Сейчас перед героями первой главы – координаторами и волонтерами, если они захотят и найдут в себе силы продолжить, – стоит непростая задача: сохранить и развить то, что было ими создано. Сделать так, чтобы в 52-й больнице волонтеры были всегда. Не только в пандемию, но и в самые обычные времена, если они когда-нибудь наступят.

Как сделать так, чтобы в отделение терапии бабушкам приносили вязание и журналы? Как сделать так, чтобы в ОРИТ[2] больше не было пациентов с пролежнями и всегда присутствовал должный гигиенический уход?

Как сделать так, чтобы опыт 52-й больницы был полезен не только в ней самой, но и в других больницах Москвы и всей страны? Как сделать так, чтобы в каждой больнице царили человечность, забота друг о друге и здравый смысл?

То, что сделали врачи и волонтеры 52-й больницы в эпоху пандемии, невероятно. Вот несколько историй.

Как только человек начинает задумываться о том, зачем он тут и удобно ли с ним другому человеку, тогда становятся возможны изменения в системе и именно тогда мы приближаемся к медицине с человеческим лицом.

Если бы кто-нибудь сказал Александру Ванюкову, что весной, когда он вернется из отпуска, ему будут помогать волонтеры, он бы очень удивился и, скорее всего, не поверил. И уж точно не поверил бы, что он этих волонтеров приведет, что его посты в фейсбуке будут расходиться тысячными репостами, а сам он практически станет инфекционистом и на долгие месяцы расстанется с семьей, отправив всех на дачу.

А пока подъемник медленно взбирался на гору, открывая Александру вид на австрийские хребты. И в это время в московской клинической больнице № 52 у метро «Октябрьское поле» происходили метаморфозы: она превращалась в ковидный стационар. Одна из первых – следом будут и другие.

Под ярким тирольским солнцем завотделением рентгенохирургии щурился в экран телефона. В соцсетях мелькали посты о событиях в Китае, но чего там только не мелькает! Рынки с супами из летучих мышей, желтые костюмы химзащиты, жестокие задержания зараженных – все это походило на антиутопию из какого-то американского блокбастера. Однажды, правда, Александру попалась в руки австрийская газета. Там говорилось, что, приходя в церковь, не стоит прикладываться к распятию и пить святую воду, чтобы не заразиться. «Ого, – подумал он, – надо же, как серьезно».

Тогда, весной 2020 года, мало кто понимал, как сильно изменится мир за пару следующих месяцев.

Отпуск закончился, и Ванюкова встретила привычная московская суета. Но было в ней что-то тревожное. Коллеги писали, что от прежней жизни не осталось и следа – работа почти круглосуточная, отделения переполнены, многие дежурят в аэропортах. Ему вспомнилось, как сторонились друг друга люди в залах ожидания.

Больницу, в которой Александр проработал большую часть жизни, теперь было трудно узнать: целые отделения переплавлялись в ковидный госпиталь. Даже временный корпус строили в экстренном режиме, чтобы добавить стационару еще одно ковидное отделение[3].

В отделения, куда принимали пациентов с новой инфекцией, провели дополнительные кислородные трубы – у большинства заболевших были проблемы с дыханием. Теперь эти отделения назывались «красными зонами» – в противоположность «зеленым», где лежали с другими заболеваниями. Важно было не допустить заражения людей из «зеленой зоны» коронавирусом, поэтому на входе в каждое отделение располагались помещения-шлюзы. Там каждый входящий и выходящий полностью переодевался и проходил дезинфекцию.

Врачам, которые все чуть ли не в один день стали инфекционистами, приходилось носить в отделениях тайвеки[4] – «костюмы космонавтов», закрывавшие каждый сантиметр тела, чтобы вирус не имел возможности просочиться. Стыки между манжетами и перчатками, краями штанин и бахил заклеивались скотчем, на глаза надевались пластиковые очки или экраны. Респиратор, кажется, стал продолжением тела. Под тайвеки надевалось одноразовое больничное белье. Если надеть цветное, оно будет «смело» просвечивать через белый комбинезон. Раньше подобные костюмы мало кто видел вживую, только в интернете – Китай шагал впереди планеты всей. Работать в них было невыносимо: внутри ужасная духота, особенно в костюмах химзащиты, которые первое время привозили вместо более дышащих медицинских: производить и привозить нужное количество просто не успевали.

К больным перестали пускать посетителей. Было непонятно, что делать с передачками: можно их передавать или нельзя? Если можно, то через кого? Люди начали возмущаться.

Самым неожиданным для Ванюкова стало то, что роли в этой новой больнице, казалось, были уже распределены, а для него как будто не находилось места. Чувствовать себя не при делах было странно: он привык проводить по несколько операций в день, руководить отделением, а сейчас не понимал, за что взяться, – всех плановых пациентов отменили.

А еще в больнице организовали регулярное собрание с революционным названием «Штаб по борьбе с коронавирусом». Все жаловались, что не хватает рук, причем для самых простых, бытовых действий: принести, перевернуть, заполнить бумажку…

И тут Ванюков встал и предложил первое, что пришло в голову: «А давайте попробуем найти волонтеров». И в ответ услышал будничное: «Ну давайте».

Пост в фейсбуке написался сам собой. «Может, кто и откликнется», – подумал Ванюков и добавил номер своего телефона. Для верности. Нажал кнопку «Опубликовать», закрыл ноутбук.

Телефон как с цепи сорвался. Сначала посыпались уведомления о том, что кто-то поделился постом или оставил комментарий. Затем – сообщения в директ, в ватсап. И наконец, звонки. Прийти в больницу и помочь врачам в любых, даже самых неаппетитных делах были готовы десятки людей.

Ванюков отвечал на все посты и сообщения лично, но через сутки, когда стал отниматься язык, подключил коллег. По самым скромным подсчетам, за первые пару суток позвонили не меньше двухсот человек.

Кто все эти люди, наводнившие больницу? Откуда волонтеры вообще появились? Неужели в ответ на короткий фейсбучный пост может прийти столько народу? Александр с интересом наблюдал за развитием событий. И при этом взялся помогать врачам и добровольцам находить общий язык. Называл свою деятельность «переводом с медицинского на человеческий и обратно».

Поначалу было неясно, что делать с таким наплывом помощников. Чтобы утрясти вопрос о том, что такое волонтерство и зачем оно нужно больнице, им с коллегами понадобилось полгода. На первых порах казалось, что волонтер – это такой протез, который восполняет лакуны в жизни больницы. Но быстро стало понятно, что волонтеры не те, кому просто велят подай-принеси-убери, – такой функционал можно купить за деньги: нанять уборщиков, санитаров, кого угодно. Волонтеры стали отвечать в больнице за такие тонкие и не совсем привычные материи, как эмпатия и сохранение человеческого достоинства.

Медицинское сообщество скупо на эмоции. Александр признавал, что врачи просто не видят в этом необходимости, потому что медицина – закрытая и зацикленная на себе структура. У них настолько замылен глаз, что они и не задаются вопросом, нужно ли что-то менять в системе. Врачи «великим делом занимаются – людей лечат». А вот сами люди в этой системе зачастую выносятся за скобки: надо ли укрыть им сейчас ноги, перевернуть на другой бок или просто перекинуться парой фраз – поди разбери. Волонтеры же обеспечивали уют, заботу, тепло, которые позволяли пациенту окончательно не потеряться в нелегкой для него ситуации.

О том, что такого важного заметили и изменили в больнице волонтеры, с Ванюковым теперь можно говорить часами. Самая известная его история: как в реанимацию на обед для больных поставили рыбу с костями. Если бы волонтеры это сразу не отловили и не сфотографировали, кто знает, как долго пациенты не смогли бы нормально питаться.

Или другой любимый пример: как выяснилась многолетняя причина засоров в канализации больницы. Раньше администрация только удивлялась: что за упорство такое? Почему люди постоянно что-то запихивают в несчастную фановую трубу? Разве что не простыни. И вот одна из девушек-волонтеров подошла к Ванюкову и спросила: «Слушайте, а почему у вас в палатах нет мусорных ведер? Снимешь с пациента памперс и несешь его за три километра. И неудобно, и время теряешь». «В смысле нет?» – растерялся Ванюков.

Оказалось, что так и есть, только раньше это никому и в голову не приходило. Пациенты, способные сами поменять себе пеленку, стеснялись нести ее, как флаг, через все отделение к заветному ведру. Они пытались спрятать следы своего «позора» в туалете. Дополнительные ведра закупили сразу после этого разговора.

Еще волонтеры распознали, почему большинство сотрудников, выходя из «красной зоны», не принимают душ (хотя по правилам это положено). Да там элементарно вещи некуда повесить: в зоне досягаемости нет крючков. Приняв душ, нужно было идти в трусах в раздевалку через весь коридор. Или, может, брать вещи с собой на водные процедуры? Разумеется, этого никто не делал. Сразу повесили крючки.

«Волонтеры тыкают нас в эти нелепости носом, как щенков», – говорил Александр. Говорил с благодарностью. Теперь изначальное опасение, что «новобранцы» будут путаться под ногами врачей и крушить все на своем пути, вызывает горькую усмешку. Конечно, волонтеры изначально не знали всех больничных нюансов, но для этого и были созданы инструкции, регламенты. Если волонтер чего-то не знал наверняка, то ему нужно было просто спросить. Например, если пациент просит есть, нужно уточнить у старшей медсестры: вдруг его не кормили по какой-нибудь медицинской причине и пища может навредить.

На самом деле среди волонтеров часто встречались и профессионалы, компетентные в нужных больнице сферах. Так, очень много времени у самого Ванюкова и его коллег-врачей занимало составление маршрутов для развозки выздоровевших пациентов по домам. Александр написал письмо в сервис Яндекс. Маршрутизация, и компания согласилась предоставить свои услуги. А среди волонтеров нашелся профессиональный логист, который помог настроить программу и объяснил, как она работает. Схему работы с Яндексом потом переняли «Коммунарка»[7] и Первая инфекционная больница.

Лишь раз Александру пришлось усомниться в окружающих его неврачах. Однажды под видом волонтеров в больницу пришли журналисты. Вообще журналисты приходили в 52-ю нередко и делали это совершенно открыто. Но те ребята решили своих целей не афишировать. За несколько дней, которые они на самом деле помогали пациентам, они собрали материал о знаменитостях, проходивших лечение в то время.

Никакого разрешения на это у них не было, и этим они грубо нарушили одно из строгих правил больницы: запрет на раскрытие персональных данных. Материал вышел в свет, но заметили его очень быстро. Через других волонтеров Ванюков в считаные минуты вышел на главного редактора СМИ, опубликовавшего материал. Больнице принесли извинения, текст из номера убрали, и инцидент был исчерпан.

Мы вышли, сели на лавочку у больницы и ревем. Банально, глупо – мы машинально смахиваем слезы. А лицо ведь трогать нельзя ни в коем случае, ковид повсюду. Поэтому я просто стояла рядом и следила, чтобы она не касалась лица и соблюдала меры предосторожности.

Оля проснулась рано. День не сулил ничего приятного: за две недели карантина работы стало в разы меньше, от домашней тишины звенело в ушах.

У Оли своя компания по разработке курсов повышения квалификации педагогов и обучающих игр для детей, а еще онлайн-школа профессионального обучения нянь. И хотя часть занятий осталась при ней – рабочие процессы вполне подходили для удаленки, – кипучая энергия Оли искала полезного выхода: хотелось помогать там, где сейчас это нужнее всего. За окном то и дело подвывали сирены скорых. Куда они едут? Отчего так много?

Может, нужна помощь в больницах? Раньше Оля только однажды волонтерила в доме престарелых – и тогда не пошло. Но одна ее подруга работала в фонде, помогавшем врачам повышать квалификацию. Ей Оля и написала. «Как больницам сейчас можно помогать, не знаешь? Туда пускают вообще?» Разговорились. Залезли к общим знакомым в фейсбук, наткнулись на кое-что интересное… Через три часа Оля уже звонила Александру Ванюкову и договаривалась встретиться с ним в поликлинике.

А еще через пару часов в ковидной больнице она с удивлением разглядывала сновавших туда-сюда в защитных костюмах космонавтов. Вот по двору идет один, весь в белом, как снеговик, – катит на рохле[8] тюки белья.

– Ольга, как хорошо, что вы пришли! – выпалил Ванюков на бегу, увлекая ее за собой. И сделал это с таким видом, будто они уже сто лет были знакомы.

Один из кабинетов, в котором раньше была касса платных услуг, стихийно превращался в волонтерскую базу. Вбежали туда.

– Вот стул, вот стол, вот компьютер. Списка задач никакого нет. Сейчас сюда повалят люди. Я им всем что-то пообещал… Придумаете, как их организовать? Я буду на связи.

Не успела Оля ответить, как новый знакомый испарился. Только она сняла и закинула на спинку стула куртку, как в дверь постучали:

– Волонтеров тут набирают?

Так Оля и стала набирать волонтеров.

Людей приходило столько, что в помещении порой негде яблоку было упасть.

– Вы кто? – спросила Олю с порога незнакомка в один из таких дней.

– Я Оля. Сижу тут, с людьми общаюсь.

– Ага, координатор, понятно. – Девушка по-хозяйски вошла внутрь. – Я Юля, директор «Фонда 52»[9]. Тоже на звонки отвечаю, давайте усилия объединять, что ли.

Наконец-то деятельность, которую Оля беспрерывно вела последние несколько дней, обрела название. Координатор волонтеров – а что, неплохо! К тому же теперь она была не одна.

Работа в «штабе» закипела. В день приходило по сотне человек, и в крохотной комнатке их толпилось одновременно десятка по три. Девушки вместе проводили отбор, а Ванюков затем адаптировал вновь прибывших: устраивал медицинские ликбезы, инструктировал врачей о том, как общаться с новыми помощниками.

Со временем Оля даже выделила для себя несколько категорий волонтеров.

Одна из таких – футбольные фанаты. Как-то раз двое ребят, поклонники противоборствующих команд, везли на каталке бабушку, а потом нежно переложили ее на постель. Один подоткнул одеяло, другой его подождал. Оля заметила и спросила: «А вам вообще нормально вдвоем? Вы же друг друга отметелите, если встретитесь на матче». Те ответили, что игра игрой, а здесь у них одна цель, здесь они – команда.

Вторая категория – топ-менеджеры крупных компаний и банков. В волонтерской компании любят вспоминать, что как-то санитарка попросила вымыть полы в реанимации девушку-волонтера. Та безропотно взяла ведро и тряпку и принялась за работу. Санитарка не знала, что дает распоряжение одному из руководителей Сбера.

Еще среди волонтеров Оля познакомилась с группой продюсеров. Катя работала в кино, Настя тоже, Ирина – на мероприятиях, а Ксюша, ее дочка, – на телевидении. Ирина и Ксюша стояли у самых истоков: они были знакомы с Ванюковым еще до пандемии – устраивали в больнице конференции. Как только больницу сделали ковидной, Ирина написала, что готова помогать всем чем скажут. Начала с доставки защитных костюмов медикам и развозки докторов, потом участвовала в подготовке корпуса к эксплуатации после ремонта (кстати, привела туда много своих друзей, и тогда же пришла помогать и ее дочка).

Да и кого только не встречала Оля в 52-й больнице! Психологи и журналисты, менеджеры и юристы, врачи и банкиры, выпускники детских домов и социальные работники, директора и бизнесмены… Или вот Паша. Паша – бармен. Он пришел, потому что ему было любопытно посмотреть, как устроена больница изнутри, а остался надолго.

Среди волонтеров были и пишущие люди. Оля отмечала глубоко личные полевые заметки Кати в фейсбуке, читала надрывные посты Альбины, любила трогательные зарисовки Насти и заметки-«киносценарии» Ильи. А Таша по мотивам своих волонтерских заметок даже книгу выпустила.

Чуть позже Оля целиком взяла на себя координацию новичков, а ей, в свою очередь, помогали вчерашние волонтеры, которые уже ориентировались в больничных процессах. Одну из историй знакомств с волонтером Сашей Оля вспоминает с иронической улыбкой.

Будничный день координатора волонтеров. В крохотном кабинете стало настолько шумно, что Оле и Юле пришлось выйти на собеседование с очередным новобранцем в коридор. Это был говорливый бородатый мужчина лет сорока. За первые несколько минут он успел рассказать, что прожил много лет в Багдаде, потом в Саудовской Аравии, а потом в Индонезии – и вообще объехал весь мир.

Истории эти походили на легенды. Александр, их новый знакомый, вещал о том, как вел переговоры с важными людьми на местных языках, руководил компаниями, вершил судьбы. «Сумасшедший?» – думала Оля и тут же одергивала себя: подробности, которыми сыпал кандидат, невозможно было выдумать. Или?

– А вы зачем вообще пришли?

– Думаю, могу быть полезен. Могу тяжести носить, могу процессы налаживать. Скажите только, что надо. Мне в Москве особенно-то заняться нечем. Я сюда приехал, когда понял, что мир закрывается. В Черногории был, еле билет успел купить…

– Окей. Мы будем приводить в порядок новую реанимацию: таскать, мыть, двигать мебель… Готовить ее к приему больных, в общем. Пойдете с нами?

Оле Саша этот казался странноватым. Тогда она еще не понимала, что волонтеры все такие. И она в том числе. Другие люди просто не смогли бы в считаные недели выстроить внутри больницы особый организованный мир – тот, без которого она теперь немыслима.

Но тогда она еще сомневалась, что правильно сделала, приняв его. Пришла в штаб в раздумьях.

– Юль, он либо сумасшедший, либо космос-парень. Жил всю жизнь в горячих точках. В больнице, наверное, быстро освоится, но будет ли от него толк…

– Давай посмотрим, записывай его. Фамилию помнишь?

– Блин. Еще и фамилию забыла. Запишу «Саша Горячая Точка», так точно вспомним.

Полгода спустя Оле и представить было страшно, что было бы, если бы она его тогда не взяла. Не было бы и половины налаженной системы. А может, и всей. Он договорился с Airtable[11] и настроил бесплатную электронную коммуникацию для волонтеров. Он стоял у истоков работы волонтеров в реанимации, за что Оля не уставала его благодарить. Он придумал и наладил работу волонтеров в палатах, куда попадают пациенты после интенсивной терапии.

В реанимацию Оля пошла помогать как раз после Саши Горячей Точки – на все готовое. Вышла в ОРИТ № 3, потом в самый тяжелый ОРИТ № 9, откуда люди очень редко возвращались в обычное отделение. Там она встретила пациентку, на которой сломалось правило, выработанное ей самой для волонтеров.

Каждый волонтер знает, что привязанность к пациенту – это опасно. Переживание потери отнимает много сил, вплоть до полного выгорания. Об этом Оля предупреждала всех и каждого «на входе» в больницу. Не проводите параллели со своими близкими: мамами, папами, бабушками, дедушками, братьями и сестрами… Волонтер уже помогает одним нахождением рядом.

Пациентка Оли была пожилая и с характером. Она лежала на ИВЛ и после этого понемногу восстанавливала голос. Почему-то именно Оле она доверилась, и понеслось… Они шутили, Оля выщипывала ей брови и мыла голову, подолгу болтали.

Когда пациентка только сошла с ИВЛ, она спросила у Оли немного скрипучим голосом (какой обычно бывает у людей после вентиляции легких): «Мы пойдем пить кофе? Как же давно я мечтаю о хорошем кофе». Теперь этот момент навсегда запечатлелся в Олиной памяти.

Перед тем как ее перевели в другой ОРИТ, женщина попросила Олин телефон. И Оля навещала ее даже там. А если не заходила сама, то передавала приветы через Анжелику, координатора реанимации. В ОРИТе пациентке стало хуже. Видимо, ее организм устал бороться: в больнице женщина была с февраля по июнь.

В один из дней Оля сказала ей, уходя, что придет завтра. Но на следующий день ее затянула рутина, и она не смогла вырваться в больницу, а потом еще и работа началась, командировки… И вдруг – сообщение: та женщина умерла. Олю как оглушило. У каждого есть тот пациент, который выбивает землю из-под ног, и это был ее случай.

Волонтерство – это выбор. Я могу в кино сходить, на диване полежать, а могу сделать что-то полезное. «У меня есть свободное время, и я могу его вложить». На мой взгляд, это самый надежный подход.

Юля Борисова, невысокая худенькая шатенка, в отличие от Оли и Ванюкова, в волонтерстве была далеко не первый день. До того как устроилась в «Фонд 52», сотрудничала с «Подари жизнь», фондом помощи хосписам «Вера» – и в штате, и как доброволец.

День, когда решили привлечь волонтеров, Юля не запомнила. Даже не обратила внимания на инициативу Ванюкова. А вот следующие сутки вряд ли забудет. Телефон не умолкал ни на секунду, горло саднило от сотни раз повторенных фраз. Иногда минут на пятнадцать включала авиарежим – посидеть в тишине. В обеденное время с удивлением обнаруживала на рабочем столе чашку с остывшим кофе, заваренным ею еще утром.

Помимо работы на телефоне Юля модерировала чат, который создали для координации врачей и волонтеров. В нем она публиковала просьбы от больницы («Ребята, завтра нужно несколько людей в регистратуру, кто готов выйти?»), сводила тех, кто откликнулся, с теми, кому нужна была помощь, отвечала на вопросы. Потребности больницы шли непрерывным потоком: нужна была то вода персоналу, то пеленки в реанимацию, то перчатки… Пришлось буквально переехать в клинику, о выходных речи уже не шло.

Идея организовать в больнице волонтерское движение посещала Юлю и раньше, до пандемии. Так совпало, что первое собеседование с группой добровольцев она провела, когда в Москве появились первые заболевшие коронавирусом. В итоге все они пришли помогать в «зеленую зону». А кто-то потом переместился и в «красную».

Для работы с волонтерами нужна была система, и Юля хорошо это понимала. Ладно еще «зеленая зона» – часть больницы, свободная от ковида, – архив, прачечные, кухня… Но как привести их в «красную», где коронавирус всюду, от реанимаций до обычных палат? Там царят свои порядки, необходима стерильность.

Откликнувшиеся на пост Ванюкова бежали «на пожар». А что будет после пандемии, даже после первой волны? Как сделать, чтобы эти энтузиасты удержались, не выгорели? Как разъяснить все тонкости людям без подготовки, пришедшим из других сфер? На эти вопросы ответов у Юли не было.

С появлением Ольги система координации волонтеров выстроилась. Ольга стала для Юли настоящим подарком судьбы. Ведь отбор – задача серьезная и обстоятельная. Обязательных анализов и справок у волонтеров не просили, но на интервью интересовались, нет ли у них прямых факторов риска при ковиде: гипертонии, диабета, болезни почек и так далее. Почему решили не брать мазок на ковид? Во-первых, заболевший ковидом не опасен для уже инфицированных пациентов. Во-вторых, по больнице он будет ходить полностью облаченный в СИЗ[12], непробиваемый для вируса. Инфекция представляет опасность только для него самого. Поэтому просто опрашивали и верили на слово: каждый человек здесь взрослый, люди сами несут за себя ответственность.

Девушки спрашивали возраст новобранца. Он должен был быть совершеннолетним[13] и желательно не старше пятидесяти. Разузнавали о ситуации в семье: нет ли дома пожилых людей или малолетних детей.

Спрашивали потенциальных волонтеров и об их мотивации – зачем пришли в больницу. Многие делились вполне личной информацией.

Конечно, всех пугала и перспектива допустить к общению с больными морально неготового человека. Отчасти с этим помогали справиться договор и детальное соглашение, которые каждый волонтер подписывал – изучая многочисленные документы, желающие записаться в «отряд» несколько остывали и принимали уже более взвешенное решение.

Были и такие, кто не хотел подписывать бумаги и рвался сразу в бой. Их Юля с Олей не брали – нужны были ответственные, с холодными головами.

Бывали и те, кто приходил всего на пару дней: хотели увидеть, что ковид действительно существует, а больница действительно работает.

Многие собирались «спасать мир». Но Юля Борисова сразу всех предупреждала: это верный путь к быстрому выгоранию. «Спасателям» важны внимание к их персоне и благодарность – это известно из практики волонтерства в любой сфере, – а на внимание к ним нет ни времени, ни сил. Все внимание – на пациентах, помощи медперсоналу. Нужно сосредоточиться на процессе и четко видеть цель своей работы.

В середине весны появилось несколько человек, которые пришли работать за еду: услышали, что волонтеров кормят, и решили присоединиться. Тогда многие потеряли работу. Но в целом – это отмечали и Ванюков, и Юля, и координаторы – серьезных проблем с поведением волонтеров пока не было. А ведь как вначале боялись, что будет бардак!

Помню вечер, когда было много экстренных больных и все врачи на какое-то время сорвались из отделения в операционные и сказали нам: «Ребята, вы здесь за старших, не подведите». В этот момент стало даже страшновато… К счастью, все прошло хорошо.

«Нужно ли чем-то помочь больнице или тебе лично? Дай знать, мы тут совершенно свободны, полны сил, и у нас есть машина», – написала Ирина Александру Ванюкову. Церемониями можно было пренебречь, поскольку знакомы они были вот уже несколько лет как – вместе организовывали медицинские конференции. Ответ пришел, не успела она отойти от компьютера: «Если сможете привезти форму для врачей, будет очень круто, сейчас на это не хватает рук и сил». Через несколько минут Ирина уже садилась за руль и отправлялась с дачи в Москву.

Ирине и ее дочке Ксюше, можно сказать, повезло: начало карантина застало их у друзей на подмосковной даче. Но праздный рай оказался совершенно непосильным для их деятельных натур. Ирина работала организатором мероприятий, а Ксения – продюсером на одном из центральных каналов. Кипучая энергия изнывала и требовала выхода, поэтому с первых дней заточения Ксюша прочесывала интернет и искала волонтерскую работу: хотелось в самое пекло – помогать врачам, желательно в «красной зоне», где лежат больные ковидом. Уж это куда интересней, чем унывать, отсиживая карантин и выгуливая себя вместе с соседской собакой вокруг дома по пятнадцать раз в день.

Медицинскую форму Ирина доставила. Потом еще несколько раз привозила кое-что нужное в больницу. И вот однажды Ванюков сообщил, что собирается целая команда волонтеров, и предложил добавиться в общий чат. Ирина и Ксюша тут же присоединились к группе.

У волонтеров вовсю уже шло бурное обсуждение: как подготовить к приему пациентов шестой корпус, если там едва завершился ремонт и даже строительный мусор кое-где еще не вынесли? Оборудование, само собой, тоже не установлено, а через несколько дней кровь из носу нужно запускать пациентов. Когда увидели все своими глазами – ахнули: казалось, обсуждай не обсуждай, миссия превратить эти руины в чистый корпус с реанимациями и палатами невыполнима. В первый день приехало сорок волонтеров. Немало, но в корпусе целых пять этажей… Как быть?

И тогда сработала смекалка: Ирина написала пост в фейсбуке о том, что требуются рабочие руки, объяснила, для чего и зачем. Люди моментально стали откликаться и приезжать. С каждым днем импровизированная бригада разрасталась, и к назначенной дате все было готово. Даже сохранились фотографии в жанре «до и после»: на одних – голые стены с торчащими проводами, на других – ухоженные палаты и Ксюша, заправляющая белоснежные простыни. Последние штрихи нанесли в ночь на понедельник: буквально выходили из корпуса навстречу медикам, которые шли в этот корпус на работу и уже несколькими часами позже принимали там пациентов.

Вообще фейсбук выручал не единожды. Ирина и Ксения взяли на себя снабжение волонтерской группы – причем всем чем угодно. Даже наладили приток шариковых ручек! Удивительно, но факт: в больницах ручки как будто едят. Стоит положить в ординаторской или сестре на пост целую пачку, и к следующему дню – ни одной не сыщешь. А нужны они были постоянно. Особенно когда волонтеры стали обходить пациентов с замерами температуры – все это нужно было отмечать в журналах. Иринины посты в соцсетях собирали канцелярию на раз, да и аудитория была подходящая. У тех, кто занимается организациями мероприятий, часто остаются ручки с логотипами компаний и спонсоров.

В ответ на посты о ручках посыпались предложения и другого рода. Многие понимали, что больница и волонтеры могут нуждаться в более существенной поддержке, и предлагали деньги. Вопрос, куда их направить, решили вынести на всеобщее обсуждение. Волонтеры и врачи сошлись на том, чтобы закупить все необходимое для ухода за лежачими больными, потому что средств этих требовалось какое-то лошадиное количество. Больница не могла заказывать их сама: список по протоколу весьма ограничен. Да и к такому наплыву лежачих никто не готовился – до пандемии столь массовых прецедентов не было, и, чтобы изменить объемы поставок, бюрократической системе требуется время.

Попробовав себя и в автоволонтерстве, и в фандрайзинге, Ирина с Ксюшей перевелись волонтерами в хирургическое отделение, как только добровольцев впустили в «красную зону», к больным. И сразу поняли, что они на своем месте. В первые дни приглядывались и помогали с оформлением документов в ординаторской, готовили бумаги для передачи между сменами врачей и заполняли анкеты с пациентами. Докторов было жалко: днем они работали с зараженными коронавирусом, а по ночам оперировали – ведь они хирурги! К тому же пациентов по их прямому профилю хватало и среди инфекционных – например, с тяжелыми пролежнями. Особенно много подобных проблем было во время первой волны: работа внутри больницы еще не была отлажена, и доглядеть просто не успевали. Хирурги помогали справляться с последствиями.

Все, что можно было бережно взять в свои руки, чтобы хоть чуточку освободить врачей, Ирина и Ксюша брали: дежурили в отделении днями и ночами, поддерживали контакт с пациентами, бесконечно измеряли температуру. Вот, казалось бы, что может быть проще – ходить по палатам да на градусники смотреть? Но в ковидных условиях даже эта задачка оказалась нетривиальной: очки в тайвеке постоянно запотевали – попробуй-ка разгляди через них хоть что-нибудь. Защитные костюмы приходилось носить по многу часов не снимая, да еще и при отключенной в больнице вентиляции! Кожа страдала ужасно: иногда внутри синтетических штанин все хлюпало от пота. А Ксюша с Ириной не только заходили в этих промокших скафандрах в палату, но и несли хорошее настроение, обращались к пациенту лично… А ведь они порой даже лиц больных не могли увидеть. Вот, например, один из тяжелых, Дмитрий[14], больше месяца лежал лицом вниз на кислородном концентраторе. Как-то Ксюша вошла в палату, да так и застыла: Дмитрию стало лучше, его перевернули на спину и… перед ней оказался красавец! Тут подошла и Ирина. Пациент поздоровался с обеими как с родными, слабо улыбнулся и сказал: «Девчонки, я так чипсов хочу! И чая».

Однажды врач попросил Ксюшу принести лекарство из другого корпуса. Лифт не работал, поэтому пришлось побегать: спуститься с пятого этажа, потом подняться на третий, потом вернуться обратно тем же маршрутом. На последней лестнице Ксюша вдруг почувствовала, что теряет сознание – то ли от жары, то ли от недосыпа, то ли от общей нагрузки. Села на ступени, и… «Как же круто, что это сейчас происходит со мной, а не с врачом! Что в этот момент он с пациентом, а не бегает между корпусами», – вспоминала Ксюша тот момент. Донесла лекарство и пошла отдыхать. Нет, не пошла – полетела, с тем чувством, что находится где-то в очень нужном – в том числе и для нее – месте.

Летом 2020-го Ксюша и Ирина пошли учиться на медсестер: стало понятно, что в жизни точно пригодится.

Если человек болеет в одиночестве, то его выздоровление займет больше времени, чем у того, кто окружен заботой семьи. В больнице действуют те же законы. Человеку бывает нужно просто внимание и просто общение.

Саша оказался в больнице первого апреля, в День дурака – и шутка затянулась на долгие месяцы.

У него за плечами было почти пять лет в Ираке. До этого были Палестина, Сенегал, Индонезия – где только Саша не оказывался. После серьезной травмы позвоночника в детстве и полного обездвижения он обрел стойкую неприязнь к статике. Врачи говорили, что в лучшем случае начнет шевелить руками, ходить не будет точно. Но Саша поставил себе цель и каждый день работал изо всех сил…

После школы он решил стать врачом, чтобы понять, как возможно было его выздоровление, – но так и не понял и с медициной свою жизнь не связал. Зато опыт самореабилитации оказался незаменимым в волонтерстве: мало кто, кроме Саши, мог говорить с пациентами после реанимации как равный консультант[15].

Организовать что угодно в полной неизвестности, в недружелюбной среде – навык, выработанный за годы жизни на Востоке. Там за десять лет он вырос из простого менеджера в управленца высшего звена. Но вскоре наскучило, и он уволился. За пару недель закрыл все проекты, сел на самолет и переехал в Индонезию.

Придя в больницу, Саша по привычке быстро адаптировался. В первые дни таскал тяжести и намывал стены новой реанимации. (Готовить здания приходилось в авральном режиме. При подготовке нового, шестого корпуса больницы еще утром все было в строительных руинах, из стен торчали провода, а вечером уже застилали белоснежные постели и запускали пациентов.) Через несколько недель – вошел в ОРИТ первым из волонтеров. Даже случайно подслушал спор медсестер: «Почему это в ваше отделение три волонтера приходят, а в наше всего один?»

В реанимации на Сашу поначалу смотрели как на диковинного зверя. Но уже спустя сутки два врача, крупный мужчина и миниатюрная девушка, окликнули его, выскочив в коридор: «Саша! Там пациента срочно нужно перевернуть в прон-позицию[16], бегом!»

Саша часто вспоминал первые дни работы в «красной зоне». В те дни он помогал транспортной бригаде перевозить пациентов между корпусами. Как-то вместе с санитаркой и еще одним волонтером они несли пожилую пациентку из реанимации в отделение. Она была практически без сознания, легкая, как пушинка. Ребята аккуратно переложили ее на кровать. Вокруг уже не было тревожно пищащих приборов, но Саша, насмотревшись на сотни пациентов, догадывался, что женщина не выживет.

Он запомнил ее фамилию. Чуть позже, когда у него появился доступ к информационной системе больницы, ввел в поисковик: оказалось, ее не стало через два часа после встречи.

Саша понимал, что в реанимации, помимо заботы, пациента окружает много раздражителей: рядом постоянно суетится медперсонал, горит свет, пульсируют и мигают мониторы, прибывают новые люди, кого-то реанимируют (слышны разряды и щелчки дефибриллятора), кто-то умирает… Человеку там очень, очень страшно, даже если он ощущает это лишь краешком сознания.

И внезапно его оттуда выдергивают, кладут на каталку и везут в обычную палату. В тишину и неизвестность. Появляются день и ночь, циркадные ритмы восстанавливаются, из звуков – ворчат друг на друга соседи по палате да развозят на тележке еду. Спрашивают, будет ли он кашу. А он под одеялом еще голый, после ИВЛ не может говорить – только хрипеть. Пошевелиться тоже не может. Не в состоянии держать ложку. Не говоря о том, чтобы поменять себе памперс.

Саша решил, что в линейных отделениях[18] за такими пациентами нужно организовать уход. Он и еще несколько волонтеров стали приходить к таким людям. Помогали помыться, поесть, причесаться. Поддерживали, чтобы человек впервые за долгие недели мог сесть или встать. Но главное – говорили, общались, держали за руку, шутили. В общем, возвращали в жизнь. Каждый день выходили в отделение как на работу. Волонтеров этого направления стали в шутку называть «тимуровцами», как пионеров, совершавших добрые поступки.

Группа в чате ватсапа все время росла. Волонтеры отправляли в нее отчеты по каждому пациенту, чтобы координаторы (Саша и еще одна девушка) могли правильно распределять помощь среди подопечных. Отчетов становилось все больше. На чтение и сортировку этой лавины уходили порой целые вечера.

Систему волонтерского движения нужно было довести до ума: может, мобильное приложение разработать? С этой мыслью Саша жил несколько дней: прикидывал, какой функционал нужен, как все должно выглядеть, делал заметки. Искал среди волонтеров программистов-разработчиков, но его остановили: даже если получится бесплатно, писать новое приложение слишком долго. Нет, нужно искать готовую платформу и ее адаптировать. Искать Саша умел: уже через несколько дней наткнулся на Airtable и стал тестировать.

Разработчики приложения ответили очень быстро. Узнав, чем занимаются Саша и команда, они предложили бесплатный доступ, а Саша быстро адаптировал программу под цели больницы. Теперь пароли к системе получал каждый новый волонтер, врачи и медсестры сами могли добавлять пациентов на опеку, а выяснить историю того или иного больного можно было за несколько минут.

А еще именно Саша подсказал Ванюкову идею написания книги о волонтерстве в пандемию: чтобы побольше людей узнало о том, что каждый может помогать.

Как-то у них боролся за жизнь дедушка восьмидесяти трех лет. Пару раз уходил «в известном направлении», пару раз его возвращали к жизни – очень упертый был! Когда он пришел в сознание, Саша начал подходить к его кровати. Тот глядел исподлобья, надутый, злой и неконтактный.

Саша подходил – пациент закрывал глаза. Но через несколько дней стал пытаться что-то сказать. Правда, с трахеостомой[19] в горле особо не разговоришься. Саша дал ему блокнот и ручку, но вместо слов на бумаге получилось что-то похожее на ЭКГ. Саша дал ему телефон, чтобы напечатал, но он не попадал по кнопкам. Написал на листе алфавит, чтобы тот потыкал ручкой, но дедуля не понял, чего от него хотят, и только сопел обиженно.

Так они и ходили по кругу. Старик пытался объясниться, Саша не понимал, а на мониторе было видно, как у первого повышается давление. Дед взмахивал рукой: «Пошел ты!» – а потом звал снова.

В тот день Саша уехал домой, понимая, что старик хочет донести что-то очень важное. И тут вспомнил про магнитные доски с буквами, которые родители покупают малышам. В полдвенадцатого ночи написал подруге с детьми, та бросила клич по знакомым, и через десять минут доска нашлась. А еще через час благодаря Яндекс. Такси была у него.

С рассветом Саша прибежал в реанимацию и радостно протянул доску деду. Тот стал старательно выкладывать сообщение. Процесс занял почти час: букв мало, каждое слово пришлось складывать по слогам («мо-же-те…»).

Вот что получилось в итоге: «Вы можете меня не кормить так часто, потому что у меня понос и мне стыдно».

Саша представил, что все это время испытывал несчастный пациент, и сам был готов со стыда под землю провалиться. С тех пор доски использовались в ОРИТах повсеместно: волонтеры собирали их по знакомым или покупали сами.

Как различать друг друга в тайвеках? По глазам, сквозь очки, по голосу, по росту… В общем, целый квест. Ирина и Ксюша, «тимуровцы», придумали вешать прямо на костюм свое фото. Чтобы не было этой жутковатой деперсонализации, чтобы пациенты видели, что к ним приходят живые люди.

Хотя иногда доходило и до курьезов. Однажды Саша вышел из реанимации покурить. Стоит на улице со снятым капюшоном и поднятой маской, а напротив него на лавочке сидит санитарка Ира. Так несколько минут сидят они и болтают о какой-то ерунде. И Саша понимает, что Ира его не узнает. Докурили, пошли вместе по коридору. Саша спиной чувствовал Ирино недоумение: «Кто этот человек?!» Как только зашли в корпус и Саша окончательно застегнулся в тайвек и надел маску, Ира ахнула: «Саш, это ты, что ли?!»

Ребята так хорошо научились узнавать друг друга в тайвеках по глазам, голосу и манере двигаться, что остальные детали внешности были вроде и ни к чему.

В другой раз Саша вышел покурить с девушкой-реаниматологом, и, когда снял маску, у нее округлились глаза: «А я бы никогда не подумала, что ты с бородой!»

Вот и Катя Визгалова в фейсбуке писала: «Индивидуальности смазываются. Больные все разные, а медики – без лиц. Только глаза и голоса. Некоторые пишут на тайвеках фломастером: “М/с Элла”, “Санитарка Елена”. Врачи – фамилию».

Очень быстро и незаметно больница стала естественной средой для тех, кто стоял у истоков волонтерского движения и оказался на гребне волны. Им было странно, что когда-то у них была совершенно другая жизнь.

Я не могла себе представить, что увижу столько молодых ребят, одержимых желанием помогать. Они выходят из своей зоны комфорта и идут в эпицентр «красной зоны», меня это поражает.

Если общей координацией волонтеров занималась Ольга, то в реанимации царила Анжелика. Она тоже пришла в больницу одной из первых: врач-дерматовенеролог увидела пост Ванюкова практически сразу после публикации. 52-я больница была ей хорошо знакома: за несколько лет до этого она проходила здесь студенческую практику.

Учись Анжелика в меде сейчас, она бы точно выбрала специальность реаниматолога. Привыкшая к работе с человеческим телом, она спокойно реагировала на телесные проявления и никогда не впадала в панику.

Многие волонтеры называли Анжелику самым ответственным человеком из всех, кого они встречали за жизнь. Она всегда была на передовой: в ее ведении четыре реанимации. Следила за графиком волонтеров и постоянно присутствовала сама, даже не в свою смену. Именно ей звонили в любой нештатной ситуации. Родные Анжелики крутили пальцем у виска: никогда еще не видели, чтобы она без телефона спала и ела.

Всех волонтеров, идущих в ОРИТ, она собеседовала сама. Потом сама выходила с ними на смену, пока они не скажут, что полностью готовы и ориентируются. Адаптационный период длился два-три дня, а затем она отдавала новичков более опытным волонтерам. Многие ходили в одну и ту же реанимацию, и их уже знали и врачи, и санитарки.

Зачем вообще волонтеры приходили работать в реанимацию? Леня и Павел считают, что для них это «логичная точка», к которой приходишь, если развиваешься в больнице как волонтер, «сердце больницы». Ольга говорит, что только там, среди писка приборов и мерного сопения ИВЛ, она может побыть с собой и сосредоточиться: ее координаторские будни слишком растрепаны, слишком шумны. А еще именно здесь ты нос к носу встречаешься со смыслом всего, что делаешь в жизни.

Летом 2020 года ожидаемо всплыл вопрос о том, чтобы пускать в ОРИТ родственников пациентов – навестить или попрощаться. Волонтеры в реанимации уже помогали, то есть формально правило «не пускать никаких посторонних людей без медицинского образования» было давно нарушено. До волонтерства родственники пациентов допускались только в линейные отделения.

Копий по этому поводу было сломано немало, но часть врачей эту практику все же поддерживали: чем больше волонтеров, заинтересованных в исцелении хотя бы одного пациента, тем лучше. Открытость реанимаций диктуют и мировые стандарты.

Допуск родственников в реанимации стал без преувеличения революционным изменением. Конечно, риски были: кто-то мог впасть в панику или проявить агрессию. Ведь девяносто девять процентов семей пациентов смотрят на волонтеров и на врачей как на волшебников и уверены до последнего, что все еще можно поправить, всех можно спасти и вылечить. Но волонтеры на точечных примерах показали, что ничего страшного даже в самых критических ситуациях не происходит.

Зачастую, когда волонтер с родственником направлялись к больному в реанимацию, врач предупреждал: на свой страх и риск – пациент может умереть в любой момент.

Анжелика рассказывала, что для волонтеров это становилось настоящим испытанием, поскольку реакция посетителя всегда была непредсказуемой. Они шли и мучительно думали, как себя вести, как потом уводить родственника. А параллельно говорили что-то вроде: «Сейчас ваш близкий болеет очень тяжело, и врачи делают все возможное, но выглядит он не так, как дома, цвет лица будет другим, и это нормально в нашей ситуации…»

Оле не раз доводилось сопровождать в реанимации дочерей, пришедших повидаться с мамами, которые были на грани жизни и смерти. Одна такая девушка не переставая плакала: у ее мамы была тяжелая онкология, к которой в довесок присоединился и ковид. Оля не была уверена, понимает ли девушка, что, скорее всего, это ее последняя встреча с мамой.

Они вместе вышли во двор, сели на лавочку у больницы и заревели. Хором. Это в жизни человек машинально смахивает слезы, а в ковидной больнице лицо трогать нельзя ни в коем случае. Поэтому Оля просто сидела рядом, следила, чтобы девушка не вытирала слезы, и ревела.

И таких историй у каждого волонтера собралось множество.

Каждый день реанимационного волонтера начинается с чтения журнала: в нем прописаны основные задачи. Обычно сначала идет обработка помещения – в журнале будет прописано, каким средством.

Дальше работа с пациентами: кормление, общение, активизация, гигиенические процедуры… Волонтеры кормят всех, кроме тех, у кого зондовое питание, – это делают медсестры.

Затем – нанесение лежачим больным уходовых средств. Первое время, когда в больнице еще не было волонтеров, пролежни были одной из самых жутких проблем. Многие пациенты находятся в обездвиженном состоянии слишком долго. Теперь профилактика пролежней лежала именно на волонтерах. Они самостоятельно закупали необходимые средства или выписывали из фонда, куда им жертвовали благотворители.

Когда привозили пакеты со средствами ухода – увлажняющими кремами, противопролежневыми препаратами и тому подобным, Анжелика обычно прижимала их к груди с шутливой присказкой: «Никому не отдам, ни с кем не поделюсь, все намажу сама!» И действительно на долгие часы погружалась в ОРИТ.

Реанимация требует много терпения, сосредоточенности и внимания. Но и там не только сострадают и горюют. Были у волонтеров и свои тихие праздники, когда, например, пациентов переводили в линейное отделение. Или просто удавалось помочь, пусть и по мелочи.

Говорят, после реанимации появляется привычка контролировать состояние собеседника по мониторам. Если после ОРИТ выходишь в обычное отделение, первое время охватывает паника: поднимаешь взгляд на монитор – а его нет!

О пациентах Анжелика говорить не любила – и так понятно, что тяжелые. Вспоминает, как одной женщине стало плохо и врачи начали экстренную реанимацию. Анжелика заметила, что пациентка на соседней кровати теряет сознание от увиденного. (Мало кто может спокойно смотреть на чужую смерть.) Не успев подобрать слов, Анжелика махнула рукой трем своим ребятам.

Они все поняли и закрыли пациентку спинами. Стали делать ей комплименты, говорить на отвлеченные темы. Через пять минут она уже улыбалась. Анжелике так захотелось обнять их всех прямо там, на месте, но, к сожалению, это воспрещалось.

Анжелика вообще стоит за своих волонтеров горой и знает историю каждого наизусть.

У меня нет никакого сомнения, что мы там нужны. И у меня нет ощущения, что мы путаемся у врачей под ногами. Все уже поняли: волонтерство работает. Даже пациенты врачам говорят: «А где волонтеры? А когда придут?»

Отмена важных проектов, невозможность заниматься тем, что любишь, нехватка денег – таким было начало пандемии для Маргариты Минасян.

Вот уже двенадцать лет она работала продюсером в Москве, занималась организацией съемок в различных областях: телевидение, документальное кино, фотография. Весь год Маргарита искала деньги на проект тревел-реалити-шоу, ее команда даже выиграла грант, готовились начать работу в марте – но случился коронавирус, все съемки и договоренности разом схлопнулись. И с другим важным проектом тоже не вышло – из-за локдауна не смог приехать коллега из Вашингтона. «Короны не существует. Вот у тебя хоть кто-нибудь из знакомых заболел?» – не верили друзья из регионов. Конечно, в глубинках начало пандемии считали блажью, это в Москве – пропуска, запреты, пустые улицы.

Спустя два месяца Маргарите надоело сидеть дома, она решила чем-то себя занять. И почти сразу же наткнулась на рассылку в музейном чате: требовались волонтеры в поликлиники для помощи с документами. Почему бы и нет? Волонтерить Маргарита начала еще в студенчестве, да и к тому же она не жила с пожилыми родственниками и не могла принести им заразу домой, хронических заболеваний тоже не было, крепкая, молодая, всего тридцать семь лет.

– А зачем вы пришли? Нам тут помощь не нужна. Нам нужна помощь в выездных бригадах, скорых – там не хватает людей, – так сказали Маргарите в одной из клиник, куда ее определили.

Но она не растерялась:

– Я готова ездить с бригадой скорой, если будет защита.

Конечно, ее туда не взяли. Какие еще волонтеры в команде врачей и медсестер? Чем они могут помочь без должного образования?

Но Маргарита не сдавалась. Пошла в Первую Градскую и начала помогать в кардиореанимации. Ни медсестры, ни врачи ранее там волонтеров не видели. Но санитарок катастрофически не хватало, все болели, а тут приходили люди и говорили, что готовы на все. И попу вытереть, и памперс поменять, и полы помыть.

– Ой, Ритуля, ты пришла!

– Почему же я могла не прийти, я же обещала, что приду…

– Но такой ливень, я думала, ты не пойдешь!

– Ну вы что вообще? Чтобы ливень меня остановил? Господи!

Маргарита вспоминала, что когда они уходили из Первой Градской и со всеми прощались, то даже врачи их поблагодарили. Многие из них не догадывались, что волонтеры работают за идею, а не за деньги. А если узнавали, то искренне удивлялись. После Первой Градской Маргарита ушла в 52-ю и почти сразу же попала к Анжелике в «красную зону».

Маргарита хорошо помнит одного из своих самых тяжелых пациентов. Общаться он мог, но был очень слаб. Когда кое-как разговорились, ей захотелось хоть чем-то его порадовать, – девушка спросила, чего ему не хватает.

Обычно в ответ на этот вопрос слышишь что-то неожиданно простое: просят селедочки, супа или чего-нибудь сладкого. Но этот раз до нее донеслось слабое «кислорода». На тот момент он находился в реанимации уже пятьдесят три дня. Все волонтеры из этого ОРИТ прекрасно его знали. Маргарита приходила к нему в течение месяца. И вот его не стало. Ей было страшно смотреть туда, где он раньше лежал…

И еще запомнились из этого же ОРИТ Маргарите две женщины. Одной восемьдесят лет, другой шестьдесят один. Они лежали рядом. Первую быстро выписали, а вторую только перевели из реанимации. Она находилась в полубреду. Маргарита редко уделяла ей внимание. Но однажды подошла, чтобы убрать с лица волосы (пряди отросли за время пребывания в больнице), и вдруг женщина посмотрела на нее и буквально прошелестела: «Спасибо». И потом говорила еще много раз: «Мы вас так ждем, так ждем…»

Для этой пациентки, как и для всех других, у всех волонтеров «красной зоны» был, как пароль, только один вопрос: «Сегодня лучше, чем вчера?» Спросить «Как вы себя чувствуете?» язык не поворачивался. И правильный ответ был «лучше», «лучше» – это уже хорошо.

«Я каждый раз стараюсь смотреть на человека как на отдельный мир. Ты понимаешь, что в больнице он слабый и беспомощный, больной. Но у этого-то человека целая жизнь вообще-то. И в ней есть близкие люди, работа, дети, любовные романы…» – говорила Маргарита и вспоминала одну историю.

Однажды к ним в больницу привезли бабушку, девяносто один год. Бойкая, в сознании, но на кислороде. Когда Маргарита принялась ее кормить, то обнаружила, что у той нет зубов. А на обед был борщ и макароны с мясом на второе. То есть из этого она могла только супчик похлебать.

– Давайте супчик. Жидкое!

– Нет уж, давай еще макароны!

Отважная бабушка, но одну макаронину все же победила (Маргарита разделила ее на части, и та долго гоняла ее во рту). Бабушка пролежала в реанимации всего пару дней, а когда Маргарита хватилась ее, то было подумала, что пациентка умерла. Но посмотрела в базе «тимуровцев», нашла, обрадовалась. А другой волонтер, Леня, даже навестил ее, когда ту выписали. Бабушка оказалась художницей – подарила каталог своей выставки, и Леня нарисовал на своем защитном костюме ее портрет с кистями и мольбертом. Маргарита увидела это – и расплакалась.

Вообще реанимация – место, где потребности человека сужаются. Здесь люди не думают про коллег, которых когда-то знали, друзей, с которыми сто лет не виделись. Они думают про самых близких. Реанимация многое ставит на свои места. Здесь просят позвонить жене, дочери, мужу, брату, сестре. Маргарита, например, ни разу не видела людей, которые просили набрать другу или подруге.

Проблема связи занимает в волонтерской практике особое место. Когда пациент поступает, важно узнать, в курсе ли родственники, что он в больнице: ведь многих привозят экстренно. Бывало, родственники, где-то раздобывшие телефоны координаторов (Ольгин телефон, казалось, был у половины населения Москвы), звонили и сами. Звонили в панике, охваченные ужасом. Еще бы: весной и летом 2020 года ковид пока не воспринимался как нечто реальное, и вдруг близкий человек заболевает и попадает в больницу! Связь терялась, особенно в реанимации, и родственники подолгу не могли выяснить, что происходит.

Волонтеры всеми силами старались раздобыть телефоны родных, в первую очередь чтобы успокоить пациентов. Однажды одна женщина восьмидесяти трех лет принялась срывать с себя электроды и причитать: «Я пошла домой, надо сообщить детям, надо сообщить внукам! Они не знают… Они с ума сходят!» Успокаивали ее всей командой, а сами искали хоть какую-нибудь информацию – номеров она, конечно, наизусть не помнила. Просили выдать ее вещи в камере хранения при приемном покое, где мог быть телефон, – не дали. Каким-то непостижимым образом, но один из волонтеров все-таки нашел телефон ее сына, и только тогда пациентка успокоилась и заснула.

Другой пациент тоже не помнил номеров, но очень хотел сообщить родным, куда угодил. Волонтеры перерыли в ординаторской все что можно и нельзя, нашли какой-то номер, диктуют ему, а он удивляется: «Так этой же мой номер!» И все по новой: ищут в карточках, в системе… Нашли другой, приходят в палату: «Мы телефон вашего сына нашли!» А он с каменным лицом заявляет: «У меня нет сына!» В итоге оказалось, что это был телефон его дочери.

Однажды в больнице лежала женщина – слабая, с дикой нехваткой кислорода. Ее сын где-то раздобыл контакт Маргариты. Та успокоила его, но сказала правду. А когда пациентку перевели из реанимации, сразу набрала и обрадовала: «Мамочка уже не в реанимации!» «Вы не представляете, какие это новости! Спасибо вам…» – ответил он. Родственники даже записали видео ко дню рождения этой женщины, хотели с ней повидаться, но ее состояние резко ухудшилось, и она умерла. Маргариту все равно благодарили, даже за такие плохие новости. Знание, что последние дни их близкий человек была не один, что его поддерживали, очень помогает и дает силы.

Ведь что врачи обычно отвечают? «Состояние стабильно тяжелое, дышит сама/сам». Все. А волонтеры спрашивали, что любит человек, как его лучше поддержать, просили родных прислать что-нибудь.

«По большому счету главное, что делают волонтеры, – это по-человечески разговаривают. Это бесценно. Ну нет времени на это у медсестер и врачей, как бы они ни хотели, потому что работы очень много. А просто сесть рядом, погладить по руке, посочувствовать. Не пожалеть – не люблю жалеть. Посочувствовать, подбодрить, послушать просто», – любит повторять Маргарита.

И ведь правда, больница больницей, но важно, чтобы человек не переставал себя чувствовать человеком.

В квартиру уже внес старика на стуле. Сын стал предлагать деньги, пытался их всучить мне до самого лифта. Пришлось объяснять, что такое волонтеры, почему мы это делаем.

По словам Дениса, в «красную зону» он пришел «эволюционным путем». Волонтерство в его жизни было всегда. Сначала он помогал зависимым людям в Чите, потом переехал в Иркутск и там несколько лет посвятил благотворительному проекту по оказанию помощи пожилым. А затем – Москва. Здесь в качестве наставника стал работать с выпускниками детских домов, помогал им адаптироваться во взрослой и непривычной для них самостоятельной жизни. И вот случилась пандемия. Вопрос о том, пойти ли волонтером, даже не стоял – нужно было только понять куда.

Денис присоединился к проекту по доставке продуктов пенсионерам, но быстро понял, что там и без него народу достаточно: желающих помогать было так много, что организаторы даже просили не приходить каждый день, чтобы дать дорогу новичкам. Денис понял, что нужно поискать что-то другое, и наткнулся на объявление 67-й больницы, рядом с которой он жил: клиника приглашала студентов-медиков, поскольку не хватало рабочих рук. Стационар не был ковидным и столкнулся с другой проблемой: теперь все скорые, не связанные с коронавирусом, приезжали к ним, и трафик в несколько раз превышал обычный. Денис написал координаторам, что он ни разу не медик и даже не студент, а вполне состоявшийся юрист, но ведь пара рабочих рук никогда не помешает. На следующий день его пригласили на смену в приемное отделение – помогать медсестрам и транспортникам. И здесь его ждало первое потрясение: за два часа он и четыре медсестры приняли около пятидесяти машин.

Волонтерство в больнице стало для Дениса новым опытом: он понял, в каком напряженном графике вынуждены работать медики, как сильно пандемия перестраивала жизнь всего города (и да, коронавирус оказался не выдумкой!), но главное – как сложно простым людям, пациентам, оказаться в ситуации полной беспомощности.

Однажды Денис поднимал бабушку на каталке в реанимацию. Встали у дверей, кругом суетится народ. И вдруг пациентка меняется в лице: «Ребята, что же мне делать, я описалась» – и плачет. Это увидела санитарка – хоть и была в дальней части коридора, – подбежала к ней: «Бабулечка, родная, ну что ты плачешь. Это ж реанимация, тут всякое бывает. Мы сейчас тебя разденем, вытрем, все будет аккуратно, ты только не беспокойся».

Денис был ошарашен: такая человечность посреди «поля битвы», где каждый без отдыха и сна сутками… Наверное, именно тогда он понял, что хочет и дальше помогать больницам. Но скоро в этой клинике необходимость в волонтерах отпала – вопрос с кадрами решили. Зато добровольческое движение набирало обороты в известной на весь город 52-й, ковидной. Значит, ему туда дорога…

Первое время в 52-й Денис помогал все так же транспортной бригаде – но теперь сопровождал пациентов при выписке домой или в хоспис. Перед рейсом надевал «космический костюм» и отправлялся в путь на весь день: доставлял людей не просто до двери, а, случалось, прямо до кровати.

Как-то раз вез домой заслуженного врача СССР, уже очень пожилого лежачего пациента. Во дворе машину встречал сын, тоже настолько немолодой, что едва угадывалась их разница в возрасте. Дверь скорой открылась, и сын с ужасом выдохнул: «А как мы его вносить-то будем?» Носилки были невероятно тяжелые, а впереди – короткий путь до подъезда и подъем на четвертый этаж без грузового лифта. Сын сходил в дворницкую и спросил, кто мог бы помочь за деньги, но с «ковидными» никто связываться не захотел.

Надо было что-то придумать… И Денис придумал: отца нужно прямо на носилках перевернуть из лежачего положения в положение стоя, Денис примет его в объятия, а сын будет встречать гостей на этаже – со стулом. Операция удалась: пациента внесли в квартиру на стуле, как на троне! Уходя, Денис еле открестился от денег, которыми сын пытался его отблагодарить: пришлось объяснять, что такое волонтерство и почему он не может принять оплату.

Как только в волонтерском чате появилось сообщение о том, что набирают в «красную зону», Денис согласился не раздумывая: увидеть святая святых больницы – реанимацию! – теперь казалось необходимым и естественным продолжением его больничной «карьеры». Однако определили его не в ОРИТ, а в отделение, куда поступали люди после него. Так Денис стал «тимуровцем». Он помогал в самом обычном, бытовом и одновременно разговаривал с каждым своим подопечным. И это было по-своему захватывающе. Одна пациентка, например, рассказывала, как в юности строила БАМ, другая – как стала чемпионкой по лыжам в шестьдесят третьем. Каждый диалог становился для Дениса чем-то вроде спецоперации: его задачей было не оставить человека в одиночестве и забвении, а напомнить о его настоящей жизни и вдохнуть в нее смысл.

Однажды, уже под конец смены, о помощи попросили ребята из реанимационной бригады: мужчина, лежавший в ближайшем ОРИТ, срочно хотел позвонить жене, а никто из местных волонтеров в то время подойти не мог. На часах начало седьмого, в животе настойчиво урчало, но как откажешь? Денис вошел в реанимацию. «Я принес телефон и готов прямо сейчас набрать номер вашей жены, поговорите?» Пациент слабо кивнул. Денис под диктовку ввел цифры и передал трубку (в ОРИТ у людей нет с собой личных вещей, поэтому связь можно держать только так).

Прошло пять минут, затем десять, пятнадцать, двадцать пять… Разговор затягивался. В тайвеке было невыносимо жарко, живот сводило от голода. Взгляд ловил каждое движение пациента. «Денис, у вас, надеюсь, безлимит?»

У Дениса чуть глаза из орбит не выпрыгнули. Негодуя про себя, он, оказавшийся вдобавок невольным слушателем чужой беседы, то и дело посматривал на часы. Тем временем пара от личного перешла к бизнесу. Мужчина давал жене советы, называл фамилии, адреса…

Минут через сорок, когда Денис был уже красный от ярости и духоты, он положил трубку. «Ты извини, – сказал мужчина. – У меня просто рак в четвертой стадии и девяносто пять процентов поражения легких. Думаю, это был наш последний разговор. Скоро все закончится».

Дня тяжелее у Дениса в больнице не было ни до, ни после.

Я настраиваюсь на пациента. Кому-то еда несоленая, кому-то не справиться с яблоком: оно слишком жесткое. И мы придумываем, как эти проблемы решить.

Леня был идеально неподходящий кандидат. Возраст около шестидесяти, четырнадцать внуков, шестеро детей, пожилая матушка. Все это и вместе, и по отдельности служило несомненным отводом для волонтерства. И Ольга, несмотря на природное обаяние Лени, раз за разом говорила ему «нет».

Пять раз он приходил, пять раз она отказывала. А на шестой… Шестой пришелся на Олин выходной: общения в ее жизни стало слишком, нестерпимо много, она даже не знала, что так бывает, – и взяла паузу. Собеседование за нее проводила другая девушка.

Тут-то Леня и втиснулся: как только почувствовал у неопытного координатора толику сомнения по своему поводу, тут же встал на руки и прошелся перед нею: «Ну что, многие ваши волонтеры так могут? А я все могу. Буду и дальше приходить сюда, хоть на руках, хоть как». Еще сказал, что видит сейчас именно в этом смысл своей жизни: помогать тем, кто заболел, и врачам. Дежурная, немного поколебавшись, сдалась.

Сначала он работал в «зеленой зоне»: развозил в контейнерах белье между корпусами – забирал грязное, привозил чистое. Все это можно было делать не поднимаясь в корпус. Как и все добровольцы первой волны, убирал в новом здании, потом развозил по корпусам передачки от родственников пациентов. Но ему непременно нужно было попасть внутрь, увидеть все своими глазами! В скором времени объявили, что в «красной зоне» нужна помощь добровольцев, и Леня записался.

В ночь перед выходом в отделение он не спал. Боялся, что заразится и умрет. Он постоянно наблюдал, как к больнице, словно жуки, съезжаются машины скорой, а потом носилки с черными мешками везут к моргу. В первые дни Леня вообще не расчехлял своего тайвека. Его то и дело приглашали попить чаю или перекусить, но он не шел. И все равно во второй половине мая заболел, хотя болезнь перенес стойко, на ногах, и практически не переставал помогать.

В первые месяцы пандемии больница еще принимала некоторые категории пациентов, не связанные с вирусом. Например, приходящих на регулярный почечный диализ. Однажды Оля оказалась в «чистом» диализном отделении и увидела, как со стороны «красной зоны» из шлюза входит Леонид. В полном облачении волонтера, в СИЗе – стало быть, заблудился. Облаченный в «грязный» тайвек, очутился в «чистой» зоне, рядом с уязвимыми пациентами…

На самом деле Леня был «при исполнении»: в этот день он развозил по палатам цветы в честь Девятого мая. Забирал их на тележке из поликлиники, то есть «чистой» зоны, и перевозил в ковидное отделение. После этого тележку нужно было сразу же вернуть обратно – она была необходима для развозки передачек пациентам. В тот момент он был в чистом, только что надетом тайвеке, но едва приблизился ко входу – как его заметила Ольга. Объяснить Леня ничего не успел.

Оля кричала так, что охранник от страха заперся в своей будке изнутри. Ей хотелось выгнать из больницы не только Леню, но и вообще всех. Однако «пожар» был быстро потушен. Леня извинялся, что заставил ее так переживать, и не находил себе места… Диализ вскоре из отделения убрали. Леня остался среди волонтеров, но Оля с тех пор не могла спокойно даже подумать о нарушителе: у нее все внутри кипело от бешенства.

Совсем скоро в реанимациях начались парные дежурства – удобнее, если работают вместе мужчина и женщина. Однажды Олю поставили в одну смену с Леней. Ее буквально взорвало от возмущения! Она выговаривала в трубку Саше Горячей Точке, который был за это ответствен, но тот спокойно отвечал, что для дела так лучше.

Когда Оля и Леня оказались в реанимации вдвоем, она глазам своим не поверила: к каждому пациенту, врачу, санитарке Леня относился так, будто перед ним самый драгоценный цветок на планете, который ему выпала честь сохранить. Тем, кто спит, Леня читал сказки. Вместе с теми, кто горюет, – горевал сам.

Уже летом, наткнувшись на него в штабе, она просила у него прощения и обнимала. Леня же говорил, что Оля очень правильно на него тогда накричала – он это заслужил.

А еще за Леней по пятам тянулся хвост легенд: про его почти театральные представления для пациентов, про кукол-ассистентов собственноручного Лениного производства, про тайвеки, которые он расписывал красками и фломастерами, чтобы поднять настроение окружающим. И все это было правдой.

А по вечерам, после больницы, он устало прокручивал в голове события минувшего дня.

Была у него одна молодая пациентка, которая только поступила из реанимации. Она не могла говорить: у нее было отверстие в шее – через него она какое-то время дышала. Леня заметил, что женщина почти не шевелится, не реагирует на окружающих и вообще не проявляет интереса к жизни. Он уговорил ее помыть голову. Взял тазик. Нашли такую позу, чтобы она могла лежать на кровати, ни обо что не опираясь головой.

Мыть пациентов чаще всего приходилось прямо в палате – с тазиком или специальными средствами, обтиранием. Душевые больниц совсем не оборудованы для ослабленных людей: пользоваться ими самостоятельно зачастую боятся даже те, кто уже ходит.

Леня вспомнил, как другой волонтер, Юля Пономаренко, однажды сопровождала в душевую крупную женщину, калмычку, – килограммов в той было сто двадцать. Пациентка боялась не справиться сама, но мечтала оказаться под душем – ей это было важно после долгого периода нахождения в реанимации. Юля ее мыла, а та фыркала от удовольствия, как кит.

Леня принялся тихо, спокойно мыть свою пациентку, бормоча ей что-то, – и она его слушала. Достаточно ли теплая вода? Не попадает ли мыло в глаза? Голос был убаюкивающим, и она начала улыбаться. Наверняка ей было неловко – из-за защитных очков на нее все-таки смотрел мужчина. Но он справился со своей работой: за два часа вымыл пациентку до кончиков пальцев ног и рук.

Потом она узнавала его даже в защитном скафандре и благодарила – сначала глазами, а потом и словами. Через неделю она уже не нуждалась в посторонней помощи: была хорошо одета, самостоятельна, общалась с соседками, а затем и выписалась.

Леня как никто умел находить подход к каждому пациенту. Кто-то хотел поговорить про Бога, кто-то про внуков, кто-то про плохих врачей, которые его гробят, или хороших, которые его спасают. Кому-то еда была несоленая, кому-то не справиться с яблоком – слишком жесткое – или с апельсином – зубов нет. И Леня натирал яблоко на терке, чистил апельсин, освобождал дольки от шкурок, чтобы их было удобно давить деснами.

У Лени было четкое представление о своей миссии. На Эверест не станешь забираться каждый день, а вот стакан воды можно подавать ежедневно – и чай заваривать. И каждый раз эти маленькие действия делают людей в больнице чуть счастливее. Лене нравились простые жесты. Касаясь пациента, рассказывая историю, он старался отвлечь от больничной рутины. Отдавал чуть-чуть себя и сам этим заряжался.

Так однажды у него на попечении оказалась пациентка восьмидесяти семи лет. Изможденная реанимацией, она стонала и не хотела общаться, пить, есть; кожа и губы высохли. Соседки по палате жаловались, что она своими стонами не дает им спать. Леня подошел к ней и спросил, почему она не отвечает на телефон – на дисплее было уже пятьдесят пропущенных вызовов. Она надтреснутым, поврежденным ИВЛ голосом ответила: «Я хочу умереть». Судя по всему, она не притворялась.

Леня спросил: «Сколько вы были в реанимации?» Не помнила. Тогда он посмотрел сам: около полутора месяцев. «Смотрите, – сказал Леня, – вы там круглые сутки лежали на свету, в зале, видели, что происходит вокруг: на ваших глазах людей забирали и одевали в черный пакет».

И добавил ей на ухо: «Вы упустили свой шанс! Вам очень больно, вы не можете поднять руки, сесть и перевернуться сами, но вы уже лежите в другом направлении. Поэтому давайте вы со мной не будете говорить про смерть, а лучше договоримся, с кем вы пообщаетесь по телефону или хотя бы послушаете. Я позвоню».

Решили, что это будет дочь. Леня набрал номер, объяснил, кто он такой и что мать только вышла из реанимации, она плохо артикулирует, но может слушать. Приложил трубку к уху женщины, а сам потихоньку стал приводить ее в порядок.

Через несколько дней, а может, недель она стала самостоятельно садиться, есть и ходить. А потом вдруг снова попала в реанимацию. И депрессивное состояние вернулось. Зато теперь у нее был опыт восстановления, поэтому второй раз договориться с ней было легче. Ведь часто человек хочет умереть, потому что думает, что теперь всегда будет так плохо или даже еще хуже. На самом деле это еще неизвестно, думал Леня.

Первое, что говорит Леня своим пациентам, входя в палату, – что он не врач, не медик, а доброволец и пришел по бытовым вопросам. Он говорит это всему «населению» палаты, а не только своему подопечному, – чтобы остальные пациенты тоже настроились на сотрудничество. С их стороны не должно быть зависти и ревности: волонтер у постели больного пробудет двадцать минут, а они вместе все двадцать четыре часа. Если они просят о чем-нибудь или Леня видит, что им что-то нужно, – обязательно сделает.

У Лени есть ассистент – Пузырик. Это самодельная кукла из пластиковых бутылок, знаменитая на всю больницу и, кажется, весь фейсбук. С Пузыриком можно держать совет, что делать, если попадаются неконтактные пациенты. Да и поругаться, если посоветует что-то не то.

История кукол-ассистентов началась с непростой пациентки шестидесяти девяти лет. В прошлом она была медиком и лучше других понимала, каково ее положение. Совсем не хотела говорить. Леня прознал, что у пациентки скоро юбилей. Он привез цветы, гигантского плюшевого медведя, обернутого в пакеты, и, войдя в палату, сказал: «Праздновать вы будете явно уже дома, я не смогу вас поздравить, поэтому привез подарок заранее».

Женщине стало любопытно, что там, в пакетах. Леня шуршал и разворачивал, а она следила краем глаза, лежа на животе (это единственная позиция, в которой люди с тяжелой формой ковида могут дышать). Эксперимент прошел успешно: завязался разговор. Через полтора месяца женщина прислала Лене фотографию из-за праздничного стола, со своего семидесятилетия. Леня и сейчас поддерживает отношения со многими, кто выписался.

Именно тогда, провернув трюк с медведем, Леня решил «нанять» к себе в бригаду постороннего – собеседника, с которым можно было бы шутить на все лады. И вот он уже ворчит на куклу: «Ты мне, Пузырик, в прошлый раз такое насоветовал, я чуть от стыда не умер!» – и все пациенты в палате улыбаются.

Так Леня и стал своим человеком в больнице. Даже для тех, кто с другими не стал бы разговаривать, он становился ближайшим другом на дни восстановления после реанимации.

У меня нет чужих пациентов, они все мне бабушки, сестры и подружки. Ты же не заходишь со словами «Сидорова, таблетка!», ты аккуратно стучишь и игриво так говоришь: «Светлана Николавна, у меня к вам посылочка!»

К концу весны 2020 года абсолютный разнобой, царивший в больнице еще в марте, превратился в точнейший механизм швейцарских часов. Волонтеры работали по четырнадцати направлениям, взаимопонимание с врачами было налажено, то, что казалось сложным, было освоено и стало простым.

Летом от сердца как будто и совсем отлегло. Казалось, что ковид вот-вот будет побежден и что волонтерство было лихим приключением, которое уйдет в историю. Для всех, кто помогал, в больничном дворе на открытом воздухе даже вечеринку устроили – «Ковида лока».

Но осенью пандемия начала набирать новые обороты. Саша, Оля, Леня, да и все остальные уже не заблуждались на ее счет – это надолго. И неизвестно, будет ли мир когда-нибудь прежним. Волонтеров стало меньше, первый энтузиазм улетучился. Бывали дни, когда в отделение выходил только один человек или вообще никто.

Настя Акопян, кинопродюсер, пришла волонтерить как раз осенью, когда команда старожилов была уже слаженной. Так вышло, что о больнице она узнала из-за болезни бабушки, которая стала пациенткой: ей было восемьдесят. Семья очень старалась ее уберечь, но к началу второй волны вирус все-таки победил.

С бабушкой не было связи трое суток. Настя звонила по обычному телефону в справочную, но, если удавалось дозвониться, ей отвечали сухими стандартными фразами: «Состояние тяжелое, она в реанимации. Шевелится и дышит сама». И было непонятно – это хорошо или плохо? Умирает бабушка или идет на поправку?

Насте было невыносимо тревожно: бабушка была рядом всегда, всю жизнь. В детстве – самой любимой няней, сейчас – трогательным, хрупким воробушком, которого страшно было оставлять в одиночестве. Настя стала искать выходы на кого-нибудь из персонала.

В ответ на клич в соцсетях друзья рассказали о группе волонтеров 52-й больницы в фейсбуке. Настя написала нескольким людям из этой группы одно и то же сообщение: «Здравствуйте, меня зовут Настя, моя бабушка сейчас в реанимации в вашей больнице, помогите мне с ней связаться».

К вечеру отозвалась первая из них – Юля Пономаренко. Она сказала, что завтра кто-нибудь из ребят-волонтеров попробует узнать о состоянии бабушки. Ребята не просто разузнали подробности: они помогли бабуле записать голосовое сообщение для Насти. Как-то Настя проговорилась волонтерам, что называет бабушку «мой воробушек», так и стали звать бабулю. Юля писала: «Твой воробушек тебе передает…»

Через некоторое время Настя снова написала Юле и сказала, что ей очень бы хотелось отблагодарить больницу. Та ответила: «Приходи к нам, это будет лучшая благодарность». И Настя согласилась. Сразу же.

В первый день было страшно буквально все. Сначала ее отвели в «чистилище» – так называется место, где волонтеры и медики переодеваются в «ковидное». До этого она только по телевизору видела, как люди надевают тайвеки, и не думала, что это настолько сложносочиненно и жарко. Первое переодевание заняло минут двадцать – сейчас Настя укладывается в пять.

Они пошли по больнице вместе с Юлей Пономареко, которую Настя почитала за ангела-хранителя. Юля велела запоминать дорогу. Настя запаниковала, виня себя за топографический кретинизм. Петляя по длинным коридорам, словно попадаешь в незнакомую страну, а карты у тебя нет.

Первым делом навестили бабулю. Зашли в палату, одинаковые, как космонавты, и бабушка воскликнула: «Ой, Юлечка пришла!» Удивительно, но даже в полусознательном состоянии в реанимации она всегда Юлю узнавала (а еще знала по имени каждого волонтера). На Настю же в тайвеке не обратила никакого внимания, даже когда внучка назвала ее шутливо по имени и отчеству, как дома.

«Это наш новый волонтер Настя», – сказала Юля. Тоже не помогло. Сцена длилась минут десять, пока Настя не сказала прямо: «Ба, ты что, меня не узнаешь?» Тут-то бабуля все и поняла, и обе принялись смеяться и реветь, и защитные очки у Насти сразу же запотели. Работать в таких – китайская пытка!

Теперь Настя знает, что перед сменой можно натереть линзы мылом – тогда испарины не будет. Или забить, терпеть и работать так. Волонтеры часто что-нибудь терпят. Даже в туалет не ходят лишний раз, потому что иначе приходится полностью менять одноразовый тайвек, а это отнимает уйму времени. Выходя на смену, нужно настроиться, что часов пять проживешь без капризов, сосредоточившись на работе.

В своем дневнике Настя писала: «Хочу сказать, что врачи и все волонтеры – это герои нашего времени. Костюмы, которые на всех нас, – настоящая баня. Ребята-волонтеры шутят, что это бесплатный фитнес и программа похудения: один волонтер за первую пандемию похудел на 15 кг».

В начале многих волонтеров пугали физиологические проявления, с которыми они тут и там встречались в палатах. Но привыкали мгновенно. Даже те, кто предупреждал о своей брезгливости, уже через несколько дней сами меняли памперсы и промывали носы.

Страх заблудиться на огромной территории 52-й быстро сменялся уверенностью аборигенов: казалось, теперь дорогу тут найдешь даже ночью. Страх перед физическими нагрузками вообще переставал существовать: сначала просто не было времени его почувствовать, а после весенней волны всем старались делать смены по три-четыре часа.

Настя решила, что будет «тимуровцем», а не волонтером в реанимации. Она вспоминала, как пациентов, оставшихся в больнице на Новый год, поздравляли всей командой. Деньги на праздник собирали через краудфандинг. Одарили целых семьсот сорок шесть пациентов и врачей всех отделений!

Не раздражали ее даже особо ворчливые. Одна женщина, например, несколько раз просила поменять подушку, которая была то слишком мягкой, то слишком жесткой. Для этой же пациентки Настя то собирала вещи в шкафчик, то снова доставала несколько футболок на выбор: «Желтую! Нет, зеленую!» Начинает командовать – хороший знак: значит, идет на поправку.

Насте очень близко выражение, принятое среди волонтеров: «прижимать своих пациентов к сердцу», что означает навестить пациента и сделать все, что в твоих силах, чтобы помочь ему выздороветь.

Прижать пациента к сердцу можно в стенах больницы – но не везде, как в Москве, волонтеров допускали в стационары. Во многих регионах врачи не получали поддержки руководства и опасались нарушения регламентов со стороны чужаков. А в иных городах руководство было не против – но не находилось смельчаков среди населения.

Как бы то ни было, тысячи людей, стремящихся помогать во время пандемии, все равно находили способ поддержать заболевших и медиков. Об их проектах, разных, но объединенных общей идеей бескорыстной помощи, – вторая глава этой книги.

Человек просыпается посреди карантина и понимает: дальше сидеть и ничего не делать невозможно. Человек просыпается посреди пандемии и думает: чем, как и кому я могу помочь? Человек – в любом городе России, в любой точке на карте – находит возможность быть полезным.

«Чтобы не чувствовать себя виноватой за свою безалаберность в начале пандемии», – говорит Анна из Москвы. «Чтобы заботиться о других людях, ведь заболеть может каждый», – говорит Максим из Читы. «Чтобы просто встать с дивана. Просто не загнивать в четырех стенах», – говорит Роман из Красноярска.

В каждом городе – если поспрашивать – обязательно был или до сих пор действует какой-нибудь волонтерский проект, связанный с COVID-19. Иногда и не один. Чаще всего волонтеры трудятся не в самих больницах: во-первых, многие боятся заразиться, а во-вторых, некоторые врачи сами опасаются принимать помощь от добровольцев. Но надо сказать, что и вне больниц работы для желающих хватает.

Открылось много автоволонтерских проектов, в которых горожане помогают больницам и поликлиникам с транспортом.

Проходят фандрайзинговые акции: собирают и закупают средства защиты для врачей и другие необходимые для работы вещи.

Есть те, кто доставляет врачам готовую еду, и те, кто на добровольных началах работает в лабораториях.

Почти в каждом городе люди помогают старикам, оставшимся в изоляции на долгие месяцы.

Вот всего лишь восемь историй из тысяч подобных.

«Зачем вы, волонтеры, создаете лишние социальные контакты? Возите врачей к больным и только ухудшаете ситуацию». Но нам повезло с адекватными людьми. Они просто отвечали таким залетным в чате: «Можешь помочь – напиши, что можешь помочь. Не хочешь помогать, будь добр, выходи из этого чата».

Год спутал Роме все планы: отпуск пришлось проводить не на тропических островах, а с пультом от телевизора, зарывшись в подушки. Недели лежания хватило сполна, и Рома отчаянно искал занятие, чтобы скоротать вторую неделю до выхода на работу.

Перелистывая каналы, он остановился на одном репортаже: ведущий рассказывал о том, что «волонтеры в Красноярске буквально вывозят медицину», и дальше – об акции «Довези врача».

«Прикольный каламбур», – подумал Роман и дослушал сюжет до конца. Оказалось, если у тебя есть машина, то ты можешь безвозмездно возить врачей по вызовам: во вторую волну ковида в Красноярске сильно возросла нагрузка. Координация всех желающих в чате в вайбере, к которому можно присоединиться, – телефон показали бегущей строкой.

Вайбер-чат «Довези врача. Красноярск» заработал 21 октября 2020 года. Именно на октябрь пришелся пик заболеваемости: в день стало прибавляться по триста и более человек.

Первые участники чата провели несколько дней в молчании, а затем беседа будто взорвалась – стали активно писать, что готовы возить докторов на вызовы. Врачи осторожничали, заходили в чат скорее из любопытства. Прорыв произошел в первые же выходные. Призыв о помощи опубликовала в своем инстаграме детская больница № 8: медикам катастрофически не хватало транспорта. Ссылку на пост перекинули в чат к волонтерам, и в тот же день состоялись первые «рейсы».

Рома разыскал чат. В нем было всего человек двадцать (кто мог предположить, что уже через пару месяцев соберется две тысячи!). В правилах группы значилось, что нужно написать марку автомобиля и обозначить, в каком районе готов возить.

«Ладно, – решил Роман, – хоть полезным чем-то займусь…» – и написал сообщение с данными о себе. Через несколько минут на него откликнулась медсестра городской поликлиники и попросила забрать ее в десять утра на следующий день. «Готов возить хоть до вечера!» – ответил Роман. И повеселел: приключения же!

Наутро привел себя в порядок, купил маску и отправился «на дело». Впервые в жизни вошел в поликлинику со стороны заднего двора, где обычно пускают только медперсонал.

«Молодой человек, в техническую проходим, СИЗ надеваем и ждем бригаду…» – поприветствовала его санитарка на входе. «Не надо на меня ничего надевать!» – попытался было сопротивляться Рома. Но оказалось, что иначе на выезды нельзя – только в «полном обмундировании». Пришлось облачаться. Еще и запас с собой дали из перчаток, шапочек, масок…

«Бригадой» оказалась единственная медсестра Татьяна. Садясь в машину, она ободрила водителя: «Смена короткая у нас будет, всего двадцать вызовов». «А что же тогда представляет собой длинная?» – подумал Рома, но спрашивать не стал.

Поездка заняла четыре часа. Дворы, бесконечные шлагбаумы, запотевшие окна, снегопад. Роман, человек спортивный, просто сидел и рулил – и то устал. Татьяна сказала, что ей вечером нужно будет еще «переписать все» – отметить в журналах, составить отчет… Для нее разъезды были только началом рабочего дня. Рома представил, как бы она справлялась сегодня без него: пешком по всем этим сугробам, уже не юная женщина. Представлялось с трудом. Да и работа довольно опасная – мало ли что в чужих квартирах можно встретить! А ведь для работника поликлиники все это обыденность. Он был потрясен.

На следующий день снова вышел на смену и провел за рулем уже вдвое дольше. Решил разузнать о тех, кто придумал чат «Довези врача». Оказалось, что это были работники того самого канала ТВК, где он услышал рекламу, – корреспондент и редактор. Запустив группу в вайбере, сразу рассказали о ней в эфире, чтобы начали добавляться водители. Для привлечения врачей обратились в пресс-службу краевого Минздрава. Там к идее отнеслись прохладно, но информацию о возможности обращаться к волонтерам все-таки спустили, и постепенно в чат пришли медики.

Врачи сначала были насторожены.

С одной стороны, искренне не хотели заражать водителей. Почему и возник коллапс со служебными машинами поликлиник и больниц: в начале осени большинство водителей скорой слегли с ковидом, и возить на вызовы стало просто некому. А сами врачи к тому моменту уже в основном переболели.

С другой стороны, медики побаивались садиться в машины к незнакомцам. Рома сначала этого не понимал, но потом ему сказали напрямую. Как-то, уже во времена волонтерства, он отправился в поликлинику к терапевту закрыть собственный больничный. Было уже около девяти вечера. Врач – молодая девушка.

«А вы как до дома добираетесь?» – спросил ее Рома без всякой задней мысли. «Ну как… на автобусе, – растерянно бросила она. – А вы с какой целью интересуетесь?» Роман уже на правах бывалого волонтера рассказал о группе «Довези врача».

«Давайте, – говорит, – я вас в этот чат добавлю». Но врач неожиданно ответила: «Нет уж, я вас боюсь». Рома попытался отшутиться: «Да вы меня только что почти голым видели…» – но вышло еще хуже: доктор смутилась, хотя и посмеялась вместе с ним.

На следующий день, везя другого врача, он с недоумением рассказал эту историю, но врач, к его удивлению, поддержала коллегу: «Когда я рассказала мужу, что поеду завтра с незнакомым мужчиной, он меня из дома выпускать не хотел! Мол, только извращенцы могут кого-то бесплатно возить». И, смущаясь, добавила, что и правда испугалась, увидев Ромину тонированную машину, а затем его бородатое лицо.

Раз есть проблема с доверием, нужно придумать гарантии для докторов, чтобы они перестали опасаться проекта. Рома предложил всем водителям из группы фотографировать водительское удостоверение и отправлять администратору. Волонтеры вроде и отнеслись с пониманием, но идея оказалась нежизнеспособной: люди не любят делиться личными данными.

Тогда придумался план Б: пусть перед выездом с врачом волонтер фотографируется на фоне автомобиля с госномером. Чтобы в группе знали в лицо того, с кем поехал врач, – будет что в полицию передать. Это правило появилось в закрепленном сообщении.

И это сработало: водители стали закидывать фотографии, а постепенно и удостоверения. Даже те, кто возил давно, говорили: «Ну а что такого? Правило есть правило!»

Среди волонтеров попадались и такие активисты, которые брали по девяносто вызовов в день. Для Ромы – цифра недостижимая. И трудно было представить, что кому-то из врачей и сестер под силу обойти такое количество адресов пешком.

Несколько человек возили врачей ночной смены. Они прозвали себя «Ночной дозор». Однажды Рома в шутку написал их координатору Вике[21]:

«Ты почему другим людям не даешь поездить ночью?»

«А кто согласится-то?» – парировала она.

«Ну, давай я».

«Хорошо, завтрашняя смена твоя».

«Блин, завтра-то я не могу…»

Вика засмеялась: «Так никто не может, не хочет. А мне проще по пустой дороге летать».

В начале пандемии от коронавируса умер Викин папа. Ему было не помочь: не было ни тестов, ни выстроенного терапевтического процесса, ни лекарств… Когда Вика увидела по телевизору ролик о волонтерстве, тоже сразу записалась.

Благодаря ей сделали несколько тысяч выездных анализов. Но днем работать было неудобно. На работе сообщить о новом хобби она не рискнула: одна знакомая едва не лишилась места, когда начальство узнало о ее волонтерской работе с ковид-бригадами. Вика стала ездить ночью, никого в свои тайны не посвящая. Потом ушла в отпуск и тогда уж оторвалась по-настоящему: возила практически круглые сутки.

В один из таких дней познакомилась с Романом – была какая-то невероятно долгая смена, часов на шестнадцать. Он пошутил, что Вика сверхчеловек, а та, закурив, призналась, что два дня назад откатала двадцать три часа. Ребенка пришлось сдать маме.

Люди среди волонтеров были очень разные. Кто-то менеджером работал, кто-то в полиции, кто-то журналист, а кто-то слесарь. С кем-то Рома пересекался, забирая медработников из поликлиник, но с большинством знакомился на встречах-перекличках, которые устраивал администратор чата Денис. Однажды он написал: «Может, как-нибудь утром встретимся возле торгового центра? Хоть увидим друг друга не на бегу».

И это стало отправной точкой для целой серии встреч. Среди ребят нашлись те, кто вызвался за свой счет организовывать фуршет; те, кто приглашал единомышленников в свой загородный дом. Однажды даже устроили вечеринку под открытым небом на ферме среди животных.

Вскоре у волонтеров образовалась и своеобразная система взаимопомощи. В ранние утренние часы волонтеры приносили друг другу горячий кофе прямо к окошку машины. Помогали выстроить запутанный маршрут для нескольких десятков вызовов. Присылали горячую еду с курьером после смены. И Рома, поначалу державшийся особняком, оттаял и решил, что есть такие люди, которым все-таки можно доверять.

Как-то к нам ворвалась женщина со скорой. Сказала, что у нее умирает пациент в дальнем конце очереди. И мы побежали… Был такой момент, знаете, как показывают в американских сериалах. Хлещет дождь, ты тащишь пациента на каталке по пандусу вверх, рядом бежит медсестра с кислородом.

Однажды во время пандемии на внутреннем форуме поисково-спасательного отряда «Экстремум»[22] Андрей прочитал сообщение от руководителя: всех, кто находился в городе и у кого не было дома пожилых родственников, звали волонтерить в «красную зону» одной из крупнейших городских больниц Санкт-Петербурга. Требовалась помощь с оформлением и транспортировкой пациентов внутри больницы. Андрей сразу же отправил анкету с припиской: «Хочу участвовать, готов выходить хоть завтра».

Андрей был старожилом движений добровольных спасателей, – ему была интересна тема чрезвычайных ситуаций. Перепробовав несколько подобных организаций, он остановился на питерском «Экстремуме» – они проходят государственную аттестацию, и их деятельность оценивается как профессиональная. Когда-то Андрей ездил с ними на ликвидацию наводнения в Крымск и до пандемии искал заблудившихся в лесу.

В первый день, когда он вышел на дежурство, команду волонтеров встретил замглавврача. Увидев сильных парней-спасателей, он обрадовался: предполагалось таскать, носить, переворачивать людей. В тот день больницу только перепрофилировали под коронавирус, и ребята видели единичных пациентов. Большинство из них выглядели почти как здоровые и ходили сами. Андрей подумал, что, возможно, зря пришел. Но уже через пару дней картина изменилась.

– Мам, знаешь, что там самое страшное? – Вечером после смены Андрей позвонил матери. Она жила в другой стране и скептически относилась к средствам защиты. Сын беспокоился и всеми силами старался убедить ее заботиться о себе.

– Вряд ли ты чем-то меня напугаешь, но попробовать можешь.

– Самое страшное – это когда стоит огромная очередь из скорых, штук двадцать. И продолжают прибывать. А ты сидишь в приемном покое и понимаешь, что всю эту очередь никак не ускорить. Волонтеры, конечно, помогают оформлять пациентов, но все равно это время. Потом первичные обследования, осмотр… Мам, люди в машинах ждали по восемь часов.

– Почему так долго?

– Мы старались быстрее. Я потом пошел вдоль очереди и говорил всем, что можно хотя бы зайти в больницу в туалет.

«А знаешь, мама, что самое сложное?» – так начался следующий телефонный разговор. На этот раз самым сложным оказалось носить чертов «противогаз» много часов подряд. Носить противогаз Андрею никогда не нравилось, но в больнице пришлось привыкать к СИЗам: в них удавалось даже спать. Находишься будто в душной камере без единого окна. И пекло от собственного тела – как в Таиланде.

Большая часть смен длилась от четырех до шести часов. Пока больница заполнялась пациентами, были дежурства в приемном покое и «транспортное» обслуживание: перевозить пациентов между медсестрами и врачами, отправлять на КТ, затем перекладывать с каталки на койку.

Здесь на первый план выходила выносливость, а еще решительность и скорость реакции: бывало, что человеку становилось плохо прямо на руках у волонтера. Так прямо при Андрее потерял сознание один крепкий парень, не меньше него самого. Он совсем не выглядел больным, но пульсоксиметр[23] показал критически низкую сатурацию. Из терапевтического отделения Андрей мгновенно вывез его в реанимацию – там уже встречали врачи.

– Мама, ты носишь маску?

– Ну что ты меня мучаешь, ношу, конечно… Нас без нее уже и в магазин не пускают.

– Я никогда не видел такого количества людей в тяжелом состоянии, как здесь. Раньше, в «Экстремуме», мы находили людей в лесу. Стариков находили, детей… Им плохо было, конечно, их было жалко, но обычно это был один человек, а нас целая бригада. Мы отдавали ему все свое внимание. А тут, мам, их полные отделения. Люди лежат в палатах потерянные, беспомощные. Женщина сегодня шла, шла по коридору и вдруг схватилась за стенку: не хватает сил десять метров пройти. А ведь молодая еще. Мама, носи маску. Пожалуйста!

Наступало утро. Андрей приходил в больницу, облачался в СИЗ, надевал свежие перчатки, брал пульсоксиметр и отправлялся в палаты. «Здравствуйте, доктор», – говорили ему. «Я не доктор, здравствуйте», – немного растерянно отвечал Андрей. На груди, прямо на СИЗе, маркером писал имя и добавлял слово «волонтер». Иногда времени не хватало даже на то, чтобы написать нормально, писал «ВОЛ». С ребятами в ординаторской шутили, что не волонтерский труд, а воловий.

Однажды, зайдя в палату, Андрей увидел знакомое лицо: побледневший от болезни, в домашнем халате, но легко узнаваемый, на койке сидел его преподаватель с соцфака. Воспоминание, с ним связанное, было не из самых приятных: профессор на экзамене поставил двойку и обозвал дебилом.

«Хорошо, что в костюме космонавта он меня не узнает», – подумал Андрей. И все же сказал старику, что он его бывший студент, просто не уточнил какой. С окончания института прошло пятнадцать лет, и увидеть его было бы даже радостно – только не в реанимации.

Профессор сразу подобрался и выглядел очень довольным. Андрей померил ему сатурацию, помог заварить чай и спросил, продолжает ли тот преподавать и так же ли строг на экзаменах, как раньше.

– Умирают там у вас, Андрюша? – спросила вечером мама. Голос у нее был тревожней обычного.

– Еще как умирают, мама. Вот вчера сижу я в приемном, помогаю сестрам с бумагами, как вдруг в стеклянные двери врывается фельдшер со скорой, в синем костюме, растрепанная вся, уставшая. Говорит, пациент умирает, боюсь, не дотерпит в очереди, надо успеть спасти. Я и еще один товарищ схватили каталку и побежали. Ливень льет…

– Вы оделись хоть?

– Конечно нет, мам, ты что. Я весь мокрый бегу с каталкой, рядом медсестра с кислородом, тащу пациента на каталке по пандусу вверх. Как в твоем сериале про больницу… Что ты сегодня смотрела? Расскажи.

Андрей провел в больнице всю первую волну. Сделал перерыв на лето, а осенью вернулся. Больничная рутина не позволяла чувствовать себя жертвой пандемии.

Никто из нас не занимался никогда фондами, благотворительностью, и, пожалуй, главное здесь то, что обычный неравнодушный человек может сделать очень многое. Просто взять и решиться на это.

– Я не знаю, Наташ, как мы вообще выживем с этим ковидом. – Даже через телефонную трубку слышалось, что одноклассница Лена устала нечеловечески. – Понимаешь, совершенно бестолково организована работа у нас с ковидниками. Врач выезжает на ОРВИ безо всякой защиты, и оказывается, что это ковид. А потом едет по всем остальным: сердечникам, онкологическим… Разносит эту заразу. Безо всяких СИЗов. Никто их нам не выдает!

Сразу после медицинского колледжа Лена, как и многие молодые специалисты, пошла работать в скорую. Она сохраняла энтузиазм дольше всех знакомых Наташе врачей. Слушать ее упаднические речи было особенно неожиданно и тревожно: значит, в здравоохранении и в самом деле проблемы, а ужасы про ковид – правда. Причем совсем рядом, а не где-то в Китае или Италии.

Первая волна захлестнула Новосибирск только к маю. Начался карантин. Но для Наташи, в сущности, ничего не изменилось: она и так работала интернет-маркетологом из дома. Просто детей больше не нужно было возить в школу ни свет ни заря.

Однако звонок подруги ее встревожил, и она решила расспросить других знакомых медиков. И все подтвердили: в больницах и поликлиниках врачи работают без защиты. Правда, многие поначалу не верили ни в ковид, ни в его опасность. Но были и те, кто паниковал и уже порывался уволиться.

История с СИЗами не шла из Наташиной головы два вечера. Перед сном она листала ленту фейсбука и наконец увидела ответ на волновавший ее вопрос на странице знакомого предпринимателя Евгения. Тот предлагал организовать сбор СИЗов для медиков своими силами, найти медицинские, если будет возможность, или придумать им альтернативы: «Москва и регионы уже вовсю помогают врачам, – писал он. – Используют качественные немедицинские респираторы, экраны для защиты глаз и даже маски для ныряния с самодельными переходниками под фильтры для ИВЛ. Мы тоже можем помочь!»

Утром Наташа позвонила Евгению:

– Чем я могу помочь?

– Давай просто закупать СИЗы. Их сейчас дефицит, но я уже нашел где. Для нашей местной скорой в Академгородке купил, вложил сто тысяч, товарищ накинул еще семь. Надо бы организовать сбор… Слушай, ты ж маркетолог! Поможешь?

– Давай лендинг сделаем на тильде, чтобы быстро. И соцсети. Но ты в них вроде уже пишешь.

Так родился проект «Антиковид НСК». В первые дни собрали почти четыреста тысяч рублей. Но у проверенных поставщиков средства защиты кончились. Стали выяснять, в каких отраслях, кроме медицины, применяют что-то похожее на СИЗ, – закупили респираторы у шахтеров.

Переводы поступали каждый день – за два месяца более пятисот отчислений. И Евгений, и Наташа были в благотворительности новичками, поэтому пользовались советами бывалых. В комментариях к постам им подсказали выкладывать отчеты после покупок. Правда, так было не с самого начала: первые публикации привлекали по одному-два перевода, которых ни на что не хватало. Стали учиться вместе: учитывали обратную связь от подписчиков, рекомендации блогеров и СМИ – и постепенно нащупали нужный подход.

Оказалось, например, что если хочешь привлечь пожертвования крупного бизнеса, то лучше в постах не жестить. Бизнесмены предпочитают с местной властью не ругаться и в оппозицию не вставать, поэтому системные проблемы лучше описывать безоценочно. Например, «чиновники не справляются со своей работой» превращалось в «частникам закупить нужные средства проще, чем медицинской системе». Последнее было правдой: больницы по уставу могут покупать только медицинские средства защиты. Но что им делать, когда все медицинские были давно уже раскуплены и пользоваться приходилось химическими, шахтерскими, строительными?

Часто под постами встречались ругательные комментарии: долго писали «не сгущать краски» (но ко второй волне в городе людей в неведении не осталось), писали, что помощь должна быть бесплатной и собирать деньги аморально…

В ноябре 3-я городская больница опубликовала призыв – готовы были пустить добровольцев в «красную зону», но люди не откликнулись. Все боялись вируса.

Поставки СИЗов в больницы казались самой простой частью плана. Находишь деньги, достаешь товар, привозишь его в больницу (Наташа развозила «добычу» по больницам на своей машине). Но к переходу на ковидный режим были готовы далеко не все медучреждения. Нередко от помощи отказывались сами главврачи: «Мы вам что, космонавты, в таком виде ходить».

Наташа и Евгений добивались личных встреч с руководством больниц, привозили с собой фотографии из других клиник, не только новосибирских, показывали, как и в чем ходят медики, как это влияет на статистику. Нескольких главврачей удалось переубедить. Но были и те, кто упорно продолжал работать в одних масках. Или даже однажды приняли СИЗы – и оставили на складе, носить не стали.

И дело было вовсе не в том, что главврачи сомневались в существовании и опасности коронавируса. Позже Наташа поняла: они боятся санкций от чиновников.

Иногда связь с клиниками удавалось наладить через знакомых – рядовых врачей. Особенной удачей было выйти на реаниматологов: эти были в зоне особого риска. Потом врачи стали выходить на проект сами. «Здравствуйте, я рентгенолог, у нас бригада пятнадцать человек, сможете помочь? Страшно без защиты», – писали они в фейсбук.

В мае Наталья тоже заболела. Домашний карантин позволил посмотреть на ситуацию глазами пациентки. Она подсчитала, что всего встретилась с семнадцатью медиками, и только один из них – врач неотложки – был в СИЗе. Это был один из костюмов, который Наташа лично буквально за неделю до болезни доставила врачам скорой.

На СИЗы удалось собрать в сумме более четырех миллионов рублей. Проект стали готовить к завершению – казалось, Минздрав справился и во вторую волну помощь будет не нужна. Но осенью в больницах стало не хватать кислородных концентраторов: сотни пациентов задыхались, а врачи ничего не могли сделать.

– Наташа! – Звонок от Евгения означал, что «Антиковид» заходит на вторую волну. – Мне медсестра знакомая прислала видео из отделения… Публиковать это нельзя, но там снова трэш.

– Опять СИЗы?

– Нет, врачи-то одеты… Но с пациентами швах. Народ опять лежит по коридорам. Но это-то ладно, все уже привыкли. Короче, все лежат и машут руками…

– Зарядку, что ли, делают? – не поняла Наталья.

– Им сказали, что так будет поступать больше кислорода. Они не могут дышать. Кислорода в больнице нет.

Контакты были уже налажены, и теперь было важно сделать все четко и быстро. К тому же концентраторы, в отличие от СИЗов, нужны были только двум крупным больницам – поликлиники и скорые в этот раз ни в чем не нуждались. А еще за эти штуки не было такой битвы, как за СИЗы. Цены подскочить пока не успели, и покупали напрямую у поставщиков, не ища обходных путей.

За два месяца работы «Антиковид НСК» поставил в больницы города семьдесят концентраторов, каждый из них стоил от шестидесяти до восьмидесяти тысяч рублей. Но реальная потребность была выше. Евгений провел опрос среди врачей (к тому времени у него в контактах фейсбука было почти все профессиональное сообщество) – нехватка составляла около трехсот единиц. Но врачи опять боялись обращаться за помощью.

«Насколько было бы проще, если бы они не молчали», – писала Наташа Евгению.

«Да, это все изменило бы. Наши миллионы рублей – это детский сад. Пока врачей вызывают на ковер за то, что приняли помощь от благотворителей, дальше не двинемся. Главврача N вчера распекали, слышала?»

«Да, Лена сказала. Может, теперь рассказать, в какую больницу поставили концентраторы, раз его все равно уже “рассекретили”?»

«Вот и я ему говорю! Но он “только что всех успокоил” и попросил без шума. Так что остаемся тайными агентами».

1) Эпидемиологический. В самом начале распространения инфекции была потенциальная возможность, что наше государство справится и сдержит дальнейшее распространение, как это сделал Китай (да-да, сейчас это уже звучит глупо). То, что новосибирская скорая помощь массово ездила без адекватных средств защиты, создавало путь распространения инфекции от врачей к пациентам. Мы этот путь распространения ликвидировали, дважды снабдив почти 100 % выездного медперсонала скорой респираторами FFP3.

2) Гуманистический. Врачи – группа многократно повышенного риска. Среди них тоже есть пожилые, гипертоники, диабетики. Им страшно работать без защиты. И они, работая в обычных дырявых медицинских масках, заражались, заражали коллег, болели, некоторые умерли…

Когда я только поправился, мой близкий друг лег в больницу. А второй наш общий близкий друг его лечил, спасал. И все это происходило в «красной зоне». Оставаться в стороне в такой ситуации было невозможно.

Попав в больницу по скорой уже второй раз, Вадим задыхался. На этот раз врачи не сомневались, что имеют дело с коронавирусом: тест был положительный, а до этого – анафилактический шок, отек Квинке. Болеть высокому, крепкому Вадиму, спортсмену со стажем, было непривычно. Ему сказали: проблема не в низком, а в избыточном иммунитете, при ковиде так случается[24].

Кажется, были применены все известные системы лечения: и антибиотики, и препараты для разжижения крови. Подход к лечению меняли четыре раза, но Вадиму казалось, что ему становится только хуже. За время болезни он скинул четырнадцать килограммов. Врачи убеждали: это средняя степень тяжести. Выкарабкаетесь! Тем, кто сейчас в реанимации, гораздо неприятнее.

Устроившись на койке в отделении поудобнее, Вадим достал блокнот и стал рисовать схему – как делал на работе, когда перед ним вставали нестандартные задачи. Первой строкой шел вопрос: как я могу помочь после того, как выберусь отсюда? О том же он поинтересовался у врачей, которые совершали обход, а затем и у всех своих знакомых, работавших в медицине. Отправил такой же запрос в Министерство здравоохранения: самодеятельностью заниматься не хотелось.

В главной проблеме и врачи, и Минздрав совпали: медикам критически не хватало транспорта на выезды. Скорые захлебывались в вызовах. А что уж говорить о врачах поликлиник.

Ради эксперимента Вадим направил в помощь больнице одну из своих служебных машин. Врач, получивший в распоряжение машину с водителем, объехал в два раза больше пациентов, чем обычно. На следующий день Вадим договорился с врачами из разных поликлиник и своими друзьями-бизнесменами, у которых также были служебные машины: на вызовы отправились дополнительно пять автомобилей.

Через сутки снова посчитал эффективность, даже привлек своего друга Павла Петрова. Теперь цифра выглядела еще внушительнее: реализованных вызовов стало больше на семьдесят процентов. Бизнесмен в Вадиме торжествовал. Но за восторгом пришло беспокойство: проблема ведь не только в паре поликлиник – она по всей Иркутской области. А значит, своими служебными машинами не обойдешься и нужно запустить целое движение, привлечь волонтеров.

Вадим написал в соцсетях, что требуются машины, волонтеры и пожертвования на бензин. Обзвонил знакомых в городе – одноклассников, бизнес-партнеров, подрядчиков – всех подряд.

– Олег, приветствую! Тут такое дело…

– Да видел я уже в фейсбуке, какое у тебя дело: помогу, машина есть, служебная. А в выходные сам поезжу. Скажи только куда-чего… И статистику помогу собрать.

За неделю в Иркутске стали регулярно выезжать на вызовы с медиками сорок частных машин, и Вадим начал работу с областью. Реакцию на его предложение в каждом городе предугадать было невозможно. Например, в Братске администрация сама пошла навстречу: «Хорошим делом занимаетесь, чем мы можем вам помочь?» Вадим и местный куратор волонтеров, Максим, тут же нашлись и попросили выдать медикам универсальные ключи от подъездов – чтобы те не ждали, пока им откроют. Та же администрация решила на время пандемии передать поликлиникам весь парк своих машин.

Однажды Вадим заехал в поликлинику на прием к терапевту: после ковида дыхание восстанавливалось медленно. Он задержался у стойки в регистратуре и услышал, что за нею кто-то тихо плачет.

– Девушка, – окликнул он через защитное стекло, – с вами все в порядке?

– Не могу я так больше, – всхлипнула регистратор и посмотрела на него из-под маски покрасневшими глазами.

– Что случилось?

– Изо дня в день обзваниваю больницы, чтобы понять, где есть эти чертовы койки. И нет этих коек, ну нет! Звоню часами, а больных только больше… – И она снова зажмурилась и всхлипнула.

– В смысле обзваниваете… А что, электронной системы у вас нету?

Вадиму, человеку из сферы информационных технологий, представить это было трудно. Чтобы убедиться, он позвонил другу, работающему на скорой. И тот ему подтвердил:

– Все так и есть, даже хуже. Иногда мы часами колесим по Иркутску, параллельно обзваниваем больницы. Бывает, появится место – мы туда. А как доедем, его уже заняли, опередили…

Вадим добился записи на ближайшее совещание к министру здравоохранения.

– Коллеги, – сказал он, вставая с кресла, обитого бархатом, – вы в курсе, что в городе не работают горячие линии по вопросам ковида? Что врачи не могут узнать, куда везти пациентов?

В зале поднялся гул.

– Прямо сейчас предлагаю провести эксперимент. Звоню на горячую линию, как будто бы я врач поликлиники или скорой. – И он набрал номер, прямо при главе МЧС, скорой и сотрудниках Минздрава. Не смог дозвониться в течение нескольких минут, система сбросила его вызов.

– Надо наладить систему управления коечными фондами, – заключил Вадим, – и если вы не готовы этим заниматься, то буду я. У меня в этом городе семья, друзья, вообще все близкие люди. Я за неделю закрою вопрос, у меня IT-компания. Если нужно, я готов. Могу придумать методику, привлечь нужных специалистов, разработать и внедрить программу, в конце концов. Но логичнее, чтобы все это сделали вы.

Горячая линия в городе заработала через три дня. Участия Вадима не потребовалось, Минздрав Иркутской области и МЧС разобрались со всеми сложностями.

Проект «Поможем врачам вместе» продолжал работать в нескольких регионах России: поставлял машины, координировал волонтеров, возил в клиники горячую еду. Вадиму хотелось, чтобы об этом узнало как можно больше людей. Но волонтеры говорили: «Ты только, пожалуйста, не называй нигде моего имени. Очень не хочется проблем на работе, вдруг узнают».

Не возражал разве что Дмитрий, автоволонтер-координатор. Он давно волонтерил – занимался тушением лесных пожаров, и к публичности ему было не привыкать. Но при встрече все же попросил:

– Ты о врачах лучше говори. Я-то что – маршруты составляю да вожу. Вот есть у нас «паровозик», доктор Алена. У нее энергии столько! Оделась, щиток опустила и полетела… с адреса на адрес. Несется как паровоз! Ты ее после девяти вечера привозишь в поликлинику, а она после целого рабочего дня садится и с каждого документа заполняет кучу формуляров. И сколько таких девчонок-медиков в Иркутске, которые в два часа ночи уходят с работы. Вот о них лучше расскажи![25]

Печать закончилась. Заготовку снял – кинул в пакет. Ночью просыпался и снимал. Через две недели такой работы без перерыва принтер у меня сломался. В общем, делал по чуть-чуть целый день, помогало убить время.

Руслан всегда любил технику и что-то делать руками. С паяльником никогда не расставался, над программированием микроконтроллеров мог возиться часами. Однажды, вдохновившись роликами на ютубе, купил 3D-принтер, чтобы делать корпуса и крепления. Правда, большую часть времени тот пылился в углу комнаты.

Когда началась пандемия и все осели дома, жизнь Руслана почти не изменилась: он и так работал удаленно и много серфил в интернете. От поступающих новостей не отпускала тревога: про коронавирус толком никто ничего не знал, но обсуждали его все – даже в профессиональных сообществах технарей, где на такие темы говорить не очень-то принято.

На одном из форумов он прочитал о движении «Мейкеры против коронавируса». Суть проекта заключалась в том, чтобы на домашнем принтере печатать комплектующие для сборки самодельных средств индивидуальной защиты и продуктов, для которых не нужна медицинская лицензия. Например, защитные экраны и заколки для масок, переходники и держатели, боксы для бронхоскопии… Эти предметы помогают медикам на многочасовых сменах. Как тяжело приходится врачам и медсестрам, Руслан знал не понаслышке: теща до того, как вышла на пенсию, работала в поликлинике.

Изначально движение мейкеров зародилось в Италии во время первой волны пандемии. Официальные дилеры не справлялись с потоком заявок, и партию клапанов для ИВЛ напечатали для больницы владельцы 3D-принтеров. Проект быстро собрал сторонников по всему миру. Его участники обмениваются информацией, публикуют инструкции на сайте, сортируют заявки медиков, собирают деньги на расходные материалы.

Сайт makersvscovid.ru выглядел так, будто его ведет солидная организация, уже много лет помогающая медицине. Это позже Руслан узнал, что движение образовалось совсем стихийно и совсем недавно. Все заявки обрабатывал один человек – Всеволод Очинский, дизайнер из Москвы. Он читал каждое письмо, поступавшее на сайт, и связывал автора с куратором из региона. Весной, в карантин, поток заявок от мейкеров возрос многократно.

Руслан решил начать с заколки для медицинских масок. На простой детали можно потренироваться. По сути, это пластиковая полоска с зубцами, с помощью которой резинки хирургической маски крепятся на затылке – в результате маска плотно сидит на лице и не натирает уши. Идею заколок придумал во время пандемии один остроумный школьник из Канады, узнавший, что у врачей от работы весь день в маске болят переносица и уши. Об этом Руслан прочитал в интернете. А еще был репортаж по ТВ о местных медиках – показывали, что у медсестер в регистратуре мозоли и ссадины за ушами.

Потом пошли заявки посложнее: защитные экраны-визоры, переходники к фильтрам ИВЛ, боксы для бронхоскопии[26] (за них сам не взялся, но помог найти исполнителей). Инструкции по изготовлению Руслан получил в группе сообщества мейкеров в телеграме, волонтеры переписывались и могли оперативно закидывать в чат неотложные вопросы. В телеграм-чатах сидели не только 3D-печатники, но и инженеры, и медики, которые озвучивали свои пожелания к продукции.

Благодаря последним появлялись новые позиции для печати. Врачи рассказали о проблемах с пролежнями у тех, кто подзадержался в реанимации, – волонтеры разработали противопролежневые подушки для пациентов на ИВЛ. Сейчас думают создать прозрачную палатку для скорой помощи, чтобы можно было привезти пациента в больницу или транспортировать между отделениями, никого не заражая. Правда, конструкция непростая и ее нужно много тестировать, например проверять герметичность и качество обеззараживания.

– Ты что там уже три часа возишься? – Жена застала Руслана над кучей пластиковых деталей как раз в тот день, когда он принялся за маски-визоры.

– Да сделал тут щиты и ремешки. Теперь их собрать бы. Поможешь?

– Давай еще маму позову. Пусть тоже поможет.

Так волонтерство стало семейным делом: за весну напечатали и собрали вместе почти семьсот визоров вместе с другими омскими мейкерами.

А летом заболела теща Руслана. Лежала с высокой температурой две недели. А терапевт не захотел даже дыхание послушать, не говоря уже о КТ. Просто сразу выписал антибиотики. Жена расстроилась: «Ведь мы так много помогали!»

Руслан понимал, что врачи страшно устали, особенно в поликлиниках: ведь на них льется бесконечный поток пациентов, болезнь еще не изучена, из-за высокого риска заражения коллеги увольняются один из другим. Поэтому Руслан не переставал помогать. Осенью он был готов вернуться к прежним объемам, но обращений от докторов стало меньше.

– Как думаешь, почему больше не просят? Все нужное поставляют? – спросила жена.

– Точно нет. Заколки для масок, например, только мы делали. Скорее всего, большинство врачей уже переболели и теперь не боятся заразиться. А еще побаиваются начальства: в областном Минздраве неодобрительно смотрят на то, что больницы к волонтерам обращаются.

– Почему? Врачам же нужны СИЗы?

– Ну это же надо теперь обществу объяснять, почему их нет в должном объеме… Да и Минздрав постепенно подключился – сейчас уже что-то есть.

Общество мейкеров обсуждает теперь, что делать дальше, когда ковид отступит – процессы-то отлажены, вдруг пригодятся? Руслан узнал от зарубежных коллег, что в США такие же группы волонтеров делают сменяемые протезы для детей, у которых нет руки или ноги. Обычные протезы детям не годятся – ребенок быстро растет, и конструкция становится непригодной. Менять нужно раз в несколько месяцев, если не чаще. Заводское изготовление очень дорого, а за счет 3D-печати можно здорово снижать стоимость.

Кто-то предлагает продолжить работу с больницами, наладив общение с местным Минздравом, кто-то – уйти в инновационные разработки в области СИЗов, например довести до ума не дававшую покоя палатку. Совершенно точно ясно одно: волонтерство стало важной частью жизни, и даже после пандемии Руслан уже не представляет себя без этого.

У нас девушка была, мать-одиночка. И у нее был очень трудный период. Она позвонила нам: «Мне стыдно, я не бабушка, но вот сейчас совсем плохо». Мы ей помогли… И сейчас она тоже наш постоянный волонтер.

По дороге с Московского вокзала разговорились с таксистом Раджи.

– У нас кафе свое, благотворительное, – сказала Галина. – Мы там пожилых людей бесплатными обедами кормим.

Все начиналось с простых благотворительных обедов: владельцы обычного кафе «Чешский домик», супруги Александра и Евгений, захотели внести в свой бизнес социальную составляющую и стали приглашать пенсионеров перекусить бесплатно. За несколько месяцев слух об акции буквально разлетелся среди сотен пожилых людей – и скоро у входа уже выстраивалась очередь. Тогда решили открыть отдельное благотворительное кафе, но бюджета на помещение с ремонтом не хватало.

Сняли без отделки: голые стены и санузел – и начали приводить все в порядок своими руками. Написали в социальных сетях, что готовят к запуску такой социальный проект. Люди стали приходить и помогать каждый день: за два месяца кафе «ДоброДомик» было построено и вплоть до начала пандемии кормило по нескольку сотен пенсионеров в день совершенно бесплатно. Проектом руководила Галина.

– Какое хорошее дело вы делаете, девушки! Прямо так бесплатно и кормите? – В голосе Раджи слышались и восторг, и удивление, и недоверие.

– Приходите и посмотрите сами. Можете и волонтером у нас стать.

– Э-э-э, я бы с радостью, но я всегда на колесах! Они меня кормят. Но я вам телефон свой оставлю – мало ли, довезти чего. С этим я точно смогу помочь!

Таксист как в воду глядел: через несколько месяцев Галининому проекту «ДоброДомик» помощь в перевозках оказалась нужней, чем на кухне или в зале. Как и все точки общепита, их кафе закрылось на карантин, и команда проекта решила перейти на доставку.

Галина позвонила Раджи не сразу. Но настал момент, когда адреса стариков, которым отправлялись бесплатные обеды, стали исчисляться сотнями. Сначала она возила сама, потом подключились волонтеры проекта, и вот пришла очередь и старого знакомого.

«Галина, дорогая, уважать старших – это главное в жизни. Конечно, я приеду и буду приезжать каждый день – пока надо». Водитель стал любимцем бабушек. Время от времени они звонили в «ДоброДомик» уточнить, когда приедет Раджи, а также можно ли передать его детям конфет.

Общение с волонтерами, их обучение, контроль горячей линии, разрешение спорных ситуаций с жертвователями – в проекте «ДоброДомик» все это лежит на плечах Галины. Она занялась благотворительностью, можно сказать, случайно: она не работала, поскольку в семье четверо детей. Искала полезное дело, чтобы занять себя в дневные часы, и так сроднилась с кафе, что за пару лет доросла до директора.

До пандемии волонтерами бесплатных обедов были в основном мамочки – те, что отдавали детей в сад или школу и приходили в кафе на Васильевский остров как раз ко времени раздачи: пенсионеры стекались сюда в обеденное время.

Кафе закрылось семнадцатого марта, а уже восемнадцатого стали принимать заявки от старичков, которые раньше всегда приходили на обеды сами. Сначала для доставки было тридцать адресов, через неделю их стало пятьдесят, затем сто… За полгода пандемии благотворительное кафе регулярно адресно помогало почти пятистам старикам в Петербурге. Есть у проекта и региональное представительство – так, например, в Новосибирске адресную помощь от коллег Галины получают триста человек. Пик активности пришелся на Девятое мая: пожилые люди часто ждут к этому дню чего-то особенного.

– Алло, здравствуйте, а можно мне что-нибудь подарить ветеранам вместе с вами? Вы же их навещаете? – Таких звонков от людей, желающих сделать что-то хорошее, были десятки. Осуждать «однодневных» волонтеров в этом проекте не принято: приветствуется любая помощь.

«ДоброДомик» помогал своим подопечным едой. Но постепенно для Галины стала очевидной еще одна важная задача: просто навещать стариков, которые к маю, например, уже два месяца безвылазно просидели дома. Остаться на подольше – поговорить по душам – могли позволить себе волонтеры, которые уже переболели коронавирусом (к маю таких было много). Ребята забегали отдать обед, но в итоге задерживались, чтобы сварить суп, сделать уборку. А потом звонили новым знакомым после визита: узнать, как дела, рассказать о погоде, пошутить о внуках, а иногда и послушать ворчание.

Иногда приезжали и обнаруживали, что старик тяжело болеет. Во время одного визита Галина увидела, что бабушка, которую она навещала уже пару раз за неделю, совсем плоха. Стала уговаривать вызвать скорую, а та твердила: «Ничего не надо, все пройдет!» В итоге все-таки вызвали. Галина встретила врачей у подъезда и попросила: «Вы эту бабушку заберите, хоть она и отказываться будет, давайте вместе уговорим! Я просто вижу, как она гаснет на глазах». Совместными усилиями убедили. В больнице оказалось, что та была уже в критическом состоянии. «Вы мне жизнь спасли, Галенька!» – позвонила она месяц спустя.

Галина помнит каждую такую историю, хотя проходили они через нее сотнями. С одной пожилой женщиной договорилась созваниваться каждый час: ее состояние оставляло желать лучшего, но в стационар она ехать отказывалась категорически. Предложили сиделку – не хочет: «Неудобно мне!» И вот на четвертый день таких созвонов вместо «алло» подопечная сказала: «Спасибо вам, Галенька. Вызывайте скорую, пора». Так ее и спасли.

Забирали потом ее из больницы сами. Раджи согласился подвезти.

Бывают ситуации, когда понимаешь, что если бы не ты, этот человек сегодня бы не ел. И уже совершенно другая система координат выстраивается.

Свою самую первую волонтерскую заявку Вера запомнила на всю жизнь: она постучала в дверь квартиры, за ней послышались шаркающие шажки, скрип старого паркета, и на пороге появилась бабушка – да нет, скорее пожилая дама. Несмотря на плачевное состояние, достоинства в ней было хоть отбавляй! В карантин нельзя было выходить из дома, а она еще задолго до этого перебралась жить в прихожую, поближе к двери, чтобы слышать, когда стучат.

У дамы была болезнь Паркинсона – ей было страшно заблудиться даже в собственной квартире. Вера заглянула, чтобы принять список покупок и сходить для нее в магазин. Новая знакомая стала неспешно диктовать. Они стояли у двери, и о Верины ноги терлись две на удивление ухоженные кошки.

– Молоко, соль крупную, огурчик свежий один… Милая, а можно я вас еще попрошу? Я очень люблю пирожки с капустой. Но они не в «Пятерочке», конечно, а это надо прогуляться. Тут недалеко, за углом у нас в киоске пекут. Я раньше туда ходила.

Вера выполнила все поручения: пирожки были еще теплые.

Еще полтора месяца она почти каждый день навещала пенсионеров, ходила за их лекарствами и продуктами по списку, но та, самая первая женщина не шла у нее из головы. На Пасху Вера купила в той же пекарне вкусностей, а еще заказала кошачьего корма побольше. Позвонила даме: «У нас тут, у волонтеров, акция проходит в честь праздника. Зоозащитники привезли корм, а пекари сделали куличи. Можно я зайду и повешу на ручку двери?»

Вера работала психологом, ведя частную практику, а еще преподавала английский. Идея податься в добровольцы пришла к ней на третий день карантина. В первый она перемыла все окна в квартире, во второй провела генеральную уборку. В одну из ночей долго не получалось заснуть – стала листать интернет-газету. Взгляд остановился на заметке: агентство соцразвития приглашает волонтеров, требуются молодые и энергичные люди.

Вера позвонила в тот же вечер. Ей рассказали, что раньше агентство привлекало в качестве волонтеров как раз таки пенсионеров. А теперь они все сидят по домам и социальные задачи выполнять некому. Больным, сидящим на карантине, некому возить лекарства и рецепты из поликлиник. Да и за самими старичками нужен уход: продукты, мелкая помощь по дому.

После телефонного разговора Вера зашла на сайт агентства и заполнила анкету. Но прошел день, второй, а ей все не отвечали. Тогда она отправилась в штаб сама: пришла к двери в одиннадцать утра, чтобы застать кого-нибудь наверняка. На месте оказалась координатор Людмила.

– Вы почему не отвечаете на мою заявку?

– Ох, хорошо, что вы пришли! У нас так много откликнулось после объявления, еле успеваю с ними управляться… Давайте я прямо сейчас вас запишу на обучение, хорошо? Вы приходите завтра в полпервого, мы вам все расскажем.

На обучении рассказали, что основная категория подопечных – это пожилые и маломобильные люди, которые в пандемию не могут выйти из дома. СИЗы можно брать в штабе и обязательно надевать и маску, и перчатки, менять их между посещениями разных квартир. Предупредили, что люди не всегда ведут себя с волонтерами… этично, что ли (тут Вера, психолог, с пониманием вздохнула), и важно не поддаваться на провокации: могут попросить денег или что-то, чего не было в заявке. Можно просто вежливо игнорировать – задача волонтера следовать заявке и инструкции, а это очень просто. Надеть маску, перчатки, взять с собой ручку и пакет, надеть бейдж, прийти к подопечному и позвонить в квартиру, но внутрь не заходить – получить список и купить все нужное.

В день Вера обходила до десяти семей и одиноких стариков. В основном люди горячо ее благодарили. Но однажды она принесла продукты, а пожилая женщина с вызовом спросила, не помоет ли Вера полы. И еще как-то вечером пришла на заявку, последнюю за день:

– Добрый вечер! Где ваш список?

– Нет, мне ничего не надо. Ты водочки мне купи! – ответил, прокашливаясь, очень пожилой мужчина.

– Вот водочка – это не ко мне, могу водички…

– А что в этом такого? Все равно ведь тебе в магазин.

Пришлось включить твердость:

– Продукты питания – это да, лекарства – да, но водочка, извините, это не к волонтерам…

Дверь закрылась, а из соседней квартиры выглянула женщина. Вера спросила:

– Скажите, а этот Иван Иваныч, он одинокий?

– Да упаси бог, у него жена на дачу уехала! Двое детей… тоже на даче сидят!

И все-таки по-настоящему нуждающихся было больше. И не только среди стариков. Однажды координатор Людмила рассказала, как в штаб позвонил военный средних лет. Он застрял в Питере – один с двенадцатилетней дочерью: супругу увезли на скорой в ковидную больницу, а они с девочкой были вынуждены сидеть на карантине. В городе они никого не знали и выживали на крупе и немногочисленных остатках еды в холодильнике.

Девочка нашла в интернете телефон штаба, и отец позвонил: «Извините, мы вот в изоляции уже неделю сидим, все подъели, можете нам помочь?» Он был в таком раздрае, что не мог даже список толком составить. По счастью, в штабе остались спонсорские пакеты с припасами – консервы, крупы, макароны, молоко, сгущенка. Вера взяла посылку, принесла и поставила под дверь. А девочка сняла об этом тикток, и все волонтеры штаба друг другу его перекидывали.

Нередко люди чувствовали перед волонтерами неловкость. Однажды мужчина, передавая Вере список, сказал: «Девушка, вы не покупайте сахар, пожалуйста. Он тяжелый. Его в другой раз пусть кто-то из мальчишек ваших принесет…»

Раньше Вере казалось, что в подобных неоплачиваемых проектах участвуют разве что студенты, но, к ее удивлению, больше всего было людей тридцати-сорока лет. Многие ездили на своих машинах и вообще выглядели вполне обеспеченными. Вера тогда было решила: волонтерами становятся те, кому есть чем поделиться.

Но в штаб стали стекаться и совсем молодые ребята. Например, парочка студентов-геймеров: они будто впервые в жизни вышли за пределы своего мира и уточняли у Людмилы и других волонтеров каждую мелочь, поражались, насколько их привычные покупки отличаются от продуктовой корзины бабушек. Вера краем уха слышала такие разговоры в штабе: «А как понять, курица большая или средняя? А что такое дегтярное мыло, оно что, в “Перекрестке” продается? А если этого молока не будет, другое можно?»

И все же люди, которые помогали во время пандемии, казались ей спокойнее и ресурснее, чем те, кто заперся дома. Один такой Верин знакомый заказывал уборку с хлоркой в подъезде каждый день, дезинфицировал прихожую… В деле все же как-то легче. И Вера привлекла к волонтерству еще троих своих друзей, сходивших с ума у себя в квартирах.

И я сказала: «Мам, единственное, что ты можешь сделать, – это мной гордиться». Она сказала – хорошо, я буду. На этом мы остановились.

– У меня прямо сердце не на месте, но я тобой горжусь. Ты будешь прямо в больнице, где коронавирус, да?

– Да, мам, но там же система защиты круче, чем в космосе. По городу ходить куда опаснее, чем находиться там в полном «обмундировании». Я уверена, что в лаборатории сейчас буду нужнее всего. Не хочу сейчас отсиживаться дома, когда такое происходит.

– Да я тебя понимаю. И сама бы тоже пошла, если б могла. Чем мне тебе помочь?

– То, что ты уже делаешь отлично, – гордиться мной.

– Хорошо, продолжаю в том же духе.

Анна приехала в Троицк вечером перед первой волонтерской сменой. Они с напарницей Настей только что сняли большую трехкомнатную квартиру. Причем втридорога: с арендой были проблемы даже несмотря на то, что большинство съемных квартир в Подмосковье в период пандемии пустовало.

Девушки с самого начала решили сообщить хозяевам жилья, что будут работать в «красной зоне», хотя и опасались, что это отпугнет их. Неожиданно именно этот довод повлиял на решение – квартиру им сдали. Разговор с мамой, быстрый перекус над чемоданами – и за дело. Отпуск Анна не брала: медицинская компания BostonGene, в которой она работала, находилась в США, поэтому разница во времени позволяла ей совмещать. Смены в Троицкой лаборатории ей согласовали с пяти до одиннадцати часов утра – самая горячая пора, когда берут анализы.

Проект, к которому она присоединилась в Троицке, был инициативой профессора МГУ Фазли Атауллаханова. Его участникам предстояло исследовать взаимосвязь свертывания крови и развития вируса, а также его тяжелых последствий в организме. Гипотеза профессора заключалась в том, что коронавирус протекает сложнее у пациентов со склонностью к тромбообразованию – это, например, объясняет, почему пожилые люди, диабетики и сердечники зачастую болеют тяжелее.

Смысл исследования – рассчитать для каждого больного индивидуальную дозу антикоагулянта, который предотвратит тромбозы. Врачи в российских больницах назначали антикоагулянты уже в мае. Но в каких дозах необходима такая терапия, было неясно. В лаборатории нужны были рабочие руки. Волонтеров взяли закапывать реагенты в пробирки с кровью пациентов, поступивших в больницы, и записывать результаты в базу.

Предпочтение отдавалось участникам с биологическим образованием, но в проект попадали не только они. Анна, биолог и сторонница инноваций в медицине, получив рассылку о проекте, поняла, что попасть в него – ее судьба и даже долг. В начале пандемии, как и многие, она не очень серьезно отнеслась к новостям о вирусе из Китая. «Подумаешь, шумиха вокруг очередного штамма гриппа! – делилась она с друзьями, которые прислушивались к ее мнению. – Скорее всего, не обошлось без политической или экономической подоплеки». Но уже в карантин стало понятно, что все это не шутки: человечество столкнулось с чем-то принципиально для себя новым. Анна чувствовала вину из-за того, что была так беспечна вначале.

К моменту приглашения на проект шел второй месяц изоляции. От скуки и ощущения собственной беспомощности хотелось лезть на стенку. И тут – приключения: легальная возможность выехать в пригород, пусть и ближайший; физически делать полезное дело, а не просто общаться по зуму; быть рядом с живыми людьми, да еще и объединиться с ними вокруг важного дела!

Каждое утро, еще до рассвета, Анна отправлялась в лабораторию при больнице. Всю ночь там дежурила другая смена – научный журналист Ася Казанцева и Матвей, учитель математики. Как говорил про себя Матвей: «А что, пипетку держу крепко, капаю не хуже других!» – и это было правдой. Для чистоты эксперимента важно было работать с самыми свежими анализами крови, поэтому дежурства были круглосуточными – пациенты поступали в любое время.

Прибыв на место, Анна шла в специальный шлюз на первом этаже – забирать кровь. С одной стороны шлюза, где отделение, ставились пробы, с другой, где лаборатория, их забирали. Сам шлюз освещался ультрафиолетом. В предбаннике лаборатории Анна надевала костюм-скафандр, тщательно обматывала руки-ноги-щиколотки скотчем, чтобы не было ни миллиметра на теле, куда мог бы попасть вирус. Только после этого она толкала металлическую дверь с «иллюминатором» на уровне лица и проходила в «красную зону», чтобы сменить напарника.

– Матвей, ты эти пробирки уже закапал?

– Да, вот этот ряд. Только не до конца. Давай уж докапаю, раз я тут. А ты пока обвыкайся. Душно в облачении? Мне уже норм. – Матвей сосредоточенно целился пипеткой в узкое горлышко пробирки.

– Наверное, ко всему привыкаешь. Знаешь, я дайвингом раньше занималась. Вот когда ты на глубине делаешь упражнения в гидрокостюме, дышишь через баллон, а на тебе еще и перчатки, ботики, ласты – ощущения похожие.

– Вот что, водолаз, упражнения выполняем с этим рядом пробирок, окей? Пост сдал – пост принял! Я что-то совсем уже не але. Конечно, на благо общества можно и пострадать немного…

– Ладно, ты уж не страдай сильно. Может, затусим все как-нибудь вечером?

– Это лучшее предложение за последние месяца три. Но чтобы его обдумать, я сначала должен поспать.

– Давай. Спокойного… дня!

Из-за монотонной череды действий Анна и другие волонтеры шутя называли себя биороботами. Нужно было только держать в фокусе, в какие пробирки закапал, а в какие еще нет, не потерять и не перепутать образцы. Любой запоротый образец – это минус одна точка исследования, это влияет на выборку и на достоверность результата.

– Аня, ты как, откапала уже свое? – Матвей позвонил сразу после смены, она только-только успела выскочить из душа. Мыться нужно было сразу на выходе из «красной зоны», причем очень тщательно.

– Да, только что вышли, на работу бегу вот.

– Мы тут с ребятами подумали, может, проберемся ночью между сменами на спортивную площадку. Как тебе такая ЗОЖ-вечеринка?

Глубоко в парке, через который пролегала дорога от дома к больнице, была площадка, до которой обычно не доезжали полицейские патрули.

– Туда же нельзя, там все этими веревочками обвязано…

– Как раз никого не позаражаем. И воздух открытый. Пойдем?

Было прохладно, но никто не заметил – помогал согреться адреналин от ощущения запретности. Анна запомнила эту ночную зарядку и смены в «скафандрах» (тысячи пробирок, тысячи капель реагентов и бессчетное количество отчетов) как лучшее, что произошло с ней в странном 2020-м.

– Как думаете, что-то изменится от того, что мы, как вампиры, по ночам с этой кровью, сидели в нашем круглосуточном заведении? – спросил Матвей на финальной вечеринке. Накрыли стол – салатов наделали, горячего, даже торт купили. Пели песни, как геологи на выезде.

– По-любому. Но я бы смотрела шире, а не только в свете терапии при ковиде. Волонтерство в исследованиях останется. Изменения в такой консервативной области, как медицина, – редкость, и пандемия их подтолкнула.

– А ты что, пошла бы еще в такой проект сама?

– Я уже точно иду. На второй этап. Подписалась краудфандингом для исследования заниматься. Это же как научно-практическая стажировка: можно много всего попробовать и понять, что тебе ближе. Ну и опять же, знакомство с яркими людьми. Вот вы, например, – настоящее для меня открытие.

– Ого, на целый тост наговорила! А я ведь просто спросил.

Где бы ни жил человек и кем бы ни был по профессии, однажды он может проснуться с желанием помогать другим. Когда вовсе этого от себя не ожидает, как Рома из Красноярска, или когда уже занимается благотворительностью много лет, как Галина и Андрей из Петербурга.

Проснувшийся с этой мыслью человек может повернуться на другой бок и уснуть, может отвлечься на свои дела и раствориться в суете, а может попробовать найти, кому нужна помощь, пойти навстречу. Может, там, где он живет, уже организовано волонтерство, а может, ему самому предстоит собрать единомышленников.

Как показал опыт пандемии, единомышленники найдутся всегда и везде, как найдутся силы и средства для достижения цели. Единственное, без чего волонтерство по-настоящему невозможно, – без вот этого самого желания помогать, с которым кто-то обязательно должен проснуться. Но как стать волонтером, если ты никогда раньше ничем таким не занимался? Как организовать волонтерскую помощь, если ты главврач/завотделением/врач? И если вы тоже задаетесь этими вопросами, то третья глава книги – для вас.

После пандемии мир будет и не будет прежним одновременно: останутся больницы, врачи и пациенты; останутся неповоротливая государственная система и бюрократия; сохранятся медицинские проблемы, которые мы так и не научимся решать. Но все же появится и кое-что важное: мы уже точно будем знать на практике, что обычные люди – без медицинского образования, но просто желающие помочь, быть причастными – могут встроиться в мир врачей и пациентов и стать важным, даже незаменимым его элементом.

Волонтерство позволяет решать сложные задачи здесь и сейчас, минуя многоступенчатые согласования, не дожидаясь выделения денежных ресурсов и новых кадров. Добровольцы просто берут и делают, потому что у них есть желание изменить мир к лучшему.

1. «КРАСНАЯ ЗОНА»:

– Анкетирование пациентов в отделении

В 52-й больнице волонтеры опрашивали поступивших пациентов о контактах с другими больными и выездах за рубеж.

Если анамнез заболевания – дело врача, то о «жизненном анамнезе» вполне может спросить и волонтер – и зафиксировать в анкете. Это экономит часы работы медиков!

– Регулярное измерение температуры и сатурации

Основная жалоба пациентов первой волны в 52-й больнице – «за весь день никто даже не подошел». Врачи были так загружены срочными задачами, что пациенты в линейных отделениях, у которых все было более-менее в порядке, оставались практически без внимания. Эту проблему решили с помощью волонтеров (а заодно и важную медицинскую задачу регулярной фиксации измерений). Добровольцы приходили в палаты каждые два часа, снимали показатели и поддерживали общение с пациентами.

Но и после коронавируса регулярные измерения пригодятся: возможно, сатурацию будут мерить не так часто, но градусники в отделениях точно останутся. И тут волонтеры смогут помогать в сборе данных и коммуникации с пациентами.

– Адаптация пациентов после реанимации

Важнейшую роль в реабилитации играют общение и забота, которых так не хватает в больницах. В первую очередь это касается самых тяжелых пациентов. Обеспечение связи с родственниками, помощь в бытовых ситуациях (поддержать, чтобы дошел до туалета; достать из сумки нужную вещь, помочь сесть и так далее).

– Дежурства в реанимациях

Забота о качестве жизни пациентов (например, нанесение противопролежневых средств), транспортировка пациентов из отделения в отделение, уборка помещений, по возможности – общение, обеспечение связи с близкими.

– Сопровождение родственников в реанимации

Одним из самых смелых решений за время пандемии врачи московской 52-й больницы считают допуск родственников в реанимации. Эта практика уже есть во многих странах мира, но она сложна организационно. Близкие люди не могут прийти в ОРИТ без сопровождения, особенно если речь идет об инфекционном отделении, где нужно соблюдать все меры безопасности. В 52-й больнице сопровождающими стали опытные волонтеры, которые прекрасно ориентировались в больнице, знали правила, были знакомы с медперсоналом и могли оказать моральную поддержку.

– Сопровождение выписки и транспортировка пациентов

Многие пациенты выписываются из больницы ослабленными. Им требуется помощь на выходе из больницы, иногда в транспорте (даже если больница доставляет пациента до дома) и по приезде домой. Особенно это касается одиноких пожилых людей и людей, перенесших хирургические операции. Многие волонтеры 52-й больницы рассказывают о сопровождении в выписке как о самой приятной задаче: в такие моменты видишь, что все усилия не зря.

– Уход, гигиена, уборка

Эта часть работы входит в функционал санитаров. Но обстоятельства пандемии непредсказуемы: по идее, в обычной ситуации клиникам нужен штат такого же объема, как и в экстренной. Нарастить же недостающий штат так же быстро, как увеличивался поток поступающих пациентов, не представлялось возможным.

2. «ЗЕЛЕНАЯ ЗОНА»:

– Прием передач от родственников

В ковидные отделения не пропускали близких, но часто требовалось передать вещи из дома. Передачи помогали поддерживать человеческий контакт. Сотни человек каждый день искали возможность переправить родным что-то важное. Раньше такие посылки захватывали с собой медсестры или санитарки, но это не входит в их штатные обязанности. Никто не может себе позволить передавать сотни посылок «между делом» во время наплыва пациентов. С этой задачей отлично справлялись волонтеры.

– Помощь в архиве

Сортировка и копирование медицинских документов отнимает у медиков часы работы: в пандемию это была непозволительная роскошь. Доброволец мог часами ксерокопировать медицинские карты, в то время как медсестра оказывала помощь пациентам – каждый был занят важным делом.

– Логистика

Хорошо организованная логистическая система позволяет больницам работать эффективнее, и это актуально в любое время. В пиковые моменты пандемии транспортных проблем у медучреждений возникало больше, чем обычно. Например, некоторые больницы брали на себя обязательства по развозке выписанных пациентов по домам; в поликлиниках нужно было организовать сложные маршруты для выездов терапевтов (десятки за день); доставка средств защиты, питания для врачей, организованная автоволонтерами, тоже нуждалась в координации.

– Сall-центр

В период высокой заболеваемости телефон больницы постоянно перегружен, родственники пациентов не могут дозвониться и получить информацию. Сделать многоканальный телефон несложно, но кто его будет обслуживать? Операторы нашлись среди волонтеров. Также несколько человек вызвались написать скрипты для стандартных звонков, что существенно упростило переговоры.

– Сортировка поставок и их развозка по отделениям

Принять и разгрузить машину у больницы, рассортировать медикаменты, гигиенические средства, питание, развезти по отделениям – в 52-й больнице все это делали добровольцы.

– Помощь в отделениях переливания крови (ОПК) с анкетами

Если лечение сопровождается переливанием крови или ее компонентов, поддержка волонтеров может понадобиться и в работе с донорами. В 52-й больнице волонтеры проделали огромную работу по сортировке анкет. Во многих фондах, деятельность которых связана с работой ОПК, волонтерам также доверяют обзвон базы доноров (например, в петербургском фонде AdVita).

– Развоз белья и анализов

В штатной ситуации больница и сама справляется с этими задачами, но в период пандемии или эпидемии, когда нагрузка увеличивается, волонтеры могут ускорить простые бытовые процессы.

3. ВНЕ БОЛЬНИЦЫ:

– Автоволонтерство

Самый популярный вид помощи медикам во время пандемии. Волонтеры-водители были практически в каждом регионе, к которому мы обращались. Помогали они по-разному: в Красноярске, например, сопровождали врачей и медсестер на ковидные выезды, забор анализов и т. п., а в Чите возили педиатров на вызовы к детям – у детских поликлиник не осталось транспорта, весь он был пущен на ковид.

– Обеспечение медиков питанием

Обычно врач или приносит с собой в больницу еду в контейнере, или выходит пообедать в столовую или кафе. Во время пандемии это стало невозможно: многие доктора неделями не бывали дома, а общепит не работал. Некоторые кафе и рестораны готовили еду для врачей даром или организовывали акции по сбору средств на питание медицинского персонала (а затем в счет этих средств готовили еду).

– 3D-мейкинг

Владельцы 3D-принтеров по всему миру объединили свои усилия, чтобы помочь врачам с расходными материалами и средствами защиты, в поставках которых были перебои как минимум в начале пандемии. Мейкеры создавали защитные экраны, заколки для масок (чтобы те не натирали лицо), боксы для бронхоскопии и так далее. Помощь 3D-мейкеров пригодится и в других сферах медицины.

– Фандрайзинг

К денежным сборам волонтеры относятся по-разному: кто-то их не приемлет и принципиально помогает только собственным трудом, а кто-то, напротив, инициирует большие кампании, которые могут подстраховать неповоротливую медицинскую систему. Например, организуя закупку СИЗов, ИВЛ.

– Научное волонтерство

Во время пандемии с вирусом COVID-19 сражались не только врачи, непосредственно имевшие дело с заболевшими, но и ученые, которые исследовали «поведение» болезни и искали способы борьбы с нею в лабораторных условиях. Им требуется помощь добровольцев, причем далеко не всегда кандидаты обязаны иметь медицинское образование. Так, в проекте Фазли Атауллаханова, описанном во второй главе, участвовали люди разных профессий.

– Координация работы волонтеров

Кто занимается организацией работы волонтеров? Как правило, сами волонтеры: среди них выделяются те, кто готов взять на себя координационные задачи. Если волонтеры работают в больнице, то со стороны клиники тоже будет организатор.

– Помощь пострадавшим от пандемии вне больниц

В большинстве регионов России добровольцы помогали тем, кто соблюдал карантин, в первую очередь старикам, с доставкой продуктов и покупкой лекарств. В некоторых городах (например, в Хабаровске) особое внимание уделяют общению с пожилыми: просто звонят по телефону, ведь многим одиноким людям очень не хватает простой возможности поговорить.

ШАГ 1. НАЙТИ ТЕХ, КТО УЖЕ ЭТО ДЕЛАЕТ, И ПРИСОЕДИНИТЬСЯ

В этом случае изобретать велосипед не стоит. Опыт предшественников позволяет нам и помогать эффективнее, и силы и время экономить. У врачей есть возможность познакомиться с опытом зарубежных коллег, а также поделиться собственным. А у волонтеров – примкнуть к существующим волонтерским организациям.

Если волонтерской организации в вашем регионе нет – значит, ее можно и нужно создать. А опыт перенять в аналогичных организациях в других местах. Например, медики и волонтеры из регионов могут приехать в 52-ю больницу и посмотреть, как система волонтерской помощи устроена там.

ШАГ 2. ПРОЙТИ СОБЕСЕДОВАНИЕ И ПОДПИСАТЬ ВОЛОНТЕРСКИЙ ДОГОВОР

В большинстве волонтерских организаций вам предложат подписать договор и пройти собеседование. И не стоит этого бояться.

Процедура нужна, с одной стороны, для того, чтобы волонтер узнал о предстоящих задачах и правилах, подтвердил серьезность своих намерений, сформулировал, в том числе и для себя, зачем он пришел в волонтерство, и подтвердил свое согласие следовать правилам, установленным в организации.

С другой стороны, это дает возможность координаторам от фонда и больницы познакомиться с новобранцем, понять, в какой сфере его помощь будет особенно ценна, и узнать, нет ли каких-то ограничений. Например, в организациях, оказывающих помощь онкологическим больным, не принято допускать к контакту с пациентами тех, кто недавно (менее года назад) пережил потерю, связанную с онкологией. Слишком высока вероятность травматического опыта и на стороне потенциального волонтера, и на стороне его возможных подопечных. Если мотивация такого кандидата высока, ему предложат поучаствовать в формах помощи, не связанных с непосредственным контактом с пациентами (например, помощь в отделениях переливания крови или в логистических задачах).

Для заключения договора между волонтером и больницей есть еще одна причина – юридические обоснования присутствия в больнице посторонних людей. Так, в 52-й больнице договор заключался между волонтером и «Фондом 52», а фонд, в свою очередь, официально предоставлял больнице эти ресурсы.

ШАГ 3. НАЧАТЬ ВОЛОНТЕРИТЬ

Координатор организации, куда вы обратитесь, сориентирует вас в направлениях помощи, которые можно выбрать, и даст первые инструкции. Обычно начать волонтерить можно почти сразу после собеседования, и в первые дни вас ждет короткая стажировка.

В некоторых фондах вам предложат пройти обучение. Так, например, в фондах «Подари жизнь» и AdVita больничные волонтеры первым делом проходят специальную школу.

О КАКИХ ОГРАНИЧЕНИЯХ И ОПАСНОСТЯХ НУЖНО ЗНАТЬ, СТАНОВЯСЬ ВОЛОНТЕРОМ В МЕДИЦИНЕ?

1. Как правило, во всех больницах есть возрастные ограничения. Верхняя планка не всегда бывает, нижняя есть – 18 лет. Это юридическое условие: можно заключить договор и с несовершеннолетним, но это приведет к дополнительным сложностям, и, как правило, сами больницы выступают против. Например, в ряде больниц нужно проходить обследования – сдавать анализы на вирусы и инфекции, несовершеннолетним на это требуется согласие родителей.

2. Наличие или отсутствие у волонтера ограничений, связанных со здоровьем, пока остается на усмотрение медучреждения. В 52-ю больницу, например, людей пока принимают без справок: спрашивают о здоровье и верят на слово. Не берут тех, кто находится в группе риска по тем или иным хроническим заболеваниям или проживает с такими родственниками. Пока нет утвержденной правовой базы относительно того, обязаны ли волонтеры проходить обследования и какие именно. При этом для социальных учреждений (интернатов и детдомов) такой перечень утвержден и закреплен законодательно.

3. Нельзя обнародовать данные пациентов: фотографировать, вывешивать в соцсети лица, называть имена пациентов без их согласия. Важно сохранить личное пространство каждого, кто находится в больнице, неприкосновенным. В журналистском репортаже люди тоже должны участвовать добровольно и никак иначе.

4. Нужно внимательно следить за собственным эмоциональным состоянием. Чем меньше личная дистанция между пациентами и волонтером, чем больше времени волонтер посвящает больнице – тем скорее наступит волонтерское выгорание[28]. Эта деятельность связана с высоким эмоциональным вовлечением. Поэтому важно, во-первых, внимательно относиться к себе – чувствовать, когда наступает усталость, делать паузы; во-вторых, соблюдать правила, с которыми координатор знакомит волонтеров в самом начале. Не нужно забывать, что волонтер и подопечный – не друзья, не родственники и не коллеги. Волонтер осуществляет опеку – для эффективности его работы необходима дистанция.

5. Волонтеру не стоит комментировать состояние здоровья пациентов для их близких. Любые вопросы, связанные с самочувствием, необходимо задавать лечащему врачу. Не будучи медиками, волонтеры не могут объективно оценить медицинский статус пациента, а значит, в их «показаниях» могут быть расхождения с тем, что говорит врач.

У родственников пациента может возникнуть впечатление, что волонтер «хороший», ведь он сообщает приятные новости, а врач «плохой и врет». На самом деле, разумеется, никто никому не врет. Просто волонтер видит свою задачу в эмоциональной поддержке, поэтому он может невольно приукрашивать действительность (ведь близкие пациента хотят хороших новостей), а врач стремится к объективности.

Запретить волонтерам общаться с родственниками было бы бесчеловечно, но врачи могут подсказать формулировки, которые волонтерам следует использовать, когда их спрашивают о состоянии пациентов или, например, о результатах анализов.

Если вы работаете в поликлинике или больнице, вы можете сами инициировать волонтерское движение. Легко сказать! – отмахнутся многие. Но пример 52-й больницы доказывает, что именно с инициативы сотрудников может начаться большая история, сперва стихийного, а затем и системного взаимодействия медицинского учреждения с добровольцами.

Во многих регионах России больницы волонтеров не приняли, хотя в помощи очень нуждались. Люди, готовые помогать во время пандемии, находили другие способы поддержать врачей. При этом большинство из них в интервью признавались, что предпочли бы пойти в больницу, и недоумевали, почему врачам оказалось так трудно попросить о помощи, признать проблему и заявить о себе.

История волонтерства в 52-й больнице началась с простой бытовой потребности: в самом начале пандемии понадобилась помощь с такелажными работами. В экстренном порядке вводился в эксплуатацию после ремонта новый корпус, и кто-то должен был таскать оборудование и мебель. Сил и мощностей штатных сотрудников не хватало. В тот момент врачам больницы было не до высоких материй вроде психологической поддержки пациентов, и так далеко, как тотальное участие волонтеров во всех внутренних процессах, они, конечно, не заглядывали.

Вы сами можете распознать область применения волонтеров в своей больнице – просто оглянитесь вокруг и посмотрите, где зияет дыра: может, регистратура не справляется с потоком звонков от родственников; может, к пациентам в течение дня редко подходит персонал; может, в отделениях много пожилых людей, которым остро не хватает общения? А затем – проявляйте инициативу.

Как говорит завотделением рентгенохирургии 52-й больницы Александр Ванюков, волонтерство нужно начинать из той точки, где вы находитесь. Если вы завотделением, эту роль вам доверили не просто так. Конечно, больница больнице рознь: где-то роль главного врача сильнее и система централизованней. Но, так или иначе, в ваших силах позвать волонтеров и построить мини-систему, а потом уже утвердить ее с начальством. Покажите результат, готовое решение проблемы – и согласуйте его, а не свои абстрактные представления о должном.

Рядовому доктору организовать волонтерскую помощь, несомненно, труднее, но и здесь нет ничего невозможного. Как правило, в больницах тесный коллектив, и для начала можно просто сказать: «У меня есть идея». Обсудите свое предложение с завотделением, покажите ему эту книгу. Покажите, какие существуют проблемы и какие решения вы видите. Важная тактическая рекомендация: продумайте формулировки, чтобы они не звучали директивно. Например, фраза «вы сходите к главврачу и договоритесь, а я подтянусь» вызовет не ту реакцию, которой вы ждете (представьте, если бы кто-то сказал такое вам). Сформулируйте свою идею, спросите мнение, покажите примеры; можете даже набросать что-то вроде проекта. Заранее подумайте о том, какие к вам будут вопросы и что на них отвечать.

Потребности у больниц могут быть самые разные. И у вас может возникнуть искушение позвать волонтеров в качестве дополнительных санитаров или сотрудников архива. Но все же имеет смысл смотреть в первую очередь туда, где не хватает эмоционального человеческого участия. Одна из самых амбициозных задач, с которыми может справиться волонтерство, – наладить связь с родственниками пациентов. Порой люди часами обрывают телефоны для того, чтобы всего лишь узнать, что их близкие находятся в больнице и с ними все более-менее в порядке (или не в порядке). Это неправильно, и это можно изменить, подключив и научив добровольцев.

Истории волонтерства могут и должны начинаться с простой личной инициативы, а не с решения сверху, сопровождаемого кучей бумаг. В решениях, проходящих вереницу согласований, очень слабая искра. Зажигают огонь не согласования, а люди, готовые, как паровоз, тащить на себе процесс, в который они верят. Лучше пробовать и наступать на грабли, чем вынашивать речи и гадать, как подступиться к начальству.

С КАКИМИ СЛОЖНОСТЯМИ МОЖЕТ СТОЛКНУТЬСЯ ОРГАНИЗАТОР ВОЛОНТЕРСКОГО ДВИЖЕНИЯ?

1. Люди придут, но вы не будете знать, чем их занять

В 52-й больнице поначалу было именно так: хотя первоначально Александр Ванюков и сформулировал запрос, но ни он, ни его коллеги не ожидали, что на призыв о помощи откликнется так много людей.

Решение: прежде чем пригласить добровольцев, составьте для них список возможных задач. Сформулируйте их так, чтобы они были понятны людям с немедицинским образованием (это легко протестировать на своих друзьях и знакомых).

2. Посторонние люди в больнице будут мешать

Это главный страх противников больничного волонтерства. Но, как показывает опыт, волонтеры, родственники, допущенные в реанимацию, слушают сопровождающих и не нарушают установленных правил. Главное, чтобы эти правила были грамотно сформулированы. Исключения бывают, но они бывают и среди медперсонала: всякий может потерять самообладание или допустить ошибку. Не стоит вводить ограничения, ориентируясь на исключения.

Решение: продумайте заранее, какие правила вы хотите установить для своих помощников. Пропишите их на бумаге, повесьте как инструкцию в помещениях, где волонтеры будут находиться, раздайте в виде памятки, а также обязательно проговорите во время собеседования. Кроме того, вы можете закрепить правила в волонтерском договоре.

3. Общения станет слишком много, это плохо скажется на вашей обычной работе

Действительно, такой риск есть, особенно если добровольцев придет больше, чем вы ожидаете. Поэтому обязательно предусмотрите, кто и как будет координировать волонтеров. Возможно, эту обязанность поделят между собой несколько врачей или сестер. Возможно, у больницы есть фонд, который ей помогает, – координатора могут предложить и там.

Выделите среди добровольцев старших и ответственных, которым вы постепенно делегируете задачи, не требующие вашего личного участия. Таким образом координация перейдет в руки самих волонтеров.

4. Коллеги негативно воспримут вашу инициативу

Лучшее средство от негативной реакции коллег – не навязывать им помощь и демонстрировать все на своем примере, как полезно присутствие волонтеров в больнице. Если вы верно определите проблему, для решения которой пригласите добровольцев, коллеги быстро заметят все плюсы сами.

5. Возникнут проблемы с соблюдением санитарных норм

Эта проблема решается так же, как и с медицинским персоналом: инструктируйте волонтеров о том, какие меры необходимо соблюдать, и снабжайте необходимыми средствами защиты. Если проблема именно в дефиците средств, можно обратиться за помощью к фондам или самим же волонтерам: фандрайзинговые кампании, инициированные добровольцами, в период пандемии были очень успешны.

6. К вам никто не придет

Такой риск есть всегда, причем не только в отношениях с волонтерами, но и в целом. Люди могут отказаться от участия в жизни больницы по самым разным причинам. Чаще всего из-за страха – непонимания того, как устроена медицинская система, почему и зачем нужна помощь, как именно придется помогать.

Продумайте кампанию по привлечению добровольцев. Не обязательно подключать СМИ, как это делали многие региональные волонтерские организации. Можно опубликовать призыв от себя лично в социальных сетях, но попросить о поддержке друзей и коллег с широким кругом общения. Если ваш призыв поддержат люди, к чьему мнению прислушиваются, – ваши шансы получить помощь значительно возрастут.

Если пригласить волонтеров не лично ваша идея, а решение больницы, то обязательно опубликуйте новость о наборе волонтеров на сайте учреждения. Там же можно оставить ссылку на гугл-форму с анкетой для регистрации волонтера.

По возможности напишите подробно о том, по какой причине и для решения каких задач вы приглашаете людей.

7. Пациенты будут недовольны присутствием лишних людей

Опыт 52-й больницы показал, что большинству пациентов приятно дополнительное внимание. Особенно это проявилось во время пандемии, когда врачи и медсестры были перегружены, а среди пациентов преобладали пожилые люди. В тех редких случаях, когда человек выражает неудовольствие, достаточно было сократить контакты волонтеров лично с ним. Хотя бывало, что и в проблемных случаях волонтеры находили к больным особый подход. Например, Леонид Краснер затевал с молчаливыми пациентами диалоги от лица кукол, которых он сам сделал. Кто перед таким устоит?

8. Больница окажется в центре внимания, и это станет проблемой для главного врача

Действительно, такое может случиться. У PR-службы больницы, главврача, а также инициатора движения прибавится работы: нужно будет давать комментарии. Но опыт 52-й больницы и знаменитой московской «Коммунарки», где тоже были волонтеры, показал, что репутация больницы от этого только выигрывает. Кроме того, огласка помогает привлекать новые ресурсы – и волонтеров, и благотворителей.

9. Волонтеры могут заметить проблемы, которых раньше никто не замечал

Не могут, а заметят точно! Свежий взгляд всегда отлавливает детали, которые стираются для постоянно находящегося в больничном мире персонала. Но часто сами волонтеры и предлагают решения замеченных ими проблем (и обычно сами их и решают). Например, волонтеры, заметившие отсутствие крючков для одежды в душевой для медперсонала, тут же сами их и повесили.

10. Если я приведу волонтеров, то мир, в котором я живу, перестанет быть прежним

В каком-то смысле это так. Но точно ли это плохо?

Так исторически сложилось, что в российской медицине превалирует патерналистская модель, где врач единолично принимает решения за пациентов и несет за них ответственность. И это, в свою очередь, делает пациента полностью зависимым и еще более беспомощным перед лицом болезни. Во всем мире отношения врача и пациента меняются в сторону более равноправной модели, основанной скорее на сотрудничестве: во главу становится пациент как получатель медицинских услуг, которые оказывают врач, медсестра, санитарка и другие сотрудники.

Услуги эти оказываются наравне, а не сверху вниз. Все строится на том, что и врач, и пациент – люди и должны взаимно уважать друг друга. Кто-то из врачей, возможно, ужаснется: ведь это ведет к потере пиетета перед доктором! Но разве уважение может быть только в одностороннем порядке? Такая система позволяет бережно относиться ко всем участникам процесса и ставит пациента в более ответственную позицию, что в конечном итоге немало способствует выздоровлению.

Именно пациент должен принимать решения по поводу своей жизни и здоровья. Это сложно организовать, потому что во многих вопросах он некомпетентен, и перед врачом неизбежно встает необходимость долго и терпеливо объяснять нюансы.

Где врачу найти столько времени, спросите вы. В пациентоориентированной медицине гораздо большая ответственность ложится на плечи медсестры. Если медсестры перестанут спрашивать разрешения врача на каждое элементарное действие (а они и так в большинстве случаев знают, что можно, а что нельзя), врач сможет сконцентрироваться на значимых задачах, требующих его квалификации. Кроме того, было бы логичным переложить бесконечное заполнение документов, которыми занимаются сейчас доктора, на секретарей и регистраторов, как это делают сейчас во многих клиниках мира.

Казалось бы, при чем тут волонтеры? Именно их появление – это первый шаг к открытости и перестройке взаимоотношений врача и пациента. Волонтеры – новое дыхание всей медицинской системы, мощнейший нравственный рычаг, позволяющий не забывать о человечности и милосердии. О социальной важности волонтерства написаны прекрасные книги Мэтта Ридли «Происхождение альтруизма и добродетели. От инстинктов к сотрудничеству» и «Коллапс»[29] Джареда Даймонда.

Откроется ли медицинская система для волонтеров после пандемии или этот период – форс-мажор длиною в пару лет – так и останется случайным эпизодом? Сейчас мы этого не знаем. Но хочется верить, что эта во многом героическая попытка станет началом большого пути. А книга, которую вы сейчас держите в руках, вдохновит новых волонтеров и отважных врачей на продолжение дела. Кстати, а вы? Вы сами готовы присоединиться?