В этом бренном мире, которому ты принадлежишь. В этот момент, в этом месте, где ты живешь, есть нечто более важное, что всегда сопровождает тебя. Ты тесно связан с целой чередой поколений выживших. Где-то между героическими смертями, за которыми последовали новые жизни, и предшествовавшими им любовными встречами начала хитроумно плестись история твоей жизни. Сливаясь с безудержным ликованием природы, ты продолжаешь шаг за шагом идти по жизни. Благодаря условиям каждого времени года и неосязаемому предрасположению небес твоя жизнь пусть и с трудом, но все-таки продолжается.

Хотя, возможно, ты чувствуешь, как и многие из нас, тоску жизни, осиротевшей из-за отсутствия принадлежности.

Существует много способов стать сиротой. Это может произойти либо из-за того, что родители не хотят заботиться о тебе, либо из-за того, что кто-то не воспринимает всерьез твои таланты. Из-за Системы, которая требует от тебя благонадежности, но одновременно старается избавиться от твоей самобытности. Или по «милости» истории, когда из-за нетерпимости и войны ты стал беженцем.

Но мы также можем осиротеть из-за культуры, которая увековечивает одни ценности и отвергает другие, заставляя нас отщепить от себя те части собственного «я», которые ей нежелательны. И это, вероятно, худший вариант сиротства, потому что он приводит к отчужденности, к которой мы все так или иначе причастны.

Итак, начав с такой незаметной на первый взгляд ранки, даже не понимая, почему все потеряли, мы должны жить с этим всю оставшуюся жизнь. Мы должны начинать с отсутствия ― сильного душевного порыва к недостижимому желанию смягчить боль ― и проследовать за ним в самое сердце изгоя, чтобы узнать, что можно (если вообще можно) сделать с этой пустотой. То есть стать найденышем, лишенным родителей.

Хотя многое в нашей жизни обусловлено принадлежностью, тем не менее о ней редко говорят на людях. Как и в случае с горем, смертью и чувством собственной неполноценности, нас подводят к мысли о том, что ощущать свою непричастность ― постыдное дело и в этом случае лучше уйти в тень. Весь парадокс состоит в том, что современная культура страдает от эпидемии враждебности, поэтому многие из нас испытывают одиночество из-за своей непричастности, как если бы кто-то еще был внутри вещи, снаружи которой только мы стоим в одиночестве. И замалчивание своего личного опыта о том, как жить в отчуждении, по большей части и является тем, что обусловливает его сохранение в веках.

Мы живем во времена разобщения, когда расизм, сексизм, ксенофобия и другие системные формы искусственного обособления или «отчуждения» укрепляют позиции во всем мире. Сегодня, как никогда раньше, мы становимся свидетелями такой массовой миграции людей через границы, которую можно сравнить с сейсмической активностью. И все трудности, вызванные оседанием и ассимиляцией, продолжают оставаться такими же глобальными и сложными, как и во времена нескольких предшествующих поколений. Сегодня мы оказались в критической ситуации, расходясь во мнениях по политическим, гендерным и расовым вопросам. И на этом безмолвном пути принадлежность становится главным камнем преткновения нашего времени.

Несомненно, один из самых главных мотиваторов моей жизни, страстное желание принадлежности, формировало меня таким образом, что я и не догадывалась об этом, до тех пор, пока в конце концов оно не схватило меня за волосы и не заволокло на ужасающее прокрустово ложе. Эта книга представляет собой путевые заметки об инициации, на которую у меня ушли годы, и о пути, ведущем через кажущуюся бесконечной череду ворот, причем каждые из них требовали отказаться от чего-то ценного для меня. Таким образом, я обращаюсь к тебе не как эксперт в области принадлежности, а как сирота, которой необходимо было открыть, как много приходится терять, прежде чем заново откроешь себя.

Принадлежность может быть самой разнообразной. Первое, что приходит на ум, ― это ощущение сопричастности к социуму по роду деятельности или по территориальному признаку. Для многих из нас страстное желание принадлежать начинается с семьи. Затем следует ощущение сильного стремления быть рядом с близким человеком в святилище любовных отношений и принадлежность, которую мы рвемся испытать ради каких-то своих целей или склонностей. Также существует духовное стремление принадлежать к исповеданию тех или иных традиций или обычаев, принадлежность к познанию и приобщению к наследию предков. И хотя мы даже не замечаем, как такое разъединение влияет на нас, вызванная им боль отдается эхом в наших телах.

Также существуют такие едва уловимые виды принадлежностей, как, например, та, которую мы должны, по большому счету, сделать историей своей жизни, и таланты, которые будут выкованы из этого. И если шире взглянуть на эту проблему, то можно обнаружить сопричастность со всей землей, которая чувствуется (или не чувствуется) где-то в глубине сердца каждого из нас. Наконец, есть великая принадлежность, по-видимому, самая смутная и устойчивая из всех, – страстное желание принадлежать к «чему-то большему», что придает смысл всей нашей жизни.

На северо-востоке Индии, высоко в горах штата Мегхалая, летние муссонные дожди становятся настолько сильными, что текущие в долинах реки превращаются в бурные и непредсказуемые потоки, через которые невозможно переправиться. Несколько веков назад население прибрежных деревень придумало хитроумное решение проблемы. Люди стали сажать огромные раскидистые деревья – баньяны – на противоположных берегах и тянуть через реку их бегущие корни, пока они не соединялись друг с другом.

Несмотря на всю медленность процесса связывания корней и переплетения их вместе, жители деревень создают прочный живой мост, способный выдержать наводнения, вызванные муссонными дождями.

Но, так как всю эту работу нельзя выполнить в течение одной человеческой жизни, знание того, как связывать и содержать в хорошем состоянии мост из корней, передается молодому поколению, которое сохраняет эту традицию живой. Таким образом, оно вносит свою посильную лепту в сохранение мостов в долинах Мегхалаи, которые приводят в трепет только одним видом переплетенных живых корней [1].

Если использовать живой мост в качестве метафоры для объяснения того, как действует принадлежность, нам следует представить себя оказавшимися в затруднительном положении, стоящими на одном берегу бурлящей реки и стремящимися объединиться с чем-то важным, что лежит вне зоны нашего доступа. Будь то сильная тоска по поиску своего истинного места в этом мире, родственных душ или отношений, наполненных глубоким внутренним смыслом, в любом случае страстное желание принадлежать ― мощный безмолвный мотиватор, лежащий в основе многих наших стремлений.

В течение многих лет работы со сновидениями я обнаружила, что такое страстное желание быть частью чего-либо лежит в основе многих наших запросов. Это стремление к признанию своих талантов, к своей востребованности в любовных и родственных отношениях, к ощущению своей потребности и необходимости своему сообществу. Но это также является тяготением к открытию священной мотивации своей жизни, желание почувствовать себя находящимся на службе каким-то благородным целям и продолжать жить волшебной и удивительной жизнью.

Однако отчужденность, мрачная сестра принадлежности, настолько вездесуща, что вполне возможно называть это повальным увлечением. Мы сейчас гораздо лучше связаны друг с другом с технологической точки зрения, чем когда-либо за всю историю человечества, но при этом стали еще более одинокими и разобщенными. Мы принадлежим к тем поколениям, которые упустили возможность унаследовать те знания, которые навели бы нам мосты, соединяющие нас с принадлежностью. Но самое худшее заключается в нашей амнезии, так как мы часто даже и не осознаем что, что-то упустили.

Все чаще и чаще наши взаимоотношения друг с другом вытесняются бездушными машинами. Несмотря на всю цифровую коммуникацию, роботизацию клиентской службы или розничные автоматизированные продажи, вместо которых должны были бы быть живые люди, мы становимся заложниками технократической эры. В угоду корпоративным интересам мы, минимизированные до состояния потребителей, становимся винтиками той самой машины, перед которой оказываемся в неоплатном долгу. Эта значимая и зачастую скрытая сущность ― фундаментальная часть того, что лишает нас человечности, дает нам ощущение одноразового использования. Мы не любим эту машину, да и она, в свою очередь, не отвечает нам взаимностью.

Мы пытаемся наладить отношения, внести посильный вклад в механистическую хореографию вещей, но нам отравляет жизнь ощущение бесцельности. Мы чувствуем на подсознательном уровне, что существует что-то большее, чему мы стремимся принадлежать. И хотя мы не в состоянии объяснить, что это такое, мы ощущаем принадлежность всех окружающих к этому чему-то большему в те моменты, когда смотрим на это со стороны.

Нам больно из-за того, насколько заметно наше отсутствие в кругу принадлежности чему-то большему. Это отравляет нас изнутри. Хотя мы и пытаемся оставаться занятыми, нам редко когда удается унять скрытое внутри одиночество. Стоит лишь начать сокращать общение, и отчужденность становится настолько ощутимой, что угрожает поглотить нас целиком.

Неважно, насколько мы собранны и осуществляем поставленные цели, ― резкая боль, вызванная своей непричастностью, продолжает колоть нас изнутри.

И поскольку мы относимся к своим жизням как к проекту для реновации, то, естественно, пытаемся изо всех сил вызывать всеобщее восхищение, быть полезными, стойкими или продвинутыми. Мы всеми силами стараемся срезать острые углы, из-за которых, возможно, и не можем никак найти свое место в жизни. Но по мере того, как это «саморазвитие» посягает на нашу сокровенную первозданность, наши сны и наша связь с сакральным ослабевает. Пуская в ход все оставшиеся ресурсы ради подсознательного стремления принадлежать, мы чувствуем, как все меньше и меньше остается внутренней свободы и комфорта.

Именно здесь и находится наша стартовая позиция – в саднящей ране нашей потерянности, в ноющей боли нашего желания наряду со всеми найти себе место под солнцем. Прежде чем спросить себя, как исцелиться от отчужденности, мы должны сначала склониться над раной и выяснить причины ее появления. Мы должны разобраться с вопросом: а что нами было упущено? Чего нас лишили? И только погружение с головой в самую суть этого страстного стремления даст нам возможность хотя бы мельком увидеть свет того величия, которое предназначено для нас.

Человечеству свойственно естественное стремление к почитанию «чего-то большего», что связывает всех нас, но мы в наше время живем в своего рода духовной западне, где наши таланты служат только нам самим. В отличие от многих шаманских культур, практикующих снотворчество, ритуалы и обряд инициации, население стран Запада давно забыло то, что индейские народы считали первостепенной важностью: наш мир обязан жизнью непроявленному. Каждая охота и каждый сбор урожая, каждая смерть и каждое появление на свет отмечаются облачением в церемониальные наряды и проведением ритуала в честь того, что невидимо для нас, тем самым возвращаясь к тому источнику, который нас питает. Я полагаю, что наша отчужденность обусловлена чувством пренебрежения к этой взаимности.

Несмотря на то, что для каждой культуры характерна своя мифология, анимистическая модель мировоззрения состоит в осознании того, что во всем присутствует дух. Не только существа в человеческом обличии, как мы с вами, но и с четырьмя ногами, очень высокого роста, обладающие острым зрением и покрытые перьями, живущие в утесах сильные и молчаливые люди, обитающие в горах сонные мечтатели и хорошо известные своей общительностью люди, проживающие по берегам рек. Иногда можно поймать духа, если сверху накрыть его перевернутой вверх дном керамической чашкой.

В то время как анимистические воззрения сосуществуют с тем, что писатель и шаман индейцев майя Мартин Прехтель называет «сакральностью в природе», мы превращаемся в культурную среду, сходящую с ума от буквализма и рационализма. Порвав отношения с мифами и жизнью, наполненной символическими значениями, наши личные истории теряют свою значимость во всепоглощающей коллективной движущей силе. Также в результате такого разделения атрофируется наша способность воображать, удивляться и задумываться о том, какой дорогой идти дальше.

Но у каждого из нас есть собственные врата, ведущие назад к братству с таинством, ― через наши сны. Занятие снотворчеством ― мощный способ органично вплести себя заново в близкие отношения с тем, что последователи суфизма называют Возлюбленным: с божественной взаимосвязью, сакральностью в природе, откуда берут начало все живые существа. Насколько мы его помним, настолько и оно вспоминает о нас. Подобно живому мосту между двумя берегами одной реки, таким же образом и наш разговор является практикой принадлежности друг другу. В этой книге я буду рассказывать о своих снах, а также тех людей, которые мне любезно позволили это сделать, благодаря чему удалось наглядно показать различные пути, приводящие к принадлежности.

Я понимаю это следующим образом: сновидения ― часть нашей натуры, манифестирующая через нас. Точно таким же образом, как плодоносит дерево или цветет растение, сновидения представляют собой плодоношение нашего эго. Производство символов и последовательности увиденных событий ― биологическая необходимость. Мы не сможем выжить без снов. И хотя вполне возможно как-то жить, не вспоминая о своих снах, тем не менее в жизни, направляемой и формируемой сновидениями, следуют сокровенным знаниям самой земли. По мере нашего обучения тому, как следовать инстинктам, спрятанным в сокровенных глубинах нашей души, почтительно относясь к тому, с чем она согласна или нет, нам также приходится развивать способность замечать едва уловимые различия. Именно такая чувствительность и делает нас более проникновенными для чужих бед и одновременно многоязычными, давая возможность вступать в разговоры с носителями самых разных языков в окружающем мире.

Чувствительность ― это преимущество и ответственность воспоминания. Как писал Оскар Уайльд: «Мечтатель ― это тот, кто находит свой путь только при лунном свете, и для него самое страшное наказание, если он увидит, что появился рассвет перед концом всего мира». По мере того как мы приходим к пониманию симметрии между внешним ландшафтом и сокровенными глубинами своей души, нам ничего не остается делать, кроме как сожалеть о тех темных делах, которыми соблазнялась наша натура, опорочивалась, рассыпалась в раболепных благодарностях и в большинстве случаев стерла уже в памяти. Мы начинаем встречаться лицом к лицу с делами, к которым были когда-то причастны, и все происходит как в замедленном Апокалипсисе, то есть внутри и снаружи. Только оказавшись в таком месте утрат и стремлений, мы сможем начать вспоминать о своем доме.

В этой книге я пытаюсь превознести то, что понимаю как более широкое определение снотворчества: практику плетения живого моста между видимым и невидимым миром; устремление, которое можно сделать, только обладая запасом терпения; способность к сопереживанию и готовность принять ставку в игре такой, какая она есть, даже если и одной жизни будет мало, чтобы получить положенные дивиденды. В этом и состоит повседневная практика принадлежности.

Я надеюсь, что благодаря своему творчеству избавлю тебя, отважный странник, от замешательства, испытываемого в самом начале пути. Я представлю тебя точно таким же образом, как меня знакомили с различными людьми, стремившимися принадлежать чему-то большему, и то, как мы отдалились от них в первую очередь. Мы рассмотрим влияние, которое заставляет нас становиться уменьшенными версиями себя самих, причем именно таким образом нас и соблазняют вступить в ряды «ложной принадлежности». Мы повстречаемся с архетипом изгоя, а затем снизойдем до сути понимания изгнанника, что является болезненным, но крайне необходимым процессом отсева на пути к истинной принадлежности.

Там мы неожиданно повстречаем инаковость внутри себя, которой хочется принадлежать нам. В этом и заключается грандиозное дерзание, которое мне нравится называть Воспоминанием. Большинство из нас думают о принадлежности как о сказочном месте, и если мы будем продолжать усердно искать его, то рано или поздно найдем. А что, если принадлежность ― это вовсе не место, а опыт: совокупность навыков, которые мы в современной жизни потеряли или забыли? По аналогии с живым мостом эти навыки и являются способами, с помощью которых мы можем терпеливо вытягивать корни нашего разобщения, переплетать их и старательно заботиться о них ― и, занимаясь этим, восстановить свое членство в принадлежности.

Как и во всех других случаях, мой поиск принадлежности привел к отчужденности. Я помню повторяющуюся вновь и вновь сцену за обеденным столом, когда после очередного огорчения я бегу вся в слезах вверх по лестнице в свою комнату, отчаянно надеясь, что мать придет за мной и, ласково уговаривая, приведет меня обратно в принадлежность. Но она никогда не приходила. Вместо этого мне приходилось сползать по пожарной лестнице к кухне, тайно подслушивая, о чем говорят члены семьи во время моего отсутствия, в то время как мой живот урчал от голода.

И хотя каждый из нас может рассказать личную версию ожидания на лестнице, по сути, это и есть то, что чувствуешь, находясь вне принадлежности. Это мучительное предположение, что в тебе больше никто не нуждается. Когда жизнь не считает тебя чем-то необходимым. Если никто не приходит к тебе с приглашением, это подтверждает твои худшие опасения и загоняет как можно дальше ― туда, в удел изгоя, где смерть зовет к себе холодом.

Выражаясь символично, я провела многие годы жизни на этих «лестницах ожидания»: жаждущая любви, переживающая об упущенной возможности добиться признания, мечтающая, чтобы кто-нибудь вернул меня к принадлежности. И когда мои демарши из-за обеденного стола оказались недостаточно убедительными, чтобы заставить семью скучать по мне, я стала уходить дальше, дольше и в конце концов навсегда.

В девять лет я нашла наглухо заколоченный дом и попыталась превратить его в собственный. Там была тесная комнатушка размером два на четыре метра, находившаяся за задней дверью, забитой крест-накрест гвоздями, которую мне с огромным трудом удалось открыть, чтобы проникнуть внутрь. В течение нескольких недель я копалась в мусоре в поисках вещей, которые могли бы украсить это убогое, прогнившее укромное убежище. Я нашла метлу и вымела весь мусор, украдкой выскальзывала из дома с едой и приносила рисунки, чтобы украсить голые стены. Отлично сгодились части разбитой мебели, и спустя некоторое время я уже притворялась, что по-настоящему сбежала из дома.

Этот ранний порыв, возможно, был первым звоночком, предупреждавшим, что какая-то часть меня хотела отделиться, выделить себя из родной семьи. Несмотря на всю обветшалость моего убежища и опасность его обрушения, меня тянуло создать новую себя. Жить собственной жизнью. Конечно, я была слишком юной, чтобы заботиться о себе, и, когда в вечерних сумерках темнел дом, я против воли возвращалась домой, где никто даже не замечал моего отсутствия.

Когда люди узнаю´т, что я выросла в суфийском ашраме, их лица оживляются. Я могу только представить, сколь необычный мой образ может возникнуть в воображении у тех, чье воспитание было более консервативным. Внезапно, как если бы я испытала новое ощущение к людям, у меня всплыли в памяти воспоминания о кружащихся дервишах и поэзии Руми и Джебрана. Не вызывает сомнений, что для моего юного сердца такая жизнь в благочестивом сообществе, где музыка, молитва и поэзия органично вплетались в ежедневную рутину, оказалась быстро пролетевшим временем принадлежности. Но, подобно многим религиозным общинам, она произвела на меня неизгладимое впечатление.

Все восемнадцать комнат в нашем доме были переполнены странствующими последователями суфизма, но, несмотря на размер жилья, роскошью здесь и не пахло. Это был старый, сдаваемый в аренду многоквартирный дом в районе красных фонарей в Монреале, где летучие мыши своими когтями царапали стены, а проститутки и наркодилеры стояли снаружи у входной двери. Мы были очень бедными и жили вскладчину. Я помню промозглую квебекскую зиму, когда все коммунальные услуги были отключены за неуплату и нам приходилось спать вповалку у огня. Но в детском возрасте тебя это не касается. Всегда рядом был кто-то, кто мог тебя развлечь ― музыканты, артисты, цыгане и люди свободных профессий, ― и каждое лето мы выезжали на ретрит к реке Святого Лаврентия, причем к нам приезжали такие всемирно известные духовные учителя, как, например, суфийский проповедник Пир Вилайят Инайят Хан.

Больше всего мне запомнилась музыка. Суфийские песни ― смесь молитв на хинди, санскрите и арабском языках, посвященных Возлюбленному. Они взывали к Богу, моля открыть их сердца, просили свои страстные желания помочь им вернуться к божественным зарослям тростника, из которых мы, люди, слабые духом, были изгнаны. Мы всегда молились и распевали зикры, поминая имя Аллаха, а также танцевали до тех пор, пока не входили в транс.

Мне исполнилось восемь лет, когда мать забеременела от отчима моей сестрой и бабушка перевезла нашу семью из жилья, выданного нам городской коммуной, в двухквартирный коттедж на окраине города. Либо мы все внезапно оказались в стесненных условиях, либо дело было в стрессе, вызванным рождением ребенка в условиях крайней бедности, но этот пригород показался нам враждебной средой обитания, и все было так, как если бы я впервые попала в свою семью. Дом открылся мне с новой стороны, как место, где присутствовали нестабильность, ссоры и пренебрежение.

Отчим считался духовным лидером суфийской общины, но за закрытыми дверями был эмоционально неуравновешенным и склонным к физическому насилию. А моя мать, тренер по йоге и фитотерапевт, была одной из тех, кто с легкостью мог заражать людей креативностью и энтузиазмом; однако насколько легко ей давались душевные подъемы, настолько же быстро она падала духом. Предрасположенная к жестоким приступам депрессии и ярости, от которых так и не смогла вылечиться, мать своими причудами приводила дом в состояние разрухи. В зависимости от дня недели, а порой от часа, ее настроение менялось от маниакального до подавленного и мелочного, поэтому мы все учились ходить вокруг нее на цыпочках. В моменты депрессии она проявляла суицидальные наклонности, приходя в отчаяние от одной только мысли, что ее никто не любит и не ценит.

Уже в восьмилетнем возрасте мое сердце разрывалось от жалости к матери. Все, что я видела, ― это какой она была красивой, и мне казалось, что я обязана была успокаивать и поддерживать ее, укрывать ее под крылом моей любви. Но, как случается при внезапной грозе, когда быстро темнеют небеса, я отбивалась от ее нападок, если на нее находил приступ ярости. Возможно, из-за постоянной печали она испытывала отвращение к любому проявлению эмоций. Если я рыдала, она держалась подальше от меня и говорила, что я слишком все драматизирую или сама ищу повод для истерики.

Самые первые мои сны были о том, как мать бросает меня. Мне снилось, что она оставляет меня ночью в темной аллее из-за того, что я случайно обидела ее. Или что я попала в лапы похитителей, которые привязали меня к мишени и бросают в меня дротики. В самом деле, мне казалось, что существовали две версии моей матери: первая ― та, за которую я несла ответственность, и вторая ― для которой я всего лишь мишень.

Чем больше я пыталась быть любимой, тем чаще оказывалась в полном одиночестве в сгущающихся сумерках. Вскоре я начала сбегать из дома.

В одиннадцать лет мою голову переполняли мысли о суициде. Единственное, что мне было тогда непонятно, ― почему я принимаю близко к сердцу весь тот негатив, который выливала на меня семья. Суицид был высшей формой проявления несогласия с происходящим; это способ «реализовать» гнетущий позыв к смерти, который обволакивал мое сердце. Когда я разменяла четырнадцатый год жизни, то сбежала окончательно. Какое-то время я побиралась, спала на полу и завязывала худшие знакомства из всех возможных на тот момент. В конце концов, меня схватила полиция и отправила в изолятор временного содержания, где я и познакомилась на собственном опыте с тем, что мы называем Системой.

Системой являлась государственная организация, с усмешкой называемая «учреждением по уходу за сиротами». Одних из нас бросили родители, другие стали жертвами надругательств или были никому не нужны, также встречались и те, которых называли «трудными» подростками. У многих сирот, как и у меня, где-то были родители, но по запутанным причинам они сбежали от них, скатились на обочину жизни и оказались на разных стадиях физической и духовной беспризорности. Запуганные и растерянные, лишенные надежных ориентиров в жизни, большинство детей приобщилось к криминалу, насилию, наркотикам и нездоровому образу жизни.

Все последующие годы были худшими в моей жизни, но я каким-то образом понимала, что жить в бегах значительно лучше по сравнению с той жизнью, когда сама себе желаешь смерти. По крайней мере, здесь я находилась в компании таких же беспризорников, и мы вместе никому не принадлежали.

Исцеление иссохшегося без любви сердца может занять всю жизнь. Но тем из нас, кто пал духом, необходимо сказать, что есть лекарство для возвращения из изгнания. Это лекарство ― сокровище потерянное и обретенное ― и есть то, о чем, находясь в других обстоятельствах, мы вряд ли бы что-нибудь узнали. Если вы можете твердо придерживаться своей непричастности и способны ужиться с ужасом одиночества и отчуждения, то вы больше не будете подвластны стремлению избежать их.

Другими словами, вы на пути к возвращению домой.

Рассматривая происхождение нашей отчужденности, начать мы должны со своих личных историй. Хотя у каждого человека есть собственный жизненный опыт, у нас все-таки больше сходств, чем различий. В детстве мы, естественно, склонны удивляться, мечтать и делать открытия. Мы можем часами жить в воображаемом мире, советуясь с природой, экспериментируя с чувствами и идеями, будучи убежденными в своей безопасности и уверенными в невозможном.

Как и положено в Эдемском саду, это время гармонии, изобилия и отсутствия стыда. Но в какой-то определенный момент каждый из нас, причем кто-то быстрее, чем другие, начинает испытывать постепенную или внезапную отчужденность от унаследованного от природы отношения к волшебству. Вероятно, нам скажут, чтобы мы прекратили витать в облаках, что это существует только в нашем воображении, что это всего лишь мечта. Нас спрашивают, кем мы хотим стать, когда вырастем, говорят о том, как должна вести себя «настоящая леди», вопреки нашему желанию заставляют заниматься общественной деятельностью в школе, да и во всех остальных случаях без какой-либо подготовки знакомят с общепринятой реальностью.

Для кого-то из нас первая отчужденность может быть спровоцирована нанесенной травмой, насилием или же пренебрежительным отношением. Вероятно, вас заставляли заботиться о нуждах окружающих людей, в то время как вашу личную жизнь не брали в расчет, ею пренебрегали или полностью игнорировали. Вероятно, вас приучили чувствовать свою необходимость только в одностороннем порядке, в то время как настоящие задатки вашей принадлежности были загнаны, как беглые преступники, в подполье.

Вероятно, вы и подобные вам стали объектами насмешек со стороны общества, в котором выросли. Возможно, требования, предъявляемые к вам социумом, заставили вас скрывать способности в то время, когда вы были заняты чем-то более срочным.

Какими бы ни были обстоятельства вашей первой отчужденности, вы в любом случае почувствуете, как образуется разрыв между тем, кто вы есть на самом деле, и тем, какими вы должны быть, чтобы выжить. И, таким образом, начинается работа по превращению наших качеств в более приемлемую версию нас самих. Со временем все усилия «сойти» за нормального становятся более чем успешными, и продолжается это до того времени, пока мы не начнем забывать об истинной сути.

Насколько я помню, в детстве мне часто говорили, что я слишком болтливая, шумная и чрезмерно привлекаю к себе внимание, поэтому я начала держаться, что называется, с «прохладцей». Такой флегматизм заметен у большинства городских подростков. Хотя внутри их происходит бурный гормональный взрыв и они переполнены страстью, безрассудством и стремлением, тем не менее они идут на все, лишь бы им поверили, что их ничего не касается. И это работает!

Едва я набила руку в том, как снизить уровень впечатлительности, меня, помню, хвалили за то, что я «угомонилась», будто бы предыдущая, настоящая версия меня раздражала окружающих людей или докучала им.

Но такое подавление эмоций может дать о себе знать во взрослом возрасте тяжелыми побочными эффектами.

Эти качества и способности, которые запрещается показывать в семьях, церквях, школах и других общественных институтах, тем не менее не прекращают существовать из-за того, что мы их игнорируем. Больше того, они стремятся «напасть» на владельцев, как будто борются за свое признание, принимая форму депрессии или заболевания, гнева или бунтарства.

Патологизация бунтарства у подростков ― один из самых больших уронов, которые мы можем нанести детям. Поскольку им в будущем предстоит определять ход развития культуры, есть объяснение, почему во многих культурах проводится ритуал посвящения во взрослую жизнь. Бунтарство, если к нему отнестись с глубоким уважением, ― жизненно важное противостояние обществу, чем обеспечивается наше самодостаточное развитие. Подобно тому, как в любых отношениях должно быть место напряженному противостоянию для усиления любовной связи, так и нашу молодежь нужно приглашать содействовать несогласием нашей общей активности. Это отправной пункт в жизни молодого человека, когда динамика отношений между взрослым и молодым поколениями меняется к худшему. Старшее поколение больше не должно вставать в позу поучающих ― наоборот, ему следует занять место слушателей. В конце концов, со старшим поколением делятся информацией как напрямую, так и опосредованно через культуру, и у них появляется возможность услышать от молодежи о том, как они живут.

Именно здесь больше всего требуются боль и ярость непричастных. В несогласии и готовности молодого человека бунтовать против несправедливости живет и благополучно развивается неистовый запас творческой энергии. Пока другие культуры придают этому переходному периоду огромное значение, мы устраиваем страшные волнения, обращаясь с молодежью как с ненормальными и буйнопомешанными, которых нужно исправлять и обучать покорности. Вместо того чтобы пригласить новых зрелых людей занять руководящие посты в нашем кругу принадлежности, попросить их вернуть к жизни наши замшелые структуры, их стремление к переменам подменяется цинизмом и жестокостью.

Такой нигилизм чреват негативными последствиями. Если пробудившаяся сила, как физиологическая, так и психическая, открыто отвергается, невозможно достичь своей цели, такой как, например, основа самоуважения, что так и есть на самом деле. В отсутствие обряда посвящения, во время которого говорят: «Твоя кровь необходима, твой гнев важен, твоя боль имеет значение», молодой человек не может найти место, где мог бы на деле показать преданность идеям, и вместо этого он постепенно движется в сторону еще большей отчужденности.

В конце концов, я сбежала из дома в одних носках. Перед тем как идти спать, мать спрятала всю мою обувь. Полная решимости, как это бывает, когда тебе исполнилось пятнадцать лет, я, невзирая ни на что, покинула дом и бежала по улице в одних носках, опасаясь наступить на что-нибудь острое в кромешной темноте. Через несколько дней полиция отыскала меня в доме друга, который был старше меня. Угрожая ему предъявлением обвинения, они забрали меня и увезли в патрульной машине. Мне навсегда врезался в память тот момент, когда один из полицейских повернулся ко мне и спросил, не хочу ли я, чтобы они отвезли меня домой. И со всей решительностью, на которую была способна, я ответила: «Нет».

Альтернативой этому, как я узнала позже, была ужасная колония для несовершеннолетних, где у меня сразу же забрали все личные вещи. Испугавшись, что я повешусь в крохотной камере с прорезью в двери для подачи пищи и одной красной тревожной кнопкой, они отобрали у меня еще и ремень. Меня отправили мыться вместе с другими девочками, снабдив крохотным тюбиком зубной пасты, кусочком мыла и полотенцем размером чуть больше носового платка. Количество вещей оказалось ничтожным, их практически и не было. Вода шумными толчками в непредсказуемые моменты вырывалась из кранов без вентилей, бетонные двери автоматически закрывались, а выключатели света отсутствовали: освещение отключалось по таймерам.

Один раз ко мне пришла мать, и все, что я помню, ― то, как ощущала себя диким зверем, сидящим по ту сторону перегородки из плексигласового стекла. Мне ничего не хотелось слышать, кроме как уговоров вернуться домой, но, как мне показалась, мать испытывала облегчение от того, что меня наконец-то задержали. Еще до того, как я узнала об этом, какие-то юридические фирмы дали ход судебному делу, по которому я проходила в качестве «добровольно передавшей себя» в руки Системы.

Я сама толком не знала, зачем оказалась там. Может быть, из-за того, что вещи, которые заставляли меня страдать, были неуловимыми, безымянными недостатками в моей жизни, и все эти годы я жила с несостоятельной верой, что мой травмированный жизненный опыт не имел никакого значения. Я верила, как неоднократно говорила мне мать, что я склонна все драматизировать и рано или поздно разрушу семью. Десятки лет жизни ушло на осознание того, что крохотному желудю моей судьбы потребовалась именно такая плохая почва, чтобы прорасти и окрепнуть. Мне нужно было познать настоящую печаль и ужиться с одиночеством, чтобы понять: нет любви лучше, чем любовь с готовностью идти на компромисс. Мне нужно было вырваться от тех, кто во имя любви меня изводил, завидовал и обижал.

Система месяцами тасовала меня по приютам и детдомам, не давая возможности пустить безжизненно повисшие, изнемогающие от жажды корни. Как только я стала испытывать чувство привязанности к загруженной сверх нормы социальной работнице, ее сразу же перевели на другую должность. Они даже никогда не прощались. Тем не менее я продолжала повторять свой ужасный ритуал распаковки немногочисленных пожитков только для того, чтобы вновь убыть в неизвестном направлении, и происходило это, как правило, глубокой ночью. Так я узнала о бесприютности и о том, как нужно уметь мимикрировать, чтобы просто выжить.

В попытке стать «своей в доску» приходится мастерски приспосабливаться, подобно хамелеону, который меняет окраску, чтобы слиться с окружающей средой. Я выучилась подстраиваться под окружение при появлении любой, едва заметной опасности, предвосхищать его потребности и быть полезной там, куда в очередной раз забросила меня судьба. Я могу быстро осваиваться на новом месте, находить кратчайшие пути и усваивать местные обычаи, чтобы сойти за свою. Но весь парадокс заключается в том, что все мое приспособленчество не приносит мне истинного ощущения принадлежности.

Хотя изгой хорошо знает, как видоизменяться, чтобы вполне сносно устроиться в любой среде обитания, тем не менее ему становится все труднее вспоминать свой истинный окрас. Возможно, он считает себя независимым от воображаемых или реальных ограничений, но одновременно стремится доверять месту жительства, людям или профессии в той мере, которой достаточно, чтобы пустить корни в местной почве.

И такое одиночество, которое не знает постоянного пристанища, может рано или поздно потребовать заплатить высокую цену.

Отчуждение продолжает преследовать человека, который сжег мосты. Вы можете оставить какие-то части себя самой в тех местах и временах, с которыми достаточно крепко сдружились. Чем больше вы оставляете позади себя, тем разобщеннее становитесь. Если вы именно такой человек и, возможно, сумели достигнуть признания окружающих, постарайтесь не столкнуться с потерей чувства близости с жизнью, которую построили своими руками.

В результате выставления напоказ истинной натуры там, где ее отвергнут, вы приобретаете защитный иммунитет к таким местам. Вы не можете больше мириться с причинением такой боли, поэтому отказываетесь показывать окружающим, кто вы на самом деле. Вы прекращаете жить в том месте, где были правдивы с окружающими людьми, и с течением времени отсутствие желания трансформируется в отчужденность от собственной натуры.

С возрастом мы теряем ощущение того, что у нас отсутствует проницательность. Вместо этого отсутствие само по себе становится злокачественным и распространяется, подобно едва заметной депрессии или нервозности. Проще говоря, если мы чувствуем себя изгоями, то показываем только те части себя самих, которые заставили нас уйти.

Отчужденное эго сначала появляется в наших снах. Упущенная нами психическая энергия может принимать различные формы, так как непроизвольно пытается воссоединиться с нами. Вот почему я говорю клиентам, что мрачные сны ― это проверка себя самих: они означают готовность чего-либо прийти в наше сознание. Ночные кошмары ― те же самые сны, показанные в формате 3D, пытающиеся настойчиво привлечь наше внимание к тому, что уже готово к исцелению. Но если мы продолжаем не придавать этому значения, то отвергнутая энергия может принять форму психологических симптомов, таких как нервозность, панические атаки, ярость или депрессия.

Давайте, например, рассмотрим историю Элейн, женщины пятидесяти лет, выросшей в семье верующих христиан. Пройдя сквозь череду осознаний к своим собственным ценностям, она обратилась к снотворчеству, чтобы примириться со страстным стремлением вести другой образ жизни. Из-за расцерковления, которое повлекло за собой разрыв с приходской общиной, с источниками существования, утрату семейных отношений, все происходило мучительно больно и очень медленно. А в середине этого процесса Элейн приснился сон следующего содержания:

По мере анализа сна Элейн описывала торговый центр как многолюдное место, где все покупают то, что, как им внушали, принесет «вечное счастье». Когда она произнесла эти слова, ее вдруг поразило, насколько все похоже на то воздействие, которое она испытывала внутри церкви.

То, что торговый центр прекратил работу, был закрыт для шопинга, выглядело как разрыв Элейн со всеми, кто оказывал влияние на ее жизнь. Да, еще оставались глубинные связи, такие как, например, отношения с сестрой, которая пошла вместе с ней на «шопинг». Несмотря на степень «праведности» чувств, которые этот мир испытывал в отношении недавно открывшейся перед ней перспективы, она еще не была готова разорвать с ним отношения.

Я спросила Элейн о том, что она помнит о темной фигуре, которая хватала ее, и она ответила, что у нее были «перчатки без пальцев, как у нищенки». Благодаря такой небольшой детали мы начали понимать: эта фигура, стоявшая в узком тамбуре между входом и выходом в торговый центр, прообраз изгоя. Она делала все, лишь бы не пустить Элейн в торговый центр – церковь. Она была одинокой волчицей, отвергнутой обществом, лишенной социального положения, благосостояния или принадлежности. И фигура схватила Элейн, как это делает самый ужасный страх с каждым из нас, когда мы верим, что если не будем продолжать делать попытки проникнуть в этот мир, то рано или поздно окажемся на обочине жизни.

Когда я спросила Элейн, каково это, когда тебе делают успокаивающий укол, она ответила: «Он парализует». Пораженная резким переходом от того, как отчаянно она взывала о помощи, к тому спокойствию, в которое ее ввергла анестезия, я спросила, не было ли у нее ощущения депрессии. Она сразу же ответила утвердительно и добавила: «Пару недель назад я пережила сильнейший эмоциональный стресс и затем впала в депрессию».

Если мы примем все образы во снах Элейн за аспекты ее эго, то увидим в ней характерные черты изгоя, которые она скрывала от окружающих, живя вне принадлежности. Так, например, она никогда не обсуждала снотворчество ни с членами семьи, ни со знакомыми прихожанами, хотя оно является предметом ее страстной заинтересованности. Но в отчаянной попытке достучаться до внимания Элейн та отверженная часть ее эго стала приставать к ней и вредить, точно так же, как на ее месте поступил бы любой лишенный внимания или незаслуженно оклеветанный человек.

В результате всех этих перипетий изгой либо избавляется от принадлежности, либо иногда добровольно уходит, так как больше не может соответствовать условиям, предъявляемым к адекватности поведения. В любом случае он становится скитальцем, проводя все время в поиске места, которое можно было бы назвать домом.

Подобно Элейн, принц или принцесса в легендах должны переступить через дверной порог, вырваться из власти старых обычаев и благодаря этому узнать, на что они еще способны, кроме того как ждать того момента, когда унаследуют царство. Но без помощи снов и сказок, которые управляют этими отправными точками, изгой может застрять в пожизненной идентификации неискупленного архетипа.

Подобно всем тем, кто охотится в стае, люди остерегаются и подозрительно относятся к тем, кто отличается. Совершили ли вы преступление, прибыли ли из другой страны, обладаете ли иными способностями, свойствами или предпочтениями ― или даже потому, что вы бедный, больной или раненый, ― вам предстоит убедиться, что вас принимают за архетип изгоя: сироты, белой вороны, бунтаря, аутсайдера, отщепенца, козла отпущения, лузера, бездомного, попрошайки, диссидента. Каким бы именем изгоя ни называли, он играет важную роль в мифологии и реальной жизни.

В каждой семье, во многих сказках есть тот, кому отводят роль белой вороны. Этот аутсайдер несет теневую проекцию за всю группу. В их коллективном неприятии белая ворона становится объединяющей силой. Другими словами, он является носителем отвергнутых, скрываемых, забытых эпизодов семейных историй, и, проживая свою жизнь так, как считает нужным, белая ворона зачастую несет ответственность за поддержание семьи в состоянии адекватного восприятия окружающей действительности.

Но как бы героически это ни звучало, на самом деле это нелегкий, одинокий путь. Независимо от того, бросили вас или вы ушли по собственной воле, обособление от семьи или жизнь вне семьи делает непричастность краеугольным камнем вашей жизни. Ощущение бездомности может существовать как неизменное условие в нашей психике, окрашивая все, что мы делаем, в блеклые тона.

В некоторых культурах сиротство синонимично отверженности обществом. Так, например, в Замбии унижают сирот и называют их «козлами», потому что их считают «бескультурными» из-за неучастия в обряде инициации и отсутствия знаний норм общественного поведения [2]. Однако есть ряд стран, в которых беспризорники считаются воспитанниками общества ― их защищают и даже почитают. У народности аканы, проживающей на территории Ганы, есть древняя народная песня под названием «Санса Крома», в которой говорится о том, что «дети, поющие эту песню, должны знать, что, если что-нибудь случится с их родителями и они станут сиротами… на защиту их встанет вся деревня» [3]. Изучив сказки народов мира о сиротах, мы найдем подобные лейтмотивы: «Сирот сразу же начинают жалеть и относиться к ним с уважением, ― пишет Мелани Кимбалл, профессор детской литературы в колледже Симмонс в Бостоне. ― Они являются олицетворением одиночества, но одновременно представляют собой отличную возможность для окружающих людей открыть себя заново» [4].

Давайте вообразим на мгновение, что мы смогли очистить от плевел наши разнообразные истории об изгнанниках и добраться до самой сути, чтобы узнать: а что у нас общего с теми, кто на своем жизненном опыте испытал то же самое?

Это и есть шаблоны поведения и искупления, которые мы называем архетипами.

Архетипы (греч. archetupos ― «первозданно вылепленный») ― прообразы присущего нам от рождения метафизического опыта. Подобно Герою, Мудрецу и Обманщику, такие общие архетипы можно найти в мифах и сказках всех народов мира, причем они неподвластны ни географии, ни времени, а их образцы появляются в наших снах во время важных жизненных перемен. Архетипы демонстрируют нам, что мы не просто проживаем свои малозначащие жизни, а отважно и решительно проходим через те же триумфальные арки, с благоговейным трепетом и торжественно, как герои и героини античности, которыми мы в детстве восхищались, читая сказки.

По мнению последовательницы психологической школы Юнга и психоаналитика Энн Бэлфорд Уланов, «насколько инстинкты относятся к телу, настолько архетипы считаются частью психики» [5]. Другими словами, архетипы ― врожденные рефлексы, которые приводятся в действие определенными условиями в окружающей среде и либо в лучшую, либо в худшую сторону определяют, как мы будем действовать и вести себя.

Изучая, как работают сны и сказки, мы можем создать архетипические карты, которые обеспечат нас еще большей способностью к действиям в неизведанном, потому что они помогут нам увидеть многозначительный размер нашего личного опыта. Они покажут нам, когда проходить обряды посвящения, такие как инициация, изгнание, символическая смерть и возрождение к жизни.

Архетип Изгоя/Сироты появляется в сотнях народных сказаний, научно-фантастической литературе и даже в фильмах. Такие литературные персонажи, как Золушка, девочка со спичками, Джейн Эйр, Фродо Бэггинс и Гарри Поттер, ― всемирно известные Изгои. Изгой часто является сиротой, который живет вне своей касты или социальной группы. Его воспринимают чуждым или потенциально опасным для обычаев, распространенных в обществе, и норм поведения. Он неудобный, иной, самобытный и одинокий в окружающем мире, напоминающем нам, как мы близки к тому, чтобы все бросить и остаться без поддержки. Но, пройдя долгий путь из грязи в князи, он также вдохновляет нас помнить о том, что можно преодолевать даже самые тяжелые случаи отверженности.

Таким образом, эти архетипы не просто отдельные образы или типажи, а примеры сценариев событий. Сирота в этих сказаниях всегда страдает от различных видов дурного обращения, оскорблений или пренебрежения к себе в том месте, где родился. Затем ему или ей представляется уникальная возможность отправиться на поиски или в путешествие, которой они должны обязательно воспользоваться, чтобы найти истинное место в окружающем мире. Но для этого необходимо оставить родной дом, разорвать отношения с социально близкой группой людей или семьей и выдержать длительный период разлуки.

Во время скитаний придется иногда преодолевать тяжелые трудности и быть на грани поражения. Но если мобилизовать все умственные способности и добродетели, чтобы удержать позиции, то появятся магические помощники, которые всегда придут на выручку. В конце сироту ждет победа ― и это место, где он или она обретает принадлежность к миру, что является бесспорным не только потому, что это место создано с нуля, но и из-за того, что оно достаточно вместительное, чтобы стать прибежищем для всех остальных.

Когда мне исполнилось одиннадцать лет, бабушка подарила мне обручальное кольцо умершего дедушки. Я берегла его как могла. Оно было сделано из белого золота, украшено изысканными узорами, и, что важнее всего, на внутренней стороне было выгравировано имя дедушки, Тадеуш. Как-то раз я совершила непростительную ошибку, потому что не сняла его, перед тем как пойти купаться, и оно соскользнуло с пальца. Два часа подряд я ныряла на дно пруда в поисках, но каждый раз выныривала на поверхность ни с чем и вдобавок изможденная. Я стеснялась кому-нибудь признаться в этом, но, когда на следующие выходные мы ужинали у бабушки дома, она заметила его отсутствие. Я сказала ей, что мне очень стыдно, но я потеряла его. Мама повернулась ко мне и злобно выдавила из себя: «Ничего ценного нельзя доверять Токо».

Само по себе событие выглядело так, как если бы мать отнеслась ненадлежащим образом к выполнению своих родительских обязанностей в минуту душевной слабости. Однако если его рассматривать в качестве новейшего в постоянной череде жестоких случаев обращения, то приходишь к выводу, что велась целенаправленная компания по убеждению меня в том, что я неадекватна, ненадежна и недостойна права сидеть за семейным столом.

Если вы, как и я, выросли с чувством собственной невидимости, неполноценности или, того хуже, ― с ощущением, что вам всем видом показывают нежелательность вашего присутствия или желают смерти, ― возможно, вы ребенок женщины, одержимой комплексом Мертвой матери.

Комплекс Мертвой матери ― это научный термин, используемый для обозначения энергетики или архетипа, которое можно описать такими словами, как «внутреннее негодование», «отречение» или даже «желание уничтожить своего ребенка». Название комплекса впервые ввела в обращение юнгианский психоаналитик Мария-Луиза фон Франц [6], а позже его конкретизировала писательница, преподавательница и юнгианский психоаналитик Мэрион Вудман в интервью Даниэле Сьефф «Противостояние комплексу Мертвой матери» [7]. У ребенка, ставшего мишенью для комплекса Мертвой матери, постепенно развивается убеждение, что он живет в неспокойном мире и что его жизнь в опасности [8]. И еще долгое время после оставления родного дома ребенка будет неотступно преследовать комплекс Мертвой матери, но уже провоцируя на борьбу с ним изнутри.

Еще до того, как вы задумали испытать силы в чем-то новом, задействовать все творческие способности, воспользоваться своим голосом или начать движение в сторону перемен, комплекс Мертвой матери уже тут как тут. Подобно Медузе горгоне, ему достаточно поднять бровь, и все ваше тело окаменеет. Комплекс Мертвой матери ― это парализующая энергия, аннигилирующая ваше творческое начало и заставляющая вас навечно замолчать.

Он питается тем, что стыдит вас и вытягивает все жизненные силы, приходя в ярость от любого проявления эмоций или ярких качеств вашей личности.

Ребенок прекращает делиться творческой искрой, если больше не может противостоять боли неприятия. Он загоняет ее глубоко внутрь себя, где уже никто не сможет подвергнуть ее критике, веря, как ему и внушали, что все бесполезно. Как говорит Вудман: «Неповторимое творческое начало ребенка раскалывается на части и бесследно исчезает в глубинах его подсознания» [9].

Ребенок женщины, одержимой комплексом Мертвой матери, делает все возможное, чтобы выжить. Он начинает играть роль, которая, как он считает, поможет снискать расположение матери, пытаясь вести себя таким образом, чтобы упрочить шаткую позицию в принадлежности. Это может проявиться либо в перфекционизме – чтобы достичь установленной матерью планки завышенных требований, либо в яростном отстаивании независимости от нее, либо в попытке стать ее защитником или прислугой (или даже суррогатным мужем). То есть ребенок старается любым способом представлять собой ценность для нее, чтобы справиться с таким агрессивным внешним воздействием.

Как бы мы ни старались ее обхитрить, мы неизбежно впускаем в себя комплекс Мертвой матери; начинаем соединять ее голос со своим. Комплекс Мертвой матери разрушает нашу жизнь, так как действует изнутри. Как пишет Вудман: «Если бы плод в утробе матери знал, что он не того пола, который так страстно ожидают родители, или что у них не хватает денег, чтобы вырастить еще одного ребенка, или что его зачатие стало неприятной неожиданностью для супругов, или что он чудом избежал аборта, ребенок бы понял, что никто не дожидается его появления на свет… Он нежеланный. Может ли что-то быть хуже этого для беспомощного малыша, когда он с таким ощущением появляется на свет?» [10]. И по мере взросления ребенок проецирует это состояние нежеланного на окружающих людей, принимая в ответ отторжение от друзей, начальников и даже самой жизни. Но хуже всего, что ребенок обращает эту ледяную ненависть на себя самого».

Для меня комплекс Мертвой матери стал откровением, потому что все сразу встало на свои места и стало совершенно ясно, почему я хотела покончить жизнь самоубийством в детском возрасте. Суицид, или «сильное желание забвения смерти», ― тот способ, которым комплекс Мертвой матери проводил в жизнь кампанию против меня. Суицид ― материализовавшаяся версия отвержения, которое я ежедневно ощущала в отношении себя.

Я обнаружила, что живу в том состоянии, которое Сьефф называет «внутренним миром травмы», то есть в параллельной психической реальности, отличительными чертами которой являются страх, отчужденность и стыд. Большинство из нас думают, что травму можно нанести только при физическом, или сексуальном воздействии, или череде воздействий, но современные ученые считают, что существует гораздо больше едва различимых, коварных видов травм, пробуждающих последовательность ответных реакций в теле и нервной системе. Совершаемое насилие, хроническая неуравновешенность или беспорядок в доме, эмоциональное отвержение и отсутствие надежной привязанности к значимым в жизни ребенка взрослым из-за того, что последние пребывают в состоянии затяжной депрессии, психически больны, нестабильны или вынашивают идеи о самоубийстве, ― все вышеперечисленное может создать условия для эмоциональной травмы у ребенка.

Под воздействием травмы мы меняемся кардинальным образом не только в психологическом плане, но и на клеточном уровне. Воплотившись, комплекс Мертвой матери принимает форму самоотстранения, особенно в отношении своего собственного тела. Как пишет Вудман: «Если я голодна, меня не кормят. Если я устала, мне не дают отдохнуть. Если мне хочется подвигаться, меня заставляют оставаться неподвижной». Сьефф продолжает объяснять: «В ответ на воздействие сокрушительной болью и страхом начинают происходить биологические изменения, которые делают наш разум и тело исключительно чувствительными к потенциальным угрозам… мы видим опасности там, где их, возможно, нет, и слишком остро реагируем на эти вымышленные угрозы, причем таким образом, что сами на себя накликиваем беду».

Как-то раз я добиралась до места концерта автостопом из-за поломки машины, и меня решил подбросить пожилой мужчина за рулем очень грязного авто. Открыв дверь, я увидела собачью шерсть и мусор на сиденье, поэтому решила почистить его, перед тем как сесть в белой юбке. Водитель бросил мне сквозь зубы: «Давай садись! Это тебе не какое-то такси!» Я оцепенела. Всю поездку я не проронила ни слова, снедаемая яростью и стыдом. По воле случая, когда я пришла на концерт, этот старик весь вечер сидел рядом со мной. Я помню, как мою голову переполняли тихие мысли о несправедливости, затем они в мгновение ока стали обстреливать меня беглым огнем за мою манерную изысканность. Это был повтор хронического внутреннего спора с матерью, когда я постоянно пыталась изложить доводы в пользу обоснованности моих сердечных чувств… и проигрывала. Вскоре меня одолели мысли о собственном изгнанничестве: как будто все на концерте были внутри чего-то, а я ― снаружи. В конце концерта я уже с головой ушла в глубокий ступор стыда, и мне понадобилось несколько дней, чтобы выйти из него.

Удивительно, что столь незначительное событие привело меня в состояние такого отчаяния. Но когда вы живете в «мире травмы», за ваши отклики несет ответственность ослабленная нервная система, которая постоянно исходит из того, что вы все время находитесь под угрозой нападения или изгнания, даже если на самом деле опасность отсутствует.

Комплекс Мертвой матери наносит удар по телу, останавливает вас в ваших духовных поисках, заставляет молчать, как только вы собираетесь что-нибудь сказать. Он парализует энергию, в результате чего вы не можете принимать участие в окружающей жизни. Это и есть то, что Вудман называет «тактикой опоссума», когда «жизнь воспринимается как минное поле, на котором вы лежите, сбитая с ног взрывами, которые неслышны для всех остальных. Если в окружающей среде присутствует подсознательная враждебность, тонкое тело, действуя автоматически, замыкается в себе и переходит в состояние “мертвого”» [11].

Для исцеления раны, оставленной комплексом Мертвой матери, полезно понять его происхождение и то, как он стал таким ужасающим выражением природы человека. Обратившись к мифу о Медузе горгоне, мы узнаем, что Медуза не всегда была таким ужасным монстром со змеями на голове вместо волос, заставлявшим всех каменеть от своего вида. Еще до того, как она стала той, что карала и сводила каждого до уровня овеществленного предмета, с ней самой поступили схожим образом.

Медуза была самой обаятельной из трех сестер ― очаровательной девой с золотистыми кудрями. И пока многие женихи стремились завоевать ее благосклонность, Посейдон изнасиловал ее в храме Афины. Преисполненная местью за осквернение храма, Афина прокляла Медузу, превратив ее прекрасные волосы в змей, и сделала ее такой страшной, что любой брошенный на нее взгляд превращал смотрящего человека в камень.

Для наших целей я рассмотрю два аспекта мифа: как Афина наказала Медузу за осквернение своего храма и как Медуза приняла ужасающую форму горгоны в результате надругательства над собой.

Афина появилась на свет из головы своего отца Зевса, будучи одетой в доспехи и готовой к битве. Можно сказать, что она была лучшей дочерью своего отца, олицетворяя такие основополагающие ценности, как благоразумие, сила и победа. А Медуза, хотя мы привыкли думать о ней как о воплощении женской ярости, когда-то была хорошо известна благодаря чувственной красоте и нежному отношению к сестрам. Образно говоря, мы можем с уверенностью утверждать, что эти две женщины представляют собой культурологическое противоречие женского начала – между гражданственностью и первобытностью, логосом и эросом, законопослушностью и неуправляемостью. Точно такое же противоречие, как мы видим, зеркально отражается в других повествованиях, например, в библейской притче о Марии и Марии Магдалине. Будучи богиней-девственницей, Афина была напугана жизненной активностью, первобытной энергией Медузы, поэтому прокляла ее и превратила в чудовище. Но не будем забывать, что был совершен акт отвратительного насилия, который и оказался в центре всех противоречий.

Изнасилование Медузы Посейдоном и ее убийство, позже совершенное Персеем, ― символическое культурное подчинение своенравного и неуправляемого женского рода, чьей представительницей она и являлась. Имя Медуза (Медха на санскрите, Маат на древнеегипетском языке) означает «богиня женской мудрости», поэтому ее изнасилование можно рассматривать как победу культуры, где доминировали мужчины под началом Зевса, над религиями, обожествлявшими женское начало. Для выживания в этих условиях женщины должны были стать такими же, как Афина, которой приходилось стоять в одном ряду с отцом, чтобы жить благополучно. Но результатом бытности «хорошей дочерью» или «хорошей матерью» и стала та злость, воплотившаяся в яростное изгнание Медузы, которая будет протестовать самыми непредсказуемыми способами.

Вы замечали, как часто в сказках мать главной героини либо умирает, либо пропадает, либо ее место занимает зловещая мачеха? Так, например, в сказке Белоснежка злобная мачеха так завидует красоте девочки, что выгоняет ее из дома и посылает за ней следом охотника, чтобы тот вырезал ее сердце. В сказке Гензель и Гретель жена лесоруба убеждает своего мужа отправить близнецов в лес в надежде, что они не найдут дорогу домой и умрут от голода. Для нас настолько неприемлемо, что мать способна на такие злобные, даже убийственные поступки в отношении детей, что мы заменяем ее другой женщиной, не испытывающей никакой эмоциональной привязанности.

Правда заключается в том, что многие матери борются с двойственными чувствами по отношению к детям, вплоть до сожаления, что родили их на свет. До нас периодически доходят леденящие кровь истории о матерях, убивших собственных детей. И хотя подавляющее большинство женщин не доходят до таких крайностей, многие знакомы с той яростью, отчаянием и изнеможением, которые бросают в пучину насилия.

Хотя я не являюсь матерью, но у меня много подруг, ставших мамами, и я вижу, как трудно им справиться с собой, чтобы не раздражаться и не злиться на детей. Мне кажется, что это вызвано тем, что в культуре мы не приемлем теневую сторону материнства. Мы подняли на пьедестал идеализированный архетип Хорошей матери, которая воплощает безусловную любовь, сострадание и заботу. Но проблема с этой односторонней перспективой заключается в том, что она учит мать и дитя тому, что все, уступающее архетипу Хорошей матери, неправильно или противоестественно.

В увлекательном рассказе «Комплекс Мертвой матери как призрак натуры человека» [12] писательница и антрополог Даниэла Сьефф рассматривает темную сторону материнства через призму эволюционного развития, изучая, каким образом несколько главных факторов, таких как наличие энергетической ценности и общественная поддержка, внесли значительный вклад в предрасположенность (или ее отсутствие) матери привязываться к ребенку. Сьефф описывает, как в некоторых обществах, традиционно занимающихся натуральным хозяйством, не является чем-то из ряда вон выходящим изгнание из дома или убийство ребенка в случае отсутствия ресурсов для его пропитания и содержания. По причинам, связанным с выживанием, «она не может принять на себя обязательства в отношении всех своих детей; ей правильнее будет учесть свои обстоятельства и характерные особенности ребенка, принимая решение, выхаживать его или нет» [13].

У нас на Западе больше ресурсов, и, к счастью, случаи убийств новорожденных детей матерями крайне редки. Впрочем, в исследовании этой эволюционной подоплеки Сьефф помогает нам понять то, что даже эти тревожные, деструктивные импульсы ― естественное проявление материнства. Хотя далеко не у каждой женщины развивается комплекс Мертвой матери, но если она ощущает себя лишенной поддержки, безразличной для окружающих и измотанной до предела, то оказывается предрасположенной к одержимости своим призраком. До тех пор, пока мы будем превозносить Хорошую мать и не обращать внимания на ее мрачную противоположность, женщины обречены, сами того не осознавая, идти на поводу у эмоций.

Пока мы не призна´ем те проблемы, с которыми встречаются все матери, пока мы не найдем способы, как всем миром оказать им поддержку в том, в чем они нуждаются, скрытый стыд, испытываемый женщиной из-за неполного соответствия образу Хорошей матери, со временем обернется против нее, как и происходит в случае с непризнанной темной стороной материнства. Она также начнет проявлять деструктивность как в отношении близких за закрытыми дверями дома, так и по отношению к тем, кто стоит у нее на пути. Дети таких матерей также страдают из-за того, что наша культура отказывается признавать обратную сторону материнства. Это может вызвать у них вопрос правомочности опыта взаимодействия с ее темной стороной, создавая предпосылки повторного вхождения в цикл комплекса Мертвой матери.

Скудность ― основополагающее условие архетипа Мертвой матери. Она заставляет нас верить, что нам постоянно чего-то не хватает, что нужно все бросать и отправляться на поиски лучшей участи, вместо того чтобы искренне принадлежать тому, что находится перед нами. Большинство из нас принимают за скудность физическое отсутствие избытка теплых чувств и принадлежности. И пока мы страдаем из-за дефицита таких вещей, скудность является самым вероломным аспектом на фоне всего внутреннего состояния.

Мы учимся, как правило, у родителей, а те, в свою очередь, узнали от своих отцов и матерей, что скудность может пустить глубокие корни в семьях. Скудность ― это вера в то, что не так важно, насколько она велика (или мала), средств в любом случае все равно не хватит. Независимо от того, являемся ли мы трудоголиками, которые никак не могут переделать все свои дела, или перфекционистами, у которых постоянно возникают проблемы с реализацией готового продукта, потому что он еще не настолько хорош, как хотелось бы, ― мы всю свою жизнь можем прожить, испытывая чувство недостаточности.

У вас могут быть деньги, но их все равно недостаточно, чтобы потратить на то, что вам хочется. У вас есть пара-тройка друзей, но этого мало, чтобы создать «сообщество». У вас может быть возможность, но потребуется чудо для воплощения ее в жизнь. У вас, возможно, есть любовник, но нет семьи. Подобно тому, как окидываешь взором великолепный вид из окон и внезапно натыкаешься на облезшую краску на стене дома, так и мы в первую очередь сосредоточиваемся на том, чего нам больше всего недостает, а не развиваем внимательность к красоте, находящейся прямо перед глазами. В этом и заключается суть комплекса Мертвой матери: усиливать лишения до тех пор, пока мы не начинаем относиться ко всему этому как к чему-то нормальному.

Мать как-то раз сказала мне, что после того, как я родилась, мой брат закатывал истерику каждый раз, когда она садилась, чтобы накормить меня. Ей приходилось прекращать кормление, чтобы уделить ему внимание, ― но после пары недель таких прерываний у нее пропало грудное молоко. Для меня это всегда одновременно и буквальная, и глубоко символичная трактовка скудности, которая обусловила наши отношения, а со временем и отсутствие моей принадлежности к окружающему миру.

С самого первого получения опыта того, что мои потребности менее важны по сравнению с нуждами окружающих, я научилась показывать свою значимость в доме, заботясь об остальных, то есть взяв на вооружение ту роль, которую женщины и девушки часто взваливают на себя ради того, чтобы дать всем почувствовать свою личную ценность в семье и социуме. Но пренебрежение моими нуждами привело к появлению неутихающего голода по ощущению того, что ты заметна, любима и оценена по заслугам. Комплекс Мертвой матери занимает сторону именно такой представительницы женского пола, которая утверждает, что не представляет никакой ценности, если не считать поверхностной роли в семье или обществе. При отсутствии зрелого ощущения значимости своих качеств ей потребуются постоянные заверения в своей ценности.

Эта потребность в эмоциональной поддержке окружающих ― рана, которую мы и называем скудностью. В самом деле, ощущение недостаточности проникло во все сферы моей жизни ― эмоциональную, телесную и духовную. Меня вечно тянуло найти любовь вне себя, совершить значимые поступки, чтобы заслужить одобрение окружающих. Я потратила годы на воспитание в себе потребности быть более внимательной, щедрой и хорошей: как если бы Божья любовь и мое место на грешной земле зависели от этого.

Так ничего этого и не было, до тех пор пока я не узнала, что лежит в основе скудности, и не начала отталкивать ее пагубные экстраполяции и изменила свое мировоззрение.

Чем дальше мы находимся от своих инстинктов и потребностей, тем меньше их осознаем. Если мы не можем распознать или назвать своим именем те лишения, которые испытываем, они проецируются на окружающий мир. Жизнь становится комплексом Мертвой матери, а мы превращаемся в ребенка, вечно нуждающегося в ней.

Для того чтобы понять, как образуется скудность, мы сначала должны разобраться в своей ценности. Прочувствовать свою ценность ― значит ощутить себя значимым, полезным, оцененным по достоинству и заслуживающим признательности. Это состояние ощущения полноты жизни. Если нас с детства не приучили чувствовать такие аспекты своей ценности, мы будем считать, что хорошие вещи находятся вне зоны нашей досягаемости.

Временами, когда вы отождествляете свой внутренний голос с голосом Мертвой матери, веря, что ее опорочивание вас ― истина, вам остается только мечтать о скитаниях по этим опасным, заброшенным частям своей психики, чьи обветшавшие структуры уже лежат в руинах. Как мало жизни теплится в этих местах, где ей приходится побираться и драться за объедки, где опасность поджидает на каждом углу. Я называю их Потерянными Зонами: места под мостами, темные аллеи, развалины заброшенных построек, которые символично соответствуют частям нашей психики, разоренным скудностью и отвержением.

Такие места развиваются из-за отсутствия любви, и без нашего внимания к их исцелению они могут распространиться повсюду. Подобно заброшенной и запущенной части города, где накапливается больше всего безысходности до тех пор, пока она не станет излюбленным местом, привлекающим к себе потерянных людей. Психика аналогичным образом собирает душевные порывы. Получив соответствующий импульс, например, наблюдая, как другие наслаждаются теплотой семейных или дружеских отношений, которых у нас нет, мы мгновенно перебрасываемся внутрь этих районов запустения.

Так какими же способами нам вдохнуть новую жизнь в наши Потерянные Зоны, причем не только внешне, а всецело, полноценно? Оживление этих Потерянных Зон внутри психики похоже на пристальное рассмотрение разрушения, как мы делаем во время занятий снотворчеством и шаг за шагом переносим все, что было разрушено в нас, обратно, в принадлежность.

Первое, что мы должны сделать, ― это понять, кто мы такие и чему придаем большое значение. Я люблю слово «значение», потому что у него два смысла: одно ― которым мы даем оценку с ощущением значимости, и другое ― которым мы описываем свой характер. Таким образом, мы сначала должны правильно оценить свои способности и возможности, затем должны понять, как оказаться на соответствующем им уровне.

В своем замечательном трактате Евангелие по Уму [14] Элис Уокер пишет: «Да не оставят без ПОМОЩИ всех тех, кто любит ближних своих, несмотря на ошибки, совершенные ими; да будет им дарована ясность зрения». Это высказывание оказало такое сильное воздействие на меня, потому что навело на мысль, что неудачи, заблуждения или странности нашей личности ― часть нашей целостности, и отделение их окажет дурную услугу нам самим и окружающим. Но, помимо этого, при воссоединении прежних связей с тем, что я называю «беженским аспектом эго», мы можем восстановить способность представлять себе путь вперед не только для своей жизни, но и для общего будущего.

Привычка ощущать собственную ничтожность ― своего рода отщепление, являющееся причиной того, что мы лишь частично показываемся жизни; собственное достоинство ощущается в прямой пропорциональности нашей способности жить всеобъемлющей жизнью. Вместо того чтобы изгонять из себя те части, которые когда-то были отвергнуты, мы пытаемся исправить те части себя, за которые опасаемся, что они окажутся у всех на виду и им причинят вред или проигнорируют. Мы делаем поправку и включаем их в себя, шаг за шагом, усиливая потенциал для приобщения, для принадлежности. В этом и заключается практика привнесения полноты нашего присутствия в текущий момент – неважно, наполнен ли он яростью или его захлестнула волна печали, – чтобы можно было сказать: «Я тоже принадлежу к этому».

Несколько лет назад мне преподали важный урок, когда я жила у друзей, о том, как личное изгнание может стать причиной боли для окружающих людей. Я с головой погрузилась в подготовку к переезду, когда оставляла город, в котором жила, но у меня еще не было нового пристанища, которое бы я могла назвать домом, и подруга со своим мужем пригласили меня пожить в свободной комнате. Сначала жизнь в гостях у этой любящей и чуткой пары протекала очень мило, но через несколько недель меня начало задевать за живое то, как я воспринимала их великодушие. Хотя они мне не дали ни одного явного повода для беспокойства, тем не менее я стала чувствовать себя так, будто вторглась без приглашения.

Я пыталась быть максимально полезной, покупала все продукты, готовила пищу, убиралась в доме во время их отсутствия. Но, как оказалось, даже всего этого было явно недостаточно. Я начала подолгу отсутствовать в доме или буквально скрывалась в своей комнате, чтобы дать им возможность побыть наедине друг с другом. Но вся правда заключалась в том, что я снова начала сваливаться в ступор мрачного стыда, ведущего в Потерянную Зону. Зависимость от друзей в доме, который не был моим, высвободила все мои старые комплексы непричастности. И под прикрытием этого осознания я воссоздавала то чувство непричастности, как тогда, в детстве, когда наблюдала с тех пресловутых лестниц, как жизнь проходила мимо меня.

Как-то утром подруга спросила меня, все ли нормально, и я сначала попыталась отмахнуться от этого вопроса. Однако через какое-то время я неуверенной рукой написала несколько слов на листе бумаги, так как мне было трудно произнести их вслух: «Я чувствую, что путаюсь у вас под ногами». За этим последовал переполненный эмоциями разговор, в котором моя подруга не столько утешала меня, сколько укоряла за мое поведение. Она сказала, что, сделав свою жизнь в их доме столь незаметной, я словно собственными же руками выгнала себя оттуда.

Ее слова окатили меня как ушат холодной воды. Я тут же вспомнила, как много раз подобным образом бросала налаженную жизнь, чтобы избавить людей от своего присутствия, уходя вперед, так и не распрощавшись с прошлым. Так проявлялось подсознательное требование любви и внимания. Точно таким же образом, как и в детстве, мое уклонение было мотивировано страстным желанием ощутить свою нужность. И хотя эта стратегия позволяла мне выживать в детстве, сейчас она безнадежно устарела и показала себя как полное отсутствие истинной храбрости.

До тех пор, пока мы скрываем аспекты своего внутреннего мира от посторонних глаз, так как верим в то, что только отредактированная и презентабельная версия того, кем мы являемся на самом деле, будет интересна окружающим людям, мы лишаем себя принадлежности. Но также ― и здесь очень важный момент, подметить который не так-то просто без определенного жизненного опыта, ― мы лишаем других принадлежности к нам.

К большинству из нас, хотим мы это признавать или нет, ценности, носителями которых мы являемся, перешли из нашей культуры и семей. Одним из первых трудных шагов на пути к принадлежности является разграничение изначально нашего, личного внутреннего голоса от голоса Мертвой матери в тот момент, когда она появляется в нашей личной жизни, и одновременно с тем, как она выражает себя в рамках культурных устоев.

Как только мы начинаем осознавать, что лед равнодушия комплекса Мертвой матери распространяется в подсознании, мы мгновенно приходим к пониманию, что она эмиссар культуры, которая очерняет то, что юнгианцы называют «олицетворением женственности». По большей части тот образ жизни, который мы ведем сейчас, враждебен, даже фатален по отношению к женщинам. Идти в ногу с нашим все больше и больше теряющим рассудок обществом изматывающе, особенно учитывая то значение, которое оно придает престижу, продуктивности, богатству и власти. Даже если мы добиваемся во всем этом успеха, правила меняются по ходу игры. И все из-за того, что комплекс Мертвой матери ничем нельзя ублажить.

Пока Пожирающая мать жадно поглощает все хорошее, что осталось в нас, оставляя зияющие дыры скудности на нашем внутреннем ландшафте, точно таким же образом, она, давясь, поглощает внешний ландшафт. Как показывает время, она стремится разграбить хрупкие экосистемы, как, например, в Арктике, ради увеличения добычи нефти. Она и есть тот голод, который потакает промышленному ведению сельского хозяйства и монокультурному аграрному бизнесу, даже если в результате исчезает экологическое разнообразие. Экономический рост подобен бесконечному и бесцельному воспроизводству раковых клеток, в конце концов убивающих хозяина. Мертвую мать не волнует, кто или что стоит на нее пути, до тех пор пока она продолжает расти.

Она зависима от самоизоляции, потому что, пока мы думаем, что ценность представляет лишь то, чего добиваешься ценой труда, мы будем упорно работать, покупать хлам и гнаться за успехом в гипериндивидуалистском понимании смысла этого слова. Тем временем для большого числа людей успех является далеким миражом. Им бы просто как-нибудь выжить.

А что, если в основе нашей ценности лежит принадлежность друг к другу? Ценность ― это всего лишь еще один способ произнести слово «достаток». Это изобилие в состоянии покоя. Это наше естественное состояние, когда мы живем в согласии с остальными людьми и в гармонии с окружающей средой. Если каждый из нас вкладывает уникальные таланты и способности в общую копилку, то мы всегда получаем обратно больше, чем нам нужно. И наоборот, если что-то пошло не так, мы вместе наваливаемся на проблему, значительно уменьшая нагрузку на каждого из нас.

Только там, где мы сумеем объединить наши ресурсы, можно начать одерживать победы над культом Мертвой матери. Как только мы уберем эти унаследованные ценности из врожденного чувства собственного достоинства, мы начнем входить в соприкосновение с неповторимым восприятием себя самих, а также мира, в котором живем.

Излечение раны скудности, нанесенной культом Мертвой матери, – это медленная и важная работа. Первым шагом к исцелению должен стать отказ от продолжения преуменьшения влияния, которое оказывается на нас в результате пренебрежения и очернения женщин, что имеет место как в нашей собственной жизни, так и в целом во всем мире. Лично для каждого это может выглядеть как исправление тех аспектов, свойственных женщинам, которые упустила из вида Мертвая мать: склонности к разногласиям, нетерпеливости, гнева, замкнутости и отчаянной потребности в помощи. В этих локациях живет скрытая мощь, которая, если осознанно ее применять, может стать нашим верным союзником, а не разрушающим все на своем пути порывом.

Когда мне было без малого тридцать лет, я работала в качестве стажера в Обществе Юнга в Онтарио в течение нескольких лет, в фонде, который занимался организацией путешествий для всех здравствующих на тот момент выдающихся юнгианцев. Это было роскошное время, проведенное в компании с такими известными людьми, как Марион Вудман, Джеймс Холлис и многими другими. Хотя я была слишком юной, чтобы меня допустили к участию в программе подготовки психоаналитиков, я добровольно посвящала этому все свободное время ради постижения их учения, насколько это было возможно. Однако в какой-то момент я поняла, что заоблачная стоимость и непомерно высокие предъявляемые требования означали для меня то, что я никогда не удостоюсь чести стать полноправной участницей этой научно-образовательной программы. Мне всегда придется прозябать в роли сторонней наблюдательницы жизни избранного круга лиц, даже в том случае, если мне будет что вынести на суд общественности.

Хотя я много чего теоретически знала о женском начале, мне страстно хотелось с кем-то поговорить от лица женственности. Мне стало казаться, что психоаналитический подход к снотворчеству слишком неосновательный. Я изо всех сил стремилась заняться самобытными, глубинными практиками, которые бы возвращали сновидения в руки людей.

Как-то раз, посреди группового занятия во время выходных, перед моими сонными глазами промелькнуло сновидение.

Проснувшись, напуганная таким сном, вся в холодном поту, с колотящимся сердцем, я догадывалась, что что-то серьезное пытается привлечь мое внимание. Кое-как уняв дрожь, тихая как мышь, я сидела на семинаре и слушала, о чем говорили остальные, но ярость ведьмы все еще гудела в моих костях. Все было предельно ясно. Она взбесилась из-за того, что юнгианцы строили платформу на ее могиле!

А что, если когда-то существовал более древний способ, позже заброшенный, принятый за отмерший, ― способ, свойственный женщинам, имеющий отношение к снам и волшебству, гораздо более убедительный, чем тот, которому я следовала? В тот день я бросила занятия и никогда больше к ним не возвращалась.

Весь следующий год я посвятила детальному изучению самобытных шаманских практик сновидений. Но что более важно, я поняла, что мои сны ― самый лучший учитель. Мои сны были великолепными, нерасщепленными Матерью.

Хотя нас приучали думать по-иному, я считала, что эго ― макрокосмос, через который формируется внешняя культура. Итак, вместо того чтобы думать о внутренней работе как о чем-то эгоистичном, мы можем рассматривать ее как служение духовному самосознанию. Для того, чтобы исцелить рану скудности ― нанесенную отсутствием заботы как в семьях, так и в нашей культуре, ― мы должны научиться становиться любящей матерью для себя самих, взамен той, которой у нас никогда не было. Это «суррогатное материнство» ― непрерывная практика, при огромной пользе наставника, изучения того, как заботиться о потребностях своего тела, обосновывать и выражать свои чувства (даже если они неприемлемые), удерживать себя в разумных границах, поддерживать свой жизненный выбор и самое главное ― быть приветливым по отношению ко всему, что еще осталось неразгаданным в вашем собственном сердце.

Причина, по которой я люблю работать со снами для исцеления травм, заключается в том, что сны отображают наши проблемы в образах, которые мы можем понять. Они придают нашим образам форму, чтобы мы могли понять их как психодинамику. Подобно отравленному яблоку, которое выскочило из горла Белоснежки, когда Принц поцеловал ее, яд больше не действует изнутри, но становится тем, с чем мы можем интенсивно работать за пределами себя. При руководстве таким конкретным подходом все становится менее зловещим и более доступным. И хотя этот процесс может быть ужасающим, каждый раз, когда мы заглядываем ему в глаза, он теряет власть над нами.

Вашему собственному «суррогатному материнству» я посвящаю эту молитву:

В своих великолепных мемуарах Полуночное солнце Эндрю Харви рассказывает историю о том, как разуверился в Матери Миире, бывшей его духовной наставницей в течение очень длительного времени. Он верил, что она аватар божественного женского начала Шакти, и в сорок один год Харви потратил следующие десять лет на изучение ее наставлений, помогая ей завоевать аудиторию по всему миру. Но затем он встретил любовь всей своей жизни ― фотографа по имени Эрик Ханут, и Миира начала настаивать, чтобы он женился на женщине. Какое-то время Харви пытался жить двумя жизнями, но ситуация достигла критической точки, когда Миира попросила его написать книгу о том, как ее божественная сила исцелила его от гомосексуальности.

Харви отказался отвергать свою ориентацию и совершил болезненный разрыв отношений с Миирой, которую начал воспринимать как ненастоящего гуру. То, что последовало за этим, он называет словом «уничтожение», так как на него не только совершала нападки группа приверженцев Мииры, угрожая смертью и буквально бросая бутылки с зажигательной смесью в окна его квартиры. Он и сам впал в отчаяние, вызванное духовным кризисом, сомневаясь во всем том, что, как он верил, было истиной.

Все десять лет Харви посвятил тому, что, как он думал, было колыбелью принадлежности. Подобно многим из нас, я уверена, он мог бы оглянуться назад и посмотреть критическим взглядом на все моменты в то десятилетие, когда он не обращал внимания на звон набатных колоколов, увиливал от правды, чтобы быть вхожим в ближнее окружение. Но при встрече с Эриком любовь будто придала Харви храбрости остаться в своем формате. Плата за возвращение к своей значимости была очень высокой, но цена, которую нужно заплатить за то, чтобы оставаться ничтожно малым, была просто неприемлемой.

Для одних людей существует некий определенный момент, когда они дают сокровенный обет ничтожности. Для других это подобострастие духа обусловлено неоднократным и обманчивым потоком неодобрительных взглядов, насмешек, колкостей или стыда за некоторые врожденные способности. Иногда этим фактором может явиться известная личность, затмевающая все вокруг своей славой, в тени которой приходится жить. Но мы учимся и этому. Мы учимся, что если необходимо приспособиться, то нужно обособиться, уйти в себя и заставить себя молчать или стать невидимым.

Мы учимся жить жизнью с ограниченной палитрой цветов, считающихся приемлемыми для демонстрации окружающей публике, в то время как более темные, более живые, плавные переходы тонов человеческой натуры исключаются из диалога. Оказавшись загнанными в изоляцию, наша тайная печаль, скрытые неудачи, постыдные желания и незащищенность способны выжить в течение всей жизни в тайном убежище, становясь беженцами, даже с нашей точки зрения.

Но, разобщаясь с полнотой нашего бытия, мы становимся гораздо более предрасположенными к тому, что поэт Джон О’Донохью называет «ловушкой ложной принадлежности» [15].

Наше страстное стремление к единению и обретению цели в жизни настолько сильно, что может привести к вступлению в хорошо известные социальные группы, мировоззренческие системы, трудовые коллективы и отношения, которые дают нашему заниженному эго впечатление принадлежности к чему-то большому. Но у этих сообществ и систем часто имеются свои мотивы и тайные обязательства. Они предоставляют нам условное членство, требующее отказаться от каких-то частей самих себя, чтобы подстроиться под них. Вместо того чтобы посвятить себя медленному накоплению потребности к тесной близости, которая требуется, чтобы соткать жизнь истинной принадлежности, мы пытаемся удовлетворить наше страстное стремление прозябанием на обочине жизни.

Эти группы предлагают нам членство, но только в обмен на следование догмам их традиций и целей. Возможно, деятельность на таком поприще отвечает нашим требованиям, предъявляемым к личной безопасности или к своему социальному статусу, но одновременно требует от нас отказаться от творчества и чувств. Это могут быть отношения, которые скрашивают наше одиночество, но в которых присутствует наш гнев или депрессия. Это может быть религиозная или духовная группа, которая приобщает нас к своему наследию, но ожидает от вас раболепного отношения к гуру или наставнику. Как правило, группы с таким патриархальным укладом отличаются четко очерченной иерархией, когда вся структура находится в полной зависимости от воли единственного лидера или какой-то сверхъестественной сущности, и наше членство возможно только при условии полного согласия с его мнением.

У нас есть врожденное стремление служить тому, что более масштабно, чем мы сами. К великому сожалению, из этого благочестивого качества часто извлекают выгоду такого рода организации. Например, армия использует наше сильное стремление к близким по духу людям и целям для пополнения своих рядов. Чаще всего понимание того, что группе нужна не ваша неповторимость, а слепое следование догмам для манипулирования вами в своих целях, приходит очень поздно.

Но каждый из нас рождается с заранее предустановленными священными обязательствами по отношению к высшей небесной власти, а не к земной. Подобно Полярной звезде, существует божественное Эго, которое направляет и преобразует наши жизни в то, чем они должны стать. Рано или поздно мы должны начать ориентироваться на свет своей путеводной звезды или рискуем потеряться в потемках своей души.

Часто, когда ваша личная Полярная звезда начинает сиять на ночном небосводе, члены семьи или общество не воспринимают вас всерьез, даже критикуют вас в этот переломный момент. Одним из важных негласных условий ложной принадлежности является то, что вы всегда остаетесь в роли последователя. Как только вы пытаетесь взять на себя лидерство, вы встречаете сопротивление. Группа чувствует страх перед лицом проявившейся сексуальности, харизмы, интеллекта или творческого начала, которые могут нарушать сложившийся порядок вещей. Ваша восходящая звезда может быть воспринята окружающими подсознательно как чье-то смещение на низшую должность или полная потеря востребованности.

Само восхождение вашей звезды ставит под вопрос существование общественного положения. Разве в семье может быть больше одной звезды?

Поэтому звезда, живущая в нас, отказывается восходить. Может быть, из-за боязни подвергнуть риску нашу принадлежность; может быть, из-за отсутствия несгибаемости духа, которое берет начало в том, что вы нестабильны или лишены опоры. Но в большинстве случаев мы сами избавляемся от своей «звездности». И делаем это не один раз, а постоянно, уклоняясь от возможностей, от трудных разговоров, от разногласий, даже от вызывающих нарядов, сильных эмоций, неловкости, продолжая сидеть в своей тесной квартире из-за боязни поступить не так, как хочется.

Разница между приспосабливанием и принадлежностью состоит в том, что приспосабливание по своему определению ― добровольная уступка части нашей целостности в обмен на благорасположение. Подобно тому, как рассказывают братья Гримм в сказке Золушка, ее сестры были готовы буквально отрезать пальцы ног, лишь бы втиснуть их в хрустальную туфельку. Ложная принадлежность предпочитает, чтобы мы держали язык за зубами, сдерживали эмоции и оставались на вторых ролях, блокируя свое естественное стремление к духовному росту.

Мы можем какое-то время пожить в таких местах, оставляя все как есть и получая преференции, невзирая на заплаченную цену. Но трудности возникнут, когда эти негласные условия начнут проявлять себя. Возможно, мы изначально знали обо всем, и уже стало невозможно дальше продолжать это игнорировать. Возможно, нам это стало очень дорого обходиться. Или мы утратили иллюзии в результате конфликта, болезни или потери. Но всегда есть черта, за которой компромисс с самим собой невозможен. Хотя ложная принадлежность может быть какое-то время полезной и продуктивной, но душа беспокоится, когда достигает так называемого стеклянного потолка, то есть ограничения, которое не дает идти вперед. Мы можем уклониться на время от этих ограничений, но по мере того, как мы растем по-настоящему, невидимые границы окружают нас, и наша глубокая привязанность к коллективному мышлению группы слабеет.

Очень трудно точно установить тот момент, когда нечто ценное укрывается от нашего внимания, но в этом и заключается стратегия выживания в нашем безжалостном мире. Пытаясь обеспечить себя защитой от уязвимости, мы загоняем свои таланты глубоко внутрь. Со временем это разделение проявит себя в кризисе или через апатию и депрессию. Духовный или творческий паралич может развиться из-за длительного подавления своих способностей. Возможно, это добровольно наложенное на себя изгнание когда-нибудь и защитит нас, но в данный момент затрачиваемая на это энергия совершенно опустошает нас.

В мире существует столько же видов тишины, сколько и звучащих в нем голосов. Между музыкальными нотами всегда есть пауза, благодаря которой возрастает драматизм исполнения; есть тишина, которая повисает внезапно в тот момент, когда наше внимание захвачено чем-то прекрасным; существует тишина, которая приглашает послушать очередную историю; а есть тишина, предваряющая некое новое начало.

Но тишина или молчание, унаследованные либо приобретенные из-за чувства стыда, ― это темный покров, нависший над целостностью вашей искренности.

Если что-то существенное осталось невысказанным, все остальное, честно говоря, не так уж и важно. Жизни некоторых людей замысловато устроены: они с самого начала и до конца оставаются безмолвными. Может быть, имели место жестокость, насилие, непредсказуемость, страх, который заставил их замолчать; возможно, это и есть безмолвие, которой берет начало в унынии; или, может быть, все дело в том, что индивидуальный язык вещей ощущается слишком сакральным, чтобы быть услышанным другими. Каким бы ни было происхождение этого молчания, со временем оно породит атмосферу изоляции, из-за которой мы страдаем и к которой одновременно парадоксальным образом причастны.

В молчании заключена сила, потому что она удерживает все деликатное, ранимое от пристального внимания со стороны, критики, пренебрежительного отзыва, вмешательства и изгнания. Тот, кто хранит молчание, держит все под полным контролем. Никто не сможет нанести вред тому, что он держит в секрете за семью печатями, пока оно остается скрытым. Молчание ― это, бесспорно, сила, но что, если молчание обратится против своего хранителя и станет его тюремщиком? Если оно начнет подавлять естественную потребность разговаривать, стремление петь, страсть к внесению своего вклада? Очень многие ждут особого приглашения поговорить, или же некоего разрешения, чтобы внести свой вклад, поучаствовать. А что, если приглашение никогда не поступит?

Что, если молчание мешает нам достичь цели или наладить отношения с другими людьми? Что, если молчание мешает конструктивному несогласию, такому, которое обличает несправедливость и побуждает к переменам? Что, если молчание причастно к тому, что в тот момент, когда надо было призывать к революции, мы просто ждали ее свершения?

Юная музыкантша по имени Ципора пришла ко мне несколько лет назад в состоянии тяжелой депрессии. Она объяснила, что у нее парализованы творческие чувства, из-за чего она не может взять в руки музыкальные инструменты и сыграть на них, чтобы унять ощущение своей малозначительности. В одной из комнат в своем доме она хранила музыкальные инструменты и музицировала, но теперь не могла заставить себя даже зайти туда. Почти каждую ночь она видела сны о своих инструментах, выброшенных на свалку, упавших на пути в метрополитене, забытых под дождем. Однако лишь один сон позволил нам добраться до самой сути проблемы.

Из содержания этого сна я поняла, что Ципора живет не актуальностью своего творчества, а только потенциалом. До тех пор, пока она не выкинет из головы мечты о своей виртуозности, ей не удастся сыграть и ноты. Это угнетающий вид молчания (тишины), который заставляет отказываться от риска оказаться неумелым. Для Ципоры, которую растили чрезвычайно требовательные родители, само слово «посредственно» (как она сказала) звучит ужасно, она боится стать поводом для насмешек и критики. Поэтому она отказывается начинать. Даже сон, кажется, говорит о том, что, не совершив ошибок, нельзя создать что-то прекрасное.

Перфекционизм ― это вирус, широко распространенный в западной культуре, заставляющий нас вечно гнаться за совершенством. Он по природе убийственен из-за того, что заставляет идти к цели, но никогда не дает ее достигнуть. Неудача уже включена в каждое его стремление, потому что люди не могут быть одинаковыми. К тому же нам постоянно и страстно твердят о единообразии ― условии, на котором заждется наше участие в общественной жизни.

Ципора абсолютно вольна донести свою музыку до слушателей, даже на этом раннем, начальном этапе, когда она только начинает обретать себя. Пока она избегает музыкальных инструментов, ей приходится оставаться в состоянии духовной бездомности; переход от потенциальных действий к реальным начинает строить ей спасительное убежище принадлежности к миру.

Под завистью, которую Ципора испытывает во сне, кроется чистое стремление к своей причастности, к восприятию «ученического разума», что позволяет ей делать огрехи, совершать ошибки, творчески экспериментировать до тех пор, пока она не обретет свое волшебство. Единственный антидот к перфекционизму ― отказ от любого налета поддельности и глянца, следование своей печали, выбор своего несовершенства, подчеркивание своей экстравагантности до тех пор, пока вещи, которые мы когда-то пытались спрятать, не раскроются сами собой, как по мановению волшебной палочки.

Мы многое в своей жизни объявляем вне закона ― те вещи, которые вели нас к границе принадлежности, которые изголодались по нашему вниманию. Чтобы не отличаться друг от друга, мы создаем целые жизни и личности вокруг качеств, которые, независимо от того, осознаем мы это или нет, будут востребованны и желанны в наших семьях, приходах и культуре.

Наблюдая за группами, которые возникают в школьных классах, когда одни пытаются удержать контроль над всеми остальными, замечаешь, что некоторые определенные качества дают право быть «в теме», а другие, наоборот, «отсеивают» вас прочь. Те, кто вхож в «узкий круг избранных», часто наделены такими привилегиями, как богатство и красота, сила и незапятнанная репутация. Это те привилегии, которые оберегают вас благодаря значительным силам. Если вы в числе избранных, вас везде приглашают, повсюду включают и оберегают от насмешек и вреда. Но нахождение в «узком кругу» сопровождается выплатой колоссальных издержек: ожидается, что вы всегда будете как можно лучше соответствовать внешнему виду, языку и ценностям избранных. Подобно тому, как у прилипшего к рельсам листу остается с каждой минутой все меньше и меньше возможностей для отступления, точно таким же образом нужно постоянно оказывать давление, чтобы отстоять свое место в принадлежности.

Для тех, кому не удается «соответствовать», школа может превратиться в место мучений. Такие юные аутсайдеры, часто очень ранимые, одаренные или обладающие другими незаурядными качествами, часто подвергаются буллингу, осмеянию и, таким образом, оттесняются на обочину школьной жизни. Несказанно повезло той молодежи, которой доступна комплексная поддержка, напоминающая им об их ценности и заверяющая их в исключительной неповторимости. Но многих из них такое насилие над психикой в столь раннем возрасте направляет либо на поиски ложной принадлежности, либо на оказание открытого неповиновения таким неоправданно жестоким нормам приемлемости.

Противостояние приемлемости чревато огромной опасностью для вашей путеводной звезды, потому что, как мы знаем, даже на подсознательном уровне такой выход из ложной принадлежности означает взятие на себя ответственности за лидерство и независимость. Это нельзя недооценивать. Как хорошо знают любой предприниматель или мать-одиночка, открытое неповиновение означает выход из сферы влияния системы обеспечения зоны комфортного проживания, что, возможно, сопряжено с серьезными трудностями и существованием самому по себе, по крайней мере, в течение какого-то времени.

Как и при переходе от корпоративной работы к фрилансерству, мы должны делать гораздо больше, чтобы продолжать оставаться креативными. Нам придется создать целую структуру, которая бы занималась презентацией наших «коммерческих предложений» и делала бы их максимально доступными для «потребителей», что может потребовать целый арсенал навыков, которые просто так ни у кого не появляются. Или как при жизни без любви в браке, который просто отвечает базовым требованиям, предъявляемым к безопасности и крыше над головой, мы не чувствуем, что нас замечают или слышат. Мы жертвуем внешним комфортом ради наших личных внутренних ресурсов, переживая за свое будущее. Плата за выход из ложной принадлежности может быть огромной.

Я встречаю так много женщин по работе, которые переполнены прекрасными идеями, но их пугает только одна мысль о том, чтобы воплотить их в жизнь. Этот страх ― комбинация разных вещей, но в основе его лежит боязнь критики. Внутренний оппонент, своего рода представитель всех голосов нашего прошлого и нашей культуры, ― первый привратник истинной принадлежности. Он засыпает нас всевозможными «не». «Но у тебя нет ничего такого, о чем можно было бы сказать окружающим». «Но ты не сможешь это доказать». «Но ты будешь выглядеть нелепо или говорить глупости». «Но ты не настолько талантлив, как такой-то». И так далее. Если обратить самое пристальное внимание на эту критику, то можно увидеть, что вся она основывается на внешней оценке, которая ассоциируется с патриархальным мышлением. Задача при проходе мимо этого привратника, то есть через первые ворота, состоит не в том, чтобы оценить, а чтобы, напротив, воспользоваться совершенно другой шкалой ценностей для проведения измерений.

После пребывания в течение десяти лет в университетской среде женщина сорока лет по имени Ариэлла страстно стремилась познакомить мир со своим эпистолярным творчеством. Еще во время учебы в старших классах у нее никогда не было проблем с написанием эссе или рефератов, но, как оказалось, она так и не смогла выбраться за пределы первых ворот.

По мере того как мы обсуждали образ кипы, увиденной в сновидении, Ариэлла рассказала увлекательную историю о своей бат-мицве ― иудейской церемонии, посвященной вступлению в совершеннолетие. По традиции отец девушки должен читать Тору, но Ариэлла хотела, чтобы читали ее собственное произведение ― то, чего раньше никогда не делали в синагоге. В результате многие люди из ее окружения отказались прийти на церемонию. В нежном, трепетном тринадцатилетнем возрасте Ариэлла прошла сквозь обряд инициирования к потерям, которые появились из-за того, что она просто следовала своей правде.

Когда мы анализировали образ автомобиля, припаркованного и впоследствии угнанного со стоянки студенческого общежития, Ариэлла связывала это происшествие со своей жизнью в университетских кругах, когда она с головой погрузилась в патриархальный стиль эпистолярного творчества, где особое внимание придавалось фактической аргументации и «объективности» в суждениях. После присуждения ей докторской степени она почувствовала, что ей нет больше места в этом тесном мирке, и начала искать профессию, связанную с энергетической медициной.

Но в этом сне мы увидели Ариэллу совершенно неподготовленной, так и не справившейся со вступительной частью. Безусловно, она могла переживать то чувство, которое испытывала в отношении своей манеры письма, так и не вышедшей из стадии идейной концепции. Для нее оказалось серьезным испытанием преобразование спонтанно возникающей творческой энергии в результат. Несмотря на значительный опыт, связанный с организаторским мышлением, тем не менее она символично припарковалась у студенческого общежития, логоцентричного «клуба умников», из-за чьих требований к объективности как раз и лишилась своей машины за то, что вообще посмела задуматься о передвижении.

Ариэлла спорит с голосом, который говорит ей, что она должна носить традиционную мужскую кипу, так как в безграничной мудрости своего сна осознает то, что должен существовать и какой-то женский способ почитать Бога. Должен быть способ писать и участвовать в других креативных проектах, который не просто сводится к повторению того, что делали мужчины до нас, а, наоборот, должен быть направлен к своей собственной значимости. Женский голос приходит из того, что знает тело. Это описание боли, и хриплого дыхания, и грязи под ногтями, когда выбираешься из параллельного мира. В этом и заключается созвучность наших миров, которая имеет первостепенное значение, а не ограничивается только их подробным описанием. Этот голос и есть крик ребенка о помощи, обращенного к матери, еще до того, как он учится говорить.

Это не стремление к объективности, которой нет места среди чувств, а, скорее, погружение нас в ее мерзость. У каждого это происходит по-своему. И точно таким же образом каждый из нас получает только по своим заслугам. Нет такого понятия, как беспристрастность, когда вы живете в своем теле; оно говорит от имени костей и плоти, его ритмы и есть изначальная принадлежность. Оно знает одну тайную истину: с поэзией не поспоришь.

Ариэлла в тринадцать лет была абсолютно права, и сейчас ей нужно снова об этом вспомнить: следует прислушиваться к своему голосу с самого-самого начала. Такая самостоятельность исходит из позитивной внутренней маскулинности. Без смягчающего руководящего участия женского начала маскулинность может уводить в негатив. Но если она действует в гармонии с женским началом, то вселяет в нас внутреннюю стойкость, выносливость. Она структурирует наши идеи. Она является нашим костяком; нашей способностью доводить дело до конца в моменты стойкость, выносливость. Маскулинность ― наша способность достигать цели и добросовестно работать ради ее достижения. В конце концов, существует только один способ преодолеть внутреннюю критику ― с помощью дисциплины. Слыша слово «дисциплина», мы немедленно думаем о тяжелом труде, поте и лишениях. В течение веков смысл когда-то прекрасного слова был сведен к чему-то похожему на наказание. Но, если обратиться к значению его корня на латыни, он означает посвящение себя тому, кого любишь.

Хотя разрыв связей с группой или сообществом может быть расценен как неверность, вам придется держать ответ перед высшей инстанцией, от которой, как ни парадоксально это звучит, может зависеть существование этой группы, желающей развиваться с вашей помощью. Причем чаще всего группы или общества не прислушиваются к своим участникам, так как их устраивает, когда все остается таким, как есть, или развивается в привычном направлении. Но самые лучшие руководители не порождают приверженцев ― они создают новаторов. Здоровая принадлежность одобрительно воспринимает конфликты и разлады в качестве раннего предупреждения, сигнализирующего о переменах и призывающего к поступательному развитию. Ваш бунт ― симптом здоровья. Именно таким способом природа все разрушает и заново восстанавливает. Кто (или что) угодно, отвергающий ваш порыв к росту, либо должен поменяться коренным образом, либо ему суждено быть выброшенным за борт.

Как очень точно заметила Марианна Уильямсон: «Мы больше всего боимся не своей темноты, а своего света» [16]. В конечном счете, я думаю, мы боимся требований, которые предъявляет нам излишняя самоуверенность. Природа всегда призывает нас сделать шаг навстречу храбрости. И следуя ее призыву, мы утрачиваем способность сваливаться в неискренность.

Самая лучшая практика состоит в том, чтобы отказаться от незрелого желания быть под опекой ложной принадлежности и заняться взращиванием своей самобытности. Раз за разом наши сны требуют от нас взять все в свои руки, направляя наш взор во внешний мир – постепенно, нежно и смело.

Древнее разочарование где-то глубоко живет в сердцах каждого из нас, речь идет о двух несчастных любовников, которых мы зовем Эрос и Логос. Эти божественные супруги были разлучены так давно, что едва помнят свою принадлежность друг к другу. И хотя это может показаться невозможным, так как они подобны дню и ночи, но весь мир ожидает их священного воссоединения. Если бы им удалось снова встретиться, они наверняка вспомнили бы друг друга. Они, наверное, рано или поздно полюбят друг друга, как и предписано им судьбой, в рамках священного союза противоположностей.

Наделенная чарующей красотой Эрос покорит вас. Она певица и мечтательница, чьи первичные элементы ― тайна, волшебство и земля. Ее голос ― не привлекательный, не сладкий, а, скорее, обжигающий честностью. И когда она поет, боль жизни гремит и отзывается глубоко в ваших костях. Обладая необузданной страстью, она вливает жизненные соки в идею и заставляет ее танцевать. Ее дом находится в непроходимых дебрях, и она говорит на языке всех неприрученных существ. У нее тело животного, одновременно неистового и грациозного, которое ритмично двигается, а душа ― широкая.

Логос ― это могущественный император, правящий в небесном царстве, которое обширнее всего, что кому-нибудь из нас доводилось когда-либо видеть. Он прекрасный математик, чьи первичные элементы ― рассудок, закон и причина. Он посвятил жизнь логическому исследованию, поискам абсолютной истины, он обладает обширными познаниями в том, как из ничего создать порядок. Он строит сложные системы и затем управляет ими по непреложному закону. Ему нравится оставаться наедине с грудами книг, зарываться с головой в различные теории и планы. Он предпочитает, когда окружающие, если уж говорят с ним, то делают это рационально и приводят доказательства значимости их позиции.

Истина заключается в том, что Эрос и Логос принадлежат друг другу, но с давних пор, как мы знаем, они разлучены.

Все началось с открытия Логосом так называемой «неоспоримой правды» ― метода строительства умозаключений, который может объяснить устройство Вселенной. Движимый силой доминирования над природой, Логос начал раскрывать тайну мистерий, в которой участвовала Эрос, используя их для решения головоломок из составных элементов, которыми, как он считал, они и были.

Все следовали правилу Логоса, покоренные его харизматичностью. Эрос отправили вместе с волшебниками и лунатиками, поэтами и кутилами жить в подземное царство, откуда она больше не оказывала влияние на людей своим мрачным, влажным стремлением к сакральности в природе.

Хотя все мы воспринимаем себя и думаем о себе самих либо как о женщине, либо как о мужчине, внутри каждого из нас живет Иное. В западной культуре люди только-только начали думать вне бинарной модели, в то время как многие другие культуры давно с распростертыми объятиями принимают тех, кто воспринимает себя дву-настроенными, трансгендерами или вообще не соответствующими своему полу. Но даже самим фактом своего существования люди, воплощающие двойственность, напоминают нам о необходимости поддерживать отношение с сокровенным Иным. Поэтому я люблю обыгрывать значение и смысл различных имен для противоположностей: Эрос и Логос, инь и ян, так как традиционные гендерные термины проблематично использовать из-за той смысловой нагрузки, которую они несут в западной культуре. Например, мы можем услышать фразу «Будь настоящим мужчиной» или «Такая же девчонка, как и все остальные», и внезапно мы вызываем в своем воображении духа негативной ассоциации с ними обоими.

Но важно помнить, что, используя эти термины, я не говорю о противоположных полах вообще. Я веду речь об архетипичном женском начале и маскулинности, подобных Эрос и Логосу, которые живут внутри нашей психики. Женщины больше не являются всего лишь хранительницами Эроса, как и мужчины перестали быть стражами Логоса. Мы представляем собой то, что вы можете назвать психическими гибридами, обладающими потенциалом для полного спектра качеств, содержащихся и в тех и в других полах, но большинство из нас развиваются со склонностью из-за культурных ожиданий и экстраполяций к тому полу, который определен с рождения. Независимо от того, где мы столкнулись с гендерным многообразием, окружающий мир будет проецировать на нас качества, ассоциируемые с женственностью или маскулинностью. А если полностью не отдавать себе отчета в этом, то мы можем отщепить от себя какие-то свои части, чтобы соответствовать таким ожиданиям.

Возможно, вы хорошо знаете на своем опыте, когда ребенку позволяют полностью проявить двойственную натуру, независимо от того, залезает ли он на деревья или его наряжают на праздник, поет ли он или что-то строит с помощью игрушечных инструментов. Какое-то время вы сами в детстве, наверное, чувствовали полное отсутствие стесненности, вызванной разграничениями на «мальчиков» или «девочек». Но в определенном возрасте ваше тело начинает меняться, вы социализируетесь с другими подростками и начинаете осознавать, чего ожидать от своего пола.

Моя бабушка, иммигрировавшая в Канаду из Польши, была больше пробритански настроенной, чем сама королева, и любила начинать предложения с выражения «Настоящая леди…». Некоторые ее классические высказывания включали в себя такие фигуры речи: «Настоящая леди ведет себя так, будто за ней постоянно наблюдают». Или: «Настоящая леди никогда не курит в общественном месте».

В старших классах меня всегда тянуло где-нибудь зависнуть с парнями. Они, казалось, живут гораздо проще и интересуются такими крутыми вещами, как книги и инструменты. Девочки же постоянно болтали о мальчиках, косметике и знаменитостях. Я помню, как чувствовала себя юмористом, изображающим женщину, говоря и соглашаясь с теми вещами, к которым совершенно не испытывала интереса, потому что, как мне казалось, это лучший способ стать своей среди чужих.

Если мы делаем все возможное, чтобы соответствовать гендерным ожиданиям, «противоположные» гендерные качества внутри нас атрофируются или ощущаются совершенно чуждыми в жизни. В этот момент мы начинаем вести поиски «идеального любовника», который смог бы воплотить те вещи, которыми мы сами не обладаем. Возможно, это отчасти и объясняет тот факт, почему половина всех браков заканчивается разводом. Большинство из нас вбивают себе в голову мысль, что нашли вторую половинку, но неизбежно сталкиваются с разочарованием, наступающим после завершения медового месяца, когда они осознают, что, к сожалению, по-прежнему ощущают себя лишь «половиной человека».

Настоящий союз должен сначала заключаться внутри. Священный брак ― медленный процесс первой попытки понять истинные качества маскулинности и женственности, разобраться с тем, как они проявляют себя в наших жизнях и снах, и затем начать ухаживание за внутренней противоположностью, активируя все скрытые качества в своем репертуаре.

Чтобы снять «обвинения» со слов «женственность» и «маскулинность», мы можем заменить их китайской концепцией инь и ян. Первое, что бросается в глаза в символе инь-ян, ― то, что обе черно-белые половинки являются взаимозависимыми частями одного целого. Обе они содержат в себе аспекты друг друга. И, возможно, самое замечательное заключается в том, как они взаимодействуют вдоль разграничительной линии прилива и отлива.

По ощущениям многих из нас, когда мы имеем дело с женскими и мужскими архетипами во снах, нам трудно остановить выбор на фиксированном определении и того и другого: оба, кажется, то и дело одалживают друг у друга роли. Мы можем только предоставить самих себя удивительному танцу между противоположностями, находящимися внутри нас. Образно выражаясь, существует зыбкая граница между темными и светлыми сторонами, которая будто находится в постоянном движении.

Инь часто соотносится с чем-то пассивным, негативным и мрачным, в то время как ян ― это активная, позитивная, солнечная противоположность. Сами по себе слова не являются опорочивающими или, наоборот, хвалебными, но сквозь призму господствующей культуры мы, конечно, так их и воспринимаем. Из-за того, что язык очень мощный прикладной инструмент, крайне важно найти способы переиначить смысл, вложенный в эти архаичные представления, который натравливает друг на друга эти противоположности. Итак, вместо того чтобы сопоставлять инь с чем-то пассивным, нам следует использовать слово «восприимчивый». Вы чувствуете, как меняется динамика слова? Каждый, кто практиковался в созерцательной пассивности, «неделании», знает на своем опыте, насколько восприимчивость бывает парадоксально активной и вовлеченной.

Вместо слова «негативная» нам бы лучше сопоставить инь с чем-то «притягательным». Это сфера сокровенного, глубинного удержания, ожидания и пробуждения. Вместо слова «мрачная» нам бы лучше употреблять «созерцательная», как, например, луна, или «обремененная», как почва. Инь представляет собой место для ретрита и отдыха, сдержанности и благорасположения. Мрак, в конце концов, и есть то первородное лоно, откуда возникают сны.

Там возникает вся жизнь еще до того, как приходит в наш мир. Инь ― открытое и восприимчивое чувство, сострадательная сила внутри нас. Оно знает мудрость поражения и идет на уступки, даже если кто-нибудь еще ее опережает. Для инь конец ― всего лишь начало чего-то другого. Именно здесь мы оттачиваем интуицию и обретаем центр, из которого устанавливаем взаимосвязь.

Инь вечно, это то, что Руми называет «тростниковыми зарослями». То есть место, из которого все живые существа были изгнаны и куда мы все когда-нибудь вернемся. Подобно единой экосистеме, инь считает все компоненты жизненно важными. Идеи, возникающие на этом уровне воображения, служат гораздо большему, чем личные дела, ― великому духовному единению, за которое мы все несем ответственность.

Ян ― это наше направление, сосредоточенность и внутренний стержень. С пронзительной ясностью ума ян занимает точку зрения и крепко придерживается ее. Оно твердо и непреклонно, обладает аналитическим складом ума и действует всегда самостоятельно. Оно знает, как распознавать лишнее и избавляться от него. Оно строит системы и доводит до логического завершения все то, что должно быть сделано. Ян ― это стрела, летящая навстречу цели, превращающая наши мечты в реальность.

Но без уравновешивающего влияния друг друга обе составляющие, инь и ян, склонны блуждать в своих негативных аспектах.

Без энергичной, проницательной объективности, характерной для ян, инь становится инертной, потерянной, парализованной и ошеломленной. В этот момент мы чувствуем, как нас одолевают страхи и обеспокоенность, позволяя нашим эмоциям взять верх над нами. Избыточность инь может заставить нас импульсивно реагировать на все, во всем потакать окружающим и пытаться взять их под контроль.

Если уж на то пошло, блеск инь может стать насквозь прожигающим пристальным взглядом без охлаждающей тени ян. Оно может настолько сосредоточиться на цели, что даже не заметит, что перегнуло палку, даже если жертвой всего этого стало наше тело. Без способности инь к рассмотрению всего в совокупности точка зрения ян может стать крайне ортодоксальной и ограниченной. Мы наблюдаем это в западной культуре, которая слепо следует за ян, развиваясь вверх и вширь при полном отсутствии чувства относительной целостности, не считаясь с потребностями всего человечества, отдельных сообществ и всего остального.

Возможно, прочитав эти описания, вы сможете прочувствовать, насколько мы, как биологический вид, пристрастны к ян. Нам с трудом удастся соответствовать требованиям этой ян-центрической культуры, до тех пор пока мы продолжаем недооценивать женственность, унижать и задвигать ее в самый дальний угол.

Исторические корни обесценивания женственности меняются от культуры к культуре, но самая масштабная европейская и североамериканская кампания по подчинению женщин ― как, впрочем, и женственности ― продолжается в активной фазе уже в течение последних 200 лет, начиная с XV века. Речь идет о том, чему дали имя «охота на ведьм».

По некоторым данным, сотни тысяч женщин были схвачены, подвержены пыткам и сожжены на кострах всего лишь по одному подозрению в занятиях так называемым колдовством, которое включало в себя широкий спектр различных деятельностей, в том числе повивальное искусство, лечение травами, предсказание будущего и искусство врачевания. Под чутким руководством христианской церкви и государственного аппарата женщин самым жестоким образом сделали козлами отпущения, несущими ответственность за все без исключения проблемы общества, например, неурожаи зерновых культур, болезни скота, неблагоприятные погодные условия и даже смерти. Повсеместное истребление женщин и их врачебных практик, основанных на целительной силе природы, было отнюдь не «кратковременным умопомешательством» возмущенных народных масс, а широкомасштабным «крестовым походом», организованным правящей верхушкой, чтобы навязать людям новый патриархальный порядок.

В своей книге Калибан и Ведьма Сильвия Федеричи устанавливает прямую связь между преследованием женщин и подъемом капитализма. Она объясняет, как «охота на ведьм одновременно совпала с колонизацией и истреблением коренных народов Нового Света, огораживанием общинных земель в Англии и началом работорговли» [17].

Раньше женщины обладали значительной экономической независимостью благодаря торговле и другим занятиям, как, собственно, и авторитетом в женском обществе, и своей принадлежностью, но в течение всего этого изуверского периода истории женщины были обращены в «служанок мужской рабочей силы… где их тела, труд, репродуктивная сила были переданы под контроль государства и преобразованы в экономические ресурсы» [18]. Потери за время многовековой охоты за ведьмами были, конечно, весьма ощутимыми: сотни тысяч детей остались сиротами, жителей деревень стравливали, крестьян изгоняли с их земель и лишали всех средств к существованию. Но, возможно, самой губительной для всех нас стала потеря наследия древней женственности.

Эта потеря всей разветвленной системы знаний и практик настолько обширна, что можно сказать, что в отсутствие ее мы проживаем свою жизнь только наполовину. Хотя это невостребованное наследие имело бесчисленное количество проявлений, некоторые из них только недавно получили высокую культурологическую оценку. Речь идет, например, о повивальном искусстве и народной медицине, которые в своей основе имеют общее объединяющее начало – природу.

Женственность ― прямой диалог с тем, что нас объединяет со всеми живыми существами. Это мистический путь, который приводит нас обратно к своим чувствам и ко всему окружающему живому миру за духовным окормлением и содействием. Нам не нужны посреднические госструктуры, выдающие разрешения или объясняющие, как правильно исцелять или производить потомство на свет, потому что для этого есть высшая власть, жизненный импульс, который постоянно бурным протоком протекает по всем нам. Это и есть наша «социальная сеть», наш коллективный разум и опыт, наша самоотверженная преданность друг другу, которая является истинным источником силы.

До сих пор к женственности относятся терпимо, и это в лучшем случае, а в худшем ― ее просто отметают прочь. Я сказала «в худшем», так как ее игнорирование означает попустительство грубого с ней обращения.

Мы это лично ощущаем, когда нам всевозможными способами все запрещается и во всем отказывается. Потеря женственности на коллективной шкале ценностей привела к катастрофическим последствиям, превосходящим все трагедии человечества во вселенском масштабе.

Потеря женственности в личной жизни может принять различные формы, но большинство из нас проживает всю свою жизнь, так и не осознав, по какой причине мы все потеряли. Это может проявиться в тайном страстном стремлении встать на путь истинный, в ощущении причастности или в совокупности практик, которые сегодня высмеиваются в западной культуре в качестве бессодержательных, несущественных или даже опасных. Обесцененные для поколений, выросших при культе патриархальности, наши семьи и различные культурные среды остались с практически позабытыми воспоминаниями о том, как отдавать должное и стремиться развивать эти качества в нас самих или друг у друга.

Эти качества ― то, что я называю душевными склонностями. Женственность ценит разумность наших чувств; признает важную необходимость церемоний и обрядов инициации; учит силе умения слушать и быть очевидцем; поддерживать значимость проницательности и сновидений; она остается чувствительной по своей природе, легко ранимой и почитает мудрость тела.

Но, возможно, самой значимой по сравнению со всеми этими потерями является всеохватывающая способность принять взвешенное решение и стремиться к нашей принадлежности друг другу и земле. Тит Нат Хан предложил прекрасный термин Со-бытие ― для описания того, что ни одна вещь не может существовать сама по себе. Каждая живет во взаимосвязи с другими вещами. То, что кажется отдельным, на самом деле комбинация взаимосвязанных частей.

Давайте, например, рассмотрим, как выглядит эта книга, представляющая собой стопку прошитых листов бумаги. Бумага произведена из целлюлозы, выработанной из дерева, которое когда-то укоренилось в своей семье ― лесу. В свою очередь, лес не может существовать без почвы, воды, света и минералов, питающих его. Точно таким же образом мы можем проанализировать бесконечное число путей, принимающих участие в жизни леса. Или можем выбрать другой маршрут, прослеживая вековую историю происхождения языка, на котором написаны эти страницы, а зачастую и мрачную историю власти и изгнания, или мы можем следовать идеям, изложенным в этой истории, написанной мной, вашим автором, которые являются невообразимым сочетанием всех факторов.

Такой образ мышления ― один из главных характерных признаков женственности. Он отсылает нас обратно к воспоминаниям о первичных элементах, из которых мы созданы и в прямой зависимости от которых находимся. Подобно конической крыше вигвама, которая по сути представляет собой самоподдерживающую структуру, мы облокачиваемся друг на друга с каждой стороны. Центр устойчивости находится везде, и если кто-нибудь выпадет из нашей общности, то мы все по большому счету так же упадем. Одной из главных особенностей инь является духовное начало, которое делает возможным наше воссоединение с более обширной тканью человеческой жизни, для которой мы всего лишь тонкая нить.

Не Логос и его мир порядка, разума и слова должен быть приуменьшен в наших оценках, а указания, отданные Эрос, и не наоборот.

С Эрос непросто поговорить откровенно, потому что, в отличие от Логоса, она нелогична, уклончива и непрямолинейна. Это опосредованно ощущается в наших мимолетных встречах с природой, в опыте познания символов и истории, музыки и ритуала, в отношениях с окружающими и в самом ощущении тела. Эрос ― это наше желание соединиться с жизнью, установить отношения друг с другом, разделить с кем-то близость и чувствовать ее. Да, это и есть любовь, но также и способ реализации впечатлений и познания воплощения в других. Эрос ассоциируется с ощущением безопасности и благосостояния, с доброжелательным принятием в свои объятия всех своих черт изгоя. В более широком смысле Эрос ― это свойство принадлежности, к которому мы так стремимся в жизни.

Идя в свой внутренний мир во мраке ночи, мы возвращаем себя к разнообразию проявлений нашей связанности. Это своего рода «интернет», где передаются сны, видения и озарения. Именно здесь мы обретаем истинный центр, из которого устанавливаем связь с остальным миром.

Для нашей культурной среды свойственно использование такого понятия, как «не от мира сего», причем в уничижительном значении – для описания тех, кто оторван от действительности или нечестолюбив. Но что будоражит и восхищает меня больше всего в снотворчестве, так это то, насколько прозаическим оно ощущается, когда мы им занимаемся. Одна из причин, подтверждающих, что это истина, заключается в том, что сны ― проявление очень крупной экосистемы, частью которой мы являемся. И спроектирована она для наших жизней внутри такого колоссального контекста.

Вместо того чтобы брать примеры из консенсусной культуры, которая в подавляющих случаях эгоцентрична и ориентирована на индивидуума, мы прислушиваемся к тайне, которая собирает и объединяет нас. Как говорит Энн Белфорд Уланов: «Эго ― это… то, что внутри нас знает о Боге» [19]. Когда мы собираемся вместе, чтобы рассказывать друг другу о снах, нам легко это дается; мы исцеляем друг друга своими символами, так как каждый из нас работает внутри собственного психического пространства.

Мы должны помнить, что женственность подходит к работе непрямолинейно. Хотя многие с трепетом и нетерпением заглядывают в сонник, пытаясь добраться до самой сути, до окончательного ответа, до ключа к своему освобождению, они редко находят что-нибудь актуальное. И все это потому, что за работу взялся более значительный гений, которого мы никогда не сможем понять всего и сразу. Вместо этого мы должны следовать за таинственными объяснениями, побуждающими нас совершать все долгие путешествия в неизведанное, заслуживать доверие у того, что по-отечески заботится о нас. Когда-нибудь, по прошествии многих лет, мы наконец поймем, как именно эта симфония проявляет себя.

Один из моих любимых примеров на тему дивного гения женственности ― история молодой женщины Николь, которая пришла ко мне на прием рассказать о своем сне.

Пораженная страстностью этого образа, я попросила Николь нарисовать свой сон еще до того, как мы начали его анализировать. В этом завораживающем действе наложения красной краски на бумагу она заново открыла для себя забытое страстное желание заняться изобразительным искусством или, если взглянуть на это несколько шире, сильную потребность разрисовать свою блеклую жизнь более яркими красками.

Николь, воспитанную в семье со старомодными устоями, приучили к мысли, что творчество ― удел маленьких детей и что по мере взросления она должна вести себя более ответственно. И поэтому ей пришлось начать трудовую деятельность с должности иностранной няни-гувернантки, то есть жить и работать в семье с целью изучения языка, лишь бы удержаться на плаву. Через какое-то время она стала чрезвычайно тревожиться и страдать от одиночества, чувствуя себя выжатым лимоном, не зная, как развиваться дальше.

Когда мы коснулись неуловимых чувств, пробужденных рисованием, Николь описала одиночество как доминирующий признак той стороны своей личности, которую отождествляет с чем-то более необузданным и экспрессивным, но находящимся в глубокой ремиссии настолько долго, насколько она может это припомнить. И благодаря лишь небольшому вдохновению, полученному во сне от красного цвета, Николь обнаружила в себе сильное стремление к рисованию.

В течение многих месяцев она безудержно рисовала, пока не создала небольшую подборку работ, которыми сама восхищалась, и после череды удачных случайных совпадений она в итоге предложила их местной художественной школе. Помимо того, что она испытывала счастье, став востребованной художницей, она покончила со своими обязанностями няни и всерьез принялась учиться рисовать. Именно тогда она и познакомилась со своим будущим мужем и влюбилась в него. Вместе они отправились в путешествие под названием супружеская жизнь, чтобы жить счастливо, благодаря своим талантам.

Из одного только сна невозможно почерпнуть всю информацию, которую предписано раскрыть, но, если прислушаться к контрасту между изнурительными служебными обязанностями и нарядностью красного платья, мы можем ощутить всю накопившуюся энергию. И если мы последуем за этой энергией, куда бы она нас ни повела, нам всегда будет сопутствовать рост личных возможностей и стабильность. Для восстановления женственности в своих жизнях мы должны следовать за энергией, и не так важно, куда она ведет. Подобно тому, как мы постепенно, кусочек за кусочком поедаем мороженое, поглощая карамельную крошку, ― точно таким же образом наши воспоминания становятся все насыщеннее и слаще от того, что мы глубже в них погружаемся.

По мере изучения женственности нам открывается огромная сокровищница оставленных без внимания, отвергнутых и впавших в немилость дарований. Сновидение считается контрпродуктивным, процесс духовного общения со своим телом лечится медикаментозно, чувства лишены всякого права голоса на «заседании совета директоров», ритуалы видятся как нечто бессодержательное и оторванное от природы и жизни, а земля, разумеется, воспринимается исключительно как источник прибыли.

Мы создали вычурную культурную среду за счет поругания всех упомянутых выше вещей, которые на протяжении жизни многих поколений стали настолько общепринятыми в наших религиозных и общественных системах, что способны превратиться в потрясающее событие нашего пробуждения, даже если мы признаем их навечно забытыми.

Именно это мы и называем Великой Забывчивостью. Иначе, как пыткой, и не нельзя назвать то, что приходится испытывать каждому из нас в жизни; это и есть место ранения, где мы сами себя загоняем до ощущения свинцовой тяжести в теле, не придаем значения своей интуиции и вытесняем свои сокровенные знания тем, что, как нам кажется, «люди говорят». То, что мы подразумеваем под словом «сновидения», воспринимается иллюзорным, в то время как ложные конструкции общепринятой реальности воспринимаются как действительность. Николь сама отказывается от творческих способностей, так как в детстве ей сказали, что рисование – легкомысленное занятие. Ципора же сама загнала музыкальные способности вглубь себя, лишь бы подальше спрятать их от беспощадной критики со стороны родителей. Однако настоящей саднящей раной для обеих женщин стала та самая забывчивость.

Эта забывчивость ― своего рода публичное отречение от себя прежнего, если рассматривать это с точки зрения измены семье и культуре, как если бы она была нашей собственной, продолжая придерживаться обесценивания страстного стремления нашего сердца. Следовательно, в таком случае можно с уверенностью сказать, что мы проживаем не свою жизнь.

Несколько лет назад я слушала одного гуру, который рассказывал о случае на банкете. Все гости приходили в хорошем расположении духа и радовались с началом вечеринки. Вокруг стола постепенно завязался живой разговор, но подспудно каждый из присутствующих повторял про себя одну и ту же мантру: «А что скажут обо мне? А что скажут обо мне? А что скажут обо мне?»

Гуру привел в пример эту историю, чтобы показать, в каких нарциссов мы превратились, что наша зацикленность на личных проблемах мешает выслушать ближнего или позаботиться друг о друге. Но, по моему глубокому убеждению, существует еще один способ взглянуть на все это через призму того, что существует важная история, которую мы должны пропустить через себя. Мы страстно желаем выделиться из толпы, быть востребованными и принадлежать своему сообществу. Но единственный способ, которым наше сообщество может исцелиться, заключается в том, чтобы открыто вынести на суд людей истории своей жизни. Только в том случае, если мы осознаем, что события, произошедшие в нашей жизни и жизни тех людей, что пришли в этот мир до нас, призваны вести нас в правильном направлении, мы сможем уловить самую суть, проходящую красной нитью через всю нашу историю, и в дальнейшем умело сплести из нее канву жизни и служения общей цели.

Подобно этой книге ― которая является не просто книгой, но и потрясающим даром деревьев и солнечного света, минералов и языка, ― ваша история представляет собой значительный элемент другой великой кульминации. Так как вы восстанавливаете все, что хранили в сердце, воплощая это обратно в законную принадлежность, то вы являетесь одним из представителей тех, кто смиренно и мягко возвращает Эрос обратно в наш мир.

Следуя в каждом своем поступке примеру женственности, давая ей право управлять Логосом, вы превращаете свою жизнь жизнь в историю о том, как великая любовь искупила глубокую печаль.

Хотя мы, конечно, можем думать о принадлежности как о статичном состоянии, на самом деле оно очень динамичное. Если вам доводилось видеть цветы, снятые с помощью ускоренной съемки, вы могли заметить, что они распускаются не сразу и непрерывно, а каждый раз сокращаются, прежде чем раскрыться шире. Принадлежность также должна допускать возможность для попеременных фаз сокращения и расширения, обособленности и духовного единения. Даже такие проверенные временем формы принадлежности, как выгодный брак или увлекательное призвание, продолжают существовать только благодаря нашей готовности позволить им развиваться и менять форму. Самым жизнеспособным формам принадлежности позволительны, а иногда даже необходимы периоды изгнания или разобщенности, нужные для того, чтобы дозреть до еще больших возможностей.

Если потребности индивидуума вступают в конфликт с групповыми или личными интересами, они должны переключиться на что-то совершенно неизведанное либо по собственному выбору, либо по божьему промыслу. В большинстве случаев мы либо сопротивляемся, игнорируем, либо вовсе отвергаем все эти призывы к покаянию. Мы укореняемся в скудной почве ложной принадлежности ради любых преимуществ, лишь бы они стали нам доступными. Но, если мы не прислушивались к первым предупредительным сигналам, выражавшихся в отсутствии умиротворенности, наличии сомнений или тоски, рано или поздно сильный удар судьбы настигнет нас и свалит с ног прямо на грешную землю. Либо в результате несчастного случая, серьезного заболевания, либо в виде внезапной потери или кризиса – неважно, каким образом, но судьба все равно сделает с нами то, что посчитает нужным.

Дверь в старый образ жизни захлопнута раз и навсегда. Путь домой отрезан. Слово «дом» я употребляю здесь не только в географическом или культурном смысле, хотя именно с такой мучительной формой изгнания как раз и знакомы миллионы людей. Я также рассматриваю значение выражения «реальное положение вещей» в более широком смысле: золотой век, драгоценные отношения, роль в своем сообществе или семье, карьерный рост или даже способности собственного тела.

Все это я называю Инициацией путем изгнания, так как мы знаем из мифов и сказаний, что каждый герой или героиня должны выдержать период изгнания в том случае, если им надлежит пройти инициацию в истинную магию своего призвания.

Что касается меня, одна из этих инициаций произошла через несколько лет после того, как я переехала в новый город. Я переживала трудные времена обретения новых друзей, обостренно ощущая одиночество до той поры, пока однажды не встретила женщину по имени Дженна.

Дженна настолько разделяла многие мои жизненные ценности и интересы, что, даже не зная толком друг друга, мы погрузились в то, что большинство из вас называет романтической дружбой. Начало наших отношений было великолепным, наполненным красивыми жестами и обещаниями верности. Мы обе чувствовали себя так, как будто обрели глубокое ощущение принадлежности к взаимной дружбе.

Узнав, что Дженна принадлежит к большому духовному сообществу, я мгновенно почувствовала ― практически ничего не зная о ней, ― что мне хочется быть в его рядах. В ближайшие выходные я вступила в группу Дженны и была абсолютно уверена, что сообщество, с которым я встретилась, состоит из интеллигентных, душевных людей, с которыми мне понравится быть вместе. Но центром сосредоточения всей группы был сладкоречивый гуру, который вдалбливал мне в голову ложный путь. Я столько лет шла путем женственности, где большое значение придавалось переходящему лидерству, поэтому навязываемая иерархия в этой группе мне совершенно не подходила. С тяжелым сердцем я решила покинуть эти собрания, и моя подруга Дженна отреагировала на мой выбор предупреждением о «последствиях».

Покинув собрание, я испытала ощущение тревожности, перешедшее в состояние взбудораженности и сильную головную боль. Все последующие недели Дженна, беззаветно преданная гуру, не ответила ни на один мой звонок. Я скатывалась в тяжелую депрессию, сопровождавшуюся ощущением, что я упустила последний шанс быть частью сообщества. Через несколько месяцев я начала страдать от таинственных проблем с физическим здоровьем, которые спровоцировали серьезную боль, державшую меня в изоляции в течение двух лет. Хотя, разумеется, меня больно ранили и разочаровали все эти события, но я была удивлена такой резкой реакцией со стороны тела.

Во время работы со снами и проснувшимися воспоминаниями постепенно пришло понимание, что мое решение покинуть это сплоченное сообщество инициировано изгнанием.

Проснувшись, я испытала благоговейный трепет от того, как в ответ мне пели птицы, как будто мой призыв и их отклик сверхъестественным образом открыли мне тайный путь к принадлежности. Действительно, на первых порах дружбы с Дженной я чувствовала себя так, будто получила ответ на свое сильнейшее желание. А разве не таким же образом все происходит и у нас всех?

Когда все складывается в единую картину, мы начинаем чувствовать себя частью огромной общности, как если бы с нами на связь выходила сама природа, приобщая нас к своим ритмам. Но когда на мои незамысловатые призывы больше никто не отвечал, то и отношения с природой ― или с тем, кого некоторые люди называют Богом, ― также прервались на уровне ощущений. Будто все волшебство ушло из жизни. Я обнаружила себя в одной из тех Потерянных Зон, где везде чувствуется безнадежность и невозможно найти поддержку.

Какую бы форму ни принимало ваше изгнание, боль разобщения похожа на прерывание связи со всем, что вам знакомо, и каждая клетка тела приходит в замешательство. Это напоминает замшелую старину, с ее запахами и текстурами, вереницами воспоминаний и медленно сменяющимися временами года. И ничего больше не хочется, кроме как вернуться к былой нетронутости. Но путь назад отрезан. Вы можете пытаться, годами ностальгически мечтать о старой жизни, но, проснувшись, вы вспомните, что путь домой вам заказан. Для многих людей изгнание становится постоянным. Примирение с этим может превратиться в длительное и рискованное предприятие. Беженцам из разных стран или коренному населению Северной Америки, для восстановления после такого варварского уничтожения их культуры во времена колониализма, потребуются жизни нескольких поколений, чтобы найти новую дорогу, ведущую вперед. Для сравнения, мое изгнание кажется банальным, хотя я так и не смогла понять, почему оно оказалось таким болезненным для меня.

По мере того, как я испытала всю суровость реакции на эти в известной степени новые отношения с Дженной, мне открылось, что была гораздо более старая рана, ставшая спусковым крючком, который и спровоцировал начало всех этих событий. Эхом отозвался мой побег из дома, решение, из-за которого «могут наступить последствия». Действительно, разрыв с семьей изменил ход моей жизни. В то время как сверстники окончили школу и поступили в колледж, я была вынуждена постоянно работать в шестнадцатилетнем возрасте, чтобы прокормить себя. Я не могла себе позволить заниматься обычными вещами, которые были привычными и доступными для сверстников – например, научиться водить автомобиль, пользоваться услугами системы здравоохранения, – а все праздники и важные даты проходили мимо меня незамеченными.

Инициация часто затягивает нас в глубинные раны прошлого, приглашая пройти через порталы, открытые в настоящем времени, в неразрешенные психологические стрессы нашей жизни и судьбы предшествующих поколений. Когда я встретила свою подругу Дженну, вся моя тоска по привязанности была подсознательно спроецирована на эту новую «семью», но все сопровождалось негласным условием: я должна передать все свои полномочия их непререкаемому авторитету ради того, чтобы стать востребованной. Если уж на то пошло, мне раньше нужно было заняться поисками личного голоса в этом мире, а на такой компромисс, и я это точно знала, я бы не пошла ни при каких условиях.

Компромисс, который вы не можете заключить, часто приводит к инициации. В таких случаях говорится примерно следующее: «Сдержите ли вы свое слово? Выдержите ли вы трудности? Найдете ли вы здесь правду для себя и поклянетесь ее защищать? Достаточно ли крепка ваша вера в неизвестное, чтобы позволить ему перенести вас на новые уровни принадлежности?»

Изгнание может быть добровольным, подобно тому, как Сиддхартха Гаутама оставил дворец ради жизни среди бедных; или навязанным силой, как произошло с Гадким утенком, которого отвергли братья и сестры; или в случае с Квазимодо и со всеми сбившимися с правильного пути людьми со странностями, которых отправили жить в крепость или блуждать в одиночестве по белому свету.

Но изгнание ― важное и необходимое разобщение с группой или обществом, предназначенное для вовлечения нас в новые отношения со своей жизнестойкостью и самобытностью. К сожалению, в западной культуре отсутствует хоть какой-нибудь символический обряд инициации, чтобы помочь молодежи почувствовать свою необходимость, поэтому-то они и обращаются к насилию для выражения непризнанной силы. Если не подходить к решению этой проблемы осознанно, жизнь найдет иной способ инициировать нас. Как Юнг убедительно сказал: «Если внутренняя ситуация не осознается, она превращается во внешние события, то есть судьбу» [20].

В моем случае инициация проходила долго и болезненно, так как я не разобралась в сложных противоречиях, обезобразивших страшными рубцами мое детство. Самым важным было мое осознание того, что часть моей души скована чувством вины за то, что я оставила семью, веря в то, что все трудности, которые выпали на мою долю, ― результат моей ошибки. На каком-то уровне я верила в то, что если затяну потуже ремень и стану более терпимой к окружающим, то, возможно, жизнь станет более легкой, более нормальной. Но это главное недоверие моих инстинктов стало благодатной средой для постоянного внутреннего сомнения даже при осуществлении простейших взаимодействий. Меня подсознательно привлекал разрыв отношений, при котором я, как заезженная грампластинка, повторяла один и тот же припев: «Я виновата. Мне нужно было приложить больше усилий».

У меня ушло несколько лет на вынесение диагноза о том, что моя физическая боль ― не что иное, как аутоиммунное заболевание, ревматоидный артрит. Хотя оно может десятилетиями жить в теле в латентном состоянии, однако многие, к сожалению, хорошо знают, как легко его спровоцировать стрессовыми ситуациями. Ревматоидный артрит дает о себе знать, когда иммунная система нападает на тело, ошибочно принимая кости и хрящи за вторгшиеся патогенные микроорганизмы, и со всей решительностью атакует их до тех пор, пока они не разрушатся. Точно таким же образом, как моя ослабленная иммунная система, воспринимавшая саму себя как главную угрозу жизни, я провела всю жизнь под постоянным гнетом раскаяния и самобичевания. Боль ― закономерный ответ на наказание, поэтому мое тело породило ее в еще больших количествах.

Все, что тогда от меня требовалось, ― это оставаться верной неудержимому внутреннему «я», которое знало лучший, более искренний способ любить и быть любимой. Мне нужно было высвободиться самой из пут чрезмерной вины, которая всегда склоняла меня довольствоваться крохами любви. Вот почему я стала практиковать зеркальную противоположность застарелому раскаянию, которая была именно тем, что давало мне возможность каждый день открыто высказывать несогласие. Я начала работать с верой в то, что все еще заслуживаю любви, даже не находясь не в ладах с окружающими. Оказавшись паршивой овцой в семье, мне нужно было самой признать свой голос несогласия мощным и судьбоносным для каждого, кто вовлечен в ситуацию… и крайне важным для моего лидерства в окружающем мире.

Хотя изгнание может стать концом налаженного и привычного образа жизни для инициатора, но если взглянуть на всю ситуацию через призму мифологии, то становится ясным, что это только начало и крутой поворот навстречу своей душе. Во многих шаманских обрядах инициация целителей происходит в условиях тяжелейшего духовного кризиса и заболевания. Обрядом инициации для будущих шаманов считается «Исцеляющий кризис». Это призыв к внутренней жизни, к миру Эрос, сновидению и таинству, даже для самого упорно сопротивляющегося из всех посвященных.

Сам процесс занимает достаточно много времени, включает в себя несколько серьезных испытаний и приносит постепенное излечение потерянной или плененной раненой души целителя. Но если инициируемый сознательно входит в этот обряд посвящения, тогда он или она тщательно разберется с условиями его проведения и станет опытным проводником в эти врата для других людей.

Джоан Галифакс так описывает процесс посвящения в своей книге Шаманские голоса: «Как только человек принимает призыв и становится шаманом, его болезни, как правило, проходят… Сама концепция “раненого целителя” обращена к неизбежной необходимости для будущих шаманов войти в глубокий личностный кризис ради подготовки его/ее роли в сообществе в качестве целителя» [21].

Никто по доброй воле не будет участвовать в обряде инициации. По своей природе инициация ― унижение собственной воли. Она приходит, как цунами, необузданное по натуре, сокрушая нас на всех уровнях бытия. И хотя каждая часть нас может оказывать сильное противодействие насильственному видоизменению, нам не суждено больше выглядеть так, как раньше. Нам не суждено вернуться к прежнему облику после всего, о чем нам стало известно. Напротив, теперь подразумевается, что мы разуверимся, разрушимся, разочаруемся еще до того, как к нам придет мысль о восстановлении.

Самым старым из всех известных нам мифов о сошествии в ад инициации является шумерское сказание об Иштар. Задолго до зарождения культа богов мужского пола, например Зевса, богиня Иштар появилась еще в древневавилонские времена, когда поклонение Божественному женскому началу все еще было живо и процветало. Она была Царицей Небес, спустившейся в Преисподнюю, чтобы увидеться с сестрой Эрешкигаль, которая давно отреклась от нее. Сестра настаивала, чтобы она прошла через семь врат, как любой входящий в Царство мертвых, пока не предстанет перед ней «обнаженной и стоящей в низком поклоне». Когда наконец-то сестры встретились, Эрешкигаль в ярости убила Иштар. Но затем, глубоко опечалившись содеянным, Эрешкигаль передала тело ее спутникам, которые вернули ее к жизни. Суть этого мифа заключается в том, что необходимо отказаться от всех «элитарных» привилегий и войти в тесный контакт с нашей тьмой неразумия и печалью, которые сопутствуют потерям иллюзий как в отношении окружающих, так и самих себя.

В изгнании мы должны поступать точно так же, как богиня Иштар, постепенно снимавшая с себя все доспехи и украшения, пока не осталась обнаженной. Затем мы должны принять символическую смерть, чтобы заново родиться с еще большей жизнестойкостью и священным предназначением нести свой крест до самого конца. Взрослый человек, прошедший через обряд инициации, узнает, как выстоять в условиях полной неопределенности, отдает должное богам через свои потери и горе и принимает непростое решение всегда пребывать в гармонии со своей жизнью, как будущий наследник, которым он в действительности является.

Одна из главных причин, почему многие цепляются изо всех сил за ложную принадлежность, заключается в том, что бесстрашное отношение к реальной жизни требует ужасающего предварительного падения. В документальном фильме о двух альпинистах Касаясь пустоты есть захватывающая дух сцена в Перуанских Андах, когда один из них падает в ледниковую расщелину, чья глубина превышает сто метров.

Он висит на страховочном фале уже больше двадцати четырех часов, понимая, что у него не хватит сил выбраться самостоятельно, пока наконец не решает отпустить фал и упасть во мрак. К своему удивлению и не веря до конца в собственное счастье, он не только выживает, но и находит туннель на дне расщелины, по которому выползает из ледяного плена на свободу, где его наконец-то находят и спасают.

Именно такое погружение в полнейшую изолированность, постепенное осознание ее масштаба наделяет вас способностью выбраться наружу по туннелю и стать еще ближе к своей жизни. Но подобно тому, как страшно перерезать пуповину страховочного фала, не зная, что находится внизу, вы сначала должны прийти к принятию того, в какую цену вам обойдется разрыв всех имеющихся связей. Именно так альпинист и пришел к выводу, что обрыв всех связей с внешним миром означает для него неизбежную, жуткую смерть. Как бы прелестно ни звучало слово пробуждение, оно часто означает полное стирание из памяти информации о жизни в той версии, которую вы знали раньше. Как прекрасно написал об этом Юнг: «Невозможно прийти в сознание без боли» [22].

Встречаетесь ли вы с разрушительным воздействием горя, с проявлением гнева из-за всего того, чего были лишены, или с ожесточенностью, которая не дает вновь поверить в любовь, тем не менее существует еще много того, чему нужно поучиться у привратников подземного мира. Им хорошо известно, что вряд ли вы готовы к радушной встрече с ними, но, если вы их воспримете в качестве стражей врат, которыми они и являются, пожалуй, вам захочется отплатить им за их труды своим любопытством.

Ощущение разобщенности и оцепенения, которое причиняет страдания многим человеческим жизням, обусловлено нашей врожденной привычкой уклоняться от трудных испытаний. Подобно альпинисту, который бы скорее умер, вися на страховочном фале, чем перерезал его, мы пугаемся спускаться в те места, в которых отказываемся жить. Печаль по поводу того, что мы потеряли или никогда не имели, сильная тоска по своей значимости, которую мы не чувствуем, полная неизвестность будущего угрожает проглотить нас целиком без остатка. Поэтому мы зависаем в тревожном, подвешенном состоянии над нашими страхами и одиночеством. Но как предупреждает персидский поэт Хафиз: «Не отказывайтесь от одиночества слишком быстро. Путь оно вас ранит как можно глубже. Пусть оно в вас перебродит и хорошенько проперчит все то, что только редким земным и даже небесным специям удается сделать» [23].

Подобно кружащим в небе стервятникам, некоторые из самых опасных ваших противников дожидаются звездного часа. Мы сильнее всего уязвимы в тот момент, когда демонстративно пренебрегаем своим статус-кво, а они быстро чуют запах этого. Все, что управляло нами, вышло из тени на свет, вдвойне испытывая ярость при виде угрозы свержения с трона.

Для большинства из нас это означает встречу во снах с хищниками, насильниками, бандитами, нацистами или же деспотичными начальниками. Все они приспешники застоя, направленные отражать угрозу роста. Они и есть то, что мешает развитию нашей связи с Эрос.

Этот сон приснился молодой женщине Джулии, которая недавно отправилась в путь, ведущий к духовному росту. Мы можем считать дом, который она ищет в бамбуковых зарослях, ее истинной сущностью, которую она обретает. Джулия знает, какое расстояние нужно пройти и как много препятствий придется преодолевать, но боится, что собьется с пути. Еще полностью не готовая «перерезать пуповину», она предпринимает все меры предосторожности, чтобы найти дорогу обратно домой. Действительно, она дезориентирована при спуске в подземный мир, и некоторые из нас также могут ощущать необходимость прибегнуть к мерам самозащиты, если со всей решимостью пойдут в этом направлении. Но истина состоит в том, что нам на роду предписано быть сбитыми с толку. Если представить себя кораблем, который плывет, осуществляя навигацию, для чего использует точку на горизонте, то опускающийся на него туман ― символ инициации. Мы должны осознать, что посредством дезориентации нам дается возможность открыть новые источники знаний, свой внутренний компас.

Мне нравится повторять то, что каждый эпизод сна дает рождение последующему эпизоду. Следовательно, если мы не можем понять, почему что-то произошло, то следует проанализировать все предшествующие этому моменты для осознания: а что же могло быть предпосылкой? В случае со сном Джулии, видимо, предпосылкой была ее ставка на старый путь развития, который подвел ее из-за отсутствия приверженности к тому, чтобы идти своей дорогой. Какая-то часть ее еще привязана к вещам, которые не меняются, и к ним в первую очередь относится робость, которая пробуждает хищника. Он нападает на нее из засады каждый раз, как только она оказывается во власти сомнений по поводу своей способности идти по заданному курсу. Со стороны может показаться, что он говорит ей: «Знай свое место, женщина».

Наши сны часто выбирают для нас самые жалостливые роли, чтобы мы учились смотреть на себя со стороны с состраданием. Но настоящая храбрость снотворчества заключается в том, чтобы затем занять место врага и увидеть, насколько мы также являемся той жестокостью, которая издевается над нами. Существуют злобные силы, одновременно как внутри, так и снаружи, которые усердно работают над тем, чтобы мы влачили свое жалкое существование.

В части, касающейся Джулии, этот сон продемонстрировал нам, как она противодействовала своим усилиям продвигаться вперед, предаваясь сомнениям и веря голосам, которые оскорбляли ее, недооценивая присущие ей качества. Какая-то часть ее предпочитает пребывать в нерешительности и страхе из-за стремления ее эго к самореализации, потому что, двигаясь в направлении бамбуковых зарослей к себе настоящей, ей придется столкнуться лицом к лицу с тем, чем она раньше пренебрегала и чего старалась избежать ― то есть со всем тем, что она гнала прочь, вместо того чтобы горевать, со всеми душевными порывами, которым она никогда не следовала, ― и отказываться от вещей, которые ей больше не служат верой и правдой.

На пути к принадлежности всегда нужно чем-то жертвовать. Неважно, разрывом ли отношений с друзьями, семьей, личной безопасностью или традицией, чем-то имеющим реальную ценность и от чего вы были зависимы ― все это должно быть отвергнуто раз и навсегда. Это беспощадная стадия отсеивания, потому что она очищает вас от всего омертвевшего и развивается так, что в ближайшее время вы найдете свой путь в окружающем мире.

Слово «жертвенность» нет так уж и близко по значению к «ограничению себя во многом», как нас раньше учили, все-таки оно больше перекликается по смыслу с чем-то «сакральным». Для того чтобы состоялась честная встреча с неизвестным, нужно отказаться от того, что имеет непреходящую ценность для вас, иначе мы вцепимся мертвой хваткой в старую версию самих себя. И посредством принесения такой жертвы происходит передача власти. Давая имя этому и отпуская его на волю, мы начинаем обладать тем, что раньше привыкло обладать нами. Энергия, сокрытая в нашем конформизме, освобождается для нашей же пользы и осознанного использования.

Иногда самопожертвование ― проявление нашего упрямства. В изгнании мы безальтернативно на какое-то время становимся уязвимыми и в результате приобретаем способность слышать еще больше призывов из сферы мифологии. Вызов состоит в отказе от личных планов продвижения вперед, таким образом, давая возможность пройти внутрь себя еще большему количеству благодати. Если мы сможем сделать усилие и шагнуть за край, отказывая острой потребности своего эго в прогрессе, у нас появится возможность влиться в стройный хор песнопения мироздания. Такое свободное падение ― поворотная точка в истории, когда героиня понимает, что она потеряла.

Самопожертвование ― это демонстрация доверия неизвестному. Это своего рода удаление всего лишнего, благодаря чему вы перенаправляете свою жизненную энергию в принадлежность. Подобно тому, как утром уйти с работы только для того, чтобы иметь возможность прийти на нее после полудня, или как разрывать плохие отношения ради встречи с настоящей любовью, точно таким же образом существует волшебство в самопожертвовании. Жизнь призывает вас к нему, и то, что вы порываете со страховочным фалом, который вас связывает с изжившими себя формами, ― ответ на тот призыв. Ваша готовность шагнуть в пустоту, из которой и возникает вся жизнь, ― демонстрация преданности своей личной принадлежности.

Отзвуки прежней или ложной принадлежности не могут мгновенно затихнуть только из-за того, что мы решили отбросить их. В зависимости от того, насколько глубоко и подлинно мы вошли в новые отношения, освобождение от страховочных фалов может оказаться болезненным и непростым занятием. Они будут продолжать эхом отзываться в наших снах еще долго, после того как мы уйдем, к тому же заставят нас испытать сомнения по поводу сделанного выбора. В такой неопределенности нет ничего страшного ― это один из тех этапов, которые нужны для печали и сокрушения, которые мы должны вытерпеть ради всего того, что так горячо любим.

Наша старая принадлежность в любом случае нужна для нашего становления: она подготавливала нас к тому, чтобы мы обрели собственную любовь. Она показана нам в качестве примера или для контраста, который заставляет болеть сердце и чувствовать себя обделенным.

И еще до того, как наша прежняя жизнь выпустит нас из своих объятий, давайте поблагодарим ее за ту большую помощь, которую она оказала нашему становлению. Она дала нам почувствовать, несмотря на весь наш идеализм, каково это – находиться в тесном союзе с другими людьми; а это значит вносить свой посильный вклад, делясь с другими содержанием своих снов, жить ради чего-то более значительного, чем существование в одиночку.

В самом сердце слова belonging («принадлежность») находится слово long («долгий»). Принадлежать чему-либо ― значит быть с ним на протяжении всего долгого пути. Такой добровольный выбор мы делаем в части, касающейся взаимоотношений, места, своего тела, жизни, потому что высоко ценим все вышеперечисленное. Даже зная, что не все будет так, как нам бы хотелось, мы долго не отводим взгляда от того, что на данный момент возможно для нас, и наша жизнь ― жертвоприношение тому, что мы делаем.

Но если мы теряем или разрываем свою приверженность к упорству в периоды тяжелых испытаний и духовного роста, то принадлежность прерывается. Мы выпадаем из похожего на амнезию состояния расслабленной теплоты и всеобщей любви, которые выткали из историй, рассказанных друг другу. В таком случае мы должны вступить в противоборство не только с такой потерей, но снова начинать с нуля, создавая доверие из неизвестности. Именно здесь многие из нас впадают в отчаяние, потому что все кажется несбыточным и невозможным. В конце концов, инициация, то есть основа, на которой будет строиться новая жизнь, ― одна из величайших ценностей, потому что мы прошли через динамический процесс очищения от фальши наших предыдущих «я», чтобы обнажить свои сокровенные ценности.

Взять хотя бы Керри ― женщину, которая пришла к осознанию, что ее отношения с Эллой, лучшей подругой детства, больше не соответствовали требованиям, которые она предъявляла к окружающим со своего нынешнего положения. Керри рассказывала, что когда Элла одаривала вас светом своей сияющей улыбки, то вы чувствовали себя самым счастливым человеком в мире. Но временами она надолго исчезала из жизни Керри, оставляя ее наедине с чувством одиночества и беспомощности.

В молодости Керри как-то могла уживаться со склонностью Эллы куда-то на время исчезать, потому что обожала моменты их воссоединения, непредсказуемые и наполненные будоражащими эмоциями. Керри всегда радовалась встрече с Эллой, когда та появлялась как гром среди ясного неба. В один год Керри пришлось пройти через трудные испытания, вызванные смертью ее отца, бабушки и кошки, которой было пятнадцать лет, ― и все они умерли друг за другом с интервалом в полгода. Такая черная полоса привела к тому, что Керри стала очень ранимой. Если Элла не отвечала на ее письма или звонки в течение такого же периода времени, Керри готовилась к очередной потере. В связи с тем, что родных у нее не осталось, она начала осознавать, насколько привязана к подруге, несмотря на такое странное течение их отношений, потому что какая-то часть ее самой верила, что это большее, чего она достойна.

Потеря всего и сразу заставила Керри встретиться с большой потребностью в душевной близости и постоянстве ― тех ценностях, которые она была готова предложить взамен. По мере того, как она четко сформулировала для себя все то, в чем нуждалась, она поняла, что ей следует прекратить общение с Эллой.

Насколько бы болезненным это ни было, Керри осознавала, что ей необходимо найти в жизни место для развития серьезных отношений с людьми, для которых словосочетание «взаимная привязанность» не пустой звук. Хотя потеря дружбы с Эллой стоила ей длительного восстановления, Керри немедленно начала впускать в свою жизнь более преданных людей. Она знала, что ее решение подобно непоколебимому краеугольному камню, лежащему в основании дома ее будущего.

Хотя мы думаем о бунте как о чем-то, связанном с насилием, на самом деле речь идет о том, как заставить внутреннее «Я» стать восприимчивым в этом вооруженном до зубов мире. Бунт должен каким-то образом проявить себя, и он дает о себе знать в тех местах, которые слишком долго были скрыты в тени. Так как бунтарка сама решает, говорить ли ей во весь голос или действовать вопреки сложившимся традициям, она рискует жизнью и надежностью фальшивой принадлежности ради возможности быть истинно живой. Поступая так, она поощряет активность других.

Поворотный момент в каждом Путешествии Героини наступает, когда она остается в одиночестве. Ее влекут вперед глубокое убеждение отстаивать свою позицию, обличать все то, что еще не предано огласке, критиковать за сокрытие в тайне недовольства в обществе. Она приходит к своей точке зрения вопреки терзающим ее сомнениям. Иногда приходится платить высокую цену за то, что становишься целью для критики, или, что еще хуже, за изгнание из группы, которая не согласна с твоей правдой.

Готовность бунтовать против предписанных правил, ролей и негласных норм поведения обусловлена пониманием того, что в одиночку нельзя разжечь недовольство. В свою очередь, недовольство, возникающее из-за решения идти против чьей-то воли, ожесточает эго. Оно переводит эмоциональное напряжение в физикальную симптоматику в теле и берет на себя бремя боли, как если бы она была исключительно нашей. В свою очередь, внутренний голос наглядно демонстрирует взаимную сопричастность. Он говорит: «Я ожидал от тебя и от себя большего». И в такой ситуации боль становится в большей или меньшей степени общей.

Несогласный голос выражает мнение безмолвных. И по иронии лихо закрученного сюжета только в бунте против неактуальной принадлежности может родиться настоящая солидарность. Ваша готовность сказать всю правду о том, с чем вы не можете согласиться, ― то, что создает возможность разрушить запруду, мешающую общению, дает всем заинтересованным сторонам фертильную почву для развития и реальный шанс построить настоящую жизнь.

Я и предположить не могла, что спустя годы после того, как я покинула собрание группы, в которой состояла моя подруга Дженна, ко мне подойдут несколько членов того сообщества. Они доверительно сказали мне, что были вовлечены в конфликт с духовным лидером. Не знаю, вдохновило ли их мое решение об уходе поступить так же или нет, но каким-то образом образовалась новая общность между теми из нас, кто был готов отделиться.

Хотя каждое мифологическое путешествие требует от нас болезненного разделения с группой, но только таким способом мы учимся слышать и идти следом за самобытностью. Мы узнаем, что все вещи, которые заставляют нас отличаться друг от друга, пытаются провести различие между нашими жизнями.

Те аспекты себя самих, которые вы сбрасывали со счетов, отталкивали прочь, не замечали и не одобряли, оказались именно теми вещами, которых следует придерживаться. Коллектив зависит от усиления ваших отвергнутых качеств. Чем скорее вы начнете привыкать к своему отличию от других, тем быстрее любовь поспешит вам навстречу, чтобы поддержать вас в возвышении вашего голоса над монотонным гулом толпы.

Мы воспринимаем бунт как свое внешнее служение миру: становимся активистами, протестуя против чего-то неправильного, чего-то несправедливого, о чем открыто заявляем. Но, по моему мнению, есть еще бунт ради бунта ― более мягкая форма протеста, когда выступают в защиту и от имени женственности.

Женственность ничего не приобретает. Она не соперничает за возможность оказания давления. Она не хочет ничего доказывать или достигать власти. Она делает что-то бесконечно более бунтарское. Она оголяет фальшь и будоражит чувства в оцепеневшем от наркоза сердце. Она пробуждает своего рода долговременную память на протяжении и по истечении всего времени. Она придает форму распухшему и разрывающемуся сердцу. Вот и все; но и этого много. Потому что, когда мы поем ее голосом, каждый, кто слышит его, вспоминает о том, о чем он тоже забыл: мы все благородны и принадлежим друг другу.

Бунт ― это ответный удар по хронической амнезии. Подобно тому, как тошноте не требуются отравляющие субстанции, бунт хочет видеть: а что же находится под фальшью? Что на самом деле приходится выдерживать, когда все наносное содрано? Каким образом страстное стремление, если убрать запруду, сможет перелиться через край наших жизней, наполнив живительной влагой плодородные земли русла реки? А что, если в каждом из нас есть история, которая попытается найти свою дорогу в окружающем мире? Если мы можем выдержать терновые пути изгнания, будет ли у нас возможность направить эту историю во что-то такое, которое покажет всем остальным, что они не одиноки?

Бунт может заставить нас почувствовать себя попавшими под прессинг со стороны группы, превращающей нас в «паршивую овцу» в семье или в обществе. Но паршивыми овцами являются творческие личности, провидцы и целители нашей культуры, потому что они готовы подвергнуть сомнению все, где ощущается застой, обветшалость или неискренность. Паршивая овца причиняет беспокойство в хорошем смысле слова. Вся ее жизнь проходит в противостоянии с тем, что считается традицией. Ее амплуа ― быть не такой, как все, ― служит хорошую службу в приведении семьи или группы к осознанию того, что они слишком долго живут в невежестве. Ее также называют непослушной овцой в стаде. Ее судьба ― стоять особняком. Но, как ни парадоксально, это все верно только в том случае, когда она соблюдает ту изолированность, к которой наконец-то приспособилась.

Миру нужен ваш бунт и искренне исполняемый гимн вашего изгнания. Во всем, от чего вас отстраняли всю жизнь, вы найдете лекарство для исцеления всего, что было сокрыто от нашего мира. Мы должны найти место, в котором вещи замалчиваются, и предать все громкой огласке. До тех пор, пока все эти вещи не будут высказаны, никакая правда не сможет вырваться наружу. Миру нужна ваша непричастность. Ему требуется ваше несогласие, отчуждение, страстное стремление снести все ложные конструкции, чтобы за всем этим найти истинный мир.

1. Откажись от обета молчания, который остался пригодным только для защиты всего устаревшего и застойного.

2. Успокой бдительность, расслабь живот, разожми свои челюсти и скажи правду, которую ты так страстно хотел услышать.

3. Борись за свое право быть здесь и сейчас.

4. Знай, что именно ты должен первым признать свои отвергнутые качества, принять их со всей полнотой любви и приверженности. Старайся, чтобы они никогда больше не испытывали недостатка в любви.

5. Преклоняйся перед своей излишней самодостаточностью, постоянно давай новую клятву становиться все более и более неадекватным и чудным.

6. Отправляй всем сигналы о своих странностях с завидным постоянством и частотой, проявляя глубокое уважение к любой ответной реакции, какой бы незначительной она ни была, до тех пор пока не достигнешь цели.

7. Привечай своих помощников, а не тех, кто сомневается в тебе.

8. Помни, что твои жертвоприношения не нуждаются в объяснении. Они и есть твои объяснения.

9. Действуй в одиночку, пока не найдешь своих. Решительно поддерживайте друг друга.

10. Стань трещиной в Системе, которая приведет к обрушению всех столпов общества.

11. Ориентируй в пространстве свою жизнь, доказывая тем самым, что мы можем жить не только по установленному порядку.

12. Бравируй своим побегом.

13. Отправляй свои послания в социальные сети для максимального количества репостов. Пусть твои символы освоят и масштабно передадут в новую культурную среду, которую мы все вместе создаем.

За пределами нашего мира существует другой мир. Древние культуры привыкли быть с ним в постоянном диалоге посредством сакральных практик мифотворчества, сновидений, обрядов и песен. Они приглашали Потусторонний мир посетить их, поделиться с ними мудростью для того, чтобы руководствоваться в жизни древней силой… Но, поскольку мы поддались очарованию рационализма, живой мост между мирами оказался в запустении. Так как лишь избранные совершают путешествия «туда и сюда через портал, где соприкасаются два мира» [24], мы забыли, как искать Потусторонний мир.

Давайте задумаемся над скрытым смыслом слова «материя», которое произошло от латинского корня mater, означающего «происхождение, основа, мать». До времен Сократа слово mater использовалось для описания подразумеваемой природы видимого мира. Мы все еще используем его, говоря «материальный» в смысле «предметный, практический, настоящий». Хотя мы не можем четко объяснить, почему употребляем его в таком смысле, когда говорим о сути вещей. Но в современном понимании слово «материя» ― это предметное содержание объектов, состоящих их атомов, молекул и обладающих массой. Поэтому наши отношения с материей эволюционировали от видения нашей фундаментальной природы как безграничной и непостижимой до не более чем простейших элементов.

Хотя мы часто представляем материализм как стремление к потреблению, приобретению и накоплению имущества, все это лишь симптомы обоснования, рационалистической веры, что ничего не существует по ту сторону физического мира. Такие неосязаемые вещи, как дух, проницательность и видения, не считаются реальными, и отсутствует какая-либо взаимосвязь между нашими мыслями и окружающим миром. Мы настолько привыкли к такой ментальности, что трудно разглядеть, насколько серьезно мы этим искалечены. Но это довлеет над каждым уголком наших общественных, политических и экономических систем в широком диапазоне культур по всему миру. Именно это и подрывает наши судебные и исправительные системы, нацеленные на наказание преступлений в большей мере, чем на восстановление после системных сбоев, которыми они были обусловлены. Именно это и превозносит литературу над фольклором и добивается большего признания в научных кругах по сравнению с народной мудростью.

Материализм ― прямая противоположность анимизма. Вместо веры в то, что у всего есть душа, он минимизирует все до того, что поддается наблюдению: как вещи выглядят, как они работают и насколько полезными могут быть для нас.

Лишение вещей их духа значительно упрощает их использование в качестве ресурсов и освобождает нас от необходимости придавать им значимость. Материалистическая парадигма не признает, что живые существа, или экосистемы, ― нечто большее, чем просто сумма составных частей. Западная медицинская промышленность ― отличный пример того, что материализм относится к человеческому телу не как к какому-то таинственному, взаимосвязанному организму, чем он, собственно, и является, а как к машине органического происхождения, собранной в одно целое из различных элементов. В своем преклонении перед всем вещественным материализм не воспринимает всерьез иносказательность и волшебство или то, что мы называем эзотерическим измерением наших жизней. Он считает, что все является произвольным и происходит с нами случайно, таким образом, нет таких понятий, как судьба, цель или что-то большее, чем человеческий интеллект.

Такое сильное отчуждение мы чувствуем из-за потери своей символической жизни. Мы заменили свое естественное желание поклоняться с символического на буквальное. Мы стяжаем богатство, вместо того чтобы укрепляться в своих духовных ценностях, мы склонны к употреблению алкоголя больше, чем к стремлению познать святость, мы ублажаем свое чрево вместо духовного окормления себя самих, мы накапливаем информацию, а не совершенствуемся в проницательности, и мы несемся вдогонку за статусом, а не за принадлежностью.

Как восхитительно, когда вы начинаете рассматривать дилеммы нашего мира, используя эту терминологию, смотрите на методы, с помощью которых себя воплощаете в жизнь или овеществляете символические стремления своих душ. Так, например, телевидение заняло место рассказчика, сидящего у камина. Увлекательную историю рассказывает Джозеф Дэниел Соболь о путешествии западного человека в маленькую деревню в Африке, куда сравнительно недавно провели электричество и где только что появился первый телевизор. Со стороны казалось, что жизнь замерла, когда все племя, как приклеенное, сидело у телевизора. Но через две недели им всем стало скучно, и они прекратили его смотреть. Представителя западной культуры смутила такая внезапная потеря интереса, и он спросил вождя о том, что же случилось. «О, он нам совершенно не нужен. У нас есть свой рассказчик», ― таким был ответ. Тогда житель Запада спросил: «Но разве у телевизора меньше историй, чем у вашего рассказчика?» И вождь ответил: «Да, телевизор знает гораздо больше историй, но рассказчик знает меня» [25]. Хотя мы не всегда в этом признаемся, но именно к такой взаимности мы страстно стремимся. У нас еще жива тяга к тому, чтобы нас «кормили» мифами во время общения со старшим поколением, но из-за того, что такие средства передачи информации чужды нашей культуре, мы обращаемся к их электронным аналогам.

Материализм взращивает в нас духовную пустоту и обеспокоенность, так как продвигает идею о том, что мы все одноразовые, а сама наша жизнь мелководна и под ее видимой поверхностью ничего нет. Чтобы добиться ощущения своей значимости, мы ввязываемся в постоянную гонку за материальными благами. Но в ней отсутствуют верхние границы того, насколько успешны или востребованы мы должны быть, поэтому она приводит к еще большему духовному опустошению. Хотя огромное количество людей страдают от этого ощущения безысходности, их лечат, считая это отклонениями, а не адекватной реакцией на такой сумасшедший образ жизни, обусловленный кабальной зависимостью.

Ну а в более широком масштабе эта материалистическая патология приводит к овеществлению и меркантилизации живого мира вокруг нас.

Тем временем духовной жизни ничего больше не остается, кроме как атрофироваться. Вещи, которые на самом деле имеют очень важное значение, оставлены без внимания, и сердцу остается только тосковать по тому, с чем оно едва знакомо. Иногда мы становимся сопричастными к этой непреходящей значимости посредством мифов и музыки, сновидений и красоты, но по большей части ощущаем, что эта великая смыслонасыщенность за пределами нашей досягаемости подобна сну, вечно ускользающему от нас.

Софи выросла в очень сплоченном сообществе, исповедующем традиционные, общепринятые ценности. Всю жизнь она дружила с одними и теми же людьми, которых знала с детства и которые следовали тому же жизненному пути: воцерковленные прихожане, семейные люди с детьми или предприниматели, ушедшие в бизнес прямо со студенческой скамьи. Софи, в свою очередь, всегда была чрезвычайно творческой и чувствительной натурой, из-за чего ее высмеивали и принижали до тех пор, пока она не научилась скрывать свою суть и тем самым могла сохранять принадлежность.

Получив почти в тридцать лет серьезнейшую черепно-мозговую травму, она длительное время провела в больничной койке, мучаясь от тяжелых болей. Если рассматривать ситуацию сквозь магическую призму, то это было сродни сошествию в ад, своего рода психическому расстройству творческой личности, приведшему Софи к истинному пониманию значимости внутреннего «Я».

После многих лет, потраченных на излечение, в том числе с помощью снотворчества, Софи постепенно начала взаимодействовать с теми частями своего Эго, которыми раньше пренебрегала. Она научилась осторожно обходиться с ними, прислушиваться к их побуждениям и даже ставить эксперименты по приглашению их во внешний мир в присутствии психоаналитика. Она позволила себе быть такой, какой и была на самом деле, а не той, к которой все привыкли.

Подобно плаванию на пароме, такое волнующее путешествие к новому и в то же время первозданному жизненному пути не рассчитано на слабых духом. Колоссальную помощь могла бы оказать поддержка оказавшегося рядом человека, который бы подбадривал словами: «Продолжай идти! Ты доберешься до поставленной цели!» Но по воле случая иногда нам нужно остановиться и найти укрытие, спросить себя, с какими внутренними спутниками мы путешествуем и верные ли они наши союзники или просто мертвый груз, который мы захватили из прошлой жизни.

Когда я спросила Софи о бывших с ней во сне племянницах, она ответила: «Они мои полярные противоположности, и в их присутствии я ощущаю себя аутсайдером, бездомной. Моя лучшая подруга детства в один прекрасный день прекратила общение со мной без какой-либо видимой причины». Для Софи подруга детства ― искушение отказаться от переправы на другой берег. Она вечная двурушница, потерявшая всякую гордость и перебежавшая на сторону племянниц. Важно заметить, что племянницы не индивидуальные личности, а коллективный разум, от которого Софи пытается сбежать. Они то самое внутреннее влияние, которое говорит: «Без нас ты собой ничего не представляешь. И если ты попробуешь идти своей запутанной и причудливой дорогой, то нам больше с тобой не по пути».

В то время, когда одна часть Софи говорила: «Я не хочу принадлежать вам», ― другая задавалась вопросом: «А я смогу выжить в одиночку?» Софи на какое-то время оказывается в безопасности и находит прекрасные фетровые туфли. Они символизируют собой прогресс Софи, на который ушло так много сил. Они ― то туманное ощущение полного осознания, того места, где она сейчас находится, и того, что для нее сейчас очень важно. «Я люблю эти туфли из фетра, потому что они олицетворяют полное изменение направления первого подхода извне». Вместо этого они стали дорогой, по которой идут, руководствуясь в первую очередь чувствами, новым способом прислушивания к импульсам тела, страстному желанию сердца, согласиям и разногласиям инстинктов и нервной системе.

Голос, утверждающий, что эти туфли ужасные, ― упрощенный подход, который также заявляет, что ваш путь бессмысленный, он ведет в никуда, он плохой. Прежде чем творческое мышление сделает первый вдох, рациональный голос отпугивает его внезапным порывом обезличивать вещи еще до того, как из них высочится вся тайна. Вы узнаете это удушающее воздействие по непременному признаку. Это и есть очернение, которое проявляетя в тот самый момент, когда мы делаем шаг за очерченную линию, сомневаясь в своей легитимности, тщательно проверяя каждую свою характерную черту и каждое действие, настаивая на стремлении к недостижимому совершенству. Голос говорит нам, что мы уже того, и пренебрежительно называет наши чувства слащавыми, наши сны ― иллюзорными, а наши идеи ― тривиальными.

Вместо того чтобы стравливать причину и значение друг с другом, задумайтесь над тем, что они всего лишь находятся в самом конце списка первоочередных дел. Если вернуться к нашей путеводной метафоре о живом мосте, мы сможем понять простую истину: метафору делает такой лирической учение о том, как мы должны взаимодействовать с самой природой.

Баньян стремиться пускать корни, где только возможно, и они при отсутствии направляющего воздействия могут задушить своего хозяина ради роста. Материализм, подобно удушающей лиане, не является злом, но, если оставить его без всякой надежды послужить высшей цели, он посвящает себя только захватническому распространению. Требуется наше вмешательство, непрерывное переплетение со страстным стремлением нашей души к красоте и осмысленности для того, чтобы она могла стать одухотворенной в служении единому целому.

По большому счету Софи пришла узнать, может ли иногда обращаться к внешнему миру за одобрением. Несмотря на тот огромный прогресс, которого она достигла в поисках тех фетровых туфель, сейчас ей приходится учиться, как в них ходить, не обращая внимания на реплики окружающих. И по мере того, как она узнает, как придать больше смысла и ценности снам, чувствам и творческой жизни, рано или поздно истинное понимание цели и принадлежность вновь разгорятся в ее сердце.

Большинство из нас испытывают агонизирующее стремление пойти на любые жертвы, лишь бы решить проблему с нехваткой времени. Но можно крутиться как белка в колесе в течение недель, месяцев и даже лет, лишь бы соответствовать требованиям, предъявляемым нам жизнью. Мы находимся в перманентном состоянии быстрого реагирования на запросы, поступающие из окружающего мира. Будь то список ежедневных первоочередных дел, который, кажется, никогда не уменьшается, или наше ожидание того, когда нас заметит счастливый случай и обрушится вал приглашений, эта «вопросно-ответная» структура взаимоотношения с внешним миром настолько глубоко закостенелая привычка, что мы едва представляем другой способ жизни. Но правда заключается в том, что, если мы искренне хотим придать нашим жизням больше осмысленности и красочности, нам следует выйти из зависимости от окружающего мира и определить свое точное местоположение, руководствуясь внутренним источником координат.

В некоторых духовных традициях с большой пользой применяется практика экстернализации, во время которой создаются символические места, которые можно посетить и восстановить взаимоотношение с сакральным. Так, например, в Ирландии вы найдете сотни, даже тысячи чудотворных источников по всей стране. Обычно они находятся в рощах, на обочинах дорог и в других местах в дикой природе, где эти искусно сооруженные каменные колодцы ― в которых вода бьет ключом из земных недр ― почитаются священными. Чудотворные источники, существовавшие еще до прихода христианства, считались первыми местами, где поклонялись Таинствам Земли, куда люди приходили для ворожбы и исцеления от болезней. До сих пор эти колодцы ― места паломничеств.

По традиции паломник должен сделать подношение от щедрот своих священному колодцу в знак благодарности и обратиться к жрицам и божествам с мольбой об исцелении. Если кто-то заснул рядом с источником, то ему могут привидеться пророческие сны. В кельтской мифологии священный колодец считается источником всей жизни ― естественно, из-за того, что в нем скрыт родник, из которого бьет вода, но также по той причине, что это врата между видимым миром и невидимым.

Больше всего меня очаровывает в ирландских обрядах поклонения богам то, что эти места силы, где почитают природу, также считаются порталами, ведущими к святым утешителям сокровенного мира. В те далекие времена ни у кого не вызывало сомнений, что если один из этих колодцев пересыхал, то вся деревня оказывалась на грани потери не только источника жизненно важного ресурса, но и связи с Потусторонним миром.

Хотя у большинства из нас детство не проходило на фоне подобной мифологии, но, как мне кажется, у всех нас в жизни был Колодец Бабушки, из которого мы черпали бесконечную мудрость, внутреннее прозрение и наставления для нашего исцеления, доступ к которому могли получить в священной роще. Особенно во времена изгнания, когда якоря подняты, а связь с окружающим миром оборвана, нам внезапно выпадает уникальный шанс найти сокровенный колодец и восстановить прежние отношения с сакральным. Он может оказаться совершенно заросшим или затерянным в колючих кустах, но для каждого наступает время, когда нужно приводить в порядок внутренний источник: если мы больше не в состоянии давать благословение окружающим, потому что слишком много отдали людям от себя; если у нас забрали что-то ценное или требования, предъявляемые к нам жизнью, непомерно тяжелы для нашей хрупкой нервной системы. Если из нас ушли все жизненные соки и мы больше не в состоянии любоваться красотой или общаться с волшебством, нам нужно задать себе вопрос: а каким же образом мы собираемся вновь наполнить свой источник?

Слишком часто нас вводит в заблуждение вера в то, что окружающий мир ― источник жизненных сил. Мы ждем, когда он бросит нам путеводную нить и даст разрешение, тем временем забывая почитать, молить и получать просимое из внутреннего источника. На подсознательном уровне мы боимся отвернуться от мира: нам кажется, что мы зарываемся «головой в песок» или что все потеряем, если отстанем от темпа окружающей жизни. Но истина заключается в том, что совершенно другой ритм пытается изнутри умерить наш пыл. Если мы переместим свою восприимчивость из окружающего мира во внутренний, принимая во внимание периодическое уменьшение показателей своей внешней результативности, то убедимся, насколько оно более гармонично взаимодействует с нашим собственным телом и с огромным телом нашей Земли.

Ради того, чтобы услышать ритм своей самобытной песни, попасть в такт своей распускающейся поэзии, в первую очередь необходимо привести все в порядок: теменос непосредственности, в котором нам предстоит жить. Теменос ― это греческое слово, которое означает «участок земли, прилегающий к храму или вокруг него; сакральный внутренний дворик». Войдите в священную рощу тишины, где вы можете слушать и стремиться быть услышанным, смотреть и стремиться быть увиденным, осознать, где вы стремитесь быть соответствующим, востребованным, необходимым. Погрузитесь в свою отчужденность и позвольте печали разочарования стать влагой, которая окропит семена ваших потенциальных возможностей, чтобы они наконец-то смогли раскрыться во всей своей красоте.

И поскольку вы старательно ухаживаете за внутренним источником, знайте, что ваша работа ― часть грандиозной миссии, суть которой состоит в попытке посредством нашего объединенного опыта прийти к гармонии. Вместо того чтобы думать об окружающем мире как о настоящей реальности, вы начнете понимать, как хорошо кельты знали, что психика и природа неподдельны и неразрывны… Существует интерактивное взаимоотношение между внутренним и внешним мирами, динамичное взаимодействие, которое может быть усилено нашей заботой об их взаимной равноценности.

Мышление «как на небесах, так и на земле» ― одна из великих возможностей, рожденных снотворчеством. Если мы делаем все правильно, то всегда происходят два параллельных диалога: процесс личной индивидуации и контекст, в котором такая работа души проводится. Изначально психотерапия была направлена на личную историю жизни индивидуума, но в течение десятилетий эволюционировала в сторону анализа контекста человеческой культуры. Нельзя лечить человека в состоянии отчаяния или тревожности без тщательного изучения его жизненных ценностей или их отсутствия, в которых нас выращивали, таких как нищета, расизм, домострой и капитализм. Но в то же время работа, которую мы совершаем на уровне Эго, ― вклад в наше совместное развитие.

По мере свержения с престола внутренних тиранов мы вносим посильную лепту в освобождение человеческой мощи во всем мире. По мере пополнения своей внутренней скудности мы помогаем создавать культуру, которая дорожит провидцами и изгоями и материально поддерживает их. Уничтожив внутри себя влияние домостроя, мы призываем к жизни Эрос в нашем мире. Мы изменяем сознание изнутри вовне.

Ухаживание за внутренним источником восстанавливает нашу преданность глубокому водоносному слою женственности, по которому наш мир искренне истосковался. Если мы признаем себя притоком этого гигантского подъема глубинных вод на поверхность, то допустим, что вещи могут решаться, произноситься и создаваться не нами, но через нас. При смещении нашей восприимчивости в сторону внутреннего призыва, а не внешнего, наша миссия приобретает оттенок благородства в своем служении главному.

Существует мир за видимой поверхностью вещей, который передает пульсацию внутренней энергии в наши жизни. Здесь и располагается колыбель снов, мастерская воображения, источник, откуда возникает все сущее и куда возвращаются предки. В каждый конкретный момент мы либо уходим от нашего родства с тайной, либо возвращаемся к нему. Только когда мы продолжаем упорно бороться за сохранение языка красоты и чувственности, которым угрожает большая опасность, у нас появляется шанс стать востребованными для настоятельных потребностей современности.

Дебри есть в душе у каждого. Тип походки, черты характера, пристрастия, неосознанный импульс, который безмолвно влечет за собой. Подобно слону, находящему воду в пустыне, в которой он ни разу до этого не был, или птенцу, учащемуся летать, у всех нас есть некая инстинктивная способность. В нас живет животное начало, которое хорошо знает, чего ему хочется. В нем заключается происхождение, в котором находят выражение все наши творческие способности.

Инстинкт ― такая же часть нас, как и всех животных, которая не тратит время на размышления о том, что и когда нужно делать, как реагировать, каким путем идти. Инстинкт просто это знает. Подобно лососю, проплывающему сотни миль против течения реки к месту своего рождения, так же и у нас есть врожденные импульсы, которые не требуют осмысления и подсказывают, как добраться до места назначения. Инстинкт ― наша «правильная ответная реакция», направляющая нас навстречу к нашим «да» и прочь от наших «нет».

Именно через такую инстинктивную природу, которая лечит душу, окружающий мир и бьет ключом. Однако большинство из нас эти дебри внутри настолько одомашнили и впрягли их ресурсы в свою упряжь, что с трудом различают их вопиющий глас. Как, например, участок земли приходит в запустение, если его предоставить самому себе, точно таким же образом и мы можем привести нашу психику в состояние одичания, если остановим свое «саморазвитие» и позволим тайне влиять на нас.

У тех, кто выживает в условиях пренебрежения и издевательств, отношение к жизни, в которой руководствуются инстинктами, может быть особенно испорченным. Инстинктам наносится ущерб, если вашими откликами неоднократно пренебрегали, пропускали мимо ушей, игнорировали зачастую именно те взрослые, у которых тоже нарушены инстинкты. Например, вас могут критиковать за то, что дали волю эмоциям, хотя ваша реакция была вполне адекватной, или, например, вам велели замолчать, когда вы знали, что нужно говорить. Возможно, вам приходится в первую очередь позаботиться о нуждах других, а затем о своих. Какую бы форму ни принимало нанесение вреда инстинктам, со временем все придет к такому же результату. То есть к ощущению недоверия своим реакциям, сомнению в правильности своих чувств и доверию к чужой информации в большей степени, чем к собственной.

Интуитивно чувствуя, что кому-то нужно рассказать о сновидениях, ко мне пришла незнакомая женщина по имени Марика, в чьем багаже не было ничего, кроме нескольких обрывочных сновидений.

Сон казался настолько скоротечным, что она была готова отмахнуться от него, но в нем была сокрыта такая сила, что я уговорила Марику заглянуть в него глубже вместе со мной.

Сначала я спросила Марику о том, была ли она каким-то образом раньше связана с лошадьми. Ни на секунду не задумываясь, она ответила, что в детстве у них была такая же лошадь вороной масти, как та, которую она видела во сне. Она продолжала рассказывать мне, что та лошадь была необъезженной и никому не позволяла ездить на себе верхом, кроме Марики. Их связывали очень доверительные отношения, и она описывала их как наполненные живым и выразительным духом. Все остальные члены семьи, главным образом отец, так и не поняли, как подступиться к лошади. Однажды Марика услышала, как родители договаривались о чем-то с мужчиной внизу на кухне, и, прежде чем она узнала, о чем они говорили, лошадь забрали, и больше она ее никогда не видела.

История повисла в воздухе между нами, как будто это был какой-то поворотный момент в жизни Марики. По мере обсуждения ее отношений с отцом оказалось, что еще в детстве она тоже отличалась своенравным и импульсивным характером, и ее часто за это наказывали. Я спросила Марику о том, что, по ее мнению, должна ощущать лошадь с зашоренными глазами. Она ответила, что ничего не видящая лошадь не могла адекватно реагировать на происходящее вокруг, поэтому стала такой раздражительной и переполненной нерастраченной энергией.

Я спросила Марику, может ли она сопоставить все вышесказанное с чувством тревоги, которое испытывает в повседневной деловой жизни, ― на что она ответила утвердительно. Она сказала, что работает в корпоративной среде, где ощущает себя какой-то ряженой из-за того, что ее творческое начало подавлено. Марика провела аналогию с детством, когда она поняла, что личное мнение лучше держать при себе, нужно избегать разговоров о «странных» вещах, вызывавших у нее интерес, и в конечном счете она начала жить в ложной принадлежности. Конечно, за все нужно платить: Марика страдала от изнуряющих приступов тревожности. Как оказалось, сон привел нас к открытию источника этого страдания, который находился в подавлении ее эмоционального инстинкта. Подобно темной лошадке, она жила в слишком узком для своей жизни загоне и в результате зашоренности не видела, какое негативное воздействие все это оказывало на нее.

Вместо того чтобы учиться, как защитить себя от вещей или людей, способных принести вред, вы, как и Марика, наверное, научились тому, как не доверять собственным чувствам, личным границам и реакциям. Если вы росли, привыкая преодолевать ответные чувства, то по мере взросления потеряли способность распознавать навязывание чужого мнения и попирание своих прав. Со временем начнет прогрессировать запоздание реакции на жестокое обращение, если вас научат, что умение приспосабливаться ― это самое главное в жизни.

Вы, наверное, все-таки заметите за собой то, что в течение многих лет терзаетесь ожиданием момента, когда сможете высказать все, что думаете, или поступить по-своему.

Однако наличие нарушенного инстинкта становится все более распространенным в качестве непосредственного результата нашей разобщенной культуры. Чем больше мы живем в виртуальной реальности, где наша связь с другими людьми управляется посредством технологий, и чем больше соглашаемся с человекоцентричным образом жизни, тем меньше вступаем в открытый диалог друг с другом, с нашими телами и с миром природы вокруг. Так как мы теряем контакт с реальным миром, то наши потребности, касающиеся самых простых вещей, таких как голод, жажда и прикосновения, остаются незамеченными в течение длительных периодов и часто дают о себе знать в виде психических расстройств и соматических заболеваний.

Принимая во внимание то, что нарушенный инстинкт может нанести тяжелый ущерб нашим жизням, на групповом уровне разобщенность с иной-чем-человеческой жизнью вокруг нас становится разрушительной для среды нашего обитания. Большинство из нас носят в себе смутную печаль или травму от последствий разобщенности с природой, но только единицы знают, что делать в таком случае.

Я верю, что у нас достаточно творческих сил, чтобы решить проблемы современности, но нам придется совершить рискованный и трудный поход в дебри души, чтобы переделать ее к лучшему.

Где-то посреди неизведанных джунглей есть место силы, где мы начинаем ощущать внутри себя самобытность, которую невозможно приручить. Эта бескрайная страна раскинулась за пределами личности и традиций, даже за пределами мысли, там, где возникает подлинное творчество. Подобно трелям тропической птицы, причудливым ветвям земляничного дерева, вечернему аромату жасминовых зарослей, в каждом из нас заложена сущность, предназначенная для выражения. Только избранные могут совершить этот рискованный поход в творческие дебри, потому что такой путь требует внушительной чувствительности. Чтобы прийти к истинной подлинности, мы должны сбросить с себя, как шагреневую кожу, слои бесчувственности, которые используем для защиты своих сердец.

В моей практике во многих случаях приходилось работать с врачами, которые изгоняли прочь способности мечтать, видеть и творить. Такие способности часто выковывались в самом чреве травмы, затем прятались где-то в глубине души, потому что окружающий мир был слишком враждебно настроен к тому, чтобы их открыто использовали. Проблема заключается в том, что, защищая свою чувствительность, мы подвергаем опасности всю палитру своих чувств.

Когда нас отправляют в изгнание, мы внезапно открываем в себе залежи ранее никогда не испытанных чувств. Вот почему это похоже на то, как если бы одно жестокое разочарование соединилось со всеми другими разочарованиями, которые вы когда-либо испытывали в одном нагромождении неодолимой печали. И, вероятнее всего, вам ничего больше не захочется, кроме как держаться подальше от всего этого, ― я уверена, что нам представится шанс, в результате использования бреши, которую печаль проделывает в нас, восстановить отношения с инстинктивной креативностью. В изгнании, вдали от голодных ртов и алчных рук, которые беспардонно лезут в наши жизни, у нас снова появится возможность прийти к взаимопониманию со своим необузданным эго.

Как-то раз ко мне на консультацию пришел предприниматель Брайан, причем в поворотный момент деловой карьеры, когда он начал испытывать серьезные проблемы со здоровьем. Быстро выяснилось, что он оказался в состоянии тяжелейшего стресса, после того как в течение нескольких лет пытался поставить на ноги собственный бизнес. Неимоверно устав после того, как ему все-таки удалось выпустить в свет проект, Брайан продолжал строить серьезные планы, как продать на рынке свой бизнес в течение ближайших месяцев. Так как его труд уже получил заслуженное признание, то мы вели разговор о том, откуда исходило стремление, продолжавшее оказывать на него такое сильное воздействие. Брайан признался, что какая-то часть его считала, что ему нельзя останавливаться на достигнутом и нужно добиваться большего, даже ценой здоровья. Когда мы копнули еще глубже, Брайан признался в том, что всю жизнь испытывает чувство отсутствия поддержки и ему приходится добиваться всего самому. Слезы потекли из его глаз, когда он признался в этом. Возможно, подумала я, ему бы лучше отказаться от реализации следующей стадии своего плана и довериться чему-то большему, что могло бы его повести вслед за собой. Хотя он сразу же ощетинился при мысли об отказе от своей тщательно продуманной стратегии, но все его тело расслабилось при таких видах на будущее. Той же ночью он увидел сон следующего содержания:

Я спросила Брайана, что он думает о дамбах, и он ответил, что их используют для «обуздания мощи воды в целях получения электроэнергии». И как бы в случайном озарении он понимает, что его тяга к могуществу использовала его благополучие. Но в тот момент, когда он решил отказаться от своего недальновидного мышления и отступить от честолюбивых планов в пользу естественного развития ситуации, его переполнила жажда жизни. Наконец-то он смог понять, что уже получил огромное количество поддержки от окружающих. Подобно цапле, которая терпеливо ждет, когда к ней подплывет рыба, сон, казалось, пытался сказать, что можно извлечь гораздо больше капитала, если отпустить ситуацию и дать всему идти своим чередом. Сейчас, когда самая трудная часть работы позади, Брайан хотел научиться следовать инстинктам, слушать свое тело и не бояться плыть по воле волн.

Здесь, на западном побережье Канады, исчезающие стаи косаток подвергаются угрозе со стороны постоянно увеличивающегося трафика нефтяных танкеров, проходящих через море Селиш. И это происходит не только из-за оглушающего шума проплывающих кораблей, который дезориентирует косаток и не дает им охотиться с помощью эхолокации, но и из-за разлитых по поверхности океана нефтяных пятен, уничтожающих среду их обитания. Исходя из всего вышесказанного, детеныши косаток, увиденные Брайаном во сне, весьма вдохновляющие образы. Во всем этом ощущается появление чего-то сакрального в таком новом отношении к жизни. Наверное, возможно даже сказать, что сама природа соглашается с возрождением первозданного отношения Брайана к жизни. Интересно обратить внимание на то, что косатки, как правило, наполовину черные и белые, то есть похожи на символ инь-ян. Возможно, в этом сне есть еще одна подсказка в отношении того, как сбалансировать деятельную сторону натуры Брайана с ее более чувствительной стороной.

Многие из нас идут проторенными дорогами, поэтому им дается возможность жить только половинчатой жизнью. К тем, кто демонстрирует волю бросить вызов неизвестному пути, мрачной чаще, возвращаются воспоминания о любви, волшебстве и цели. Под кожей каждого из нас живет необузданная женщина, которой ничего не хочется, кроме как танцевать до упада, до тех пор пока не сотрутся в кровь ноги, петь прекрасную печальную песню для многолюдной толпы и жертвовать бездонной чаше своего творчества неповторимый стиль жизни. И если вы способны «пропеть» из каждой раны, которые так старательно скрывали от окружающих, это не только придаст смысл истории вашей жизни, но и станет утверждающим правду жизни голосом для всех остальных с такими же ранами.

Нам хорошо известны многочисленные практики, способные активизировать наше воссоединение с инстинктивным эго. Все, что вовлекает нас в мир природы ― работа в огороде, прогулки по лесу, изучение древних ремесел, потребление пищи, которую мы сами собрали на природе или вырастили, и постоянные посещения тех мест, где можно встретиться с дикими животными, ― все это может стать зеркальным отражением возвращения к нашему животному началу. Танцы и игры, связанные с телесными контактами, особенно хорошо себя зарекомендовали в возрождении доставляющих удовольствие способах пребывания в гармонии со нашими телами, к которым мы зачастую относимся как к полезным машинам. Поэтому занимайтесь рисованием, но не ради искусства, а для получения удовольствия от красок и текстур, и воплощайте на холсте свои чувства.

Мой любимый путь вхождения в дебри инстинктов проходит через царство сна. Самое главное в занятии снотворчеством ― это сон. В этом весьма-не-пассивном действе восприимчивость ― центральный принцип женственности, который приглашает таинство прийти к нам в гости. В снах, где присутствует таинственная, дикая Другая, с ней нужно обходиться следующим образом: выманивать ее из метафоричности нежным, воркующим голоском, уделять ей опосредованное внимание, постоянно сохраняя невозмутимое спокойствие. Если вам повезет, то, возможно, удастся мельком увидеть ее мерцающее оперенье, пронизывающий взгляд, блестящий окрас и понять, что она осматривает вас с головы до ног, ожидая, когда вы успокоитесь и наберетесь храбрости вспомнить о ней.

Если вам снится дикое животное, значит вы прикоснулись к той части себя, которая не поддается приручению. Первобытное сердце живет по законам древности. Его не волнует ни политика, ни воспитание, и оно никогда не возьмет больше того, что ему нужно.

Оно напоминает вам о благородстве, физическом великолепии и естественной силе инстинкта. Первобытное сердце ясно видит то, что разум понять не может, потому что оно следует за сокровенным знанием самой земли.

Первобытное сердце живет за пределами логики, вне всякой причины, под броней объективности. Оно живет гораздо дольше, чем любой из нас может припомнить, так как мы появились на свет из его чрева. Полуслепые, какими мы в действительности и являемся, мы забываем и отвергаем его, возводя свои трибуны на том месте, где, как считаем, оно похоронено. Но оно совсем не мертво. Оно продолжает прятаться не из-за своей робости, а, напротив, благодаря мудрости. И если оно выходит из небытия, чтобы поприветствовать нас, знайте ― вы достойны его прихода.

Животные в наших снах ― хранители нашей эмоциональной жизни. Чувство ― это не просто эмоциональная реакция, а совокупная способность человеческого организма познавать мир на собственном опыте. Чем больше мы чувствуем, тем бережнее взаимодействуем с окружающим миром. Если мы обуздали инстинкты, то приснившиеся животные будут выглядеть ранеными, голодными или беспризорными. Подобно тому, как мы забываем накормить собаку или кошку, точно таким же образом мы думаем, что та, другая часть нас тоже пристрастна к заботливой близости, которую ощущаем во взаимоотношениях или в семьях. Это демонстрирует нам то, как важно проявлять сострадание и уважение к нашим телам и сердцам.

Одна из самых сложных проблем, с которой приходится сталкиваться во время работы со снами, заключается в том, как позволить таинству оказать на нас воздействие. В эпоху мгновенных ответов на вопросы мало чего осталось от воображения. Мы все рассматриваем подробно и подвергаем анализу. Как правило, руководствуясь свойственным нам научным стремлением разобрать вещи на части, чтобы понять их устройство, мы сами себе задаем вопрос: «Так, а что все это значит?» Как если бы можно было вкратце и в общих чертах описать сон. Но истина заключается в том, что мы не сдвинемся с места и не добьемся перемен, если будем руководствоваться скоропалительными и расплывчатыми толкованиями. То, чего нам действительно хочется, ― это взаимоотношения, диалог, общение с тем местом внутри нас, которое всегда остается по сути своей таинственным.

Вместо того чтобы отвечать на все вопросы сразу, гораздо важнее вспомнить, каким конкретным вопросам следует уделить первостепенное внимание. В снотворчестве присутствует сложная алхимическая формула, замешанная на нашем незнании, которая крайне важна для процесса становления достойными откровений, приходящих во сне. По словам врача Клариссы Пинколы Эстес, есть такие люди, которые привыкли называть создательницу снов «Матерью-Загадкой» [26], потому что, если вы пытаетесь найти ответ на вопрос с помощью сновидения, она отвечает на него загадкой. Как и в любой интересной сказке, задача состоит не в поиске нужного направления, а в том, чтобы дать возможность поискам сделать из вас такого человека, который знает, по какой дороге ему нужно идти.

Если вы разочаровались в сонниках, которые истолковывают значение ваших снов иначе, чем на самом деле (например: «Бабочка во сне означает новое начинание»), это обусловлено овеществлением тайны вашей жизни.

Хотя существуют такие вещи, как универсальные символы, даже они во многом зависят от личности, которой привиделись во сне. Гораздо увлекательнее думать о них как о живых, трепетных сущностях, которым выпала честь нас посетить. Как пишет Джеймс Хиллман: «Подобно тому, как лисица в лесу не принадлежит мне на том основании, что я ее вижу, точно таким же образом лисица во сне не принадлежит мне, несмотря на то, что мне снится» [27].

Большая часть снотворчества и, в свою очередь, принадлежности сводится к тому, чтобы сделать нас восприимчивыми к тайнам. Гостеприимство ― искусство открытия пространства в нашем доме для того, кто к нам приходит. Вместо траты времени на напрасные ожидания того, что наши надежды оправдаются, мы обращаем больше внимания на то, чем интересуемся или восхищаемся. Поэтому давайте сделаем наши жизни менее скучными. Давайте встанем на почтительном расстоянии и мотивируем себя тем, что природная, первозданная неистовость, возможно, все-таки решит приблизиться к нам. Давайте подтвердим свою принадлежность к таинственной неизвестности, даже если в ответ ничего не услышим. Давайте продолжим возвращаться к этому неловкому молчанию и позволим жизни формироваться под воздействием нашей страсти к поиску ответов.

Просто крутя символ сна в своих руках, рассматривая его то с одной, то с другой стороны, прогуливаясь с ним весь день, возможно, делая записи о нем в своем дневнике или рассказывая о нем верной подруге, вы придете к осознанию того, почему же он приблизился к вам. Может быть, это животное, которое пришло напомнить о мощи того, от чего вы испуганно отказались, или, может быть, это деспот, который помогает вам обрести свое «нет». Но, живя в отношениях с каждым из посетителей снов, обратите внимание на параллельные пути в просыпающейся жизни, в которой вы чувствуете себя аналогичным образом из-за очернения, критиканства или запретов, ― или возродитесь к жизни благодаря тому, что наполняет вас энергией. Понимание особенностей внутренней культуры усиливает инстинктивный отклик. Вы учитесь доверять им, и по мере оттачивания способности выражать их со всем изяществом у ваших чувств появляется разум, к которому хочется прислушиваться. И по мере укрепления и очищения ваших инстинктов креативность начинает проявлять себя в изобилии, как вышедшая из берегов река.

Креативность принадлежит к таким пугающим словам, как, например, художник, музыкант, писатель и так далее, ассоциирующимся с чем-то уникальным и недосягаемым. Мы часто мучаемся вопросом, входим ли в число «творческих натур», как будто это качество, которым награждают только избранных. Но если мы очистим от шелухи слово «креативный» и вернем ему первоначальное значение, то обнаружим, что у него латинский корень crescere ― «появляться, возникать, расти, процветать, возвышаться». Подобно полумесяцу, креативность ― это живой импульс в каждом из нас, который постоянно рождается вновь.

Неважно, придумываем ли мы новый рецепт, создаем новый наряд или просто пытаемся взглянуть на обыденные вещи с другой стороны, мы вынуждены воссоздавать свой мир заново. Если вещи становятся слишком застойными или спокойными, мы начинаем испытывать беспокойство и нервозность.

Наши жизненные силы неразрывно связаны с креативностью. Потребность творить ― это то, что заставляет жизнь пульсировать в наших венах. Подобно тому, как Халиль Джебран описывает деревья во фруктовом саду: «Они приносят плоды, чтобы жить, ибо утаивать ― значит погибнуть» [28].

Эти потребности такие же энергичные и искренние, как дети. Мы без оглядки бросаемся в объятия того, чем восхищаемся, и громко не соглашаемся с тем, что нам не нравится. Мы можем часами витать в мире фантазий, с утра и до ночи придумывая что-то из ничего. В этом возрасте у нас самые чистые и ничем не стесненные взаимоотношения с воображением. Очарованная чудом, креативность еще не рассматривается в качестве того, что мы делаем, а, по сути, является свободным непрерывным потоком, текущим через нас.

Креативность ― это свойственный нам инстинкт найти и выразить новые перспективы. И эти наши идеи берут начало не в уме, не в привитом наборе навыков: они возникают из неосознанного.

Неважно, через сны или во время перерывов в нашем расписании приходит креативность, ― это в любом случае проявление природы через нас, когда мы даем ей столько места, сколько ей нужно. «Требуется много времени, чтобы стать гением, ― писала Гертруда Стайн, ― для этого вы должны сидеть сложа руки и ничего не делать, совершенно ничего» [29].

С этой точки зрения своеобразие ― это не столько то, что мы придумываем, сколько выражение через нас нашего происхождения. Под словом «происхождение» я понимаю тот самый Бабушкин Колодец, питающий каждого из нас. То, что появляется в наших снах. Вы можете называть все это Богом, природой, источником, инстинктом, но, какое бы слово ни использовалось, в любом случае это великое действо, разворачивающееся внутри нас.

Следовательно, своеобразие ― практика поддержки того, что уже есть. Выполнение этой работы имеет непреходящее значение для принадлежности, потому что ваша творческая жертва подобна сакральному сигналу всем тем, кто несет в себе подобный трепетный признак. Слушая или рассматривая то, что вы создали, они ощутят принадлежность к вам, и, будучи обнаруженным таким образом, вы также ощутите сопричастность к ним.

Даже если творческий импульс чрезвычайно сильный, многие люди увязают в болоте индивидуализма еще до того, как покидают эти врата. Комплекс Мертвой матери никогда не упустит возможности горячо и страстно обратиться к нам с такими обвинениями, как, например: «Твоей жертвы недостаточно. Другие приносят ее быстрее и лучше, чем ты, поэтому даже не пытайся». Из-за неспособности пробить плотность этих блоков перфекционизма и сравнения себя с другими мы можем отступить обратно в тайное убежище, в наше божественное желание петь великую песнь молчания.

Перфекционизм ― один из великих столпов домостроя, который привычно использовался для сдерживания крайних проявлений феминизма. Как мы видели во сне Ципоры, это настолько высокий стандарт, что если мы стремимся ему соответствовать, то нам гарантирован полный провал, потому что достичь его невозможно.

Перфекционизм ― это фальсифицированная форма красоты, которая по мере усиления ваших инстинктов будет наполнять все диссонансными звуками, несмотря на свою обольстительную внешность.

В истинной красоте всегда присутствует очаровательная капелька хаоса. У нее есть неистовое и непредсказуемое качество, которое застигает нас врасплох. Перфекционизм пытается подавить это качество в погоне за безукоризненностью, которая лишает вещи их спонтанности. Если мы прельстимся ей, она может заполнить собой все вокруг, лишив нашу жизнь красок и сделав нас безликими и послушными. Пока я узнавала разницу между внешней красотой и истинной сущностью, мне приснился следующий сон.

Мне приснился этот сон после неутешительного сравнения моей музыки с произведением знакомой музыкантши-исполнительницы, имевшей голос в тональности идеального сопрано. Ее музыка отличается изящностью и легкостью для восприятия, в то время как моя изобилует гортанными звуками и в лучшем случае оценивается как «весьма своеобразная». Пока моя подруга продолжает завоевывать награды и продавать свои песни, мне отказывают как в занятиях концертной деятельностью, так и в студийных записях. Со временем я начала понимать, что, пока не научусь исполнительскому мастерству, никогда не добьюсь успеха. За день до того, как мне приснился этот сон, я слушала одну из композиций подруги, думая, насколько она идеальна во всем. И еще, честно говоря, я никогда не покупаю такие музыкальные альбомы, потому что певцы, чьи песни мне нравятся, такие же «уникальные» ненормальные типы, как я. По сути, музыка, которую я больше всего люблю, аналоговая, изобилующая прекрасными «несовершенствами».

Шоколадки в моем сне были символами назойливой красоты, которую я поглощала вместе со стереотипной поп-музыкой. Сон предупреждал меня, что если я «куплюсь» на это «приторное» качество, то пожалею об этом. В какой-то момент я прельстилась совершенством этого музыкального направления, которое снискало хвалебные отзывы критиков и высокую ротацию в эфире, но правда заключается в том, что креативность для меня, подобно шоколаду, должна быть комбинацией темного и сладкого с хорошей порцией горечи.

Этот горько-сладкий привкус ― то, что на испанском языке называется дуэнде. Дуэнде понимается как призрак или демон тьмы, который вселяется в творческую личность в моменты проявления чистой, магнетической честности. Художница должна, по словам поэта Федерико Гарсиа Лорки, «лишить себя мастерства и защищенности, прогнать прочь свою музу и стать беспомощной, и только в этом случае, возможно, придет ее дуэнде и соблаговолит сразиться с ней врукопашную» [30].

С точки зрения психологии нет такого понятия, как перфекционизм. Во сне мы приходим к пониманию того, что, как только в комнате идеально чисто уберутся, сразу же кто-нибудь наследит в ней или крыса начнет скрестись по половицам. Другими словами, в тот момент, когда мы верим, что чего-то достигли ― или добились своим трудом и поднялись над страданиями, болью или тенями из прошлого, ― сразу же является темнота, требующая вернуть долг. Природа всегда возьмет свое и спустит с небес на грешную землю.

В некоторых эстетических мировоззрениях, как, например, в японской традиции ваби-саби, художник всячески старается допустить огрех в творении, которое получилось излишне совершенным. Как объясняет писатель Ричард Пауэлл: «Ваби-саби учит всему, что является подлинным, через осознание трех простых фактов: ничто не вечно, ничто не законченно, ничто не совершенно» [31].

Ник Кейв так развивает эту мысль: «Во всех любовных песнях должно присутствовать дуэнде. Любовные песни никогда нельзя наполнять только одним счастьем. Прежде всего, в них должен содержаться потенциал для боли. Те песни, в которых поется о любви без упоминания в поэтических строчках хотя бы одного слова о боли или тоске, вовсе не являются таковыми, а все больше оказываются Песнями Ненависти, выдаваемыми за любовные песни, которым нельзя верить. Они лишают нас присущей нам человечности и нашего богоданного права грустить и загрязняют радио- и телеканалы» [32].

Если вы начнете действовать с безопасно допустимой дозой сумбурности, проявляйте осторожность в отношении любого влияния, оказываемого на вашу среду обитания, которое отвергает ваш энтузиазм как маловажный или даже осуждает его. А без него вы будете жить как под наркозом. Все, кто требует от вас этой малости, сами находятся в опасности и, весьма вероятно, уже заразились этой коварной, убийственной монотонностью. Энтузиазм ― живость духа, выражающего себя через нас, и его привлекательность в нашей голове следует только приветствовать и лелеять. Это слово появилось в начале XVII века, и на греческом языке enthousiasmos означает «одержимый богом». Сейчас, как никогда раньше, миру требуется ваше раскрепощение, странность, пылкое крещендо бунта против скуки.

Если креативность хорошо справляется со своей работой, она симпатизирует нам и, сочувствуя нам, позволяет прикоснуться к боли наших ран. Подобным образом наша креативность должна черпать мудрость из ран, если хочет достучаться до других людей при помощи способа, наполненного особым смыслом. Пока мы не захотим бросить вызов пределам личных возможностей, нам не удастся выманить креативность у своего происхождения путем простого подражания тем, кто ушел еще до нас. В имитации самой по себе нет ничего криминального. На самом деле, для многих людей это отличный способ окунуться в воды креативности. Однако если мы надолго застрянем в имитации, то может начать прогрессировать привычное состояние сравнения себя с другими. Это происходит из-за того, что мы не можем нащупать истинное происхождение своей креативности, поэтому у наших критериев скорее внешнее, стороннее происхождение, чем если бы они были родом изнутри.

Я действительно считаю, что сравнение ― важная и необходимая часть поиска своего настоящего голоса и значимый этап становления личности. Сравнение себя самого с другим человеком ― это органичный импульс, жизненно важный для раскрытия индивидуальности. Испытывая восхищение перед кем-то, мы внезапно открываем в себе еще неразвитые качества, которыми нам еще только предстоит заняться, в то время как, пребывая в сытой надменности, мы приходим к познанию только своих отказов. Проецирование получило дурную славу, потому что люди используют его почти что с обвинительным подтекстом, для того чтобы заявить во весь голос, что восхищение или неприязнь к кому-то ― это отражение разобщенной тени нашей личности. Но проецирование ― первая и обязательная стадия сведения всего в единое целое. Как пишет Шамс Тебризи, любимый учитель Руми: «Мы не можем найти правду, слушая лишь эхо своего голоса. Мы можем найти себя только в чьем-то отражении».

Следовательно, еще одной ответственностью сравнения должен быть отказ от этих проекций и начало культивирования в себе восхищения другими. Наступает время, когда страстное желание искренне петь перевешивает фальшивость заимствованного голоса. Перфекционизм и имитация ― серьезные попытки держать все неизведанное на расстоянии. Чтобы войти в самобытное происхождение нашей креативности, нам самим необходимо захотеть столкнуться с неизведанным.

На начальном этапе будет все застилать темный туман, через который вам нужно пройти. Я люблю представлять этот туман в качестве занавеса, который заслоняет внешний мир и обращает нас к себе. Подобно чаше, которая все-таки должна наполниться, существует пустота, предшествующая творчеству, живущему и здравствующему с потенциалом. Обычному наблюдателю легко ошибочно принять пустоту за застой. Конечно, мы можем подумать: «У меня нет ничего такого, что бы я мог предложить! У меня нет свежих идей!» Но под этой невидимой основой вещей происходит сакральный танец. Хотя нам не хочется убегать от напряженности, но противоположности находятся в постоянном движении, подготавливая себя к гармонии. Этот отнюдь не медленный танец ― деятельное восприятие, которое приводит все вещи в конкретную форму. Мы и есть эта форма. Эти времена «пустоты» на самом деле заняты жизнью в новой ипостаси.

Неповторимость приходит, если вы находитесь рядом с такой пустотой, радушно подготовив ей почетное место, украсив ее божественной страстью, осознав ее размеры и наполнив ее вопросами. Все мои знакомые художники просто помешаны на вопросах, а их картины не столько ответы на эти вопросы, сколько прославление этих вопросов. Как говорит Жан Кокто: «Поэт не придумывает. Он слушает» [33].

Способности, которыми вы не пользуетесь в течение дня, оживают при свете луны и звезд. Подобно кошкам и совам, вы можете открыть в себе способность ориентироваться в темноте, используя другой вид зрения. Это и есть глубокая уверенность, которая живет в наших костях, чреве и в самой земле. Подобно мудрости гностической богини Софии, внутреннее знание ― это то, что освещает нам путь, даже если на первых порах свет слишком рассеянный и тусклый. Если вы сможете прикоснуться к оборотной стороне страха, тогда вы дотронетесь до своего инстинкта.

Мистическое притяжение вашего чувства начинает прокладывать путь. Вы можете ощущать плотность предметов вокруг, слышать песни камней и знать, какие идеи идут вам навстречу, еще до того, как они тронутся в путь. Стоит лишь раз найти способ ходить в темноте, и вы из последователя превратитесь в того, указывает путь.

Нам нужно как можно больше таких людей, которые показывают путь, тех, кто проникает в туман своей неопределенности, чтобы найти что-то важное. Иногда люди трагично и одновременно с этим красиво теряют что-то малое, но очень для них ценное. Точно таким же образом, как вы греете руки, прикрывая сверху ладонями еле теплящееся пламя свечи, вы сможете защитить неокрепшие чувства от суровых ветров своей отстраненности, и они смогут стать настоящим огненным очагом. Этот огонь со временем станет маяком для всех плывущих под парусами в вашем направлении. Не подражайте ему, а перенимайте его храбрость, которая остается, как трепещущий знак, на той вещи, которую вы сделали своими руками. Как ни парадоксально, но, хотя ничто не ново под луной, тем не менее новой является ваша алхимическая встреча со всем этим.

Каждый акт творения оставляет энергетический, или вибрационный, след. Несмотря на всю трудность для понимания, это подобно ветру, гуляющему по аллее, прикасающемуся ко всему, что мы сделали. Хотя мы занимаемся творчеством совершенно по-разному, но это то, что в первую очередь чувствуют окружающие.

Мой супруг Крейг искусно делает флейты, и, хотя его творения невообразимо приятно слушать и рассматривать, люди, взяв в руки одну из его флейт, очень часто поражаются… доброте этого инструмента. Дело в том, что Крейг такой человек, который всем сердцем предан жизни и, даже делая крохотную вещь, старается оставить на ней печать своего душевного тепла.

Следовательно, так как мы ищем свое назначение и место в этом мире, то все злободневнее становится вопрос «В кого мы превращаемся?» Это и есть вибрационный след, движущийся за нашим рискованным предприятием, который оказывает самое большое влияние. Таким образом, истинный вид искусства ― своего рода открытый вопрос потребностям большого Эго: «Как я могу быть вам полезен? Вы чувствуете, что вас правильно понимают? Что приводит вас в восторг? Что вам нужно для самовыражения и благополучия?»

Хотя мы считаем подобные вопросы эгоцентричными, они в действительности делают нас лучше и приближают к достижению цельности. Такие мастерски сформулированные вопросы проникают в наши ежедневные, рутинные переживания, чтобы вовлечь нас в глубокое исследование мира, проводимое в рамках кода нашей души.

Пока мы озабочены благополучием Эго, цель становится вещью такой же простой, как цветение во всех его стадиях: сначала это состояние покоя, потом появление бутона, затем происходящее с едва заметной скоростью, почти неуловимое распускание и в итоге трубящий о своем проявлении всем вокруг цвет вашей правды.

Не заблуждайтесь: этот храм самобытности не только ваш, он принадлежит всем, кто его строил. В конце концов, у нас всех одни и те же корни, и рано или поздно, подобно всем предкам, мы вернемся к ним. В то же время креативность исключительно важна для принадлежности, потому что служит для нас способом признания друг друга. Мы прислушиваемся к тому, как этот пульс самобытности проходит через нас, приобретая неповторимую форму родом из нашей удивительной встречи с ним. Мы создаем красоту из источников своего происхождения, находим контакты людей, похожих на нас, добавляя их голос к тем вещам, которые пытаемся воплотить.

Мы – продолжение природы, и нам необходимо, чтобы наши различия пышно расцветали. Одни люди будут огнем воодушевления, которое вам нужно для медленного продвижения к границам своих возможностей, а другие будут рассчитывать на вашу помощь в таком решительном настрое. Самобытности требуется много гонцов с различными голосами, чтобы везде распространять свои послания. Важен каждый голос, как в хоре, чтобы создать огромный «девятый вал». Принимая во внимание все вышесказанное, мы сможем вспомнить, что креативность ― настоящее проявление преданности тому, кто создает нас.

Наш исконный голос не чувствует неловкости, потому что он праведный. Он ― древняя песня, навеваемая нашим чувством благодарности, он поет, чтобы поддержать звезды на небесах и смену времен года. Он поет, чтобы прийти на выручку Луне, с трудом поднимающейся по ночному небосводу, и Солнцу, дарующему нам исцеляющее тепло. Он считает себя крайне необходимым ― самой важной нотой в великом хоре бытия.

Я предлагаю вашему вниманию следующее заклинание, написанное мной в честь Седны, которую эскимосы считают Матерью моря. Она была сиротой, с которой плохо обращались, но со временем стала могучей богиней, управляющей всей жизнью в океане. Так как вода является источником всей жизни, Седна приходится матерью всем нам.

Мы не можем продолжать говорить о креативности, не изучив ее темную противоположность, разрушительную длань природы. Для того чтобы развивались умственные способности, необходимо разрушить целостность принадлежности. Сила, ввергающая нас в изгнание, разрушительна и состоит на службе у более изысканного восстановления. Это взаимодействие представляет собой тот порог, за которым происходит работа принадлежности между тем, чем мы уже обладаем и приняли в свои жизни, и тем, что на уровне ощущений находится на расстоянии или является «иным» по сравнению с нами.

Сны призывают нас лучше проживать свои чувства ― это еще один способ высказать принадлежность истинному размаху нашего опыта. Это может оказаться очень трудным делом, если сны наполнены нервозностью, страхом и грустью, потому что современная культура приучила нас держаться на расстоянии от сильных эмоций. Нам говорят, что они не соответствуют норме и что их следует лечить до полной потери пульса. Даже во многих религиозных обществах придается огромное значение важности «всегда оставаться позитивными», и все, что не вмещается в рамки приемлемости, считается «бездуховным» или негативным.

Наряду с тем, что движение нью-эйдж пробудило у многих интерес к силе творческих стремлений, оно одновременно патологизировало так называемые «негативные эмоции» и удалило их из общественной палитры приемлемости. Мы живем под гнетом своего рода гегемонии позитивности, которая ставит удовольствие выше боли, прибыль выше потерь, счастье выше печали, креативность выше разрушения. Нас учат «подняться над» такими вещами, как гнев, нервозность, печаль, ― и каким угодно способом продолжать оставаться в состоянии блаженства и просветления. Такого рода обходной путь опасен тем, что учит нас не только разобщению со всем своим разнообразием, но и со всем великолепием многообразия самой жизни.

А что, если «негативные» эмоции не являются чем-то неправильным, а просто стоят особняком? А что, если и у них есть что-то очень важное, чем они могут поделиться с нами и между собой, а настоящая проблема заключается во вводящем в заблуждение отношении, что якобы эти негативные чувства затрудняют наше становление как личности и поэтому их нужно привести в порядок? Точно таким же способом, как мы держим окружающих на расстоянии вытянутой руки, если они слишком от нас отличаются, мы избегаем внутренних стычек с несхожестью, исключая все, что не подходит к образу, который мы сами себе выдумали.

«Негативные эмоции» не прекращают существования только на том основании, что мы их игнорируем. Они просто находят другие способы выразить себя. Иногда мы выражаем негодование неподобающим образом, закатываем внезапные истерики, находимся в состоянии длительного оцепенения. Чаще всего мы впадаем в депрессию и нервозность. И если мы слишком долго не обращаем на это внимания, то становимся предрасположенными к травмам, духовному кризису и даже к соматическим болезням. В наших снах это происходит в те моменты, когда мы видим, как темные фигуры за нами гонятся по следу ― то есть что-то буквально пытается настигнуть нас. Если нам снятся насильственные действия, это чаще всего происходит из-за того, что мы задействуем своего рода внутреннюю силу для подавления своих, как мы считаем, малозначительных качеств.

Если не относиться внимательно в личной жизни ко всем этим вопросам, то они застынут и примут форму окаменевшей идеологии, которая будет передаваться от поколения к поколению. Если добавить в это уравнение еще и громогласного или харизматического лидера, то появляются такие движения, как нацизм, чье рождение обусловлено усиливающимся страхом перед инакомыслием. Нацизм был замешан на понятии «чистой расы» и заработал дивиденды на дезинтегрированных тенях людей по расовому признаку, убеждая свой народ уничтожить миллионы людей, которые и были многострадальными носителями проекции этой тени. Мы считаем нацизм абсолютным злом, но правда заключается в том, что у нас всех есть потенциал для такого вида порока, который, по сути, является актом игнорирования страданий как окружающих людей, так и собственных.

Многих из нас воспитывали таким образом, что мы выросли нравственными, добрыми и достойными личностями, а все наши «неприемлемые» качества были убраны в то, что Роберт Блай называет «Длинным черным мешком», который мы тащим на спине, или что Юнг обозначил термином «Тень» [34]. Тень ― это то место, где все, о чем мы забыли, от чего отреклись, что отвергли или еще не обрели, продолжает существовать. Но, если мы попытаемся жить, стараясь соответствовать недосягаемым идеалам духовно просветленного, осведомленного, самоотверженного, терпеливого, милосердного, неприхотливого, готового прийти на помощь, бескорыстного сверхчеловека, темная сторона нашей натуры только усилит свою мощь. Подобно тому, как мы пытаемся удержать под водой надувной мяч, вы можете какое-то время открещиваться от своих неприглядных стремлений ― но это занятие настолько расшатывает психику, что, когда вы меньше всего будете ожидать, этот мяч, находящийся под вами, внезапно разорвется в клочья, и особенно часто это проявляется в форме страшных снов или кошмаров.

Именно в этот момент снотворчество и принадлежность обретают синонимичность. Одна из основополагающих установок в отношении и снотворчества, и принадлежности заключается в том, чтобы научиться стать доброжелательным к темным, отталкивающим, расплывчатым фигурам, которые появляются во снах. Вместо того чтобы бежать от трудностей, мы активно занимаемся тем, что разворачиваемся навстречу тому, кто преследует нас, даже предлагаем ему усилить свое выражение настолько, чтобы мы могли разобраться в том, что он действительно хочет.

Во время обучения пониманию того, что язык снов ― вид искусства, на совершенствование которого уходят годы жизни, возникает один вопрос, который почти всегда обращает вас к самой сути значения сновидения: «Какое самое сильное чувство я испытал во сне?» Хотя многие аспекты наших снов облечены в символы и метафоры, тем не менее чувства никогда не маскируются. Они являются честными объяснениями ощущений, которые вы испытываете или не испытываете во время бодрствования. Даже если у вас не возникло никаких ассоциаций с конкретным приснившимся персонажем, вам всегда ясно, какие чувства вы испытываете к нему.

В зависимости от того, насколько персонажи наших снов голодны, проигнорированы или унижены, они могут появляться в качестве злых, отчаявшихся, лишенных внимания или даже запуганных фигур. Они могут быть ужасающими и безрассудными. Они могут быть ранеными и безнадежно отчаявшимися. Они могут носить лохмотья и выглядеть изможденными.

С точки зрения восприятия процесса творения даосизмом в нем в большей степени присутствуют едва различимые отличия между противоположностями, чем ясно очерченная граница между позитивом и негативом. И, подобно любому непрерывному процессу, противоположности всегда общаются друг с другом. Негативный не значит плохой ― он просто означает противоположность устоявшемуся порядку вещей. Подобно камням в горной реке, также существуют препятствия, которые выступают на поверхность из потока, по которому нужно провести судно. В математике отрицательность ― это пространство между предметами и вокруг них. Как мы уже выяснили, рассматривая китайский символ инь-ян, негативность ― открытое, подобно инь, восприятие между действиями. Таким образом, если мы смешаем эти определения, негативные эмоции окажутся простым несогласием с установленным порядком вещей, и если мы восприимчивы к ним, то они могут изменить способ лавирования по жизни.

Вообще, не существует жизни, свободной от страданий, но мы можем изменить наше отношение к боли, выбирая тот или иной способ, как нам проще ужиться с ней. В индуистской традиции богиню Кали одновременно почитают силой созидательной и разрушительной, как одновременно и чрево, и могила ― аспекты Великой Матери. В одной из четырех рук она держит голову того, кого только что убила, наполняя чашу текущей из нее кровью. Она часто вооружена косой, окружена языками пламени, украшена костями, танцуя на поверженном трупе. Весьма далекая от безвольного умозаключения на тему, что если что-то пошло не так, то лучше «отпустить» ситуацию, Кали представляет собой безжалостную силу, стоящую за «негативными эмоциями», которая расчищает путь для новой жизни. Она ― граница, в которой нуждается Гнев. Она ― пульсация реки Горя, несущей нас к новым перспективам. Она ― свобода, от которой дрожит Тревога. Она ― сигнал к переменам, который издает Скука. Она ― разлившаяся река, которую Страх страстно желает переплыть.

Как огонь может превратить сырую пищу в съедобную, так и наш мрак ― непримиримый преобразователь. Вместо ретуширования своих личностей мы должны практиковаться в излишнем преувеличении своих изъянов, сползании в застой, в душевных ранах и неудобствах. Если мы действительно хотим претерпеть изменения, все, что мы должны сделать, ― это быть более решительными там, где находимся сейчас.

Так как я выступаю в роли Посланницы Мрака, мой призыв постичь эти некомфортные эмоции зачастую неправильно понимается в качестве приглашения вываляться в грязи или выпустить на свободу основные инстинкты. Но то, о чем я на самом деле говорю, сводится к тому, чтобы вырваться из слишком долгого гнета духовного предопределения и узнать правильность своих чувств. Поддакивать своему конфликту и находиться в нем ― это диаметрально противоположные вещи. Это означает сострадательное взаимодействие со своими разнообразными чувствами до тех пор, пока они не выявят скрытого в них разума.

Для большинства из нас просветление ― не внезапное пробуждение, а медленный процесс горения света сознания внутри отвергнутых, забытых и запретных мест.

Сначала все выглядит так, будто победа никуда не денется, но постепенно нас одолеет сильное любопытство оглянуться и посмотреть на преследователей. Хотя мы уже знаем, что искупление грехов всегда находится на другой стороне работы с тенью, тем не менее со временем мы становимся храбрее и более приветливыми к мраку. Мы знаем, что кошмары сами по себе и в себе самом ― проверка того, что уже готово прийти к нам в сознание. Когда-нибудь мы даже попытаемся обхаживать таинственных гостей, признавая их в качестве кластеров энергии, вышедшей из употребления или злонамеренной, но которая благодаря нашей сердечности открывает себя как импульс жизненных сил, склоняющий нас к целостности.

Самое потрясающее в этой работе заключается в открытии того, что львиная доля нашей тени ― чистое золото. Мы находим наши творческие способности сокрытыми во мраке ― те вещи, которые делают нас исключительно красивыми или сильными, ― и шаг за шагом наша божественная наследственность становится востребованной. Огромное количество энергии может быть заблокировано в наших невыраженных чувствах, но благодаря принятию их они высвобождаются для нашего раскрепощения. То, что привыкло преследовать нас, может быть востребованным в качестве источника силы.

Изучение того, как правильно приветствовать наших тайных гостей, ― кладезь огромного личного потенциала, но оно одновременно меняет путь, по которому мы двигаемся в этом мире. В процессе обучения тому, как любить себя со всеми недостатками, мы вступаем в контакт с гораздо более обширным состраданием к другим людям. Как говорит Элис Уокер: «Блаженны те, кто любит других, невзирая на их ошибки; им будет дана ясность зрения» [35]. Соразмерность начинает открывать себя снаружи, по мере того как мы внутри себя приветствуем Иное. Мы становимся все более толерантными не только к разнообразию непохожести в наших людях-собратьях, но и проницаемыми к иному-чем-человеческому миру вокруг нас. Работа начинается именно здесь; она состоит из постепенного признания каждого из этих непрошеных гостей в нашем доме принадлежности, о чем великолепно пишет Руми в стихе:

Гнев ― одна из тех эмоций, исключенных из списка приемлемых, особенно для женщин, которых учили, что из-за злости теряется обаятельность, а быть необаятельной ― это своего рода отказ от самой женственности. Вы, возможно, всю жизнь соблюдали негласные правила, чтобы быть «приятной окружающим». Вы негромко говорили, тихо ходили, «прятали коготки» и неохотно, но соглашались. Или, наверное, в вашей жизни был человек, который без веской причины гневался, и вы давали слово никогда не вести себя подобным образом, раскачивая маятник из одной стороны в другую.

Однако ужасная вещь происходит при подавлении гнева: разрываются отношения с одним из главных союзников. Гнев появляется на пороге дома, когда вы уязвлены прямо в сердце, ваши моральные ценности оказываются запятнанными, вашим близким угрожают, или каким-то другим образом справедливость нарушается. Из-за этого начинает сильно колотиться сердце, поднимается уровень давления в крови и учащается дыхание. Адреналин бешено бежит по венам и мешает правильно действовать.

Такое кардинальное изменение физического состояния может вывести из состояния равновесия полностью или только отчасти, потому что проницательность силы стала нам совершенно незнакомой. Подавление гнева часто приводит к одному из двух результатов: он загоняется внутрь и принимает там форму депрессии, причем иногда переходит в физикальную симптоматику или же взрывается в нас в самой гипертрофированной и неподобающей форме. Если вы слишком быстро переходите в состояние гнева и позже сожалеете о том, что разразились гневной бранью в отношении окружающих, задумайтесь над тем, не является ли это результатом хронического пренебрежения вашими личными потребностями и чувствами.

В качестве примера того, как это может выражаться в сновидениях, проанализируем, к примеру, историю, рассказанную мне женщиной по имени Джинни, которая как-то раз пришла ко мне на консультацию, жалуясь на сон, в котором ее преследовал медведь гризли.

Во сне она испытывала смертельный страх, но когда проснулась, то ей никак не удавалось связать ощущение ужасного страха с явью. Однако в ее сне одна деталь поразила меня: Джинни сбежала с подругой, которую описала как «очень духовную» и которая постоянно излучала «любовь и свет».

Прежде чем анализировать страх, с которым у Джинни не было связано никаких ассоциаций, я попросила ее вжиться в роль медведя. Я предложила ей прочувствовать то, что, как ей кажется, он мог испытывать. Она описала всю грандиозность того, когда находишься в его теле. На поверхность всплыла еще одна деталь, когда медведь гризли ел оленя, причем настолько маленького, что он казался крошечным в сравнении медведем. В роли медведя она описала, насколько голодной себя чувствовала рядом с оленем. И как только эти слова сорвались с ее языка, Джинни внезапно вскрикнула: «Ага!» ― тем самым давая знать, что сон стал ей совершенно ясен.

Она помнила, как накануне муж сказал ей, что испытывал симптомы депрессии и отсутствие мотивации. Это было его хроническое состояние в течение многих лет брака. Несмотря на то, что Джинни чувствовала всепожирающий гнев, постоянно усиливающийся из-за того, что муж никак не мог выйти из ступора, который мешал их отношениям, вместо этого она вела себя с ним нежно и морально его поддерживала. Медведь был частью Джинни, одержимой яростью гризли, из-за того, что она опасалась встречи либо воплощения.

Спасительное лекарство, полученное Джинни из этого сна, ― вместо того чтобы убегать от конфликта, взяв на вооружение исключительно подход «любви и света» к взаимоотношениям, она смогла воплотить некоторые свои чувства, которые, как она сначала думала, окажут ей «медвежью услугу». И при выражении своего гнева более предметно она смогла не только почувствовать себя искренне, но, возможно, у нее получилось вывести свои отношения из застоя на уровень более тесной близости.

Доведение отношений до совершенства с помощью гнева означает развитие уважения к своим пределам возможностей – причем неважно, как далеко вам хочется зайти, – а также использование проницательности в применении своей силы.

На раннем этапе становления дружеских отношений с гневом очень важно изучать его в безопасных условиях. Заметив в очередной раз у себя рост возмущения, попытайтесь улучить уединенный момент, когда вы можете «дать волю гневу» без посторонних свидетелей. Выпускание на волю эмоций ― практика, которая осуществляется в уединенном месте, где можно себе позволить «отпустить чувства по полной». Вместо того чтобы загонять их внутрь или «быть выше их», вы еще глубже в них погружаетесь. Используйте чувство по максимуму, усиливайте его любым способом, который, как вам кажется, лучше всего подходит к текущему моменту. Пусть оно течет по вашим венам ― ощутите силу его присутствия в теле, ― пусть оно придаст вам энергии. Может быть, стоит дать ему голос и своим могучим ревом озвучить его? Или, наверное, вам захочется увидеть его во всем цвете, расплескивая краски на холсте картины. Возможно, захочется потопать ногами или станцевать под любимую композицию «Металлики». Что бы вы ни решили сделать, главное ― дайте эмоции право на свой голос, не опасаясь, что ее признают эгоистичной или негативной.

Дайте ей знать, что поддерживаете ее, что гнев может не беспокоиться за свои тылы.

Хотя все может выглядеть как полнейший хаос, когда вы впервые выпускаете на свободу эмоции и слушаете то, что они должны сказать, тем не менее вы признаете их обоснованность и восстанавливаете поврежденные отношения на инстинктивном уровне. Едва поняв, что ваши инстинкты говорят вам, вы можете начинать приступать к проведению всех необходимых изменений в жизни. Возможно, вы придете к выводу, что гнев защищает от скрытой обиды или страха. Или, возможно, вам станет ясно, как защитить свои границы, обуздать поведение окружающих. Может быть, вы сделаете вывод о необходимости защищать себя или окружающих более конструктивным способом. Или, вероятнее всего, вы откроете для себя, что истинная причина вашего гнева объясняется слишком долгим замалчиванием проблем.

Иногда гнев пускает корни глубже, чем ситуация, приводящая его в действие. В частности, у тех, кто пострадал от серьезной психологической травмы или насилия, гнев может быть постоянным попутчиком, действия которого невозможно контролировать. В таких ситуациях важно поощрять создание системы поддержки вокруг себя, где бы для вас была создана модель доброжелательности по отношению ко всем своим чувствам, чтобы постепенно перенимать правильную манеру поведения.

В практике принадлежности гнев играет жизненно важную роль. Он появляется, чтобы защитить нас, подобно яростному стражу, охраняя то, что слишком болезненно выставлять на всеобщее обозрение. Он также показывает, где мы находимся в разногласиях со своим статус-кво. Это голос, который требует увеличить громкость, потому что ощущает себя лишенным возможности высказываться. Только нам решать, слушать ли этот голос, удостоить ли его сперва своим вниманием. При наличии достаточной практики вы быстрее выявите свои сакральные разногласия и не допустите, чтобы их замели под ковер, где бы они продолжать загнивать. Гнев может стать мечом рассудительности, который не позволит разразиться бранью, причиняя боль другому человеку, но окажется бескомпромиссным в защите границ личного пространства, уча других относиться к вам с уважением в той же мере, в какой вы сами уважаете себя. Как считает Майя Энджелоу: «Злоба подобна раку. Она сама съедает своего хозяина. Но гнев подобен огню. Он сжигает все дочиста» [36].

Разочарование появляется, если кто-то или что-то вас подвело или если вы чувствуете, что не достигли цели. Что-то не оправдало ваших надежд и ожиданий. И при переборе познаний в этом жизнь становится разочаровывающей, так и не оказавшейся такой, какой бы вам хотелось ее видеть. Но у этой гостьи припасено тайное лекарство для вас.

Как и у гнева, у разочарования есть способ порасти мхом. Без должного внимания к себе и деятельного участия оно может запустить безнадежность в вашу жизнь. Как это ни парадоксально, но мы внезапно обнаруживаем, что открещиваемся от надежды, ожидая, что дела разладятся, и пользуемся этим способом, чтобы перехитрить разочарование. Но такое отпускание ситуации с разочарованием из-за того, что дела не соответствуют ожиданиям, может только добавить масла в огонь.

Внутри крах ситуации сжигает наше страстное стремление к чему-то лучшему. Разочарование говорит: «Я ожидало большего».

Часто при этом присутствует скрытая фальшь, которая открывается в разочаровании. Как бывает при крушении иллюзий, наш взгляд на мир через розовые очки начинает точнее фокусироваться. Мы понимаем, что доброжелательный прием нам заказан или что-то не так в самих нас, и мы не совсем готовы к встрече. Нам знакомо это по истории жизни Эллы и Керри ― двух подруг, которые общались друг с другом с целью получить личную выгоду. Элла показывалась Керри только эпизодически, предполагая, что она не ценит их дружбу, ― а Керри терпела это только из-за страха потерять последнее, что у нее было. В той или иной мере обе способствовали лицемерию в отношениях. Вместо того чтобы пребывать в длительном разочаровании, мы можем сделать этот разговор достоянием гласности, рискуя потерять взаимоотношения в обмен на что-нибудь более значительное. Хотя обнаружение фальши в такой ситуации может быть достаточно болезненным, неплохо было бы погоревать над тем, что вас разочаровало, потому что наше разбитое сердце вовлекает нас еще глубже в тоску по нашим жизням.

Иногда вещи, которые якобы нам нужны – это не что иное, как отсутствие воображения, особенно если жизнь уготовила для нас что-то более интересное. В наши дни приверженность только усиливается разочарованием. Как видно из вышеуказанного примера, разочарование вывело Керри на тот результат, который она действительно хотела. Отсутствие старой подруги было лучше, чем присутствие плохой, потому что оно подготовило место в ее жизни для новых знакомств. Без поддержки или душевного стремления будете ли вы преданы тому, чего так страстно желаете? Или вы слишком легко отказываетесь от того, чему раньше поклялись быть верными? Разочарование ― тайный учитель приверженности. Оно зовет вперед вашу непоколебимую верность пути.

Разочарование также может принимать форму скуки. Как и в случае с повторяющимся сновидением, мы утомляемся от встреч с одними и теми же злободневными проблемами, которые навязывают нам все те же результаты. Прекрасно, если вам наскучила шаблонность, так как это означает, что вы готовы отступить от старой стратегии и встретить жизнь с тем, кто у вас есть в настоящее время. Подобным образом, когда вы чувствуете себя разочарованным и обескураженным жизнью, я полагаю, что вам на самом деле дается приглашение творить.

Удовлетворение ― прямая противоположность разочарования. Одна из практик, которую я больше всего люблю, так как она дает мне возможность «вытанцовывать» с разочарованием, состоит в том, чтобы написать то, чего я страстно хочу, как если бы оно уже свершилось, описывая в точных подробностях благополучие, которое я обрела внутри моего нового творения, оглядываясь и рассказывая, что я вижу и почему считаю это великолепным. Я люблю запечатлевать все это в рисунках, какими бы любительскими они ни были, и заполнять ими мою поэзию, как можно меньше сосредоточиваясь на самой форме и уделяя больше внимания утонченности своих чувств в этом творении. Вы не можете себе представить, насколько восхитительно мощным и точным оно может быть. Оно помогает нам двигаться к воплощению в жизнь всего того, к чему мы так страстно стремимся, в то же время давая возможность жизни удивлять нас.

В зависимости от степени сопротивления получению удовлетворения творение может материализоваться в одночасье или постепенно приобретать форму в течение месяцев или даже нескольких лет. Но чем сильнее наша преданность этому творению, тем больше кошмарных снов будут вести себя подобно путеводной Полярной звезде. Как объяснял Майстер Экхарт: «Если душа хочет познать что-нибудь новое, она создает перед собой образ и входит в него» [37].

Ее начало в чем-то похоже на то, как появляется микротрещина, то есть кажущийся на первый взгляд безвредный диссонанс на фасаде нашего показного благополучия. Но со временем трещина увеличивается и превращается в совокупность раздражителей. С трудом продвигаясь вперед со смутным ощущением необходимости догнать любой ценой, беспокойность ― гость, который постоянно находится в движении. У нее есть цель, и она полна решительности идти своим путем, но, оставшись неизученной, может перейти в хроническое состояние.

Дар беспокойности состоит в том, что она позволяет нам внимательно рассматривать невооруженным глазом образ жизни и привычки. Беспокойность предназначена для разрушения тех мест, где мы боремся, приспосабливаемся или падаем в ложную принадлежность, вместо того чтобы двигаться вместе с ритмами внутренней жизни. Как объясняет юнгианский психоаналитик Мари-Луиза фон Франц: «Беспокойность вызывается излишком сдерживаемой энергии, которая заставляет нас заниматься все время ерундой, потому что мы не связаны с миром сновидений или с подсознанием» [38].

Даже с учетом того, что наши жизни принимают прекрасные формы, мы легко привыкаем принимать запросы из внешнего мира, отвечая на его требования и приглашения, вместо того чтобы подзывать вещи к себе из мест присутствия. По сути, беспокойность ― сакральный вопрос: «Каким целям служит Грааль?»

Священный Грааль ― это отчасти исторический, отчасти мифологический сосуд, о котором упоминается в легендах короля Артура о Персевале. Персеваль отправляется на поиски ради возвращения Грааля, о котором говорят, что он обладает силами, способными восстановить жизнь и спасти умирающего короля. Хотя его путешествие было долгим и в нем присутствовали поражения, однако и в нем наступает поворотный момент, когда Персеваль должен задать вопрос: «Каким целям служит Грааль?» В этот момент Персеваль и должен сопоставить цену своего поиска. Чему или кому служит моя жизнь? Эта история ― символ нашего процесса индивидуации. Каждый из нас ― священный сосуд, в котором умирающее, материалистическое мировоззрение может быть искуплено ради значительной и божественной цели.

Подобно мифическому Граалю, мы все хотим открыть себя для цели, создать потенциал, с помощью которого таинство может выразить себя в наших жизнях. Впрочем, даже для тех из нас, кто следует этому профессиональному призыву, бесконечный соблазн окружающего мира, с его обещаниями успеха, благосостояния и статуса, очень силен и может стать причиной постепенного, но критического сдвига в ключевых моментах нашего служения ― прочь от сакральности, вперед к личностному росту ради самого роста.

Способ встретить этого сложного гостя, по сути, содержится в самом значении слова «беспокойность», то есть непосредственно в его корне покой. Но это все не так просто, как послеобеденный отдых с дремотой или запойный просмотр любимого телесериала. Покой в этом смысле связан с расслаблением, которое Дон Жуан (при посредничестве Карлоса Кастанеды) называет «первым вниманием» [39]. Первое внимание ― это наше повседневное осознание, которое помогает нам отвечать на насущные запросы реального мира. Второе внимание ― неординарная осознанность, которую мы называем телом сновидения. Это едва уловимая, нематериальная часть нашей природы, которая воспринимает и перемещает энергию. Покой связан с переходом в это второе внимание, следовательно, мы можем осознавать, каким путем энергия хочет перемещаться. Вам, возможно, знакомо второе внимание по тем периодам в течение дня, когда идея приходит к вам из ниоткуда: когда вы расслабились в ванне или в те последние минуты, предшествующие сну, когда вы вспоминаете события прошедшего дня. Но по мере приобретения опыта вы сможете задействовать второе внимание на протяжении всего дня. Именно благодаря телу сновидения мы получаем ощущение духовного окормления, наполненного глубоким смыслом.

Как правило, только когда наш внутренний источник пересыхает, мы начинаем понимать, насколько сильно испытываем жажду и наконец-то осознаем потерю способности присутствовать в жизни. Мы можем задать себе вопрос: что случилось с этими волшебными глазами, способными видеть поэзию в обыденных вещах? Куда пропало это чудесное эго, чье дивное рыцарство так маняще? Проще говоря, беспокойность ― это когда наша пустота заполнена до отказа.

Довольно долго я считала, что практика «пустоты» противоречила моей философии утверждения цельности жизни. Я думала, что это было чем-то отстраненным и холодным, что отталкивало жизнь прочь, вместо того чтобы охватывать ее. И так продолжалось до тех пор, пока я не стала задумываться над образом Священного Грааля с его привлекательнейшей пустотой, когда начала понимать, что означает дать покой первичному вниманию, чтобы наше тело сновидения могло вести вперед за собой.

Внимание к снам приводит нас к правильному ритму с миром. Вечно спешащее и деятельное сердце находится очень близко к истинной встрече с жизнью, но, задействуя сновидения в моменты отдыха или во взаимоотношениях с окружающими, мы приманиваем силу. Мы обладаем способностью постигать и изменять порядок событий, призывая поддержку, которая уже сама по себе пытается прийти к нам. Это так же просто, как, например, отбросить все дела после полудня с намерением открыться для синхронистичности или лечь во дворе на траву, чтобы почувствовать всю силу поддержки земли.

Покой ― это прекращение всех действий и отпускание ситуации. Подобно самолету, который летит на крейсерской высоте, мы можем ввергнуть себя с огромной начальной скоростью в нужное нам направление ― но затем, если удастся открыть органы чувств для восприятия, мы так же сможем набрать высоту. Это и есть момент, когда мы позволяем себе быть незащищенными, чтобы благодать прошла через нас.

Как у одинокой птицы, поющей на восходе солнца, грудь переполняется нежностью песни о сегодняшнем дне, мелодией о согласии, так и покой приводит нас к причастности с сакральностью текущего момента, подобно каденции, которая всегда эманирует через нас, живых, чтобы быть услышанной.

Нетерпеливость ― это такой раздражительный гость, который внезапно появляется еще до того, как мы укоренились в чувстве принадлежности, когда мы все еще испытываем стеснительность и неловкость и склонны в себе сомневаться. Она может задержаться у вас на какое-то время. Нетерпеливость ― это наше стремление обойти стороной ту неудобную стадию, когда вещи еще некомфортные или неустоявшиеся, и поспешить к духовному перерождению. Как ни парадоксально, она является жизненно важной для реального проживания в этой неловкости, если мы хотим найти свой личный способ принадлежности.

Она появляется еще до того, как в нас поселяется самонадеянность со своей осведомленностью в том, что мы чутки и восприимчивы к среде обитания, к отношениям и даже к самим себе. Если вам когда-нибудь доводилось путешествовать с таким багажом за плечами, значит вы знакомы с этой магией. Путешествуя туда, где никого не знаем или не представляем, как добраться до пункта назначения, мы попадаем в полную неизвестность. Хотя какая-то часть нас торопится быстрее завязать отношения и поскорее обрасти связями на новом месте, этот неудобный период наполнен возможностями. Мы можем заново открыть себя или познакомиться с разными людьми, не принадлежащими к привычным нам группам. Представьте на секунду, что мы ежедневно можем быть умозрительными путешественниками, если подружимся с неловкостью всего того, что остается неразрешенным в наших сердцах.

Это в корне отличается от того, как мы обычно думаем о принадлежности. Вместо того чтобы тратить усилия на то, чтобы быть в курсе дел, мы осознаем преимущество абстрагирования от ситуации, когда мы смотрим свежим взглядом на вещи еще до того, как самонадеянность посредством осведомленности начинает оказывать убаюкивающее воздействие на нас. В эти неудобоваримые моменты мы уже не те личности, которыми знали себя раньше. Нетерпеливость заводит нас еще глубже в состояние этой неловкости, вызванной возможностью заново встретиться с собой.

В бездонной жажде открывать неизвестное мы лишаем себя эмоциональных встреч, сопричастности и потенциала перестроить реальность. Только в тупике и с возникшими затруднениями у нас вступает в работу креативность. Это повседневная практика поэтов, мечтателей и подобных им творческих личностей: появиться на границе неопределенности, где нас встречают десятки тысяч разных вещей. Мы занимаемся этим на самой грани, по-дилетантски и без подготовки, по-дружески ― или, по крайней мере, благосклонно, ― настроенные по отношению к дискомфорту нашего смущения. Как говорил Руми: «Продай свою искусность и купи недоумение» [40].

Около семи лет назад мы с моим мужем Крейгом наконец-то снялись с насиженного места и отправились на поиски нового дома. Мы страстно стремились жить в сельской местности, в таком сообществе, чьи жизненные ценности совпадали бы с нашими взглядами на жизнь, но не знали, где находится такое место. Дождавшись срока окончания аренды помещения и сдав все свое имущество на хранение, мы со скудными сбережениями начали кочевать вслед за своей путеводной звездой.

Через три месяца бесплодных мотаний по кругу, то присматривая за домом в отсутствие хозяина, то временно арендуя жилище, мы почувствовали себя изможденными и раздраженными. Я попросила совета у своей проницательной подруги, а та рассмеялась и сказала в ответ: «Не теряй веры. Иногда нас испытывают. Будь благодарной за это». На следующий день, пакуя вещи, чтобы снова отправиться в путь, я обнаружила таинственный камень на дне нашей корзинки с провизией, на котором было написано слово «Вера». Я до сих пор не представляю, как этот камень там оказался, но, ощущая неприкаянность и скептический настрой, не покидавший меня в течение всего времени наших поисков, я не могу со всей уверенностью сказать, что это синхронистичность. Тем не менее я хранила этот загадочный камень в особом месте, пока мы переезжали.

Через два дня после нашего приезда в следующую локацию мы с Крейгом пошли по тропинке прогуляться и взглянуть на близлежащий лес. Не прошло и двух минут, как она нас привела к загадочным вратам, со всех сторон окруженным деревьями. Табличка на них гласила: «Общественный парк скульптур под открытым небом», ― поэтому мы без колебаний прошли внутрь, сразу же наткнувшись на первую инсталляцию, представлявшую собой гигантский валун, незаметно висящий на огромном суке кедра. У нас сразу же захватило дух от одного только вида, как весь этот вес непостижимым образом выдерживал сук кедра. Я нагнулась и прочитала на табличке название этой композиции. Оно гласило: Вера.

Следующей инсталляцией, в том случае, если бы я нуждалась в противопоставлении, был еще один валун, висящий на дереве, только на этот раз привязанный к многочисленным переплетенным канатам, прикрепленным к нему с четырех сторон, и инсталляция называлась «Безверие». Теперь, с утроенной синхронистичностью, я была убеждена. Хотя все это время я находилась в подвешенном состоянии из-за неопределенности, наконец-то я могла полностью положиться на эти целительные образы и вспомнить, что это место подвешенных вещей ― царство свободы. Появилась возможность обратиться к своему телу сновидения, чтобы твердо убедиться в наступлении времени созревания того, что полностью совпадало с нашим видением вещей. И, вместо того чтобы потакать нетерпеливости, я решила использовать шанс привлечь ее к себе.

Прошло еще два месяца, прежде чем появился наш идеальный дом. Как оказалось, на тот момент его занимал другой квартиросъемщик, который известил о своем скором отъезде. И вот уже семь лет мы живем в нашем прелестном доме, на опушке леса, в колоритном деревенском обществе.

Неловкость незнания ― также важный этап в новых взаимоотношениях. Случайно вы встречаете кого-то, с кем без долгих раздумий готовы закрутить роман, но, как правило, лучше медленно продвигаться к близости с окружающими, потому что лучше вообще не приглашать никого себе домой, чем привести, а затем бросить. Лучше влюбляться медленно, даже осторожно, пока ваше упорство в приверженности все еще растет.

Все эти мелкие любовные интрижки, которые легко заводятся и быстро проходят, ― некое подобие анимированного архетипа богов. В них разыгрываются трагедии, на которые они не имеют права. Они всего лишь временные обиталища, уже снабженные памятными подарками из объединенного прошлого. То есть не место для длительного проживания, а способ сделать вид, что живешь, как бы играя в «дочки-матери».

Некоторым людям суждено пройти через вашу жизнь, забирая или оставляя утешение, принося очищение души или служа катализатором. Любовь бросается из крайности в крайность, но и крайности недолго держатся. Не делайте поспешных шагов в любви. Позвольте ей удивить себя, когда она вернется, хотя вы думали, что она навсегда потеряна. Позвольте ей ходить кругами вокруг себя, дайте ей возможность попытаться понять, что вы любите. Дайте ей укрепиться в выносливости, а гарантию этого может дать только время.

Создать новый дом с другим человеком ― это начать с пустоты, почти с нуля, и вы должны вкладывать все физические и душевные силы. Осмельтесь вместе шагнуть в «нашесть», что не дает никаких гарантий, кроме как общих взглядов на принадлежность, за чьими тлеющими угольками вы согласны постоянно присматривать. Время обеспечивает предметами обстановки, которые медленно, по одному добавляются к вашему внутреннему пространству в виде моментов, которые вы разделяли и в горе и в радости, на словах и в образах, которые вас удивляли; в виде историй, которые рассказывают, только достигнув определенного уровня доверия; в откликах, которые вы принимали в ответ на призывы, несмотря на то, что делали их только мысленно.

Подобно матери, которой не все равно, кого она приводит домой, чтобы познакомить со своим ребенком, так как она хочет создать стабильные отношения, мы должны быть аналогично осторожны со своими сердцами. Путь от сердца к сердцу должен быть пройден еще до того, как станет проторенным. Если он слишком долго пребывал в запустении, он зарастет и станет непроходимым. Или если любовь прекратит полностью отдавать себя, то путь может увести куда-нибудь в небезопасное место. Приглашение вступить в сообщество с другими людьми должно быть осторожным и уважительным, потому что измена дружбе обойдется очень дорого вашему сердцу, которое, возможно, никогда не оправится после этого.

Неизбежно наступают времена доминирования внешних сил в наших жизнях. В эти моменты все попытки выдавить из себя решение или получить преимущества только ухудшают условие нашей дилеммы, подобно, например, валуну, настолько крепко связанному веревками, что он не сможет сдвинуться с места, даже если очень захочет. Во времена подвешенности мы должны спрашивать у самих себя: а твердо ли я привержена своему идеалу? И если ответ положительный, то тогда мы должны уповать на то, что все тихо соединится само собой. Весьма далекая от «ничегонеделания», эта практика бездействия требует настоящего упорства, молчаливой скромности, которая приглашает благодать Творца прийти к нам на помощь. Говорят, что только через благоволение возможны кардинальные изменения, «подобно огромному косяку рыб, постоянно изменяющему направление своего движения» [41].

Я предлагаю вашему вниманию строки, восхваляющие пользу терпения. Эта духовная практика еще и призыв к Творцу наставить нас на правильный путь:

Стыд ― это, наверное, один из самых коварных, таинственных гостей, потому что его редко когда удается выкорчевать. Он окрашивает все, что мы говорим, и сопровождается это опустошающим ощущением неправильности, неадекватности или бесполезности. Он лежит в основе многих других эмоций, подобно чувству незначительности, незаметности, заброшенности, недопонимания, маловажности и отсутствия поддержки. Он ― вера в то, что мы должны оставаться незаметными, отказаться от добровольных пожертвований, избавить окружающих от своего присутствия.

Слово «стыд» происходит от слова «студеный», «стужа», то есть то, что заставляет сжиматься. Видимо, поэтому мы храним в тайне и мучительно признаемся себе, что некоторые части нас самих настолько ужасны и недостойны, что, пока мы их не замаскируем или не спрячем глубоко, нас никто не будет любить и благосклонно воспринимать. Именно таким образом и начинается одна сплошная видимость стыда. Мы зажимаем внутри себя те самые вещи, которые делают нас теми, кто мы на самом деле. Однако сны идут напрямую к этим вещам и срывают все зажимы. Они работают безустанно, чтобы восстановить нами забытые, заброшенные и отвергнутые части души. Сны могут нести угрозу эго, чье существование целиком зависит от сохранения этих вещей скрытыми, но великое Эго живет, чтобы его все видели.

Если нам снится то, чего мы стыдимся, то это выглядит так, будто мы оказались обнаженными в многолюдном месте. Или пытаемся петь, когда нас никто не слушает, или начинаем говорить, а все сразу покидают комнату. Возможно, это похоже на то, когда все собрались за обеденным столом, а для нас там нет места. Возможно, это подобно чувству унижения, когда нас променяли на более привлекательную любовницу. Эти сны не столько заставляют нас плохо думать о себе самих, сколько показывают нам невыносимые детали того, что стыд выглядит как внутренняя движущая сила.

Когда мне было за двадцать лет, у меня уже был первый опыт серьезных взаимоотношений с мужчиной, который был недостоин меня по самым разным причинам. Он и его друзья были на десять лет старше меня, с уже сложившимися карьерами. Я все еще не имела ни малейшего представления о Системной жизни, за исключением, пожалуй, нескольких песен, которые я исполняла, чтобы выжить и чтобы продемонстрировать свои таланты в жизни. Каждую ночь мне снилось, что у него была любовница, красивее и способнее, чем я. Он не только бросил меня, но и бравировал влечением к ней, заставляя меня чувствовать себя неудачницей. Я просыпалась опустошенной от этих снов, плача и испытывая потребность в утешении от своего бойфренда, который был искренне предан мне.

Потребовалось восемь лет, чтобы осознать, что все эти сны не предсказание чего-то, что должно произойти в моих отношениях, а рассказ о моем стыде. Если взглянуть на всех персонажей из наших снов как на аспекты эго, то можно понять, что именно мы сами отказываемся от приверженности к себе каждый раз, когда сравниваем себя с окружающими людьми отнюдь не в свою пользу. Каждый раз мы прекращаем слушать песню своего сердца. Каждый раз мы отдаем на сторону слишком много восхищения, а сами остаемся ни с чем.

Естественно, антидот к стыду ― смелость показать все, на что мы способны. Епитимьей, наложенной на стыд, должна быть практика полного раскрытия себя. Она выманивает из укрытия яркость вашего духа, несмотря на страх провала. Необходимо быть храбрым, чтобы сделать достоянием гласности все ваши скрытые таланты. Она обличает ваши страхи доверять окружающим, позволяя им смягчаться. Она идет на контакт в той ситуации, когда вы предпочли бы спрятаться. Просит о помощи, когда вы чувствуете себя брошенным.

Хотя страшно делать то, что пугает вас, опасности политики примиренчества со своим стыдом гораздо более многочисленны. Депрессия, зависимость, нарушение пищевого поведения и суждения, которые мы проецируем на окружающих, пытаясь почувствовать свое превосходство над всеми, – распространенные симптомы чреватого опасностями стыда. Хотя эти стратегии могут временно облегчить остроту боли раны, настоящее исцеление случается каждый раз, когда вы бросаете заниматься самооценкой и становитесь достаточно чувствительным для взаимодействия с окружающим миром.

У всех, кто страдает от наносящего им вред излишнего стыда, существует искаженное представление о себе, в котором, по крайней мере на какое-то время, мы должны их переубедить. Важно окружить себя людьми, которые бы вдохновляли вас открыться и никогда не презирали бы вас за это.

Возьмем, например, Эмми, которая страдает от такого изнуряющего стыда, что едва может войти в комнату без ощущения, похожего на принуждение. Однажды она прокралась в кружок хорового пения, уверенная, что никто ее не хватится, как вдруг женщина по имени Эллисон на глазах у всех громко окликнула ее по имени: «Эмми! Я так рада, что ты с нами сегодня!»

Этот момент был ударом по монстру стыда, овладевшему Эмми, который, напротив, пытался убедить ее в том, насколько ее присутствие нежелательно. Эмми давно забыла, что, сама не желая того, дала понять Эллисон в прошлой беседе, насколько страдает от чувства своей малозначительности в кружке. Поэтому, когда Эллисон увидела ее в тот день такой хмурой, она позаботилась о том, чтобы Эмми почувствовала себя желанной. И это сработало! В этот момент Эмми смогла увидеть все несоответствие между внутренним диалогом и окружающей ее реальностью, в которой она любима и почитаема. Это познание помогло ей понять, что нужно продолжать заниматься практикой прозрачности ― называть все те моменты, когда она чувствовала, что ее стыд рос, как снежный ком, по отношению к проверенным друзьям, ― с тем чтобы она могла подвергнуть их комбинированной, как внутренней, так и внешней, проверке на соответствие действительности. Стыд не может выжить при дневном свете.

Вообразите размер страха, отвращения и стыда, охватившего вас, и вы наконец-то сможете оценить силу своей целостности.

Печаль – это ответная реакция разорванные связи принадлежности. Будь то потеря родных людей, смена образа жизни или любимого сообщества, в любом случае печаль ― ответная реакция на разрыв с тем, что вы любите. Как учит Мартин Прехтель, значение слов печаль и восхваление в цутухильском языке одинаковое, потому что только вы можете печалиться о том, что у вас есть горячо любимые люди [42].

Мы печалимся о любви, которую потеряли. Мы печалимся об исчезнувших из-за болезни или старости талантах. Мы печалимся о потере веры в нашей религии. Мы печалимся о детях, покинувших дом. Мы печалимся о дорогах, по которым так и не смогли пройти. Мы печалимся о семьях, которых у нас никогда не было. Мы печалимся о страданиях нашей планеты. Но, хотя печаль может выглядеть как выражение боли, что не служит вообще никакой цели, в действительности привязанность души и есть то, что мы ценим. Печаль ― это почитание, которое мы отдаем тому, что нам дорого. И только благодаря связи с тем, чем мы дорожим, мы можем знать, как продвигаться вперед. В этом отношении печаль ― это движение.

К сожалению, в нашей культуре мы совершенно неопытны с печалью. Самое лучшее, что мы можем сделать, ― это держать ее на расстоянии как от себя самих, так и от окружающих, обращаясь с ней, как говорит Джоанна Мейси, как с «врагом жизнелюбия» [43]. Все, что ассоциируется с печалью, считается постыдным. Она допускается только в некоторых местах, в небольших дозах, в таких исключительных случаях, как смерть или трагедия. Все, что не попадает в этот перечень, считается опасным или проявлением постыдной слабости. Наверное, потому что мы боимся погрузиться в отчаяние или потому что оно подразумевает «разваливание» на части в мире, который превыше всего ценит лозунг «Не расклеивайся!».

Однако печаль играет жизненно важную роль в нашем разобщении с бывшими привязанностями. Она жизненно важное течение, которое понесет нас на своих волнах в следующую принадлежность. Без нее мы навечно застрянем в той сфере жизни, которая может ограничить весь спектр нашего ощущения себя живыми.

Развитию вашего чувства требуется время, особенно если оно систематически подавлялось в вас. За это время мог нарасти внутренний слой оторопи, оцепенения или гнева, через который вы должны пройти, прежде чем сможете прикоснуться к этим накопившимся завалам печали. Иногда, если кто-то зрит в саму суть того, кто вы на самом деле, то это может принести облегчение от печали, о которой вы даже не подозреваете. Это похоже на булавочный укол в ваше сердце, который сопровождается потоком слез, потому что вы знаете: все, что озвучено, чистая правда, и вы ждали этой правды в течение долгого времени.

Печаль ― выражение исцеления по ходу действия. Так как вы осуществили кажущийся непостижимым спуск, это помогает вспомнить, что печаль ― тот ливень, которого вы так жаждали. Потому что то, что остается спрятанным слишком долгое время, не меняется. Оно покрывается известковым налетом в отдельных местах, на него накладывает отпечаток стыда, оно остается нетронутым и забытым временем. Но когда оно наконец-то становится очевидным для всех, то подвергается воздействию новых условий и начинает двигаться. Оно зарождается в соленых гейзерах слез, иногда возвещает о себе на поверхности ужасающим стоном, сбегая по нашим щекам до тех пор, пока насквозь не промочит почву, на которой мы стоим, подготавливая нас к следующей спирали духовного роста.

Вы когда-нибудь замечали, как прекрасны люди, после того как вволю наплачутся? Как будто они заново переродились после крещения слезами. В противном случае, если не дать выйти печали, застой обернется горечью, цинизмом и даже насилием.

В наше время средства массовой информации настолько переполнены новостями о катаклизмах, что мы едва начинаем выражать опечаленность одной вещью, как на поверхности уже появляется другая. Лесные пожары бушуют из-за засухи, цунами превращают целые города в забвение, животные вымирают в беспрецедентных количествах, нефтяные разливы уничтожают обширные экосистемы, беженцы тонут в отчаянных попытках сбежать от преследований, людей с другим цветом кожи убивают на улицах, и этого уже слишком много, чтобы гипотетически горевать, не приходя в отчаяние. Слишком многие из нас выросли, привыкнув жить с определенным уровнем онемения к утрате сострадания к чужому горю. Отрицание играет определенную роль в том, что помогает нам установить приоритеты таким образом, чтобы мы могли продолжать действовать. Но как онемение личной печали приводит к залипанию, которое удерживает от истинной принадлежности к своей жизни, так же и разъединение с великой печалью нашей планеты отвлекает нас от соприкосновения с ощущением родства, которое нам нужно, чтобы вдохновить нас действовать.

Мы ― производное нескольких поколений неоплаканных ран. Наши предки, сосредоточенные на выживании, не имели большего выбора, кроме как примириться или подавить эмоции, связанные со всеми неправедными поступками, совершенными в отношении них, так, чтобы они могли продолжать стойко добиваться своего. Но, когда есть всего лишь несколько наставников в нашем кругу, которые учат важности печали или создают культуру и обряды вокруг почитания печали, мы испытываем одиночество вкупе с личными страданиями. Мы редко становимся свидетелями горя посторонних людей из-за табу, укорененного в культуре, заставляющей нас верить в то, что печаль постыдна или неестественна.

В старые добрые времена, если человека постигала утрата или горе, мы оплакивали покойника с причитаниями, как одна деревенская община, давая возможность личному горю соединиться с печалью других людей, вознося его с помощью наших общих способностей, провозглашая его публичным актом. Мы склонялись в знак уважения перед страдающим человеком, потому что знали, что все будем рано или поздно на его месте и в одиночку справиться с таким горем невозможно. В некоторых традициях есть женщины, чья работа заключается в том, чтобы скорбеть от лица тех, кто столкнулся с несостоятельностью личного горя [44]. В традиции народов дагари создается физическое пространство во время проведения похоронного ритуала для тех, кто может лишиться чувств от горя, и выбираются предварительно назначенные помощники, чтобы утешать их в случае необходимости [45].

Обучение скорбеть, можно сказать и так, нужно начинать с собственного эго. В каждом из нас существуют руины. Место, где «что-то когда-то случилось», продолжает жить, как эхо, наводя ужас на весь ландшафт наших жизней с его обвешавшими основаниями. Заброшенные, разграбленные и разрушенные временем, руины ― самое сакральное место в нашем сердце. Это дороги, на которых мы разбили то, что давало нам возможность быть стойкими. Именно их отсутствие в нашей жизни и породило это страстное стремление. Эти развалины ― храм, в котором нужно молиться, отбрасывать все свои печали и упущения и прославлять то, что осталось. В конце концов, все эти развалины ― свидетельства величия нашей любви, и их нужно почитать в качестве наследия, которым они и являются.

Для приветливой встречи со своей личной печалью, возможно, понадобится некоторая практика, потому что все, чему нас учили, идет вразрез с этим подходом. Конечно, было бы приятно увидеть еще больше общественных мест, предназначенных для публичного проявления скорбных чувств, ― таким образом, мы бы могли погружаться в глубины нашей печали, зная, что нас поддерживает большая, благосклонно настроенная структура. Но до той поры мы должны учиться доверять друг другу. Мы должны учиться делиться сакральными руинами, давая друг другу возможность убедиться, что мы не одиноки.

События ваших потерь, противоречия в вашем воспитании, недостатки в вашем становлении ― все это формирует вашу неповторимость. Ваши границы дают толчок развитию воображения, а ваши сожаления направляют вас в правильные взаимоотношения с будущим. Таким образом, вы должны благословлять каждую печаль, с которой повстречались в затруднительных обстоятельствах, и вероломное обхаживание Эго за то, что превратили вас в сияющий бриллиант, которым вы и являетесь на самом деле.

Как и в случае с дождем, чем великолепнее и гениальнее вы скорбите, тем больше роста и фертильности можете ожидать. Есть будущее за пределами скудности и бесполезности наших времен, переполненное жизнью. Если у каждого из нас будет достаточно упорства заново открыть эликсир жизни для своих неудач, наша совместная медицина сможет исцелить коллективную рану.

В довершение всего переизбыток конфликта в сердцах мы чувствуем, потому что откололись от жизни, которой живем. Мы отделили себя перегородкой от вещей, с которыми не соглашались, обращаясь с ними как с чужими, хотя ими мы и живем. Мы смутно воображаем какое-то другое место, какую-то лучшую работу, какого-то другого любовника ― но вся ирония состоит в том, что большая часть всего, что делает нас несчастными, наше собственное отвержение всего того в жизни, чего мы добились сами. Очевидно, мы должны взять жизнь в свои руки и считать ее своей собственной. Мы должны смотреть на нее честно, со всеми ее несостоявшимися качествами, и в любом случае находить способ ее любить. Только из такого широкого объятия жизнь может начать превращаться в то, чем должна становиться.

В этой главе мы встретились с несколькими нежелательными гостями, которые, если их принять с уважением, открывают нам тайную мудрость. При наличии достаточной практики у нас развивается умение адаптироваться. Адаптация ― это наша способность встречаться со сложными чувствами и неудачами и не только уповать на способности приспособиться и восстановиться, но и найти что-нибудь спасительное, спрятанное внутри невзгод. Требуется много энергии, чтобы держать себя на расстоянии от боли; мы не только больше наполняемся жизнью, входя в отношения с чувствами, но такая адаптивность перерастает в прибежище для других людей.

Существует особое свойство умиротворенности в человеке, который сердечно встречает их тень. Ваше тело может расслабиться в их компании, потому что понимает из трудноуловимых связей их присутствия, что ничто не исключается в них или в вас из принадлежности. Те люди, которые отказываются быть убереженными от тени, кто носит свои шрамы с достоинством, больше не корчатся от неудобства и не ощетиниваются на страдания. Их больше не связывают во избежание конфликта. Они несут сильное желание танцевать с непостоянством жизни. Они отказываются держать дистанцию в качестве стратегии и превращают ранимость в союзника.

Из-за того, что мы часто думаем о ранимости как о негативной черте, которая оставляет нас беззащитными злу, я придумала новое сочетание, которое подтверждает его силу: ранимая храбрость. Вместо того чтобы возводить оборонительные рубежи, когда мы встречаемся с конфликтом, ранимая храбрость будет сознательным выбором держать наши сердца открытыми, дабы понять, что внутри них спрятано. Великий парадокс состоит в том, что, позволяя себе быть беззащитными, мы открываем истинную силу.

Большинство может с уверенностью утверждать, что им часто приходится чувствовать свою уязвимость. Мы боимся оставить дом на несколько дней, потому что обеспокоены тем, что о нас подумают другие; мы боимся сказать что-нибудь громко в том случае, если нашу точку зрения никто не разделяет; мы ждем, когда другие люди первыми подойдут к нам, потому что боимся быть отвергнутыми. И хотя эти вещи могут быть похожими на уязвимость, в действительности они совершенно противоположны этому. Как показывают сновидения, если мы позволяем страхам доминировать над нами, это и есть внутренняя тирания над уязвимостью.

Порой мы и не догадываемся о том, насколько презрительными или жестокими бываем к себе, потому что эти привычки работают на подсознательном уровне. Если мы принимаем близко к сердцу угрожающий, пренебрежительный или снисходительный внутренний голос, тогда мы должны считать нормальным, если нас при каждом удобном случае приводят в уныние. Именно здесь сны могут принести нам пользу в том, что будут показывать нам во всех подробностях, как мы третируем самих себя. В своей непоколебимой честности сны показывают нам, как психика познает событие с обеих сторон.

Когда мне было чуть больше двадцати лет, я помню, как вечером застряла на джазовом фестивале под открытом небом, когда, предполагалось, должна была встретиться с подругой. Хотя у меня было в запасе достаточно времени до встречи с ней, все дороги были забиты транспортом, и несколько трамваев, которые смогли пробраться через пробки, были переполнены в тот момент, когда добирались до меня. Очень переживая из-за того, что бросила подругу и не сдержала слово, я прошла несколько километров в поисках автобуса, который мог бы отвезти меня домой. Когда я наконец-то добралась до дома, было уже за полночь, и я рухнула в кровать с головой, разрывающейся от мигрени.

Я проснулась в ужасе от себя самой в этом сне. Что за извращенные полости моей психики проявились внутри этой камеры пыток? Как я могла так подло поступить с таким маленьким и невинным созданием?

После нескольких часов нервной дрожи от стыда за этот сон я наконец-то связала его с событиями предыдущего дня. В самом деле, я вела себя с неоправданной жестокостью, но маленькая девочка ― это тоже была я. Она и была именно той уязвимой частью меня, наказанной за непонятный проступок.

Хотя я осознанно идентифицировалась с виновной частью моей личности, мне даже в голову не приходила мысль, насколько оскорбительным было то внутреннее предупреждение в условиях отсутствия способности к сопереживанию, когда во сне созрело решение наказать маленькую девочку собственной рукой. Это «пропускание себя через сушильную машинку» воспринималось как насилие над психикой и привело меня к моему первому осознанию подсознательной вины, которое я носила в себе еще с тех времен, когда была ровесницей девочки из сна.

Я поставила перед собой трудную задачу: научиться быть добрее и более заботливой к маленькой беспризорнице, живущей внутри меня. На практике это означало изменение тона моего внутреннего диалога на более извиняющий в отношении к тем местам, где локализуются лишения и ранимость. Я научилась вдохновлять себя во времена поражений или круговой обороны. И, пожалуй, самым трудным было проявление заботы о своих естественных потребностях в отдыхе, пище и взаимодействии с природой.

Для меня, как и для любого создания, познавшего на своем опыте, что такое быть покинутым, наведение мостов с заброшенной жизнью ― весьма непростое занятие. Временами кажется, что ваше лишенное внимания эго сражается с вами и отбивается от вашей любви, держась на недосягаемом для вас расстоянии. Изучение того, как быть любимой, в том числе и самой собой, дается с большим трудом и порой даже ощущается как мистерия-буфф. Вы можете стать жертвой стремления скрыться, питаться отбросами или заниматься такими вещами, которые могут плохо закончиться для вас. Но это всегда призыв к любви.

Особенно в эти невнятные времена, когда наши усилия ощущаются принужденными и нет стимула для нашего прогресса, мы должны стремиться любить себя более щедро. Это касается только вас, признаете ли вы тайную красоту беспризорника и выманите ли его из укрытия. Стыд, когда его тепло встречают, позволяет появиться достоинству; тайное лекарство измены ― искренняя преданность; под обособленностью прячется страстное желание близости и так далее. Если мы признаем основополагающей идею того, что существует спасительное свойство, скрытое за мрачными, нервными, сложными эмоциями и познаниями, тогда мы идем правильным путем к тому, чтобы наше временное пристанище превратилось в уютный дом.

После детального анализа сна, подобного тому, о котором рассказывалось выше, люди часто спрашивают меня: «А что я должна (или должен) делать?», ― как если бы была особая формула или последовательность действий для исправления себя. Но правда заключается в том, что простого рассматривания образца часто достаточно, чтобы произошли изменения. Как только что-нибудь становится осознанным, оно больше не может действовать исподтишка. Возможно, оно не исчезнет раз и навсегда, но в следующий раз вы его точно поймаете. Важно не спешить со спасением, а как можно глубже посвятить себя тому, что открывается вам здесь и сейчас.

Моя верная подруга и наставница Рита на протяжении последних пяти лет встает с первыми лучами солнца и начинает отщеплять маленьким топором небольшие кусочки огромного корня посреди сада. Ее идея заключается в том, чтобы освободить место для скамьи, сидя на которой, она бы любовалась многочисленными многолетними растениями, посаженными рядом с этим местом. Хотя она может взять напрокат машину, которая бы за один раз выкорчевала этот корень, вместо этого она превращает этот медленный процесс в ежедневный ритуал. Именно на это и похоже исцеление. Оставление гонки ради того, чтобы прийти к нежной приверженности быть одаренной тем, что есть.

У вас всегда есть выбор между тем, чтобы уйти прочь, и тем, чтобы надеяться найти спасение в глубинах. Иногда своевременно уйти прочь ― это именно то, что вам нужно в моменте, особенно если вы устали от утомительной работы. Довериться тому, на чем остановили свой выбор, ― правильное решение. Также знайте, что, если у рассматриваемого предмета есть корни, он останется на месте, когда вы в следующий раз будете готовы взглянуть на него. Но вы можете выразить благодарность страхам, которые пробудили от кошмарного сна, потому что их появление в вашем сознании ― уже перспектива, начало их отступления.

Призовите жизнь наполнять и ошеломлять вас, восхищать, ужасать, захватывать и проливаться через вас ― подобно теплому ветерку, навеваемому крутящимися юбками дервиша и приносящему болезненную нежность. Найдите плодотворный путь между добром и злом и следуйте ему. О, этот траурный триумф разрушения, обрушивающийся через наши взлелеянные потери, подготавливающий холодную почву для нового разрешения… О! Так вот почему мы разбиваем наши сердца! Чтобы открыть их.

Из всех таинственных гостей, которые без приглашения приходят к нашему порогу, боль, пожалуй, наименее желанна. Она может появиться внезапно, истощая нас как физически, так и энергетически, подрывая нашу способность уделять внимание чему-нибудь еще, ― и она может быть настойчивой в своей решимости не оставлять нас. Для человека, мучающегося болью, нет ничего более насущного. Боль может восприниматься злобной, так как держит вас в заложниках. В чрезвычайных случаях, как, например, описанные в Библии страдания Иова, человек может даже ощущать, что мучения посланы карающей рукой свыше.

Многие из нас скажут вам, что всегда существует причина боли и, если бы вы только смогли исцелить потаенные эмоциональные раны, боль оставила бы вас. Но тело не абстрактно, а боль насмехается над примитивностью такого образа мышления. Как описывает профессор Гарвардского университета и писательница Элейн Скарри, в отличие от душевной боли, у физической «нет вспомогательного контента. Она не для чего-то и не от чего-то» [46].

Это не подразумевает, что боль не может направить вас на путь психологического роста, но, как обнаружил Иов, разрывающая, деструктивная агония заболевания не имеет самостоятельной ценности. И это может, как случилось с Иовом, поставить целостность взаимоотношений с Богом под вопрос. Но я полагаю, что эта бессмысленность ― само по себе подтверждение нашей обязанности творить смысл из неприятия.

Существует несколько культур, занятых поисками боли, потому что ее всеохватность и мгновенность могут действовать как портал в видоизмененное состояние сознания. Так, например, церемония Солнечного Танца индейцев племени сиу включает в себя многодневный пост и изнурительные танцы, иногда сопровождающиеся вдеванием в кожу крючков, которые затем вырываются из тела. Существуют тысячи ритуалов в различных культурах, где намеренно причиняемая боль, например самобичевание, хождение по раскаленным углям, прокалывание плоти и изменение формы тела, рассматривается в качестве акта очищения души.

Испытывая сильные болевые ощущения, мы иногда отделяемся от своего тела, путешествуя в эфирное или видоизмененное состояние сознания. В некоторых случаях, при высвобождении эндогенных опиоидов, даже приходим в состояние экстаза. Как пишет Ариэль Глюклих в книге Сакральная боль, в мистическом контексте умышленно вызванная боль «разоблачает нечестивый мир в его материальных пристрастиях и уводит мистиков из тела к самотрансценденции» [47].

Как ни парадоксально это звучит, насколько боль забирает нас из тела, настолько она также может быть связующим звеном, которое неизбежно возвращает нас в принадлежность к своему телу и телу всего мира.

Тело ― первые врата принадлежности. И хотя так много людей прикладывают значительные усилия, чтобы чувствовать себя как дома в собственных телах, я удивлена, насколько редко об этом упоминается в тех многочисленных беседах, которые велись со мной на тему принадлежности. Отсутствие этого в наших разговорах говорит о его истинных размерах. Как мы уже знаем, существуют многочисленные сопутствующие факторы разобщенности души и тела у человека, но западная модель медицины ― яростный поборник отчужденности, в которой боль и дискомфорт считаются неприемлемыми и повсеместно контролируются с помощью применения лекарственных препаратов.

Если мы сможем облегчить страдания тех, кто в этом нуждается, тогда, несомненно, это хорошее дело. Но современная медицина настолько отстранилась от своего сакрального происхождения, что больше не видит, что боль можно рассматривать как имеющую смысл или даже целебную. Эта парадигма делает вас не только нетерпимыми к собственной боли, но также нетерпимыми ко всем тем, кто страдает от хронической боли. Хотя времена медленно изменяются в сторону учета индивидуальных особенностей людей с различными способностями, но большую часть современной истории их отталкивали на обочину жизни и обходились с ними как с отбросами общества. Как пишет Глюклих, «мы потеряли нашу способность понимать, почему и насколько боль может быть ценной для мистиков, членов религиозных сообществ и, пожалуй, для всего человечества в целом. Роль боли до того, как провели ее замещение, была важной и конкретизированной и, безусловно, помещала людей в более широкие социальные и религиозные контексты» [48].

В своей книге Теория больной женщины Йоханна Хедва рассказывает личную историю жизни с хронической болью и болезнью и о том, как трудно для больного человека быть востребованным в мире, который возносит до небес концепцию здорового образа жизни [49]. Хедва четко разъясняет, как «здоровый образ жизни» и «болезнь» рассматриваются в качестве бинарных противоположностей в нашей культуре. И все, кто оказался на обочине пути, считаются бесполезными и, как следствие, исключаются из коллективного диалога. Мы настолько зациклились на излечении болезней и устранении боли, что уже неспособны рассматривать людей, живущих с болью, как ведущих полноценный образ жизни. Но, наверное, самое пагубное заключается в том, как это разобщает нас с собственной болью и безотрадными болезнями. Мы настолько мотивированны пожеланием «Выздоравливай!», что редко оказываем доброжелательный прием этому неожиданному гостю в наших жизнях.

Несколько лет назад, вскоре после моего злосчастного изгнания из духовного сообщества, я однажды проснулась из-за острой, колющей боли в обеих ступнях. Каждый шаг был похож на хождение по осколкам стекла. У меня никогда не было проблем со ступнями, помимо каких-то незначительных ощущений дискомфорта. Встревоженная и озадаченная, я продолжила попытки расходиться, думая, что, чем бы это ни оказалось, все быстро пройдет.

Но, вместо того чтобы уменьшаться, боль значительно усиливалась.

Прежде чем узнала, что случилось, я оказалась на грани потери трудоспособности. Дни и недели проходили, а боль только усиливалась. Я едва могла сделать несколько шагов до ванной комнаты. Было больно, даже если я не двигалась, причем острая боль, как от электрических разрядов, приходила неизвестно откуда, затем следовало распространение ломоты по ногам и пальцам стоп. Даже легчайшее прикосновение к простыне сопровождалось прострелом боли. Я верила, что на следующее утро боль пройдет, но вместо этого, просыпаясь, если вообще ночью спала, я обнаруживала себя все в том же теле, которое уже начинала ощущать как тюрьму.

У меня уходило целых пять минут на преодоление одного пролета лестницы, и к тому времени, когда наконец-то благополучно с нее спускалась, я была вся в слезах. Боль была мучительной. Но кое-что было еще хуже: если мне нужно было сварить кофе, или помыть посуду, или прогуляться, я не могла сделать этого. Хотя я раньше никогда не была признательной своим ногам, только сейчас я действительно осознала, насколько они мне нужны во всем.

Доктора не понимали, что со мной приключилось. Они делали анализы крови, проводили медицинские осмотры и говорили, что я абсолютно здорова. Их посещения обычно были снисходительными и унизительными, потому что они говорили мне: нужно немного похудеть и побольше заниматься физкультурой. Я пыталась объяснить, что не так уж и много упражнений может сделать человек без ног, из-за чего набрала пятнадцать килограммов. Но с самого начала болезни я начала чувствовать такую ужасную усталость, что мне было трудно сделать больше одного упражнения в день, так как приходилось беречь крохотные капли энергии, чтобы дойти до ванной или увидеться с клиентами. Обычно я была прикована к постели с полудня и до следующего утра, если у меня оставалось совсем мало энергии. Доктора заставляли меня чувствовать себя так, будто я впустую тратила их время, и относились к растущему списку моих симптомов как к жалобам ипохондрика, желающего привлечь внимание.

В течение следующих шести месяцев я жила с постоянной болью и, так как у нас тогда еще не было машины, едва могла выходить из дома. Я никогда раньше так не застревала в своей колее. Мое желание войти в силу, несмотря на все трудности, было настолько огромным и настолько внутренне присущим, что как только я начинала чувствовать себя немного лучше, то сразу же бросалась с головой в дела и мешала своему исцелению. Я даже вела записи в дневнике самонаблюдения, которые были разнообразными и многочисленными, и делала это с невероятным честолюбием. И если мое тело не откликалось, я злилась на ноги! «Что вам еще нужно?» ― спрашивала я их ― и ничего не слышала в ответ.

Тело ― наш дом, который мы никогда не оставляем, хотя некоторые из нас, возможно, пытаются это сделать. Это место, где наша душа укоренилась на все время жизни, и только благодаря телесным ощущениям мы можем познать мир, в котором живем. Это наши руки, которыми мы предлагаем нежность, наши голоса, которые говорят правду, наши уши, которые различают мелодию, и наши ноги, которые крепко стоят на земле. Это повышенная кислотность нашего желудочного сока, которая сигнализирует, что мы делаем что-то не так, и увеличение температуры, говорящее о возникшей страсти, и наши сердца, которые трепещут в предвкушении новостей.

Также тело ― изначальное место разобщения с принадлежностью; когда мы покидаем материнское тело, оно становится нашей собственной тюрьмой. Это ужасно-прекрасная площадка для обучения, на которой мы начинаем понимать, где заканчиваемся мы и начинается иное.

Перед теми, у кого не было матери, или теми, кому недоставало ее доброты, впереди расстилается более трудная дорога в признании и преодолении боли. Если вам не знакомо ощущение комфорта и безопасности в присутствии матери, то, как видно, придется вырасти в тех же условиях, как и мне, не осознавая ценности, связанной с вниманием к нуждам и чувствам вашего тела.

В двадцать с небольшим я попала на велосипеде в ужасное дорожное происшествие. Потеряв сознание от удара в результате столкновения с автомобилем, я очнулась от того, что незнакомец спрашивал, все ли со мной в порядке. Я поднесла руки к лицу, увидела, что они в крови, и поняла, что это все, что от меня осталось, после того как меня протащило около двух с половиной метров по гравию. «Все хорошо», ― сказала я в ответ и попыталась встать. Я смутно помню, что произошло после этого, за исключением того, как на каком-то этапе попытки доковылять до дома поняла, насколько серьезно травмирована, и постучала в дверь незнакомца, прося о помощи. Он отвез меня в общежитие, в котором я тогда жила, где я легла в кровать и закрылась в своей комнате, то теряя сознание, то приходя в него в течение трех последующих недель.

Меня переполняет печаль сострадания, когда я вспоминаю об этой девушке, которая не знала, как попросить помощи или позаботиться о себе. Мне даже не пришло в голову пойти в больницу или обратиться к соседке за поддержкой. Я чувствовала всей своей кожей, как меня раньше учили, что если что-то плохое случится со мной, то это только моя вина, поэтому стыдилась полученных травм и была напугана тем, что стану обузой для окружающих.

По иронии судьбы именно этот страх часто удерживает нас от принадлежности. Мы проживаем свои жизни, сторонясь тех мест и рисков, которые могут привести к нашей отверженности, преждевременному исключению себя самих, а затем и к страданию из-за того же самого одиночества, как если бы отвержение пришло извне.

На подсознательном уровне я верила, что благосклонное отношение ко мне окружающего мира почему-то незначительно и зависело от моего вклада в семейные дела, участия в домашнем хозяйстве и жизни сообщества. Попросить о помощи значило бы обременить окружающих своей болью, что, как я боялось, будет стоить мне отторжения из принадлежности. Таким образом, я инстинктивно решила спрятаться и отсутствовать до тех пор, пока мне не станет лучше.

Через пару недель у меня начались сильные эпилептические припадки. Я приходила в сознание на полу в прихожей, ноги дергались, а мне все еще было неудобно попросить о помощи.

Хотя моя история неординарна, наверняка вы тоже в какой-то степени плохо обходитесь со своим телом, как если бы выход его из строя был бы большим неудобством для вас и окружающих.

Обобщенно говоря, получившее широкое распространение отношение, в котором мы состоим со своими телами, очень похоже на то, которое у нас складывается с машинами: мы обходимся с ними как с механическими роботами, чтобы ездить на них по привычке, и ожидаем от них постоянной готовности быть к нашим услугам, независимо от того, насколько мало внимания мы обращаем на их нужды. Мы используем их в качестве мусорной свалки и злоупотребляем ими сверх всякого предела, затем удивляемся и разочаровываемся, когда они самым загадочным образом ломаются. Иногда травма или дискомфорт ― единственная вещь, которая может вернуть нас в отношения со своими телами.

Мэрион Вудман рассказывала историю о пианистке, которая страдала от столь сильной боязни сцены, что в течение тридцати лет отказывалась играть даже перед одним человеком [50]. Поэтому ей пришлось прибегнуть к помощи психоанализа, ведь она всем сердцем желала преодолеть этот страх. И через несколько лет она отважилась стать участником местного камерного квартета. Остальных музыкантов настолько удивил ее талант, что они не могли представить, как она умудрилась скрывать его в течение стольких лет. Но, как только она впервые выступила перед слушателями, у нее развилось таинственное и мучительное заболевание, вызвавшее паралич в обеих руках.

Все, кто прошел через такие тяжелые препятствия только ради того, чтобы у них выбили почву из-под ног, подвержены очень сильному искушению поверить в то, что их наказали, так как это глубоко укоренилось в культурологической догме. Как Христос воззвал в девятый час распятия на кресте, так и мы кричим от боли: «О Боже, о Боже, почему Ты отрекся от меня?»

Но, как объясняет Вудман, сознание должно быть просветленным на клеточном уровне тела. Недостаточно что-то осознавать на уровне разума или даже духа. Это как если бы каждая клетка тела была необходима для того, чтобы помнить. Как написал Эдвард Эдингер, этот апокалипсис тела необходим для «прихода Эго в осознанное понимание… Разрушение мира, как всегда это бывает, приводит к его воссозданию» [51].

Реальность была такова, что в течение шести месяцев боли в ногах я чувствовала свою жизнь законченной. Меня преследовали образы того, как я сижу в инвалидной коляске, и у меня не было никакой уверенности, что когда-нибудь я смогу выйти на прогулку снова. В одночасье я стала в высшей степени зависимой. В отличие от одиноких скитаний в двадцать лет, сейчас я состою в длительных любовных отношениях с моим спутником жизни Крейгом. Когда проживаешь с кем-нибудь вместе, то негде прятаться. И даже если я пыталась это сделать, он не давал мне ни одного шанса. Больше того, он приходил ко мне каждый раз и, как Убежавшего Зайчонка из детской книжки, уговаривал вернуться в мир. Он проявлял такую сострадательную заботу обо мне, что порой мне было на удивление трудно ее принять. По выражению его глаз я понимала, что он чувствует мою боль, как если бы она была его собственной, и мне хотелось разделить ее с ним.

Но каждый раз, когда я пыталась взять инициативу в свои руки, настаивая на своем сильнее, чем следовало бы, Крейг уже был рядом, напоминая, что мне нужно смириться с ситуацией.

Полгода лишенная подвижности ног, все еще сопротивляясь обстоятельствам, я увидела сон, от которого в ужасе проснулась среди ночи.

Этот сон послужил отправной точкой в написании этой книги. Даже сейчас, спустя несколько лет, он продолжает обучать меня посредством своих многочисленных слоев. Но первое, что поразило меня, ― контекст проживания в условиях комендантского часа. Конечно, мы можем растолковать это образно как потерю своей свободы, которая заключалась в получении телесного повреждения. Но также во всем этом присутствует эхо, унаследованное мной от дедушки и бабушки по материнской линии, переживших Холокост.

Хотя моя бабушка родом из Польши, она не была еврейкой и в совершенстве владела немецким языком, что помогло ей «сойти за свою» и выжить в войну. В свою очередь, дедушка был польским евреем и провел в Варшавском гетто три года, после чего нацисты вывезли его поездом в Освенцим, где он должен был встретить свою смерть в газовых камерах. Но, когда поезд ехал, дедушка спрыгнул с него и при падении сломал ногу. Он сумел выжить благодаря помощи участников подпольного сопротивления, которые прятали его в лесах до окончания войны.

У меня не было никакого сомнения, когда я получила свыше свой сон, что это экстрасенсорный след дедушкиной боли, живущей в поколениях нашей семьи и перешедшей в мою жизнь и в мои ступни.

Если личность не может (или не хочет) провести внутреннюю работу и исцелить свою боль, раны передаются по наследству через поколения, давая метастазы по всему семейному древу в форме психических заболеваний, образцов страха и даже физических травм. До тех пор, пока кто-нибудь из молодой поросли не заручится достаточной поддержкой и осознанием необходимости лично встретиться и пережить ту застарелую печаль, она будет продолжать находить свое выражение в последующих поколениях.

Выжившие в Холокосте чаще всего используют два способа справиться с ужасом, который пережили: 1) подробно рассказывать о пережитом, 2) вообще не говорить на эту тему. Мой дедушка не проронил ни слова об этом. Собственно, о том, что он еврей, мы узнали, когда матери было уже за пятьдесят лет. Я даже не могу представить, как жила моя мать в состоянии такого скрытого воздействия на подсознательном уровне. Как говорит Юнг: «Нет ничего, что сильнее влияло бы на детей, чем замалчивание фактов из истории их появления на свет» [52].

«Ребенок является настолько большой частью психологической атмосферы своих родителей, ― продолжает он, ― что тайные и нерешенные проблемы между ними могут оказать значительное влияние на состояние его здоровья… заставляя ребенка ощущать конфликты между родителями и страдать из-за них, как если бы они были его собственными. Редко когда открытый конфликт или явные признаки трудностей могут возыметь такое отравляюще воздействие, но почти всегда ими оказываются проблемы в отношениях между родителями, которые держатся в тайне либо им позволено уйти на подсознательный уровень» [53].

После этого сна меня захлестнули добрые чувства по отношению к моей боли. Произошло полное переосмысление позиции, которую я занимала, когда чувствовала себя жертвой, как если бы была наказана за то, что совершила что-то плохое. Но одновременно с ростом моего осознания того, что существовало что-то еще большее, чем в том числе и моя личная история, и что пыталось выразить себя через мой сон, я почувствовала самое первое проявление душевного расположения к своей боли.

Все возрастающее во мне сопротивление было направлено против моей личной беспомощности, хотя беспомощность ― очень незначительная вещь из всего, что мне приходилось ощущать. В своей бесконечной прозорливости мое тело только тогда ослабло, когда условия жизни стали настолько благоприятными, что я смогла выдержать этот уровень крушения. Я начала думать о своей травме как о союзнике, который мог появиться только в тот момент, когда моя жизнь стала настолько гостеприимной, чтобы я радушно встретила его.

Мои ноги устали от бесконечного поиска пути в жизни. Я безостановочно бежала через всю жизнь. Я вспомнила, как мать спрятала все мои туфли и ботинки, лишь бы не дать мне сбежать из родного дома. Но, как и в своем сне, я сбежала в никуда, в ночь, босоногая. Мотивированная подсознательным желанием быть признанной семьей, которая отвергла меня, я развила в себе неистовую независимость и никогда не доверяла попыткам окружающих верховодить мной или защищать меня. Но под такой демонстрацией ранимости скрывался весь этот коллапс, дожидавшийся благоприятного момента, чтобы прорваться наружу: изнурение, печаль и глубинная тяга получить поддержку.

Пришло время, и боль сказала, что мне нужно остановиться. Ради того, чтобы понять эту прекрасную, жизненно важную природу, которая всегда была моей сокровенной сутью. Мое любимое, доброе и источающее свет «я» вопреки критике и пренебрежению доросло до веры в необходимость доказать себе, что достойно быть живым. Чтобы снискать репутацию в мире. Такой была я, празднуя свой четвертый год совместной жизни с мужем, осуществляя на практике свое призвание сочинять книги и заниматься снотворчеством в подлинном рае на земле, внутри восхитительного сообщества единомышленников.

Итак, настало время отпустить все старые представления о том, каково быть изгоем и недостойной любви.

Но моя история ― это также повторение сильнейшего родового паттерна травмы, полученной дедушкой с бабушкой. Евреев превратили в козлов отпущения из-за непризнанной тени общества, в отверженных миром и отправленных в изгнание или на смерть. Моя личная история повторилась эхом того, что случилось с предками, которым пришлось спасаться бегством в ночи, которых заставили поверить, что они не принадлежали человеческому обществу, с которыми обходились как с расходным материалом.

Я почувствовала, что мне была дарована честь и миссия исцелить эти родовые травмы посредством их проявления в моей жизни. Как прекрасно об этом говорит Пол Леви: «У нас есть бесценная возможность освободить эти родовые, ризомные нити травмы, которые простираются как назад во времени, так и вперед в будущее, но которые также сходятся в одной точке и распространяются по всему настоящему времени в форме общества и культуры, в которых мы живем. Мы можем быть теми, кто разорвет звено в этой цепи и растворит эти коварные, похожие на мицелий нити, которые буквально ткут хитросплетение прошлой, современной и будущей истории нашего биологического вида» [54].

В подсознательной попытке приобрести или сохранить принадлежность очень многое в наших биографиях построено вокруг того, как быть нужными и впечатляющими. Но если вы больше не можете развлекать или быть полезными, что же тогда останется от вас? Как хорошо знают те, кто страдал от длительной боли или болезни, всем телесным повреждениям сопутствует чувство глубокого унижения. Все призывы к себе самой ― «Пошевеливайся!» или «Пробивайся!» ― становятся бесполезными, и вы возвращаетесь к самым жизненно важным основам своего бытия.

С травмой я провела большую часть года привязанной к дому. Это был период жесткой изоляции и отчаяния. Мне пришлось отказаться от многих приглашений, отступиться от стремлений и лишиться дружбы. Люди, которых я считала лучшими друзьями, держались от меня на расстоянии, в то время как другие приходили с удивительным постоянством и доброжелательностью. Острота моей боли и упадок сил были настолько всепоглощающими, что стало очень понятно, на кого я должна уповать.

Каждый день я ухаживала за ногами с чувством любви, благодарности и признательности. Ежедневно я оплакивала новые глубины боли – как личной, так и родовой. Я зависела от моего возлюбленного спутника жизни во многих вещах и должна была задавать еще больше вопросов моим друзьям, чем раньше. И все это смягчало меня.

Руми говорит, что громкие рыдания в моменты слабости приглашают исцеление хлынуть на нас рекой. Он пишет: «Все, что нужно медицине, ― это боль, которую можно исцелить» [55]. Насколько сильными должны быть одни люди, чтобы позволить себе видеть себя в состоянии слабости. И насколько смелыми должны быть другие люди, чтобы быть непоколебимо беспомощными. Боль научила меня приходить с пустыми руками в гости и все равно оставаться любимой.

Боль, травма и болезнь просят нас считать свои жизни стоящими без представлений каких-либо доказательств.

Истинное исцеление ― малопривлекательный процесс жизни с болью в долгосрочной перспективе. Трудно продвигаться вперед в темноте. Сдерживать напряженность, возникающую между надеждой на выздоровление и принятием того, что случилось. Заботиться о преданности невыполнимой задаче выздоровления и в то же время соглашаться жить с постоянной травмой; подружить ее с искренней твердостью воли встретиться с ней там, где она живет, не навязывая ей нашу повестку дня. Но вот в чем парадокс: вы должны принять то, что случилось, и в то же время всем сердцем стремиться к своему становлению, несмотря на то, насколько медленным и несмелым оно может быть.

Всегда, если кто-то интересовался, как у вас обстоят дела, вы, испытывая психологическое давление со стороны, уверенно отвечали: «У меня все хорошо». Хотя слово хорошо не совсем правдивое и честное, я хочу вам пожелать, чтобы не только вы сами были в благополучном состоянии, но и все касающееся вас, о чем спрашивают люди. И также напомнить вам о том, что ваша жизнь во всех ее пышных и замысловатых цветах более чем достаточна для любви. Вместо бесконечных стремлений максимально оздоровиться или тоски о том, «как все должно быть на самом деле» или «может быть когда-нибудь», нам следует идти по жизни с нашей болью. Или, по крайней мере, следует желать сказать: «И этому мы тоже рады. И это тоже принадлежит нам».

Иногда вы встречаете тех, кто застал своих прабабушек, кто носит домотканые традиционные одежды своего народа, кто уделяет особое внимание земле и поет песни предков. Но большинство из нас не настолько богаты. Большинство из нас были лишены земель предков и вместе с этим истории своего народа, в том числе песен, назидательных историй и мудрого образа мышления своего рода. И мы можем внезапно обнаружить себя заглядывающимися на семьи, которые меньше пострадали, чем наши, с такой безутешной печалью. Эта ноющая боль по чему-то глубоко знакомому, хотя и совершенно неизвестному, ― наша тоска по дому, который мы знали всегда и никогда.

Отдаление от предшествующих поколений, которые проживали свои жизни в бегах и сознательном забытье, подобно потере предыстории нашей тоски. Она то вспыхивает, то гаснет время от времени, подобно слабому, но постоянному миганию маяка, заглушенному туманом современности. Близкий мне по духу писатель Фрэнсис Веллер говорит, что какая-то часть нас ожидает, когда мы появимся из утробы матери, чтобы найти сорок пар глаз, предвосхищающих наше рождение. Действительно, мы продолжаем тосковать по этим сорока парам глаз в течение всей жизни. Страшно не то, что нечто важное отсутствует в нас, а то, что мы отсутствуем в чем-то важном.

Мы интуитивно чувствуем целостность в неповрежденных родственных линиях, чья структура или совокупность традиций не только указывают путь на дорогах нашего мира, но и даруют им ответственность и положение внутри принадлежности. Мы можем представить, а иногда и воочию убедиться в той гордости, которую человек испытывает, неся родовое наследие. Он словно становится богаче, сильнее и значимее благодаря унаследованию проверенных временем традиций. Возможно, слушая свои родовые песни или язык, или видя танцы в ритуальных одеждах, или даже пробуя блюдо, которое готовится по неизменному рецепту испокон веков, мы внезапно опускаемся в самые глубины нашего страстного желания быть вплетенными в старинную историю, которая облагораживает нашу жизнь, превращая ее в плод, растущий на древнем родовом дереве.

На самом деле, у большинства из нас, жителей американских континентов, генеалогическое древо разрушено. В лучшем случае оно начинается с того момента, как наши родители или дедушки с бабушками прибыли на Запад либо по воле случая, либо из-за того, что спасались от преследования или были привезены в Америку, Европу и Азию помимо воли в составе африканской диаспоры во времена работорговли.

Здесь, в Северной Америке, разворачивалась ужасающая история колониализма, когда индейских детей выкрадывали из семей, затем привозили в школы-интернаты, где с ними плохо обращались и силой заставляли осваивать евроцентричную культуру.

У большинства из нас исконная культура либо серьезно разрушена, либо находится на грани исчезновения. Пока многие люди продолжают пытаться сохранить обычаи, язык, рецепты и традиционные виды искусств живыми, глобализация превращается в мощную обезличивающую силу. Хотя этот процесс объединения в одно целое наделил многих различными возможностями и свободами, которых им бы не удалось получить любым другим способом, тем не менее потеря культуры ― разрушительное последствие сохранившихся до сих пор требований и темпов жизни в Новом Свете. Большинству наших предков приходилось скорее сосредоточиваться на приспособлении к модернизации, нежели придерживаться старого образа мышления. В некоторых случаях предыдущее поколение, возможно, даже отрицало древнюю культуру или язык под давлением или принуждением вписаться в новый образ жизни. Но, как мне кажется, многие из молодого поколения сейчас испытывают тоску по тому, что пропало без вести.

Полностью не осознавая этого, мы постоянно подгоняемы этим страстным стремлением к воссоединению с теми глазами, которых нам недостает. Но, несмотря на то, что эта тоска сложная смесь родственных отношений, земли, целей и мифов, мы часто проецируем ее на современные формы. Пытаясь подавить это страстное желание, мы вступаем в религиозные группы и отдаем себя во власть других форм союзов, которые постепенно проявляют себя как места условной или ложной принадлежности. Поэтому, когда все поиски завершаются разочарованием или безответной любовью, мы теряем всякое доверие к страстному желанию, ощущая его голодным призраком, который никогда ничем не может насытиться.

Как правило, тщетно, но тем не менее мы пытаемся заполнить пустоту сильного желания удовольствием, занятостью и переключением внимания. Но оно всегда возвращается. В какой-то момент оно настолько усиливается, что, кажется, проглотит нашу жизнь. Подобно приливной волне во сне, которая вот-вот достанет до ваших окон, страстное желание может быть ожесточенным и беспардонным, угрожающим сокрушить все, что мы создали в своей жизни. А что, если наши попытки преодолеть его только подливают масла в огонь? А что, если мы лишаем себя того, что могло бы стать встречей, облегчающей душу? А что, если цунами хочет поднять нас на гребень волны и нести нас навстречу новым горизонтам нашей жизни?

Многие духовные традиции уделяют большое внимание отрешенности от своей вечно увлекающейся натуры, которая является причиной «бесконечных страданий», но зачастую это ошибочно истолковывается в значении того, что мы должны похоронить себя заживо, подавить или превозмочь страстное стремление. В отличие от желания, являющегося проекцией наших выраженных потребностей на форму и всегда заинтересованного в своем удовлетворении, страстное стремлени, та самая сакральная тоска, ― это совсем не то, что иногда удается подавить.

В мировоззрении суфизма сакральная тоска ― это божественное влечение, притягивающее нас к Возлюбленному. Так же, как любовник и его возлюбленная тоскуют по взаимным объятиям, то же самое происходит между нами и жизнью, созданной для нас. Подобно тому, как растение тянется к солнцу, сакральная тоска является естественной тягой к свету, который нам нужен, чтобы плодоносить.

Но в то же время Руми пишет: «То, что ищете вы, ищет и вас». Поэтому страстное стремление не только признак поиска воссоединения, но и отзвук того, что ищет нас: призыв возвращаться домой.

Если сакральной тоске, страстному стремлению, испытываемому нами в жизни, не уделяли должного внимания в течение какого-то времени, а то и в течение жизни нескольких поколений, оно может проявиться как нечто угрожающее, чуждое или запутанное. Вместе с тем попытка отмахнуться от него только лишний раз поставит нас в еще более опасное положение. Привязанности ― артерии, по которым мы дарим и получаем любовь. Это артерии привязанности друг к другу, Богу, красоте и страданиям земли исключительно важны для нашего жизненного тонуса. Мы рискуем стать изолированными и омертвевшими внутри, когда отстраняемся от тех вещей, которые любим, и от тех вещей, которые разбивают наши сердца. Потому что если мы наденем на себя доспехи, то перекроем доступ жизненной энергии в другие сферы жизни.

Мифический путь ― это возвращение к своему страстному стремлению, к сакральной тоске, даже если боль разобщения вызывает сильные мучения. Вот почему тоска лежит в основе принадлежности. Быть истинно живым ― значит страстно стремиться к тому, чего сильно жаждет душа, даже если эту жажду невозможно утолить; как ни странно, именно наше пристальное внимание к тому, чего у нас нет, возвращает нам согласованность действий и единое видение.

Прибегая к лирической метафоре, Руми описывает свойственное нам разобщение в притче о тростниковой свирели [56]. Он рассказывает о парадоксе быть человеком: подобно тростнику, который срывают в зарослях, нас разобщают с божественным, чтобы принять участие в инкарнации. Только при таком разрыве с Возлюбленным тростник может стать свирелью, играющей прекрасную музыку страстного стремления, сильно тоскуя по возвращению в те же заросли, где его сорвали: «Будь безответною моя тоска, / Кто оценил бы сладость тростника? / А ныне стали скорби и тревоги / Попутчиками и в моей дороге. / Ушла пора моих счастливых лет, / Но благодарно я гляжу им вслед…».

В этом ритме разобщения и привязанности присутствует жизненно важный парадокс. Мы можем прийти к близости только через страстное стремление, сакральную тоску, которая возникает из-за нашей разлуки. Точно таким же образом, как рыба, вероятнее всего, не замечает воду, в которой плавает, пока ее не вытащат на берег, мы так же должны быть отделены от того, что нам знакомо, чтобы развивать стремление к неизвестному. Это стремление пробуждает любопытство в наших сердцах, увлекая нас идти вперед, навстречу жизни.

Любовники тянутся друг к другу благодаря страсти, иногда создавая новую жизнь, соединяясь в одно. Рано или поздно приходит время покинуть утробу матери, и рождается желание прильнуть к ее груди, которая дает сладость утешения защищенностью и поддержкой. Но наступит день, когда ребенок должен отделиться от матери, становясь тем, кто он есть. Однажды у него проснется страстное стремление к нежности любовницы, и цикл начнется заново. Это и есть ритм жизни. Общность ― это то, что порождает разобщение, и в этом разъединении рождается стремление к общности.

Страстное стремление, сакральная тоска ― это динамический элемент принадлежности, который, если у нас хватает разума ему следовать, приводит нас к воссоединению с жизнью, нам уготованной.

В случае правильного применения страстное стремление являет собой акт почитания разобщения. Это импульс души, призывающий нас глубже проникать в жизнь. Он говорит: «Пора возвращаться домой». Это пронзительная боль в сердце, которая знает, что существует нечто большее, и притягивает нас к нему, как магнит. Но мы должны с уважением относиться к тому, насколько далеко мы можем находиться от него. Страстное стремление не удовлетворяется мирскими формами, так как знает, что есть дом, добраться до которого можно только через портал нашей уязвимости перед настоящим моментом.

Как и в случае с тростником, сорванным в зарослях, существует что-то восхитительное в оторванности от того, что мы любим и что позволяет нам быть ужасно-прекрасными живыми людьми.

Джеймс Хиллман в резких тонах отзывается о невинности, называя ее «пагубным пристрастием не знать темные стороны жизни и не испытывать потребность в этом» [58]. Другими словами, чтобы прийти к осознанию, необходимо утратить невинность. Хотя я признаю всю спорность этого утверждения, оно оказало мне неоценимую услугу в смирении с личной травмой. Вместо того чтобы зациклиться на ошибках, допущенных в отношении меня ― навязчивая идея вернуться к невинности, ― я начала воспринимать свои жестокие разочарования как необходимость. Без них я бы никогда не узнала истинную принадлежность, которая включает в себя изгнание, а не подменяет его.

Полюбить вновь ― означает сделать это по причине более широкого и более сложного понимания самой жизни, включая таких сомнительных партнеров, как измену с доверием, изгнание с принадлежностью, разобщение с приверженностью. Точно таким же образом, как Адам и Ева были изгнаны из Рая за то, что съели плоды Древа Познания, есть цена, которую надо заплатить за осознание, ― но дар осознания более совершенен и передает все оттенки взаимоотношения с жизнью. Я считаю, что в этом и заключается истинное значение прощения: не предавать забвению то, что произошло с вами, а прекратить желать, чтобы оно было другим. Выбирать после того, как все завершилось.

Страстное стремление ― это призыв к примирению с событиями в наших жизнях. Вместо того чтобы пытаться тщательно организовать реальность, как будто она наполнена только удовольствием и миром, страстное стремление просит нас создать смесь смеха с печалью, совместить боль и целительный бальзам, желание «потеряться» таким образом, чтобы нас нашли.

Всего лишь через несколько дней после смерти моей наставницы Энни мне уже снилось, что я встречаюсь с ней в солнечном саду. Я была вне себя от радости, увидев ее, и она нежно обняла меня. Но я, должно быть, слишком долго наслаждалась этим, крепко вцепившись в ее мягкое тело, так как она начала рычать, как волчица, которая учит волчат не бояться самостоятельности.

Напуганная жестокостью этого сна, я начала выходить гулять на природу, которая, как казалось мне тогда, была единственно достаточно обширным местом, чтобы принять мою боль. Я помню, как сидела на пляже и плакала под жаркими солнечными лучами, сидя на покатом камне, а мое сердце горело тоской по наставнице, заменившей мне мать. Затем я случайно посмотрела в сторону и заметила хитон цикады, оставленный совершенно целехоньким на ближайшем бревне после того, как крохотное насекомое расправило крылья.

В следующее мгновение меня осенило, что, подобно цикаде, Энни должна расправить крылья и оставить за спиной ограничения, накладываемые на нее человеческой оболочкой. Меня переполнило восторженное наслаждение, смешавшееся с печалью, принеся мне внезапное осознание того, что смерть ― это еще совсем не конец, а только начало.

Я почувствовала себя так, будто в небесах появился просвет, созданный моей сакральной тоской, через который природа, которая была также Энни, могла общаться со мной. Я поняла, что была точно такой же цикадой. Из-за смерти Энни мое сердце треснуло, и оттуда на свет божий появились крылья моего страстного стремления жить полнокровной жизнью.

Хотя потребовалось много смелости, чтобы оставить удобства хорошо знакомого мира и ответить на зов моего страстного стремления, я все-таки начала соединяться более тесно с жизнью как таковой. Подобно тому, как выбрасывают весла в набегающую волну, я позволила подводному течению развернуть мое маленькое каноэ, полагаясь на глубокое упование на неизвестное. Ее смерть сделала меня отважнее; не в показном смысле, а в том, что в какой-то мере я смогла жить с еще большей сопричастностью к чужой беде, после того как горе наделило меня способностью выводить все на чистую воду. Даже мои творческие способности в большей мере обогатились честностью, потому что я стала более чувствительной к жизни, а она ― ко мне.

Жить полноценной жизнью ― значит вовлекать себя не только в творение добра, но и в боль страстного стремления и отсутствия, включая их в ход наших жизней. Могу ли я существовать с таким страстным стремлением? Могу ли я позволить пустоте на месте того, что у меня отсутствует, просто существовать, не пытаясь заполнить ее временными заместителями и копиями? Могу ли я страстно желать без надежды утешиться? Могли ли я, смирившись с отсутствием, присутствовать в том, к чему так страстно рвусь?

Наше страстное стремление живет в недоступных областях наших жизней. Так как мы всегда пытаемся его умиротворить или выйти за его пределы, то редко прислушиваемся к тому, что страстное стремление должно сказать. Но если мы научимся относиться с глубоким почтением к такому отсутствию как к месту, готовому принять все те вещи, которых нам не хватает, тогда страстное стремление становится призывом поставить перед жизнью вопросы ребром. Соответствую ли я великой природе вещей? Служу ли я тому, что люблю и что любит меня? Показывая нам, чего мы лишены, страстное стремление играет роль сирены, зовущей нас вернуться к родному дому.

В одной из потрясающих историй о том, к чему приводит страстное стремление, рассказывается о Руми, который после убийства его любимого учителя Шамса Тебризи начал бегать вокруг колонны в своем дворике. Потрясенный горем и желанием воссоединиться с Шамсом, который познакомил Руми с музыкой и поэзией, он не переставал бегать вокруг колонны в скорби и тоске. И пока он это делал, открылся сакральный портал, и стихи начали вылетать из уст. Все поэмы, которые мы сейчас читаем, написал не Руми, а его ученики, которые тщательно записывали все то, что свыше передавалось через него благодаря его страстному стремлению. Говорят, что эта история также о том, как появились кружащиеся дервиши, которые практикуют кружение как способ открытия портала в божественное.

Поэмы Руми продолжают оставаться одним из величайших вкладов в человеческую культуру на протяжении последних 700 лет. Благодаря готовности взаимодействовать со своим страстным стремлением Руми сотворил такую утонченную красоту, которая стала местом прибежища для всех скитальцев и изгоев, романтиков и мечтателей во всем мире.

Поэзия стала принадлежностью Руми к миру и, в свою очередь, создала место принадлежности для других, чтобы помочь им осознать свое место в нем.

Качество встречи с жизнью напрямую зависит от нашей готовности быть пронизанными ее влиянием. По мере исследования Священного брака этот вид активного восприятия представляет собой прекрасное занятие, которому можно бесконечно учиться. Каждую секунду мы изучаем, как в полной мере можно принадлежать выбору, идее, месту, своему телу, отношению, сожалению, потере, истории. И все это содержится в пределах одной воплощенной секунды.

Бывают моменты, которые ощущаются трудными для претворения в жизнь, и испытываешь воистину огромное искушение уклониться от встречи с ними. У вас, наверное, еще недостаточно компетентности, чтобы полностью (или частично) проявиться в этом событии. Но есть моменты, скрывающие великую поэзию. Хотя ваше тело может дрожать от ужаса из-за такой близости к передовому рубежу, не всегда все будет проходить именно таким образом. Со временем вы сможете принадлежать ей. И однажды наступит тот день, когда вы меньше будете дрожать от страха и быстрее заливаться смехом.

Это трепетная клятва – показывать себя со всевозрастающим присутствием в текущем моменте. Каждый раз честно встречаться со страстным стремлением. Прислушиваться к нему, изучать, в каком направлении энергия вашей жизни хочет двигаться. Как ни странно, но она находится в тех самых наших пустотах ― а это еще один способ выразить нашу готовность стать наполненными. Она ― в нашем полном присутствии там, где мы есть, что связывает нас с нашим последующим становлением. Это взращивает вас. Вы начинаете понимать, что ваша жизнь принадлежит не только вам. Она принадлежит моменту, подобно тому, как Шамс продолжился в Руми, она движется по направлению к своей судьбе посредством страстного стремления.

Во сне вам может привидеться волк, который хочет укусить за руку, но вместо испуга от боли, вместо ощущения того, что вы подвержены агрессии или претензиям со стороны окружающих, вы узнаете, что вы сообщники. Вы заклинатель волка и воспринимаете его укусы как его потайное желание познакомиться с вами и позволить вам лучше узнать его. Вы встречаетесь с мягкой силой, с готовностью войти в контакт с тем, чего раньше боялись. И когда он внезапно впивается в вашу руку зубами, вы совершенно не чувствуете боли, но чувствуете нежность и наполняетесь телепатической загадочностью. Вы принадлежите друг другу – волк и вы; вас инициировали в принадлежность друг другу.

Если вы открыты своему страстному стремлению, то есть не отказываетесь от него и не заглушаете, оно познакомит вас с местом, где вас принимают во всей нашей целостности. Не отщеплять от себя нужно части, а крепко обнять и усилить их за счет вашего внутреннего разнообразия.

Многие люди неправильно цитируют высказывание Руми: «Вы не капля в океане, а океан в капле», ― которое утешает нас, когда мы забываем, какие бесконечные глубины сокрыты в нас. Но полностью цитата звучит так: «Пусть капля воды, которой вы являетесь, превратится в сотни могучих морей. Но не думайте, что одна капля становится Океаном, ― Океан тоже становится каплей!» [59] ― и предлагает нам задуматься над парадоксом того, каково быть одновременно частью этой огромной общности и полностью отделенным от нее, продолжая оставаться неповторимым выражением бытия.

Осознание нашей разобщенности часто приносит отчаяние и безысходность. Мы начинаем думать о скоротечных человеческих жизнях как о чем-то малозначительном, даже бессмысленном, по сравнению с великим разнообразием окружающих нас вещей. Если мы позволим этой осознанности подсознательно руководить нами, наши жизни превратятся в бесконечную рутину безысходности. Желая создать наследие, поставить веху, найти свидетельство своей неповторимости, мы все выстраиваем с приниженной точки зрения капли. Забывая о принадлежности к великому телу океана, мы попадаем в западню культа индивидуализма, где все, что мы достигли, оказывается недостаточным.

Но цель, в ее истинном значении, ненамного отличается от предназначения каждого органа в теле. Сами органы остаются бесполезными до тех пор, пока не начнут работать вместе, но в то же время каждый по-своему, в соответствии со своим назначением, чтобы приносить пользу всему телу. Поэтому Руми просит нас придерживаться одновременно двух мыслей: мы не разобщенные, но таковыми являемся. Мы ― сложные, неповторимые личности, которые обладают способностями к бесконечным конфигурациям инноваций и красоты, но мы также погружены в самих себя и зависимы от огромного океана всеобщности.

С мистической точки зрения страстное стремление, сакральная тоска ― это память принадлежности к Богу. Следуя за личным стремлением, мы продолжаем возвращаться к своей изначальной связанности и непротиворечивости. Несмотря на то, что нам нужно учиться, как жить с тоской о потерянных традициях наших предков, мы все-таки можем воссоединиться, благодаря страстному стремлению, с истоками, которым традиции обязаны рождением.

В корне ошибочно считать, что непричастность начинается с эго, потому что, хотя мы и мастера вечных потерь, она началась не с нас. Наше первое познание непричастности подобно образцу в нашем субстрате, который, как камни в земле, мешает всему расти прямо и стройно. Установление источника происхождения нашего страстного стремления, примирение его со своей историей ― важный шаг к исцелению принадлежности.

Все утраченное передавалось дальше, укрепляясь в моменте через поколения, начинаясь с фактического изгнания людей вашего рода-племени. Возможно, тогда, когда жителей вашей деревни заставили бежать с крохотного клочка земли, разлучив с людьми, лица которых очень походили на ваше, оторвав их от тех тайных методов, с помощью которых они настраивались на красоту окружающего мира и восхваляли ее.

Возможно, когда-то они были людьми, гордившимися количеством соплеменников и общностью, собранием песен и мифов и неоплатным долгом ― своего рода заветом, ― который поддерживал их связь с сакральным, показывал им, как идти по земле, осознавая все свое великолепие.

Вероятнее всего, ваш народ был разделен из-за измены братьям и сестрам, ваш драгоценный свод духовных законов внезапно и безвозвратно обезличился, был отброшен от богатства духовного единства и в результате получил статус без имени и места: раб, иммигрант, беженец. Конечно, умение выжить ― это тоже своего рода победа, и будут написаны все новые и новые истории о том, как новый дом был обретен ценой колоссальных усилий, а семьи создавались совершенно разными людьми. Однако из-за того, что каждое большое горе навсегда остается с нами, мы наперекор всему должны учиться жить с ним, часто в течение жизни многих поколений.

Проникновение полученного от предков импульса в обычное тело может быть одновременно ошеломляющим и избавляющим. С одной стороны, если мы проследим всю свою историю, то сможем найти ощущение цели в воссоединении с тем, что наши предки любили и чего страстно желали. С другой стороны, мы, возможно, также понесем пережитки их травм и наполненные горечью надежды в своем кровотоке и ошибочно воспримем их как собственные.

Унаследованная отчужденность может жить в нас, подобно невидимому условию, пугая чувством непричастности, являясь причиной нашего отсутствия в жизни самыми разными способами, но никогда не показывая истинного лица. Иногда мы мельком видим первоисточники этих моделей поведения у родителей или бабушек и дедушек, которым так и никогда не удалось эволюционировать из отождествления с архетипом Изгоя, приняв за данность свое отвержение, прежде чем они отваживались на рискованную попытку стать частью социума. Мы, пожалуй, также признаемся в склонности держаться на расстоянии от других, жить в отчужденности, верить в то, что, куда бы мы ни пошли, везде оказываемся неугодными. Но попытайтесь задуматься над тем, что у этих стратегий поведения гораздо более глубокие истоки происхождения, чем ваша отдельно взятая жизнь.

В течение того ужасного периода, когда у меня пропала способность ходить, я оказалась в самом сердце своей изоляции. Вынужденная бросить работу и слишком уставшая, чтобы участвовать в важных событиях, я подверглась тоске по обществу, по семье, которой у меня никогда не было. Но, увидев сон о том, как шла по разбитому стеклу, что казалось эхом Холокоста, я почувствовала мощную связь между моей раной и тем, как сломал ногу дедушка, выпрыгивая из поезда, который вез его в Освенцим. По моим ощущениям, корни моего страстного стремления были гораздо старше, чем моя жизнь, и я была вынуждена объединить главы из истории моей жизни и жизни дедушки.

В поисках по Интернету я обнаружила имя дедушки, включенного в число выживших в базе данных Варшавского гетто. Впервые за несколько лет поисков я нашла хоть какое-то о нем упоминание, размещенное в интернете. Я связалась с Еврейским генеалогическим центром, и через двадцать четыре часа пришел ответ от директора в электронном письме, которое осчастливило меня списком из пятнадцати имен членов семьи по еврейской линии дедушки.

За одну ночь та зловеще пустая ветвь нашего семейного дерева расцвела пятнадцатью витиеватыми иудейскими именами, которые, хотя я раньше и никогда их не слышала, стали удивительно легко слетать с кончика моего языка.

Благодаря различным общественным организациям, посвятившим себя увековечиванию памяти о погибших евреях, я потратила весь следующий год вынужденной болезни, складывая пазл из кусочков того, что потерялось во время Холокоста: документы об интернированных, отрывки из газетных статей, листы из телефонных справочников, даже несколько фотографий. Потратив несколько недель на эти занятия, я была в таком шоке, какой мне не доводилось испытывать раньше, когда нашла историка, живущего во французской провинции, которая собирала мемориальные истории о том, что случилось с местными горожанами во время войны. Рассказы свидетельствовали, что выявленные в результате массовых облав в Париже евреи высылались на жительство в загородные работные дома на полгода, а затем были депортированы в 1945 году на Конвое-66 к местам своей смерти. Среди тех беженцев была небольшая семья, состоявшая из трех человек, ― наши предки по линии дедушки Конбрата. Мы немедленно связались с историком, Кристиной Доллард-Лепломб, которая рассказала нам, что один из членов семьи Рене, хороший друг наших предков, все еще жив, несмотря на то, что ему за девяносто лет, и хочет увидеться со мной!

Спустя пару недель я летела в Париж, где должна была встретиться с братом, который приехал туда из Лондона, после чего мы должны были предпринять поездку в Арденны, следуя путем наших отважных сородичей. Мы больше всего надеялись на то, что при поиске по крохотным крупицам информации их следов нам, возможно, повезет встретиться с оставшимися еще живыми родственниками, которые помогли бы нам вспомнить все, что забыто. Проведя весь год прикованной к постели, я понемногу начинала ходить, и сил хватало, только чтобы пройтись до конца улицы или обойти городской квартал, причем это большая удача, поэтому путешествие в Европу ощущалось как вселяющая страх, но крайне необходимая одиссея, от участия в которой я не могла отказаться.

Одной из первых остановок во Франции был Мемориал Шоа, где я обнаружила имена предков, высеченных на огромном камне Стены Памяти среди других имен 70 000 евреев, убитых во Франции. Не хватает слов, чтобы описать весь испытываемый ужас при виде экспонатов в музее Холокоста. Воздух, казалось, звенел скорбью во время посещения. Фотографии были очень поэтическими ― наши прекрасные люди, полные чувства собственного достоинства, несмотря на мерзость запустения, ― но по большей части просто ужасающими, отображавшими невообразимые акты жестокости, совершенные людьми с окаменевшими сердцами.

На фотографиях, особенно тронувших меня за душу, были женщины, чьи ноги выглядели настолько натруженными и полностью покрытыми ранами от их рабской работы в полях, что им, по-моему, можно было всю оставшуюся жизнь круглый год ходить босыми. Казалось, их обувь сделана из дыр, а не из кожи. С текущими по щекам слезами я поняла, что в моих ногах жила старая боль, которая взывала к нашей памяти.

Меня потрясла разница между словами «помнить» и «не забывать». Последнее требует гораздо больше усилий от нас. Это и обращение нашего внимания на то, от чего бы нам хотелось как можно быстрее отвернуться, и сбережение вечно обновляющейся глубокой печали. В музее был еще одни экспонат, который свидетельствовал, что, после того как был сфотографирован умирающий мужчина, написавший кровью слово «мщение» на стене, у которой лежал, фотограф ниже дописал, что настоящая месть заключается в том, чтобы не дать кануть в вечность всем нашим документальным свидетельствам и воспоминаниям. Я думаю, то, что он подразумевал под этими словами, заключалось в том, что самая страшная кара состоит не в том, чтобы за ненависть отплатить той же монетой, а в привнесении в сферу культурологии осознания всех тех ужасных злодеяний, на которые способны люди. «Незабывание» ― это акт сознательного вспоминания, рассказывания и увековечения всего того, что сделано, таким образом, чтобы его воздействие могли на себе ощутить и поделиться с окружающими все те, кто не присутствовал при этом, чтобы не дать этому никогда повториться.

Затем мы поехали на поезде в том направлении, куда наши родичи могли бежать, когда началась депортация в Париже в 1942 году, в поисках прибежища где-нибудь в провинции. Мы провели незабываемый день с Кристиной, взявшей на себя смелость воздвигнуть мемориальную статую в память о нашей семье и многих других еврейских семьях, депортированных в этот район из региона Арденн. Ко всему прочему она без чьей-либо посторонней помощи помогла всплыть на поверхности давно похороненным в анналах истории документальным сведениям о коллаборационизме местного населения во времена нацисткой оккупации.

Эти документы, начиная со списков депортированных и закачивая перечнем конфискованного имущества и опечатанных квартир, хранились, покрытые толстым слоем пыли, в местных архивах в течение многих десятилетий. Прошло так много лет, что деревенские жители стали категорически отвергать тот факт, что евреи здесь содержались в адских условиях и использовались в качестве рабов. Несмотря на мощное противодействие, Кристине удалось предать все огласке, и она начала собирать свидетельские показания у старых, но нашедших в себе мужество вспомнить минувшее людей и публиковать их в книге [60]. Таким образом, наша героиня воссоединила много семей с выжившими родственниками. Мне еще никогда не приходилось встречать такого человека, который был бы так бескорыстно и беззаветно предан своей цели. Она обожает повторять пословицу Cité c’est reussité, которая переводится как «Побеждает тот, у кого лучше аргументы». Безусловно, работа по созданию хроники жизни наших предков, которой она посвятила всю себя без остатка, принесла нам огромную пользу.

На следующий день мы встретили фермера, который, несмотря на то, что ему было за девяносто лет, очень хорошо помнил нашу семью. В тот момент, когда мы увидели друг друга, слезы ручьями потекли из наших глаз. М. Рене нес по жизни печаль с того момента, как радушно встретил свою дорогую подругу, нашу родственницу Жинетт, которой едва исполнилось семнадцать лет, когда нацисты устроили облаву на всех евреев в местечке Шампиньёль. Его семья хотела спрятать Жинетт в своем доме, но она не захотела оставлять пожилых родителей, Фриделя и Райзлу, одних, хотя знала, что их отправят в лагеря смерти.

Я мало что поняла из того, что М. Рене рассказывал на своем местном диалекте, но он продолжал смотреть на меня взглядом, в котором смешался трепет и боль от потери, безмолвно говоря, что что-то в моей манере поведения ему напоминает Жинетт. Трудно подобрать слова, выражающие ощущения, которые испытываешь, когда ходишь по той же брусчатке, смотришь на те же холмистые поля, где они работали, так же обходишь углы домов в деревне, построенных из золотистого камня, где они доживали последние дни своих жизней.

Это непостижимая встреча, чье исцеляющее воздействие ощущалось всеми нами, и впервые за многие месяцы мои ноги вообще перестали болеть.

В самом центре изгнания мы должны наконец-то встретиться с сильным стремлением, которое прятали в своих сердцах. Сильное стремление ― это импульс, рожденный из того, что сокрыто от нас и к которому мы так желаем вернуться, даже если никогда этого не знали лично. Оно так же тоскует по нашему возвращению домой.

Великая, пусть даже и слабая надежда, появившаяся во мне во время работы над созданием генеалогического древа, состояла в том, что мне, возможно, повезет найти все еще живых родственников из еврейской ветви нашего рода. Хотя лишь пару лет назад мы думали, как нам и было официально сказано, что все они погибли во время Холокоста, а документы безвозвратно утеряны.

Несмотря на то, что история жизни Жинетт закончилась трагически, крохотная, но важная деталь в документах ее матери Райзлы поддерживала эту едва теплящуюся во мне надежду найти хоть кого-нибудь в живых. На письмах в левом нижнем углу стояла отметка «М3Е», означающая, что у нее было трое детей, двое из которых появились на свет в предыдущем браке Фриделя, и они остались в Париже, в то время как Жинетт с родителями отправили в Арденны на сельскохозяйственные работы. За день до нашего отъезда из Парижа нам сказали, что можно получить данные о людях с нужной нам фамилией в любом муниципалитете. Все так и произошло, когда в последние часы путешествия я нашла информацию о Сабине, сводной сестре Жинетт, разлученной с отцом в десятилетнем возрасте.

Мне потребовалась неделя на то, чтобы набраться мужества и, главное, практики во французском языке, и в результате я сидела и беседовала в Версале со своей дорогой, любимой родственницей Сабиной первый раз в жизни! Какой же ошеломительной радостью для нас была возможность слышать голоса друг друга. Конечно, нам было грустно из-за того, что наша встреча запоздала на столько лет, но мы сразу же начали обсуждать детали моего следующего приезда во Францию. «Поспеши, ― сказала она, ― мне уже 87 лет!»

Как оказалось, у нее были дети, внуки и правнуки. Как ни удивительно, но она ничего не знала о судьбе отца, поэтому я воспользовалась появившейся у меня возможностью прислать ей все фотографии и обнаруженные в архивах документы, а также посетить с ней монумент Конбрат в деревне, где жил М. Рене.

Я не знаю, откуда во мне проснулась такая сильная жажда связать эти несопоставимые главы из истории двух жизней, собрать воедино все эти разрозненные имена; что во мне так страстно стремилось к воссоединению, сведению воедино и начала жизни, и ее достойного венца. Это похоже на усилия самки паука, которая позволяет ветру раскачивать паутину, как ему захочется, но затем, во время скоротечного штиля, трудится изо всех сил залатать прорехи в едва заметных структурах нитей, чтобы между делом создавать новые планы. Я не знаю, что поддерживало меня в поисках родственников, но, возможно, это именно то, что заставляет лосося плыть против течения реки или скворцов безудержно щебетать. Вероятно, это земля, на которую еще не ступала моя нога, но которую помнит мое тело со времен оных, к чьим местам меня тянет, как к себе домой.

Нам не доступны навыки расслабляться при наступлении критического момента. Мы знаем лишь быстротечные симптомы, сигнализирующие о том, что скоро боль начинает нас раскалывать на части. Сейчас все спрятанное внутри нас захочет, чтобы с ним встретились. Ему необходимо, чтобы вы знали о нем. И ничего вас больше не удержит ближе, чем это желание дать о себе знать.

Возможно, это было мое ощущение недостаточной принадлежности в моей жизни и в мире, которое тянуло меня вслед за собой не вперед, а, наоборот, назад в историю, где накал страстей уже ослабевал, а истории судеб и поэмы постепенно догорали в памяти. Возможно, это поиск тех наставников и родителей, а также их великих предков, кто уже прошел через все это, кто мог рассмеяться, положить холодную руку на мой горячий лоб, успокоить меня вопросами и напомнить мне о принадлежности.

Однако этой силой оказалась боль в ногах, это страстное стремление в сердце к никогда не слыханным рассказам, которое затягивало меня назад в историю своей судьбы и, как оказалось, в мою будущую работу в этом мире. Как очень точно подметил раввин, несмотря на то, что все материальные свидетельства моего еврейского происхождения сожжены во времена Холокоста, утраченные воспоминания продолжали жить в моих костях. Я посвятила жизнь «вниманию к своим костям», поэтому мне, возможно, в случае неожиданного подарка с небес удастся уловить слабый обрывок песни, которую я знала всегда и никогда. Манера говорить, замеченное сходство, до боли знакомый ритм переносят меня во власть всего этого.

Мы ― выражение и продолжение длинной череды выживших предков. Наши жизни ничем другим для нас не могут быть, как только продолжением всех тех, кто пришел в этот мир раньше нас. И хотя многие из них канули в вечность, ваш род выжил. Они думали, жили и терпели, и их жизнестойкость стала вашим истинным наследием. Таким образом, их раны стали нашими собственными, в том смысле, что это зависит только от нас, превратим ли мы горечь утрат в мудрость жизни. Не мешайте себе задумываться о том, что, исцеляя унаследованные от предков модели поведения, мы вылечиваем прошлое, освобождая все те души, которые остались неразгаданными, непрощенными и неправильно понятыми.

В начале сотворения мира было страстное стремление, сакральная тоска. Только в таком состоянии утраты, отсутствия можно привлечь внимание жизни к ней самой. Подобно тому, как утроба, являющаяся пустым сосудом, ожидает семя жизни, так же и стремление представляет собой силу, которая притягивает к нам потенциальные возможности. В отличие от вещи, которую мы терпим или выбрасываем, страстное стремление следует почитать, как непреодолимую гравитацию, притягивающую к нам жизнь и мир, в которых мы так нуждаемся.

Возможно, все те, кто опосредованно участвуют в нашем личном путешествии в поисках принадлежности, испытывают огромное облегчение от любви, оживающей при воссоединении со страстным желанием. Да сохранится их достоинство в нашей заботе об окружающих, и да укрепятся все наши отношения «незабыванием».

Пройдя огромное расстояние от нашей изначальной отчужденности до осиротелых глубин изгнания, мы познали разницу между умением приспосабливаться к ситуации и истинной принадлежностью. Как мы знаем, принадлежность ― динамический процесс, которому требуются попеременные чередования периодов духовного единения и одиночества, для того чтобы оставаться жизненно важным. Мы вступаем в дружеские отношения с часто пугающей Инаковостью, живущей внутри нас, учимся превращать в союзников даже самых омерзительных гостей. И мы начинаем следовать нашему страстному стремлению, которое приходит к нам через родословные предков, прямо из самой души мира. Мы приходим к осознанию великой тайны: принадлежность на самом деле ― умение, набор навыков, которые мы обязаны практиковать, если хотим откликнуться на призыв страдающего сердца и разваливающегося на куски мира.

В следующих шести главах я буду исследовать основные сферы принадлежности. Во многих отношениях это начало большой дискуссии, в которую другие смежные дисциплины вносят огромный вклад, и я надеюсь предложить вашему вниманию все разнообразие как внутренних, так и внешних инструментов, с помощью которых вы сможете начать практиковаться в принадлежности.

Подобно любому делу, стоящему того, чтобы им занимались, принадлежность нельзя освоить за одну ночь. Из-за того, что это исчезающее искусство, мы должны какое-то время действовать в одиночку. Мы можем разочароваться из-за отсутствия отклика, когда попытаемся его достичь, а искушение потерять надежду окажется очень сильным. Но мы должны сохранять понимание того, как хотим смотреть на наши жизни и мир в целом, и работать над переплетением этих первых нитей. Даже если одеяние принадлежности кажется не внушающим доверия и не соответствующим складывающейся ситуации, мы должны придерживаться поставленной задачи, пока не добьемся ее полного воплощения.

Ранее на страницах этой книги мы упоминали слово «выносливость», чей смысл подразумевает перенесение тяжести. Вынести ― значит справиться с выпавшими на свою долю трудностями. В свою очередь, слово «тяжесть» можно истолковывать как жесткость, в смысле внутренней твердости характера. Это умение «оставаться неизменным» или приверженным чему-нибудь, даже если оно меняет формы, ― фундаментальная способность принадлежности. Как можем мы принадлежать месту, сообществу или даже ремеслу, если не остаемся неизменными в течение достаточно долгого времени, чтобы всей душой привязаться к этому?

Аналогично ― как же окружающие смогут всей душой принадлежать нам, пока мы не докажем на деле, насколько крепка текстура нашей дружбы, чтобы быть осно´вной нитью для переплетения чужих судеб? Для того чтобы оставаться неизменным, требуется приверженность и надежность, то есть такие качества, которые заставляют неприкаянное сердце содрогаться от ужаса.

У многих слово «приверженность» ассоциируется со словами «обязательство» и «ограничение». С одной стороны, современная жизнь настолько структурирована, что многие из нас жаждут вести более текучий и непредсказуемый образ жизни. А с другой стороны, мы жертвы культуры, которая все внимание уделяет эффективности и удобствам, приучает нас к поверхностному образу мышления, советует никогда не тратить слишком много времени на одну вещь. Поэтому мы избегаем связывать себя обязательствами. Или если их даем, то в очень «обтекаемой» форме, на случай если по ходу действия подвернется что-то более привлекательное.

В качестве примера того, насколько свободными от обязательств мы можем быть, наподобие нашей культуры, задумайтесь над тем, что во взрослом возрасте мы в среднем семь раз меняем профессию; половина, если не больше, браков заканчивается разводами; мы общаемся посредством отправки ни к чему не обязывающих текстовых сообщений или смайликов; мы безостановочно прокручиваем экраны гаджетов, лишь изредка в полном объеме присутствуя в какой-то одной ситуации. Если говорить обобщенно, то, достигнув зрелого возраста, мы продолжаем ожидать, что жизнь должна быть оперативной и комфортной.

Хотя удобства предназначены для облегчения жизни, и бессмысленно оспаривать их очевидные преимущества, зачастую существует и скрытая цена, которую приходится платить за это. Легко передать работу в роботизированные руки, ставя под вопрос тем самым свою необходимость. Легко разрушить отношения между наставником и обучающимся. Легко лишить себя удовольствия ухаживать, то есть той самой вещи, связывающей нас с местом и его ресурсами или с ремеслом и людьми, которые медленно совершенствовали свое мастерство в течение всей жизни.

Задумайтесь на минуту о древних алхимиках, которые, несмотря на ничтожный успех, были убеждены, что им удастся превратить свинец в золото. Благодаря кропотливым экспериментам они проложили новые пути для вида искусства, которое хотя и принесло мало пользы науке, но, как позже открыл Карл Юнг, было историческим аналогом работы, которую он выполнял, создавая карту психики человека. Это как если бы алхимики подсознательно спроецировали внутренние процессы на саму суть экспериментов. Юнг позже работал с циклом снов пациента, который вообще ничего не знал об алхимии, чтобы открыть параллельный набор образов и архетипичные процессы, раскрывающиеся в его психическом развитии.

Метафорически алхимия о том, как превратить упрощенные, примитивные аспекты эго в бриллиант чистой воды; осветить мрак с помощью ощущения собственной ценности или значимости, сделать осознанным то, что неосознанно. Это становление органическим единством ― процесс, названный Юнгом индивидуацией, которая и есть то, чем мы занимаемся в снотворчестве и принадлежности.

Одним из основных условий, необходимых для алхимических преобразований, был герметично закупоренный сосуд, способный выдержать давление, необходимое для превращения основных элементов, являющихся первовеществом, в золото. Я осмелюсь утверждать, что приверженность и есть такое вместилище. Подобно алхимическому плавильному горну, приверженность ― сосуд, в котором что-то первобытное и непослушное может превратиться в весьма ценное. Приверженность подобна утробе, где зарождается новая жизнь.

Она настолько герметично запечатана, что ничто внешнее не может вмешаться в этот процесс. На нее невозможно ничего спроецировать, как и заронить зерно сомнения или подвергнуть остракизму, когда она проходит крайне важные стадии формирования. Но она также запечатана ради нашего общего блага, чтобы мы не смогли так легко уйти. В тяжкие времена страданий, страха и разочарованности мы должны сдерживать натиск желания сдаться, одновременно оставаясь как можно дольше приверженными процессу совершенствования.

Супружество ― это добровольно данная клятва, которая, несмотря на трудности и сомнения, удерживает нас вместе; точно таким же образом мы должны быть связаны с нашей креативностью. Эта приверженность позаботится о том, чтобы во времена сомнений или несостоятельности мы продолжали возвращаться к ней для совершенствования своих умений. В этом сне ремень гитары Джеффри ― символ его приверженности, принадлежности к музыке в той же степени, как и ее принадлежности к нему. Это клятва, которая была нарушена где-то на его жизненном пути, и сейчас вес его призвания слишком тяжел.

Если мы устанавливаем границы вокруг того, что любим и о чем заботимся, это не должно стать тюрьмой, которая держит нас взаперти или в состоянии творческого застоя. Это должно создать нам парадоксальную свободу, которая позволит нам благодаря ограничениям во всей полноте исследовать отношения, ремесло или опыт во всех их трудно различимых аспектах. Приверженность в этих условиях не обязательство, а глубокая преданность тому, что мы любим. В нашей преданности этому каждая вещь, которой мы привержены, отпускается на свободу. Наше постоянство позволяет нашим любимым вернуться и сжаться или расшириться до их наиболее полной сущности, в то время как мы надежно держим в руках сосуд с приверженностью.

Ожидание того, что придет провидение и укажет нам путь, чем-то похоже на то, когда мы одной ногой стоим за порогом двери, на случай если оно вообще не придет и у нас будет возможность сбежать. Однако в действительности провидение тихо дожидается нашей преданности. Обязательства, которые не выполняются или бессмысленны, могут разрушить даже прекраснейшие сны.

Дать обязательство легко, а сдержать гораздо сложнее, и оно должно обновляться с помощью постоянной, активной деятельности. Независимо от того, носите ли вы амулет, набили татуировку, повторяете особую мантру или находитесь у алтаря, украшенного сакральными символами, все эти вещи действуют как стабилизирующее средство, чтобы обезопасить вас, когда начнут одолевать сомнения. Обязательство становится внешней незыблемостью, третьим вниманием, на которое мы можем положиться в трудные моменты. Таким образом, к нему нужно тяготеть, обращаться и восполнять его различными способами, чтобы быть уверенным в том, что обязательство все еще актуально для вас, как и вы для него.

В этом и заключается неожиданная правда приверженности. На первый взгляд все это выглядит скучно, похоже на то, что отнимает слишком много времени, подобно тому, что вы упустили или на что не хотите отваживаться. Но проницательному взгляду заметно, что терпеливость ― лучший друг страсти. Она медленно разгорается, но долго отдает тепло. Она смотрит поверх недолговечных трендов и образует неизменную глубину вещей. Если вам когда-нибудь доводилось стоять рядом с человеком, которого невозможно сдвинуть с места, тогда вы знаете, на что может вдохновить выходящая в этот момент на сцену свобода. Такое вот заякоривание ― это приглашение подняться ввысь.

Что еще необходимо привнести в новый мир, по которому вы так истосковались, кроме приверженности его линии поведения? Призыв находится в вашей крови, подобно клятве, которую вам дали. Все, что нужно для исполнения вашей мечты, обитает в резервах вашего бытия. Если природа не планировала, чтобы вы добились успеха, зачем же вас тогда к нему побуждают? Мечта просит вас лишь об одном ― вернуться к своей клятве посредством постепенных сокращений и расширений (вспомните о том, как распускается бутон цветка!), выражающихся в постоянной заботе о преданности.

Сильное желание сделать что-нибудь собственными руками одолело меня несколько лет назад, когда подруга подарила мне сумку из оленьей шкуры во время проведения одной церемонии. Она научилась снимать шкуру и дубить кожу, работая до тех пор, пока бахрома не будет красиво свисать с сумки, а затяжной узел ― плавно перемещаться по ремню, обшитому тесьмой. В этот же момент я почувствовала, как во мне проснулось сильное желание научиться тому, как она делает такие вещи своими руками, потому что музыка, сочинение книг и снотворчество вкупе ― неосязаемые виды искусств.

В тот момент я не могла четко и грамотно изложить мысли, почему меня так тянуло заниматься рукоделием, но после того, как научилась нескольким важным ремеслам, таким как плетение корзин, создание арт-объектов в виде световых скульптур и вышивание, ко мне пришло понимание, что в акте создания чего-нибудь с помощью своих рук человек, по словам Элис Уокер, «переживает заново удовольствие от своего собственного зачатия» [61]. Вот почему так много женщин творческих профессий мечтают о беременности, вынашивании и родах. Рукоделие ― это акт зарождения, стремления и вклада в культуру.

Давайте задумаемся над значением слова «наследие», чей смысл ассоциируется с такими вербальными образами, как «надвигающееся» и «следующее», что дает нам повод предположить: история вплетается в те вещи, которые мы делаем, точно так же, как мы вплетаем ленты в косы. Конечно, вы могли почувствовать, перебирая вещи из бабушкиного сундука, что они несут энергию места происхождения и людей, которые их делали. А если они еще и принадлежали целым поколениям предков, то вы сможете ощутить их истории, которые являются предысториями нашей собственной истории, живущей между их ворсинками. Именно по этой причине рукоделие и напевание наших историй вещам, которые мы делаем, представляет собой прекрасный способ не дать угаснуть принадлежности.

Во времена жизни моей бабушки в довоенной Польше занятие девочек рукоделием считалось само собой разумеющимся. Как тогда говорили: «От безделья глупости в голову лезут», ― таким образом, уже с раннего детства мою бабушку учили придумывать эскизы, шить и вышивать. Она шила себе платья и была очень довольна тем, как в них выглядела; эта ловкость ума также помогала ей выжить во время нацистской оккупации, потому что ее красота (и идеальный немецкий язык) позволяли ей походить на «арийку».

Позже, занимаясь исследованием своего генеалогического древа, я обнаружила, что некоторые из моих родственников были белошвейками, портными и модельерами ― деталь, которая внезапно объяснила мое желание делать разные вещи своими руками.

Как недавно сказала моя подруга, наследие не только сохраняется в вещах, но и в наших руках. А мои руки сами искали, чем бы им заняться, как и руки моих предков.

Бабушка сумела сохранить несколько затейливо вышитых в войну вещей и держала их аккуратно сложенными в ящике своей тумбочки. Однажды, найдя какой-то повод, она достала их, чтобы показать мне, и, как если бы истории вплелись в нити выглаженных без единой морщинки платьев, начала рассказывать о жизни во время оккупации.

Нет ничего удивительного в том, когда обнаруживаешь истории, запечатленные в рукоделии, если рассматривать все это в качестве личного опыта, вкладываемого в то, что создано своими руками. Используемые для этого материалы и инструменты также содержат следы тех мест, откуда они родом, поэтому работе ничего не остается делать, кроме как в своих глубинах хранить фантомы. В некоторых культурах такое хранение предметов осознанно. Шипибо, одно из многочисленных индейских племен в Перу, записывает свои песни (икарос) в замысловатой вышивке, чьи геометрические узоры находятся в полном соответствии с природой. Австралийские аборигены сочиняют Тропу песен, в которой, как в подробной карте, рассказывается об окружающей местности. Если одно поколение отвергает это наследие, типичное для таких культур, то путь домой будет безвозвратно потерян.

В то время как те из нас, кто является детьми беженцев, переселенцев или потомками каторжан, по-видимому, навсегда лишись этих символических отношений с землей, на которой мы проживаем, наша история все еще осталась запечатленной в вещах, сделанных своими руками, ― вот почему я считаю, что рукоделие должно быть важным профессиональным качеством принадлежности. Материалы, которые мы выбираем, наставники, которые передают нам профессиональные навыки, целесообразность или красота, зовущая творение вперед за собой, музыкальный стиль, содержащийся в кривых и прямых линиях, ― все эти элементы тихо живут в предметах, сделанных руками человека. Их ношение, использование или простое присутствие рукодельных вещей рядом с вами позволяет глубинному смыслу места происхождения или наследия продолжать свою жизнь в вас.

В течение многих веков люди пользовались только сделанными руками инструментами и предметами, и, как правило, кем-то из их родной деревни, создавая экономику, основанную на методах ведения натурального хозяйства. Другими словами, воспользовавшись услугами пекаря, пекущего для вас хлеб насущный, или кузнеца, кующего для вас ножи, вы получаете первообраз ― но одновременно даете производителям смысл их жизни в вашей деревенской общине. В процессе стремительного распространения товаров из пластика и массового производства многие из традиционных ручных ремесел, например пошив обуви, кузнечное дело, плетение корзин, искусство ткать на дому и мастерить лодки своими руками, внезапно оказались на грани исчезновения.

Хотя это и означает, что у нас появился доступ к более дешевым покупкам, более разнообразным товарам, все это приходит к нам по цене «кота в мешке». Исчезновение исполнительского мастерства человека и одновременно с ним иных-чем-человеческих ресурсов произошло очень быстро за последние семьдесят лет. Мы стали свидетелями вымирания многочисленных ремесел из-за отсутствия учеников, которые не смогли увидеть перспективы у этих отмирающих навыков и перебрались в мегаполисы заниматься вместо этого бизнесом.

Такими потерями и ограничилось культурное наследие всех этих мест и их обитателей.

И одновременно произошла еще одна важная перемена: вещи больше не делаются с расчетом на индивидуальные потребности, а только ради получения прибыли. Это заставляет нас приспосабливаться к однообразию вещей. И это более трудная, более расплывчатая тема для обсуждения, потому что большинство из нас никогда не знали чего-то другого. Но когда мы приспосабливаемся к инструментам, одежде и предметам, сделанным машинами, мы ощущаем угрозу нашей индивидуальности. Как исчезает самобытность у предмета, то же самое происходит в наших отношениях с культурной самобытностью коренных национальностей во внутреннем мире и одновременно во внешней стороне жизни человека.

Все, что разработано для наибольшей «эффективности», отбрасывает огромную «тень», которую мы редко берем в расчет: отречение от ответственности человека за результат. Если вы согласуете с определенной обстановкой время, требующееся человеку для сбора сырья, которым часто являются живые организмы, уважение и печаль, ощущающиеся в их потере для экосистемы, ресурсы, потраченные на обработку сырья, взаимоотношения ремесленника с инструментами и землей, тогда у вас получится жизнь, переплетенная с искусством. У вас получится человек, преданный своему месту в мире, и вы сможете проследить путь, ведущий от его ран и морщин к его любви к своей вещи, которую он будет защищать и которая напитает вас своей долгой историей, красотой и богатством. Такой человек сначала дважды подумает, прежде чем приступит к «развитию» перспективного участка земли.

Задумайтесь на минутку о ноже, которым вы ежедневно пользуетесь. Как и большинство людей, вы купили свой в наборе в большом магазине по соседству с вами. Он, по всей видимости, сделан машиной, которую создали исключительно в целях эффективного и массового производства. Нож олицетворяет своего рода рабство для вас в своем бесконечном нарезании вещей, которые вы потребляете. Так как в этом и заключен предел ваших взаимоотношений с инструментом, то это отображается в способе, которым вы им пользуетесь.

Но попробуйте вообразить на минуту, что ваш нож не похож на остальные. Представьте, что вы ищете оружейника, который купил металл у рудокопа, тратящего все жизненные силы на добывание железной руды из земли, и который разбирается в древней алхимии легирующих добавок. Затем вообразим, как оружейник выковывает нож в горне, в котором круглые сутки поддерживает сильный огонь. Обратите внимание, что ручка ножа вырезана из кости, являющейся всего лишь одним из нескольких ценных составных элементов высокочтимого оленя, убитого во время продолжавшейся всю ночь охоты, который и наградил охотника честью своей смерти. Затем представьте, как ваш оружейник объединил усилия с кожевником, который удалил мездру, продубил шкуру оленя и выкроил из нее ножны, которые защищают лезвие ножа, так удобно прилегающего к вашему бедру.

Такой нож заставит вас склонить голову перед своей красотой. Каждый раз чувствуя его приятную тяжесть в руке, вы обязательно вспомните землю, которая отдала всю себя без остатка, чтобы стать вашим лезвием. Вам следует задуматься о мужчине, который трудится в кромешной темноте, чтобы найти вам металл. Вам стоит вспомнить о кузнечном горне, на растопку которого ушло так много деревьев, отдавших свои жизни ради его жара. Вам следовало бы восхититься искусностью оружейника, который всю жизнь достигал вершин мастерства, равно как и своей признательности перед своими золотыми руками. Каждый раз, когда вы вкладываете нож в ножны, вам следует подумать и об олене, который скакал через темный лес благодаря силе своего отважного сердца, и об охотнике, который преподнес щедрую жертву духу оленя, чье тело будет кормить его семью полгода.

Если вы учитесь делать вещи своими руками, то у вас начнет пробуждаться осознание красоты и значимости вещей в вашей жизни. Работа руками учит нас неторопливости ― это антидот скоротечности и эффективности. Она учит нас посредством терпения и искусности рук тому, как тщательно вникать в суть вещей.

Вкладывая огромные усилия в то, чтобы принести красоту в мир, мы почитаем то, что сделало нас такими, какими мы созданы. Нас учат уважать медленное, внимательное воссоздание по крупицам жизни, к которой мы так стремимся. Мы учимся рукоделию стежок за стежком. Мы работаем в тандеме с волшебством, ощущая пробуждение его ритмов всей своей памятью на генном уровне. Так как работают наши руки, то разум успокаивается, все больше задействуются навыки слушания, по мере того как мы глубже окунаемся в глубокий ритм приверженности, где весь мир пребывает в единении. Распускается папоротник, громко заявляет о себе нарцисс, набухают бутоны роз, и повсюду можно услышать песнь создания.

Работа руками также учит нас терпению, необходимому для материализации жизни. Ее не обойдешь окольными путями и не отделаешься малой кровью, а также на нее не навалишься всем скопом. Работа незаметная, работа кропотливая, и все, что мы можем сделать, ― просто остаться с ней наедине. Как говорит доктор Кларисса Пинкола Эстес: «Обходные дороги, проторенные пути всегда заканчиваются распадом целого на мелкие части. Затем каждому приходится возвращаться к жизни, где всего нужно добиваться своим трудом. Каждому приходится, несмотря на боль, собирать мелкие части и складывать их заново, держа цельную картину в памяти, причем делать все приходится терпеливо и основательно» [62].

По мере того как мы направляемся в неизведанные времена, где ресурсы исчезают пропорционально шкале запросов и централизованные системы осыпаются под весом сверхтяжелых моделей, ценность навыков работать своими руками будет особенно котироваться. Хотя мы уже заметили, как все возрастающее значение придается местной пище ради самодостаточной стабильности, у которой есть огромное дополнительное преимущество, выражающееся в укреплении связей внутри сообщества. Органичное развитие этой идеи ― то, что мы также начинаем приобретать инструменты, одежду и другие предметы обихода в тех местах, которые располагаются как можно ближе к нашему дому.

Принимая во внимание все изложенное выше, задумайтесь, не пойти ли вам в обучение к наставнику в своем сообществе, чтобы научиться ремеслу, которым он владеет в совершенстве. Позвольте себе стать живым примером линии преемственности в этом мастерстве, и однажды наступит тот день, когда вашего опыта будет хватать с лихвой, чтобы обучать юное поколение тому, что вы знаете.

Возможно, вы найдете этот процесс ошеломительным и несущим свет в те области, где меньше всего ожидали, как, например, я нашла себя в плетении корзин. Моя наставница Джоан Кэрриган рассказывала мне истории о местах, которые посещала, чтобы научиться определенным традициям плетения корзин. Иногда она брала меня за город, чтобы показать, где растет ива, или мы плыли на весельной лодке, чтобы нарвать тростника из болота. Я надеюсь, что однажды наступит такой день ― и мы получим приглашение от организации североамериканских индейцев Цавут принять участие в заготовке коры кедра, когда ранней весной начинает бежать кедровый сок.

Вместо того чтобы переживать из-за недостаточности опыта или пасть духом из-за недостижимости мастерства в каком-нибудь виде искусства, наставник сможет вам помочь начать постепенно проникать в тайну ремесла. Любой мастер своего дела согласится с тем, что навыки бывают не врожденными, а приобретенными. Как только вы обучитесь какому-нибудь ремеслу, у вас появится сильное желание обучить ему кого-нибудь еще. Я обнаружила такое стремление у себя: придя к выводу, что всей душой принадлежу плетению корзин, я подметила свою тягу к определенным ремеслам, которые чем-то заинтересовывали меня, как, например, световые арт-объекты в виде небольших скульптур. В этом завораживающем виде искусства, изобретенном Стивеном Уайтом из города Юджин, штат Орегон, используются бумага, корзины из тростника и электрические провода, для того чтобы сделать неземной красоты лампу, похожую на раковину. Затем я стала вышивать узелками и вязать крючком и даже стала непрофессионально рисовать акварелью.

Для того чтобы постоянно тянуло учиться, нужно быть восприимчивым к жизни как таковой. Это приводит к тому, что дзен-буддисты называют шошин, или «разум новичка». Шошин ― это состояние пылкого стремления и открытости, возникающее при изучении предметов даже на самом продвинутом уровне. Если подходить к изучению ремесла без предубеждений, то мы открыты тому, что моя подруга называет нашим «пространством возможностей». Наше пространство возможностей ― область за пределами наших ожиданий, в которой может случиться все что угодно. Хотя наше пространство возможностей может ощущаться стесненным и порой «впихнутым» в нас, его можно расширить, втискивая в него духа любопытства.

Если мы сфокусированы на вопросах вместо ответов, вся наша энергия, от начала и до конца, будет направлена на открытия ― единственное состояние, в котором поражения вдохновляют на еще что-то большее, ― и это окажется полной неожиданностью для нас. Между прочим, шошин жизненно важно для снотворчества. Несмотря на свою ценность в получении знаний о символах и архетипах, главный его дар ― любознательность. Если вы обладаете обостренным чувством любознательности, то можете выведать всю суть увиденного из самого сновидца, который является единственным знатоком своего сна. Как говорит гуру дзен-буддизма Шунруй Сузуки: «В уме новичка существует много возможностей, а в уме знатока ― их наперечет» [63].

Приобретая опыт в ручном труде, мы становимся для своих потомков теми предками, которых хотели бы иметь сами. Как ни странно, при такой рокировке мы высвобождаем страстное стремление, соединяющееся с наследием. Однако подобно всем требованиям принадлежности к нам, приближение к этим высотам с нуля может показаться весьма изнурительным; при таких слабых достижениях часто ощущаешь себя так, словно вообще стоишь на месте.

Одна из великих практик, которой обучает Мартин Прехтель для усмирения этой нервозности, состоит в создании в своем доме того, что он называет Местом Происхождения [64]. Это может быть небольшой уголок, предназначенный для того, чтобы в нем можно было узнать о происхождении всех предметов, хранящихся в доме. Под словом «происхождение» я подразумеваю не место, где вещь была сделана, а того, кто ее сделал, вместе со всеми его навыками и рассказом о том, чего стоило ее сделать. Например, я могу положить на это место вышивку бабушки, которая хранит, как и я, заключенные в себе истории. Я даже могу попытаться обучиться ее ремеслу, так как интуитивно чувствую этот процесс. Я могу поставить в это место одну из своих корзин, сделанных из тех материалов, которые сама собрала в лесу. Я могу больше узнать об экосистеме, в которой эти кедры произрастают, и о канадских индейцах, на чьих территориях они выросли. Я могу также свить веревочку с молитвенными флажками, сделанными из кусочков материи, оторванных от поношенной одежды, доставшейся мне по наследству от моих предков, постигая для себя что-то новое из истории своего рода, по мере того как буду заниматься этим.

Ваше Место Принадлежности может быть вначале крохотным и минималистским, но со временем вы можете добавить в него больше вещей, и, когда дети и молодежь придут и рассядутся вокруг, вы сможете рассказать им истории, которые там собрали в надежде, что когда-нибудь наступит тот самый день, когда ваш любимый уголок станет Местом Принадлежности и для них.

В действительности существует только один способ восстановить мир, который умирает и находится в запущенном состоянии: создать красоту там, где безобразие укоренилось. Под красотой я не подразумеваю поверхностную привлекательность, хотя этот слово сейчас именно так и трактуется. Красота ― это привлекательность, которой восхищаешься во всей полноте, а не просто видишь то, что тебе выдают за чистую монету. Красота, на которую я обращаю ваше внимание, ― это метаболизированная печаль. Он включает в себя сокрушенность и подверженность ошибкам, и в процессе этого она радует нас чем-то поистине восхитительным. Подобно кинцукурой, японскому искусству восстановления разбитой глиняной посуды с помощью порошкообразного золота, то, что в обыденной жизни воспринимается как неизбежный недостаток, на самом деле только возрастает в цене. Если мы вступаем в контакт с такого рода красотой, она служит нам лекарством от сокрушенности в самих себе, дающим нам смелость жить в более тесных отношениях с ранами мира.

Для того чтобы стать полноправным членом экосферы, каждый из нас должен найти способ внести вклад в создание эстетической медицины для мира. Многие из нас даже не рассматривают свои способности в качестве такого вклада, хотя они однозначно называют их «талантами» по какой-то причине, хотя, возможно, это объясняется тем, что они никогда не были признанными.

Я слышала поговорку о том, что дом ― место, где полностью отдают должное нашим талантам. Действительно, тем, чьи таланты не были по достоинству оценены, истинное чувство принадлежности практически незнакомо. В конце концов, как вы можете полностью принадлежать, если только частично оценены по достоинству?

Честно говоря, большинство из нас также признают, что они скуповаты на свои таланты, по той причине, что недооценивают их значимость.

Так мы отдали себя в обучение природе и начинаем понимать, что вся жизнь ― постоянный цикл отдачи от себя и получения. Именно почитание такого цикла заставляет нас чувствовать себя вольготно как в самих себе, так и в отношениях с остальной частью природы. Для того чтобы познать ощущение истинной принадлежности, мы должны не только оценить по достоинству полученные таланты, но также дарить свою красоту, независимо от того, как ее воспримут окружающие.

Открыв Школу Снов, я провела годы в относительной безвестности и постоянно должна была работать по совместительству, чтобы свести концы с концами. Хотя моя колонка «Толкование снов» печаталась в журналах и газетах по всей Северной Америке, ко мне редко обращались за помощью как к специалисту. Подруга приглашала меня проводить встречи в Шатре Снов в своем раскрученном ресторанчике в центре города, где я могла бы предложить свои услуги в качестве толкователя снов для всех, кому нужна такая поддержка. Я сидела в шелковом шатре два раза в неделю, каждый раз по несколько часов подряд, и так продолжалось месяцами, но никто ко мне не подошел. Это настолько удручало, что я пристрастилась к мрачным думам о том, чтобы отказаться от своего призвания. Неважно, как я пыталась избавиться от них, но они бегали за мной следом, как преданные собаки.

Если вы идете по любимой дороге, то что-то глубоко сокровенное зовет вас вперед, подобно прекрасному вопросу, на который невозможно найти ответ. Если наступят трудные времена, конечно, вы сойдете с нее, но какая-то часть вас знает, что вы всегда вернетесь ― потому что не сможете отказаться от того, что любите, даже если попытаетесь.

В этом и заключаются способ служения природы тому, что важнее, чем чья-то отдельно взятая жизнь. Достичь настоящей значимости можно, лишь вступив в отношения с грандиозной совокупностью. Например, яблоня щедра на плоды, предлагая их в подарок всем, кто хочет их съесть. Но она также сама участвует в том, что поедающий яблоки становится носителем ее семян для их распространения. Если мы обратимся к нашей принадлежности ко всем вещам в окружающем мире, то обнаружим совершенно аналогичную совместную потребность одновременно в том, чтобы добиться успеха в жизни и принести свою жизнь в жертву окружающим.

Когда видишь истинную ценность, вложенную в вещь по замыслу природы или нашему личному, ничего не остается сделать, кроме как ощутить ответственность за нее. Преклоняясь перед красотой в чем-то, мы инстинктивно испытываем желание ее защитить.

Давайте представим на минуту, что рядом с вашим домом растет особенный сахарный клен, с которым вы решили поближе познакомиться. Вы наблюдаете за ним в течение всех времен года, потому что для ухаживания всегда требуется время, и начинаете замечать, что по мере удлинения ночей краешки его листьев желтеют и становятся золотистыми. На протяжении нескольких последних лет, если днем становится очень солнечно, а ночью ― свежо, но еще не ударили первые заморозки, дерево окрашивается в багровые тона и алеет. Когда его листья наконец-то опали и перегнили, вы замечаете, как щедро они удобрили почву и напитали разнообразные организмы.

Вы решаете сгрести его листья в большую кучу и перенести в сад, где почва будет скапливать влагу дождя в пористых слоях гумуса, защищая ваши молодые семена от зимней стужи. Вы заметили, что во время оттепели уже появились крохотные почки на ветвях дерева, как ранние предвестники того, что скоро их будет еще больше. Несомненно, эти почки начнут набухать весной, и из них появятся на свет новые листья за считанные недели. После этого начнется цветение и прилетят пчелы для опыления, заставляя вас поинтересоваться: а что это за гул стоит вокруг? Наступит день, когда вы сорвете кленовый листок и положите его в рот, решив, что по вкусу он напоминает брокколи, и он станет постоянным ингредиентом ваших салатов. В сентябре на дереве созреют двукрылые семена, которые, как вы узнаете, называются крылатками, и, как вы хорошо помните, их было весело прикреплять к кончику своего носа в детстве. Когда они, как вертолеты, кружат, спускаясь в поисках новой почвы, вы заметите, что белки и птицы поедают спелые семена, помогая им, таким образом, где-то начать новую жизнь.

Поэтому, когда городские коммунальные службы в один прекрасный день присылают большой лесовоз, чтобы срубить дерево из-за того, что оно старое, его неудобно ежегодно подрезать, а его ветви грозят вот-вот оборвать линии электропередач, вы настолько опешите, словно его боль вдруг стала вашей. Вы вступили с деревом во взаимоотношения, а их циклы помогают ориентироваться во времени и пространстве. Но вы также понимаете, что еще кое-кто находится в зависимости от дерева. Птицы, белки и другие организмы, которые считают его домом; пчелы, которые опыляют его цветы; почва, зависящая от созданного им гумуса; воссоздание будущей жизни в его семенах ― все, что без клена просто не может существовать. Но самое очевидное ― то, насколько он обогатил вашу жизнь своей первозданной красотой и изящной стойкостью.

Никто не призывает к тому, чтобы никогда не рубить деревья, но если мы так делаем, руководствуясь этой привлекательной и наглядной перспективой, то должны почувствовать воздействие нашего восприятия. Печаль о том, что все потеряно, будет перевешивать то, от чего еще можно будет получить хорошую прибыль. Хотя это кажется довольно трудным образом жизни, но тем не менее он сохраняет нашу чувствительность, восприимчивость к чужой беде, которые так нужны для истинной принадлежности.

Исцеляя свою разъединенность с удаленными частями себя самих, и с Инаковостью в целом, и с окружающем миром в частности, мы становимся неотделимыми от них. Вместо того чтобы практиковаться в отчужденности, мы становимся восторженно привлекательными! Сплетая наши нити, мы становимся ответственными друг за друга. Другими словами, у нас появляется способность нести ответственность за познания других, как если бы они в каком-то смысле были лично нашими.

Вы можете сказать, что печаль ― это цена, которую нужно заплатить за любовь к чему-то или кому-то, но она одновременно и привилегия, потому что она и есть то, что позволит подлинной красоте ― которая не всегда привлекательна, но неизменно истинна ― найти свой путь через нас. И эта врачующая красота больше всего нужна миру для исцеления.

Красотой надо делиться, чтобы завершить ее естественный цикл; но многие из нас воспринимают подношение своего дара миру как совершение пугающего шага. Прекратив смотреть из тени на светящуюся теплотой принадлежность, мы должны сделать шаг, чтобы все нас видели. Подобно цветущему кусту, благоухающему для каждого, кто желает им насладиться, так же существует взаимность, свойственная всей жизни, которая хочет отдать обратно все то, что было дано. Принадлежность начинается с того, что мы раздаем свои дарования, чтобы пополнять их вновь и вновь. Пока мы будем отдавать себя частично, по соображениям личной безопасности, наши настоящие сородичи никогда не признают нас.

Однако следует отметить, что делиться своей красотой с неотзывчивым миром ― вариант, не подходящий малодушным. Выходя из тени, вы встречаетесь лицом к лицу со страхом того, что подвергнетесь осуждению, критике, игнорированию и высмеиванию. В сказках часто существует персонаж, чья единственная цель ― заставить героя засомневаться в тот момент, когда он идет к цели, как, например, мать Джека, запрещающая ему забираться на бобовый росток. Или Синяя Борода, обещавший обрушить на жену весь свой гнев, если она войдет в закрытую дверь своей судьбы. Подобно сильному морскому приливу и отливу, в наших жизнях есть такие люди, чье влияние может увести нас от берегов правды, искушая отречься от выполнения поставленной цели. Эти персонажи не всегда неблагожелательны ― они могут быть теми людьми, которыми вы восхищаетесь. Но, едва уловимо настроившись на свою сокровенную природу, вы заметите, как падаете духом в их присутствии или сокрушаетесь из-за их уничижительной точки зрения на ваши способности. Подобно тому, как употребление пищи, которая вам не по вкусу, может сопровождаться возникновением ощущения разлитой по желудку кислоты, которое может перерасти в отрицание самой жизни. В самом худшем случае оно может распространиться до океана потерянности во всех направлениях.

Если вы обнаруживаете себя в таком заброшенном месте, есть тайный способ вернуться к тесным отношениям с вашей клятвой ― признать, что вы только подвержены опорочению, которая совпадает с областью неуверенности или сомнений в вашей позиции. Другими словами, опорочение или пренебрежительный отзыв извне не выведут вас из равновесия, если вы находитесь в доверительных отношениях с красотой, которую создаете. Поэтому, если вы где-то сорвались, неплохо напомнить себе проверить то место неуверенности и спросить себя: «Где я иду вразрез с собой в этом вопросе?» Это означает не то, что другой не является эмпирическим злодеем, а то, что в своем злодействе они пролили свет внутри того места, которому требуется укрепление.

Непроверенные места внутри сомнений могут удерживать нас в отношениях с теми, кто мало о нас думает, и они также могут помешать нам полностью проявить свои таланты. Вы даже можете признать, что ваша реакция на определенные поводы почти что комфортное самозабвение, поскольку ожидаете свои потери еще задолго до того, как они произойдут.

Хороший пример того, как легко все поставить под сомнение и прийти к наплевательскому отношению к себе, приводится в истории Марлона ― начинающего писателя, которого пригласили выступить в известной радиопередаче, чтобы посодействовать приближающемуся выходу в свет его книги. Когда ведущий попросил его самому подготовить вопросы для интервью, Марлон оскорбился ― будто ведущий настолько не уважал его, что отказался изучать материалы. В конце концов, он отклонил предложение и потерял потенциально важного союзника. Как оказалось, Марлон не знал, что просить гостя самому направлять беседу в нужное русло ― обычная практика ведущих радиопередач. Когда мы разбирали этот уничижительный опыт, Марлон пытался все увязать с моделью поведения, которую приобрел в раннем детстве, из-за того, что подвергался придиркам со стороны требовательного отца. Хорошо усвоив за столько лет сомнения отца в отношении его способностей, он и сейчас подсознательно проецировал их на окружающий мир.

Как написал Шекспир: «Наши сомнения ― это наши предатели. Они заставляют нас терять то, что мы, возможно, могли бы заполучить, если бы не боялись попробовать» [65]. Сомневаясь в том, действительно ли друзья любят нас, мы ожидаем, что они бросят нас. Если они отменяют планы или опаздывают, нам кажется, что разрыв приближается. Если мы сомневаемся в своей ценности на рабочем месте, то безобидные взаимоотношения могут ощущаться как что-то из ряда вон выходящее, заставляя нас становиться циничными и избегать общения. Если мы не получаем продвижения по службе или поощрений, это заставляет нас укрепляться в мнении, что нас ни во что не ставят. Даже если нам в чем-то крупно повезло, как Марлону, мы можем воспринимать это как случайность и отказаться вносить вклад в общее дело еще до того, как он будет отвержен.

Сомнение обладает вероломной натурой, которая будет разрушать наши жизни до тех пор, пока мы не научимся возвращать наши проекции и нести ответственность за создание разочаровывающих перспектив. Как сказал в своем известном изречении Абрахам Маслоу: «Если все, что у вас есть, ― это молоток, то все кругом будет выглядеть как гвоздь» [66]. Едва поняв, что получили желаемое, мы можем начать рассматривать новые способы, как прийти к другим результатам.

Проще всего распознать характер сомнения по его автоматизму и периодичности. Где бы вы ни заметили за собой привычку думать: «Здесь мне не везет», или «Так всегда происходит», или «Мне никогда не добиться успеха», ― можете быть уверены, что попали в петлю сомнений. Но неочевидная истина о петлях сомнений состоит в том, что они в действительности средства защиты, когда мы подвергаемся критике или отвержению. Другими словами, сомнение ― это скрытый способ избежать трудностей. Где-то в глубоком тылу оборонительного поведения Марлона скрывался страх, что он не соответствовал тому уровню встречи, на которую его пригласили. Несмотря на все унижение, это осознание помогает ему задуматься о сомнении как о месте, куда он призван, чтобы отважно пройти через все свои страхи. Пришедшие сомнения мы можем воспринимать в качестве фиброзной ткани, несущей на себе память о наших ранах.

Но ради исцеления мы должны отстраниться от врожденной привычки сжиматься от страха и рассматривать наши возможности как лишенные скрытых опасностей для нас.

Сомнение ― приглашение установить границы для этих вызывающих изжогу влияний, сжимая свой круг доверительных отношений до тех, кто скорее поддержит вас, чем обескуражит, и выбирая свежие способы мышления, которые делают то же самое. Марлон обращался к своему опыту, чтобы определить, когда он становился более защищенным, прибегая к сомнениям, и в качестве альтернативы воспользовался новой внутренней мантрой: «Скоро случится что-то восхитительное». Сомнение просит нас шагнуть навстречу тому, что пугает нас, и мы заверяем себя, что, если у нас достаточно храбрости на встречу с ним, благоприятный результат будет нас ждать только в том случае, если мы справимся со страхом.

Судьбу не следует путать с роком, на исход которого никто не может повлиять. Судьба требует от нас идти ей навстречу, заботиться о ее развитии, особенно во времена сомнений и слабости. И если мы находим в себе смелость пойти в ее направлении, несмотря на отсутствие великих знаков, то часто удостаиваемся маленьких чудес принятия и синхроничности, на которые надеялись с самого начала.

Вместе с тем не менее важно прощать себя, если мы не чувствуем себя достаточно храбрыми. Пока не будем готовы выразить наши тайные истории посредством создания красоты, мы так и будем обходиться полумерами или тем, что я называю Стражами Уязвимости, которые могут принимать формы парализующей неадекватности, нервозности, страха и депрессии. Но в этом и заключается парадокс: в тот момент, когда мы выказываем почтение этим стражам, подтверждая важность их защиты, их жестокость начинает слабеть.

Сделайте свою жизнь жертвооприношением долгу, который никогда нельзя отдать сполна. Узнайте радость этой задолженности, потому что, пока она у вас есть, красота будет бежать через вас, подобно реке, наращивающей силу. Пока есть что возвращать, вы получаете гораздо больше, чем когда-нибудь сможете вернуть. Вот эта задача: найти как можно больше убедительных и бесчисленных способов сказать спасибо. Всегда поддерживать диалог со священным колодцем, в котором никогда не переводится живительная вода. Жить тем, что отдаешь от себя.

Творите красоту, которая отдает больше, чем приобретает. Ради признания энергии, лежащей в основе всего созданного, сделайте то, что требует совсем немного от мира, но вносит при этом огромный вклад. Пишите поэмы на бумаге, которую разрисовали акварельными красками, и раздавайте ее странникам! Радуйтесь, что больше их никогда не увидите, потому что ваша радость подтверждает ваше благоденствие. Занимайтесь искусством в бесплодных местах, используя выброшенные вещи. Составляйте букеты из душистых трав, собранных в своем саду, и раздавайте их людям, выглядящим одиноко. Научите кого-нибудь в своем городке выращивать томаты. Пойте, танцуйте и возносите молитвы. Неожиданно удивляйте окружающих подарками, способствующими росту их принимающей силы. Создайте священное убежище своей жизни, в котором многие будут искать укрытие, чувствуя силу и приверженность к целительной магии вашей, и, помимо этого, отдыхайте и воодушевляйтесь их собственным призванием.

Дары приносите не только людям. Отдавайте должное невидимому, оставляя свои подношения для рек, или шейте молитвенные флажки для леса. Стройте пирамиды из камней на вершинах гор, сажайте полевые цветы на автостоянках, проживайте свою жизнь, как если бы она была бесконечным жертвоприношением красоты. Любая крупица благодарности, которую мы даем святыням, заставляет их радостно оживать. Чем дольше мы помним своих невидимых помощников, тем чаще они вспоминают о нас. Наши дни неуклонно становятся пышнее от своей значимости: дятел стучит по крыше, подобно крылатому шаману, напоминающему нам, насколько тонка завеса между мирами; теплый ветерок, доносящийся до нас через листву сахарного клена, нашептывает секреты нам в уши; и друг, с которым мы внезапно столкнулись на улице, был послан нашим собственным страстным стремлением.

Поместите плод своего труда в этот мир с верой в то, что, где бы вы ни находились, все остальные люди занимаются тем же где-то еще. Если они этого не делают, то только потому, что еще не знают своей значимости. А если вы этим еще не занимаетесь, то только из-за того, что пока не знаете, насколько сильно заметно ваше отсутствие. Ваши недолгие исчезновения, ваше сдерживание эмоций, ваше желание забыть ― все это разрушает момент нашей общей принадлежности.

Присмотритесь к волшебной вышивке жизни, которую создаете из ничего, и уповайте на то, что каждая маленькая нить соединит вас с великим телом принадлежности. Когда-нибудь, возможно сегодня, вы оглянетесь назад и окинете взором все, что произошло, после того как решили относиться к своей жизни как к произведению искусства, и вы увидите огромное количество лет, отобразившихся в лунном свете и обагренных кровью, растянувшихся по всему необъятному ландшафту, раскинувшемуся за вашей спиной, и вы поймете, какое огромное расстояние преодолели. Здесь, в своем плаще из лунного света душевной боли, с пронизывающим обаянием в своих глазах, с живой историей на своей коже, вы поймете, что всегда принадлежали.

Раскрыть свои способности сразу никому не удается. Это медленное, пошаговое движение в сторону расширения возможностей своего следующего эго. Если время оставаться в тени приходит к логическому завершению, то вы должны начать заселять свое новое измерение. Мы много говорили о том, как переносить страдания в своем теле и сердце, но, так как мы можем подвергнуться вызову со стороны нашей темной природы, иногда обучение сокрытию от боли в удовольствии может оказаться очень полезным. Под словом «удовольствие» я не подразумеваю чувственные утехи плоти, хотя ту отраду, которую мы получаем от вкусной еды и горячей ванны, нельзя недооценивать. Под значением слова «удовольствие» я понимаю ощущение домашнего уюта, чувства себя «в своей тарелке», или ощущение благополучия, которое вы находите в себе независимо от места от времени.

Наш потенциал для воплощения удовольствия зависит от способности получать, подобно мышце, которая атрофируется, если постоянно не сокращается. Приобретенное чувство своей малозначительности может действовать как барьер, мешающий нашему благополучию, удерживая нас от полного восприятия красоты, окружающей нас. Будь то наша способность принимать позитивные отклики и поддержку или ожидать, когда все вещи сложатся в нашу пользу, мы, возможно, будем подозрительно относиться к великодушию, даже в том случае, если оно стоит на пороге нашего дома. Но это не должно быть постоянным условием. По мере получения практических навыков мы можем научиться радушно встречать красоту и получать удовольствие всем сердцем.

В мифическом цикле пути Героя Возвращение ― заключительная стадия. После того как вы прошли через ад инициации, и хотя, возможно, все еще никак не оправитесь от брошенных им вызовов, знайте: худшее уже позади. Вы заслужили место под солнцем. Вы знаете себе цену. Вам есть о чем рассказать. И пришло время вернуться к миру с вашей целительной красотой. Хотя много было сказано о том, через что вы должны пройти, однако с Возвращением зачастую обходятся как с чем-то, проходящим вскользь, как будто войти в мир с чудодейственным напитком вашего путешествия ― весьма обыденное дело. Иногда вы даже не можете поверить в то, что кардинальным образом переломили ситуацию. Вы все еще в ожидании худшего. Вы стремитесь свернуться обратно в клубок в своем подземном убежище и отказываетесь выйти на поверхность, так как не в состоянии поверить, что можете крепко стоять на ногах.

Мир очень отличается от того, каким был, когда вы его оставили, да и вы изменились по сравнению с тем, какими были, когда он оставил вас. Следы тех способов, которым вы скомпенсировали свою боль, все еще живы в памяти тела. Подобно переезду в более просторный дом, вы, возможно, все еще живете мерками узких коридоров и тесных углов, в которых привыкли обитать.

Возможно, вам нужно попрактиковаться в расширении личного пространства до новых размеров. В конце концов, все, что сдерживает вас, подобно тугим пеленкам, может быть комфортным в своей ограниченности.

Если бы вы были тем, кто выжил за счет объедков любви, вы, наверное, уже заработали бы себе на всю жизнь нервный тик, который заметен только тогда, когда вас осыпают похвалами. В эти моменты вашему сердцу брошен вызов, и для его принятия ему понадобится такая огромная способность, которая до сего времени ему была неизвестна. И хотя есть такое безмерное облегчение, которое переполняет ваше непричастное ни к чему сердце, оно также может быть болезненным в своей отраде.

Хотя я и жила большую часть жизни в больших городах, но в глубине души оставалась деревенской девушкой. И осознавать это я стала только после смерти наставницы Энни, той женщины, с которой доверительно делилась снами. Смерть Энни сорвала меня с насиженного места, подобно приливной волне. Самые глубинные основы моего мировоззрения начали распадаться на части; старые вещи улетали из центра, их меняли новые. Город стал нетерпимым ко мне, и потоп, обрушившийся на меня через портал моей печали, был не чем иным, как острой необходимостью жить более искренней жизнью.

Сначала я просто уезжала за город на выходные. Но чем больше времени проводила в глуши, тем меньше мне хотелось возвращаться. Диссонанс трафика и конфликта становился все громче. Все, что я слышала на тот момент, ― всеобщий стон выживания. Я стала питать отвращение к тротуарам. Росло мое смятение, вызванное острыми краями, линиями и углами всевозможных удобств. Я пробуждалась.

Невзирая на то, как долго мы пренебрегали душой, она спешит обратно в то мгновение, проведенное под звездами. Ночь, проведенная в лесу, еда, приготовленная на костре, ныряние обнаженной в озере ― это все, что ей нужно. Насколько гротескным кажется город с его странными ценностями, аляповато украшающими рекламные щиты, стоящие вместо деревьев. Насколько же жалостливыми мы тогда выглядим, мертвой хваткой вцепившись в берега ради пущей безопасности, когда рядом протекает море изобилия.

Моя натура просветлялась, поэзия начинала литься потоком, а я все продолжала идти намеченным курсом. Вооружившись палаткой и рюкзаком, я каждую ночь выбирала новое место для дома: внизу, у морских дюн, посреди мягкой опавшей хвои и корней, с дверью, направленной на восток, чтобы любоваться рассветом; наверху, в местах вырубки леса, расчищенных от древесных опилок и щепы, чтобы лучше видеть звезды через занавешенное противомоскитной сеткой световое окно в палатке; на заросшей травой поляне с полевыми цветами, где я старалась не помять во сне фиалки.

Смерть Энни была тем обрывом, стоя над которым, я пленилась природой. Как ни странно, наша разлука привела меня к глубокому соединению со всеми и со всем. Мной овладело осознание того, что если я последую за своим страстным стремлением, то обрету жизнь, которой мне предназначено жить. Через два месяца я пробиралась по долинам и взгорьям к Скалистым горам в Британской Колумбии. Не представляя, где остановлюсь на ночь, да и как вообще справлюсь со всем этим, я следовала страстному желанию моего сердца быть там, где живут горные орлы. Через неделю я оказалась в невообразимо прекрасном месте, называемом Кутеней.

Хотя это и заняло у меня какое-то время и не все прошло так гладко, как хотелось, в один прекрасный момент я перебралась туда, и мое сердце начало настолько раскрываться окружающему миру, что я и не могла мечтать об этом в многолюдном городе. Я нашла любовь, создала сообщество, пила ключевую воду и растила первый в жизни сад. Я сочиняла музыку, посвященную красоте. Я стала такой творческой личностью, какой, как всегда говорила мне Энни, и должна была стать.

Прожив целый год в этой земле искренности, моя любимая подруга Сэйдж предложила отметить мой день рождения. Я наслаждалась праздником в окружении прекрасных друзей, но после ужина Сейдж собрала нас вокруг себя для проведения неожиданного ритуала. Она попросила меня встать посередине собравшихся, что было непросто сделать, и затем попросила всех сказать, что им больше всего нравится во мне.

Друг за другом каждый из этих милых людей продемонстрировал мне свой талант подмечать что-то хорошее в людях, и уже к началу выступления четвертого или пятого человека я расплакалась. Неожиданные лестные отзывы и вынужденное выслушивание их оказалось для меня большой эмоциональной нагрузкой. Каким-то образом я смогла выслушать высказывания двадцати пяти человек о моих добродетелях ― но, когда все закончилось, я убежала в спальню и безудержно разрыдалась, выплеснув всю ту печаль, которую носила с тех пор, как мне исполнилось пять лет. Видимо, столько всего накопилось во мне, что подруге пришлось прийти ко мне в спальню, помочь умыться и привести себя в порядок, чтобы я могла разрезать праздничный торт.

Вместе с развившейся способностью принимать наступает осознание того, как долго приходится проводить время, живя в ограничениях. Как долго приходится ощущать себя незамеченной. Как долго приходится прятать свои ранимые места от враждебности и опорочения. Вообразите всю громадность печали и признательности, которые текут одновременно, растягивая принимающий мускул. Как говорит поэтесса Никки Джованни: «Мы должны учиться выносить удовольствия таким же образом, как переносить боль» [67].

Выносить удовольствие ― значит начинать приглашать любовь исследовать такие неспокойные места, которые предвкушают боль, ожидают разлуки или замерли в напряженном ожидании несуществующей опасности. Вместо того чтобы пренебрегать или одевать в доспехи нашу уязвимость, мы должны начать позволять жизни проникать в места, отгороженные в интересах самосохранения. Мы должны приспособиться – зачастую через скорбь – к живительной природе любви.

Для человека, у которого начинается хронический нервный тик, когда он что-нибудь принимает, только искусно имплантированная щедрость может очистить от шелухи сердце и выпустить на свободу печаль о том, как долго они выживали без нужды ощутить себя значимыми. Но знайте, что эта печаль ― знак исцеления, открытия тех мест, которые слишком долго отклоняли любовь. В сердце, которое вынесло слишком много боли, может поселиться омертвение. Если ситуация становится настолько шокирующей или болезненной, что ее невозможно больше выносить, может развиться хронический сарказм или стремление все преуменьшать, причем на все есть всегда один и тот же ответ: «О, все как обычно, ничего нового». Но со временем этот защищенный образ жизни может возыметь выхолащивающее воздействие на цельность ощущения жизни.

Выход из оцепенения и возвращение чувствительности может быть изначально болезненным и сопровождаться покалыванием, подобно тому, как возвращается кровь в отсиженную конечность, ― но это ощущение пощипывания подтверждает возвращение жизни. Хлынувшие потоком слезы в ваших бесчувственных местах ― это то, что Джебран называет «болью от переизбытка нежности», но это исцеляющая печаль, которая восстанавливает плодородие вашей почвы [68].

Не следует опускать голову надолго в реку отчаяния. Ее подводные течения необычайно сильны и могут затянуть вас в пучину. Осознанно откажитесь от поклонения ей. От души поблагодарите за то смягчение, которое она принесла окаменевшей поверхности вашего сердца, за те жизненные силы, которые она доставила в пересохшее русло вашего бесчувствия, ожесточения и излишней сдержанности. Но знайте, что истинный алтарь вашего поклонения ― это любовь, которая с силой открыла вас.

Вознесите благодарность на алтарь за полученную поддержку. В конце концов, вы получили так много щедрости, что ее никогда не пересчитать. Но в любом случае считаться с этим необходимо. Как писал Вордсворт, удовольствие «является признанием красоты вселенной… почтением, оказанным врожденному и ничем не прикрытому чувству собственного достоинства человека» [69]. Даже одна только мысль об удовольствии приносит наслаждение. В любой момент времени мы можем сделать себя созвучным благополучию, которое является притоком принадлежности. Это и есть то место в наших сердцах, где мы испытываем огромную благодарность за все, что получаем и, хоть на краткое время, больше ничего не желаем.

Восприимчивость не просто физический акт, а способность, которая позволяет нам принимать божественную поддержку, как и подарки от окружающих людей и природы. Подобно растению, берущему питательные вещества из земли, мы снабжены способностью к получению наставлений и утешений из сферы, которая превалирует над нами. Но если мы поставлены в определенные условия скудостью или культура предубежденно высказывается в отношении действий, то принимающий мускул может атрофироваться. Поняв всю значимость получения, мы сможем начать обращаться за поддержкой, которую жаждут так много людей.

Как мы знаем из главы «Священный брак», восприимчивость ассоциируется с силой инь: умение ожидать, выслушивать, принимать и притягивать к нам такие вещи, которые оглашают звуками наше благополучие. Во времена скудности и сомнений нас поучают быть организованными, строить планы, определять направления и разрабатывать повестки дня. Нет ничего плохого во всех этих действиях ― действительно, они играют первую скрипку в любом творческом процессе. Но если мы сначала не придем к искренности уединения, тогда это все всего лишь защитные позы от хода развития событий.

Для того чтобы хорошо принимать, необходимо познать мудрость покорности. Инь решает уступать даже в том случае, когда остается позади всех. Подобно земле обетованной, инь ― почва, в которой мы постепенно вынашиваем сны, оттачиваем интуицию, прислушиваемся к своим телам и вступаем в тишину нашего центра. Если действия исходят из восприимчивого ко всему новому островку покоя, то у них есть истинная суть. Идеи, появляющиеся на этом уровне воображения, служат больше, чем только одному индивидууму: они служат великой экосистеме, из которой черпается наше благополучие.

Активная восприимчивость ― приостановка всех устремлений, пусть даже на один час в день. Это может выглядеть так, как будто вы встаете босыми ногами на траву или позволяете солнечным лучам ласкать вашу кожу, плывете на спине в озере или бесцельно бродите по лесу. Это подобно тому, как вы разворачиваете коврик для занятий йогой или возитесь с принадлежностями для рисования, гадаете на картах таро или притаились в укромном местечке, откуда наблюдаете за жизнью дикой природы. Все эти действия помогают завязать отношения с удовольствием.

Если вы игнорируете инь, то, возможно, у вас будут сны, выводящие вас из равновесия. Во время бодрствования все будет выглядеть как показная занятость или настойчивость стремления добиться успеха в своих начинаниях. Похожие на это сны не что иное, как просьба нажать на тормоза. Прийти в состояние умиротворенности и благополучия еще до того, как мы доведем себя до серьезного заболевания или полного внутреннего выгорания.

Аналогично всему вышеперечисленному может присниться сон, в котором у вас не хватит сил добраться до ванной комнаты или воспользоваться туалетом как местом уединения. Так как ванная порой бывает единственным спокойным местом в доме, то это своего рода убежище, где можно спокойно «выдохнуть»; где мы сверяемся с нашими телесными ощущениями и освобождаемся от того, что долго держали в себе. Если вам снятся такого рода сны о туалете, значит, нужно обратить внимание на сопутствующее этому отсутствие удовольствия и благополучия во время бодрствования.

Возможно, это покажется противоречащим здравому смыслу, но удерживание энергии похоже на натягивание лука во время прицеливания, прежде чем метко выпустить стрелу. Инь знает, что иногда мы должны сделать шаг назад, прежде чем пойти вперед. Мы подобны земле, из которой так много забираем и которой так мало отдаем обратно: наше энергетическое тело должно очень много отдавать, но оно требует к себе уверенного держания в узде. Оно требует удовольствий, неги и периодической благосклонности к себе. Если мы вступаем в правильные отношения с землей, то нам потребуется практика в подчинении ритмам наших собственных тел.

Мы избегаем состояния открытости и восприимчивости по той причине, что боимся его. Мы все хорошо знаем древний афоризм: «Лучше отдавать, чем получать». Но отдача и получение происходят одновременно: они взаимозависимы. Действительно, под этим выражением подразумевается то, что получать ― это удел слабых, нуждающихся и бедных. Конечно, с этой точки зрения большинство из нас захотели бы быть «дающими», а не «берущими». Дающий богат и уверен в себе и не нуждается в чьей-то помощи. Но в своих крайних проявлениях желание давать становится патологическим.

Мы можем отдавать, отдавать и отдавать до тех пор, пока не доведем себя до изнеможения. Как говорится: «Дай ему мизинец ― он по локоть откусит». Мы находимся во власти ложного верования в то, что если мы не жертвуем, не обеспечиваем и не держим место для других, то теряем последние крохи любви и имеющееся у нас ощущение безопасности. Но еще глубже скрывается страх своей уязвимости показать свою слабость, попросить о помощи.

Стоит лишь раз поддаться этому страху, как мы подсознательно закрываем все рецепторы для получения удовольствия.

В природе нет односторонней щедрости. Предложение и принятие нуждаются друг в друге. Их отношения характеризуются симбиозом, который взаимовыгоден каждой стороне. Получение чего-то в полном объеме позволяет не только удовольствию проникнуть в получателя, но и дает возможность дающему понять, насколько большое воздействие оказало то, что он предложил. Если дар или комплимент принят со всей искренней непосредственностью, то дающий чувствует, что его самобытность и энергия, потраченная на это предложение, заслужила глубокой признательности.

Все вышесказанное справедливо и в отношении огромной сферы, которую мы называем божественностью. Для того чтобы установить взаимные отношения с невидимой божественностью в окружающей нас природе, мы не только должны создавать красоту в мольбе ее благодати, но и чувствовать обратный отклик! Мне приходилось слышать, как люди говорили, что душа не живет внутри нашего тела, а подобна матрице, внутри которой мы обитаем. Стоит немного попрактиковаться, и вы сможете отбросить воображаемые границы своего «эго» и проникнуть в огромную матрицу, границы которой намного превышают размеры нашего тела. Вообразите, что она начинает расширяться и становится на полметра больше вашего тела, затем на несколько метров, и затем посмотрите, насколько вы можете увеличить пределы восприятия окружающего мира. Ощутите, насколько больше тогда сможете черпать питательных веществ и поддержки от такой огромной матрицы, так как ваше «маленькое эго» на это вообще неспособно.

Если мы боимся, что у нас недостаточно хорошо получается принимать, удовольствие не сможет проникнуть к нам из-за этих оборонительных рубежей и будет транслитерироваться в убеждение, что мы одиноки в этом мире. Умение хорошо принимать означает заставить себя стать достаточно уязвимым для проникновения щедрости и усилить ощущение своей значимости.

Незначительность часто является труднопреодолимым барьером для получения любви и удовольствия. Даже если кто-то делает нам искренний комплимент, его бывает трудно принять, если мы не чувствуем соответствия сказанному. Вообразите, насколько это сложно в том случае, если мы получаем божественную поддержку, но не ощущаем соответствия искренности жизни. Большинство из нас считает, что значимость ― это то, что мы либо имеем, либо нет; я позволю себе предположить, что значимость ― присущее нам состояние, при условии разрушения этих барьеров.

Значимость ― это ценность, важность и великодушие, которые мы относим на свой счет и всего мира. Но большая часть того, что мы ценим, унаследована нами из семей или нашей культуры. На пути к принадлежности мы должны распутать наши истинные ценности от наших врожденных, коллективных идеалов значимости ― или ее отсутствия, ― которые переплелись с нашими убеждениями.

Для того чтобы узнать, что вы истинно цените, вам нужно следовать тому, что заставляет вас чувствовать себя живым, что наделяет вас энтузиазмом, от чего вы покрываетесь гусиной кожей, что уносит ваше воображение в необозримые дали. То, из-за чего на душе становится легче, а слезы льются ручьями из глаз. То, что заставляет вас смеяться от наслаждения или рыдать от горечи. Это не всегда миловидное, но абсолютно живое!

И благодаря этой живости будет увеличиваться ваше ощущение собственной значимости в мире и, если уж на то пошло, ваш потенциал к удовольствию.

Одно из отличных, неожиданных мест узнать, что вы цените, располагается в сфере зависти. Те люди, которыми вы восхищаетесь, которые делают то, о чем вы можете только мечтать, ― маяки в темном море. Они, кажется, находятся на такой недостижимой высоте, что искушают вас погрузиться в грех сравнения. Однако если вы достаточно сообразительная, то будете смотреть на них как на путеводные звезды, освещающие ваш путь, который вам нужно пройти к тому, что любите. Часто только в состоянии зависти вы можете определить, какие ваши дары посланы за барьер ничтожности, потому что они были отвергнуты или, что еще хуже, унижены. И хотя этот барьер может ненадолго предоставить им защиту, зависть ― знак того, что они хотят вернуться к принадлежности с вами.

Аналогичным образом слишком большое восхищение другим человеком может свидетельствовать о недооценке самих себя. Мариэлла была аналитиком сновидений и несколько лет занималась исцелением душевных ран, связанных с творческой деятельностью, которая часто оставляла ее с ощущением своей незначительности и несостоятельности в продвижении вперед в ряде своих проектов. В девичьем возрасте ее врожденные таланты в танцах и языках были для нее источником огромного утешения. Но их часто и грубо осуждали за бесполезность, развитие самолюбования и даже просто за то, что они раздражали ее мать. За эти годы она научилась скрывать таланты, сосредоточиваясь вместо этого на развитии аналитических и управленческих навыков, до тех пор, пока ее таланты не превратились для нее в незнакомцев.

Когда мы работали вместе, она в своих сновидениях часто видела всемирно известные древние замки. В ее сновидениях всегда присутствовал укромный сад, ценный предмет, который необходимо выкопать из земли, или глубокий пруд, который нужно переплыть. По мере изучения символизма этих старых замков они ассоциировались у Мариэллы с местами, наполненными традициями, историей и просвещением. Мариэлла испытывала огромное восхищение перед миром древности; она обожала усадьбы, наполненные книгами и антиквариатом. Однако сны, казалось, говорили, что было еще что-то более живое, более ценное, что призывало ее к себе.

Мы начали задумываться, как Мариэлла оказалась под влиянием с одной стороны давления писать с точностью и объективностью, как принято в академических кругах, а с другой ― необузданным женским голосом, который поднимался из ее снов. По мере того, как она начала позволять внутреннему знанию управлять пером, она снова начала находить счастье и удовольствие в творческом процессе.

Но из-за срабатываний спусковых механизмов, особенно когда ее эссе прочитал известный критик, Мариэлла периодически срывалась в периоды депрессии, чувствуя себя парализованной и неспособной вообще писать. Как-то раз ей приснился сон следующего содержания:

Когда мы начали анализировать сон, Мариэлла объяснила, что ее мужем во сне был главный персонаж телевизионного шоу, которое она любила смотреть. Они описала его как исключительно проницательного профайлера, который может читать язык телодвижений, чтобы распознать ход мыслей в целях раскрытия преступлений полицией. Мариэлла отозвалась об этом парне как о человеке, который ей действительно нравился. Но по мере погружения в изучение его характера оказалось, что он совершенно не обладал способностью сострадать и скептически относился ко всему, что не связано с фактами. Его фирменной фразой было: «Такой вещи, как психика, не существует».

Внезапно для Мариэллы стало ясно, что ее психика или чувство интуиции под разрушающим внутренним воздействием архетипа Логоса ― модели поведения, которое зеркально отображало приобретенный ей опыт в детстве. Хороший священный брак, как мы знаем, ― взаимное восхищение между двумя противоположностями. Конечно, здесь еще оставалось место для любви Мариэллы к изысканному языку, объективности редактора, но всем этим восхищались за счет ее интуитивного голоса. Этим чувствам нужно снова скитаться в саду выражения.

Мы обнаружили целительную силу этого сна, проявившуюся в новорожденном ребенке, который, как осознала Мариэлла, был жизнью, которую она пробуждала в своем женском голосе. Точно таким же образом, как сюжет сна разворачивался в бутике одежды, где весь ассортимент ручной работы, так же и она начинала осознавать истинные реалии своей креативности ― не механистической и банальной, а включающей в себя игру и непредсказуемость вместе с художественной красотой.

Теперь Мариэлле, как и многим из нас, предстоит работать над тем, чтобы постепенно, иногда неощутимо восстанавливать свою живительную силу из-за стены отвержения до тех пор, пока не появится ощущение своей значимости. Точно таким же образом, как мы скучаем по тем, кого с нами нет, о нас скучает наша цельность. Она действует старательно, чтобы предоставить образы нашей жизненно важной натуры в сновидениях. Но она также производит образы опорочивания, которые обитают в нашей принадлежности, ― вот почему мы можем столкнуться с ними посреди дня.

В результате нашего внимательного изучения барьеру малозначительности ничего не оставалось делать, как рассыпаться на мелкие части. Вместо того чтобы уклоняться от своей креативности, от взаимоотношений, от призыва мира, веря, что мы не заслуживаем места за столом, внутренняя работа придает нам крепость. Мы становимся более презентабельными для окружающих и более заземленными в наших жизнях. Значимость подобна открытой двери, через которую удовольствие может войти и получить свое признание.

Зачастую во второй половине жизни мы осознаем, что не можем судить о своей ценности, примеряясь к необоснованно завышенным стандартам красоты, силы или успешности, а только можем давать оценку ценности жизни, используя одностороннюю шкалу. Мы не надеемся, что земля будет постоянно пребывать в состоянии весенней поры, а вместо этого ценим каждое время года, от уборки урожая и до зимнего оцепенения, за то, что каждое из них приносит нам свой особенный дар.

Ценность ― это не какое-то состояние стяжания, а непрерывное стремление встретить жизнь без обиняков. Ценность ― это способность сказать: Я готов к этому. Я равен жизни.

Во взращивании принадлежности к удовольствию и благополучию благодарность ― солнце, вокруг которого вращаются другие практики. Если вы по-настоящему внимательны к жизни, благодарность ― неизбежный ответ на все вещи, которые тайно замышляют наградить вас красотой и замысловатой одаренностью. Демонстрируя щедрость жизни, даже прибегая к практикам левой руки, мы заявляем о пригодности ей. Если мы позволяем привилегии быть живой, чтобы проникнуть в нас, то в таком случае участвуем в сакральном моменте принадлежности жизни. Благодарность ― это наше признание принадлежности этому танцу.

Для тех, кто приучен смотреть на мир сквозь призму нужды и страха, признательность ― важная практика. Это способ приучить глаза видеть жизнь и самих себя с добротой, становясь причиной того, что щедрость увеличивается по мере поиска. Из моего шалаша, устроенного на дереве, отрывается на многие мили невероятный вид на острова в заливе. Когда мои друзья видят его в первый раз, у них на глазах выступают слезы. Но по прошествии многих лет жизни здесь мы привыкли к нему и иногда забываем отдавать должное его величию. В те дни, когда я деловито спешу на работу, приходится заставлять себя остановиться на минуту и впиться взглядом в красоту. Через несколько минут заново восстанавливается мое ощущение внутреннего спокойствия и открывается сердце. Признательность снова постепенно повышает чувствительность тех мест, которые мы когда-то облачали в броню, до тех пор, пока они не становятся ощутимыми для атмосферы красоты, спешащей к нам со всех сторон.

В том случае, если мы сдерживаем чувство признательности, потому что находимся в одиночестве или потерпели неудачу, жизнь продолжает жаловать нас мелодией птичьих песен, неизменными восходами солнца на заре нового дня, неожиданной теплотой улыбки друга, сверканием звезд Млечного пути.

Осознав всю разрушительность и ущербность той модели поведения, которую унаследовали через поколения или развили в ответ на те воспитательные методы, которые применялись к нам, мы начинаем приобретать новые привычки. Старая фантомная боль ущербности таинственно и мрачновато приглашает нас познакомиться. Благодарность может ощущаться утрированной, если мы сталкиваемся со страданиями, но это именно то, с чем мы должны идти на контакт.

Одна из самых романтичных вещей, которую мне когда-либо приходилось слышать, ― это история о женщине по имени Астарте, чей муж знал, насколько прекрасно она исполняла музыку ― и насколько ужасно она играла в присутствии других. Поэтому он купил ей прекрасную книгу в кожаном переплете, на которой был изображен вычурный павлин, чтобы в ней могли оставлять отзывы все те, кто слушал ее музыку.

Как только ее начнут одолевать сомнения и страхи в отношении самой себя, она может быстро пролистать страницы книги отзывов, и чувство благодарности переполнит ее.

Постоянно помня об этой истории, я советую ежедневно вечером находить время и составлять список с пятью или десятью вещами, за которые вы признательны уходящему дню. Вы можете обнаружить, что благодарны за плитку шоколада или за то, что поиграли с домашним любимцем подруги, и стараетесь, чтобы эти маленькие радости жизни перевешивали те многие часы, в течение которых вам так и не удалось найти даже малой толики признательности. Но если вы будете продолжать регулярно составлять такие списки, ваше внимание в течение дня будет притягиваться к красоте, так как вы ищете вещи, достойные упоминания в записной книжке. Со временем ваши списки станут более длинными ― но, что более важно, это едва заметный сдвиг в вашем мировоззрении, который обязательно преобразует вашу жизнь.

Благодарность приносит нам осознание не только прекрасного, но также и того, что мы исключаем из нашей концепции красоты. Таким образом, благодарность ― великая наставница в практике принадлежности.

Конечно, будут происходить важные события в течение дня, моменты, в которые полнота нашей признательности собирается самым естественным образом, но благодаря практике мы приходим к пониманию, что поэзия живет в обыденных местах. Мы можем внезапно осознать, какую важную службу с такой готовностью нам сослужил заварочный чайник, предлагая свою преданность в заваривании и настаивании чая, причем не задавая лишних вопросов. В таком случае нас может поразить отсутствие нежности в те моменты, когда мы его мыли под струей воды. Или, возможно, мы впервые прислушались к едва уловимой музыке, которую производит рыбная икра, лопаясь на зубах, и мы не можем поверить во весь этот бессмысленный разговор, который ведем с суши, пропуская его совершенно мимо ушей. Или, например, есть недолгий весенний месяц, когда канадские тополя благоухают пьянящим запахом, и только когда наступает зима, мы начинаем сожалеть о тех неделях, когда упустили время забраться на холм и вдохнуть этот неземной аромат.

Акт благодарности ― это один из величайших актов памятования. Будь то молитва, обряд, поэзия или песня, благодарность упрочняет наше отношение с живущей тайной. Она заново соединяет нас с непостижимой целостностью, от которой, по нашим ощущениям, мы полностью отсоединены. По мере поклонения святости в природе мы выковываем нашу принадлежность.

Благодарность ― это также форма прощения. Вещи нужно благодарить со всем уважением, прежде чем они отпустят нас. Вот уже несколько лет я продолжаю вести список благодарности, который называю «Прекрасные вещи» и где постоянно нахожу странные вещи подобно боли, потере и даже конфликтам, сумевшим попасть на кончик моего пера. В моей практике под названием даканье ― слово, которое я придумала для описания процесса подтверждения всего, что возникает, ― линии, начавшие расплываться между красотой и болью, между кризисом и возможностью. Чем большее любопытство я проявляла к таким возмутителям спокойствия, тем лучше начала понимать их, кого Руми назвал в «Караван-сарае» «постояльцами», которые, воруя, освобождали пространство «для новой мебели».

Все время, пока я сопротивлялась им, они бродили вокруг меня и становились все более угрожающими. Но в тот самый момент, как я стала обходиться с ними с уважением, даже проявлять им свою признательность, они сразу открыли дверь для неожиданного удовольствия.

Мы вернули себе наше членство в божественной семье вещей благодаря тому, что помнили: язык, на котором произносят благодарность, наш родной. Опуститься в полноту даже самого простого момента ― значит осознать все полезные условия, которые делают возможным наше благополучие в каждый текущий момент времени. Известное выражение Джозефа Кэмпбелла «Следуй за своим наслаждением» не является безответственной фразой, оставляющей незамеченной боль жизни, а, наоборот, напоминанием, что не нужно пренебрегать удовольствием и умением быть довольным, даже оказавшись на самом дне страдания.

По мере того, как мы с уважением проявляем признательность за драгоценные камни красоты, разбрасываемые в течение дня, удовольствие начинает достигать нас и течь сквозь нас. Мы становимся более щедрыми духом. Не в смысле простой раздачи вещей другим людям, а в манере поведения. Подобно открытой двери в божественность, удовольствие ― приглашение к счастью, которое может жить более полно в наших жизнях. Вдыхайте всю полноту вашего расширившегося эго, и то, что выдает себя за страх, на самом деле может быть приятным возбуждением. По мере приближения к вам будущего меньше беспокойтесь о том, как оно примет вас, и вместо этого читайте молитву, для того чтобы стать более доступным.

Признайте невидимые руки, которые направляют вас; дыхание, которое дышит вами; стены и крыши, которые не дают холоду заморозить вас; воду, которая магически вытекает из вашего крана; длинную череду предшественников, чей каждый шаг делал вашу инкарнацию все более вероятной. Вы принадлежите этим священным помощникам. Ваше членство не подлежит сомнению. В признании вами этой роскоши ваша личная жизнь не сможет удержаться от того, чтобы не стать ответным жертвоприношением тому, кто питает вас.

Мы провели так много времени, переживая о приближении нашего будущего, которое редко рассматриваем через призму того, насколько охотно мы идем ему навстречу. Мы вооружились здравым смыслом, силой и доказательствами, поэтому, когда наступает наше время, чувствуем себя достаточно подготовленными. Но так как мы всегда упорно работаем, то можем пропустить ту самую встречу, к которой так старательно готовились. Чтобы взаимодействовать с жизнью, друг с другом и с тайной, мы должны воспитывать в себе внутреннюю доброжелательность. Подобно двум хозяевам, которые готовят добавочные порции пищи, разожгли огонь в очаге и ставят стулья к столу, даже если приход гостей маловероятен, таким же образом принадлежность всегда начинается с приглашения.

Если нам кто-то присылает приглашение, мы сразу же ощущаем себя желанным в его мире. Собственно говоря, большая часть испытываемого людьми одиночества обусловлена тем, что их не приглашают. Кажется, что наша культура растеряла весь опыт гостеприимства. Бабушка часто говорила мне, насколько было обыденным раз в неделю позвать в гости всех соседей в те времена, когда она в девичестве жила в Польше. Хозяева должны были распахнуть двери и от всей души угостить чаем с пирогами всех, кто бы ни пришел к ним в гости. И еженедельно в течение нескольких часов соседи могли делиться рассказами о жизни и вплетаться в принадлежность друг к другу.

В отличие от этого, в наше время мы испытываем все больше и больше недоверия к соседям и стараемся никого не впускать в свое жизненное пространство. Но цена, которую мы платим за независимость, ― это ощущение отчужденности со всех сторон. Одна из причин, по которой я уехала из города, состояла в том, что было слишком больно улыбаться и здороваться с прохожими, а также ощущать постоянное игнорирование себя самой и ловить на себе их хмурые взгляды. Тогда я принимала все на свой личный счет, но сейчас мне кажется, что люди живут в состоянии такого смятения, так как отчужденность ― способ самозащиты. Если мы хотим создать принадлежность в своих жизнях, то должны заново выучиться повысить уровень гостеприимства по отношению к окружающим людям, одновременно как физически, так и энергетически.

Ищем ли мы способ стать ближе к окружающим людям, природе или тайне жизни, наличие приглашения ― предварительное условие для любой формы близости. Подобно тому, как мы бросаемся открывать дверь гостям, мы можем воспитывать в себе чувство гостеприимства в самом нашем присутствии, отправляя таким образом сигналы окружающим, что они с радостью будут приняты в нашу компанию такими, какие они есть на самом деле.

Это качество появляется самым естественным образом, если мы слишком долго подавляли душевные порывы неподдельного интереса к тому, кто кем является на самом деле, кому что требуется и кто что любит. Проще говоря, необходимо открыть дверь в наши сердца для всех тех, кто ищет убежище.

Если вы личным обаянием располагаете к себе, окружающие могут проявлять присущую им самобытность в вашем присутствии, пусть даже на короткое время. Один из огромных вкладов, который мы можем сделать нашему сообществу, состоит в том, чтобы сохранять в себе доброжелательное внимание к окружающим людям, не рассчитывая получить от них что-нибудь взамен и не ожидая, что они будут соответствовать вашим ожидания, одновременно не поддаваясь соблазну переиначить, урегулировать или решить их вопросы за них самих. Такое внимание тихо взаимодействует посредством того, что верит в ту их часть, которая знает, каким путем нужно идти. И они могут почувствовать это. Благодаря отражению их внутреннего знания они начинают двигаться в верном направлении.

Если вы испытали на личном опыте, что значит, когда вас слушают не только ушами, но и всем сердцем, тогда вам хорошо известно, какой большой вклад эта практика может внести в вашу принадлежность. Прислушиваясь к вашим тайным частям на этом уровне, они начинают принимать их за свои собственные. И в какой-то момент в будущем они, возможно, даже вернут вам эти части в еще лучшем состоянии и скажут: «Я помню это», ― а нежность между вами только усилится. Такого рода обмен ― молчаливый обет нашей неразлучности.

Это и есть внимательность, которая преобразовывает до неузнаваемости, как в алхимии, расстояние в близость, которую мы будем называть личным обаянием. Это место находится вне привычного нам времени, наполнено двусмысленностью и риском, где присутствует вероятность того, что может произойти что-нибудь восхитительное. Подобно форме ясного сознания, внимание всегда бодрствует. Мы теперь действуем не машинально, а вовлекаем себя в раскрытие реальности. Этот вид внимательности к жизни ― одна из величайших духовных практик. По мере роста способности к этому личное обаяние может поднять нас до возвышенного или восторженного состояния.

Если вы делаете все правильно, то внимание сделает вас более чутким к окружающей среде. Оно отправит вас прямиком в состояние дискомфорта, разногласия, боли, неловкости и противоречия ― именно здесь вы и сможете вырасти более искушенным, встречаясь с той жизнью, которая есть на самом деле, а не с той, какой бы вам хотелось, чтобы она была. Другими словами, гораздо лучше позволить всему спектру событий стать частью вашего жизненного опыта, чем наращивать сопротивление им.

По большому счету, внимательность также нас делает менее толстокожими к таинству жизни. Рассматривая внимательность через призму того, что называется открытостью, мы немедленно ощущаем обширность, простирающуюся вокруг этого слова. Это и есть возможность для внимания, которое пробуждает чувство ответственности за наши взаимоотношения, сообщество и земное существование, а также чувство органической сопричастности к ним.

Иногда мне начинает казаться, что если я с кем-то долго работаю, то как будто непосредственно общаюсь с их снами. Хотя сновидец, возможно, не осознает чувства обоснованности, благодаря дару внимательности сон будет расцветать образами там, где он чувствуется значимым.

Ушедший на пенсию инженер Том пришел ко мне и поведал о череде снов, в которых ему снилось, как он потерялся. В своих снах он заблудился в незнакомом месте, без денег, отчаянно пытаясь найти путь домой. На смену одной ночи приходила другая, а ему приходилось пробираться через полосы препятствий ― машины и узкие проходы между ними, ― и каждый раз он просыпался в состоянии не находящей выход паники. Том всю жизнь много работал, чтобы сделать карьеру и обеспечить всем необходимым семью, а сейчас, на пенсии, он страдает из-за отсутствия цели в жизни.

Вторая половина жизни многим из нас ставит условие отказаться от имперских амбиций и развернуться лицом в сторону внутреннего совершенствования. Когда я предложила это Тому, он отмахнулся от этого, будто уже наслышан об этом. Но во время следующего приема он рассказал мне о сне, в котором содержалась интересная подробность, до этого им не замеченная. Пытаясь найти дорогу домой, он набрел на пруд, наполненный разноцветными рыбами. На мгновение Том настолько восхитился их красотой, что едва не бросился в воду, прежде чем продолжать поиск пути домой. Я восприняла это как признак того, что снотворчество привнесло некоторое разнообразие в его на первый взгляд выжженную и беспокойную психическую среду.

Подобно теплым солнечным лучам, небольшая толика восхищения и воодушевления, уделенная заброшенным областям души, уговорами выманит эти прекраснейшие цветы из почвы. Такая способность слышать приоткрывает лазейку в тайную мифологию других, которая становится дорогой возвращения к своей принадлежности. Более того, располагающее к себе внимание становится для других примером того, как нужно уметь прислушиваться к себе. Если мы начнем таким образом вести себя с детьми, пока они в столь юном возрасте, они быстрее придут к своей истинной принадлежности.

К сожалению, в западной культуре мы перестали даже изредка давать себе свободное время, потому что постоянно проверяем наши мессенджеры на наличие новых сообщений, пока стоим в очереди с незнакомыми людьми, в парке, где гуляем с детьми, или даже сидя за столом во время ужина с любимыми. Однако времена простоев ― аналоги приглашения к подсознанию. Они побуждают сформулировать вопрос в своем сердце, выманивают самобытность выйти из тени на свет, создают пространство доброжелательности для неожиданных встреч.

Как правило, при встрече с незнакомым человеком мы сначала задаем ему вопрос: «Кем вы работаете?», ― как будто в этом и заключается вся его суть. Вместо того чтобы таким способом составлять свое мнение об окружающих, что является завуалированным определением их статуса, нам нужно возродить искусство ухаживания. Ухаживание ― это когда вы сидите рядом с другими людьми и пытаетесь нежно, терпеливо и уважительно открыть для себя то, что они любят. Как, например, в древней кельтской традиции было принято при встрече с незнакомцем спрашивать: «Кому вы принадлежите?» [71].

Такая древняя традиция также присутствует в других культурах, где человек представляет себя не только по имени, но и по линии происхождения и называет место, откуда он родом. Так, например, на языке индейского племени оджибве вы сначала называете свое духовное имя, обозначающее ваше положение внутри племени; за ним следует название вашего рода, которое более точно идентифицирует ваше место в племени; и в завершение место, откуда вы родом, которое подводит итог вышесказанному [72].

У племени навахо сохранилась традиция, когда у любого соплеменника имеется четыре клана, каждый из которых может быть представлен в следующем порядке: первый род по матери, затем по отцу, по дедушке по материнской линии, по дедушке по отцовской линии, за которым следует место, откуда они все родом [73]. Это не только дает понимание о ваших корнях, но также является проявлением уважения к окружающим, заставляя вас вести себя скромно в их глазах в том случае, если вы не знаете обычаев и культурных традиций, принятых в том месте, куда вы пришли.

Вы можете почувствовать, насколько ухоженной может быть принадлежность, если мы признаем себя ее плодом, выросшим на генеалогическом древе наших предков. Мы переплетаемся с этими корнями каждый раз, когда называем их. Если мы больше не помним имен предков или не знаем, откуда они родом ― даже если утеряны все истории, повествующие о них, а песни забыты, ― мы все еще можем восстановить принадлежность к Малой Родине с помощью воспоминаний, приглашений и ухаживаний за снами. Как объясняет Мартин Прехтель, у каждого человека, «живущего в племени или в обществе, у первобытного или цивилизованного, есть душа, которая и является его происхождением, природой и, главное, по-своему самобытной. Впрочем, неповторимая душа современного человека либо изгнана в далекие уголки мира снов, либо находится под прямой атакой современного разума. Чем больше вы осознанно вспоминаете о своей самобытной душе, тем больше помните ее на физическом уровне».

Если мы задаем кому-нибудь вопрос: «Кому или чему ты принадлежишь?», ― то таким образом проявляем внимание к их жизни от начала и до конца. Вопрос сам по себе ― признание того, что для них важно и что предназначено им судьбой. И если мы задаем вопрос о своих снах, он направляет нас на дорогу нашей цели. Точно таким же образом, как вы можете взять желудь и посадить его на другом континенте, оказанное доброжелательное внимание будет перерастать в то, чем и должно стать.

Несмотря на всю важность внимания, мы также должны прийти к признанию того, насколько наше отсутствие влияет на жизнь окружающих, причем часто прямо пропорционально тому, как далеко мы ушли от себя самих. Такое отсутствие ― нечто большее, чем простое физическое отсутствие, это «отсутствующее присутствие», в котором мы находимся, когда разобщены, сбиты с толку или замкнуты. Выслушивание кого-нибудь вполуха может больше навредить, чем принести что-нибудь хорошее. Оно подсознательно соединяет ваше безразличие с их тайными историями, поэтому вас не должно удивлять, если отчужденность и беспамятство появляются между вами.

Уповая на то, что малозначительность жизни и самих себя ― абсолютная правда, мы в течение всей жизни не принимаем, не разговариваем, не объединяемся, не замечаем, не создаем. Мы становимся призраками в наших жизнях и затем, если другие не приглашают или не признают нас, начинаем задумываться: «Почему же они не замечают меня?» Этим вопросом мы отталкиваем их и самих себя еще дальше. Проблема отсутствующего присутствия также играет важную роль в наших отношениях к божественному воздействию, которое хочет выразить себя через нас.

Пока мы не научимся быть гостеприимным по отношению к нему, святость никогда не войдет в наши жизни. Существует много способов пригласить святость в наши жизни, но ни один из них не дает таких быстрых результатов, как молитва и ритуалы. Как-то раз я спросила знакомого музыканта-преподавателя по имени Скотт Ширин, почему его альбомам свойственно непринужденное живое звучание? Он объяснил, что, прежде чем идти в звукозаписывающую студию, он всегда разжигает священный огонь, на котором сжигает благодарственные подношения и воспоминания, так и не сыграв до этого ни одной ноты. Безусловно, своего рода изящество раскрывается в его записях, как если бы музыка рождалась в его располагающем к себе обаянии.

Призовите святость, с которой вы, возможно, незнакомы, но которая все знает о вас. Останьтесь в этом слушающем моменте, в котором вы поначалу ничего не услышите, но где всегда что-нибудь начинается. По мере прослушивания осознайте, что качество вашего слушания также хорошо слышится. Располагающее к себе обаяние заставляет сердце расширяться, и через эту лазейку проникает святость. Насколько вы помните, настолько и вас помнит то, что принадлежит вам.

Душа ― это не вещь, а перспектива. Это неспешное обхаживание события, которое превращает его в значимый опыт. Это практика упования на то, что, если мы будем тихо и достаточно долго находиться в условиях отсутствия волшебства, тайное само станет явным. Ничего не может быть сакральным до тех пор, пока мы не сделаем его таким с помощью красноречия своего внимания, поэзии своего терпения, воспитывающей теплоты нашего гостеприимства.

Для многих из нас этот вид сакрального присутствия ― если мы ощущаем полную принадлежность к текущему моменту ― мимолетный опыт. Он может быть получен благодаря ошеломительной красоте, изменяющему сознанию средству, музыке, приводящей в состояние транса, или непредвиденной щедрости, но никогда не длится долго, и часто за ним следует полный крах или разочарование. Как я там оказался? Как я найду дорогу назад? Так ли это было на самом деле?

Хотя, возможно, было бы наивно думать, что мы можем создать такой вид присутствия постоянно, тем не менее нам нужно увеличивать потенциал для поддержания этого. Подобно тонкому сну, есть методики, которые могут помочь нам оставаться как можно дольше в осознанном состоянии непосредственно во время сна. Конечно, мы неизбежно вернемся в состояние «сна», позволяя себе быть поглощенными спонтанными мыслями и страхами. Но, как только мы научимся намеренно поступаться предпочтениями ради того, чтобы раскрылась окружающая действительность, мы начинаем понимать, насколько хорошо нас направляют.

Наше упование на предопределяющий разум природы растет быстрее, чем наша потребность контролировать последствия.

В детстве я прочла прекрасную книгу Путь паломника, написанную в XIX веке в России, об одном нищенствующем монахе, который, после того как прочел отрывок из Послания апостола Павла, где сказано о «непрестанной молитве», отправляется на поиски тех, кто мог бы научить его этому [74]. Он путешествует от монастыря к церкви, от одной деревни к другой, оставаясь на ночлег только в тех местах, куда его приглашают сердобольные люди. Паломничество оказывается нелегким и сопровождается лишениями и сомнениями. Но по мере увеличения количества людей, приглашающих его на ночлег, он все больше учится уповать на жизнь, потому что каждая встреча помогает ему пройти очень важный этап духовного развития.

Больше всего в этой книге меня поразила и преданность, которую демонстрировал паломник не только в отношении поисков причастности к «чему-то большему», что он называл Богом, и его вера в то, что сама жизнь поддержит и поможет осуществить задуманное. Есть что-то очень мощное в намерении полностью отдать себя чувству упования в то, что произойдет чудо, ― и оно происходит.

Для того чтобы призвать святость почтить присутствием все наши начинания, не нужно стараться быть вычурным (что очень забавно). Все это оказывается настолько простым, как огонь, который развел мой знакомый музыкант, как уборка с рабочего стола всего лишнего, что мешает заниматься поэзией, или намеренное оставление гаджета на ночь в соседней комнате, чтобы первым делом, когда вы проснетесь, подумать о приснившемся сне. Всем этим могут быть ежедневные походы к реке или оставление подношений у дерева, которое знает ваше имя. Каким бы ни был ваш ритуал или приглашение, им может быть любое действие, открывающее живой диалог для принятия отклика.

Располагающее к себе обаяние можно назвать другим словом, имя которому ― удивление. Даже если мы чувствуем себя комфортно, так и не получив ответы на вопросы, в любом случае нас одолевает любопытство. Именно любопытство приводит жизнь к более тесной принадлежности к нам. Одно из самых главных мест для совершенствования в себе ощущения удивления ― безусловно, природа. Просто прислушиваясь к тому, что любит земля, как она связана с нами и насколько все это трогательно и мило, мы накапливаем в себе задумчивую близость со своим местом.

Только по прошествии нескольких лет, прожитых на нашем маленьком острове в Британской Колумбии, я смогла влюбиться в одну перелетную птичку, поющую на вечерней зорьке песню с завораживающей мелодией, восходящей вверх по спирали. Я познакомилась с ней заочно, услышав трель, в которой она восхваляла заходящее солнце, давая всем знать о завершении длинного дня. У себя в доме мы называли ее «птичкой спокойной ночи». Эта птичка проявляла себя постепенно, по мере того как мы оказывали ей внимание. Возможно, однажды наступит тот день, когда мы узнаем, как она выглядит, если, конечно, заслужим этого. Вероятно, она прилетит и сядет рядом с нами вечером, когда мы будем достаточно смиренными и доброжелательными. Ну а пока нам остается только сочинять рассказы о том, как солнце не может начать спуск с небес до тех пор, пока птичка не пожелает ему спокойной ночи.

Возможно, без этих слов и луна никогда не взойдет на ночные небеса, а мы распрощаемся с мечтами о наших снах.

Наше случайное заочное знакомство и одновременно совершенное незнание этой птички, чья песня стала таким важным атрибутом дня, пробудила глубокую симпатию в наших сердцах. Иногда, когда мы проводим церемонию у священного огня, она удостаивает нас вступительной песней. На нас обрушивается девятым валом тишина, когда мы слушаем ее чревовещательный призыв, который, кажется, долетает до нас издалека в течение одной трели. И если у вас уши на макушке, то можно услышать, как вдалеке еще один ее сородич поет восходящим тоном песню для своей части огромного леса. Все выглядит так, как если бы каждая из них отвечала за пение в своих окрестностях, чтобы все с благодарностью засыпали.

Слушая ее, мы сгораем от любопытства ― как бы узнать ее настоящее имя. В нашем страстном стремлении принадлежать ей лазейка для нашего внимания продолжает расти. Мы заметили, как она улетает в сентябре вместе с дикими гусями и туристами. Ее отсутствие ― знак изменения продолжительности светового дня, когда все вокруг купается в золоте, а на западном небосклоне луна занимает место солнца. Наши ноги начинают спрашивать о носках и мокасинах, и первые яблоки уже готовы к тому, чтобы их сорвали.

Вся эта близость с местом, где мы живем, проистекает от любопытства, являющегося приглашением волшебству открыться, когда наступит время. Однако если бы я сказала, что эта птица ― американский дрозд, распространенный на северо-западном тихоокеанском побережье Канады и улетающий на зимовку осенью, вдохновились бы вы такой поэтической хореографией жизни?

Отдавая должное уважение тому, что недоступно нам, мы сохраняем способность удивляться. И именно это удивление поддерживает наше чувство ответственности за вещи, которые находятся под нашим контролем. Это своего рода постепенное обучение требует от нас оставаться на своем месте, жить в течение всех времен года в близких отношениях с насиженным местом, так, чтобы познать его благоухание и характерные особенности, предпочтения и дары. В таком случае знание приобретается всей глубиной нашей приверженности. Мы можем неспешно приближаться к окружающим, уважая то, что является по своему существу непостижимым в самом центре нас всех.

Сон учит нас быть любопытными, предлагая бесконечно много двусмысленностей. Хотя мы привыкли всегда смотреть в суть предметов, чтобы была ясность, сны действуют одновременно на нескольких уровнях, заставляя нас диверсифицировать наши точки зрения. Люди часто задают мне вопросы примерно следующего содержания: «Этот сон о моем конфликте с моим партнером или персонаж в моем сне ― аспект меня самого?» Но двусмысленность и отсутствие возможности встать на чью-либо сторону отвечает на альтернативные вопросы необычным, безальтернативным «Да».

Двусмысленность, или желание удержать одновременно под своим контролем сразу все перспективы, ― глубинная сущность компетенции снотворчества. Она учит нас, что истории многогранны, и по мере того, как мы начинаем лучше разбираться в них, у нас появляется способность удерживать все увеличивающееся число разнообразных перспектив здесь и сейчас.

В вышеприведенном примере вполне могло оказаться, что сон спровоцирован взаимодействием с вашим партнером наяву, но также вполне возможно, что он представляет аспект себя самой, с которой мы находимся в конфликте. Если мы считаем, что видим друг друга только через призму нашего восприятия, тогда различие каким-то образом пропадает.

Взрослый человек, прошедший через обряд инициации, учится выстоять во времена неопределенности, воплотить неоднозначность и оседлать парадокс. В сновидении умение сдерживать натиск противоположностей жизненно важно. Мы позволяем противоречиям обсуждать их мифические доводы до тех пор, пока парадокс сохраняется, ― то есть пока гармония не будет найдена. Пока у творческого третьего решения не возникнет возможность появиться.

Но нашей современности вскружили голову двойные стандарты: мы создаем и поддерживаем оппозицию в политике, религии, по расовым и гендерным признакам и, возможно, что самое коварное, в образовании. Мы начинаем обучать молодежь способам отчуждения с самого начала, преподавая им предметы, как отделиться друг от друга, обращая особое внимание на разделение по категориям. Эта тихая, вероломная форма Экзотизации ― «отчуждения от себя» ― взращивается в нашем мыслительном процессе. Мы учим, что, какой бы ни была наша внутренняя категория, она отличается от тех, а зачастую и превосходит, что находятся снаружи. Вся наша социально-экономическая система власти основывается на таком фракционном мышлении.

Вообразите образовательную систему, которая трактует все предметы не по отдельности, а как составляющие одно целое.

Увязывание предмета обсуждения с огромным единым целым создает «точку входа» для всех типов учеников. Так, например, читая детские сказки, мы одновременно знакомимся с изображением образов и практикуемся в этом; знакомимся с переплетом книги на тактильном уровне; мы узнаем о том, что дерево должно вырасти, прежде чем из него сделают бумагу, на которой напишут текст сказки; и изучаем, какое влияние на окружающий лес может оказать вырубка всего лишь одного дерева; затем сами сажаем дерево и осознаем, как трудно его вырастить; и мы распеваем песни, чтобы помочь нашим саженцам быстрее пустить корни.

Целый год уроков и практических занятий может быть полностью посвящен одному такому циклу обучения. Возможно, это потребует нашего полного участия в нем, иначе мы упустим связь с историей. Во время длительного обучения нам придется непосредственно соприкасаться с окружающей природой, перед которой мы в неоплатном долгу. Мы станем более пристрастно относиться к сохранению, восполнению и выражению благодарности. В такой благодарности мы будем лучше понимать нашу собственную принадлежность. Мы увидим более ясно те конкретные способы, освоив которые, возможно, будем полезны своей малой родине и своему народу, и мы обязательно поделимся нашими дарами со смутным ощущением того, где они сливаются с большим танцем жизни. Мы нацелены отдавать от себя больше, чем берем от того, что дается нам так беззаветно.

Работа по разрушению барьеров между вещами ведет нас от враждебности к близости. Мы начинаем замечать приверженность к нашим идеологиям, механизмам, которые мы задействуем, чтобы держать других на расстоянии от своей жизни. Вместо того чтобы размахивать флагами своей веры и превосходства над другими с помощью того, что поэт Леонард Коэн называет «эмоциональный патриотизм», мы увеличиваем потенциал для неоднозначности [75]. Естественно, такое внутреннее разнообразие переходит во внешнюю инклюзивность.

Практикуясь в такой принадлежности, мы не ищем превосходства или преобладания над кем-нибудь еще, а лишь способность жить в общении с вещами. Это и есть развитие отношений с эго и инаковостью. Так как мы стали хранителями друг друга и окружающего мира, поэтому и нас охраняют. Если мы приглашаем всех окружающих в сложный рельеф жизни, влияя на них тайными поступками, то увереннее держимся в своей принадлежности.

Есть музыка, которую всегда играет природа, на чей канал мы случайно переключаемся, когда наши сердца отдыхают. Эта импровизационная мелодия, которая, подобно богомольцу, с упованием идет туда, куда ее ведут. Не в силах остановиться, сердце позволяет играть на себе, как на инструменте.

Несмотря на то, что многое из современной жизни структурировано ангелами и расчетами, возможно, потому-то мы тайно и верим, что если постоянно не управлять своими жизнями, то можно потерять свой путь. Наверное, мы закончим свою жизнь под мостом, изгнанные из человеческой хореографии, которую называем социумом. И правда заключается в том, что в консенсусной культуре существует баланс, по которому нужно нанести удар в том месте, где мы прокладываем на карте путь и бесцельно блуждаем по местности, но я уверена, вы согласитесь с тем, что время, потраченное на придумывание, как кого-нибудь затмить, абсолютно стихийно.

Брошенные на произвол судьбы своими гаджетами, мы привыкли, что нами постоянно управляют. Даже если мы останавливаемся, то все равно продолжаем думать о том, что нужно сделать следующим. Особенно сейчас, в нашу эпоху разрушительного коллапса окружающей среды и общества, все еще есть те из нас, кто чувствует неумолимую необходимость присутствовать в этом мире, пока не стало слишком поздно. Но великий парадокс заключается в том, что это и есть условие нервозной торопливости вперед, которая в первую очередь приводит нас к проблемам.

В то время как древние египтяне уже измеряли время с помощью наблюдения за звездами и взаимодействия солнца с отбрасываемой тенью, мы до XIV века не могли изобрести механические часы [76], а природа перестала быть нашим главным критерием. До этого времени люди измеряли время с помощью солнечных часов ― поэтому ночью, когда солнце не светило с небес, мы прекращали измерения. Вместо этого мы попадали во время безвременья, в темный час луны, приливов и ритма сновидений.

Именно католическая церковь стандартизировала время, разделив день и ночь на равные части. Звон колокола утром означал начало рабочего дня.

Это была колоссальная тектоническая подвижка в конце XVI века, когда люди начали считать минуты, которые составляли час, чтобы измерять производительность наемных работников [77]. Таким способом и вошла в культурное сознание концепция «времени простоя». Промышленная эпоха оказывала колоссальное давление на то, чтобы быть производительным в точно установленное время; она культурно прикрылась крылатой фразой «Время ― деньги». Но до XIX века так и не было создано стандартизированной, единой концепции времени [78].

Вместо осознания течения времени в отношениях с окружающих миром искусственное измерение времени сдвинуло нашу культурную преданность в сторону порядка и предвкушения плодов капитализма. Время, отсчитываемое часами, было увязано с религиозными догмами, а циферблаты часов стали часто украшать напоминаниями о смерти: ultima forsan («может быть, это твой последний час») или vulnerant omnes, ultima necat («каждый час ранит, последний убивает»). Даже сегодня корпусы многих часов украшены девизом tempus fugit ― «время летит». Хотя все эти аксиомы изначально предназначены для приглашения человека поразмышлять о природе смерти и бренности мира, как только их соединили с экономическими и религиозными доктринами времени, их смысл сразу же скатился до угрожающих напоминаний.

Однако с точки зрения многих культур аборигенного, коренного населения нашей планеты время спирально; что совершенно не похоже на прямолинейное восприятие Западом времени в формате прошлое-настоящее-будущее, ― но при этом легко приспосабливаемое к личности, являющейся центром так называемого «круга времени» [79]. В снотворчестве австралийских аборигенов прошлое и будущее заключено в настоящем. Восприятие каждого человека ― основа, в которой протекает вся неразрывность, поэтому можно оказывать воздействие как на прошлое, так и на будущее посредством личного способа вмешательства здесь и сейчас.

Если мы собираемся вернуться в ритм природы, нам нужно замедлить скорость жизни. Если мы представим окружающий мир в качестве нашего тела, обращающегося к нам с громкими, отчаянными мольбами, то первым делом должны его выслушать. Мы должны принять к сведению наличие ограничений, которые привели нас к этому ужасающему положению дел. Нам неведомо то, чего мы не знаем, и, вместо того чтобы пробиваться через наши раны и замешательство, нам нужно отказаться от поспешности и появиться с глубоким разочарованием в том, что становится встречей. Как говорится в даосизме: «Да будут пальцы ваших ног неподвижными», так как они всегда рвутся в дело. Будьте гостеприимны ко всему, что вам может предложить умиротворенность. Лелейте любую возможность погрузиться в вечное, которое каждый момент доступно до этого.

Бывают времена, когда нужно заставить разум и тело сделать остановку. Непокорность должна быть усмирена границами. Границами для нашей производительности, активности и целеустремленности, которые позволяют воображению блуждать, идти к более значимым целям и приглашать, а не вести за собой.

Нам всем снятся сны, в которых мы всегда опаздываем. Хотя мы редко знаем, куда собираемся, тем не менее мы нервничаем из-за того, что боимся опоздать на поезд или самолет, которые доставят нас в место назначения.

Образно говоря, эти сны часто не имеют ничего общего с моделью прямолинейного времени, поскольку выражают наше ощущение рассогласованности. Вспомните о тех моментах жизни, когда оказывались в «нужном месте и в нужное время», и я уверена, что вы попадали туда не в результате тщательного планирования, а просто были там по воле случая или даже по оплошности. Именно эта извивающаяся открытость, освободившаяся от ига требований солярного времени, и позволяет неожиданному волшебству приближаться к нам.

Тем, кто живет безжалостно упорядоченно, хорошо знакомо ощущение глубокого изнеможения в теле, от которого невозможно избавиться, даже если выспаться. Такое изнеможение, скорее всего, не симптом потребности в отдыхе, а опустошенность до мозга костей, обусловленная нашей рабской зависимостью от планов и направленности. В таких случаях лучше всего не сопротивляться этому изнурению, а независимо от того, как много дел предстоит еще переделать, дать себе полноценный отдых. Только когда вы спрыгнете с «бегущей дорожки», то увидите, насколько все, чем вы занимаетесь, малозначительно.

Чрезвычайно устав от изнурительной карьеры, Шейла позволила себе день отдыха накануне этого сновидения. После полудня она со своим трудолюбивым мужем внезапно решила поехать к океану. Они открыли для себя прекрасное место, где никогда раньше не были, и гуляли там босые по песчаному берегу, находя медуз и раков-отшельников в водоемах, затопляемых приливом. Раздевшись догола, она смело ныряла в холодную воду, а затем задремала, лежа на солнце, чтобы обсохнуть. Шейла описывала тот полдень следующим образом: «Меня покалывало от переизбытка жизненной энергии. Все выглядело так, как если бы у нас было время просто побыть в любви».

Такое внимание, переключенное на второстепенные вещи, когда мы отводим взгляд от символической дороги, по которой, как кажется, идем в противоположном направлении от поставленной цели, появляется, если мы попадаем в хорошие неприятности. Наша медлительность может стать союзником, пытаясь открыть нас другому качеству жизни. Сильные приливы и отливы природы пульсируют, проявляя себя через склонности нашего тела. Если мы сумеем отсоветовать себе отложить выполнение своего плана, хотя бы до полудня, у нас будет шанс открыться этой колоссальной перспективе.

Мы уподобляемся ягнятам, когда уповаем на то, что все хорошо именно там, где мы есть.

Существует история, которая хочет проникнуть в каждую жизнь, история, соединяющая нас обратно через время с нашими предками, с нашим глубинным местом, туда, в глубины наших костей, которые и есть остов самой земли. Если мы сможем с помощью доброжелательного расположения сделать эту историю привлекательной для других и себя, то появится шанс начать жить в согласии со своей исключительно щедрой натурой.

Мы буквально сотканы из историй. Каждую ночь что-то в нашей биологии непроизвольно раскручивает сны-рассказы для поддержания хорошего здоровья. У этих рассказов, по своей жизненной важности ничем не уступающих дыхательной системе, есть слои полезности, которые являются частью системы саморегулирования, передачи мудрости и соединительной ткани, объединенной в сеть с разумом, нестесненную ни временем, ни пространством.

Биологическая необходимость рассказывания историй остается неразгаданной загадкой, но кое-что мы точно знаем. Всем нам, независимо от религии, расы или самосознания, снятся сны. Независимо от того, помним мы их или нет, что-то в нас требует сочинить рассказ в целях выживания. Сны служат объединяющим мостом между психикой и физиологией. Особенно это заметно у маленьких детей, которым нужно много спать, чтобы соединять в единое целое и усваивать информацию, получаемую в огромных объемах в результате быстрого темпа обучения. Человек, лишенный стадии быстрого сна, становится неспособным к выполнению простых заданий. Как показали проведенные исследования, лишение сна дает о себе знать целым списком побочных явлений, в том числе умственным ступором, сопровождающимся галлюцинациями и потерей памяти, подъемом уровня гормонов стресса и давления крови, а также увеличением риска развития соматических заболеваний [80].

Но за физиологической необходимостью сна скрывается еще что-то более таинственное, что порождает символы и сшивает их в иносказательную последовательность. По всей видимости, рациональному разуму покажется бессмысленным такой символический подход, но эти сны-истории часто следуют классической сюжетной линии: от описания к зачину, затем к сути проблемы или кульминации, затем наступает развязка, которая разрешается в финале сна. Точно такое же построение сюжетной линии берется в основу большинства пьес, фильмов и историй.

Рассказ действует точно таким же образом, как проводник информации, мудрости и ценностей, вокруг которых объединяются люди. В этом смысле история создает преемственность. Она берет хаотичные и сбивающие с толку элементы и интегрирует их в сюжет со смыслом. Она превращает проблему в цель и проводит нас через серию событий к искуплению. История гарантирует своего рода целостность. Как сказал писатель Барри Лопес: «Мы сами себе создаем модели поведения, и если наши модели прекрасны и полны милосердия, то они смогут поднять с колен личность, у которой мир разбился вдребезги и полностью дезорганизовался, а затем вернуть ее к жизни» [81].

Несмотря на то, что в каждой известной нам религии есть история о сотворении мира, истоки происхождений этих священных мифов никто не знает, так как они пришли к нам из тех времен, когда языка еще не существовало. Но нам ничто не мешает предположить, что первобытные люди получали эти образы из видений или во время сна и передавали их от поколения к поколению вербальным путем. Но, что удивительно, все предания о сотворении мира можно приблизительно распределить на пять категорий в зависимости от мотивов, которые лежат в основе: из хаоса, из ничего, рождение от небесного родителя(-ей), возникновение из другой формы и от земного ныряльщика, который находит первые крупицы земли на дне глубокого, первозданного океана [82]. Как уже говорилось в главе «Происхождение отчужденности», если мы очистим от наносной шелухи кажущиеся нам несвязанными истории и доберемся до их сути, то обнаружим все те же самые модели архетипов или мотивов, существовавшие по всему миру и на протяжении всех времен.

Мифы, предания и архетипические истории дают нам ощущение сплоченности, потому что мы признаемся себе в том, что модели, пусть даже подсознательно, кажутся нам очень знакомыми на каком-то глубинном, первичном уровне. Истории служат нам напоминанием, что, какие бы трудности нам ни встречались в жизни, на самом деле мы с ними уже много раз имели честь встретиться когда-то раньше. Мы не одиноки; мы связаны с «облачным» хранилищем опыта, накопленным предшественниками, и он, внедренный в эти сказания, проверен временем, решениями и указаниями, как преодолевать трудности с изяществом и мудростью.

Вот почему одна из самых главных сфер принадлежности ― воспитание умения воспринимать то, что подразумевается под вымышленными мифическими образами. В течение всего времени, пока у нас отсутствует связь или мы по каким-то причинам находимся в неведении с наследием предков, содержащимся в мифах и историях, нам придется считать себя одинокими. Но если мы воссоединимся с тем, что вбирает мудрость, живущую во снах, мифологии и историях, то утолим жажду из того же самого первозданного колодца, из которого к нам приходят истории предков.

Важно понять, что язык играет более важную роль, чем всего лишь средство вербального общения. Это еще и способ передачи моральных ценностей, культурного наследия, экобиологических знаний и даже когнитивного восприятия реальности. Так, например, во многих языках, распространенных в Полинезии и на Гавайях, отсутствует глагол, означающий «иметь» или «быть», ― поэтому по мере вымирания местных языков также исчезает несобственническое восприятие мира. На Таити крючки для ловли тунца делают из самых разных раковин, которые можно найти только на побережье моря. Причем опытный рыбак знает название каждой раковины и на каком пляже ее можно найти, так как люди на этих маленьких островах все еще глубоко зависимы от моря, которое их кормит [83]. Для индейцев из племени западных апачи географические имена не только несут детальное описание рельефа, но и наполнены историями, содержащими глубокую мудрость веков и нравоучения [84].

Возможно, вы на своем опыте знаете, как ваши сородичи потеряли родной язык из-за того, что их предки изгнаны с исторической родины. Так как каждое последующее поколение ассимилируется в доминирующей культуре нового региона проживания, они, возможно, усвоили до мозга костей необходимость отвержения своего, а теперь уже ставшего «иностранным» родного языка, чтобы легче смешаться с людьми, населяющими то место, где они недавно оказались по воле судьбы.

На севере Австралии в регионе реки Дейли проживает племя аборигенов, называющееся нгангикурунгкурр, что переводится как «Звуки глубокой воды», или «Звуки глубины». Для нгангикурунгкурр не вызывает сомнения тот факт, что в глубоком источнике существует история, которая взывает к каждому из нас. Чтобы жить в гармонии с душой, мы должны прислушиваться к голосу этой истории и, таким образом, сможем узнать место своего расположения в иносказательных метафорах, а также куда идти дальше. Такое ощущение душевного расположения не только означает наше личное благополучие, но является не чем иным, как ответственностью за племя, которое зависит в каскаде влияния от того, насколько мы можем быть своим истинным эго.

Практика племени нгангикурунгкурр, которую они называют дадирри, осуществляется посредством внимательного выслушивания этих сакральных историй. Как говорит старейшина аборигенов Мириам-Роуз Унгуммерр: «В течение многих лет мы слушаем наши истории. Их рассказывают нам и поют снова и снова, по мере того как проходят времена года. Сегодня мы все еще собираемся вокруг костров на наших стоянках и все вместе слушаем сакральные истории. Взрослея, мы сами становимся рассказчиками историй. Мы передаем молодежи все то, что они должны знать. Истории и песни тихо проникают в нашу память, и мы их храним где-то в ее глубинах. Во время проведения ритуалов мы празднуем осознание сакральности наших жизней» [85].

Австралийские аборигены считают пересказ легенд и пение песен чрезвычайно важной частью культуры. Передаваемые по наследству следующим поколениям, они несут историю и мудрость предков и объясняют их собственное сотворение вкупе со стихией и ландшафтом.

Как нам стало известно из главы «Творя жизнь своими руками», песни аборигенов могут также быть нарисованными, потому что в действительности являются ландшафтными картами. Старейшина, который никогда не был в этом месте, может показать нам путь туда, если знает структуру песни. Каждое слово и ритм представляет дерево, камень или складку в ландшафте земли, создавая Тропу песен, следуя которой они могут добраться до места назначения. Этот живой архив состоит из 270 различных языков и около 600 диалектов, но языковое различие между племенами не является барьером, потому что «мелодичный контур песни описывает природу земли, над которой льется песня» [86].

Эти сохраненные Тропы песен берут начало во «времени прежде всех времен», которое также называется Временем творения. Мы можем представить, как по прошествии стольких лунных лет у наших предков фактически отсутствовали препятствия для восприятиях снов и они получали ясные образы, объясняющие их происхождение, сотворение, необходимые им для того, чтобы идти по миру, каждый со своим специальным тотемным предназначением, например Сновидение крокодила, Сновидение Улуру и так далее.

Хотя Тропы песен возникли более 40 000 лет назад, они теряются с угрожающе высоким темпом исчезновения языков аборигенов, на которых поются в среднем около двух в год. Как пишет профессор Джон Брэдли, изучающий народность яньюва: «Вы должны понять, что в тех местах, где я работаю, высшей формой знания считается способность спеть Тропу Песен. В этом деле им нет равных. Наилучшим способом получения знаний является умение станцевать свою страну» [87].

Вымирание языков коренных народов приобрело характер всемирной эпидемии, так как носители языков этнических меньшинств находятся в жесткой зависимости от доминирующей культуры. Около 50 % известных языков исчезло только в течение последних 500 лет [88]. Такое массовое вымирание языков сопровождается потерей многочисленных устных традиций, в том числе пения песен и рассказывания историй.

Потеря языков предков не только означает исчезновение культурного наследия ― это напрямую связано с всемирным экологическим кризисом. Только в эскимосском языке насчитывается более двадцати слов для описания различных видов снега, но эти слова исчезают по мере того, как тает снег в результате глобального потепления [89]. Исследования подтверждают поразительную корреляцию между регионами, которые богаты разнообразием в биосфере и областями с многочисленными лингвистическими различиями [90]. Но по мере потери языков эта потеря сопровождается вымиранием флоры и фауны.

Так как мы создаем все в большей мере однородную монокультуру человечества, одновременно происходит потеря самых разнообразных знаний, необходимых для стремления к природе, от которой мы находимся в зависимости, как и исчезает способность общаться и защищать все другие живые существа, которые называют ее домом.

Языки, песни и истории отображают жизнь именно таким образом, как мы воспринимаем ее, ― а жизнь, в свою очередь, моделирует истории, носителями которых мы являемся. В соответствии с древними традициями, если бы вы слушали рассказы ваших старейшин о бесстрашных одиссеях предков, вы бы никогда и нигде не потерялись. Ваша пища была бы всегда холодной из-за долгих молитв, которым вы следуете, благодаря стойкости своего народа, давшего вам возможность появиться на свет. И рано или поздно вы придете к познанию этих историй сердцем, потому что они дают о себе знать в ваших костях и оживают в складках ландшафта, в огне, в озерах, в горах, которым дал название ваш народ, потому что они заслужили это право тем, что первые прошли по ним.

И когда настает ваш черед закалиться в пламени жизни, как, собственно, и происходит со всеми нами, вы должны знать, что далеко не первый, кого выбрал этот священный огонь; будет больно настолько, насколько он посчитает нужным, и всегда есть способ, который наверняка поможет пройти через него, если вы будете следовать Тропой песен, архетипам и энергии снов.

В отсутствие вечной мудрости мифов и сновидений мы машинально воспроизводим с зеркальной точностью истории наших жизненных миров, становящиеся все более бессодержательными. Телевидение, самая популярная форма вербального повествования в западной культуре, продолжает все больше и больше сосредотачиваться на насилии, жестокости и явно выраженной сексуальности.

Вполне возможно, рассматривание этих образов весьма забавное занятие, но они отсутствуют в архетипическом окормлении и требуют огромных психических затрат. Усиление пустых сюжетов сужает диапазон нашего мифологического воображения и сглаживает сложности человеческого опыта. Расплачиваясь с ними вниманием, мы усиливаем эти психологические и культурные истории. Подобно вопросу, оставленному без ответа, мы воссоздаем конфликт и создаем насилие в наших сообществах, как если бы все шло по замкнутому кругу.

Из-за того, что телевидение врывается в личное пространство наших домов, элемент интерактивности в рассказывании историй ― способность слушателей включаться в процесс ― полностью отбрасывается. Результат ― наводнение ограниченных по своему характеру сюжетов, где показывают в основном героев мужского пола, с белым цветом кожи, гетеросексуальных, успешно стирающих подозрительных личностей, женщин, инакомыслящих и людей с другим цветом кожи из процесса рассказывания истории.

Нигерийский прозаик Чимаманда Нгози Адичи объясняет, что эта крайне выхолощенная версия рассказывания истории несет большую опасность: «Последствие отсутствия альтернатив такой суррогатной истории будет следующим: люди лишатся чувства собственного достоинства. Процесс признания нами всеобщего равенства значительно затруднится. Внимание будет заостряться не на нашей схожести, а на различиях» [91]. Действительно, если нам не видно, как мы представлены в языке и в образах рассказываемых историй, то как мы можем ощутить принадлежность к такой культуре? А тем из нас, кому посчастливилось быть представленным в этих историях, возможно, не представится возможность осознать всю силу воздействия эффекта Экзотизации ― «отчуждения от себя», ― который оказывает влияние на нашу психику и на культуру, в которую мы вносим свой посильный вклад.

Сейчас мы устраиваем шумиху из историй, у которых совершенно отсутствует искупительная составляющая. Так, например, я недавно видела фильм, в котором мужчина доставляет семье огромные проблемы из-за полного невежества и пренебрежения. Постепенно перед нашими глазами в фильме раскручивается вся история его жизни, которая дает ему возможность выразить страшное горе и даже заново испытать чувство любви. Но фильм заканчивается тем, что мужчина отказывается от любви, демонстрируя таким образом невозможность искупления. И фильм снискал огромную любовь критиков! Люди восхищаются такого рода антиисторией, потому что «все выглядит по-настоящему». Но, на мой взгляд, это всего лишь отражение тотального обнищания культуры в мифическом воображении. Было бы ошибочно считать истории с искупительным сюжетом беспочвенными, потому что их действия отражают не «реалии жизни», а спасают события наших жизней от хаоса, восстанавливая их значимость.

Несмотря на то, что нам уже невозможно вернуться к тому образу жизни, который вели наши предки, тем не менее каждый из нас может прибегнуть к практике дадирри, взятой из того же древнего источника историй. Только прислушиваясь к снам и историям наших костей, слушая все многообразие голосов земли, мы сможем восстановить мост, соединяющий нашу принадлежность с постепенно разворачивающейся перед нашими глазами великой историей о сотворении мира.

Независимо от того, осознаем мы это или нет, но все-таки продолжаем постоянно рассказывать историю своей жизни. В беседе с другими людьми или прибегая к запасам нашего опыта, в нас присутствует инстинктивная, даже биологическая необходимость воплощения познаний в истории. Они, скорее всего, начнутся с фраз: «Я представить себе не могла, что такое случиться со мной…» или «Это напоминает мне то время…».

Но едва различимо для себя мы всегда участвуем в процессе внутреннего рассказывания историй. Этот процесс по большей части неосознанный и находится под значительным влиянием того воздействия, которое вышестоящие власти оказывают на нас, и те эпитеты, которые нас характеризуют, могут настолько глубоко проникнуть в нас, что мы будем принимать их за свои истории. Такого рода чревовещание, когда чей-то голос пытается выдать себя за наш собственный, может звучать, например, следующим образом: «Мне суждено провалиться», или «Я безответственный», или «Я не очень умный». Как объясняет моя подруга и специалист по народным сказаниям Мишель Токер, мы очень часто, подобно персонажам в сказках, находимся под влиянием тайных заговоров или колдовства тех людей, которые властвуют над нами [92]. Неважно, кто нам однажды сказал, «чем жизнь является на самом деле», ― учитель, родитель или тот, на кого мы похожи, ― в результате мы съедаем это отравленное яблоко, которое приводит нас в состояние глубокого сна унаследованной веры.

Чтобы разрушить эти чары, мы должны в первую очередь осознать их. При помощи снов и мифов мы можем выставить на всеобщее обозрение все сюжеты, которые непроизвольно складываются в наших жизнях, и начать восстанавливать себя в тех местах, где чувствуем себя попавшими в ловушку или погрязшими в них с головой. По мнению Токер, Рапунцель, возможно, верила в то, что навсегда останется заточенной в башне без лестниц и дверей, ― но ее тюремщица, ведьма, прилетает и улетает через окно, следовательно, должен быть выход. Нам также предоставляются окна возможностей, чтобы ускользнуть от замшелых мифов. Эти окна возможности ― те моменты, когда мы ощущаем диссонанс между тем, кто мы есть, и теми, кем нам хочется быть.

В качестве примера мне хочется рассказать вам одну историю. Я впервые увидела отца, когда мы было девять лет, потому что на тот момент родители уже пять лет были в разводе. Первое, что он сделал, когда я, прилетев в Англию, сошла по трапу самолета, ― протестировал меня на коэффициент умственного развития. Он был интеллектуалом, который в прямом смысле слова писал учебники по разведке. Я помню, как испугалась, что с треском провалюсь, и с трепетом ожидала завершения проверки. И, как оказалось, я прождала двадцать лет. Большую часть жизни я думала, что, наверное, настолько глупая, что он никогда мне не покажет этих результатов. Больше того, я была совершенно уверена, что моя глупость ― причина его отсутствия в моей жизни. Эта сокровенная история пустила глубокие корни во мне, и влияла на многие решения, в том числе заставляя меня робеть перед некоторыми вызовами, брошенными мне жизнью, и убеждала меня принижаться перед теми, у кого был высокий коэффициент интеллектуального развития. В конце концов, когда мне исполнилось двадцать восемь лет, я набралась смелости спросить у отца, почему он никогда не показывал мне результаты теста. Не утруждая себя объяснениями, он бросил передо мной на стол листы из своего досье и сказал, что я набрала максимальное количество баллов!

Для меня это стало внезапным моментом истины. Появилась первая трещина в той порче, которую на меня наслали. Я не была такой, какой себе казалась! Несение в себе той новой осознанности изменило мой путь, которым я шла в этом мире.

Пробуждением могут оказаться те простые моменты, когда мы вовлечены в дела или в отношения, где ощущаем себя такими, какие есть на самом деле. Так, например, вы можете устроить себе выходной или вспомнить то время в жизни, когда отдавали всю энергию и свободное время творчеству, но затем решили, что должны вернуться к деловой, требовательной жизни. Такое пробуждение может оказаться болезненным, потому что нам трудно осознать всю серьезность нашего положения до тех пор, пока хотя бы мельком не взглянем на него со стороны.

Независимо от того, работаем ли мы с ночными снами или личными историями, мы должны искать мифические нити, по которым сможем определить, в какой сюжетной линии нашей истории находимся. Именно оттуда нам нужно начинать следовать архетипической модели поведения, которая по своей природе не то чтобы статична, а, наоборот, всегда ведет нас к искуплению. В процессе соединения с архетипами мы ощущаем проблески жизненной энергии, привкус жизни и едва заметную принадлежность. Мы начинаем вспоминать о том, какими были раньше, пока не попали под влияние колдовства. Мы возвращаемся к той изначально поставленной перед собой целью, когда были деятельны и полны жизни, когда сами были гораздо лучше.

В то время как мы взяли за привычку сосредоточиваться на самых опасных или мучительных эпизодах снов, великое искусство заключается в том, чтобы найти тот путь, по которому хочет идти энергия. Едва отыскав в себе это крохотное пламя страстного стремления, мы начнем воспринимать все другие элементы наших снов как попытку призвать нас идти вперед. Хотя повторяющиеся сны могут постоянно вызывать одинаковые ощущения, однако если мы присмотримся к их деталям, то сможем найти едва заметный момент, крохотный сдвиг или даже второстепенный элемент, который хочет продвигать нашу историю вперед. Даже в антагонизмах сна просматривается попытка вернуть нас к органичности.

Люди, страдающие от посттравматических стрессовых расстройств, у которых повторяются сны о травмах, как ни странно, показывают симптомы положительной адаптации к самой травме и моменту ее получения с помощью таких образов. В той или иной мере их призывают дефрагментировать свою память и в результате стать всецело интегрированными в происходящие процессы. Конечно, лучше всего в этом случае работать со специалистом, который будет помогать справляться со всем многообразием образов до тех пор, пока пациент не сможет самостоятельно наблюдать за своей травмой во всей ее совокупности. Именно в этот момент они и находят способ жить дальше с тем, что с ними случилось.

С помощью мифов и историй мы можем начать реконструировать прошлое с помощью методики, которую писатель Тони Моррисон назвал вспомнить заново [93]. На практике это представляет собой процесс переосмысления своего опыта, взятие под контроль тех сюжетных линий, через которые в нас происходило чревовещание, а делается это посредством перенаправления и переосмысления нашей истории таким образом, чтобы она представляла нас в выгодном свете.

Женщина по имени Лиза пришла ко мне несколько лет назад с жалобой на постоянно повторяющиеся сны с непрошеными гостями, приходящими в ее дом по ночам. В этих снах неизбежно присутствовали жестокие сюжеты, сопровождавшиеся насилием либо в отношении взломщиков, либо в отношении ее самой.

По мере в высшей степени аккуратной работы с ассоциациями Лизы во время снов нам открылось, что для нее настали трудные времена, когда она сказала нет друзьям и семье. Вследствие этого она очень часто чувствовала, что ей назойливо навязывают чужие интересы поверх личных, и это приводило к все увеличивающемуся отторжению от общества. Мы проанализировали непрошеного гостя, затем в качестве аспекта ее самой то, что «оставляло дверь открытой» на ее собственных границах. Для Лизы стал откровением тот факт, что она сама тот непрошеный гость, вторгшийся в свои собственные интересы, когда приоритеты отданы потребностям окружающих. Как объяснила Лиза: «Сны научили меня внимательно прислушиваться к самой уязвимой части себя и откликаться настолько заботливо, насколько я умею».

В течение шести месяцев она набиралась опыта в уважительном отношении к ее границам, и эти ужасные кошмары стали ей сниться все меньше и меньше. На смену им пришли сны о том, как заново наладить отношения с родными и окружающими. Это помогло ей отказаться от приема сильнодействующих антидепрессантов, которые ей выписывали врачи в течение нескольких лет, чтобы она могла спать спокойно, и, по ее словам: «Я начала знакомиться с новыми друзьями и первый раз в жизни стала доверять окружающему миру».

Восстановление ― это работа доброжелательности и возвышения тихого голоса, который появляется, если мы не защищаем себя от сглаза, наведенного окружающими людьми. Мы наблюдаем за теми новыми образами, которые появляются в наших снах, следуя за ними до тех пор, пока не обнаружим тайное окно, ведущее к выходу.

В течение многих лет я была начинающей писательницей и музыкантом, с трудом пробивающим себе дорогу, одновременно подрабатывая официанткой, чтобы свести концы с концами. Когда мне было уже под тридцать, мне предложили весьма престижную вакансию ― поработать на подпевке в одной из всемирно известных звукозаписывающих компаний. Я отказалась жить в кишащей тараканами квартире, располагавшейся в районе города с высоким уровнем преступности, ради того, чтобы облететь мир с другими певцами, записывая музыку, питаясь в дорогих ресторанах и живя в роскошных отелях.

Для моего эго это было самое потрясающее время в жизни ― у меня наконец-то появился респектабельный ответ на вопрос: «Чем вы занимаетесь?» Но вещи, которые играли колоссальную важность для моей души ― музыка, личные отношения и духовная жизнь, ― пришли в состояние запустения. Я, возможно, никогда бы не оставила эту карьеру, если бы эта звукозаписывающая компания не обанкротилась. В течение одной ночи я прошла весь путь от обладателя золотой банковской карты до статуса безработной, потерявшей веру в будущее. К моему удивлению, все те люди, которые нахваливали меня за то, что я заняла такую высокооплачиваемую должность, начали набрасываться на меня, осуждая за то, что я «ничего не делаю».

Тем временем внутри моей психики началась настоящая борьба. В течение нескольких месяцев мне снилось, как я без обуви хожу по городу, иду по грязным аллеям, где валяются иглы от шприцов и легко чем угодно заразиться, обреченно ища свои туфли. Я просыпалась в холодной испарине, преследуемая этими повторяющимися снами. Как вы понимаете, я потеряла «статус» в обществе. Моя личность была так хорошо завернута в мою должность и сопутствующий этому трудоголизм, что я пришла в ужас от всего свободного времени, которое стало мне доступным.

Ночами напролет я пыталась найти обувь. Иногда я находила только одну туфлю. В другой раз обнаруживала пару туфель, что было великолепно, но совершенно бесполезно, так как они были сшиты из краснокочанной капусты или изнутри покрыты стразами. Я ходила в торговый центр и пыталась подобрать подходящую по размеру пару туфель, но все они были малы. А проснувшись, я пыталась понять наяву, что же мне делать со своей жизнью.

Чрезвычайно расстроенная, я рассказала о проблеме постоянно повторяющихся снов подруге. Она взглянула на меня и сказала: «Возможно, то, что ты босая, не твоя проблема. Вероятно, тебе нужно быть где-то там, где можно безопасно гулять».

Святая правда этого утверждения отражалась во всей совокупности моего бытия, и в какой-то момент я поняла, что должна прекратить рассказывать себе самой историю о потере. В результате я попала в новую реальность, и это было весьма чувствительно, но мне нужно было найти новый путь, по которому я должна была идти в этом мире. Хотя мои босые ноги олицетворяли поражение моего эго, они оказались победой моей души. После этого мне ни разу не приснился сон, в котором я видела себя босоногой. Но в течение следующих месяцев я чувствовала, будто меня затаскивают в подземный мир через врата постоянно усиливающейся уязвимости, в разодранной в лохмотья одежде из внешнего мира, как если бы подготавливали к какой-то встрече. Находка мистической путеводной нити моей истории сделала то время беспочвенности хоть немного сносным, так как я знала, что, если захочу выйти на новую дорогу, мне нужно безропотно слушаться своей интуиции.

Я защищала то время с невиданным прежде упорством. Я поняла, что мой разрыв с прошлой жизнью благословен свыше. И хотя тот год, казалось, в первую очередь был занят борьбой с патриархальным влиянием внутри психики, что-то сакральное уже постепенно вынашивалось. В течение нескольких последующих месяцев у меня были самые проникновенные сны за всю жизнь, играющие роль инициации. Волшебство и синхроничность наполняли мои дни и указывали на мою страсть к снотворчеству. И в довершение ко всему с ошеломительным желанием поделиться с людьми тем, чему я научена, мне удалось открыть Школу Снов! Ни на йоту не уступающая грандиозностью своего замысла такому названию, поначалу она представляла собой серию скромных бесед в местной библиотеке и небольшой кружок милых «отщепенцев», но, оглядываясь почти что на два десятилетия назад, я должна признать это поворотным моментом, когда я, главная героиня своей истории, наконец-то отвечала своему призванию.

Сны, которые мне тогда снились, показывали, что я всеми покинута, презираема и даже продавала свои творческие способности. Мне нужно было жить и работать таким образом, который бы соответствовал моим талантам и способностям. Я отдала их на службу чьей-то рискованной затее, которая ничего дальше своего носа не видела, помимо своего расширения. Одновременно с этим моя изорванная в клочья сиротская жизнь любой ценой стремилась к тому, чтобы быть хоть кем-то признанной. В конце концов, нахождение под защитой своей принадлежности дало мне больше того, что я могла ожидать.

Достоинство ― это совсем не то, что может быть дано вам, оно сама суть вашей значимости. Иметь достоинство ― значит чувствовать себя в своей тарелке, в отличие от людей, которые живут в таком отдалении от себя, что им всегда приходится запасаться впрок благодарностью и признательностью от окружающих.

Чувство собственного достоинства появляется в тот момент, как только у вас появляется своя история жизни. Благодаря своим старательным усилиям вписать себя в качестве главной героини в анналы личной истории ваши потери постепенно прекращают изнашивать вас. Они не забыты и не сделались невидимыми, а, напротив, увеличиваются в ваших рассказах, проходят вдоль всей родовой линии матерей и дочерей, отцов и сыновей как мифические «обстоятельства, препятствующие полету», которыми они и являются на самом деле. Прощение приходит в то место, внутри которого происходит примирение, туда, где вам больше не хочется, чтобы вещи отличались от того, какие они есть на самом деле. Чтобы выбирать вещи всецело такими, какие они были и есть. Но достоинство также живет в нашем желании смело шагнуть в новую жизнь любви, даже если ее первые нити будут переплетаться, чтобы создать форму, которая обогреет вас.

Недостаточно только услышать призыв судьбы; мы также должны рассказать истории о себе, иначе нас прогладит та история, которую нам подготовил мир. Если мы оказываемся пойманными врасплох вопросом: «В чем состоит моя цель?», ― это похоже на поиск обуви вместо пути вперед. Пока большинство людей думают о реальности как о том, что может случиться с ними, шаманский подход заключается в том, чтобы «внимательно ознакомиться с созданием» вашей истории. Жизнь не только происходит с нами: мы также происходим с жизнью.

Я называю этот процесс Заговором Пути, потому что изначальное использование слова заговор означает околдовать при помощи громкого произнесения определенных слов. Слова обладают колоссальной силой. Мы можем погибнуть в результате наведения порчи или колдовства со стороны тех, кто сильнее нас. Но точно таким же образом, как некоторым из нас летят вдогонку слова окружающих, высказывание, произнесенное нами с достаточным убеждением, может изменить реальность наших жизней.

Есть древнее слово на арамейском языке, которое вы, наверное, слышали, и называется она абракадабра. Как правило, его переводят так: «Я буду создавать так, как говорю». Помимо мифологической концепции, здесь еще присутствует идея того, что истории, которые мы рассказываем себе и другим людям, обладают силой заколдовывать реальность. Иногда нас настолько захлестывают события наших жизней, что мы забываем обратить внимание на еще-не-проявленный сон, который у нас есть в запасе для своей жизни и всего мира. Волшебство не требует от мира первенства в совершении поступков, в доказывании своего существования или волшебного появления. Волшебство ― это манера поведения, как если бы вещь, которой мы становились, была гарантированной, манера общения и движения, как если бы она несла такую тайну в каждом шаге.

Мы склоняемся думать о волшебстве как о чем-то таком, что во времена сомнений или потерь может вступать в действие от нашего имени. Мы стараемся расслышать его громкий звук, пророческое заявление, пророческий сон, который унесет вдаль затхлость наших жизней. Но если мы бросим более внимательный взгляд на такой менталитет, станет ясно, что он зависит от веры в то, что нечто знает лучше нас самих наше призвание, куда нам идти, где живут наши люди и так далее.

Конечно, наступают времена в жизни каждого из нас, когда что-то важное толкает по направлению к судьбе, но цунами нельзя предугадать. Если мы хотим возрождения волшебства в наших жизнях, то должны стремиться к ежедневным отношениям с ним.

Мы можем использовать историю, строя планы на будущее, которое создаем с помощью ведения воображаемого дневника самонаблюдений, детально описывая жизнь, в которую входим. Но мы также можем изменить прошлое или, по крайней мере, то, как воспринимаем прошлое, посредством переосмысления жизненно важного опыта в жизни в качестве средства, необходимого для нашего формирования как личности. Мы также можем попытаться изменить язык, на котором общаемся, чтобы переместить наши отношения в конкретно очерченные области жизни. Так, например, однажды, когда я хотела изменить свой рассказ, вечно крутившийся вокруг темы нехватки денег, я решила вместо фразы: «Я не могу себе этого позволить» ― сказать: «Это и есть то, что для меня действительно ценно». Другие практики, основанные на рассказах, включают в себя искусство и движение в качестве способов изменить то, как мы «танцуем» с трудностями. Конечно, одна из самых мощных восстановительных практик ― работа с символами в наших снах.

Мы рассматриваем явь и сон в качестве постоянного диалога между двумя мирами, но в центре этого общения находится наша свободная воля. Сны обеспечивают нас неиссякаемым источником наставлений, как действовать, ― но, как только нам приснился сон, необходимо сделать символические шаги к жизни, к которой мы так страстно стремимся. Это, наверное, будет выглядеть как прыжок в том направлении, куда указывает сон, или, возможно, окажется так же просто, как восхваление в совершенно символическом виде жизни, которую вы призываете. Как, например, сохранение алтаря снов, в котором вы почитаете обереги, увиденные в сновидениях, или покупка приснившегося яркого синего платка в греческом стиле, или посадка дерева в саду, где, как вам явилось во сне, захоронены кости предков. Символические жесты действуют как заговоры, которые усиливают зарождающуюся энергию, ищущую выражения в ваших снах. Такое собирание фактов вокруг себя предоставляет вам туннель, через который можно выбраться из обыденности в мир магии.

В отличие от знаменитого Закона привлечения, Заговор Пути не имеет ничего общего с разрешением создавшейся ситуации с помощью применения грубой силы, чтобы добиться преференций своему эго, а, напротив, представляет собой способ гармонизации отношений с окружающей природой, пронизывающей ваши инстинктивные «да» и «нет».

Мы можем воспринимать явь как ответ на сон, а сон ― как ответ на жизнь. Существует динамическое взаимодействие между готовностью к восприятию и активной деятельностью, зеркально отображающие друг друга, а в центре между ними располагается идентификация самого себя как субъекта действия. Выбор и ясность сознания, нахождение в котором обусловливает наш выбор, ― место, где живет настоящая магия. Сначала мы внимаем рассказу глубокой древности или наших предков, проходящему через нас, или земле, на которой живем, а затем применяем на практике Заговор Пути в соответствии с ним.

Восстановление происходит на самой кромке жизни, где мы сразу же становимся не только последователями великого рассказа, рожденного в недрах нашей жизни, но и одновременно заклинателем этого пути. Как говорит Алан Уотс: «Отказываясь от контроля, вы приобретаете его» [94]. Мастерство и состоит в том, чтобы рассказать хорошую историю, используя те крохи, которые вам дали, направляя самого себя туда, к чему вы чувствуете склонность.

Но восстановление не заканчивается на уровне Эго. Так, например, собираясь своим кружком, где происходит обсуждение снов, мы часто обнаруживаем появление сюжетной линии, проходящей красной нитью через все наши сны. Делясь рассказами о снах в своем сообществе, мы поступаем точно так же, как делали наши предки, то есть заново включаем себя и друг друга в процесс сохранения культуры. Об этом прекрасно говорится в китайской мудрости: «Дайте нам поближе подойти к огню, чтобы мы могли лучше видеть, что мы говорим» [95].

Если мы собираемся в узком кругу единомышленников, то возвращаемся к принципу широкого участия в рассказывании историй, делая вклад в создание более изысканных историй в нашей культуре.

Слово «сообщество» часто используется для описания множества людей, оказавшихся вместе по географическим или социальным причинам. Но есть еще одно значение этого слова, которое вызывает образ совместного проживания с другими людьми в целях сплочения. Бурлящая жизнью крохотная деревушка, где мы вместе проживаем в душевной близости ― но не слишком близко, ― делясь друг с другом опытом и щедро раздавая плоды собранного урожая. Мы смеемся и делаем детей, помогаем чинить друг другу крыши и собираемся у костра, играя музыку и слушая истории, которые нам рассказывают наставники. Мы очень стремимся к такой деревенской жизни, где у каждого есть своя роль, которую нужно исполнять, и все наши духовные запросы не остаются без ответов.

Но у большинства людей, которым незнакомо ощущение деревенской жизни, одно только упоминание о ней вызывает раздражение. Сообщество может восприниматься как мираж оазиса, исчезающего в тот момент, когда ближе подходим к нему. Мы говорим об этом с завистью, подобно сказке, в которой так стремимся очутиться. И ее отсутствие имеет огромное влияние на нашу жизнь.

Когда я жила в городе, меня сильно тянуло к деревенской жизни. Мне так нужна была поддержка и востребованность, хотелось таких встреч, которых никогда не было дома в семье. В неуклюжих попытках создать деревенскую общину из того, что было под рукой, я звала в гости на вечеринки вскладчину, заранее готовясь к ней, наводя порядок в доме и придавая ему праздничный вид, готовя еду и рассылая всем в округе поэтические приглашения. И люди приходили, страстно соскучившись по тому, что дает живое общение. Зачастую они приходили с пустыми руками или приносили такие полуфабрикаты, как, например, купленные в магазине чипсы и свежезамороженные овощи, и редко когда предлагали помочь помыть посуду, после того как все было уже сделано и сказано. По завершении застолья я была настолько уставшей, что на подготовку к проведению новой вечеринки, казалось, уйдут годы. Крайне редко случалось так, что приглашение возвращали, но я была настолько занятой делами или уставшей от работы, что, не обращая внимания на это, продолжала трудиться не покладая рук ради того, чтобы все выглядело очень значимым, если это вообще когда-нибудь могло произойти. Все выглядело так, будто общине требовался своего рода импульс, на который ни у кого из нас не хватало сил. Я не думаю, что среди нас был хотя бы один скупой, а скорее всего, никто вообще не знал, как создается деревенская община. А без помощи единомышленников, разделяющих ваш образ мысли и жизни, одного колдовства недостаточно.

Для меня было откровением приехать в маленький городок в горной местности и обнаружить, что местные люди гораздо лучше меня приспособлены к жизни за городом. Зимой такие вечеринки вскладчину не были большой редкостью, когда столы ломились от домашней еды, с блюдами, сияющими от гордости за то, что все лежащее на них достойно нашей общности. Когда же наступали трудные времена, то каждая пара рабочих рук была на счету, лишь бы помочь нуждавшимся. Если у кого-то случился пожар или с кем-то происходил несчастный случай, соседи должны собраться и помочь ему заново отстроить дом или пустить шапку по кругу и собрать достаточно средств на медицинскую страховку. Я встречала людей, чьи жизни и участки земли специально предназначены для того, чтобы стать прибежищем, где могли бы встречаться все члены их общины.

Если не принимать во внимание опыта пары-тройки моих великодушных подруг, мне никогда не доводилось вести такой образ жизни. И хотя я сразу же поняла, что хочу стать частью именно такой деревенской общины, у меня ушло очень много времени, чтобы осознать: такое сообщество ― то, где мне необходимо попрактиковаться. Несмотря на то, что во многих вещах я все еще пытаюсь опериться, сидя в гнезде индивидуализма, но есть такие вопросы, которые, как я узнала на собственном опыте, жизненно важны для стремления и тяготения к деревенской жизни.

Коническая крыша, как у вигвама, ― это самонесущая конструкция, которую можно сделать как минимум из трех балок, каждая из которых уравновешивает соседнюю, создавая тем самым чрезвычайно крепкий каркас. Вы и сами можете сделать такую модель, если прислоните три спички друг к другу. Но так как центр тяжести располагается повсюду, если убрать одну из балок, крыша обрушится.

В современной культуре мы настолько привыкли к деловым, денежным отношениям, которые характеризуют нашу капиталистическую парадигму, что вне семей и близких друзей редко встречаемся на собственном опыте с взаимностью на бытовом уровне. Испытывая в чем-то потребность, мы сразу думаем, как эту проблему решить с помощью денег, даже не задумываясь ни на секунду: а не попросить ли помощи у соседей? Вот этот принцип «каждый сам за себя» ― главный враг сообщества.

Еще до изобретения денег и в обществах, где превалирует потребительское отношение к жизни, торговля, бартер, обмен опытом и сотрудничество ― краеугольные камни в деревенской жизни. Подобно конической крыше, здесь каждый индивидуум воспринимается как независимая личность, вносящая вклад в общий котел, делая каждого человека жизненно важным для своего благосостояния и одновременно действуя как своего рода поддержка, от которой мы все очень зависимы.

Однако по мере увеличения общины, когда деревня превращается в город, замещая взаимность капиталистическими отношениями, мы теряем основополагающее чувство признательности нашим родовым структурам, которые поддерживают в нас преданность друг к другу. Мы теряем идею делиться всем с ближним. Вместо этого мы становимся чужими всем тем, кому ничего не должны, и далее всем тем, с кем соперничаем из-за ресурсов.

В языке индейцев племени кечуа есть прекрасное слово минга или минк’а, которое означает «совместная работа для общего блага» [96]. Слово минга, особенно часто используемое в контексте, связанном с сельским хозяйством, ― это объединение всех друзей и соседей для совместных действий в целях выполнения общественных работ, которые принесут пользу всей деревне. Такой рабочий день, как правило, отмечается в деревне в качестве праздника, который также предоставляет отличные возможности для социализации. В основе минга лежит фундаментальная практика айни ― еще одно слово из языка жителей Анд, которое примерно переводится как «взаимность» или «обоюдность», ― и оно лежит в основе их образа жизни.

Айни ― это концепция, которая не ограничивается только людьми и простирается к живой природе и всей Вселенной. Например, дерево дает плоды, убежище и кислород для людей ― а взамен люди и животные разносят по миру его семена, превращая кислород обратно в углекислый газ, и поливают его во время засухи. На деревенском уровне жизни все это может выглядеть подобно помощи в постройке амбара, которую оказывают всем миром, ― то есть когда набирают помощников для строительства или перестройки амбара, выполняющего важные задачи всей фермерской жизни. В свою очередь, добровольным помощникам дается право обратиться к фермеру, если у них возникнет потребность в пище. Айни, вероятно, также может принимать форму благотворительного кружка, где собирается группа людей для того, чтобы предложить его членам навыки и свободное время либо свое профессиональное мастерство всем, кто в этом нуждается либо обратился за помощью в уходе за детьми, или за содействием в проработке графического дизайна, или просто попросил одолжить рабочие инструменты. В таких нравственных обществах все участники считаются крайне важными, а их способности ― весьма ценными, а необходимость друг в друге тот клей, который удерживает их всех вместе.

Возможно, все это прозаичная истина, но две вещи абсолютно необходимы для создания такого сообщества на долгосрочную перспективу: кто-то должен проявить волю возглавить группу и пригласить всех желающих вступить в нее, и кто-то должен проявить желание ответить положительно на этот призыв. Большой риск сопутствует тому, кто решился взять на себя инициативу, потому что он должен не бояться встретить отказ. Будь то вечеринка вскладчину, клуб книголюбов или кружок по интересам для женщин или мужчин, смело распахните двери дома или приложите большие усилия для организации события, причем никто не даст гарантии, что оно состоится. Поэтому ответ на приглашение ― это тоже своего рода щедрость. За принятием того, что дают вам окружающие, стоит способ продемонстрировать им, насколько оказались востребованными их усилия. Под этим подразумевается: неважно, насколько вы можете быть занятыми или усталыми, но сообщество во главе с вами играет важную роль для меня. Лучше всего, если не менее трех человек занимаются организационными делами, потому что периодически каждому из нас требуется поддержка. Но если сделано достаточное количество призывов и получено достаточное количество откликов на них, то ткань сообщества фактически выткана.

Лидерство исключительно важное дело в таком сообществе, но если за его модель берется принцип взаимной ротации, то лидерство можно передавать от одного члена к другому, в зависимости от потребности группы. В отличие от того, с чем у нас обычно ассоциируется лидерство ― одна личность говорит всем остальным, что делать, ― в случае взаимной ротации лидерства востребуются все без исключения участники в поисках пути, как идти дальше. Оно имеет более сферическую форму по природе, чем иерархическую. В таком взгляде на вещи великим лидером считается тот, кто выражает чаяния коллектива, а не своей гениальной натуры. Если все устроено правильно, то лидер должен предвидеть, направлять и представлять точку зрения всего коллектива.

Даже человек, идеально подходящий для этой роли, также может быть заменен в случае изменения потребностей группы. В одни времена нам нужен уверенный в себе и не скрывающий убеждений лидер, чтобы провести нас по трудному пути, а в другие ― лидер, который будет спокойно рассматривать все хитросплетения взаимосвязей внутри единого целого. Иногда нам нужен лидер, который сделает первый шаг назад, чтобы следующий за ним мог пойти еще дальше, бросая нам вызов своим примером быть еще лучше, чем мы можем представить. Лидерство, основанное на взаимной ротации, бескомпромиссно признает такой переход власти по кругу как основополагающий принцип.

Истинную гениальность можно найти, только собравшись вместе, и ею являются наши коллективные способности, благодаря которым мы возвышаемся и укрепляемся. Истинная скромность означает не умаление себя, а признание того, что мы все одного размера, и это непреложно.

Взаимность также может быть эмоциональным обменом репликами, подобно тому, как мы сходимся, чтобы передать жезл оратора от одного к другому выступающему. Делясь друг с другом историями и снами, мы принимаем помощь при взваливании на плечи всего груза печали и ответственности. Если уж на то пошло, все неожиданно свалившееся на нас счастье и успех принадлежат нам всем. В кругу единомышленников мы перекрестно распыляем нашу мудрость и расширяем сюжетную линию, перемещая фокус внимания с соперничества на сотрудничество. Прекратив идти на поводу у удачи, мы начинаем принимать решения, как если бы были экосистемой, начиная с признательности своей неделимости.

Один из самых важных составных элементов сообщества ― разделяемое всеми ощущение ценности. Несмотря на то, что все мы разные, именно посредством наших тесно переплетенных ценностей мы и создаем длительные связи и серьезные изменения. Перед тем как создадим деревню, чего страстно желаем, мы сначала должны назвать то, что ценим больше всего, и затем нарисовать в воображении то завтра, которое хотим создать сегодня. Ищем ли мы какие-то конкретные личные качества в связях с другими, хотим ли встретить людей с общими интересами и перспективами или соединиться, чтобы строить проекты и предпринимать действия, ― в любом случае наши общие ценности краеугольный камень, на котором зиждется любое сообщество.

Как только вы точно поймете то, что вам больше всего хочется увидеть в своей жизни и в жизни соседей, вы должны вступить в диалог и рассказать об этом окружающим. Будет ли это вашим видением необходимости принимать беженцев, защищать бурные реки или выступить по поводу несправедливого распределения благосостояния в родном городе, в любом случае «потребуется вся деревня», чтобы добиться более значимых вещей. Вам необходимо собираться на митинги. Митинги протеста ― это отличный способ встретиться с единомышленниками, и преимущество ваше заключается в том, что не нужно начинать все с нуля. Активисты митингов протеста зарекомендовали себя как хорошие организаторы, для которых самое важное ― это забота о высшем благе, поэтому, возможно, все будет так же просто, как донесение информации до СМИ или присоединение к запланированному мероприятию.

Но если политика ― не в зоне вашего интереса, то попробуйте посетить уроки танцев, туристическую секцию, вступить в садово-огородное товарищество или начать заниматься в кружке пения. Праздники и ярмарки также могут быть великолепным способом познакомиться и лучше узнать свое сообщество. Там, где я живу, еженедельно проводится сельскохозяйственный рынок воскресного дня, который не только лучшее место для покупки качественных овощей, но и площадка, где мы общаемся с соседями и друзьями, где можно попробовать местную пищу, отвечающую высоким экологическим требованиям.

Каждый раз, когда вы вносите посильный вклад в общее дело, социальные связи только усиливаются. Нет необходимости становиться волонтером; проще всего поинтересоваться жизнью соседей и понять, что им нужно, затем постараться удовлетворить их потребность или просто их внимательно выслушать. Вы также можете стать чьим-нибудь наставником в той сфере деятельности, в которой хорошо разбираетесь, или взять еще неоперившуюся молодежь под опеку. Рано или поздно все это, обильно сдобренное добротой, создаст прочные контакты.

Иногда вопросы выживаемости сплачивают все сообщество. Например, люди из сообщества, которое приняло меня в свои ряды, всегда отличались сильными и прочными отношениями с водной стихией. Возможно, это покажется нелогичным, если вы пользуетесь вечно льющейся из крана водопроводной водой. Но если вы живете в месте, где для питья доступна только вода из горных рек, набранная в пластиковые бутылки во время прогулок и принесенная домой; если все встречающиеся вам по дороге дикие животные идут на водопой в то же место; или если вы не понаслышке знаете, что такое засуха, и видите, как страдает ваш сад в ожидании дождя, то невозможно не сродниться с целебной силой водной стихии. Таким образом, вы все вместе сбиваетесь в одну стаю, чтобы защищать свое богатство.

Начиная двигаться в направлении того, что очень цените, принимать участие в общественной деятельности, связанной так или иначе с этими ценностями, вы сразу заметите, что не одиноки в своих устремлениях. Оказавшись в едином строю с другими, вы оглянетесь вокруг и увидите, кому принадлежите, и, стоя в одной шеренге с ними, вы усилите значимость этих ценностей в нашем мире.

Для усиления внутренних связей в сообществе нам нужно как можно чаще находить поводы собираться в тесном кругу, чтобы праздновать, принимать участие и проводить ритуалы посвящения. Ритуал не только символическое действо, но и мощная технология в сфере духовной культуры, которая дает возможность вступать в диалог с невидимыми и сакральными элементами природы, создавая для нас возможности открыто проявлять ощущение окружающей жизни, все глубже и глубже вплетая нас в духовное единение.

Хотя мы и проводим некоторые традиционные церемонии, как, например, свадьбы, похороны и праздники, многие люди ощущают внутреннюю пустоту таких мероприятий из-за того, что они тесно связаны с потребительским отношением к жизни и религии, частью которой они являются. Вы можете ощутить на собственном опыте весь страх и испуг, сопутствующий проведению ритуала, обусловленный тем, насколько небрежно и неподобающе эти церемонии проводятся. Но одновременно с этим вы можете испытать страстное стремление быть частью сообщества во время прохождения различных этапов жизни, которые отказываются признавать другие люди, как, например, взросление, исполнение родительских обязанностей, стремление реализовать творческие замыслы, развод, смерть, аборт или выкидыш и так далее.

Ритуал действует как демаркационная линия между старым образом жизни и новым. Если мы признаем потенциал этих этапов жизни, являясь членом сообщества, то у нас появляется гораздо больше возможностей пустить в дело личную и коллективную силу, которая становится нам доступной в такие важные моменты.

Несколько лет назад я пригласила женщину в свою группу в красном шатре ― традиционном месте сбора женщин в древности при лунном свете ― для обсуждения наших первых менструаций. Отклик на приглашение был настолько ошеломительным, что мы едва смогли разместиться в моей жилой комнате. Но больше всего меня поразило то, что столько женщин, и я в их числе, так и не заметили первого появления крови, а стыд, испытанный ими в результате, так и остался с ними в качестве психологической травмы на всю жизнь.

Непосредственное участие ― одна из сверхмощных сил сообщества. Есть определенные обряды перехода в новый статус и инициации, для проведения которых требуется присутствие окружающих, чтобы помочь поддержать всю значимость нового сюжета, пока он закрепится в наших телах, разуме и сердцах. Если мы оставляем в прошлом старую идентичность ради новой формы принадлежности, всегда наступают моменты, когда нам хочется забраться в старый кокон. Будь это печаль, которую трудно вынести в одиночку, выздоровление после болезни, которая угрожает вернуться, или подъем на новые высоты своего Эго, к чему трудно сразу привыкнуть, ― в каждом из этих случаев сообщество ведет себя как широкий рычаг, несущий всю тяжесть переходного периода. Друзья напоминают нам, так как принимают непосредственное участие, что мы должны стать чем-то новым, и с помощью укрепляющей силы всех присутствующих на церемонии мы не можем не присоединиться к ним всецело.

Быть свидетелем не менее почетно, потому что это пробуждает симметрию перехода в наше становление. После прекрасной свадебной церемонии в лесу моя подруга повернулась ко мне и сказала: «Я чувствую себя так, как будто мы все сегодня немного вышли замуж». Действительно, ритуал подпитывает желание у всех присутствующих стремиться к тому, что мы так лелеем и о чем заботимся, а в случае похорон получить приглашение прикоснуться к нашим собственным не огорченным частям.

Сам факт приглашения стать свидетелем в жизни других призывает к нашей личной ответственности. В тот момент, когда окружающие открывают проход в самую сокровенную суть сердец, мы становимся хранителями друг друга.

Нити наших рассказов вплетаются в общую ткань принадлежности, за которую мы все несем коллективную ответственность.

Круг людей, объединенных принадлежностью друг к другу, должен постоянно ощущать заботу о себе, вплетаемую изнутри с помощью нашего неугасающего любопытства к подъемам и спадам друг друга. Важно инвестировать самих себя в эти моменты, иначе они могут пройти незамеченными: если друг завершает какое-то большое дело или, возможно, несет серьезные потери, бессмысленно ждать, что общество выразит ему признательность либо сочувствие. Если мы в этот момент сможем показаться ему на глаза с символическим жестом сопричастности, то значительно сокращается дистанция отчуждения, и тем самым он чувствует себя в нашем сердце как дома. Как только мы прекращаем обращать внимание на проблемы друг друга, это означает окончание нашей взаимной принадлежности.

Когда моя любимая подруга покинула этот мир и я не смогла посетить ее могилу из-за огромного расстояния, разделявшего нас, то собралась вся моя община, и мы выложили мандалу в форме сердца из лепестков, собранных в садах. Это было настолько прекрасно и позволяло мне почувствовать не только то, как я отдаю должное тому влиянию, которое подруга оказала на мою жизнь, но и то, что вся тяжесть моей утраты лежала не только на моих плечах. Когда у другой моей подруги случился выкидыш, мы принесли ей полную корзинку подарков, среди которых была японская пергаментная бумага для написания поздравлений, немного розового масла и несколько свечей, сделанных из пчелиного воска, возжигаемых во время ритуального омовения, а также семена полевых цветов, чтобы их посадить на память о жизни, которая посетила ее на такое короткое время. Эти небольшие, но символические подарки молча призывали ее сжиться с потерей, вступить с ней общение и почувствовать поддержку всей нашей общины во время использования их при проведении ритуалов.

Помимо наших личных этапов жизни, также может оказаться очень полезным признание переходных стадий в природе, как, например, лунных фаз или событий, отмечающих границы между сезонами, подобно весенним и осенним равноденствиям, а также зимним и летним солнцестояниям. Эти ритуалы проводятся так же регулярно, как и отмечается полнолуние или новолуние. Церемониальное ознаменование смены времен года выхватывает нас из человекоцентристской драмы и приносит к хорошим отношениям с природой и с первоначальным миром, откуда мы были изгнаны.

Если у вас нет опыта проведения ритуалов или церемоний, а те, в которых вы участвовали, привели на ложный путь, как же тогда включить проведение ритуала в свою обыденную жизнь, причем таким образом, чтобы ощущать всю его самобытность? Я бы предложила начинать с самого простого. Найдите небольшую группу единомышленников, к которой вы хотели бы принадлежать, и приглашайте их в гости несколько раз в год, чтобы разработать и создать собственный ритуал.

Один из самых лучших способов начать это делать сводится к тому, чтобы вместе собраться вокруг чаши для разведения костра. Пока горит огонь, все присутствующие принадлежат друг другу. Огонь ― элемент, который согревает нашу сокровенную суть и освещает темноту, склоняя нас рассказывать истории, тайны, читать молитвы и петь песни. В самой его сути заложено учение о преобразовании. Огонь сжигает дрова и гаснет, обогащая почву фертильной золой, подготавливая основу для новой жизни.

Практически ничего не нужно, помимо нескольких храбрых слов, чтобы разорвать круг молчания с помощью страстного стремления в своей жизни к ощущению большей сопричастности с окружающими людьми и с Творцом. После этого вам нужно просто передать другому жезл оратора. Приглашайте людей приносить вещи, символизирующие их страстное желание, просите их поделиться историями из жизни или спеть песню, которая мотивирует их. Или попросите их перечислить на бумаге все то, что они готовы оставить в прошлом, затем громко зачитать весь список и сжечь его в огне.

Позвольте себе почувствовать себя немного неловко, находясь вместе со всеми. Мы все переполнены сомнениями по поводу нашей группы, боимся поделиться сокровенным, соединиться с сакральным и поначалу неизменно и непременно чувствуем, будто притворяемся. И это вполне нормально. Все-таки мы очень долго были отчуждены от этого образа жизни. Но если вы задумаетесь над этим, то придете к выводу, что самый первый ритуал тоже кем-то придуман. Ваше страстное желание создать и проводить ритуал ― то же самое желание, которое испытывали ваши предки под теми же самыми звездами, той же самой Луной, появившееся из того же самого неисчерпаемого источника снов. Поэтому дайте нам возможность начать писать эту историю с чистого листа. Все, что нам нужно, ― это приверженность к тому, чтобы продолжать оставаться на виду, от всего сердца призывать собираться вместе, и медленно, неуловимо мы начнем ощущать себя более органично во всем этом. Даже если мы не полностью укоренились в опыте, частично живя разумом, который оценивает ритуал как тривиальный или непоследовательный, в любом случае на следующий день мы будем ощущать себя духовно богатыми. Мы будем ходить по пеплу в чаше костра, или заметим цветы, кем-то положенные на алтарь, или, возможно, увидим, как кто-то забыл одеяло, и почувствуем, как обогатились смыслом, приблизились к любви и принадлежности.

Было бы неплохо начать цикл ритуалов в формате взаимно ротационного лидерства с чередованием мест проведений. Если возложить всю тяжесть организационной работы по проведению встреч на плечи одного человека, то он скоро эмоционально выгорит. Если все, что вам хочется, ограничивается строительством деревни, тогда вы должны лично заняться этим. Ищите способы собрать людей вместе и затем призовите их позвать друг друга собраться вместе.

Время волка-одиночки закончилось. Наше будущее зависит от умения учиться развиваться, как это происходит у экосистемы, в гармонии и сотрудничестве. Следовательно, ищите любой повод заняться духовными практиками, находясь в цикле ритуалов; сделайте так, чтобы у каждого начинания были те аспекты, которые будут востребованными у окружающих.

Слишком часто мы сосредоточиваемся на недостатках, нехватке и потребностях наших сердец. Но иногда мир хочет от нас, чтобы мы еще больше значили для окружающих, независимо от того, существует ли явно выраженная взаимность в отношениях или нет. Возможно, нас призовут отдавать больше, чем мы получаем, но когда мы отдаем, то вносим посильную лепту в архетип все возрастающей щедрости остальных людей. И хотя мы еще не видим личной выгоды от такого становления, оно будет усиливать огромное хитросплетение, к которому мы все принадлежим.

Одна из самых худших печалей, которую может испытать человек, ― это сильное желание духовного наставничества в жизни. Сколько раз мы оказывались в состоянии конфликта, страха или отчаяния и стремились получить наставления от того, кто лучше всех разбирается во всем? В наших сообществах вполне достаточно старых людей, но старцев от стариков отличает не возраст, а мудрость, которую они несут в себе, и положение, которое они занимают в сообществе. Среди других отличий можно также отметить, что старец ― это тот, кто привержен тому, чтобы оставаться на своем месте, кто живет в своей сфере принадлежности и предлагает свой жизненный опыт молодежи, растущей вокруг него. Старцы, испытывая гораздо меньший интерес к тому, что у нас ассоциируется с первой половиной жизни, больше ценят внутренний духовный рост. Они проявляют любопытство к окружающим, щедрость к слушателям и вносят вклад, оказывая помощь молодым людям, которые остаются приверженными выбранному курсу, чтобы достичь максимума своих возможностей.

Но старцы могут только существовать в сообществе, которое их ценит. Старцам нужна молодежь, чтобы добиваться выполнения своих целей. Если мы лишим старцев нашего восхищения ими, спрячем их в домах престарелых, то будем частично нести ответственность за их отсутствие в наших жизнях. В случае отсутствия старцев в нашей принадлежности мы можем потерять важную точку опоры в сложности совокупности тесно связанных событий этой длинной истории. По мнению активиста движения за гражданские права Руби Сейлс: «Жажда, которую испытывают молодые люди, как считается, является частью межпоколенческого ― транспоколенческого ― опыта, потому что без знания жизни другого поколения они ощущают свою неполноценность, подобно тому, как я чувствую себя неполноценной без знания жизни молодого поколения» [97].

Старцы знают, что, если они не будут оставаться неизменными, у вас не будет дома. Не будет границ для вашего безустанного сердца, которое во всей своей необузданности действительно ничего больше не хочет, кроме как принадлежать какой-нибудь важной цели. Волшебство взаимоотношений между старцем и молодым человеком заключается в его взаимности. В то время как молодой человек наделяется ощущением того, что о нем заботится и присматривает тот, кто знает его гораздо лучше, чем он сам себя, кто ожидает, что он перерастет в свое лучшее внутреннее «я», старец почитается в качестве носителя мудрости, когда молодежь больше всего стремится быть востребованной. Им дается важная обязанность наставлять молодых людей на путь истины, вымощенный их жизнями и проложенный старцами, пришедшими в эту жизнь раньше их. В одной африканской пословице говорится, что когда умирает старец, то сгорает дотла библиотека [98]. Действительно, за все время жизни мало ли чего происходит впустую, если, конечно, оно не передается дальше. Главное дело жизни старца ― передача историй и учений их собственной жизни, как, впрочем, и тех, которые они несут из предыдущих поколений таким образом, чтобы момент этого наследия оставался постоянно живым.

В слове «принадлежность» присутствует ощущение того, что за долготерпение нужно платить, дистанцию нужно пройти от начала и до конца, а историей жизни поделиться с другими. Старец знает, что там, где рана так глубока из-за «дезертирства» любви и заботливости, внимательности и выносливости, и находится то место, где мы должны остаться.

Здесь, среди невыполненных обещаний, мы должны держать свое слово. Здесь мы должны дышать на трепещущее, робкое пламя, давая возможность дыму донести наши отличительные признаки до предков, которые, возможно, признают нас своими и одолжат нам свою силу. Здесь, в этом забытом и обетованном уголке, мы должны продолжать класть невидимую кладку нашего великого храма воспоминаний.

Если у вас нет духовника в жизни или старые люди из вашей жизни недостаточно мудры, как те, к кому вы так стремитесь, задумайтесь над тем, чтобы заручиться чьей-либо дружбой в вашем сообществе. Найдите тех, у кого глаза все еще продолжают сверкать, тех, кто исполнен чувством собственного достоинства, тех, кто использует свою жизнь для служения чему-то более великому по сравнению с личными интересами. Обхаживайте их со всем уважением, демонстрируя полную поддержку, или водите с ними компанию самым понятным и предсказуемым способом. Слушайте их рассказы, просите их наставить вас на истинный путь, учитесь тому, чем они хотят поделиться с вами.

Но также знайте, что никогда не рано заняться духовными практиками, чтобы стать старцем. Старчество, обладающее духовными качествами, ― это выполнение внутренней работы, проявление заботы о духовной жизни еще до того, как она придет за вами. У многих людей происходит то, что мы называем «кризисом среднего возраста», когда им переваливает за пятьдесят; они внезапно осознают, что проводят всю жизнь в ложной принадлежности, и у них появляется сильное желание поставить на всем крест и начать жизнь с нуля. Однако если мы узнаем в юном возрасте, как проявлять заботу о своем страстном желании, как принимать риск жить в гармонии с зовом души, в этом случае мы подготавливаем себя к становлению истинными старцами во второй половине нашей жизни.

Мудрость старцев приходит не из накопленных знаний, а из наблюдений за жизнью; вместо того чтобы жить в состоянии своей ничтожности и тоски, мы можем опечалиться прошлым и забыть его, найти искупление в истории своей жизни и согласиться с тем, насколько оно хорошо соответствует унаследованным от предков мифам. Эта работа становится нашим подарком будущему.

Все эти вещи ― обращение к старцам или к молодежи, участие в циклах проведения ритуалов, участие в событиях или занятие какой-нибудь общественной деятельностью ― требуют от нас быть всегда на виду. Чувство общности развивается только в том случае, если вы ощущаете востребованность своих способностей. Это может проявляться в таких простых вещах, когда кто-то приветствует вас по имени, когда вы заходите в комнату с людьми и замечаете, как просветлели их лица при виде вас. Нам всем необходимо ощущать, насколько наше присутствие важно для окружающих. Как говорит Герни Нувен: «Простое осознание того, насколько вы значимы и важны для кого-нибудь еще, обладает колоссальной восстанавливающей силой» [99].

Но значимость это приобретает лишь в том случае, если мы оказываем этому содействие радушием, если называем вещи своими именами, если приносим дары. Если вы страстно стремитесь завоевать всеобщее признание, позвольте себе побыть на виду. Пойдете ли вы на сознательный риск быть любимой, такой, какая вы есть на самом деле, не соблюдая безопасного расстояния? Сможете ли вы отказаться от контроля над ситуацией ради того, чтобы оказаться под чьим-то влиянием, с кем-то общаться и чем-то восхищаться?

Открыто выражая печаль, страх и беспокойство на публике, мы позволяем всему этому смешиваться с новыми точками зрения, подталкивая к переменам в большей степени, чем оставаясь в состоянии покоя. Опосредованно мы также предлагаем проверить то, что спрятано глубоко внутри нас, что мы храбро можем выставить на всеобщее обозрение. Каким бы большим ни было количество ежегодно проводимых ритуалов, в которых мне доводилось принимать участие, всегда просматривается одна и та же закономерность: только в том случае, если кто-нибудь из присутствующих осмеливается поделиться историей из своей жизни, то окружающие, как правило, отвечают взаимностью.

Если вы выполняете свою часть работы и храбро называете те ценности, которые через вас проистекают в окружающий мир, тогда все, что вам еще остается сделать, сводится к тому, чтобы заметить тех, кто обращает на это внимание. Не упустите момент появления доброжелательного внимания у окружающих людей. Держите их как можно ближе к себе тем, что вы, в свою очередь, отдаете должное их талантам. Занимайтесь духовными практиками с открытым сердцем, как своим, так и всех окружающих людей, посредством энергичных изысканий и выражения правды.

Многие из нас пытаются вплавь переправиться через бурное море житейских невзгод и добраться до родного дома. Мы пытаемся это сделать разными способами, постоянно участвуя в бесконечных крестовых походах на соперников, ведомые скептицизмом и безразличием. Мы бросаем в бой все то прекрасное, чем располагаем. Мы благодушны. Мы даем слабину. Мы возвращаемся к занятию исконным ремеслом. Но подчас изнурение может превратиться в безысходность. Крохотное пламя, которое использует все наши ресурсы в качестве щита, разгорается при внезапном порыве ветра. Вот что происходит в том случае, когда думаешь не только о себе. Это помогает воспринимать земледельцев, художников, матерей, влюбленных, певцов, поэтов и мечтателей в качестве нитей одного огромного полотна. Сами по себе мы ― хрупкие ниточки, песни без слушателей, но вместе мы становимся нескончаемым переплетением судеб. Везде, где есть депрессия, присутствует цвет, окрашенный во все оттенки серого.

Если я чувствую, как меня обволакивает этот туман, я разжигаю огонь теплых чувств в сердцах окружающих меня людей. Я говорю им на очень понятном языке о том, как жизни, которыми они живут, заставляют меня жить по-другому, о том, насколько бесценны и важны они для всех нас. Этот огонь становится маяком, горящим в серости будней, к которому я плыву.

Весьма непросто оставаться человеком в любых ситуациях, и одна из острых потерь, которую мы все ощущаем, заключается в том, что наши великие предки воспринимали за данность: если один из нас ранен, то это касается всех. Поэтому мы все вместе осиливаем наши невыносимые вопросы. Мы почитаем при проведении ритуалов опустошенные требования и инициации, которые требуют от нас сохранения их живыми. Но в условиях доведенной до духовной нищеты современной культуры нас учат стыдиться слабости и отвергать личные страдания, не говоря уже о разделении ее бремени. Мы выросли за колючей изгородью, установленной вокруг тех мест, где должны были зависеть друг от друга.

И, помимо этого, трудно проявлять сочувствие. Трудно оставаться на виду в условиях своей запутанной потерянности, изнурения и смятения по мере того, как вы спотыкаясь, пробираетесь через жизненные сложности. Но каким образом кто-то может заслужить ваше доверие, если не разделяет с вами все трудности жизни?

Как можно создать деревню мечты, если мы не разрешаем себе бороться со всеми этими проблемами?

Если вы здоровы, задумайтесь над тем, как стать снадобьем для чьей-то боли. Руми говорит: «Там, где низины, всегда есть вода. Все, что нужно медицине, ― это боль, которую можно исцелить» [100]. А если вы больны, обратитесь к другу, которому доверяете, за помощью. Задумайтесь над тем, что приглашение пройти за изгородь само по себе очень ценно, и оно взывает к воде любви в каждом из нас, которая жаждет течь в низину.

Иногда человек, к которому вы обращаетесь, не в состоянии учесть вашу ранимость ― и в этом скрывается ужасное несчастье. Возможно, вас прельщает мысль вырастить свою живую изгородь еще выше, и вы даете зарок, что это все ― ради «установления контактов». Но, вероятно, все дело в большом сокрушении сердца. Возможно, вы уже поняли, что обратились не к тому человеку. И, вероятно, есть кто-то непредсказуемый в ваших рядах, кто продолжает оставаться на виду и мешает вам принять их поддержку.

Вы тот, кто, как правило, выносит все в одиночку: ваш удел ― быть уступчивым. Ваш вопрос ― это приглашение, которое продолжает нас связывать с местом и памятью. В создании деревни первая ниточка ― ваша.

Обращение к кому-нибудь за помощью может стать исключительно трудным для сердца, оскорбленного в процессе этого. Но это помогает вспомнить, что протягивание руки помощи ― жертвоприношение великодушия, приглашение, позволяющее всем остальным вносить лепту туда, где мы чувствуем, что нам что-то не достает. Это и есть акт признания того, чего не хватает другим, который для экосистемы объединяющий процесс.

У меня есть подруга, перенесшая сложную операцию, после чего для нее настали тяжелые времена, и ей пришлось просить о помощи. Несмотря на дискомфорт, она решила обратиться к нам и спросить, не можем ли мы купить ей немного еды. Мы испытали такую гордость, так как она обратилась к нам, что сварили ей кастрюлю супа и пришли к ней с букетом полевых цветов. Она была настолько нам благодарна, что расплакалась при виде такой щедрости, и мы вместе с ней чудесно провели тот зимний день. Быстро пролетел год, и не успели мы оглянуться, как сами оказались на «мели», когда в конце зимы у нас закончились дрова, и именно она предложила нам помощь. Как оказалось, она не только сделала нам огромное одолжение, но и помогла парню, который продал нам дрова, потому что он отчаянно нуждался в деньгах. Это и есть каскад изобилия, который благополучно развивается, если мы просим о помощи.

Я совершенно не разделяю навязываемую нашей культурой точку зрения, что зависимость ― проявление слабости; как мне кажется, именно она ― укрепляющая активность нашей взаимозависимости. Мы знаем, что если воспользуемся поддержкой другого человека, то сохраним наш личный круг принадлежности.

Если чье-то сердце закрылось для внешнего мира или полностью отвергает его, у него должна развиться сильная уверенность в своих силах, которая защищает его от обращения за помощью. Несмотря на то, что такая независимость, возможно, со стороны выглядит весьма впечатляющей, по сути, она не что иное, как отсутствие веры в других людей, которая и является великой связующей нашей принадлежности.

Чем сильнее мы восхищаемся этим образом в других ― причем, расхваливая их, мы продолжаем соблюдать расстояние, ― тем больше трудностей им встретится при взаимодействии с тайными сокровищами своих сердец. Несмотря на то, что мы никого не можем заставить принимать свои дары, мы способны стать полезными, не спрашивая их об этом. Как правило, самыми жизнерадостными и щедрыми среди нас считаются те, кто страстно стремится заручиться поддержкой.

Принадлежность ― динамический процесс, который требует попеременно чередующихся процессов разобщения и единения. Так как мы развиваем способность для склонности к ведению деревенского образа жизни, тем более мы должны развивать трудовые навыки для такой жизни. В отличие от игнорирования, все больше становящимся популярным феноменом разрыва всех связей в отношениях без объяснений, расставание по-хорошему означает признательность за все, что дали вам отношения, и в то же время продолжение проявления уважения к призыву двигаться вперед.

Для прекращения отношений обычно требуется, чтобы не меньше двух людей собрались для тщательного рассмотрения точки зрения каждой из сторон и приходу к единому соглашению, как двигаться вперед ― вместе или по отдельности. Но если один или несколько человек не желают или не в состоянии пройти через этот ритуал, то мы можем так и остаться без финала в отношениях.

Если кто-то неожиданно завершает общение, серьезные отношения или конфликт, важно понять, что это акт безразличия, который противоположен принадлежности. Игнорирование представляет собой нашу веру в то, что мы находимся в неоплатном долгу перед миром, на который, как нам кажется, мы не оказываем никакого значимого влияния. В какой-то мере это делает вас призраком в своей жизни, разобщая с важностью присутствия в жизнях других людей. Это удерживает разногласия, страстное желание быть на виду и делает вас и всех окружающих расходным материалом. Пока кто-нибудь не захочет посчитаться с вашей значимостью и быть значимым в ваших глазах, все стулья вокруг стола принадлежности так и будут пустовать.

Нам необходимо показать друг другу, что любовь стоит того, чтобы за нее боролись, бесстрашно бросая себя в пламя близости. Мы не одноразового применения. И мы будем узнавать друг друга каждый раз, реагируя на конфликт, боль и смущение.

Такое подвешенное состояние характеризуется колоссальной утечкой энергии, пусть даже подсознательно, так как мы продолжаем возвращаться все к тому же моменту, интересуясь, все ли вещи хорошо сделаны, воображая реакцию окружающих или ее отсутствие, оказавшись не в состоянии двигаться вперед без их признательности. В этих ситуациях очень важно совершить акт развязки, пусть даже символический. Начинать его надо с прощения, одновременно себя и окружающих, за недостатки.

Если вы пригласили этого человека или группу пройти сознательно через все стадии конфликта, а они отказались, сначала вы должны дать себе всецело проявить печаль. На французском языке вместо выражения «Я скучаю по тебе» мы говорим: «Tu me manques», что значит: «Мне тебя не хватает».

Только в состоянии печали вы оцениваете то воздействие, которое на вас оказало разобщение, сокрушаетесь о том, что оставили позади.

Если вы готовы, найдите или создайте предмет, который олицетворял бы ту развязку отношений, к которой вы стремитесь, и задумайтесь, наполняя его молитвами:

Как только вы выразили благодарность и обозначили намерение, выкиньте символический предмет с моста, сожгите его в огне, закопайте в земле ― главное, избавьтесь от него, и на этом все закончится. В каждой разрушившейся дружбе, в каждой разочарованной надежде, в каждой отвергнутой руке помощи существует миллион крохотных разочарований, и мы также должны горевать по ним. Но в какой-то момент мы должны избавиться и от них. Мы должны заявить о том, что сделали все, что могли. Мы должны разорвать эти едва заметные связи, из-за которых продолжаем надеяться, что ответ придет к нам из пепла.

Каждый разрыв с человеком или с местом, которое не соответствует тому, чему вы привержены, ― шаг вперед к сообществу вашей истинной принадлежности. И по мере роста вашей способности к толерантности вам придется столкнуться с проблемами, защищая границы деревни, которую вы создаете. Не все будут разделять исповедуемые вами ценности, но, отворачиваясь от них, вы одновременно поворачиваетесь к тем, кто придерживается их.

Вместо того чтобы постоянно спрашивать: «А кому я принадлежу?» ― вопрос, который обусловлен его отсутствием, ― задумайтесь, как изменить смысл этого слова, заменив глагол существительным, в результате чего принадлежность станет проявлением великодушия, как, например, в утверждении: «Я должен принадлежать тем, кто меня любит». Умудренная опытом наставница как-то раз сказала мне, что самая великая духовная практика из всех, которыми ей доводилось заниматься, состоит в том, чтобы понять, о чем больше всего сожалеешь в своей жизни… и затем отбросить эту вещь прочь. Проще говоря, возьмите все то немногое, что у вас есть, которое практически ничего не знает о том, насколько оно огромное, и сделайте из него подношение.

Посвятите себя тем, кто на самом деле нуждается в вас. Найдите всех тех людей, а также их покровителей на небесах, которые постепенно перебираются к самым окраинам Ойкумены, кто менее всего ценим в обществе или от которого не ждут какого-нибудь серьезного вклада в общее дело; посмотрите на них всех, не проронив ни слова, и сойдитесь с ними поближе.

Если вы идете на вечеринку, вместо того чтобы дать переполнить себя страху по поводу того, придетесь ли вы ко двору, задайтесь вопросом: а не встретится ли вам тот, кому важна принадлежность? Признание того, что все вокруг вас также боятся непринадлежности, ― не что иное, как откровение. Мы все ищем внимания, проявляемого к нам другим человеком, который может дать нам прибежище, выявить наши истории, заставить нас почувствовать с помощью своей сопричастности, что мы все еще играем важную роль в этой жизни. В какой-то момент мы должны спуститься по лестнице к тем, кто ожидает нас внизу, и начать действовать так, если бы мы были всем необходимы. Независимо от того, находит это отражение в нашем мире или нет, мы должны принять за данность всю свою важность и начать раздавать дары, которые у нас есть и в которых все так отчаянно нуждаются.

Если вы страстно стремитесь дружить с тем, кто вспоминает о вас лишь тогда, когда ему что-нибудь от вас нужно, то лучше заменить такого партнера кем-нибудь другим. Если вы страстно желаете, чтобы ваши выразительные молитвы состояли из обыденных вещей, лучше позвольте вашим неуклюжим словам во всеуслышание благословить хлеб насущный. Если вам хочется провести ритуал под звездным небом, станьте одной из тех, кто взвалит на себя весь груз организационных забот. Если вы очень переживаете о том, как получить признание, позвольте себе оставаться на виду. Если вы стремитесь к известности, сядьте с кем-нибудь рядом и внимательно прислушайтесь к внутреннему озарению, чтобы узнать, что он любит. Если вы желаете ощутить свою необходимость, раздайте людям дары.

На смену разочаровывающим поискам принадлежности приходит практика Страстного стремления. Возможно, на это уйдет вся ваша жизнь, или пользу от этого получит только собравшаяся вокруг вас молодежь, или, возможно, оно незаметно подкрадется к вам в самый неожиданный момент, когда вы будете сидеть за праздничным столом с близкими, ― осознание принадлежности этой прекрасной деревне, в создание которой вы в течение жизни вкладываете всю свою душу.

В детстве я часто уходила в лес за домом, где пела песни и рассказывала истории воображаемым лесным друзьям. По завершении хорошо проведенного дня я собирала трофеи в кленовой роще. Камни и листья, покрытые глиной из темного оврага, камыш из пруда, где я наблюдала в течение всего лета, как крохотные головастики превращаются в лягушек, или полевые цветы из луга, где слышала, как змеи проползали через высокую сухую траву. Природа для меня была великой матерью, которая во времена растущей тревожности в семье всегда радостно принимала меня в свои объятия.

Я вернулась к этим прекрасным лесам примерно спустя двадцать лет, только для того, чтобы, куда бы ни кидала взор, везде натыкалась на переполненную людьми строительную площадку. Канула в Лету лесополоса, обозначавшая конец образа жизни, ориентированного на личностный эгоизм; канула в Лету тропинка, бежавшая от луга через овраг к лесу; также не осталось и следа от невидимых змей, и лягушек, и предзакатного пения птиц. Я помню, как долго стояла в немом оцепенении, уверенная, что по ошибке забрела в другое место, совершенно не понимая, где нахожусь, без этих важных природных ориентиров.

Рассматривая наши современные отношения с природой, вы можете сказать, что мы все вместе постоянно находимся в дезориентации. Я считаю, что такой большой степени потерянности, которую сейчас ощущаем, мы «обязаны» культуре, и это результат того, насколько враждебно мы стали относиться к окружающей природе. Мы не только разобщились с природой, но и ввели обезболивающие средства, чтобы не чувствовать этой огромной утраты. Многие люди даже не догадываются, что потеряли, потому что никогда не знали об этом, но где-то в глубине наших психологических установок идти вперед любой ценой и во что бы то ни стало быть востребованным скрывается сокровенный источник боли: наша отчужденность от земли как таковой.

Конечно, мы никогда полностью не можем быть разобщены с окружающим миром, потому что, подобно любому живому существу, фактически буквальное выражение земли. Но в угаре от того, что мы как биологический вид создали, а затем назвали цивилизацией, у нас появилось желание воспринимать себя покорителями природы. Забывая, оказавшись в какой-то пандемической амнезии, истинное происхождение, которое делает все это возможным.

Наше сознание настолько отключено от хитросплетения жизни, что мы приходим к пониманию великодушия земли как к своим ресурсам, которые можно приватизировать и превратить в товар ради извлечения прибыли. Мы настолько очарованы строительством нашей бесконечности, сужением туннелей производительности, что стали отдаляться от самого своего тела, которое поддерживает и дает нам силы к существованию. Мы больше не видим, как это происходит, в результате того, что пожертвовали жизнями другие люди, которым мы предоставляли убежище и ежедневно заботились о них.

Сейчас мы столкнулись с последствиями такой односторонней идеологии. Наравне с изменением климата, загрязнением океанов и воздуха и истощением природных ресурсов мы сами, как пишет Джоанна Мэйси, встретились лицом к лицу с шестым массовым вымиранием на нашей планете [101]. Даже при быстром сокращении биологических видов и растущем числе экологических катастроф, что прямой результат человеческой жадности и вмешательства, как ни удивительно, все еще находятся люди, которые отвергают нашу ответственность за этот медленно текущий апокалипсис.

Как же мы прошли весь этот путь от того, что были частью этого великого тела земли, и до ощущения полной разобщенности с ним? И что нам нужно сделать, чтобы вернуться к принадлежности этой экосистеме?

Наше излишнее подчеркивание рационализма атрофировало чувство жизни, а именно способность чувствовать и соединяет нас с умением поставить себя на место другого человека. Такая способность к состраданию играет жизненно важную роль в нашей взаимозависимости друг с другом и со всеми живыми существами. Это и есть чувство со-бытия с группой людей или с местом, которое заставляет нас радостно ощущать ответственность за него. Мы призваны служить этому всеми нашими жизнями. Без ощущения сопричастности с другими формами жизни они становятся одноразовыми. Кстати, а не в этом ли чувстве одноразового использования берет начало наше личное изгнание?

Мы говорили о нашей одержимости материальным достатком и как это дает о себе знать утратой мифической жизни. Но без мудрости земли, передаваемой в рассказах наших старцев, мы бы закончили дни в эволюционном тупике. Вместо того чтобы быть в ежедневной общности с обучающими историями, которые приходят от растений и снов, духов животных и предков, наши будущие поколения будут воспитываться на все более увеличивающемся количестве пустых образов.

Если нас не ведет по жизни мифологическая перспектива, наши личные и совместные жизни прекращают иметь значение. Наши цели управляются не сильным стремлением принести всем добро, а, напротив, имперской конкурентной системой, нацеленной на превалирование личных интересов над общественными и биологического вида над природой. Не так сложно понять, почему мы так грубо обращаемся друг с другом ради того, чтобы заставить отказаться от принадлежности, потому что такой образ мышления требует от нас изолироваться от окружающих и заботиться только о себе.

И это приводит нас к нарциссизму. Я считаю, что большая часть нашего коллективного ощущения пустоты обусловлена жизнью в такой эгоцентричной фазе нашей эволюции в качестве биологического вида, у которого Я стоит на первом месте. Я хочу этот объект. Я хочу достигнуть цели. Я хочу улучшить себя. Даже: Я хочу принадлежать. Но истинное счастье зависит от взаимодействия с окружающей средой, неотъемной частью которой мы являемся и перед которой в неоплатном долгу.

Точно таким же способом, как митохондрия работает, чтобы расщепить питательные вещества и превратить их в энергию для наших тел, мы не что иное, как простой компонент огромной биосферы, которая не признает никакой иерархии между папоротником и красным деревом, червями и орлами.

Если мы вообразим невидимую мицелиальную сеть под видимой поверхностью вещей, для которой являемся не чем иным, как плодами, тогда мы поймем, как наши жизни должны заботиться о прокормлении всего леса без исключения. Наше небрежное отношение к такой взаимности ― больше, чем просто какой-то фактор, проявляющий заботу о нашей непричастности. Она лежит в основе нашего одиночества, потому что без большого понимания миссии, текущей по венам, делающей нашу цель значимой, мы не кто иные, как изолированные тела, проходящие сквозь пустые движения. Вот почему люди, которые добились огромного успеха, могут ощущать одиночество и грусть.

Слово «анимизм» означает что-то очень распространенное, поэтому воспринимается само собой разумеющимся в племенных культурах, в большинстве которых даже нет слова для обозначения того, что является фундаментальной верой в то, что дух и материя едины. В то, что все вещи пропитаны душой; не только люди и животные, но и горы, гром, тени и даже ветер. Если мы учимся слушать и вступать в диалог с таким разнообразием голосов, то начинаем понимать, как такой постоянный динамизм может иметь место между явью и сном, видимым и невидимым, земным и сакральным. Подобно дереву, чьи корни спрятаны в плодородном черноземе почвы, людям предназначено брать пример у сокровенной, внутренней жизни ― а не наоборот.

Следуя идее, что существует симметрия между внутренними и внешними мирами, мы, возможно, начинаем понимать глобальный кризис в качестве коллективной инициации, которую каждый из нас должен пусть с неохотой, но пройти самостоятельно. Как мы уже знаем, у инициации есть несколько особых стадий. Сначала мы должны расстаться с ложной принадлежностью, которая является своего рода пробуждением, если до этого нам пыль пускали в глаза. Затем мы должны сердечно погоревать о потерях, которые понесли в изгнании. И если мы горевали должным образом, то вступим в диалог с нашими истинными ценностями, услышав призыв к действию. Если мы ответим на вызов, то вернем то лекарство, которое получили по праву рождения, и станем действующими агентами для глобальных преобразований. То, что нас отличает от всех других биологических видов, заключается в том, что у нас есть свободная воля сделать выбор, как переступить через пугающий порог. Как пишет эволюционный биолог Эндрю Коэн: «Мы должны освободить силу выбора от беспамятства» [102]. Вместо того чтобы быть охваченным лихорадкой безотлагательно принадлежать миру, «пока не стало слишком поздно», давайте неспешно пройдем весь путь, который нам предначертан судьбой. Давайте послушаем просьбы нашей повседневной жажды. Давайте признаемся в беспамятстве, которое привело нас к такой ужасающей пропасти. Позвольте горю от всего этого встретиться с нами посредством нашего вспоминания. И, возможно, тогда красота оживет у нас под ногами.

По мере того, как мы учимся слушать свои тела и почитать разум чувств и снов, мы вносим все большую лепту в пробуждение того, что некоторые люди называют Сознанием Геи. Наша личная практика восприятия собственного тела отражается на уровне всего целого. Отклики, которые мы получаем от сокровенной природы, ― подсказки нашего идеального тела, призывающего нас сделать выбор, который отразится в общей гармонии и жизнеспособности.

Мы помним, как быть экосистемой. Так, например, писательница Вики Робин, призывающая к самодостаточному образу жизни, считает: «Обходитесь со всеми, кто находится на расстоянии до пятидесяти миль от вас, так, как будто вы любите их» [103]. Я бы добавила к этому, что мы включаем в наш образ «всех» также прямостоящих людей, пернатых людей, людей, живущих в горах, людей с водянистыми телами и им подобных. Мы должны воссоздать мир посредством наших небольших пожертвований, содействия и общности. По мере занятия защитой последних позиций нетронутой природы как вокруг, так и внутри нас, создавая красоту из потерь и разочарований, мы будем учитывать интересы друг друга: тех, кто не с помощью чрезмерной власти, а своей приверженностью сделал то, что, как мы знаем, и нам необходимо сделать ― заботиться друг о друге. Мы сопричастны друг к другу, насколько это возможно, работая в парах или в кружках и группах, подобно корпоративным вечеринкам и благотворительным собраниям, обществам по интересам, в которых обмениваются одеждой и отстаивают собственное мнение, испытывая на практике всю силу нашей общей принадлежности. Так как с возрастом мы становимся жестче, нам потребуется обратиться к сильному, взаимовыгодному переплетению навыков и качеств.

Переехав жить за город, я уповала на непредсказуемые отношения с солнцем и луной, звездами и ландшафтом, где самыми впечатляющими вещами на горизонте были деревья. В городе самыми заметными предметами в поле зрения были небоскребы, сделанные из стекла и металла, ― своего рода рукотворные свидетельства доминирования и вирильности. Выше деревьев могут быть только горы. А шире, чем горы, может быть только небо и пастбища, раскинувшиеся повсюду, куда ни кинь взор. Психика полностью видоизменяется при нахождении в таком месте, где природа господствует в том, что релятивирует нашу важность в большой семье вещей.

Никто не знает, преодолеют ли люди этот перевал, если после себя мы не оставим ничего пригодного для жизни будущих поколений, но, как мне кажется, наша глобальная катастрофа ― ясный призыв воспользоваться лучшими способностями. Независимо от того, будем ли успешными, мы должны пожертвовать все, что имеем, ради того, чтобы сделать то, что считаем правильным. Мы не что иное, как исчезающие кометы, которые должны призвать к милосердию и принять судьбу такой, какая она есть, одновременно прикладывая все усилия, чтобы оставить изящный и весомый след за собой, по мере того как идем вперед.

Точно таким же образом, как мы приобретаем опыт в принадлежности к сообществу благодаря внимательному выслушиванию мнения окружающих, точно так же мы должны посвятить себя тем местам, где проживаем. Так как многие из нас изгнаны из исторических земель, то, как правило, в сегодняшней локации мы присутствуем только в первом или втором поколении. Хотя мы часто думаем о нашей непричастности как о личном затруднительном положении, наше изгнание из мест исторического проживания ― главная причина того родового архетипа изгнания, который мы несем в себе.

Мы уже узнали, что буквально сделаны из земли. Точно таким же образом, как земля на 70 % покрыта водой, наши тела состоят на 70 % из воды. Наше тело состоит на 95 % из таких элементов, как кислород, углерод, водород, азот, кальций, которые также присутствуют в земле. Наши кости, зубы, дыхание и кровь состоят из тех же минералов, воздуха и воды, что и земля. Следовательно, не составит большого труда сделать вывод, насколько значительно своеобразие географического положения, качества земли и воды, климата и высоты над уровнем моря должно постепенно изменить компонентный состав тела человека. Так, например, сильный ветер в горах заставляет наши лица становиться площе, или при длительном нахождении на солнце кожа темнеет, а в условиях постоянного холода форма носа удлиняется и сужается, чтобы лучше сохранять тепло. Точно таким же образом, как формирование земли обусловлено географическим положением, мы становимся все больше рельефными.

Принадлежать месту ― значит врастать в него корнями. Его проблемы ― ваше противостояние, оно пожинает ваш достаток, ему нужна ваша цель. История вашего места ― это история своего становления. Если заоблачные боги пришли, значит, настроение у вас невеселое. Если весь год продолжается засуха, то вы всеми порами кожи будете испытывать сильнейшую жажду. Нельзя отделиться от места проживания, за исключением, пожалуй, того случая, когда это происходит вследствие своей забывчивости.

Я помню, как несколько лет назад уехала из города, в котором провела пятнадцать лет, с друзьями за город. Поездка оказалась на редкость добросердечной и оказала большое влияние на мою слабую защищенность по возвращении, потому что я отчетливо помню, как села в трамвай и почувствовала очень знакомое, хотя и смутное ощущение отстраненности, входящее в мое тело. Это и было для меня откровением, потому что я всегда считала, что ощущение было чем-то моим собственным, ― и благодаря этому крохотному внедренному моменту осознания я поняла, что оно принадлежит этому месту. Когда я наконец-то покинула это место через несколько лет, мне никогда больше не доводилось испытывать такое чувство.

Вы можете задать вопрос: «Откуда вам известно, что ощущение отстраненности было энергией, по большей части вызванной культурной составляющей, а не географической?» Конечно, так оно и было. Но если мы смотрим на все это с точки зрения взаимности между культурой и местом, между телом и землей, тогда различие полностью исчезает.

Если мы сделаны из того же самого материала, что и наш дом, тогда мы ― выражение этого места, но и обратное утверждение также имеет право на существование. То, что мы отдаем или не отдаем стремлению к этому месту, также часть того, как создано это место. Если вы когда-нибудь ухаживали за садом, то понимаете, что я хочу сказать. Если вы давно привыкли возиться в земле на участке, прислушиваясь к ее нуждам и перенимая ее привычки, вы можете постепенно дорасти до чего-то прекрасного. И, соответственно, наоборот: если вы в течение долгого времени не уделяли должного внимания крохотному участку, то он может обезводиться и прийти в запустение.

С одной стороны, мы скучаем по месту, откуда родом. Если мы хотим оплакать его как следует, то должны вернуться в него физически или психологически, и в этом случае мы сможем осознанно понять, как оно сформировало нас. Но, с другой стороны, мы должны снова сами заново внедриться, заботясь о месте, куда добрались. Простой переезд на новое место еще не сделает это место домом. Аналогичным образом совершенно недостаточно заниматься только поиском призвания и созданием сообщества. Мы должны также стать искусными в обхождении с землей, на которой живем, создавая с помощью взаимного выслушивания и откликов священную рощу, в которой будем жить.

У меня есть верный друг по имени Теренс, который, после того как тридцать лет прожил в ашраме, решил оставить его и прийти в мир, принеся ему дары. Ничего не имея за душой, кроме небольшой золотой безделушки, доставшейся от духовного учителя, он переехал в Торонто и снял крохотную квартирку, после чего начал искать работу. Вскоре он устроился стажером с небольшим окладом в одной инвестиционной компании и приступил со всей своей дисциплинированностью, которую демонстрировал нам в ашраме, к выполнению служебных обязанностей в сфере финансового менеджмента. В течение следующих десяти лет он стал исключительно опытным в финансовом плане, причем настолько, что занял пост генерального директора этого престижного финансового учреждения, получая зарплату в денежной сумме, которая выражалась цифрой с шестью нулями, при этом продолжая жить в крохотной квартирке и каждый день ездить на велосипеде на работу.

В какой-то момент Теренс потерял тягу к работе и почувствовал влечение к путешествиям, таким образом, на очередном собрании директоров он объявил, что оставляет пост. Ошеломленные тем, что на самом пике карьеры он бросает все, что создал своим трудом, и считая, что причина всему этому только деньги, совет предложил ему миллионы долларов, лишь бы он остался генеральным директором. Он отказался и отправился путешествовать в Гималаи.

Наконец-то Теренс вернулся в то место, где провел большую часть жизни, где находился ашрам, и решил поблизости купить участок земли на тех же самых склонах гор. Ежедневно в течение следующих пяти лет он посещал свой пустынный участок, чтобы посидеть и постараться расслышать приглашение построить что-нибудь здесь. Он хотел почувствовать, как будто сама земля хотела, чтобы ее застроили, а не навязывали ей свою волю. Как-то раз он услышал ясный призыв построить здесь дом, который бы стал средоточием исцеляющей силы и взаимовыручки для сообщества. На следующий день он приступил к работе. Используя только материалы местного производства, он построил чудесный дом в окружении прекрасных изгибов и склонов гористой местности. Пытаясь спасти как можно больше деревьев от вырубки, Теренс также возвел фундамент вокруг огромного валуна, оставшегося еще от дедушки, который и по сей день выглядывает из цоколя здания.

Из уважения к тому, о чем попросила его земля, он также возвел типи, ритуальную парную, и разбил сад, и сейчас все это стало теменосом, участком земли вокруг храма, для людей из его деревни. Со временем на земле Теренса построили много ритуальных парных, а также мест, где проводятся церемонии деспачо, устраиваются ужины вскладчину и проводятся сакральные ритуалы, во время которых за землей постоянно ухаживают, благодарят и возделывают. И вы можете почувствовать это, если придете сюда, как земля ведет ваши ноги по предначертанным тропам, как птицы строят гнезда на деревьях для будущего потомства, как везде существует объединенная красота природы и человека, куда ни бросишь взгляд. Одна из моих верных подруг всегда говорит, что земля отдает очень много, если вы ухаживаете за ней.

Такие взаимовыгодные отношения с землей, на которой мы живем, играют очень важную роль в нашей практике, когда мы используем принадлежность. Тем, кто живет в мегаполисах, жизненно важно обзавестись пусть даже крохотным клочком земли для выращивания растений, причем совершенно неважно, где она будет ― в цветочном ящике на балконе, или в грядках на крыше дома, или в садово-огородном товариществе, лишь бы начать учиться у нее. Начать обучаться можно даже у домашнего цветка, и если к нему внимательно прислушиваться, то и он постепенно начнет разговаривать с вами. Он скажет вам, если его мучает жажда, начнет увядать, если ему потребуется ваша внимание, а если ему понравится все то, что вы дали ему, то потребует все больших и больших по размеру горшков. В свою очередь, он предложит вам красоту и терпение и поможет вам подстроить под него слух. В конце концов, всегда хорошо распространять взаимовыгодные отношения на землю, простирающуюся вокруг вас. Если место, в котором вы находитесь, испытывает недостаток в природе, тогда попробуйте представить, как здесь все было раньше. Узнайте, откуда сюда приходит вода и рос ли когда-нибудь здесь лес, прежде чем стали застраивать всю окружающую территорию. Какие деревья и животные сохранились после укладки асфальта? Какие исчезли навсегда? Были ли они должным образом оплаканы? Каким образом вы можете воздать им почести? Если у вас появится желание продолжить дальше свои изыскания, то нужно найти поблизости парк или лес, какой-то островок нетронутых дебрей, где можно стать подмастерьем у тайн природы.

Если вам посчастливилось жить на лоне природы, то, считайте, всю жизнь вы сможете учиться у нее. Есть некоторые вещи, которым, в случае если они приходят от наставников, можно учиться в течение всей жизни. Вы можете стать, как та женщина, которая живет вот уже больше двадцати лет на своем участке земли и может рассказать, в каком месяце земля исключительно зависит от качества света, который отражается от поверхности озера. Или о том, какими цветами обусловлен приход долгой весны. Или как долго вы можете откладывать на потом сбор крапивы, прежде чем она пойдет в семена. Или какое дерево ― отчий дом для семьи воронов, и когда ожидать ежегодный прилет их шумных родственников. Самое большое счастье для любой ученицы состоит в том, чтобы найти тот вопрос, который не будет давать ей покоя в течение жизни. Если рубежи знаний находятся за пределами ее досягаемости, она может спокойно почивать в сладостном смирении незнания и одновременно постоянно обогащаться дарами открытий.

Взаимное влияние, которое делает землю сакральной, которое превращает ее в теменос, то есть в храм поклонения в тех самых заурядных местах, где мы живем, требует гораздо большего, чем простое поднесение даров. Мы должны вносить посильный вклад в ее способность быть щедрой. Будем ли мы заниматься прополкой сорняков вокруг магнолии, чтобы на ней больше распустилось цветов; или сделаем обрезку ветвей молодой, еще не плодоносившей яблоне, чтобы ей было удобнее вынашивать тяжелые плоды; или же повесим как можно выше скворечник на дереве, чтобы гнездящиеся птицы были вне досягаемости вечно голодных кошек, ― в любом случае мы должны вносить вклад в общение с благодатью, присутствующей в природе. Ваше участие в этом диалоге, возможно, поможет сохранить часть первозданной природы за пределами ваших границ, которые вы так любите. Дайте слово, что, когда придет время, вы всей силой своего голоса выступите в защиту безголосых. Выйдите на улицы с единомышленниками, которые понимают, что жизнь имеет смысл только в том случае, когда мы поем в одном хоре с природой.

Развитие такой способности к ответственности настраивает нас на волшебство. Это то, что погружает нас в безвременье, в котором вся вечность и обитает. Любой, кто играет на музыкальном инструменте на закате или на рассвете, знает, что птицы и насекомые, а иногда даже лягушки, с радостью подпевают вам. Нет ничего необычного, хотя всегда восхитительно то, насколько гармонично и ритмично могут петь животные свои песни. Точно таким же образом, как все эти биологические виды присоединяются к хору дикой природы, чтобы прославить восход солнца и наступление ночи, нас так же приглашают принять участие в этом воспевании жизни. Ежедневно в течение нескольких часов мы приходим в согласие с собой и окружающим миром. Мы подстраиваемся, как сообщество, вплетая наш неповторимый, но в то же время очень важный голос в гомон жизни. Мы поем, чтобы помнить, что мы сейчас вместе.