зрачок, в котором отражались всполохи розового огня, торопливо подвигался из стороны в сторону, оценивая обстановку в карцере, потом проскрежетал ключ и внутрь ввалился Ключник. Растерянно суетясь, он все же расторопно скинул с себя пиджак и принялся сбивать пламя с катавшегося по полу Павлина, что-то громко мыча и лихорадочно сверкая глазами.

Улучив момент, Илья проворно вскочил и умелым приемом, ребром ладони чуть ниже челюсти, одним ударом вырубил бандита. Потом снял с перепуганного насмерть Павлина горевший пиджак, бросил на пол и затоптал.

– Что, жар-птица, испугался? – поинтересовался он, взволнованно посмеиваясь, оттого, что его затея удалась. – Сейчас тебя развяжу, а Ключника свяжу, будете с ним здесь на пару куковать.

– Н-н-н не хочу тут б-б-б-быть, – заикаясь, залепетал Павлин. – Х-х-хочу на в-в-волю.

– Рано тебе еще на волю, – осадил его Илья. – Срок еще не вышел. Сиди и жди, когда за тобой местные сыскари придут. Думаю, у них много к тебе вопросов наберется.

Он пошарил в карманах у Ключника, разыскивая ключ от входной двери на улицу.

– Вот он, красавчик, – обрадованно воскликнул Илья. – До скорой встречи в милиции, птица Гамаюн!

Он закрыл на замок дверь, пробежал по темным коридорам, освещая себе путь зажигалкой, прикрывая ее ладонью, чтобы робкий огонек не погас и, наконец, очутился на улице. С облегчением вздохнул полной грудью воздух свободы, огляделся. Светил нарождавшийся месяц, но и при его тусклом свете можно было хорошо разглядеть окружающие предметы. Илья взглянул на светящийся циферблат своих трофейных часов, была половина двенадцатого.

– Твою мать! – выругался он, видя, что время поджимает, и скоро его дружки бандиты будут приступом брать на железнодорожной станции вагон с мехами, а может, и по-тихому обойдутся: тут уж как им повезет.

Сунув оба ключа в карман галифе, Журавлев поспешно направился между прилавками и торговыми рядами к выходу с рынка. Выбежав на пустынную дорогу, он увидел светящиеся фары приближавшегося автомобиля. Судя по работе мотора, это была полуторка. Дорога была каждая минута, и Илья решительно бросился наперерез, едва не угодив под колеса.

– Стой! – заорал он, отчаянно размахивая руками. – Да стой же, тебе говорю, идол окаянный! Милиция!

С того дня, когда пропавший Илья Журавлев вдруг объявился у бандитов, Семенова изо дня в день угнетали одни и те же нерадостные мысли. Он непрестанно думал о том, как тяжко молодому оперативнику существовать в среде уркаганов, готовых пойти ради денег на самые жестокие преступления. Леонтий понимал, что это не выход, но постоянно ставил себя на место Журавлева, думая, как бы он поступил в том или ином случае. От навязчивых мыслей он спал урывками, большую же часть ночи взволнованно ходил по своей комнате в общежитии и так извелся, что в минуты короткого забытья ему стали сниться настолько дурацкие сны, что он и в самом деле поверил в нехорошее предчувствие.

Вот и сегодня он в семейных трусах сидел на кровати, плотно прижимая подошвы босых ног к холодным доскам пола с отстающей во многих местах краской грязно-желтого цвета. Сгорбившись, облокотившись на колени, охватив ладонями голову, он горестно думал.

«Может статься, Илюхи уже и на белом свете нет, а я тут сижу в безопасности, ничего не делаю… жду. А чего жду – и сам не знаю. Надо как-то завершать операцию… потому как, чем дальше в лес, тем больше дров. Раскусит его Ливер, тот он еще бандюк…»

Семенов резко поднялся, с досады пнул ботинок, который некстати подвернулся под ногу, отправив его на другую сторону комнаты. Леонтий сдавленно застонал, вновь охватил потную голову руками и сокрушенно ею помотал: «Что же делать?»

Тут в коридоре раздались торопливые шаги, и одновременно со стуком в дверь с той стороны громко позвали:

– Семенов, спишь? Просыпайся! Тебя срочно к телефону требуют. Дежурный Валехин звонит! Да быстрее, не задерживайся!

Снизу в дверь саданули чем-то тяжелым, очевидно, сапогом, потому что она затряслась, как лихорадочная, чуть не слетев с петель: наверное, дежурный по общежитию хотел удостовериться, что постоялец проснулся.

– Иду! – раздраженно отозвался Семенов и, как был в одних линялых синих трусах, вышел в коридор. Звучно шлепая босыми ногами по полу, быстро побежал следом за дежурным по длинному коридору, вниз, где находился телефонный аппарат.

«Началось! – билась у него в голове единственная мысль. – Накаркал, идиот! Должно быть, что-то с Илюхой случилось! Забили парня! Сволочь я, каких мало!»

– Убийство, что ль, опять? – на бегу спросил он у сержанта.

– Да какое там убийство! – отмахнулся тот, не оборачиваясь. – Валехин говорит, дело особой государственной важности. Если не врет, как всегда. С него станется.

– Я сам тогда голову ему откручу, – пообещал Семенов, немного успокоившись от его слов.

Он хорошо знал старшего сержанта Валехина, который ради красного словца мог и приврать. Только здесь, по всему видно, дело обстояло довольно серьезное и вряд ли он станет шутить такими вещами.

– Слушаю?! – заорал Семенов в трубку, сипло дыша, еще не успев, как следует, приложить ее к уху. – Чего там у тебя, Валехин, случилось?

– Товарищ старший лейтенант, – услышал он на том конце провода одновременно испуганный и недоверчивый голос дежурного по Управлению. – Тебя какой-то летеха спрашивает, говорит, что это очень важно. Журавлев его фамилия. Знаете такого?

– Дай ему трубку! – незамедлительно распорядился Семенов с такой откровенной радостью на усталом от недосыпа лице, да так оглушающе громко, что молоденький сержант, едва успевший вновь присесть за стол, вскочил, удивленно вскинув на него глаза. Смутившись от столь бурного проявления чувств, несвойственного его невозмутимому характеру, Леонтий жестом указал милиционеру сесть на место, а сам быстро заговорил, но уже довольно сдержанно: – Здорово, Илюха! С чем пожаловал, что-то случилось? А то я уже за тебя переживать стал.

– Семенов, тут такие дела… – взволнованно заговорил Журавлев, потом запнулся и, вдруг сбавив голос почти до шепота, загадочно проговорил: – Только это не телефонный разговор…

В этот момент Леонтий, будто въявь увидел, как Илья при этих словах недоверчиво покосился на дежурного по Управлению; Семенов сразу обо всем догадался и быстро сказал:

– Передай Валехину трубку. – И через секунду уже давал распоряжения старшему сержанту: – Валехин, немедленно отправь Журавлева с дежурным «студером» ко мне, я сейчас оденусь и приеду вместе с ним. Быстро! Одна нога там, другая здесь!

– Слушаюсь! – чуть замешкавшись, не сразу ответил Валехин, несказанно пораженный тем, что какой-то незнакомый лейтенант, да и тот из бывших фронтовиков, имеет столь значительный вес, что сам товарищ из МУРа распорядился выделить в его распоряжение дежурный «студебеккер». Правда, ненадолго, только затем, чтобы съездить за самим Семеновым, но тоже очень уж удивительно. Но старший сержант Валехин служил в Управлении НКВД не первый год, и служил исправно, на совесть, имея от родины и от начальства не одну Почетную грамоту за безупречную службу, и привык за долгое время лишних вопросов не задавать.

Он поспешно бросил трубку на аппарат, выскочил из дежурки, на ходу взволнованно отдавая отрывистые команды:

– Лейтенант… Журавлев… за мной… быстро!

Они скорым шагом вышли на улицу, где у парадного входа стояла машина, полученная в свое время для фронта от союзников, а после войны доставшаяся Управлению.

– Барсуков, – Валехин ударил кулаком по кабине, – подъем!

Водитель с неохотой оторвал помятое со сна лицо, сладостно покоившееся на руках с въевшимся в поры кожи машинным маслом, обнимавших баранку. Потирая покрасневшую щеку с трехдневной щетиной, которую успел отлежать, недовольным голосом спросил, высунув растрепанную голову в окно:

– Чего тебе?

– Поступаешь в распоряжение вот этого человека. Срочно мотанешься с ним в наше общежитие за Семеновым и обратно. Понял? Понял, спрашиваю?

– Да понял я, – с досадой отозвался Барсуков, и еще не совсем отойдя от сна, сиплым голосом сказал, хмуро взглянув на Илью: – Поехали, что ль?

Несмотря на полусонное состояние, Барсуков вел машину довольно лихо, с молчаливой сосредоточенностью наблюдая за дорогой в тусклом свете фар, умело объезжая колдобины и выбоины на асфальте, которых после войны в городе оставалось великое множество. Иногда он с любопытством косился на своего возбужденного пассажира; тот о чем-то глухо разговаривал с самим собой, время от времени раздраженно ударял кулаком по колену.

«Эко его забирает, – с жалостью думал в такие минуты Барсуков. – Не иначе что-то случилось».

Пока они ночными улицами добирались до особняка купца Растрехина, Семенов успел вернуться в свою комнату, одеться и теперь поджидал их возле подъезда. Он нетерпеливо ходил взад и вперед, то и дело бросая быстрые взгляды на дорогу. Увидев подъезжавшую машину, Леонтий все же не смог удержаться, чтобы не пойти ей навстречу.

«Студебеккер» только начал притормаживать, а Илья, как видно, тоже томимый нетерпением, уже выскочил из кабины и поспешно направился к Семенову. Они порывисто обнялись, дружески похлопывая друг друга по спине.

– Рассказывай, – коротко выдохнул Семенов, стараясь в свете фар заглянуть в его горевшие лихорадочным огнем глаза.

С торопливой горячностью Журавлев принялся рассказывать, от волнения поминутно сбиваясь и запинаясь. Но даже в таком состоянии ему хватило пяти минут, чтобы уместить в этот небольшой отрезок времени свою историю. Когда он закончил говорить, лицо у Семенова стало жестким, не сулившим ничего хорошего налетчикам, на скулах заиграли тугие желваки; дальнейший разговор между ними стал происходить в ускоренном и деловом темпе.

– Людей у них много?

– Человек десять.

– Солдат нам уже не поднять, не успеваем. Надо кого-то из своих, человек восемь надежных парней. Да в Управлении четыре сотрудника из оперативной дежурной группы. Думаю, хватит.

– Нам бы только успеть, – с надеждой проговорил Илья. – А уж о том, кто кого перестреляет, мы еще посмотрим.

– Это верно, – согласился Семенов, круто развернулся и проворно побежал к подъезду, будто покатился сказочный колобок, неловко, как-то по-бабьи взмахивая короткими руками, вскидывая ноги, обутые в модные, но уже стоптанные пыльные туфли. Чуть замешкавшись, следом побежал Илья; вскоре они один за другим скрылись внутри купеческого особняка.

– Сержант, – обратился Семенов к дежурившему у входа милиционеру, – срочно поднимай ребят из двадцать третьей и двадцать девятой комнат. Скажи, что по важному государственному делу. Да пускай захватят с собой табельное оружие, если у кого имеется. Быстро!

Дежурный метнулся наверх. Не прошло и пары минут, как со второго этажа прибежали одетые в милицейскую форму восемь парней. Судя по их выправке и наградам, все они были бывшими фронтовиками. У троих из оттопыренной крышки кобуры виднелись рифленые торцы рукояток служебных пистолетов ТТ.

– Товарищи милиционеры, – неожиданно официальным тоном обратился к ним Семенов, тем самым подчеркивая всю важность предстоящего предприятия, – я должен вам сказать, что сейчас мы отправляемся на защиту народной социалистической собственности от посягательств бандитских уголовных элементов на железной дороге. Одним словом, нам предстоит не только уничтожить жестокую банду отбросов человеческого общества, но по мере возможности и задержать членов банды, действовавшей долгое время на территории Ярославской области. А сейчас быстро грузимся на «студер» и… с богом!

Десять пар ног вразнобой прогрохотали по коридору, хлопнула пружинная дверь и в вестибюле общежития наступила тишина.

Дежурный устало опустился на стул, снял фуражку с малиновым околышем, положил ее на стол и с задумчивым видом облокотился на его поверхность, подперев подбородок кулаком. «А ведь, возможно, кто-нибудь не вернется из парней. Вот она, наша опасная служба».

Снаружи взревел мотор, машина уехала, гремя на ухабах деревянными бортами.

В этот раз Барсуков превзошел самого себя; он гнал так, что даже Илья, видевший недавно водителя в деле, был сильно удивлен тем запасом прочности, который таился в груди этого на вид невзрачного человека. Он настолько виртуозно справлялся с баранкой, что Журавлеву по-настоящему стало страшно за людей, находившихся в кузове. Но бандиты в любую минуту могли совершить налет на вагон с ценными мехами, и Барсуков, исполняя возложенные на него обязанности, старался делать свое дело с профессиональной скрупулезностью и мастерством, по-военному четко и в срок, отмеренный ему Семеновым, который перед поездкой на полном серьезе сказал:

– Барсуков, время пошло.

Возле Управления они тоже не задержались; взяли дежурную оперативную группу, состоявшую в основном из сотрудников отдела по борьбе с организованной преступностью Михася Шлындина, Володи Никишина, Олега Мухаматулина и одного спеца-дактилоскописта из шестого отдела, увальня Саши Дрокова. Выдали всем участникам операции из «оружейки» ППШ, и зеленый, выцветший от времени фронтовой «студер», натужно ревя мотором на самых быстрых оборотах, оставляя за собой клубившиеся облака пыли, сокращая расстояние, отправился темными улицами на железнодорожный вокзал.

Не доезжая привокзальной площади, Барсуков удивил в очередной раз. Он погасил фары и дальше ехал в полнейшей темноте, можно сказать, на ощупь. Но что для него эти несколько десятков метров, если он на фронте и не такие дела вытворял. Однажды водитель на спор проехал с завязанными глазами два километра, мог бы проехать и больше, если бы не вмешался командир автороты. Пожилой капитан в ярости тогда пообещал отдать его под суд за то, что он, «мало того что рисковал своей жизнью, но и подвергал машину опасным маневрам, в результате которых она могла сильно пострадать или была бы безвозвратно потеряна как техническая единица». Остановившись под прикрытием широко разросшихся кустов акации, Барсуков заглушил мотор, взял автомат и первый покинул машину.

– Так, парни, – приглушая осекавшийся от волнения голос, заговорил Семенов, торопливо указывая пальцем на каждого милиционера, – ты, ты и ты идете с Мухаматулиным к вагону справа. Ты, ты и ты с Никишиным – слева, а мы с Журавлевым направляемся прямо, остальные с небольшой задержкой за нами. Вагон находится на запасных путях, возле разрушенного крайнего пятого пакгауза. Всем все ясно?

– Угу, – так же вполголоса отозвался старший лейтенант Никишин, кулаком расправил усы на своем узком лице, поудобнее перехватил ручку ТТ и, заранее пригибаясь, побежал с милиционерами из общежития к видневшемуся между вагонами состава пакгаузу.

– Да не гремите вы так сапогами, – чертыхнулся он, уже находясь на железнодорожном полотне, ловко перепрыгивая в темноте через рельсы, тени от которых от падавшего тусклого света на фонарях делали их широкими, и парни боялись зацепиться за них каблуками, с шумом крошившими мелкий гравий.

Убежал со своими людьми и Мухаматулин. Как только темные силуэты милиционеров скрылись за грузовым составом, Семенов и Журавлев, стараясь придерживаться тени теплушек, двинулись вдоль длинной вереницы вагонов, рассчитывая выйти прямо к нужному вагону, груженному ценными мехами. Недалеко от пакгауза они ловко пролезли под стоявшим пассажирским составом, откуда неслись пьяные крики возвращавшихся с фронта солдат. Не доходя три десятка шагов, Семенов и Журавлев залегли, затаившись за насыпью, старательно напрягая глаза, чтобы вовремя заметить подкрадывающихся к вагону бандитов.

– Илья, – свистящим шепотом предупредил Леонтий, не сводя глаз со злополучного вагона, – надо постараться взять Ливера живым. Пускай эту падлу суд судит, а то погибнет эта сволочь, так и не узнает, насколько он со своими дружками опротивел советскому народу. Да и смерть от пули уж больно легкая будет, пускай в петле помучается.

– Неплохо было бы, – сдавленно ответил Илья, упираясь подбородком в рукав гимнастерки, положив автомат на рельс, и хоть Семенов в эту минуту не мог видеть выражения его лица, по интонации догадался, что он злорадно ухмыльнулся.

Время давно вышло, а бандиты все не появлялись; это стало настораживать, и Семенов озабоченно произнес, высоко приподнимая голову:

– Слышь, Илюха, что-то здесь нечисто. Может, они передумали? Как думаешь?

По третьему пути, грохоча на стыках, прополз состав с черными от налипшей грязи наливными цистернами, распространяя острый запах нефти и почему-то соленой селедки. Под его тяжестью ощутимо дрожала земля, передавая трясущуюся волну лежавшим на насыпи оперативникам. Потом медленно прошел через станцию в одну и другую сторону маневровый паровоз, выпуская горячий пар и выкидывая из трубы высоко вверх черный столб мазутного дыма, подавая пронзительно резкие сигналы.

За шумом Семенов не услышал, что ответил ему Журавлев, но переспрашивать не стал. Он задумчиво покусал губу: привычная сутолока, происходившая на станции изо дня в день, ему показалась настолько подозрительной, что Леонтий решился на вылазку. Он поднялся на колени и, внимательно оглядевшись по сторонам, заметил притаившихся в разных местах своих людей. Затем осторожно встал в полный рост, с опаской ожидая откуда-нибудь внезапного выстрела, неподвижно постоял, прислушиваясь к станционным звукам. Не услышав ничего стороннего, на что можно было обратить особое внимание, Семенов только с удивлением отметил для себя, что нигде не видит охранявших вагон милиционеров и уже более уверенно зашагал к вагону.

Опираясь на приклад автомата, поднялся Илья; держа ППШ наготове перед собой, осторожно пошел следом, не переставая осматриваться вокруг.

– Это что?! – неожиданно воскликнул Семенов и поспешно присел на корточки.

Не сводя с него настороженных глаз, боковым зрением следя за обстановкой на станции, подошел Илья. Увидев лежавшего на боку милиционера с перерезанным горлом, над которым склонился Семенов, рассматривая рану, он перевел взволнованный взгляд немного далее и вдруг возле колесной пары заметил труп другого милиционера. Он сидел в беспечной позе, откинувшись на спину, плотно прислонившись спиной к массивной колесной буксе. У него также было перерезано горло. Судя по тому, что кровь успела свернуться, с момента его убийства прошло не более часа-двух.

Журавлев вскинул голову, как бы к чему-то прислушиваясь, и быстро вернулся к чуть приоткрытым дверям вагона. Заглянув внутрь, он разочарованно, непроизвольно замычал, потом прямо по-звериному прорычал:

– Обвели нас, Леонтий, вокруг пальца, как неразумных пацанов. Это не тот вагон. Вагон с мехами, по всему видно, отогнали в тупик, а на его место поставили другой. Больше он деться никуда не мог. Дежурный по станции заметил бы и не дал ему зеленый свет на выезд. Обхитрили нас бандиты. Воспользовались суматохой и угнали его в отстойник. Там и выгружать удобнее, и машины можно подогнать без проблем. Вероятно, у бандитов не только обходчик свой человек, но и кто-то из машинистов с ними связан.

– Ничего-о-о, – зловеще проговорил дрожащими спекшимися от сухости губами Семенов. – Дай только с бандой разобраться, и мы всех на станции перешерстим. Никуда они от нас не уйдут. Сволочи. И того предателя, сотрудника из НКВД, найдем, теперь он от нас никуда не скроется.

Семенов поднялся, медленно оглянулся, выискивая ошалелыми глазами затаившихся за вагонами, за стрелками и за другими крупными предметами сотрудников НКВД, и вдруг раззявив перекосившийся рот в страшном крике, как будто звал за собой в атаку, бешено закричал:

– За мной, парни!

Он отчаянно взмахнул пистолетом в вытянутой руке в сторону отстойника, где наверняка теперь находился еще не совсем разграбленный налетчиками вагон, и первым побежал в указанном направлении. За ним, выскакивая из предрассветной темноты, с глухим топотом побежали оперативники и милиционеры. Время от времени кто-нибудь из них спотыкался о шпалы и сдержанно матерился, но проворно поднимался и продолжал все так же упорно бежать вперед.

Чуня в неудобной позе лежал за стрелкой и, волнуясь, то и дело оборачивался назад, боясь угодить под маневровый паровоз, который постоянно находился в движении. В один из таких критических моментов, когда насыпной вагон, должно быть с зерном, толкаемый пыхтящим паровозом, проходил практически в метре от него, Чуня едва не проглядел двигавшиеся на расстоянии пятнадцати шагов слева тени людей в милицейской форме. Они двигались, будто привидения, перемещаясь в его сторону абсолютно без звука, потому что треклятый паровоз своим шумом напрочь глушил звуки их шагов и бряцанье оружием.

Чуня испуганно икнул от неожиданности, проворно развернулся и на коленях пополз по щебенке, чувствуя, как в кожу больно впиваются острые камни. Метров через пять он торопливо поднялся и, пригибаясь, держа в руке немецкий автомат «шмайсер», побежал, почему-то петляя, как заяц, к своим подельникам, которые в это время разгружали вагон с соболиным мехом.

Разминувшись с Косьмой, который пер на своем горбу огромный мешок с кожами к полуторке, стоявшей внизу высокой насыпи, Чуня вплотную приблизился к Ливеру, руководившему разгрузкой. Он стоял возле распахнутых настежь дверей вагона и бурно жестикулировал, раздраженно отдавая короткие команды и взывая к разуму оголтелых налетчиков.

– Дохлый, шевелись, падла! Рохля, удавлю, паскуда! Только попробуй заныкать хоть одну шкурку. Рында, мать твою, бери вот тот мешок… справишься. Морду вон какую отъел!

– Ливер, Ливер, – затараторил Чуня, едва ли не упершись своей кривившейся от волнения и страха физиономией в грудь главаря, – там легавые! Человек десять, а может, и больше. – Бандит указал через свое плечо грязным большим пальцем с отгрызенным ногтем: – Должно быть, по наши души!

– Волну не гони, – злобно пробурчал Ливер и взглянул поверх его головы. Увидев вдалеке несколько мелькнувших серых силуэтов, предусмотрительно прятавшихся за вагонами, он распорядился: – Как только нехристи окажутся на виду… между тем и тем вагонами, вали их на хер…

– Это мы могем, – осклабился Чуня; торопливо вернулся в конец теплушки, удобно расположил ствол автомата на сцепке и стал ждать, когда приблизятся милиционеры, нетерпеливо переступая ногами, поминутно сплевывая набиравшуюся в рот слюну и зло бормоча: – Застукали, падлы. Но ничего, Ливер знает, что делает.

Тем временем Ливер глазами отыскал Веретено, лихорадочно пихавшего шкурки в обширные мешки; негромким свистом подозвал его к себе.

– Жора, передай нашим, что менты на хвосте… Пора сматываться. У машины встретимся. Быстро!

Стремительно съезжая на подошвах сапог по насыпи, Ливер вдруг услышал за спиной отдаленный хриплый голос, доносившийся из-за разграбленного ими вагона:

– Граждане бандиты, сдавайтесь! Вы окружены! Сопротивление бесполезно!

«Ишь ты, – подумал главарь, – на понт берет, падла», – но на всякий случай пригнулся, чтобы не привлекать к себе внимания, стараясь, чтобы голова не торчала на фоне светлеющего неба. «Чего же там Чуня медлит, – вновь подумал он, и в эту минуту четко, как швейная машинка, застрочил автомат Чуни: было слышно, как пули, ударяясь в рельсы, рикошетили, со звонким цвиканьем улетали куда-то в пространство и в дощатые стены вагонов. – Молоток, парень, дело свое знает!»

Мимо, опережая его, кубарем скатился Лиходей, держа в одной руке трофейный вальтер, а в другой – связку соболиных шкурок.

– Брось, гнида, – рявкнул Ливер. – Сейчас не до этого… быть бы живу!

Он сходу толкнул в грудь поднявшегося Лиходея. Тот от сильного тычка опрокинулся на спину, высоко задрал свои худые ноги в обтягивающих брюках, выставив на обозрение лопнувшую подошву левого ботинка. Выронив шкурки, Лиходей тотчас испуганно вскочил, окрысился, обнажив зубы.

– Ты это… не особо, – в запарке крикнул он озлобленно.

Лиходей вновь хотел было поднять шкурки, но тут наверху насыпи открылась такая пальба, что стало не до них. Одновременно с Ливером он вскинул пистолет, направив его стволом вверх; настороженно ловя тревожным взглядом каждое движение на гребне, они стали медленно отступать к машине, которая стояла внизу, груженная мешками с мехом.

В это время Чуня, видя, что его обходят, и поддержки ждать неоткуда, потому что его дружка Дохлого убили сразу, как только тот в горячке выбежал на открытое пространство, стреляя от живота веером в наседавших милиционеров, необдуманно повернулся спиной к легавым и бросился в панике бежать. Но не успел он сделать и пяти шагов, как пуля, выпущенная Сашей Дроковым, сбоку пробила его легкое насквозь и застряла в позвоночнике. Всхлипнув черной пузырившейся кровью, Чуня упал лицом вперед, угодив переносицей точно на рельс, поскреб немного носком сапога щебень и затих.

Толстый, неповоротливый Рохля почему-то решил бежать вдоль состава, на ходу, не глядя, отстреливаясь через плечо из пистолета ТТ. Ему оставалось каких-то несколько шагов, чтобы скрыться за ржавым паровозным котлом, но он не смог быстро перелезть через колесную пару, лишь на секунду задержался, и в этот короткий миг его поразила очередь из ППШ, исковеркав рваными отверстиями пухлую грудь, вырвав в нескольких местах окровавленное мясо. Рохля так и остался сидеть верхом на колесной паре, крепко обняв ее остывающими руками.

Немного повезло верткому Бесу, которому удалось перед собственной смертью застрелить из «шмайсера» одного из милиционеров. Они сошлись как на дуэли, неожиданно выйдя навстречу друг другу из-за цистерны с нефтью. Бес и стрелял-то от растерянности, непроизвольно нажав спусковой крючок, как только перед ним возникла стройная фигура молоденького милиционера. Зато тот стрелял целенаправленно, устояв на ногах, практически убитый, в упор расстреляв едва ли не всю обойму из служебного ТТ в своего ровесника бандита.

На гребне насыпи появились несколько милиционеров; Ливер с Лиходеем тотчас открыли по ним прицельный огонь, и они залегли. Тут как раз справа и слева под уклон, вниз, огромными скачками побежали другие бандиты, суматошно размахивая руками, боясь даже на мгновение притормозить, чтобы не угодить под выстрелы. Но как они ни старались сохранить свои жизни, через минуту стало ясно, что усилия их тщетны, потому что бандиты действительно оказались в окружении: люди Никишина скрытно зашли с левой стороны и теперь открыли шквальный огонь из всего находившегося при них оружия – пистолетов и ППШ.

Первым запнулся Рында. Он на бегу кувыркнулся через голову, пропахал широкими плечами дерн и, выронив «шмайсер», остался лежать на склоне с вывернутой набок головой, с вытянутыми вперед руками, намертво вцепившись скрюченными пальцами в траву. А вот хитрый и изворотливый Веретено, очевидно, настолько трепетно проникся любовью к преступной жизни, что вдруг упал на колени, проехав по мокрой от росы траве пару метров, и высоко поднял руки.

– Сдаюсь, – крикнул он неожиданно тонким дрожащим голосом и жалобно попросил: – Не убива-айте-е!

Пальба стихла, но ненадолго: снизу от полуторки внезапно донесся прямо нечеловеческий рев, и следом за ним раздались непрерывные выстрелы, похожие на звуки детской трещотки, только во много раз громче и страшнее своим конечным результатом. Это стрелял из ручного пулемета Косьма. Он стоял, широко раскорячив тумбообразные ноги, и поливал свинцовым дождем склон, где застыл в скорбной позе Веретено, трусливо прикрывая обнаженную голову руками. В какой-то момент бандит дернулся от пули, пробившей его грудную клетку насквозь, выгнулся и упал на бок, но продолжал стрелять.

Пулемет заметно трясся в могучих руках бородатого исполина, посылая пули теперь уже в сторону милиционеров из группы Никишина, которые мигом попадали на землю, на мгновение затаились, а затем поползли назад, в укрытие, за высокие стебли полыни. Косьма немного повел раскаленным от непрерывного огня стволом вверх, на гребень насыпи, и пули стали вгрызаться в землю, выбивая в ней ямки, фонтанчики пыли и выдирая дерн, подкидывая его вверх на полметра.

– Всех положу! – орал разъяренный Косьма. – Век воли не видать!

У Семенова перед мысленным взором на миг вспыхнула недавняя картина с зарезанными милиционерами. Лежа на боку, он достал из кармана ручную гранату, сорвал чеку и, широко размахнувшись, бросил с высокой насыпи в Косьму. Оглушающе громко прогремел взрыв, у бандита оторвало правую ногу и вывернуло наружу синие, еще живые, продолжавшие шевелиться кишки. Ливера и Лиходея повалило взрывной волной, и они кулями покатились к подножию насыпи. Трое бандитов, которые бежали вниз, на полпути повернули вправо и со всех ног бросились по склону к видневшимся метрах в двухстах приречным кустам. Милиционеры мигом вскочили и бросились следом за ними с пронзительными криками:

– Стоять! Стрелять буду! Стоять, кому говорю!

Журавлев поднялся и, не сводя глаз с лежавшего навзничь Косьмы, быстро спустился, присел перед ним на корточки.

– Что, Косьма, – спросил он, искренне переживая, сочувствуя этому большому заблудившемуся по жизни человеку, и из уголка его глаза непроизвольно выжалась слезинка, – довоевался? На черта тебе это надо было?

У Косьмы неожиданно дрогнуло прикрытое правое веко, медленно приподнялось, и на Илью уставился начавший понемногу мутнеть темный зрачок. Он угадал своего спасителя, не далее как пару месяцев назад вытащившего его из воды, когда он раненый тонул. Тяжело ворочая языком, бандит совсем тихо произнес:

– Все-таки ты стукачом оказался, Илюха… Верное слово сказал Лиходей… Жалко, что я тебя тогда в подвале не придушил… Сейчас бы и сам был жив, и мои друзья по несчастью. Сволочь ты, Илюха… каких мало.

– Нет… ты погоди умирать, – обозлился Журавлев и затеребил его плечо. – Ты вначале меня выслушай, а уж потом… умирай. Я в отличие от тебя, Косьма, за трудовой народ готов своей жизнью пожертвовать. А ты за кого… смерть принял? За Ливера, которому наплевать на тебя и на других? Я хоть тогда буду знать, что жизнь не напрасно прожил, а вот ты?.. Ты для чего прожил, чего ты полезного советскому народу принес? А ведь баба твоя будет жить при коммунизме… с твоим же дитем. Разве ты им плохого желал? Чего молчишь?

Косьма слабо шевельнул пальцами рук, и замедленным движением глаз указал, чтобы Илья взял его руку в свою. Исполнив его немую просьбу, парень почувствовал, как бандит, – насколько у него еще оставалось сил, – сжал его ладонь. На лице бандита появилось что-то наподобие улыбки. Потом мышцы лица ослабли, и он умер, невидяще глядя куда-то в пространство перед собой.

Чуть помедлив, Илья положил свою ладонь на его лицо и легким движением вниз закрыл ему глаза.

«Покойся с миром», – невольно всплыла в голове давняя фраза, которую всегда говорила его мать на похоронах, когда умирал кто-нибудь из деревенских. Илья с протяжным вздохом поднял глаза и вдруг с изумлением увидел, что живой Ливер, припадая на левую развороченную в бедре ногу, бережно поддерживаемый под руку Лиходеем, уже подходит к машине.

– Стоять, стрелять буду! – ошалело заорал Журавлев, мигом сорвался с места, и побежал к ним, закинув ППШ за спину.

Держась двумя руками за дверной проем, Ливер с трудом забрался в кабину, закрыл дверь. Лиходей, уже занеся ногу на ступеньку с водительской стороны, оглянулся и, не целясь, два раза выстрелил в бегущего в их сторону Илью, громко крикнув:

– С самого начала я знал, что ты, падла, легавый! Надо было еще тогда тебя завалить!

Илья бежал, стиснув зубы, не проронив в ответ ни слова, желая лишь одного: чтобы машина не завелась. Поспешно выстрелив еще раз в его сторону, Лиходей проворно влез в кабину, завел мотор, и полуторка, переваливаясь с боку на бок на ухабах, быстро поехала по направлению к проселочной дороге через луг, держась едва приметной тропинки.

– О, черт! – взвыл Илья и, словно раненый волчонок, закружился на месте от бессилия. – Уедет ведь, сволочь! – застонал он и погрозил кулаками вслед уезжавшей машине, которая уже выбиралась к дороге: еще минута, и ее след простынет, и тогда ищи-свищи автомобиль в большом городе.

Вдруг что-то вспомнив, Журавлев торопливо побежал назад вверх по склону, клонясь вперед, цепляясь пальцами за сочную траву. Поднявшись на вершину, где проходила железнодорожная ветка отстойника, он бегом миновал раскуроченный обворованный бандитами вагон, направляясь вдоль путей к видневшемуся метрах в ста пятидесяти отсюда вагону-холодильнику. Возле него стоял впопыхах брошенный трехколесный мотоцикл «Урал» с ящиком для мороженого. Еще недавно, по всему видно, в него грузили коробки, а когда началась перестрелка, работники от греха подальше сбежали.

Илья с разбега прыгнул в седло, приподнявшись, всем телом налег на левую ногу, стоявшую на рычаге, мотор завелся.

– Эй, ты чего? – неожиданно окликнул его прятавшийся за коробками парень. Это был тот самый развозчик мороженого, которого они недавно видели со Шкетом возле Управления, когда гуляли по городу. Сейчас бандитов не было, и парень осмелел: – Это государственная собственность, ох, и попадет тебе за угон. – Но видя, что Журавлев его словам не внемлет, сразу перешел на угрожающий тон, нервно крикнул: – Оставь машину в покое!

– Скушай мороженку! – посоветовал Илья, заметно повеселевший оттого, что появилась надежда задержать воров и грабителей социалистической собственности, но прежде всего убийц и головорезов.

Он выжал газ до конца, круто развернулся, едва не опрокинувшись, и мотоцикл, подпрыгивая на шпалах, поехал вдоль железнодорожного полотна, оставляя за собой клубившуюся сизую копоть, словно дымовую завесу.

Проводив зачарованным взглядом свой удалявшийся «Урал», парень с досадой махнул рукой, потом вынул из коробки брикет пломбира, раздраженно развернул бумагу и принялся с жадностью откусывать большие куски мороженого и глотать их, почти не прожевывая, как оголодавший крокодил.

Илья тем временем аккуратно переехал колесами через рельсы и, разогнавшись под уклон, понесся по лугу следом за машиной, давно скрывшейся за поворотом. Не прошло и получаса, как он увидел вдалеке пыльное облако, оставляемое полуторкой. Бандиты, по всему видно, до того уверились в своей безнаказанности, что ехали не так шибко, а может, противился быстрой тряской езде истекавший кровью Ливер, тяжело раненный осколком гранаты.

Прикрываясь пыльной завесой, Илья настиг полуторку и пошел на обгон, чтобы заставить бандитов остановиться. Но Лиходей его заметил в зеркало заднего вида и принялся вилять из стороны в сторону, не давая себя обогнать. Началась смертельная гонка. Лиходей осатанело крутил баранку, поминутно бросая уничтожающие взгляды на Илью, по-звериному щеря зубы. В какой-то момент он довольно круто повернул баранку влево и Илья, избегая столкновения с машиной, тоже повернул руль, выскочил с проселочной дороги на неровную обочину, наехал на всей скорости на кочку, и мотоцикл, потеряв устойчивость, перевернулся.

Оперативнику несказанно повезло, что он оказался в узком пространстве между сломанным ветровым стеклом и ящиком для мороженого, и его не придавило насмерть, а только ударился он головой о землю и на какой-то миг потерял сознание. Почувствовав запах бензина, который лился из резиновой трубки, соединявшей бак с карбюратором, опаленный ужасной мыслью, что сейчас рванет, Илья с великим трудом кое-как выбрался из-под мотоцикла и по-пластунски проворно пополз подальше от него. Их разделяло метров пять, когда рвануло позади так, что парень, как на фронте, быстро втянул шею в плечи и прикрыл голову руками. Сквозь грохот он слышал, как с неба падали искореженные мотоциклетные запчасти. И лишь когда рядом приземлилось переднее колесо, которое все так же настойчиво продолжало крутиться, Илья приподнял голову и с тоской посмотрел вслед удалившейся полуторке.

– Врешь, не уйдешь, – вдруг заорал он оглушающе громко, как бы тем самым подстегивая себя; лихорадочно сорвал со спины автомат и, тщательно прицелившись, выпустил по машине длинную очередь.

Он видел, как у полуторки от продырявленных пулями бортов брызнули щепки, затем поочередно лопнули простреленные задние колеса, машина резко сбавила ход, а потом неожиданно вильнула вправо, проехала метров десять на спущенных шинах и на всем ходу врезалась в один из высоких пирамидальных тополей, которые стройными рядами росли возле дороги.

– Бог не Микишка, – злорадно процедил сквозь зубы Илья, и от охватившего его душевного подъема, что смог попасть в грузовик с довольно большого расстояния, едва не заплакал, – он все видит!

Журавлев торопливо поднялся и скорым шагом, сильно припадая на левую ногу (ее все же слегка придавило мотоциклом, а он в горячке не сразу заметил), направился к полуторке, не сводя с нее торжествующих глаз. Внезапно из разбитого радиатора вверх ударил горячий пар, со скрежетом распахнулась погнутая дверь, и из кабины вывалился Ливер. Вскоре к нему, покачиваясь, подошел Лиходей, держа в руке немецкий вальтер. По его лицу сочилась кровь, а издали казалось, что оно густо вымазано алой краской.

– Зашевелились, гниды, – пробормотал Илья, наблюдая за бандитами. – Допрыгались.

Лиходей исподлобья, с ненавистью взглянул на приближавшегося оперативника, потом что-то неразборчиво сказал Ливеру; тот уперся руками в землю, тяжело, как дряхлый старик, с усилием поднялся, и тоже поглядел в его сторону. Недобрая ухмылка покривила в кровь разбитые синюшного цвета губы главаря, он пошевелил ими, набирая в рот побольше слюны, и со злой отчаянностью плюнул, вложив в плевок всю клокочущую в нем злобу по отношению к Илюхе, которого он считал своим, а на самом деле тот оказался легавым, так ловко внедрившимся в его банду.

Лиходей нетерпеливо перекинул руку Ливера через свое плечо, другой охватил его за торс и они, пошатываясь, будто пьяные, медленно двинулись по обочине по направлению к городу. Ливер, истекая кровью, с каждым шагом слабел, наваливаясь на плечи Лиходея все больше и больше, и вскоре навалился на него всей своей тяжестью, еле двигая непослушными ногами. Лиходей с тревогой оглянулся. Увидев, что шедший налегке оперативник неумолимо их догоняет, и, понимая, что с тяжелораненым главарем ему не скрыться, всем своим существом противясь быть расстрелянным за свои злодеяния, он внезапно оттолкнул от себя рослого Ливера и несколько раз стремительно выстрелил ему в грудь, а когда тот упал, добил в голову. Такого предательства от ранее преданного человека Ливер никак не ожидал, и он, умирая, в изумлении вытаращил на него начавшие уже стекленеть глаза.

– Без обид, Иван Горыныч, – мелко дрожа от возбуждения, зловеще произнес Лиходей, наверное, впервые назвав своего главаря по имени и отчеству. – Закон зоны. Ты умри сегодня, а я завтра.

Он посмотрел на Илью и поднял пистолет. Бандит целился долго, но выстрела так и не последовало, только раздался сухой щелчок: кончились патроны. Лиходей с отвращением, как будто ядовитую змею, отбросил бесполезный теперь вальтер, повернулся всем корпусом и торопливо зашагал по направлению к городу, то и дело оглядываясь, сильно переживая, чтобы преследовавший его Илья не открыл предательский огонь в спину.

Они прошли, наверное, с километр, как будто связанные невидимой нитью, разделенные расстоянием не больше ста метров, но Лиходей так и не услышал характерного лязга затвора. Догадавшись, что у Ильи тоже закончились патроны, он презрительно ухмыльнулся и дальше шел уже без опаски. Первым достигнув окраинных домов, Лиходей вскоре скрылся в развалинах пятиэтажки, даже не оглянувшись напоследок.

Искать бандита в большом городе дело безнадежное, и Илья отправился к месту своего проживания. Надо было обязательно разыскать Шкета и забрать его с собой из страшного волчьего логова, к тому же необходимо было выяснить у Норы насчет гранатовых сережек, пока она в срочном порядке не покинула Ярославль, узнав о том, что ее любовник Ливер погиб и вся его преступная банда разгромлена. Страна большая, и вряд ли ее потом удастся быстро найти. А по всему видно, ранее эти злополучные сережки принадлежали именно убитой с особой жестокостью в кинотеатре «Заря» сорокалетней гражданке Валентине Шишло. По крайней мере, это должно быть как-то связано с таинственным исчезновением гранатовых сережек. Конечно, вряд ли в этом преступлении замешана сама Нора, но прояснить следовало бы незамедлительно.

Солнце поднялось уже довольно высоко и по-прежнему палило со свойственным ему сухим жаром. Когда Илья добрался до подворья Норы, он выглядел, как окунувшийся в одежде в реку: пот грязными дорожками стекал по его лицу, мокрая гимнастерка с белесыми проплешинами прилипла к лопаткам. Он вошел во двор и сразу с облегчением скинул ее и повесил на веревку сушиться, с удовольствием побрызгал на себя степлившейся водой из кадушки и только тогда огляделся. Собака с высунутым от нестерпимой жары языком лежала в конуре, вязкая, как мед, тишина, казалось, растеклась по тесному дворику.

– Есть кто дома? Нора! – окликнул парень хозяйку, заметив ее размытый силуэт за занавесками в окне и, повернувшись спиной к сирени, направился в дом.

Внезапно ветка сирени вздрогнула, из кустов вышел Лиходей, держа сбоку правую руку на замахе, с надетым на нее кастетом. Осторожно ступая на носки, он проворно подбежал сзади к оперативнику и со всей дури обрушил тяжелую свинчатку в основание шеи, стараясь поразить хрупкие позвонки. Лиходей волновался и удар пришелся немного не в то место, куда он целился, но и этого оказалось достаточно, чтобы усталый Илья рухнул как подкошенный.

Лиходей, суетясь, подхватил безвольное тело под мышки и поволок к дому. В это время из сарая выскочил Шкет, прятавшийся в нем от жары и было задремавший, но услышав знакомый голос своего старшего товарища, проснулся.

– Ты что творишь, гад? – заорал он, вытаращив глаза от изумления, увидев распростертое тело Журавлева, и вновь заорал: – Не тронь Илью. Кому говорю, не тронь! Куда его тащишь, сволочь?

– Умолкни! – грубо приказал Лиходей, плечом отталкивая настырного мальчишку, цепко хватавшего его за руки. – Чего разорался, Шкет? Предатель он.

– Сам ты предатель! – не мог поверить мальчишка, судорожно схватил Илью за левую руку и, упершись босыми ногами в землю, потянул к себе. – Не тронь его! Он мой друг!

– Да пошел ты! – вконец озверел Лиходей, и с силой пнул его в живот, чтобы заставить мальчишку отстать.

Легковесный Шкет отлетел далеко в сторону невесомой пушинкой, ударился затылком об угол дверного косяка и потерял сознание. Он лежал трогательным комочком у входа в сарай, и его бледное личико было похоже на личико восковой куклы.

– Паршивец, – процедил Лиходей и как ни в чем не бывало бесцеремонно потащил дальше бесчувственно тело: у Ильи безвольно волочились ноги, сгребая каблуками сапог песок и подсохшие окурки со следами губной помады.

…Журавлев не помнил, как долго он находился в бесчувственном состоянии, а очнулся оттого, что кто-то больно ударил его носком ботинка в бок. Казалось, что внутри у Ильи взорвалась маленькая, но чудовищной силы бомба: в потемневших глазах ярко вспыхнули искры и разом перехватило дыхание.

Он с усилием разлепил слипшиеся от слез веки, тяжело обвел мутными глазами пространство вокруг, все время натыкаясь взглядом то на ножки стульев, то на фигурные ножки стола, то на приземистых размеров низ посудного шкафа. Журавлев догадался, что лежит на полу, связанный по рукам и ногам. Он с трудом неловко повернул голову и увидел стоявшего над ним Лиходея.

– А-а, это ты-и, – протянул Илья, как бы даже обрадовавшись встрече, потому что уже думал, что бандит давно унес из города свои поганые ноги. – Ждешь, когда тебя за шкирку возьмут? – не утерпел он, чтобы не съязвить.

– Как бы тебя самого не взяли! – огрызнулся Лиходей, злорадно посмеиваясь. – Уже и человечек такой нашелся.

Илья перевел свой медлительный, но заинтересованный взгляд немного в сторону и столкнулся с огромными глазищами Норы, с любопытством наблюдавшей за ним.

– А-а, и ты зде-е-есь, – вновь нараспев произнес он. – Значица, успели уже снюхаться. А то чего ж, Ливер сдох, так вы теперь свободны… можете творить что угодно. Хоть сейчас в постель.

– Заткись, мразь! – вспыхнула Нора и тотчас ударила его носком тапочки в лицо. – Я тебе смерть Вани никогда не прощу, – заявила она и, подтверждая всю серьезность своих намерений, взяла со стола пистолет ТТ. – Отправишься вслед за ним… за моим милым голубком.

– Ты что ж, вправду думаешь, что это я его застрелил? – спросил Илья, не сводя с нее внимательных глаз и покосился на Лиходея, который внезапно занервничал и отрывисто бросил: – Да вали ты его, падлу! Чего с ним базарить?

Илья вдруг сдавленно захихикал; выталкивая изо рта распухшим языком сгустки крови, ворочая разбитыми губами, хрипло произнес:

– Твоего Ливера пристрелило вот это быдло… – и кивнул на Лиходея, – чтобы не тащить его раненого на себе. Я его понимаю… своя жизнь дороже. Как у вас в банде говорят, умри ты сегодня, а я завтра.

– Да кого ты слушаешь! – воскликнул Лиходей, глаза которого забегали. – Вали его, и все дела. А если сама не можешь, то дай мне пистолет.

Он нетерпеливо протянул руку, очевидно, намереваясь его отобрать насильно, если девушка вдруг заартачится отдавать оружие.

– Стоять! – жестко приказала Нора неожиданно таким ледяным тоном, что от ее голоса у оперативника по коже пробежал невольный озноб. Она быстро направила ствол ТТ на Лиходея.

– Ты чего… ты чего? – залебезил тот. – Веришь этому менту? Да он ради своей жизни мать родную продаст.

– А ты знаешь, Коля Коноплев, я ему верю, – зловеще произнесла девушка, – потому что он не побоялся в банду внедриться, зная, что в любую минуту может погибнуть. А ты мне теперь без надобности…

Лиходей неожиданно упал перед Норой на колени, как бы желая искупить свою вину, а сам исподтишка хотел было снизу выбить у нее пистолет. Но девушка оказалась проворной и выстрелила в упор, разворотив ему голову пулей: мозги брызнули на стены и на ее лицо. Она языком слизала с алых губ мелкое жидкое крошево и поглядела на Илью, которому от ее кровожадного взгляда стало не по себе, он непроизвольно вздрогнул.

– Знаешь, Илья, – криво улыбаясь какой-то звериной улыбкой, с пугающей душевностью негромко заговорила Нора, – а ведь я тебя по-настоящему полюбила. Думала, на черта мне этот дурной Ливер, брошу его к чертям собачьим, и убежим мы с тобой куда-нибудь далеко-далеко, где о нашей прежней жизни никто и никогда не узнает, и заживем душа в душу, деток нарожаем. Я-то думала, ты и правда парень деревенский, необтесанный… А ты вон, оказывается, какой… герой. А знаешь, Илюша, как опасна отвергнутая женщина? Сильно же ты меня оскорбил, когда прошлый раз отказался со мной переспать. А я ведь не из тех, кто прощает…

Последнюю фразу она произнесла, как показалось Илье, со скрытым смыслом. Он хотел было спросить ее про серьги, но сбитый с толку ее словами, предусмотрительно промолчал, разумея про себя так: мол, пока девушка говорит искренне, как будто она находится в церкви на исповеди, лучше ее не трогать, и тогда она сама расскажет обо всем, что знает и что ее беспокоит. И он в своих предположениях не ошибся.

– Ты, думаешь, что банду разгромил? Крепко же ты тогда ошибаешься. Никакая это была не банда, а самая настоящая шпана… Только с оружием. Из них ведь по-настоящему никто и не сидел в тюрьме. Разве трое-четверо… самых оголтелых. Да и Ливер… так себе главарь. Это по моему наущению он руководил ими. Я как поняла, что он втюрился в меня по уши и на все пойдет, лишь бы я ему давала… так я сразу смекнула, что мне сильно повезло с этим придурком. Я его вот где держала. – Девушка показала парню крепко сжатый кулак с побелевшими острыми костяшками. – Он даже ради меня одному мужику голову срубил топором, – вдруг проговорилась она. – И вместе с Косьмой в туалет его обезглавленное тело сбросил. – Во как любил! И ты бойся меня. Мне же ничего не стоит тебя пристрелить. Видел, как я Лиходея жизни лишила? А он небось тоже хотел жить. Не-на-ви-жу, – по слогам процедила она. – Всех ненавижу! Но ты не думай, – неожиданно спохватилась она, – раньше я такой не была. Концлагерь меня сломал. Должно быть, слышал, что был такой лагерь, Озаричи назывался. Я когда поняла, что заживо сгнию там, то у меня такая животная страсть к жизни появилась, что я была готова пойти на все, лишь бы самой выжить в том аду. И тогда я согласилась пойти к немцам на службу. Стала старшей надзирательницей. Скольких людей я собственными руками перестреляла… у тебя баб за всю твою жизнь меньше было. Визг, крики, шум… и тогда мы приноровились во время расстрела крутить на патефоне пластинку «Катюша». А ты думал, почему я ее теперь слышать не могу? Вот поэтому. А что ж ты не спрашиваешь, за что же я тех двух женщин убила? – немного помолчав, спросила она. – А за то, что они меня узнали… Я-то думала, что после того, как Красная армия всех узников освободила из концлагеря, жизнь у меня другая будет… Потому что я вовремя сбежала из Озаричей. А оно вон как нескладно все сложилось… Догнало меня эхо войны. Ух и в сладость же я поиздевалась над ними… да еще над тем мужиком… И вот гляжу я сейчас на тебя, Илюша, – «ш» она выговорила как-то зловеще, прошипев прямо по-змеиному, – и понимаю, что убью я сейчас тебя без всякой жалости… А все потому, что отверг ты меня как женщину, самую обыкновенную женщину, даже не зная, что я настоящий палач. Вот это мне и очень обидно.

Нора приблизила ствол пистолета к его лицу, не сводя с парня своих глаз, в расширенных зрачках которых отражался, словно из преисподней, лихорадочный огненный блеск.

«Сумасшедшая, – равнодушно подумал Илья, как о чем-то постороннем, не сводя загипнотизированного взгляда с черного, пахнущего сгоревшим порохом аккуратного отверстия ствола. – Вот и все, отжил ты свое, Илья Журавлев».

– Неужели не страшно? – спросила Нора, и ее крепкие красивые скулы стали медленно покрываться розовыми пятнами от предвкушения предстоящей процедуры расстрела беззащитного человека. – А если так? – с иезуитской ухмылкой поинтересовалась девушка и, кроша зубы Ильи, впихнула ему ствол пистолета в рот.

В этот момент и прозвучал с улицы суровый мужской баритон, усиленный самодельным жестяным рупором:

– Ноябрина Устюгова… сдавайтесь! У вас с Коноплевым нет выбора!

– Поздно вы пришли, – тихо ответила девушка, стала медленно давить на спусковой крючок, – граждане начальнички.

– Илья! – неожиданно раздался от двери взволнованный звонкий мальчишеский голос и в потайную комнату забежал запыхавшийся Шкет. – Живой?! А я успел в милицию уже сгонять.

Нора вздрогнула и подпрыгнула, словно подкинутая трамплином.

– Ах ты, гаденыш, – завопила девушка, злобно сверкнув на него расширенными остекленевшими глазами. Она стремительно направила на мальчишку пистолет и с диким, каким-то нечеловеческим криком: «Умри, безотцовщина, предатель!» – торопливо нажала потным пальцем спусковой крючок.

Грохнул выстрел, в маленьком пространстве усиленный в несколько раз. Но за короткий миг до выстрела в распахнутую дверь внезапно ворвался Семенов, заслонил собой мальчишку. Пуля пробила его светлую рубашку-вышиванку, на груди у Леонтия ярким алым цветком расплылось большое кровавое пятно. Он покачнулся, потом взглянул какими-то просветленными глазами на лежавшего на полу связанного, но живого Илью, и его губы тронула радостная улыбка. Ноги у Леонтия подкосились, и он упал на дорогие ковры, украденные у советского народа, народа-победителя в жестокой Отечественной войне, после окончания которой он продолжал все так же сражаться с врагами.

Нора лишь на мгновение растерянно замерла с дымившимся пистолетом в руках, а на нее уже навалились несколько сотрудников из отдела по борьбе с организованной преступностью, выбили ТТ, скрутили руки и повели из комнаты. У дверей она быстро оглянулась, повернув голову рывком, словно загнанная волчица, произнесла с сожалением:

– Повезло тебе… Илюша.

По Красной площади шли двое: молодой фронтовик в военной полевой форме и с чемоданом в руке и мальчишка, нарядно одетый в светлую рубаху-вышиванку, перешитую с чужого плеча, с армейским вещмешком за спиной. Они постояли у Мавзолея Ленина, глядя, как четко меняются часовые. Потом ненадолго задержались напротив Спасской башни, с любопытством разглядывая рубиновые звезды. Мужчина сверил на своей руке трофейные часы с циферблатом на башне и протянул их юному спутнику.

– Держи, Павел, в Суворовском училище пригодятся.

– Спасибо, братуха, – сказал мальчишка, радостно улыбаясь оттого, что стал владельцем столь ценного подарка. – Ты приезжай ко мне, – попросил он. – Не забывай.

– Не забуду, – твердо ответил Журавлев. – Жалко, что Семенов не дожил до этого времени, он бы тоже к тебе приехал. Обещался показать мне Москву, да видишь, как-то не пришлось ему сдержать свое слово. Но ничего, уничтожим бандитов, и всем жить станет лучше.

Он перевел затуманенный взгляд на желтое здание с зеленым куполом, расположенное за кирпичной зубчатой стеной. На самой его маковке на свежем ветру тяжело колыхался алый стяг Страны Советов.

– Смотри, Павел, там, за Кремлевской стеной, в своем рабочем кабинете трудится наш вождь Иосиф Виссарионович Сталин, дюже он заботится о своем многонациональном народе, чтобы все мы жили припеваючи. Не забывай об этом, когда вырастешь.

– Не забуду! – звонким голосом ответил мальчишка, еще недавно в воровской среде имевший позорную кличку Шкет, а теперь прибывший в Суворовское артиллерийское училище учиться на военного. – И… никогда! И… ни за что!