Эти воспоминания преследовали Антона Заботкина на протяжении всей жизни, периодически всплывая из глубины памяти. И даже не воспоминания вовсе, а только звуки от них. Возникали как далёкое пульсирующее эхо: грохот захлопывающейся двери; сотрясение стен и шорох осыпавшейся штукатурки; лёгкий звон посуды в шкафу; короткий возглас матери; а затем продолжительное тихое всхлипывание, приглушённое одеялом.

Он даже не понимал, с какой стороны это звучало. Не мог вспомнить, где всё случилось. Будто находился тогда в центре мироздания, и всё происходящее окружало, точно замкнутая оболочка шара, наступало со всех сторон, давило. А сам Антон воспринимал себя частичкой сущности, не ведающей своего биологического и социального статуса. Как собака или любое другое животное, не осознающее собственной половой принадлежности, года рождения, неотвратимости смерти…

В дальнейшем Антон уяснил, что именно так захлопывается дверь за любящим человеком, уходящим навсегда. Потому, что слово «папа», которое он только научился произносить и отождествлять с теплотой и заботой, перестало звучать в его жизни — они ушли вместе…

— Папы у тебя нет!.. И не будет! — с визгом отрезала мать несколько лет спустя, когда на детской площадке он взял за руку мужчину. Того назвал «папой» малыш из песочницы. И Антону этот взрослый великан показался очень знакомым — с приятным голосом, лучистым взглядом и доброй душевной улыбкой.

Голос матери звенел негодованием пронзительно и резко — точно щеколда, навсегда запирающая ту далёкую захлопнувшуюся дверь.

В начальной школе Антон снова увидел знакомую улыбку. Приветливое лицо Юрия Гагарина ласково глядело со страницы учебника. И когда урок космонавтики был пройден, он украдкой вырезал портрет. Носил с собой, оставшись дома один, гляделся в зеркало — искал сходство.

Мать привносила коррективы, колюче цедила:

— Пиши аккуратно, тупица! — стояла сзади, когда Антон, склонившись над тетрадкой, старательно выводил буквы. Но сердце усиленно стучало, а ручка дрожала, голова вжималась от страха в плечи, ожидая очередного подзатыльника. — Что ты уткнулся в тетрадку своим длинным носом, как у отца…

Нос Юрия Гагарина удлинялся.

Антон прижимался грудью к столу, нависал, преодолевая страх, едва повернув голову, опасливо косился на мать.

Та не унималась:

— Ты во мне дыру протрёшь своими бараньими глазами. Ну копия отец…

Глаза на портрете приобретали соответствующую форму.

Антон еле сдерживался, чтобы не заплакать, внутри вскипало и переворачивалось — закусывал губу. Твердил про себя: «… никогда, никогда не буду, как ты…».

А когда по окончании Школы милиции ему предложили пойти служить в Инспекцию по делам несовершеннолетних, в памяти снова возникли звуки хлопающей двери и щеколды. Накрыли гулким эхом, задрожали внутри. Точно это уже он пытался проникнуть оттуда, с лестничной клетки через запертую матерью дверь.

И почувствовав внутри себя неуверенность, Антон отказался. Хотя в данном подразделении были свои преимущества: не надо было заводить разработки, вести оперативно-поисковые дела, вербовать агентуру.

Настоял на своем — получил в обслуживание территорию и стал отвечать на ней за порядок. Боролся с взрослыми преступниками: убийцами, грабителями, насильниками…

В начале службы часто думал об отце. Особенно, когда было трудно. Пытался представить, каким он мог быть, как бы поступил, что сказал. Но со временем понял, что советовать ему некому. Надо решать самому. И всё же… Всё же встречая иногда помощь со стороны какого-либо начальника или полезное нравоучение, он примерял далёкие воспоминания. Как в детстве — мысленно доставал из-за пазухи портрет Гагарина.

Пока был один — ютился в общежитии. Жену, только расписались — привел туда же. С матерью общался нечасто и без желания — в основном по телефону, ссылался на занятость. А когда появился первый ребёнок, мать неожиданно предложила переехать к ней в двушку.

Вскоре родился второй сын, стали жить впятером. Мать с самого начала заняла большую комнату с балконом. Поджав губы, с едва скрываемым недовольством глядела, как Антон выносил на помойку свой письменный стол, ставил кроватку для малыша. Старшему внуку пришлось делать уроки на общей кухне — не хватало места.

Пришла весна 1985 года. Было Заботкину уже целых тридцать лет. Кругом забурлило, и Антон вместе с коллегами по службе окунулся в котёл новой жизни. Скорее, и не жизнь это была вовсе, а только топка её, благодаря которой гудел пар, раскручивался маховик, осуществлялось движение страны. Вперёд ли? Но только в пламя летели не дрова, а души человеческие, людские мечты, а часто и сами люди.

Круглосуточная работа без выходных. Быт без уюта, семья без заботы, дети без ласки. Казалось это было знакомо Антону с рождения…

Закончилась чехарда в руководстве страны, к власти пришёл Горбачёв. Началась борьба за трезвость. Водка подорожала, продавалась с обеда. Народ к такому не привык — умирал группами: от инфарктов, задавленными в очередях, отравленными средствами для мытья стёкол. Статистика не велась.

Трупы долго лежали на улицах — «скорым» не хватало бензина. Рядом — молодой милиционер как памятник агонизирующим указам руководства страны. Караулил ответственно, точно боялся, что украдут. Когда не хватало постовых — сторожили участковые, реже — оперативники.

Всё менялось — новый опыт приобретался по ходу дела. Да, скорее, и не опыт это был вовсе каждый день новшества! И не дело, поскольку результатов не видать. В постановлениях правительства только — «углубить, расширить, повысить, активизировать»…

А в утренних сводках — мошенничества, грабежи и разбои…

Бросали на все участки борьбы. Приходилось в засадах сидеть, утопленников вытаскивать, в очередях наводить порядок. По выходным и праздникам стоять в оцеплении на митингах и демонстрациях радеющих за справедливость. Что это такое?

Кто мог рассказать о справедливости в стране, где родители привычно умалчивали о своей родословной…

В один из погожих летних дней Заботкин был на заявках в отделении милиции. Сидел в потёртом костюме и галстуке за своим рабочим столом. Обтёрханный кабинет с жёлтым прокуренным потолком завален вещдоками — точно барахолка: колеса вдоль стен, магнитофоны и приёмники на стульях, фомки, дверные замки в бумажных свёртках. На всём наклейки с печатями, записки с номерами дел или акты изъятия.

Коллеги были задействованы в мероприятии, и ему пришлось самому разбираться с дневным уловом — доставленными с чердака подростками.

На стульях у стены расположились четыре токсикомана. Строили рожи, кривлялись. То ли ещё не отошли от глюков. То ли сами по себе уже были такими. Хотя… не все.

В центре, выгнувшись вперед, сидела девочка лет четырнадцати. Локти упёрты в колени, подбородок в ладонях. Куцые пальцы с грязными ногтями играли по скулам. Короткие смоляные волосы торчали клочьями. Внешне она походила на своих друзей — сверстников: чумазых, лохматых, в грязной одежде, воняющей ацетоном, на воротнике и груди пятна засохшего коричневого клея. Но выпученные мышиные глазки-бусинки заворожёно смотрели на Антона. Разглядывали попеременно его узкое лицо, болотные глаза, нос с горбинкой, воротник синей рубашки, стянутый голубоватым галстуком, расстёгнутый пиджак и снова возвращались к лицу, глазам. Точно старалась запомнить или что-то понять для себя.

Антон смотрел на этих детей, а думал о своих.

Сыновьям было четыре и восемь. Что их ждёт?

Младшего жена водила в детский сад, куда сама, экономист по образованию, устроилась воспитателем. Старший — перешёл во второй класс. Оба посещали хореографию. В гимнастику отдать побоялись — уж больно там жёстко, можно и травму получить. В танцах — безопасней. Правда, ходят одни девчонки. Будут постарше, сами решат стоит ли продолжать.

Он оглядел ребят перед собой — эти за себя решили! Что их ждёт? Где родители, чем заняты?

Есть у них что-то дороже, чем собственное дитя?

Вспомнил о своей матери — может, лупила от большой любви? Дневник спрашивала, как только приходила с работы. Поэтому и била тем, что под руку попадёт: зонтиком, дамской сумочкой, сеткой с продуктами, сапогом, который успела снять… В угол никогда не ставила, вспыхивала мгновенно. Антон заранее убирал с вешалки пояски с металлическими замками, ремни с бляхами. Наказывала нещадно за двойку или замечание. Антон заходился в крике. Слёзы лились градом, причитал взахлёб.

«Мамочка! Мамочка миленькая! Больше не буду, родненькая любимая моя, единственная! Честное слово…» Крик отделялся, звучал как бы со стороны, кружил по комнате над столом, вокруг которого бегал Антон, уклоняясь от хлёстких ударов. Чувствуя обжигающие раны и саднящее ноющее тело, удивлялся — кто же это хочет ему помочь уговаривает мать такими ласковыми словами.

Мать заходилась в остервенении, но скоро уставала, отбрасывала орудие. Садилась на диван, обхватывала голову руками, начинала плакать. Антон опасливо садился рядом, обнимал, гладил мать по волосам. Пытался успокоить, но сказать ничего не мог — только икал, дрожал всем телом…

В кабинете Заботкин пытался вразумить подростков. Рассказывал о вредных последствиях вдыхания паров. О высохших мозгах, неизлечимых болезнях, плохой наследственности, сложностях жизни и криминале.

— Кто же будет Родину спасать, — шаблонно спрашивал он, хотя и сам не понимал, кто и как это должен делать, — если вы, наша смена, дебилами станете, или умрёте до совершеннолетия? Кто работать будет, страной управлять? С преступностью бороться, жизнь налаживать?..

Подростки в ответ негромко хихикали, выдавливали отрыжку. Пальцы в красных цыпках скребли нечёсаные головы, задницы елозили на стульях, раскачивались.

Антон выяснял места жительства доставленных, данные родителей, их род занятий. Потом звонил в информационный центр — проверял по учётам.

Пацаны щипались, передразнивали друг друга, что-то изображали…

— Я Алла Никанорова, — назвалась девочка, когда очередь дошла до неё.

— Алка — давалка! Всем… — ехидно пискнул высокий худой парень, сидевший с краю, но закончить не успел.

Девочка, не отводя взгляда от Антона, выкинула влево руку и тыльной стороной ладони с оттяжкой сильно шлёпнула того по лицу. В мгновенье приняла прежнюю позу — точно ничего не произошло. Попала остряку по губам. Те зарделись, стали припухать, через мелкие трещинки выступила кровь.

Друзья, готовые было поддержать шутку, прижухли. Стали опасливо переглядываться, недоумевали. Алла продолжала сидеть, как ни в чём не бывало, глазами-бусинками преданно глядя на оперативника, наивно хлопала ресницами.

Антон решил не заметить случившегося, спокойно спросил:

— А отчество как? — подумал, что девочка — не промах, за ней не заржавеет.

— Не знаю… отца не помню. Надо спросить у воспиталки.

— Какой воспиталки?

— Да в нашем интернате. Мать бухала по-чёрному, потом села. Вот меня и забрали. Здесь на Заневском живу! А как вас зовут?

— Антон Борисович.

— АнтОн БОрисОвич, — тихо повторила она с непонятным едва скрываемым восторгом, перекатывая во рту гласные звуки, точно пробуя их на вкус. Улыбнулась и снова повторила уже громче с выражением торжественной официальности: — АнтОн БОрисОвич!

Почувствовала в звучании что-то мелодичное и величественное. Точно отзвук колоколов на церкви, куда её в детстве водила бабка.

Другой сосед девочки хотел что-то сострить, наклонился, приставил ладони рупором ко рту.

Но Алла резко повернулась к нему, посмотрела в упор. И он испуганно отодвинулся, покосился на неё, передумал: выпрямился на стуле, прикрыл губы ладонями.

По телефону сообщили, что каких-либо правонарушений ребята не совершали. Никто их не разыскивал.

В этот момент в кабинет заглянул Юрий Игнатьев, коллега по работе. Его круглая лоснящаяся физиономия хитро улыбнулась. Был он толст и неопрятен с выпирающим животом. Костюм измят, ворот светлой рубашки с грязной окантовкой. Вызвал Антона на минутку в коридор. Зашептал:

— Слушай, у меня платный агент Сыч без работы. Давай твоих беспризорников к нему в камеру по очереди. Может, расколет на что. И тебе зачёт будет!

Заботкин знал Михаила Сыча. Тому было под сорок. Сутулые плечи, маленького роста. Узкий морщинистый лоб. Неприятное покоцанное лицо глубоко изъедено оспой, точно выедено червями. Глазки белесые бегающие, едва видны из-под набухших век.

Говорили, что в молодости он был хорошим детским доктором. Будучи под градусом, Сыч хвастливо показывал оперативникам небольшой нож с загнутым вверх лезвием и короткой костяной рукояткой, утверждая, что это хирургический инструмент восемнадцатого века.

Агент был опытным разработчиком, многим рецидивистам сумел язык развязать. Но имел слабость — нравилось ему прессовать мальчишек. После чего те частенько выходили из камеры зарёванными и замолкали совсем. Что он там с ними творил — оставалось только догадываться. Но это начальство мало волновало — главное раскрыть преступление. Слёзы подростков с лихвой компенсировались информацией о разбойниках и убийцах.

Заботкину агент не нравился:

— Жаль, времени нет, их уже забирают, — с неудачно скрываемым отвращением отозвался он на предложение коллеги.

Игнатьев недовольно промолчал, в глазах мелькнула злость, ушёл к себе.

Вскоре появилась сотрудница инспекции по делам несовершеннолетних и позвала ребят с собой, чтобы поставить на учёт. Подростки встали и направились к двери.

Неожиданно из заднего кармана девочки выпала маленькая книжечка. Алла быстро наклонилась и подняла её, убрала за спину.

— Что это? — спросил Заботкин.

— Это Асадов, — скороговоркой произнесла она смущённо, покраснела, зыркнула на друзей, мельком показала обложку, — поэт такой был слепой… — Знаю, — с удивлением согласился Заботкин, хотя совершенно не помнил, о чём тот писал. Протянул руку. Затертый мягкий переплёт, пролистал — обычные столбцы. Вернул назад.

Подумал, что никогда не любил стихов — не запоминал. В школе заставляли. Мать кричала, что памяти нет — называла тупицей, давала подзатыльники…

Пацаны, выходя, снова начали обезьянничать, шлёпали друг друга по задницам, уворачивались, пытались дать леща, отпрыгивали.

И только Алла не отрывала взгляда от Антона. Двигалась к двери, а голова оборачивалась, точно привязана за нос ниткой к оперативнику. Губы едва слышно шептали: «Антон Борисович, Антон Борисович…» В голове гудели колокола…

Внезапно сорвалась и, подбежав к столу, громко зашептала:

— А можно я к вам ещё приду?

От неожиданности Заботкин откинулся на спинку стула, но взял себя в руки улыбнулся:

— Конечно… конечно, если… — хотел пошутить что-нибудь о чердаке или ацетоне с клеем, но увидев устремленный на него пронзительный умоляющий взгляд, запнулся, тихо спросил:

— А зачем?..

Девочку словно прорвало:

— Я буду вам помогать! Я хочу вам помогать, Антон Борисович! Вы же о Родине говорили, её спасать надо! Вот увидите! Они у меня все воровать перестанут… Я их… Антон Борисович, только скажите…

Заботкин онемел, сердце застучало, представил своих сыновей — скоро подрастут — Господи, станут такими же наивными, беззащитными, откровенными… Кто попадётся им на пути, кто поможет? В душе защемило сочувствие, жалость. Он по-отечески ласково улыбнулся:

— Нет-нет, милая! Самая хорошая помощь будет, если ты прекратишь клей нюхать и друзьям не позволишь! Будете учиться хорошо! А тогда приходи, конечно!

Глаза девочки сверкнули, повторила губами: «милая»… Будто остального и не слышала. Улыбнувшись, показала полный рот жёлтых щербатых зубов и, прижав книжку к груди, радостно выскочила из кабинета, догоняя своих друзей. По дороге все повторяла:

— Милая, милая… — пыталась запомнить интонацию, разгадать — что за ней кроется, фантазировала. В такт звучали колокола, душа трепетала: Антон Борисович… Милая…

У Антона отлегло. Напряжение схлынуло. Он постарался понять, что могло взволновать его в случившемся знакомстве, но не мог. Гадал. Неужели этот патриотический порыв подростка задел за живое. Напомнил о молодогвардейцах, боровшихся с фашизмом? Или что-то другое, более близкое и понятное, тянувшееся из прошлого, таившееся глубоко в сердце за семью печатями — в чём он и сам не хотел себе признаваться.

Казалось, что с тех пор, как поступил на службу, добровольно надел невидимый бронежилет — стал «человеком в футляре», отстранился от чувств и переживаний, от людского вскипающего горя, обжигающего грудь. И неожиданно слова этой девочки легко прошли через годами выстраиваемые преграды, задели, растормошили. Броня оказалась картонной. Вспомнил о матери, но по-доброму, не как раньше. Столько лет прошло — она стала другой, спасибо, что приютила. Мысли перекинулись на детей, жену. Разве они виноваты, что он выбрал такую работу, которая заставляет заботиться о незнакомых людях больше, чем о своей семье?

Окружающая действительность всё сильнее закручивала происходящие события в узел, жизнь менялась на глазах. И только граждане, оказавшиеся по ту сторону стола от Заботкина, оставались всё теми же беспомощными существами с правом навешивать ярлыки и ничего не знающие ни о себе самих, ни о своём будущем, прошлом или настоящем…

Скоро эта встреча забылась.

Лампочка над дверью стала мигать. Заботкин подумал, что никого на сегодня не приглашал и вряд ли дежурная часть пошлёт к нему потерпевшего. Все знали, что вчера обмывали приказ о присвоении Антону очередного звания — капитан. Лето было жаркое, в кабинетах духота, в голове туман, в теле — тяжесть.

Оторвался от писанины. Подождал ещё немного — может, ошиблись? Устало с недовольством посмотрел на раздражающее вспыхивание. Убрал документы в стол и медленно поднялся. Вышел из кабинета. Направился по коридору к металлической двери, за которой находились кнопки звонков и ожидали страждущие. Отодвинул щеколду, приоткрыл…

Звонкий девичий голос заполнил всё окружающее пространство:

— Антон Борисович! Антон Борисович, вот! Я привела. Он сознался!

На пороге стояла давняя знакомая. Антон не мог вспомнить, как её зовут — целый год не виделись! Стал перебирать в памяти имена: Оля, Аня, Юля…

Девочка явно подросла. Лицо округлилось. Формы стали более выразительные. Выпуклости груди подчёркивала черная футболка в обтяжку с изображением черепа. Джинсы были широковаты — стягивались клепаным кожаным ремнём на пояснице. На шее и запястьях — тоже ремни, с металлическими шипами. Короткие смоляные волосы растрёпаны, как раньше, стоят дыбом, концы осветлены. Чёрные глазки-буравчики сверкают гневом из-под густо накрашенных синих век.

За шиворот она держала парня — своего одногодку. Сказать «держала» — не совсем правильно, поскольку тот был выше ростом на голову, и рука девочки тянулась вверх. Крепко сжимала в кулаке ворот рубашки сзади, скручивала, ожесточенно подёргивала. Вторая рука угрожала кулачком, маячившим перед носом парня.

Девочка периодически сбоку заглядывала ему в лицо, грозно изрекала:

— Ну, говори, говори! Вот сотрудник милиции Антон Борисович! Признавайся — крал?.. Крал?

Взгляд парня испуганно метался по сторонам, точно пытался зацепиться, найти опору. Подросток кивал с напряжением, поскольку захваченный воротник тянул назад. Хрипел:

— Ххрра-ал…

Из кабинетов стали выглядывать коллеги. Хитро усмехались и скрывались за дверьми, возвращались к работе. Антон едва сдерживался, чтобы не расхохотаться. Отошел, пропуская гостей внутрь. Завёл к себе и прикрыл дверь.

Девочка тут же села к столу. Парень хотел пристроиться на стул у стены.

— Стоя-ять! — громко скомандовала она, угрожающе приподнялась, набычившись по-борцовски. Парень выпрямился, встал ровно, зашептал:

— Алла, прости, я всё отдам…

Значит, Алла, — вспомнил Заботкин, обратился к девочке:

— Алла, давай, я отведу его пока в комнату задержанных, а мы с тобой поговорим.

Девочка согласно кивнула.

Антон взял парня за предплечье и повел в дежурную часть. Вернувшись, успел заметить, как Алла резко откинулась на спинку стула, убрала что-то в карман брюк и напряжённо улыбнулась. Губы стали ярче.

Усмехнулся про себя — ох уж эти женщины успела подвести! Улыбнулся:

— Ну, рассказывай, — сделал вид, что ничего не заметил.

Алла набрала в грудь побольше воздуха. Выпучив глаза, изобразила лицом крайнее возмущение, выдохнула:

— Знаете, сколько он денег упёр?.. У Катьки из шестнадцатой комнаты; у Юльки из двадцать восьмой; у Лизы из тридцать первой; даже у воспитательницы Ирины Петровны… — затараторила, перечисляя жертв воришки. — А ещё он в гости ходил…

— Подожди, подожди, — остановил её Антон, деловито спросил, — кражи зарегистрированы?

— Что?

— Ну, вы в милицию по поводу данных краж обращались?

Алла рассмеялась наивности сотрудника:

— Ха-ха! Зачем? Мы же не знали, кто воровал! А теперь — вот он! Арестовывайте!

Она села ровнее, выправив спину, закинула ногу за ногу. Но, увидев свой выставленный белый грязный кед, смутилась. Убрала ноги под стул:

— Можно закурить?

— Вообще-то я не курю, — Антон стал серьёзным, — да и тебе не надо.

Щёки девочки зарумянились:

— Да я… тоже, только так, балуюсь иногда на тусовках.

Антон сдержал улыбку. Положил локти на стол, приблизив лицо:

— Расскажи, как ты живёшь, чем занимаешься?

Алла замерла. Подозрительно посмотрела на оперативника и, что-то вспомнив, зарделась ещё сильнее. Залепетала:

— Я же к вам по делу, АнтОн БОрисОвич… — в памяти возникла «милая», мелодия колоколов…

Произнесла имя отчество как на приёме у логопеда — выделяя ударение, с тем же таинственным восторгом, как год назад.

И от этого странного произношения, наполненного детским благоговением, в глубине души Антона снова что-то затрепетало. Слова точно проникли под одежду, щекотали по коже. Вспомнилась прошлая встреча, прощание, выпавшая книжечка стихов. Отозвалось ощущением безрадостного детства, вожделением любви. Разлилось в душе жаром вспыхнувшего стыда. Будто без разрешения, попытался он незаметно приоткрыть ту далёкую захлопнутую в детстве дверь, но уже с внутренней стороны. Точно матери не было дома, и кто-то стучался, стучался, едва слышно… Он осторожно потеребил щеколду, чуть сдвинул её в сторону…

Чтобы скрыть смущение, Антон наклонился, распахнул дверцу тумбы стола, загремел ящиками, заглянул внутрь, пошебуршил, точно что-то искал. Достал лист бумаги и положил рядом ручку.

Сосредоточился, принял деловой вид, тихо сказал:

— Давай по порядку. Воровство — дело серьёзное. Буду вас всех допрашивать!

— А я-то здесь причём? — Алла вскинула брови.

— Ты же свидетель!..

— Я ничего не видела! — растерялась, сама непосредственность. Стала удивительно беспомощной, глаза расширились.

Антон рассмеялся:

— Раз ты что-то знаешь — значит, свидетель.

Сейчас мы это выясним! — он взял ручку и приготовился писать. — Узнала своё отчество?

— Никанорова Алла Михайловна.

— Год рождения?

— 1970, первое ноября.

Антон решил сразу оформить протокол. Подумал — раз уж воришка в клетке — зачем лишние бумаги? Потом подпишет, что по поручению следователя или дознавателя! Стал неторопливо расспрашивать и заполнять листок за листком.

— А теперь иди домой и пригласи сюда всех ребят, у которых украли деньги и воспитательницу, напутствовал Заботкин, отложив ручку. — Сейчас выпишу ей повестку, чтобы отпустили с работы.

Через минуту Алла радостно вскочила и помчалась в интернат. Антон позвонил в инспекцию по делам несовершеннолетних и попросил подойти кого-нибудь из сотрудников. Сходил вниз за парнем и начал беседу.

Через час закипела работа. Прибыл дежурный следователь и все остальные. Потерпевших набралось с десяток. Подключились коллеги.

Алла важно дефилировала туда-обратно по коридору, при всех показушно обращалась к Антону по имени отчеству, спрашивая о всякой ерунде. Услышав ответ, благодушно отходила и через несколько минут снова чем-то интересовалась, с гордостью косясь на своих друзей. Те — завидовали.

Вскоре Антона вызвали на происшествие, и он уехал.

…Трупы подростков на первый взгляд были явно не криминальные. Лежали на тротуаре перед домом в общей луже крови, которая в некоторых местах уже подёрнулась корочкой, точно заледенела. Продолжала растекаться, тянулась в сторону металлического люка, заглатывалась его прорезями как сквозь зубы.

Обычная одежда — джинсы, футболки. Неподвижны — точно две куколки, только волосы одной чуть длиннее. Левая рука мальчика и правая девочки обмотаны полотенцем — стянуты узлом на всю оставшуюся жизнь, которая оказалась слишком коротка — мгновенья полёта. На вид обоим не было и шестнадцати. Что заставило их уйти вместе из этой жизни? Кто противился их неразлучности, как Ромео и Джульетты — средневековый обычай?

Дом сто тридцать седьмой серии — чёрный ход через уличный балкон. Этот проект проклинали женщины. Когда вечером зимой ломался лифт, приходилось идти впотьмах, слышать пугающий скрип заиндевелых дверей, вздрагивать от бьющего в лицо уличного высотного ветра.

На лестнице частенько поджидали грабители, насильники, спящие замерзающие бомжи.

Антон поднялся на восьмой этаж. Вот и последний переход. За ограждением внизу — крыши пятиэтажек, верхушки деревьев. На цементном полу — хабарики. Перед смертью не могли накуриться? Под куском штукатурки — записка. Неровным почерком выведено:

Радость наша не в том, чтобы подольше жить, а чтобы наследовать Царствие Небесное! Следуйте за Христом и получите вечное спасение. Спасибо, Отец Лурье».

Прочитал с недоумением. Господи, что же это за спасение, когда в шестнадцать лет…

Консьержка в будке подтвердила, что видела, как ребята прошли мимо неё. Мало ли детей ходят в гости к сверстникам. Спрашивать ни о чём не стала.

Если бы взрослые или оборванцы какие — другое дело. А так… кто же знал?

Участковый уже разговаривал по телефону с дежурным следователем прокуратуры, объяснял ситуацию. Тот не хотел выезжать из тёплого кабинета, отнекивался, предлагал милиции самостоятельно оформить протоколы по его поручению и привезти.

Каких-либо документов у ребят не обнаружили, оформили как неизвестных.

Через неделю пришла ориентировка о пропаже двух подростков из приёмника-распределителя в Невском районе.

— Раз уж ты выезжал на происшествие, тебе и разбираться, — приказал начальник Заботкину, посмотри фотографии, выясни, что к чему.

Ехать было не далеко.

Руководитель заведения встретил Антона добродушно. Приказал подчинённым принести необходимые материалы. Завел в кабинет, налил коньяку:

— Знаешь, как осточертело мне возиться с этими малолетками, — жаловался он, — беспризорников с каждым годом всё больше. Побегушники словно с цепи сорвались. Одни с севера на юг как птицы, другие из деревни в город как в революцию. Сплошное броуновское движение. Звонишь родителям, чтобы забрали, а те не едут — говорят, денег нет. Вот и парится ребятня здесь, пока в командировку сотрудника соберём, денег выбьем. А работать некому — сам знаешь!

Вошла дородная женщина и оставила дела разыскиваемых подростков, показала фотографии. Добавила:

— Хорошие были ребята. Здесь познакомились. Девочка с Харькова, приехала в техникум поступать, на экзаменах провалилась, стала бродяжничать. А парень из сибирской деревни — хотел родителям помочь, собирался работать. Любовь у них была. Дети совсем, а как неразлучники. И ушли вместе… — сочувственно покачала головой.

Антон посмотрел фотографии — узнал. Спросил у женщины:

— А случайно не знаете, кто такой Лурье? Не ваш педагог?

— Нее… у нас таких нет.

— А дети что говорят?

— А что дети скажут? Они не очень-то с милицией делятся! Вот и прошлый раз, когда в Приморском районе…

— Спа-си-бо! — громко прервал её начальник, если что будет надо, мы вас позовём.

Сотрудница зыркнула глазами на Антона, недовольно шмыгнула носом и вышла.

Антон понял, что дальнейшие расспросы бесполезны. Попросил сделать копии документов на погибших.

— Вы уж не очень ругайте наше учреждение, на прощанье попросил начальник, — мне до пенсии осталось пару лет. А там — уеду в деревню к деду, буду огород сажать, грехи замаливать. Но если что — звоните! Всегда рады!

Забрав всё необходимое, Заботкин вернулся в отдел. Сведения передал руководству, рапортом доложил по результатам выезда. Не переставал думать о погибших — почему прыгнули с крыши? Что их загнало на высотку — одиночество? Но точно не любовь. Снова вспомнил о сыновьях что у них впереди? Как научиться их понимать, добиться доверия, окружить заботой, если не бываешь дома, если вокруг творится такое?..

Через несколько дней после обеда Алла снова пришла в отделение милиции.

Антон заполнял документы.

— Ну как дела? — спросил он, заводя её в кабинет.

— Нормально, — ответила грустно, села на стул у стены, — только рыжий Васька пропал. Обычно с утра по общаге болтался.

— А зачем он тебе?

— Хотела к вам привести. Он на прошлой неделе крутой велик где-то спёр, приезжал, выпендривался. Говорил, что теперь у него есть настоящее дело. Знаю, какое у него дело — вор несчастный…

— Получается, что вспугнула? Наверно, уже слух прошёл, как ты прошлого парня в милицию сдала. Теперь не скоро у вас воровать начнут.

— Ну да! — погрустнела она. Обвела взглядом помещение, неожиданно выпалила — А давайте я вам кабинет уберу… и каждый день буду приходить наводить порядок! Окно надо протереть смотрите, какое грязное! Чашки помою…

Антон огляделся — действительно бедлам. Пол — грязный, затоптанный. На журнальном столике: бумажки валяются, крошки от еды, грязная посуда. Рядом — колеса, изъятые с чердака, пыльные магнитофоны. Решил, что окна надо протереть, пока тёплая погода:

— У нас вообще-то уборщица есть. Что-то не появляется давно. Может, — заболела? — смутился. — Я уж сам как-нибудь. Надо только время выбрать. А ты лучше учись как следует.

Алла внимательно смотрела на оперативника.

Он ей нравился — такой спокойный, рассудительный, в строгом костюме с галстуком. Густые чёрные брови и тёмно-русые волосы. Большие серо-зелёные глаза, по краям коричневые — смотрят по-доброму внимательно, словно хотят что-то сказать. Наверно, стесняется. Уходить не хотелось:

— А сколько вам лет?

— Тридцать один, а что?

Вспомнила, как год назад прозвучало: «милая…», подумала, что он вполне мог быть её папой.

Кому-то повезло! Вычла свой возраст. Осталось немного, прикинула — ничего страшного. У них недавно девочка в тринадцать лет родила. Перевели в дом малютки, теперь там живёт, работает и за ребёнком ухаживает. Ответила:

— Так… ничего. О! Вспомнила! — решила хоть чем-то завлечь сотрудника. Провела рукой по волосам, приподнимая чёлку вверх, посмотрела на потолок, солгала: — На днях Тимур придёт. Он цепочки приносит на продажу. Я вам его притащу как миленького…

— Нет-нет, постой. Так делать не надо! — заволновался Антон, встал со своего места и пересел к ней на соседний стул. Положил руку на металлическую спинку.

Алла почувствовала лопатками крепкий охват и запах приятного мужского одеколона. Кажется клюнул! Решила продолжать:

— А как же? Вы же его не знаете!

Антон улыбнулся:

— Давай ты не будешь больше никого ко мне таскать. Понимаешь, преступники разные бывают. Один пойдёт. А у другого — нож в кармане.

Пырнёт тебя — что я без такой помощницы делать буду? — он дружески обнял её за плечо, прижал к себе.

Получилось! Алла постаралась расслабиться, но не смогла — нахлынули новые ощущения. Он обнял её: «милая». Значит, она ему нравится. Почувствовала, как внутри нарастает что-то бурлящее. Незнакомая дрожь поднимается снизу вверх по телу. Сердце застучало так сильно, что готово было выскочить. Подумала, что сейчас он скажет ей что-то очень важное. Зажмурилась — но только чтобы не расставаться… только не расставаться.… Снова посмотрела на сотрудника — надо что-то придумать, ну же, пока не попрощались…

Заботкин почувствовал, как девочка вздрогнула и вся сжалась. Видел, как скосила на него взгляд, по-детски возмутилась:

— Как же тогда, Антон Борисович? Вы же сами говорили! Страна в опасности! Я хочу вам помогать, обещали бороться вместе, — голос её постепенно затихал, умолкая, и уже, едва слышно совсем обессилено прошептала: — Я… вас… видеть хочу…

Вырвалось непроизвольно, отчего даже испугалась. Склонилась вперед, почувствовала, как что-то ударило изнутри жаркое удушливое. Она уже не могла это сдерживать. Закрыла ладошками лицо и уже через них лепетала скороговоркой:

— Я всё думала, пройдёт, ну тогда как в первый раз вас увидела, какой вы умный, сильный и красивый… такой смелый.… С преступниками боретесь, не боитесь этих гадов! Я ведь потом приходила сюда не раз… смотрела… думала — встречу как бы случайно… С женой вас видела. Она такая красивая… — неожиданно Алла убрала руки и посмотрела в упор с неосознанной надеждой: — А дети у вас есть?

— Дети?.. — Антон вздрогнул. Стало неловко — Есть… два сына.

Вспомнил, что совсем ими не занимается, точно они и не его, приходит поздно — ребят видит только спящими. Но, всё же, они есть! Как-то попал на родительское собрание, узнал от учителей о плохом поведении — баловались на переменах.

Педагог хмурился, а он слушал и улыбался — на сердце истома, в душе — безмятежное томление. Чувствовал, что они есть, его кровинушка. Есть!

Родные его сыновья…

И от осознания собственной полноценности ощутил стыд перед девочкой из интерната. Почувствовал, как она ютится к нему под крыло, прижимается, хочет согреться. В душе возникло отвращение к себе, что отказывает ей в чём-то очень необходимом, значимом. Словно место, куда она пробиралась уже больше года так трудно и мучительно долго, оказалось занято — он легко передал билет на него кому-то другому.

— Маленькие? — спросила она, успокаиваясь, в глазах блеснула надежда.

— Олегу — девять, Илье — пять.

— Уже большие… — произнесла Алла огорчённо.

И от услышанной в голосе девочки детской грусти, сохранившегося ощущения горячего прижатого плеча, Антон снова почувствовал необъяснимое далёкое разочарование. Вспомнил мать, своё обещание — «я никогда не буду таким…». Возник страх что-то упустить, но уже зависящее от него самого. Через силу улыбнулся, погладил Аллу по голове, постарался сказать весело:

— Давай ты будешь моим доверенным лицом!

Она резко задышала, глаза засветились, почувствовала, что расставания не будет:

— Это как? Вы будете мне всё доверять? Рассказывать свои тайны, да?

Заботкин весело усмехнулся:

— Рассказывать будешь ты… — и, видя, как Алла сосредоточилась и умолкла, продолжил: — Раз уж мы с тобой решили по-настоящему бороться с преступностью, надо это делать скрытно. Чтобы никто не знал, кроме нас с тобой. Ведь бандиты беспредельничают втихаря! У меня есть пистолет и погоны. А ты совсем беззащитна…

— Ну да? — прервала Алла, вскинула запястье с браслетом: — Я им…

Антон улыбнулся и осторожно взял руку девочки, положил ей на колено. Ласково накрыл своей ладонью. Почувствовал теплоту и шершавость её кожи, маленькие выпирающие косточки. Доверительно продолжил:

— У преступников везде есть уши и глаза. Будешь звонить мне по телефону, а если пойдёшь сюда, то придумай причину — вдруг кто спросит! Тебе сколько лет?

— В ноябре — шестнадцать! — Алла вспыхнула, повела плечами, и Антон тут же вспомнил, что продолжает держать её ладонь. Убрал руку.

— Ну, вот пока говори, что идёшь по поводу паспорта, а сама ко мне на этаж! Потом что-нибудь ещё придумаем. Договорились?

— Да!

Антон подумал, что дело «доверенного лица» оформлять пока нельзя, можно предварительно послать запросы. Вот после дня рождения — пожалуйста.

Как правило, агентурный аппарат работал плохо. Состоял из ранее судимых лиц, переданных на связь от предыдущего оперативника, ушедшего на повышение или на гражданку. Назначенные встречи агенты пропускали, пьянствовали, редко приносили ценную информацию. Списывать их не разрешали — только взамен вновь приобретаемых. Количество негласных помощников контролировалось строго! Для плана висели «мёртвые души» из года в год. Часто оперативники оформляли на них сведения, получаемые личным сыском — чтобы начальство было довольно. Но поскольку было агентов больше десятка, да ещё доверенные лица о некоторых забывали вовсе.

Вспоминали только, когда из главка приезжала проверка — выяснялось, что агент в тюрьме или давно умер, а по бумагам в деле сотрудника — активно работает и даже получает премии. Проводили служебную проверку — объявляли взыскание, деньги приходилось возвращать.

Агентов и доверенных лиц у Антона на связи побывало много, судьбы их были разными. Но никогда не ощущал он такого участия в их личной жизни. Никогда так не переживал за них, как за эту настырную помощницу. И неожиданно душу заполнил восторг от нахлынувших мыслей. А может, это и есть одна из тех Мата Хари, о которых изредка рассказывали старослужащие. Она раскроет сотни преступлений, приведёт на скамью подсудимых самых опасных преступников — головорезов. Поможет сделать карьеру, получить множество наград, досрочные звания…

Антон с надеждой взглянул на сидящее перед ним милое создание и устыдился своих шкурных планов. Постарался затолкать их глубже внутрь, утрамбовал, повесил амбарный замок. Но, всё же… все же, остался след — аромат чего-то ранее незнакомого, таинственного:

— Давай мы тебя в нашей борьбе будем звать по-другому!

— Это как? — изумилась Алла.

— К примеру, твоя фамилия Никанорова — давай будешь Никой. Ника! Николь.

Девочка улыбнулась:

— Здорово! Звучит красиво — по-иностранному. А зачем?

— Когда что-то срочное, а меня не найти, передашь дежурному, что Антона Борисовича ищет Николь или записку оставишь, подпишешься этим именем! Меня найдут. По телефону будешь звонить — тоже назовись Никой, чтобы никто не догадался.

— Договорились, — улыбнулась она, — это как в игру.

— Похоже, но это совсем не игра, Алла! Я тебя прошу — здесь всё серьёзно. Гораздо опаснее, чем ты думаешь! Раз уж мы взялись за это дело. Поэтому прошу — будь осторожней! Если какие-то угрозы или разборки — не встревая, сразу звони!

Он пересел за свой стол, сменил тему:

— А ты что, неформалка теперь?

— Металлистка! — гордо произнесла девочка и потрясла правой рукой, показывая ошипованый браслет. — Хэви метал! В парке Терешковой тусуемся.

— И что это значит?

— Ну, так… сидим, болтаем, ничего не делаем, стебёмся. Пацаны вино приносят. У кого — закуска. Рассказываем друг дружке весёлые истории. Про училок и родителей… — на последнем слове она резко остановилась, точно натолкнулась на невидимую преграду, погрустнела и умолкла. Отвернулась в сторону окна, скосила взгляд на Антона, вспомнила свои потаённые мысли.

Он заметил и вновь окунулся в прошлое, увидел в глазах девочки совершенно не детскую тоску и разочарование. Почувствовал, как заныла душа, сжалась, комом подкатила к горлу. И чтобы как-то справиться, спросил:

— А ребята те, что с тобой были задержаны в прошлом году, тоже там?

Алла понурила голову:

— Длинного нет уже. Задохнулся. Мешок вовремя не сняли эти чукчи… Беспризорники из Казахстана приезжали на товарниках Аврору посмотреть. Мечта у них такая была. Так и не увидели менты их загребли, обратно отправили… Зря я его тогда по губам…

— А другие?

— Этих я не знаю, — оживилась Алла, — они случайно к нам прибились. Больше не видела.

Антон решил сменить грустную тему:

— А чем ты сейчас занимаешься? Учишься?

— Да, на швею-мотористку, последний год. Но мне это не нравится. Деваться некуда. Наш интернат при этом ПТУ, и всех в него записывают.

— А мальчишек? — спросил Антон.

— Учат на ремонтников станков.

— Та-ак… а кем же ты хочешь быть, раз тебе не нравится? Если не секрет, конечно?

— Я хочу плавать в море! Бороться со штормами! — торжественно произнесла она.

Антон едва сдержался, чтобы не расхохотаться:

— Ну ты даёшь! Капитаном, что ли? Как же ты поплывёшь? Ведь там одни мужчины!

— Нет! К нам в тусовку приходит девушка. Она студентка Гидрологического института — здесь, на набережной, рядом с парком. Там изучают океан и плавают на кораблях. Мы с ней давно дружим.

— Наверно, Гидрометеорологический? — уточнил Антон, вспомнил свою территорию. — Да, есть такой! Алла зарделась, стала теребить свой кожаный браслет, продолжила с сожалением:

— Но туда не поступить! Конкурс большой, да и блатников много! К тому же, кто меня после училища отпустит? Заставят отрабатывать!

— А ты учись на пятёрки, получишь красный диплом — поступай куда хочешь! — решил взбодрить девочку Антон. — Да ещё и экзамены — вместо четырёх будешь сдавать два!

— Скажете тоже!.. На пятёрки… как бы вовсе не выгнали!

— А что, шить не нравится? Это же каждая женщина должна уметь!

— Не-а!.. Сидишь, горбатишься под лампочкой, пыхтишь, того и гляди иголка палец прошьёт!..

— Тогда тяжело, — Антон посмотрел на часы, ну, в общем, мы с тобой договорились! В следующий раз попьём чайку, а сейчас мне надо бежать.

Алла нехотя поднялась, и Антон проводил её в коридор.

— Может, нам по пути? — неуверенно спросила она.

— Нет, Аллочка, пока нет — у меня работа. И поменьше болтай, что с милицией дружишь — лучше наоборот говори!

— Как это наоборот? — Алла недоумённо распахнула свои глаза.

— Потом объясню, — Антон закрыл за девочкой дверь. В неё тут же неожиданно постучали. Пришлось открыть.

— Антон Борисович, а если я вам понадоблюсь, спросила Алла настороженно, — как я узнаю?

— Да, об этом я не подумал, — нахмурился Антон, увидел, как Алла заулыбалась, расцвела майской розой. Уточнил: — Давай сделаем так: мой кабинет выходит в сторону Заневского проспекта, ты мимо ходишь — поглядывай, если окно будет зашторено наполовину — значит, ты мне нужна! Иди сейчас на улицу и посмотри, где оно расположено!

Алла весело поскакала вниз по ступеням. Через мгновенье уже вылетела на улицу и стала оглядывать здание, нашла. Антон помахал ей, и она ответила, улыбаясь во весь рот, с подскоком, выкинув вверх руку с двумя раздвинутыми пальцами. А затем, так же радостно подпрыгивая, устремилась в сторону интерната.

Алла подумала, что теперь Антон Борисович много знает о ней. Больше всех. И такой заботливый… Если бы она ему не нравилась — стал бы он с ней возиться, беспокоиться? Придумывать какое-то имя!

Эти мысли крутились у неё в голове, вызывая радость и надежду. Он её не бросил, а значит, они будут вместе, и у неё появится шанс рассказать ему всё, всё, что она чувствует: всё, всё, всё… Обязательно расскажет!

В этот вечер Антон соврал начальству, что работает на территории. Не мог иначе. Жжение в груди тянуло в семью. Хотелось быть особенно ласковым с детьми. После ужина долго играл с ними в настольный футбол.

Жена удивлялась, но молчала.

Мать, проходя мимо, косилась в комнату, глядела на общение, качала головой, глаза слезились.

О чём она думала? Вспоминала детство Антона, как воспитывала ремнём и подзатыльниками?

Или просто умилялась?

Перед сном Заботкин долго читал детям книгу о путешествии Синдбада-морехода. Помнил, что мать этого никогда не делала, даже сказок не рассказывала. Откуда что взялось? И когда читал, пытался донести до маленьких сердец всю теплоту, на которую был способен. Чувствовал, что вверяет сыновьям мечту, которой сам в детстве не имел. В произносимых словах и звуках одаривал любовью и нежностью, точно целовал, благословляя на жизнь. И после того, как они оба смежили веки, погладил по головкам, коснулся губами лобиков и выключил свет.

Долго сидел на кухне, смотрел в серый сумрак за окном.

В стране нарастало что-то невообразимое. Он ничего не понимал. Ещё совсем недавно за полгода в районе случалось одно или два убийства.

Моментально создавали следственную группу, присылали помощь соседи. Большой дом помогал своими «пинкертонами». Раскрывали в течение недели или двух.

Теперь же не проходило месяца, чтобы кого-то не зарезали, не застрелили. Помощи ждать неоткуда — все разбирались на своих местах. Сотрудники увольнялись, уходили в бизнес: ставили ларьки, торговые палатки, становились адвокатами — сами консультировали преступников.

«Умельцы с Литейного» приезжали, только если трупов было не меньше двух или огнестрелы.

Стали погибать коллеги. Раньше это был нонсенс — редко в какой год случалось. Нынче — в каждом отделении милиции висели фотографии в траурных рамках. На похоронах руководство клялось отомстить, наказать убийц, но редко когда это происходило. Со временем забывалось — случались новые трагедии.

Милиционеры тоже решили защищаться. Приказы знали плохо, теории не хватало — частенько превышали пределы самообороны. Дальше следствие, суд, ехали по этапу в Нижний Тагил…

Почувствовав сильную усталость, Антон вернулся в комнату. Сел на постель. Слабо горел ночник. Сыновья спали — один на раскладном кресле, другой на раскладушке.

Жена лежала с открытыми глазами на разложенном диване:

— Что с тобой сегодня? — спросила она, приподнимаясь, обняла за шею, положила голову ему на плечо. Марина была красивая и томная. Тело источало уютное расслабляющее тепло.

— Не знаю… Что творится кругом! Такое время… Подумал о наших детях. О том, что им ещё предстоит в этой непростой жизни?..Может быть, однажды в трудный момент, когда они окажутся на распутье, вспомнят, как я сидел с ними, обнимал, гладил по головам, читал замечательную добрую книгу. И это воспоминание отвратит их от чего-то низкого и подлого, недостойного…

Жена прижалась всем телом:

— Ты знаешь, когда я ребёнком жила с родителями в Прибалтике, думала — какое счастье, что весь мир знает русский язык. Значит, все могут общаться между собой и всегда можно договориться. Я была так горда, что живу в Советском Союзе! Теперь боюсь. Вокруг что-то происходит непонятное. Страшно! Всё, что было раньше — рушится. По телевизору — сплошной ужас, новости лучше не смотреть… Мне кажется, никто не знает, что впереди. В такие времена мы должны быть вместе, нужно доверять друг другу, понимаешь? Доверять! Ведь, правда?..

— Да… доверять… — Антон почувствовал вдоль шеи холодящую дорожку, она медленно сползала вниз. Он понял, что жена беззвучно плачет. Вздохнул: — Да, время доверять! Время доверять…

Засыпая, Антон дал себе слово как можно больше общаться с детьми.

Но на следующее утро по городу снова пошла ориентировка: убийца детей, проникающий в квартиры под предлогом оставить записку родителям, совершил очередную расправу! Был составлен план дополнительных мероприятий. Опять проверяли рынки и комиссионные магазины с целью установления похищенных вещей. Допоздна зачищали притоны. Отрабатывали ранее судимых и душевнобольных, вышедших из психиатрических клиник.

Выполнить своё обещание Антон не мог. Предупредил жену, чтобы они были осторожней, попросил фотографию, на которой она стояла с детьми у подъезда дома своих родителей. Поместил в рамку и, в нарушение правил конспирации, поставил на стол в служебном кабинете.

Прошло больше месяца. Ночью Антону снился очередной кошмар. Они частенько преследовали его в сновидениях. Как правило, это были безуспешные погони за человеком в чёрном плаще, после появления которого в незнакомых квартирах, школах и просто на улице оставались ограбленные покалеченные граждане. Обнаруживались мужчины, бездыханно привалившиеся к стенам домов и решеткам ограждений; женщины, лежащие на асфальте, тянущие руки в надежде на помощь…

На утреннем совещании в актовом зале обыденно сообщили о ночном убийстве:

— Следственная группа работает в парке Терешковой с пяти утра. Там дежурный оперативник Игнатьев. Похоже, что сопряжённое с изнасилованием, несовершеннолетняя в ошейнике и браслетах с клёпками…

У Антона заколотило сердце, а потом замерло и ухнуло куда-то вниз — не вдохнуть. Внутри загудело, задрожало, точно запертый в котле пар. В голове шум — в ушах звон. Господи, зачем же он столько ей рассказал, для чего учил? Сунулась куда не надо, стала что-то выяснять? Эх, Мата Хари, Аллочка, милая — что же это такое, что такое, я ж просил… Что ты наделала…

Тупо уставился на спинку стула перед собой, сжал кулаки до хруста. Дальше ничего не слышал. Представил девочку распростёртой на траве, брюки спущены. Ярко синие подведённые веки. Черные глазки помутнели, запали вглубь — нет в их отражении убийцы — всё это ложь! А есть бледное восковое лицо, белые губы, размазанная по щекам помада…

Очнулся, когда все стали подниматься, гремели сидушками. Спустился в дежурную часть. Спросил, не возвращался ли Игнатьев. Получив отрицательный ответ, быстро пошёл наискосок через дворы к месту преступления.

И район уже не казался ему знакомым, точно всё переменилось вокруг — чужие дома надвигались тенью, преграждали бетонными углами путь.

Мрачные арки, затемненные подъезды, люди как привидения, трусливые, гадкие. Никто девочке не помог, никто не вышел из своих тёплых квартир.

Ведь она орала изо всех сил, ревела. Кричала моё имя, а вы прошли мимо равнодушно, не слыша воплей и стонов… В свои семьи, к детям, чтобы обнять. А она… такой же ребёнок… такой же, как у вас, и вы его бросили… Гады, гады…

Город охватила осень. Огромные серые сталинские дома окружали своим нависающим бетонным лабиринтом, точно удивлялись расплодившейся у подножия слякоти и грязи. Листва начала опадать. Среди редких деревьев вспыхивали клёны, точно кто-то стрелял из бесшумного миномёта.

Старался поджечь эту ненавистную, мерзкую действительность, но всё время промахивался. Огонь опадал, постепенно угасая, стелился угольками по земле, едва тлел…

Рядом с парком стоял уазик следственной группы. Меж осин виднелась набережная Невы, темнела вода. Игнатьев помогал криминалистам упаковывать пустые бутылки. Следователь, писал протокол. Понятые ёжились от промозглого утреннего холода, с нетерпением смотрели по сторонам. Остальные сотрудники сгрудились у машины, о чём-то переговаривались, слышались весёлые нотки, изредка смех — свою работу выполнили, дежурство закончилось.

На дорожке под белой простынёй — неподвижное тело. Угадывались очертания раскинутых рук и ног. Антон наклонился со стороны головы, приподнял уголок материи.

С угрозой подбежавший постовой узнал Заботкина, остановился, конфузливо улыбнулся, махнул рукой в сторону трупа, точно прощался.

Это была не она. Похожие браслеты на руках, на шее. Крашеные чёрные волосы и светло-голубые глаза, распахнутые точно от удивления и так застывшие. На вид — чуть старше Аллы.

В груди отпустило. Вошёл в норму, обратился к Игнатьеву:

— Помочь?

— Была б живая — мог бы… — усмехнулся тот.

— Красивая девчонка, колотое ранение в живот, истекла.

Антона резануло по сердцу, точно лезвие оставило своё эхо. Сделал вид, что не заметил скабрезности:

— Установили, кто такая?

— Пока нет! Да какая разница, — отозвался Юрий, — наверно, очередная шмара, на набережной подрабатывала или своим не дала — порезали! Мы уже закончили, сейчас пойду докладывать руководству. Место здесь гадюшное. Всякая шваль собирается.

Он шагнул к машине и тут же выругался, поднял ногу, посмотрел на подошву, облепленную жёлтой массой. Запахло дерьмом.

— Надо бы собачников потрясти, — вслух подумал Антон, — они постоянно питомцев здесь выгуливают. Может, чего видели?

— Если тебе надо — тряси! Чья это территория? Стрелина. Он в Москве на повышении квалификации водку жрёт, а мы здесь за него разгребаем! У меня и без этого дел хватает! — стал нервно тереть ботинок о влажную траву.

Заботкин пошёл к Заневскому проспекту, чтобы проехать пару остановок до отделения милиции — благо бесплатно, ноги ещё пригодятся. В кабинете наполовину зашторил окно.

Алла появилась через час, радостно выпалила:

— Здравствуйте, Антон Борисович! — как и раньше — весёлая, энергичная. Заботкин представил её лежащей на дорожке в парке: на лице помада, одежда порвана… ощутил дрожь по телу. Отбросил видения. Постарался улыбнуться, продолжил слушать. — …На переменке выскочила сюда — смотрю: окно зашторено. Сказала мастаку, что мне по поводу паспорта надо, и бегом к вам!

Футболку с черепом прикрывала чёрная куртка из кожзаменителя. Вся в широких коротких молниях, с висящими цепочками и металлическими значками. Алла сияла, точно явилась на праздник, и вот сейчас начнётся представление, закружится хоровод, польётся песня, разрежут пирог.… Разрежут…

Антон слушал, как она тараторит, успокаивая дыхание. Смотрел с нежностью. Хотел пригладить растрепавшиеся волосы девочки, поправить воротник куртки. Но сдержался. Положил руку на плечо и завел в кабинет, усадил на стул. Присел рядом. Молчал.

Алла продолжала что-то радостно рассказывать о своих подружках, преподавателях.… Хихикала.

Он подумал, что ещё не поздно. Просто попить чаю, поболтать и разойтись. Не рассказывать ей о случившемся. Не окунать в этот мир человеческой мерзости, раньше времени не теребить душу. Чувствовал в этот момент, что через черту тащит девчушку, откуда возврата не будет…

Да что уж там… она в своём интернате горя уже хватанула сполна. Всё равно узнает, раз в том же парке околачивается и браслеты аналогичные.

— Понимаешь, — начал он, внимательно глядя в глаза Алле, — девочку мертвую нашли там, где вы собираетесь, в парке Терешковой. Может, знакомая твоя, браслеты такие же. Ты там всех металлисток знаешь?

Алла замерла. Радость ушла с лица, побледнела. Стала серьёзной, точно повзрослела на несколько лет:

— Я не знала, — пожала плечами, взгляд потух, несколько дней там не была. У меня практика на производстве, прихожу поздно. А что с ней?

— Порезали в… живот.

В глазах Аллы промелькнул испуг, устремила взгляд вверх, стала вспоминать, едва шевеля губами. Затем снова посмотрела на Антона:

— Может, я её узнаю. У вас фото есть?

— Вечером будут. Приходи если сможешь. Или уж завтра. Сегодня не собираешься туда?

— Наверно… пойду.

— Никому ничего не говори. Если кто-то заикнётся об этом — тогда расспрашивай. Поняла? И милицию заодно можешь поругать, как я тебе говорил, что… мол, бездельники, плохо работают! Поругай…

— У меня адреса ребят есть, — неожиданно вспомнила Алла, — тех, что в парке иногда выпивают, пристают к девчонкам, безобразничают. Они на «бомбе» тусуются, когда дождь. Может, я… — Ни в коем случае! — недовольно перебил Заботкин. Вспылил: — Не ты! Мы же договорились. Делаешь только то, что я поручу! Что это за «бомба»? Где?

— Бомбоубежище на Малоохтинском, за школой. Оно давно заброшено. Ребята там бункер оборудовали, музыку слушают.

— Знаю. Проверим. Но ты пожалуйста никуда не суйся. Сделай вид, что тебе ничего не известно. Я тебя прошу — это серьёзно. Убийца на свободе!

Если меня ослушаешься: всё — конец нашим отношениям.

Антон увидел, как при его последних словах глаза Аллы на мгновенье озарились благодарным светом, вспыхнули радостью. Но тут же потухли озаботились переживаниями.

Чай пить не стали.

Заботкину надо было ехать в управление писать объяснение по очередному отказному материалу, который выудила прокуратура. Начальство продолжало бороться за стопроцентную раскрываемость. Торжественно отчитывались перед руководством города и министерства. С оперативников же требовали заявления от граждан не принимать, увиливать, придумывать отговорки, чтобы глухие дела не возбуждать. А перед прокурорами оправдывались: сотрудники, мол, указания не выполняют, работать не хотят, бездельники, дармоеды, гнать их надо со службы…

На следующий день, придя на работу, Антон обнаружил Аллу в коридоре. Сидела, скрючившись, на лавочке, ждала приёма, как и другие страждущие. Но тут же, вскочила, бросилась Заботкину на шею, расплакалась. По-бабьи завыла, запричитала:

— Ммм… Ольга!.. Ммм… это же моя Ольга из института! Про моря мне рассказывала.… Как же она… кто… ммм… сволочи, сволочи…

Цепочки на кожаной куртке дрожали, звенели о молнии.

Заботкин обхватил девочку, постарался быстрее проскочить к себе. Но кодовый замок не поддавался — передалось волнение — пальцы нервно тыкали в кнопки, не попадали. Граждане начали волноваться, перешёптываться. Наконец он проник вместе с Аллой внутрь и захлопнул за собой дверь. Обернувшись, успел увидеть в щель сочувствующие любопытные лица посетителей.

Обнимая, провёл подопечную в кабинет. Усадил на стул у стены, сел рядом. Прижал к себе, успокаивая, не знал, что сказать, только нудил низко утробно, нутром, оглаживая по головке:

— Ну-ну, ну-ну, ну…

Затем встал, посмотрел, сколько воды в чайнике, включил его в розетку. Сходил к начальнику и сказал, что у него посетитель по убийству в парке.

Шеф разрешил на утреннем совещании не присутствовать. Кивнул:

— Потом доложишь!

Когда вернулся, Алла немного успокоилась. Опустила пакетики чая в чашки, деловито разливала кипяток. Периодически, то одной, то другой рукой тёрла глаза.

Антон положил себе сахар и сел на своё место, спокойно произнёс:

— Что… — рассказывай уж.

Алла подняла на него красные глаза. Веки без макияжа — то ли забыла, то ли всё смылось. Пожала плечами. Тихо сказала:

— Никто ничего не знает. Думают, что «любера» из Москвы приехали. Они давно грозились совершить набег.

— Ну а с кем она последнее время встречалась не знаешь?

Задумалась, подняла взгляд к потолку, недоумённо пожала плечами:

— Жаловалась, что какой-то препод достаёт её. Зачёты не принимает по «Гидре». Домогается. Зовут Давидом. Тот сам недавно окончил институт, а уже начальником. Из блатных.

— А каких-либо ссор у неё не было или конфликтов? Как она одна-то осталась в парке ночью? Не лето ведь — холодно!

— Сказали, мужик какой-то подсел, всех вином угощал, шутил.

— А кто его запомнил? Опознать сможет?

— Вряд ли, — Алла махнула рукой, — темно уж было. Только он не наш, — покачала головой, — в серое пальто одет, шарф…

— Это кто тебе рассказал?

— Ребята между собой болтали, а кто из них видел — не знаю.

— А где она жила последнее время — с родителями?

Алла неожиданно вскинулась, вспомнила, глаза засверкали:

— Она же с парнем жила, где — не знаю! С Андреем — десантником. Настоящий бандит! Он ей проходу не давал. В институт провожал и встречал. Чуть задержится где — скандалы устраивал… — А почему десантник? — прервал Антон.

— Говорят, он служил в Афганистане, — почти зашептала, — постоянно с собой нож носит. А кидает как в цирке. В любое дерево попадёт. Я сама видела один раз. Только вы не говорите ему про меня. Он и так меня ненавидит, что я с Ольгой дружу… дружила…

Алла замкнулась, уставилась в пол, окунулась в воспоминания.

Антон понял, что большего он не добьётся. Но и это кое-что. Улыбнулся:

— У меня пирожки с капустой остались с вечера! Хочешь? — взял из шкафа полотенце и протянул ей. — Пойди, руки помой и лицо ополосни, а то оно у тебя зарёванное всё, возвращайся. Знаешь, где умывальник? Мыло там есть. Обратно пойдешь — нажми на кнопочку вызова — я открою.

Алла кивнула и вышла в коридор.

Антон посмотрел ей вслед. Коротенькая куртка приоткрывала полоску футболки, заправленной под ремень брюк. Джинсы обтягивали крепкие ягодицы. Совсем женщина! А в голове… Ох, девчонки, девчонки… Он достал из шкафа угощение, оставленное ночным дежурным.

Так всегда получалось — жена соберёт что-то оперу в ночь перекусить, а тот закрутится как белка в колесе — с одного происшествия на другое, забудет о еде. Оставляет коллегам, пришедшим утром. Не обратно же домой нести — жену расстраивать. Пусть думает, что поел!

Заботкин выложил сдобу на маленький столик. Чай остывал, но Алла не возвращалась. В голову пришла мысль — может, передумала сотрудничать? Тогда бы полотенце вернула! Вышел в коридор посмотреть — не повесила на ручку? Неожиданно столкнулся с напарником. Сергей Рыбкин стоял у дверей туалетной комнаты, бряцая наручниками:

— Это твоя металлистка пошла зарёванная вся в слезах! Колонулась?

Антон понял, о чём подумал приятель. Не стал разубеждать:

— По полной. А ты что звенишь железом?

— У меня там кавказец. Снял у него отпечатки пальцев, отмывается, — и, приблизившись к уху Антона, зашептал: — Домушник. Не знаю, как приземлить сволочь, вещи заныкать успел. А где — неизвестно.

В этот момент дверь открылась и появилась Алла, продолжая на ходу вытирать лицо.

Прошли в кабинет.

— Чёрт какой-то в умывальнике пальцы оттирает, — сказала она безразлично, — хвастался, что у него на стоянке у кинотеатра красная иномарка.

Предлагал покататься, коксу понюхать.

— Это ты удачно руки помыла, — обрадовался Антон, — сейчас приду, кушай пироги.

Он вернулся к Рыбкину и передал ему полученную новость.

Тот обрадовался:

— Если подтвердится — с меня простава!

Через минуту Антон увидел в окно, как Сергей и ещё пара сотрудников вышли из отдела, направляясь к углу здания.

— У тебя на днях день рождения, — решил разрядить обстановку Заботкин, — как собираешься праздновать?

— Получу стипендию, куплю пару фугасов портвейна и разопьем в парке… нет, лучше в общаге, набитым ртом пробубнила Алла.

Антон сморщился:

— Поехала бы с девчонками в ЦПКиО, погуляли, покатались на лодках, аттракционы, — предложил он, — может, ещё работают…

Алла недоверчиво с недоумением посмотрела на Заботкина, прервала взглядом:

— Мы что, дети что ли?

— Пожалуй — нет, — горько усмехнулся Антон, кушай пирожки.

Подумал, что ответы на запросы пришли положительные и можно оформлять Аллу как «доверенное лицо», шнуровать дело. Видел, как она с удовольствием поглощает сдобу — в интернате не баловали.

Стал расспрашивать о тамошней жизни…

В этот момент дверь в кабинет распахнулась, и вошёл радостный Рыбкин:

— Хорошую новость тебе сорока на хвосте принесла, — сообщил он с ухмылкой, — полный багажник барахла, в бардачке — пакет с порошком. Грамм сто будет — не простой казачок. Вызвал следственную группу. Шеф доволен.

Антон посмотрел на Аллу — она ничего не поняла, была увлечена едой. Подумал, что это хорошо. Как только Сергей вышел, пересел к ней и обнял за плечо. Внезапно ощутил уверенность в своих намерениях — она справится! Обязательно справится. Она же умница! Улыбнулся и прижал к себе:

— Поздравляю! Первый положительный опыт оперативной работы! Премию получишь!

— За что? — буркнула та, продолжая жевать.

— Ты когда руки мыла, квартирный вор покататься предлагал, наркотой угостить.

— А… трепло, бабник…

— Не в этом дело… у тебя глаза были красные заплаканные — он тебя как свою принял, подумал, что тоже преступница…

Теперь до Аллы дошло:

— А-а… ну и правильно, что этого чёрта посадят!

— Вижу, у тебя талант, вот после дня рождения начнём работать. Там будет много возможностей!

Есть одна задумка. А если что о подруге ещё узнаешь — скажи!

— Хорошо, — тихо ответила Алла, зрачки резко потускнели, навернулись слёзы.

— Не грусти, что поделаешь, такие времена… Заботкин слегка пожал её плечо, прижимая к себе. Вспомнил слова жены: — Надо помогать друг другу, помогать и главное — доверять! Сейчас время такое — время доверять…

— Я понимаю.… Только… знаете.… Так получилось.… Эту книгу, ну ту, что вы видели, поэта Асадова, я у Ольги взяла без разрешения. Думала, перепишу стихи — верну. Теперь получается — как украла. Что делать?

— Да… Нехорошо… Но делать ничего не надо.

Раз Ольга подружкой твоей была, думаю, книгу бы для тебя не пожалела, а тем более — хорошую.

Оставь себе на память!

Алла кивнула, едва улыбнулась, отлегло…

В тот день Заботкину выпало дежурство. Ходил по району пешком.

Падал крупный прилипчивый снег, ветер кидался им в лицо, задувал под воротник плаща крупные хлопья, где те благополучно таяли. Шея была мокрой. Происшествия стояли в очереди. В основном квартирные кражи и мошенничества в магазинах.

Одни преступники в отсутствие хозяев вскрывали двери, похищали всё ценное. Другие предлагали дефицитный товар, а получив деньги, скрывались через чёрный ход или подсобные помещения.

Возиться с теми и другими не хотелось — в первом случае свидетелей и потерпевших не было или они ничего не знали, во втором — сами виноваты! Зачем к спекулянтам обращались? Стояли бы в очереди как все — может, и купили что.

Антон принимал заявления, вызывал криминалистов, выписывал повестки.

Обе машины, имеющиеся в отделении, были задействованы на разгон митинга — возили участковых и постовых. На Заневской площади стояли несколько десятков граждан — просились на выезд из страны, но их не пускали. Что с ними делать никто не знал.

Сотрудники КГБ одетые в штатское, привлекли активистов-комсомольцев, вместе изображали общественность — размахивали руками, возмущались, требовали отправить предателей в тюрьму.

Но, как всегда, не могли придумать, за что. Статей уголовного и административного кодексов не знали и не понимали, поэтому только недовольно ругали постовых, угрожали руководству милиции увольнением и партийными взысканиями за бездействие.

Начальник отдела, дабы показать видимость активной работы, приказал всех митингующих доставлять в отдел и проверять по учётам, снимать отпечатки пальцев, фотографировать, опрашивать. Долго держать не имели права — отпускали. Те, отдохнув и погревшись в милицейских кабинетах, иногда попив чайку, бодренько возвращались на площадь, поднимали припрятанные плакаты.

Заботкин ходил от одного места происшествия к другому. Не торопился. Одевался легко, чтобы не вспотеть. Когда замерзал — заглядывал в кафе или ресторан попроще. Частенько администрация заведения его узнавала, бесплатно поила кофе, с радостью провожала — все же милиционер!

Оформив очередное происшествие, Антон звонил в дежурную часть и вызывал следственную группу из района. Сам шёл дальше. Когда стемнело — машины освободились, но бензин закончился. На двадцать литров, которые выдавали в сутки, много не наездишь — встали на прикол.

В промежутке между ходками Заботкин заглянул в канцелярию и получил очередной ответ на запрос. Читать не стал — оставил на столе. Около девяти вечера, когда коллеги уже разошлись по домам, зашел к себе в кабинет оставить папку с бумагами, чтобы идти домой. Увидел конверт, вспомнил и решил вскрыть.

В сообщении, кроме всего прочего, говорилось, что Мамедова (ранее Никанорова, в девичестве Селюкова) Раиса Петровна проживает в Тверской области, работает в совхозе дояркой. Имеет троих малолетних детей. Муж Мамедов Фарид Назимович — совхозный водитель. Семья считается благополучной — в скандалах не замечена.

Антон недоумевал — странно, каким образом старшая дочка оказалась в интернате Ленинграда? Быть может, Алла не знает, что её мать жива и здорова? Ничего, что отца нет, зато у матери есть семья — можно поехать. Может быть, и та не в курсе — дочку потеряла! Вот встретятся, обнимутся и заживут весело.

Но что-то начало рушиться в голове Антона. А потом подленько засосало под ложечкой — он ощутил, как ломаются проекты и планы, которые он уже наметил, надеялся на осуществление. К чему тогда было готовить дело, посылать запросы, что-то обещать девочке. Почувствовал, будто кто-то собирается его кинуть, обмануть. А точнее — сам себя! Зачем фантазировал, лелеял надежды? А может, не стоит рассказывать Алле о семье? Всего-то утаить информацию, точно и не получал. Пусть девочка спокойно живёт в интернате и не волнуется. Стоит ли перечёркивать то, к чему она уже привыкла? Сорвётся — уедет в деревню и поминай, как звали.

И тут в душу ворвался стыд. Лицо в момент ошпарило, точно кто-то плеснул кипятком. Вспомнились подзатыльники матери, портрет Гагарина, звук хлопающей двери и клятва: я никогда не буду таким.…

Неужели он способен на то, чтобы ради своих производственных интересов лишить ребёнка матери. Пусть даже для героической борьбы за Родину. Скроет правду, угодит начальству, карьера пойдёт в гору! А она? Девочка с маленькой книжкой стихов Асадова будет продолжать расти в одиночестве, читать лирические строки, полные любви, и не иметь возможности почувствовать её в реальности…

В этот момент замигала лампочка над дверью. Подумал — кто-то снова просится на приём. Колебался открывать или нет, сделать вид, что занят или уже ушёл домой. Наконец, решился — мало ли что случилось! Просто так ночью в милицию не бегут.

Стоило отодвинуть щеколду и на него упало девичье тело в мокрой заснеженной куртке. Ну вот только о ней подумал! Тонкие руки лианами обвили шею, в лицо сильно пахнуло перегаром:

— Ск-колько м-можно т-тебя жд-дать? — заплетающимся языком произнесла Алла.

Она была в стельку пьяна. Повисла на Заботкине, ноги подкосились, и, казалось, девочка отключилась, окунувшись в тепло помещения. Антон поднял её на руки и занёс в кабинет, положил на стулья, стоящие вдоль стены.

— Ты с ума сошла! — возмущённо зашептал он, точно кто-то мог его услышать. — Разве можно так напиваться. Ты же совсем ребёнок! Девушка! Как не стыдно…

Алла едва приоткрыла замутнённые глаза, по губам скользнула улыбка.

Антон подложил ей под голову свою зимнюю форменную шапку, укрыл шинелью. Сел у изголовья. Засмотрелся на девичье лицо, ещё совсем юное, с милым румянцем на щеках, неумело подведёнными ресницами, с прилипшими комочками чёрной туши.

Неожиданно дверь в кабинет открылась. На пороге стоял Игнатьев:

— А я думаю — кто здесь ходит в такой поздний час!

Антон растерялся:

— А ты… ты чего не дома?

— Дежурю в ночь по району, — усмехнулся Юрий, — тоска. Сейчас машину пришлют из соседнего отдела — у них перестрелка в ресторане, работы будет до утра. А у тебя вижу — весело!

— Да вот, девчонке плохо, — решил схитрить Заботкин.

Игнатьев ухмыльнулся, толстая физиономия расплылась слюнявой улыбкой:

— Мне кажется, ей хорошо… ну, да ладно, пока… побежал… — прикрыл за собой дверь, но тут же снова её открыл: — Кстати, я нашёл убийцу той шмары в парке Терешковой. Скоро будем задерживать.

Он снова прикрыл дверь, послышались затихающие шаги по коридору.

От неприятного предчувствия у Антона зажгло в груди — нет бы, кто другой заскочил! Именно Игнатьев! Этот припомнит — если что, обязательно заложит, всё переврёт.

На звук громкого разговора Алла очнулась. Приподнялась, встрепенулась:

— Нашли убийцу Ольги?

— Да нет, ещё ничего не ясно, — Антон погладил её по голове, успокаивая, — спи.

Алла снова смежила веки, легла, повернулась на бок. Прижалась к спинкам стульев, положила руку на колени Заботкину — обняла.

«Что же с ней делать? — подумал он. — Не понесёшь же в интернат в таком виде. И здесь не оставишь — вдруг станет плохо, или Игнатьев снова заглянет».

Появилась злость — что мне сидеть с ней здесь до утра?

Но, не видя другого выхода, убрал руку девушки, пересел за свой стол, достал из сейфа оперативные дела и принялся писать справки. Подумал, что надо бы позвонить домой, что не придёт, посмотрев на часы, махнул рукой.

Телефон мать переставила к ним в комнату, чтобы не мешал — ей никто не звонил. А семье рано вставать — пусть поспят.

За время службы у Антона выработалась привычка лишний раз не беспокоить жену. Неоднократно случалось так, что уже на подходе к дому его ожидал служебный уазик и снова возвращал на работу, бывало до утра. Потом приходилось оправдываться. Лучше ничего не обещать заранее.

Он изредка посматривал на свою помощницу. Та мирно посапывала, по-детски двигая во сне губами, причмокивала.

Через пару часов усталость свалила и Антона.

Склонил голову на стол, подставив ладони, крепко уснул.

Под утро почувствовал, что кто-то осторожно трогает его волосы, не касаясь головы, точно укладывает причёску, расправляет завитки. Вспомнилось детство, матушкины слёзы. Когда, излив на сына злость и побои, она садилась рядом, оглаживала. Бормотала путаные едва слышные причитания о горькой доле, неудавшейся судьбине…

Разобрал ласковые различаемые в полудрёме нашёптывания, сопровождающие прикосновения:

— Я могу тебя очень ждать, Долго-долго и верно-верно, И ночами могу не спать Год, и два, и всю жизнь, наверно! Пусть листочки календаря Облетят как листва у сада, Только знать бы, что всё не зря, Что тебе это вправду надо…

Он продолжал слушать этот песенный мотив, боясь пошевелиться, нарушить блаженную дремоту. Слова звучали нараспев с доброй надеждой, и он потянулся к ним, обостряя слух. Но убаюкивающая мелодия рифм внезапно прекратилась, и сознание Антона уже чётко воспринимало звучащие слова:

— Я боюсь потревожить твой сон, но справиться с собой не могу. Руки сами тянутся к волосам, чтобы коснуться. Я вас люблю, Антон Борисович. Люблю с самой первой встречи. Ваше лицо и взгляд. То, как вы садитесь рядом со мной, чтобы обнять. И как пахнет ваш одеколон. Я всегда вспоминаю, как вы сидели за столом, такой строгий, в синей рубашке с голубым галстуком. А верхняя пуговка была расстёгнута. И мне хотелось протянуть руку и… Нет, не так… — Алла недовольно хмыкнула и сделала паузу. Казалось, что она репетирует роль. Слова звучали с придыханием, веяли с губ, возникали из воздуха, складывались нутром, несли откровение. — Я люблю в вас всё. Этот высокий умный лоб, тонкий нос, и губы, такие нежные. Я люблю смотреть на них, когда вы говорите, а ещё — когда улыбаетесь. И я представляю, как они целуют. Касаются моей щеки и шепчут, что я единственная на свете…

Было сладко слушать в полудрёме ласковый девичий голосок. Неожиданно смысл услышанных слов проник в сознание Заботкина, огорошил — это же о нём!

Я боюсь потревожить твой сон.…

В голове появилась ясность. Вспомнил свои недавние мысли о том, что эту девочку он хотел лишить матери, оставить без любви. Сделать из неё механического робота, выполняющего поручения на благо Отчизны, заставить общаться с ворьём и убийцами.

Надо было брать ситуацию под контроль. Он громко шмыгнул носом и закряхтел, ворочаясь. В голове продолжало звучать: «Я боюсь потревожить твой сон… я боюсь потревожить твой сон…» Точно замкнуло. Откуда она взяла эту фразу — из сборника Асадова? Или придумала сама? Было что-то одухотворённое в сочетании этих простых слов.

Алла умолкла, отскочила и села на стул, прикрылась шинелью.

Антон расправил спину и потянулся, открыл глаза, посмотрел на девочку. Стал серьёзным:

— Тебе не стыдно? — произнёс с укоризной.

Увидел, как она мгновенно покраснела, опустила взгляд. Покачал головой: — Напиться в таком возрасте…

Заметил, как Алла вздрогнула, не отрывая взгляд от пола, улыбнулась, — решила, что самое сокровенное Антон Борисович проспал. Откинула шинель:

— Мне вчера было шестнадцать — я теперь совершеннолетняя…

— Ошибаешься! Совершеннолетие наступает в восемнадцать. А сейчас просто паспорт получишь — в него прописку поставят, чтобы знать, где ты живёшь! Мне не хочется читать тебе нотации. Ты же всё понимаешь, давай, чтобы этого больше не было. Хорошо?

— Хорошо, — Алла кивнула, счастливо улыбнулась.

— Помнишь, я в прошлый раз говорил тебе о предстоящей работе? Не передумала?

— Нет.

— А если… — Антон немного помедлил, чувствуя, что не до конца поборол желание подленько умолчать. Сделал над собой усилие: — Если я тебе скажу… что твоя мать жива, замужем и воспитывает троих ребятишек…

— Уже трое? — с надменностью в голосе хмуро прервала Алла, засопела, напыжилась, снова уставилась в пол. Но уже по-другому — словно пытаясь прожечь. Опять стала кутаться в шинель. Поджала ноги, обняла себя. — Когда приезжала, был только один. И этот азер с ней? Ненавижу!

Заботкин растерялся, не узнавал свою подопечную. Такой резкой перемены он не предполагал.

Из-под опущенной головы девочки звучал полный отчаянного презрения незнакомый голос:

— Лучше бы её родительских прав лишили, тогда бы мне хоть комнату дали после интерната!

Антон не знал, как продолжить общение: что спросить, или сказать. Подумал, что лучше перевести разговор на другую тему — успеет позже выяснить причины такого отношения. Неуверенно произнёс:

— После Нового года у тебя будут каникулы?

— Конечно, как у всех — две недели, — хмуро ответила она.

— Может, поработаем? Приходи! А сейчас пока рабочий день не начался — иди домой.

Алла кивнула, и Антон проводил её до двери.

В середине декабря пришли морозы, выпал снег. Антон снова завесил половину окна. Алла не появлялась. Он уже начал думать, что больше её не увидит.

Быть может, она всё же решила поехать к матери и там осталась. Всё-таки — родная душа! Приголубит, приласкает. А то, что её муж азербайджанец — так и среди них немало хороших людей. Тем более что они мусульмане — спиртным не злоупотребляют.

Алла появилась через неделю. Вела себя настороженно. Поздоровалась и, ничего не спрашивая, прошла в кабинет. С серьёзным видом села на стул у стены.

— Ты что такая хмурая? — спросил Заботкин. Я тебя давно жду. Уезжала куда?

— Нет, не уезжала, — тихо ответила она, — думала, вы меня к матери отправите. На «барабане» с девчонкой познакомилась — у неё жила.

— На «барабане» — это где? — не понял Антон.

— Метро «Площадь Восстания», там внутри наши собираются. Заведующая интернатом не знает, что у меня мать есть — не видела её, когда мы встречались. Я тогда мать прогнала.

— Ясно, — произнёс Антон, подумал, что девочке не хочется ворошить прошлое, постарался улыбнуться как можно искренней, — А у меня для тебя сюрприз!

Алла взбодрилась, взгляд засветился, но спрашивать не решилась.

Заботкин достал из сейфа конверт с деньгами и положил на стол:

— Это тебе, пододвигайся!

Алла не пошевелилась, но взгляд выдавал еле сдерживаемое любопытство:

— Что это?

— Премия за раскрытое преступление. Помнишь кавказца — наркомана с машиной?

Девушка пересела ближе к столу, взяла конверт в руки, пересчитала деньги.

— Половина стипендии! — восторженно произнесла она. Глаза заблестели. Резко вскочила и, перегнувшись через стол, обняла Заботкина за шею. Поцеловала в щёку. Купюры просыпались. Начала их собирать, смущённо отводя взгляд:

— Я думала, вы тогда пошутили! Я вас так люблю…

— Давай не увиливай, деньги любят отчётность пиши расписку, — деланно строго произнёс Антон.

Протянул девочке ручку с листком и продиктовал содержание. Грусть Аллы ушла, как и не бывало. Она вся светилась, стала перекладывать деньги — засовывать в маленький кошелек. Написав то, что велели, убежала, забыв поблагодарить.

Перед самым Новым годом в отделении милиции повесили портрет сержанта Соколова в траурной рамке, вниз на тумбочку положили цветы. Все сотрудники знали этого молодого доброго парня, готового всегда прийти на помощь. После смены по дороге домой он увидел двух мужиков с баулами. Спросил — что несут? Вместо ответа получил удар ножом в сердце. Защититься нечем было — оружие постоянно разрешали носить только офицерам…

Были похороны, начальство грозилось отомстить…

Тридцать первого декабря продолжалось усиление. Антон едва успел к бою курантов. Мать, жена и сыновья уже сидели за столом. В коридоре стояла маленькая искусственная ёлка, украшенная конфетами и снежинками, вырезанными из обложек старых цветных журналов.

Предприятие, где трудилась Марина, сократили ещё осенью. Но чтобы не прерывать стаж, Антон отнёс её трудовую книжку приятелю, который открыл кооператив. Числилась продавцом, но денег не получала. Можно было заниматься хозяйством, воспитывать детей, стоять в очередях.

На столе традиционно: в чугунной латке картошка с тушенкой, на тарелках — студень и салат «оливье». В большой вазе — гора мандаринов. Открыли шампанское, чуть-чуть досталось сыновьям в награду за выученные новогодние стихи. По маленькому портативному телевизору на кухне шли музыкальные программы. Мать их не любила ушла в свою комнату разгадывать кроссворды.

Антон прибавил громкость. Настроение было хорошее — танцевали прямо у стола, пели вместе с артистами. Случайно толкались, шутили — в тесноте да не в обиде! В подарках — наборы конфет.

В начале второго ночи дети пошли спать. Антон ещё долго сидел с женой за столом. Вспоминали, как до замужества ездили к тестю в Прибалтику, летом на рассвете гуляли по росе. Как шептали друг другу: «люблю».

Неожиданно накатило, Антон вспомнил недавнюю гибель коллеги, обнял Марину:

— Муторно на душе… Ты такая красивая… знаешь, если со мной что-то случится, не надо хранить мне верность. Выходи замуж, расти сыновей. Я не обижусь.

Жена отстранилась, глаза округлились:

— Что? Что случится? Ты уезжаешь?..

— Да нет… — Антон уже пожалел о сказанном— зачем? — Просто вокруг… всё так сложно…

— И даже не думай об этом… — жена поняла, прервала. — Сам будешь воспитывать своих мужиков. Кто ещё, как не ты?

— Ладно… ладно… — Антон примирительно обнял жену. — Это я так, чтобы ты знала…

На следующий день утром Антон снова был на службе. Как обычно, в начале года решил избавиться от ненужных бумаг. Стал опустошать ящики. На глаза снова попалась копия записки, оставленной погибшими подростками: «Радость наша не в том, чтобы подольше жить, а чтобы наследовать Царствие Небесное, следуйте за Христом и получите вечное спасение…».

Зло подумал: «Как пить дать, сектант какой-то соблазнил ребят уйти из жизни! Козёл! Где бы его найти…»

Участковый благополучно вынес по данному материалу постановление об отказе в возбуждении уголовного дела. Начальники подписали, прокуратура утвердила. Но всё-таки кто довел детей до самоубийства — разбираться не стали. Неинтересно — хватало более важной работы. Решили: подростки — личности неустоявшиеся, в голову может взбрести всякое!

Заботкин позвонил начальнику приёмника-распределителя для несовершеннолетних. Разъяснил, что требуется. Тот оказался понятливым:

— Надо — так надо! Только захвати постановление на содержание из прокуратуры, или хотя бы от следователя!

Через день Антон зашторил окно, а на следующее утро Алла была уже в кабинете. Все в той же кожанке. Подумал — надо бы девчонке купить что-то тёплое. Вслух спросил:

— Ты как новогодние каникулы проводишь?

— Не очень, — девочка расположилась на стуле рядом с изъятым магнитофоном, стала крутить ручки, щёлкать переключателями, — многие разъехались по родственникам, кто — к друзьям. В комнатах пусто. Остались только те, кому совсем некуда податься. Из педагогов — одна дежурная воспиталка. И та прибегает только изредка посмотреть, как дела.

— Помнишь, я предлагал тебе помочь нам в работе?

— Конечно. Только у нас теперь воришек не бывает.

— Я тебя устрою, где бывают клиенты посерьёзнее. На несколько дней. Только делай, как я тебе скажу.

Глаза Аллы расширились от удивления и внимания.

— Здесь недалеко есть приёмник-распределитель для несовершеннолетних. Туда попадают беспризорники или те, на кого нет сведений. Кто мог и преступления совершать, о которых неизвестно. В общем, контингент подходящий. Некоторое время назад в нашем районе двое ребят твоего возраста прыгнули с балкона. Насмерть, конечно. Оставили записку с благодарностью какому-то Отцу Лурье…

— Они что, братьями были? — прервала Алла. Папу благодарили? За что?

— Нет. Просто мальчик с девочкой, может влюблённые. А Отец — похоже, какой-то святоша или сектант. Неизвестно.

— А-а…

— И мне кажется, этот случай не единственный. Я тебя оформлю туда как беспризорницу. Узнаешь о тех ребятах побольше. Может, ещё аналогичные случаи были? Где, когда…

Алла недовольно сморщила лицо:

— А может, не беспризорницей? Надоело. Лучше давайте я кого-нибудь убила! Буду там крутой! — Кого же? — не понял Антон.

— Своего отца, который нас бросил…

Антон поморщился:

— Давай не будем усложнять! Убийцы сидят в изоляторе! Слушай внимательно! Просто у тебя нет документов, и ты сотрудникам ничего о себе не рассказываешь. Ну а ребятам можешь фантазировать что хочешь, будто я тебя арестовал. Думаю, на первый раз недели хватит. Оставлю тебе ещё и номер своего домашнего телефона на крайний случай.

О внедрении будет знать только начальник. Так что если что — просись к нему на приём. Но старайся не делиться тем, что узнаешь. Мало ли что. Да, забыл, напиши мне расписку, что добровольно участвуешь в оперативном мероприятии. Закон требует. Не забудь, что ты Ника! Там будешь Никой. Об остальном — молчок! Как неустановленное лицо. Для ребят — тоже Ника! Ну, так как — согласна?

— Конечно!

Антон достал из стола чистый листок и положил перед Аллой. Передал ручку. Стал медленно диктовать, чтобы она успела всё написать. Потом сел за машинку и начал печатать постановление. Закончив, сходил в канцелярию и поставил гербовую печать, созвонился с начальником учреждения, договорился подъехать.

В соседнем кабинете переоделся в свою форму капитана милиции, чтобы у воспитанников приёмника-распределителя не возникло сомнений о конвоировании новой поступившей девочки.

— Ах, Антон Борисович, — всплеснула руками Алла, — вам так идёт! Арестуйте меня немедленно и никуда не отпускайте…

— Арестовывать не буду, а вот шипы твои надо снять. Ни к чему лишнюю информацию о себе выдавать…

…Улица Седова была недалеко от станции метро «Елизаровская». Пока шли дворами, Антон продолжал учить подопечную, как себя вести с несовершеннолетними нарушителями:

— В первую очередь — зайди в туалет. Там на стенах всё написано — кто козёл, кто шестерка, а кто в авторитете. Надо создать впечатление бывалости, будто ты уже не первый раз в таком заведении. Ничему не удивляйся. С «пропиской» осторожнее — будь внимательна…

Попросят расписаться на потолке — попроси лестницу, если сыграть на столе или подоконнике попроси настроить. Заштопать чайник — пусть сначала вывернут его наизнанку…

— Антон Борисович, да не парьтесь вы! Бывала я в таких заведениях. Знаю, как там надо общаться, ха-ха, — усмехалась Алла, — сразу в ухо, и дело в шляпе!

Заботкин возмущался:

— Ты смотри! Уедешь оттуда прямо в КПЗ, а там срок получишь за своё ухо! И уже никто тебе не поможет! В конфликты не вступай! Твое дело информация. И не расспрашивай напрямую. Можешь сказать, что девочку знала — имя её я тебе скажу.

— Да ладно, Антон Борисович, волнуетесь больше, чем я.

— Конечно, волнуюсь! Я же за тебя отвечаю, мало ли что случится — не сносить мне головы.

Начальник приёмника ждал на месте — изучив предъявленные документы, остался доволен. Вызвал свою сотрудницу, приказал девочку определить и поставить на довольствие.

Алла направилась к выходу в сопровождении толстой тётки в форме.

Глядя им вслед, Антон неожиданно почувствовал, как защемило сердце, точно уводят его собственного ребёнка. Когда прошлым летом младший, балуясь вечером, упал с кровати и разбил голову о ручку шкафа. Жена работала во вторую смену. Пришлось самому вызвать «скорую» и везти раненого в больницу.

За большими окнами — темнота. Белый пустой коридор и дежурный доктор, под гулкое эхо собственных шагов уводящий за руку Ильюху. Точно лишал Антона прав на отцовство. Крупная сутулая спина, обтянутая белым больничным халатом, уверенно и неумолимо удалялась, крепкая ладонь тянула за руку сына. Тот был в пижаме на вырост, с залитым кровью воротником. Сутулясь и как-то скособочившись, точно подранок, шаркал о кафель домашними шлёпанцами, путался в широких штанинах. Придерживал бинт на голове, оглядывался. И большие испуганные детские глаза спрашивали: папа, ты ему доверяешь? Доверяешь меня? Ты меня ещё любишь?..

Воспоминания перекинулись к девочке — в памяти возник шепот Аллы:

— Я могу тебя очень ждать, Долго-долго и верно-верно…

В глазах защипало. Антон резко развернулся и пошёл на выход из учреждения.

Расследование убийства Ольги продолжалось.

После него уже случилась перестрелка в таксопарке на Гранитной улице, несколько убийств на бытовой почве, а потом круглосуточно неделю искали Сакалаускаса. Этот солдат внутренних войск сопровождал в поезде заключённых и расстрелял всех семерых своих сослуживцев. Скрылся, забрав целый арсенал боекомплекта.

Ленинград был оперативно перекрыт. Домой сотрудников милиции не отпускали совсем. Сидели в засадах, патрулировали улицы и вокзалы.

Спали в кабинетах, ожидая тревоги. Вскоре парня задержали в обычном рейсовом автобусе в центре города. Сопротивления не оказал. Признали психически больным. Позже отправили на родину в Литву.

В памяти Антона частенько вспыхивал сюжет, как торопился через двор парка Терешковой, поднимал угол простыни, видел ошейник с шипами, большие голубые глаза Ольги.

Снова снился человек в чёрном плаще, убитые им люди.

Пришли результаты вскрытия. Эксперт обратил внимание на странность нанесённой раны порез шёл изнутри живота.

Начальство решило глухарь повесить на Игнатьева. Он завёл дело, зарегистрировал, и, казалось, больше ничего по нему не делал — писал справки. На вопросы начальства, говорил, что убийца у него уже в кармане, нужно кое-что согласовать.

Такая активность коллеги Заботкину не нравилась, и он решил проявить инициативу — пошёл в отдел кадров Гидрометеорологического института и выписал всех преподавателей с именем Давид. Их оказалось немного. Очень смущал предмет «гидра». В институте изучали несколько похожих и ещё прикладные науки с созвучным началом. Наиболее полное совпадение оказалось одно кафедру гидромеханики возглавлял и на ней же преподавал Фраерман Давид Семёнович, двадцати пяти лет. Сын доктора наук, парторга этого же института.

По окончании вуза Давид почти сразу защитил диссертацию. Принципиальный, уважаемый молодой руководитель, последние два года являлся председателем приёмной комиссии. С фотографии смотрело одутловатое лицо с толстыми губами и выпученными маленьким глазками. На широком приплюснутом носу — очки с большими диоптриями.

Запрос в оперативное управление главка принёс неожиданную информацию. Сообщалось, что Фраерман несколько раз был замешан в скандалах со своими студентками. Проживал один в отдельной квартире на Малоохтинском проспекте.

Оперативная установка по месту жительства добавила в бочку дёгтя.

Все соседи недолюбливали Давида за нелюдимость. Он ни с кем не здоровался. Гости его не посещали. Изредка приводил к себе девушек, тогда в комнатах слышалась музыка и шум. Был случай, когда из его квартиры со скандалом выбежала девица, и Фраерман попытался её преследовать, грозил расправой. Но заметив свидетелей, вернулся домой. Пьяным его никто не видел. Но самое интересное оказалось то, что дом, в котором проживал фигурант, выходил окнами на парк Терешковой, где и случилась расправа.

Заботкин составил справку-меморандум и доложил руководству. Необходимо было принимать меры — проводить комплекс оперативных мероприятий в отношении «декана», так Антон сразу прозвал подозреваемого. Но кто даст разрешение, если все силы брошены на борьбу с бандитизмом?

Неожиданно приехал сотрудник из Большого дома и сообщил, что аналогичных преступлений в городе уже несколько. Среди них есть ещё одна студентка из Гидрометеорологического института, но другого факультета, убита в соседнем районе.

Способ нанесения смертельного ранения одинаков. Явно — работает маньяк. Но дела объединить не дают, дабы не было шума, не узнали журналисты и общественность. Зато есть возможность организовать разработку Давида Семёновича по полной программе. Оформить как сигнал. Если не подтвердится — материалы спишут в оперативное дело.

Через месяц оборудовали кабинет «декана» в институте, поставили на прослушивание домашний и рабочий телефоны. Подключилось оперативно-поисковое управление — фиксировали любое передвижение по городу, связи, контакты.

….Из приёмника-распределителя никаких новостей не поступало. Значит, всё шло по плану.

Но волнение Заботкина не проходило. Как она?

Это же не дома у мамы с папой. Там сложившийся коллектив, и совсем не простой. Есть и судимые подростки, много неуравновешенных. Если не вписаться, можно получить всеобщее презрение.

И не то чтобы добыть какую-либо информацию о безопасности думать.

Через неделю с утра Заботкин никуда не уходил ждал Аллу. Оформлял документы, писал справки в дела. И всё равно встреча случилась внезапно. Собирался попить чаю, как замигала лампочка. Пошёл открывать. Увидев агентессу, не сдержался, забыл о конспирации — распахнул объятия, и она без стеснения кинулась к нему на шею. Куртка была холодная и жёсткая, точно одеревенела, на волосах— снег, но Антон этого не заметил, успел захлопнуть ногой дверь, чтобы не раздражать посетителей, сидевших на приём к другим оперативникам.

Не отпуская, пронёс девушку в кабинет. Помог раздеться. Сели в угол за журнальный столик. Антон снова включил чайник, открыл упаковку с печеньем. Смотрел на Аллу. Та словно посвежела. Лицо чистенькое белое, на щеках румянец. Улыбнулась:

— Антон Борисович, как там мои браслеты, на месте? — сощурилась.

— Хотел поносить, да размерчик не подошёл, усмехнулся он…

Когда успокоились, заговорили о деле.

Алла загрустила:

— Хорошие там ребята, жалко их. Я-то знала, что через неделю выпустят. А другим неизвестно сколько сидеть. Успела даже подружиться с некоторыми девчонками… Года три назад к начальству приходил священник. Назвался Отцом Лурье. Предложил обустроить маленькую комнату под молельню. Чтобы детей к богу приучать. Начальство разрешило. И вроде как ребятам этот поп понравился. Молитвы не заставлял учить, а всё рассказывал умное. Будто Христос был первым самоубийцей — он же не сомневался, что его убьют, когда он признается властям в том, что проповедует.

— Каким властям? — не понял Антон.

— Да я сама не знаю, библии не читала. Ребята говорили, что там так написано. А потом начальство узнало, что он про смерть много рассказывает и про тех, кто собирается себя убить. Ну и выгнали его. А некоторые ребята продолжали с попом контачить. Письма писали и когда выходили, ехали к нему в гости.

— И что? — не вытерпел Антон.

— Ну, вот те двое, что с балкона бросились, очень попа любили. Даже потом жили у него где-то на квартире. И ещё в каком-то районе парень выбросился из окна подъезда, но это тоже не последний случай…

— Что, тоже от любви к попу? А начальство как реагирует?

— Поповскую кладовку закрыли на ключ, точно ничего и не было, а всем запретили о нём вспоминать.

— Да… — Антон задумался: «Радость наша не в том, чтобы подольше жить, а чтобы наследовать Царствие Небесное, следуйте за Христом и получите вечное спасение…» а ведь так и получается если признать Христа первым самоубийцей… Криминальный поп! Где он теперь, интересно? Надо написать запрос церковному начальству — они-то должны своего коллегу знать!

Про чай забыли.

— Да ничего интересного! — Алла нетерпеливо заёрзала на стуле. Приподнялась и достала из брюк свёрнутый листок, передала Заботкину. Вот здесь интереснее, я всё записала, смотрите!

Весь листок был заполнен корявым почерком.

Слева стояла фамилия или кличка, а справа — что совершил, когда и где. Кто летом цепочки срывал с женщин, а зимой — шапки. Кто грабил школьников.

И даже одна девочка участвовала в нападении на ларёк у метро «Ломоносовская» — стояла на стрёме.

— Ну и контингент собрался! — усмехнулся Заботкин. — Молодец! Информацию в районы отошлём — пусть проверяют.

Алла зарделась, села:

— Ну как, можно мне настоящие задания поручать?

— Я и не сомневался, — откровенно признался Заботкин. Только переживал за тебя. Мало ли что случится.

Глаза Аллы заблестели:

— Правда, переживали? Правда? Какой вы хороший. Я всё время буду вам помогать. Буду делать, что скажете! — но неожиданно погрустнела: — А что там с Олей? Ну, в смысле — убийцу не нашли? Так жалко её родителей. Хотела к ним зайти, но как-то боязно.

— Нет, пока не нашли. Но работаем активно. Думаю, поймаем! — и неожиданно услышав о родителях, спросил: — А ты не хочешь съездить к матери? У тебя ведь ещё есть несколько дней каникул. Я тебе денег дам на дорогу!

Алла стала серьёзной:

— Деньги у меня ещё остались. Не хочу! И ухажёра её видеть не хочу. Пусть лучше обо мне забудут навсегда.

— Зря ты так, Алла. Она же мать тебе всё-таки. Любит.

— Если бы любила — не бросила!

— Ну, в жизни разные ситуации случаются, а родные люди всегда должны быть вместе. Кто, как не мать, желает тебе добра? Вот ты представь себе наш земной шар, огромный, окружающий тебя мир с едущими куда-то машинами, паровозами, спешащими людьми, летящими самолётами. И нигде нет живого существа, которое бы думало о тебе. А когда человеку очень плохо или он вообще умирает, лежит без сознания в коме — только мысли и желания любимых могут вернуть его с того света, заставить жить! Ведь это так важно — не быть одной!

Алла почему-то сразу представила убитую в парке Ольгу; разбившихся ребят на асфальте — руки связаны полотенцем; беспризорников, с которыми успела сдружиться. Кто-то думал о них, заботился? Длинный на чердаке задохнулся. Вообразила, как он рвался из поглощающего его пугающего ужаса, но не мог осилить цепкие когти смерти. Вспомнила свою холодную скрипящую металлическую кровать в интернате, бессонные ночи и тени деревьев, в свете уличных фонарей раскачивающиеся маятником на потолке. Жуть!.. Жуть захлестнула её.

Гнетущая щемящая тоска охватила девочку, навалилась со всех сторон, подступила к горлу.

Внезапно соединились все пережитые в интернате обиды, оговоры, унизительный скулёж в подушку.

И снова те далёкие колокола как что-то светлое родное. Алла стала задыхаться от жалости к себе, едва сдерживая рвущиеся изнутри рыдания. Сорвалась и бросилась перед сидящим Заботкиным на колени. Обняла за ноги, в глазах — слёзы:

— А вы, Антон Борисович, желаете мне добра? Думаете обо мне?.. Думаете?.. Думайте, пожалуйста, Антон Борисович, я вас прошу, думайте обо мне. Не отдавайте моей матери, не отдавайте никому. А я буду думать только о вас… о вас.… Понимаете? Я же… я для вас… Я же… люблю вас…

— Конечно, конечно, милая. Я думаю о тебе. Я постоянно думаю о тебе. Хочу, чтобы у тебя было всё хорошо, — Заботкин приподнял девочку за предплечья и усадил рядом с собой, заключил в объятия. Прижал к себе. Достал носовой платок и стал вытирать слёзы, текущие по девичьему личику, — я тоже тебя люблю и никому не отдам. Не волнуйся. Давай пить чай, а то ты затопишь весь мой кабинет…

Игнатьев всё-таки сдержал слово. После Международного женского дня дежурная часть в шесть утра доставила из дома Андрея-десантника. Фамилия оказалась — Сорока. Изъяли кучу ножей, в том числе и финку, которую он носил с собой отправили на экспертизу.

Допрашивали всем отделением, по очереди, чтобы не дать тому передохнуть. К обеду ждали следователя, и надо было уморить преступника, склонить к написанию явки с повинной.

Сорока стоял на своём — да, была ссора, кричал, что убьёт. Но не убивал.

По совокупности косвенных улик, следователь решил его задержать на трое суток. Водворили в камеру.

Начальник был доволен:

— Всё, Заботкин, прекращай свои мероприятия в отношении «декана». Тоже мне нашёл, кого подозревать — учёного! Нож изъяли. Агент Сыч по камере отработал десантника. Подтвердил, что тот убил девчонку, сообщил подробности, которые известны только преступнику. Понимаешь — только преступнику! Что ещё надо? Пальчики на стакане сошлись…

— Каком стакане? — не понял Антон.

— Из которого вино пили в парке Терешковой.

— Вроде пили из горла, одни бутылки изымали.… Они в кабинете Игнатьева до сих пор в коробке стоят, — засомневался Заботкин.

Шеф сморщился:

— Ладно, иди, не мешай, не порти малину. Читай свои бумаги!

Антон недоумевал. В голову закрадывались недобрые мысли. Чтобы подтвердить догадки, он вместе со следователем съездил на обыск к Сороке. Хотел увидеть пальто и шарф. Но такой одежды в гардеробе не нашлось. На вешалках висели только спортивные куртки.

В душе упрочилось сомнение. Да ещё этот стакан.… Хотя — может, действительно он был. Ведь Антон пришёл на место происшествия, когда осмотр уже завершался.

Скоро Игнатьев с начальником пошли на обед, и он решил поговорить с десантником.

Тот совсем не походил на монстра, что показывали в фильмах. Был худощавый, невысокого роста, но в теле и походке чувствовалась упругость от постоянных тренировок. Голос выдавливал из себя с хрипотцой, понижая тональность, чем пытался придать себе солидности.

— Что скажешь? — спросил Антон, сел, напротив за стол.

— Я здесь ни при чём, — угрюмо оправдывался Сорока, вздохнул, — сам бы убийцу нашёл — не пожалел. А теперь поеду лес пилить. Вам бы только дело закрыть. Знаю.

— Все так говорят, — Заботкин решил подначить собеседника, — а кто угрожал Ольгу убить?

Кто преследовал её? Зачем нож с собой носишь?

— Любил я её, ревновал. Не хватало терпения видеть, как она любезничает с мужиками. А нож носил — вон посмотрите: вокруг одни хачики! И все с пиками… Вас на Охте уважают. Только вам скажу — нет против меня доказательств. Только если нож привяжут, как и этот стакан. Игнатьев мне ещё месяц назад его подсунул — водички попить. Сначала продержал целый день в обезьяннике. А теперь барабана своего ко мне в камеру сунул, чтобы тот склонил меня явку с повинной написать! Такая сволочь, я вам скажу этот ваш стукач — он же пидар, женщин ненавидит. Не будь я в тюрьме.… До суда буду молчать, ну а там с делом ознакомлюсь — станет ясно, кто меня оболгал, всю правду расскажу, распрягусь. Может, судья нормальный попадётся — повезёт!

Ранее Антон заготовил несколько каверзных вопросов, но теперь те ушли за ненадобностью. Неужели Игнатьев пошёл на подлог? Зачем? Чтобы получить премию или показатели повысить? Борется за стопроцентную раскрываемость? А может, Сорока лжёт, прикидывается овечкой? Такие, как он, редко колются, пока доказательства не добудешь в полный рост. Тем более что платный агент подтвердил — десантник знает подробности, которые могли быть известны только убийце. Что именно — указал в сообщении, читали только Игнатьев и шеф. Возможно, следователя знакомили.

Заботкин не стал принимать дальнейшего участия в судьбе Сороки — решил с начальством не спорить. И потому его версия становилась теперь основной и единственной. Он постоянно ездил в управление на Литейный. Делал выписки из оперативных материалов по разработке «декана»: переписывал установленные связи, места притяжения, компромат. Прямых улик в убийстве не было. Но в телефонных переговорах и поведении Фраермана чувствовалось особое отношение к девушкам — студенткам. И хотя информация поступала урезанная, Антон понимал, что речь в ней шла о взятках. Поборы велись за оценки экзаменов, сдачу лабораторных работ, зачёты. Парней Давид Семёнович не трогал. Быть может — боялся?

Ольга вполне могла что-то узнать, собрать компромат или не заплатить. И та, другая девушка сбежавшая. Именно этот фактор мог служить ниточкой к распутыванию серии аналогичных убийств.

Сотрудники главного управления тоже так считали. Планировали продолжать мероприятия в отношении Фраермана. Ждали сессии или зачётов, когда произойдет конфликт с очередной студенткой, и забить «декана» в камеру. Считали, что такие, как Давид Семёнович, быстро распрягались, спасали свою шкуру — сдавали всех, пытаясь себе срок скостить.

Но как долго ожидать подходящего момента было неизвестно.

Неожиданно Антона вызвали в главк и сообщили, что оперативные мероприятия в отношении Фраермана прекращают. Уверены, что к убийствам он отношения не имеет.

— Надо проверить! — горячился Антон. — Давайте его в камеру водворим, отпрессуем, под хорошего агента подведём! Основания есть — он же взятки берёт! Вот за это и арестуем.

— Чтобы взятки доказать — заявление нужно, а кто его из студенток даст? Кому учиться надоело?

Все знают, кто у Фраермана отец.

Мы уже с сотрудниками ОБХСС разговаривали. Они — ни в какую!

На днях в Калининском районе был обнаружен труп очередной девушки с аналогичными ранами.

Во время убийства «декан» находился под наблюдением, занимался своими институтскими делами.

Это было разочарование. Целая серия убийств повисала в воздухе. Маньяк оставался на свободе и мог свободно совершать новые преступления.

Сколько девушек ещё погибнет, прежде чем он окажется в тюрьме?

Антон старался не принимать чужие несчастья близко к сердцу — так учили на службе старшие.

Говорили — если не научишься отстраняться, долго не проживёшь. Сопьёшься или сойдёшь с ума — пустишь себе пулю в лоб.

Но как можно оставаться равнодушным? Если убийца бродит где-то здесь в этом городе, а может, живёт на соседней улице, и ты встречаешь его в подземном переходе, даже улыбаешься в ответ на улыбку. А он, растягивая губы, уже обдумывает очередной план расправы над невинной жертвой. И на этот раз ему может попасться соседская девушка, которую ты знал с детства, гладил по головке и называл умницей. Прочил ей поступление в институт, удачное замужество и много детей.

А завтра увидишь её мать, зарёванную, припадающую к стене дома — не в силах идти в магазин покупать продукты на поминки. И что ты почувствуешь? Ведь это твоя работа! Твой долг, который ты не выполнил. Плохо, не так работал… мало… непроизводительно… неумело…

И сердце снова будет сотрясать тебя изнутри, щемить, жать, напоминая о том, что ты мог ещё сделать и не выполнил, не успел. Потому что шёл в семью к жене, к своим детям… на выходные и праздники к своим… к своим… А как же чужие? Да разве ж бывают дети чужие? Сердце разрывается на части, осколками карябает душу, наполняет сны кошмарами. Заставляет в выходной идти на работу, садиться за стол, и думать, думать, думать… Составлять план мероприятий, рисовать схемы. Анализировать полученные материалы, снова копаться в вещдоках, изучать всякую мелочь, вспоминать. Перечитывать аналогичные дела прошлых лет, лопатить тома оперативных сводок по городу.

Возвращаться на место преступления, стараться представить, как всё было. Становиться жертвой, сопротивляться, кричать и чувствовать, как тебя убивают. Как остриё вонзается в тело, раздирая внутренности, кромсает печень, лёгкие, пускает кровь… И запоминать боль.… Искать причину…

А затем перевоплощаться в преступника. Искать в себе признаки порочности, заглядывать в самые тёмные уголки собственной души, выуживать оттуда сокрытые благопристойностью первобытные инстинкты: подлость, коварство, распутство. Примерять на себя, гадать, как бы поступил, становясь демоном. И снова думать… думать… думать… До пронзающей боли в голове, до шума в ушах, до звона…

Искать день и ночь, а подходя к подъезду своего дома, прислушиваться — не выходит ли кто? Вздрагивать от неожиданно открывшейся двери — только бы не встретиться взглядом с матерью девочки, когда пойдёшь на работу. Только бы не увидеть в её глазах вопрос. Только бы не услышать традиционное: «Доброе утро, Антон Борисович!»

Да-ка-кое-же-оно-до-бро-е-е-е… Господи!.. Есть ли ты на этом свете?..

Антон с сожалением подшивал последние материалы по разработке «декана». Как только вынесут обвинительное заключение по Андрею-десантнику, можно будет передать всё Игнатьеву в оперативно-поисковое дело.

Было грустно думать о последствиях. Допустим, здесь доказательства для ареста Сороки и мотив существуют. Но как быть с остальными девушками? Он же их не убивал, а следы от ножевого ранения идентичные!

Но вспомнил, что прокуратура не объединяет дела. Кто-то наверху хочет спать спокойно. Управлять без лишнего шума, не ведая человеческого горя и возмущения. Не зная народного гнева. У них там всё в порядке — по расписанию. На выходные — в театр, в отпуск — на Чёрное море…

Неужели не понимают, что если объединить все доказательства — те смогут дополнить друг друга. Результат отдать психологам, криминалистам, которые создадут более цельное представление об убийце и мотиве преступления. Конечно, маньяк попадётся — это закон. Поскольку по своей воле остановиться он не может. Но сколько ещё будет жертв? Сколько слёз прольют родные убитых?

Антон подумал, что надо провести инструктаж с агентами и доверенными лицами, поговорить на этот счёт с Аллой. Пусть она хотя бы предупредит знакомых девушек, а те — своих подруг. Пусть по городу идут слухи…

В этот момент ему в голову пришла интересная мысль, которая постепенно переросла в план. Он наполовину зашторил окно и начал ожидать свою воспитанницу.

На следующий день Алла появилась. Прибежала с весенним ароматом улицы. Да и сама была вся воздушная и бурлящая, точно возмущённый долгим заточением ручеёк, освободившийся из оков ледяного плена.

Теперь Алла не носила угрюмую однотонную одежду интерната. И даже сменила свою кожанку. Покупала на рынке кооперативные вещи из импортных материалов. Джинсовая куртка «на рыбьем меху» с белой искусственной опушкой была легка и красива, очень ей шла. Может, поэтому теперь и в общении Алла была более свободна:

— Соскучились, Антон Борисович? — улыбнулась она счастливо. — А я жду — когда знак дадите на свидание к вам бежать? Когда снова работать будем?

Антон видел, как его подопечная превращается в очаровательную девушку. Научилась подводить глаза, выщипывать брови. Но всё же… Всё же оставалась в ней грубоватость — как результат отсутствия в детстве материнской ласки, семейного прилежания. Наложил отпечаток интернат. Могла неожиданно и словечко ввернуть нецензурное, и ответить резко. Не расслышать замечание. Двигалась по-мальчишечьи энергично, ходила спортивной пружинящей походкой — руки в карманах.

Так незаметно получилось, что при встрече они уже обнимались как старые друзья и Антон непринуждённо целовал Аллу в щёку.

— Есть у меня одна идея, — с интригой произнёс он, — если мечта твоя жива и не изменилась, тебе надо поступить на подготовительные курсы в Гидрометеорологический институт.

— Это зачем ещё? Деньги тратить попусту? удивилась Алла.

— Я же сказал — если мечта осталась! — повторил он.

— Мечта-то осталась, но как я…

— А это уже не твои заботы, — прервал Антон, я не гарантирую, что поступишь, просто у меня появились кое-какие связи! И может получиться. Но ты для этого должна наладить хорошие отношения в своём училище и с педагогами в интернате. Соответственно, готовиться к экзаменам. Деньги у тебя есть на курсы записаться?

— Да, деньги есть, спасибо вам!

— Это тебе спасибо за помощь! Из районов приходят благодарности за твою информацию. Обещали меня в приказ включить на поощрение. Так что снова тебе денег дам.

На этом и расстались.

Через неделю Алла записалась на подготовительные курсы и начала усиленно готовиться к поступлению. Периодически Антон вызывал её в отдел поработать — разговорить на коридоре какую-нибудь задержанную наркоманку или воровку. Изредка водворял в камеру, когда попадалась важная птица. Пришлось даже завести картотеку разработанных Николь личностей, чтобы те не встретились повторно.

Алла — Николь с каждым разом становилась всё опытней. Заботкин обучал её методам знакомства, общения с преступниками, криминальным повадкам, иерархии воровских кланов. Регулярно платил премии за раскрытия.

Летом в институте была утверждена приёмная комиссия. Её, как и в прошлом году, возглавил Фраерман.

Антон сделал выписки из оперативных документов и поехал на встречу с Давидом Семёновичем.

Тот находился в личном кабинете, выглядел старше своего возраста. Выпуклый лоб с глубокими залысинами, короткие вьющиеся волосы, выпученные глаза и толстые приоткрытые губы.

Очки с большими диоптриями. Всё, как на фото в личном деле. Сидел, развалившись в кресле.

Небрежно держал перьевую ручку. Перед ним на столе — многочисленные рукописи, графики, записки.

Заботкина принял холодно:

— А… из милиции? Проходите. Хотите пожаловаться на наших студентов? — причмокнул, провел языком по губам, продолжил делать пометки на листке. — Я слышал, что нашли убийцу нашей студентки.

— Нашли, но не того, — искренне сообщил Антон, солгал: — На днях выпустим, ошиблись.

Он сразу обратил внимание на пальто, висевшее на вешалке, улыбнулся в душе.

— Вот так вы ошибаетесь, а невинные страдают, сидят в тюрьме ни за что.

— Ни за что не сидят! Не надо было нож с собой таскать и угрожать. Но у нас есть другой кандидат, более подходящий! С учётом того, что в вашем институте это не первая убитая девушка! — Заботкин подошёл к вешалке, на которой висело серое пальто и шарф: — Ваша одежда?

Декан напрягся:

— Моя, и что с того, пятна крови на ней увидели? — старался казаться непринуждённым, натужно усмехнулся. Его толстые губы растянулись, слегка вывернулись внутренней стороной, блестевшей слюной.

Антона неприятно передёрнуло:

— Пока не увидели, но по приметам подходит!

Хотите, зачитаю протокол опроса свидетелей?

— Таких пальто — целый универмаг, — отрезал Фраерман.

— Это верно. Только вот совпадение, что человек в сером пальто и шарфе живёт как раз напротив места преступления…

— Откуда я знаю, где Ольгу убили, — прервал Давид Семёнович, отложил ручку.

— Ну, вот видите — вы даже имя её помните. А студенток-то у вас ой как много.

— Запомнил. Хорошо девочка училась, почти отличница была.

Антон усмехнулся:

— Только вы почему-то по гидромеханике ей зачёт не ставили и к экзамену не допускали…

Осёкся на половине предложения. Увидел, как «декан» втянул свою толстую нижнюю губу, побледнел. Сжался на стуле. Черные зрачки забились в окулярах. Он ухватился за край стола фаланги пальцев побелели. Хотел приподняться, но передумал — остался сидеть. Начал в упор буравить взглядом Антона. Попытался оправдаться:

— Я… я… — но не мог сразу ничего придумать.

Антон решил пойти в наступление:

— За что вы её убили? Хотели денег с неё получить за экзамен… или что-то другое?

— Как… вы… — «декан» стал нервно облизывать вытекающую на губу слюну, не договорил.

— Смеете? — досказал за него Заботкин. — Да, смею. Вы хотели и ещё одну свою студентку убить, ту, что прошлым летом смогла выскочить из вашей квартиры. Помните её?

Антон демонстративно заглянул в папку, полистал и назвал полные данные девушки.

Давид Семёнович поднял очки на лоб, стал снова и снова подтягивать нижнюю губу, которая неконтролируемо падала вниз. Наконец плотно сжал рот и выпучил глаза.

Заботкин наседал:

— А за что вы хотели её убрать? За то, что она обещала рассказать о деньгах, которые вымогаете за экзамены, лабораторные работы и зачёты. Вот, посмотрите, — он стал зачитывать расценки, которые фигурировали в оперативных материалах, — или она хотела организовать студенток, чтобы в милицию заявление написать? Маша Быстрова, Лиза Григорьева, Татьяна Никулина, Даша Скворцова… дальше перечислять?

Фраерман снова хотел приподняться, но теперь не смог. Он протянул руку в сторону подоконника. Там стоял графин с водой:

— Дайте… дайте, пожалуйста, пить, — стал рыться в карманах, достал пузырёк.

Антон быстро встал, налил воды и протянул «декану». Сам начал волноваться — смерть Фраермана не входила в его планы. Теперь понятно, почему тот в армии не служил — сразу в аспирантуру.

Решил смягчить напор:

— Представляете, сколько просидите в «Крестах», если тот парень уже два месяца парится только за угрозы и нож? А у вас ещё и взятки с вымогательством… — сделал продолжительную паузу, пока декан наклонил пузырёк и считал капли, падающие в стакан с водой. Но рука дрогнула, и жидкость полилась струйкой. Фраерман чертыхнулся, убрал пузырёк и выпил всё разом. Откинулся на спинку кресла, обмяк. На лбу выступил пот. По кабинету распространился лекарственный запах.

Антон решил, что пора:

— Но я верю, что вы не убивали, хотя доказать это будет непросто…. Потребуется ваша помощь.

Фраерман вскинул на оперативника взгляд, полный надежды.

— Скажите! Сделаю всё, что смогу, — хрипло попросил он.

Вот этого момента Заботкин и ждал. Почувствовал, как отлегло, душа стала ликовать. Но радость показывать нельзя. Надо сохранять напряжение, тащить декана за собой словно машину на привязи — держать натяг. Если появится слабина начнётся дёрганье, может случиться разрыв.

— Раз погибшая у вас не одна, есть предположение, что убийца учится в этом институте. Знаю, что вы председатель приемной комиссии. Отец парторг института. Надо будет официально принять девушку — нашу сотрудницу. Думаю, вы знаете, как это сделать.

Декан хмурился, молча, кивал.

Заботкин продолжал:

— Она способная, поможет установить убийцу. Но это тайна, только между нами. Вы же понимаете?.. Ну а с остальными нарушениями пора кончать. Взятки брать нехорошо! Папу позорите! Вы же не хотите в тюрьму?

— Нет, нет, я всё сделаю, — оживился Фраерман, — только сообщите потом её данные. Позвоните. Пусть приходит, сдаёт. Вы знаете мой телефон, вот запишите себе… — он пододвинул Антону ручку и листок бумаги.

Заботкин не проявил интереса к письменным принадлежностям, встал. «Декан» недоуменно посмотрел на него. Встретив холодный всезнающий взгляд, догадался:

— Ах, да понимаю… — засуетился, убирая всё в стол. Тихо произнёс: — Извините.

Договориться с директором швейного училища было нетрудно, поскольку оно тоже находилось на территории, которую обслуживал Заботкин. Никто не хотел конфликтовать с милицией. А когда Антон пообещал написать письмо с просьбой отпустить Аллу для выполнения особо важного оперативного задания без отработки, тут же согласились.

К первому сентября все формальности были улажены, экзамены сданы, и Алла приобрела статус студентки первого курса Гидрометеорологического института. Как и мечтала — факультет «Океанология».

С этого времени Антон практически перестал её видеть. Забегая на несколько минут в отдел, она говорила, что много занимается. Нагоняет пропущенные в училище уроки, изучает то, что им даже не преподавали за ненадобностью. Особенно иностранный язык, который она игнорировала, не видя в нём дальнейшего применения. Одеваться стала как обычные девочки — без браслетов и ошейников…

Народ всё чаще выходил на улицы с плакатами.

Возникали стихийные митинги. Из сотрудников комплектовали группы быстрого реагирования, без оружия возили на автобусах по городу. Ставили в оцепление то в одном районе, то в другом.

Боялись народного бунта. Приказывали никого не трогать, главное — не допустить беспорядки. В страну пришла демократия, провозглашалась гласность. Что это — никто не знал. Вроде как свобода слова. Стали ругать правительство и партию не только на кухне, но и везде: в очередях, в скверах, транспорте, на площадях и собраниях. Свободного времени стало много — безработица давала себя знать.

Служба продолжалась без перерыва, усиление не снимали. Дни… недели… превратились в непрерываемые будни…

Неожиданно после обеда появилась Алла. Не одна — с подругой, смуглой девочкой, смоляные волосы распущенны по плечам. Пронзительный взгляд прищуренных глаз оставлял неприятное ощущение.

Обе в чёрных кожаных куртках. На шеях толстые цепочки из белого металла, на запястьях браслеты, на пальцах — перстни с черепами.

— Вы что, девчонки, на карнавал собрались? удивился Заботкин, из сундуков наряды свои подростковые достали?

— Познакомься — это Рада, вместе учимся в институте! — весело произнесла Алла, войдя в кабинет и обнимая Заботкина. Затем обернулась к подруге: — А это мой самый лучший друг — Антон Борисович! Он мне как папа… папочка…

— Какой я тебе папочка, — возмутился Заботкин. Поцеловал Аллу в щёку. Почувствовал запах вина. Вспомнил, что сегодня первое ноября, — а ты уже день рождения начала отмечать, как я погляжу? Поздравляю!

— Так… выпили с Радой по стаканчику для настроения. На всякий случай зашли. А ты на работе! Сегодня же суббота! Все отдыхают!

— Мы не все! — горько усмехнулся Антон. — У нас — всё наоборот. Когда у людей выходной нам работа.

— Брось ты эту работу, — Алла снова повисла на шее Заботкина, — пожалуйста… пошли с нами на «Кино».

— Что-то ты заучилась в институте — «на кино»! Антон усадил её на стул: — Сейчас будешь диктант по русскому языку писать.

Девочки одновременно весело рассмеялись, хитро сощурили глазки.

— Да это не фильм, а музыкальная группа «Кино», Виктор Цой! У нас проходки в дом культуры «Первомайский».

Заботкин подумал, что сильно устал. Уже не помнил, когда были выходные. Решил, что смена обстановки не помешает, и возражать не стал.

Сказал начальнику, что пошёл работать на территорию. Надел плащ и направился с девчонками к остановке.

Ехали долго. Сначала на метро, затем на троллейбусе и пешком.

Когда-то в юности Антон и сам играл на гитаре, даже участвовал в школьном вокально-инструментальном ансамбле. Потом была армия, женитьба. Творчество забылось. И теперь, видя на сцене живых музыкантов, Заботкин вспомнил те свои далёкие года, как чью-то чужую мирную жизнь. Походы с привалами, поцелуи в палатке, стройотряд в деревне — уборка урожая. Всё было точно не с ним.

На сцене парень казахской внешности пел низким голосом, отрывисто немного внос. Несколько гитаристов в чёрных футболках, очках и кроссовках жестко били по струнам. Большая ударная установка. Позади на стене прикреплён матерчатый плакат красного цвета, с нарисованным трактором без передних колёс. Музыка гремела, не давала расслышать слова. Микрофон хрипел, периодически фонил — бил свистом по ушам. Ясно звучал только припев. О войне, о порядковом номере на рукаве, об удаче…

С первыми аккордами — народ повалил к сцене, прижался вплотную. Кто-то облокотился, почти упёрся в музыкантов лицом, другие подошли как можно ближе. Ловили каждое движение певца, пытались подпевать, фотографировали.

Подруги были в восторге. Вместе со всеми хлопали в ладоши, вскидывали растопыренные пальцы, визжали. Алла схватила Заботкина за руку и потащила к сцене. Застряли где-то на середине. Народ уплотнялся, их толкали со всех сторон, заставили прижаться. Антон почувствовал, как Алла обняла его, просунув руки под расстегнутый плащ, положила голову на грудь. Изменить положение было невозможно, и он осторожно прижал девочку к себе, положил руки поверх, защищая от бурлящей вокруг толпы, почувствовал через куртку девичьи лопатки, погладил по волосам.

Алла поёжилась, благодарно прижалась теснее. Казалось, что она заряжается энергией публики и трансформирует её в тепло, которое передаёт Антону. Он чувствовал пышущий девичий жар даже сквозь верхнюю одежду.

Наполненные новыми ощущениями и эмоциями, решили отметить день рождения Аллы в своём районе.

Старенькую гостиницу «Охта» все называли «Колхозницей». Быть может, потому, что была она невзрачной и приезжающие выглядели непрезентабельно. Внутри помещений не прекращался ремонт. В торце здания открылся один из первых ночных баров. Весь день проход осуществлялся через гостиницу. А на ночь открывали отдельный выход на улицу с маленького бокового крылечка.

Как только Антон зашел в фойе гостиницы, обомлел — навстречу ему из-за стойки регистрации поднялся старый знакомый:

— Антон Борисович, какими судьбами!

Это был «Хомяк». Бывший агент Заботкина. Лет пять назад попался на краже. Можно было и в тюрьму послать, а кто бы кормил его жену и троих детей? Потерпевшими оказались армяне.

Работали подпольно, производили обувь. Так что можно было решить вопрос полюбовно. Всё похищенное «Хомяк» вернул, к тому же устроился к ним же на работу сторожем. А днём стал добывать для Антона информацию, посещая рюмочные и закусочные. Но постепенно от криминала отошёл, занялся семьёй, и Антон списал его в архив. Дело было зимой. Армяне в благодарность за профессионализм милиционера сшили Марине красивые кожаные сапожки с ярким орнаментом на голенище. А всем операм отделения милиции — чёрные кожаные кроссовки на меху.

Антон мучительно вспоминал, как зовут парня.

По кличке не хотелось, наконец, удалось — смог прочитать на бейджике:

— Привет, Толик! А ты чего здесь делаешь?

«Хомяк» был чуть старше Заботкина. На вид коренастый с надутыми щеками, вечно покрытыми небритой щетиной, отчего и получил свою кличку. Радостно улыбнулся:

— Спасибо вам, не пропал. Вот пристроился теперь ещё здесь ночным администратором — сторожем. Приезжих мало. Работы немного. А вы чего — с дочками отдыхаете? — кивнул он на девушек, ожидающих Заботкина у стенда, где те рассматривали объявления.

Антон смутился, врать не хотелось:

— Да вот. У одной сегодня день рождения, пойдём в бар отметим.

— Сходите, конечно. Правда, там бывает неспокойно — молодняк бузит. Но меня они хорошо знают. Разговор короткий. Обращайтесь, если что! — Спасибо, Анатолий, — поблагодарил Антон и прошёл с девушками в бар.

Помещение было небольшое — на десяток столиков. Гремела музыка. Посетители подходили к барной стойке, делали заказы, затем возвращались на свои места. В основном — молодёжь.

Дальний столик в углу был свободен. За него и сели. Взяли по салатику. Антон заказал водки, а девчонки решили ударить по коктейлям, попробовать всё, что есть.

Слегка захмелев, Антон снова обратил внимание не необычную внешность девочки. Решил завязать разговор:

— Какое редкое у тебя имя! И внешность. Ты, наверно, грузинка?

— Рада не грузинка, она цыганка! — засмеялась Алла. — Хочешь, она тебе погадает? Её бабушка была колдуньей!

Глаза Рады засветились озорством. Она схватила руку Антона и, повернув ладонью вверх, стала водить по ней пальчиком, что-то быстро забормотала.

Антону тоже стало весело, решил включиться в игру:

— Ну, и сколько же у меня там детей?

Рада склонилась к ладони:

— Та-ак… линия детей… глубокие широкие чёрточки от линии брака… Вижу два мальчика! — хитро улыбнулась она, подняв взгляд.

— Угадала, угадала! — закричала Алла, захлопала в ладоши.

Антон поморщился, укоризненно посмотрел на неё:

— Так нечестно! Ты ей всё рассказала!

— Ничего я ей не говорила, — обиженно оправдывалась та, — она колдунья…

— И тонкая прямая — одна девочка… — неожиданно добавила Рада.

— Ха-ха-ха… — засмеялась подруга. — А вот здесь и не угадала. У Антона Борисовича два сына.

— Вот так-то! — добавил Антон. — Знаю я вашего брата — на вокзале лохов обувают.

Рада пожала плечами. Огорчилась:

— Я и не угадывала, на ладони написано! А моя бабушка по вокзалам не гадает. К ней свои цыгане в очередь стоят.

Алла заметила, как подруга посмурнела:

— Хватит вам ерунду говорить! Давайте праздник справлять! У кого сегодня день рождения?

Посетители уже достаточно себя подогрели, чтобы начать танцевать. Извивались прямо у столиков — специальной площадки не было. Заботкин с девушками тоже не сидели. На медленные танцы он приглашал только Аллу. Рада грустно глядела на них, сидя в углу, прихлёбывая коктейль — свой и подруги. Быть может, поэтому она и набралась быстрее всех. В очередной раз, возвращаясь к столику, заметили, что Рада спит. Попытались разбудить — бесполезно.

— А где она живёт? — спросил Антон. — Может, такси закажем?

— В центре, — грустно заметила Алла, — мосты уже разведены.

— Да, некрасиво получается, — огорчился Заботкин. Ему в голову пришла идея: — Давай я схожу к Толику, и мы положим её в номере гостиницы.

— Конечно! — воскликнула Алла.

Анатолий обрадовался, что чем-то может помочь и наотрез отказался брать плату:

— У нас столько номеров пустует, утром директор даже и не заметит. Только надо будет до девяти утра выехать! Я вас разбужу в половине!

— Отлично! — Заботкин вернулся в бар и вместе с Аллой потащили Раду в номер. Он оказался самый простой. Две кровати по стенкам, шкаф, тумбочки, зеркало и телефон.

Веселье в баре продолжилось. Периодически Антон вспоминал о своей семье. Но девчонок бросить в таком состоянии не мог.

Часа в три ночи посетители бара устали и начали расходиться. Когда Антон с Аллой вернулись в номер, на полу лежал дополнительный матрас и постельные принадлежности. Антон сказал имениннице ложиться на вторую койку. Сам расстелил простынь на матрасе, расправил одеяло и взбил подушку. Затем разделся и лёг, отвернувшись, чтобы не смущать Аллу. Через несколько минут под ней заскрипела кровать, и свет потух. Антон быстро уснул.

Неожиданно среди ночи Заботкин почувствовал, как его обнимают. Спросонья показалось, что это жена. Но объятия были нетерпеливы и резки. Чуть раньше, чем он проснулся, в сознание проник знакомый шёпот:

— Антон Борисович, Антон Борисович…

Обнажённое горячее тело Аллы обжигало. Она, то прижималась сверху, просовывая руки под Антона, вонзаясь пальцами в спину, то приподнималась, нависая, и начинала теребить его майку, задирать вверх. Стягивала трусы. Затем снова падала на него, прижимаясь упругой грудью. Металась, точно не могла определиться, с чего начать.

— Милый, милый мой, Антон Борисович… шептала она. Зажимала его щёки ладонями. Торопливо целовала в лоб, глаза, губы. Её жёсткие волосы лезли в поцелуи, неприятно скребли, кололи лицо Антона.

Чувствуя, как он отворачивается, Алла приподнималась, откидывала пряди рукой и снова прижималась губами. — Не могу без тебя. Думаю постоянно. Я так соскучилась, Антон Борисович! Ну, пожалуйста, пожалуйста…

Заботкин понял, что сейчас он в первый раз изменит жене. С этой милой девочкой. Было глупо отталкивать её и что-то объяснять. Она ничего не слышала и не желала понимать. Он чувствовал, как внутри разгорается животный инстинкт. Не то возбуждение, к которому привык — нарастающее, чувственное, постепенно охватывающее всё тело, а взрывное импульсивное, с дрожанием рук, осознанием длительности каждой секунды — ценности мгновения.

Алла казалась игривым котёнком, случайно попавшим в большие сильные объятия Заботкина.

Он с умилением гладил её спинку, грудки, ручки, ножки. Всё это отдавало новизной, точно недавно сошло с конвейера. Едва сдерживал в себе кровожадного монстра, оттягивал наступление развязки, слушал постанывания и непроизвольное урчание девушки. Временами сам, как ребёнок, хотел сжать эту мягкую игрушку, порвать, посмотреть, что у неё внутри. Но останавливался, не торопил себя, зная, чем всё закончится.

В голове едва слышно звучал протест разума.

Попытался сопротивляться:

— Подожди… Подожди, послушай, — шептал он, — я не могу, понимаешь, так нельзя, у меня… нет презерватива…

— Ничего… ничего не надо, нет… не бойся, через одышку шептала она, — я в детстве сильно простудилась. Врачи сказали, что у меня никогда не будет детей…

Последняя преграда рухнула, и Антон осознал, что эта малышка в полной его власти. Вот она неумелая, угловатая, совсем несмышлёная в сексе, не знающая настоящего наслаждения, не представляющая, что её ждёт.

Ведь он-то понимает, как надо обращаться с котёнком: почесать за ушком, потеребить за холку, погладить шейку и подбородок.

И от этих мыслей, ощущения собственной значимости, появилась жажда осушить этот случайно подвернувшийся источник, вобрать в себя, утолить иссушающую похоть. Он приподнялся и грубо опрокинул девочку спиной на матрас. Обхватил за талию, сжал и с остервенением впился губами в упругий бархатистый живот. Почувствовал, как она задрожала и беспомощно раскинула руки, выгнулась и застонала.

Антон обрушил на свою добычу весь огромный семейный опыт, почерпнутые знания…

Когда, обессиленный, он смежил веки и начал засыпать, ласковые девичьи руки ещё продолжали трогать его лицо. Водили пальчиками вдоль бровей, губ, подбородка. Алла тихо произносила его имя, точно не верила, что это был он:

— Антон Борисович… Антон Борисович…

Бормотала едва слышно стихи. Их было много. И только знакомые строки оставались в памяти:

— … Я могу для тебя отдать Всё, что есть у меня и будет. Я могу за тебя принять Горечь злейших на свете судеб…

После этого их первого сексуального опыта Алла долго не появлялась. Антон даже стал беспокоиться — быть может, он сделал что-то не так?

Или не то сказал в пылу страсти — обидел? Вспоминал, как утром их разбудил Анатолий. Одевались молча. Рада не могла открыть рта, только крутила головой и мычала — её продолжало мутить. Антон с Аллой проснулись порознь, старались друг на друга не смотреть. Их сковывало непонятно откуда-то возникшее смущение, словно что-то сломалось в отношениях, и надо было их выстраивать заново. Но как — никто из них пока не знал.

Антон понимал, что теперь всё будет по-другому.

Вечером, после работы вернувшись домой, он с удивлением ощутил себя по-новому среди привычных старых вещей. И даже в общении с семьёй появилась необычная лёгкость. Точно всё знал наперёд. Чувствовал внутри себя появившуюся тайну. Некое скрытое преимущество. Словно вокруг Антона образовалась защита, невидимый барьер. И он мог наблюдать за всеми изнутри, как бы из сокрытого убежища, где его никогда не смогут достать. Взгляд стал острее, ум изобретательней.

Он неожиданно увидел, что в квартире беспорядок. Диван не сложен, на кухне оставлены тетрадки — старший сын там делал уроки. Хотя это было обычно. Решил, что ему не хватает строгости и надо бы проверить домашнее задание. Выяснить, чем целый день занималась жена — что приготовила на ужин? Как самочувствие матери? Появилась необходимость делать всё правильно, как пишут в книгах, учат психологи. Но не с целью чего-то добиться, проявить внимание, а чисто практически потому, что так надо.

И это новое отношение породило некую отстранённость, которая не давала приблизиться, ощутить родное тепло, сопереживать. Ему казалось, что он потерял частичку себя.

Теперь, когда обнимал жену и гладил по головкам детей, не ощущал былого душевного участия, а только кодекс правил: так надо, так положено.

И когда жена, почувствовав внезапную отстранённость Антона, спросила:

— У тебя всё хорошо на работе?

Он не задумываясь, ответил:

— Всё отлично, я тебя люблю, милая, — улыбнулся, почувствовал себя звездой на съемочной площадке. Хотел добавить ещё что-то родное, давнее. В памяти всплыли далёкие когда-то запавшие в душу слова жены — «время доверять». Но теперь он не мог вспомнить, о чём тогда шла речь. Мучительно думал — что они тогда обсуждали? Но так и не припомнил…

Прошёл ноябрь — Алла не появлялась. Антон уже стал подумывать, что у неё вполне мог появиться молодой человек. Это предположение вселило непонятную надежду. В душе даже начало наступать странное облегчение. Словно исчезал груз предстоящей изнурительной работы над собой по восстановлению отношений. Казалось, теперь всё постепенно сможет вернуться на свои места. Он «выйдет из бункера», спишет «дело Николь» в архив, постарается чаще бывать дома, общаться с детьми. Снова начнёт всё чувствовать, искренне переживать как раньше. Тем более что после Дня милиции усиление сняли — будет возможность общаться.

Выпал снег, и можно было с семьёй выбраться за город, покататься на лыжах. Что он и наметил в ближайшие выходные.

Заботкин получил у замполита бесплатные талончики на «Лыжную стрелу». Накануне поездки достал с антресолей лыжи, осмотрел крепления, подобрал ботинки и палки. Собрав четыре комплекта, одел сверху матерчатые мешки и поставил к стене. Марина приготовила бутерброды и ополоснула термос, чтобы перед отъездом налить чай. А рано утром вчетвером поспешили на автобус, чтобы добраться до Финляндского вокзала, успеть на электричку.

Поехали в Кавголово, где небольшие горы и много народу. Антон с удовольствием катался, подстраховывал жену, следил за детьми. Но и здесь всё было по-другому. Он постоянно чувствовал в себе непонятную правильность, отстранённую наблюдательность. Точно это была не его семья, а выданная напрокат, о которой он должен заботиться и вовремя сдать обратно в целости и сохранности.

И когда дети расшалились, он, вместо того, чтобы как раньше по-родственному дать пинка или подзатыльник, остановил их, взяв за плечи, сделал строгое внушение. Удивился собственной сдержанности.

Он понимал, что все эти изменения начались после близости с Аллой. Но почему? Что такого великого произошло? У него и до свадьбы с Мариной не раз случались близкие отношения с девушками. Но, похоже, что Алла оказалась особенной.

Она смогла заставить его вернуться в прошлое. И тот Рубикон, за которым для Антона начиналась верность семейному очагу, оказался блефом — он легко его преодолел. Но не ощутил далёкой беззаботной молодости, словно перетащил с собой весь груз нажитых годами проблем. Да ещё взвалил на себя дополнительную ношу — заботу об Алле. Он понимал, что думает о ней практически ежечасно. И даже если чем-то занят, она всё равно присутствует внутри его тела неугасимым томлением и только ждёт момента напомнить о себе.

Антон осознал, что его душевное волнение, забота и даже раздражение, сопровождающие жизнь в семье, теперь перешли на Аллу. Только о ней он беспокоился, желал и ненавидел. Он с опасением и ужасом думал — неужели теперь все близкие стали ему безразличны. И убеждал себя, что ни в коем случае, просто его отношение трансформировалось. Он как будто стал мудрее и рациональнее. Быть может, это и к лучшему.

Алла появилась в середине декабря. Она тоже изменилась — выглядела не торопливой, а рассудительной и томной, перекрасила волосы в рыжий цвет. На плечах — расшитая бисером дублёнка.

Это уже не была та скромная, угловатая девчушка с мальчишеской резкостью в движениях, грубостью в словах. Алла, словно пава, вплыла в кабинет и, подождав, когда Антон закроет дверь, мягко обняла его, обвив шею обеими руками, прижалась всем телом, чувственно поцеловала. Держа свои губы прижатыми, пока Антон не взял её за бёдра, чтобы отстранить.

— Антон Борисович, — произнесла она привычно торжественно. Но не как раньше. А точно была уже внутри этих слов и оттуда наслаждалась их звучанием, переливом колоколов, — я по вас скучала, очень-очень…

И тут Антон понял, что все его измышления о странностях собственного поведения, пропавшее семейное раздражение и фантазии сводились только к одному — нетерпеливому трепетному ожиданию. Точно всё время с момента расставания с Аллой он напряжённо сидел в засаде, мечтал услышать её шаги и голос, увидеть лицо. И всё, что творилось вокруг, — это было надоедливое отвлекающее безразличное мельтешение. Всё, что делал Антон: ел, пил, работал, играл с детьми, целовал жену, — сводилось к одному — безумной жажде обладать Аллой.

И от осознания этого помутилось в голове, кровь прилила к вискам, запульсировала в теле свершилось. Она была здесь, рядом с ним!

Антон закрыл кабинет на ключ. Достал из шкафа шинель и бросил на пол. Схватил Аллу в объятия, сжал, впился губами в её накрашенный рот. Наклонил назад. Услышал её резкое учащённое дыхание, почувствовав в руках обессиленное вздрагивающее возбуждённое тело, стал медленно опускаться вместе с ней на колени. Уложил на шинель и начал раздевать…

Спустя час он уже сидел расслабленный в своём рабочем кресле. Алла на стуле, напротив, через стол. Оба были ещё красные от опавшего напряжения, дыхание восстанавливалось, и они, молча, смотрели друг на друга с каким-то внутренним ожесточением, точно поединок не выявил победителя, и сегодняшняя встреча показала, что турнир затянется надолго.

Антон подумал, что надо бы открыть форточку и дверь. Закрываться в кабинетах было непринято сотрудники входили без стука.

— Тебя не продует? — спросил он заботливо, отпирая замок. А потом подошел к окну и открыл фрамугу. — Может, пересядешь ко мне поближе?

— А это не опасно? — улыбнулась Алла и сощурила глаза.

— Уже нет, — усмехнулся Антон, — на сегодня боеприпасы закончились.

Алла осталась сидеть на месте, только застегнула кофту на молнию, усмехнулась:

— Просто не хватило времени.

Антон улыбнулся — она стала совсем большой! Отвечает с подтекстом. Откуда у неё взялся этот ум? И так внезапно. Решил вернуться в рабочую колею:

— Ну как ты поживаешь? Как Рада? Вопросов не задавала?

— Ей было не до того. После Нового года сессия. Готовимся с ней. Она очень умная девочка. Живёт с родителями в огромной квартире на Суворовском.… А как у тебя дома? Детишки слушаются?

И в этом «детишки» он почувствовал, что Алла всё же вытащила билет и заняла в его жизни то место, куда несколько лет назад не смогла попасть. При этом всё понимает и наслаждается! Она показалась Антону такой огромной и всезнающей, что бессмысленным было что-то скрывать. Ведь теперь и она чувствовала, что жена и сыновья взяты им в аренду.

Внутри обожгло. В висках застучало — неужели вот так бросают семьи? Забывают о совместно прожитых годах, прошедшей взаимопомощи. Перестают жалеть и думать друг о друге. Понял, что всё это Аллу не интересует. Она ведь женщина — и тоже хочет счастья, своего личного! Верить этому не хотелось, и он решил сменить тему:

— В семье всё нормально. Ты думаешь продолжать работать? Или как?

— Конечно, мы же вместе собирались с преступностью бороться, Родину защищать, — и снова в её словах он услышал едва заметную насмешку. Точно в борьбе, о которой она когда-то говорила, Алла уже одержала победу. Маскироваться не стоит.

Решил уточнить:

— Ты уверена? Если не захочешь больше помогать, я не обижусь. Дело это неблагодарное общаться со всякой швалью. И наши отношения будут по-прежнему… — Антон не мог сразу подобрать слово. Немного помедлил, — … хорошие.

— Хо-ро-ши-е… — тихо по слогам повторила Алла. С презрением посмотрела Антону в глаза так, что заставила смутиться.

Он понял, что облажался. Вспыхнула ненависть к себе. Быстро пересел к ней, на соседний стул. Обнял, шепнул на ухо:

— Я же тебя люблю… — подумал, что ничего страшного в этом признании нет. Любовь бывает разная. И к матери и к друзьям. Успокоился.

Алла заулыбалась:

— АнтОн БОрисОвич, я вас тоже очень люблю, теперь его имя-отчество снова торжественно зазвучали в вышине.

Заботкин почувствовал себя наставником:

— Как дела в институте? Ещё не надоело?

Алла засияла и неожиданно превратилась в ту далёкую девочку из интерната:

— Что вы, — оживилась, радостно затараторила, — я так вам благодарна. У нас на третьем курсе будет практика, и лучшие студенты смогут попасть на корабль! А этим летом мы поедем в экспедицию, потом в колхоз на уборку. Спасибо вам большое.

— Стипендию-то получаешь? Деньги есть?

Хватает?

— Конечно, получаю. У меня всего одна четверка по английскому. Мне Рада помогает. Она такая умная.

У неё мать цыганка, а отец — профессор, дома одни книги. После сессии будут каникулы дней десять.

— Ну, вот давай, сдавай свои экзамены, а потом приходи работать.

— И что, до тех пор я вас не увижу? — Алла сделала глаза огромными.

— Увидишь, конечно, если захочешь. Заходи. Я всегда тебя буду ждать.

— И вы заходите ко мне в гости!

— Это куда? — не понял Антон.

— В общежитие на Стахановцев. С интернатом я рассталась — теперь институт обязан предоставить мне жильё. Поселили в комнату к девушке. Она старшекурсница и часто ночует у своего парня. Так что за порядок приходится отвечать мне. Зато и живу практически одна. Придёте ко мне на новоселье?

— Конечно, приду, — обрадовался Антон, подумал — не всё же в кабинете закрываться.

Неожиданно вспомнил, что знаком с комендантом общежития и сторожами, поскольку неоднократно проводили там мероприятия: чистили от наркоманов, разыскивали воров. Как-то неудобно может получиться. Но решил, что выкрутится — что-нибудь придумает. Скажет, что выслеживает опасного преступника или… преступницу. Врать — не привыкать, точнее — проводить оперативную комбинацию. Самому стало смешно.

Неожиданно перед самым Новым годом Антона пригласили в Главное управление на Литейный.

Знакомые сотрудники предложили ему здесь продолжить ведение оперативных разработок. А для этого написать рапорт на перевод в отдел «А». Он дал согласие.

Это было повышение, о котором Заботкин только мог мечтать — прямо в главк, минуя районное управление! Доложил непосредственному начальству и начал готовить дела к передаче. В конце января вышел приказ, и он стал перевозить свои канцелярские принадлежности. Через секретную часть переслал несколько дел действующих агентов, не забыл и о Николь.

Дни перевода принесли ощущение свободы.

В одном подразделении Антон уже не числился, а в другом ещё не обосновался. В главке говорил, что продолжает сдавать дела, а в отделении милиции рассказывал, что знакомится с новой обстановкой.

Коллектив на него внимания не обращал, все продолжали заниматься своими делами.

Алла благополучно сдала сессию и ушла на каникулы.

Антон сказал жене, что уезжает в командировку, и вечером приезжал в общежитие. Они были вдвоём. Это было счастье, которым он не хотел делиться. Заботкин запирал дверь, закрывал форточку, зашторивал окна. Исключал все звуки будь то телевизор или приемник.

Хотел слышать только мелодии, касающиеся ее: шорох снимаемой одежды, стук скидываемой обуви, шлёпанье босых ног, тихий скрип кровати.

Иногда Алла бессознательно мурлыкала ненавязчивый мотив, не замечая того. И это казалось музыкальной прелюдией начинающегося представления. В полумраке комнаты женское тело наклонялось, руки протягивались к постели, снимаемое покрывало заговорщически шуршало. Алла садилась на одеяло и стягивала колготки, тянулась к кончикам пальцев, где сеточка волокон случайно цеплялась за ноготок. Едва слышный скрип капрона, а затем щелчок — точно кто-то попал в мышеловку.

Всё, что совершалось в этой комнате, принадлежало ему: приглушенный свет, сумрачное отражение в зеркале стройной ноги и руки, скользящее по коже нижнее бельё. А потом белое обнаженное женское тело, точно переливающаяся серебристая форель, освещало своей белизной замкнутое пространство комнаты. Внезапно нырнув, исчезала, скользнув под белую призрачную материю пододеяльника — точно в зимний сугроб.

Едва слышимое, а потом нарастающее учащённое дыхание своё и её. А затем женские стоны, которые приводили Антона в исступление.

«Я боюсь потревожить твой сон» — откуда Алла взяла эту фразу? Когда в свой день рождения читала над ним стихи, думая, что Антон спит. Почему эти слова так запали в душу. Потому, что пришли из сна или от далёкого поэта-классика? Именно так он всегда хотел видеть её — спящей, а для себя оставлял роль замершего над ней бога. Чувствовать в звучащих словах призрачную легкость пушистого снега, медленно опускающегося на ладонь в безветренную погоду.

Антон помнил все эти несколько дней общения.

Но не по цифрам: дням, часам и минутам. Ощущал это время в себе целиком, неким конгломератом эмоций. Он не смог бы рассказать, о чём они с Аллой говорили, куда ходили, чем занимались.

Просто чувствовал каждое мгновение, пережитое вместе с ней. И все они собирались, образуя в его груди новый мир, новую вселенную, ещё не познанную, только приоткрывающую свои тайны…

Решили справить новоселье.

Народу было много, в основном студенты. Вместо подарков несли продукты и спиртное.

Утром Антон появлялся на совещании в главке, а потом возвращался в общежитие, где не останавливалась разгульная жизнь. Веселье возобновлялось, гремела музыка, не утихали танцы. Устав, гости расходились, но через некоторое время приходили другие, и всё повторялось.

Заботкин уже несколько раз ловил на себе осуждающие взгляды коменданта общежития, но остановиться не мог, находился точно в дурмане.

Было весело и беззаботно. Забыл о семье, о службе, о войне.

Иногда среди студенток мелькали взрослые мужчины, явно не из общежития. Но внимания на это никто не обращал — всем были рады.

Один из таких парней представился Володей.

Невысокого роста с большим животом. В кожаной куртке с подстёжкой из овчины. Предложил подышать свежим воздухом — съездить на его машине за город в Кавголово. Антон поддержал, сказал, что недавно катался там с гор на лыжах, и внезапно почувствовал, как давно это было — точно в другой жизни.

Набился целый салон.

Снега было много. Санки взяли в прокате. Катались долго. Изредка Антон останавливался на вершине горы, точно от лёгкого покалывания, пытался отдышаться. Старался припомнить знакомую лыжню или спуск, где катался с детьми. Но ничего не узнавал — точно всё перестроили, перекроили заново. Удивлялся.

Часа через два замёрзли и решили погреться в ближайшем кафе. Внутри — прохладно, никто не раздевался. Из еды — только сдоба и чай. Столики маленькие — на четверых. Володя оказался вместе с Антоном и Аллой. Одежда намокла, но уезжать не хотелось. Пирожки от холода не спасли.

— Надо бы согреться, — предложил Заботкин и подмигнул Алле. Она дрожала от холода. Улыбалась. Приоткрывая рот, показывала, как у неё стучат зубы.

— К сожалению, спиртного здесь нет, — огорченно произнёс Владимир, — но у меня есть кое-что другое, тоже согревает!

— Что другое? — поинтересовался Антон.

Владимир достал из-за пазухи маленький металлический футлярчик. Оглянувшись по сторонам, склонился вперёд, стараясь прикрыться спиной от посетителей. Антон с Аллой повторили его движение. Огородились со всех сторон. Внутри коробочки оказался прозрачный пакетик с белым порошком и пластиковый прямоугольник.

— Это что? — тихо спросила Алла.

— Герыч, — усмехнулся Владимир, — не пробовали?

— Это же героин, наркотик! — удивился Антон. По тебе и не скажешь, что наркоман. Готовая статья уголовного кодекса.

— Я и не наркоман, — Владимир рассмеялся: Ха-ха! Наркоманы в тюрьме сидят или лечатся! Надеюсь, среди нас ментов нет?

Алла усмехнулась, хотела что-то сказать, но Антон толкнул её коленом под столом, и она сжала губы. Вопросительно посмотрела.

Антон в ответ нахмурил брови. Подумал, что можно было этого дельца арестовать, заломить руки за спину, найти понятых. Составить протокол, а потом дождаться местных оперативников со следователем.

Ну и, конечно, потом домой на электричке праздник испорчен! Раскрытие зачтут району. А ему надо будет показания давать следователю, а позже в суде. Спросят — что ты там делал? Вы же вместе приехали? Для чего? Почему не на службе? Можно так и на гражданку вылететь.

Владимир деловито вытащил пластиковый прямоугольник и высыпал на него немного порошка. Затем оторвал уголок меню и разделил им белую горку на три части. Свернул трубочку и вдохнул одну бороздку через нос. Заулыбался, протянул трубочку Антону.

— Ты чего? — удивился Заботкин. Сделал испуганный вид: — Я такое не употребляю. Можно подсесть. Ещё не хватало потом в наркологический диспансер мотаться.

— Ерунда, — усмехнулся Владимир, — не захочешь — не подсядешь. Вон видишь, какой я толстый! Хочу — нюхаю, хочу — нет! Главное, чтобы до иглы не дошло. Вот там можно не справиться.

Антон разделил оставшиеся две бороздки ещё пополам и вдохнул четвертинку.

Глаза Аллы засветились:

— И я хочу попробовать! Дайте мне!

— Тебе точно нельзя, — строго сказал Антон, женщины от пьянства не вылечиваются.

— Дайте согреться! Хочу согреться! — капризно заканючила Алла, ну пожалуйста, а то я простужусь и заболею. Это же не водка!

— Здесь ещё хуже, — отрезал Антон.

Алла неожиданно вспыхнула, в глазах промелькнул злой огонёк, который Антон видел впервые:

— Антон Борисович, — произнесла она с поддёвкой, — не стоит мне указывать, я девушка свободная! Не так ли?

Протянула руку и забрала у Антона трубочку. Пока тот недоумевал, торопливо втянула в нос почти целую дорожку.

Заботкин в страхе выпучил глаза, глядя, как она утирает свой носик с белым налётом в ноздре. Затем вопросительно посмотрел на Владимира.

— Ничего, — успокоил тот, — бабы, они всё легче переносят. А ты как, приход чувствуешь?

Антон отрицательно покачал головой.

— Забирай тогда остальное, ты мужик здоровый! — глаза Владимира начали слезиться. Зрачки сузились.

Антон вдохнул остатки и вернул пластинку. Стал анализировать своё состояние. Ничего внутри не происходило.

Подошли ребята, приехавшие с ними:

— Если вы ещё остаётесь, мы поедем на электричке, — сообщили они, дрожа от холода.

— Давайте, мы скоро, — Владимир кивнул им головой. Обернулся к Антону: — Я думаю, надо прогуляться. Похоже, уже тепло.

Заботкин согласился, встал из-за стола. И тут всё, что было перед глазами, поехало в сторону. Он ухватился за край столешницы и восстановил равновесие.

Владимир весело улыбнулся:

— Ну вот, всё в порядке! Пошли в снежки играть!

Алла подняла мутный взгляд на Антона:

— Мне плохо, — прошептала одними губами.

Сделала движение, чтобы подняться, но не смогла и снова плюхнулась на стул. Положила ладони на стол и уткнулась в них лбом.

— Сначала всем плохо, — сказал Владимир, пойдём!

Он взял Аллу под руку с одной стороны, предлагая Антону помочь её вывести — Антон ухватился с другой. Вместе они поднялись из-за стола. Тут Антон огляделся и понял, что не знает, куда идти. Дверей было много, они расплывались и покачивались, менялись местами.

— Куда? — спросил он. И откуда-то издалека услышал голос Владимира:

— Да-а-а-вай за-а-а мно-о-ой.

Почувствовал, как его тянет в определённом направлении, и крепко ухватившись за Аллу, двинулся туда. Главное, чтобы не упасть. Шагов не чувствовал, он точно плыл в пространстве. Когда проём оказался прямо перед глазами, он его узнал. Слева должна была находиться стойка бара. Антон повернул голову и увидел лицо официантки, похожее на блин. Огромный рот с толстыми красными губами, выпученные глаза. Она что-то говорила, но Антон не слышал. В ушах появился гул — он понял, что это слова, но звучат слишком медленно и протяжно — он не мог соединить звуки. Только ударивший в лицо холод немного отрезвил. Антон стал разбирать речь.

— Мне плохо, пустите меня! — закричала Алла и вырвалась. Сделала несколько шагов и, споткнувшись, упала в снег лицом. Перевернулась, стала рвать на себе дублёнку, пытаясь расстегнуть.

Снег прилип к лицу, и она, высунув язык, слизывала его с губ.

— Ну вот, девочка согрелась! — прозвучал голос.

Антон протянул в ту сторону руку и ухватил Владимира за плечо. Это стало ориентиром в кружащемся и расплывающемся пространстве. Мутило. Изнутри к горлу поднимался комок, но вытолкнуть его из себя не хватало сил. Заботкин нагнулся в сторону и, засунув пальцы в рот, попытался вызвать рвоту. Бесполезно. Тоже упал головой в снег. Поднялся, шатаясь. Выругался в пространство:

— Володя, что за хрень? — подумал — хорошо, что ещё не получил оружие в новом подразделении.

Мысли в голове казались чёткими и ясными, но этого было недостаточно. Он с жалостью смотрел на расплывающееся пятно Аллы, помочь ей не мог. Любое движение вызывало колебание земли, потерю ориентации.

Девушка извивалась на снегу, крутилась. То, сворачиваясь в клубок, то вытягиваясь в струнку, выгибаясь назад. Переворачивалась с живота на спину, затем обратно. Хватала руками снег, закидывала себе на лицо, стонала:

— Как мне плохо, я не хочу, я не хочу жить, убейте меня, убейте…

Справа слышался голос Володи:

— Это бывает поначалу…

Антон снова ухватил его плечо. Перед глазами маячили какие-то тени. Состояние начинало пугать:

— Володя, что делать? Мне тоже плохо!

— Сейчас пройдёт, — отнекивался тот.

Такого ужаса Антон никогда не испытывал. Внутри всё переворачивалось, голова гудела, окружающее виделось, как под водой. Предметы дрожали, расплывались, растворялись в прозрачной синеве и снова собирались воедино. Измождённое таким непониманием сознание хотело только одного — не существовать. Просто исчезнуть, потухнуть. Антон закрывал глаза, и тогда начинался полёт к звёздам. Точно веретено устремлялся в неведомую мерцающую темноту, чувствовал, что теряет опору, шатало, снова открывал глаза.

Наклонился и, захватив рукой снег, стал тереть себе лицо, пытаясь сконцентрироваться. Постепенно начинал приходить в себя. Окружающее изображение настроилось, и он увидел улыбающееся лицо Владимира:

— Что, полегчало? — спросил тот.

— Ну и гадость, — отозвался Антон, кивнул на Аллу, — можно что-нибудь сделать?

— Да всё будет нормально! Не переживай! Давай её поднимем!

Они взяли Аллу за руки, но та вырвалась и продолжила кататься по снегу, кричала:

— Сволочи, отпустите меня, гады! Не трогайте! Лучше убейте!

— Аллочка, успокойся, — Антон снова попытался её поднять.

Услышав знакомый голос, девушка перестала кричать, захныкала:

— Как мне плохо, как мне плохо, сделайте что-нибудь, ну пожалуйста, сделайте… Вы же мужчины…

Рядом остановились две сердобольные старушки. — Надо бы скорую помощь, — предложила одна.

— В милицию их сдать, — крикнули из группы проходящих мимо граждан, — наркоманы чёртовы, расплодились на демократии… Плесень! Чтоб они подохли!..

Владимир насторожился:

— Давай, уходим, — предложил он, — бери её под руку, я с другой стороны.

Кое-как они доковыляли к машине. Антон с Аллой сели на заднее сиденье. Тронулись. Укачивало. Казалось, Алла теряла сознание. Антон слегка шлёпал её по щекам, и она оживала. Тошнота продолжала накатывать, вытягивала изнутри кишки, выворачивала, заставляла сглатывать. Во рту пересохло. Периодически Антон сам проваливался в дремоту. Глаза закрывались, и он начинал летать в темноте. Приходил в себя и пытался определить, где находится. Наконец, подъехали к общежитию.

Зашли в комнату и упали на кровать. Владимир ушёл, захлопнув за собой дверь.

Сколько они проспали, Антон не знал. Несколько раз вставал, искал в комнате бутылку с водой, жадно пил и ложился снова. В голове продолжало звучать «… Плесень! Чтоб они подохли!» Слышал, как поднималась Алла, звенела посудой, а затем возвращалась на кровать.

Как только пришла в себя, она устроила истерику:

— Куда ты меня затащил? Кто этот мужик? Почему ты его не арестовал, когда он достал наркотики? Тогда бы ничего не было. Ты не милиционер! Я чуть не умерла! Зачем ты дал мне нюхать эту гадость?

— Я тебе ничего не давал, — оправдывался Антон, — ты сама…

— Я тебе верила! Верила, а ты меня подставил! Бросил валяться в снегу! Все смотрели на меня, как на дерьмо, как мне было плохо! Смеялись надо мной! Кто этот мужик? Откуда ты его взял?

— Я его не знаю. Это ваш местный корешок. Он с нами водку пил.

Антон задумался. Действительно, откуда взялся этот Володя, с кем пришёл? Может, это местный наркодилер? Подсаживает студентов на дурь, а потом снабжает за деньги. Надо бы созвониться с бывшими коллегами, расспросить.

Он посмотрел на часы. Время было обеденное. Нет смысла ехать на работу оправдываться. Ощутил сильное чувство голода.

— Какой он местный? — не унималась Алла.

Было видно, что ей ещё плохо. Лицо в красных пятнах, глаза слезятся. — Он твой ровесник. А если ты его не знаешь, как же ты с ним героин нюхал? И мне подсовывал! У меня всё тело ломит. Я видела, как он на меня глядел! Что вы со мной делали? Хотели изнасиловать?

Антон остолбенел:

— Ты что, с ума сошла? Что за бред ты несёшь?

Понял, что надо уходить и оставить девушку в покое, иначе они могут рассориться совсем.

Вспомнил, что уже несколько дней не появлялся дома. Пора завязывать с пьянкой, пока не случились неприятности, и приниматься за дело. Стал одеваться, приводить себя в порядок. Краем глаза видел, как Алла настороженно наблюдает за ним.

Как только Антон надел куртку и направился к двери, Алла бросилась к нему:

— Милый мой, любимый, не уходи! — повисла сзади на шее. Тон её изменился. — Антон Борисович, милый, дорогой, не бросайте меня! Слышите! Я не могу без вас!

Антон обернулся и обнял её, прижался губами к волосам. Не знал, что сказать. Вспомнил её упругое горячее тело, неистовые ласки и вскрики.

Почувствовал возбуждение. Готов был остаться, секунда, ещё мгновенье…

— Я хочу от тебя ребёнка… — неожиданно выпалила она.

Антон отшатнулся, точно плеснули ушатом холодной воды, может, она ещё под кайфом? Склонился, заглянул в её красные глаза. Осторожно спросил:

— Ты же не можешь!? — возбуждение мигом ушло. Подумал — может, она чокнулась от этих наркотиков. Взял её за плечи, отстранил и посмотрел в упор.

— Ну да, — ответила Алла грустно, кивнула, наклонила голову — лохматые волосы упали на глаза. Сняла его руки. Повернулась и пошла к постели, легла, — да, не могу. Так сказали врачи…

Антон, не прощаясь, вышел за дверь и осторожно прикрыл её за собой.

Дома никого не было. Он снял верхнюю одежду и прошёл к себе в комнату. Всё было незнакомо. Там, где раньше стоял диван — теперь на тумбочке возвышается телевизор. Книжный шкаф передвинулся к окну, а рядом с ним торшер, который ранее стоял при входе. В помещении витал незнакомый запах. На всякий случай Антон заглянул на кухню — там всё было на своих местах. Отлегло — жена снова затеяла перестановку. Ну что поделать, если ей нечем заняться! Сама двигает шкафы, прибивает на стены картины. Может, так и должно быть? Самки всегда устраивают гнёзда под себя.

Что ему до уюта в квартире? Главное, добыть денег, чтобы дети были сыты и одеты. Антон подумал, что никогда не нуждался в комфорте. Было бы где приклонить голову и закрыть глаза. Казалось странным, что жена после перестановок всегда ждала от него одобрения и благодарности. Молча, следовала позади, ожидая выражения восторга. А он не понимал — чего она хочет? Или, скорее, понимал, но говорить не хотел — не видел в этом необходимости. После работы заходил на кухню, ел, затем шёл отдыхать. И совершенно не обращал внимания, что сервант стоит не в том углу, где раньше. Какая была разница, если завтра снова вставать идти на службу, лазить по подвалам и чердакам, сидеть в засадах, видеть слёзы потерпевших. И когда вернёшься домой — неизвестно.

Антон сел на диван и закрыл глаза. Через некоторое время сквозь дремоту услышал, как в замке поворачивается ключ. Пришла жена.

Марина, как всегда, была очаровательна. В короткой искусственной шубке, шерстяной шапочке и замшевых сапожках.

Антону показалось, что эту шубку он ещё не видел, решил проявить наблюдательность:

— С обновкой тебя! — улыбнулся, не вставая.

Марина удивлённо осмотрела себя в зеркало.

Вспомнив, горько усмехнулась. Подошла к Антону и, наклонившись, поцеловала в губы:

— Это я свою шубу обрезала. Мне кажется, так лучше!

— Ясно, — сконфузился он. Жена частенько перешивала одежду, комбинировала с чем-то старым. Получалось неплохо. Пошутил: — Может, тебе пойти работать в ателье по пошиву одежды?

Марина вздохнула — шутка была старая. Везде сокращение, народ бедствует, хорошие вещи на прилавках редкость. Наверно, от этой неустроенности и проявлялись дизайнерские способности у женщин. Спросила:

— Есть будешь?

Она никогда не интересовалась, где он был и когда снова уйдет. Как-то в самом начале службы, увидела его с женщиной, выходящим из гостиницы. Внутри всё всколыхнулось — неужели, как он мог!? Их взгляды встретились. Антон был точно чужой. Какое-то внутреннее чутьё подсказало ей пройти мимо. Это действие оказалось верным.

Позже выяснилось, что муж участвовал в операции по задержанию очередной банды, и женщина являлась связной. Всё могло пойти насмарку.

Позже, встречаясь на праздниках с жёнами коллег Антона, она убедилась, что поступила правильно. Но немногие супруги могли вынести постоянное отсутствие мужей, ночные вызовы, командировки — ревновали и выгоняли суженых. Те жили в кабинетах, потом перебирались в общежития.

Марина верила, бывало, через силу. Ругала себя, в душе называла «дурой». Но как только Антон появлялся дома, все огорчения забывала, ластилась, старалась угодить. Вспоминались давние слова, сильно тронувшие душу: «время доверять, только так можно выжить, время доверять…»

Антон ел с удовольствием, попросил добавки. Марина была рада — значит, не шарился по чужим кухням. Вспомнила:

— Звонили с работы, искали тебя, — произнесла как бы ненароком, доливая в тарелку щи.

Антон насторожился:

— С какой работы?

— Сказали — с Литейного, — Марина сделала безразличный вид, стала нарезать хлеб. Внимательно наблюдая за мужем.

— Хорошо, — спокойно отозвался тот и продолжил есть. Хотел солгать, что доделывал здесь дела, но подумал — чем меньше слов, тем проще выкручиваться.

Скоро пришла мать. Переодеваясь, внимательно глядела на Антона:

— Явился, не запылился… Может, тебе подушку с собой возить? — глядела на Марину, качала головой.

— Ну что ты, мама, — защищала та, — Антон в командировке был, убийц ловил.

— Такой же ловец, как и его отец… — цедила она в рифму, направляясь к себе.

Скоро пришли со школы сыновья и очень обрадовались, что папа дома. Стали приставать с вопросами и рассказами о происшествиях на улице, городских сплетнях.

— Сначала — уроки! — строго сказал Антон. Общаться после!

Из головы не уходила Алла. Как там она? Правильно ли он себя повёл — бросил её больную. Какая-то странная истерика. Что, если ей придёт в голову ему изменить? В общежитии много молодых парней…

От этой мысли кинуло в жар.

Он чувствовал, что Марина искоса посматривает на него, словно что-то знает или видела. Он пытался казаться естественным. Но это плохо получалось. Чувствовал, что за случившийся загул он забыл, каким был, и каждое движение, словно окуляр бинокля, надо было настраивать заново, сравнивать с прошлым. Легче просто прикинуться уставшим. Мысли снова возвращались к Алле, наркотикам, прощальной ругани.

— У тебя всё в порядке? В командировке ничего не случилось? — Марина села рядом на диван, обняла. Положила голову Антону на плечо.

— Да, всё нормально, — поспешил ответить он.

Поцеловал её в губы. — Я тебя люблю. Как дети, не успели двоек наполучать?

— Всё как обычно, — грустно ответила она, учёба отлично, поведение плохо. Балуются на переменах, болтают на уроках. Скоро собрание по итогам третьей четверти, мог бы и заглянуть. Иногда в школу приходят и папы, которые интересуются своими детьми.

— Постараюсь, — хмуро ответил Антон, — ну ты же знаешь, какая у меня работа!

— Знаю, конечно… — Марина заглянула ему в глаза и неожиданно серьезно спросила: — Ты не забыл наш разговор? Ты помнишь, какое сейчас время? Я могу тебе доверять?

— Конечно, милая, конечно! — Антон привлёк её в объятия. Стал убеждать себя, что связь с Аллой — это всего лишь производственная необходимость. К личной жизни отношения не имеет.

Улыбнулся с чистой совестью: — Выброси все глупости из головы! Я тебя очень люблю и наших детей. И вообще — вы у меня самые лучшие, самые мои дорогие!..

Утром Антон уехал на работу в Большой дом. Там уже начали было беспокоиться о пропаже сотрудника, но он заверил, что с делами отделения расквитался окончательно и теперь ничто его не отвлекает.

Подумал, что надо себя показать как трудоголика, чтобы не жалели, что взяли его в управление, и углубился в дела.

Пока Антон вёл разгульную жизнь, убитую девушку обнаружили в Кировском районе. Телесные повреждения аналогичные. Маньяк оставался на свободе.

Городская прокуратура продолжала утверждать, что никакой серии нет, а есть разрозненные убийства. Состыковывать экспертизы не хотела. Оперативникам приходилось самостоятельно выходить на районные подразделения, разговаривать с коллегами, переписывать сведения из заключений судебно-медицинских исследований. Полученные материалы концентрировали в специальном литерном деле. Сбор шёл ни шатко, ни валко. В городе хватало и других преступлений.

Здесь, в управлении Антон узнал, что в стране, помимо воров в законе, существуют несколько преступных группировок, специализирующихся на вымогательствах и рэкете. Они постоянно делят сферы влияния, постреливают друг в друга, да и граждан не жалеют. Отбирают деньги у бизнесменов, новых русских, организовывают и прикрывают подпольные кинотеатры, бани-бордели.

С каждым месяцем ситуация в городе ухудшалась. По вечерам стала слышна стрельба. Никто не знал, что делать. Законодатели как обычно запаздывали — уголовный кодекс не корректировался. Некоторые составы совершаемых преступлений, за которые в Америке и Европе давали пожизненные сроки, в правовых документах родины даже не имели определения.

Казалось, что вся та грязь, которой СССР усердно поливал Запад, его культуру, политику и нравственные устои, теперь вернулась, хлынула через границы, топя, погружая в смрад Москву, Ленинград и остальные города по очереди.

Как только служба вошла в свою колею, Антон вспомнил об Алле. По дороге домой заехал к ней в общежитие, но дверь оказалась запертой. Немного подождав, он оставил ей на вахте записку с рабочим телефоном.

Ждать пришлось долго.

За это время Антон успел пройти без отрыва от производства водительские курсы и получить права. В отделе за ним закрепили одну из рабочих автомашин — «жигули», серую «шестёрку». Это было круто. Единственное неудобство — рано вставать и ехать за ней в гараж, а затем в управление на совещание, и не опаздывать. Антон жил недалеко, именно поэтому решили машину поручить ему.

Алла позвонила через месяц, предложила встретиться у выхода из метро «Площадь Александра Невского».

— Почему? — не понял Антон. — Давай я заеду к тебе в общежитие.

— Я там сейчас бываю редко, — огорошила она.

— А где же ты живёшь, — удивился Антон, ляпнул первое, что пришло в голову, — снова переехала в интернат?

— Скажу при встрече, — недовольно отрезала она, подъезжай в семь.

Ещё паркуя автомашину, Антон заметил стройную девушку в красном пальто и чёрных очках.

Яркое солнце выделяло её из толпы, точно светлый зайчик на серой стене. Она стояла у цветочного киоска и сама казалась распустившимся алым бутоном, смотрела по сторонам. Подумал, что она похожа на Аллу, но больно взросло выглядит. Усмехнулся про себя — ему снова мерещится она — верно, тоска…

Закрыл салон и направился к большим стеклянным дверям метро. Краем глаза увидел, как девушка направилась ему наперерез. В высоких сапогах — ботфортах и расклешенном пальто. На голове — легкая косынка. Окликнула его:

— Антон!

Знакомый голос. Заботкин остановился, вгляделся. Да, это, несомненно, была она. Пересилил себя — подождал, когда подойдёт ближе. Но больше сдерживаться не мог:

— Я тебя не узнал, — восторженно и немного с опаской произнёс он. Почувствовал, что соскучился. Хотел её обнять, но Алла остановилась в шаге, точно знакомая и не собиралась раскрывать объятия.

Антон приготовился к худшему. Почему-то подумал, что она выходит замуж. Предположение возмутило до глубины души. Но при этом несло с собой что-то успокаивающее, точно наступала расплата, которую он подсознательно ждал.

Алла сняла очки, и он увидел что под глазами у неё фиолетовые синяки.

— Это что… — испуганно произнёс он, — с тех пор?

— Нет, нет, — успокоила она, — это недавно.

Мой… мужчина…

— Какой мужчина? — переспросил Антон. Волнение нарастало: — Ты попала в аварию? Ударилась головой? Ты обращалась к врачу?

— Я никуда не обращалась. Ты поможешь мне?

— Конечно, поехали, в какой поликлинике ты зарегистрирована?

— Мне не надо к врачу. Понимаешь, это мой мужчина!

Только теперь до Антона дошел смысл:

— Что за мужчина, он тебя избил? Скажи — избил? Где это произошло? Поехали, напишем заявление, возбудим уголовное дело. Будет сидеть, как миленький.

— Не надо его в тюрьму, я тебя прошу!

— Что же ты хочешь? — Антон растерялся. Я тебя не понимаю. Ты пришла ко мне, рассказала, что тебя избил мужик, и просишь, чтобы я ничего не делал?

— Понимаешь, я живу у него.

— Ну, так уезжай! Возвращайся в общежитие…

— Я не могу… без него не могу…

— Тебе нравится, что он тебя бьет? Так он скоро так тебя убьет совсем! Это же маньяк! Ты помнишь Ольгу?

— Да нет, он хороший, только остановиться не может!

Антон был в растерянности, начинал злиться. Решил не стоять на виду у всех. Взял Аллу за локоть и повёл к машине. Посадил на пассажирское сиденье. Сел сам:

— Я хочу, чтобы ты определилась. Он что — садист? Если тебе нравится — езжай к нему — пусть он тебя продолжает мучить и задушит как-нибудь по неосторожности. Если ты приехала за помощью — едем в травму, снимем побои, и к вечеру он будет в камере. Ты ещё несовершеннолетняя! Если напишешь, что он тебя изнасиловал — получит восемь лет!

— Я не могу без него. Пойми — он меня любит.

— А ты-то любишь его?

— Я… Нам хорошо… Просто он иногда перегибает…

Антон вышел из себя. Он не мог понять, почему так волнуется. Что могло его, милиционера с десятилетним стажем работы в уголовном розыске, вывести из себя. Он общался с множеством убийц, изобличал извращенцев, разоблачал педофилов.

И никогда так не переживал. Неожиданно осознал, что Алла стала ему близка, точно часть его самого. Отчего пропала защита, ушел самоконтроль, душа обнажена. И вот теперь его кровное рвут на части. Забирают самое дорогое. Что он боготворил и обожал, о чём постоянно думал и желал. То, что срослось с ним в один организм. И уже всё стало общим. Кто-то посмел лишить его части жизни, части плоти? Того конгломерата счастья в груди. Так просто — избив это милое его сердцу создание. А если ей нравится — как же он сам не додумался до этого, не догадался — ведь они были так близки! Была любовь! И надо было просто её избить, отстегать эту девочку с книжкой стихов Асадова.

Как там: «… я могу тебя сильно ждать…» или «… очень ждать»…

И вот уже начала образовываться пустота в душе. Беспросветный глухой вакуум. Чем он сможет его заполнить? Надо было срочно что-то делать, сказать что-то важное и окончательное. Ведь он сотрудник Главного управления, он в порошок сотрёт этого садиста, задушит, разорвёт по кусочкам и бросит в Неву! Но сейчас этим было не помочь.

Взял себя в руки. Решил, что надо действовать по-другому. Обнял её через сиденье, притянул к себе:

— Милая, любимая, ты посмотри на себя! — Антон повернул салонное зеркало, чтобы Алла увидела своё отражение. — Тебя не узнать! Лицо стало безобразным! Ещё пару раз — и эти мешки останутся у тебя под глазами на всю жизнь. Ты себе нравишься? Ты хочешь быть такой? Поверь мне, если ему это спустить с рук, он почувствует безнаказанность — он тебя убьёт! Ты понимаешь? Как Ольгу. Твою подругу. Ты помнишь свою подругу?

Она оставила тебе на память стихи. Ты будешь изуродованная валяться на полу, истекать кровью, а он будет резать тебя, окурки тушить о твоё тело, измываться над тобой…

— Пре-кра-ти! — неожиданно закричала Алла. Закрыла лицо руками. — Я хотела от тебя помощи, а ты? Зачем ты мне всё это рассказываешь?

— Ка-кая по-мощь? — заорал Антон, удивляясь своей несдержанности, но не в силах справиться с ней. — Какая помощь? Ты её не хочешь, а я рассказываю тебе твоё будущее! Ты либо с ним, либо со мной — поняла? Делай выбор! Я не могу видеть тебя такую и слышать твой бред! Я тоже тебя люблю, но разве мог себе позволить такое. Ты вспомни, как читала мне стихи, как мечтала о плавании на корабле. Ты хотела работать в море! Вспомни! Ведь твоя мечта совсем близко! Ты должна принять решение. Или мы едем в травму, или выходи из машины и не звони мне!

— Я пойду в травму, пойду… — тихо сказала Алла. Успокаивая, погладила Антона по плечу. После паузы добавила: — Но сама. Хорошо?

— Хорошо, — грустно ответил Антон. Он понял, что она никуда не пойдёт. Стало беспросветно и пусто где-то внутри. Там, где совсем недавно всё горело, пульсировало и взрывалось. А теперь пахнуло пепелищем…

Антон взял себя в руки. Душевные страдания уступили место профессионализму:

— Где ты живёшь? Оставь телефон.

— Нет-нет, — заволновалась она, — я тебя знаю ты что-нибудь придумаешь.

— Но как же мы будем работать? Ты обещала помогать! Или уже передумала?

— Я сама тебе позвоню, — Алла вышла из машины, надела очки и, не оборачиваясь, направилась в метро.

Антон почувствовал разочарование, точно только что провалил задание руководства — не справился. Не помог весь его огромный опыт работы, оперативные уловки и комбинации, применяемые годами — не помогли. Она всё чувствует! Душевная мука тяжестью прижала его к сиденью.

Внутри что-то рвалось, устремлялось вслед за девушкой, желая её остановить, обхватить руками, встряхнуть. Спросить — что же мы с тобой делаем? Что делаем? Мы сами, мы сами уходим друг от друга. Разрываем свои души. Разве так можно?

Можно ли так?..

Но остриё безысходности пригвоздило его к сиденью как пришпиленную на полотно бабочку.

Он чувствовал пронзающий наконечник. Как он всё глубже проникает внутрь. А оттуда вскипает ненависть ко всему и в первую очередь к себе самому. Так тебе, так! Пусть! Ещё глубже — ещё больнее! За всё! За измену жене и брошенных детей. За наркотики и пьянство, прогулы на работе и нераскрытые преступления. За ту незнакомую растерзанную девушку и её мать: «С добрым утром, Антон Борисович…»Да какое же оно доброе…

Заботкин казался себе мазохистом, наслаждающимся собственной болью, разрывающей душу страданиями.

Всю ночь Антону снился знакомый кошмар. Человек в черном плаще никого не убивал, а только смеялся. Выглядывал из-за угла здания и с хохотом убегал на стоянку, где Антон иногда парковал машину. Та исчезала, и Заботкин ходил по району, заглядывал во все дворы. Но почему-то это были места, где он был с Аллой: интернат, общежитие, дискотека, гостиница, кафе в Кавголово, станция метро «Площадь Александра Невского»…

Проснулся в поту. Душу заполнила горечь — не избавиться…

— Ты не заболел? — спросила Марина, прикладывая ладонь к его лбу, а потом губы.

— Нет, — с облегчением вздохнул Антон — почувствовал родное тепло, — приснилось, что машину угнали.

Осознал, что это всего лишь сон. Обнял жену. Неожиданно появилось решение. На душе стало легче. Как-то всё настроилось в лад, и сразу пришло понимание, что делать с Аллой.

Встали дети и направились в ванную комнату. Он посмотрел на их худенькие спины с выдающимися позвоночниками. Захотелось обнять родные тела, вдохнуть запах молока и пелёнок, который он сейчас неожиданно вспомнил. Тогда встречал Марину с младшим сыном из роддома — окунул своё лицо в белый кулёчек с новорождённым…

Придя на работу, Антон оформил встречу с Аллой сообщением Николь о неизвестном маньяке и садисте, избивающем девушек. Решил выследить его с помощью поискового управления. Доложил руководству и получил добро на проведение мероприятий, отразил в справке, наметил план. Поехал в общежитие и снова оставил письмо с просьбой о встрече, чтобы там передать девушку филёрам.

Но Алла пропала. Комендант сказал, что она не появляется. Тогда Антон попытался найти её через институт — там сообщили, что она перевелась на заочный факультет и текущие лекции не посещает. Обещала принести с работы справку.

Ему показалось, что он потерял агентессу окончательно. И внезапно с удивлением в этот момент ощутил облегчение. Поразился себе — почему? Неужели подсознательно он хотел избавиться от неё? Алла стала ему в тягость? Создает проблемы, которые ему не к чему. Ведь жил он раньше спокойно, нёс службу, заботился о семье. Почему бы не вернуться снова в те времена? Но вмешалась совесть — появилось волнение. А вдруг его предсказания в машине сбудутся? Осуществится расправа. Этого допустить нельзя…

Заботкин стал ежедневно просматривать сводки происшествий по городу. Надеялся, что квартира садиста как-то проявится. Сделал запрос в информационный центр, чтобы получить сведения о лицах, судимых за истязания и телесные повреждения, нанесённые женщинам.

Результат поиска оказался тщетным. Решил, что Алла пропала навсегда. Стал себя успокаивать — возможно, она нашла то, что искала. Выйдет замуж и будут развлекаться насилием, наслаждаться мазохизмом, пока кому-то из них не надоест или кто-то уже не сможет.…

Антон углубился в работу — благо её хватало.

Но личное дело агентессы пока не списывал. На что-то надеялся. Написал рапорт, что Николь уехала к матери на полгода, и поставил в известность руководство.

В начале июня из Москвы пришло сообщение об очередном создании оперативного штаба. Требовалась помощь сотрудникам КГБ для установления причин катастрофы у железнодорожной станции Арзамас-1, где взорвались три вагона. Погибло более ста человек, раненых под тысячу.

Как самого молодого, в командировку направили Заботкина. Он даже был рад уехать. Сменить обстановку. Думал — будет время поразмышлять, принять решение.

Покинув передовую в родном городе, здесь он оказался в настоящем аду. Практически полностью сожженный городок. Черное обугленное пространство утыкано трубами, загромождено продолжающими тлеть брёвнами.

Первыми на место трагедии допустили солдат и пожарных. Они ещё пытались кого-то спасти. Людей выносили на руках, носилках — улицы завалены. С признаками жизни несли к дороге — там стояли «скорые».

Человеческую плоть собирали в кучу, накрывали брезентом, ставили флажок.

Запомнился один солдатик с закопченным лицом в опалённой, прожженной в нескольких местах гимнастёрке, стоящий около ряда лежащих на земле трупов. Он держал на руках девочку, это было видно по остаткам платья в горошек, чудом сохранивших цвет. Глядел в сторону санитарных машин, чего-то ждал, не в силах решиться — положить ребёнка к обезображенным телам взрослых.

Неожиданно от дороги сорвался пожилой фельдшер в накинутом белом халате. Побежал к бойцу, склонился над девочкой. А затем обнял защитника отечества и вместе присев, они положили ребёнка на землю.

Вместе вернулись. И уже помощь требовалась солдату. Из глаз его непрерывно лились слёзы.

Красный открытый рот, истекающий слюной, судорожно изрыгал икания, дрожал нижней челюстью, точно она никак не могла соединиться с верхней, и всё тыкалась не туда.

Уцелевшие местные жители не переставали приходить ночью и днём откопать что-то ценное.

Согбенные фигуры в чёрной одежде, словно привидения, блуждали между остатков фундаментов.

Не слышали предупреждающих окриков служивых, продолжавших лить воду, доставать трупы и останки.

А над всем этим, точно надзиратели, кружили стаи ворон, возмущённо хрипло горланили, точно уже наступало их время.

Наготове стояли бульдозеры.

Почти пять месяцев вместе с сотрудниками из других городов Антон жил в гостинице, участвовал в проводимых мероприятиях. Отрабатывалась версия терроризма. Опрашивали свидетелей, несколько человек арестовали, затем отпустили. Всё в городе пропахло гарью и смертью. Да и сами люди несли в себе этот запах скорби. Антон чувствовал себя здесь своим. Иногда ему казалось, что он тоже из этого взорвавшегося поезда. Душа опалена, сердце иссохло. Вокруг — настоящее побоище.

Когда стало ясно, что трагедия случилась вследствие обычной халатности и отсутствия контроля со стороны главного руководства, всё спустили на тормозах.

Так Антон провёл лето и большую часть осени. Периодически созванивался с семьёй. Всё больше спрашивал и слушал. О случившемся здесь не рассказывал — не хотелось нести этот окружающий ужас в дом. Газеты молчали. Было ощущение, что вот здесь всё началось, а теперь полетит по стране красный петух как зараза, будет поджигать и взрывать.

Хотелось скорее вернуться домой, чтобы как-то помочь семье. Быть рядом. Он чувствовал, что стал другим. Казалось, людское горе излечило его от пьянства и внезапно вспыхнувшей любви. Всё это ушло, точно сон. Клялся себе быть честным. Вспомнил всё: разговоры на кухне с женой, как читал детям книгу о приключениях Синдбада-морехода, такое ужасное время — время доверять…

В конце октября Антон вернулся в Ленинград. Получил неделю отпуска за работу в выходные. На душе посветлело, точно переболел в командировке смертельным недугом. Был исполнен радостью наконец-то! Все дни посвятил семье. Занимался по вечерам с детьми, достал билеты в кукольный театр, и все вместе пошли на представление. Даже посетил родительское собрание в школе.

Придя на службу, неожиданно обнаружил на своём столе весточку подписанную — Николь. Записал кто-то из коллег. Попытался выяснить — когда и кто это сделал? Все пожимали плечами — точно исписанный листок прилетел сам через форточку. В записке сообщалось, что с Николь всё хорошо, оставлен телефон с просьбой — позвонить.

Антон не волновался. Удивляясь себе, ощущал только производственную необходимость связаться с агентом, сообщить, что совместная работа закончена. Надо отобрать подписку с обязательством держать в тайне все сведения и методы работы, ставшие известными. Выплатить какие-то деньги.

До окончания года надо списать дело в архив, точно никогда и не было той маленькой девочки с книжкой стихов, готовой сражаться с преступностью. Но всё же… Всё же… Как же ей сказать по телефону? Только рабочие фразы: необходимо встретиться, подписать документы. Ничего лишнего. Не надо ни о чём расспрашивать. А если она будет задавать вопросы — просто не отвечать. Несколько раз он брал трубку телефона и, подумав, снова клал на рычаг. Собирался с мыслями, повторял заученные фразы. Сумеет ли? Вот он, телефон, в руке и через несколько секунд Антон услышит её голос. А вдруг не услышит. Может, номер записан неправильно? Кто-то перепутал цифры. Надо хотя бы узнать квартиру. Просто так — для профилактики — чтобы ничего не случилось. Быть может, это логово её сожителя!

Связался с дежурной частью ГУВД и попросил узнать по номеру телефона адрес. Через несколько минут уже рассматривал на карте города Кировский район, где находится нужный дом.

По информации адресного бюро и жилконторы это была однокомнатная квартира, где прописана только старая бабушка. Теперь стало легче — он почувствовал себя на рабочем месте. Значит, сначала провести разведопрос. Выяснить всё возможное у хозяйки.

Рука сама набрала цифры.

Ответила Алла:

— АнтОн БОрисОвич…

Милый, до боли знакомый грудной голос вернул его в прошлое. Нахлынуло ощущение нерастраченной нежности. Антон не поддавался — говорил сухо и коротко, как планировал. Условились встретиться в общежитии вечером после работы.

Стал готовить документы.

Дверь в комнату оказалась не заперта. Внутри темно. Только свет уличных фонарей едва пробивается через задёрнутые шторы. Антон даже подумал, что Алла куда-то выскочила на минутку, забыла закрыть. На всякий случай постучал, спросил:

— Есть кто-нибудь?

Стал шарить рукой по стене в поисках выключателя.

— Не надо! — раздался знакомый голос из угла, где в полумраке виднелись очертания кровати. Скрипнули пружины. Что-то сдвинулось впотьмах, и в узкой щели света он увидел белые, вытянутые к нему руки. — Не надо света, иди ко мне! Я прошу…

Душа затрепетала, забилась, точно запертая в клетке. Снова всплыла в памяти та милая девочка, желающая защищать свою страну. «Думайте обо мне, думайте…»

И все обещания, клятвы, данные себе в командировке, показались Антону какими-то детскими, наивными. Что-то сладостное и одновременно опасное заполнило сердце. Точно оказался он на вершине горы, а внизу разверзлась бездонная пропасть. И только шаг отделяет от падения. Но так сладко оказаться в этом полёте вдвоём! Он сделал несколько шагов вглубь, и тут навстречу к нему метнулась тень:

— Любимый, милый Антон Борисович, прости меня, — голос Аллы дрожал и захлёбывался эмоциями, — прости меня, дорогой, не прогоняй! Помнишь, ты обещал думать обо мне? Помнишь? Пожалуйста, я прошу. Ведь о каждом человеке кто-то должен думать. О каждом…

Руки Аллы расстёгивали одежду Антона, скользили внутрь по телу. Её горячее дыхание било в лицо. Снова вернулось то давнее возбуждение, когда он обладал маленькой девочкой, готов был с остервенением рвать её на части. Заботкин обхватил лёгкое девичье тело и понёс к постели…

— Ты знаешь, какой сегодня день… — шептала она, — помнишь? Помнишь? Давай начнём все сначала. Как тогда…

— Да, да, я знаю… — Антон вспомнил, что сегодня её день рождения. Ей исполнилось восемнадцать. Как же он забыл? Подумал, что, быть может, это шанс. Им дали ещё один шанс наладить отношения.

Антон раздевал её в темноте. Чувствовал обнажённое упругое тело, как тогда на полу номера гостиницы. Что-то дикое, необузданное появилось в его движениях. Точно сумасшедший, безумный танец двух тел. Чёткий ритм и обрывки куплетов всплыли из глубины памяти: группа крови на рукаве… пожелай мне удачи в бою… пожелай мне…

И даже вторая кровать стояла в углу, но — пустая.

— Ты будешь меня слушаться, вредная девчонка? — рычал он, разбрасывая её одежду. — Упрямая безобразница! Будешь делать всё, что я скажу?

Алла дрожала, голос всхлипывал:

— Да, накажи меня… покажи, кто здесь хозяин. Я буду слушаться тебя. Я буду твоей рабыней.

Милый Антон Борисович, накажите меня, я буду послушной девочкой, сделайте мне больно, ещё, чтобы я почувствовала вашу силу… Чтобы запомнила навсегда…

Что-то коробило Антона в словах девушки. Но он старался не замечать. Быть может, ей так больше нравится — перевоплощаться в жертву, сильнее возбуждается. Он чувствовал, как соскучился по ней, по её гибкому телу, бархатистой коже, её голосу и словам. Только она могла произнести с такой интонацией через стон:

— АнтОн БОрисОвич, АнтОн БОрисОвич…

…Спустя час они лежали обессиленные, замерев, не разжимая объятий. С закрытыми глазами вдыхали запахи разгорячённых тел. И казалось, что не было разлуки и ссоры.

Антона душили вопросы. Он хотел знать всё: почему Алла перевелась на заочное отделение, где пропадала столько времени, что планирует? При отсутствии стипендии на что она живёт? Кто помогает и где ночует, когда не приходит сюда. Но ему не хотелось снова конфликтовать. Казалось, затронь он одну из этих тем, и снова начнёт раскручиваться клубок непонимания. Антон надеялся, что со временем всё уляжется, встанет на свои места.

Рассчитывал получить все ответы до утра. Он чувствовал, что Алла не спит — значит, она понимает, что должна всё рассказать сама. Не отвечая на вопросы, не вынуждая его задавать их, а добровольно. Ведь они начали всё сначала. В этом ожидании оба уснули и открыли глаза, когда по коридору зазвучали шаги студентов.

Антон встал и раздвинул шторы. В комнате стало чуть светлее. Оделся. Сел на кровать, чтобы попрощаться. Тревожить девушку не хотелось, и он протянул руку, чтобы погладить её поверх одеяла. Провел ладонью вдоль спины, по бёдрам. Пододеяльник немного сполз вниз, на шее девушки мелькнула розовая полоска. Антон подумал, что это какое-то украшение. Приподнял одеяло.

Его охватил ужас — Господи! Сколько раз он уже видел такие триангуляционные борозды на шеях самоубийц и тех, кого подвешивали насильно. Антон в недоумении резко сдёрнул одеяло. Вся спина Аллы была в красных мазках, точно художник еще не определился с рисунком и наносил пометки только красным.

Алла проснулась и села на кровать, повернулась к Антону, схватила одеяло, попыталась закрыться. На её запястьях тоже были красные полосы.

— Что ты с собой делаешь, милая? — удивляясь своему неожиданному спокойствию, произнёс Антон — душу окутало безнадежье. В глазах защипало. — Он же тебя убьёт.

Алла сжалась как нашкодивший щенок:

— Но я не могу без него-о-о, — она уткнулась в одеяло и зарыдала, вздрагивая всем телом, — не мо-о-о-гу…

Антон с нежностью стал гладить её по голове:

— Ну, что мне сделать, чтобы ты от него ушла? Что? Хочешь, хочешь, я буду тебя привязывать… и мучить… Чем он тебя стегает — плёткой? Куплю плётку! Тоже буду так делать…

— Любимый, Антон Борисович, — Алла подняла голову, утирала слёзы, — вы не такой, понимаете, не такой! Я очень вас люблю, но вы не сможете…

— Аллочка, давай я найду психолога, и мы сходим к нему вместе. Быть может, это болезнь? Может — пройдёт? Стоит немного потерпеть. Вот видишь, я приехал. Теперь буду здесь. Станем встречаться каждый день, и ты забудешь его.

— Правда? Каждый день? Вы не обманываете?

— Конечно, нет! Каждый день! Ты снова восстановишься на дневной факультет. Будешь ходить по утрам в институт, слушать лекции. А потом у тебя будет практика на корабле. Ты совсем забыла свою мечту. Помнишь, как ты хотела работать в море? Быть океанологом. Осталось совсем немножко. Надо всего лишь потерпеть. Не возвращайся к нему! Милая! Оставайся здесь. А вечером я приеду, и мы снова будем вместе!

— Хорошо! Хорошо! Да-да. Я буду ждать вас.

Но вы мне звоните с работы. Каждый час звоните! А я на вахту буду приходить и спрашивать. Перезванивать вам.

Антон обнял Аллу и крепко поцеловал в губы.

По дороге на работу решил, что надо подготовить документы для перевода Николь в агенты, а лучше — платные. Будут видеться чаще, и можно будет ей платить денег, пока не восстановится на дневное отделение.

В кабинете заполнил необходимые анкеты, взял дело доверенного лица и понёс на подпись руководству.

Начальник отдела Новиков внимательно изучил материалы, похвалил:

— Хорошая агентесса, только изредка пропадает. Наркоманка?

— Нее… — Антон покрутил головой, решил схитрить, — молодая ещё. Контроль нужен постоянный, а вы меня в командировки на полгода отправляете!

Новиков понимающе усмехнулся:

— Мне здесь приятель позвонил из женского изолятора. Сообщил, что прихватили Нину по прозвищу Гаврош, подружку Феки. Знаешь такого?

— Кто ж не знает Владимира Феоктистова? удивился Антон. — Личность известная в криминальных кругах — отец русской преступности!

— Так вот, скоро её будут выпускать — доказательств мало. Не хочешь свою Николь с ней познакомить? Пусть подружатся. Феоктистов пока сидит. Ему десятку дали, но в следующем году, похоже, выйдет на условно-досрочное. Гаврош много чего знает. Да и Феку надо будет держать под контролем! Накопаем компромата — накинем узду, погонять будем!

Антон с радостью подумал, что это и есть выход из сложившейся ситуации. Девочка будет под контролем — посидит в изоляторе. Баланду похлебает. О жизни подумает. Познакомится с Ниной, а там…

Пошёл звонить в общежитие. На вахте обещали ей сообщить, но Алла так и не появилась. Вечером после работы Антон сам к ней поехал. Комната оказалась закрыта. Дежурный сообщил, что после обеда она ушла и до сих пор не появилась.

На следующее утро Антон решил схитрить. Посмотрел, как зовут бабушку, прописанную по адресу, где проживал садист. Решил позвонить. Если что — представиться техником из жилконторы.

Но трубку никто не брал. Антон звонил несколько раз, и только вечером в динамике прозвучал незнакомый мужской голос. Сказал, что бабушка уехала к сестре.

Заботкин снова начал беспокоиться. Он уже не сомневался, что Алла там, ушла к этому маньяку. Но почему днём, когда тот на работе, она не подходит к телефону? Накатывали нехорошие мысли — а вдруг что-то случилось? Сидит прикованная наручниками к батарее… или связанная — извивается на полу?

Решил действовать. Достал из сейфа оформленное сообщение с последней информацией Николь и резолюцией руководства, направился к начальнику:

— Вот, я вам докладывал перед командировкой, — Антон протянул листок, — тогда адреса не было. Только вчера установил, где маньяк живёт.

У нас по Кировскому району был эпизод. Разрешите с прокуратурой связаться. Забьём в камеру, послушаем голубчика.

Начальник взял документ, внимательно прочитал и затем кивнул:

— Действуй, только не перегибай. Держи меня в курсе.

На следующее утро Антон был в прокуратуре Кировского района. Там не возражали. Возобновили дело, выписали ордера и санкции. После обеда в убойном отделе районного управления состоялось совещание, намечен план мероприятий.

Решили для острастки закрыть маньяка в изолятор временного содержания Большого дома. Там с ним и поработать. Заботкин в задержании и обыске не участвовал, ждал новостей в кабинете, был на связи.

Сомнений у прокуратуры не возникло. При обыске обнаружили приколоченное к полу кресло с ремнями на подлокотниках. Кандалы, спускающиеся с потолка. Следы крови на постельном белье, кожаные плети. Аллы дома не было. Мужчину сразу арестовали на десять суток.

Задержанный Иван Иванович оказался сухоньким маленьким мужичком в ветхой затёртой замшевой куртке. Невысоким, на вид — лет сорока. Худощавое личико с большими невинными глазами и жиденькой бородёнкой. Походил на исусика — богомольца.

Заботкин даже не поверил, когда того привели в комнату для допросов. Переспросил: тот ли этот гражданин? Не перепутали? Паспорт был весь измят, без прописки, местами на страницах высохшие подтёки. Подумал, что этот документ не жалко потерять — тогда можно будет определить клиента дополнительно на месяц в спецприёмник для неустановленных лиц.

Антон представил, как этот сморчок заковывает Аллу в кандалы, подвешивает к потолку. Начинает истязать: бить плёткой, накидывать петлю. Вообразить такое было сложно. Вспоминалось знакомство, когда она шлёпнула Длинного по губам.

Надо было общаться. Достал протокол и стал расспрашивать «исусика» с самого начала — где родился, кто родители…

Оказался безотцовщиной, как и Заботкин. Но мать Антона вкалывала на заводе. А у Ванюши пила водку и гуляла. Попала под статью о тунеядстве и была сослана на сто первый километр. Там шлялась по деревням, жила по притонам. Вышла замуж за алкоголика, родила Ванюшу. Тот подрос, стал доедать что оставалось на столе, когда пьяная компания засыпала. А утром, обнаружив отсутствие закуски, мать раздевала ребёнка догола, и в наказание ставила на колени в угол. Издевалась, хихикала, показывая собутыльникам худенькое, измождённое тело сына, стеснявшегося своей наготы.

После получения паспорта Ваня сбежал к бабушке в город. Но та прописывать его отказалась, и тогда, повзрослев, — он отвёз её к матери в деревню и там оставил…

Утром, на следующий день после задержания телефон Антона разрывался от звонков. Сотрудники раздражённо сообщили, что дозванивается Николь.

— Я знаю, это ты всё сделал! — кричала она. Ты! Зачем? Отпусти его немедленно! Иначе меня вообще не увидишь совсем, я выброшусь из окна… — Николь, успокойся, возьми себя в руки, Антон был счастлив. Голос его звучал спокойно и твёрдо, — я не понимаю, о чём ты. Приезжай в общежитие, всё расскажешь. Я вечером приду. Сейчас мне некогда! Извини.

Положив трубку, он почувствовал, как его переполняет радость. Знал, что делает всё правильно, и теперь верил — задуманное обязательно случится. Она станет настоящей Мата Хари! Конечно, его коробил не совсем законный арест дружка Аллы. Но ни за что в милицию не попадают — в этом он убеждался не раз.

Антон получил в канцелярии зарегистрированные документы на платного агента Николь. Вернувшись в кабинет, стал сшивать папку. Нанизывал листы на иголку и стягивал их суровой ниткой, накидывал узел с ощущением, будто пришивает Аллу к себе, к своему телу. И теперь они должны быть неразлучны. Теперь они одна команда, скреплённая совершенно секретной документацией.

Ему в голову пришла интересная мысль, и он решил на встречу с агентессой взять листок чистой бумаги. Для оправдания захватил сводку о девушке, изувеченной в Кировском районе, фотографии трупа и справку на раскрытие преступления о задержании Ивана. С целью конспирации положил в ту же папку ещё несколько документов.

Алла впервые встретила его холодно. Сидела на постели и глядела на пустую стену. Когда Антон вошёл, чуть повернула голову, затем отвернулась, молчала.

— Ты чего такая смурная? — недоумённо спросил Антон. — Наехала на меня как танк! Что случилось— то?

— Ты арестовал Ивана, я знаю. Мне сказали, что его повезли на Литейный. Зачем ты это сделал?

— Какого Ивана? — с недоумением спросил Антон, сделал вид, что медленно вспоминает: — Это стручок такой с козлиной бородкой? Он что, твой приятель? Дьяконом подрабатывает на подворье? — Он очень хороший, я его… без него не могу, исправилась Алла, посмотрев на Антона.

— Вообще-то я здесь ни причём, — не моргнув глазом, соврал Заботкин, — в Кировском районе обнаружена изувеченная девушка. Кстати, у меня случайно с собой кое-какие материалы. Вот смотри!

Он достал привезённые документы, из которых следовало, что Иван Иванович арестован по подозрению в истязании и убийстве, разложил фото.

Алла внимательно прочла, затем ещё раз пробежала глазами текст. Увидев изувеченное тело в крови, отвернулась, приложила ладонь ко рту. Вопросительно посмотрела на Антона.

Он старался казаться незаинтересованным:

— Вот видишь, это прокуратура Кировского района, мы — ни при чём! Ты теперь понимаешь, с кем связалась? Это не шутки. У него таких, как ты, знаешь, сколько было? Он ничего тебе не рассказывал о других девушках? По всему городу серия идёт. Ольгу забыла? Вполне вероятно, он и её убил! А ты с ним развлекаешься…

Алла побледнела. Антон сел рядом и обнял девушку:

— Слава богу, что с тобой так всё обошлось. Представь себе, что бы он мог сделать?

Алла прижалась к Антону. Её стала бить дрожь:

— Это правда? — её губы дрожали. — Ты действительно говоришь мне правду? Ты ни при чём? Я тебе всегда верила.

— Конечно, правда, — не минуты не сомневаясь в собственной искренности, произнёс Антон. Вспомнил слова начальника: «липа должна быт дубовой». Подумал, что иначе нельзя! Это же для её пользы!

— Прости меня, — Алла всхлипнула, — Антон Борисович, ты всё время меня спасаешь и помогаешь. Я неблагодарная дрянная свинья. Думаю только о себе. Делаю только то, что мне нравится.

Антон решил, что это подходящий момент. Положил документы в папку, а из неё достал чистый листок:

— Ты должна написать правду, — сказал он сурово, — что этот маньяк творил с тобой. Речь идёт не о тебе, а о тех девушках, которые уже ничего не смогут рассказать, в том числе об Ольге. И обо всех, кто могли попасть к нему в лапы. Мы же вместе, правда? Ты меня понимаешь?

— Да, Антон Борисович, я вас понимаю! — она пододвинулась к столу, на который Заботкин положил чистый лист. — Как начать?

— Пиши — «Прокурору Кировского района…» Антон встал позади и корректировал каждое предложение. Нежно гладил Аллу по голове. Вспомнился момент знакомства. Общение в кабинете отделения милиции. Как обещала бороться с преступностью, как признавалась в любви… и потом через два года, когда стали близки… Казалось, всё возвращается. Он был счастлив.

После того как последняя фраза была написана, забрал листок и прочитал всё заново — получилось очень даже хорошо. Дал Алле расписаться и поставить число. Забрал заявление и положил в папку:

— А теперь за дело!

Алла недоумённо подняла на него свои просохшие от слёз глаза. Взгляд её просветлел, на губах появилась улыбка. Казалось — все неприятности ушли. Она возвращалась. С интересом переспросила:

— Что за дело?

Антон сделал таинственный вид, начал с интригой:

— В женском изоляторе содержится зазноба известного бандита. О нём я тебе говорить не буду, чтобы не прокололась. А девушку зовут Нина. Но ты этого не знаешь — пока не познакомитесь. Она первоходка, как и ты. Скоро её должны выпустить, но она не в курсе. Ты с ней подружишься, но выйдешь раньше — у тебя арест закончится. Ей скажешь, что имеешь в ментовке на Литейном хорошие связи, предложишь за неё походатайствовать.

Естественно, она согласится. А когда она выйдет будете лучшими подругами. Она много чего знает!

Алла слушала, приоткрыв рот. Глаза заискрились, вспыхнули азартом как раньше и только несколько прядей волос остались прилипшими к щекам — свидетельство недавних рыданий:

— Это как разведчик? Неужели так можно?

Прямо в тюрьму?

— Если надо будет, можно и в тюрьму. Но это следственный изолятор. Давай завтра утром я доложу руководству, а ты будь готова. Десять суток осилишь?

— Конечно, Антон Борисович! Мы же вместе собирались бороться, правда?

— Ты только не волнуйся, — Антон не ожидал, что Алла так быстро согласится, — там всё будет под контролем!

Утром Антон отвёз в прокуратуру Кировского района заявление Аллы. Там очень обрадовались. Обещали навесить Ивану заодно и эпизод истязаний несовершеннолетней.

На службе Заботкин доложил руководителю о проделанной работе и сообщил свой план внедрения. Получил добро, начал оформлять документы. Созвонился с начальником оперативной части женского изолятора и договорился о встрече. Там выяснил, какие требуются документы, как оформить.

Через день всё было готово: получены резолюции начальства, материалы зарегистрированы и засекречены.

Антон взял служебную машину, надел форму и повёз Аллу на Арсенальную улицу.

Уже выпал снег. Ночью подмораживало так, что к утру на дорогах появлялась гололедица. Приходилось ехать осторожно. Машины скапливались и неторопливо двигались по мостовым, объезжая тех, что успели совершить аварию, и стояли, мигая аварийными сигнализациями.

По дороге инструктировал:

— Лучше всего, чтобы не запутаться, рассказывай, что твой сожитель Иван арестован за убийство девушки, а ты подозреваешься в соучастии. И ничего выдумывать не надо. Занимается тобой прокуратура Кировского района, ну там, где вы жили.

Алла, молча, кивала. Была сосредоточена. Повернулась к Антону. Погладила его по плечу, тронув погон. Затем улыбнулась:

— Милый АнтОн БОрисОвич, как будто в прошлый раз! Вы тогда тоже в форме были…

Заботкин вспомнил, как провожал Аллу в приёмник-распределитель для несовершеннолетних.

На сердце легла печаль — уже два года прошло.

Сколько всего свершилось! Много воды утекло.

Покосился на девушку. Она стала совсем взрослой — совершеннолетней. Чуть не прозевал. Беда с этими детишками: маленькие детки — маленькие бедки! Того и гляди, попадут в неприятности. Подумал, что с этой заморочкой снова забыл о своих пацанах. А ведь они требуют не меньшего внимания. Тоже могут угодить в беду. Кто им поможет?

В этом году забыл поздравить младшего сына с днём рождения. А перед этим даже про восьмое марта не вспомнил, жене и матери цветы не купил.

Марина стала подозрительной, начала вечерами гулять перед домом и как бы случайно встречать Антона с работы. Подначивала детей перед концом рабочего дня звонить ему на службу и спрашивать, когда придёт. Ссылаться, что задачка не получается или упражнение непонятно. А когда приходил, оказывалось, что всё уже сделано.

Антон это видел, понимал, как мог старался жену успокоить. Но дел было — не продохнуть, и всё постоянно крутилось в голове. Эти операции по задержанию, изобличению, доказыванию. Многочисленные справки и отчёты. Да ещё в районы надо ездить — проверять, как там работают, учить.

Вспомнил, что уже два года не был в отпуске. Значит, должны выгнать, поскольку третий обязаны будут по законодательству оплатить. А денег, как обычно, нет. Может, взять отпуск зимой на детские каникулы — перед Новым годом? И плевать на все усиления. Поехать за город кататься на лыжах. Может, тестя с тёщей навестить? Давно уже внуков не видели. Только по телефону общаются.

Машина подъехала к большим металлическим воротам женского следственного изолятора. Посигналил. Вышел охранник. Взял документы и ушёл созваниваться с начальством. Через пять минут принёс обратно, отдал. Осмотрел салон машины. Открыл ворота.

Канцелярия находилась на втором этаже. Заботкин отдал документы. Женщины увели Аллу за перегородку на досмотр. Оттуда передали Антону ремень от брюк, пояс от куртки и книжечку стихов Асадова.

Пролистнул, вспомнил:

— Я могу тебя очень ждать.

Долго-долго и верно-верно…

Через некоторое время Аллу вывели. В глазах непонимание, растерянность. Вся сконфуженная, трогательная…

Милая девочка моя! Куда ты? В тюрьму, к наркоманам и убийцам! Сам, сам привёз и оставляю! Вот сейчас обхватить бы её, прижать сильно-сильно. Сказать сотрудникам, что всё это придумано, а документы — фальшивка. Увезти отсюда в комнату общежития и там ласкать до утра.…

Но нет — уже не отдадут — теперь преступница, протокол зарегистрирован, номер присвоен, камера определена…

Антон боялся, что Алла почувствует его переживания, и сердце её отзовётся жалостью, бросится на шею, попросится назад, захнычет, что передумала — сорвёт операцию.

Отвернулся, чтобы агентесса не видела его глаз. Снимая напряжение, прокашлялся, громко спросил дежурного:

— Ну что, всё в порядке с документами?

— Всё нормально! — ответил тот. Протянул копии протоколов.

Снова Аллу уводили по длинному коридору, а она оглядывалась, как тогда в приёмнике-распределителе, в лице — недоумение и растерянность:

ты им веришь? Доверяешь?.. Доверяешь меня?.. Ты меня ещё любишь?..

Всё будет нормально, всё будет нормально успокаивал себя Антон, — она справится. Она обязательно справится. Снова вспомнил испуганные глаза сына, которого уводил доктор…

Чувства переплелись, в груди Антона зажгло. К горлу подступил комок. Подумал: что это за работа такая — посылать любимых в тюрьму?

Беспокоиться, бояться и ждать, встречать. А потом снова посылать к ворам, бандитам, грабителям.

Возможно, потом у него будут другие агенты, за которых он не станет волноваться — рецидивисты мужики или женщины, имеющие не одну ходку. Но пока Алла у него одна, такая — единственная. И он жертвует ею ради какой-то призрачной идеи…

Но тут же, начал убеждать себя, что так надо. Что бороться с преступностью — это свято. Вспомнил, как Алла подростком спасала Родину. Ведь это помощь людям — их здоровье и даже жизнь!

Чувствуя во всем теле зудящее напряжение, сжал документы, отвернулся и пошел к начальнику оперативной части обсудить намеченные мероприятия.

Вечером дома места себе не находил. Глядел на детей, а думал о ней. Привлёк их к себе, обнимал и целовал, целовал. Дети удивленно смотрели на отца, стеснялись, отодвигались. А он снова прижимал их к себе. Сердце его сжималось от любви. То ли к ним, то ли к Алле. Он чувствовал их общую близость. Достал с полки свой детский альбом. Открыл, где в старшей группе танцевал вприсядку в коротких штанишках.

Стал показывать жене на младшего сына:

— Вот видишь, вылитый я. И старший похож, правда, немного худой.

Жена радовалась такой душевности мужа, улыбалась:

— Да это он просто взрослее! Смотри, вон твои глаза, брови…

Эти десять дней Антон не знал, куда себя деть. Постоянно думал об Алле. Начальник оперативной части устал его успокаивать:

— Да что ты всё названиваешь? Жива твоя подопечная, сидит, как и все остальные, хлебает баланду! Прописку прошла. Всё под контролем, негласную запись включили на камеру! Не отвлекай меня. Если что — примем меры, сразу сообщим!

Несколько раз звонили из Кировской прокуратуры, спрашивали о Никаноровой — надо допросить. Антон успокаивал, говорил, что ей пришлось уехать, поправить здоровье, но через две недели вернётся:

— Пусть ваш «исусик» попарится на нарах, может, пройдет охота мучить женщин!

Следователь был с Антоном согласен и особо не расстраивался.

Заботкин решил и сам поучаствовать в судьбе задержанного. Поехал в «Кресты» к знакомому оперативнику:

— Здесь Кировская прокуратура садиста задержала, у вас сидит! Как бы его в пресс-хату перевести, чтобы охоту отбить баб мучить? Может, на другие эпизоды расколется!

— Это у нас без проблем, — отвечал коллега, задание напиши и там укажи все свои вопросы и предложения. А мы уж постараемся решить его проблемы…

Ровно в назначенный срок Антон встретил Аллу на выходе из дверей изолятора. Соскучился, точно не виделись год. Был в цивильной одежде — знал, что не сможет удержаться, обязательно обнимет.

Выглядел как родственник, хотел казаться сдержанным, но когда Алла появилась, обнял её так сильно, как никогда. Прижал, будто хотел войти в нечто неземное. Будто в космос. Её космос.

И увидеть её там. В неведомом измерении. По-новому. Словно там они уже должны превратиться в нечто единое! Сшитыми совершенно секретными суровыми нитками. И остаться навсегда!

Повёз в общежитие, не мог насладиться поцелуями. Мучил до утра.

В отличие от него, Алла казалась спокойной, точно приехала с курорта: отдохнувшая, расслабленная, рассеянно думала о чём-то, точно сравнивала. С опаской заметил — может, её там научили любить женщин?

— Ты какая-то не такая, — удивился Заботкин, откидываясь в очередной раз после бурного секса. — Какая? — с интересом спросила она.

— Ну, точно тебя чем-то наполнили до краёв, пошутил Антон, — до этого была неустойчивая, порывистая, а теперь в женщину превратилась! Всё молчишь, точно затеваешь что-то.

— Я и есть женщина… Куколка превратилась в бабочку, — улыбнулась Алла. Подумала, что действительно эти десять дней наполнили её до краёв.

Здесь были и женские судьбы и предательства женихов на воле, обман сотрудников изолятора. Но больше всего её удивили рассказы Нины о возможности жить по-другому, в своё удовольствие. Ни о чём не думать и не беспокоиться. Просто любить мужчину и быть готовой для него на всё — даже в тюрьму.

Она крепко поцеловала Антона в губы:

— Мне уже девятнадцатый годок!..

Утром они расстались. Перед уходом Антон напомнил, что Алла обещала перевестись на дневное отделение:

— Давай, пока у меня там ещё связи есть! Узнай, что требуется написать!

Алла согласно кивнула, улыбнулась.

С работы Заботкин позвонил домой и сообщил, что на несколько дней снова уезжает в командировку. Вечером был в общежитии. И казалось, опять закрутилась та странная любовь, родившаяся из единения цели, общности взглядов и молодости, безрассудной неуправляемой…

Алла стала другой, более спокойной, уверенной. Всё чаще задумывалась, глядя на Антона, точно пыталась проникнуть в его мысли, подслушать, подсмотреть в душу. Старалась вообразить, как они могут жить вместе. Специально посылала его в магазин, представляя собственным мужем. Чувствовала, что любит в нём всё: как он одевается, записывает то, что надо купить; аккуратно расправляет и складывает прямоугольником импортный полиэтиленовый пакет, прежде чем положить в карман.

Подходила к нему сзади, разглаживала руками пиджак, одергивала вниз короткий джемпер. Прислонялась щекой к спине Антона, когда он, повернувшись, уже открывал входную дверь. Останавливала его и так замирала… Через неделю Антон появился вечером дома приехал из командировки. Мать снова качала головой, точно знала, чем всё закончится. А он был счастлив. Обнимал детей, любил жену. Ему казалось, что это совсем другое. Эти две любви не пересекались в его сердце и голове, словно существовали в разных измерениях. В телефильмах и в книгах он находил подобные ситуации и не мог понять мужчин, мучимых ощущением измены, мятущихся между двух женщин. Он чувствовал, что Алла не заменяет собой его жену, а, наоборот, дополняет чем-то своим, достраивает, заполняет пустоты, пробелы, которые Марина не замечает или не может понять. И казалось, от таких отношений любовь его удваивается, становится сильнее и ярче.

Ещё через неделю с Аллой произошла размолвка. Она, как обычно, ждала Антона в общежитии.

Но была хмурая, спокойная и рассудительная:

— Зачем ты отдал моё заявление в прокуратуру? — спросила она.

Антон понял, что Аллу нашли, и она давала показания.

— А куда же ещё? — сделал он удивлённый вид. Они его арестовали, ведут дело по убийству девушки, а твой «исусик»…

— Значит, ты его видел, разговаривал! Зачем ты это сделал? Ну зачем? — прервала она, нервно вскинулась, посмотрела в глаза Антону. — Я всё хотела забыть, а теперь опять всё сначала. Понимаешь? Эти вопросы, эти ужасные вопросы. Где познакомились? Как получилось? Почему бил?

Сама — не сама… нравится — не нравится! Кому какое дело? Господи, я так хотела всё забыть? Зачем ты это сделал?..

Антон подумал, что может, и не надо было отдавать её объяснение. Но тогда вряд ли бы Ивана закрыли на два месяца. А это было необходимо. Теперь всё получалось наоборот. И что делать, он не знал. Судя по всему, Алла отказалась от своих претензий, значит, на днях Ивану изменят меру пресечения на подписку. Надо срочно её отвлекать.

— Разберутся и без тебя, — глухо сказал он, прокуратура знает своё дело. Пусть привязывает его к убийству девушки. Ты показания дала и забудь. Надо продолжать работать. На днях Нина выходит, ты в курсе?

Алла хитро посмотрела на Антона, но приняла игру:

— По моим подсчётам — на следующей неделе.

— А её телефон для связи у тебя есть? — Антон был рад — это отвлечёт воспитанницу.

— Есть, но лучше я её встречу.

Увидев, что Антон собирается остаться, Алла тихо произнесла:

— Давай ты сегодня пойдёшь домой, — сама отвела глаза в сторону.

Антон понял, что ей надо подумать и разобраться с собой. Быть может — это и к лучшему. Она стала совсем взрослой и должна принять правильное решение. Главное, чтобы не стала носить передачи в «Кресты» Ивану.

Решил застолбить:

— Я уйду, но обещай, что ты будешь ночевать и жить здесь в общежитии.

Алла, молча, кивнула, не оборачиваясь.

Заботкин решил не звонить Алле и пока здесь не появляться. Ждать, когда она сама созреет, его пригласит. Было немного обидно — выгнала, впервые!

Но прошла неделя, и Антон стал волноваться. Рука тянулась к трубке, он останавливал её на полпути. Ругал себя за идиотскую принципиальность, но держался. В голове стали появляться нехорошие мысли. В груди ныло.

К тому же начал доставать шеф:

— Когда от информатора твоего будет толк? Активизируй процесс, чтобы не зря зарплату получала!

Ещё через неделю в телефоне звучал пьяный голос Аллы:

— АнтОн БОрисОвич, это Николь! Вы меня бросили?

Радость переполнила Заботкина. Хотелось сказать кучу нежностей. Расцеловать в микрофон. Но сдержался. Подумал, что ещё только обеденное время, а она уже подшофе. Такого никогда не случалось. Насторожился:

— Ты где? Что-то случилось?

— Мы с Ниной в Астории. Здесь так здорово!

— Она рядом?

— Нет, сидит за столиком.

Антон облегчённо вздохнул:

— Ты там не очень напивайся, а то про работу забудешь! Я вечером заеду к тебе в общежитие, всё расскажешь. Договорились?

— Договорились, — недовольно прозвучало в трубке. Затем послышались гудки.

Антон подумал — может, и хорошо, что у неё появилась подруга. Забудет о своём садисте. Нина взрослая — может и совет дельный дать, жизни научит.

За окном продолжался декабрь. На улице лежал снег. Антон не мог дождаться окончания совещания — спешил в общежитие. На стук Алла открыла дверь и повисла на его шее:

— Милый, я так тебя ждала! Я соскучилась, пьяно бубнила. Было заметно, что она спала и только проснулась. Глаза ещё слипались, волосы не расчёсаны.

— Ты что, целый день бухаешь? — недовольно спросил Антон.

— Нет, — Алла загадочно улыбнулась, погрозила пальчиком, — уже целую неделю… почти!

— Плохо не станет?

— Нина сказала — от шампанского бывает только хорошо!

Антон усадил девушку на кровать. Почувствовал неприязнь — от неё разило перегаром. Раньше ему нравилось, когда женщина была немного пьяна — более расслаблена, свободна. Но сейчас неприятное омерзение запало в душу. Быть может, потому, что Алла была ещё совсем молоденькой, и если начать в этом возрасте выпивать…

— Мне кажется, надо остановиться и просохнуть, — поучительно произнёс он.

— Ну вот, а я только вошла во вкус! — деланно недовольно произнесла Алла. Взяла расчёску, подошла к зеркалу, попыталась привести волосы в порядок. Получалось плохо. Начала нервничать:

— Сам же меня с ней познакомил, а теперь ругаешь!

— Я тебя познакомил, но пить не заставлял неделю. Ты хоть в институт заглядываешь? Тебе надо было восстановиться на дневной факультет… — Уже не надо, — прервала она, — Нина сделала мне справку, что я у неё работаю. Заочно учиться мне больше нравится. Давай, я лучше тебе расскажу, что смогла запомнить.

Антон недоверчиво полез в карман за ручкой. Нашел на столе оторванный листок бумаги. Приготовился писать.

— Что это, у «кума» нормального листа бумаги нет? — засмеялась она. — АнтОн БОрисОвич, это на вас не похоже!

Потянула из заднего кармана книжицу, но та упала на пол, зашелестела страницами.

«Я могу тебя очень ждать, долго-долго и верно-верно…» — зазвучало в голове у Антона.

Но это оказался маленький блокнотик. Алла пролистнула несколько страниц. Антон хотел спросить о сборнике стихов, но передумал. Вдруг она его потеряла? Расстроится. Протянул руку, чтобы взять блокнот.

Алла отстранилась:

— Ты всё равно ничего не поймешь, лучше пиши.

Стала диктовать клички, имена, какие преступления совершают, кто из связей сидит в тюрьме.

Антон исписал листок, взял со стола салфетку, использовал и её.

— Как видишь, я не зря пила шампанское! — усмехнулась Алла.

Антон был в восторге. Но в душе зародилась боязнь:

— Хранить это в записной книжке неправильно. Давай ты не будешь так надолго пропадать. А что узнаешь, сразу звони или постарайся запомнить.

Если бандиты узнают о твоих записях — будет несдобровать. Я могу не успеть. Представляешь, если прочтут?

— Да они там ничего не поймут, — усмехнулась Алла.

— Да им понимать не надо, — тон Заботкина стал суров, — подвесят, и всё расскажешь сама. Я тебя прошу! Договорились?

Он протянул руку и забрал у неё записную книжку, положил к себе в карман:

— Ладно, отдыхай, я пошёл. Не пропадай! Позвони, когда тебе удобней — мне надо тебе ещё денежки передать. Ты ведь теперь секретный платный агент на окладе.

— Смешно, — улыбнулась Алла, — и много ты будешь мне платить?

— Я здесь ни при чём, — погрустнел Антон, вспомнив размер суммы, — есть соответствующие приказы. Там всё посчитано. Но ещё можно премии и за износ одежды. Продукты — в камеру на питание…

— В камеру на питание? Износ одежды? Дайте мне на износ норковой шубки! Ха-ха! Как всё интересно! — настроение Аллы поднялось, — может, сбегаешь за бутылочкой шампанского? Обмоем?

Теперь настроение пропало у Антона:

— Прекращай пить, лучше отдохни, — серьёзно сказал он, — а я пойду. Надо кое-какие дела доделать.

Они поцеловались, и Антон вышел. Дел у него не было. В душе неожиданно вспыхнула тоска по дому, по семье. Быть может, внутренне он ощущал, что Алла перестает ему принадлежать. У неё появилась новая подруга — взрослая и умная. А с ней — богатая компания. И ему снова захотелось обнять своих детей — милые драгоценности. С каждым годом они становились взрослее, требовали всё больше внимания, которого он не мог дать. И единственным оправданием в доме звучало, что у папы очень важная и ответственная работа — он борется с преступностью, он для всей семьи непререкаемый авторитет.

На следующий день в кабинете Антон оформил информацию Аллы и доложил руководству.

Начальник был доволен — предложил выписать Николь хорошую премию. Полученные сведения направили в аналитический отдел и разослали по районам, наметили дальнейшие оперативные мероприятия с подключением других служб.

Но в конце рабочего дня он вызвал Антона к себе:

— Ты же понимаешь, что наша основная работа — не мелочь пузатая. Тебе дали крупную рыбу, и результаты должны быть не менее весомы! В стране идёт приватизация, неучтенная недвижимость появляется, капиталы концентрируются.

Надо с преступными авторитетами правильно работать, аккуратно! Чтобы они могли загладить свою вину! Чуешь? — он сощурил глаза, намекая на что-то. — Так точно! — подтвердил Антон, хотя не совсем понял, что от него хочет шеф…

Теперь на каждую встречу с Аллой Антон брал папку с чистыми листами. Николь сама заполняла их добытыми сведениями, расписывалась. Отношения всё чаще становились деловыми. Обсуждали, как работать дальше, что необходимо уточнить, с кем познакомиться поближе, как это сделать. Антон щедро делился своим опытом, когда надо помогал. Устраивал бандитам проблемы, которые Алла решала. Видел, что она всё глубже погружается в секретную работу. Ей это нравится. С удовольствием планирует комбинации и ловушки. Неоднократно он водворял её в изолятор ГУВД. Арестованные делились с ней проблемами — ожидали правильных советов. Она их давала. Девушки писали явки с повинной, сдавали соучастников, организаторов, выходили под подписку.

Приближался Новый год. Антон мучился, не зная, что придумать. Ему хотелось побыть с семьёй.

Неожиданно Алла сама пришла на помощь:

— Понимаешь, — жалостливо сообщила она на очередной встрече после бурного секса, — Нина сделала мне загранпаспорт, и мы улетаем на две недели в Арабские Эмираты.

Антон удивлённо выпучил глаза. Молчал.

Алла приняла это за обиду, стала ластиться:

— Не расстраивайся, ведь это ненадолго. Там много её друзей летят. Будет, что послушать. Я тебе всё потом расскажу! — с ухмылкой добавила: — А может, там международная мафия будет — так ты всё узнаешь!

Антон с нежностью погладил Аллу по голове:

— Только будь осторожна, не надо ничего записывать. Сообщи, когда будете прилетать, я тебя встречу.

— Нет-нет, не надо, — испугалась Алла, — они могут заподозрить, хочешь, чтобы меня закопали? — Ладно, я встречать не буду, но ты всё равно сообщи!

— Хорошо, — обрадовалась Алла.

Ссора, которой она боялась, не состоялась.

На этом и расстались. Оба были рады.

Новогодние праздники Антон провел с женой и детьми. Вместе с коллегами по службе купили через отдел кадров семейные путёвки на три дня в санаторий Репино. Компания была большая. Катались на лыжах, на санках. Парились в бане, прыгали в бассейн. И хотя питание было не очень, но с лихвой компенсировалось весельем.

О Николь Антон не вспоминал. Она не казалась теперь ему той маленькой девочкой. Уже сама решала свои проблемы, жила полноценной жизнью.

Он мог только направлять и подсказывать. Словно это был опытный сотрудник, его подчинённый, с которого можно было спросить за работу, объявить благодарность, выдать зарплату.

Праздники закончились, продолжилась кропотливая работа по добыче информации, задержанию, изобличению.

1989 год начался нерадостно. В стране объявили подготовку к выборам. Снова ввели усиление — работа по двенадцать часов без выходных. Переработку оплачивать не собирались. На всех собраниях трубили: как вам не стыдно, страна встаёт на новые рельсы, устремляется в светлое будущее, а вы о деньгах…

Антону с коллегами это светлое будущее виделось в чёрном свете. Безработица усиливалась, количество преступлений увеличивалось. Они становились всё более тяжкими, изощрёнными.

Перед прилётом Алла позвонила и сообщила номер рейса. Заботкин доложил руководству. Решили обратиться в поисковое управление и всю компанию растащить по домам. Узнать, кто по какому адресу проживает и с кем. На всякий случай во время мероприятия Антон дежурил на телефоне, делал отметки в журнале, ориентировал посты.

Очень обрадовался, когда Алла поехала к себе в общежитие и оттуда позвонила, что прилетела, значит, кавалером не обзавелась. Последнее время ему всё чаще приходили в голову мысли о будущем Николь. Вот встретит она молодого парня и забудет об Антоне, а вместе с ним и про работу. Все разработки — псу под хвост. Хорошо, если институт не бросит — считай, два года отучилась, скоро специальность пойдёт, будет интересней.

А значит, надо чаще встречаться, привязать её к себе, быть в курсе всех дел. Чтобы совета спрашивала, прежде чем что-то сделать. Быть мамой, точнее — папой, папочкой! Усмехнулся, вспомнив, как знакомился с Радой — подругой Аллы по институту, как шарахнулся от этого слова. Теперь сам назвался! Решил вечером обязательно поехать в общежитие. Приготовил бутылку шампанского.

Встреча была радостной — получил в подарок яркую футболку и тут же её надел. Антон за границей не бывал. Слушал агентессу с удовольствием, завидовал, подначивал путешественницу.

Алла смущалась как при первых встречах, но в душе ликовала. Как ей, беспризорнице, удалось побывать на международном курорте! Теперь она справится и сама. Знает, как всё делать — не маленькая. Уже познакомилась с парочкой молодых людей из челноков — будущие миллионеры! Те везли из Эмиратов холодильники, телевизоры, технику. Весь перелёт пили дорогущий виски, угощали, лезли целоваться. Потом стали петь песни, пока стюардессы рассаживали их на места и успокаивали. Вот это жизнь!

Где-то глубоко в душе возникла благодарность к Антону Борисовичу. Выплеснулась жаждой обладания. Толкнула его на кровать, начала раздевать. Скинула одежду с себя. Обнимала, целовала, не давая вздохнуть. Обвила ногами:

— Ну, давай, давай сильнее! Возьми меня как следует. Накажи свою непослушную девчонку. Покажи, что ты хозяин, давай, сделай…

Начала стонать и вскрикивать. В какой-то момент положила его руки себе на шею:

— Почувствуй, что я твоя! Придуши чуть-чуть. Хочу узнать твою силу!

Антон ощутил в ладонях её нежную кожу. Почувствовал, как Алла стала нервно сглатывать, задрожала. Шептала:

— Сильнее…

Он навалился весом, сжал, Алла изогнулась, начала елозить ногами, взбрыкивать. Хрипела:

— Ещё, ещё, не отпускай…

Антон похолодел от страха — лицо Аллы налилось алым, стало опухать. Она впилась ногтями в спину Заботкина, прижимая к себе. Продолжая подталкивать его дальше, только хрипела. Начались конвульсии, по лицу пошли фиолетовые пятна.

— Я не могу-у-у! — выдохнул он через стон. На лбу выступила испарина. Отпустил горло, похлопал девушку по щекам — раздувшееся лицо стало опадать.

Алла блаженно улыбнулась — у него получилось! В глазах туман. Притянула испуганное лицо Антона, начала целовать губы, щёки, нос…

Антон неожиданно вспомнил — прямо как мама, после того как в истерике отлупит ремнём.

Утром расстались с сожалением, точно успели срастись. Без слов — в молчании, будто именно в нём был железный уговор о новой встрече, продолжении упоительного общения.

Но не случилось…

В изолятор ГУВД был этапирован маньяк Сибиряков, который проникал в квартиры под видом сотрудника «Ленэнерго». Его задержали в конце прошлого года, когда он пытался получить выкуп за себя самого и обратился с таким предложением в программу«600 секунд». Надо было срочно в очередной раз организовывать разработку, выявлять свидетелей и доказательства по всем эпизодам преступной деятельности.

Заботкин пытался примерить его на убийство Ольги и других девушек.

Задержался до полуночи. Затем поехал домой. Уже ложась спать, вспомнил о Николь. Внутри стало зябко, точно от нехорошего предчувствия. Подумал — просто устал и начинает заболевать. Сходил на кухню. Налил полстакана водки, насыпал чёрного перца и залпом выпил. Как уснул, не помнил.

Алла пропала. Несколько раз звонила, была пьяна, приглашала к себе в общежитие, но не приходила. Беспокойство Антона переросло в ожидание неприятностей.

Так и произошло.

На утреннем совещании в сводке происшествий прозвучал знакомый адрес в Кировском районе. Девушка выбросилась из окна, госпитализирована в тяжёлом состоянии.

Заботкин даже привстал незаметно для себя, точно хотел окунуться в те бумаги, где отражалась новость. Заглянуть через них в квартиру, увидеть место падения. Взять Аллу на руки…

Из памяти резануло:

«Я знаю, это ты всё сделал! Ты! Зачем? Отпусти его немедленно! Иначе меня вообще не увидишь совсем, я выброшусь из окна…»

Угроза оказалась пророческой…

Едва дождался окончания совещания, побежал к телефону.

Из дежурной части отдела милиции сообщили, что Алла отправлена в больницу, есть задержанные. Получив разрешение у руководства, Антон поехал в территориальный отдел.

«Исусика» ещё допрашивали. Он сидел весь красный, взмокший от пота, волосы растрёпаны. Жидкая бородёнка нервно подёргивалась:

— Я ни причём, — дрожа, оправдывался он, — я вышел на кухню! Откуда я знал, что этот молодой придурок будет её душить по-настоящему? Я его не знаю, вместе в изоляторе сидели, на днях освободились!

Приятелем Ивана оказался парень лет двадцати пяти, мускулистый судимый здоровяк в наколках.

Он ещё полностью не протрезвел. Бубнил, что она сама просила хлестать её. Бегала по комнате, злила его, обзывала. Просила душить — он и разозлился. Дальше — смутно. Помнит, что она открыла окно и прыгнула. Хорошо — первый этаж. Но встать не смогла. Лежала внизу. Кто-то вызвал «скорую».

Больше здесь делать было нечего. Разберутся без него. Заботкин позвонил в справочное бюро, узнал, куда госпитализировали Аллу. В больнице дали телефон ординаторской. Там сообщили, что у больной перелом позвоночника, идёт операция.

На работу возвращаться не хотелось. Дул холодный февральский ветер, гнал по тротуару позёмку. Снега было немного, но от прошедших морозов он стал зернистым, точно пшено и нещадно стегал по лицу. Народ предпочитал сидеть дома или на работе. Прохожих было мало. Да и тех Антон не замечал. Думал об Алле. Чего же ей не хватало? Где он не углядел? Вроде всё было нормально, даже на курорт слетала, познакомилась с богатыми парнями. Нет, надо вернуться к этому садисту. Как чувствовал. Точно это была и ему расплата за незаконный арест «исусика», за обман. Но причём здесь Алла? Она же не виновата. Господи, ей только девятнадцать!

Решил, что всё же надо сообщить её матери. Вернулся на работу и стал листать личное дело Николь. Затем по справочнику установил отделение милиции, которое обслуживало нужную деревню. Позвонил начальнику и попросил сообщить. Тот обещал исполнить.

Усиление не снимали — в городе нарастала агитация к выборам. Повсюду плакаты, самодельные трибуны, на слуху: Ельцин, Куркова, Сахаров, Салье… Кругом — пропаганда. Мимо не пройти. Хватают за рукав, пытаются что-то объяснить. Если не слушаешь — ругают, обзывают предателем. На заборах и домах: «Если хочешь жить хреново — голосуй за Соловьёва».

Куда делись кегебешники? Милиционеры уже не разгоняли демонстрации как раньше, а, наоборот, охраняли от хулиганских посягательств, заботились. Сами интересовались, стоя рядом, читали прокламации. Пришло какое-то новое ощущение свободы, похожее на анархию.

Вышел приказ сотрудникам о запрете постоянного ношения оружия до особого распоряжения.

Заботкин чувствовал свою огромную вину и в то же время оправдывался, ругал Аллу за непослушание. Беспокойство о ней поглотило его целиком. Точно освободило от всех других обязанностей, и даже семейных.

Ощущал, как в душе образовалась огромная брешь, давая понять, как много места в его жизни занимала эта девочка. Какую ответственность с собой несла. И точно в эту пустоту теперь устремились его семейные отношения, забота о детях. Наполняя чем-то родственным, тёплым, желанным.

Наслаждаясь этим новым неожиданным содержанием, Заботкин стыдился его — милая девочка лежала в больнице, и неизвестно как сложится дальше её жизнь. Стать инвалидом в таком возрасте — не самый лучший выбор.

На следующее утро он снова позвонил в больницу. Лечащий врач сообщил, что Аллу перевели в общую палату. Операция прошла успешно. Но ходить девушка будет вряд ли.

Доложив начальству, Антон поехал навестить больную. По дороге думал, как будет себя вести: подойдет, с улыбкой наклонится и поцелует в губы, погладит по голове. Надо подбодрить. Это сейчас очень важно, чтобы больная не потеряла надежду. Чтобы верила. Почувствовала, что кто-то думает о ней, переживает! Начала бороться за своё будущее. Кому в этой стране нужны инвалиды, если о здоровых не заботятся?

Купил в ларьке фрукты.

Травматология находилась на втором этаже.

Постучав в дверь палаты, Антон зашёл внутрь.

Помещение оказалось чистенькое. Девушки подвижные — кто с гипсом на руке, кто на шее или ноге. Болтали, тихо смеялись. Обернулись на вошедшего мужчину, стали оправлять халатики и причёски. Только одна койка в углу оставалась нетронутой суетой. Сумрак неподвижности, точно отступившая тень, хоронился там от света, падающего из окна. Антон сразу обратил на это внимание.

Алла лежала как манекен, прикрытая до подбородка одеялом, смотрела в потолок, точно ничего не слыша. Даже не повернула головы, и только когда Антон подошел к кровати, нашла его взглядом. Улыбнулась, глаза засветились, и полились слёзы. Без всхлипов и содроганий. Молча, точно открылись невидимые краники. Струйки текли, огибая скулы, устремляясь вниз. Пододеяльник под шеей становился серым, пятно расширялось, окружало голову, точно детский слюнявчик.

Алла молчала.

Молчал и Антон. Он забыл всё, что хотел сделать: подбодрить, подарить надежду. Планируемый поцелуй застыл у него на губах. В сердце вонзились тысячи иголок. И от этой внутренней боли он не мог понять, дышит или нет, думает ли о чём, стоит ли на своих ногах, или что-то держит его в воздухе. В любой момент отпустит, и он грохнется об пол, распластается на паркете.

Всё его сознание затопило горе, которого он раньше никогда не чувствовал. Точно это слёзы Аллы затекали прямо ему в душу, там щипали, жгли, терзали…

Где-то в глубине возникло далёкое эхо:

…Пусть листочки календаря Облетят как листва у сада, Только знать бы, что всё не зря, Что тебе это вправду надо…

Вправду надо… Антон почувствовал, как сводит веки. Милая, милая девочка, что ты с собой сделала. Разве так можно. Почему это случилось. Где твоё синее море? Где корабль, летящий по волнам…

Очнулся, увидел, что Алла шевелит губами. Подошёл сбоку и наклонился ближе. Едва расслышал:

— … Ваню… Ванюшу не трогайте. Он здесь ни при чём…

Точно новая боль нахлынула поверх, пронзила Антона. Содрогнулся — Господи, о чём она думает?

Так и не поцеловал, выпрямился. Вспомнил, что продолжает держать в руке пакет с фруктами.

Положил на тумбочку, вышел молча.

Заглянул в ординаторскую.

Лечащий доктор сказал, что через неделю будут пытаться ходить — вдруг получится. В больнице есть костыли, но лучше, если достать «канадки» от них больше проку, удобнее. В продаже бывают редко.

Придя на работу, Антон стал обзванивать все магазины данного профиля. Товар оказался дефицитным. Решил поговорить с заведующим отделом. Представился. Тот пообещал при поступлении очередной партии в следующем месяце, отложить.

Вскоре он позвонил, и Антон срочно выехал в магазин. «Канадки» оказались обыкновенными палочками, но с упором под локоть. Раньше Антон таких приспособлений не видел. Радостно поблагодарил заведующего.

На следующий день оформил документы на оперативные расходы. Получил деньги на материальную помощь, невыплаченные премиальные, зарплату и всё повёз в больницу. Снял верхнюю одежду в гардеробной. Подошел к широкой лестнице, ведущей на второй этаж. И тут… увидел Аллу.

В больничной вытертой пижаме, стянутой в пояснице широким серым корсетом, она осторожно спускалась на костылях. Её поддерживала пожилая санитарка маленького роста в белом халате, из-под которого выглядывала зелёная растянутая вниз скатавшаяся шерстяная кофта.

Алла смотрела под ноги на ступени, волосы спадали на лицо, закрывая глаза. Она поочерёдно медленно ставила костыли и опиралась на них. Напряжённо дышала.

Антон не стал подниматься, чтобы не отвлекать, и дождался, когда они сошли с последней ступени. Алла вскинула голову и посмотрела на помощницу счастливым, светящимся взглядом. Лицо раскраснелось, пряди волос прилипли к вспотевшему лбу. Женщина сказала что-то подбадривающее, ласково улыбнулась в ответ, поцеловала в щёку.

Неожиданно Алла заметила Антона. Улыбка стала шире:

— АнтОн БОрисОвич! — восторженно произнесла она, с особым ударением, как во время первой встречи. Качнулась корпусом вперед, поочерёдно выставила костыли, приблизилась.

Антон передал женщине «канадки», шагнул навстречу и обнял Аллу вместе с деревянными подпорками. Прижал к себе. Подумал, что сейчас придётся девочку успокаивать в присутствии посторонних.

— А мы вот с дочкой учимся ходить, — гордо произнесла женщина.

Алла выпрямилась:

— Познакомься, это моя мама! — удивительно трогательно и нежно прозвучало слово «мама», глаза мгновенно наполнились слезами. Она мотнула челкой, постаралась бодро улыбнуться. Наклонилась и поцеловала женщину в голову. Мама заберёт меня из больницы к себе, её муж не против. Антон Борисович, вы знаете, я так счастлива! Простите меня. Простите за всё!

Антон не мог сдержать слёз. Он закусил губы и снова обнял Аллу. Окунулся в душистые волосы. Учащённо заморгал, прижимая девушку, пока глаза стали сухими. Затем отстранился. Вспомнил о деньгах. Достал конверт из кармана, протянул женщине.

— Что вы, что вы… — запротестовала та, заглянув внутрь. — У нас в деревне всё есть! А за палочки спасибо — даже и не знали, где их искать.

— Это Алла заработала, — спокойно пояснил Антон и вложил деньги в её сухие маленькие ладони. Снова обернулся к Алле: — Держись, Николь! Женщина недоумённо посмотрела на свою дочь…

На следующий день Заботкин доложил начальнику всё, что случилось.

Тот недовольно насупился. Круглое лицо сморщилось презрительной гримасой:

— «Дело Николь» сдать в архив, доложишь рапортом на имя начальника управления всё, что произошло, с чего началось, и какие меры ты принимал, как занимался воспитанием агента, обучением и так далее… назначим служебную проверку.

Через месяц Антон получил строгий выговор за плохую работу с платным агентом Николь.

Объявляя взыскание, начальник вызвал Антона в кабинет, плотно закрыл дверь:

— Мне кажется, Заботкин, ты ещё не созрел для работы в отделе «А» главка. Толку от тебя никакого. Целого Феоктистова и его братию тебе дали на откуп. И что? Только факты преступной деятельности. А кому они нужны сегодня? В стране такое творится! Считай, всё что вокруг — ничьё!

С информацией работать не умеешь. Где раскаяние преступника? Где возмещение ущерба? Надо глубже смотреть — на перспективу! Мы же не вечно в ментовке служить будем! Не дожидайся — поищи себе место, или я тебя обратно «на землю» отправлю стажироваться.

Антон вспомнил, как по просьбе начальника возил запечатанные конверты адвокатам и следователям. Выезжал в районы выполнять приказы об освобождении задержанных. Все факты сложились как пазлы в единую картину — нерадостную перспективу. Раньше не замечал. Подумал — может, это и к лучшему!

Через месяц написал рапорт о переводе в отдел областных убийств — там делить нечего. Перевёз свои канцелярские принадлежности и личные вещи в кабинет на Лиговском проспекте, 145.

Звонок раздался в половине четвертого утра. Это было обычным делом — служба не знала покоя. Окна зашторены — сквозь щели проникал серый свет — начинались белые ночи. Антон недовольно приподнялся и сел на кровать, взял трубку телефона. Тот стоял рядом на тумбочке.

Незнакомый голос произнес официально строго:

— Антон Борисович, ваш сын дома?

Спрашивать «кто говорит?» было ни к чему назвали по имени-отчеству. По интонации ясно, что кто-то из силовиков. После почти двадцати лет службы Заботкин научился отличать их сразу, даже тех, кто недавно ушёл в отставку. В голосе звучала агрессивная уверенность и нескрываемая усталость как результат надорванности службой, опалённости войной. Звонок был оттуда — с фронта, где продолжалось сражение, гибли товарищи.

Уточнять ничего не стал — зачем? Лишняя трата времени. Если дети на месте — все вопросы снимутся сразу.

Осторожно отодвинулся на край. Стараясь не потревожить Марину, встал с койки. Прошёл в соседнюю комнату. Младший свернулся калачиком на верхней койке деревянной двухъярусной кровати. Внизу — не разобрано.

О, чёрт! Чёрт! Быстро вернулся к телефону. Жена сидела на постели, свесив белые босые ноги, казавшиеся призрачными, точно из гипса в белесом свете раннего утра. Чувство тревоги разбудило и её.

Кивнул в сторону детской:

— Где старший?

— Откуда я знаю? Белые ночи на дворе. Наверно, гуляет!

— Догулялся, засранец, — выругался Антон. В трубку произнес: — Старшего нет.

— Зовут Олегом? — прозвучал новый вопрос.

Антон ощутил по интонации, что сын жив, отлегло, до этого ожидал худшего. Посмотрел на сидящую супругу.

В сумраке комнаты она оставалась красивой даже с растрёпанными спросонья волосами — слегка полновата, полупрозрачная ночнушка соблазнительно выпячивает упругую налитую грудь. Огромные карие глаза стали ещё более выразительными наполнились испугом, зрачки — с пятак.

Подумал, что так даже привлекательней — без искусственной упакованности причёской, макияжем и модными аксессуарами. Он никогда не понимал красоты нижнего белья, предпочитая наготу. Сейчас жена несла в себе ещё большую обнажённость — тело отдавало страхом, животным теплом беззащитности. Ворот ночнушки соблазнительно расстёгнут, грудь вздымается… не ко времени! Крякнул про себя. Эх, сейчас бы…

Вернувшаяся озабоченность подавила внезапно возникшее чувство возбуждения:

— Да, Олегом.

— Он задержан за разбой на перевозчиков.

Жар снова хлынул в голову. Но так — не сильно. Мысли закружились, выстраивая логические цепочки. Заботкин знал, что по городу идёт серия нападений на дальнобойщиков. Преступления неоднозначны. Часть фур действительно грабят, иногда водителей убивают. А часть инсценирует преступление, чтобы уйти от налогов и растаможки. Перегружают продукты на другие машины, пишут заявление в милицию о нападении неизвестных. Знают, что милиционерам некогда разбираться с продуктами — кругом стреляют и взрывают. Прошлый и этот год выдались самыми криминальными. За сутки бывало больше тридцати убийств по городу и области. Что будет дальше?

Скорее всего, сын участвует в инсценировке. Кто-то втянул. Подонки… — знали, что отец в главке — выгородит!

— Вы откуда? — спросил Заботкин у неизвестного.

— РУОП на Чайковского, — самодовольно прозвучало в ответ.

На душе Антона полегчало. Силовики и адвокаты знали, что бойцы управления по организованной преступности частенько реализовывали в делах свои личные интересы с целью наживы или раздувания показателей. Поэтому отсюда задержанные выходили на свободу гораздо чаще, чем от оперов уголовного розыска.

Решил схитрить:

— Я сейчас приеду с адвокатом. К кому обратиться?

Из опыта знал, что такое предложение частенько отрезвляет зарвавшихся коллег.

Жена слышала.

Увидел, как в её блестящих глазах накатила новая волна ужаса, перестала моргать. Ухватилась за ворот, стянула вокруг шеи, руки прижала к грудям. Те соблазнительно расплющились, выдавливая тёмные клювики сосков.

Вопросительно воззрилась на Антона, стала вздрагивать в ознобе.

В трубке небольшая заминка, затем:

— Нет-нет, не надо. Будем разбираться до утра.

Потом отпустим.

Антон усмехнулся про себя — так и знал.

Но голос в динамике продолжал:

— Вы же сотрудник ГУВД, на Лиговском работаете, понимаете нас. У вашего сына есть бита и шапочка с прорезями для глаз?

— Никогда не видел… — теперь волнение накатило с новой силой. Значит, всё же нападения.

Сердце застучало молотом, а потом, как остановилось, замерло. И вроде дышать не обязательно.

Комок подступил к горлу. Логические цепочки рассыпались, замельтешили. Лицо защипало, и он почувствовал, как на лбу выступил пот.

Маски и биты — как часто они звучали в сводках происшествий по городу! Неоднократно сам беседовал с покалеченными окровавленными потерпевшими. Представил, как сын наносит удары, бьет наотмашь с оттяжкой, коротко профессионально. В прорезях маски блестят его зелёные злые глаза, полные азарта, учащённое дыхание.

Олег любил спорт, занимался боксом больше пяти лет, был призёром — удар поставлен от ноги.

Но что-то в душе протестовало — этого не может быть. Не было в семье жестокости. Не было ремня и поломанных вешалок. Он хорошо помнил своё детство, звук хлопающей двери, портрет Гагарина и собственную клятву: «… я никогда не буду таким… никогда-никогда…»

Антон не любил боевики и детективы — на работе хватало. Агрессию копил для убийц. Старался дома держаться спокойным. Но в семье бывал нечасто — командировки, засады, усиления. Хотелось надеяться, что сын ни при чём.

Защищаться — да! Но так просто избивать безоружного человека — не этому он его учил. А чему же тогда? Ругал за неправду — ненавидел ложь.

Руку не поднимал. Что же сын — идиот? Хотя всё не просто — быть может, за деньги, большие деньги? Молодёжь видит, что творится вокруг!

Заботкин и не помнил, когда в последний раз разговаривали по душам. Когда сын бросил институт или работу в охране, куда Антон его устроил? Это было серьёзное общение. Но на новую работу Олег до сих пор не устроился. А именно от безделья в голову приходят дурные мысли, мечты о лёгкой наживе. Появляются услужливые связи, готовые потакать сыну сотрудника главка.

В тот раз Антон озвучил за ужином — пока Олег не работает, для него только кров и еда. На курево и девчонок пусть зарабатывает сам, как хочет. Мать жалостливая — может, подкидывает ему мелочишку втихую. Отсрочка закончилась — осенью в армию! Надо быстрее отправить. Пусть там научат Родину любить!

Неожиданно очнулся от своих мыслей — жена гладила его по голове. Стояла рядом. Добрая, милая, отдающая уютом. Обнял руками её бёдра. Прижался головой. Почувствовал, что устал. Смертельно устал от постоянного напряжения, готовности к борьбе. Тупых министерских указов и распоряжений начальства.

В телефонной трубке — гудки. Положил на рычаг. — Что с ним? — тихо спросила Марина, — все в порядке? Его отпустят?

— Да, — ответил Антон, опустил руки, — но не знаю, надолго ли. У них изъяли биты и маски. Джентльменский набор бандитов.

— Он что?.. — она охнула, не договорила, прикрыла рот. На глазах выступили слёзы.

Антон понял, что она хотела сказать.

— Нет, нет, я так не думаю, ещё ничего не ясно. Будем разбираться утром…

— Как утром? Что ты говоришь? Езжай и забери его сейчас же! Ты ведь сотрудник главка, начальник… поговори с кем надо… — в голосе зазвучали истеричные нотки.

Антон не поддался, интонацию не изменил, объяснил спокойно:

— Это другая организация. Они нам не подчиняются. Частенько ссоримся. Как бы хуже не вышло — надо не навредить…

— Антон, это же твой сын! Ты понимаешь…

— У него нашли би-ту и мас-ку! Мы за такое тоже в КПЗ сажаем и не до утра. По Указу президента Ельцина на месяц! Так-то!.. — взорвался он, но, тут же, успокоился. — Ладно, милая, иди ложись — ещё поспать успеешь. Лучше за младшим смотри.

Заботкин лёг на кровать, накрылся одеялом, повернулся на бок. Слышал, как Марина прошла на кухню, звенела посудой, наливала воду, затем тоже легла. Она не любила скандалить — привыкла доверять. Прижалась сзади. Запахло валерьянкой. Антон почувствовал дрожь её тела — жену знобило. Ничего не сказал. Повернулся на скрипучих пружинах и обнял поверх одеяла, прижал к себе.

Закрыл глаза и попытался уснуть. Подумал, что вот и до него дошла очередь. Дети сотрудников, как и бандитов, частенько отличались отсутствием прилежания, попадались на правонарушениях. Отцам было некогда чад воспитывать. Одни — страну рвали на клочки. Другие пытались не дать.

Утром перед выходом Антон позвонил приятелю в РУОП и выяснил, кто занимается сыном. Тот рассказал, что Олег с друзьями высматривали фуры, идущие по Володарскому мосту. Использовали оптику.

Рабочая машина белая шестёрка «жигулей», выданная в областном отделе, стояла под окном.

Когда подъехал на улицу Чайковского, сына уже выводили из здания. Высокий, хмурый, в помятом костюме, который ему купили для учёбы в институте, спустился по лестнице, подошёл.

Не выходя, Антон, наклонившись, распахнул изнутри пассажирскую дверь.

Олег опустился на сиденье. Буркнул:

— Привет, — жёсткие короткие чёрные волосы торчат спортивным ежиком. Колючий взгляд. Захлопнул дверь и, обняв себя руками, повернулся к Антону, — раньше забрать не мог? Отец называется!

Его била дрожь, точно передалась ночная от матери.

— Я бандитам не отец! — Заботкин завел мотор, и машина поехала. — Откуда у тебя бита и маска?

Олег замер:

— Это не моё. Серёга на мотоцикле катается его подшлемник. Знаешь, какой у него мотоцикл!? Стоимость, как у легковушки…

— А бита, чтобы зажигание включать? — прервал Антон.

— Не стволы же с собой таскать, — погрустнел Олег, — кругом эта чернота понаехала. По-русски не понимают. Все с ножами!

«Ну и времена, — подумал Антон, — демократия! Действительно — зачем отменили статью за ношение холодного оружия? Так и огнестрельное пустят в свободную продажу!» Вслух сказал:

— Нечего по ночам болтаться. Тогда приставать не будут! Делом надо заниматься! Институт бросил, охрану тоже, почему до сих пор на работу не устроился? Мать расстраивается!

— Никто не берет! На бирже труда только дворники требуются.

— Правильно! Иди улицы подметать! Кому ты нужен без образования? — Антон старался сдерживаться, но говорил жёстко, точно резал, пытаясь ранить словами самолюбие сына. — Только и толку, что мускулатура да рост! Уже выше меня вымахал! Осенью снова приём. У тебя хорошая аттестация сохранилась. Можно попробовать восстановиться без экзаменов. Не хочешь на менеджера — поступай на юриста!

— Не хочу я на юриста!

— А на кого хочешь?

— Не знаю!

— Ну, вот пока не знаешь, поступай на кого-нибудь, чтобы хоть занят был, отсрочка… — Антон уже почти просил.

— Не хочу я на кого-нибудь!

Антон взорвался:

— Работать не желаешь, учиться не хочешь!

Пойдешь в армию служить!!

— Ну и пойду! — Олег перестал дрожать. Отвечал с вызовом.

— Ну и пойдёшь! Осенью загремишь как миленький! Отправлю тебя к чёрту под Псков в бригаду ГРУ подводных пловцов — там научишься Родину любить! — Антон подумал, что в армии сейчас бардак похуже, чем на гражданке. Ещё и в Чечню пошлют, не обучив. Надо бы снова поговорить с коллегами из морской разведки. Они предлагали оставить парня в Питере водителем при штабе. На выходные — дома.

Может — образумится? Жалко всё же. И жена запилит с родственниками — мол, даже преступники своих детей от беды спасают, а он сам специально толкает подальше в самое пекло служить!..

Передав сына Марине, Антон поехал в управление. Было ещё рано.

Летнее солнце на улице пригревало все сильнее, и приходилось часто работать без верхней одежды, оставляя пиджак в машине или в кабинете. Решил поменять амуницию. Снял подмышечную кобуру и положил в сейф, оттуда достал оперативную поясную. Продел в неё ремень, заправил внутрь брюк, вставил пистолет. Из-под пояса торчала только коричневая рукоятка. Футболка или рубашка навыпуск прикрывали оружие от посторонних глаз.

Надо было разобраться с делами. Вытащил их из сейфа на стол. Прошлую неделю просидели с группой в Ивангороде. Бандиты делили между собой границу — двоих застрелили прямо на сходке, третьего в больнице дорезали саблей. Местные оперативники — словно слепые котята. Ничего не видят, не слышат. Только повторяют:

— Мы с детского сада все друг друга знаем! Нам ещё здесь жить, у нас семьи, дети в одну школу ходят, в ясли.…

Пришлось всю работу за них делать — задерживать, допрашивать, арестовывать. Оставлять нельзя — сбегут, рядом Эстония. Ищи потом ветра в поле. Этапировали в Питер на своих легковушках. Сами водворяли в изолятор. Теперь надо брать допуск у следователя, ехать в «Кресты». Писать отношение о переводе дела в областную прокуратуру. Так будет проще. Да и следаки там опытнее, надёжней — про совместные ясли с бандитами не вспоминают!

Совещание началось вовремя. Больше половины личного состава в командировках. Сводка происшествий по области — сплошные трупы.

Начальник отдела Шапкин Сергей Моисеевич маленький, тщедушный, с остреньким личиком и тараканьими усами — выглядит на шестьдесят, сидит во главе длинного стола. В одной руке бутылка с минералкой — прихлёбывает, в другой беломорина. Дымит как паровоз — без перерыва. Новую папиросу прикуривает от догорающей. Окурок нервно давит в пепельнице. Видать, успел с утра получить нагоняй от руководства. Что-то бубнит про себя. Видимо, всех ругает: начальство, нерадивых оперативников, бандитов, наступившие времена.

Личный состав привык. Только и слышат от него: давай езжай, раскрывай, давай работай… давай… не спи…

Прошёл месяц, история с сыном затихла, словно ничего и не было. Никуда не вызывали. Никто больше не звонил. Антон знал, что так просто из Управления на улице Чайковского не отпускают.

Видать, телефон поставили на прослушивание, и за сыном пост ходит. Хорошо, если только за ним.

Надо быть осторожней, не вляпаться — своих агентов не проколоть!

Уже почти семь лет Антон служил в областном отделе убийств. Был старшим группы, мотался по всей Ленинградской области.

Здесь всё было просто. Совершено убийство оформляй командировку. Езжай в район и сиди там, пока не раскроешь — помогай деревенским операм.

Если погибал кто из местных жителей, то за неделю, как правило, преступника устанавливали.

С городской территорией бандиты более-менее определились. Началась приватизация области. Делили всё: в Киришах — нефть, в Сланцах — полезные ископаемые, в Приозерске и дальше — лесные угодья… Передел сфер влияния не останавливался.

Стре́лки частенько назначались в Питере. В результате — пальба. Из города убитых тоже вывозили в область как на помойку. Даже не прятали — было лень — выкидывали из машины на обочину и уезжали.

От всего этого кругом шла голова. В отделе тридцать человек, на каждый район по два опера.

А бандиты приезжают на разборки по тридцать автомашин. Чтобы ОМОН в помощь заказать надо в очереди стоять. Те уже злые. Не церемонятся — кладут всех на землю, потом разбираются. Чуть что — ногой в печень или прикладом по почкам. Через день из больницы телефонограммы приходят о тяжких телесных повреждениях или даже смерти от внутреннего кровоизлияния. А кто совершил? Все в масках — иди, опознай! Очередной глухарь. Вроде одним бандитом меньше, но, все же — человек, у него родители были, может, жена, дети…

Примерно раз в месяц Антон заступал на суточное дежурство. Это был отдых. Сидел в кабинете, писал бумаги. С умилением поглядывал на календарь. Тот висел сбоку на стене. Скоро август — уходить в очередной отпуск. Наконец-то выпало лето! Уже рапорт написан. Илья на каникулах, старшего ничего не держит — можно к тестю махнуть на дачу: яблоки, сливы, огурцы с помидорами. Да и так — что помочь? Дров наколоть, сарай поправить.

Дежурство в областном отделе было, как правило, спокойным — собирал информацию по области — утром докладывал руководителю дежурного наряда. Было время привести свои бумаги в порядок: оформить справки по оперативным делам, проверить выявленных лиц по учётам.

В начале шестого утра неожиданно зазвенел телефон.

— Ты сегодня на заявках? — строго спросил старший дежурного наряда.

— Так точно! Затем голос по телефону смягчился:

— Отдохнуть успел? — и, получив утвердительный ответ, продолжил: — Понимаешь, Антон, такая ситуация, все городские на происшествиях. Послать некого. Знаю, что ты по области. У тебя машина есть? Будь добр, мотнись в Выборгский район. Там на рассвете двух «звездочетов» с оптикой задержали. Что высматривали? Может, маньяки — в окна глядели. У нас серия развратных идёт по городу. Поговори! На службу можешь не возвращаться — только отзвонись! Сообщи до сдачи дежурства, что там за ситуация!

Оптика! Антон сразу вспомнил о сыне! Опять пользуется, что отец на дежурстве!.. Не успокоился, что ли? Может, действительно связался с бандой. Деньги-то нужны! В бар сходить, с девчонкой погулять — не маленький!

Хотел позвонить домой — поинтересоваться у Марины, но потом решил не будить.

Через полчаса Заботкин уже входил в отделение милиции. Дежурный проверил удостоверение и провёл внутрь:

— Вон, твои два Коперника дожидаются в обезьяннике. Охрана сняла с крыши. Наверно, в окна общаги подглядывали за голыми девками!

Антон глянул сквозь решётку — отлегло. Обычные ребята. Один лет восемнадцати, белобрысый с голубыми глазами, высокий ростом. Другой, видимо, после армии, коренастый темноволосый крепыш. Оба о чём-то перешёптывались.

Подумал — опять дежурка напортачила вместе посадили. Как теперь с ними работать, ловить на вранье? Уже сговорились, небось! Но слыша не прекращающиеся звонки по телефону, видя суету в отделе — промолчал. «На земле» как на передовой — врага первыми встречают, несладко.

Помощник дежурного крутил изъятую у ребят подзорную трубу. Антон видел аналогичную оптику по телевизору в иностранном фильме.

— Осторожней, — крикнул белобрысый, — она денег стоит много! Тумблер не трогайте — включать можно только в темноте!

— Вот конфискуем, тогда и разберёмся! — ответил сержант, осторожно кладя трубу на стол.

— Права не имеете!

— Вон, сотрудник с Литейного по вашу душу приехал, он имеет! Объяснит, что почём!

Антон сделал важный вид и подошел к столу. Кроме трубы там лежал пейджер в черном пластиковом футляре. Взял, стал рассматривать, повернулся к задержанным:

— Это чей?

— Мой! — черноволосый поднялся со скамейки. Осторожней!

Заботкин подумал, что ребята непростые, раз такие игрушки имеют при себе. Не каждый может позволить. Обратился к дежурному:

— Где здесь можно поработать у вас? Кабинет откройте какой.

— Пойдемте, — помощник дежурного махнул рукой. Выйдя в коридор, открыл комнату для допросов, оставил ключ на столе, — пользуйтесь!

Антон вернулся в дежурную часть и забрал изъятые у ребят вещи. Выходя, спросил дежурного:

— По учётам проверили? Никто их не ищет? Судимость есть?

— Нет, всё в порядке. Чистенькие, просто отличники! Два брата — как мамины сынки!

Антон снова посмотрел на ребят — они были совершенно не похожи.

Вернувшись в комнату, стал рассматривать трубу. Стократное увеличение — о таком даже не слышал! Несколько переключателей, надписи на английском. Непонятные предупреждения с восклицательными знаками. Затем взял пейджер. Этот предмет был ему знаком. Не раз изымали у бандитов и уже разобрались, как с ними обращаться. Включил, пролистал сообщения. Их было много. В основном: адреса, номера машин. Непонятные сведения с именами, указаниями куда идти, где ждать. Несколько раз повторялось сообщение:

«Отход три минуты». Что за отход? Всё это было странно и непонятно, за всем чувствовалась скрытая тайна.

Антон стал листать страницы на экране и по порядку переписывать информацию. Это заняло около часа. Затем вернулся в дежурную часть.

Решил начать с младшего голубоглазого — может, повезёт — расколется. Завёл в кабинет, посадил на стул, сам сел за стол напротив и достал протокол допроса свидетеля:

— Итак, Куликов Игорь Романович, 1980 года рождения, предупреждаю тебя об уголовной ответственности за дачу ложных показаний, — он протянул парню лист и показал, где расписаться, что тот и сделал. — Соврёшь — пойдёшь в тюрьму!

Рассказывай о себе и своем брате. Откуда вы? Кто родители, что делали на крыше. Где взяли оборудование. А я всё запишу.

Рассказ парня был спокоен, пока не коснулся ночного происшествия и приобретения подзорной трубы. Здесь он замолчал, стал кусать ногти.

— Ну, раз труба не твоя и не брата — значит, украли! Поскольку это спецтехника, я её изымаю, — усмехнулся Антон, — будем устанавливать, из какой воинской части или института она похищена.

— Ничего она не похищена! — парень волновался. Молчал. Держался из последних сил. Протокол подписывать отказался и неожиданно спросил: А вы, правда, с Литейного?

— Оттуда. Вот моё удостоверение, — Антон достал и раскрыл перед парнем корочки.

Тот внимательно вчитывался:

— Главное Управление… подполковник Заботкин… по особо важным делам… — рассматривал подписи и даты, изучал печати. Неожиданно нахмурился — Особо важным… Мы же на вас работаем! — в голосе звучала обида. — Знаем, что у милиции руки связаны. Бумажки всякие пишете, отчёты, совещания проводите. Некогда с бандитами бороться. Вот мы и согласились помочь! Отец наш был армейским полковником. Брат служил в разведке ВДВ, а я биатлоном занимаюсь — уже мастер спорта! Меня с Володей сразу приняли. Я тоже собирался служить, но родители погибли, брата со службы отозвали смотреть за мной! Будем в школу милиции поступать. Вот, даже пейджер выдали, чтобы всегда на связи были!

В этот момент пейджер завибрировал. Антон посмотрел на экран. Там проявилась надпись: «Вы где?»

— Это кто вас ищет?

— Ну я же говорю — мы должны были отзвониться, но оказались здесь.

— Кому отзвониться? — удивился Антон.

— Начальнику разведки в «Белую стрелу», гордо произнёс он.

Антон усмехнулся. Об этой «Белой стреле» он слышал байки неоднократно. Но вот так вживую от работающего в ней человека — в первый раз!

— Это в какую «Белую стрелу»? — спросил с насмешкой.

— Да, ладно вам прикидываться, — с обидой продолжил Игорь, — что их десять? Я знаю, что это у вас секретно, но мне всё известно. Я клятву дал, что не расскажу! Но вы, же по особо важным делам, с Литейного, из Большого дома! Мы на вас работаем!

Антон понял, что здесь какая-то игра, но серьёзная. При таком бардаке в стране что только не придумают. Решил подыграть парню. Сказал серьёзно:

— Ладно, я в курсе. Что входит в ваши обязанности?

— Следим за бандитами, — обрадовался Игорь, получаем заказ от начальства и выставляем пост. Несколько дней смотрим за ним, где он живёт, куда ездит, во сколько возвращается, с кем встречается, докладываем на пейджер своему командиру. Он у нас военный подполковник.

— Пенсионер что ли?

— Не-е — действующий! Я его в форме видел, гордо уточнил Игорь, — когда его солдат на «волге» с черными номерами привозил.

Антон задумался. Что-то в рассказе парня стало настораживать.

— За кем следили сегодня? — спросил он.

— Не знаю, — ответил Игорь, — нам дали модель и номер автомашины. Красавец чёрный «БМВ» седьмой модели. У дома не паркуется. Привозит хозяина и уезжает почти сразу.

— А где хозяин живёт?

— Узнали только подъезд. Квартиру не отследить — белые ночи, на улице светло, и не видно, в какой комнате свет зажигается. Определились только примерно.

— На какой пейджер информацию скидываете? спросил Антон.

— На футляре внутри записан. Абонент 2416. Девушка принимает сообщение и пересылает подполковнику. Ну а он уже выше кому докладывает!

По двести долларов в месяц получаем — отличные деньги! Правда, и пахать приходится частенько по ночам, но дело этого стоит, правда?

Антон подумал, что у него зарплата в переводе — пятьдесят долларов. Не знал, что ответить.

Молча кивнул. Переписал к себе телефон станции и номер абонента подполковника. Разочаровывать парня не хотел. Спросил:

— А что потом с клиентами происходит, когда вы на следующее задание переключаетесь?

— Вашим сотрудникам передают тёпленьких!

Ну а вы уж сами знаете, что с ними делать! Наверно, в тюрьму сажаете.

— Ну да, знаем… — задумчиво произнёс Антон, соображая и стараясь проанализировать всю полученную информацию.

Игорь с довольным видом, развалился на стуле.

«Для настоящей вальяжности ему не хватает в зубах сигары» — подумал Антон. Спросил:

— А задание вы устно получаете?

— Не-е-е! — самодовольно ответил Сергей, — на пейджер приходит, встречаемся, только когда зарплату получать или что-то важное уточнить.

— А записи пейджер все сохраняет?

— Конечно! Мало ли какое недоразумение. Там памяти много. Как-то дали адрес, а он неточный. Работали несколько дней впустую. Извините сами виноваты! Всё равно платите денежки…

Пейджер завибрировал, и на экране снова появился тот же вопрос.

— Вы уже сообщили, что задержаны? — спросил Антон.

— Нет, не успели. Начальство волнуется, поскольку мы в пять и шесть часов не отзвонились, но если я расскажу, что познакомился с вами, то всё обойдётся.

— Нет, — сказал Антон, — давай пока не будем беспокоить ваших начальников. Тем более что вы клятву давали. Сообщи начальству на пейджер, что батарейки сели, работу закончили. Адрес не установили, завтра продолжите! Пододвинул ему телефон, стоящий на столе.

Антон видел, как парня подмывает доложить руководству о встрече с единомышленником. Но приказ есть приказ. Игорь набрал номер пейджинговой компании и передал то, что ему сказали.

Антон поднялся:

— Посиди здесь, а я за твоим братом.

Через пару минут привёл из дежурной части Владимира. Тот был хмур. Увидев улыбку на устах Игоря, посмурнел ещё сильнее.

— Брат, не расстраивайся, — встретил его Игорь, — это сотрудник из Большого дома. Я ему всё рассказал. Он в курсе. Сан Санычу я сообщил, что не отвечали — аккумулятор сел. Сегодня продолжим работу.

Владимир переводил недобрый взгляд с Игоря на Заботкина и обратно, тихо произнёс, непонятно к кому обращаясь:

— Зря всё это. Выгонят, если узнают, что в ментовку залетели. Нас же предупреждали!

— Не узнают, тем более что они говорили об отделении милиции. А это сотрудник с Литейного, отозвался Игорь. Обернулся к Антону: — Можно узнать, как вас зовут? Я не запомнил из удостоверения.

Заботкин продиктовал им свои данные и телефон для связи.

— Этот номер не Большого дома, — обличающе заявил Владимир, недоверчиво посмотрел на Антона, — там на «278» все начинаются.

— Это мой личный для прикрытия, — солгал Антон, удивился осведомлённости парня, — есть и такой общий в дежурной части. Могу дать.

На всякий случай он опросил и Владимира.

Затем под расписку отдал им трубу с пейджером.

Расписался в журнале дежурного, что забрал ребят и вывел их из отдела. Условились никому ничего не говорить.

Приехав домой, Антон не стал в подробностях докладывать всё старшему дежурного наряда. Подумал — вдруг это какая-то игра? Потом на смех поднимут. Ну, работают ребята на охранное агентство, следят за любовниками и должниками. Что здесь такого? Командует фирмой военный. Конечно, это незаконно, но им тоже сейчас несладко — в зарплату копейки получают. Вспомнил о старшем сыне. Может, и он в этой компании? Тоже с биноклем задержали. Надо поговорить.

По дороге домой Антон заехал к знакомому директору магазина за продуктами, затем к приятелю в кафе — давно не виделись. Посидели, вспомнили былые времена — теперь они казались лучше нынешних. А тогда думали, что хуже уже не будет.

Олега дома уже не застал.

Младший сын, как обычно, что-то читал. Был он светленьким с голубыми глазами, мягким характером — в мать. С детства играл сам с собой. То солдатиков расставит и пуляет в них из шашек, то из конструктора что-то собирает.

Вместо единоборств изучал учебник дебютов и расставлял шахматные партии. Дворовые игры не любил. Если бы не старший, местная шпана давно бы его сгнобила. Олег любил Ильюху. Был на четыре года старше и в обиду не давал, все это знали. Тот платил сторицей — пересказывал всё, что слышал от родителей, и всегда был на стороне брата, даже если чувствовал, что тот неправ.

Олег появился после двенадцати ночи. Открыл дверь своим ключом. Разделся и прошмыгнул в ванную.

Антон пару раз прошёл мимо в туалет, стараясь через дверь понять, чем сын занимается — не прячет чего?

Тот принял душ и вскоре вышел. Заглянул на кухню, где мать разогревала ему ужин.

— Опять за фурами подсматривал? — как бы невзначай усмехнулся Антон.

— А тебе-то что?

— Как ты с отцом разговариваешь? — возмутилась мать.

— Нормально! — деланно примиряясь, продолжил Антон, решил проверить свои догадки, обратился к сыну: — Он же теперь на службе, «Белой стреле» помогает!

— Какой ещё белой стреле? — недоуменно спросил Олег.

— Ну, как какой? Снова преступников выслеживали? Зачем вам оптика?

— Да нужны нам твои преступники! Просто Сашке на день рождения морской бинокль подарили, вот мы и пробовали. А тут эти придурки: стоять, не двигаться, руки на капот! Нашли биты и к себе повезли. Кстати, о тебе тоже расспрашивали. На какой машине ездишь после работы, зачем в Финляндию мотаешься так часто. Кто в гости приходит. — Знакомо, — погрустнел Антон. Подумал, что никак не успокоятся, что он в прошлом году в Волхове посадил их сотрудников за вымогательство. А что же делать — если они без мозгов? Вызвали директора кафе на стрелку, показали удостоверения и плату назначили. Тот со страху — в отделение милиции заявление писать. Антон с группой приехал из Питера на подмогу. Упаковали, передали в прокуратуру.

Но ответ сына, интонация его голоса — успокоили. Видать, действительно баловство. Решил всё же ограничить ему свободу:

— Значит так! Домой приходишь до одиннадцати…

— Утра? — с насмешкой прервал тот.

— Нет, вечера, — словно не заметив шутки, продолжал Антон, — мне на работу утром, а ты до ночи болтаешься незнамо где, а потом гремишь здесь кастрюлями, мать с постели поднимаешь ей отчёты писать, Ильюху будишь…

— Он меня не будит! — прервал младший сын, шлёпая босиком в туалет, — у меня каникулы!

Антон строго посмотрел на него и продолжал:

— В двадцать три часа дверь будет на замке. Ночуй у своих подружек, друзей, в гостинице или к бабушке езжай — давно её не навещал. Наверно и адрес забыл, где мы все вместе жили? Ты, вижу, парень взрослый — совершеннолетний, так что приспосабливайся к правилам общежития.

— Что, выгоняете? — озлобился Олег. — Может, сразу ключи отберёте?

— Оставь на полочке, если тебе не надо! Всё равно приходишь, когда уже все дома. Чем ты занимаешься целыми днями?

— С ребятами гуляем, — смутился Олег, вопрос был ему явно неприятен, — в кафешке сидим.

— А чего вы там высиживаете без денег?

— Поэтому и сидим, за еду охраняем от бандитов.

Антон горько вздохнул, ничего не сказал, подумал:

«Ну и времена… все крышуют! Молодые здоровые парни, вместо того чтобы самим трудиться за харчи трутся в общепите. Довели страну дерьмократы — одни работают, другие их охраняют, остальные пытаются ограбить. Веселуха!»

С горьким внутренним возмущением пошел спать. Жена убрала на кухне за сыном и тоже пришла, легла в постель. Прижалась. Зашептала:

— Квартал прошел. Надо в Хельсинки ехать отчёт сдавать. Будут с утра в субботу ждать. Шеф тебе за сопровождение, как и раньше, сто долларов обещал.

— Это хорошо, — отозвался Антон, — на работе снова задержка с зарплатой. Слава Богу, хоть командировочные выплачивают. Спроси Илюшу поедет с нами снова в Финляндию на выходные? Хоть какое-то развлечение на каникулах. Хотя…

нет не спрашивай — не оставим же его со старшим…

— А Олег? — огорчённо прервала Марина.

— Что Олег? — Антон вспылил: — Работать не хочет, учиться не хочет! Сколько раз я ему говорил: устройся куда-нибудь — паспорт заграничный сделаем! Нет, не желает! Пусть дома сидит, бездельник…

Обнял жену, прижал к себе. Вроде успокоился.

Расслабился. По телу разлилась сладостная истома, потянулся под одеялом. С утра на работу можно не торопиться — отсыпной!

После дежурства отдыхать разрешали только сутки вместо положенных по приказу двух. Но и этому были рады. Законодательство нарушалось, но никто не роптал — ссориться не хотели. Все пришли Родину защищать.

На работе появился отдохнувший. С утра на совещании, как обычно, зачитывали сводку происшествий по городу и области за прошедшие сутки:

«… В городе Пушкине в 8 часов 30 минут у дома № 38 по улице Железнодорожной при посадке в микроавтобус «мерседес-бенц», гос. номер 90–84 ЛОГ, принадлежавший АО «Ленрыбпром», произошел взрыв НВУ, в результате которого ранен генеральный директор этого предприятия Сергеев Э. В…

…двое неизвестных преступников вошли в офис ТОО НПП «Инженерный» и потребовали 2 тысячи долларов у Калашкина А. И. — генерального директора. Получив отказ, нанесли ему смертельное ножевое ранение в область грудной клетки…

…в доме № 18 по набережной Макарова с огнестрельными ранениями головы обнаружен труп Шуваловой И. И. — директора АОЗТ «Сван»…

…в доме № 18/1 по проспекту Художников с перерезанным горлом обнаружен труп Анковского С. В., адвоката городской коллегии адвокатов. Ранее работал следователем военной прокуратуры…»

Антон слушал вполуха. Не терпелось окунуться в записи с пейджера звездочётов. Неожиданно прозвучало что-то знакомое:

«… на Северном проспекте в чёрном “БМВ” расстрелян бизнесмен Валерий Романов…»

Странное совпадение! Решил после совещания изучить новости подробно. Придя в кабинет, достал записи с пейджера. Да, так и есть — дом по Есенина, но не этот, а рядом. Нехорошее предчувствие. Решил позвонить в район, узнать номер машины.

Ужас — совпало!

Заботкина бросило в жар. Что делать? Может, случайность? Ребята следили за машиной, которую позже расстреляли. Не верилось. Антон снова перечитывал сводку и сравнивал с записями пейджера, искал зацепки.

На всякий случай набрал телефон Игоря. Тот отсыпался после бессонной ночи.

— Не-е, — весело откликнулся он, — квартиру так и не нашли. Очень светло! Дали отбой.

Антон положил трубку. Стал рисовать таблицу по всем объектам работы «звездочётов». Проставил даты, сопоставил сведения с информацией по сводкам. Такого результата ему видеть ещё не приходилось. Не заметил, как в кабинет вошёл Сергей Моисеевич, в руках тлеющая беломорина.

— Что ты всё выдумываешь, Заботкин? Хочешь показать, какой ты умный, что у тебя высшее образование? — он смачно затянулся и выпустил дым в потолок. — Пока таблицы, блин, рисуешь свои, во Всеволожск очередную партию трупов повезли.

Вот мы раньше — как сядем на убийство и торчим в деревне месяц-два! Без всяких каракулей. Пока своими руками не найдём душегуба, не ухватим за горло, не притащим к следователю!

Параллельно, какую девушку найдём одинокую или вдовушку, у неё столуешься! Денежки командировочные экономишь для семьи! И образования не надо! Дуристика всё это — аналитика!

Езжай — работай, не спи!

Антон посмотрел на начальника. Лицо — череп, обтянутый кожей. Нет пятидесяти, а выглядит стариком. Дышит как паровоз — провонял табаком. Весь на нервах — боится, что кто-то подсидит из молодых образованных. Сам — без образования, в каждой фразе сотрудника ищет ехидство или подвох.

Планов, оперативных комбинаций шеф не любил — шашку наперевес: «По машинам!» Пытался хитрить, да больно топорно. Сотрудники его жалели, не подставляли. И он в ответ особо не вредничал.

— Сергей Моисеевич, у вас раньше одно убийство в месяц по области было и то в результате кастрюльных боёв, а здесь такое! — Заботкин покачал головой.

— Ну что, что там может быть такое? — занервничал Шапкин. — Ты отношение по убийствам в Ивангороде отвёз в прокуратуру? Сроки идут!

— Ребятам передал — они завезут. Вы про «Белую стрелу» слышали?

— Да слышал, слышал! — начальник посмотрел по рабочим столам, увидел пепельницу и стряхнул в неё пепел, снова глубоко затянулся. — И про белую, и про черную, и про оранжевую! Я в милиции с двадцати лет — постовым начинал, когда ты ещё под стол ходил…

— Так вот, она есть на самом деле! — прервал Антон, пододвинул расчерченный листок.

Начальник тупо уткнулся в таблицу:

— Что это?

— Вот здесь выписки с пейджера разведки пацаны выслеживали по заданию, а вот тут убийства указанных лиц! Совпали — одно вчера, два в прошлом месяце и ещё пять зимой.

Шапкин углубился в сравнения. Через минуту вскинул голову. Прикурил новую папиросу, затянулся:

— Данные преступников есть?

— Пока только филёры.

— Поехали в убойный городской отдел, — он забычковал папиросу в пепельницу, молчал, пока она не затухла, — узнаем, кто следователь. Арестуем филёров, расколем на убийц и заказчика!

Торопливость шефа всегда поражала Антона. Шапкин был готов сесть в машину и мчаться по городу, караулить под окнами, арестовывать, выбивать показания, делать обыски. Вместо того чтобы всё организовать, согласовать с другими подразделениями, расставить личный состав, наметить план, рассчитать силы и средства. Что как раз и входило в обязанности руководителя.

Своей скороспелостью он всегда смешил сотрудников. Пытался первым захватить бандита, бежал впереди спецназа. Мечтал получить орден. Но не судьба. Награды чаще вручали тем, кто сидел в кабинетах ближе к отделу кадров, секретариату и юридической службе.

Приобретя очередной синяк при задержании, то ли от преступника, то ли от группы захвата, Шапкин очень этим гордился, рассказывал небылицы.

— Сергей Моисеевич, здесь не тот вариант! увещевал Антон, — серия убийств по всему городу. Разведка убийц не знает. Заказчика тем более. Пацаны считают, что работают на нас! Сведения получают на пейджер от неизвестного Сан Саныча. Нужна вся цепочка, и дела объединить, раз целая группа работает.

— Мы будем дела соединять, а они народ крошить? — возмутился Шапкин.

— Но иначе никак. Почувствуют неладное обрубят разведку, и концы в воду. Могут убить ребят — как свидетелей.

На шум подошёл Николай Гордеев, Крепкий вихрастый оперативник с курносым деревенским лицом. Проживал в Выборге. Каждое утро приезжал с шестичасовой электричкой и уезжал домой на последней. Когда задерживался — оставался ночевать в кабинете или у кого из коллег. Очень добрый и покладистый, был душой отдела. Привычно встрял:

— Что за шум, а драки нет?

Начальник усмехнулся:

— Да вот, Заботкин «Белую стрелу» откопал в Питере. Хочет «Героя» получить! — Шапкин не желал разбираться и что-то анализировать. — Посмотри, что он здесь накарябал? Через полчаса вместе подходите, доложите.

Заботкин понимал, что одному ему эту тему не поднять и Гордеев мог бы помочь. Парень крепкий, сообразительный и рассудительный — как раз в противовес начальнику.

Вместе они расписали всю информацию подробно и наметили план неотложных мероприятий…

— Ну и что у вас получилось? — с ухмылкой встретил их Шапкин в своём кабинете.

— Так точно, товарищ полковник! — отозвался Гордеев.

Как только Шапкину напоминали, что он полковник, в нём просыпалась вальяжность. Торопливость пропадала, и он становился великим полководцем — стратегом, правда, надолго этого не хватало.

— Существует прямая связь между… — начал Антон, но Шапкин сразу его прервал:

— Это я уже слышал! Что собираетесь делать?

Гордеев выступил арбитром:

— Заботкин заводит оперативное дело. Собираем в городе все эпизоды, совпадающие с объектами работы разведчиков. Устанавливаем за разведкой наблюдение. Выясняем заказчиков. Через них — организаторов и киллеров. Надо узнать, у кого пейджер, на который отзваниваются ребята — что это за подполковник на чёрной «волге»? Затем…

— Послушайте, эти убийства имеют вообще отношения к Ленинградской области? — неожиданно прервал Шапкин. — Вы столько здесь расписали — нам отделом не справиться! Может — ну его? Отдадим информацию городским — пусть пашут! — Думаю, что есть и областные мокрухи! — Антон решил спасти ситуацию, испугался, что Шапкин передаст материалы в отдел убийств по городу. Отдавать нельзя! А когда задержим всех — это будет гром по министерству — точно орден получите!

Это сработало! Аргумент для Шапкина был сильный. Он затушил очередную папиросу о листок бумаги на столе:

— Ладно, работайте! Но о своих обязанностях не забывайте!

Какие обязанности, кроме работы он имел в виду, Заботкин и Гордеев не поняли — недоумённо переглянулись.

После работы Антон заехал на стоянку около дома. Директор — давний приятель — разрешал парковать машину бесплатно. Заботкин оставил рабочую «шестёрку», забрал старенькую «волгу», подаренную тестем на пятнадцать лет свадьбы.

Когда зашёл в дом — Илюша и жена были в сборе. Олега дома не было.

— Ты сказала ему, что мы уезжаем на все выходные? — поинтересовался Антон у Марины.

— Да.

— И что он?

В ответ жена пожала плечами:

— Мне кажется, он нас ненавидит. Сказал, что можем не возвращаться.

Антон зло хмыкнул себе под нос. Но сдержался. Тихо сказал:

— Если готовы — пошли!

Через два часа были уже на границе. Всю дорогу Антон думал — что же он плохого сделал старшему сыну? Вроде и не ругал в детстве, не бил, как другие.

Правда, зарядку заставлял делать, спортивные секции посещать, пока тот не втянулся. Хотел, чтобы сын здоровым вырос! Деньги всегда давал. Правда, немного.

Сколько мог — не бизнесмен ведь. Старались одевать не хуже других. А когда мать устроилась в финскую фирму — каждый раз что-то привозили из-за границы. Что ему надо? После школы поступил в институт за это подарили машину, старенькую «девятку». А он полгода не проучился — бросил. Пришлось машину забрать, поставить на прикол. Восстановился, сессию сдал. Машину вернули — решили, что одумался. До лета не дотянул. От призыва откосил — и всё! Машину продали. Тогда устроил к приятелю на работу в охрану — не понравилось, ушёл.

В конце лета можно снова поступить учиться. Ведь начинал на одни пятёрки и… бросил. Сидит теперь с друзьями в какой-то забегаловке. Ну и молодёжь! Что у них в головах?

В Выборге Антон заправил полный бак и ещё канистру в багажнике. Бензин в Финляндии дорогой. Русскую границу с таможней проехали быстро — народу немного. На финском посту пришлось докупить валюты — иначе не пропускали. Высоченный таможенник осмотрел глубину протектора — вставлял линейку, измерил длину трещины на стекле. Но затем отвязался.

Антон подумал, что пора бы поменять колеса. Дешевле было купить на рынке в Питере старые импортные покрышки и поставить в них камеры.

Оставалось еще несколько часов до Хельсинки. Главное — не нарушать скоростной режим. Спешить было некуда. Гостиница забронирована прямо в центре города, где уже не раз останавливались переночевать. Решили сначала заехать покушать, а затем уже поставить машину перед отелем и на отдых. Жена утром отнесёт отчёты.

В меню ресторана — цветные фотографии блюд. Всё ясно и понятно. Улыбающиеся официантки, тихая музыка. Бутерброды с сёмгой, суп из креветок. Да, война была далеко. Точно наступило перемирие — можно было свободно вздохнуть. Двести грамм водки — не помешает — фирма платит!

Сын ел пиццу.

— Может, не стоит пить за рулем? — неуверенно напомнила Марина. — В Финляндии за это в тюрьму сажают!

— Ерунда! Вон из окна наша гостиница видна! — оправдывался Антон, разливая водку. — На ту сторону переехать и всё. Могу и здесь машину оставить.

— Как знаешь, — жена никогда не перечила.

Всегда была готова поддержать. Приподняла свою стопочку.

— За всё хорошее! — улыбнулся Антон.

Чокнулись.

Заботкин откинулся на спинку — внутри разлилось тепло, можно было расслабиться, расстегнул пиджак. Всю дорогу на поясе что-то слегка давило — решил ослабить ремень. Сунул руку — в груди похолодело. Забыл, что сменил кобуру пальцы уперлись в рукоятку пистолета. Как он смог его провезти? Вроде даже через рамку проходил! Боже! Это сон! С пистолетом и стаканом водки во лбу за рулём! В Финляндии — это уж точно тюрьма!

Он подумал, что провёз через границу войну…

Сразу представил, как в понедельник на утреннем совещании в управлении будут читать газету:

«В Финляндии задержали террориста из России оперуполномоченного по особо важным делам управления уголовного розыска…»

Сердце Антона стало биться странно — то часто, то вдруг замирало. На лбу выступил пот. Во рту пересохло.

— Ты себя хорошо чувствуешь? — проявила наблюдательность жена.

— Нормально, — соврал Антон. Но голос неожиданно засипел, пришлось откашляться.

Посмотрел, как с аппетитом сын поглощает еду, решил семью не волновать. Изо всех сил старался оставаться спокойным. Запахнул пиджак, застегнул на животе. Аппетит пропал. Без удовольствия доел и выпил то, что заказывал. Стал ожидать остальных, осторожно посматривая по сторонам.

Подходили официанты, с улыбкой интересовались — Антон растягивал губы им в ответ, кивал, благодарил.

Как только ужин был закончен, Антон расплатился и поспешил на выход. Старался придерживать правую полу пиджака, чтобы при ходьбе не высунулась рукоятка пистолета, торчащая из-под ремня брюк.

Спокойно доехали до гостиницы, оставили машину на парковке и заселились в номер. Илье поставили раскладушку.

Было уже поздно. Домочадцы лежали в постели, а Антон всё ходил по номеру, изучал ванную комнату, коридор, спальню. Гадал — где могли установить скрытую камеру? Стоит засветиться, и утром к тебе подойдет невзрачный гражданин, предложит кое-куда проехать. А может, беседа будет прямо здесь в кабинете администратора. Зафиксируют наличие оружия. Пара намёков, и вербовка состоялась. Работа на ЦРУ. Прикидывал — надо на всё соглашаться, главное, выбраться отсюда домой. Там можно будет всё объяснить начальству. Шапкин будет рад… Представил, как тот криво усмехается, бычкует очередную папиросу о лист на столе…

В конце концов, Антон снял пиджак, рубашка навыпуск прикрыла рукоятку. Так и лёг в постель. Под одеялом снял брюки и сунул пистолет под подушку.

Всю ночь он думал о том, что это ему наказание за сына. Быть может, он совсем не такой уж плохой. Просто сложная судьба у человека. Не все же сразу находят правильный жизненный путь. Решил, что дома обязательно с ним помирится и просто серьёзно поговорит по душам. Постарается вникнуть, помочь. С этими мыслями Антон уснул.

Утром попросил жену повесить снаружи на ручку двери номера табличку, чтобы не тревожили, и остался в постели. Марина ушла на работу.

Илья проснулся, лежал на раскладушке. Достал электронную игру и стал нажимать кнопки — слышалось попискивание.

Все планы остаться ещё на день, погулять по городу, поехать в аквапарк были перечёркнуты. Антон боялся, что в номер заглянет уборщица и обнаружит оружие. Брать его с собой казалось ещё опасней. Так они с сыном просидели, пока вернулась Марина. Была она словно заводная. Нервно суетилась по номеру, хитро улыбалась, спрашивала:

— Почему никуда не ходили? Чем занимались целый день?

Антон не знал что сказать, пытался сочинять, что-то бормотал о плохом настроении. Видел, что жена и не ждёт ответов — погружена в свои мысли.

Переводил разговор на другую тему:

— Как прошла встреча? Всё сдала без ошибок?

— Да, да… — отвечала та рассеяно. И снова спрашивала: — Почему не ходили гулять?

Рассеянность Марины Антон относил на подозрительность собственного поведения. Сообщил, что ему нужно быть в воскресенье на работе и решили не задерживаться. Илья пытался протестовать, хотел поехать в аквапарк. Но поняв, что желания родителей совпадают, перечить не стал.

Видел, что отец с матерью друг друга не слушали и думали каждый о своём.

Выехали в сторону границы. Там, предоставив машину к осмотру, вышли из салона. Антон решил — если заставят проходить рамку и сработает сигнал — рванёт к машине, уедет, сбив шлагбаум. Лишь бы с пистолетом на свою территорию! Жену и сына потом вызволит.

Когда финский пост остался позади — Антон подумал, что мысли перед сном были правильные — получил прощение. Встретит сына и поговорит по душам.

На российской границе магнитная рамка звякнула вполсилы, но Антон показал сотруднику удостоверение на цепочке и личный жетон с номером, стал шутить — вопросы отпали.

Какое блаженство он ощутил, когда выехал за шлагбаум! Остановился на обочине. Наклонился к соседнему сиденью, приобнял жену и поцеловал её несколько раз в губы. Увидел недоумённый взгляд её красивых искрящихся глаз. Но промолчал, сохраняя интригу. Решил, что расскажет как-нибудь потом. Он готовился к встрече с сыном и думал — как начать?

Но, войдя в квартиру, Антон забыл о своих намерениях. Обувь в прихожей разбросана. В комнате всё перевернуто вверх дном! Диван разложен, в центре — дыра размером с кулак! Покрывало скинуто. Постельное бельё скомкано, валяется на полу. Дверцы шкафов открыты, вещи частично выложены стопками на стулья. В кухне — свинарник. Тарелки и стаканы грязные от остатков еды, некоторые измазаны сажей!

Сажей!! Это последнее и дыра совместились с профессиональным опытом. Стало жутко.

Антон вернулся в комнату и стал рассматривать отверстие в диване. Так и есть — вырезано! Значит, был следователь. Всё официально. Фиксировали следы.

Марина ничего не понимала:

— Нас что, обокрали? Где Олег? Его похитили?

Илья присел на стул у входа. Смотрел вокруг зрачки в размер радужки, глаза как блюдца.

Заботкин сел на диван:

— Я знаю, кто его похитил, — произнёс угрюмо, безнадёжно. Подумал: «Подстава. РУОП работает. Не могут отвязаться. Девчонку подложили? Похоже — взялись серьёзно…»

Он набрал телефон своего приятеля из управления по организованной преступности. Тот обещал выяснить и через несколько минут перезвонил:

— Понятия не имею, по нашим сводкам Олег не проходит. Позвони к себе в район, может, там прояснится?

В территориальном отделе милиции трубку долго не брали. Затем ответили. Антон представился. Дежурный оказался знакомым:

— Да, Борисыч, привет! Не могли тебя найти. Твой сын у нас. Разбираемся. Прокуратура работает. Подходи, шеф всё объяснит не по телефону.

«Раз прокуратура, значит, точно изнасилование, — подумал Антон, — что ему баб не хватало?

Урррод! Господи, что за парень? В армию его… в «морские котики»… лечь, отжаться, лечь, отжаться…»

— Ну что? Что там? — Марина нетерпеливо теребила Антона за плечо.

— В камере сидит, прокуратура разбирается.

Как бы изнасилования не было. А то десятку получит и поедет лес пилить! Всё жалость твоя! Сыночек! Твой сыночек… Надо было взять ремень покрепче, да жигануть по голой заднице… — тут же вспомнил мать — может и правильно она воспитывала, а он всё либеральничает. Мысленно себя передразнил: «… никогда, никогда не буду таким…».

Стало стыдно.

Лицо Марины побелело. Она прижала руку к груди и села на стул, запричитала:

— Что ты говоришь? Это же твой сын! Он не мог. Это недоразумение! Он ещё совсем маленький!

— Видать, созрел твой маленький! Выросло кое-что! Всё жалеешь его, а он тебе вот! — Антон направился к двери. Вышел, с силой захлопнул её за собой.

Начальник уголовного розыска отделения был хорошо знаком. Когда Заботкин начинал здесь опером — тот служил милиционером-водителем.

Встретил Антона спокойно, хотя и без радости:

— Ты-то где всю ночь был, когда в квартире содом и гоморра творились?

— Мотались с женой и младшим в Финку. Она документы бухгалтерские сдавала.

— Нормально! Ну и как там заграница?..

— Что с сыном? — прервал Антон.

— В принципе ничего — если не врёт. Похоже, он с приятелем на кухне сидели, водку пили, пока насильник безобразие творил.

У Заботкина отлегло. Водку пил, слава Богу. По опыту знал, что так бывает часто. Кто-то напьётся, упадёт и не участвует. А наутро смотрит, как дружков милиция загребает, удивляется — с чего это?

— Можно его увидеть?

— Извини, Борисыч, прокуратура работает, очные ставки и опознание проводит. Только успеваем подставных да понятых с улицы таскать. Девка непростая, у неё отец — полковник ФСБ. Спуску не даст — крови жаждет! Пытается групповуху сделать, чтоб на суде больше дали.

Заботкин поплелся домой, ругаясь:

— К черту, если не докажут сговор — завтра же пойду к ГРУшникам, отправлю в «котики», пусть ныряет — учится врагов минировать, взрывать! Никакого ему института осенью. Лечь — отжаться! Чтобы о бабах даже не вспоминал!..

Жена наводила порядок, услышала, как Антон вернулся, хмуро спросила:

— Ну что — опять не получается? И зачем ты в ментовке служишь? Другие за своих детей горло перегрызут, а тебе лень пальцем пошевелить ради родного сына. На Литейном работаешь — слова сказать не можешь! Мне что ли по твоим друзьям идти с протянутой рукой…

Антон не сдержался:

— Закрррооой рррооот!

Разозлился. В груди вскипело недовольство: собой — за плохое воспитание сына; женой — за непонимание ситуации; сыном — за постоянные попадания в неприятности.

Почувствовал — что-то назревает огромное гадкое. Должно было случиться. Тучи сгущались не зря.

Прошёл на кухню. Здесь ещё царил хаос. На столе — грязная посуда, валялась закуска, недоеденные куски хлеба. Нашёл недопитую бутылку водки, взял её в руку. Поискал взглядом стопку и, не найдя, — налил в чистую кружку. Залпом выпил. Не почувствовал и снова налил больше, вылил в рот. Занюхал коркой хлеба. Брезгливо отломил щепоть мякоти, стал жевать.

Неожиданно вошла Марина, увидела, с укором заголосила:

— Хватит пить! Как только что-то случается — сразу за стакан хватаешься! Мне это надоело! Мне всё здесь надоело. Понимаешь! И твоя бесплатная служба Родине, вечные командировки и пьянки, — слова звучали громко, но не истерично. — Мне предложили работу в Финляндии! Хорошая зарплата. Там спокойно. Илья пойдёт в русскую школу.

Олегу найдём занятие. Ты сможешь в фирме водителем устроиться, пока язык не выучишь…

Антон перестал жевать, рот приоткрылся, взгляд воззрился на жену, не мигая — вот отчего она такая рассеянная была! Резко прервал:

— Ты что, сошла с ума? Какая Финляндия?

Здесь же твоя родина…

— Это родина, которая меня убивает! Убивает наших детей! — закричала Марина, всхлипывая и перестав сдерживаться. — Она нас убивает! Разве ты этого не видишь? Залил свои глаза водкой и не видишь! А мне что делать? Что? Тоже с тобой пить? Давай — наливай! А кто же ребят будет поднимать?

На крик из спальни выскочил Илья. Растерянно посмотрел на родителей. Прижался к матери — он был уже с неё ростом. Обнял за плечи. Молча глядел на отца.

Антон погладил его по голове. Мягкие волосы, слегка влажные. Теплота ударила в ладонь. Заволновался:

— У тебя температура? Заболел? — и, обращаясь к жене, спокойно попросил: — Поставь ему градусник. Может, простудился, в машине просквозило.

Марина мгновенно успокоилась, вытерла глаза, засуетилась: сняла руку сына, поцеловала его в нос. Затем взяла его голову двумя руками, прижала лоб к своим губам. Встревожилась. Поспешила в комнату искать градусник…

Неожиданно в дверь позвонили. Антон открыл. На пороге стояла его мать. В руках коробочка с тортом:

— А я вот мимо проходила, дай, думаю, зайду, навещу. Сегодня же выходной! — она с удивлением оглядывала квартиру: разбросанные вещи, мусор на полу. Настороженно продолжила: — Уборкой занялись?.. Вот деткам тортик купила…

Подошла Марина, поздороваться не успела.

— Им не тортик надо, а ремень покрепче, а лучше вожжи! — с угрозой произнёс Антон. Не сдержался, глядя в упор на мать: — Бить их надо наверно… как ты меня лупила! Может, тогда вырастут нормальными детьми…

— Я… тебя… лу-пи-ла? — с неподдельным удивлёнием произнесла мать. С таким искренним возмущением в голосе, что Антон обомлел, уставился на неё в упор. Он ожидал любой реакции, но только не такой. Увидел, как зеленые глаза матери полные недоумения и душевности, неожиданно наполнились слезами обиды и внутренней горечи, скулы пустились в пляс, руки задрожали, — С чего ты взял? Откуда ты это выдумал? Я пальцем тебя никогда не трогала! Говоришь такое при внуках!

Разве можно так шутить…

Она наклонилась и поставила коробочку на кресло в прихожей. Развернулась и, толкнув дверь, вышла из квартиры.

— Ну вот, что ты наделал? — укоризненно произнесла Марина. — Она и так нечасто нас видит. Теперь совсем забудет адрес.

Антону стало не по себе, он молчал поражённый, точно оболгал собственную мать при всех.

Неужели она всё забыла? Живёт в спокойствии и благополучии. Как приличная бабушка. Не мучает совесть. Её воспитательные меры начисто стёрлись из старческой памяти. И все предыдущие годы, когда он с ужасом продолжал вспоминать её нравоучения, она верила, что воспитывала его в ласке и заботе! А может быть, это он всё придумал? Нещадные подзатыльники и ремень, безжалостно стегающий по спине, оставляющий на теле кровавые подтёки. Может ему это всё приснилось: портрет Гагарина, и звук хлопающей двери?..

Антон в растерянности посмотрел вокруг… Господи, что же это такое? Может, мир перевернулся?..

Олега отпустили поздно вечером. Когда Марина уже успела навести в квартире порядок и все готовились ко сну.

На звонок дверь открыл Заботкин. Старший сын был хмур и сосредоточен. Недовольно кинул:

— Привет!

Антон, молча, пропустил его в прихожую, смотрел, как тот снимает обувь и куртку. Думал — с чего начать? Как сказать? Хотелось, чтобы заскоблило по душе сына, пронзило до самого сердца, унизило. Наконец решил:

— Когда диван нам купишь?

— Какой диван? — не понял Олег, углублённый в свои мысли. Очнулся: — Ах, это! Серёга купит. У него денег много — брат в авторитете.

— Вам что, проституток мало? — Антон начал заводиться, желание о душевном разговоре пропало. — Да ещё к нам в дом тащишь!

— Да они просто поссорились. Это же Диана, подруга Сергея. Они уже полгода живут. Стала просить у него мотоцикл покататься, а он зажал. Вот и придумала, идиотка. Напилась, заявила, что Серега её изнасиловал. А отец — полковник только рад, чтобы их поссорить!..

Антону стало нестерпимо противно, гадко. Он вспомнил своих коллег в отделах милиции, уставших от чужого горя, заваленных документацией, замученных приказами, усилениями. Многие чуть постарше сына. Закипела ярость до шума в ушах, прорвалась наружу:

— Ну и при-дур-ки же вы все! Козлы! Такие же бездельники, как и ты. Надо было и тебя в камеру, чтобы подумал! Попарился бы на шконке, баланду похлебал месячишко — может, умнее стал!

— Ну, что ты на него кричишь? — встряла Марина, вышла из комнаты. — Видишь, мальчик ни при чём!

— Это потому, что у него мотоцикла нет! Там тоже шалава бы нарисовалась! Что за поколение тупоголовых. Не знают, чем заняться, не видят, что вокруг творится! Лоботрясы, родителей бы пожалели! Те из последних сил выбиваются, чтобы вас, дебилов двухметровых, прокормить. А вы ходите по краю!..

— А ты по краю не ходишь? — неожиданно взвился Олег. Глаза засверкали злобой. Ко мне подъезжал тот, что с РУОПа. Подписку заставил написать о сотрудничестве. Сказал по секрету, что ты по области деньги у барыг вымогаешь. Угрожал если не буду ему стучать, привяжет к изнасилованию, сделает групповуху! Пришлось пообещать!

Антон обомлел, заикал:

— Как… как… к… какую подписку?!

— Откуда я знаю, какую? Под диктовку писал! — в глазах сверкнули слёзы обиды. — Ты, наверно, тоже так работаешь? Унижаешь людей, доводишь до истерики! Угрожаешь, измываешься? Гнобите честных граждан! Заставляете стучать друг на друга! Показатели свои делаете!.. Только мы об этом не знаем, не видим… не слышим…

Антон не знал, что ответить. Чувствовал себя утонувшим в этом потоке обвинений, часть из которых действительно была правдой. Но причём здесь вымогательство? Видимо, РУОП знал, что он помогает бизнесменам открывать по области охраняемые автостоянки, чтобы водителей не грабили ночью.

Пишет ходатайства в администрации, сторожей инструктирует. За что имеет свой процент с прибыли.

Но ведь это не преступление! А чтобы как-то выжить! Для детей, для семьи рискует должностью! На службе у него, подполковника, зарплата в пятьдесят долларов. Как можно обеспечить семью?

Полгода как переехали в отдельную двухкомнатную квартиру, а холодильник купить не можем денег нет! Всё копим. Хорошо хоть депутаты жильё дали до подхода очереди. А так жили на одиннадцати метрах с матушкой — соседкой. Он обхватил голову руками и пошёл в спальню. Упал животом на диван и закрыл глаза.

В груди ухало. В ушах появился звон, стал нарастать. Как тогда, в детстве. Когда он стоял перед пионервожатым. А тот всё кричал и кричал — ругал за опоздание на линейку. Лето было жаркое, воздуха не хватало, зной проникал в тело отовсюду. И не было силы сделать шаг или сказать слово. Антон стал терять сознание, оседал на землю…

Марина с Олегом прошли на кухню и закрыли дверь. Илья лежал в кровати, отвернувшись к стене — может, спал?

В понедельник Антон заводил оперативное дело в отношении братьев Куликовых. Оформил бумаги, послал на регистрацию. Ему было интересно, какая новая работа появилась у «звездочётов». Скинул вопрос на пейджер Владимиру. Просил перезвонить в соседний кабинет. Решил быть осторожней. Рабочий и домашний телефоны из-за Олега могли стоять на прослушке РУОПом.

Позвонил Игорь. По голосу чувствовалось, что он рад. Записав информацию, Антон попросил, чтобы сообщили заранее, если наметится встреча с кем-либо из их руководства. Стал проверять по учетам.

Новый клиент — бывший полковник, преподаватель академии Комарова Никитин Лев Владимирович, 1946 года рождения. Проживал на Пархоменко в отдельной квартире с женой. Было странно — кому понадобился этот отставник?

Заботкин доложил Шапкину. Добавил от себя:

— Может, задание выпишем нашим филёрам, пусть походят за пенсионером.

Начальник неожиданно взбеленился:

— Ты что, хочешь, чтобы человека убили, пока мы будем бумаги подписывать и согласовывать? Быстро собрать ко мне весь отдел!

Антон обошёл кабинеты и сообщил о приказе начальника.

Пришло человек десять. Остальные — в командировках.

Шапкин был на взводе, точно готовил эскадрон к бою — шашки наголо:

— Значит так! Выезжаем на трёх машинах. Взять радиостанции, оружие. Будем охранять полковника, негласно. Заботкин — в паспортную службу заедь, сделай ксерокс формы номер один, чтобы мы знали, как он выглядит. Гордеев — сразу на адрес прописки. Делаешь установку, выяснишь приметы полковника — ну там рост, вес, сам знаешь, и дома ли он. Остальные со мной.

В скором времени машины выехали с парковки старинного дома на Лиговском проспекте, где на седьмом этаже размещалось областное управление. Через час личный состав уже собрался на Муринском. Шапкин провел инструктаж, распределил позывные радиостанций. Заботкин показал ксерокопию фотографии полковника. Гордеев назвал приметы и сообщил, что тот находится дома. — Трое со мной, — скомандовал Шапкин, ближний круг защиты, если преступник попытается войти в контакт с жертвой. Остальным по двое рассредоточиться, проверить близлежащие парадные, лестницы на чердаки. Подозрительных лиц досматривать.

Только оперативники распределились по местам, Лев Владимирович вышел из дома. Был он крупного сложения с маленькой головкой на бычьей шее.

Шапкин с подчинёнными стали его сопровождать, старались делать это незаметно. Начальник отдела считал себя маститым конспиратором — по молодости пару лет отработал в отделе по борьбе с карманниками. Поэтому старался производить слежку самостоятельно, оставляя подчинённых позади, маша на них рукой, ругаясь по рации.

Никитин вразвалочку сходил в магазин, купил себе большую пластиковую бутыль тёмного пива. Возвращаясь, присел на лавочке возле подъезда и стал медленно пить. Перелив содержимое в живот, прогулялся к пустующему детскому саду и опорожнился в кустах. Затем совершил пару пеших кружков по парку и вернулся домой. Через полтора часа снова пошёл в магазин за продуктами. Позже вывел на прогулку маленькую собачку.

Сотрудники доложили Шапкину, что все здания под контролем, никого подозрительного не заметили.

Часа через четыре эти манёвры оперативникам надоели, и они тоже послали бойца за пивом. Стали распивать в кустах, наблюдая через ветки за своим начальником и коллегами, которых он таскал за собой. Поглядывали на крыши и парадные, внутренне сомневаясь, что смогут засечь профессионального убийцу. Обсуждали вслух сомнительность мероприятия.

Вскоре полковник Никитин в домашнем халате снова появился из подъезда. Шёл, слегка пошатываясь, прямо к Шапкину, который в ожидании устроился на знакомой лавочке. Прятаться было поздно, и Сергей Моисеевич замер, прикинувшись отдыхающим. Лев был явно пьян и раздражён. Лицо налилось красным. Он встал перед Шапкиным и, покачиваясь, начал ругаться низким командным голосом:

— У чёрт, усищи распустил! — сжал ладонь в здоровенный кулак и поднёс его к носу начальника отдела. — Хватит меня тер-ризир-рвать! Что ходите за мной весь день! Проект коттеджа я сделал, как договар-ривались. Так и пер-редайте своему Кулибабе. Р-разговор-р окончен! Знай службу плюй в ружьё, не мочи порох!

Боясь за своего руководителя, который на фоне высокого и крепкого Льва Владимировича выглядел немощным и больным, мгновенно подтянулись сотрудники. Этот фактор сыграл решающую роль, и Никитин быстренько ретировался.

— Как-то неудачно всё получилось, — расстроился Шапкин, — заранее не подготовились, рекогносцировку не провели, эти радиостанции хреновы шипят и щёлкают на весь район!

Неожиданно его голос приобрел силу, стал командным:

— Срочно всем получить в управлении станции скрытого ношения, поставить их на зарядку, быть всегда готовыми! Совсем работать разучились! Чему вас только в районах учили!

Оперативники еле сдерживали смех. Из всех подчинённых Шапкин во время нагоняя выбрал Заботкина и с ненавистью сверлил его лицо взглядом. Тот выпрямился по стойке «смирно». Стоял не шелохнувшись. Чувствовал себя виноватым — его разработка!

Пора было возвращаться к делам.

В управлении Антон снова проанализировал случившиеся совпадения и решил сопоставить с сообщениями на пейджер по времени. Неожиданно обнаружил ещё одну зацепку, от понимания которой бросило в жар.

Фраза «Отход три минуты» появлялась на пейджере буквально перед тем, как убивали клиента. Получалось, что разведка не знала, когда должна была случиться расправа. И вообще понятия не имела — что происходит после. У парней было не слишком много времени, чтобы скрыться. Выходит, что предупредить кого-либо они не успеют, даже если захотят. Значит, сотрудникам надо выставляться параллельно с парнями.

О своих догадках Антон рассказал Гордееву.

Шапкину докладывать не стали, решили — после.

Надо было искать выход.

Николай к тому времени установил, что пейджинговая компания находится на улице Турку.

Составил судебное постановление и другие необходимые документы о контроле поступающей информации, поехал подписывать у руководства. Затем в суд.

Слава Богу, начальником безопасности компании оказался бывший сотрудник ФСБ, который сразу понял, в чём дело. Выделил свободный компьютер и показал, как на нём просматривать сообщения с пейджера. Заботкин с Гордеевым принялись за дело. Через час все сведения были переписаны на листы. Девочки-операторы поставили подписи в качестве понятых. Это были первые доказательства преступной деятельности «Белой стрелы».

Зафиксировали, что пейджер оформлен на Калиганова Александра Александровича 1958 года рождения, прописан в общежитии на Васильевском острове. Возможно, это и есть Сан Саныч.

Вернувшись в управление, проверили его по информационным базам данных. Пусто — нигде не светился. Антон позвонил коменданту, представился знакомым, просил позвать. Но тот сообщил, что подполковник только прописан и практически здесь не появляется.

Решили подождать, когда он выйдет на встречу с разведкой. Выписали задание. Ждать пришлось недолго. Буквально через неделю позвонил Володя и сказал, что Сан Саныч назначил встречу для передачи зарплаты. Скрытое наблюдение установило, что тот приехал на тонированной «волге» с черными военными номерами. Деньги передавал внутри. Слежка за машиной показала, что она принадлежит военной Академии тыла и транспорта на набережной Макарова. Куда и проследовала. Из неё вышел высокий худой мужчина в форме подполковника и зашёл внутрь.

Выслушав оперативников, Шапкин схватился за голову:

— Что это? Военные? В академии есть факультет оперативной работы. Может, действительно «Белая стрела» уничтожает бандитов?

Антон с Николаем пожимали плечами. Но все чувствовали, что вписались во что-то серьёзное.

Позвонил Володя Куликов и сообщил, что вместе с деньгами Сан Саныч передал им свой номер телефона сотовой связи для экстренных случаев.

Продиктовал.

— Срочно его на прослушку! — скомандовал Шапкин. — С сегодняшнего дня освобождаю вас от командировок в область. Будете заниматься только этим делом, но не подкачайте, ребята! За подполковником — ноги! Раз такая тема пошла, требуется соблюдение конспирации. Общение с разведчиками только личное и в экстренных случаях. Снимать информацию с пейджера каждый день!

Антон понял, что сам ввязался непонятно во что. И как теперь ездить в область помогать охранникам на стоянках?

Вместе с Гордеевым сидели в кабинете допоздна: обдумывали планы, выписывали задания, оформляли справки, выносили постановления.

Вместе поехали к Антону домой, поскольку последняя электричка на Выборг ушла. Это случалось и раньше.

Марина встретила в халате — не ожидала гостей. Поспешила на кухню разогревать еду. Накрыв стол, ушла в детскую. Скоро вернулась, обратилась к Николаю:

— Я тебе на раскладушке постелила, дети уже спят. Спокойной ночи.

Поев, Гордеев попросился покурить на лестничной площадке. Вышел и Заботкин.

Николай затянулся сигаретой и задумался. Затем посмотрел на Антона в упор:

— А ты не боишься?

— Чего? — не понял тот.

— За ребят?

Антон вспомнил скандал с Олегом:

— Конечно, боюсь, волнуюсь — вдруг попадут в дурную компанию! Время такое.

— Да я не о своих. Этих-то мы с тобой убережём… Я о разведчиках. Может, рассказать им правду? Запретить работать на этих…

— Вот именно на этих! — возмутился Антон. Мы ещё не знаем, на кого. Военная академия, подполковник на чёрной «волге». Может, они по заданию ГРУ работают. А тут мы свиным рылом в калашный ряд! Уволят без пособия…

— Заботкин, — прервал Николай, усмехнулся, — ты же старый опер… неужели не чувствуешь, что здесь галимый криминал. Даже если это разведка, кто ей позволил граждан мочить в нашем городе?

— Да чувствую я… чувствую. Думал уже об этом. Но не можем мы сейчас ребят вывести из разработки. Знаем только одного Калиганова, а остальные? Кто они? Как поступят, если парни захотят уйти? Это же свидетели свершившихся убийств! Их сразу прикончат! Понимаешь? Детей загубим, убийц не найдём и разработку провалим.

— Да… — Николай затушил о перила сигарету. Кинул в металлическую банку для окурков, подвешенную тут же. — А я всё думаю о своём парне. Ведь дома совсем не бываю, даже ночью. Как его воспитывать? Ростом уже выше меня.

— Не знаю, Николай… — Антон нахмурился, вспомнил о своих детях. — Время такое — война! Кто кого. Даст Бог, всё будет в порядке. Пошли спать, завтра работы много.

Две недели прошли в томительном ожидании документов из оперативных служб. Наконец стали поступать сводки переговоров. Работа активизировалась.

Разведчики получили новое задание. Следили за квартирой на Каменноостровском проспекте.

Работали сутками — но жильцы не появлялись. Антон выписал на адрес установку. Выяснилось никто не прописан, квартира сдаётся через агентство гражданину Петрову Ивану Александровичу.

Утром в компании, снимая информацию с пейджера, Антон неожиданно прочёл: «Отход три минуты». Тут же позвонил Шапкину, тот сообщил в район, чтобы дом оцепили.

Когда Заботкин приехал на место происшествия — всё уже случилось. На площадке второго этажа с пулей в сердце лежал труп гражданина Петрова, тридцати лет, жителя Москвы.

Местные оперативники успели задержать двух подозрительных мужчин, у одного оказался пистолет.

Шапкин потирал руки — ну вот есть зацепочка, теперь до ордена недалеко. Нашлась и свидетельница. В квартире напротив проживала въедливая старуха, которая любила подсматривать в глазок задержанных опознала. У тех при себе оказались паспорта — жители Приднестровья. На вопросы не отвечали. Прибывший дежурный следователь тут же задержал их на семьдесят два часа. Пистолет отправили на экспертизу.

Теперь стало наглядно ясно, что «Белая стрела» реально убивает. Оставались вопросы: кого, за что и главное — кто заказчик?

На следующий день Антон с Николаем поехали в прокуратуру Петроградского района взять разрешение для работы с подозреваемыми. Долго ходили по кабинетам, чтобы узнать, кто же всё-таки примет дело в производство. Наконец, допуск был получен у начальника следствия, и они направились в ИВС.

То, что они узнали, прибыв на место, очень удивило. Оказывается, рано утром из Москвы прибыл следователь прокуратуры с оперативниками из центрального аппарата МВД, привёз документы о розыске задержанных за серию убийств. Тут же их арестовал и этапировал с собой. Все протоколы и бланки были оформлены в соответствии с требованиями.

Оставалось только снять копии и возвращаться в управление. Настроение Антона стало хуже некуда.

Гордеев наоборот — радовался:

— Держи хвост пистолетом! Значит, эта команда не только в Питере работает. Научились в Приднестровье стрелять — целую серию в Москве сотворили. Там, верно, уже кое-что наработали. Поедем в командировку — всё узнаем!

Доложили Шапкину — тот уже был хмур. Пока Антон с Николаем стучались в двери бюрократов, неизвестный бросил гранату в окно единственной свидетельницы, которая опознала убийц. Хорошо, что старушка вышла в магазин. Когда вернулась, пожарная команда тушила огонь. Руководство района возбуждать дело не захотело, чтобы не портить статистику — решили списать на взрыв газа.

— Не будем расстраиваться, — увещевал Шапкин себя и подчинённых, — сейчас дозвонюсь в прокуратуру, переговорю со следователем, расскажу, что соучастники убийц чуть бабку не взорвали! Выпишем командировку, поедете в Москву, расколете бандюков до самого седалища. Может, узнаете — кто у них заказчик.

Взял копии документов, прочитал, затем в справочнике столицы посмотрел нужный номер телефона. Включил для общения громкую связь.

Трубку взял прокурор Дорогомиловской межрайонной прокуратуры. Сообщил, что никто в Санкт-Петербург из его подчинённых не выезжал, следователя с такой фамилией у них нет.

— Как же так? — возмущался Шапкин, — здесь и подпись, печать стоит ваша…

— Наша печать у меня в столе, — чуть насмешливо произнёс прокурор, — привозите бумаги будем разбираться.

Разговор был окончен.

— Сергей Моисеевич, давайте, уголовное дело возбудим — подделку документов, — предложил Антон.

— Сам-то себя слышишь? — усмехнулся Шапкин. — Сначала надо доказать, что подделка, а для этого в Москву ехать и проводить экспертизу. Результаты в Петроградский район направлять глухаря им вешать? Если они гранату на взрыв газа списали — вот нам спасибо скажут! Зато все посмеются, как мы лоханулись! Надо было к себе в изолятор на Литейный забирать. Здесь бы такое не случилось. Эх вы — «пинкертоны»! Теперь знаете, с кем имеете дело. Даже если это и «Белая стрела», то работают там отъявленные негодяи — чернее некуда! Так что пахать придётся по полной! У кого в августе намечен отпуск — у Заботкина? Ну вот сам виноват! Пойдёшь зимой, если успеем всех задержать! Хотя с такими финтами — я сомневаюсь!

— Хорошо хоть пистолет у нас остался… — хмуро произнёс Гордеев.

— Это верно, — поддержал Шапкин, — бери его на контроль. Доложишь о результатах сравнительного исследования!

Такой побег убийц из-под стражи — это был удар! Все неожиданно поняли, что столкнулись с другим уровнем преступности — изощрённым, наглым! Никого не боятся! Подписанный руководством рапорт на отпуск Антону вернули.

Незаметно наступила осень. В Москву пришлось ехать Заботкину. Оформил командировку и с предписанием прибыл в прокуратуру.

Прокурор долго рассматривал оттиск печати под документом, удивлялся — отличий не нашёл. Пришлось назначать сравнительное исследование. Это была долгая история.

Когда Антон вернулся, по телефону была установлена постоянная связь Сан Саныча. Им оказался полковник Андрей Пчёлкин, который тоже служил в Академии тыла и транспорта. Судя по всему, он был старший. В телефонных переговорах шифровался. Конкретно ничего не говорил, только назначал встречи и ругался.

Зато было установлено его место проживания и объекты притяжения. Основной адрес, который тот постоянно посещал — офис охранной фирмы «Сириус-С» на Варшавской улице. Он немедленно стал объектом изучения.

Кроме того, среди связей Калиганова выявились несколько молодых ребят, с которыми тот не церемонился — звонил домой, отчитывал. Оказались — такие же разведчики, как братья Куликовы.

Было приято решение конкурентов «глушить».

Как только поступала информация, что те начинают работать по какому-то объекту, на ребят вызывались сотрудники территориальных отделов. Под видом борьбы с терроризмом допрашивались, фотографировались. Забирали на исследование подзорные трубы и другую аппаратуру, которая после изучения частенько приходила в негодность или пропадала.

Калиганов был вне себя, навешивал на работников штрафы. В конце концов, переставал с ними сотрудничать.

Читая эти сводки телефонных переговоров, Шапкин вместе с Антоном и Николаем громко хохотали. Делалось всё, чтобы разведка братьев оставалась единственной.

Пришёл ответ из оперативного управления.

Владельцами охранной фирмы оказались Константин Яковлев, известный как Костя Могила, Владимир Кулибаба и Денис Волчек.

— Теперь ясно, что это за «Белая стрела», усмехнулся Шапкин, — бандиты дают задание сотрудникам Академии, те осуществляют разведку. Остаётся это закрепить процессуально, найти киллеров и всех связать воедино! Теоретически всё просто! А вот как на практике?

— Давайте выпишем прослушку на Могилу, предложил Гордеев, — сразу всё узнаем!

— Вряд ли, — усомнился Шапкин, — Яковлев фигура известная, хочет легализоваться, на топливо сесть. А значит, у него в друзьях обязательно есть прикормыши из нашего министерства. Сразу мероприятия пресекут или хуже — сливать начнут. Надо посмотреть, кто такие Волчек и Кулибаба. Помните полковника, который делал проект коттеджа? Он про Кулибабу говорил! Проверьте, жив ли ещё Никитин?

Проверили — пока здоров, устроился где-то лекции читать, но с проектами и строительством больше не связывается.

Получаемая оперативная информация начала выстраиваться в определённую колею. Антон раздобыл огромный ватман и стал на нём рисовать схему работы «Белой стрелы». Отразил всех выявленных лиц, адреса работы разведки и места преступлений. Во главе оказался преступный авторитет Костя Могила. Денис Волчек — официальный директор охранной фирмы «Сириус-С», в криминал не лезет. Получает лицензии, работает с коллективом. Владимир Кулибаба организовывает силовые акции. Для этого есть Пчёлкин, который держит на привязи Калиганова, осуществляющего разведку. Но кто подыскивает исполнителей было неизвестно. Чувствовалась опытная рука.

Заботкин показал схему Шапкину и Гордееву. Тем понравилось.

Работа продолжалась.

В сентябре Антон неожиданно обратил внимание, что Олег стал по вечерам сидеть дома. Поинтересовался у жены:

— Что это старший сын — с друзьями поссорился?

— На юридический поступил, — улыбнулась жена, — за ум взялся!

Как-то не верилось, Антон усмехнулся:

— Значит, решил снова армию закосить? Твоя работа? Опять машину покупать?

— Что ты его озлобляешь? — обиделась Марина. — Мальчик повзрослел! Целыми днями занимается.

— Ну-ну, дай-то Бог! — с сомнением произнёс Антон. Подумал: «А может, он и действительно решил пока поучиться на юрфаке. Всегда пригодится! Надо бы поощрить парня!»

Сказал жене, чтобы приготовила документы Олегу на загранпаспорт. Через несколько дней заехал в ОВИР района и отдал знакомому инспектору. Попросил, чтобы сделали быстрее.

В следующий раз поехали в Финляндию всей семьёй. Посетили аквапарк, погуляли по Хельсинки. Все были довольны.

Во время очередного визита в офис пейджинговой компании Антона встретил начальник службы безопасности. Начал жаловаться, что среди операторов ходят слухи о незаконности снятия информации, о том, что им мешают работать. Предложил в качестве оказания помощи правоохранительным органам выдать во временное пользование пейджер с дублирующим номером. Чтобы на него одновременно поступали копии сообщений.

Счастью Заботкина не было предела. Об этом можно было только мечтать — повышалась оперативность, не надо было сюда приезжать. Но радости не выдал. Недовольно нахмурился. Сказал, что это не совсем законно, но согласился.

Теперь они получали информацию одновременно с разведкой. Можно было вести работу наступательно.

Из Москвы сообщили, что убитый Иван Петров совместно с Олегом Хабаровым и неустановленными лицами полгода назад совершили разбой в отношении страховой фирмы «АСКО». Похитили несколько миллионов долларов и находятся в розыске.

— Молодцы! — усмехнулся Шапкин. — Объявляю вам благодарность! Задержали преступника, находящегося в розыске! Правда, он уже не признается, но зато уже никого не ограбит!

— Ха! Одни бандиты у других деньги украли! — на всякий случай улыбнулся Антон. Было неясно — радуется шеф или злится. Его шутки иногда отдавали солдафонским юмором.

Через неделю пейджер разведки выдал новое сообщение — улица Туристская, дом 12. Черный «мерседес» у второго подъезда, первый этаж, окна во двор.

Антон выехал в паспортную службу. Начал устанавливать жильцов. Одна из фамилий оказалась знакомой. Тут же позвонил шефу:

— Сергей Моисеевич, здесь Хабаров прописан, который с убиенным разбой совершил.

— Отлично! — обрадовался Шапкин, пошутил: Брать живым!

Вечером отзвонились Куликовы. Подтвердили, что получили новое задание, назвали адрес, но клиент не появляется.

Антон выразил им благодарность. Подумал, что не стоит рассказывать ребятам, что сообщения дублируются. Пусть отзваниваются. Будут под контролем, заодно чувствовать свою необходимость.

По указу Шапкина Антон разработал план задержания всех участников предстоящих событий. Нарисовал дом, подходы к подъезду. Выехал на место и определил расстановку личного состава. Стали ждать. Но Хабаров не появлялся.

Ещё через неделю разведку перебросили на другой объект. Это был ночной клуб «Клео» у Нарвских ворот. Кого отслеживать — не сказали. Просили выяснить время работы, режим пропуска, расположение черных ходов. Ничего конкретного. Куликовы отстояли там несколько суток, меняя друг друга. А затем их кинули обратно на Туристскую улицу.

Антон с Николаем в тот же вечер решили посмотреть клуб. Что могло там заинтересовать «Стрелу»? Приехали ближе к ночи. В конце октября уже быстро темнело. Зажглись фонари. Но клуб не открывался. На дверях приклеено множество разных листков с объявлениями. Похоже, «Клео» не работал, внутри шёл ремонт. Странно.

Обошли здание вокруг и уже собрались уезжать.

В этот момент раздался свист. Оперативники успели разглядеть, как неизвестный предмет мелькнул в воздухе, оставляя огненный шлейф и разбив окно здания, влетел внутрь. Там взорвался.

От грохота и рванувшего изнутри пламени Заботкин с Гордеевым присели на корточки. В тридцати метрах за их спинами раздался визг резины, и чёрная спортивная иномарка рванула по проспекту Стачек. Затонированное окно ещё продолжало подниматься.

— Это что? — в смятении закричал Антон, его слегка оглушило.

— Гранатомёт! Судя по всему, РПГ-7 — в нас из таких в Чечне стреляли, — Николай чувствовал себя лучше — у него имелся опыт боевых действий.

Заботкин был в ужасе:

— Это по нам?

— Если бы хотели, ты уже не спрашивал об этом, — усмехнулся Гордеев, — надо вызвать пожарных, пока пламя не занялось, да и машину убрать подальше.

Антон стал оглядываться, ища взглядом телефонную будку.

— Можно из салона — по рации, — сообразил напарник.

Скоро услышали, как завыли сирены, и тогда поехали в управление. Мосты были уже разведены, и пришлось ночевать в салоне. Звонить домой не стали, чтобы не будить домочадцев. Жёны и так всё понимали. Бедные жёны!

Как только свели мосты — рванули на работу.

Утром сотрудников разбудил Шапкин. Распахнул дверь в кабинет:

— Ну что, алкоголики, даже до дому сил нет доехать?

Антон спал за столом, Николай, скрючившись на стульях, составив их в ряд и прикрывшись шинелью.

На голос начальника оба проснулись. Гордеев поднялся и стал вешать шинель в шкаф:

— Ночью в Кировском районе ночной клуб взорвали!

— А вы что, на танцы туда ходили? Или в пожарные записались? — усмехнулся Шапкин.

Антон встал, потянулся:

— Наша «Стрела» из гранатомёта в него бабахнула.

— Жертв много? — глаза начальника округлились. — На совещании ничего не сказали!

— Похоже, что там реконструкция, — пожал плечами Гордеев, — не работает пока.

— Зачем же им гранаты тратить? — удивился Шапкин. — Может, тоже заказ? Хотели отомстить? Посмотри, кто там в учредителях?

А тебя, Заботкин, начальник управления вызывает срочно! Бери машину и дуй!

— По делу что-нибудь? — не понял Антон.

— Не знаю, мне кажется, что-то личное. Там у него женщина на приём сидела. Наверно, с жалобой — иначе к начальству не ходят! Езжай прямо сейчас, совещание без тебя проведём.

Антон вошел в приёмную генерала и сразу увидел знакомое круглое личико. Чёлка смоляных волос, выпученные мышиные глазки-бусинки, заворожёно смотрящие в упор на Антона, щербатая улыбка. Неужели она! Откуда? Господи — Алла! Но незнакомое тело девушки казалось пришитым от взрослой женщины — полное, приземистое с широкими бёдрами, большой грудью. Агентесса сидела на стуле, пухлые руки мяли ремешок сумочки, стоящей на полу.

Встретившись взглядом, не поднялась навстречу, зарделась, опустила взор. Молча заёрзала, сложила ладони лодочкой, прижала подол юбки между колен, ремешок упал.

Секретарь кивнула на дверь кабинета:

— Антон Борисович, проходите, вас ждут.

Заботкин прошёл внутрь.

Генерал был хмур. Руку не протянул, остался сидеть в кресле, указал пальцем на стул у примыкающего длинного стола для совещаний:

— Садись, Антон, — нажал кнопку селектора, обратился к секретарю: — Верочка, пригласите гражданку!

Медленно вошла Алла, слегка прихрамывала.

Одета по-деревенски в тёмное — шерстяная кофта и юбка. Лицо загорелое, обветренное.

Ах, Аллочка! Нахлынули воспоминания: неужели это та его давняя влюблённость — его агентесса! Почувствовал в душе жалость, точно не хотел расставаться с далёким образом милой стройной девочки. Алла почувствовала изучающий взгляд Антона, смущённо потупилась.

Генерал показал ей сесть с другой стороны стола напротив Антона.

— Узнаёте, Антон Борисович? — спросил он серьёзно.

— Узнаю, — согласился Заботкин.

— Вот, жалуется на вас…

— Я не жалуюсь… — тоненьким голоском встряла Алла.

Генерал недовольно нахмурился, после паузы продолжил:

— Пишет, что работала платным агентом, была у вас на связи, раскрывала преступления, пострадала на производстве…

Антон вспыхнул, почувствовал, как возмущение вскипевшей кровью прилило к голове, резко задышал, но сдержался. Хотел обидеться, но не мог. Ещё живы были в памяти ощущение далёкого тепла и нежности — «… я боюсь потревожить твой сон…», взгляд снова стал ласковым — видел маленькую агентессу…

— Подтверждаете? — генерал обернулся к Заботкину.

— Так точно, подтверждаю, — ответил тот.

— Тогда поднимайте личное дело из архива и решайте проблему. За консультацией обращайтесь в отдел «А». Вопрос ясен?

— Так точно, товарищ генерал, — Заботкин встал, кивнул Алле, чтобы тоже шла на выход.

В приёмной никого не оказалось. Антон остановился посреди пустого помещения, не зная, что делать, обернулся. Алла подошла вплотную. Глядя в глаза, протянула руку, тронула его за плечо, затем коснулась щеки. Тихо произнесла:

— Ты помнишь? Помнишь, как нам было хорошо? Концерт группы «Кино», а потом гостиница. Помнишь новоселье…

Антон молчал. Он помнил, но всё это казалось ему из другой жизни, точно происходило не с ним. Снова в душу стала просачиваться обида. Возник образ «исусика» Ванечки — садиста. Сердце защемило.

Неожиданно почувствовал на поясе вибрацию. Достал пейджер и посмотрел на экран — разведке сообщали: «на Туристской улице появился объект».

Эта новость отодвинула происходящее здесь. Он быстро взял со стола секретаря телефон и набрал номер Шапкина, доложил.

Волнение мгновенно передалось шефу:

— Мы срочно выезжаем, — Сергей Моисеевич учащённо дышал, — установили, что среди владельцев клуба числится какой-то Хабаров. Может, он и есть! Предположительно, бандиты решили, что после взрыва он появится — и не ошиблись!

Разговор будет серьёзный! Освободишься — давай к нам!

Антон положил трубку, секунду сомневался, затем решил:

— Ты где остановилась?

— У Нины, как раньше…

— Раньше ты жила в общежитии, в институте училась, о море мечтала! — хмуро заметил Антон, достал ручку и блокнот. — Давай телефон. Мне сейчас некогда, вечером перезвоню.

Записал номер. Посмотрел на Аллу — та вспыхнула, лицо раскраснелось, помолодело.

Глаза — такие знакомые. Только пучки морщинок в уголках век, лицо обветрено, шея в пупырышках. Что-то далёкое и нежное пронзило сердце Заботкина:

— Я могу тебя очень ждать, Долго-долго и верно-верно…

Он улыбнулся и, наклонившись, осторожно поцеловал Аллу в щёку. Ощутил запах незнакомых духов. Быстро вышел в коридор, торопясь к машине.

Подъехал к месту сбора. Остановился со стороны соседнего дома. Увидел несколько сотрудников, перекрывающих квартал: одни прикидывались бездельниками — пили пиво на лавочке, другие, в красных безрукавках, возились с канализационным люком. Спросил, где Шапкин, и непринуждённо направился к начальнику.

— Пока тишина, — сообщил тот, — пейджер у тебя? Ничего новенького? Успел связаться с оперативным управлением. Они тоже выставились.

Вот бригадир, познакомься.

Антон протянул руку невзрачному мужчине в серой куртке.

— Михаил, — представился тот.

— Антон. Надеюсь, теперь-то не упустим, — обрадовался Заботкин, — раз профессионалы взялись за дело.

Шапкин улыбнулся — усы горделиво растопырились:

— Мы с Мишаней давно встречаемся, ещё в Сосновой поляне брали банду Мискарёва по кличке Бройлер, бывшего старшего лейтенанта внутренних войск. Слышал?

Ответить Антон не успел.

— Неожиданно почувствовал вибрацию пейджера и посмотрел на экран. Там высветилось: «Внимание! Мерседес на подъезде».

— Всем внимание, — Шапкин говорил тихо в скрытую радиостанцию, не поворачивая головы, объект подъезжает. Оставаться на местах, пусть работает ОПУ. Наше дело — блокада.

Михаил отошел в сторону, стал что-то бубнить в скрытый микрофон своим. Затем вернулся, тихо заметил:

— Идёт. Одежда вся чёрная: куртка, джинсы, кроссовки. Направляется к себе во двор, осторожничает — проверяется.

Неожиданно снова сработал пейджер. Антон посмотрел на экран, мгновенно вспотел, дёрнул Шапкина, зашептал:

— Отход три минуты! Сейчас начнётся! Пошли ближе!

Сергей Моисеевич чуть пригнулся, готовясь к броску, но вовремя вспомнил — выпрямился:

— Делаем вид, что гуляем!

Не торопясь, втроём двинулись к нужному корпусу. Надо было только обойти угол дома, и они могли увидеть подъезд, где проживал объект. Прошли под балконами и направились через кусты. Вышли на детскую площадку перед домом.

На скамейке сидела сотрудница, качала пустую коляску. Скосила взгляд на начальника, но виду не подала. Приподнялась, стала поправлять несуществующего ребёнка. Развернулась, чтобы удобней наблюдать.

В десяти метрах от песочницы шёл парень в чёрном. В левой руке держал барсетку, на пальце правой крутил ключи от машины, оглядывался по сторонам. Навстречу ему по тротуару двигалась пожилая пара. Антон присмотрелся — вроде не грим. Михаил присел на край песочницы, что-то бубнил своим. Шапкин взял Антона под руку, начал искусственно улыбаться. Повёл вперёд, сквозь зубы цедил:

— Видишь, парень у соседнего подъезда, второй у помойки с мусорным баком чего-то ждут…

Объект обернулся, ничего подозрительного не заметил. Пара прошла мимо, и тут же раздался хлопок откуда-то сверху. Точно кто-то шлёпнул в ладони, а затем ещё раз. Парень в чёрной одежде вскинул вверх руки. Ключи полетели в сторону, и он начал падать назад. Пожилая пара обернулась, женщина вскрикнула.

— Где? Где? — Шапкин присел, сунул руку за пазуху, стал оглядываться.

— Это сверху, где-то впереди — крикнул Антон.

Увидел, как чёрный ствол мелькнул в чердачном окне, блеснуло стекло, — пошли быстрее!

Видя, как начальник устремился к зданию, сотрудники подбежали к распластанному парню.

Шапкин забыл о рации, обернулся, крикнул:

— Двое вызывают «скорую» и криминалистов с собакой, остальным окружить дом. Никого не выпускать!

Вместе с Антоном вбежали в подъезд. Лифт не работал — где-то наверху гремел дверьми. Быстро на девятый этаж. Когда добрались, увидели, что мусорное ведро не даёт закрываться створкам. Лаз на чердак без замка. Антон вскочил на лестницу, но дверцу не поднять — прижата сверху.

— Всем распределиться по парадным, не дать выйти, — командовал Шапкин по рации, но уже как-то не очень уверенно, — кто останется — контролируйте крышу!

Дом был длинный, несколько раз изгибался.

Шапкин втолкнул ногой ведро в лифт, зашел сам и затянул Антона. Пока спускались — перевёл дух, успел закурить:

— Не нравится мне всё это. Как юнцы бегаем. Надо что-то придумать, так работать нельзя.

Рядом с сотрудниками, охранявшими убитого, стоял Михаил.

— Ну как он? — спросил Антон.

— Как обычно, — ответил тот, — специалист работал: один в голову, один в сердце.

Повернулся к Шапкину, начал канючить:

— Сергей Моисеевич, только нас здесь не было! Начальство по головке не погладит, если узнает, что из-под меня объект шлёпнули и никого не задержали. Напишем, что мои сотрудники довели до дому и снялись — передали вам.

Шапкин зло посмотрел на него, затянулся папиросой, вынул её изо рта:

— Ладно, не боись! Пиши, не скажу.

Михаил заулыбался:

— С меня магарыч!

Шапкин плюнул себе на ладонь и ткнул в слюну папиросой. Та зашипела:

— Какой там магарыч! Работать надо учиться, пехота…

Вскоре приехал местный уголовный розыск, позже криминалисты с собакой. Следы преступника затерялись на остановке. Прокуратуру ждали долго.

Пришёл результат исследования пистолета, из которого убили Петрова. Жертвами оказались ещё три человека: в Питере, Москве и Екатеринбурге. Надо было запрашивать дела, выяснять обстоятельства.

Только через несколько дней Антон смог выбрать время, чтобы встретиться — позвонил Алле.

В квартиру заходить не хотел. Алла не настаивала. Договорились встретиться у её дома в кафе. Заказали чай.

— Ты меня прости, что всё так получилось, оправдывалась она, — не могла тебя найти. Теперь — нашла. Помнишь, как у Асадова: «Я могу тебя очень ждать, долго-долго и верно-верно…». Ты не подумай — мне ничего не надо! Так хотелось просто тебя увидеть… Никто из твоих друзей в отделении милиции не сказал. Вот и пришлось писать начальнику ГУВД. Ты теперь большой руководитель да?

— Нет, просто перешёл в другой отдел. Обычный сотрудник главка. Областные убийства. Командировки частые. А ты как? Рассказывай, как мама? Подружились?

— Да, конечно. Она у меня золотая… была.… На днях похоронила. А за год до этого её муж погиб в аварии. Тяжело ей было, родненькой. Вот и ушла следом. Детей брат отчима забрал, а я дом продала соседям, по доверенности — всё равно сгниёт — вот приехала сюда. Пока у Нины. Работаю у неё в будущей гостинице, слежу за порядком. Пообживусь — может, комнату купим… куплю, поможешь? — вздрогнула, тут же исправилась: Я имею в виду подстраховать, чтобы не кинули. Времена такие.

— Конечно, конечно…

Антон чувствовал, что говорить им не о чем. И даже вредно, потому, что каждая произнесённая сейчас фраза, каждое движение и взгляд пытаются соединиться с тем далёким кусочком счастья, который он подсознательно продолжал носить в себе. Что казался солнышком, ушедшим за горизонт, но ярко мерцающим в его памяти. Где звучали стихи Асадова, и маленькая агентесса уходила на задание. Оглядывалась: «ты меня ещё любишь, думаешь обо мне?..» Всё это оказалось совсем рядом, точно скрытый под тонким льдом живой ручеёк. И вот теперь лёд трещал, угрожая окунуть Антона в ледяную купель того, что произошло потом.

Всё существо Заботкина противилось общению, и это случайно произнесённое множественное число «купим»… Неужели она надеется его вернуть? Вопросы звучали формально. Ответы тоже. Милое глупое счастье не вернулось, а женщина, напротив, с каждой секундой становилась всё более чужой, незнакомой. Только глаза изредка вспыхивали из тёмной глубины, как раньше, взгляд проникал в самую душу. Но уже не бередил, не тревожил, слегка грел. Всё прошло. Антон пил чай и чувствовал, что тот остыл.

— Ты знаешь, — она неожиданно замялась, мне там вторую группу инвалидности дали. Вы же задержали преступников. Может, они деньги мне выплатят за потерю здоровья? Или милиция… Я всё же у вас работала! Какая-никакая денежка…

Что-то тягостное проникло в душу Антона. Неожиданно Алла стала ему неприятной. Вспомнилось, как он уговаривал её бросить того маньяка, предупреждал, что будет беда. Её пророческие угрозы о том, что выбросится из окна, если он не отпустит «исусика». Как переживал и мучился, что не может убедить. Весь его жизненный и милицейский опыт оказался бесполезным. Не хотелось вспоминать, говорить об этом. Трогать память о той девочке, которую он любил, которая исчезла навсегда. Эту женщину он признавать не хотел. Надо было заканчивать:

— Ты же на суде была? Копию приговора должна была получить. По законодательству тебе надо обратиться туда же с гражданским иском.

— Да, мне присылали. И там указано, что преступники мне деньги должны.

— Ну, вот видишь, действуй… — Антон чувствовал, что общение его тяготит. — Я в этих вопросах не очень разбираюсь, всё больше по убийцам, проконсультируйся в адвокатской конторе… Ты знаешь, я только из командировки, давно дома не был. Я тебе позвоню… и ты мне на работу.

Записал на салфетке свой рабочий телефон.

Встал. Нагнувшись, прикоснулся щекой к голове Аллы, поцеловал воздух. Она погладила его плечо.

Антон поехал домой. Открыл дверь своим ключом. Дома никто не ложился. Все сидели на кухне.

Это показалось странным. На столе — всё убрано, чистота, а все сидят, смотрят друг на друга. Точно в трауре по кому-то. На шум в прихожей — обернулись, но оставались на своих местах.

Антон прошёл на кухню и тоже сел за стол на табурет. Хотел пошутить, но в голову ничего не шло. Душу стала наполнять тревога.

— Что случилось? — спросил он.

— Ничего, — ответила жена, стала говорить неожиданно жестко, точно перед этим долго репетировала, — я уже говорила, но для тебя существует только работа, любимая работа, ради которой ты готов на всё. У тебя нет любимых детей, любимой жены, семьи, о которой ты должен заботиться. У тебя забота одна — это твоя служба. Тебе некогда нас слушать и даже поговорить… Мы переезжаем в Финляндию.

— Кто это мы? — спросил Антон.

Марина повернулась к сыновьям:

— Идите к себе.

Те вышли. Марина продолжала:

— Мне снова звонил директор финской фирмы. Если тебе необходима пьянка, можешь взять её с собой. Но твоей проклятой службе там не место…

— Да я сегодня вообще не пил… — начал оправдываться Заботкин.

Марина приподнялась, приблизилась к Антону и, наклонившись, вдохнула носом воздух, затем сняла с его плеча чёрный волос. Выпрямилась:

— Может, и не пил, а с какими бабами валялся? Но это уже неважно, — голос её стал ровным, — я дала согласие. На всё про всё уйдёт месяца два, может, три. Надо будет ещё квартиру подобрать в Хельсинки. Так что где-то после новогодних праздников переезжаем. Олег учится здесь до весны. Оттуда его никто не призовёт в эту убогую армию! Я не хочу ещё и сына потерять!

Антон вспомнил поглаживание плеча Аллой, но верить не хотелось.

— Почему ты меня не спросила? — возмутился Антон.

— А я тебя вижу? — Марина неожиданно вспылила. — Это начальники тебя видят, да твои бабы у которых ты ночуешь, когда говоришь мне, что уезжаешь в очередную командировку. Мне всё это надоело. Доверие моё закончилось. То доверие, о котором ты говорил — помнишь? Или уже пропил всё… с бабами прогулял?..

В глазах Антона помутилось. Ведь всё теперь по-другому, а именно сейчас семья рушилась вот как это бывает. Эта гнусная ложь обрушилась всей тяжестью, не позволяла подняться. Слушать было невозможно. Земля зашаталась. Он потерял самообладание, резко вскочили, выкинув вперёд руку, схватил жену за горло:

— Заткнись, слышишь, заткнись! — зашипел он. Чувствуя, как закипает ненависть до шума ушах. Ещё слово, и я задушу тебя прямо здесь! Ведь ты ничего не понимаешь, ни-че-го-шеньки не знаешь, что творится вокруг. Точно курица, сидишь в своём гнезде. Ту-пая, га-дка-я…

Антон толкнул жену на стул, и та села, потирая горло, с испугом в глазах изумлённо глядя на мужа — такое случилось впервые.

— Как же ты… как же ты можешь работать в милиции? — зашептала она. — Ведь там разбойники, садисты, убийцы, а ты… ты — совсем не сдержанный…

— Я несдержанный? Ты знаешь, как я работаю? Ты хоть раз спросила, что мне приходится делать на службе? Я, подполковник, оперативник по особо важным делам! Да я настоящих отморозков, ублюдков пальцем не тронул, потому что мне на них наплевать. Понимаешь? Насрать на их слова, на их насмешки и угрозы. А ты… ты пользуешься тем, что я беззащитен перед тобой. Без-за-щи-тен!

И как ты этого не понимаешь? Только ты можешь вывести меня из себя, потому, что я тебя люблю.

Понимаешь — люблю! Люблю тебя и детей… Моё сердце всегда распахнуто перед вами и нет у меня защиты от ваших слов и обид. Только перед вами я беспомощный. А ты, женщина — это чувствуешь и пользуешься этим. Как это подло! Какая же ты мразь всё-таки!..

Душу Антона залила обида, глаза наполнились слезами, и он пошёл в ванную комнату. Включил холодную воду и, наклонившись, подставил голову под струю воды, стал обливать лицо. Неожиданно от этого проникающего холода ощутил огромную всепоглощающую вину, обида превратилась в горечь. Он сам виноват, что выбрал такую работу. Что всецело отдаётся ей и не может отодвинуть — оставить немного времени для семьи. Он бы и рад, но как это сделать? Как? Кругом свистят пули, происходят взрывы, и он в центре этого поля боя, где всё гудит, грохочет и полыхает. Засосало под ложечкой.

Если бы за столом сразу не было детей, он, наверно, сумел попросить прощения, обнял бы Марину и пообещал, что будет более внимательным. Тем более что теперь по причине разработки «Белой стрелы» ездить в командировки перестал.

Но этот переезд в Финляндию! На кухне сидели его парни — будущие мужчины, защитники. Как долго продлится эта война, и не придётся ли им встать в строй, чтобы защищать людей, не дать окончательно разворовать страну. Не может же он извиниться за то, что делает эту тяжёлую работу, за то, к чему обязывает его долг.

Из ванной он вышел уже спокойным. Заглянул на кухню, где жена снова была с детьми.

— Я никуда не поеду, у меня служба, — глухо произнёс Антон. Есть расхотелось, и он решил лечь спать натощак.

…В разработке неожиданно наступило затишье. Пейджер молчал. Куликовы тоже не отзванивались. Антон с Николаем начали беспокоиться. Занимались аналитикой, устанавливали связи преступников, места жительства. Ездили в жилконторы, паспортные столы, получали фотографии.

Утром после совещания Шапкин оставил их у себя в кабинете:

— Появились зацепки. Скрывшийся киллер оставил камуфляж с номером, автомат Калашникова югославского производства с глушителем и оптикой. Помимо прочего на окне изъяли волосы, надеюсь, его. Уже всё на экспертизе. Нам дали ещё одну точку — подключили телефон Пчёлкина.

Сразу появились несколько фамилий, явно криминальные связи, надо проверить по всем учётам и направить установки.

Шапкин протянул листок с рукописными записями. Гордеев тут же сел за компьютер, начал проверять.

Через некоторое время обернулся:

— Так они почти все проживают в военных городках Сертолово и Сапёрное. Наверно, бывшие вояки или действующие.

— Выписывай на них задание, пусть проверяют кто такие, — скомандовал Шапкин и вышел из кабинета.

Антон сел за свой стол. Не переставал вспоминать разговор с женой на кухне. На душе было муторно. Прошло уже несколько дней, но жена не упоминала о переезде. Быть может, случившаяся ссора заставила её передумать? Или, в ответ на его реакцию — затаилась?

Антон не привык делиться своими проблемами, как другие сотрудники — всё носил в себе. Что делать? Марина и дети собираются за границу.

Может, ребята и не захотят, если с ними поговорить, рассказать, что в стране временные трудности, остаться жить втроём. Да они и сами всё видят! А кто их будет кормить, обстирывать, если я постоянно на службе? Хорошо, что не мечтают пока о финском гражданстве. Хотя кто их знает?

Поживут там немного в спокойствии и порядке понравится, попросят убежища. Говорят, что по нынешним временам беженцам из России редко отказывают. Тем более семьям милиционеров.

Может, с тестем поговорить? Хотя, наверно, рано. Это уже последняя инстанция — просить помощи у родственников. Надо самим разобраться. Ещё и Алла нарисовалась. Когда я буду ей помогать?

В кабинете стояло порядка пяти столов. Часть коллег находилась в командировках. Иногда кто-то заглядывал, здоровался, копался в своём сейфе, доставал материалы. Уходил или присаживался что-то писал. Служба шла своим чередом.

Антон подумал — неудивительно, что сотрудники в большинстве своём разведены или не раз женаты. Как при такой мясорубке жизни сохранить постоянство? Вроде карточки отменили три года назад, продукты появились, а цены сразу взлетели. Денег хватает только на питание. Зарплату задерживают, а инфляции на это начхать! Хорошо — у жены на работе всё стабильно — платят долларами. Может, поэтому она такая крутая? Работала бы в ларьке, боролась за каждую копейку, тогда держалась за мужа. А так — вольная птица: хочу в России живу, хочу в Финляндии.

Неожиданная вибрация пейджера прервала размышления Антона. Посмотрел на экран. Новый объект снова в чёрной одежде. Правда, на этот раз в сутане. Поп, что ли? Может, кого не так окрестил, или дачу освятил, а её обокрали?

Через час в кабинет позвонил Игорь. Рассказал, что следят за мужчиной в рясе. Служит в маленькой часовенке на территории больницы. Добавил:

— Может, неправильные проповеди читает? Или переодетый террорист?

Вместе посмеялись.

Антон решил наружную службу не подключать. Наверно, у клиента какие-то долги, или пожертвования похитил. Направил задание на установку данного лица по месту службы. Доложил Шапкину и предложил, чтобы народ не будоражить, как в прошлый раз, самому поехать посмотреть на попа.

Выяснить, стоит ли привлекать личный состав.

Куликовы следили за ограждением на территории больницы, приютились на лавочке, посматривали на часовенку. Она ещё достраивалась, но прихожане уже приходили, молились, что-то приносили.

Погода стояла ветреная. Начало ноября. Снег уже выпадал не раз, но постоянно таял, размачивая почву.

Антон сразу увидел ребят, прошел мимо. Встретившись взглядом, подмигнул, но подходить не стал. Продемонстрировал, что нужно соблюдать конспирацию. Сел на соседнюю лавочку. Периодически разведчики забегали погреться в больницу, отзванивались по телефону начальству, косились на Заботкина, но тоже не подходили.

Один раз Антон заглянул в часовенку. Помещение небольшое, пахло ладаном и горящим воском.

На стенах — иконы. Возле них — свечи. Всё как обычно. Поп тоже ничем особенным не отличался — худенький, в чёрной рясе. На голове шапочка, из-под которой в беспорядке торчат длинные космы. Жиденькие усы опускаются в такую же хилую рыжеватую бородёнку. Глазки маленькие, подвижные, зыркают по сторонам. В углу — бабка в телогрейке продаёт всякую религиозную утварь и книги.

Антон купил парочку свечей. Нашёл иконы Николая угодника и Божьей Матери. Зажёг, поставил в подсвечники — так делала мать. Креститься не стал, боясь запутаться с какого плеча начинать, вышел. Вернулся к своей лавочке, где уже сидела какая-то старушка.

В этот момент сработал пейджер. Смотреть не стал — побоялся, вдруг наблюдают. Скосил взгляд на разведчиков. Володя достал футляр, читал с экрана информацию:

— Уходим, — сказал Игорю чуть громче, чем было надо. Резко поднявшись, тронул брата за предплечье. Посмотрел на Заботкина и направился в сторону выхода с территории больницы. Игорь пошёл за ним.

Антон продолжал сидеть в напряжении. Хотел пойти в здание и там прочитать сообщение, но боялся пропустить что-то важное.

Неожиданно увидел, как двое мужчин энергичными шагами направились в часовенку. Так верующие молиться не идут. Антон поёжился, затянул воротник куртки, проверил пистолет под мышкой. Подумал — надо было взвести, поставить на предохранитель — кто же знал! Когда мужчины скрылись внутри, неторопливо приподнялся и, делая вид, что прогуливается, стал приближаться к дверям. Подумал, что помещение там маленькое, скрыться негде. Если что — положит обоих на пол и будет ждать подкрепления.

Но в этот момент из часовни вышел поп, а за ним те двое мужчин. Все непринуждённо беседовали. Служитель, как обычно, что-то растолковывал, а собеседники внимали, изредка задавая вопросы. Направились к автомобильной стоянке и сели в припаркованную недорогую иномарку.

Антон успел добежать до своих «жигулей». Завел их и стал ожидать, чтобы следовать за неизвестными.

Только когда обе машины выехали на проспект Науки, Антон вспомнил, что надо всё же прочитать сообщение. Полез рукой под куртку и отстегнул пейджер. Поднял его к глазам, увидел знакомую фразу: «Отход три минуты».

Подумал, что на убийц мужчины не похожи лица интеллигентные, добродушные. Тот, что сел за руль, возможно, спортсмен — высокий качок.

Второй — мускулатурой не выделялся, загорелый, точно с курорта. Может, взяли попа в заложники?

На всякий случай записал номер иномарки.

Через полчаса с удивлением заметил, что они едут в район, где Антон начинал службу и до сих пор проживает. Машина свернула на Рижскую улицу и медленно поехала к высоткам. Здесь преследовать было опасно, и Антон обогнул пятиэтажки, выехал с другой стороны.

Увидел, как иномарка припарковалась. Из салона вышел пассажир и поп. Антон на всякий случай вынул пистолет, передёрнул затворную раму, спустил курок, поставил на предохранитель. Но здоровяк из машины не выходил — значит, пока расправы не будет — заехали ненадолго. Заботкин тоже решил не светиться.

Он посмотрел, как мужчина и священник заходят в подъезд, взгляд выхватил номер дома. Неужели совпадение? В голове зазвучало: «… радость наша не в том, чтобы подольше жить, а чтобы наследовать Царствие Небесное, следуйте за Христом и получите вечное спасение…»

Это было здание, с которого десять лет назад прыгнули подростки. Да, вот именно здесь — память не подводила. Лежали на тротуаре в луже крови, левая рука парня и правая девушки обмотаны полотенцем — стянуты узлом. Сколько же им было — четырнадцать, тринадцать? Как звали попа — Лувр, Лавр?..

Через несколько минут на запасном переходе последнего этажа он увидел две фигуры — одна в сутане. О чём-то говорили, жестикулировали. Поп освещал себя крестным знамением, потом собеседника и всё, что было внизу. Обращал голову к небесам…

Антон терялся в догадках. Что же это — через десять лет решили молитву почитать за упокой души? Качок оставался в машине — можно было не беспокоиться. Посмотрел вокруг. Деревья голые, одинокие. Листья на земле уже почернели от влаги и ночных заморозков. Каждый дом и закоулок на этой территории были знакомы. Всё успел облазить не раз — от подвалов до чердаков. Вспомнил, как десять лет назад ссутулившись, с папкой под мышкой шёл в такую погоду на очередное происшествие. Дождь — в лицо, ноги в ботинках мокрые. Сколько всего произошло? Всё поменялось. И раньше было нелегко, а сейчас настоящая война. Всё-таки странная эта «Стрела». То из гранатомёта палит в окно, бабушке в квартиру гранату кидает, а здесь приехали молиться.

И тут неожиданно точно огромный ворон сорвался с дерева. Махнул чёрным крылом и, не удержавшись в полёте, шмякнулся о землю. Глухой звук падения вернул Антона к реальности.

Увидев чёрный ком на асфальте почти там, где когда-то лежали подростки, он уже понял, в чём дело. Выскочил из салона, на ходу вынимая пистолет с целью перехватить иномарку. Но та оставалась на месте:

— Уголовный розыск! Выйти из машины! потребовал Антон, и мужчина безропотно подчинился. Встал, как велели, предъявил паспорт. Казалось, он недоумевал.

Антон обшлёпал ладонями одежду качка и ничего подозрительного не обнаружил. Забрал ключи от машины, потребовал сесть внутрь. Мужчина повиновался.

В это время из дверей парадной вышел его товарищ. Проходя мимо лежащего попа, наклонился, будто что-то рассматривал. А затем сплюнул и направился к машине. Заботкин представился, скомандовал:

— Руки на капот!

И когда мужчина выполнил команду, тщательно досмотрел его. Достал портмоне, вынул оттуда незнакомый паспорт, похоже — украинский.

Вспомнил — девочка тоже была с Украины. Приказал сесть в машину.

— Вы откуда?

— Из Харькова, — ответил мужчина.

Антон переписал данные обоих задержанных себе в блокнот.

Вокруг попа стали собираться граждане. На углу дома висел телефон-автомат. Антон крикнул, чтобы кто-нибудь позвонил в скорую и милицию.

Через полчаса приехали коллеги из отделения. Антон помахал им рукой. Узнал только водителя.

Оперативник и участковый были незнакомы. Сообщил, что случайно проезжал мимо. Вкратце рассказал, что видел. Передал документы и ключи от машины, оставил свой номер телефона. Прибыла скорая помощь. Посчитав свою работу выполненной, Заботкин поехал в управление.

Шапкин и Гордеев внимательно выслушали рассказ, переписали установочные данные.

— Теперь у нас есть ещё два члена «Стрелы», Николай потер руки. — Пойду заполнять на них задание. Хорошо бы убийцу к нам в ИВС забрать, да как следует попресовать.

Шапкин был менее оптимистичен:

— Думаешь, они дураки? Всё заранее подготовили. Давай, Заботкин, езжай в свой район, держи нас в курсе.

Когда Антон приехал в районную прокуратуру, следователь уже выписывал постановление о задержании предполагаемого преступника.

— А чего только на одного? — удивился Заботкин.

— Да второй — водила. На машине шабашит. Говорит — клиент попросил за попом съездить квартиру освятить. Порядочный мужик — армейский майор, — следователь порылся в документах на столе, — Золотухин Виктор, Академия тыла и транспорта. Сам знаешь, им тоже денег не платят, как и нам.

У Антона перехватило дух — опять эта академия:

— И где он сейчас?

— Не знаю, он показания дал, я его уже отпустил. Дело ясное. Убийца — отец девочки, которая десять лет назад случайно в секту попала к этому попу Лурье. Вот он и отомстил: привёз на то место, откуда девочка прыгнула, и сбросил служителя. Есть три свидетеля из соседних домов, которые видели из окон.

— А преступник признаётся?

Следователь усмехнулся:

— Кто ж признается! Говорит, что поп сам прыгнул — совесть замучила. Помолился, перекрестил всех, поклоны отбил, сел на ограждение и на небеса!

— Насмерть?

— Нет, в коме. Но шансов мало.

Заботкин слегка успокоился. Почувствовал надежду. «Радость наша не в том, чтобы подольше жить, а чтобы наследовать Царствие Небесное, следуйте за Христом и получите вечное спасение…». Подумал, что поп уже на полпути. На всякий случай спросил:

— Может, задержанного к нам, в изолятор Большого дома определим? Там оперативную комбинацию проведём, послушаем?

— Да ну! И так всё ясно. К вам ездить только мотаться. А здесь всё рядом.

Антон вернулся в управление, стал докладывать Шапкину.

— Знаю, что хочешь рассказать — уже посмотрели! Этот Золотухин бывший офицер проходит по торговле оружием из Прибалтики. Мастер спорта по стрельбе, инструктор. Не раз светился. Хорошо бы его тоже послушать. Выпиши задание на его домашний телефон, пусть лежит, пока не понадобится. Точек больше не дадут — будем перекидывать с одного фигуранта на другого.

Антон вернулся в кабинет. Сотрудники сообщили, что ему несколько раз звонила женщина.

Обрадовался — наверно, жена, хочет сообщить, что отложила переезд в Финляндию. Затаённая радость подарила надежду. Решил из кабинета пока не уходить, достал документы, начал просматривать — тянуть время.

Снова раздался звонок — это была Алла. При первых звуках её голоса навалилась грусть и разочарование. Говорить было не о чем. Как дела, какие планы? Всё так же, всё — то же. Между фразами продолжительные паузы, в одну из которых Антон расслышал звонкий голосок ребёнка. Стало интересно:

— Что у тебя там, дети в комнате?

— Да, дочка, — грустно произнесла Алла.

— Нины?

— Нет! Моя… — после паузы осторожно добавила. — И твоя…

— Шутка дурацкая, — по инерции отреагировал Антон, подумал, что есть повод разговор закончить, меня начальник вызывает, позже созвонимся.

Положил трубку. Замер. Задумался. Стал гнать от себя нехорошие мысли. Но те снова лезли в голову, заставляли вспоминать. Падение из окна когда это было? Зима. После Нового года. Алла вернулась из Эмиратов. Выговор в марте. Больница — в феврале. А когда перед этим были вместе?.. Разрабатывали маньяка Сибирякова… Плюс девять месяцев — значит сентябрь 1989 года. Получается, если не врёт — осенью было семь лет… Но Алла не может беременеть — она сама говорила, что врачи такой диагноз ей поставили в детстве! А эта её подружка — цыганка. Как её звали — Радость… Рада? В день рождения Аллы нагадала мне дочку — радость называется! Нет, нет — он прогнал от себя мысли о девочке. Видать, Алла обозлилась, раз так пошутила! Алла не может, не может иметь детей! Решил, что это её неудачная шутка — больше об этом думать не хотел…

Через пару дней Антону на пейджер были скинуты три адреса с установочными данными жильцов. Значит, Куликовы получили сразу трёх клиентов. Доложил Шапкину.

— Они что, теперь партиями будут расстреливать? — усмехнулся тот. — Проверьте, кто они такие, в какой преступной группировке состоят.

Заботкин занялся изучением объектов. Понять ничего не мог. Две женщины и мужчина. Всем за шестьдесят. Одна женщина инвалид — из дома выходит редко. Антон позвонил разведчикам — те тоже недоумевали:

— Может, мошенники? Денежную пирамиду организовали типа «МММ»?

Ещё через пару недель всё прояснилось.

Антон позвонил следователю прокуратуры Красногвардейского района:

— Как там наше дело по Лурье?

— Не очень — грустно ответил тот, арестованного из «Крестов» отпустил под подписку. Дело передали в следствие. Там, судя по всему, будут прекращать за отсутствием состава преступления.

Антон недоумевал:

— Как за отсутствием состава? Что попа не скинули с балкона?

— Получается, что нет! Езжай к ним — почитай материалы.

Антон доложил руководству и выехал в следственное управление.

Молодой парень, которому передали дело, ничего не скрывал — выложил протоколы допроса свидетелей:

— Все поменяли показания. В прокуратуре говорили, что попа сбросили. А ко мне приехали с адвокатами и сообщили, что поп сам вниз сиганул.

Антон был в растерянности. Начал читать один протокол и сразу увидел знакомый адрес свидетеля. Достал пейджер, полистал и тут же всё понял — разведка ходила за свидетелями. Вот кого «Стрела» обрабатывала! Как же мы не догадались?

Название улицы — другое, а дома — напротив! На всякий случай спросил:

— А что же оперативники — не выяснили, по какой причине показания изменены?

— Конечно, выяснили — итак ясно, свидетели с адвокатами пришли, жить хотят, да им ещё денег за это приплатили. Что им этот поп — родственник?

— А привлечь?

— Иди, найди — кто приходил, угрожал? Да свидетели об этом только шёпотом говорят. Стоят на том, что якобы адвокатов нашли по газете. Знаешь такую — «Реклама-Шанс»?

Антон вернулся, доложил. Лицо Шапкина стало алым от злости:

— Ну, дают, наглецы! Ничего святого для них нет. Знают, что за ложные показания не привлекут. Да если и докажут — преступник тю-тю!.. Дождутся они у нас! Соберём всех в кучу — получат по полной!

Чрез неделю Антона снова вызвал генерал:

— Достала твоя подопечная! Снова письмо мне написала, что мать-одиночка, воспитывает девочку… не твоя случайно? — при этом он усмехнулся и хитро посмотрел на Антона. — Намекает! Хочет, чтобы ей милиция оплатила лечение, оформила пенсию по инвалидности. Чем мы можем помочь? — Ничего себе! — удивился Антон. Он уже начинал злиться на Аллу, намёк о девочке пропустил мимо ушей. — Десять лет прошло. Как же мы можем ей оплатить больничный лист? Пенсию оформить? Вот если бы тогда она сразу обратилась — могли что-то сделать. Печати были, шлёпали в трудовую книжку, будто человек там работает, а на самом деле фирмы не существовало. Теперь-то как? С 1993 года все предприятия поставлены на учёт, введён ИНН. Отчисления идут в налоговые органы. Надо легендированные конторы создавать. А с чего те налог-то платить будут?..

— Ну, я вижу, ты парень грамотный, — прервал генерал, — бери свою агентессу и решай с ней вопрос. А милицию в это дело не впутывай. Если ещё раз пожалуется — получишь выговор! Да и огласка тебе не к чему — я имею в виду твою дочку! Понял? И не забудь ответы на письма дать — они в канцелярии твоему начальнику отписаны.

Антон хотел возразить, но генерал не дал открыть рот. Громче повторил:

— Понял??

— Так точно, товарищ генерал!

Заботкин погрустнел. Подумал — какая огласка? Причём здесь дочка Аллы? Надо было встречаться и объяснять. Конечно, это и его прокол. Действительно могли оформить пенсию, правда, небольшую. Да откуда он десять лет назад об этом знал? Тем более что Алла уехала к матери! Но выговор получать неохота — надо ехать.

На улице: то снег, то дождь — сплошная неразбериха, походило на жизнь в стране.

Сотрудники начали грипповать. Те, кто оставались в строю, работали за больных — убийств не убавлялось. Все ощущали недосыпание. Ходили с красными носами — лечились водкой с перцем.

По окончании работы Антон созвонился с Аллой, узнал адрес и двинулся в путь. Квартиру нашел быстро. На звонок — вышла Алла, поздоровались. Пригласила внутрь:

— Нина выкупает постепенно весь подъезд. Я здесь пока за сторожа и уборщицу, — улыбнулась, прямо в коридоре обняла, поцеловала в щёку, проходи!

Антон ощущал себя бездушным истуканом, но обнять и прижать — руки не поднимались — обида пересиливала.

Длинный коридор тянулся в глубину полумрака. Бывшая коммуналка: размытые потолки, поцарапанные стены, стёртый, местами взломанный паркет.

Едва скрипнула дверь в ближнюю комнату — из неё выглянула девочка лет семи, с высоким лбом, большими распахнутыми глазами, курносым носиком и поджатыми тонкими губками. Круглое лицо показалось Антону знакомым, точно неоднократно видел его на фото. Светлые волосики стянуты под большой фиолетовый бант на голове. Такого же цвета футболка, чёрные рейтузы в обтяжку.

— Как тебя зовут? — спросила она, не здороваясь, наполовину высунувшись из-за косяка.

— Я Антон, — ответил Заботкин, — а тебя как зовут?

Девочка слегка смутилась, точно услышала в имени мужчины нечто знакомое. Затем подняла взгляд к потолку, что-то обдумывая и, наконец, решившись, бойко произнесла:

— Мама зовёт меня Дашей, но вообще-то я Дарья, — она подозрительно сощурила взгляд, точно хотела спросить что-то уличающе, но не решилась — отложила на потом.

— Проходи, Антон, чаю выпьем? — Алла вопросительно посмотрела на Заботкина.

Он увидел в её взгляде совсем другой вопрос, почувствовал. Но решил не нарушать границ — не возвращаться в прошлое:

— Выпью с удовольствием.

Алла пододвинула Антону мужские шлёпанцы и пригласила в комнату.

Переобуваясь, он подумал, что эти тапки служат не только ему одному, уж слишком были потрёпаны.

Помещение оказалось огромным с высоким потолком. Здесь умещалась гостиная с большим столом, стульями и буфетом, а за шторкой расположились диван и детская кровать. Окна выходили на Старо-Невский проспект.

Алла посадила Антона за стол, а сама вышла на кухню поставить чайник.

Антон наблюдал за девочкой, которая присела на пол у маленькой тумбочки. Взяла в руки книгу и сделала вид, что читает, искоса поглядывая на гостя.

Он видел, что ребёнок хочет общения, и сам был не прочь поговорить. Вспомнил шутку Аллы по телефону, что девочка его. Хотел спросить её о папе, но в памяти возникло далёкое удушливое ощущение ущербности, фотография Гагарина, стало стыдно:

— Ты в школу ходишь? Сколько тебе лет?

— Пятого сентября исполнилось семь, ответила та, — а в школу мне ещё рано. Я хожу в детский сад. Ведь у каждого своя работа. У мамы — своя, а у меня — детский сад!

— Ну да, — заметил Антон, — а что ты читаешь?

— Сказка о Мальчише-Кибальчише! Очень интересно.

— А кроме своей работы, чем ты занимаешься?

— Через день мама водит меня на танцы в дом творчества. Я занимаюсь уже второй месяц, и весной у нас будет показательный концерт.

— Здорово, — согласился Антон. Неожиданно вспомнил свои детские фотографии, где запечатлён пляшущим вприсядку — руки на бёдрах, присел на одну ногу, вторая выкинута вперёд. Короткие штанишки на лямочках, белая рубашка. Лицо сосредоточенное: поджатые тонкие губы и нахмуренные брови. Это был новогодний праздник в детском саду.

В школе он некоторое время посещал хореографию. Но вскоре ушёл, смущаясь большого количества девочек в группе — мальчиков было всего два. — И нравится тебе танцевать? — спросил Антон.

Даша пожала плечами. Повернулась всем корпусом:

— Нормально, — сморщила личико, — доктор сказал маме, что мне нужно исправлять позвоночник и танцы в этом очень помогут.

— Да, это верно, — подтвердил Антон. Вспомнил, что и сыновей пытался приучить к танцам, но победила тяга к боксу, и они выросли слегка сутулыми. Но в нынешнее время уметь защищаться — для парней было более необходимо, чем делать па!

Вернулась Алла. Стала накрывать на стол:

— Ну что познакомились? Даша любит книги.

Особенно про войну. Постоянно просит меня почитать. Ей бы мальчишкой родиться… Ну а как ты поживаешь? Как служба?

— Много работы, не продохнуть, — Антон смутился, подумал, что раньше тоже было много, но он находил время для общения с Аллой. Вспоминать не хотелось, — я к тебе по делу. Генерал вызывал, показывал твоё письмо о пенсии по инвалидности. Скажу честно — вряд ли сможем помочь. Столько времени прошло. Если бы сразу! Наверно, и я виноват в этом…

Алла не дала договорить:

— Извини, я и сама не знаю, зачем написала.

Потом жалела. Всё понимаю, столько воды утекло.

Может, надеялась, что ты придёшь. Увидеть тебя… вспомнить…

Она как-то ссутулилась, отвернулась к окну.

Затем провела ладошкой по глазам, сорвалась и поспешила на кухню. Вернулась с чайником. Поставила на стол печенье и сахарницу.

— Может, покушать хочешь? — спросила без особой надежды в голосе, — у меня суп есть… куриный.

— Нет, спасибо! Я на минутку. Надо спешить.

Чай пили молча. Даша ела печенье, удивлённо посматривала на мать, точно никогда её такой не видела.

Уходя, в прихожей Заботкин обернулся к Алле:

— Так это всё же твоя дочь? Я думал, что ты шутишь.

— Моя, — отозвалась она и в глазах мелькнула искорка надежды, хитро посмотрела на Антона, усмехнулась.

— Но врачи говорили, что у тебя не будет детей!

— Наверно, они ошиблись…

— Ты только не пиши генералу больше, — попросил Антон, прощаясь, — лучше звони мне, если что!

— Хорошо, — пообещала Алла. Неожиданно шагнула вперёд, обвила руками шею Заботкина. Порывисто прижалась, поцеловала в губы, глубоко вдохнула его запах и медленно отпустила, сползла — не почувствовав взаимности. Провела руками по его груди, а потом прижалась к стене, спрятав их за спиной, точно успела что-то схватить, похитить. Отрешённо улыбнулась, посмотрела ласково с благодарностью — запаслась чем-то дорогим.

Придя домой и, поужинав, Антон достал свой детский альбом с фотографиями, нашел себя танцующим в детском саду. Сел на диван и стал рассматривать.

— Чего это вдруг ты детство вспомнить решил? удивилась жена.

Антон смутился:

— Да вот смотрю, младший сын — вылитый я, а Олег совсем не похож — смуглый, с узким лицом. — Не говори ерунды. Все видят, что он твой сын такой же упрямый, со своими принципами.

Антон не слушал — листал дальше, вглядывался в детские лица, пытался что-то найти, почувствовать, ещё смутно осознавая — что.

Всю ночь он думал о Даше, о шутке Аллы, гадалке Раде и своих сыновьях. Мысленно пролистывал альбом, сравнивал черты. Вспоминал глаза. На память приходило собственное детство, снова слышал звук хлопающей двери, крик матери и её приглушённый плач, подзатыльники и побои… Быть может, этого бы не было, если б отец не ушёл…

Так и уснул.

Тревога не ушла и утром. После совещания Антон набрал номер телефона Аллы. Трубку не поднимали. Решил позвонить позже. Дел было много, но мысли о Даше не давали ему покоя. Чем бы он ни занимался, незаметно в голове всплывали фотографии сыновей и собственные, созревали вопросы, формировались фразы, хотелось знать правду.

Наконец, после трёх часов Алла взяла трубку:

— Привет, Антон!

Несмотря на подготовку к разговору, Заботкин смутился:

— Ты извини, что я тебя спрашиваю, ты уверена, что это моя дочь?

— Конечно, у меня, кроме тебя, никого тогда не было.

Антон вспомнил новоселье в общежитии, как Алла пьяно кричала, что хочет от него ребёнка.

Может, действительно, врачи ошиблись? Не зная, зачем, спросил:

— Ну, ты же не одна всё это время жила, что ты говорила Даше об отце.

— Говорила, что люди живут по-разному. Так получается, что её отец живёт далеко.

— И она никого не называла папой?

— Нет, никого.

Антон не знал, что он должен был почувствовать. В душе — непонятная нервозность, точно он сам лез в глубокое болото и, несмотря на ощущение опасности, заставлял себя идти вперёд. Зачем?

Казалось, погрузился уже по пояс:

— А что у неё написано в свидетельстве о рождении?

— На месте отца стоит прочерк.

— А отчество есть?

— Да… Антоновна…

Ох… Заботкин и ждал этого и боялся. Но всё равно, шаг за шагом упорно погружался в трясину глубже, точно пробуя свой организм на выносливость и ожидая спасительной соломинки. Жижа подошла к горлу:

— Ну, она же спрашивает тебя, почему папа не приезжает? Может ты когда-то говорила ей, что папа был космонавтом или моряком и геройски погиб, как пишут в книгах?..

— Я всегда говорила ей, что папа жив и здоров, просто он далеко и пока не может к нам приехать. Понимаешь, я всегда чувствовала, что мы встретимся…

Вопросы у Антона иссякли. Тема казалась исчерпана. Чувствовал, что стоит на цыпочках, чтобы не захлебнуться в болоте, которое вобрало воспоминания о детстве, женитьбе, тяготах службы и далёкой вспыхнувшей любви, о страданиях и изменах, разгульной жизни, пьянстве, наркотиках.… Надо было сейчас остановиться — мысли сводили с ума. Как закончить разговор, он не знал. Формулировок было бесконечное множество, но все они сводились к двум коротеньким резюме. Если выразить кратко — это «Да» и «Нет». Но он не мог решиться, глухо произнёс:

— Я тебе позже перезвоню.

В кабинет зашёл Гордеев. Он с кем-то долго разговаривал по междугородней связи из кабинета начальства и вот теперь с нетерпением ожидал, когда Антон положит трубку.

— Камуфляж выстрелил! — радостно сообщил он. — По фактуре определили, что он принадлежит к единственной партии, поступившей три года назад в подарок из Югославии в наш Военный институт физкультуры на Лесном проспекте. Изъятая форма принадлежала курсанту выпускнику Васильеву, который распределился на Дальний восток в морскую пехоту. Я нашёл его через командира части, у которого выяснил, что в период совершения преступления тот никуда не выезжал. Только что говорил непосредственно с ним.

— И что? — оживился Антон.

— Перед самым отъездом по распределению его камуфляж пропал из баталерки.

— Какой баталерки?

— Ну, со склада, где курсанты хранят свою форму и обувь. Обмундирование.

— Значит, причастен ВИФК? Там стрелка подготовили?

— Похоже, что так. Но что дальше? Найти баталерщика и спросить, куда форма делась три года назад?

Антон представил эту рутинную работу:

— Хорошее доказательство, но пока не работает. Будем примерять вещдоки на всех стрелков. У нас же есть волосы и пот. Давай вытаскивать офицеров, которые засветились в разговоре с Пчёлкиным, будем мерить камуфляж.

Оба рассмеялись, представив, как заставляют у себя в кабинете мужиков переодеваться.

— Ты Шапкину докладывал? — спросил Антон.

— Ещё нет. Пошли!

Сергей Моисеевич внимательно выслушал сотрудников, подмигнул:

— У меня есть идея! Недавно общался со знакомым полковником из ГРУ. Оказывается им наш отдел «А» делает документы прикрытия, будто бы они милиционеры. Говорил, что, если надо, может сделать нам удостоверения сотрудников его ведомства. Раньше я отказался, а теперь чувствую необходимость. Завтра пойду договариваться с начальством. С этими ксивами мы в любую воинскую часть войдём, и стрелка за шиворот вытащим без шума.

Начали составлять списки офицеров, предполагаемых к доставке в милицию.

Готовились праздновать день милиции. Десятое ноября выпадало на воскресенье. В пятницу сняли усиление, чтобы сотрудники могли отдохнуть, пообщаться с родными. В разгар веселья дежурные отделов стали обзванивать личный состав, пытаться собрать всех на рабочие места. Экстренный приказ из МВД — новое усиление. В Москве на Котляковском кладбище прогремел взрыв, погибло четырнадцать человек.

Оперативники к телефонам не подходили. Даже те, кто был подшит от алкоголизма, сообщали, что находятся в сильном опьянении. Хотели побыть с семьями.

Но в понедельник с утра все были на службе.

Шапкин бегал по коридору:

— И причём здесь Питер — криминальная столица? Криминальная столица? Если такая уже есть! Мало бандиты между собой разбираются. Ещё и афганцы-десантники жару поддают. Будем весь Новый год куковать в кабинетах.

Сергей Моисеевич оказался прав — ввели двенадцатичасовой рабочий день, выходные отменили. Снова составили план проверок ранее судимых за хранение оружия и боеприпасов. Стали ездить по местам концентрации лиц кавказской национальности, проверять документы. Привозили задержанных в территориальные отделы, фотографировали, откатывали отпечатки пальцев, отчитывались наверх. Участковые проверяли ружья у охотников.

С удостоверениями ГРУ не получилось. Начальник отдела «А» Новиков отказался согласовывать. Всё допытывал — что за аферу задумал Шапкин? Тайно расспрашивал сотрудников отдела. Глядя на его расплывшуюся красную как у китайца физиономию с узкими глазами, Заботкин уже твердо знал, что был уволен из отдела не за плохую работу с агентессой.

На пейджер пришло сообщение о работе разведки по новому объекту. Это оказалось кафе на Московском проспекте «Роза ветров».

— Кого-то отлавливают! — проявил догадливость Гордеев.

— Поживём-увидим, — улыбнулся Антон, предложил: — Давай поедем там кофейку попьём.

Николай согласился.

Ещё на подъезде к дому 204 они увидели, что вся парковка вдоль тротуара занята машинами.

Крутые иномарки и последние «жигули» с подвешенными сувенирными боксёрскими перчатками на зеркалах внутри салона явно рассказывали о посетителях кафе.

— Может, не пойдём? — засомневался Антон, что-то мне не хочется попасть в мясорубку.

— Да ты что, — Гордеев был в восторге, — самый смак! Надо только пистолет взвести и с предохранителя снять, чтобы не замешкаться. Пошли!

Припарковав машину, они передёрнули пистолеты и, поставив их на самовзвод, снова вложили в кобуры, вышли. В кафе было не протолкнуться от кожаных курток. В голосах — надрывные интонации, знакомый жаргон. Куда ни посмотри, всюду бритые затылки, толстые шеи, набитые костяшки кулаков. Сесть было некуда. Оперативники приютились у стойки, заказали кофе. Молнии курток затянули под горло, чтобы закрыть рубашки с галстуками. Но всё равно обратили на себя внимание тех, кто был поближе. Завсегдатаи косились молча.

Выпив кофе, оперативники поспешили на выход. Только на улице вздохнули, улыбнулись.

— Ну и гадюшник, — произнёс Антон.

— Пожалуй, — согласился Гордеев, — не успеешь ствол вытащить…

Вечером в кабинет отзвонился Игорь Куликов, сообщил о новой работе:

— Ну и личности там! Вот бы пулемёт «Максим» поставить на стойку и нажать на спуск. Можно не останавливаться — только ленты менять.

— Это точно… место знакомое, — согласился Антон. Пожелал ребятам удачи и быть осторожными.

Несколько дней на экране пейджера высвечивались сообщения с требованием позвонить Сан Санычу. По сводкам телефонных переговоров было видно, как разведчики докладывали о прибывающих и отъезжающих автомашинах. Было непонятно, кого отлавливают. Антон не отходил от компьютера — проверял выявленные машины, пробивал по базам. Гордеев заносил всех установленных лиц в отдельный список.

20 ноября с утра всё было тихо. В десять часов неожиданно прошла команда: «Отход три минуты». Антон и Николай сидели на совещании.

— Сергей Моисеевич, отход три минуты! — прервал начальника Заботкин.

— Давайте быстро в машину, и на Московский! скомандовал Шапкин.

Оперативники устремились в сторону кафе. Уже на подъезде увидели чёрный дым, вырывающийся из окон заведения. Вокруг собирался народ:

— Кафе взорвали…срочно пожарную…скорую…

Выяснилось, что практически никого из посетителей в этот момент не было. Сотрудники администрации только недавно пришли. Некоторых ранили разлетевшиеся стёкла витрин и обломки мебели. Все были живы.

Скоро приехали экстренные службы, а за ними местная милиция. Антон с Николаем вернулись в отдел.

— Вот видите, какие у нас бандиты интеллигентные в культурной столице живут — не то, что в Москве! Убивать никого не хотели, — радовался Шапкин, — предупредили только. Чья команда там теперь обосновалась? По водителям машин — похоже, что «тамбовские». Хотя Степаныча ещё в прошлом году здесь стрельнули, в декабре было покушение на Валеру Ледовских. Наверно, уехал за границу. Кумарин после лечения в Германии недавно вернулся. Нефтяным бизнесом занимается. Может, пытается что-то возвратить? Отобрали, пока он на больничной койке валялся?

— Поэтому предупреждают, — подтвердил Антон: — Когда одни бандиты взрывают малину своих коллег без жертв — это ягодки. Могут пойти и грибочки.

— Так причём здесь Костя Могила? — недоумевал Николай. — Или он просто заказы принимает?

Ему всё равно кто заплатит? А может, Кулибаба без него вертит? Ну и гадюшник — ничего не разобрать!

В новогодние праздники личный состав поделили — работали через день!

— Только чтобы молчок, — предупредил Шапкин, — для вас же стараюсь! Если начальство узнает — не сносить мне головы!

Никто его не выдал.

Праздники прошли скучно. Зима оказалась слякотной. Через день — дождь со снегом. Ни за город съездить, ни бабу снежную слепить. Заботкины решили навестить родителей Марины — пусть бабушка с дедушкой порадуются внукам. Выходные пролетели незаметно, и снова служба.

В очередной вечер на дежурстве накатила грусть. Антон пододвинул к себе фото в рамке, откуда на него смотрела жена и дети. Здесь не запрещали держать семейные фотографии на столе. Вспомнил тот подъезд, где жили родители жены. Когда это было? Тоже под Новый год. Сейчас младшему пятнадцать, а тогда? Лет семь или восемь. Держит маму за руку, щурится на солнце, улыбается. Старшему сыну на четыре года больше. Ростом с мать, стоит серьёзный в длинноватой кожанке. Антон вспомнил, как выбирали её на Ладожском рынке — чтобы недорого и прочно, да не на один год. Оказалась немного тяжеловата, выделка некачественная, но что поделать — цена соответствовала.

Младший тогда с завистью щупал куртку, сжимал, слегка царапал ногтем. Завидовал. Знал, что когда-нибудь та перейдёт к нему по наследству он всё донашивал за братом.

Заботкин расчувствовался — вот оно, счастье, которым не можешь насладиться. Которое проходит мимо тебя, и только потом понимаешь, что оно было. Вспоминаешь те ощущения доброты и тепла. Забываются все ссоры и обиды. А теперь кажется, что вокруг война заполонила всю жизнь.

Но и тогда было не легче, а, оказывается — была любовь-то, была, и вера…

Была замечательная дружная семья. Никто в Финляндию не собирался. Видимо, человек не может без родных, так уж он устроен. И дети — точно росточки счастья, незаметно опутывают нас ощущением доброты и надежды, веры в будущее. Они единственное, что останется после нас. Всё уйдет: любовь, ненависть, деньги и даже жизнь. А дети останутся.… И только жалеешь, что недолюбил, недоласкал, недоглядел…

Неожиданно снова в душе возникло то далёкое эхо хлопающей двери, визг щеколды и слово «папа», которое Антон продолжал носить в себе, скрывая от посторонних — так хотела мать — поэтому и тестя называл по имени-отчеству.

Антон пододвинул к себе телефон и набрал номер Аллы.

Та ответила почти сразу:

— Алло.

— Ты что, на телефоне дежуришь, — удивился Заботкин.

— Да, дежурю… — в голосе звучала бесконечная грусть. — Вот дождалась…

Антон не знал, как начать. Немного помолчал, боясь, что Алла о чём-нибудь спросит и собьёт с мысли. Но она ждала.

Почувствовал, как вернулось ощущение погружения в болото, сдавило горло, неуверенно продолжал:

— Понимаешь, мне кажется, что у каждого ребёнка должны быть мать и отец…

Почувствовал, как подступающая болотная жижа хлынула в рот и неожиданно обратилась в чистую родниковую воду. В мгновенье освежила голову. На душе стало легко и светло. Всё прояснилось.

Алла молчала. Он слышал её учащённое дыхание, и казалось даже сердцебиение. Понимал, что уже сделал тот важный шаг, после которого обратно уже не вернуться. Чувствовал, что совершил его правильно, точно замаливая чей-то далёкий грех, получая прощение для всех: для своей матери, для себя, сыновей и будущих внуков…

Алла молчала.

— Я готов, — тихо продолжил он, — давай расскажем Даше, что папа приехал.

— Ты уверен? — голос Аллы задрожал удивлением.

— Да, я уверен. Как лучше это сделать?

Алла не задумалась, точно уже давно всё решила:

— Выбери время, как сможешь, сходим вместе на аттракционы в Гостиный двор. Там недавно новые автоматы поставили…

— Хорошо, я тебе предварительно позвоню.

Антон положил трубку. Он ожидал облегчения, но к своему удивлению после ощущения просветления и уверенности в своих действиях, в душе вновь возникла непомерная тяжесть. Но это было совсем другое. Он понял, что это ответственность — главное было ещё впереди…

Через неделю на выходной у Заботкина снова было дежурство. На этот раз повезло — даже смог прикорнуть. Решил с утра позвонить Алле. Она была свободна и очень обрадовалась, когда он сообщил, что придёт.

На улице стоял мороз. Всю дорогу Антон решал, как сообщить девочке новость, но так ничего и не придумал. После того, как зашел в квартиру и поздоровался, просто предложил сходить всем на аттракционы.

Даша особой радости не проявила. Стала собирать с пола солдатиков и раскладывать их по коробочкам.

Антон удивился, обратил внимание, что в комнате совсем нет кукол. Спросил Аллу:

— Даша в куклы не играет?

— Да, не ребёнок, а сын полка растёт, то есть дочь! Вместо мишек и зайчиков у неё машины с танками. Уже все книги о войне ей прочитала. Это её дед приучил — тот к себе на Родину в Нагорный Карабах несколько раз летал воевать. Все разговоры были об этом.

Алла пыталась растормошить дочку, помогала одеваться:

— Помнишь, как мы недавно там веселились? В настольный баскетбол играли. А как ты железной лапой пыталась подарок вытащить из прозрачного шкафа? Он всё время цеплялся и падал обратно…

Даша улыбалась, качала головой, молча, подставляла руки под одежду, но что-то не давало её радости прорваться наружу. Она одевалась, искоса поглядывая на Антона, о чём-то сосредоточенно думая.

До Гостиного двора было недалеко — немного пешком по Невскому проспекту. Зашли внутрь и в гардеробе разделись. Алла пошла в туалет. Антон сел на диванчик и стал ждать. Позвал Дашу к себе.

Она подошла, но садиться не стала. Глядела за Антона. Что она там увидела? Заботкин обернулся и встретился взглядом с девочкой — за его спиной было огромное зеркало.

Антон поманил в него Дашу пальцем:

— Хочешь, покажу что-то интересное? — загадочно произнёс он.

Даша кивнула.

Тогда он взял её за плечи и подвел ближе к зеркалу, приблизил своё лицо:

— Посмотри внимательно, видишь что-то знакомое?

Даша глядела в отражение, не совсем понимая, чего от неё хотят.

— Посмотри, какие у тебя глаза, а какие у меня, одинаковые — правда?

Даша кивнула и стала рассматривать радужку Заботкина.

— И брови похожи, да? — продолжил он. — И лоб, и нос и… щёки…

Даша все кивала, соглашаясь, но неожиданно замерла. Улыбка озарила её бледное личико, залила румянцем:

— Ха-ха-ха, какие щёки? — она взорвалась смехом, — у тебя там волосы, а у меня нет…

Прижала ладошки к щетине Антона:

— Какой колючий, как ежик!

Радость захлестнула Антона, стало легко — впереди открылась дорожка:

— А знаешь, почему мы с тобой так похожи? спросил он, хитро прищурясь.

Даша отрицательно качнула головой, но в глазах уже затаилась искорка разгадки, надо было только раздуть — не хватало совсем чуть-чуть. Антон это чувствовал:

— А как тебя зовут?

— Даша, Дарья… — с недоумением произнесла девочка.

— Нет, полное имя…

— Никанорова Даша… Дарья Антоновна.

— А меня как зовут?

— Антон!

— Что получается? Ты — Антоновна, значит чья?

— Ты мой папа? — неуверенно тихо спросила она, и неожиданно улыбка сошла с её лица, в глазах грусть и молчаливый вопрос.

Антон даже испугался — неужели не поверила? Обнял за плечи:

— Да, я твой папа! — ему хотелось схватить эту маленькую женщину, растормошить и закружить по залу. Но возникшее в её глазах недоумение настораживало.

— Почему тебя так долго не было? — удивлённо произнесла она. — Ты был на войне? Мне мама о ней читала…

Антон замер. Хотел возразить, что все войны уже давно прошли. Но вспомнил о своей неугомонной службе, погибших товарищах, взрывах домов. Ничего другого в голову не приходило:

— Да, я был на войне, — и неожиданно почувствовал это, что действительно там был. Ощутил угар сожженных деревень, солдата с девочкой на руках, услышал плач старух на пепелище, гибель коллег. А завтра снова пойдет спасать своих друзей, близких и обычных граждан, попавших в эту великую мясорубку под оптимистичным названием «перестройка».

Антон неосознанно, соглашаясь, стал кивать.

— У нас в садике много детей без пап, — грустно сообщила Даша, неожиданно взбодрилась, они все на войне? Они вернутся?.. Ты не видел там папу Серёжи Попова? Мы с ним дружим. Он очень хороший мальчик и всё время ждёт. У него даже есть портрет папы, вырезанный. Он носит его с собой. По секрету показывал мне…

Заботкин вспомнил себя и портрет Гагарина.

Подумал, что безотцовщина — это хроническая болезнь России. В глазах защипало.

Подошла Алла. Она уже давно наблюдала за общением Антона с дочкой.

— Мама, папа вернулся с войны! — радостно бросилась к ней Даша. — Он теперь будет с нами!

— Конечно, конечно, — Алла обняла дочку, он будет приезжать! Но кто-то же должен нас защищать. Пойдемте играть, пока мы вместе! Вон, иди, выбирай аттракцион!

Алла передала дочке жетон, и та побежала в зал.

Взрослые, не торопясь, пошли за ней. Кругом стоял шум игровых автоматов, имитаторов. Восторженно кричали дети, суетились их родители, сновали сотрудники в оранжевых безрукавках.

— Па-па! Па-па! — Даша обернулась к Антону, сидя на кожаном сиденье автомобиля перед экраном игрового автомата. Призывно посмотрела большими широко распахнутыми глазами болотного цвета, его глазами. И голосок совсем не походил на речь сыновей, звучал точно переливчатый звон колокольчика.

Заботкин на мгновение не понял, кого она зовет.

Обращение звучало так обыденно просто и естественно, словно у девочки всегда был отец.

Отчего в душу, на мгновение, ворвалось смятение, перешедшее в ревность к кому-то неизвестному, обитавшему здесь же, кто пользовался её доверием до него на протяжении случившихся семи лет!

Но где же, где этот нерадивый отец, которого позвали её детские губы? Кто он?

Осознание разлилось блаженством. Ведь это же он! Он и есть. Именно его позвала дочь. Родная дочь! Обратилась так в первый раз, и хотелось слышать это милое чириканье снова и снова. Папа! Папа! Упиваться его звучанием. И чтобы никто, кроме них, не слышал. Укрыться от посторонних глаз, остаться наедине. Повторять про себя, впитывать, ощущать, как оно звучит в детском прерываемом выдохе двух невесомых кротких слогов. Веет изнутри беззащитностью и бесконечным доверием распахнутого детского сердечка. Даша уступила место — похлопала маленькой белой ладошкой по сидению, и он безмолвно сел в этот дурацкий автомобильный аттракцион. Уперся коленями в автомат, уткнулся в экран с уже бегущей на него призрачной дорогой.

Внутри эхом продолжало звучать: па-па! Точно прорвалось через запертую матерью дверь из его собственного детства, сломало щеколду. Ударяло в грудь, разрывало, цепляло, закручивало! Сводило болью веки, туманило взор. И он не в силах обернуться к стоящей рядом дочери, ухватился за пластиковый руль. Стал крутить его влево и вправо, жать ногой на газ. Не слыша визга колес и грохота разбиваемых тротуаров, не пытаясь притормозить.

Глядел вперед на расплывающиеся городские магистрали, мелькающие повороты, подминаемые газоны, сбитые столбы…

Запоздало пытаясь наверстать километры, дни, года… когда они были не вместе. Когда он не знал, а потом не верил, что у него растёт дочь…

Через сутки Антон снова был на службе. После общего совещания Шапкин оставил его и Гордеева:

— Хватит нам наблюдать, пора действовать! начал он. — Я здесь за выходные подумал и решил использовать возможности отдела «А». Будем устанавливать попавших в поле зрения стрелков, «тамбовцев», бандитов и на месяц в камеру по Указу Президента. Ничего страшного, что доказательств нет. Попарятся на нарах — сами что-нибудь расскажут! Всё ясно?

— Так точно, — Гордеев даже заулыбался.

Шапкин посмотрел на Антона:

— Заботкин, езжай на Литейный в отдел «А». Договаривайся по поводу разработки. У них там, небось, агенты без работы заплесневели! А мы с Николаем подготовим список и очерёдность, кого и когда закрывать будем.

Антон погрустнел, представив встречу со своим бывшим начальником, хотел возразить. Но Шапкин его опередил:

— Не дрейфь, Новикова ушли в район! Он не только тебе не нравился.

— Неужели? — радость Заботкина не знала границ. Ждать себя не заставил.

У руля отдела «А» теперь стал полковник Виктор Гурьянов.

Как только Заботкин изложил намеченный план, тот вызвал своего нового начальника отделения внутрикамерных разработок. Им оказался Сергей Рыбкин, сослуживец Антона из территориального отдела. Отрастил усы, походил на легендарного командарма. Обнялись. Решили продолжить общение вне кабинета начальства.

Сергей повёл Антона через чёрный ход прямо на галеру изолятора временного содержания. Когда шли по узкой металлической лестнице, увидели издали знакомую личность — конвойный выводил из камеры Сыча. Заботкин даже не поверил сначала. Вопросительно кивнул на него Рыбкину.

— Это я его сюда притащил, — шепнул тот, на Охте уже за столько лет засветился, пришить могли. А здесь со всего города клиентов собираем. Пусть работает, опыт большой.

— А что, Игнатьев тоже здесь?

— Куда же он денется от своего барабана? У меня в подчинении.

Антон почувствовал неприятие — встречаться с Юрием не хотелось.

В кабинете изложил суть проблемы, получил согласие, и на этом вопрос закрыли. Вспомнили прошлое. У Сергея в сейфе оказалась початая бутылка водки и кое-что закусить. Просидели до обеда. После чего Антон поехал докладывать своему руководству о выполненном задании.

Началась оперативная отработка связей, засветившихся в телефонных переговорах. Негласно изымали для сравнительного анализа волосы, пот, устанавливали размеры одежды, примеряли к вещдокам, проводили оперативные комбинации. Пытались выявить стрелков — исполнителей.

Гордеев сформировал пакет необходимых документов для прокуратуры и суда. Только меняли фамилии. Конвейер заработал. Камеры в изоляторе временного содержания не пустовали.

Свободного времени у Антона оставалось немного. Но он успевал созвониться с дочкой, изредка приехать привезти в подарок какую-нибудь мелочь, попить чаю, оставить немного денег. Чувства, которые захлестнули в самом начале, улеглись.

В душе появилось спокойствие от правильно принятого решения. Исходя из собственного детства, ему казалось, что ребёнок, знающий своего отца, даже если они редко встречаются, чувствует себя совершенно иначе. Пропадает ощущение беззащитности, и ты всегда можешь сказать: «Вот приедет мой папа, он тебе покажет!»

В январе Куликовы перешли на новый объект.

Им даже выдали машину — «жигули», белую «шестёрку». Но следить за движущимся объектом на ней запретили из-за отсутствия хороших навыков вождения. Дали для того, чтобы могли в ней посидеть, погреться или доехать до ближайшего магазина, телефона-автомата.

Было установлено сразу несколько точек, где Куликовы стояли по неделе. Кого выслеживали не говорили. Это были несколько адресов квартир в разных районах города, рестораны в центре и на окраине. Даже «Шоколадница» на Московском проспекте.

Требовали установить наличие автомашины чёрной «БМВ».

Все номера записывались и передавались по телефону Сан Санычу. Тот перезванивал Пчёлкину. После чего определялась дальнейшая работа.

Было странно одно, что в данном случае устанавливались два лица, поскольку им присвоили клички — «бабушка» и «дедушка».

Гордеев смеялся:

— Представляю этих пенсионеров, рассекающих на крутой «БМВ» последней модели, интересно будет на них посмотреть!

В марте из всех адресов был выбран один улица Типанова, 18. Несколько раз туда привозили молодую симпатичную девушку лет двадцати пяти на вид. И с этого же адреса забирали. Похоже, что она там жила. Было видно, что её сопровождает охрана из двух или трёх костоломов с помятыми боксёрскими лицами. Ездили позади на чёрном джипе.

Установили данные девушки и квартиру. Но работа не прекращалась.

— Вот так бабушка — хороша! — смеялся Гордеев. Я бы не прочь стать её любимым внуком. Интересно, что за дедушку караулят?

Узнав о новом крутом объекте, да ещё очаровательной девушке с охраной из костоломов, Шапкин не удержался — решил сам посмотреть. Взял у Заботкина машину и поехал.

К вечернему совещанию Сергей Моисеевич не вернулся.

Оперативники к девяти вечера собрались в его большом кабинете и стали ждать. В начале десятого начали возмущаться. Но потом решили, что начальника задержали на очередном совещании, и он не может позвонить. Разошлись по домам.

На утренней сходке Шапкина снова не было. Позвонила секретарь начальника управления, спросила, почему Сергея Моисеевича нет у руководства.

Решили схитрить — сказали, что заболел.

Оказалось — угадали. К обеду Сергей Моисеевич позвонил и хриплым голосом сообщил, что сильно простудился и лежит дома на амбулаторном лечении.

Поскольку сотрудники не помнили, чтобы Шапкин когда-либо болел — решили, что он запил. Ходили слухи, что по молодости такой порок у него имелся, но потом подшился и теперь с личным составом даже на праздники пил одну газировку. Но… видать — развязал.

Бразды правления принял заместитель Матвеев. Был он ленивый, в дела не лез. По собственному выражению — любил «сидеть под корягой».

Для работы была нужна машина, и Антон, позвонив Шапкину, поехал к нему домой за ключами.

Какого же было его удивление, когда он увидел начальника.

Тот едва ходил по квартире, переваливаясь и кряхтя, опирался на швабру, походил на домового.

По его лицу точно прошлись молотками. Признаков простуды не видать. Спрашивать ни о чём не стал, забрал автомобиль, стоящий у подъезда.

О своих впечатлениях поделился с Гордеевым. — Может, в аварию попал? — спросил тот. Машина-то цела?

— Вроде как без деформаций.

— Значит, асфальтовая болезнь, — кивнул Николай, — точно запил. Никому не говори, что видел.

Продолжали разработку самостоятельно.

Неожиданно разведчики сообщили, что им дали отпуск как минимум на месяц — отправляют на Чёрное море. Вернутся — позвонят.

— Кто это в апреле на море отдыхает? — поделился своими сомнениями Антон.

— Может — врут, работать на нас передумали? заподозрил Гордеев.

— Вряд ли, — Антон волновался, — просто начальство хочет убрать их из города? Что-то случилось, или… должно случиться!

— Не… тогда бы по прослушке прошло у Калиганова или Пчёлкина. Там же всё в порядке, наоборот — стали меньше болтать.

— Вот это-то и странно…

Всё прояснилось, когда через три недели появился Шапкин. Раны на лице у него зажили, но в глазах стояла грусть. Совещание провёл квёло.

Почти не курил. Сотрудников о делах не расспрашивал, не ругал своего заместителя за прошедшую бездеятельность. Сказал Заботкину и Гордееву остаться.

— Понимаете, мужики, — начал он фамильярно, чего за ним никогда не наблюдалось, — работу нашу надо сворачивать.

— Как это сворачивать? — не понял Антон. Скоро реализация. Эпизоды преступной деятельности есть, разведчики — свидетели. Установлен их руководитель. У того начальник, который нас выведет на Кулибабу. А там, смотри, и Могила будет в камере. Это же целое преступное сообщество! Статья громкая — впервые в России! Орден получите!

На этот раз награда не сработала.

— Получать некому будет, — угрюмо произнёс Шапкин. Обратился к Антону: — Ты что, лицо моё не видел, когда ключи от машины забирал? Хочешь, чтобы и у тебя такое было? Я только подъехал, пикнуть не успел, как меня из «шестёрки» выкинули. Мешок на голову и в лес. До утра держали пристёгнутым. Спрашивали, на кого работаю. Им моё удостоверение и пистолет не доказательство. Для них все менты продажные. Спрашивали кого целую неделю там караулю. А я же только подъехал!

Антон догадался:

— Эх, чёрт! У разведчиков тоже белая «шестёрка», видимо, машины спутали, надо было вам ехать на своей бежевой с водителем.

— Чего теперь-то, — Шапкин обхватил голову руками, — до сих пор гудит! Сволочи — бить умеют. Эта Ольга, за которой следили — сожительница Малышева… Таблетки от боли есть?

— Какого Малышева?

— Такого! Александра, — недовольно повысил голос Шапкин, махнул рукой, выдвинул ящик своего стола, начал в нём рыться: — Ладно, идите, работайте!

Заботкин с Гордеевым вернулись к себе в кабинет.

— Ну что? — спросил Антон. — Не зря разведку в отпуск послали — шухер пошёл.

— Они что, хотели лидера «малышевских» завалить? — недоумевал Гордеев, — без санкции Могилы здесь точно не обошлось! Вот это был бы фурор!

— Будет тебе фурор! Кто шефа-то дубасил — «малышевские» или «могильские»?

— Какая разница? Главное, что он им слил? Он и про нас с тобой мог трепануть! Завтра ко мне домой придут с молотками и к тебе! Каково?

Ещё через день стало ясно, что начальник отдела от разработки отошёл, точно забыл о ней. Не интересовался. Занимался другими делами, которых было предостаточно. Частенько выезжал сам в районы, возглавляя оперативные группы по раскрытию убийств. Оформлял себе командировку на несколько дней, вместо себя оставлял заместителя.

Возвращаясь, был хмур и сосредоточен — словно постоянно чего-то ожидал, вздрагивал на каждый звонок по телефону в кабинет. Просил трубку брать сотрудников, спрашивать, кто. Если звонили незнакомые люди — заставлял оперативников лгать, что он на совещании.

За окном уже отзвенела капель, начало пригревать апрельское солнышко.

Неожиданно ночью Заботкину снова приснился тот неизвестный в чёрной одежде. Угрюмо сидел на стуле, положив ногу на ногу, запахнувшись в свой плащ, не собираясь никуда убегать, только хитро улыбался.

Рано утром у Антона в квартире раздался телефонный звонок. Думал — вызывают на работу.

Оказалось — звонил Рыбкин:

— Гордеева найти не можем. Он, верно, из Выборга едет на электричке. Поэтому приезжай ты. Я в изоляторе. Все уже собрались, твой начальник в курсе ему генерал сообщил.

«Что случилось-то? — мысленно заволновался Антон. Может, всплыло похищение Шапкина?»

Ехать было недалеко, гадал, свернул внутрь изолятора через ворота для автозаков. Когда поднимался в кабинет начальника отделения, встретил Игнатьева. Тот был зол, лицо красное, недовольное. Поздоровались холодно.

Рыбкин был на месте, ждал с нетерпением:

— Тебе знаком Андрей Николаев? — спросил он, пожимая руку Антона.

— Не припомню, — отозвался Заботкин, — «Николаев» фамилия популярная. А что такое?

— По городу убийства шли девушек, помнишь? Маньяк их резал. И на нашей территории был один случай в парке Терешковой.

— Конечно, помню. Я этот эпизод на Сибирякова примерял. А там Игнатьев выезжал, друга убитой в камеру законопатил — Андрея, десантника. Фамилия — Воробей или Сорока… что-то птичье! Чем закончилось — не знаю, я в главк ушёл. Спроси у своего подчинённого.

— Так вот тем и закончилось! Дело в суде развалилось — парня отпустили. Женился, взял фамилию супруги. Подался в «тамбовские» — Гордеев мне его и привёз по вашему заданию. Ну а мы по информационному центру не проверили и Сыча к нему в камеру запустили поработать. Представляешь? Фамилия-то другая — Николаев!

— Ха-ха, — Антону стало весело, — встретились старые кореша! Замочил Сыча?

— Хуже!

— Что может быть хуже?

У нас камера была на прослушке. Оказывается, за ночь этот десантник расколол Сыча на убийство своей девушки, а заодно и кучу остальных аналогичных эпизодов по всему городу. Даже выяснил, где нож лежит с загнутым вверх лезвием.

Помнишь, в отделе он им всё хвастался? Им же и резал, гадёныш.

Веселье ушло. Душу заполнила горечь. Антон вспомнил девушку в браслетах, убитую в парке Терешковой. Имя забыл. Но светло-голубые глаза, распахнутые точно от удивления и так застывшие, частенько снились. Вспомнил, как Сыч сидел в компании оперов отдела милиции. Отмечали удачные раскрытия. Пили водку. Агент хвастался своим антиквариатом. Открывал им консервы. Антона передёрнуло, к горлу подкатил ком, замутило — сталь тогда ещё хранила тепло жертв, частички женской плоти…

— Короче, Сыч бумагу попросил в камеру и всё пишет, — продолжал Рыбкин, — но уже запись имеется, сохранили. Начальник оперативно-технического управления доложил в Москву. Заместитель городского прокурора здесь. Создают оперативно-следственную группу. Игнатьева, наверно, выгонят. Лет десять назад за такое сотрудника в тюрьму сажали!

— И правильно делали! Игнатьева за подлог тоже камера ждёт, — разошёлся Заботкин. — Я ему ещё тогда говорил — не того он закрыл. Да ещё стакан подсунул экспертизе с отпечатками пальцев! Да и мы с тобой хороши, точнее, я. Мог же доложить выше, начальнику ГУВД, министру. Догадывался, что подлог.

— Не наше это дело — оперативников судить, убеждал Рыбкин, — на то прокуратура есть и управление собственной безопасности.

— Есть-то есть! А сколько потом Сыч ещё девушек порезал? Всё благодаря мне…

В этот момент открылась дверь, и зашёл Игнатьев. Улыбнулся, надменно посмотрел на своего начальника, затем на Антона. Положил на стол рапорт:

— Подпиши!.. Перевожусь! Предложили должность начальника собственной безопасности по тюрьмам.

Рыбкин молча прочитал, написал, что не возражает.

Когда Игнатьев вышел, Сергей недоумённо посмотрел на Заботкина, пожал плечами:

— Уже всё руководство согласовало — избавились!

— Ничего себе избавились, — хмыкнул Антон, на душе стало гадко, — на полковничью должность отправили! Теперь там будет фальсифицировать доказательства!

Рыбкин усмехнулся:

— Никак не могу понять. Как только опера подловят на чём-то, так сразу — либо на гражданку гонят, либо, наоборот — в начальники, и карьера в гору! Стучать, что ли, соглашаются кому-то?

— Кому-то, — Антон поднял взгляд вверх, намекая.

Ещё через несколько дней Шапкин после сходки оставил у себя Гордеева. Разговаривал с ним целый час.

Антон продолжал чертить схему. Она увеличивалась, пополнялась новыми лицами и фактами. Были установлены странные личности из Молдавии и Приднестровья, которые жили в общежитиях и готовились к поступлению в вузы, но уже не первый год. Было им далеко за двадцать. По оперативной информации, ранее воевали в Боснии. Зачем им образование?

Николай пришёл от начальника грустный.

Антон решил его расшевелить:

— Ты посмотри, что творится, — показал ему на указанных лиц, — студенты! Полная конспирация даже с временной пропиской! Почти всё преступное сообщество как на ладони, надо только дождаться нужного момента!

— Может, закроем разработку? — тихо произнёс Гордеев.

Антон оторвался от схемы:

— Как закроем? Ты что! Почти год работаем, столько сделали! Вот-вот будет реализация. Я чувствую. Раз лидеры преступных кланов стали охотиться друг на друга — обязательно что-то случится. Появится с отдыха разведка, и точно кого-то из главных пришлёпнут…

— Шапкина пришлёпнут… — хмуро прервал Николай. — Ему уже пообещали, если дело не прекратим. Гады, не отстают.

Заботкин посмотрел в упор на приятеля:

— Там же людей убивают…

— Какие они люди? — повысил голос Гордеев, убийцы, грабители. Мочат друг друга, какое нам дело? — Но… у них же, семьи… дети…

Гордеев удивлённо посмотрел на Антона:

— А ты что, лучше им хочешь сделать? Дождаться, когда одна банда перестреляет другую, и посадить оставшихся в тюрьму? Так их жёнам и детям будет приятней? Какая разница — они всё равно обречены!

Антон умолк. Подумал, что в чём-то Гордеев прав:

— Но мы же милиционеры, должны исполнять свой долг!

Николай повысил голос:

— Так, где же здесь этот долг? Кого мы должны спасать? Преступников?

— Я понял, — произнёс Антон с грустью, — Вы хотите с Шапкиным всё пустить на самотёк, страшась угроз бандитов? Мы что, их когда-то боялись? Нам что — не угрожали? Я жил на своей территории. Здоровался с теми, кто уже срок отмотал после того, как я его посадил. Ты же знаешь, у бандитов есть правило — милиционеров за работу не убивать. Только если в какой блуд вписались: деньги стали получать с бизнесменов или от братвы задания!

— Да знаю я.… Сам не боюсь! Шапкина жалко, трусит он, — Гордеев закурил — что делал редко.

— Пусть Сергей Моисеевич рапорт напишет на генерала и всё расскажет. Ему охрану приставят, а нам группу создадут и помогут реализоваться побыстрее и полном объёме, — отрезал Заботкин, так Шапкину и скажи. И пусть тебя ко мне не подсылает.

— Да я-то на твоей стороне, — примирительно закончил Николай, но шефа не бросишь…

— Как хочешь, я буду работать.

Позвонила Алла и сказала, что Даша заболела. Подхватила весенний грипп, была высокая температура.

Несколько вечеров после работы Заботкин заезжал к ним. Привозил продукты, лекарства которые требовались. Читал ребёнку книжки. Один раз от усталости уснул прямо в кресле у изголовья кровати. Алла укрыла его пледом.

Пред майскими праздниками Шапкин вызвал в кабинет Заботкина.

Антон был даже этому рад. Приготовился защищать свою точку зрения. Продумал за начальника, что тому надо изложить в рапорте на генерала, чтобы не пострадала честь и дальнейшая работа. Черкнул себе в блокнот примерный план.

Но Шапкина разработка не интересовала. Лицо его было сосредоточенно, руки слегка дрожали:

— Я вынужден провести служебную проверку, он достал исписанный листок бумаги. Зачитал Антону несколько предложений, откуда следовало, что в 1985–1986 годах Заботкин склонил к сожительству малолетнюю девушку, а дабы избежать ответственности, завербовал её, сделал своим агентом.

У Антона перехватило дыхание, от возмущения не мог ничего сказать — только грудь вздымалась. — Да ты можешь не оправдываться, — усмехнулся Шапкин, — это же не анонимка. Твой бывший напарник написал, Игнатьев Юра, и подпись поставил.

Знаешь такого? Он теперь по тюрьмам большой начальник в службе безопасности. Исправляется, решил рассказать — пишет, что совесть замучила.

Антон еле сдерживался, чтобы не сорваться, процедил:

— Больше он ничего не вспомнил? Напарником никогда мне не был — мразь поганая. Доказательства фальсифицирует!

— Ну, тебе видней, — улыбнулся Шапкин, генерал мне говорил про твою агентессу, как она пенсию требовала, рассказывала о дочке. Придётся вызвать взять объяснение. Но… можно и на тормозах спустить! Доложу, что не подтвердилось, и сдам в архив. Всё от тебя зависит. Решай!

Заботкин молчал, точно попал в окружение, враги злобно щерились, готовые сорваться и напасть со всех сторон. Он понял, куда клонит начальник. Сволочь. Хотелось схватить его за шиворот и мордой об стол.… Едва держал себя в руках. Что же это за служба, когда приходится обороняться не только от врагов, да ещё и от своего начальства и коллег? Там — Новиков заставлял решать свои шкурные вопросы, здесь — этот! Нужно было время всё обдумать.

— Разрешите дать ответ позже, — угрюмо произнёс он.

— Конечно, только не затягивай! Сам знаешь срок проверки заявления о преступлении три дня, максимум — десять! — Шапкин ухмыльнулся. Глаза засветились радостью.

Антон вышел из кабинета. Все мысли в голове перепутались. Что делать? Может, действительно прекратить разработку. Пусть бандиты стреляют друг друга. Разведчиков Куликовых жалко — честные ребята. Как им теперь объяснишь, что мы их тоже использовали в своих целях? Чем мы тогда от бандитов отличаемся? Те хоть деньги платили. Мы за Родину агитировали — а сами…

Ребята — чуть старше его сыновей. Как он может бросить их? Оставить в банде и наблюдать, как они будут продолжать работать на убийц. Ждать, когда этому придёт конец и начнутся разборки. Их просто посадят в тюрьму вместе с заказчиками или убьют бандиты, когда начнут прятать в воду концы.

А если бы это были его сыновья — что тогда? Он представил Олега, распластанного на тротуаре с пулей в сердце — вокруг лужа крови. Илью, которого уводили бандиты, а он, оборачиваясь, непонимающе смотрел, и его детские большие глаза с недоумением спрашивали: папа, ты меня доверяешь им?.. Ты меня ещё любишь?..

Сводки телефонных переговоров продолжали приходить, и с ними надо было работать. Сроки судебных постановлений заканчивались, предстояло заранее готовить новый пакет документов — подписывать у начальства, затем в суд. Шапкин точно не утвердит и руководству не понесёт.

На праздники усиление не сняли — пришлось работать по двенадцать часов. На Первое мая вышло указание сотрудникам — оружие оставить в сейфах. Утвердили разнарядку сопровождать праздничную колонну граждан или стоять в оцеплении, следить за порядком.

Дежуря на Невском проспекте и глядя на торжественное шествие, Антон продолжал напряжённо думать — какое решение принять. Настроения веселиться не было, хотя коллеги уже договорились о застолье в кафешке по соседству с работой.

Гордеев был с ними.

Антон пришёл к выводу, что без Шапкина всё равно не смогут реализовать разработку. Без него ни один документ или запрос не отправить. Закончатся сроки прослушивания телефонных переговоров, и на этом всё. Останется единственный источник информации от разведчиков и те сведения, которые успели накопать ранее. Гордеев — не помощник, Шапкина жалеет. А что его жалеть? Сам напросился — какого чёрта поехал наблюдать?

Вместо того чтобы своей непосредственной работой заниматься, лезет во всё подряд! Шашки наголо — в атаку! Взял бы да порубал всех бандитов слабо?..

Так, анализируя ситуацию, Заботкин уже почти согласился с начальником, но никак не мог найти объяснение для братьев Куликовых. Как их вывести из-под удара?

Прошла неделя с момента разговора, затем вторая, а он всё тянул, думал, переживал.… В душе тлела надежда — может, Шапкин не такая сволочь, разобрался, опросил, как положено, и материал в архив сдал. Дней-то прошло много…

В очередной раз, заглянув в отдел, узнал от сотрудников, что его искал начальник. Даже слегка обрадовался — наверно, скажет, что всё в порядке. И Антон согласится прекратить дело, вот только разведка… Может, вместе что придумают…

В кабинете у Шапкина сидела жена Заботкина и Алла с дочкой.

— Папочка, папочка, мы так соскучились с мамой! — вскрикнула Даша и, соскочив со стула, бросилась Заботкину на шею.

Антон наклонился, обнял девочку, поднял на руки, поцеловал в щёку. Обречённо подумал, что Сергей Моисеевич всё рассчитал — оперативный опыт не пропьёшь…

— Можно мы пойдём, — обратилась Алла к Шапкину, больше мне рассказать нечего.

— Конечно, конечно! — улыбался Сергей Моисеевич. Его усы победоносно топорщились в стороны.

Он встал и услужливо пригласил Аллу на выход. Даша недоумённо смотрела на мать. Постепенно расслабляла руки, державшие Антона за шею, медленно сползала вниз по его телу.

Антон отпускал девочку. Чувствовал боль в груди. Точно отрывал ребёнка с частью своего тела.

Даша, не понимая заговора взрослых, но чувствуя что-то напряжённое, перестала улыбаться. Взяла мать за руку и, оглядываясь на Заботкина, молча, вышла за дверь, следуя за Шапкиным.

Антон остался наедине с женой.

— Она на тебя совсем не похожа, — удивительно спокойным голосом прервала молчание Марина.

— Кто она? — не понял Антон, но тут же сообразил, о ком идёт речь. — А…

— Тебе надо сделать генетическую экспертизу, деловито продолжила жена.

Антон молчал. Он ожидал, что Марина начнёт истерить, но она была точно каменная. Словно давно готовилась:

— Теперь я понимаю, почему тебе не хватало времени на нас. Спасибо начальнику. Он открыл мне глаза, помог принять окончательное решение.

Мы уезжаем в Финляндию.

— Как? — инстинктивно вырвалось у Антона, но прозвучало квёло, без интонации. Вспомнил, что уже был разговор об этом. — А как же, Илья школу ещё не закончил. У Олега — институт…

— Спохватился, — надменно усмехнулась жена, Олег ещё зимой институт бросил. Тебе же не до него! Ты у нас — молодой папаша… Ему пришла повестка в армию, куда я его не отдам. С младшим разберёмся — один месяц на учёбу не повлияет. У него, как и раньше — только пятёрки.

Всё, больше разговаривать нам не о чем…

В этот момент вернулся Шапкин, прикрыл за собой дверь. Остался стоять:

— Вот, сами всё видите, Марина Андреевна.

Ничего объяснять не надо.

Антон услышал отчество жены, вспомнил, что даже забыл о его существовании. Посмотрел на её красивое строгое лицо. Никогда такого не видел.

Почувствовал, что теперь и для него она стала Мариной Андреевной.

Жена всегда казалась ему улыбчивой, мягкой, иногда раздражённой, капризной. Но сейчас в её больших карих глазах светилось непоколебимое упрямство и решимость. Казалась чужой незнакомой женщиной. Говорить было не о чем.

— Да, — твёрдо повторила она, — ничего объяснять не надо. Проводите меня.

Шапкин угодливо открыл дверь и вышел за Мариной.

Вернувшись, он достал заполненный листок с печатью управления и положил перед Антоном:

— Твоя работа?

Заботкин узнал своё ходатайство главе Волховского района Ленинградской области по поводу открытия автостоянки.

— Да, моя. Я просил за директора кафе. Чтобы дальнобойщики могли спокойно ночевать и разбоев не бояться.

— А почему за своей подписью? Ты что не знаешь, кто должен подписывать такие документы? Шапкин ехидно усмехнулся.

— Знаю. Начальник управления. Так вы бы ему на подпись не понесли.

— Конечно, не понёс — потому, что это коррупция.

— Может, безопасность водителей — коррупция, — усмехнулся Антон, — зато она спасает им жизнь! В этом и есть наша работа… А вы, я вижу, потрудились на славу — всё собрали на меня? Или ещё что осталось?..

— Заботкин, ты меня достал, — прервал Шапкин, в голосе послышалась злость, — ищи себе место! Бизнесом занимаешься, малолеток развращаешь, вторую семью завёл. С меня хватит. В управлении тебе делать нечего! Выбирай любое районное подразделение. За неделю не уйдёшь из отдела — пишу рапорт генералу.

Неожиданно Антона прорвало, в душе вспыхнуло негодование:

— Слушай, Моисеевич, я же всё понимаю, зачем ты на меня компромат собираешь. Жене с агентессой очную ставку устроил. На территорию хочешь спихнуть! Неправильно ты действуешь.

Понимаешь? По-человечески неправильно! И не жди, что теперь я прекращу работать и дело тебе оставлю. Я узнаю, кто тебя вывозил и что ты там рассказал бандитам. Вылетишь на гражданку без пособия! Мне теперь терять нечего. Семью ты мою развалил! Я сам еду на доклад к генералу. Видишь, я тебе прямо говорю. Открыто. Если можешь останови меня…

— Сдать оружие и ключи от сейфа! — зашипел Шапкин, бледнея. — Немедленно! Ты подозреваешься в склонении к сожительству несовершеннолетней и злоупотреблении служебным положением.

Он подскочил к Антону и попытался вынуть у него пистолет из кобуры.

— Пошшёл… — Заботкин легко оттолкнул начальника и вышел из кабинета. Зашёл к себе и забрал дело из сейфа. Направился к выходу.

— Задержа-ать Забо-откина! — кричал Шапкин в коридор, стоя в открытых дверях своего кабинета, — Аресто-ова-ать его! Он преступник!

Сотрудники оглядывались на своего начальника, затем смотрели вслед Антону. Недоумевали — начальник опять напился? Никто не пытался остановить или схватить коллегу. Некоторые улыбались — ситуация им казалась смешной. На всякий случай старались поскорее скрыться в кабинетах.

Генерала на месте не было. Секретарь сообщила, что он на совещании в Смольном и будет нескоро. Антон сел на диван в приёмной и, обняв дело, стал ждать. Скоро появился Шапкин с папкой под мышкой, расположился на соседнем диване.

Когда часа через два появился начальник управления, подчинённые встали, поздоровались. — Оба ко мне? — недовольно спросил он.

— Я первый пришёл, у меня срочное дело особой важности, — доложил Заботкин, показывая на разработку.

— Ну, тогда подожди, — усмехнулся генерал, повернулся к Шапкину: — Заходите, Сергей Моисеевич.

Вдвоём они прошли в кабинет и закрыли дверь.

Антон снова сел на диван. Расстроился. Подумал — зачем Шапкину всё сказал в лицо? И что же я такой тупой? Тоже мне, оперативник называется. Надо было по-тихому уехать и доложить. А теперь — чью сторону примет начальство?

Сидеть дальше казалось бесполезным. Правила существуют давно — верят тому, кто первый пожаловался. Уходить — вообще смысла не имело. Тогда точно арестуют. Продержат в камере пару месяцев, потом выпустят, и дело прекратят, предложат уволиться по собственному желанию. Система известная. Не он первый и не последний.

Сердце заныло и сжалось, превратилось в камень, так что каждый удар стал отзываться болью в груди. Душа застонала. Что он натворил? Всё идёт прахом: семья, служба, люди, не дождавшиеся помощи. Он неожиданно понял, что и ему неоткуда ждать поддержки. Он никому не нужен. Ни начальству, не своей семье. Быть может только маленькой дочке? Он вспомнил её недоумённый взгляд в кабинете управления. Как сравнивал глаза в зеркале, а потом мчался по призрачной дороге игрового автомата, круша тротуары, сбивая столбы. Похоже с нынешней ситуацией. Его обязательно убьют. Шапкин всё рассказал бандитам, и те уже ждут, когда с Антона сорвут погоны, отберут оружие.

Сам — ладно — это его выбор! Но как защитить своих детей, жену? Он уже представил злорадные лица изуверов, нажимающих на спусковые крючки…

Олег — тот будет сопротивляться. Успеет кому-то врезать, может, даже выбьет пистолет… Но Илья… вспомнил, как того уводил врач, а он оборачивался, непонимающе смотрел, и его детские большие глаза с недоумением спрашивали: папа, ты меня доверяешь ему?.. Ты меня ещё любишь?..

Наверно, хорошо, что они уедут жить в Финляндию… скорее бы…

Шапкин вышел из кабинета. Лицо его было красное, но довольное. Усы топорщились. Презрительно с ухмылкой посмотрел на Антона.

Затем наступила очередь Заботкина. Он взял себя в руки. Решил начать с разработки. Разложил схему. Докладывал обстоятельно, в том числе и о похищении Шапкина.

Генерал внимательно слушал. Изредка уточнял детали. Когда Антон закончил, откинулся в кресле и задумался, полистал блокнот на столе. Нашёл какую-то запись и поднял жёсткий взгляд на Заботкина:

— Ты же в агентурном отделе работал у Новикова?

— Так точно, товарищ генерал, — Антон насторожился.

— Что, тоже не сработались?

Антон погрустнел, душу затопила тоска, непроглядная, тягучая. Отрешённо кивнул:

— Так точно.

— Тогда пиши рапорт! — генерал был сосредоточен.

— Товарищ генерал… — начал Антон, почти умоляя. Из последних сил стараясь интонацией голоса умилостивить начальника. Подыскивая себе оправдание. Гадал — почему же его слова не смогли убедить? Что ещё надо было сказать? И неожиданно понял, что есть вещи, о которых он просто не знает. О подковёрных играх и интригах часто говорили коллеги, а он не слушал — просто служил, работал, пахал. Не старался ничего вынюхать. Быть может, Шапкин с генералом давние друзья, и каждые выходные отдыхают в ресторане с жёнами, детьми. Или Сергей Моисеевич участок для дома подыскал генералу в области, бесплатно стройматериалы завез с местной лесопилки… Кто для них Заботкин? Хворост…

— Пиши рапорт, что согласен с предложенной должностью заместителя начальника отдела «А», — улыбнулся генерал, — Новикова убрали в район, вместо него Гурьянов — вакансия заместителя пустует. Кандидатуру найти не можем. Ты как раз подойдёшь! Будешь с Рыбкиным рулить он тебя рекомендовал! А с твоими бытовыми проблемами и бизнесом разберёмся позже — сначала дело!

У Антона пропал дар речи. Он не верил ушам. Скулы свело — генерал поверил, поверил ему! Значит, жизнь продолжается, и служба, и дети всё ещё впереди…

Начальник управления взял трубку и набрал номер телефона:

— Радуйся, Виктор, я тебе хорошего заместителя нашёл, сейчас подойдёт, — сообщил он, когда на другом конце ответили приветствием. Затем повернулся к Антону и пододвинул чистый листок: — Пиши сейчас, я наложу резолюцию, и секретарь отнесёт в кадры.

— Есть, товарищ генерал! — вырвалось у Антона. Он вскочил и вытянулся по стойке смирно.

— Не скачи, давай соберись и пиши. Потом иди с начальником знакомься и о деле ему расскажи, как мне. А с утра чтобы были у меня оба с планом конкретных мероприятий!

В тот же вечер Антон забрал свои вещи из областного отдела, перевёз их опять в Большой дом на Литейный проспект.

Начальник отдела Виктор Гурьянов был известный в управлении аналитик. На год моложе Антона, но весь седой — ни одного чёрного волоска.

Планировали мероприятия до позднего вечера, а утром были на докладе у генерала. С собой пачка предписаний о переводе дела, переадресации поступающих документов, дополнительные запросы.

Начальство было довольно, работа активизировалась.

Жена исполнила своё обещание и через несколько дней уехала с детьми в Финляндию. Расставания не было. Просто вечером Антон не застал их дома. На столе — записка о том, чтобы он не беспокоился. Если решит бросить службу и приехать — они будут рады.

Ночью Антону приснился сон о том, что он с женой путешествует на велосипедах. Светило солнце, было тепло, и люди продолжали заниматься своими делами. Антон с Мариной зашли в большой жёлтый дом, полный суеты и звуков.

От детского смеха и ласковых женских окриков было невозможно спастись. Они звучали отовсюду. Везде шалили малыши, а улыбчивые девушки успокаивали их. Помещение было наполнено счастливым гомоном заботы и веселья. И от такой непринуждённости в душе Антона возникло мощное глубинное желание. Он обнял Марину и крепко поцеловав, взял на руки. Понес её по коридорам, отыскивая место, где можно уединиться.

Но всё было занято. Одна комната служила кухней, и там повара что-то готовили. Антон посадил Марину себе на спину, обнял ее упругие ноги и пошёл дальше. Но поиски оставались безрезультатны. И когда уже надежда иссякла, они оказались в пустой комнате с разложенной кроватью. Марина соскользнула со спины Антона, приложила руку к его глазам и заставила лечь. Он понял, что ему надо подчиниться, закрыл глаза. Жена взяла его руку и держала в своей. А он, лежа на спине, чувствовал дрожь, идущую от женского тела. Все это происходило молча. Они не произнесли ни слова.

И неожиданно Антон почувствовал, что ладонь Марины становится невесомой. Он хотел открыть глаза, но не мог. В душу закралась тревога. Он продолжал едва чувствовать её ладошку, и это дарило надежду. Вот только надо было открыть глаза и посмотреть. Непонятная тяжесть закрывала веки, прижимала тело к постели, и он с трудом поднес другую руку к своему лицу. Сумел пальцами приоткрыть один глаз. В ярком свете он ничего не увидел. Но правая рука ещё продолжала ощущать ускользающие пальчики Марины. Собравшись с силами приподнялся — жены не было. И он понял, что её нет давно. Что рука просто хранит оставшееся тепло. И от этого осознания стало безутешно горько. Бесконечная печаль заполонила душу, и Антон заплакал навзрыд. Проснулся. И тут он осознал, что потерял жену уже во второй раз.

Через несколько дней вечером она всё же позвонила и рассказала, что устроились хорошо. Оформили вид на жительство, им предоставили большую квартиру в центре столицы. Со старшим сыном пошли на курсы финского языка и вождения. Директор фирмы сказал, что Олег сможет работать у них водителем, пока не выучит язык.

Антона подмывало похвастаться перед женой своим повышением. Но подумал, что вряд ли это изменит её планы. Как только она в разговоре напомнила, что Заботкину надо сделать генетическую экспертизу, настроение испортилось. Пообещал подумать.

Из опыта работы он знал, что данный вид исследования начали проводить совсем недавно. Знакомый эксперт сказал, что нужно ехать в Москву. Заниматься этим было некогда, и Антон вскоре забыл о своём обещании. Сформировали новую группу оперативников для работы по «Белой стреле». Гурьянов старался выбирать наиболее толковых.

Позвонила Алла, намекнула о желании встретиться, отметить наступление лета.

Антон предложил организовать мероприятие в кафе у приятелей-армян, которым когда-то вернул похищенное, а те в благодарность сшили обувь жене и оперативникам. Теперь ещё занялись общепитом.

Вечером шёл дождь. Антон надел куртку, поставил машину во дворе и на троллейбусе доехал до Невского проспекта.

— Папочка, папочка вернулся, — обрадовалась Даша. Бросилась обниматься с Антоном. Целовала в нос и губы.

Антон не чувствовал под собой ног. Держа на руках невесомое тело девочки, слушал её щебетанье. Сыновья в этом возрасте казались гораздо тяжелее. Были точно сбитые плотные мускулистые мешочки.

Праздник удался. Пили с Аллой водку. Стол был полон еды. Всё съесть не успели, и Антон попросил остатки блюд положить с собой. Даша забрала со стола кусочек лаваша, который только успела несколько раз надкусить, но он очень ей понравился. Обещала доесть дома. Антон завернул его в салфетку и сунул в карман куртки.

Остальное в пакете несла Алла.

Весь праздник Заботкин смотрел на девочку, старался уловить в ней всё новые приметы сходства. Но те то появлялись, то исчезали.

В голове крутилась просьба жены о генетической экспертизе. Зачем? Неужели непонятно, если женщина говорит, что была только с тобой и любила только тебя… В голове снова звучали знакомые строки:

— Я могу тебя очень ждать, Долго-долго и верно-верно, И ночами могу не спать Год, и два, и всю жизнь, наверно!

В начале июля МВД собирало очередную коллегию. Генерал приказал Антону ехать с ним, захватив обзорную справку по разработке «Белой стрелы». Несколько дней Заботкин готовил документ: состыковывал сведения, указывал причины, делал выводы.

Неожиданно позвонила жена и напомнила об экспертизе. Антон огорчился, что забыл её просьбу.

Вспомнил о пучке волос, оставшемся в кармане рубашки. Решил, что это — судьба. Пусть убедится хотя кому это надо?

Позвонил приятелю в судмедэкспертизу на Екатерининский проспект. Узнал, где в Москве проводят нужные исследования, попросил связать. А потом уже перезвонил сам и объяснил ситуацию.

Проблем не оказалось, и по окончании общего совещания в столице, Антон поехал на улицу Поликарпова. Обещали результат через месяц.

Генерал тоже был доволен. Заместитель министра похвалил за хорошие результаты работы и грамотные разработки. Ночным поездом вернулись в Санкт-Петербург.

На работе ситуация накалялась. Братья Куликовы неотступно изучали поведение Прянишникова. Установили, что прописан он был на улице Яхтенной, а жил на Чайковского. Студия находилась на улице Некрасова. Передвигался клиент по городу на большом чёрном микроавтобусе, ничего не опасался. В переговорах шли сообщения об отсутствии у него охраны и конспиративных убежищ.

Оперативная группа отслеживала всех установленных стрелков из числа связей Пчёлкина и Золотухина. Их получилось человек двадцать. Частично — действующие офицеры младшего командного состава. Практически все спортсмены, чемпионы по пулевой стрельбе, биатлону, некоторые имели сапёрные навыки.

Антон вспомнил о попытке Шапкина сделать документы прикрытия от военной разведки. Рассказал об этом Гурьянову. Тот не возражал. Через две недели оперативники получили удостоверения сотрудников ГРУ. Это позволило беспрепятственно и не вызывая подозрений заходить в воинские части, знакомиться с личными делами военных. Скрытно переснимать их фото. Работа получила новый всплеск активности. Схема разрасталась на глазах. Оставалось только задержать кого-либо из преступных связей на месте преступления и развязать ему язык.

Анализируя получаемую информацию, Антон чувствовал, как вокруг режиссёра затягивается петля. Были установлены все его маршруты и места притяжения. Куликовы выяснили его режим работы и привычки.

Гурьянов волновался:

— Антон, выписывай за ним ноги, пусть ходят для подстраховки. За миллион долларов бандиты могут целый квартал взорвать. Оперативные группы выставить на все адреса. Пусть будут внимательны. Может, закладка где обнаружится свяжись на всякий случай с сапёрами! На крышах возможны лежбища для стрелка. Сам поговори с начальниками жилконтор, наври им что-нибудь о террористах. Сотрудники пусть переоденутся дворниками, проверят чердаки с подвалами. Оружия не брать.

С машины Прянишникова глаз не спускать, чтобы мину не прикрепили!

С Гурьяновым Антон работал с удовольствием. Это был мозг! Всё анализировал, предполагал, подстраховывал. И всё же в данном случае группа топталась на месте. Уж больно широк был круг. В любой момент с неустановленной точки мог прозвучать выстрел снайпера или хлопнуть гранатомёт.

Однажды вечером после работы они снова колдовали над схемой.

— А ведь не убережём… — неожиданно грустно сказал Гурьянов и пересел в своё кресло.

— Да что вы, Виктор Иванович, с вашими мозгами! — хотел подбодрить Антон, хотя тоже сомневался в положительном результате.

Гурьянов точно говорил сам с собой: — Даже не знаю, как можно ещё подстраховаться. Только если в машину к нему сесть рядом.

— Нашли из-за кого рисковать! Он порнуху снимает в центре Питера, народ развращает! Да не получится, и не надо — небольшая потеря для страны! — усмехнулся Антон. Но неожиданно озлобился: — Да что вы жалеете их! Они миллионами долларов ворочают, поделить не могут. А мы переживай со своими пособиями на пропитание.

Надо пойти к нему и сказать: хочешь жить — давай нам сто тысяч долларов, мы тебе откроем тайну!..

— У тебя, Заботкин, крыша поехала? — прервал Гурьянов. — Забыл, что ты на службе? Чтобы я этого больше не слышал. А парня предупредить надо. Но так, чтобы разработка не пострадала.

— Ну я не знаю, как это сделать, — расстроился Антон, — точно провалим, все старания насмарку.

— Завтра поедем к нему и скажем, что получили информацию, будто какой-то маньяк хочет расправиться с ним из-за выпуска мерзких порнографических фильмов, — предложил Гурьянов.

Заботкин покрутил головой:

— Лучше — что ему мстит отец девушки, которую он снимал. Шлюх там у него немерено, пока всех переберёт!

— Точно, — согласился Гурьянов, — только сначала разведопрос! Вдруг проговорится о своих неприятностях!

На этом и порешили.

Через день созвонились с Прянишниковым и договорились о встрече у него в офисе.

Середина июля выдалась жаркой. Асфальт разогревался неимоверно. Острые каблуки женских туфель проваливались в чёрное месиво, вытаскивались с трудом. Частенько девушкам для этого приходилось вынимать ногу и вытаскивать обувь руками. Антон с начальником повесили на машину липовые номера прикрытия, взяли непроверяйку от гаишников и тронулись в путь.

Прянишников всю беседу прикидывался дурачком: ничего не знаю, ничего не понимаю, всё это ерунда. Рассказывал, как его три года назад ни за что держали в следственном изоляторе Большого дома сотрудники ФСБ и хотели от него денег. Намекал — не за этим ли пришли теперь сотрудники уголовного розыска. Казалось, что он совершенно не слушает Гурьянова, который тоже что-то сочинял про отца девочки, жаждущего мести за поруганную честь дочери.

Ни с чем и разошлись.

В тот же вечер оперативное подразделение сообщило, что Прянишников сменил одежду, приклеил бороду, пересел с автомобиля на велосипед. А позже и вовсе пропал из города. Хитрец!

Задача по спасению была выполнена, но всё же «Белая стрела» что-то заподозрила. Куликовы снова оказались без работы, хотя Сан Саныч привёз им привычную зарплату и отчитался об этом Пчёлкину.

Неожиданно позвонил приятель из судмедэкспертизы Питера и сообщил, Антону, что до него не могут дозвониться из Москвы, оставил номер.

Было ясно, кто хочет сообщить новость. Это было совсем не срочно, поскольку Антон знал результат экспертизы наперёд. Но всё же решил переговорить.

— Антон Борисович, добрый день! — звучал знакомый голос эксперта. Результат мы послали вам по почте, но хотел порадовать устно. Раз уж мы с вами почти коллеги, могу сообщить по телефону.

— Спасибо за беспокойство, — поблагодарил Заботкин, — в принципе, я итак знаю результат.

Это для официального подтверждения жене.

— Я всё равно рад, — звучало в трубке, — алименты вам платить не надо — это не ваша дочь!

— Как не моя? — изумлению Антона не было предела.

— На девяносто девять и девять десятых процента! — звучал в трубке радостный голос.

— Ошибки быть не может?

— Нее… Мы для подстраховки тест дублируем.

Можете смело нести в суд.

В кабинет зашёл Гурьянов, посмотрел на Антона:

— Ты чего такой бледный? Уже слышал?

Антон положил трубку:

— Что слышал?

— Только что на Невском проспекте вице-губернатора Маневича с женой стрельнули! Не наша «Стрела» сработала? Посмотри на всякий случай сводки телефонных переговоров — может, там какие намёки были? Если мы прошляпили — тогда хана!

Расстрел чиновника не произвёл впечатления на Заботкина. Он неторопливо достал из сейфа сводки и попытался их читать. Но думал только о женщинах. Об их коварстве и притворстве. Он уже не относил их к человеческому роду. Они казались ему незнакомыми особями, наделёнными удивительной изощрённостью во лжи, мстительностью, при этом оставаясь до старости по-детски стеснительными, искренне наивными, сентиментальными…

Вечером домой позвонила жена. Антон сообщил ей результаты экспертизы.

Марина не сдержалась, почти кричала в трубку:

— Пусть эта шлюха исчезнет из нашей жизни! Слышишь? Я не хочу о ней больше вспоминать! Я же тебя предупреждала, что девочка на тебя совсем не похожа, отрекись от неё, слышишь, отрекись! — но неожиданно умолкла, что-то почувствовав. Голос стал вкрадчив: — Почему ты молчишь? Тебе плохо?.. Хочешь, я приеду?.. Хочешь, мы все приедем к тебе?

— Нет, нет, всё нормально, — опомнился Антон. Он действительно задумался о Даше, о своей матери и собственном детстве, портрете Гагарина, который вырезал из учебника. Навалилось глухое одиночество, осознал, как не хватает ему жены и детей, как пусто вокруг. Опомнился: — Я тоже вас очень люблю и скучаю…

На следующее утро Гурьянов сообщил, что ввели усиление, все прослушки и посты оперативно-поискового управления передали в убойный отдел на раскрытие дела Маневича. Разработки остальных подразделений остановились.

Все милицейские отделы были задействованы в мероприятиях. В большинстве — традиционная, тупая показуха. Расписываясь в своей беспомощности, начальство продолжало требовать от участковых посещать граждан, владеющих охотничьим или газовым оружием. Проверять наличие, проводить беседы, хотя с самого начала все знали, что стрелял профессионал из автомата Калашникова с оптикой. В дежурные части доставлялись лица кавказской национальности, фотографировались, откатывались пальцы.

Устанавливались преступники, находящиеся в розыске, попутно раскрывались мелкие преступления. Увидев такой ажиотаж, члены преступных кланов выехали из Питера на отдых к морю.

Следуя утром на работу, Антон почувствовал, что за ним следят. Чёрная иномарка держалась на расстоянии. Подумал, что в арсенале поискового управления есть несколько «ауди» и «форд-скорпио» тёмных цветов. Но сейчас все должны быть задействованы на установление убийц Маневича. Решил, что показалось.

На совещании Антон с грустью читал личному составу оперативную сводку происшествий. Думал о том, что вся огромная работа по «Белой стреле» остановлена. А если на пейджер придёт новое сообщение — что делать? Оставалось надеяться, что коллектив Кости Могилы тоже скрылся из города.

Преступления почти не совершались. Происходили только разборки на бытовой почве — пьяниц и дебоширов пресса не интересовала. Они продолжали бить и калечить друг друга.

Может быть, поэтому в глаза сразу бросилась знакомая фамилия — Калиганов. Посмотрел имя-отчество. Так и есть — Сан Саныч, преподаватель Академии тыла и транспорта, убит ножом в результате ссоры. Задержан Владимир Куликов…

— Что запнулся? — спросил Гурьянов, видя, как Антон уставился в текст и побледнел.

— Здесь наши… — тихо произнёс. Обернулся к личному составу: — Все свободны, заниматься делами по плану.

Гурьянов подошёл и посмотрел текст:

— Давай, езжай, разберись, что там случилось. Начальник отдела нас знает, разрешение у следователя брать не обязательно.

Антон быстро вышел на улицу. Снова начал накрапывать дождь. Запахнул куртку и повернул на Захарьевскую улицу, где стояла его «волга» служебные машины использовал только личный состав. Так решил Гурьянов.

Через полчаса Заботкин уже входил в ИВС Василеостровского района. Дежурный попросил сдать оружие и выложить всё не стол. Антон сунул руку в карман куртки и достал завернутый в салфетку кусочек лаваша. Вспомнил о Даше. Положил сверток обратно.

В камере полумрак — маленькое окошечко под потолком. Владимир сидел один на деревянном настиле. Локти упёрты в колени, голова в ладонях. Безразлично смотрел в пространство перед собой. На металлический звук открываемой двери не обернулся. Только когда Заботкин подошел к нему и погладил по голове, вздрогнул и посмотрел на вошедшего.

— Антон Борисович! — узнал, улыбнулся и снова опустил голову. — Вам уже сообщили?

— Прочитал в сводках происшествий, — Антон продолжал стоять над парнем. Снова подумал о сыне. Вот только в таких обстоятельствах он сможет обнять, прижать к себе, понюхать волосы. Но лучше бы такого не случилось. Снова провёл рукой по волосам парня. Сел рядом, — зачем ты его?

Владимир молчал. Было заметно, что он мучается — рассказывать или нет. Затем посмотрев на Заботкина в упор, решился, зашептал:

— Вы всё равно об этом узнаете. Мы же вам открылись, тогда, год назад. Не говорите никому. Я просил Сан Саныча, чтобы он не впутывал моего брата! Вы же знаете, что это была никакая не «Белая стрела». Обычные бандиты. Но Игорь-то верил… я всячески пытался его отговорить, а он обижался. Он и сейчас, наверно, верит — руководили же военные!

Полковники на чёрных «волгах»! Калиганов сказал, что верит только ему, и послал брата на тот чердак, дал в руки автомат с оптикой.

— Какой чердак? — не понял Антон.

— Какой, какой! На Невском! Не слышали про вице-губернатора? Я сам только когда по телевизору увидел — всё понял! — Владимир умолк, голова склонилась ещё ниже. Он качал ею, точно отрицая то, что сам говорит: — Калиганов единственный знал, кто будет нажимать на спусковой крючок. Он дал брату денег, много денег, теперь уже никому не расскажет! Я отослал Игоря за границу, обещал, что скоро сам приеду. Вот, не получилось…

— Но почему же ты с самого начала работы не отговорил брата и сам не отказался, если догадался?

— Нам были нужны деньги, надо было на что-то жить. Думал, немного поработаем и уйдём, — неожиданно голос Владимира окреп, — а почему вы нас не остановили? Вы же работаете в Большом доме! Почему продолжали слушать наши доклады, улыбались, подбадривали. Всё знали и продолжали с нами играть! Мы ходили за людьми, которых потом убивали у вас на глазах. А вы ничего не делали, только наблюдали!

Антон смутился:

— У нас не получалось, но мы несколько человек спасли…

— Несколько человек… Вы такие же убийцы, как и мы! Как и те, кто стрелял. Понимаете?

— Понимаю, — согласился Антон, — время такое…

— Есть на что свалить… Если Игорь проявится — обязательно вам позвонит, успокойте его. Адвоката мне уже нашли — попробуем скинуть на самооборону.

Антон вернулся к машине. В душе горечь и разочарование. Ведь это он виноват, что хорошие ребята — братья стали убийцами. Если бы с самого начала он им рассказал, что никакой «Белой стрелы» не существует, то ничего бы этого не случилось. Неужели нельзя было что-то придумать, чтобы отвести этих детей от дела? Ведь можно было внедрить настоящих молодых сотрудников под прикрытием и продолжать разрабатывать профессионально. И вот что теперь получилось. Всё ложь, сплошная ложь.

Порыв ветра бросил в лицо Антону несколько крупных капель дождя, заставив застегнуться поднять молнию под самое горло. Антон поёжился, сунул руки в карманы и снова почувствовал сверток. Достал и развернул салфетку.

Кусочек лаваша совсем засох, округлый с одной стороны и неровный с другой. Антон поднял его к лицу, понюхал. Тот вкусно пах хлебом, казалось, по краю ещё остались следы от зубов девочки. Вспомнил, как она улыбалась, надкусывая. Как задиралась верхняя губка, открывая неровный верхний край зубов. Как показывала испуг глазами, округляя их и тараща, поднимала брови. Точно делала что-то запретное. Подумал, что надо непременно открыть ей правду, пусть неприятную. Нельзя лгать… особенно детям. Иначе может получиться, как с братьями Куликовыми.

Заботкин бросил лаваш в урну.

Дождь усиливался. Проехав по Литейному проспекту мимо Большого дома, он направил машину к Невскому проспекту. Продолжал думать, как расскажет девочке новость — не заходя в комнату, не теряя времени, объяснится в коридоре. На Аллу даже не будет смотреть — она и так всё знает.

Вспомнилось:

— Я могу тебя очень ждать, Долго-долго и верно-верно…

С этими звучащими в голове стихами он нажал на кнопку звонка.

Увидев лицо Антона и его отведённый взгляд, Алла посторонилась и ничего не сказала, пропустила внутрь.

Даша сидела за столом и рисовала солдатиков, увидела гостя через распахнувшуюся дверь.

— Папочка приехал, папочка! — обрадовалась она, бросила карандаш. Соскочила со стула и побежала навстречу Заботкину. Потянулась. Антон не в силах был сдерживаться — взял ребёнка на руки.

— Почему ты не улыбаешься? — удивилась она.

Антон подумал, что ребёнок не виноват, что надо бы стать весёлым, но тяжесть хранимой новости давила невыносимо, сжимала всё внутри.

В голове звучали слова жены: «… девочка на тебя совсем не похожа, отрекись от неё, слышишь, отрекись!..»

Да, отрекись. Он вспомнил Володю в районном изоляторе. Как гладил его по волосам, думая о сыне. Разве можно отречься от ребёнка? Как это сделать? Кто может вырвать из своего сердца любовь к этим милым существам — честным и наивным. Даже если он не твой! Если он хотя бы немного вошёл в твою душу? Антон снова услышал, как ухает далёкая дверь из его детства, лязгает засов. Крик матери о том, что нет у него отца, и не будет…

Почувствовал, как от всего этого кружится голова, пошатнулся, сделал шаг и присел с девочкой на стул. Напрягся душевно:

— Понимаешь, Дашенька, — начал он тихо, не узнавая собственного голоса, — я не твой папа…

Алла, стоявшая у двери, услышала, подошла ближе и встала напротив, вопросительно глядя на Антона.

Он почувствовал взгляд и посмотрел ей в лицо:

— Я сделал в Москве генетическую экспертизу. На днях получил отрицательный ответ.

— Да?! — громко произнесла Алла. В интонации было удивление недоумение, вопрос и ещё много чего, но совсем не то, что ожидал Антон. Её глаза расширились, она задышала часто-часто, но затем успокоилась. Скрестила руки на груди и прислонилась спиной к стене. Стала наблюдать.

Девочка не поняла разговора взрослых. Её волновало совсем другое:

— А чей же ты папа?

— У меня есть два сына, — произнёс он и снова подумал о том, что теперь не может утверждать это точно.

— Получается, что ты заблудился, когда шёл с войны?

Антон закивал. В глазах защипало. Он подумал, что действительно заблудился. Наверно, ещё с тех пор, как остался без отца… Периодически находил нужную дорогу, но через какое-то время сбивался и снова шёл не туда. Вспомнил далёкую маленькую агентессу, которую провожал в приёмник-распределитель. Как оборачивался сын в больнице — «Ты меня доверяешь им, ты меня ещё любишь?..»

В глазах помутилось, он стал часто моргать, и слёзы чуть отступили.

— А ты не видел на войне моего папу? — доверчиво спросила Даша. Она посмотрела на Антона его болотными глазами, и в них показались слёзы — точно успели перескочить его. — Быть может, он тоже заблудился и ушёл к другой девочке…

— Я обязательно его поищу и скажу, что ты ждёшь.

Антон поцеловал Дашу в лицо — получилось в нос, затем в щёку и другую. Хотелось целовать, не останавливаясь. Почувствовал, как от её волос пахнуло знакомым теплом его сыновей. Окунуло во что-то родное. Накрыло волной нежности и ласки.

Встретился взглядом с Аллой и — точно всем телом по острым зубцам гравия. До боли, до крови…

Приподнялся и посадил девочку на своё место.

Вышел в коридор. Алла глядела, молча с презрительной насмешкой, проследовала сзади. Антон обернулся, не выдержал, процедил с ненавистью:

— Ну что, дождалась? Прямо как у Асадова: долго-долго и верно-верно…

Не ожидая ответа, вышел.

Алла молча закрыла входную дверь. Обернувшись, увидела дочку, тоже вышедшую в коридор.

По детским щекам медленно катились слёзы:

— Мамочка, разве папы могут ошибаться?

— Наверно, могут, — грустно улыбнулась она, так иногда бывает, что папы ошибаются.

Даша, всхлипывая, затараторила:

— Мой папа тоже ошибся и сейчас любит другую девочку, дарит ей конфеты и водит на аттракционы? Говорит ей, что она самая красивая и умная. Ведь мне папа так говорил. Что же, теперь я уже не такая? Значит, это неправда? Он меня обманывал? Он должен был говорить это совсем не мне. А кому же? Мамочка, мамочка… почему папы такие? Почему они путают всё на свете? — она подбежала к матери и, обняв, уткнулась лицом в одежду, горько заплакала.

Садясь в машину, Антон заметил странных парней, которые курили у подъезда, оглядываясь по сторонам. Даже подумал, что надо бы проверить не подложили ли какую гадость к нему в салон или прикрепили к днищу. Сигнализация машины пикнула как обычно, центральный замок в двери тоже сработал. Решил, что показалось — не лезть же заглядывать под машину, точно лох!

На работе он рассказал Гурьянову, что у Куликова с Калигановым случилась обыкновенная пьяная ссора, в результате которой парень был вынужден обороняться.

— А у меня для тебя тоже новость! — улыбнулся Гурьянов. Приходили наши старшие братья — коллеги из ФСБ. Те, что проводили мероприятия по нашему делу — просили забрать его себе. Я дал согласие. Разведки у нас теперь нет. Как реализовываться? А они-то уж точно доведут дело до конца! Тем более что у них твой Шапкин под колпаком.

— Ну и правильно, — отозвался Антон. Всё равно вся прослушка через них идёт.

Начальник немного удивился такому быстрому согласию Антона, но пытать не стал:

— Подшивай последние материалы, опечатывай дело и сдавай в канцелярию.

Заботкин принялся за работу.

Зазвенел телефон, и он поднял трубку. Это была жена. Она беспокоилась о здоровье Антона.

— Какое-то неприятное предчувствие! Как ты?

— Всё в порядке, — ответил Заботкин, — я сегодня сообщил девочке новость. То, что ты просила.

— Какой девочке… — начала Марина, но осеклась. Вспомнила: — И правильно сделал. Я же знала. Мы тебя очень любим. Вечером сядем с детьми на автобус и утром будем дома! Мы очень соскучились. Ты нас любишь?

— Да. Хорошо, — рассеянно согласился Антон и положил трубку.

Поздно вечером он пришёл домой. Обратил внимание, что когда открывал входную дверь, на площадку упала спичка. Видимо, засунули в щель.

Знакомая методика — контролька. Сам использовал только волос, чтобы незаметно — приклеивал слюной. Подумал — наверно, РУОП никак не отвяжется! Олег уже почти гражданин другого государства, а они всё выслеживают, бездари — как всегда, топорно!

Вспомнил о семье, стал наводить порядок. Чувствовал, как сильно соскучился. Снова достал альбом с фотографиями и стал рассматривать. Их было немного. Вот старший идёт в первый класс.

Это Новый год. А это уже Илья несёт цветы учителям. Не выходила из головы Даша. У них даже не было совместных фото, точно всё шло к расставанию.

Утром после совещания решил позвонить Алле — узнать, как чувствует себя девочка. Было одиннадцать — никто не подходил к телефону.

Подумал, что в это время они уже должны были встать. Только положил трубку — тут же раздался звонок. Голос жены:

— Привет, милый! Мы уже приехали, ждём тебя к ужину. Сделаем праздничный стол. У нас столько интересного! Купили тебе подарок. Олег ушёл встречаться с друзьями, а Илья мне помогает.

Антон был рад увидеть свою семью:

— Очень хорошо! Постараюсь вернуться пораньше!

На душе посветлело. Он подумал, что всё начинает налаживаться. Семья в сборе — это уже полдела! Что они в этой Финке забыли?

Углубился в работу.

Вся разработка уместилась в двух толстых томах. Схемы сложил внутрь. Написал сопроводительную, поставил резолюцию у руководства и передал в секретную канцелярию. Подчинённые приносили свои дела на проверку, советовались. Сам изучал, писал указания.

Но где-то глубоко внутри Антон чувствовал непонятную тревогу. Снова звонил на телефон Аллы, но никто не отвечал. Хотел после работы заехать к ним, но подумал, что дома его ждёт жена и сыновья.

Как обычно, поставил «волгу» под окно. На звонок в квартиру никто не ответил. Пришлось открывать своим ключом. Толкнул дверь. Внутри — беспорядок. Ваза разбита, стулья и кресла не на своих местах. В гостиной накрыт стол. Четыре пустые тарелки, фужеры, несколько стаканов. Открыта бутылка финской водки. Постарался ничего не трогать, чтобы не смазать отпечатки пальцев — подумал, что были воры. Но дверцы шкафов закрыты, вещи не выкинуты — значит, ничего не искали. Может, жена ушла в магазин — что-то забыла? А Илья?

В этот момент кто-то позвонил в дверь.

Заботкин вздохнул — подумал, что сейчас всё прояснится.

Это был Олег:

— Привет, пап, — он поцеловал Антона в щеку и прошёл в прихожую, — я не опоздал? А где мама?

Антон пожал плечами.

Олег настороженно огляделся:

— Что случилось? Вы снова поссорились? Не надоело вам? А где Илья?

Антон промолчал. Затем посмотрел на сына:

— Ты во сколько ушёл из дома?

— Как только приехали, часов в одиннадцать.

— И больше не заходил? Не звонил?

Олег отрицательно покрутил головой. Взгляд сына стал настороженным. Он снова посмотрел вокруг:

— Позвони в отделение милиции, может, там что-то знают?

Антон подошёл к тумбочке, достал справочник и стал искать нужный номер.

Неожиданно снова раздался звонок. Антон рванулся к двери, но сообразил, что это телефон. Вернулся, взял трубку.

— Пришёл? — хриплый незнакомый голос накрыл тревогой. — А мы тебя давно ждём. Не переживай, твоя жена и сын у нас.

— Где — у нас? — вырвалось у Антона.

— Адрес ты знаешь — у твоей любовницы! Нам нужно дело. То, по «Белой стреле», и сразу всех отпустим.

— Дай мне с ними поговорить, — Антона окутал страх за жену и ребёнка. Вот оно как бывает. Раньше видел только в кино. Хотелось верить, что это розыгрыш. В голове закрутилось множество оперативных комбинаций, но все сразу отметались ведь это были его родные, его…

Через несколько секунд раздался голос Аллы:

— Антон Борисович, Антон Борисович, вы меня простите. Они нас с Дашенькой с обеда держат. Они думали, что мы ваша семья, но я сказала, что у вас есть своя, а мы так.… Но всё равно нас не отпустили. Ваша жена и сын здесь. Они живы-здоровы. Только вы…

Было слышно, как у неё отобрали трубку:

— Всё слышал? Вези дело. И без шуток!

— Рабочий день окончен, я же дома… — автоматически начал тянуть время Антон.

— Не грузи, Шапкин сказал — у вас усиление идёт, пашете до девяти вечера, ещё целый час успеешь. Двигай!

— Хорошо, — Антон помнил первое правило никогда не перечить вымогателям.

Положив трубку, посмотрел на сына:

— Мама и Илья в заложниках. Бандиты требуют, чтобы я передал им дело. В обмен.

— Что за дело? — глаза Олега расширились.

— Разработку по преступной группе.

— И что?

— Поеду, что-нибудь придумаю.

— Возьми меня с собой.

— Нет, лучше сиди дома, никому не открывай! Антон хотел позвонить в управление, но затем передумал.

Пока Заботкин одевался, решил, что лучше сына оставить в Большом доме — там спокойней.

Взял его с собой.

Выехали на проспект, пару раз проверился, удлиняя путь — никто на хвосте не сидел.

В кабинете Гурьянова пили кофе несколько руководителей других подразделений. Антон посадил сына за свой стол, отозвал начальника в сторону и всё рассказал.

— Ну что ж, будем работать, — спокойно ответил тот, — пошли докладывать генералу.

Выслушав подчинённых, начальник управления сделал несколько звонков, сообщив вкратце суть проблемы. Затем повернулся:

— Справитесь без меня? Если что — я на связи, звоните на сотовый! Сейчас подъедет начальник отдела по терроризму из ФСБ, помозгуйте как следует. Нам лишние жертвы не нужны.

Гурьянов с Антоном вернулись к себе в кабинет. Появились коллеги из технического управления, стали оборудовать телефон. Через десять минут всё было готово.

— Звони, — обратился Гурьянов к Антону, скажи, что дело в канцелярии, а она уже сдана на сигнализацию.

Заботкин кивнул, набрал номер Аллы. В трубке всё тот же хриплый голос:

— Ну что, везёшь?

— Не могу, дело в сейфе канцелярии, а та сдана на сигнализацию, сотрудницы ушли. Если снимать — доложат генералу, кипиш пойдёт, — решил сделать вид, что согласен, — у меня тоже заинтересованности нет, чтобы начальство узнало. Вам дело почитать или как?

— Не грузи! С чего это вдруг сотрудницы ушли?

— Девочки в канцелярии вольнонаёмные. Им наши служебные приказы об усилении по барабану. До утра потерпит? — старался говорить спокойно, точно участвовал в обычной оперативной комбинации.

На том конце провода умолкли. Антон услышал, как динамик накрыли ладонью — что-то обсуждают. Затем снова хрипатый голос:

— Повиси на проводе.

Динамик снова прикрыли рукой. Молчание длилось больше минуты. Антон стал беспокоиться.

Неожиданно прорезался голос:

— Ладно, когда они приходят?

— Где-то в начале десятого.

— Значит, в десять ты у нас. Только без шуток сам знаешь! А сейчас езжай домой. Что на службе ночью делать? И не звони нам больше с работы — у вас там все телефоны пишутся.

Антон передал требование бандитов Гурьянову. Тот улыбнулся:

— В десять — так в десять! Они правы, зачем тебе здесь ночевать? Операцию готовить? Езжай с сыном домой, а мы покумекаем. Не будем их дразнить — может, у входа караулят тебя. Не увидят начнут беспокоиться. Приезжай к девяти, — протянул чёрную портативную радиостанцию, — возьми, с неё через ноль можно звонить как с телефона. Коллеги одолжили на время.

Антон сунул трубку в карман, обнял сына за плечо и пошел с ним на выход. Спускаясь по лестнице, передёрнул пистолет, спустил курок — поставил на самовзвод. Выйдя из здания, он посмотрел по сторонам. Ничего подозрительного не заметил. Транспорта на дорогах было мало, и они быстро добрались до дому.

Снова окунулись с сыном в беспорядок. Стали всё расставлять на свои места. Трудились молча, не торопясь, точно вынужденно заполняя время.

Работа не спорилась — получалось, что переставляли вещи с места на место.

Снова на глаза Антону попался альбом с фотографиями. Сел на диван и раскрыл его. Олег примостился рядом.

— Вон смотри — твоё первое выступление на соревнованиях по боксу, — Антон указал пальцем на худенького мальчика в напряжённой стойке.

Боксёрские перчатки размером с голову, такие же чёрные, как волосы.

— Я тогда победил! — гордо произнёс Олег. Это было в Гатчине.

— Да, но до финала не дошёл.

— Дошёл, — возмутился сын, — и медаль получил. Это потом в Киришах мы командой проиграли, а там даже Илья участвовал… А это опасно?

— Что? — не понял Антон.

— Ну, то, что мама с братишкой там?

— Пока нет. Но завтра будет штурм.

— Неужели нельзя им отдать дело, сделать копию.

— Нельзя, сынок — бандитов наш сотрудник консультирует — предатель, тот всё знает о деле.

Если пустышку дать — заподозрят. Могут заложников не пожалеть.

— Ну, так дайте настоящее — они всех отпустят, и тогда уж штурмуйте.

— Не всё так просто, сынок. Это же головорезы — никаких гарантий, могут заложников не отдать, а дело уже в руках. В материалах много людей указано хороших — пострадают, могут убить.

— Эти люди тебе дороже мамы и брата? — тон Олега был резким.

Антон умолк. Что он мог сказать — что сын прав? О том, что всю службу жалел совершенно незнакомых ему людей чаще, чем свою семью? Что может оправдать отсутствие заботы о собственных детях? Долг? Служба? Да кому она нужна такая…

Он потрепал сына по голове. Ощутил упругий ежик волос. Прижал к себе, поцеловал. Вздохнул вспомнил Дашу. Подумал, что вот теперь ему выпала возможность без стеснения приласкать взрослого сына, гладить по голове, нюхать его волосы. Эх — лучше бы не так — не с горя! Он прижал Олегу вихор:

— Мы сделаем всё, что можем. Ты должен доверять нам, понимаешь, доверять. Сейчас время такое, время доверять…

— А мама? Почему она тебя бросила? Она тебе не доверяет?

Антон пожал плечами:

— Надеюсь, всё будет в порядке…

Неожиданно закурлыкала радиостанция. Антон неприятно вздрогнул, осторожно включил. Это был Гурьянов:

— Не спишь? У тебя есть яркая куртка и бейсболка? — спросил он.

— Есть малиновая, мы с женой одинаковые покупали в Финляндии. И на голову что-нибудь найду.

— Вот так и приезжай, а то вдруг они тебя от дома поведут…

За ночь Заботкин с сыном глаз не сомкнули, даже не пытались прилечь. Пили чай на кухне, возвращались. Пробовали читать — каждый своё. Но взгляд замирал на первых строчках, и книги откладывали. Говорить не хотелось. Казалось, что со словами из души уходит что-то важное, то, что может понадобиться позже. Напряженность тяготила. Включили телевизор, но через некоторое время убрали звук — мешал. Молча, сидели на диване — Олег положил голову на плечо отцу.

На экране сменялись дикторы, открывали рты известные певцы, мелькали новости и рекламные ролики. Жизнь продолжалась, но для неё папа с сыном стали глухонемыми.

Около восьми утра Антон нашёл в шкафу свою куртку и затёртую красную бейсболку. Увидел, как сын тоже одевается:

— Ты со мной?

— Да, пап.

Больше не говорили. Поехали вместе.

Коридоры управления начинали наполняться сотрудниками. Суточные дежурные сдавали смену, спешили с отчётами к начальству.

Народу в кабинете было человек десять. Заботкин показал сыну сесть за стол в углу, сам по очереди поздоровался со всеми, вернул станцию.

— Всё готово, Антон, — улыбнулся Гурьянов, адрес оцеплен, на крыше снайперы. Раздевайся. Это будешь ты!

Указал на худенького парня, опутанного проводами, надевающего бронежилет, затем специальную разгрузку.

Тот обернулся, раскладывая оружие по карманам, сверкнул улыбкой. Голубые глаза искрятся, точно собирается на праздник. С виду чуть старше Олега, такие же чёрные жёсткие волосы, широкий подбородок. Протянул руку, поздоровался, взял одежду Антона. Надел и сразу пополнел, начал крутиться точно на подиуме, по-детски со смешком толкая присутствующих, спрашивая:

— Ну, как — похож? Похож? — показывал на Антона. — На него похож?

Гурьянов кивнул на парня, пояснил:

— Дали специалиста из ФСБ, — протянул тому толстую папку на завязках.

Парень взял её под мышку, приосанился и снова прошёлся по кабинету, натянул бейсболку, козырёк опустил на глаза. Развернулся и неожиданно опал, ссутулившись, пошёл тяжело, переваливаясь, точно повзрослел на двадцать лет.

— Вот так и иди! — похлопал его по плечу коллега. — Запомнил?

— А зачем так ярко? — недоумевал Антон. Папка какая-то незнакомая.

— Яркая одежда — чтобы снайперы не промахнулись. А папку они же не видели, специалисты зарядили вспышкой — знают, что делают.

Парня окружили незнакомые сотрудники стали проводить инструктаж, выверять действия.

— Давай мне ключи от машины, — Гурьянов протянул руку к Заботкину, где свою «волгу» поставил? Пойду двойника провожу.

Антон передал ключи, рассказал, где припарковался.

— Время, ребята! — Гурьянов постучал пальцем по циферблату наручных часов. — Рации проверили? Не забудьте выйти на связь со своим шефом он уже там, звонил.

Силовики стали покидать кабинет. Гремели ботинками, глухо звякал металл. Чувствовалось — у каждого под костюмом больше десятка килограммов лишнего веса.

Антон с сыном остались одни.

Заботкин сел в кресло, посмотрел в окно. Небо было чистое, светило солнце. Ничто не предвещало неприятностей. Казалось — обычное летнее утро. Люди спешат на работу, кто-то уезжает в отпуск на море…

То же в управлении: суета в коридоре, доклады в кабинетах, отчёты и совещания. Если бы только Заботкин не чувствовал свою беспомощность. Отчего кабинет стал уже не его, и письменный стол, за который неловко садиться. Был угнетён неприятностями и переполнен надеждой, как обычный потерпевший, обратившийся в милицию со своей бедой.

— Мы так и будем сидеть, пока освободят заложников? — с упрёком спросил Олег. В голосе звучало презрение. — Хорошая у тебя работа! Всё время в кабинете? А как же командировки? Сочинял для матери?

Антон вспомнил, что сын не знает о повышении и переводе, улыбнулся:

— Я теперь здесь, заместителем начальника отдела, в основном сижу, руковожу. Весной перевели. А раньше областные убийства раскрывал, вот и мотался по деревням.

В этот момент вернулся Гурьянов:

— Ну что переживаете? Понимаю, сегодня не до работы! Езжайте лучше домой, накройте стол, ждите своих. Сейчас попрошу сотрудников вас подвезти.

— Вчера уже накрыли один раз, — недовольно пробубнил Олег.

— Не надо подвозить, — возразил Заботкин. Посмотрел на сына — тот был хмур. Подумал — тоже на душе кошки скребут, — доберёмся на метро. Не отвлекай ребят.

Нежданная мысль пронзила Антона — метро!

Он посмотрел на часы. До операции ещё минут тридцать. Окна квартиры выходят на Старо-Невский проспект. Напротив — куча магазинов.

Ничего не сказав, пожал руку Гурьянову. Вышел с Олегом на улицу. Выпустил футболку наверх, прикрывая рукоятку пистолета.

Олег обернулся, посмотрел в упор:

— Значит, ты теперь начальник, можешь на диване лежать, пока маму с братом освобождать будут?

— Поехали, — твёрдо сказал Антон без обиды, если постараемся, успеем доехать до Площади Александра Невского. А там много народу гуляет, будем в магазины заходить по другой стороне. Незаметно подтянемся.

Олег промолчал, но взгляд засветился одобрением. Они ускорили шаг.

Выйдя из метро, Антон посмотрел на часы. Кивнул сыну, и они торопливо пошли по тротуару, оглядывая витрины магазинов.

Антон подумал, что вот и он из охотника превратился в добычу, а вернее, вся его семья. Как быстро всё меняется в этом мире.

В очередной раз глянул на время. Окна квартиры Аллы были почти напротив. Оставалось ещё пара минут. Увидел витрину продовольственного магазина и поспешил к двери.

Стоило войти внутрь, и он услышал за спиной громкий хлопок. Тут же ещё один и гулкая автоматная очередь. А затем с крыш раздались щелчки выстрелов через глушители.

Антон схватил сына, толкнул в помещение, сам выскочил на улицу. Увидел, как из разбитого окна на третьем этаже, где проживает Алла, идёт слабый голубой дым. К дому со всех сторон бегут люди в камуфляже, ставят оцепление. Подъехала скорая помощь, за ней — пожарная.

Невольно отметил про себя — всё продумали.

Бросился к подъезду. Влетел на этаж, дверь распахнута. Внутри суета, громкие голоса. Ступил в коридор квартиры.

Через проём увидел, как боец помогает подняться Марине. Илья сидит на полу рядом, трёт уши — видать, оглох. Лица в саже. Двое в камуфляже выводят верзилу в наручниках. Заломив руки, заставляют нагибаться почти до пола. У окна лежат ещё двое в черных кожанках.

Дым рассеялся. В углу над распластанной женщиной сгрудились врачи. Знакомая одежда, лицо… Алла — узнал Антон. Милая девочка, маленькая агентесса, сердце сжалось. В памяти промелькнуло, что умирающего человека кто-то родной, должен звать обратно из темноты смерти на свет, тот, кто её любит. Был ли он для неё таким?

Вспомнил, как когда-то она бросилась ему в ноги, и он обещал. Появилось тягучее ноющее чувство вины, внутри зазвучало:

…Пусть листочки календаря Облетят как листва у сада, Только знать бы, что всё не зря, Что тебе это вправду надо…

У неё никого не осталось… только дочка… Дочка!

Вспышка памяти вернула Заботкина к реальности: а где же… где? Взгляд стал рыскать по комнате, не находя признаков присутствия девочки.

Волнение охватило до щума в ушах — Господи, где же?

— Дашенька! Да-ша! — закричал, что было силы, заорал, содрогаясь всем телом, хотел шагнуть в комнату. Но в этот момент дверь ванной распахнулась, ударилась о косяк, заходила ходуном. И точно из памяти возник шорох осыпавшейся штукатурки, сотрясение стен, зазвенела сбитая щеколда. В коридор вылетела девочка:

— Папа, папочка, я знала, я знала, что ты придёшь за мной! Я же говорила маме, что ты нас не бросишь! — на бегу вытянула руки, и Антон подхватил её маленькое худое тельце. Прижал к себе, начал целовать в мокрое лицо, губы, щёки. Закрыл глаза и почувствовал, какая она горячая. Родная, милая любимая… И точно не маленькую девочку он обнимал, а свою заплаканную вздрагивающую мать. Как некогда раньше гладил по головке. Что-то сокровенное, потаённое забурлило внутри, вырвалось наружу всеобщей милостью, закружило прощением, когда уже нет места обидам, ушла из памяти многолетняя горечь.

А Даша всё болтала, не умолкая, то одной, то другой рукой смахивая слёзы:

— Мама тоже говорила бандитам, что я не твоя дочка. Сначала я обиделась, а теперь понимаю. Я уже большая! Это всё — чтобы меня спасти, ведь, правда? Это война, это же твоя война, да, папа?

— Да, доченька, да. Это моя война. Прости меня. Прости…

Подошла Марина, обняла Антона с девочкой, прижалась. Слёзы лились у неё из глаз:

— Господи, как страшно. Как всё ужасно. Бандиты попали в Аллу. Она отослала дочку в туалет, а когда пришёл парень в твоей куртке, прогремел взрыв, всех ослепил, началась стрельба… Она прикрыла собой Илюшу!

Неожиданно сзади появился Олег:

— Мама!

Они обнялись, к ним присоединился Илья.

Антон увидел у него в руках знакомую книжицу из далёкого прошлого «Я могу тебя очень ждать, долго-долго и верно-верно…». Спросил:

— Это что у тебя?

Сын покраснел, застеснялся:

— Женщина мне стихи читала, успокаивала наверно, это её. Не знаю, что делать.

В памяти Антона возникла Алла, рыдающая об убитой подруге. Милая, милая.… Кивнул:

— Оставь себе на память, ведь она спасла тебе жизнь!..

— Осторожно! — парни выносили тело, укрытое белой простынёй, — подержите двери!

— Женщина? — тихо спросил Антон. — Как она?

В ответ — гримаса сожаления:

— В голову…

Олег шагнул вперёд носилок, распахнул дверь. Марина с Ильёй теснее прижались к Заботкину, который не спускал с рук Дашу. Поворачивался корпусом, не давая ей увидеть неподвижное тело матери.

— Господи, какое тяжёлое время, — причитала Марина. Слёзы продолжали литься по её щекам.

Она не замечала. Обняла мужа одной рукой, повернула его лицо к себе, — мы должны быть вместе, да? Ведь правда?

— Да! — согласился Заботкин. Неожиданно снова вспомнил о матери. Быть может, у неё тогда тоже были тяжёлые времена. А разве бывали в нашей стране времена лёгкие и беззаботные? Расчувствовался: — Такая уж судьба у нашей Родины! Теперь нас станет больше, и мы будем вместе. Мы должны доверять друг другу.

— Время доверять… — тихо повторила Марина, всё будет хорошо.

Они стали выходить на улицу. Подошёл парень в куртке Антона и протянул ключи от машины. Лицо в копоти, но глаза всё те же — озорные, лучились голубизной. Расстегнул молнию и распахнул прожжённые, почерневшие полы. Весело спросил:

— Кожушок вернуть?

— Оставь себе на память, — Антон потрепал его по волосам, — как зовут-то тебя, боец?

— Олегом мамка нарекла! Вон ваша «волга», махнул рукой в сторону. Засмеялся и поспешил к своим, на ходу помахал рукой.

Сыновья заворожённо проводили его взглядом, подняли руки в ответ.

Антон осторожно передал девочку Марине. Даша уснула. Сели в машину, старший сын — на переднее сидение. Неторопливо поехали по Невскому проспекту, свернули на Суворовский.

Руки Заботкина слегка дрожали от волнения:

«Всё хорошо, всё будет хорошо» — мысленно успокаивал он себя.

— Пап, — негромко позвал Олег, — помнишь, ты рассказывал, что под Псковом стоит бригада ГРУ. Там обучают подводных пловцов — «морских котиков».

— Рассказывал, и что? — откликнулся Антон. Через зеркало заднего вида он видел, как жена держит на руках Дашу, нежно гладит по головке. Та совсем ослабла. Во сне обняла Марину за шею, льнула точно к матери, шевелила губами. В душе ещё не улеглось волнение. От вопроса снова напрягся…

— Я понял, чего хочу… — продолжил сын. — Я хочу служить — пусть меня призовут туда!

Заботкин онемел. Периферийным зрением он видел, что Олег смотрит в упор. И от этого пронизывающего жёсткого серьёзного мужского взгляда что-то разорвалось внутри. Получилось! Получилось! Он смог!

Дорога попыталась вильнуть. Антон стальной хваткой зажал руль, и машина пошла ровно.

— Хорошо, — сдержанно произнёс он, продолжая повторять про себя с нарастающей уверенностью, — всё будет хорошо, всё будет хорошо…

Теперь он это знал.