Вдоль старой панельной пятиэтажки осторожно крался подросток, скрываемый пожухлой листвой невысоких кустарников, высаженных под окнами. Периодически он озирался по сторонам и делал знаки своим приятелям, выглядывающим из-за угла дома, чтобы те не слишком шумели, наблюдая задуманную проказу.

Было трудно понять, мальчик это или девочка — лысая светлая голова едва торчала из-за поднятого воротника телогрейки, висевшей на нём точно мешок и доходящей до бедер. Широкие спортивные штаны и заношенные кеды тоже не могли помочь определиться с полом.

Под одним из окон он уцепился левой рукой за подоконник, встав на выступ, подтянулся и ухватил стоящую на деревянном ящике наполненную тарелку, опустился с ней вниз — аккуратно поставил на землю. Затем повторил свой маневр ещё раз и, согнувшись, бросился бежать с добычей в двух руках к своим друзьям.

Те уже дико хихикали, подскакивая на месте, хлопая в ладоши, улюлюкали.

В этот момент окно со звоном распахнулось, в него выглянула крупная пышущая здоровьем женщина, наклонившись, посмотрела вслед убегающей фигуре, погрозила металлическим половником, зажатым в руке. Начала кричать так громко, что Вениамин Щербаков, стоя у окна на восьмом этаже и видя всю картину, смог расслышать красноречивый отборный мат. Усмехнувшись, он вспомнил, как много лет назад кто-то таким же образом утащил остывающий в тарелках холодец, выставленный матерью на подоконник. Но вечером пустые тарелки были принесены под окно и аккуратно поставлены одна в другую.

Щербаков подумал, что ничего не меняется, и пошёл на своё рабочее место.

На потолке служебного кабинета потрескивали и лениво подмигивали лампы дневного света. Завхоз давно обещал их поменять, но теперь ссылался на то, что завод, их производящий, закрылся, и надо было ожидать ремонта всего помещения, чтобы переделать электрическую проводку. Оперативники ждать не могли — надо было работать: писать планы, справки по делам, докладные записки руководству. Купили за свой счёт настольные лампы, но свет на потолке продолжали включать уже по привычке.

Щербаков оглядел своих коллег, занятых делами, и повернулся к сейфу, привычно открыл дверцу, чтобы достать полученные накануне документы…

В этот момент дверь кабинета неожиданно резко распахнулась, с грохотом ударилась о старый деревянный стеллаж. На мгновенье лампы на потолке вспыхнули ярким светом и снова продолжили мерцать. Сотрудники вздрогнули, разом обернулись на шум и вскочили, вытянувшись по стойке «смирно».

В дверном проёме стоял исполняющий обязанности начальника отдела подполковник Червонцев — круглолицый, маленького роста, глядел исподлобья, набычившись, точно борец сумо. Коричневый пиджак обтягивал выпуклый живот, и казалось, тот едва не выпадал благодаря единственной застёгнутой в центре пуговице.

Стопки бланков на деревянных полках за дверью, не ведая устава и дисциплины, продолжали качаться, готовясь упасть. Несколько протоколов сползли и с тихим шорохом лихо спикировали на пол, не успев расправить крылья.

Начальник обвёл всех сотрудников цепляющим взглядом. С недоумением и ужасом в лице воззрился на Щербакова, застывшего у открытого сейфа. Выпученные округлившиеся глаза шефа стали буравить подчинённого, полные губы кривились, едва сдерживая рвущуюся брань:

— Б-ты ч-чо, щё з-здесь?… — Дрожащей куцей ладонью, не отводя взгляда от оперативника, он похлопал себя по карману брюк. Не глядя вынув платок, стал нервно вытирать мгновенно вспотевший лоб, лысину, красное распаренное лицо. — СОБР аэропорт оцепил, самолёт на посадку идёт!.. Зарезать меня хочешь?!

— Успеем, Виктор И-ва-но… — точно кролик, выходя из оцепенения, убаюкивающе выдавил из себя Вениамин. Машинально поднял левую руку к лицу, но стрелок на командирских часах не рассмотрел — циферблат дрожал. Неосознанно потирая правую ладонь об угол стола, попытался улыбнуться, но, разглядев капли пота, стекающие по лицу шефа, редкие слипшиеся седые волосики на темечке, ощутил в теле пугающий озноб. Мгновенно захлопнул сейф, провернул в замке ключ и, забыв опечатать дверцу, быстро направился на выход, ускоряя шаг. Точно получив импульс, передавшийся от начальника, стремглав проскользнул мимо него, в коридор. Бормоча на ходу, словно успокаивая себя:

— Там ещё таможня…

— Какая таможня? — расслышал Червонцев, вскинул руки, мысленно вопя. Под конец выругался, шлёпая губами и выходя из кабинета: — П-т-м-ть, сам заместитель министра везёт!!

Опустевший дверной проём позволил оперативникам вздохнуть и, успокоившись, сесть продолжить работу.

Грузно покачиваясь, начальник проследовал за Щербаковым на лестничную площадку. Увидев, как тот нервно жмёт кнопку лифта, упёр кулаки в боки, вскинул косматые брови, сморщив лоб, в крайнем возмущении зашипел:

— Веня, ты ещё здесь, заср?… — не закончил — сдержался: — Бе-гом вниз, ма-ши-ну к подъезду! Попробуй сказать, что не заправлена…

— Полный ба-а-ак!.. — обрадованно крикнул Щербаков уже с пятого этажа — хоть так угодив начальству, опрометью бросившись вниз по лестнице, попутно недоумевая — как он умудрился забыть? Чувствовал, как ощущение вины замещается деловитостью, и был этому несказанно рад.

Восемь этажей дореволюционного дома под гулкое пристукивание каблуков по стёртым мраморным ступеням — не шутка! Но всё же быстрее, чем старая скрипучая кабина, неторопливо сползающая по ржавым вертикальным рельсам.

Дом на Лиговском давно ожидал капремонта — трещал по швам, внутри на стенах и потолке крошилась штукатурка, отваливалась лепка, обломки падали прямо на пол. Сотрудники за работой не замечали — давили мел, чиркали его подошвами, отчего старый коричневый линолеум с затёртым узором приобретал новые орнаменты в виде многочисленных пересекающихся белых штрихов разной толщины.

Уборщица вечно болела — ходили слухи, что кто-то из хозяйственного подразделения получает за неё деньги.

Дежурный сотрудник после суток к утреннему совещанию кое-как веником разметал мусор по углам, чтобы начальство не поскользнулось.

В прокуренных кабинетах отклеивались обои. В оконных рамах от старости и высотного ветра лопались стёкла, трещины летом зеленели от забившейся пыльцы, которая к холодам плесневела. Табачный дым дезинфицировал все микробы, витающие в воздухе, и лёгких сотрудников — болеть было некогда.

Областной отдел по раскрытию умышленных убийств Управления уголовного розыска размещался именно здесь — на самом верху здания, переданного на баланс Главному управлению внутренних дел по Санкт-Петербургу и Ленинградской области.

Уже толкая дверь на улицу, Щербаков вспомнил, что в окошке охраны на первом этаже не увидел лица милиционера. Удостоверение требовалось предъявлять в любом случае. Ожидая грубого окрика, сунул руку в карман, вынул корочки и обернулся, показывая — из приоткрытой будки на него смотрела… толстая задница постового, выразительно обтянутая галифе с лампасами. Судя по всему — тот на карачках искал что-то, упавшее на пол.

«Жопа — похоже — в тему, надо быть осторожней», — подумал Вениамин.

С утра за сейфом он увидел большого паука — к доброй вести. Но пока радости на горизонте не наблюдалось.

Лето 1995 года стояло жаркое, дождик своим присутствием не баловал, так что в августе листья на деревьях уже начали желтеть. Пыль, взметаемая автомобилями, ровным слоем покрывала стоящие вдоль обочин тополя, придавая листве серый оттенок землистости, маскируя стволы под бетонные столбы. Поливальных машин никто не видел, но каждый вечер в новостях мэр города Анатолий Собчак торжественно отчитывался — сколько машин выехало на дороги культурной столицы, сколько улиц помыто.

Рабочая «шестёрка» «Жигулей» стояла на парковке во дворе.

За углом здания Вениамин мельком увидел дворничиху с метёлкой и ведром. Скосил взгляд — порожнее! Вот же блин — досадно! По телу прошла неприятная дрожь, выругал себя — зачем глядел? В голову заползло — дороги не будет!

Надежда, конвульсивно трепетавшая в душе, бессильно опустилась на самое дно, тоскливо заныло под ложечкой. Огорчённо шмыгнув носом, он почесал затылок — две плохие приметы против одной хорошей!

Запрыгнул в салон, быстро завёл машину и выжал сцепление. Точно неприятности, брезгливо толкнул от себя рычаг передачи, подкатил к подъезду. Вынув из-под сиденья мигалку, открыл окно, водрузил её на крышу. Магнит с резким стуком прилип к металлическому кузову, точно подтвердил готовность к предстоящей борьбе — задорно щёлкнул каблуками, безуспешно пытаясь подбодрить Щербакова.

Начальник только вышел из подъезда. Плюхнулся на переднее сиденье — машина качнулась. Буркнул:

— Жми!

Щербаков привычно сдвинул на проводе тумблер — раздался пронзительный писк сирены, над машиной засверкал проблесковый маячок. «Шестёрка» рванула вперёд с проворотом колёс.

Раскачиваясь на крутых поворотах, Червонцев хмурился и незаметно для себя сопел. Ему было жарко — волнение уходило не торопясь. Он расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке и слегка опустил галстук. Каждый раз, прикладывая платок к вспотевшему лбу, он автоматически поглядывал на часы. Но опустив руку, сразу забывал который час — мысли затмевали реальность, отодвигали её на задний план.

Негодование на подчинённого прошло. Но продолжала жечь та давняя неприязнь, что испытал он при первой встрече, когда Щербаков появился в отделе. Рапорт на должность он ему не подписывал, работать к себе не приглашал. Непонятно каким образом вышел приказ за подписью генерала, и всё тут — нате вам работничка, принимайте! Видать, чей-то протеже. А этого Червонцев не любил, ой как не любил. За это терял к человеку доверие, не мог на него надеяться, поручить что-то важное. Хотя поводов к этому Щербаков не давал — работать старался ответственно.

Машина летела по Лиговскому проспекту, обгоняя попутный транспорт, огибая его слева и справа, легко уклоняясь от касаний, объезжала выбоины асфальта.

Червонцев углубился в себя. Накатила тягучая тоска, душевная многолетняя надсадность. Это происходило всегда, стоило машине, преодолевая ухабистость дороги, начать укачивать его, точно заботливой мамаше в своей железной скрипучей люльке.

Он снова ощутил неприятный укол в левой половине груди. Вспомнил, что пропустил консультацию профессора, куда его записал знакомый кардиолог. Ну а что ходить-то? Ведь человек — тот же робот, управляемая изнутри машина. И как узнать, отчего искра в карбюраторе периодически пропадает? То ж — периодически! Едет ведь! Значит — движок тянет. Как говорит знакомый автомеханик: каждый шум должен вылезти наружу, тогда сразу станет ясно — что требует ремонта. Так и с людьми: увезёт «скорая» — в реанимации разберутся.

Он сдвинулся на сиденье назад, постарался выпрямиться и глубоко вздохнул. Колоть перестало, но к горлу подкатила тошнота — замутило. Приоткрыл окно, хлебнул несколько раз встречный поток воздуха — отошло. Что за жизнь? Доктор говорит — сахар! Да откуда ж он здесь возьмётся, этот сахар? От сладкой жизни? Вчера в очередной раз побывал на ковре у начальства по поводу серийного маньяка. И кто вызывал-то? Этот хлыщ, женившийся ради карьеры на дочке генерала. Теперь и сам руководит вместо тестя, точно власть в ГУВД стали передавать по наследству! Молодой, голубоглазый, губастенький — что он понимает? Что повидал за свои тридцать лет? Сидит в кабинете, коньяк втихаря попивает — морда с утра красная. Жаловался, как его ругали в Москве, ставили на контроль. А что это за контроль — карточка с красной полоской? Езжай вон да посмотри в лесу на изуродованное окровавленное тело маленькой принцессы в задранном школьном платьице, порванных колготках. Как через дырки пучится нежное тельце. Да ещё горло! Тоненькая шейка разрезана поперёк — красный ободок, точно ленточка праздничная, кожица — прозрачный пергамент, на ключицах — голубой орнамент из вен. Зачем? Как рука не отсохла? Неужели иначе ребёнка не убить, чтобы — как уснула? Да и за что? За что же можно лишить ребёнка жизни? Что он мог такое совершить?

Распущенные бантики в волосах точно заплести не успела — мамы рядом не оказалось, вывернутый кармашек испачканного платьица с запутавшимися в нитках хлебными крошками. Портфель с тетрадками тут же. Туфельки расстегнуты — в сторонке стоят ровненько, как родители требовали. Ремешки целы — сама снимала. О чём она думала, что вспоминала в тот момент, какой ужас переживала, когда пальчики с обкусанными ноготками нервно теребили металлическую застёжку? Когда убийца стоял и смотрел, ожидая…

Молодой стажёр-судмедэксперт ходит вокруг трупика, примеряется, в руках градусник, ещё не ушло стеснение — вот так, при всех, всё же — девочка! Лицо парня бледное, как у покойника, — дома, может, тоже маленькая дочка ждёт с температурой, и мерить надо, но не так, как здесь — по-другому… да — по-другому…

Седой фотограф тут же — точно на детском утреннике: щёлк-щёлк! Ходит, ракурс выгадывает, чтобы явственней показать не улыбку, не радость в лице или праздничный наряд, а кровь, застывшую, как желе, каждую рану линейкой измерить. Лицо мужчины хмурое, измождённое — непросто в окуляр детские увечья рассматривать, увеличивать, на бумагу переносить. Не в альбом на память, а фототаблицу в уголовное дело — последнее портфолио ребёнка.

После — сотрудники берут на руки холодный трупик, под головку держат — доктора так велят новорождённых перекладывать. А здесь уже и жизни-то нет, наоборот, причина другая — горькая причина, человеческому уму и сердцу непонятная. Обёртывают в белую простынку, несут к машине, в морг везут. Не ждать же труповозку, да и не проедет она сюда…

А личико ребёнка уже перед глазами Червонцева стоит. Вроде не рассматривал, а всё равно запомнил и представляет себе — живым, курносым, розовощёким.

Вот тебе и весь контроль — беседуй потом с малышкой по ночам, слушай весёлое хихиканье, любуйся озорной улыбкой, в перерывах просыпайся — кури на кухне перед окном. Вспоминай — что она тебе сказала — ищи подсказку, чтобы найти убийцу.

И сколько уже этого контроля за службу — как шрамов на сердце! Но приходится слушать начальство, презирая, глядеть в оплывшую хмельную физиономию на толстенькие слюнявые губки, кивать, извиняться, точно нашкодивший бездельник, разводить руками, обещать раскрыть:

— Есть, товарищ генерал… так точно, виноват! Разрешите идти исполнять?

Червонцев тяжело вздохнул, через думы прорвалось завывание милицейской сирены, точно воздушная тревога, предупреждающая всю страну.

Трагическая история тянулась уже несколько лет. Неизвестный насиловал и убивал девочек в лесопарке. Растерзанных жертв находили спустя несколько месяцев. Следы смывались, свидетелей не было. Что малышкам понадобилось в этом неухоженном лесу? Как они туда попадали? Может, их свозил в одно место убийца-язычник? Эти вопросы постоянно крутились в голове, буравили мозг, заставляли во время поездок рыскать взглядом по сторонам — искать зацепку.

Не прекращались в области и другие убийства, их тоже надо было раскрывать, сотрудники работали круглосуточно, по неделям сидели в командировках, но здесь-то — ребёнок! Ребёнок…

Жил Виктор Иванович в старом родительском доме на берегу озера. Деревня — в том же районе, где совершались преступления. И по дороге на службу неустанно внимательно глядел в окна машины: на встречных велосипедистов, выходящих из лесу грибников, стоящий на обочине транспорт. Кто? Был готов поверить и в Бога и чёрта, лишь бы что-то подсказали — направили.

Последние убийства случились в прошлом году и… неожиданно — перерыв! У маньяков — свои закономерности. А может, что почуял: он ведь как зверь лютый — горлышко ребёнку режет, точно грызёт.

За прошедший период много убийств раскрыто, преступники в тюрьме. Но кто за девочек ответит? Маньяк не успокоится — откуда его ждать?

Сотрудники продолжали работать — расставляли засады, привлекали добровольцев, инструктировали агентов. Ни-че-го…

Лето подходило к концу. И проверяя работу подчинённых на территории, Виктор Иванович с тревогой смотрел на детей и подростков, внутри колотила дрожь — кто из них будет следующий, кто? Быть может, вот эта светленькая девочка на остановке в полосатом платьице с алым воротничком — точно будущая метка пореза… ох уж эта память… Почему гуляет одна, где её родители, чем таким важным заняты? Всех же предупреждали!

Или та, что на детской площадке с куклой сидит, укачивает?

Дети казались все на одно лицо — милы и непосредственны, с доверчивыми красивыми любознательными глазками. Ему хотелось собрать их всех в кучу, обнять, прижать к своему большому животу, и пусть карбюратор внутри замрёт от нежности, никуда не отпускать, если бы это было возможно…

Вечерами Червонцев выходил покурить к забору, смотрел на озеро, хотел любоваться закатом, но такая тоска и безысходность накатывала от этой красоты. И чем прелестней ночь — тем хуже жгла своим очарованием до самых пяток! Ненависть вскипала до шума в ушах. Хотелось достать наградной пистолет, взвести курок и броситься на поиски маньяка. Мчаться по лесу, из кожи вон вылезти — обернуться ветром, зверем лютым или птицей стремительной, чтобы всё слышать и видеть, чуять. Найти и стрелять, стрелять, стрелять в подонка. Упереть ствол в его ненавистное тело, чтобы насквозь, чтобы дыру…

Сотрудники неоднократно проверяли здешних ранее судимых, освободившихся из мест заключения и психбольниц. Их напряжённые физиономии с фото в картотеках уже стояли перед глазами. Конечно, гадёныш попадётся, но… когда? Сколько малышек успеет загубить?

Работа шла полным ходом, но одолевала горечь беспомощности, удушливая боязнь — опять не успеем, не убережём… Не убережем… И снова видеть эти маленькие асбестовые трупики, кукольные личики, тусклые открытые глазки, раскинутые ручки, запекшуюся кровь… кровь… кровь…

А если взять по всей стране? Сколько малышей — покалеченных, брошенных, потерянных, убитых? Точно Фабрика поломанных игрушек. И бродят по свалкам-могильникам горе-милиционеры, пытаются спасти, собирают останки, складывают неживое… Не жалея, режут свои души, надрывают сердца-карбюраторы.

Господи, сколько же можно. Сколько чужого горя в силах вместить человек? Да разве бывает горе чужое, если эти люди ждут от тебя помощи? А ты должен, просто — должен… Ты сам согласился, выбрав такую работу. Сам! Теперь — неси. Поэтому не радует солнце, голубое небо, не любуешься пейзажами, как остальные люди, а высматриваешь убийц. Идёшь в лес и не слышишь задорного щебетанья птиц, а только детский крик старается уловить напряжённое ухо. Лица детей мерещатся в сплетениях веток, глядят из-под листьев, молчаливо смотрят с укором.

И, кажется, что живёшь ты совсем в другом мире — среди выродков, монстров и вурдалаков, где нет пощады, нет жалости. Этот мир затягивает тебя всё больше, убеждая, что он единственный, пытаясь свести с ума, ожесточить, приспособить. Сделать из тебя чудище, чтобы сердце стало каменным, а кровь в жилах заледенела.

И только мысли о родных, близких, о друзьях останавливают на полпути, убеждают, что жизнь прекрасна, что в ней много любви, доброты и сострадания.

Сколько крови Червонцев видел за свою милицейскую жизнь? Ни один маньяк столько не убил! Вот только если доктор… Хирург. Да, у него тоже работа несладкая, а бывало — и ребёнок гибнет! Но врач-то лечит, спасает. Хотя… не все… Не все…

Вспомнил, как вёз жену на аборт… Молод был и ничего страшного в этом не видел — все женщины в стране так делали — с родителей повелось. Только слегка беспокоился о её здоровье — срок поздний.

Оба улыбались, шутили. Вместе решили, что пока рановато рожать: надо дом купить, хозяйством обзавестись. Приезжал прямо со службы к жене в больницу.

Она в коридоре встречала, такая полненькая, розовощёкая, с насмешливой лаской, лукавинкой в глазах спрашивала:

— Ну шо, сысчик, сыскал ли ты своё счастье? Аль нет?

Обнимал жену, вдыхал нежный влекущий аромат ландышей — её любимых духов, целовал:

— Ты — моё счастье, любимая! — если бы понимал тогда…

После — медсестра сказала — двойняшки были… девочки…

Вот так и Червонцев в работе Фабрики поучаствовал.

Не месть ли — это теперь, растянувшаяся на всю жизнь? От кого — если Бога и чёрта нет? Судьба специально притягивает к нему девчушек-бедолаг за то, что своих загубил, не подарил им жизнь, любовь, не выдал замуж, не получил взамен внуков, чтобы миловаться на пенсии. На вот тебе теперь — служи: собирай по лесу чужих неживых!

Быть может, поэтому и не думал Червонцев об отставке, хотя чувствовал, что становится невыносимо. От людских несчастий, что накапливались с каждым днём, и душа от тяжести такой проваливалась всё глубже — становилась чёрной зловонной ямой. И уже кидай туда всё подряд — не заполнишь.

А вот теперь эта похищенная графиня…

Можно было возмутиться — при чём здесь областной отдел? Но с генералами не поспоришь, приказали — иди работай.

Машина резко свернула, и резина колёс неприятно завизжала, подражая сирене, точно в ответ на его мысли.

Червонцев вздохнул — надо было выполнять приказ.

Вениамин Щербаков привычно крутил баранку, обгоняя попутный транспорт, периодически косился на шефа — не вспылит снова? Но тот был занят своими мыслями.

Червонцев не вызывал у Щербакова добрых чувств: вечно ходил угрюмый, недовольно сопел, всегда чем-то раздражён. Постоянно сотрудников воспитывал, учил жизни — лучше б за своими детьми и внуками смотрел! Есть ли они у него?

Щербаков ничего не знал о своём начальстве, да и не было это интересно. Со своими бы проблемами разобраться.

Ну, приедем в аэропорт попозже — не рассыплется генерал. Есть там начальник транспортной милиции! Посидят — чайку попьют! А с таким животом и одышкой — давно пора на пенсию к бабке на печку, огород копать, а он всё засады выставляет, сотрудников гоняет. И то ему не так, и это! Видать, и руководство недолюбливает его — очередное звание не дают, начальником не назначают. Три года уже исполняет обязанности. Скорее бы подыскали в отдел нового шефа.

Вот его заместитель Олег Сергеевич Башмаков — дружит со всеми, никуда не суётся, ни с кем не спорит. Если какой вопрос ответственный, закроется в кабинете и всем говорит, что на совещании, подчинённые к Червонцеву идут за решением, а он потом появляется и с ехидцей шутит:

— Сидел под корягой!

Или поедет в командировку с подчинёнными убийство раскрывать, а сам — рыбку ловит или на охоту, за грибами с корзинкой. Зато никого из своих подчинённых не ругает, добычей делится — уху на берегу под водочку, грибки с картошечкой или кабанчика на вертеле.

Был Щербаков немолод — почти сорок. Жил отдельно от матери — в общежитии — и внимательно относился ко всем приметам — знакам судьбы. Может, поэтому выглядел молодо — седина ещё не намечалась. С чёрными густыми усами и смоляной гривой волос, в нарушение устава частично покрывающей уши и шею, походил на гуцула. Росточка небольшого, да и сам не особо приметен — на службе ярко себя не проявлял. Вскоре могли и в отставку отправить. Но стыдно как-то при нынешней ситуации уходить на пенсию майором. В районах — сотрудников не хватает, в управлении — текучка. Недавно в отделе снова освободилась должность Оперативника по особо важным делам, и начальство решало — кому её предложить. Претендентов много, резонансных раскрытий тоже — этот год пока рекордсмен по количеству убийств. Что будет дальше?

Вениамин неосознанно потирал правую ладошку о кожаный обод руля — чесалась, когда волновался. Ненавидел возить начальство — что он, прислуга? Но изредка приходилось, когда машина Виктора Ивановича была в ремонте или проходила техосмотр. В этот раз штатный водитель получал новый форд-эскорт, который на днях выделили управлению, оформлял, регистрировал номера. Синяя с отливом иномарка вызывала всеобщий восторг и особенно хорошо смотрелась на фоне потрёпанных бандитских мерседесов.

Щербаков с обречённой грустью подумал, что серьёзный разговор о повышении снова откладывается на неопределённое время. Он уже давно хотел напомнить шефу, что по срокам перехаживает очередное звание. Пора бы примерить следующую должность, от которой готов официально отказаться сразу, как только получит подполковника, — такие варианты в управлении случались частенько.

Сделать что-то выдающееся не получалось. Героические поступки обходили Щербакова стороной. Не то чтобы он отказывался ехать в командировку устанавливать убийц — просто не посылали, а он инициативы не проявлял. Кто-то же должен сидеть в отделе связующим звеном. Проверять по учётам выявленных лиц, писать и отправлять запросы, озадачивать другие службы. Вот для этого начальство и держало его при себе, да ещё и лично поручения давало — какой отчёт составить или документы отвезти в штаб.

В принципе Вениамина всё устраивало. Премиями его не обделяли — поскольку в каждом раскрытии маленькое участие, да принимал. А чего он в этих убогих деревнях не видел — покосившихся изб? Или одиноких баб, брошенных кавалерами, подавшимися в криминальные группировки? Хватало и вдов, готовых приютить оперативников, которые в своих костюмах с галстуками и питерской галантностью казались им подарками судьбы, сошедшими с небес. Было время — насмотрелся Веня на тёток в глубинке и даже женился там три раза. Вспоминать не хотелось.

А поскольку по сёлам Щербаков не рыскал, командировочные не получал. Да особо в деньгах и не нуждался — в очередной раз был в разводе. Если точнее — в четвёртый. А из детей только сын имелся у первой жены. Той, что свела его с ума ещё до армии и родила, пока он действительную службу нёс на первом году — охранял северную границу страны.

В армию Щербаков напросился сам. Школу закончил с медалью, и была ему прямая дорога в институт. Но хотелось Вениамину как-то себя проявить, показать невесте, что не простого парня берёт в мужья, а настоящего героя — попросился в погранвойска. Помнил, как отец рассказывал о китайских захватчиках. Заявил в военкомате, что хочет служить на острове Даманский. Но комиссар оказался человеком подозрительным и отправил Веню в противоположную сторону — на Кольский полуостров.

В связи с рождением сына отпуск дали недельный. Приехал Щербаков к тёще в дом — жена там с ребёнком жила. Посмотрел на своё потомство — ручки, ножки, голова — точно кукла живая, назвали Сашкой. Рассказал жене, что в военное училище агитируют поступать. Будет офицером, жильё получит и заберёт их к себе. На том и порешили. Наталья согласилась: жить с родителями — небольшая радость.

Вениамин школьный аттестат зрелости с медалью забрал — и обратно в часть укатил!

Его отец с матерью были против брака с самого начала. Говорили — надо в институт поступать, профессию осваивать. Да разве можно рассуждать, когда тебе восемнадцать? Невеста Наташка тогда только школу окончила, жила по соседству, влюбилась до беспамятства — забеременела. Пришлось разрешение на брак получать в учреждении. Все друзья завидовали — жена красавица: белокожа, коса русая ниже пояса, сама стройна, готова хоть на край света за суженым.

А как вернулся после отпуска дослуживать — вслед от матери письмо. Мол, ребёнок не твой — у него яички тёмненькие и сам смуглый, точно отец кавказец какой или цыган. Как ей не поверить? И друзья начали писать, что ходит молодая жена по дискотекам, в машине разъезжает с чернобровыми незнакомцами.

Знал Щербаков, что и раньше бывало, любила она кататься на повозках. В Гатчине, где они жили, большой табор всегда стоял, и оседлых «ромалов» хватало. Задумался. Чтобы отвлечься как-то, записался в армейскую библиотеку. Стал книги читать в свободное время. И попался ему на несчастье сборник народных примет. Всё оказалось там верно. Вспомнил, что жена сидеть любила нога на ногу, носком качала постоянно, нечистую силу привлекая. В день его отъезда затеяла уборку — пол намыла, а перед этим вымела как следует. Да видать — вместе с ним!

Не помнил Веня, как и дослужил. Военное училище из головы вылетело. Всё копил обиду в себе, копил, а под конец написал жене злобное письмо и заявление приложил на развод в суд.

Закончил службу, получив на руки характеристики и другие причитающиеся документы, прямо из армии подался с приятелем в рыбацкую артель — благо недалеко, на том же Белом море. А через несколько месяцев увидел, что зарплату ему урезали на четверть. Стал интересоваться — оказалось, пришёл с родины исполнительный лист. Возражать или утаивать доходы не стал — махнул рукой. О сыне вспоминал раз в месяц — когда в ведомости за получку расписывался. Государство не забывало алименты высчитывать. А вскоре и свидетельство о разводе по почте пришло наложенным платежом.

Вениамин снова покосился на шефа. Странно, что тот не похудеет — пашет как чёрт! В командировки мотается, сотрудникам спуску не даёт — все разработки знает назубок, а всё такой же. В управлении шутят, что он «вечный заместитель» — не с теми дружит.

Из-за этого и отделу достаётся — кидают на все мероприятия, точно штрафбат. Если саммит в Питере организуют — значит, Червонцев старший по безопасности. Какой министр заявится или президент — отдел ставят в оцепление на выходной день. Смотр проходит — Виктора Ивановича с подчинёнными — в первую шеренгу. Точно ожидают, что он где-то проколется… А ему везёт. Но начальником — всё равно не ставят. Медаль или грамоту дадут за образцовые показатели в работе и… до свидания!

Щербаков снова посмотрел на озабоченное лицо шефа, вспомнил о том, что перехаживает звание и начальнику это давно известно, — недовольно сжал руль, потер об него правую ладонь.

В аэропорту ожидали сотрудники СОБР. Четверо — ростом под два метра, командир-маломерка казался пацанчиком с тонкими усиками. На всех бойцах — камуфляж, полная экипировка, бронежилеты с разгрузками, на голове черные шапочки, в руках короткие автоматы, из кобур — рукоятки пистолетов.

Вокруг них топтался толстый щекастый майор в помятой милицейской форме, шепелявил с картавинкой, прикрывая ладонью рот:

— Ребятхи, ребятушки родненьхия, шлучилось-то шо? — спрашивал он плаксиво, подходя то к одному, то к другому бойцу, таращил свинячьи глазки. — Я шё зесь в аэропорту начальних линейнохо отделу, мне нихто не дохладывал, тревоха щоль ожидаетси, ученья?…

Он перебирал в памяти все ориентировки и телеграммы за последнюю неделю, голова раскалывалась, но какой-либо важности не находил. И надо же было ему вчера перед сутками сходить к стоматологу и вырвать два зуба. Как теперь отдавать приказания личному составу, если проверка? Просто смех!

Громилы в доспехах беседовали между собой, не обращали внимания, их командир, выпятив грудь, стоял в центре.

— Кто старший? — строго спросил Червонцев, приближаясь, чеканя короткие быстрые шаги.

— Капитан Филатов, — отозвался из середины малец, раздвинул великанов, отдал честь, — сказали, задание секретное, кого брать будем?

Его подчинённые встали в ряд, готовые по команде вытянуться.

— Брать не надо, — улыбнулся Виктор Иванович, уважительно похлопал командира рукой по автомату, — будем не давать! Похищенную наследницу встречаем.

Незаметно подкрался майор:

— Нашледница-то кохо?

Червонцев недовольно обернулся, увидев погоны, молящие глаза и прикрываемый рукой рот, смягчился:

— Да хрен её знает, сообщили, что похитили в России лет пять назад, вот только нашли. Из приближённых к царю или родственница. Генерал за ней летал в Тель-Авив.

— Хинера-а-л?… — теперь наступила очередь потеть начальнику милиции Пулково. Глаза расширились, наполнились ужасом, щёки задрожали. — Ках же тах? А мне не шообщили? Я б хоть больнишный взял!

Он чуть присел от ужаса и тяжести свалившейся информации, стал озираться по сторонам. Сорвал с пояса радиостанцию, приблизил её к губам и, переваливаясь на коротких ногах, двинулся в центр зала, громко отдавая распоряжения.

С разных сторон, точно тараканы из щелей, появились несколько прапорщиков и старших сержантов — таких же неухоженных и помятых, как их начальник. Словно потревоженные, спали, свернувшись в закутках, и пришлось неожиданно вылезать.

— Шо за вид? — набросился на них майор, — оправитьша, шмир-рно!

Подчинённые недоумевали — чего от них хотят? Переглядывались — что с начальником?

В этот момент с эскалатора в зал ожидания начал выходить народ, в основном — иностранцы.

— Ша мной, вштать в штрой, — выкрикнул майор, семеня ногами, подбежал к выходу с движущейся ленты, вытянул в сторону руку.

Десяток его подчинённых поспешили туда же и встали по ранжиру — как указал начальник, руки по швам. Тихо переговаривались, с опаской крутили головами:

— Кохо ждём-то?

— Шо не предупредили?

— Поверка шоль? Министр Куликов?

— СОБР здесь, а хде оркестр?…

Иностранцы с недоумением проходили мимо, с улыбкой рассматривая «жёваных» милиционеров, а когда видели с другой стороны прохода горстку вооружённых до зубов громадных подтянутых бойцов в пятнистых комбинезонах, прибавляли шаг, торопясь к выходу, с опаской оглядывались.

Неожиданно над очередью прибывающих граждан взметнулась высокая тулья генеральской фуражки, блеснули золотые погоны на ядовито-зелёном кителе.

— Шмиррр-но! — скомандовал майор и выпятил живот.

Его сотрудники последовали примеру.

Когда генерал поравнялся с шеренгой, его глаза уже метали молнии:

— Что за клоунаду устроил, майор? Я приказал встретить оперативно! — подумал, что Питер как был деревней, деревней и остался.

Майор сильнее прогнулся назад:

— Тах тощно, оперативно и вштретили, — услужливо улыбнулся тот, частично обнажив отсутствующие зубы, кивнул на бойцов СОБР, — тольхо шо узнали!

— Оперативно — значит скрытно, болван, — озлобленно прошипел генерал. Загорелое холёное молодое лицо исказилось гримасой: — Учи милицейскую терминологию!

Подумал, что это слово, конечно, имеет двоякий смысл, но надо же этому беззубому придурку указать на место — нашли кого послать встречать!

Генерал держал под руку маленькую стройную девушку в чёрной одежде свободного покроя длиной в пол, из-под подола выглядывали острые алые носочки туфелек. Гордо поднятую головку несколько раз охватывал белый шёлковый платок, оставляющий открытой только смотровую щель — походило на дот. В его амбразуре с тревожным любопытством зыркали по сторонам большие голубые глаза.

На согнутом локте свободной руки висела кожаная лакированная сумочка под цвет туфелек.

Ещё с эскалатора генерал заметил СОБР и, отругав майора, сразу направился к ним. Навстречу выскочил Червонцев, на ходу застегнул пуговицу под горло, подтянул галстук, в волнении отдал честь, громко зашептал:

— Товарищ генерал-полковник, исполняющий обязанности…

— Кто по званию? — недовольно прервал генерал.

— Подполковник…

— Подполковник, к пустой голове руку не прикладывают, что за маскарад устроили, хватило бы пары грамотных оперативников с охраной, — подумал: специально этих толстяков в аэропорту держат? Надо бы им ГТО устроить, направить проверку из министерства.

Он поморщился и посмотрел бойцов. Указал пальцем на Вениамина:

— Вот этот твой?

Щербаков стоял, прислонившись к стене, тёр правую ладонь — та неприятно немела, размышлял — стоит ли высовываться? Памятная встреча с бабкой и задница в галифе продолжали настораживать.

— Так точно, — подтвердил Червонцев, махнул рукой, чтобы Вениамин подошёл. Тот осторожно приблизился, хотел представиться, но начальник не дал. — Будет ответственным, майор Щербаков — старший оперуполномоченный…

Генерал снова ощутил внутри нарастающее возмущение, резко наклонился к Червонцеву, чем прервал речь. Гневно уставился прямо в круглое мгновенно вспыхнувшее лицо подполковника, вскинул брови:

— Майор?…

— …по особо важным делам, на звание подали! — скороговоркой закончил Червонцев.

Услышав о повышении, Вениамин засиял, стал поедать начальство глазами, вытянулся по стойке «смирно», точно ему уже вручали новые погоны подполковника, подумал — всё ж таки паук пересилил.

Физиономия генерала слегка подобрела:

— Соображать же надо, кому поручаешь? Наследница!..

Червонцев согласно часто закивал. Снова достал из кармана платок, стал вытирать взмокший лоб, недовольно косясь на торжественное лицо Вениамина.

Видя нервозность начальства, Филатов шепнул бойцам, и те рассредоточились по залу, приняли деловой вид. Сам незаметно придвинулся к старшим офицерам.

— Принимай, — обратился генерал к Вениамину, кивая на девушку, — Маша… Мария Ивановна Апраксина. Историческая личность, можно сказать. Не обижай, натерпелась в плену… в смысле в рабстве… Уж постарайся злодеев найти, если помощь понадобится — мне лично звони!

Посмотрев на подопечную, генерал слегка смутился под устремившимся на него вопрошающе строгим взглядом девушки, укоризненно качавшей головой, скривил извиняющуюся улыбку, отдал честь. Достал из нагрудного кармана визитку и протянул Червонцеву.

Мария Ивановна перевела взгляд на Вениамина, повернулась к нему и сделала подобие книксена, плавно подала руку.

Щербаков в изумлении от услышанного имени и движений особы остолбенел, по инерции пожал ладонь девушки, затем, обхватив двумя руками, резко сломавшись пополам, ткнулся носом и губами в тонкие холодные пальчики. Распрямляясь, осторожно жал, слегка подёргивая, тряс чёрной шевелюрой волос:

— Очень рад, очень рад, да… графиня… я знаю… Апраксин двор…

Девушка ухватилась другой рукой за отворот платка и сильнее прижала его ко рту, чтобы не расхохотаться. Сумка на локте предательски задрожала. Искрящийся взгляд выдавал вспыхнувшее внутри веселье.

Глядя на Вениамина, генерал покачал головой, обернулся к Червонцеву:

— В общем, давай, подполковник, принимай дела. Раскроешь — будешь полковником! У меня через час самолёт на Москву — семья заждалась. Устал, больше недели разбирался там с международной мафией, да ещё это лечебное Мёртвое море… такая жара, я тебе скажу, не приведи Господь! — в горле стоял сушняк, он хотел быстрее закончить церемонию, чтобы выпить винца… опохмелиться.

— Есть, товарищ генерал! — Виктор Иванович кивнул Вениамину, порхнул бровями.

Тот понял и обернулся к Филатову:

— Капитан, давай за нами — до управления, и свободны, — угодливо улыбнулся девушке: — Разрешите, графиня, — Щербаков забрал сумку, взял её под руку и чинно повёл к выходу.

О том, что Апраксины были графья, он где-то читал и теперь был неслыханно рад этому знанию. Чувствовал себя причастным к историческим событиям, захватывало дух от важности поручения. Мельком подумал, что с яркой женской сумкой он выглядит дурашливо, но мысли легко растворились в ощущении грандиозности момента.

Девушка обернулась к генералу. Сверкнула глазами, заговорщически с задержкой моргнула длинными ресницами. Чуть приподняв руку, помахала ему одними пальчиками, точно прошлась по клавиатуре.

Зелёный китель с золотыми погонами напоследок раздулся от глубокого вдоха и опустился с облегчением. Генерал выдохнул и покачал в ответ головой с надеждой, что Мария не будет особо болтливой.

Графиня, ведомая под руку смущённым кавалером, быстро освоилась:

— А как вас зовут? — спросила она провожатого.

— Вениамин Алекс… просто Вениамин, — Щербаков решил сразу уйти от официальности, раз уж придётся расследовать похищение государственной личности и добиваться доверия. Снова вспомнил о пауке за сейфом — силён, бродяга!

«Вот бы на ней жениться, — думал Щербаков, крутя баранку автомобиля, — ходили слухи, что свергнутым в революцию князьям и графиям могут вернуть недвижимость. Целый Апраксин двор! С ночным клубом, мастерскими и магазинами! Ничего менять не надо — оформить в собственность и просто сдать в аренду. Вот это да!.. Сиди себе — кури бамбук. Да ещё, наверно, где-то поместья с земельными угодьями имеются! Но нет — из милиции уходить нельзя — бандиты не дремлют: сразу начнут крышу предлагать…»

От таких мыслей настроение Вениамина поднялось выше некуда. Он с восторгом посматривал в зеркало заднего вида на охраняемый объект, усмехался про себя: девчонка, похоже, молоденькая, глупая, поэтому и в плен попала.

Размышлял — у кого денег занять на свадьбу. Справить мальчишник в ночном клубе, их сейчас много расплодилось, — хоть разок там побывать, стриптиз посмотреть!

Оставалось только завлечь желаемую кандидатку. Решил, что на этот счёт опыт у него достаточный. И, видать, судьба выбирала — ждала подходящего случая. Пятого по счёту! Наконец-то будет последний, зато — какой! Может, и графский титул получит. А что такого? Вон начальник ГУВД женился по молодости на дочке генерала — и сразу карьера в гору! Может, и здесь новые родственники подсобят. Не всё же ему в адъютантах крутиться. Пристроят куда начальником штаба. Подчинённые будут планы писать, а он — резолюции ставить.

Почти каждый год из Москвы приходил приказ о сокращении. Оперативники себе места искали, а штаб только расширялся. Как это могло происходить? Ну, теперь-то указ не для него — сам генерал, заместитель министра, поручение дал и визитку оставил Червонцеву. Надо бы позаимствовать — сделать ксерокопию.

За размышлениями Вениамин не заметил, как зелёный уазик сотрудников СОБР, сначала подав сигнал, отстал, а потом и вовсе затерялся среди городского транспорта.

Червонцев молчал, результаты успешного мероприятия успокаивали — генерал остался доволен — не уволил, даже полковника обещал дать. Москва уже давно обещала. За арест прошлогодней банды приходило звание из министерства, и до этого не раз. Но кадры решают всё — отсылают обратно, видать, кто-то из руководства неровно к нему дышит! Да и Бог с ними — не за это служу. Правда, странно будет ходить с Веней в одном звании, а ответственность нести разную. Да начальству виднее. Вон по телевизору девочка из пресс-службы МВД в погонах полковника кукарекает. Так и до генерала недалеко… Может — заслужила? Я-то не девушка…

Мария сидела на заднем сиденье, крутила головой, подсаживаясь то к левому окну, то к правому — с интересом смотрела на всё, пыталась припомнить знакомые места, сориентироваться по местности.

Вениамин не заводил разговор, боясь попасть впросак — по музеям, выставочным залам и театрам он не ходил, книг давно не читал. Терялся в раздумьях — как общаться с графской особой, что бы такое уважительное исполнить, чтобы произвести впечатление? Может, что-то по-французски? Они ведь все с детства этот язык учили. Стал напрягать память, пытаясь припомнить школьную программу, где данный предмет давался ему легко.

Когда подъехали к управлению, Щербаков выскочил первым и услужливо открыл дверь Апраксиной:

— Мария Ивановна, же ву при де сартир! (прошу выходить) — произнёс он торжественно громко, слегка в нос. Улыбнулся во весь рот, вскинул брови, тряхнул волосами, ожидая похвалы.

Глаза девушки расширились в настороженном недоумении.

Когда на асфальт ступила её тонкая ножка в красной туфельке, Веня мысленно представил: ЗАГС, радостные возгласы, разбросанные по асфальту лепестки роз, подкинутые вверх мелкие монеты…

Червонцев, приоткрыв дверь, расслышав последнее слово, округлил глаза — опять Веня чудит — о туалете спрашивает? В ужасе посмотрел на подопечную, но та была невозмутима, и он тут же успокоился — решил, что послышалось.

Девушка с улыбкой выпорхнула из машины, чуть приподнимая пальцами подол платья, и огляделась. Увидев на противоположной стороне улицы, за оградой парка сверкающие купола Крестовоздвиженского собора, осенила себя крестным знамением, прижав руки к груди, низко поклонилась. Выпрямившись, повернулась и вопросительно, с ожиданием посмотрела на Вениамина.

Но тот сделал вид, что занят облобызанием начальства, подумал, что может ошибиться — как правильно креститься, он не знал.

Червонцев тоже выбрался и захлопнул дверь:

— Давай, Веня, глазки не строй. Машину на стоянку и в кабинет. Надо протоколы писать, дело готовить к возбуждению.

Девушка прижала платок ко рту и скромно потупилась.

Прохожие оглядывались на её непривычный наряд, строили догадки.

Вениамин снова сел за руль и заехал во двор, чтобы оставить машину. Подумал, что на пути к богатству начинают возникать трудности. Эти приближённые ко двору всегда были боголюбцы. Надо хоть запомнить движение руки при крещении: слева направо или наоборот?

Но пока он поднимался на восьмой этаж в старом скрипучем лифте, пронзительное неприятное скрежетание шестерёнок снова явило из памяти галифе постового и бабку с пустым ведром, а за ними и подленькую мыслишку — может, фамилия похищенной пишется через «О» или как-то похоже. Хотя генерал и говорил об исторической личности, да вряд ли он в документики-то заглядывал — не тот калибр. Не зря же она развеселилась, когда он ей руку целовал. И чего тогда расшаркиваться?

Решительно направился в кабинет начальника.

— Пава, Павочка моя, иди же быстрее сюда. Я тебя согрею, — мама протягивала свои белые пухлые руки, обнимала маленького сына, затаскивала к себе в постель, тискала, целовала в розовые щёки и беленькую шею, — миленький мой, хороший, вот и снова мы с тобой одни остались! Папка не скоро придёт. Станем по нему скучать и вместе ждать. Будем любить друг друга, да?

Шестилетний Павел бежал к материнской кровати, во рту пересыхало от волнения — наконец-то! Он с долгожданной истомой прижимался лицом к упругой женской груди, едва прикрытой тонким шёлком комбинации. С упоением вдыхал разгорячённый, подслащённый цветочными духами, плотский аромат родного тела, обнимал его, чувствовал тёплые ласковые ладони на своей спине. Вымученно плаксиво лепетал:

— Я так по тебе соскучился, он очень долго не уезжал. Почему он не разрешает мне спать с тобой? Мне ужасно холодно без тебя и страшно бывает по ночам. Я так люблю, когда ты меня обнимаешь и целуешь.

С тайным предвкушением наслаждения думал — наконец-то он остался вдвоём с мамой, и можно будет каждый вечер забираться к ней в постель и там засыпать в её объятиях.

Скучать по отцу он так и не научился, тот был груб и прямолинеен. Прощаясь с ним, Паша привычно закрывал глаза, вытягивая губы для поцелуя, ожидая неприятные колючие влажные прикосновения, терпел, лелея внутри мстительное ехидство — наконец-то несколько месяцев мама будет только его… только его одного…

Отец появлялся дома редко и бывал недолго. Паша знал, что тот ходит в море на корабле, видит много диковинных стран, о которых по возвращении рассказывает за праздничным столом. Он привозил много удивительных экзотических вещей и сувениров в подарок родственникам, которые с нетерпением ожидали каждой встречи.

На стенах большой кооперативной квартиры висели искусственные бельгийские ковры с яркими геометрическими узорами. Диковинные ритуальные маски в полумраке пугали открытыми беззубыми озлобленными ртами и выпученными безумными глазами. Ванная комната сверкала белоснежным чешским кафелем.

Серванты в гостиной светились изнутри, переливаясь и вспыхивая многочисленными гранями хрустальной посуды, так что в солнечный день, когда распахивались плотные бархатные шторы с бахромой, по сумрачной гостиной водили хоровод многочисленные зайчики.

Мама работала школьным учителем и к встрече с отцом готовила Павлушу заранее: в многочисленных книгах находила длинное стихотворение про море, по выкройкам из журнала шила сыну красивое девичье платье, на голове завязывала пышный розовый бант…

Брак родителей Паши был счастливым. В те времена всё было по плану. После института давали работу, ставили на очередь, через десять лет брака вручали ключи от квартиры, еще через десять возможность купить машину.

Молодые мечтали о рождении девочки. Ещё проживая с родителями, приобрели на валюту фиолетовую коляску, поставили в уголок детскую кроватку, заправив алым покрывалом с рюшами, посадили к пирамиде подушек иностранных кукол. Затем всё это убранство перекочевало на новую отдельную квартиру, но продолжительное время оставалось ненужным. Наконец, когда они уже потеряли надежду, возраст перевалил за сорок — родился мальчик.

Надевать девичье платье, стоять на стуле с бантом в волосах, декламировать стихи для Павла было естественным, сколько он себя помнил. С искренней радостью и блеском в глазах смотрел он со своего пьедестала, видел, как улыбаются родители и гости, хлопают в ладоши. А затем все вместе кружились в хороводе — это казалось счастьем. И только обида, что его не пускают в такой праздничной одежде во двор, огорчала необычайно ранимое детское сердечко. Родительский запрет был странен и непонятен. В этом крылась какая-то тайна. Пашу заставляли надевать брюки, которые тёрли ляжки и были не такие удобные, как воздушные гипюровые юбочки. Он капризничал, но под суровым взглядом отца беспрекословно подчинялся, ластился к матери, обнимал:

— Я как балерина, да, мама?…

Мама молча кивала, светилась счастьем, любовалась сыном, гладила по головке.

Паша смотрел ей в лицо снизу вверх:

— Значит, тоже могу на сцене танцевать?

— Конечно! — она поправляла бант на голове сына.

— Прямо в этом платье?

— Ну, нет, у мальчиков свой наряд! Вот такие же колготки, как тебе папа привёз из-за границы!..

Паша рос болезненным, часто простужался и оставался дома. А поскольку, кроме кукол, иных игрушек в квартире не было, он ими и забавлялся. Строил для них домики, менял наряды, лечил, кормил с металлической посуды из детского набора.

В подготовительной группе сада он неожиданно понял, что мальчики не разделяют его увлечения — возятся с машинами, бегают по игровой комнате с ракетами, стреляют из пластиковых автоматов. Эта шумливость, граничащая с агрессией, страшила Пашу, и он продолжал несуетливое общение с девочками: играл в семью, в доктора, в магазин. С наслаждением ощущал внимание к себе со стороны противоположного пола, был этому несказанно рад. Мог свободно рассказывать подружкам о своих новых импортных куклах, которые привозил отец, их ярких нарядах, отличительных чертах и возможностях. Видел в глазах собеседниц откровенную зависть.

Манипуляции с переодеванием Павла на праздники продолжались. Павел взрослел, но родители, видя, что машинки и солдатики сына не интересуют, продолжали дарить ему плюшевых зверушек и новые коллекции Барби.

Со временем, толкаемый любопытством, он стал тайком раздевать и внимательно рассматривать подаренных новых кукол, получая очередное разочарование от примитивных пластиковых округлостей, скрытых под их трусиками.

Во дворе Паша гулял нечасто. Сражения мальчишек на палках и драки за территорию интереса не вызывали, и он выходил, только когда видел у подъезда девочек. С удовольствием прыгал с ними через скакалку, чертил на асфальте классики, а, придя домой, снова разглядывал своих Барби, заглядывал им под юбочки, вспоминая прыгучие ножки уличных подружек.

Своим куклам он присваивал имена знакомых девочек и самую красивую назвал Настенькой по имени соседки, которая ему нравилась больше всех. Та была небольшого росточка с длинными жиденькими волосами, утончёнными чертами лица, хранившими в себе что-то трогательное, беспомощное и печальное. Говорила девочка слабеньким дрожащим голоском, точно готовилась заплакать. Вылитая Настенька из детского фильма «Морозко», который мальчику сразу запал в душу.

Паша у девочек пользовался авторитетом, и они с удовольствием принимали его в свои игры, даже приходили за ним домой.

Мать одобряла выбор сына, в оправдание твердила соседкам:

— Зато Павлуша не свяжется с дурной компанией!

Отец приходил с моря улыбчивый и загорелый, в бушлате с блестящими металлическими пуговицами. Шитая мерцающая кокарда, опалённый орнамент на козырьке фуражки, золотистые полоски на чёрных рукавах — точно шрамы от ожогов африканского солнца.

Раздевшись в прихожей, он оказывался в полосатой тельняшке, проходил в комнату, сажал сына на колени и, видя внимательный изучающий одежду взгляд, шутил:

— Это, Павлуша, наша судьба океанская: чёрная полоска — ныряем в пучину морскую, белая — к небесам взлетаем! — затем негромко грустно добавлял, с прищуром глядя на мать: — Да и в обычной жизни то же самое. Темная полоса неприятностей сменяется светлой радостью, а потом снова мрак…

Павлушу в тот вечер укладывали пораньше. Отчего он долго не мог заснуть, заранее затыкал простынёй уши, накрывался с головой одеялом, укутывался со всех сторон, чтобы звуки не проходили. Ожидал, когда за стенкой начнётся вакханалия с мужским рычанием, женскими вскриками, стонами, ударами в стенку. Белые и чёрные полосы сплетались, путались в сознании. Он мысленно нырял в мрачную отцовскую пучину, с нетерпением ожидая грядущего рассвета, незаметно засыпал.

Утром на немой вопросительный взгляд Паши мама нежно гладила его по головке, стыдливо улыбалась, ласково успокаивала:

— Не бойся, Павочка, ничего страшного. Это всего лишь выяснения отношений — за всё приходится расплачиваться, вырастешь — узнаешь.

«Выяснение отношений» навсегда запало в душу маленького мальчика как возмездие — расплата, справедливый гнев отца за их счастливую жизнь, за любовь с мамой.

Отец также не видел в играх Паши с девочками ничего зазорного. Когда сын расстраивался, что не может выйти в платье на улицу — показать его Насте, он басил командным голосом:

— Не мочи нос, юнга, ну что платье — это проходящее! Вот пойдёшь в школу, наденешь форму, и всё станет на свои места, все тебя будут уважать, — улыбался, ободряюще подмигивал, — форма — всему голова!

Со временем эта «школьная форма» начала представляться Паше как панацея от всех неприятностей. Ему казалось, что именно с неё начнётся какая-то новая жизнь, к которой его готовили с рождения. В форме он станет вровень с мальчишками во дворе, и те не смогут уже его прогнать или обидеть.

И это действительно оказалось так.

Рано утром первого сентября Паша надел привезённые отцом из-за границы яркие эластичные колготки, и не надо было возиться — как в детский сад прилаживть пояс с чулками. В новенькой синей школьной форме с эмблемой книги на рукаве и блестящими пуговицами он чувствовал себя совершенно другим. Даже подружка Настя, сидя рядом за партой, глядела на него с восторгом и смущённо вспыхивала, как только он ловил на себе её взгляд.

С рождения Павел был очень аккуратным и теперь старательно ухаживал за своей формой-защитницей. Каждый вечер отпаривал её и вешал в шкаф, начищал гуталином ботинки.

Учился он посредственно, но преподаватели Пашу любили за то, что не хулиганил, в драках не участвовал, окон не бил, девочек за косы не дёргал.

Но в пятом классе он неожиданно стал проявлять излишнюю активность, когда среди мальчишек пошло увлечение заглядывать девочкам под юбки. На перемене озорники собирались в коридоре и линейками подкидывали вверх платьица проходящих мимо одноклассниц. Те смущались, краснея, обзывались, возбуждая у охальников восторг.

Расхрабрившись, сорванцы заталкивали кого-то из приятелей в девичий туалет и запирали дверь. А затем, дождавшись, когда в коридоре появится учительница, отпускали. Частенько жертвы не очень-то и сопротивлялись, а вырвавшись в коридор, сразу окунались в укоризненные нравоучения подошедшего педагога.

Однажды, выскочив из женского туалета, Павел оказался перед учителем физкультуры.

Тот усмехнулся:

— Чего это ты там не видел, Шувалов? Вон у тебя под брюками такие же колготки, как на девочках!

Это вызвало среди мальчишек шквал задорного смеха. И на очередном уроке физкультуры во время переодевания в тренировочные костюмы они схватили Пашины импортные колготки и стали дразниться, тянули их, отбирая друг от друга. А когда надорвали в промежности — надели Паше на голову и так вытолкнули в спортивный зал, где уже построились для занятий девочки.

Испытанное унижение запомнилось мальчику на всю жизнь. Красный через капроновую сеточку школьный спортзал, смех одноклассниц и хохот педагога, показывающего на него пальцем, поразили, точно удар молнии. Соседка Настя, содрогаясь всем телом, смеялась вместе со всеми, сев на корточки, держалась руками за живот. Её нежные кроткие линии лица исказила гримаса презрения, рот кривился надменной усмешкой. А тонкий носик расползся, вывернув наружу отвратительные широкие ноздри.

Паше стало плохо, он чуть не потерял сознание. Окружающие предметы поплыли вокруг, и чтобы не упасть, он опустился на четвереньки, пополз обратно в раздевалку, не чувствуя, как голые колени сдираются о старенький деревянный пол. Стал биться в дверь, пытаясь её открыть, забыв освободить лицо. Вокруг продолжал звучать хохот…

Придя домой, Паша отыскал любимую куклу, ухватил её голову в кулак и, сжав, изо всех сил рванул в сторону. Голова с треском оторвалась, оставив зияющую дыру на горле. И этот чёрный провал внутрь поразил Пашу осознанием пустоты в теле из дешёвого пластика, собственной наивности ожиданий и бесполезности поисков чего-то интересного под платьем кукол, как и других, но живых и таких же бездушных лживых подруг.

Родителям Паша ничего не рассказал, но после случившегося стал приходить в школу заранее. Снимал колготки в туалете и прятал их в портфеле, а по окончании занятий снова надевал и шёл домой. Был уверен, что неприятность случилась, когда он оказался без формы. Вспоминая свои детские платья, решил, что именно в них таилась его слабохарактерность. Форма — дисциплинирует, придаёт уверенность в себе, уважение и почитание окружающих.

Окончив школу, Павел долго не раздумывал. Форма отца давно стала символом решительности и благополучия. А поскольку в знаниях парень был не силен и аттестат оставлял желать лучшего, — поступил в ПТУ на Обводном канале, где готовили судовых поваров. Это училище было в городе одно, а в перспективе — походы за границу, хорошая зарплата и валюта.

Морская форма была Паше к лицу, чтобы соответствовать — отпустил усы. Он знал, что мундир привлекает внимание девушек, видел их горящие глаза. На танцах чувствовал, как женские руки гладят его фланку и гюйс. Не противился оставаться наедине с противоположным полом. Но, кроме лёгкого презрения, ничего не испытывал. Все девицы казались одинаково похожими, точно сошли с конвейера. Он помнил ту зияющую пустоту, что обнаружил внутри куклы, и чувствовал её, когда с надменной усмешкой глядел на целующихся и тискающихся однокурсников, с иронией слушал их пошленькие байки.

Форма — вот что стало его истинной страстью. Каждый раз надевал её с трепетом, испытывая непередаваемое сладостное волнение. Чтобы ещё сильнее ощутить её магическое влияние на окружающих, он с помощью маминой швейной машинки приталил фланку, а низ брюк распорол и вставил клинья, увеличив клёш, нашил яркие шевроны и знаки отличия. Даже вне училища ходил в морской одежде — в магазин или на прогулку в парк, где гуляли девушки и молодые мамы с детьми.

В форме он ощущал колдовскую всемогущую силу, которая морально возвышала над большинством окружающих людей. В ней ощущалась мистика, принадлежность к избранным.

Призыв в армию на два года прервал полёт мечты. Но оказалось, что служба во внутренних войсках по охране заключённых снова подтвердила правило о волшебстве формы, её всесильности. Раболепство в глазах осужденных, их покорность, готовность к унижениям подтверждали — да, в форме он бог! Он властвует над этими сотнями пресмыкающихся рабов, ловящих каждое его слово, каждый намёк или взгляд. Он понял, что с помощью формы можно подчинять себе и коллег. Получив звание старшего сержанта, упивался властью над своими подчинёнными. По мнению руководства батальона, являлся самым ответственным и исполнительным младшим командиром. А когда по окончании службы ему предложили пойти работать в милицию, Павел не сомневался ни минуты. Вот цель, к которой он стремился — принадлежность к высшей касте, осуществляющей надзор за всеми гражданами страны.

Призрачная заграница с валютой и модными шмотками были тут же забыты.

Паша с гордостью получил в Комитете комсомола путёвку в милицию и после обучения в центре подготовки стал нести службу на станциях метрополитена.

Больше пяти лет службы пролетели как один день. Уважительное отношение руководства к семейным сотрудникам заставило Павла с первых дней службы жениться, и на следующий год у молодых появилась очаровательная дочка.

Родители Шувалова были в восторге от внучки, помогли купить квартиру.

В управлении Павел был на хорошем счету — не пил, дисциплинарных проступков не совершал, регулярно получал премии, был опрятен в одежде. Павел знал о форме всё, он продолжал чувствовать её. Ему не нравилось видеть коллегу в помятой рубашке или неотпаренных брюках. Каждая непредусмотренная складка, определённым образом пришитая нашивка или пуговица сообщали Шувалову очень многое. По внешнему виду он легко определял характеры своих сослуживцев. Иногда Паше казалось, что чужая форма сама с ним говорит, жалуется на хозяина, тайком рассказывает, кто из милиционеров разгильдяй, педант, кто алкоголик или карьерист. Начальство шло навстречу своим сотрудником и старалось определить на пост поближе к дому. Так Шувалов попал на станцию метро Ломоносовская.

И когда тут впервые столкнулся с откровенным неуважением к себе, был ошарашен, подумал — так ли он одет? Форма ли на нём? В недоумении посмотрелся в стеклянные двери, но всё было в порядке. Негодование Павла вызвало поведение бесцеремонных девочек-подростков. Эти нахалки не признавали ни порядка, ни дисциплины, игнорировали самое святое, то, чем он дорожил больше всего на свете, — его форму! Такие случаи на службе Шувалова особенно возмущали, выводя из равновесия. Недалеко от метро располагалась школа-интернат для несовершеннолетних. Воспитанницы частенько доставляли беспокойство своей наглостью и озорством. Они преодолевали турникет бесплатно, перепрыгивали ограждение, сверкнув трусиками, или, выбрав момент, когда контролёр отвлечётся, проскакивали рядом с будкой.

Их совершенно не смущало нахождение здесь блюстителя порядка. Мало того, оказавшись на эскалаторе, они оборачивались и насмешливо улыбались Шувалову, махали ладошками, посылали воздушные поцелуи, тем самым подавая пример и скромным домашним детям, идущим за руку с родителями.

Это поведение напомнило Павлу о давнем разочаровании в Насте, её душевной пустоте, безликости и вероломном лицемерии.

Он ещё помнил целомудренные игры в классики, прыжки на скакалке, красные, распаренные от бега лица подружек, их прерывистое дыхание после озорных подскоков, румянец на щеках. Но здесь в улыбках девиц сквозила вызывающая чудовищная наглость, они уже не принадлежали детям, а несли в себе нечто развратное, грубое, пошлое. Их насмешки казались безобразными, гадкими и отвратительными.

Пару раз Павел успевал схватить нарушительниц. Проводил с ними беседы в опорном пункте, но чувствовал, что его слова не доходят до них, не проникают к порочным сердцам. Он думал о дочери. С ужасом представлял, как через несколько лет она сможет заразиться этой бациллой безнравственности. А там и остальные дети подхватят распущенность и аморальность, сделают их нормой жизни.

Необходимо было основательное воспитательное внушение, как говорила мама — «выяснение отношений». Чтобы эти фурии почувствовали уважение к порядку, а особенно к милицейской форме Павла. Для этого надо было выбрать время, и он придумал, как это сделать.

— Э-э… брат, теперь ты должен жениться на Эсте! — смеялись рыбаки, когда высокая дородная девушка перекинула промокшего Щербакова обратно в карбас, точно пёрышко. Держала за ворот телогрейки, словно мокрого котёнка за холку. С одежды, как с половой тряпки, ручьями стекала вода.

— Ты хлянь, коку комбалу я из тони словила! — смеялась спасительница. Её полная грудь под прорезиненным плащом мощно вздымалась от глубокого дыхания. — Не зря к Обетному кресту-то на кряж ходила! А тож бы мужчонку но корм — без домовище.

Команда смеялась.

Бригадир махнул рукой, чтобы продолжали опускать сеть.

Вениамин не мог произнести ни слова — изо рта и носа текло, стоял ошарашенный, придерживаемый девушкой, не веря в своё спасение, ноги подкашивались. Когда она отпустила ворот, Щербаков сполз на дно лодки, дрожал, пытался растирать голые ступни. Мысленно он ещё продолжал барахтаться в море, путаясь в сети, переворачивался, цеплялся за ячею, подтягивался, чтобы как-то ухватиться за деревянный борт. Но дель[1] дрожала как натянутая струна, тянула за сапоги, а солёная водяная пена плескалась у лица, заливала глаза, затекала в рот, ноздри и уши.

— Шо резинки потерял, так то ж не бахилы, купишь в продмаге! — улыбался бригадир. — Ступай в козёнку, к печке притулись, не воротиша из-за тебя! Скоро взводень начнётся.

Вениамин, хватаясь за упруги, на карачках пробрался под полог к маленькой буржуйке на носу лодки, обернул голые ступни тёплой ветошью.

Лов продолжался. В промежутках короткого отдыха рыбаки поочерёдно заглядывали под брезент, пили чай, усмехались, и только Эстя, присаживаясь рядом, расстёгивала плащ, прижималась большим телом, точно пыталась защитить от скабрезных шуток мужиков, успокаивала, гладила по голове — прямо как мать в детстве.

Это был первый выход на промысел. По воде, точно белые конверты, ещё плавали ледышки — послания ушедших морозов, но уже можно было раскидывать сети. Погода стояла ветреная. Вышли двумя бригадами на глубину. Начали выкидывать трал. Только доски скрылись под водой. Тут-то Вениамин и попал каблуком ботфорта в ячею. Дёрнуло его, запутало, повалило, да и за борт смайнало. Хорошо, скорость была небольшая — приходилось дель распутывать. Эстя у самого края стояла. Уцепилась за сеть, так что карбас чуть не закрутило, закричала что есть мочи. Ну а там и другие подоспели — вытянули через борт.

Так Щербаков прошёл крещение, но сильно простудился. В бараке холодно было, а из лечения один спирт. Пожалела его Эстя, одна жила — забрала к себе в тёплый дом, уложила в постель, поила молоком с морошкой, настоями трав из старинных рецептов. От жара давала клюквенный морс. С моря приходила, готовила еду на весь день.

В сладкой полудрёме слышал Щербаков, как потрескивают стены, видел до блеска вымытые окна, подоконники с цветами в горшках, вдыхал запах мыла и берёзовых веников, идущий от белых полов. По вечерам видел, как Эстя кряхтя забирается на печку, поджимает свои большие ноги, что-то бормочет.

А когда слабость у Вениамина ушла — не утерпела спасительница — рухнула к нему на перину, обхватила, точно куток, набитый рыбой. Стала ёрзать, скидывая сапоги, цепляя носком один за другой, пока те не грохнулись об пол, как чугунные утюги. Прижала голову Вени к груди, будто накормить хотела, задрожала огромным телом, заохала со стоном, затискала точно ребёнка, залюбила до самого утра. Да так что и на работу утром не вышла в первый раз.

Через день пришла на смену Эстя в блестящих вымытых сапогах, яркой косынке под шерстяной шапкой. Ремнём телогрейку стянула, обозначив талию. По счастливому просветлённому лицу, девственному румянцу да улыбке, которую она не в силах была скрыть, поняли рыбаки — свершилось что-то с их напарницей…

И была бригадиром прощена.

С тех пор в окнах её дома засветились беленькие в цветочек занавески в сборку…

Пару месяцев назад сослуживец привёз Щербакова в этот рыбхоз на побережье Белого моря. Приняли их с удовольствием, накормили, поселили в барак. Подобрали на складе тёплые штаны, сапоги с мехом внутри и телогрейки. На первых порах определили в подсобники. Надо было сети латать, судёнышки готовить, подносить смолу, битум топить в бочках. Сильно уставали демобилизованные, с нетерпением ждали тепло, когда пойдёт рыба, подскочат заработки. Вот и дождались.

Но денег оказалось не так много, как хотелось, и пока Вениамин выздоравливал, сослуживец подался дальше за длинным рублём. Перед отъездом зашёл навестить больного:

— Ну, Веня, свезло тебе — так свезло! Лучше б я вместо тебя в сети упал. Лежал бы сейчас на твоём месте, девку ожидал. Ты теперь за ней как за каменной стеной! Счастливый!

«Что за счастье? — думал Щербаков. — То, что не утоп — это да. А баба — так они все одинаковы, прилипнут — не оторвёшь. Уж наслушался в армии рассказов — каждой своё надо. Эта хоть ничего не просит, кроме любви. Всё сама делает. А что мне, жалко? Хотя с ней не поспоришь — вон лапищи какие! Привыкла метрового лосося из сети выдёргивать! Шлёпнет — мало не покажется. Даже мужики её побаивались. Только бригадир молча зыркал да при дележе рыбку подбрасывал что послаще…»

Так и остался Щербаков на промысле, окружённый заботой влюблённой поморки.

— Винюш, а Винюш, дородно тобе со мной? — ласково спрашивала Эстя у Щербакова, возвращаясь с промысла. Старалась голос делать мягче, сглатывала, чтобы хрипотцу убрать, вспоминала, как в девчатах к матери ластилась. Обнимала «мужчинку» огромными руками, точно ковшами экскаватора. Не обращая внимания на приготовленную им еду, тянула за полог, на ходу сбрасывала пропахшую рыбой телогрейку с прилипшей чешуёй. Шептала: — Дитятко хочу от тобе умного токого — кок ты. Посторайся ж. Оть сыну иль дочу. Всё одно полюблю, кок тобя… Ну, довай же… довай…

А потом долго гладила Вениамина, нашёптывала ласковые слова, половину из которых Щербаков не мог разобрать, а только чувствовал в них какую-то древнюю вековую похоть и сладостную истому, от которой голова шла кругом, ни о чём думать не хотелось. Рассказал о своей первой любви, о сыне. Сам интересовался:

— Откуда имя у тебя такое?

— Ботюшка нарёк, — улыбалась Эстя, — як родилась, он здесь поможил гидрологам. Слыхал про эстуарий. Эт устье реки, что в прилив утопляется. Вот в душу-то и зопало слово. Ток сразу порешил нозвать. Но пришлось укорочить — власти не регистрировали. А чо, тобе не кажется? Так кликай по-другому… А я всё одно как эстуарий — тобою ласкою заполняюсь!

Щербаков спрашивал Эстю:

— Почему ты говоришь, что пойдёшь по воду? Надо говорить: пойду за водой!

Эстя удивлялась:

— Як же я за водой пойду? Позади неё шоли? — смеялась, обнимала, — сынок у тебя есть, рожу тебе девочку-клюковку!

Первые дни видел Вениамин, что не отличается девушка красотой — лицо круглое, точно луна, глазки маленькие, зубки мелкие, неровные, с червоточинками. Но со временем замечать перестал — принимал её всю целиком единой волной, захлестнувшей его плоть и куда-то несущей. Окунался в тепло ласковое, женское, чувствовал свою зависимость, её благодарность. Нравились её руки-лопаты, которыми она могла поднять чан с горячей водой для помывки или отнести распаренного Веню в постель — чего девушка особенно ожидала и любила!

Никогда не испытывал Вениамин такой заботы, ни в детстве, ни после. Эта любовь обрушилась на него лавиной, не принимая протестов. Точно под паровоз попал — переломала всего до косточки, а потом вновь собрала, как заново родила. Лаской затмила все мысли и чувства, заставляя подчиняться своей мощи и объёму.

Солнце не заходило — катилось по кругу, точно не могло определиться с местом отдыха, где залечь, отдышаться. В комнате было светло. И сутки начинались у Щербакова с приходом Эсти. Хотелось сделать ей что-то приятное — услужить такой большой и могучей. И казалось чудным, что такой великанше ещё что-то требуется от него, щуплого заморыша.

В оправдание пытался важничать — рассказывал девушке всякую ерунду: про ленинградское метро, разводные мосты, картины в музеях. Видел её удивлённо поднятые брови, распахнутые доверчивые глаза, открытый от изумления рот. Слышал сладкий шёпот:

— Умницка моя, любушка…

Научился Вениамин кухарничать и дом в порядке держать. Изучил поварскую книгу — единственную хранящуюся в доме — и стал готовить деликатесы из рыбы и консервированных овощей. Прикатил железные бочки, соорудил коптильню. Собирал плавник для печки да костра. Вспомнил, как в армии старшина на мангале мясо готовил, — соорудил нечто подобное. Да так вкусно стало получаться, что вся бригада с промысла шла к нему на ужин. Сидели, спирт пили, первый заплыв вспоминали — подначивали.

А как уходили, Эстя точно с цепи срывалась — тащила Вениамина в постель, обнимала, руки целовала:

— Милёнок мий, не беднись на их! Не слухай, что я сыми балакаю! То ж сыми, а то с тобой, славний! Красной сорофан для тебе ряжусь, пусть вси обзавидкаются! И не нужо тобе это море треклято, дома сиди! Шо знаишь, моне рассказывай, а я тобе ласкать буду! На Покров распишемся! Свадебку справим! К матушке поедем за благословением! Ой, то не слухай, шо я мелю! Это я так, шоб тобя рядом чуять!

Но до осени не утерпела. В первых числах августа на праздник Поморской козули вышла Эстя в красном сарафане, вынесла поддон с пряниками, стала всех угощать.

Народ из деревни подтянулся, стал веселиться:

— Девка в красном сорофане — пора сватов зосылать! — кричал бригадир.

Остальные поддакивали:

— Рюши-то кокие, от нечистой силы!

— Не теряйся, Щербоков, а то опоздаш!

— Вездеходом до Лопшиньги, там и зарегистрируетесь!

Так и случилось. Женился Щербаков на поморке. Регистрация была в здании администрации, а в соседней комнате — приёмная комиссия Архангельского морского рыбопромышленного техникума набирала абитуриентов.

Давно Эстя мечту согревала о том, чтобы технологом стать по рыбе. Насмотрелась, как приезжают к ним на закупку специалисты, все как один — в чёрных кожаных плащах, да всё норовят обмануть — категорию продукции занизить. Но понимала, что экзамены не осилить — учиться не любила. А у Щербакова льготы армейские, да ещё медаль — сдай на тройки, и пройдёшь! Уговорила.

В тот же день подал Вениамин документы на заочное отделение, и вернулись домой дожидаться вызова на экзамены.

Эстя всему промыслу рассказала, что скоро будет у них свой технолог — её муж. Рыбаки радовались вдвойне.

Щербаков в техникум поступил. Жил с Эстей, учебные задания выполнял, регулярно летал в Архангельск на сессии, проучился сколько положено. Рыбу не ловил — хозяйствовал по дому. Приметы помнил! Зорко смотрел, чтобы в тарелках куски не оставались, ножи на столе не забывал, колотую посуду сразу выбрасывал в помойку!

Жена нарадоваться не могла. Одна печаль её томила — никак детишки не получались. Вроде и берегла себя для замужества, да всё никак. Частенько жаловалась мужу, грустила.

От её волнения и Щербаков стал вспоминать сына своего от первого брака. Мыслями не делился. Пытался представить — как он растёт, сколько ему лет? Как в школу пойдёт?

Может, исполнилась бы мечта Эсти, но прибыл на государственные экзамены в Архангельск директор рыбокомбината из Новой Ладоги. Требовался ему позарез грамотный главный технолог. Обратил внимание на Вениамина — тот на красный диплом шёл. Пообещал ему квартиру и машину служебную с водителем.

Стал Щербаков уговаривать жену на переезд. А та ни в какую — поморка я, родители здесь уродились, не брошу Белого моря.

Подумал Щербаков — может, со временем уладится. Что с жены-дикарки взять? Вот получит квартиру со всеми удобствами, привезёт в гнёздышко, покажет, как цивилизованно жить — не устоит!

Уехал по приглашению под Волхов Ленинградской области.

Директор свои обещания по жилью выполнил, машину дал и зарплату положил хорошую.

Закрутился Щербаков в новом деле, почувствовал себя начальником! Сначала часто писал жене письма. Эстя ответами не баловала — почерка своего стеснялась. Вскоре совсем письма приходить перестали.

Через пару лет выбрался Вениамин навестить жену. Шёл к избе на берегу и не знал, что скажет. Хотел, как лучше. Прощенья просить — за что? Её ругать — а она-то в чём виновата? Солнце в спину светило, и чудилось, что пинает он свою тень, а вместе с ней тот неприятный осадок в душе, гадливость собственного ощущения — вот так отплатил девушке за её любовь и спасение!

Увидел, как большая чёрная кошка шмыгнула под рыбацкий барак. Сплюнул три раза через плечо, но чувствовал, что не поможет. Уж больно тяжёлую ношу тащил на плечах — трудного разговора ожидал.

Да всё случилось наоборот.

Эстя уже не одна жила, а с бригадиром. Тот на промысле был, а она хозяйством занималась, люльку качала с двойняшками. Пригласила, чаем напоила. Сама светилась, точно и не муж её законный пришёл, а родственник дальний. Рот не закрывался: о детях болтала — не остановить. Как забеременела, да вертолётом в больницу летала, как всей бригадой крестины справляли. Смущения никакого. Даже каша убежала из кастрюльки — детям готовила.

Не понял Щербаков таких перемен, толком сказать ничего не мог, за чай поблагодарил и в обратный путь.

Кто здесь виноват, он и не знал. Может, чёрная кошка беду накликала или убежавшая каша? Все приметы — к одному! Хотя и до них уже всё было решено — только предупреждали. А в чём беда-то, если в доме все счастливы?

Понимал в душе — не его это женщина, и чего тогда обижаться? И чем дольше бы он жил с ней, тем глубже опускался в трясину собственных сомнений. Смог ли выдержать такую ответственность?

Рад был — может, нашла Эстя своё настоящее североморское счастье, раз детишками разродилась. Видать, Господь не позволил кровь поморскую пустить по ветру.

Червонцев распахнул дверь своего кабинета, приглашая вперёд графиню. Успел заметить за столом второго заместителя — Башмакова. Тот, как обычно, разглядывал на свет свою авторучку, недавно подаренную знакомым бизнесменом. Поднимал её на свет к окну и переворачивал. Изображение обнажённой девушки заполнялось чернилами — надевало купальник. Затем снова переворачивал ручку, и одежда исчезала.

Красная физиономия заместителя похотливо улыбалась, узкие татарские глазки блестели, левой рукой приглаживал свои чапаевские усы, подкручивал кончики. Увидев входящих, смутился, убрал авторучку, молча поднялся из-за стола и вышел. Червонцев не успел его представить, облегчённо вздохнул, — может, это и к лучшему, пусть лезет под свою корягу.

Кабинет был небольшой. Из мебели только длинный стол для совещаний да шкаф для одежды, в углу — металлический сейф. Занавески на окнах копили пыль, залетавшую с улицы, — трогать их было небезопасно. Через постоянно открытую форточку доносился стук трамвайных колёс по рельсам, нетерпеливые сигналы машин, стоящих в пробке на Лиговском проспекте.

Мария Ивановна скромно села на стул сбоку, стала крутить головой, с удивлением разглядывая потрескавшийся потолок помещения, вздутые от протечек выцветшие обои, замазанную толстым слоем краски изящную старинную лепнину резного карниза.

Виктор Иванович поморщился:

— Извините, обстановка не царская, всё же госучреждение! — потрогал чайник и, убедившись, что тот горячий, начал разливать кипяток. Поставил на стол тарелку с печеньем, достал из шкафчика две разнокалиберные цветные чашки и сахарницу с единственной ложкой.

Вошёл Щербаков, сделал озабоченное лицо:

— Товарищ подполковник, разрешите паспорт у графини Апраксиной взять. Начну протокол составлять, чтобы не задерживать — небось, родные заждались!

— Молодец, — похвалил шеф, но затем, поморщившись от недавно пережитых волнений, смущённо добавил: — И… рапорт напиши мне… что с предложенной должностью Старшего оперуполномоченного по особо важным делам согласен.

Червонцев подумал, что опять Вене повезло — сидит себе в отделе серой мышкой, в засадах не парится, в командировки не ездит, а скоро подполковника получит. Так может и в начальники выбиться!

— Есть, Виктор Иванович! — Щербаков вытянулся по стойке «смирно», засиял.

Девушка откуда-то из складок одежды достала документ и передала Вениамину.

Тот убрал в карман:

— Может, родителям позвонить обрадовать, или сами? — слегка нагнувшись, услужливо спросил он.

Гостья неожиданно потупилась, осунулась плечами, съежившись — ещё уменьшилась в размерах. С тяжёлым вздохом, не торопясь опустила платок с лица вниз к подбородку и стала походить на обыкновенную русскую девушку из глубинки.

Сотрудники впервые увидели её узкое бледное личико, маленький носик, тонкие сомкнутые губы, края которых слегка вздёргивались вверх, придавая лицу выражение лисьего ехидства. Но небесная синь распахнутых глаз, грустные опущенные брови обескураживали выражением беспомощности и безмерного доверия.

Косметики на лице практически не было, и от этого оно выглядело свежим и даже девственно нежным, точно у подростка.

Светленькие ресницы часто-часто заморгали, в глазах появился блеск, подбородок покрылся мелкими вертикальными морщинками, стал подрагивать:

— Я ещё не знаю… Как… Адрес не помню, может, пока в гостиницу? — теперь она казалась совсем ребёнком с тонким плаксивым голоском.

Мужчины недоумённо переглянулись, затем нахмурились и вопросительно воззрились на подопечную.

Девушка всхлипнула:

— С памятью что-то… — Свела брови. — В Тель-Авиве даже лежала в больнице… но так и ничего…

— Не помните родных и адреса проживания? — с недоверием поинтересовался Червонцев, покачал головой.

— Помню, что Ленинград… Петербург, а родителей — только в лицо! Мамочка перед глазами стоит… ну прямо вот так, моя милая, круглолицая, как луна, щёки её в румянах, взгляд ласковый, я так её люблю… — Она шмыгнула носиком и стала поочерёдно прикладывать ушко платка к глазам, затараторила: — Зрительно вот помню, а как зовут — нет, и папу тоже… постоянно об этом думаю, вспоминаю, вся извожусь, дёргаюсь. Но доктора советовали так делать. Стараюсь представить, как это было: то в нашей квартире, то в саду, где мы гуляли, или в парке на аттракционах. Кажется, вот каждую морщинку на лице помню, все-все родинки наперечёт, имя — на языке… и нет, никак…

Виктор Иванович откинулся на спинку кресла, во рту запершило, жалость заполнила душу. Сглотнул несколько раз. Как чувствовал — бедная девочка! Вот тебе опять бедолага — разбирайся. Ну и времена: кто-то детей теряет, кто-то родителей. Прямо как пятьдесят лет назад. Ну, так это ж война была, отечественная… А здесь что? Бомбы не падают, блокады нет. А всё стреляют, похищают, сволочи…

Сердце предательски забилось с перебоями. В душе снова поднялась ненависть к маньяку — убийце девочек в лесопарке. Как же это возможно? О чём он думает, что в душе у него, когда ножом по беленькому детскому тельцу? Ох уж эта Фабрика поломанных игрушек — никого не жалеет, свалка нескончаема… Внутри закололо. Он кулаком потер левую сторону груди — вроде отпустило. Осторожно дотронулся до платка на голове девушки, погладить не решился, расправил складку:

— Не расстраивайся, дочка. Что-нибудь придумаем. Найдём мы твоих родителей, вот увидишь — найдём!

Подумал, что вот его девочки-двойняшки тоже могли бы быть такими же милыми. Да уже, поди, и мамами. Какая благодать окружала бы его на пенсии! Сидел бы у камина, ноги на табурет. А внучки: «Дедушка, дедушка, что тебе принести? Подушечку под голову… пивка из холодильника?…»

Горечь проникла в душу — сами всё творим, а когда приходит время расплачиваться — удивляемся!

Душу заполнила сладкая истома, снова вспомнил, как жена при встрече обнимала его, окунала в пьянящий аромат ландышей, целовала в губы, в глазах зайчики прыгали, с усмешкой спрашивала:

— Ну шо, сысчик, сыскал ли ты сегодня своё счастье, аль нет?

Червонцев прижимал к себе супругу, улыбался:

— Ты моё счастье, родная…

Супруга делала огорчённый вид:

— Опять не нашёл… иди тогда ужинать…

Теперь уже за шестьдесят, и никого родного. Только служба эта треклятая — точно полюбовница тайная женила на себе незаметно, отбила своей ревностью всех друзей и подруг, жену в могилу свела, родственников отвадила. Куда же теперь от неё, сварливой, денешься. Всегда со мной!

Щербаков увидел, как нахмурилось лицо начальника, непривычно болезненно заблестели глаза, решил срочно ретироваться на всякий случай:

— Ничего, ничего, сейчас по паспорту что-нибудь узнаю, — обнадёжил он девушку. Постарался, чтобы слова звучали с оптимизмом. Вышел из кабинета. Пожал плечами — что это шеф так расстроился? Привычное дело. В милицию на радостях не идут, только с бедой. Чего переживать — не первая девчонка и не последняя. Сколько их ещё будет — бестолковых, брошенных, загубленных! Эта хоть цела осталась, а вон тех, что в лесу находят, — уже никто не приголубит, по головке не погладит.

Сев за свой рабочий стол, Щербаков наклонился, чтобы посмотреть за сейф. Но паука там уже не было. Паспорт оказался заграничный, убедился, что фамилия действительно графская.

Подошли коллеги, с интересом стали расспрашивать:

— Ну что… встретили?

— Успели?

— Кого?

Щербаков важничал:

— Успели, да, девчонку одну… — отвечал с деланным разочарованием.

— А чего генерал-то её сопровождал?

Вениамин стал рыться в столе, доставая бумагу и ручку, отвечал показушно безразлично:

— Вроде графиня… похищена была.

Сотрудники заинтересованно не унимались:

— Ничего себе, везёт тебе, Веня!

— Теперь точно подполковника получишь!

Щербаков небрежно усмехнулся:

— Уже!

— Что уже? Присвоили?

— Не… Рапорт пишу, что согласен, — генерал дать приказал. Вот только не знаю, как похитителей искать — не помнит она ничего, даже своих родителей только в лицо, и что сама из Питера… То ли по голове получила от бандитов, то ли от стресса…

— Вот так да… дела! — посочувствовал кто-то из коллег. Стали расходиться по своим местам.

Вениамин открыл паспорт девушки, пролистал — день рождения в начале ноября семьдесят шестого года, совершеннолетняя, по знаку — «скорпион». Как там, в брачном гороскопе, он со мной сочетается? Решил посмотреть позже.

Позвонил в информационный отдел и сообщил данные девушки. Обещали поискать сведения по всем базам.

Неожиданно зашёл Червонцев — привёл подопечную:

— Давай разбирайся с девушкой, прими заявление, объяснение — что помнит, и гостиницу закажи нашу. Пока родственников не найдём и не решим, что делать дальше.

Графиня села напротив, окончательно стянула с головы платок и, скрутив в руках, сунула в складки платья на боку, с интересом посмотрела вокруг. Жиденькие светлые волосы скользнули на плечи.

Сотрудники сделали вид, что углубились в свои дела. Стали греметь ящиками, перекладывать папки, шуршать документами.

Когда начальник вышел, Вениамин достал справочник и стал звонить в гостиницу ГУВД. Администратор сообщила, что свободные номера имеются, а когда услышала фамилию и титул поселяемой, обещала выбрать самый лучший. Напомнила о ходатайстве от начальника управления и гарантийном письме об оплате.

Вениамин тут же оформил необходимые документы и отнёс начальству на подпись.

Вернувшись, достал бланк заявления и заполнил данными из паспорта Марии. Начал записывать объяснение от имени потерпевшей, произнося вслух:

— Прошу принять меры к неизвестным лицам, которые похитили меня… — вскинул на графиню глаза: — Когда?

Мария нахмурилась:

— Я не помню… года два, а может, три назад… — промямлила еле слышно.

Глаза её снова налились слезами. Оглянулась на сидящих за столами сотрудников и опустила голову. Достала платок и начала усердно накручивать его на ладонь.

Оперативники решили, что девушка стесняется. Переглянувшись, стали по очереди выходить из кабинета.

Щербаков продолжил писать, повторяя:

— …около трёх лет назад… — Неожиданно встрепенулся от пришедшей в голову мысли: — Ты же несовершеннолетняя была! Пятнадцать лет? Вот гады! Получат по полной! Откуда?

— Что откуда?

— Похитили откуда?

— Я не помню… — Мария пригладила волосы руками. А затем, раскинув их на две стороны головы, разделила на пряди. Быстро перебирая пальцами, стала плести коротенькие тощие косички, плаксиво кривя рот, поджимая и покусывая губы. Начала осторожно укорять Вениамина. — Вот вы, наверно, не представляете даже, как мне тяжело. Быть может, мама с папой ещё надеются меня найти, да. Потратили все свои деньги на поиски. Каждый вечер бегают по городу, ищут дочку, пишут объявления, клеят на столбы, заглядывают в грязные притоны… Как представлю — так их жалко становится, слёзы подкатывают…

Коллеги Щербакова вышли.

Вениамин прикинул, что охмурить такую наивную простушку труда не составит, хорошо, что невзрачная — в глаза не будет бросаться! Задумался — как это графья объявления приклеивают на столбы? Откуда такие навыки? Может, успели освоиться в СССР — забыли о благородных корнях? Или у девочки что-то переклинило в мозгах?

Неожиданно умная мысль пришла Щербакову в голову. Он неторопливо пролистал паспорт, внимательно изучая страницы, но штамп пересечения границы был только один, на сегодняшний въезд в Россию — странно!

— Интересно, — задумчиво произнёс он, — видимо, похищали тебя по другому документу… Ничего, сделаем запрос на границу и там выясним, когда и откуда тебя вывозили за рубеж.

— Не выясните… — замотала головой девушка — кривенькие косички задрожали. В глазах снова навернулись слёзы, стали капать, исчезая в черноте материи. — Мне имя дали в российском консульстве Израиля… точнее, я сама выбрала, когда паспорт оформляли, и… фамилию… придумала…

Она опустила повинную голову.

Щербаков несколько секунд в тупом недоумении смотрел на затылок девочки, молча соображал. Затем его прорвало:

— Как? Так ты… не графиня? — воскликнул Вениамин, не сдержался, захлебнувшись от благородного негодования, почувствовал, как мир переворачивается, все мечты летят прахом. — Как же так? Не Апраксина?…

— Нет… просто на ум пришла первая попавшаяся… — слёзы девушки полились ручьём.

Гневное возмущение клокотало внутри Щербакова. Он не мог найти нужных слов и только учащённо дышал, бросив ручку, обхватив голову, уперев локти в стол. Его будущее рушилось на глазах. И кто в этом виноват?

Задница в галифе и пустое ведро внезапно одержали окончательную бесповоротную победу.

Вениамин вспомнил, как лебезил перед «графиней» в аэропорту и мечтал жениться, пока ехали в машине, мысленно разбрасывал у ЗАГСа цветы и денежную мелочь. Стриптиз откладывался на неизвестный срок. Что же теперь, получается — зря старался, ручку целовал, французский язык вспоминал: «Же ву при де сартир… же ву при де сартир!..» Вот тебе и сортир…

Немного успокоившись, Вениамин потёр немеющую правую ладонь.

Появилась злость на эту наглую пигалицу, задурившую мозги не только ему с начальником, но и московскому министру. Захотелось обидеть:

— Петрова или Сидорова тебе на ум не пришли? Графиней стать решила? — с явной издёвкой подначил он. — А генерал что, тоже не знал? Исто-ри-че-ска-я ли-чность! Бе-ре-ги-те е-ё!

Мария вскинула голову и смахнула последние слёзы, стала оправдываться:

— Я и не хотела графиней становиться, это вы сами так решили, придумали. Я и генералу говорила, но ему всё некогда было, — девушка достала платок, стала снова прикладывать к глазам, — он каждое утро на Мёртвое море ездил, твердил, что военные раны лечит, а по вечерам трезвым не бывал… Так что?… — Голос её неожиданно окреп: — Раз я теперь не графиня, вы мне и помогать не будете? На улицу выгоните из гостиницы? Давайте, давайте, пойду милостыню просить или в проститутки…

Вениамин растерялся — в голосе подопечной к концу речи зазвучали стальные нотки. Это было так неожиданно, что пришла мысль — не затягивают ли его в какую хитрую игру? С опаской посмотрел на дверь, точно кто-то мог подслушать. Появилась настороженность — вдруг она с генералом успела сдружиться, и это — элементарная провокация, проверка? Хотят посмотреть на профессионализм питерских сотрудников? Он вспомнил свою третью жену Раду, последующие от неё неприятности. Снова подстава? А может, жена-прокурорша из Кировска вспомнила? По коже пробежал холодок — не такая уж эта девочка простушка. Но стоило из-за этого так глубоко маскироваться — летать в Израиль?

Зарёванное лицо перед ним, невинные глазки в обрамлении слипшихся ресничек отметали любой дурной умысел.

Вениамин вздохнул. Стало жаль девушку просто по-человечески, обида ушла, уступив место совестливости. Подумал, что на Мёртвое море и он бы не отказался съездить.

Повернулся и придвинулся стулом ближе, протянул руки, положил Марии на плечи, успокаивая:

— Ладно тебе! Не расстраивайся, я пошутил. Но как же мы будем искать твоих родственников? — интерес к наследству иссяк бесповоротно. Щербаков увидел перед собой обычную гражданку — потерпевшую, каких в стране тысячи, каким помогал каждый день, работая на территории и здесь, в главке.

Мария пожала плечами. Закрыла ладошками глаза, согнулась, упёрла локти в колени, но всхлипывать перестала.

— Вот так да… — Вениамин задумался, почесал макушку. Похоже, дело упростилось. Если сообщить генералу, что она никто, так и вовсе забудут, разрешат материал списать в архив. Но что-то неприятное коробило по душе. Девушка права. Как-то это гаденько получается: если графиня — стараемся, ищем, а просто девушка, так иди себе с Богом, жива-здорова — не мешай работать. Всё же решил долг милиционера выполнить до конца, быть беспристрастным: — Ну хоть что-то ты помнишь? А в Тель-Авиве что делала?

Девушка подняла лицо от ладоней, помотала головой и неожиданно затараторила:

— Конечно, помню, что делала, конечно, — в голосе зазвучала обида, она с отвращением передёрнула плечами, — что похищенные девушки делают в рабстве? Может, пирожными с мороженым объедаются? Неужели непонятно? Эти мерзкие физиономии, они так и стоят у меня перед глазами, грязные волосатые ручищи под юбку лезут. Фу… Каждую ночь приходят во сне, подкрадываются, окружают, болтают на своём мерзком языке, начинают лапать… А потом вроде ссора, звон посуды, крики, что-то случилось — очнулась в больнице, даже не знала, где я.

— Так, может, ты в Израиле и родилась? Упала с велосипеда и головой стукнулась? Там же бывших русских полно.

— Не… я помню, что в Ленинграде жила, друзья — все русские. В центре — река большая, мосты…

Щербаков горько вздохнул и покачал головой.

— Пойду начальству доложу, — подытожил он с грустью и вышел из кабинета.

Выслушав подчинённого, Червонцев недовольно засопел, тоже задумался. Было видно, что с пропажей графского титула ему стало немного спокойней, предложил:

— Может, её к врачу? Положить в наш госпиталь. Пусть доктора сначала разберутся — может, у неё крыша поехала? Подлечат и… — умолк, задумался.

— Виктор Иванович, — встрял Щербаков, — так, может, и криминала никакого нет? Поехала девушка за границу на отдых. Упала там головой, потеряла паспорт, пролежала без сознания в коме, а все ужастики про похищение ей приснились. Создадим материал и откажем в возбуждении уголовного дела, скинем в архив.

Червонцев недовольно нахмурил брови:

— Не… как-то некрасиво получается. Генерал сказал, что похитили — значит, дело возбуждать и расследовать! — Неожиданно накинулся на подчинённого: — А ты что, должность новую получил, звание на днях присвоят, а голова так и не варит? Привык бумажки развозить! Скоро уж двадцать лет, как в ментовке служишь, а всё не знаешь! Ориентировку дай, свяжись с розыскным подразделением. Где девушки пропадали? Сфотографируй её, разошли фото по районам, повози по городу, успокой — может, свой дом узнает — там родители живут. Сведения по крохам собирай — тогда что и прояснится! Давай иди, не мешай работать!

— Так генерал же не знал, что она никто! — попытался возразить Щербаков.

Червонцев выпучил глаза:

— Что значит никто? Она же наша, русская девочка — на твоём языке говорит! Может, он и не знал, — согласился начальник, — но ты-то знаешь теперь, что она в беде, а генералы своих приказов не отменяют. Даже если сообщим, что она от нас сбежала, окажемся виноваты!

Когда Вениамин уже выходил, шеф совсем успокоился и снова позвал его:

— Слушай, Веня, а может, она вообще не из Питера? Ты позадавай ей наводящие вопросы. Вот если вспомнит что про Москву — купим билет, и адью… Заявление следом пошлём, даже дело можем возбудить! Пусть в министерстве разбираются — сами привезли!

— Да я уже намекал ей…

— Ещё раз намекни, да поконкретней!

— Есть ещё раз, — озадачился Щербаков. Звание он почти получил, а с девушкой предстояла морока. Графиней здесь и не пахло. И как только вернулся, с порога спросил: — А почему ты решила, что жила в Ленинграде? Может, в Москве? Вон там какая река большая, мосты такие же, мавзолей есть Ленина и Кремль, где сейчас президент заседает!.. Помнишь?

— Нее… — покрутила Мария головой, улыбнулась. — Я Москву совсем не помню, никогда не бывала. Помню Ленинград, белые ночи, корабли на реке. Как бегали с девчонками смотреть разводные мосты. Я с подружками часто у Апраксина двора встречалась. Поэтому и фамилию взяла такую.

Провокация не удалась, и Вениамин с трудом изобразил на лице радость.

— Да, это уже зацепка! — Обречённо добавил: — Тогда сейчас поедем оформляться в гостиницу и заодно погуляем по городу. Может, чего ещё припомнишь…

— А можно я в гостинице сегодня останусь, — жалобно попросила девушка, — устала очень. А завтра начнём…

— Хорошо, — согласился Вениамин. Он тоже был рад такому предложению — надо было многое обдумать.

Ту первую девочку Шувалов помнил очень хорошо. Её звали Ира, двенадцать лет, худенькая, точно тростиночка, длинные светлые волосики, продолговатое личико с узким курносым носиком и тонкими губками.

Под джинсовой курточкой — школьный передник и коричневое платьице, из-под которого тянулись щупленькие ножки в белых колготках, точно неказистые веточки берёзки. На шее — серый шарфик.

Павел ещё тогда подумал — какая светленькая, точно птичка. А душа чёрная — нельзя так оставлять. Надо срочно принимать меры — выяснять отношения. А то запустили девчонку. Нет в ней уважения к старшим и даже к нему — служителю закона, к его милицейской форме.

Девочка сразу перестала улыбаться, как только Павел задержал её перед эскалатором. Стоило схватить за руку — издевательская наглая ухмылка сошла с её лица. Голова понуро склонилась, девочка начала плаксиво сопеть, поджимая губы, — точно готовилась хныкать не произнося ни слова.

В пикете милиции Ира тоже молчала. Расспросы не подействовали, и тогда он стал делать вид, что выписывает штраф на большую сумму. Только услышав об этом, девочка вскинула голову, с ужасом посмотрев на Павла, начала говорить. Её глаза расширились, заблестели, в уголках стали копиться слёзки и выкатились на реснички. Но не упали, а так и остались дрожать росинками на нижних веках.

Он делал вид, что заполняет протокол, записывая на каком-то бланке её данные, уточнял адрес проживания, места работы родителей. В пикете они находились вдвоём — так было заведено — коллега выходил, когда кто-то приводил гражданина для досмотра или беседы. В какой-то момент девочка вся сжалась, задрожала и попросилась в туалет. Павел понял, что пора наступила. Проводил в соседнюю комнату, а когда она вернулась, смущённая, с красными пятнами на лице, вместо штрафа родителям назначил ей встречу для воспитательной беседы. Он так и сказал, на что школьница сразу согласилась, успокоилась, хотя продолжала смотреть недоверчиво.

Шувалов понял, что она придёт, просто почувствовал это своим нутром, — по телу прошла дрожь, дыхание перехватило, но лишь на мгновенье, зарождая в душе предчувствие чего-то давно желанного, вымученного.

Многие провинившиеся девушки обещали прийти на встречу, доверительно улыбались, кивали, глядя в глаза, записывали номер его телефона и пропадали. Больше он их не видел, а может — просто не узнавал. Но этот случай оказался подходящим. Можно было заняться воспитанием.

С Ирой он встретился на следующий день, тут же у метро. Она пришла сразу после школы, за спиной висел ранец.

Её первые слова удивили Шувалова.

Она криво улыбнулась и тихо произнесла:

— А я думала, вы не придёте.

Шувалов не понял:

— Почему не приду?

— Я думала, вы специально не придёте, чтобы отправить моим родителям штраф. Ведь так проще! Зачем какие-то беседы проводить?

Павел возмущённо покачал головой:

— Если сотрудник милиции что-то пообещал, то обязательно выполнит, — с лёгкой обидой укоризненно пояснил он, нахмурился. Голос его звучал глухо, без эмоций, точно произносил заученное нравоучение. — Ты должна понимать, что я представляю в нашей стране закон, и об этом говорит моя форма. Как это я не приду — если сказал? Значит, подведу всю милицию! Да и честно сказать — думаю, штрафом здесь не поможешь. Ну уплатят твои родители штраф, а что в следующий раз — в суд подавать? Ведь дело не в деньгах. Речь идёт о человеке! Как можно сравнивать деньги и воспитание гражданина страны? Это даже стыдно представить. Нельзя же мерить всё деньгами. Ведь если упустить воспитание ребёнка с самого начала, такое может случиться потом, что и представить сложно. А вот беседа — это то, что очень важно. Просто не у всех милиционеров есть время воспитывать, гораздо проще выписать штраф и забыть. Но я так не могу.

Павел видел, как глаза девушки стали серьёзными, в них мелькнуло уважение. Почувствовал гордость за свои слова. Потрогал пальцами усы, пригладил их в стороны.

Беседовать, стоя на одном месте, он не хотел. Несколько раз к нему обращались с вопросами граждане — где какая улица находится или остановка транспорта, и он отвечал что знал. В какую сторону прогуляться — он не планировал, инстинктивно направился по Народной улице к дому. Подумал, что времени вполне хватит, а на перекрёстке с проспектом Большевиков отпустит девочку, завернёт к себе.

— Пошли! — он двинулся вперёд, краем глаза не упуская Иру из виду.

Она резко погрустнела, нехотя двинулась следом.

Заметив перемену в лице девочки, Шувалов стал успокаивать:

— Далеко не пойдём, просто надо время, чтобы ты всё поняла, а здесь народ мешает — отвлекает вопросами. По дороге расскажешь, как ты живёшь? Почему у тебя такое плохое воспитание? Кем работают твои родители? Какие у них отношения.

Ира начала говорить сначала отрывисто, прерываясь на длинные паузы, ожидая дополнительных вопросов, но постепенно, как в школе у доски, предложения стали складываться ровно. Она рассказывала всё, что помнила из своей недолгой жизни.

Павел с нескрываемым интересом слушал рассказ, просил уточнить. Основываясь на своём милицейском опыте, старался понять — когда в этом милом создании появилась червоточина гнили. Откуда зародилось это неуважение. Переспрашивал непонятное, пытаясь проникнуть как можно глубже в сознание девочки, ощущая себя психологом, хирургом, орудующим скальпелем в мозгах покорного подопытного существа.

«А как же иначе, — думал он, подбадривая себя, — служить в милиции и не быть психологом? Это говорили ещё на курсах подготовки сотрудников — все милиционеры хорошие психологи».

Ему хотелось найти ту ниточку, потянув за которую он мог бы понять, когда произошёл тот порочный сдвиг в психике Иры.

Девочка шла нехотя, опустив взгляд себе под ноги, негромко бубнила, отвечая на дотошные вопросы, периодически замолкая, отставала.

Тогда Павел приостанавливался и, взяв её за локоть, слегка тянул за собой, снова рассказывал об уважении к старшим, о необходимости слушаться и выполнять требования представителей закона. Пояснял, что всё начинается с малого. Стоит только один раз не послушать мать — и дальше всё покатится по наклонной плоскости…

Ира слушала милиционера и вспоминала своё детство. Ощущение неприязни и мысли о надуманных придирках милиционера прошли — ведь он так серьёзно говорит о необходимости воспитания, и даже отказался от штрафа. Тратит своё личное время, чтобы разобраться с её психикой! Она и сама иногда думала, что с ней что-то не так. Мама рассказывала, что в детстве не могла никак отвыкнуть от соски — вплоть до школы. Когда родители начали ругать и стыдить, она стала скрывать свою привязанность — сосала, когда никого рядом не было. В детском саду влюбилась в мальчика и ходила за ним хвостиком, предлагая за дружбу украденные из дома конфеты. Получила за это ремня от родителей. А потом все взрослые над этим смеялись и шутили, они же не были милиционерами, чтобы знать истинную причину такого поведения. Ира вспомнила, как давно летом в деревне у бабушки поймала цыплёнка и долго держала его в ладошках, целовала в клювик, чувствуя, как маленькое сердечко внутри пушистого желтенького тельца пытается вырваться наружу, разрывает изнутри меховой комочек. Унесла его с собой на речку, чтобы научить плавать. Подталкивала барахтающееся тельце к поверхности воды, когда он трепыхался, пытаясь всплыть. И очень злил Иру своим нежеланием учиться. А когда она услышала, как мама зовёт на обед, испугалась и кинулась к дому, в наказание бросив цыплёнка подальше от берега, чтобы учился самостоятельно. После обеда, придя на речку, она его не нашла. А бабушка посчитала, что того унёс коршун. Несколько дней жёлтый пушистый комочек снился Ире, тревожно пищал в её руках, и она, дабы никто не услышал, пугливо озираясь по сторонам, крепко сжимала его в ладошках. Пока тот не умолкал, обмякнув, и не исчезал вовсе.

Ира думала, что, может быть, милиционер прав, и когда-то в неё вселился непослушный гадкий зверёк? Но с чего же всё началось?

Она рассказывала всё подряд, то, что могла вспомнить. Не соблюдая хронологии, перескакивала с одного времени на другое, что-то повторяла. Эти воспоминания согревали её маленькое сердце, гнали печаль, и казалось, что все её родственники, учителя и друзья простили её за давние обиды, шли рядом, что-то подсказывали. Точно она помирилась со всеми и попросила у всех прощения. От этого на душе даже становилось веселее. Ира вспомнила, как случайно облила чернилами соседа по парте, чернобрового мальчика, которому она нравилась. Их даже называли «жених и невеста». А когда учитель спросил, кто его облил — он ответил, что сам, вызвав недоумение, а потом уважение школьников.

Так Шувалов с Ирой незаметно подошли к перекрёстку, и, дождавшись зелёного сигнала, Павел взял девочку за руку, повёл через проезжую часть. И от ощущения своей руки в тёплой надёжной ладони милиционера, покорного транспорта, послушно остановившегося перед ними, заинтересованных взглядов водителей, в душе Ирины появилась уверенность, что всё будет хорошо. Она по привычке сделала несколько лёгких подскоков, точно гуляла со своим отцом, но затем, смутившись, тихо хихикнула и посмотрела на сотрудника.

Он показался ей красивым, с аккуратными усами, в бравой фуражке на голове, начищенных ботинках, с острыми стрелочками на отглаженной форме. Точно на картинке в книжке. Он обязательно разберётся с её поведением и скажет, как всё можно будет исправить. И как хорошо, что они встретились именно сейчас, когда ещё не поздно стать хорошей, послушной девочкой. Она вспомнила, как впервые подружки подговорили её проскочить турникет метро не заплатив, а она долго не соглашалась. Как после этого безудержно веселились и даже попробовали курить во дворе школы, где всегда собирались хулиганистые парни. А мама вечером не могла понять, от кого пахнет табаком — обругала отца. И тот, расстроенный, ушёл в свою комнату, не появился к ужину. Ира почувствовала, как много неприятностей она причиняла своим близким. Сколько их накопилось, но теперь уже всё прошло, потому что она осознала это и готова исправить.

Скоро на горизонте показался виадук, и желая как можно раньше начать своё перерождение, она автоматически спросила:

— Долго ещё?

Павел сделал вид, что не расслышал вопроса, продолжал держать девочку за руку и вместо ответа задавал всё новые и новые вопросы. Но, несмотря на получаемую информацию, чувствовал, что никак не может сложить её в нужный формат, что-то ускользает от него, скрывается за словами. Иногда ему казалось, что девочка специально запутывает его своими рассказами не по порядку. Перескакивает с одного факта на другой. И от этого он едва сдерживался, чтобы не разозлиться и не обругать её. Его требования становились всё настойчивее, чтобы она ничего не скрывала, сообщала детали. Казалось, что чем строже он будет наседать с вопросами, тем откровеннее Ира будет на них отвечать.

Погружённый в свои мысли, анализируя сказанное девочкой, он продолжал вести её вперёд, не задумываясь о конце маршрута. Не заметил, как прошёл мимо своего дома.

Казалось, что исход может наступить сам собой, в любое мгновение, — и всё станет сразу на свои места. Но чувствовал, что только запутывается от избытка информации и усложняет свою задачу. Единственной точкой опоры была тоненькая хрупкая рука девочки в его крепкой ладони. Ира была рядом, и Павел был уверен, что он не отпустит её, всё равно узнает скрываемую истину. Разоблачит ловко построенную защиту той дьявольской нечисти, что засела внутри ребёнка. И тогда перед ним откроется вся гадкая картина порочности этих ненавистных девиц, нарушающих закон, — беспардонно проникающих на эскалатор. И хотя в голове его была сумятица, в душе разливалась приятная истома от ощущения своей значимости, важности поставленной задачи, от контролируемого владения этой хитрой бестией — маленькой частичкой всеобщего распутства. С наслаждением чувствовал рядом беспомощное существо, скрывающее внутри что-то дьявольское, недоступное.

За виадуком девочка стала тормозить, с тоской поглядывая назад.

Павел оторвался от своих мыслей и заволновался — вдруг она вспылит, закатит истерику и решит вернуться. Он посмотрел вокруг и увидел на противоположной стороне улицы пост ГАИ. Пояснил, что хочет показать Ире наглядно, как взрослые уважают представителей закона. Что следует делать и всем, в том числе подросткам. Павел с гордостью разъяснял действия милиционеров, пресекающих нарушения. Как по указке жезла транспорт останавливался. Водители выходили из машины, спешили навстречу сотруднику, озабоченно доставая документы, предъявляли. Никто не думал скрыться. Это всесильная форма заставляла водителей стоять с угрюмым видом, выслушивать назидания, качать головой, извиняться.

Ира смотрела и внимательно слушала.

Они двинулись дальше, и Павел стал говорить о трудностях службы милиционеров, о борьбе с преступниками и нарушителями закона. О том, как много приходится работать, чтобы в стране был порядок, жертвуя общением с родными и друзьями. Чтобы люди могли спокойно жить и ходить по улице, чтобы дети не боялись гулять без родителей.

По ходу дела он рассказывал о задержаниях, половину из которых сочинил, поведал об оперативных комбинациях, что звучали в сводках происшествий. Говорил с таким жаром, что и сам начинал верить в то, что принимал в них участие. Думал — ничего страшного, если приукрасил свою службу, — главное, чтобы это пошло на пользу воспитанию девочки, чтобы был результат. Ведь это тоже психологический приём!

Ира чувствовала, что разговор у них серьезный, точно она уже взрослая. С ней никто так не говорил, не слушал и не пытался понять. И от этого в общении появилась доверительность и лёгкость. Казалось, что они теперь очень хорошо понимают друг друга. Она неожиданно успокоилась, окончательно поверила, что штрафа не будет — он сдержит своё слово! Ведь у родителей совсем нет денег. Они копят, чтобы купить машину, экономят на всём. Лишние траты матери всегда приводили дома к скандалам.

Посмотрев в лицо девочки, Павел увидел, что она прониклась пониманием. Взгляд её снова потеплел. Казалось — ещё чуть-чуть, и они станут единомышленниками. От этой налаженной связи ему захотелось сказать ещё что-то тёплое, душевное:

— У меня ведь тоже семья есть, — произнёс он интригующе, подумал, что ничего плохого он и не планирует, ему понравилась собственная откровенность, — и дочка чуть помладше тебя, такая добрая и ласковая.

В этот момент ему пришла в голову неожиданная мысль:

— Я вижу, что ты уже кое-что поняла, — сообщил он, — но не прочувствовала по-настоящему. Теперь необходимо ощутить ту благодарность, которую испытывает спасённый милиционером человек. Пойдем, я помогу тебе это понять. — Павел потянул девочку за собой по тропинке, уходящей в лесопарк от шоссе, продолжая раскрывать свою идею: — Представь, что с тобой случилась беда и никого рядом нет! Вот как в этом лесу, давай попробуем!

— Это как? — недоумевала Ирина, идя за милиционером, осторожно обходя лужицы и упавшие сучья.

Осень была тёплая, но сырая. Деревья продолжали неторопливо скидывать позолоченную листву, под ногами стелился узорчатый влажный ковёр. В рытвинах и ямах неподвижная тёмная вода отражала стволы деревьев, сплетения веток кустарников, кусочки серого неба.

Ира вспомнила, как летом ездили в лес за грибами. Родители собирали, а она просто веселилась, пугая их, пряталась в ложбинках. Как волновались мать и отец, громко аукали, а она не отзывалась — поедала висящую на веточках перезревшую малину. И это воспоминание снова кольнуло её сожалением, внутренней неправильностью.

Выведя девочку на небольшую полянку, Шувалов помог ей снять ранец и поставил его у сломанной берёзки:

— Снимай шарф, я завяжу тебе глаза.

И пока Ира думала, что спросить, он несколько раз обернул её голову на уровне глаз и заправил край, погрузив девочку в темноту:

— Ну что, видно что-нибудь?

— Нее… — ответила она.

— Страшно? — поинтересовался Шувалов.

— Не очень, — улыбнулась Ира, ей стало смешно от этой чудной незатейливой игры, неожиданно спросила: — А вот вам бывает страшно?

— Нет, я же милиционер!

Неожиданно Ира подумала, что у этого мужчины совсем не было детства, точно он родился в форме и сразу стал работать. Он не катался на карусели, не ездил в деревню к бабушке. Почувствовала жалость к этому большому человеку без детства. Захотелось разглядеть за отпаренным кителем и блестящей фуражкой что-то ещё, стать ему ближе, она спросила:

— А раньше, когда учились в школе?

Павел нахмурился своим воспоминаниям, но что-то заставило его поделиться самым сокровенным:

— Да было дело. На физкультуре мальчишки разорвали мои колготки, и я возненавидел этих гадов, — Шувалов стал поворачивать девочку за плечи, раскручивая на месте.

— За что? — спросила она, кружась, — это обычное дело, когда рвутся колготки, можно зашить…

— Они надели их мне на голову! — он отпустил девочку, продолжая объяснять правила. — Представь, что ты здесь одна, в тёмном лесу, наполненном злыми чудищами, ничего вокруг не видно. Страшно?

— Ха-ха-ха, — засмеялась Ирина, — надели на голову колготки! Совсем не страшно.

Павел повысил голос:

— Замолчи и представь, что вокруг никого нет, — раздражённо потребовал он.

— Ха-ха, я не могу, мне смешно! Я представила вас такого большого с колготками на голове вместо фуражки… почти как Фантомас…

Кровь ударила в голову Шувалову — картина из прошлого встала перед глазами: спортзал, строй девочек, и та, что нравилась больше всех. Её насмешливое лицо с издевающейся улыбкой приблизилось вплотную.

— Заткнись, мерзкая тварь, — закричал он, сорвал шарф с головы Иры и толкнул её раскрытой пятернёй в лицо.

Девочка, ойкнув от неожиданности, отступила, зацепилась каблуком о ветку и села попой на траву, уперла сзади руки. Почувствовала рядом лежащий ствол сломанной берёзки и пересела на него. Уцепилась руками за шероховатую поверхность. Ощутила в ладонях отслаивающиеся мелкие чешуйки. Недосказанные слова и смех застряли у неё в горле. Она с непониманием смотрела на милиционера, продолжая по инерции улыбаться, ещё не веря, что игра закончилась.

Шувалов стоял над ней, ожидая мольбы об искуплении, признаний и раскаяний. Но девочка только оглядывала его удивлённым насмешливым взглядом, выхватывая по отдельности фуражку, пуговицы кителя, прижатые к бёдрам кулаки и расставленные ноги, а затем снова фуражку.

Всё тело Павла напряглось. Он почувствовал свою форму, как она плотно прижалась к телу. Она страдала. Его любовь, всепоглощающая, точно необузданная страсть, была оплёвана смехом этой мерзавки. Рот девочки растянулся в презрительной ухмылке. Глаза блестели, а верхняя губа слегка дрожала. Он чувствовал, как злая насмешка змеится и прячется в каждой черточке её лица. Как много лет назад вот так же его предала любимая подружка Настя. Ему показалось, что Ира подняла голову и посмотрела на Шувалова так презрительно нагло, что он едва устоял на ногах.

Злость и ненависть отразились в её глазах.

Павел этого не ожидал. Глухая невыносимая боль судорогой исказила его лицо от заполнившей голову чёрной мысли. Как хитро эта девчонка заставила его поверить в своё начавшееся исправление, выудила из него душевность и расположение. Заставила говорить о семье. Какой дьявольской силой она обладает внутри, что даже он — сотрудник милиции — не смог устоять? Попался, как последний лох!

В мгновенье его героический образ испарился. Какие могут быть задержания и засады, когда у него на голове — колготки? Она смеётся, смеётся над ним! Как же после этого его будут уважать, и эта маленькая дрянная девка всегда сможет ему напомнить, рассказать об этом всем!

Неожиданно Ира вскочила и бросилась бежать.

Шувалов поймал её на краю поляны и заставил встать на колени:

— Проси прощения, дрянь! Сейчас же!

— За что? За что прощения? — залепетала девочка, глаза её налились ужасом, по щекам потекли слёзы. Она стала размазывать их грязными ладошками, отчего лицо покрылось чёрными полосами с прилипшими кусочками листьев.

Паша видел полосатую гримасу на лице девочки — белая полоска, черная, снова белая, гримаса смеялась злорадно, издевательски, растягивая в стороны мокрый рот ребёнка.

— Ты маленькая гадкая тварь! — закричал он. — Ты вся пропитана ложью!

Шувалов ударил её по губам, но выступившая кровь только сделала улыбку шире, она продолжала издеваться над ним. Руки тянулись оторвать ей голову точно кукле, которую он любил, а потом возненавидел. Настенька — конечно, это была она, воплощение подлости и лицемерия. Он оттолкнул чумазое лицо девочки от себя, Ира упала на спину, перевернулась, встала на карачки, хотела подняться. Но Павел уже не помнил, как оказался рядом, схватил её за волосы сзади и прижал голову к земле. Там оказалась небольшая лужа, и всё лицо малышки погрузилось в коричневую отвратительную жижу.

Ира пыталась подняться, но руки скользили в мягкой глине, а железная хватка милиционера не позволяла поднять голову. Она попыталась кричать, но грязь хлынула в рот. Поджав ноги, уперлась в землю коленями, но что-то грузно навалилось сверху и распластало её тельце, прижало к мокрой траве. Сердце бешено застучало, пытаясь разорвать грудь, но быстро устало, ослабло, начало свертываться и утихать. Перед глазами пошли круги. Ира увидела жёлтый пушистый комочек в своих ладошках, который трепыхался, пытаясь освободиться. Но руки продолжали сжимать его всё крепче, она ничего не могла с ними сделать, и он исчез.

Павел продолжал лежать на девочке, чувствуя, как маленькое тело дрожит под ним. И от этих содрогающихся конвульсий по его сильному организму разливалась сладостная истома, заставляющая все мышцы деревенеть и вздрагивать. Он чувствовал эту чужую жизнь, которая трепетала, стонала в отчаянии и выла, точно зверь. Он был её хозяином, держал в руках, решая — быть ей или не быть. Шувалов казался себе богом, наделённым властью земной и небесной.

В ушах ещё стоял детский захлёбывающийся крик. Тело помнило конвульсивные движения ребенка, возникшее возбуждение от приглушённых стонов и чужой беспомощности. Как колотились маленькие тонкие ножки в белых испачканных колготках. И эти ножки уже казались его собственными, когда он стоял на табуретке в платьице под аплодисменты взрослых. В голове звучали слова, рифмы складывались в стихи. Голова кружилась, он ощущал опьянение, точно плыл, зависая в воздухе, не касаясь земли. Все звуки стали протяжными, укутывали его, словно одеяло.

Неожиданно Павел почувствовал, как промокли колени. Возникшее в паху напряжение, которого он никогда ранее не испытывал, резко спало, подарив ему новое ощущение блаженства.

Он перевернулся на спину лицом вверх, глядел в кусочек неба, окружённый верхушками берёз. И только запоздалая мысль о том, что надо было всё сделать по-другому, огорчала его. Но теперь он знал, что ему нужно.

Их разделял служебный стол. Заявительница сидела напротив Щербакова.

«Скорее всего — цыганка, — думал он, — уж этого добра по молодости в Гатчине насмотрелся, — но какая красивая! И одежда странно чистая, благоухает цветочными ароматами!»

Имя девушки было Рада, на вид двадцать лет. Глаза чёрные, как угли, неожиданно вспыхивали, а затем гасли, прикрытые веками, таинственно тлея в глубине. Она периодически поправляла висевший на плечах большой платок, покрывавший воздушную кофточку. Поправляла на кружевной яркой юбке чёрную сумку из блестящей тонкой лайковой кожи. Многочисленные браслеты на запястьях игриво звенели.

Отвечая на вопросы, девушка скромно опускала голову, морщила лобик, поджимала ноги под стул. Голос становился низким певучим — пробирал Щербакова до самых косточек.

Но стоило ему начать писать, как девушка тут же бросалась в атаку. Подаваясь грудью вперёд, трясла сумкой над столом, показывая на ней сквозной порез, эмоционально тараторила, почти упрекала:

— Скажи мне, милый человек, вот как же? Как же теперь я домой явлюсь? Денег нет, паспорта нет, сумка испорчена! Продуктов не купила. А у нас семья — четыре сестры и три брата, да детишки малые! Совсем распустили этих воров. Нельзя две остановки до рынка проехать. Где ж я теперь денег-то возьму? Жилконтора требует долг погасить, ещё долг за электричество, а как?…

Неожиданно, точно расслышав собственную раздражительность, она снова начинала говорить медленно, и тогда звуки наполнялись лиричностью, словно шли от сердца.

Вениамин заполнял протокол заявления, периодически останавливался и поднимал взгляд на потерпевшую, чувствовал в душе непонятное волнение, обдумывал наводящие вопросы, опрашивал, как учили.

Девушка моментально утихала, прижималась к спинке стула, смотрела в пол, разглаживала на коленях юбку, тихо отвечала.

Стоило Вениамину наклониться к столу и начать писать, она будто снова вспоминала о неприятностях: раздавались упрёки в адрес воров, милиционеров, водителей автобусов, жилконторы и контролёров…

Ровным аккуратным почерком Щербаков заполнял бланки. Искоса поглядывал на девушку. Невольно сравнивая со своей женой.

Вспоминал Эстю, и как вернулся с Белого моря в пустую трёхкомнатную квартиру, продолжил работать технологом в рыбхозе. Случившийся в отношениях разлад казался неправильным. При живом-то муже открыто сожительствовать со своим бригадиром, да ещё детей от него родить! Никто её не осуждает, не наказывает! Куда смотрит комсомол и родная партия?

Поначалу Вениамин хотел написать гневное письмо начальству жены, но так и не вспомнил, какому. Артель работала сама по себе: ловили рыбу, продавали, на это и жили. Даже профсоюза не было! Люди газет не читали, собраний не проводили. Что ему до той жизни? Теперь у него был целый завод и почти сто душ в подчинении. Надо было идти дальше.

Долго переживать о потере жены Вениамину не пришлось. Точно где-то наверху услышали о мести Щербакова и решили устроить ему проблемы.

На предприятии была назначена ревизия по инициативе ОБХСС. По заводу стали расхаживать незнакомые граждане в милицейской форме и серых костюмах. Носили опечатанные пакеты с рыбой, толстые папки с документами. Рабочие целыми бригадами ходили давать показания в отдел милиции.

Щербаков устал объяснять все технологические тонкости процесса переработки рыбы. Майоры с большими звёздами и сотрудники в штатском вынюхивали, намекали, угрожали, склоняли на явку с повинной. Вениамин догадывался, что это такая тактика работы. Но скрывать ему было нечего — денег он, кроме своей зарплаты и премий, не видел, а продукцию старался выпускать высшего качества.

Директор слёг в больницу, заместителя арестовали, и Щербаков остался исполнять обязанности обоих руководителей, а заодно и свои.

А ещё через месяц завод снова заработал в нормальном режиме, только уже без заведующего складом, начальника охраны и пары сторожей. Директор поправился и вернулся на своё место, заместитель переехал в другой город. Вакансии заполнились новыми сотрудниками.

Спустя ещё пару недель Вениамина вызывали в районное управление внутренних дел. Он не волновался, только жалел, что от работы отвлекают. Но дело оказалось в другом.

Начальник ОБХСС долго расспрашивал Щербакова о семейной и личной жизни, об условиях проживания, связях на работе. А затем неожиданно предложил:

— Давай-ка переходи к нам на службу! Парень ты честный, биография не замарана. В тонкостях экономики разбираешься хорошо — вон как на заводе всю технологическую цепочку выстроил — не подкопаешься! Зарплата у нас достойная, к тому же — уважение от граждан, машины тоже есть, а квартира останется за тобой, — закон такой имеется! А?

Вениамин такого предложения не ожидал — опешил. Когда-то в школе он любил читать детективы и кино смотрел с удовольствием о задержании преступников. Подумал — а что, ему всю жизнь с рыбой возиться? Уже провонял насквозь! К тому же этот запах постоянно напоминал ему о жизни на Белом море с Эстей. А здесь работа будет интеллигентная, чистенькая, сидишь в кабинете, все тебе подчиняются, никто не перечит, с уважением…

Думал он недолго и согласился.

Уволили Щербакова по переводу, даже дела не сдавал — через неделю сидел в чистом кабинете, помогал сотрудникам, осваивал азы. А ещё через месяц послали в учебный центр под Москву на полгода. Учиться старался — не хотел подвести майора, закончил на «отлично». Все предметы знал назубок, а когда вернулся обратно в отдел, вакансия оказалась занятой — приняли молодого сотрудника из академии МВД. Предложили Вениамину временно поработать в уголовном розыске, благо там свободных должностей оказалось достаточно. Конечно, было обидно, но возражать не стал. И как это обычно бывает в жизни — ничто не тянется так долго, как временное. Щербаков подружился с коллегами, стал уважать начальство и забыл о борьбе с экономической преступностью. Привык ловить уголовников, сидеть в засадах, вербовать агентуру.

Через пару лет пришло из Москвы указание выделить сотрудника на новое направление работы — борьбу с наркотиками. Никто получать новые знания не хотел, решили поручить эту линию самому исполнительному сотруднику — Щербакову. Тот вызубрил рекомендации и стал разбираться с редкими задержаниями наркоманов. Организованной преступности тогда ещё не было, и в сети попадали в основном заплутавшие приезжие горемыки да бывшие воины-афганцы. Работы было немного.

Периодически приходилось нести дежурство — сидеть на приёме заявлений, принимать потерпевших, выезжать на происшествия, отказывать материалы.

Утром Щербаков почувствовал недомогание — расчихался в постели. Но вовремя вспомнив о примете, скороговоркой повторил несколько раз:

— Чих — на ветер, деньги — в карман. Как сказал — так и будет. Чих — на ветер, деньги — в карман…

Нагрел себе молока с мёдом и выпил мелкими глотками, гадая — откуда будет прибыль? С этими мыслями и поехал на дежурство.

Девушка напротив — была неподражаемо красива своей сочной яркостью: распахнутые глаза, брови дугой уходили под чёрные как смоль густые волосы, спадающие локонами на плечи. Голова казалась непомерно большой для миниатюрных укутанных платком плеч. Росточка небольшого, но энергии — хоть отбавляй. Вениамин опять невольно сравнивал её со своей женой Эстей, неповоротливой мощной морячкой. И неожиданно подумал — может, и хорошо, что они расстались. Какое будущее их ждало? Может, и дети не появились — к лучшему. Вспомнил, что где-то уже растёт без него сын. Не хватало ещё и на Севере оставить потомство.

За всеми этими мыслями он неожиданно понял, что всё это прошедшее время был личностно одинок. Свободное время старался заполнить работой или учёбой. Несмотря на случившиеся жизненные перемены, появление нового круга общения, душевного покоя не ощутил, с женщинами не знакомился, точно хранил в сердце траур.

Закончив оформление материала, Вениамин встал из-за стола:

— Пойдемте, посидите в коридоре, а я отнесу заявление на регистрацию и справку у начальства подпишу, чтобы новый паспорт выдали.

— Я лучше вас на лавочке подожду на улице, — ответила девушка, вставая.

Подписав документы и поставив печати, Щербаков вышел из отделения.

Рада уютно расположилась на скамейке. Она курила: с блаженством затягивалась тонкой сигаретой и тянула губы трубочкой, выпуская дым вверх. Платок лежал у неё на коленях. Лёгкий ветерок играл кудрями, проникал в разрез цветастой лёгкой блузки на груди. Точно попадая в капкан, бился в стороны, пытаясь выбраться, соблазнительно опуская вырез.

Девушка показалась Вениамину ещё красивее. Было в ней что-то притягательное, откровенное и в то же время непосредственное. Точно она только недавно стала взрослой и ещё не успела приспособиться.

Рада заметила его внимательный взгляд, и на смуглых щеках появился румянец. Стараясь как-то скрыть смущение, она легко сдвинулась и похлопала ладошкой рядом с собой, приглашая Вениамина сесть.

Он сел и тут же снова окунулся в сладкий, душистый аромат её удивительных духов. Подол подхваченной ветром широкой юбки накрыл его ноги до бёдер. Сплетающиеся по краю кружева напомнили ему сеть, в которой он запутался на Белом море и чуть не утонул. В сознании Щербакова помутилось, он стал судорожно перебирать в голове приметы. От пережитого неосознанного одиночества, обострившего его впечатлительность, обнаженность и незащищенность чувств, сердце затрепетало в предвкушении чего-то нового, периодически выстукивало: опять попался в сетку, опять попался…

— Ну… и что дальше? — спросила Рада с интонацией вызова, кокетливо улыбнулась, посмотрела в упор. Приподняла подборок, точно глядя на сотрудника сверху вниз.

Вениамин растерялся, покраснел, будто школьник. Ему вдруг показалось, что эта девушка всё о нём знает. Заглядывает в душу своим чёрным прожигающим взглядом, но скрывает это за показной неопытностью. Сознание Щербакова заметалось, отыскивая нужную фразу:

— Будем искать вора, — без энтузиазма произнёс он, пожал плечами. Опустил взгляд и увидел в своих руках справки. Очнулся и протянул их девушке: — Это в паспортный стол для восстановления документов, а это — талон о принятом заявлении.

— И всё? — удивилась Рада.

Вениамин снова смутился, остолбенел — она всё знает…

Девушка улыбнулась:

— Ну и как же я, по-вашему, доберусь до дома? Может, вы всё же дадите мне денег на автобус, чтобы первый же контролёр не притащил меня снова к вам?

— Да, да, конечно, — облегчённо улыбнулся Вениамин. Достал кошелёк и отсчитал несколько купюр, передал.

— Не волнуйтесь так сильно, — произнесла она, усмехнулась, — я отдам!

— Нет, нет, что вы, — Щербаков почувствовал, что действительно волнуется, но не из-за денег.

Ему нравилась эта девушка, её непринужденное общение, свободная поза и манера держать сигарету — точно она прилипла к безымянному пальцу. Ему показалось, что вместе с ней что-то уйдет из его души. Гадал — что же надо ещё сказать, но в голове была сумятица.

Не докурив сигарету, девушка нагнулась и затушила её о цементный бордюр, бросила в урну:

— Ну, до свидания!

Веня успел заметить, как вздрогнули под блузкой упругие женские груди, и тут же отвёл взгляд. Но сердце успело получить роковой укол, начало саднить, точно предвестник любовной тоски.

Рада поднялась со скамейки и, соблазнительно подрагивая бёдрами, пошла к остановке. Через некоторое время обернулась и, убедившись, что он смотрит ей вслед, подняла руку, помахала вялой ладошкой.

Щербаков вернулся в отделение. Посмотрел по сторонам, отыскивая хорошую примету, но таковой не обнаружил. Чтобы не думать о девушке, углубился в работу. Начальство за очередное глухое дело не похвалит, ещё и премии лишит. Что тогда с приметой? А как ловить карманника? Уже несколько раз приглашали из главка специалистов, но те в деревню ехать не хотят — работы хватало в городе.

Надо было из заявления потерпевшей готовить отказной материал.

Он добавил липовую справку осмотра автобуса, где обнаружил торчащий острый болт. Написал, что автобус ходит редко и в час пик забит до отказа людьми. Вполне вероятно, что сумка заявительницы порезалась об него, кошелёк с документами выпал. Сочинил показания подростка, который видел на полу автобуса чей-то паспорт. А затем сделал вывод, что кто-то из пассажиров подобрал находку и присвоил её. В данном деянии состава преступления не усматривалось. Можно было нести документы на утверждение начальству.

Вполне довольный придуманной версией, Вениамин снова вспомнил Раду. Конечно, вряд ли она его навестит. Кавалеров у неё хватает. Надо было справку на паспорт выписать позже.

Но он ошибался.

Рада появилась через день, и, застав Веню в кабинете одного, прошла к столу, села напротив. Вернула деньги. Из новой сумочки достала мешочек с пирожками.

Пили чай. Рада улыбалась, заглядывая ему в глаза, смеялась, рассказывала что-то весёлое, вскакивала, порхала вокруг. Нечаянно касалась его плеча, руки, предложила погадать по ладони и предсказала скорую свадьбу…

После чего неожиданно ушла, сославшись на дела, точно испарилась, оставив Щербакова наслаждаться ароматной сдобой и сладким запахом духов.

Ещё через день вечером они уже сидели в кафе, а в субботу — танцевали в единственном ночном клубе, пили красное вино.

— А хочешь, я тебя приворожу? — улыбалась Рада, её черные глаза были полны задора, — ты же знаешь, что все цыганки — колдуньи!

Вениамин расслабленно улыбался. Ему нравилась непринуждённость девушки. Не надо было её развлекать, думать — что рассказать интересного, чем завлечь. Можно было просто сидеть рядом, молчать и любоваться ею, слушать девичий бред о каких-то неизвестных подругах, о нарядах и детских играх.

Щербаков согласно кивнул головой, и Рада, взяв свой фужер, поднесла к губам, наклонилась, стала с серьёзным видом шептать в него. Вино плескалось от её дыхания, оставляя капельки на подвижных губах. Периодически с неприступно холодным лицом она устремляла исподлобья жёсткий взгляд на Вениамина. Затем ласково улыбнулась и протянула Щербакову бокал, заставила выпить.

В тот вечер он явно перебрал и когда проснулся утром, почувствовал лёгкое головокружение. Следуя на работу, ощутил в душе тягучую тоску и никак не мог понять — с чего бы это. Точно ждали его большие неприятности. Думал, что зря они так смеялись и веселились с Радой накануне — не к добру это! А потом вспомнил, что во время колдовства поменялись бокалами. Ах, как же он это позабыл!

По службе оказалось всё в порядке. Получив материалы для исполнения, направился в кабинет. Сел за свой письменный стол у окна, посмотрел на улицу и неожиданно понял, что тоска, заполнившая душу, пришла не со стороны. А родилась внутри от безудержного томления сердца. Он открыл свою записную книжку и нашёл телефон Рады. Набрал номер, попросил её позвать, и только когда услышал её голос, у него на душе стало легко и светло. Он понял, что влюбился.

Встречи стали учащаться. Иногда длились до утра. Рада приходила на свидания то в коротком платьице, то в джинсах. Щербаков, не веря своему счастью, обнимал стройную фигурку девушки, что-то шептал ей на ухо, осторожно гладил податливую спину, чувствуя ладонями едва заметные девичьи лопатки. Провожая домой, целовал в губы и думал — вот оно, богатство, на которое простуда сподвигла перед знакомством: как сказал, так и будет, чих — на ветер, деньги — в карман…

Денег у Рады действительно оказалось достаточно. Отец — цыганский барон.

Однажды после прогулки девушка увлекла Щербакова к себе. Прошли за высокий кирпичный забор с железными воротами величиной с те, что атаковали матросы в Петрограде, захватывая Зимний дворец.

Вениамин и раньше их видел, проезжая мимо, думал — территория мечети. По двору ходило множество цыган, но каждый занимался своим делом, и внимания на них не обращали. Неожиданно подбежали двое маленьких ребятишек и кинулись к Раде обниматься, тараторя что-то на цыганском языке. Ему послышалось, что дети назвали Раду мамой.

Но та на удивление резко что-то им наказала, и малыши обиженно отошли в сторону.

— Чего они хотели? — удивился Вениамин.

— Маленькие попрошайки, вечно ко всем пристают, — улыбнулась Рада и потянула Щербакова к порогу большого каменного дома.

Внутри — огромная прихожая с кожаными диванами по периметру. В дальнем углу перед кивотом с образами — теплилась лампада. Кругом на столиках и тумбочках фарфоровые статуэтки, по стенам картины, высоко под потолком — бронзовый орёл держал в когтях огромную полыхающую люстру. Такую роскошь Щербаков видел только в музее, когда школьником ходил на экскурсии.

Перед залом гостиной копошилась в сундуке старенькая сгорбленная цыганка. Рада обратилась к ней:

— Дуня, принеси гостю тапочки, а я сейчас, — убежала по лестнице, ведущей на второй этаж.

Старуха разогнулась, шурша юбками, нехотя подошла, бросила под ноги Щербакову войлочные шлёпанцы.

Вениамин присел на диван, чтобы переобуться, чувствовал скованность, наклонился.

Цыганка покачала головой, сиплым голосом пробурчала:

— Не по тебе доца! Тебя жена ждёт и ребёнок! Маленький чяворо!

Вениамин недоумённо вскинул голову.

Морщинистое обветренное лицо Дуни с орлиным носом исказилось презрительной гримасой. Короткие усики по краям рта шевелились, точно щупальца.

Щербаков сделал вид, что не расслышал, опустил голову, продолжил развязывать шнурки.

Старуха, пошамкав губами, отвернулась и, шурша по полу многочисленными яркими юбками, вышла из комнаты.

Скоро вернулась Рада. Теперь и на ней был тот же наряд, что и на всех цыганках. Щербаков даже не сразу её признал, удивился таким переменам.

— Отец не любит, когда я в коротких платьях или брюках, — пояснила она, — пусть порадуется. Ну, пошли!

В голове Вениамина продолжала звучать фраза цыганки. Откуда она могла знать? Даже руку его не брала погадать. Что у него — на лбу написано?

Не заметил, как пересекли зал и далее по коридору свернули в закуток. Рада распахнула большую резную дверь.

Это был кабинет. За дубовым письменным столом сидел крупный мужчина с огромной львиной гривой седых волос на голове, которые, спускаясь, переплетались с чёрной бородой и чуть серебрящимися усами. Из-под мохнатых бровей сверкали жгучие глаза. Увидев гостей, цыган грузно поднялся из-за стола и пошёл навстречу. Стоило мужчине улыбнуться — во рту вспыхнуло множество золотых зубов, заиграли зайчики. Его красная атласная рубаха спадала фалдами, доходя почти до бёдер. Шаровары заправлены в хромовые блестящие сапоги. Этот большой человек удивительно мягко подошёл к дочери и обнял её, поцеловал в лоб. А затем, отстраняясь, протянул руку гостю:

— Штефан Андреич!

Вениамин пожал крупную мясистую ладонь цыгана:

— Щербаков Вениамин.

Цыган оказался на голову выше и вдвое шире в плечах, наклонился к дочери, хитро подмигнул:

— А я уж заждался, когда ты мне приведёшь своего избранника, вижу, хороший выбор! Настоящий мужчина.

Рада сделала недовольное лицо:

— Папа, ну я же тебе говорила!

Неожиданно цыган обхватил Щербакова своими огромными ладонями за плечи:

— Вениамин Александрович, ты у нас в районе человек уважаемый! Скажи, драго, любишь Раду?

Щербаков опешил от такого прямого вопроса, да ещё и по имени-отчеству назвали, хотя он не представлялся, почему — уважаемый? Что он сделал такого? В душе появились настороженность и смятение. Никто никогда не влезал так откровенно в его личную жизнь. Хотелось сказать что-то нейтральное или уйти от ответа. Но чувствовал, как взгляд цыгана пронизывает насквозь всё его тело, сковывает мысли, требует немедленного решения. Затягивать было нельзя, тихо сказал:

— Люблю.

Снова золотом засверкала улыбка великана:

— Ну тогда и женись!

От такого неожиданного предложения Вениамин отрезвел. Лгать он был не в силах. Чувствовал, как железные ладони продолжают сжимать его плечи. Комок застрял в горле, он силился его выдохнуть. Хотел откашляться, но это казалось неприличным. Наконец собрался с мыслями. Голос ему изменил, задрожал, стал почти писклявым:

— Не могу. Я ведь официально женат, — наконец всё же прокашлялся и продолжил уже спокойно: — Правда, мы уже несколько лет не живём вместе, она на севере со своим бригадиром…

Глаза Рады сверкнули весельем, она прикрыла рот ладошкой.

Цыган отпустил Щербакова, положил свою тяжёлую ладонь ему на плечо:

— А нам и не требуется государство, мы сами себе хозяева. Слово мужчины — закон. Поверим слову твоему, и честь по чести жить будете! Ну что? Вижу — ты согласен!

Он повернулся к дочке:

— Рада, приглашай на субботу гостей, свадьба будет!

Щербаков онемел. Не то чтобы он отказывался, но не ожидал, что так всё быстро случится. Он повернулся к Раде, чтобы сказать — ещё не зная что. Но в этот момент цыган отпустил его плечо, послышался звон браслетов с бубенцами, руки девушки обняли его за шею, а губы почувствовали влажный упругий поцелуй.

— Но, но, но… — зазвучал голос цыгана. — Это ещё рано. Свадьба сначала.

Рада, точно провинившаяся школьница, с восторженной радостью посмотрела на отца, покраснела и встала рядом со своим женихом. Легко взяла его за руку и осторожно сжала.

И это тихое пожатие, такое пугливое и полное надежды, совсем подавило волю Щербакова. Он почувствовал, как забилось его сердце, как наполнились лёгкие воздухом, требуя освобождения. И, не слыша себя, он тихо произнёс:

— Я согласен.

Подумал, что Эстя только обрадуется, узнав о разводе. Он ей вышлет своё заявление. Ну а со свидетельством о расторжении брака — как-нибудь потом.

Червонцев домой уходить не торопился. Он прошёл в соседний кабинет, где колдовала группа по раскрытию убийств девочек в Невском лесопарке. Сотрудники собирали сведения, продолжали отслеживать информацию о всех пропавших подростках, с ужасом ожидая новых жертв. Выясняли образ жизни погибших, отношения с родителями, излюбленные места провождения времени, маршруты, обстоятельства исчезновения.

Червонцев не мешал подчинённым заниматься анализом данных, не встревал. Все они были взрослые и ответственные, — прежде чем прийти в главк, отработали в отделениях милиции на территории по пять и более лет. У каждого был за плечами немалый опыт раскрытия преступлений. Успели хлебнуть человеческого горя в общении с потерпевшими, ожесточиться в противостоянии преступности. У большинства были семьи и дети разных возрастов, о которых беспокоились, воспитывали в свободное от службы время. Но только Червонцев мог позаботиться об этих доверенных ему бойцах, все они годились ему в сыновья. А поскольку не было у него потомства, то отцовскую заботу делить было не надо, относился к ним как к родным: жалел, помогал чем мог, старался всегда понять. Беспокоился, как наседка о цыплятах.

Сотрудников своих Червонцев в обиду не давал. Если куда в Чечню ехать или Дагестан — ни за что не отпускал. Сомнительные материалы, что поручало начальство, в которых кто-то кому-то денег задолжал, возвращал обратно в канцелярию или в район списывал.

А то генералы в привычку взяли — обзавелись магазинчиками, салонами, рынками, оформили на жён, а долги выбивать подчинённых посылают! Тех на встречах братва стреляет или прокуратура принимает. А кто посылал, вроде как и ни при чём, мол, оперативник сам виноват — закон нарушил. Так что у Червонцева ни один подчинённый в этом смысле не пострадал.

Было на памяти Виктора Ивановича несколько изобличённых маньяков, хотя раньше их называли просто серийными убийцами. Судьбы сотрудников, разоблачивших этих изуверов, складывались по-разному. Одним — ордена давали за доблесть в службе, других — гнали из милиции взашей с выговором или возбуждённым уголовным делом за то, что слишком долго преступника искали — значит, бездельничали!

А как его найдёшь? Только в прошлом году расстреляли Чикатило. С виду порядочный человек: ходил на работу, семья, дети. Доказали больше пятидесяти эпизодов. А вот теперь здесь под носом новенький нарисовался.

Надо было ехать домой — устал. Водителя Червонцев подобрал специально из земляков, чтобы тот не гонялся из города. Жил на соседней улице, и в семь утра машина всегда стояла у калитки.

Махнув старшему сержанту рукой, что пора, направился к выходу.

К дому подъезжать не стал. Вышел у магазина, попрощался — надо было купить продуктов: кефир на ночь, хлеба, масла и сахара на утро.

Ел Червонцев немного и совершенно не понимал — с чего толстеет? Уже замучила одышка. Хорошо, служебная машина под боком — иначе совсем беда. Полнеть начал после смерти жены. Тогда кусок хлеба в горло не лез, только чай пил, а живот стал набухать. Знакомые советовали обратиться к врачу — да всё некогда было. Когда проходил комиссию перед отпуском, определили повышенный сахар, назначили лечение, таблетки выписали. На первых порах все требования выполнял, а потом забросил — раз забыл, два забыл — некогда. Через год перед отпуском снова медкомиссия — что-нибудь выпишут. Бандиты народ крошат, между собой разборки устраивают. Какое здесь может быть лечение на передовой? Вот если бы жена была рядом — побеспокоилась. Он её слушался.

Женился Червонцев рано, на девчонке из соседского села. Голодно было в деревне, вот и подался после армии на милицейскую службу в райцентр. Определили участковым, отправили в глухомань. Зарплата небольшая, но стабильная. Жена в колхоз устроилась. Гордились, что жизнь самостоятельную начали. Оба хотели сына. Да где ж его вырастить без родственников и детского сада, без советов старших? Всё откладывали. Думали, переедут поближе к родителям, там и обзаведутся. Вот тогда-то и свёз жену на аборт.

Вскоре Виктор Иванович на повышение пошёл, вернулись к родителям. Но детей больше не было. Видел он, что жена переживает, по врачам да колдунам ходит, настои непонятные варит и пьёт. Каждое воскресенье в церкви свечки ставит, с попами сокровенные беседы ведёт. Да так ничего и не вышло.

А потом Червонцева в главк пригласили. Совсем дома бывать перестал — рано утром на первый автобус, а к вечеру часто и не возвращался. Ехал в командировку или в кабинете ночевал. За службой не заметил, как родителей похоронил.

Домой приезжал из командировок нечасто, жена улыбчивая, росточком маленькая, всегда встречала у порога, обнимала, нежно пахла ландышами, крепко целовала, шутила:

— Ну шо, сысчик, сыскал ли ты сегодня свое счастье? Аль нет?

Червонцев обнимал жену, чувствовал горячее молодое тело, целовал в губы, увлекал к постели:

— Ты — моё счастье, любимая!

— Ну иди тогда ужинать…

Дом был старенький, одноэтажный, но большой — успел расползтись по всему участку, постепенно занимая огород и сад. Грядки затаптывались, деревья вырубались. У матери много было братьев и сестёр. Каждый желал жить отдельно и пристраивал к дому свою клетушку, утеплял, ставил печку, окошки рубил, делал отдельный вход. Зимой домострой дымил всеми трубами, точно паровозное депо.

Со временем все получили собственное жильё от предприятий и разъехались по городским квартирам. Дом опустел и стал походить на лабиринт с множеством коридорчиков, запертыми на амбарные замки наружными дверьми и торчащими трубами — точно ощетинившийся зверь. Все пристройки родственников имели проход в большую гостиную, где когда-то собирались к ужину. После еды играли в карты, лото или домино.

Поначалу родня частенько летом навещала брошенные пенаты. Пытались проводить здесь отпуска. Но убогое жилище их уже не устраивало, а ягодных кустов и плодовых деревьев на участке не осталось — всё дом съел, да истлевшие поленницы дров. Удобств никаких, как и раньше — туалет на улице, вода в колодце.

Семья была дружная — ожидали, когда у Червонцевых появятся дети, привозили ставшие ненужными пелёнки, распашонки, игрушки и одежду. Все это было в дефиците и стоило дорого. Жена Виктора Ивановича раскладывала вещи по возрастам в пустующих комнатах. В одной поставили коляску, маленькую кроватку и всё, что надо новорожденному. В другую комнату сложили ходунки и одежду для старшего возраста. Третья комната была приспособлена под школьников — с письменным столом и этажеркой, полной книг. Будущих девочек ожидала большая игровая с трельяжем и множеством кукол. У мальчиков — другая комната с конструктором и машинками.

Виктор с женой после смерти родителей заняли их спальню. А когда жена умерла, весь дом стал принадлежать Червонцеву. Он перебрался в гостиную на диван, чтобы отсюда видеть все входы.

Частенько придя со службы и не в силах уйти от рабочих дум, он молчаливо обходил комнаты дома. Заглядывал то в одну, то в другую. Кое-где останавливался, садился и представлял, как могли расти его дети. Как бы он качал коляску, учил малыша ходить, школьницу — делать уроки, что-то подсказать и студенту. Постепенно настолько сроднился с фантазиями, что казалось, всё это у него уже было, всё это пережил, перестрадал, а теперь дети повзрослели — выпорхнули из гнезда. А то, что не пишут и не приезжают, — так это занятость по работе, дела семейные. Он ведь тоже своих родителей не особо новостями баловал.

Деревенские соседи советовали комнаты на лето сдавать. Да как же он их сдаст, если там дети живут? В любой момент могут приехать. Да и неудобно сотруднику милиции нетрудовой доход получать. Виктор Иванович пользовался центральным входом. Дверь не запирал. Красть в доме было нечего. Телевизор — сломан, а стиральная машина и холодильник ещё от родителей остались, хотя звенели и гремели внутренностями, но работали.

К тому же сосед Прохор из своего дома приглядывал. Окно его кухни как раз выходило на крыльцо Червонцева. И каждый день ровно в семь утра тот сидел за столом, завтракал, смотрел, как Виктор Иванович выходит, машет ему рукой, кивал в ответ.

Прохору было за семьдесят, тоже жил один. Когда-то Виктор Иванович сильно ему помог, вызволив из тюрьмы, куда того упрятал участковый, обвинив в убийстве жены. Не поверил, что женщина упала с лестницы, знал о частых ссорах и оформил бедолагу в кутузку.

С тех пор Прохор уважал Червонцева и всячески угождал. Зимой — печку протапливал, когда хозяин долго отсутствовал, мог воды принести или в магазин сходить. Летом приглашал к себе на участок свежих овощей поесть и ягод. Червонцев удивлялся беспорядку в чужом саду — растения жили сами по себе, никто их в росте не ограничивал, штакетником не огораживал.

— Смотри, какое болото ты развёл, — укорял Червонцев, — тропинок уже не видно. Была бы жена жива — не позволила.

Прохор усмехался:

— Женщины — они практичные, а природу чуять надо! В этой неухоженности черта народная, мужицкая — жалость. Сострадание, значит. Сначала вроде как планы выстраиваем — где деревья фруктовые, где крыжовник или смородину посадить. Огораживаем веревками или колышками. Но вот пробьется через год из земли на тропинку росток малины или ежевики, расцветет, готовый летом плодоносить. Как же можно срубить такую красоту. Не виноват же он, что вылез за изгородь! Жалко мне — и оставляю, обхожу в аккурат. А за первым ростком и второй тянется, третий. Через пяток лет, глядь — внутри изгороди и нет ничего — все кусты перебрались на новые места. За ними и сливы ищут себе подходящее пристанище! За год превращаются в маленькие деревца, начинают плодоносить.

Вот и кажется чужаку, что участок зарос, а хозяин помнит каждый кустик, каждое деревце. Как пробивались, откуда тянулись. И продолжает жалеть, растить, точно деточек малых, утаптывая новые тропки в обход растений. То женщинам — не понять. Они только рожать мастерицы, а растить — то наше дело, мужское!..

Усмехался Червонцев на оправдание соседа, но не спорил — собственного сада не имел, никого не растил. Сердцем чувствовал — прав сосед, растить детей дело мужское, и от этого понимания накатывала горечь за собственную бездетность.

Выпив кефира с булкой, Виктор Иванович лёг на диван. Взял папиросы, закурил. Пуская дым в потолок, снова стал перебирать в памяти всё, что было наработано по маньяку за последнее время. Он уже столько знал о девочках, что они казались родными. Точно видел их раньше, общался с ними.

Ирочка Букина двенадцати лет была первой жертвой маньяка. Хорошая домашняя девочка, читала книги о животных, помогала по дому. Любила мыть посуду. Вытирала её до блеска — можно было отражение своё увидеть в глянце. Червонцев посмотрел на стопку грязной посуды у раковины. Представил девочку, засучившую рукава домашнего халатика. Вот она, милая, повязала цветастый передник и обернулась. Он задорно кивнул ей, весело порхнул бровями. Светлое худенькое личико ребёнка засветилось в ответ улыбкой, слегка кривой от смущения — спереди внизу во рту ещё не вырос последний зуб. Старый резец держался долго — пришлось вырвать. Но через секунду она уже забыла о неприятности и конфузе, что-то весело напевая, пустила струю воды в раковину, радостно взялась за дело…

Её обнаружили зимой сотрудники лесопарка, обходя свою территорию. Ирочка лежала лицом в замерзшей луже. Точно увидела что-то в её глубине. Эксперт определил время смерти — осень. Причину установить не удалось, признаков насилия не было, решили, что заблудилась, выбилась из сил, уснула, получила переохлаждение.

Была она очень самостоятельной — ушла гулять и пропала. Родители всполошились в тот же день, написали заявление в милицию. Но его долго не регистрировали, говорили, что девочка, верно, у подружки заночевала. Погостит и вернётся… Не вернулась.

Начались поиски, опросы свидетелей, учеников, но никто ничего рассказать толком не смог. Уголовное дело прекратили и сдали в архив.

Пришла весна. На деревьях распустились листочки, запели птички в скверах. Народ потянулся на свежий воздух к природе. Стали костерки разводить, шашлыки жарить. Все радовались солнышку после вьюжной холодной зимы.

Ольгу Смирнову тринадцати лет обнаружили на полянке. В этот раз сомнений не возникло — убийство. Перерезанное горло, порванные колготки. Девочка была из детдома, пропала за месяц до обнаружения. О ней сильно не беспокоились — сбегала не раз, беспризорничала, жила по подвалам, затем возвращалась. Последнее время пристрастилась к курению — педагоги постоянно её ругали за это. А здесь пришло тепло — как не разгуляться?

Родителей у неё не было, оплакивать было некому. Воспитатели хоть и переживали, но всё больше за себя, — вдруг прокуратура решит, что подросток по их вине сбежал? Обидели или недосмотрели — вот результат. Но обошлось — выговоров никто не получил. Сирота — что с неё взять!

Червонцев потушил папиросу — при детях он не курил. Встал и прошёл в подростковую комнату. Ольга сидела за письменным столом, прямой затылок, светлые тонкие кудряшки вьются по шее. Склонив голову над раскрытой тетрадкой, что-то выписывала из учебника. Бледное личико сосредоточено, губки поджаты. Задание не получалось. Она откинула ручку в сторону и обернулась, смотрела с вызовом, хмурила брови. Червонцев пододвинул стул и сел рядом, ласково пригладил ей растрёпанные волосы:

— Ничего, доченька, ничего. Все получится…

Место обнаружения Ольги оказалось в ста метрах от Иры, что привело следствие в замешательство. Но предположить какую-то связь никто не решался. Никто не хотел иметь в наличии гуляющего на свободе маньяка. Все надеялись на случайное совпадение.

Светлана Кудимова жила с родителями у Финляндского вокзала, недавно ей исполнилось пятнадцать. Она с детства мечтала водить поезда и в августе сдала экзамены в железнодорожный техникум. Отец работал начальником поезда, рассказывал ей о далёких городах, пересказывал байки коллег, как весело и беззаботно живут люди в Забайкалье и на Чёрном море. Не хотел тревожить детское сердечко сложностями жизни. Вырастет — сама всё узнает. Через оконное стекло вагона проблемы можно было не замечать. А горы Алтая и таёжные леса Сибири в солнечном свете выглядели заманчивой сказкой.

Сидя в своей комнате за письменным столом, Светлана с завистью наблюдала в окно за отходящими поездами. Как спешат люди с большими сумками, катятся нагруженные багажные тележки, раздаётся свист и состав, подёргивая вагонами, уходит вдаль — туда, где вечное тепло и солнце. Она всегда грезила путешествиями, зачитывалась книгами о приключениях. Любила пересказывать родителям.

Виктор Иванович подошёл к окну и раздёрнул шторы, открыл фрамугу. В лицо ударил прохладный ветер с озера. На берегу вспыхивал костёр — рыбаки готовились к ночёвке. Что знал Червонцев о путешествиях? Ничего он не видел, кроме русских убогих деревень, книг не читал, общался с убийцами и грабителями. Что мог рассказать он Светлане? Лишь одарить переполнявшей его нежностью и нерастраченной любовью. Он готов был слушать, как девочка вечерами читает книги вслух. Любоваться её узким личиком и тонкими длинными бровями, уходящими к вискам. Смотреть, как она таращит глазки, рассказывая о великанах и страшных индейцах. Делать вид, что пугается, закрывать руками глаза. Слышать её переливистый журчащий смех, чувствовать, как она маленькой ладошкой ерошит ему волосы, когда он от усталости засыпал прямо в кресле и голова клонилась на девичье плечико.

В железнодорожном техникуме проучилась она только месяц и пропала. Думали, всё же уговоры не помогли, и она подалась в незнакомые города. Но в октябре девочку обнаружили там же, где и предыдущих двух. С аналогичной раной на шее.

Отцовские выдумки о красивых городах и добрых приветливых людях остались нетронутыми — взрослая жизнь у Светы не наступила.

Четвёртая девочка жила с отцом. Мать была моложе супруга на десять лет и бросила мужа с дочкой почти сразу после родов — уехала с молодым любовником в курортный город на Черноморском побережье, начала новую жизнь.

Василий Липатов очень любил свою жену и даже дочку назвал в честь её — Танюшей. Сам выкормил, сам отправил в первый класс. Не женился, думал — пройдёт время, жена одумается и вернётся. Не может ведь мать бросить своё дитя — даже животные так не поступают. Был он ведущим конструктором на производстве. Проектировал сложные машины, получал патенты на изобретения, обо всех механизмах мог рассказать, каждая гаечка была ему знакома — знал, куда её поставить. Только вот в женских душах разбираться не научился — не увидел в них закономерности, не держалась конструкция. Остался один, пришлось забросить диплом инженера и пойти в дворники. Так было больше времени, чтобы за дочкой присматривать. Помимо основной работы халтурил по ночам истопником в детском саду.

Росла дочка скромной и очень экономной — видела, как нелегко деньги отцу достаются. Игрушек и нарядов не требовала, лишнюю копейку не тратила, даже на завтраках в школе экономила. В пятнадцать лет была худенькой и бледной. Светлые волосики стягивала резинкой в пучок.

Червонцев зашёл в девичью комнату. Танюша играла с куклами. Рассаживала их на кровати, кормила с ложечки, меняла им наряды. Он открыл шкаф, переполненный одеждой для девочек, увидел, как засветились глаза ребёнка, вышел из комнаты и прикрыл дверь. Вернулся на диван и увидел, как Танюша выглядывает, уже переодевшись в новое платье, а затем в другое, выхаживает по гостиной, точно на подиуме. Личико светится, тонкие ручки витают в воздухе, обнимают Червонцева за шею, детские губы с благодарностью касаются щеки.

В день пропажи Танюша, как обычно, пошла в школу, но не вернулась.

Больше заботиться Василию было не о ком.

Червонцев тоже беседовал с ним. На допросе тот будто бредил, следователя не слушал, вместо ответов бубнил:

— Какой ласковой она была, какой доброй. Вечером сядет ко мне на колени, обнимет и шепчет: «Папочка, ты у меня самый хороший! Никогда от тебя не уйду. Будешь стареньким — стану за тобой ухаживать».

А я ей: «Что ты, доченька, вот вырастешь — внуков мне родишь, новая жизнь начнётся!» Ушла, милая, куда, зачем же ты меня бросила?…

Теперь Василию не надо было подрабатывать, копить деньги дочке на свадьбу. Вся жизнь его перевернулась. Это огромное горе вылилось в ненависть к неизвестному преступнику. Он сам решил его найти и ходил по учителям, подружкам дочери, расспрашивал, выяснял маршруты Татьяны, где любила бывать, с кем, о чём рассказывала.

Каждый вечер Червонцев вспоминал девочек. Боялся что-то упустить, складывал детали, точно пазлы. Но всё рассыпалось — не хватало самого главного — имени преступника. С этой неудовлетворённостью Виктор Иванович и засыпал.

Живя в Гатчине, Щербаков неоднократно видел свадебные кортежи из ржавых машин цыган, украшенных цветами, с коврами на сиденьях и бахромой с подвесками на лобовых стеклах. Неуёмные зажигательные пляски по несколько дней, накрытые прямо на улице столы с едой и спиртным, сотни гостей.

Свадьба Вениамина и Рады прошла незаметно. Торжество справляли в доме. Перед застольем отец Рады вынес из кабинета старинную икону в серебряном окладе и благословил молодых. Те, стоя на коленях, клялись любить друг друга — пока смерть не разлучит. Свидетелей не было. Вениамин не стал звать кого-либо из своих коллег, поскольку близких друзей он не приобрёл. А иначе пришлось бы кому-то объяснять всю свою жизнь, рассказывать о первом браке, сыне, жизни на Севере, второй жене, а это ему удовольствия не доставляло. Родителям он тоже ничего не сообщил, как-то было стыдно — уже третий брак! Решил, что немного поживут с Радой, освоятся и сами навестят стариков. А может, к тому времени уже и внучку им подарят, привезут с собой на смотрины.

За огромным столом в просторной гостиной уместились несколько семей. Все пожилые — ровесники Штефана. Больше ели и говорили, часто вставляя цыганские выражения, которых Щербаков не понимал, а на его обращение за помощью к Раде в ответ получал только улыбку да отмах рукой — ерунда, мол!

В перерывах выходя курить, цыгане хлопали Вениамина по плечу, цокали языками, кивая на невесту.

Рада была в свадебном белом платье с приколотой на затылке фатой. Выпив вина, она загрустила, сидела задумчивая и слегка растерянная. Но как только жених или гости обращали на неё внимание, моментально просыпалась — вспыхивала, становилась весёлой и беззаботной. Несколько раз танцевала со своими подругами под душевные мотивы гитар и скрипок. К ним присоединялись несколько молодых мужчин в ярких рубашках навыпуск. Лихо отплясывали, дрожали плечами.

Щербаков был рад, что свадьба прошла по-домашнему. Он знал, что по цыганскому обычаю родители жениха вносят выкуп, а свадьба длится не меньше двух дней, да ещё этот торжественный вынос рубашки невесты с подтверждением девственности. Слава богу, отец Рады оказался современным мужчиной, и обошлось без средневековых формальностей. Правда, подарков не было, и деньгами не осыпали, да так спокойнее.

К ночи все устали, и молодые собрались ехать домой. Штефан предложил всем выйти на улицу и проводить молодожёнов. Во дворе около крыльца под серым брезентом скрывалось что-то бугристое, чего раньше не было. Вениамин помог Раде обойти препятствие. Когда все гости спустились с крыльца, Штефан объявил, что он и гости дарят «молодым» недавно вышедшую с конвейера завода «семёрку» «Жигулей». Сделал знак рукой, и несколько чернобровых парней сорвали чехол.

Перед глазами присутствующих появился новенький малиновый автомобиль, заманчиво сверкающий в свете фонарей.

У Вениамина перехватило дыхание. Он ещё не видел эту модель, и никелированный прямоугольник решётки радиатора, точно приоткрытый рот, улыбался ему, сверкая металлическими резцами.

Все гости бросились снова поздравлять Щербакова. Он стоял потерянный, обводил всех непонимающим взглядом, неуверенно бормотал:

— Как это нам? Как это? У меня же и прав нет на вождение!

Великан-тесть поглаживал полированный кузов автомашины, усмехался, мерцая золотыми фиксами:

— Сейчас прав нет, потом будут. А мы тебе к подарку и водителя бесплатно добавим! Для уважаемого человека не жалко! — и обернувшись, громко позвал: — Янко, ты где? Иди за руль — будешь пока водителем!

Щербаков увидел появившегося молодого мужчину — своего ровесника в кожаном пиджаке и джинсах. Чёрные вихрастые локоны спадали на плечи, обрамляя загорелое скуластое лицо. Он весь праздник сидел с краю стола, пил водку, весело подмигивал молодым, говорил тосты, лихо танцевал, а затем и пел бархатным задушевным баритоном.

Янко сел за руль и завёл машину. Вениамин открыл заднюю дверь и пригласил Раду, сам сел с другой стороны. В салоне из магнитолы продолжали звучать цыганские напевы. Машина тронулась, выехала за ворота, а гости вместе с хозяином направились внутрь дома.

Рассказывать на службе о своей свадьбе Щербаков не стал. Это казалось ему глупо. Официально он был ещё женат на Эсте. Развод не оформил, поэтому три дня отпуска, предоставляемые новобрачным, ему не полагались. Отправил жене письмо, в котором просил обратиться ей с заявлением в ЗАГС о разводе. Но в исполнение просьбы верил слабо — слишком много у неё было забот: детей растить, за мужем глядеть, да по хозяйству.

Решил, что сам найдёт время в отпуске и поедет оформлять документы.

Рада переехала жить к Щербакову, и как-то сразу всё стало в отношениях спокойно и размеренно. Точно они женаты были уже лет пять. Никакой пылкости, душевных восторгов или ссор. Вениамин уходил с утра на работу, Рада оставалась дома или ехала к отцу. К вечеру готовила ужин, посмотрев телевизор и перекинувшись несколькими фразами о планах на следующий день, ложились спать.

С первых же дней Рада стала устраивать своё семейное гнёздышко, наняла рабочих, в квартире запахло краской и деревом.

Уже через месяц квартира Щербакова стала выглядеть как дом цыганского барона. В каждой комнате на полу — огромный ковёр. Стены в спальне переклеены новыми розовыми обоями с изображением букетов цветов. Таким же розовым бархатным покрывалом была убрана постель, на которой легли в ряд пухлые подушки с замысловатыми оборками. Кухню покрасили в оранжевый цвет. В углах комнат появились метровые вазы, на стенах — картины с пейзажами и конями, запряжёнными в кибитки, странные репродукции с портретами мужчин и женщин, тут же иконы. На окнах колыхались белые занавески с красной оторочкой. В ванной комнате на шкафчиках — рисунки, похожие на деревца, в гостиной — электрокамин с ангелочками, покрашенный золотой краской.

Квартира стала походить на сказочный дворец, наполненный множеством ненужных, но ярких вещей.

Как правило, на выходные молодые выбирались в Ленинград — дорога в один конец полтора часа. Ходили в театры, на концерты, посещали выступления исполнителей рока на стадионах. Потом сидели в ресторане.

В назначенное время за рулём их всегда поджидал Янко. Вениамин сдал на права, но управлять машиной не торопился. Ездил только у себя в районе, так, чтобы не попадаться на глаза начальству — вопросы были не нужны. Но гаишников обойти не мог. Останавливали за мелкие нарушения, увидев удостоверение сотрудника милиции, про официальность забывали, расспрашивали о машине, заглядывали в салон, завидовали.

По службе Щербакова хвалили, но работы становилось всё больше. Если раньше в месяц попадался кто-то из ранее судимых наркоманов, то в последнее время сильно возросло количество задержанных преступников, торгующих наркотиками, попадалась и молодёжь. Это было уже серьёзно. Расцвели притоны, где легко можно было купить любые разновидности дурманящих веществ. Щербаков один не справлялся. Ему дали помощника. Но все равно времени не хватало, и приходилось задерживаться до полуночи, приходить домой уставшим. Районное руководство, видя такой наплыв преступлений, связанных с наркотрафиком, просило помощи у главного управления.

Приезжали в командировку опытные бойцы — специалисты из отдела по борьбе с наркотиками, скромно поселялись в заводском общежитии, изучали обстановку, наводили порядок по своей линии, а затем уезжали. Становилось немного спокойней, но затем снова продолжался рост преступности. Откуда в маленьком городке так много наркотиков, никто из начальства понять не мог.

Рада жалела своего молодого мужа, ухаживала за ним, беспокоилась, когда приходил поздно, расспрашивала о работе — кого в этот раз задержали, сколько человек, много ли изъяли наркотиков, какие планы на завтра? Постепенно жена оказалась в курсе всех дел Щербакова. Сам Вениамин о Раде ничего не знал и не интересовался, чувствовал заботу, это казалось достаточным. Думал, что вот это и есть семейная жизнь.

Единственное, что огорчало Вениамина — это нежелание Рады пока иметь детей. Такое поведение цыганки казалось странным. Отговаривалась, что хочется пожить вдвоём, летом поехать в Прибалтику или Черноморское побережье. Чтобы как-то отвлечь Щербакова от работы и лишних мыслей о детях, регулярно покупала билеты в ленинградские театры. Каждые выходные Янко подгонял машину, и они в очередной раз ехали на представление, развлекались в ресторане, выпивали, веселились. Денег у Рады было много, говорила — отец помогает.

Изредка вспоминая о своих родителях, Вениамин предлагал Раде навестить её родственников. Но та к предложению относилась холодно. Говорила, что после смерти матери контакт с ними потеряла, ушла от их обычаев и не хочет слушать сплетни, постоянно звучащие в доме. Ссылалась на то, что отец в отъезде или занят делами.

Так незаметно прожили несколько лет. Вениамин получил очередное звание капитана и на этот раз умолчать не мог — Рада организовала праздник в кафе. Пригласили коллег из отдела милиции, позвали тестя, а тот захватил с собой цыган — музыкантов и танцоров. Было весело, Штефан обнимался с начальством, обещал спонсировать ремонт здания отделения милиции.

Всё изменилось в один поздний субботний вечер. Рада и Щербаков возвращались из Ленинграда. За рулём, как обычно, был Янко. Переехали Ладожский мост через Неву, а на посту ГАИ сотрудник неожиданно поднял жезл. Пришлось уйти с трассы на обочину, остановиться.

Вместо представителя ГАИ к машине подскочили несколько человек в камуфляже, распахнули двери, потребовали выйти. Щербаков предъявил своё удостоверение, на что подошедший крепкий мужчина в сером костюме пренебрежительно кинул:

— Знаем, знаем, вылезай, предатель, — удостоверение забрал, положил себе в карман.

Вениамин опешил.

За него в атаку бросилась жена:

— Не имеете права! — угрожающе закричала Рада. — Мы найдём на вас управу. Мой отец знает всё ваше начальство!

Янко молчал, стоял у водительской двери, уперев руки в капот машины. Человек в камуфляже тщательно досматривал его, выкладывал на крышу машины обнаруженные вещи.

Подвели понятых и в их присутствии открыли багажник, достали запасное колесо, стали его разбирать. Скоро из-под шины появились несколько тёмных полиэтиленовых свёртков.

Мужчина в сером костюме взял один из них, развернул, поднёс к лицу Вениамина:

— Вот так, Щербаков, ты борешься с наркотиками?

Вениамин опешил:

— Да это ерунда какая-то! Подстава! Вы кто такие? — растерялся Щербаков.

Мужчина усмехнулся:

— Мы те, кто тебе помогает бороться с преступностью! Из Ленинграда приехали по такому случаю! Машина твоя?

— Моя, — буркнул Щербаков.

— Жена твоя и водитель твой! Значит, и гашиш тоже! — затем обернулся к своим сотрудникам: — Начинайте составлять протокол, пока понятые не уснули, — время позднее, сейчас прокуратура подъедет!

Оказывается, дело было возбуждено давно следствием Волхова, не могли найти поставщика наркотиков. Теперь нашли. Так Щербаков оказался в камере.

На следующий день после обеда состоялось знакомство со следователем, ведущим дело.

Щербаков сидел в комнате для допросов, когда она вошла. Маленькая женщина в чёрном помятом костюме, на вид — кубик, лет сорока, без бёдер и талии, с крепкими плечами и короткими накачанными руками, торчащими в стороны, как сардельки. Светлые, слегка растрёпанные волосы, точно их забыли причесать после сна. Из-под юбки выглядывали толстые округлые икры, похожие на ножки рояля. На плечах, воротнике и груди пиджака светились чешуйки перхоти, седые волосы и короткие серые — кошачьи.

Зайдя внутрь, она всем корпусом обернулась к пожилому охраннику, казалось — шеи у неё не было, кинула через плечо:

— Принеси мне водички, Петров!

— Конечно, Раиса Карловна, — услужливо отозвался тот.

Кубик самодовольно улыбнулся и двинулся к столу. Она отставила ногой табурет и, прежде чем сесть, посмотрела в упор на задержанного. В глазах женщины промелькнуло лёгкое удивление, затем снисхождение и заинтересованность:

— Ну что, Веня, страшно самому-то в тюрьму? — как-то мягко, добродушно, по-отечески спросила она. — Когда сам сажал — не задумывался? А вот теперь и до тебя очередь дошла. Как говорят: от сумы да от тюрьмы…

Следователь внешне не понравилась Вене своей мужиковатостью. Походила на штангиста. Казалась внешне грубым неотёсанным солдафоном, с таким бесполезно спорить — не переубедишь! Но с первых её слов что-то ёкнуло в душе. То ли от сердечной интонации женщины, то ли от правдивости слов. Он и сам только что думал об этом, что посылал людей туда, не зная куда! Но все же решил на всякий случай сослаться на статью конституции и ничего не говорить.

— Я ничего не знаю, — заупрямился Щербаков, — имею право молчать, дайте мне адвоката.

Прокурорша точно не слышала, стала выкладывать на стол документы, незаполненные бланки, несколько авторучек, кивнула:

— Конечно, конечно, право имеешь, и адвокат тебе положен. Верю, что ты не в курсе. Только ведь из своего небольшого опыта знаешь — у преступников всегда кто-то виноват. Так ведь?

Петров зашёл в комнату и передал большой стакан с водой, затем вышел.

Раиса Карловна взяла стакан и немного отхлебнула, поставила его на стол, после чего села:

— Ну а чей же это гашиш — твоей жены?

— Не-е, — возмущенно покрутил головой Вениамин.

Следователь улыбнулась:

— Так ведь и не жена она тебе вовсе!

Щербаков вскинулся:

— Как это не жена? Свадьба была!

— Свадьба ваша — это филькина грамота, — прокурорша откинулась на спинку стула, — муж у твоей жены — Янко, двое детей у них растут в доме барона. А тебя зацепили, чтоб наркотики возил, как ишак нагруженный, ксивой прикрываясь! Вот все материалы здесь!

Женщина похлопала пухлой рукой по документам на столе. Заметила на указательном пальце правой руки облупившийся маникюр и стала корябать лак ногтём большого пальца, затем сжала ладонь в кулак:

— Зря, что ли, по ваши души целая бригада из города приехала? Месяц негласно работали. Это вам не деревня — где задержал наркомана, нашёл пакетик и в тюрьму! Здесь разработка была, прослушки стояли, топтуны ходили…

Вениамин неожиданно перестал понимать речь следователя, хотя слышал всё очень ясно. Он представил тот огромный неведомый ему пласт реальной жизни, о котором не догадывался. Сразу вспомнил цыганку в доме Штефана, её гадание, двух детей, постоянно крутящихся рядом с Радой, которых она ругала, отгоняя от себя. Как же она могла бросить своих детей? Хотя она и не бросала, навещала каждый день, не то что он — только алименты платит. За рестораны и развлечения всегда платила, говорила — деньги отец подкидывает, а с родственниками в ссоре. Может, и со своим мужем встречалась — жила на два дома! Этот Янко, такой довольный и всегда готовый услужить. Ещё бы — за наркотики женой поделился. На свадьбе улыбался, подмигивал. Регулярно возил их в театры Ленинграда, а потом возвращал обратно. Что же, он каждый раз наркотики забирал из города? За три года — это сколько же можно перевезти? Да здесь вся область снабжается ими! Все несоответствия и странности начали складываться в единую картину реальности его жизни.

Вениамин вспоминал тех наркоманов, что сажал в тюрьму, их разорённые семьи, худеньких бледных детей, брошенных стариков. Сколько же горя он принёс в семьи своей доверчивостью. А Рада, как же она могла? Знала ли, что творится? Такая красивая и милая, совсем молодая. Конечно, знала. И когда его соблазняла, уже представляла, как они будут совершать преступления. Не могли же её выдать повторно замуж втёмную? Конечно, это Штефан всё заварил, придумал. Быть может, он Раде угрожал? Заставил насильно?…

Голова Вениамина раскалывалась от тяжёлых мыслей. Стало жарко, лицо покраснело. Он поставил локти на стол и обнял его ладонями, непроизвольно покачивался, точно ужасаясь случившемуся.

— Бедный ты, бедный, — сквозь паутину мыслей донеслись до Щербакова полные искреннего сочувствия слова следователя, — как же ты можешь опером-то служить? Попал точно кур во щи!

Щербаков насторожился — она его жалеет, или это уловка следователя, призыв к доверительности?

Женщина ласково продолжала:

— Как ты, сынок, в милицию-то попал? Нельзя здесь одному — друзей нет, жены нет, работаешь сам по себе — с операми водку не пьёшь, не балагуришь! Так подставиться просто! До предательства недалеко!

Вениамин вздрогнул:

— Какого предательства?

Кубышка сделала удивлённое лицо, подняла брови, выпучила глаза:

— Предательства интересов службы, родной! Перевозка наркотиков — это тебе не хухры-мухры! Особо крупный размер! Десяточка, а организованной группой и пятнашку потянет с конфискацией! Прощай, трёхкомнатная квартира! Ну, так что, предатель, заказывать тебе адвоката?

В этот раз «предатель» звучал не грубо, а с насмешкой — иронически. Вениамин поднял взгляд.

Раиса Карловна глядела на него с глубоким сочувствием. Карие глаза из-под опущенных век были полны понимания, выдавали усталость. И от этого лицо казалось добрым и душевным. А растрёпанные волосы и старый маникюр, отсутствие лоска в одежде — говорили о вечной занятости и напряжённом труде.

Неожиданно Вениамину стало жаль эту взрослую женщину, всю жизнь отдавшую борьбе с пороками человечества. Может, она и в Ленинграде ни разу не была, не говоря уже о театре — не всех же возят на машине! Он подумал, что ей предстоит ещё много работы на сегодня, решил не артачиться. Да и какой в этом смысл:

— Раиса Карловна, не надо адвоката, пишите, я всё расскажу. Правда, я действительно ничего не знал, плохой я милиционер. Это мне по заслугам. Так и есть — предатель я. Недотёпа — предатель!

Прокурорша улыбнулась — по краям глаз возникли мелкие морщинки, стала заполнять протокол.

Через несколько дней она снова пришла в камеру. На этот раз волосы её были аккуратно пострижены, уложены в причёску, костюм был ярко-красного цвета со щеголеватой оторочкой. Ноги в туфельках на высоком каблуке. От неё пахнуло лёгкими цветочными духами, и Вениамин почувствовал это как перемены к лучшему, снова вспомнил о приметах — в душу запала надежда.

Раиса Карловна принесла ему постановление об освобождении.

— В отношении тебя, предатель, я дело прекратила, — улыбаясь, сообщила она. Лицо её светилось радостью, подведённые карие глаза лучились добротой. — Поскольку теперь в деле сотрудников нет, я передала его следователям МВД! Машина твоя пойдёт под конфискат, поскольку оформлена на твою фиктивную жену. Вот так! Но на суде будешь свидетелем! Так что, предатель, иди служи Отчизне и больше не попадайся на удочку врага! Будут проблемы — звони!

Прокурорша достала из кармана визитку и передала Щербакову. Тот растерянно покрутил бумажный прямоугольник, обратил внимание, что, кроме служебного, ручкой был дописан домашний телефон.

Помощь понадобилась очень скоро. Служебное начальство прияло Вениамина хорошо, с радостью, что он оказался не замешанным в уголовном деле. Прочитав постановление, предложили продолжить заниматься своими непосредственными обязанностями. Но отдел кадров с таким решением не согласился. Требовал до секретной работы не допускать.

Начальник отделения успокаивал:

— Ты все равно в отдел ходи, можешь сидеть и ничего не делать, чтобы тебе прогулы не вменили. А остальное постараемся уладить.

Вениамину пришлось позвонить прокурорше. Она не стала говорить по телефону, а пригласила его вечером домой. Жила она в стареньком покосившемся деревянном доме одна с двумя котами, которые, увидев гостя, выскочили через форточку во двор. Удобств никаких.

Встретила его с радостью, одетой по-праздничному — в белой блузке с оборочками на рукавах:

— А, предатель пришёл! — ласково засмеялась она, и слово это звучало безобидной насмешкой, ироничным напоминанием об ушедших неприятностях. — Вот так я и живу. Когда квартиру предлагали от работы — отказалась, не хотела родителей бросать. А в прошлом году они утонули — любили рыбачить на лодке, Волхов их и прибрал к себе. Нет времени порядок навести — сад запущенный, огород бурьяном зарос…

Пригласила гостя за стол, угостила чаем, успокоила, а затем принесла родительской наливочки. Выпили по стопочке. И такой уютной и доброй показалась Вениамину Раиса Карловна, точно матушка в детстве. Когда после неприятностей приходил к ней пожаловаться, обнимал, тыкался лицом в большое мягкое тело, вдыхал ароматные запахи кухни, пропитавшие всю её одежду.

Смутные мысли затеплись где-то глубоко внутри — а хорошо бы иметь такого близкого друга, товарища, который всё знает и всё умеет. Все законы ему известны, никто не подставит. За ней — как за каменной стеной. Вспомнилась беззаботная жизнь с Эстей на Белом море.

Налили ещё по стопочке, а потом ещё…

Проснулся Вениамин от давно забытого запаха горящего дерева, который напомнил ему рыбацкую артель, бывшую жену.

Раиса Карловна затопила печь и накрывала на стол. Была в чистеньком цветастом платьице, подпоясалась кожаным ремешком, удивительно свежа и весела:

— Ну что, предатель, проснулся? Иди завтракать, а то на службу опоздаем. Надо твои вопросы ехать решать!

Щербаков потянулся всем телом. И такая безмятежная истома разлилась в душе от прикосновения мягкой перины, ещё пахнувшей женскими цветочными духами, от невесомой лёгкости одеяла, деревянных, грубых бревенчатых стен и образов в углу. Точно попал он из недавнего тюремного быта в сказочное королевство. Захотелось снова закрыть глаза и вдыхать, чувствовать, слышать, как по полу шуршат женские тапочки, звенят металлические приборы, раскладываемые на столе, постукивают блюдца, позвякивают в них чашки, журчит кипяток.

В тот же день после визита Раисы Карловны в милицейские кадры вопрос со Щербаковым был решён — издан приказ об отмене отстранения от службы, об оплате дней вынужденного отсутствия. А вечером после работы Вениамин снова поехал домой к прокурорше.

Через пару месяцев по служебной почте пришло свидетельство о расторжении брака Щербакова с Эстей. А еще через месяц Вениамин с Раисой Карловной поженились.

В это утро Щербаков решил не тревожить «похищенную графиню», дать поспать ей до обеда, и с утра, как обычно, рванул на работу. Там узнал, что закреплённую за ним машину требуют в гараж на профилактику. После утреннего совещания Червонцев оставил его в кабинете. Надеялся приструнить — решил, что для работы это пойдёт на пользу, уверенно соврал:

— Мне уже генерал из Москвы звонил, интересовался уголовным делом. Я сказал, что все материалы готовы. Так что надо форсировать. Сам понимаешь — Москва не отстанет, почувствует халтуру — поставят на контроль. Так что надо будет отчитываться по работе еженедельно.

— Виктор Иванович, — возмутился Вениамин, — а почему областное управление-то работает? Есть РУОП по организованной преступности и заложникам, покушением на государственных людей занимается ФСБ…

— Да какая же она государственная? — возмутился Червонцев. — Ты же сам сказал — обыкновенная гражданка без мозгов. Кому в голову придёт становиться графиней Апраксиной? А РУОП… ему некогда — вон мстить продолжает за убийство своего опера Троценко. Не слышал? Граждане после бесед с ними в больницах оказываются. Весь город на ушах. Бездельники! А убийц, как обычно, не найдут. Глухарь повесят на уголовный розыск — тогда только и будет толк! Так что не расслабляйся. Девушку в охапку и… катайся по городу, устанавливай место, откуда её похитили.

— Так как же я найду, если она ничего не помнит?

Червонцев недовольно засопел:

— Опять ты за старое — свою пластинку завёл? Зря я тебе должность дал! Смекалку включи. Зацепись за какое-нибудь место в Питере. Она кивнёт головой — значит, так тому и быть. Только в Адмиралтейский район не лезь. Это вотчина начальника нашего ГУВД Лоскутова — он там пожарников учил. По шапке получим за глухаря. Кстати, можешь заехать в Красногвардейский район. Там сейчас руководитель следствия уходит на пенсию. Ему на процент раскрываемости наплевать, а человек хороший. Расскажи ему про нашу беду — пусть по своей территории возбудит глухое дело, потом с коньяком к нему подъедешь.

— Есть, товарищ подполковник, — грустно вымолвил Вениамин, — будет исполнено. Только я сейчас безлошадный — мою машину затребовали на профилактику.

Червонцев усмехнулся:

— Возьми мою, я всё равно никуда не собираюсь. Кстати, ты зарплату получал? — осведомился он как бы промежду прочим. — Девочки только привезли. Иди без очереди, скажи — я приказал.

Щербаков ожил — опрометью бросился в кассу. Очереди ещё не было, и через пять минут он уже складывал купюры в портмоне. Но внезапно в душу скользнуло неприятное предчувствие. Пришлось достать деньги и пересчитать заново. Сумма оказалась гораздо больше, чем обычно.

— Что застыл, Щербаков, — улыбнулась кассирша, — премию не дали?

— Не пойму, — смутился Вениамин, но решил промолчать и убрал деньги обратно: больше — не меньше, разберутся. Через пару дней из бухгалтерии привезут квиточки по зарплате — там и увижу.

Посмотрев на часы, он подумал, что для визита в гостиницу ещё рановато. Пошёл в дежурную часть и взял сводки происшествий. На всякий случай решил просмотреть информацию о потеряшках за последние два-три года.

Когда общее количество исчезнувших перевалило за сотню, он остановился — полезнее будет сфотографировать Марию и дать ориентировку по всем районам, пусть сами сравнят. А заодно и в Москву направить — чем чёрт не шутит. Упомянув чёрта, он на всякий случай три раза коротко сплюнул через правое плечо и направился в кабинет.

За столами суетились коллеги. Перебирали документы, что-то выкидывали, нужное — раскладывали по ящикам.

— Что за шум, мужики? — удивился Щербаков.

— Комиссия из главка едет режим секретности проверять, — отозвался сосед по столу, — будут дела шерстить, в сейфы заглядывать, чтобы все бумаги были учтены и подшиты!

Вениамин недоумевал:

— Так они в прошлом месяце уже приезжали проверять.

— Нее… то из ревизионного управления были — оперативные расходы считали!

— Чёрт их разберёт, бездельники, — выругался Щербаков, — на каждого опера по два проверяющих! Раскрывать-то когда?

Вениамин решил, что без него в опечатанный сейф не полезут, оперативных и агентурных дел у него практически нет — работает на подхвате: привези, отвези, проверь…

Попив чаю с печеньем, достал пистолет, вставил обойму и поставил на предохранитель. Затем, засунув в подмышечную кобуру, отправился к своей подопечной.

Мария встретила Щербакова с грустной улыбкой мадонны, которая очень шла к её траурному одеянию.

— Вениамин, — обратилась она ласково, дотронувшись до его предплечья, — вы не могли бы одолжить мне немного денег? В нашем консульстве мне уже давали, но боюсь, этого не хватит.

Щербаков замер — хороша встреча. Откуда такая информация? Подумал, что совершенно забыл о знаках судьбы. За сейф не посмотрел, да и так по сторонам не оглядывался. А ведь должны были быть какие-то предпосылки или намёки. Что вот теперь делать? Денег дать — так с чего она возвращать будет, если родителей не найдём?

Но неожиданно вспомнил, что одолженную шефом машину за ночь обгадили птички и пришлось возвращаться в общежитие за водой, чтобы помыть стекло. Хотя при чём здесь это? Но все же улавливался в данном факте какой-то далёкий намёк, незримая связь: непонятная увеличенная зарплата, просьба девушки и белый помёт на лобовом стекле. Вдруг её родители окажутся богачами — раскошелятся и отблагодарят за дочку! Настроение поднялось. Решил, что в крайнем случае постепенно спишет затраты рапортами на проведение оперативных мероприятий — Червонцев должен подписать.

Сдержанно улыбнулся:

— Конечно, одолжу, — интонацией намекая, что больших сумм у него нет. И как бы невзначай уточнил: — А на что?

Мария пальчиками защепила подол платья и слегка приподняла:

— Не могу же я в этом монашеском наряде ходить по Питеру! — в голосе девушки звучало нескрываемое удивление недогадливости Вениамина.

— Ну да, — закивал он, поражаясь резким переменам в поведении охраняемого объекта. Точно девушка снова решила стать графиней.

— Тогда отвезите меня в какой-нибудь бутик.

Вениамин подумал, что лучше всего подойдёт рынок. Но так уж и быть — центр распродаж в Спортивно-концертном комплексе на проспекте Гагарина, где все фойе были утыканы ларьками и прилавками со шмотками — недорого и сердито. Иначе можно разориться.

Они вышли на улицу, и Щербаков нажал на брелок сигнализации. Форд пикнул и разблокировал двери.

— О, у вас новая машина? — удивилась Мария.

— Шеф свою одолжил, — гордо произнёс Вениамин, — мою «шестёрку» на ТО поставили.

Через пару часов в магазине он уже складывал чеки в отдельный кармашек портмоне для предстоящей отчётности.

Мария оказалась непривередливой. Купила джинсы с кроссовками, футболку, кое-что из нижнего белья и красную матерчатую куртку. Начало осени было тёплое, без ветра, так что замёрзнуть девушка не могла.

— Ну что, — весело произнесла Мария, — готова с вами пообедать и после принять участие в розыске моих родителей!

— Отлично! Поедем в твою вотчину, там и поедим, — согласился Щербаков, пошутил: — Может, соседа увидишь, знакомого — обратит внимание на твою красную куртку и сумку! Подойдёт здороваться.

— Это куда? — удивилась девушка.

Вениамин удивился:

— Как куда? Апраксин двор, графиня! Ты же там с подругами гуляла?

Мария улыбнулась:

— А-а… — скромно потупилась она, точно вспомнила, что является наследницей.

После еды решили прогуляться. Заглянули во двор здания. Обошли магазины и лавчонки. Затем посетили Гостиный двор, обошли его вокруг, вышли на Перинную линию. Здесь стоял грохот, что-то ремонтировали, рыли канавы, топорщились ограждения.

Мария смотрела по сторонам, ничего не узнавала и пожимала плечами. Так можно было ходить до бесконечности.

Вениамин обратил внимание, что походка девушки стала совсем другой. Пропала скованность и жеманность в общении, часто улыбается и шутит, точно это была обычная прогулка. Решил применить хитрость:

— Вот ты же зрительную память не потеряла? Какие места у тебя отложились в сознании? Где ты бывала чаще всего? К примеру, женский туалет на Думской улице знаешь?

— Ну, раз он женский, а я здесь жила, могла и проходить мимо.

— Пойдем, посмотришь ближе, — они направились к входу.

Но здесь тоже стояли какие-то столбики, натянуты верёвки, груды кирпича и земли. Глядя на это, Мария пожала плечами.

Щербаков тоже был разочарован:

— Ну да, перекраивают… Послушай, давай рассуждать трезво, — обратился он к своей подопечной, — ты же не графиня и не дочка миллиардера! Чего тебя было похищать?

— А может… — она запнулась: — И миллиардера!

— Тогда зачем тебя в Израиль увозить, сдавать в притон? Рисковать — через границу волочь. Они бы увезли тебя в глухую деревню, приковали и ждали деньги. Я думаю, здесь другое…

Щербаков увидел, как Мария напряглась в волнении и остановилась. Лицо её стало серьёзным, взгляд — пытливым. С возмущением выпалила:

— Что другое?!

— Думаю, тебя прихватили по ошибке. Проходила здесь мимо, молоденькая, привлекательная, братва тебя посчитала за проститутку. Те здесь постоянно околачиваются по вечерам. Ну а дальше — дело техники: угрозы, поддельный паспорт, продали за границу.

— Да, наверно, так и было… — странно быстро согласилась Мария, успокоилась, заулыбалась. Снова стала разглядывать закрытые двери туалета, крутила головой, что-то припоминая.

— Вот так и запишем, — обрадовался Вениамин, — согласна?

— Да! — девушка закивала, улыбнулась шире.

Они поехали в управление, и Щербаков с чистой совестью оформил материал о похищении девушки. Приметы бандитов взял из ориентировок давно разыскиваемых преступников. Бумаги направил в следственное управление на возбуждение уголовного дела. Чтобы поменьше придирались, не забыл приложить справку о доставлении «графини» из Тель-Авива заместителем министра и его прямое указание на расследование похищения.

Червонцев сам повёз материал на доклад руководству и с ходу получил положительную резолюцию. На следующий день отзвонился следователь и назвал номер уголовного дела. А ещё через день Щербаков завёл оперативно-поисковое дело по факту похищения.

— Ну вот, — предупредил Червонцев, выдавая под расписку корочки с бланками незаполненных документов, — теперь срочно вноси сведения, набросай внутрь бумаг о проведённых мероприятиях и план не забудь — вдруг проверка из Москвы нагрянет!

Щербаков занялся бумаготворчеством, не забыл учесть произведённые затраты на одежду и питание подопечной, подал рапорт на оперативные расходы.

Несколько следующих дней он встречался с Марией в обеденное время. Брал её в столовую ГУВД, где еда обходилась дешевле, а после давал немного денег, отбирая расписку для общего отчёта.

Во время очередной встречи Щербакову в голову пришла интересная мысль:

— Послушай, ты говорила о выпускном. Случайно не отличницей была? У Апраксина двора всего две школы, обе старинные. Может, ты там училась? Педагоги могли тебя запомнить. Найдут фотоальбом за девятый или десятый класс, и всё будет в порядке! Как тебе моя идея?

Предложение не вызвало большого интереса.

— Конечно, можно попробовать, — согласилась Мария, — когда поедем?

— Можно сразу после обеда.

— Хорошо!

Хотя обе школы ещё не начали работать и были отданы под детские лагеря, Вениамину удалось найти кое-кого из старых педагогов. Посмотрели списки выпускников, фотографии отличников на досках почёта. Затратили уйму времени, но положительного результата не добились.

Возвращая Марию в гостиницу, Щербаков предложил устроить её в больницу:

— Пусть с тобой психотерапевты поработают! Введут тебя в транс, ты во сне и увидишь своих родителей, вспомнишь фамилию свою и всё остальное…

— Нет, нет, нет!.. — испуганно произнесла Мария. — Я очень боюсь гипноза. У меня непереносимость, могу не проснуться — мне это врачи говорили в Израиле. Они тоже хотели. Но рисковать не решились, сказали — возможен летаргический сон! Давай лучше я сама по городу похожу, чтобы тебя не отвлекать. На транспорте покатаюсь, постараюсь узнать, что-то вспомнить.

— Ну хорошо, — слегка разочарованно согласился Вениамин, — тогда звони!

На этом они и расстались.

То была свадьба века. Гуляли в самом большом ресторане Волхова. Раису Карловну поздравляли руководители всех силовых ведомств, и даже глава администрации со своими заместителями. Сам председатель суда — сухонький старичок в мундире на вырост, прослезившись, расцеловал Щербакова в обе щеки:

— Счастья вам семейного, долгого! Наконец-то! Раиса Карловна этого заслуживает…

Из пьяных застольных бесед богемы в погонах Вениамин понял, что прокурорша никогда замужем не была, детей не имела, а временные кавалеры больше года у неё не задерживались. Как правило, все они были офицерами, а после расставания куда-то пропадали — то ли переводились в другие города, то ли уходили в отставку и уезжали. Никто этого не знал, и узнать не пытались. Заявлений о пропаже её бывших ухажеров не поступали, мёртвыми их не находили. Это всех устраивало.

Всю свою нерастраченную внутреннюю энергию и эмоции Раиса Карловна направляла в служебное русло.

С первых дней трудовой деятельности на поприще защиты закона была она принципиальной и честной. Легко могла высказать в лицо своему начальнику всё, что считала нужным. Но её компетентность в работе перекрывала любые недостатки характера. Двигалась она по карьерной лестнице небыстро, но размеренно и только вверх. Званиями и наградами не кичилась, принимала их как должное, с молодыми следователями общалась не заносчиво. Кому требовалась помощь — не отказывала. Целыми днями пропадала она на службе, разбирая правоохранительные завалы. Надзирала за следствием и оперативно-розыскной деятельностью. По собственной инициативе проводила учебные занятия с оперативниками, не имеющими юридического образования. Растолковывала законы, комментировала статьи уголовного и процессуального кодексов.

Питалась в столовой на работе или других городских предприятий, где в обеденное время оказывалась рядом. Все директора её знали, а на вахтах, видя прокурорское удостоверение, с испугу отдавали честь.

Несмотря на такой обширный круг знакомств и уважение, друзей у Раисы Карловны не было. В гости её никто не приглашал. Даже те редкие мужчины, с которыми она встречалась, предпочитали не сожительствовать с ней, а только сходиться по мере необходимости.

И тут такое счастье привалило — мало того, что официальный брак, так ещё и совместное проживание. Руководство всех ведомств, вплоть до администрации города, гудело точно улей. Подарки дарили деньгами. Все ждали перемен. И те действительно наступили уже через три дня, сразу после выхода молодой жены из краткосрочного отпуска.

Коты, шерсть которых витала по всему деревенскому дому Раисы Карловны, тоже оказались приходящими и к наступившим холодам не появились, точно почувствовали, что их место занято.

К зиме молодожёны переехали в квартиру Щербакова. А через день там началась незаметная реконструкция. Вылетели на помойку все цыганские статуэтки, шкатулочки и картины в позолоченных рамах. Ковры после химчистки перекочевали на стены, закрыв цветастые букетики на обоях, кухня обрела бежевый цвет, а на окнах вместо бархатных гардин с кисточками и белых занавесочек в цветочек появились дефицитные жалюзи.

Раиса Карловна на службе больше не задерживалась. Юридические занятия по собственной инициативе не проводила, после работы спешила на рынок или в магазин, а затем в семью. Из своего дома она перевезла на квартиру немногочисленные наряды и толстую в затёртой обложке поваренную книгу, оставшуюся от матери.

Каждый вечер вместо правовых комментариев и законодательств держала её в руках открытой на какой-либо странице, преследовала Щербакова:

— Венечка, а вот такой супчик как тебе — итальянский из помидор? А может, соляночку? Ты что такой неразговорчивый? Неприятности на работе? Я завтра твоего шефа вызову к себе…

Она накупила в магазине платья, через день их меняла, подвязывала кушачками, ходила к портнихе — ушивала в талии, передвигалась дома в туфельках на каблучках. Старалась не шуметь, ступала осторожно, опираясь на носочки. Изредка, не удержав равновесия, предательски цокала набойка, тогда прокурорша испуганно замирала, оборачивалась на мужа.

Вениамин в свободное от работы время с задумчивым видом лежал на диване, чувствовал — обложили, тупо глядел в телевизор, вспоминал приметы. Смотрел вниз — не перекрещены ли шлёпанцы на полу? Вроде нет, значит, ничего плохого не предвидится. Надо бы вынести мусор, но после шести вечера нельзя — лучше завтра утром, когда пойду на работу…

Случившиеся внезапные перемены его очень пугали. Он никак не мог привыкнуть к висевшей в прихожей прокурорской шинели и, увидев её, вздрагивал каждый раз, вспоминая свой арест. Не мог принять, что все руководители теперь с ним здоровались за руку первыми. Даже те, с кем он не был знаком, называли по имени-отчеству, спрашивали о здоровье Раисы Карловны.

Через месяц после свадьбы Щербакову уже вручили какую-то медаль за раскрытие особо тяжкого преступления. Чтобы не сидел в засадах и вовремя появлялся дома — перевели на должность секретчика. Работу с закрытыми документами поручить побоялись — её выполняли две его подчинённые девушки, которые и раньше этим занимались, а он стал носить документы на подпись руководителям.

Раз в неделю Веня возил отказные материалы в прокуратуру на утверждение своей жене. Начальник отдела предварительно снабжал подчинённого коробкой конфет, бутылкой шампанского и служебным автомобилем с водителем:

— Вениамин Александрович, вы уж постарайтесь, чтобы возврата не было. Ну а уж если никак, запишите — что требуется? Мы переделаем! В этом году наш отдел по соблюдению социалистической законности на первое место выходит! Переходящее знамя получим. Не подведите!

Раиса Карловна заранее знала о визите мужа — прибирала кабинет, ставила чай, выкладывала на журнальный столик сладости. При появлении Вениамина забирала принесённые материалы — откладывала в сторону:

— Иди ко мне, мой сладкий, как я по тебе соскучилась! Успеем с этой вашей липой разобраться! Всё заявителей футболите? Раскрываемость на сто процентов? Дай тебя поцелую! — Она усаживала мужа на диван, тискала, точно не видела его неделю. Гладила по голове, пододвигала столик, угощала. — Венечка, ты меня так заводишь здесь в кабинете среди уголовных дел под портретом нашего кормчего. Давай попробуем, мы же молодожёны. А может — ребёночка? Ты ж у меня последний шанс…

Вениамин с удовольствием уплетал дефицитные пирожные, на близость в служебное время не соглашался. Смотрел на честное лицо Горбачёва, маскирующее добрым взглядом и улыбкой творимый в стране бардак, осторожно спрашивал:

— А всё-таки есть у него пятно на лысине? В кабинете моего шефа этой родимой кляксы на портрете нет!

Жена умиленно улыбалась, прижималась большой грудью:

— Есть, Венечка, есть! Бог шельму метит! Ох, боюсь, принесёт пройдоха стране одно разорение!

Убирала подношения в шкаф, ласково смотрела на мужа. Утерпеть не могла — доставала из сейфа две стопочки, угощала импортной наливкой. Присаживалась рядом, прижималась плечиком, дыхание учащалось, в глазах блуждали искорки, разгорался пожар. Смиряла себя, приберегая на ночь — с лёгкой обидой пересаживалась в своё рабочее кресло. Пыталась смотреть материалы, но, не сдержавшись от внезапно нахлынувших воспоминаний, неожиданно вскипала:

— А что это к тебе Танька из дознания приходила несколько раз? Что у вас общего?

Вениамин испуганно ёжился, терялся в догадках — откуда информация? Старался отвечать спокойно:

— Да продление по делу надо было утвердить, боится к тебе идти, вот просила совета…

Раиса Карловна багровела:

— А ты что… обещал? Переговорщиком устроился? Пусть поменьше на танцы бегает да процессуальный кодекс учит.

Веня делал возмущённое лицо:

— Да я что? Я ничего не обещаю, в ваши дела не лезу. Так ей и сказал…

Жена снова пересаживалась к Щербакову на диван, ласково обнимала, шептала на ушко:

— Смотри у меня, я тебя освободила, могу и снова отправить куда надо…

Веня замирал. По телу скользил влажный камерный сквознячок. Понимал, что боится своей жены и живёт как на минном поле. Конечно, он не собирался ей изменять, но ревность Раисы рождалась ниоткуда, а его оправдания её мало убеждали. На всё был свой взгляд.

Каждое лето они ездили отдыхать в санаторий на Чёрное море. Там Раиса не отпускала мужа ни на минуту. Даже когда тот принимал лечебные грязи, терпеливо стояла у дверей кабинета, прислушивалась.

Периодически Веня звонил родителям, расспрашивал о здоровье, рассказывал о переменах в своей жизни. О браках не говорил, как и раньше, думал — сложится достойная семья, появятся дети, и приедут все вместе навестить, внуков показать дедушке с бабушкой. Но пока это оставалось только в сомнительном проекте.

С каждым годом прессинг жены становился всё сильнее. Она точно на службе шла по лестнице семейных отношений твёрдой поступью и только вперёд. Беззаботная жизнь Щербакова превращалась в ад. Через пару лет совместного брака Раиса решила, что Вениамину не следует выпивать, поскольку может потерять над собой контроль. Хотя поводов к тому Вениамин никогда не давал. При этом сама Раиса Карловна напивалась так, что наутро ничего не помнила и обвиняла в этом мужа — якобы он специально её напоил, а сам в это время развлекался с молоденькими сотрудницами.

Когда же он, слегка выпивши, приходил с работы — гнала из комнаты, оставляя спать на стульях в кухне или коридоре. А однажды после празднования Дня милиции даже не пустила домой. Сама, зайдя внутрь, оставила его стоять снаружи, а потом передала ключи от своей пустой деревенской лачуги, отправив его туда на неделю исправляться за то, что пялился на какую-то секретаршу.

Но, вовремя опомнившись, уже на следующий день сама приехала за ним на такси. Долго ходила по знакомому с детства дому, принюхивалась, придирчиво осматривала постель.

От такой нервной жизни стал Щербаков чаще задумываться о жёнах, которых набралось уже целых четыре. И как-то всё не клеилась семейная жизнь ни с одной. Быть может, дело-то не в них. А именно он виноват, что отношения складываются неудачно. Чувствовал, что и с Раисой брак недолговечен. И хотя благодаря жене служба кажется мёдом, стоит только сделать что-то не так — всё вмиг перевернётся.

Друзей он не приобрёл — коллеги старались общения с ним избегать — считали, что он всё рассказывает своей прокурорше. Начальство лебезило, регулярно передавало подарки. На торжественном отчетном полугодовом собрании присвоили Щербакову досрочное звание майора. Несмотря на всю активность жены, празднование в ресторане прошло скромно. Товарищи по службе сослались на занятость в ночном оперативном мероприятии. Пришли, как обычно, только начальники, которые больше хвалили Раису, чем новоиспечённого старшего офицера.

В очередной раз Щербаков позвонил домой родителям, чтобы обрадовать своим карьерным ростом. Мать сообщила, что тяжело заболел отец. Вениамин оформил краткосрочный отпуск. Раиса устроила скандал — почему уезжает, не посоветовавшись? Снова прозвучала угроза, что может не возвращаться.

Щербаков подходил к подъезду дома, будто вернулся в детство. Светило холодное солнышко. Воробьи, точно осенние пожухлые листочки, носимые ветром, шебуршились в закутках между помойными баками. Знакомая облезлая пятиэтажка с ящиками-холодильниками на кухонных окнах, двери парадных с разбитыми стёклами, исписанные стены лестничных клеток.

Оказывается, отец болел давно, но признаваться в своей слабости не хотел. Врачи диагноз поставили быстро — поясничный остеохондроз. Принимал лекарства, выполнял рекомендации, регулярно посещал прогревающие процедуры. Ничего не помогало, становилось всё хуже — в последнее время ноги отказали совсем. Целыми днями лежал, просил кровать пододвинуть к окну. Подтягивался руками за спинку, садился, смотрел с первого этажа во двор.

Вениамин чувствовал себя неудобно. От лекарственного запаха настроение становилось грустным, аппетита не было. Сидя на стуле рядом с кроватью отца, рассказывал о своих прожитых годах. О том, как служил, как ловил рыбу на Белом море, как работал на рыбокомбинате, о женитьбах и тюрьме, ничего не скрывал. Отец слушал с интересом, смотрел в окно, вопросов не задавал. Иногда оборачивался к сыну и внимательно смотрел в лицо блеклыми, точно растекающимися глазами. Чувствовалось, что хотел о чём-то спросить, но сдерживался и снова поворачивался к окну.

Прощаясь, он долго держал руку сына в своей натруженной высохшей ладони. Слабо улыбался, пытался крепко жать, тужился, кряхтел, но сил уже не было. Прикрыв глаза, откинулся на спинку кровати и вроде как забылся, не выпуская ладонь сына. Вениамин продолжал сидеть на стуле, не решаясь уйти. Пока тихо не позвала мать, показав жестом, что отец уснул.

Павел осторожно вынул свою руку, и точно зуд прошёл по ней, множество иголок впились от мизинца до запястья — появилась краснота. Веня потёр свербящее место другой рукой, и неприятное ощущение медленно ушло.

Вернулся Щербаков к жене, но что-то надломилось в его душе. Стал молчалив и угрюм, спиртное перестал пить совсем. На застольях с коллегами решил говорить, что подшился. Товарищи понимающе соглашались. Между собой шептались о незавидной судьбе коллеги, опасливо кивали на прокуроршу.

Раиса Карловна настороженно интересовалась у мужа:

— Не заболел ли? Может, отпуск возьмём, да в санаторий съездим, подлечимся?

Щербаков отмалчивался, нервничал — чесалось ребро правой ладони. Может, заразился чем или грязь в рану попала? Поглаживая её другой рукой, всё пытался рассмотреть на свету — уж не начинается ли псориаз. Использовал мазь от зуда, но это не помогало.

Ревность Раисы только усиливалась. Она стала неожиданно приезжать к нему в отдел с поводом проверки оперативно-розыскной деятельности. Конспирируя свои личные интересы, наведывалась к руководителям, осматривала кабинеты, ходила по коридорам, интересовалась находящимися в подразделении гражданскими лицами, особенно женского пола. Объяснениям оперативного начальства не доверяла, требовала представлять документы, писать объяснительные записки, докладывать рапортом.

В начале весны Щербакова вызывал начальник управления. После некоторого смущения осторожно завёл беседу:

— Послушай, Вениамин Александрович, только прошу, чтобы разговор остался между нами. Если не согласишься — жене не рассказывай. Видим, как тебе несладко приходится. А нам каково — ты догадываешься? Раиса Карловна уже всех запугала своими внезапными проверками, во все документы лезет, потерпевших к себе вызывает, твоих любовниц устанавливает. Мало того, мне начальники жалуются — заставляет их за тобой следить и докладывать. Сотрудников вербует. Угрожает — в случае неисполнения указаний. Я разговаривал с начальником ГУВД. Он меня понимает. Давай мы тебя в областной отдел главка переведём? Пустим слух — что на повышение пошёл. Тот на Лиговском проспекте базируется. Оклад больше, будешь ещё командировочные получать. Да и преступления у них раскрывают резонансные — досрочно следующее звание получишь! У тебя же родители в Гатчине, отец, говорят, болеет! Всего сорок километров от Ленинграда — будешь их чаще видеть!

Вениамин долго не думал, тут же написал рапорт, что согласен с предложенной должностью. Жене об этом не сообщил — уже привык лишнего не болтать. К тому же до конца не верил в перевод. Многие сотрудники стремились попасть в главк, но не получалось.

А через месяц позвонила мать и сообщила, что умер отец. Вечером уснул как обычно, а утром уже не дышал.

Павел начальство предупредил и рванул на станцию. Когда приехал — отца уже в морг отвезли, дома — траур: запах лампадного масла, зеркала занавешены, снующие соседки в чёрных платках.

Суета, связанная с похоронами, общение с агентами ритуальных услуг заполняли померкнувшее сознание расчётом и озабоченностью, в опечаленную душу не проникали, оставляя в ней звенящую трагическую пустоту.

На третий день, когда грузили в автобус венки с траурными лентами по бокам, собирались ехать на кладбище, Вениамин увидел жену. Та стояла у соседней парадной, выглядывая из-за облупившейся двери, фиолетовый берет едва не падал с головы. Их взгляды встретились. Ничего, кроме пронизывающего грудь холода и обиды, Вениамин не почувствовал. Стало тоскливо. Отвернулся и поднялся в салон к отъезжающим.

Через день Вениамин созвонился с начальством и попросил две недели отпуска, чтобы пожить с матерью, помочь перенести трагедию. Руководство не возражало.

Но помощь матери особенно не понадобилась. Погоревав несколько дней, она точно ожила. Выправилась осанка, стала улыбаться. Ушла напряжённость и тягостные заботы, сопровождавшие длительную болезнь мужа, стала искать кроссворды в старых журналах, по вечерам сидела — разгадывала, просила помощи у сына.

Однажды днём мать задержалась у окна, стала наблюдать. Вениамин подошёл, обнял её за плечи и тоже посмотрел на улицу через стекло.

Было солнечно, ласточки и стрижи стремительно резали небо на сектора, во дворе подростки играли в футбол. С криками носились внутри хоккейной коробки, изо всех сил ударяя мяч. И был среди них один парень, удивительно напоминающий кого-то из далёкого детства.

Мать прижалась к сыну, положила голову на жёсткий погон, тихо произнесла:

— Прости ты нас, сынок, — из глаз медленно потекли слёзы, ровными полосками по щекам, вниз к подбородку, закапали на майорский китель, наградные колодки, — зла на нас не держи.

— За что простить, мама? — удивился Щербаков.

— Что не наставили тебя на путь истинный, — она взяла край передника и, подняв к глазам, чуть наклонившись, стала осторожно прикладывать к мокрым дорожкам на щеках.

— Какой путь-то? О чём ты говоришь? — не понял Вениамин.

— Слышала я, что ты отцу рассказывал о себе, когда в прошлый раз приезжал! Как перекати-поле живёшь. Гоняет тебя ветер, точно листву по саду. Жену забыл, о ребёнке не вспоминаешь! А он ведь как ты, кровинушка одна… Вот и отец всё смотрел на него!

— На кого?… — не понял Щербаков, но автоматически устремил взгляд на игроков, стал высматривать, ещё до конца не понимая… Что-то неопределённое, но волнующее тронуло душу. Вспомнил, как сам гонял мяч на этом поле и после очередного забитого гола видел в окне одобрительные лица родителей.

Издали все мальчишки казались на одно лицо, но Вениамин пытливо переводил взгляд с одного футболиста на другого, точно искал зацепку или намёк к пониманию чего-то важного, отчего сжалось сердце и стало трепетать в груди. Но только далекие смутные образы теребили сознание, нашёптывая о ком-то дорогом ушедшем: любовь, жена, ребёнок…

Мать отстранилась, сурово посмотрела на сына:

— Ребёнок без отца — грех это. Сын твой уже восьмой класс окончил с отличием.

— При чём здесь мой сын? — деланно возмутился Вениамин, попытался достать из души ощущение прошлой обиды на жену, — вы же сами писали мне в армию, что это не мой ребёнок — он на цыгана похож.

— Ну похож… а ты на себя-то давно смотрел в зеркало? В детстве тоже русые волосики были, а теперь-то грива какая — попробуй расчесать, — голос стал строгим. — А что это за письмо ты выдумал?

У Щербакова перехватило дыхание. Сердце заколотило в груди. Он выпучил глаза:

— Мать, да ты что? У меня же твоё письмо есть, я его тогда наизусть выучил, ты же мне его писала! А теперь не помнишь?

Мать снова заплакала, слёзы покатились по щекам, села на табурет.

— Что же это ты, решил во всём мать свою обвинить? Не могла я тебе такое написать. Как же он не твой? С законной женой жил, а ребёнок не твой! Девушка такая хорошая, до сих пор одинокая с сыном твоим живёт. Что же ты мать свою оговариваешь? Изверга из неё делаешь? Это значит, я виновата в твоей судьбе? В том, что жену бросил с грудничком? — Запричитала: — Господи, да что же это такое! На родную мать подумать. Да как же я могла поперёк твоего счастья стать?

Она пошатнулась, прижалась к подоконнику, сунула руку в карман, достала круглый металлический футлярчик и стала откручивать крышку. Руки дрожали, пальцы не слушались. Наконец тот открылся, и она, опрокинув его на правую ладонь, стала трясти. Подождав, когда выпадет таблетка, попыталась закрутить крышку, но не смогла.

— Давай помогу! — кинулся Щербаков, протянул руку.

Мать отдёрнулась, сунула футляр с крышкой в карман, таблетку положила под язык. Продолжила причитать, подвывая и растягивая слова, шамкая губами:

— Как же ты мог о своей матери такое подумать, чтобы младенчика родного вместе с грязной водой выплеснуть из купели? Да как у тебя язык повернулся такое сказать? — в голосе звенела обида. — Получается, что я своими руками тебя лишила и жены, и ребёнка? Значит, я во всём виновата, да? Значит, всё во мне? Тебе жить не дала, отца загубила. Давайте, давайте, вешайте всё на мать, я вытерплю. Не такое терпела в своей жизни, отмолю за всех, вешайте, вешайте…

На следующее утро, встав с рассветом и не простившись, Вениамин уехал в Волхов. Весь путь он усердно вспоминал обстоятельства получения того письма — неужели его не было? Или это отец написал, или кто? Может, память подвела, и Вениамин, за прошедшие года теребя в себе причины расставания, всё переиначил? По молодости убедил себя и поверил. Или, может, это приятели так пошутили?

Когда он ворвался в квартиру и бросился к тумбочке, где хранились все документы, жена, сидевшая на диване, посмотрела на него как на полоумного. Но ничего не сказала.

Письмо было на месте. Почерк матери и конверт со штампом не давали повода сомневаться.

«Как же она могла забыть? — с ужасом думал Щербаков. — Это страшное роковое письмо, разрушившее всю его жизнь, пустившее под откос все планы и надежды! Она даже не помнит о нём. Значит, для неё это была несущественная мелочь, безделица! Так — внезапный эмоциональный эгоистичный всплеск! Забыла! Забыла по-настоящему! Ведь он видел, как тряслись её руки, не подчинялись пальцы. Она не могла солгать. Она говорила совершенно искренне!» И этот всплеск осознания неожиданно разошелся по телу Вениамина всеобщей усталостью. Точно спало напряжение последних дней. Мышцы обессилели, мысли перестали кружиться.

Щербаков пошёл на кухню, ещё раз перечитал строчки и начал медленно рвать письмо на мелкие кусочки, кидать в мусорное ведро.

Утром на службе он узнал, что в кадры пришёл приказ о его переводе в областной отдел. За один день сдал дела, и предварительно договорившись с комендантом милицейского общежития, уехал в Ленинград. К матери переезжать не захотел.

Шувалов приподнял голову от подушки. В комнате было темно. Он коснулся ладонью половины кровати, где спала жена, но там оказалось пусто. Определил на ощупь, что одеяло откинуто, а простынь совсем остыла. Шувалов подумал, что жена пошла в детскую комнату — проведать дочь. Стараясь не шуметь, поднялся с кровати и тихо пошёл по коридору. Дверь в комнату дочери была приоткрыта, но внутри никого не оказалось. Приглушённый свет электрического фонарика, оставляемого на ночь, падал на пустую детскую кроватку. В душе поднялось смятение.

Предположил, что жена с дочкой могли пойти в ванную, и уже хотел выйти. Но неожиданно услышал тихий скрип и в полумраке комнаты заметил, как едва приоткрылась дверца шкафа, изнутри что-то блеснуло. Павел взял фонарь и, осторожно ступая, на цыпочках приблизился к образовавшейся щели. Направил луч внутрь.

В шкафу сидела дочка и лихорадочно дрожала в облепившем тельце мокром платьице.

Вид не был испуганным, но большие чёрные глаза смотрели с тупым удивлением, точно она не узнавала своего отца.

Лицо дочки казалось бледным, изнурённым, точно повзрослела на несколько лет. Неожиданно она заговорила, по-детски картавя, что «мамуля её лугает за то, что она повала каготки…»

При этом подняла подол платьица, и Павел увидел красные колготки, порванные в паху. Это были те самые его колготки, что мальчишки разорвали в школе и надели ему на голову. Он видел знакомые аккуратные импортные шовчики по бокам и торчащие изнутри разорванные распущенные нитки. В ужасе поднял взгляд на свою дочь и увидел, как лицо её залилось румянцем — решил, что она заболела, но уж слишком ярким. И подумал, что мать дала ей выпить неизвестную микстуру на спирту. И от этого губы девочки неожиданно налились сочной малиной, вызывающе набухли. А затем задрожали, и рот растянулся в презрительной ехидной ухмылке, глаза прищурились. Она снова что-то залепетала, но разобрать было невозможно, и только издевательская ядовитая насмешка таилась в каждом её слове. Взгляд стал ледяным, наполненным откровенной злостью и презрением. Шувалов отшатнулся. Отчаяние болезненной судорогой исказило его лицо. Он вытянул руку вперёд, чтобы закрыться от глаз дочери ладонью, и точно электрический заряд прошёл через пальцы к груди, ударил молнией прямо в сердце…

Павел проснулся. Было очень рано. Откинутое одеяло громоздилось на жене. Мокрая майка прилипла к телу, холодила, вызывая неприятные мурашки. За окном сквозь низкие облака едва брезжил осенний рассвет, заканчивался сентябрь. Уличные фонари продолжали светить, и на потолке спальни отражалась таинственная тень герани, стоящей в горшке на подоконнике. Уже несколько дней тень походила на корабль, борющийся с волнами. Этот узор менялся редко — только когда жена поворачивала цветок, чтобы растение получало солнечное тепло равномерно со всех сторон. И тогда Павел видел иные контуры, высматривал новый сюжет, ожидая в нём признаки провидения.

«Корабль в шторм» — это сейчас вполне подходило к состоянию Павла. Он снова начинал ощущать внутреннее беспокойство. Точно что-то должно случиться. И хотя он чувствовал себя вполне отдохнувшим, внутри нарастала знакомая тягучая нервная дрожь. Она точно бормашина назойливо зудела, отдаваясь во всём теле, пронизывала мозг предвидением неприятностей, изредка пропадая, а потом возвращаясь уже с новой удвоенной силой. От неё не было спасения. Если только выпить водки, но Павел её не употреблял по слабости организма — боялся привыкнуть. Алкоголиков за свою службу он успел повидать немало. И, успокаивая себя, мог только беспрестанно курить, заглушая внутреннюю нервозность никотиновым дурманом.

Кошмары снились ему уже неделю. И находясь на службе в метро, он стал постоянно оглядываться, ожидая нового прихода высокого сухопарого мужика, отца той девочки.

Станцию метро «Ломоносовская» Павел знал как свои пять пальцев. Начальство шло навстречу сотрудникам и продолжало ставить их на посты ближе к дому.

Служба проходила как обычно: охраняли кассиров, останавливали и досматривали подозрительных лиц, задерживали пьяных и отдавали их территориальным подразделениям. Реагировали на обращения рабочих метрополитена и граждан.

Во второй половине дня, когда напарник ушёл домой перекусить, а Шувалов стоял рядом с будкой контролёра и беседовал с сотрудницей, на станцию зашёл высокий пожилой мужчина с лицом, обросшим седой щетиной, в сером обтёрханном пальто и шерстяной шапке на голове, из-под которой торчали неопрятные жирные волосы. В его движениях была странная решимость, не вяжущаяся с внешним запущенным видом. Он держал за руку девочку лет двенадцати. Та шла позади, боязливо выглядывая из-за его корпуса. На ходу оглядев зал, мужчина подошёл вплотную к Павлу и, вытянув вперёд девочку, указал на неё, бесцеремонно спросил:

— Ты узнаёшь её?

Павел с удивлением посмотрел в лицо незнакомцу, затем перевёл взгляд на его подопечную. Наморщил лоб, искренне попытался припомнить — попадалась ли она с каким-либо нарушением или он проводил беседу. На память ничего не приходило. Он отрицательно покрутил головой.

— Она была с моей дочкой, которая не заплатила за проезд, и ты увёл её в свой пикет! Вот, она узнала тебя! Что ты сделал с моей дочкой?

Шувалов снова посмотрел на девочку, но не вспомнил её. Инстинктивно показал рукой на дверь милицейской комнаты, глухо произнёс:

— Пожалуйста…

Направился к пикету.

Мужчина оставил девочку и проследовал за ним. Зайдя внутрь, обвёл взглядом помещение, точно пытался увидеть что-то знакомое. Стоял долго, молча оглядывая стол, стены, потолок с люстрой, маленькую тумбочку в углу, на которой возвышались чайник с кружками и сахарницей. А затем повернулся к Шувалову:

— Её фамилия Липатова! Таня Липатова! Вы должны её помнить! — он показал на один из стульев: — Вот здесь она сидела, я чувствую!

Мужчина схватил Павла за плечи и с силой притянул к себе.

Услышав имя, Шувалов побледнел — он помнил всех. Тело окаменело, со страху он не мог ни двинуться, ни ответить, ни даже дышать.

Мужчина продолжал пытливо смотреть ему прямо в лицо, прожигая взглядом, полным горечи и надежды. Но неожиданно взгляд его потух, стал пустым, глаза поблекли и потекли, на щёки выскользнули слёзы, подбородок сморщился и задёргался:

— Вы-вы… уб-били её, — заикаясь, прошептал он, — убили мою доченьку! За что?

Он отпустил милиционера, развернулся и, осунувшись, слегка пошатываясь, направился к выходу. Девочка из вестибюля побежала за ним, догнала и пошла рядом, периодически заглядывая мужчине в глаза, ничего не спрашивая. Затем взяла за руку, зайдя вперёд, с трудом оттолкнула плечом тяжёлую стеклянную дверь, и они вышли на улицу.

Шувалов опомнился и вернулся к будке контролёра.

Сотрудница метро качала головой:

— Ходят здесь всякие бомжи пьяные. Сначала детей теряют, а потом вспоминают о них! — посмотрела на бледное лицо Шувалова и добавила: — Вы не расстраивайтесь! Найдётся девочка. Не первый раз детишек теряют!

Павел не знал, что ответить, боялся, что его выдаст дрожание голоса, молчал, согласно кивнул в ответ.

С тех пор мужик не появлялся. Не приходили и сотрудники уголовного розыска — значит, жаловаться он не пошёл. А что он мог рассказать? Ну, задерживал Шувалов его дочку, записал в журнал, провёл беседу и отпустил, больше её не видел. Какие доказательства?

Эти воспоминания и собственные оправдания не подарили ему спокойствия после ночного кошмара. Павел встал и прошёл на кухню, осторожно притворил за собой дверь. Достал из пачки папиросу, вставил в рот, сжав у губ щепотью, прикурил от зажигалки. Глубоко затянулся. Почувствовал, как напряжение немного спало, тело расслабилось — отпустило.

Теперь он мог думать. Вспомнил, как вечером, уложив дочку, заглянул в нижний ящик шкафа, где в беспорядке хранились разрезанные в промежности многочисленные колготки жены разных оттенков. Стал их разглядывать, припоминая что-то смутное, подсознательное, пытаясь понять — какой цвет его сегодня больше заводит. Поочерёдно подносил к лицу, нюхал, пытался вытянуть из беспорядочной кучи. Но те словно змеи скатались в клубок и только крепче затягивались в узел. Он хватался то за один, то за другой конец, раздражаясь всё сильнее, и, наконец, бросил ком обратно на дно, задвинул ящик. Потер ладони, ощущая их сухость, точно скатывая осевшую неприятную нейлоновую пыль.

Почувствовал, как всё это обрыдло. Было в этом что-то неживое — искусственное: возня с женой, ожидание её сдавленных стонов, приевшихся заученных ласк. Сколько можно? Знал, что это состояние не пройдёт, пока он не выяснит отношения в очередной раз. Но можно хотя бы приглушить его на время вознёй с супругой, а потом наступят холода — мороз успокоит.

Прошли времена, когда он с женой ходил в магазин, чтобы выбрать цвет, который понравится. Вскрывал дома пакетик с колготками, вынимал, растягивал, чувствовал их упругость и эластичность, заранее разрезал в промежности и клал в шкаф — готовился к ночи. Но с каждым разом становилось все труднее выискивать что-то новенькое. Фантазии иссякли давно, и лицо жены, проглядывающее через сеточку капрона откровенным бесстыдством, теперь казалось однообразно глупым и уже приевшимся. Придумывать нетронутые сознанием образы надо было заранее. Быть может, что-то поменять — но что? Внутри поднималась волна отвращения к жене, к себе, к этим спасающим дырявым колготкам. Решение было, но случалось оно крайне редко, именно случалось. Сам он его не искал — верил в провидение.

Но когда уже казалось, что от всех мысленных потуг закружится голова, подступит тошнота, — он вспоминал о дочке. Только она, такая милая и непорочная, кроткая его кровинушка, спасала от обнажённой пошлости натужных семейных отношений.

Отпросившись со службы на обед — он забирал её из детского сада, шли гулять, держались за руки, — приходило спокойствие. Так прошедшей весной в выходные им понравилось блуждать в лесопарке, благо, от дома недалеко — только через виадук перейти. Ходили туда при малейшей возможности. Всё дальше от дома и всё ближе к тому месту, которое он когда-то мысленно заблокировал и не думал о нём в присутствии дочери. Но в последнее время ему хотелось привести её именно туда и рассказать, как он «выясняет отношения». Наказывает негодниц за неуважение к своей форме, к законам страны. Ему казалось, что дочка должна его понять — ведь она часть его. Но та была ещё совсем маленькая и могла воспринять всё не так, как надо, поэтому осторожничал.

Следуя по тому же пути, он внимательно смотрел по сторонам, вспоминая свои воспитательные прогулки, знакомый пост ГАИ, который становился наглядным примером подчинения власти. Именно здесь Павел обращал внимание девочек, какой должен быть порядок. Как они должны относиться к служителю закона, к его форме. И только дочке не надо было об этом говорить. Она всегда его понимала, не нуждалась в поучениях и указаниях.

Этой весной он всё же не утерпел и решил сам посетить то место. Посмотреть, что осталось с осени, вспомнить, как всё было. Но за полгода следы исчезли, всё поросло травой, покрылось листвой. Он подумал тогда, что надо бы оставлять какие-то приметы на деревьях. Быть может, привязать на стволе шарфик воспитанницы или прикрепить сандалик. Может, вырезать на берёзе важные слова, которые заставить читать перед выяснением отношений?

Это было бы основательно и хорошим напоминанием. Хотя и в этот раз он почувствовал на том месте некую успокоенность, которой хватило на несколько месяцев.

Павел поплевал на огонёк папиросы и затушил её в блюдце. Направился в детскую комнату. Ему не надо было зажигать свет, он мог найти дочку вслепую. По исходящему от её тела едва уловимому сонному теплу. Рука никогда не ошибалась. Дочка лежала на кроватке, раскинув рученьки, шевелила губами. Он с ужасом вспомнил свой сон, вздрогнул от пережитого кошмара, осторожно погладил девочку по головке. Шелковистые растрёпанные волосы коснулись ладони, и на душе стало совсем легко. Вот оно чудо — маленькое солнышко его жизни. На следующий год наденет школьную форму, и он будет её провожать в своём милицейском кителе, повесит на грудь все медали и знаки отличия. Никто не посмеет обидеть ребёнка.

Вернувшись в спальню, он снова забрался под одеяло и сразу уснул, не потревожив жену.

Снова открыл глаза, когда за окном уже было светло. Прошёл в ванную комнату, принял душ. Форма висела на вешалке — тщательно выглаженная, начищенные ботинки стояли в прихожей.

Жена готовила завтрак. Павел заглянул в комнату дочери. Она не спала. Откинув одеяло, играла на кровати в куклы. Причёсывала их, кормила завтраком. Павел вспомнил своих «Барби» из детства и, сев на простыню рядом с дочкой, стал ей помогать. Металлическая посуда из набора внезапно вызвала бурю эмоций, шквал воспоминаний. Хотелось рассказать дочери о своих дошкольных платьицах и куклах, но решил это сделать вечером на прогулке.

Сегодня дежурства не было, но оставаться дома он не хотел. Наспех позавтракав и надев форму, сказал жене, что идёт по делам, вышел на улицу. Утро было тёплое. Солнце пыталось справиться с ночной росой — старательно высушивало на газонах вялую осеннюю траву и павшую разноцветную листву деревьев.

Одернув на себе китель и поправив галстук, стягивающий ворот рубашки, Шувалов двинулся к перекрёстку. Встал на красный свет, ожидая разрешающего сигнала.

Неожиданно увидел, как подошедшая девочка лет пятнадцати с русыми распущенными волосами, в оранжевой курточке и красным ранцем за плечами не останавливаясь ступила на проезжую часть. Пользуясь отсутствием транспорта, двинулась через дорогу.

Шувалова точно ударило электрическим током, он вспыхнул внутри, по телу прошёл жар — неужели она его не заметила, стояла рядом и не видела милиционера, ожидающего разрешающего сигнала? Не может быть! Она сделала это специально у него на виду — хотела показать своё презрение к стражу порядка, к его форме. Он автоматически выхватил из кармана свисток, и громкая трель пронзила утренний просыпающийся город.

Девочка была уже на той стороне тротуара и остановилась в нерешительности. С удивлением оглянулась. Увидев милиционера, строго глядящего в её сторону и указывающего на неё пальцем, замерла, стала ожидать.

Загорелся зелёный свет, и Павел направился через дорогу к ней.

Худенькая школьница с бледным остреньким личиком нетерпеливо нервно оглядывалась по сторонам, точно искала помощи. Было заметно, как она волнуется — в ней боролись два желания: броситься наутёк или начать жалостливо плакать.

Ступая на тротуар, Шувалов точно плыл над землёй, переполненный ощущением своей значимости и величия, олицетворяя неотвратимость правосудия.

— Как тебе не стыдно нарушать правила дорожного движения, да ещё в присутствии сотрудника милиции, — строго начал Шувалов, подходя к ней вплотную. — Ты что, не видела меня?

— Видела, — наивно отозвался подросток, — но ведь машин не было! Вот — только одна сейчас подъехала.

Она указала на синий новенький «форд».

Павел автоматически обернулся. На передних сидениях расположились мужчины в милицейских мундирах. Шувалов обомлел и потерял дар речи. Подполковник с пассажирского сиденья показывал на него пальцем и что-то говорил водителю. Правая рука Павла стала медленно подниматься, чтобы отдать честь, но загорелся зелёный свет, и машина поехала дальше. Шувалов пришёл в себя, почувствовал, как взмокла спина и волосы под фуражкой. Он снял её и провел рукой по голове, приглаживая причёску. Вспомнил о девочке, принял строгий вид:

— Это не имеет значения, есть машины или нет! — внутренне приходя в себя, продолжил возмущаться он. — Существует правило, и его нарушать нельзя. Переход на красный свет наказывается штрафом. Будем составлять протокол. Как тебя зовут, фамилия, имя?

— Юля Дудина, — испуганно пролепетала девочка.

Он достал из кармана блокнот и стал подробно расспрашивать подростка о родителях и месте проживания. Для подтверждения сведений заставил показать дневник и также записал данные о школе.

— Так вот, Юля, во сколько ты заканчиваешь сегодня учёбу?

— В три часа, — отозвалась девочка.

— А родители?

— В четыре и шесть, мама в четыре…

— А деньги-то у тебя есть? — прервал Шувалов.

— Есть немного, только вы родителям пока не звоните.

— Значит, после школы достаёшь деньги и приходишь сюда. Если не придёшь, — штраф родителям на работу пришлю в десятикратном размере. Ясно?

— Ясно, — закивала Юля и расстроенная, понурив голову, опустив плечи, продолжила путь в школу. Гадала — где достать деньги.

Её оранжевая курточка с красным ранцем, точно маленькое колеблющееся пламя, постепенно затухло среди серой одежды граждан, идущих по тротуару на работу или другим делам.

Поиски родственников Марии продолжались ни шатко ни валко. Изредка в свободное время Щербаков с подопечной ездили по центру города, иногда выезжали за город, гуляли. Но всё было безуспешно. Из районных розыскных подразделений приходили ответы с отрицательными результатами. Дело пухло на глазах, так что комиссии из Москвы можно было не опасаться.

Наступил сентябрь, вышел приказ о присвоении Щербакову звания подполковника. Торжество отмечали всем отделом в кафешке. Ещё через неделю позвонила Мария и сообщила, что кое-что припомнила. У них в направлении Сестрорецка был красивый дом — она его запросто узнает.

Большой дом в Курортном районе? Вениамин был в восторге — вспомнилось когда-то обгаженное птицами стекло автомашины — приметы не лгали! Решил не откладывать — запланировали поездку на следующий день.

Антон надел свой китель с новыми погонами, попросил у начальника машину с водителем, поскольку его «Жигули» застряли на ТО, ожидая дефицитные детали.

Власти отдали распоряжение о проверке готовности коммунальных служб к зиме, и на улицах забило множество водяных фонтанов. Решили ехать по краю города, чтобы не стоять в пробках.

Подъезжая к перекрёстку с Народной улицей, Щербаков издалека увидел, как светловолосая девочка в оранжевой куртке с красным ранцем за плечами переходит дорогу на запрещающий свет.

— Вон видишь, — обратился он к сидящей на заднем сиденье Марии, — ты, наверно, тоже такой же непослушной была в детстве — на красный свет дорогу переходила. А потом непонятно как в Израиле оказалась!

«Графиня» возразила:

— Я всегда была послушной.

Послышалась трель милицейского свистка — на противоположной стороне улицы возмущался постовой милиционер.

Пока подъехали, мигающий зелёный сигнал сменился красным, и водитель остановил машину. Ситуация заинтересовала всех.

Пешеходный переход быстрым шагом пересёк старший сержант, подошёл к девочке.

Мария недовольно кивнула вперёд:

— А вот ваш милиционер, вместо того чтобы с преступностью бороться, к школьнице пристал за неправильный переход!

Вениамин увидел, как усатый страж порядка, нахмурив густые чёрные брови, что-то строго выговаривает нарушительнице. Заступился:

— Правильно ругает, всё начинается с малого. Сначала родителей не послушалась, потом светофора, после курить-пить начнёт!..

В этот момент все увидели, как девочка показала рукой на их машину, а затем повернулся милиционер. Посмотрел внутрь, разглядел погоны с большими звёздами, замер в испуге, правая рука медленно поползла вверх к фуражке.

Но в этот момент загорелся зелёный свет, и водитель нажал на газ — «форд» поехал дальше.

Щербаков повернулся к водителю, показал на милиционера у светофора:

— Хотел честь отдать, не успел.

Водитель осклабился, кивнул, соглашаясь:

— Все же подполковник! По уставу положено.

Мария задумчиво посмотрела на торжествующее лицо Щербакова и покачала головой, усмехнулась, смолчала.

Спустя некоторое время они приехали в Курортный район, Мария уверенно указала пальчиком на красивый особняк.

Машина припарковалась прямо у глухих металлических ворот. Сторожевая будка глядела в упор дулами видеокамер. За высоким кирпичным забором виднелись металлические коньки красных крыш нескольких строений.

Вениамин вышел из машины и постучал в окно охране.

Здоровенный детина в зелёном камуфляже вышел на крылечко, подозрительно уставился на незваных гостей, молчал. Переводил взгляд с новеньких погон подполковника на вспыхивающий проблесковый маячок и обратно.

— Хозяин дома? — спросил Щербаков. Настроение у него было приподнятое. Фазенда соответствовала. Он почувствовал, как в носу засвербело — к радостному известию. Пощипав пальцами ноздрю, вопросительно посмотрел на охранника.

Тот кивнул:

— Сейчас доложу, — оглянулся по сторонам и, не заметив более ничего подозрительного, вернулся к себе.

Через десять минут ворота открылись. Вениамин зашёл внутрь, махнул водителю, чтобы заезжал за ним во двор. На парковке красовались несколько иномарок. Как только «форд» оказался внутри, ворота закрылись. На крыльце большого дома с колоннами появился мужчина средних лет с сединой в волосах, одетый в тёмный костюм и белую рубашку с галстуком. Он сошёл по ступенькам и остановился в нескольких шагах:

— Чем обязан визиту доблестной?…

Вениамин набрал воздуха в лёгкие, чтобы сказать как можно громче и чётче:

— Подполковник Щербаков, старший оперуполномоченный по особо важным делам управления уголовного розыска, — улыбнулся, с ехидцей спросил: — Как поживаете? Никого не ждёте?

Обернулся к машине и махнул рукой.

Из салона неторопливо вылезла Мария.

Когда Вениамин снова посмотрел на мужчину — тот стоял смертельно бледный, с вытаращенными безумными глазами. От напряжения голова едва подёргивалась.

Щербаков усмехнулся.

— Ну что, узнали? — продолжал он с самодовольной торжествующей улыбкой. — Наконец-то вас нашли! Ну, не волнуйтесь, не волнуйтесь так! Как ваша фамилия?

— К-к-ко-ле-сни-ков… — не меняя позы, заворожённо произнёс хозяин, чуть заикаясь, продолжал смотреть на Марию, которая грациозной походкой, точно пантера, двигалась прямо на него. Края сомкнутых тонких губ приподнялись в полуулыбке, выражение ехидства стало хищным.

Мужчина развёл руки в стороны, слегка опустив их, точно готовился обнять девушку, но не был уверен в правильности своих действий.

Остановившись напротив мужчины, Мария обернулась к Щербакову:

— Можно мы поговорим наедине? — глаза её светились счастьем.

— Конечно, конечно… — радостно произнёс Вениамин, отвернулся и направился к машине. Открыв дверь, сел на переднее сиденье, подумал — вот и настоящая фамилия девушки, а какие стеснительные… Отец просто аристократ — костюм с галстуком, на глазах у милиции не обнимется! А может, у них с дочкой отношения были не очень?…

Мария взяла под руку взволнованного мужчину, и они направились в дом.

«Какое счастье, — думал Щербаков. — Отец застыл как изваяние. Главное — чтобы инсульт не получил, а то придётся „скорую“ вызывать. Наверно, уже и надежду потерял дочку отыскать».

— Видал? — обратился к водителю. — Дочка отца своего нашла! Похищенная была, за границу вывезена. Память там потеряла…

Водитель усмехнулся, покачал головой:

— Такое впечатление, что это её отец память потерял при встрече, — недовольно пробурчал: — Долго ещё ждать?

Щербаков только пожал плечами.

Через десять минут из дома вышла девушка-прислуга в белом переднике. На маленьком столике с длинными ножками она принесла к машине бутылочку коньяку, кофе в стеклянной колбе, печенье, два бокала и чашки.

— Вот видишь, — обрадовался Вениамин. Открыв окно, взял бутылку, откупорил, — благодарный папаша прислал, а ты говоришь: память потерял! Главное, чтобы совесть не потерял!

Налил себе коньяку, а водителю — кофе.

Ещё через полчаса из дома вышла Мария. Была она неожиданно печальна, в руке исписанный листок. Разочаровано махнула охраннику, молча села в машину. Подбородок девушки начал мелко подрагивать.

Прислуга убрала столик с посудой.

Ворота открылись, и машина осторожно выехала на улицу.

— Что случилось, — удивился Вениамин, — уже поссорились с отцом?

— Да это не он, — огорченно выдавила девушка, всхлипнула, — похож только, такой же элегантный, с сединой.

— Да он же тебя узнал! — воскликнул Вениамин. — Побледнел как смерть! Я думал — его удар хватит.

— Узнал. Говорит, что я была когда-то давно у него на празднике, приезжала с родителями. Слышал о моей истории, но не может вспомнить, кто ему рассказал. Дал несколько адресов своих знакомых — может, они что знают, — Мария улыбнулась сквозь слёзы, потрясла листочком.

— Дай перепишу! — Вениамин достал записную книжку.

Неожиданно в глазах Марии мелькнул испуг, убрала листочек за спину.

— Чего ты испугалась? — удивился Щербаков. — Мне твои родители не нужны, у меня свои есть. Так, на всякий случай, начальству доложу о результатах.

Мария нехотя передала листок с выражением сожаления на лице, и он занёс адреса с именами в свой блокнот. Решил подбодрить «графиню»:

— Хоть какие-то зацепки! Глядишь — так и до твоих родителей доберёмся!

— Доберёмся… — кивнула Мария. Неожиданно глаза стали печальными, нахмурилась: — А вы своих родителей часто видите, общаетесь?

— Конечно, — отозвался Щербаков. Но тут же осёкся и неловко замолчал.

Отвернулся к окну в надежде избежать дальнейших расспросов. Вспомнил, что с матерью не живёт по причине давней ссоры. Изредка звонит, сухо спрашивает о здоровье, слышит привычные ответы. Долго не кладёт трубку, точно ожидая какого-то вопроса, мать шумно дышит, ничего не спрашивая. Перед глазами Щербакова всплыла последняя встреча с отцом, футболисты, гоняющие мяч в хоккейной коробке, и тот подросток с удивительно знакомым лицом. В небе плыли облака, прямо как в детстве. Походили на гипсовые фигуры — голову лошади, нос корабля, бугристую ножку младенца… Вспоминать не хотелось, почувствовал, как начала зудеть правая ладонь. Потёр её о пластиковую рукоять дверцы машины.

Возвращались обратно по Среднеохтинскому проспекту. Неожиданно смотревшая в окно Мария встрепенулась, попросила остановить:

— Вениамин Александрович, что-то знакомое вокруг, точно я здесь часто бывала. Может, в гостях или проездом. Высадите меня, пожалуйста, я поброжу — может, что вспомню! Езжайте, а я в гостиницу сама доберусь — не маленькая.

Щербаков слегка удивился, пожал плечами:

— Хочешь, я с тобой пройду?

Маша напряжённо заулыбалась, в глазах промелькнул нечаянный испуг:

— Нет, нет, вас на работе начальство ждёт, — она выпорхнула из машины и, перейдя дорогу, скрылась во дворах.

Машина тронулась, но Вениамин почувствовал, как в душу закрадывается неведомое подозрение — может, решила самостоятельно навестить кого из списка? Достал листок и сверил адреса — ничего похожего. Но волнение не уходило — вдруг ей понадобится помощь? Все же она его подопечная! Попросил водителя свернуть за угол и подождать. Сам осторожно двинулся за девушкой. Решил зайти с другой стороны. Прошёл по Большой пороховской улице. Не доходя до перекрёстка, повернул вглубь жилого массива.

Народу вокруг было немного, в основном пожилые люди. Изредка парковались машины — труженики возвращались с работы.

Марии нигде не было. Быть может, она зашла в парадную — тогда нет смысла искать. Тем более будет неприятно, если вдруг она обнаружит слежку. Решил обойти территорию учебного заведения, огороженную высоким металлическим забором, и вернуться к машине. И тут заметил Марию.

Она через забор разговаривала с худенькой девочкой лет десяти. Та стояла на спортивной площадке школы, в руке крутила скакалку. Невдалеке её ожидала группа ровесниц, делавших нетерпеливые знаки. Мария что-то внушала худышке, просовывала руки через металлические прутья, показывала на окна здания. Девочка пожимала плечами, отвечала, указывая на своих сверстниц, к которым хотела присоединиться.

Щербаков понял, что Мария о чём-то расспрашивает девочку, наверно, выясняет какие-то подробности. Но неожиданно школьница приникла к решётке между прутьев и поцеловала Марию в губы. Побежала играть.

Этого Щербаков никак не ожидал. С чего это его подопечная, потерявшая память, целуется с первой встречной, и та не боится, точно они давно знакомы. Очень странно.

На всякий случай он запомнил адрес школы. Обратил внимание, что на первом и втором этажах окна закрыты металлическими решётками. Подумал, что времена наступают тяжёлые, директор бережёт государственное имущество.

Вернувшись к машине, записал адрес в блокнот.

В тот же вечер доложил результаты поездки начальству, о странной встрече Марии с девочкой умолчал.

Червонцев выслушал внимательно.

— Ну, вот и хорошо, — улыбнулся, — значит, недолго уже осталось. Найдём родителей, установим её данные, обстоятельства пропажи, а там и до преступников недалеко. Получат миленькие сполна за лишение свободы, изнасилования и торговлю людьми. Как бы не пришлось тебе, Веня, полковника получать досрочно! А? Генерал-то подмахнёт?!

Щербаков зарделся. Пора было ехать в общежитие — рабочий день закончился, и он, попрощавшись, направился к лифту.

Юля Дудина пришла на перекрёсток вовремя, как обещала. Она знала, где дома хранятся деньги на хозяйственные нужды, и взяла немного, надеясь, что родители не заметят, — успеет вернуть со школьных завтраков. Решила не переодеваться — осталась в оранжевой курточке, только ранец задвинула под стол.

Сотрудник милиции уже ждал. Стоял у светофора в фуражке, блестящих ботинках и отпаренном кителе, точно на посту, поглядывал на часы. Он был сосредоточен и даже не улыбнулся, увидев утреннюю знакомую.

Юля, глядя на торжественный облик милиционера, попыталась представить, что он пришёл к ней на свидание и ему не хватает букета цветов. Но на влюблённого не походил — уж больно хмур был, нервно приглаживал усы, и она отказалась от этого образа.

— Деньги на штраф принесла? — спросил он.

— Принесла, но не все, — смутилась Юля, — родители на работе. Остальное принесу потом, — подумала, что потом может и забыться.

Милиционер кивнул:

— Ладно, пока не понадобятся, проведу с тобой беседу.

Юля обрадовалась — взрослые часто забывают то, что хотели вначале. Вот, например, мать — сначала спрашивала об оценках в школе и поведении, а затем переходила на курево, спиртное, отношения с мальчиками, начинала ругаться и обзывать. Отец — тот вообще не разговаривал. Раньше часто наказывал и даже лупил ремнём. Но потом где-то услышал, что после тринадцати лет девочек бить нельзя. И теперь только посматривал сверху вниз, ухмылялся, наверно, гадал — почему?

Мать говорила: это он так ждёт — что из дочери вырастет.

Юля сразу заметила, какой опрятный этот милиционер, — даже стрелки на рукавах. Она всегда обращала внимание на одежду. Мальчишки в её классе все были неряхи. Только Сашка Кравцов из спортивной школы, с которым они поклялись в вечной любви, был всегда подтянутым и вежливым, учился хорошо, следил за собой, собирался быть военным. Форма будет ему к лицу.

Она снова посмотрела на милиционера и примерила его форму на Сашку. Получилось неплохо. Улыбнулась.

Шувалов подметил улыбку девушки, и это его подбодрило, поскольку лекции о поведении он читал уже без души, не как впервые с Ирой. После того случая его укоры звучали формально, поскольку знал, что делает это совсем не для прилежания подростка. Он понял, что воспитывать их не нужно. Бесполезная трата времени. Раз уж они попались ему, значит, их уже ничто не исправит, участь их решена. Он как последняя инстанция приговора. Но всё же хотел, чтобы до неё дошло, почему именно она оказалась тут с ним, а не другая школьница. Хотя бы на время почувствовала свою вину. И дальнейшее наказание будет ей уроком. Выяснение отношений — вот результат общения. И это решено на самом высоком божественном уровне. Он назначенный богом палач, иначе — почему до сих пор его не поймали, не остановили? К тому же — на плечах у него погоны. И это очень символично, что всевышний выбрал его.

Шувалов осмотрел одежду девочки. Похвалил себя за то, что правильно назначает время для встреч, — девочки идут после школы, дома не переодеваются. Колготки на ней были серые, невзрачные. Это было неправильно. Он помнил завет отца — за чёрной полосой должна идти белая — как на тельняшке, так и в жизни. Это закон, и нарушать его нельзя — иначе всё может сорваться и пойти наперекосяк. Сегодня должна быть светлая полоса — он опустил руку в карман и почувствовал пальцами сухой капроновый комочек, несколько раз сжал его. Через кулак по телу пошла приятная дрожь, и он тоже невольно улыбнулся. Но постарался говорить хмуро:

— Пойдем, — взял девочку под руку, — будем проводить воспитательную беседу.

Юля не сопротивлялась, и они пошли к виадуку, направляясь в сторону лесопарка.

После того как милиционер не взял деньги, настроение Юли улучшилось — значит, дома скандала не будет. Стало легко. Её несколько раз в школе вызывали к завучу за плохое поведение, отчего она знала, что педагогические нотации имеют свойство заканчиваться.

И никакого вреда от них нет. Единственное — могли упомянуть на родительском собрании. Но на них отец никогда не ходил, а мать — через раз.

По требованию сотрудника Юля стала рассказывать о себе. Делала это сначала с осторожностью, неуверенно, а потом уже с удовольствием. Дома её никто никогда не слушал. У всех были свои проблемы. Но этот сотрудник милиции, казалось, искренне интересовался ею. Ему было важно знать всё о ней. Он шёл рядом в форме, брал её за руку, когда они переходили дорогу или обходили препятствие на тротуаре. Она чувствовала его искреннюю заботу, было похоже на общение с Сашкой, но уже по-взрослому. Этот милиционер даже стал ей нравиться. Она пыталась представить, что он её охраняет — идёт и смотрит по сторонам, чтобы её никто не обидел. Как в кино — работает у неё телохранителем, готов заступиться, отдать за неё жизнь.

Этот милиционер был такой спокойный и уверенный в себе, что иногда у неё проскакивала внезапная мысль — быть может, с ней действительно что-то не так. Ведь никто из взрослых не воспринимал её всерьёз, только насмехались или ругали, не расспрашивали о жизни так подробно, а только о проступках. Не выясняли — что она вообще сама думает и чувствует, за что переживает.

Воспитательная беседа милиционера выглядела совсем не как у завуча в школе. Он не ругал, не обзывал её шлюхой или другими обидными словами, не говорил, что её будущее на панели, а только расспрашивал или уточнял. А на мосту, где она споткнулась и он подхватил её почти на руки, обоим стало смешно. И хотя козырёк фуражки затенял его лицо от осеннего солнца, она изредка видела на его губах добрую улыбку. Значит, всё будет хорошо и о штрафе он забудет, только постращает.

Павел периодически опускал правую руку в карман, сжимал упругий капроновый комочек, тёр его пальцами. Посчитав, что в этот раз колготки должны быть белые, он, недолго думая, забрал уже разрезанные из нижнего ящика шкафа. В другом кармане у него был нож, обыкновенный, перочинный, какой продаётся в магазинах канцелярских товарах. Он затачивал им дома карандаши для дочки, нарезал колбасу на службе, когда лень было идти в столовую, разрезал в промежности новые колготки жены, ожидая ночных утех. Теперь он уже знал, что может рассказывать о себе всё, ведь эта очередная кукла обречена, как и предыдущие. Быть может, от этих знаний ей станет спокойней, что она не одна такая. Но до этого было далеко.

Павел улыбнулся своим воспоминаниям и стал рассказывать Юле смешные истории о себе. Как родители переодевали его в девичье платье и он, стоя на табуретке, пел песенки и читал стихи. Как он играл с девочками в куклы и прыгал на скакалке.

Юле было смешно, и она постоянно переспрашивала — как назывались те игры, уточняла правила. Нравилось ли ему носить девичьи платьица, как выглядели эти наряды, какого цвета, какие узоры.

Эти детские воспоминания ещё больше сблизили девочку с милиционером, так что Юля иногда, не в силах сдержаться, коротко весело хихикала.

Время летело незаметно, и, пройдя виадук, они углубились в лесопарк. Юля решила, что милиционер хочет уединиться. Ведь она уже взрослая девочка и не раз целовалась с Сашкой в укромных местечках. Знала, что нравится мальчишкам. Возможно, она и милиционеру понравилась. Грудь у неё привлекательная, об этом Сашка говорил, да и ноги тоже. Не зря же при встрече милиционер сразу обратил на них внимание.

Общение было очень лёгким, она ничего не скрывала, и, возможно, он решил, что она исправилась. Хочет её поцеловать, ну, может быть, обнять. Но большего позволить Юля не могла. Она уже знала, чего мужчины хотят от женщин. Но клятва, данная Сашке о верности, не может быть нарушена. Он поступит в военное училище или даже станет милиционером, и они поженятся. Она подумала, что надо сказать об этом сотруднику милиции. Он будет рад, что у неё такой парень и тоже будет носить форму.

Но стоило им войти в лес, настроение милиционера поменялось, он снова стал сосредоточенно хмур, в глазах сверкнула внутренняя злость.

Ира недоумевала — что она сказала или сделала не так? Пыталась его рассмешить, вернуть недавнюю весёлость, напомнила ему о детских платьях, об играх с девочками. Но этим только подлила масла в огонь — лицо милиционера исказила нервная гримаса, он ударил её по лицу, а затем достал из кармана какой-то комок и протянул ей, рявкнул:

— Надевай!

Юля автоматически взяла комок в руку и ощутила, что это смятый капрон, не поняла:

— Что надевать?

Милиционер, настороженно посмотрев по сторонам, зашипел:

— Колготки надевай, дура!

Юля расправила комок и вопросительно посмотрела на милиционера. Страх завладел всем её существом. Непонятное требование объяло ужасом сознание, пролепетала:

— А мои?

Сотрудник милиции усмехнулся:

— Свои выкини вместе с трусами, — он уже чувствовал, как откуда-то снизу живота вверх по телу поползли мурашки, колени начинали подрагивать, точно от слабых ударов тока — ощущения были знакомы.

Юля ещё надеялась, что это продолжение воспитания, он специально увёл её в лес, чтобы могла переодеться. Она быстро скинула туфли, стянула свои колготки с трусами, стала надевать белые. Слегка отвернулась, стесняясь. Встала боком, через плечо, поглядывая на милиционера — смотрит или нет, растягивала белый капрон, совала ноги, цеплялась за него ноготками. Только когда стала подтягивать колготки к поясу, двигая бёдрами, посмотрела вниз, лицо её побледнело:

— Я их порвала, извините… — замерла в испуге, показывая на разрезанную промежность.

Шувалов усмехнулся — каждый раз одно и то же:

— Натягивай, сука!

И тут по холодной усмешке милиционера, его ледяному голосу Юля почувствовала, что дело не в переодевании, что её ожидает нечто худшее. Она подтянула колготки и бросилась в сторону дороги:

— Помогите!

Но Шувалов почти сразу догнал её. Толкнул в спину, и она упала, ударилась руками о лежавшую берёзку, обняла её. Шувалов схватил девочку за ноги, пытался оттащить на открытое место. Но ладони Юли обхватили шероховатый ствол, ломая ноготки, она цеплялась за кору.

Разъяренный Шувалов достал нож, большим пальцем раскрыл лезвие и стал рубить им белые тонкие руки девочки, похожие на молодые побеги. Часто промахивался, вонзая клинок в тело берёзки, отчего распалялся ещё сильнее. Стал пронзать девочке спину. Юля ойкала от каждого удара, в промежутках стонала, не успевая вздохнуть, набрать сил, чтобы вскрикнуть. Руки ослабли, и она отпустила ствол, упала лицом в пожухлую, влажную листву. И только тут закричала от боли, попыталась ползти, приподняла голову выше, чтобы позвать на помощь. Но голос пропал — из горла вырывались только хрипы.

Шувалов был в бешенстве:

— Мразь, негодная тварь, хочешь убежать? Беги, беги! Я сейчас тебя догоню, сейчас! Вместе побежим. Вместе!

Он продолжал наносить удары ножом по детской спине и рукам. Но внезапно опомнился, когда тело девочки задёргалось в конвульсиях. Сложил нож и убрал в карман, задрал на девочке подол платья и стал расстёгивать брюки…

Со стороны дороги доносился гул проезжавших машин. Водители спешили доставить груз или просто возвращались домой в свои тёплые уютные квартиры к детям.

Спустя некоторое время Павел встал. В голове шумело. Деревья двигались точно в танце, менялись местами, возвращались на место. Они кружились в хороводе, то приближаясь к Шувалову, увлекая с собой, то исчезали в тумане, оставляя его в немой глухоте. Павел чувствовал своё тело, как стучит сердце, пульсирует кровь. Раскинув в стороны руки для равновесия, сам продолжал кружение, точно в детстве изображая самолётик, ощущая внутреннюю безмятежность и спокойствие. Помутневшим взглядом разглядывал лежащую на земле растерзанную новую жертву, качал головой, подражая кронам деревьев, чувствовал себя таким же огромным великаном, сливался с ними в едином танце, неосознанно улыбаясь. Его переполняла сладостная истома, как после разряда электрического тока, расслабляла всё тело, делая его бессильным, бесчувственным, беззащитным.

Медленно возвращалось осознание реальности.

Застёгивая брюки, он продолжал смотреть на распростёртое тело мертвой девочки. Теперь она казалась ему обычной сломанной куклой, той — из прошлого, только большой. Ничего интересного внутри он снова не обнаружил — из горла плеснула кровь, и с шумом вышел воздух. Почувствовал лёгкое разочарование, точно такое же, как в детстве, когда заглядывал куклам под юбочки.

— Юля, — тихо произнёс он, точно к своей коллекции кукол прибавил ещё одну, подаренную кем-то неизвестным.

Девочка лежала, уткнувшись лицом в траву, под головой растекалась лужица крови. Юбка была задрана, и милиционеру были хорошо видны разрезанные в промежности белые колготки. Он вспомнил, как трудно было дома прорезать отверстие. Испуганно пошарил в карманах — нож был на месте. Облегчённо вздохнул — обещал дочке сегодня вечером заточить новые цветные карандаши. Внимательно осмотрел свою форму. Капель крови не было. Только на коленях брюки слегка помялись.

Он вспомнил Ольгу из детдома. Её бледное лицо, распахнутые голубые глаза. Когда она лежала на земле. И неожиданно её прорвало — она стала кричать, что у неё все менты в районе знакомые, они найдут Шувалова и отрежут ему. Павел вспыхнул, не помнил, как полоснул ей по горлу ножом, и струя крови выплеснулась прямо ему на китель. Пришлось потом долго оттирать курткой Ольги. А после — нести милицейскую форму в химчистку. В следующий раз он стал резать горло, только находясь за спиной.

Павел помнил всех девочек по именам и даже некоторые истории, что они рассказывали о себе и своих родителях или педагогах. И казалось, что они были совершенно никому не нужны, только устраивали всем проблемы.

Та, что была первой — Ирина, — вечно болталась по своим подружкам, часто оставалась у них ночевать. Рассказывала, что дома заставляли мыть посуду, за случайно разбитую тарелку мать отхлестала её бельевой верёвкой и на целый день заперла дома.

Отец любил передразнивать, специально шепелявя, насмехаясь за отсутствие переднего зуба.

Ольга Смирнова — вообще оторва. У метро «Ломоносовская» окурки собирала — курила, подруг угощала. Педагогов из интерната не слушалась, школу прогуливала, матом ругалась. Кому она нужна? Читать не любила, за учёбу одни двойки. По подвалам скиталась с беспризорниками. За побеги воспитательница на ночь ставила её в одной ночнушке в палату к мальчикам, утром лишала завтрака. Одни проблемы были от неё. Теперь проблем нет.

Светлана Кудимова жила у Финляндского вокзала. Любила читать, болтала без умолку. Обожала поезда, хотела поехать куда-нибудь в путешествие. Родители не пускали, а сами в служебном купе кочевали по всей стране, оставляли её с бабушкой или соседкой. В отместку Светлана с друзьями каталась на товарняках, на сцепках электричек. Не раз в милицию попадала, но отпускали — знали отца. В наказание тот объявлял болтушке бойкот молчанием, чем неоднократно доводил девочку до истерик. Теперь проблем не будет — родительские заботы о воспитании ушли.

Липатову Таню Шувалов вспоминал с мимолётной жалостью. Уж больно она заботилась о своём отце. Жалела и ненавидела. Как мог он продолжать любить свою сбежавшую молодую жену, надеяться, что она вернётся. Почему не женился снова, не привёл в дом добрую женщину, чтобы она заботилась о дочке? Танюша даже просила его о новой маме, но влюблённому кандидату наук было наплевать на свою дочь. А она умоляла не беспокоить его — не выписывать штраф, говорила, что ему тяжело одному её растить. Казалось, вся жизнь её была построена на заботах об отце. А он-то думал, что это его забота о дочери, а вспомнил о ней только, когда та пропала. Всю жизнь деньги копил ей на свадьбу. В зоопарк ни разу не сводил, девочка не знала, что такое аттракционы. Пропивай теперь дочкино приданое! Прибежал, привёл с собой свидетельницу. Раньше надо было о ребёнке заботиться.

Павел посмотрел вокруг. Подумал, что как-то всё быстро заканчивается — может, оставить на память что-то из одежды девочки? Но вся она была испачкана кровью или грязью, и он отказался от этой идеи. Осмотрел китель, стряхнул прилипшие листочки, охлопал ладонью рукава. Поднял фуражку и осмотрелся. Один край тульи был тёмного цвета — видимо, попал на мокрое место. Это слегка огорчило и разозлило, он не стал надевать её на голову, взял в руку и направился к дороге, думая, что по пути к дому она высохнет.

Родители Юли пришли с работы и обнаружили пропажу денег из буфета.

— Ну вот, дождались, — отец грязно выругался, — созрела!.. Деньги украла, подалась в разгул. Скоро в подоле принесёт.

Супруга в ответ расплакалась.

С наступлением темноты мать нашла в столе у дочери записную телефонную книжку, стала обзванивать её знакомых. Никто ничего не знал.

После полуночи обратилась в милицию.

Дежурный записал данные Юли, посочувствовал. Сообщил, что современная молодежь совсем распустилась. Предложил дождаться утра, если девочка не объявится, надо будет взять её фотографию и приходить в розыскной отдел писать заявление…

Как только утром Червонцев прибыл на службу, дежурный доложил, что вчера в Невском районе пропала девочка и до сих пор домой не вернулась.

Виктор Иванович замер, что-то опустилось внутри, тягостная мука легла на сердце, тело наполнила ноющей болью. Почувствовал — дождались…

Он присел на стул, стоящий тут же у стены в коридоре:

— Сколько лет?

— Юля Дудина — пятнадцать лет.

Червонцев покачал головой:

— Приметы?

— Совпадают. Я отправил наших сотрудников в отдел за материалом и фотографией. Если не подтвердится — вернём.

Червонцев кивнул:

— Чувствую — подтвердится. Свяжись с ребятами, пусть заедут к родителям, возьмут ночную рубашку девочки. Только чтобы нестираная была. Звони в питомник, закажи срочно собаку, ночь была тихая без дождя, возможно, следы остались — отыщем девочку. С горечью подумал — какую девочку? Только то, что и осталось…

— Есть, — дежурный рванул к телефону, стал накручивать диск.

Червонцев направился к себе в кабинет, по дороге заглянул к оперативникам:

— Группа по маньяку — ко мне!

Заместитель Башмаков уже сидел за своим столом. Как обычно, с красной круглой физиономией, пил чай с печеньем. Был всегда спокоен и невозмутим, что бы ни случилось.

Червонцев кивнул ему:

— Саша, ты за старшего, поедешь на совещание к руководству, скажешь, что я на происшествии, предположительно — снова наш изувер проявился.

— Есть, — отчеканил заместитель, — можно я возьму вашу машину с водителем?

— Давай, — согласился Червонцев, — я поеду на Щербакове.

Через час оперативная группа уже собралась у виадука. Овчарка была молодая, резвая, пыталась играть.

— Давай, миленькая, давай, помоги ребятам, постарайся, — молодой кинолог придерживал пса за ошейник, совал ему под нос скомканное детское бельё.

Понюхав одежду, немного покрутившись на месте, пёс рванул по виадуку на другую сторону — к лесопарку.

Сотрудники ГАИ с противоположной стороны шоссе с любопытством наблюдали спортивный бег группы мужчин за собакой, ехавшие рядом милицейский уазик и «Жигули», озаряемые проблесковыми огнями.

Собака углубилась в лес и почти сразу вывела сотрудников на полянку, где лицом вниз около берёзки лежала окровавленная девочка.

Червонцев быстро подошёл к ней, наклонился и тронул пальцами шею ребёнка. Выпрямился, скомандовал:

— Близко не подходить, следы затопчете! — нашёл взглядом начальника отделения: — Иди в машину, звони по рации в областную прокуратуру, пусть срочно выезжают и криминалистов прихватят! Щербаков со мной, остальные к дороге, ищем свидетелей, опросить гаишников — чья была вчера смена, что видели?

Сотрудники занялись привычным делом.

Виктор Иванович посмотрел вокруг, тяжело вздохнул и опустился на берёзку рядом с трупом. Только сейчас он заметил, что сквозь верхушки деревьев пробиваются лучи солнца, чирикают птицы, где-то вдалеке стучит дятел. Это никак не сочеталось с произошедшей трагедией. Точно маленький кусочек пространства с окровавленной девочкой возник из другого мира, и этот мир принесли с собой сотрудники милиции. Подумал — всё, что нас окружает, несёт с собой смерть и несчастье.

Горько вздохнул, тихо выругался:

— Ох, негодяй… придушил бы!

Представил, как преступник ведёт малышку, как держит за руку, что-то говорит. Как он мог её увести так далеко, да ещё в лес? Почему она не вырвалась, не побежала к едущим машинам, сотрудникам ГАИ на посту, не попросила помощи?

Щербаков сел рядом, смотрел на распущенные светлые волосы, израненные руки девочки, оранжевую куртку, залитые кровью рукава. Что-то будоражилось в памяти — чего-то не хватало:

— Как этот маньяк может детей мимо гаишников водить и не бояться, — возмутился он, — и те ничего не видят, не спросят. Эти долбаные менты сводки происшествий читают? Что у них под носом здесь творится? Их самих-то отрабатывали?

— Отрабатывали, — Червонцев впервые почувствовал в голосе Щербакова неравнодушие. Подумал — может, зря его на происшествия не посылал, держал при себе? Боялся, что генеральский протеже что-нибудь испортит. Может, он толковый парень? Тоже ведь на земле работал, в Волхове преступления раскрывал, начальство хвалило.

— Веня, — Виктор Иванович повернулся к оперативнику, — у тебя дети есть?

Щербаков не ожидал такого вопроса. Неожиданно в сознании эта мертвая девочка соединилась с сыном. Быть может, и она росла как сорная трава без отца, некому было о ней заботиться, искала ласки. Ответил стыдливо:

— Вроде есть… с матерью живёт. Мы в разводе. А у вас?

Червонцев нахмурился. Посмотрел на торчащие ножки девочки в белых порванных колготках, задранное платье. Едва слышно пробубнил:

— Были девочки… двойняшки…

Встал и неожиданно почувствовал, как земля под ногами качнулась в сторону и тут же вернулась на место. Червонцев снова сел на берёзку, одной рукой ухватился за её ствол, второй — за плечо Щербакова:

— Вень, это что — землетрясение?

Но увидев на лице подчинённого удивление, всё понял. В груди закололо, дыхание укоротилось. Ощутил под горлом лёгкое жжение:

— Слушай, Веня, что-то мне нехорошо. Сердце жмёт, подняться не могу. Нет у тебя таблеточки валидола? Спроси у ребят, кто постарше.

Щербаков вскочил:

— Я сейчас, Виктор Иванович, мигом, вы потерпите!

Быстро сорвался с места и побежал к дороге. Машины с кинологами уже не было. На посту ГАИ виднелись двое коллег. Вениамин решил перестраховаться. Конечно, Червонцев его обругает, но вдруг это серьёзно? Он залез в салон своей машины и по радиостанции вызвал «скорую помощь».

Прибыл следователь областной прокуратуры с экспертами, начали работать.

За ними приехала «скорая».

Увидев людей в белых халатах, Червонцев вспылил, хотел обругать Вениамина, но сил на это уже не хватало. Только краснел и пыжился, качая головой, ехать в больницу не хотел.

Повлиял его знакомый следователь прокуратуры:

— Виктор, ну что ты кобенишься? Хочешь вместе с девчонкой в морг? Оставь старшего и давай лечись!

Врачи измерили Червонцеву давление, сделали укол и госпитализировали.

Щербаков позвонил в управление заместителю начальника отдела Башмакову, рассказал обстоятельства с места преступления и о том, что начальника увезли в больницу.

Оперативная группа работала до позднего вечера, а когда вернулись в отдел, здесь уже бурную деятельность развил Башмаков. На стульях в коридоре сидели родители погибшей и её одноклассники. Начались опросы — кто когда видел убитую в последний раз, что она говорила, куда собиралась.

К ночи всех отпустили, кроме Сашки Кравцова. Тот пришёл один, клялся, убеждая всех, что скрывать ему нечего. Алиби у него не было. Сообщил, что после школы он переоделся в спортивную форму и устремился на пробежку. Никто подтвердить это не мог. По настоянию Башмакова парня задержали на трое суток, дома провели обыск, ничего существенного не нашли. В камере, как положено, провели оперативную комбинацию.

Через семьдесят два часа Кравцова выпустили, агентурные сообщения с полученной информацией положили в секретную папку для ознакомления заместителю начальника отдела Башмакову. Тот про папку забыл.

Через несколько дней неожиданно Башмакова вызвал генерал. Протянул документ:

— Дай Червонцеву расписаться и мне верни. Мы на тебя уже приказ готовим — будешь начальником!

Башмаков засиял, но неожиданно нахмурился, поднял на генерала вопросительный взгляд:

— Червонцев в больнице, может, потом?

Генерал махнул рукой:

— Какая разница, как раз подходящий момент — не скроется, как некоторые! Потом — сейчас. Надоело, уже видеть его не могу. Что ни скажешь — в штыки, о чём ни попросишь — хрен дождёшься. Смотрит на меня, как солдат на вошь. Пусть в свою деревню едет томаты растить…

Вернувшись к себе, Башмаков не стал торопить события. Не очень подходящее время было, чтобы начальником отдела становиться: маньяк — не пойман, «графиня» эта болтается неприкаянная — стоит на контроле в Москве.

Принесёт он Червонцеву бумагу об увольнении, а тот возьмёт да и окочурится. Кто будет доделывать работу? Спросят — что стало причиной смерти? Ещё и накажут!

Решил подождать.

Через несколько дней пришли разработчики и попросили вернуть агентурные сообщения по Кравцову, чтобы вложить в дело.

Тогда Башмаков вспомнил о папке — решил почитать информацию, полученную от Александра Кравцова. Оказалось, Юля срочно просила у него деньги на штраф милиционеру за неправильный переход улицы.

Башмаков почесал затылок, вспомнил давнего гостя, встал и некоторое время ходил по кабинету, раздумывая — рассказать или нет? Решил все же съездить в больницу к шефу посоветоваться.

Червонцев лежал в палате один. От левой руки тянулась вверх трубочка капельницы. Казался бодрым, но не весёлым. Увидев заместителя, торопливо приподнялся на локтях:

— Привет, Саша, присядь, ну что?

— Что-что, как обычно, — раздражённо заметил Башмаков, сел на стул у кровати, сложил руки в замок, — следов нет, свидетелей тоже. Биоматериалы изъяли, а что толку — у нас каждый третий со второй группой крови.

Червонцев нахмурился:

— В прошлый раз у девочки из-под ногтей забрали биоматериал преступника. Та же группа. Похоже, он же, гадёныш! Что ещё сделали?

— Всё как обычно. Собака в городе дошла до перекрёстка с проспектом Большевиков. Гаишники ничего не видели, кроме машин нарушителей и собственных жезлов. Учителя и одноклассники ничего не знают. Вышла из школы как обычно. Родители сказали, что деньги украла, но не потратила — оказались в кармане. Да, кстати, о деньгах — есть один момент, хотел посоветоваться. Мы здесь её приятеля закрыли на три дня — алиби не было. Так вот он распрягся, что Юля у него деньги на штраф милиционеру просила и взяла с него клятву никому не говорить.

— За что?

— За переход улицы на красный свет.

Червонцев задумался:

— Ну да, эти пострелята часто дорогу перебегают. Но где ты видел в последнее время, чтобы пешеходов задерживали? А в каком месте, не говорила?

— Нет.

Червонцев покачал головой:

— Жаль, где этого гаишника теперь искать?

Башмаков нетерпеливо смущённо поёрзал на стуле, сморщил лоб, перебарывая сомнения, в душе засвербело, всё же — решился:

— Так вот понимаешь, такое маленькое совпадение случилось, — неуверенно начал он, — около месяца назад ты с утра был на совещании, пришёл отец одной из пропавших девочек, Липовой вроде, имя не помню.

— Липатова Татьяна, — уточнил начальник, насторожился.

— Ну да. Так вот, припёрся пьяный, какой-то затасканный весь, в грязной одежонке вонючей. Стал мне говорить, что он знает, кто убил его девчонку.

— И кто? — прервал Червонцев, напрягся, подался головой вперёд, глаза расширились от удивления, дыхание замерло.

— Ну я бы, конечно, взял с него показания, но он заявил, что это сотрудник милиции метрополитена. Бред полный! Если бы я его опросил, надо было руководству докладывать, и что бы о нас подумали? Милиционер — маньяк! Да такого быть не может! Ну, пьяница или дебошир, в крайнем случае — жену покалечить. Но маньяк? Якобы этот пень нашёл подружку своей дочери, которая и указала на милиционера, уведшего девочку в пикет, та пыталась проскочить в метро бесплатно…

По мере того как Червонцев слушал своего заместителя, лицо его багровело, глаза округлялись, челюсть начала дрожать. Он приподнялся на локтях, не в силах больше сдерживаться, зло засипел:

— Почему ты мне не доложил? — прервал он своего заместителя.

— Да он же пьяный был, ему, наверно, денег надо было на опохмелку — вот и сочинил! Уже бывало так, помнишь, под Выборгом там…

Червонцев умолк, не в силах что-либо произнести громко, засопел. Выпучил глаза, свинцовым холодным взглядом остановил речь заместителя. Внутри клокотал сгусток ненависти, раскачивая тело, но вырваться ему наружу он не дал — тисками сжал зубы, губы сомкнул, смиряя себя. По скулам ходили желваки. Наконец, клокотание перешло в учащённое дыхание, и он понял, что сможет контролировать себя — разжал губы, старался говорить спокойно и твёрдо:

— Ты девчонку убил, подонок, изнасиловал и убил, горло перерезал!

Башмаков отшатнулся вместе со стулом, передние ножки приподнялись и опустились со стуком, точно сработала гильотина. Он выпучил удивлённые испуганные глаза на шефа:

— Как это?

Краснота с лица Червонцева ушла. Оно стало бледнеть, голос звучал ровно:

— Юлечку Дудину убил, гад! Если бы записал показания, мы бы того мента нашли, за ним пост выставили, — девочка бы жила, а маньяк был в тюрьме! Ты это понимаешь?

Башмаков расслабился, криво улыбнулся, откинулся на спинку стула:

— Да ладно тебе! Он просто пьяный был, опохмелиться хотел!

Виктор Иванович покачал головой:

— И часто тебе пьяницы об убийцах своих дочерей рассказывают?

Башмаков задумался, поднял взгляд к потолку, покрутил ус, затем посмотрел на шефа:

— Вообще-то ни разу. О других — бывало, но о своей дочке — нет.

Червонцев кивнул:

— Вот и я о том! Значит, девочку ты убил, красавицу, да заодно и её родителей, которые дитя лелеяли, растили, в садик водили, в школу отправили. Моли Бога, чтобы это было не так. Иначе пиши рапорт о переводе в другой отдел. Подтвердится — выгоню тебя на гражданку к чёртовой матери! Нечего таким, как ты, в милиции делать!

Башмаков снова заёрзал на стуле, а затем встал и брезгливо усмехнулся:

— Слишком много на себя берёшь! Кто бы говорил? Тебя уже от дела отстранили в связи с болезнью. На днях комиссуют, — неожиданно лицо Башмакова стало злым, глаза сузились в щелочки, взгляд наполнился презрением, — убил — это ещё доказать надо. А тебе на пенсию пора, уже достал всех своей принципиальностью! Не хотел тебя больного расстраивать, но вижу — ты живее всех живых! Лови привет из управления!

Он достал из папки листок с печатями и протянул Червонцеву.

Виктор Иванович взял документ. Это было уведомление о предельном возрасте с предложением выйти в отставку.

Башмаков вынул из кармана шариковую ручку и, подняв её к свету, перевернул. Изображение обнажённой девушки стало пристойным — оделось в купальник. Протянул авторучку начальнику.

Виктор Иванович молча положил листок на тумбочку и расписался.

Вернувшись в управление, Башмаков сразу собрал у себя общее совещание.

— В общем, так, бойцы, — начал он, когда сотрудники расселись у него в кабинете. — Виктор Иванович в больнице получил предписание на пенсию. На днях будет приказ. А я исполняю обязанности начальника.

По кабинету прошёл тихий ропот.

Башмаков обвёл всех ироническим взглядом и продолжил:

— Все мероприятия согласовывать со мной. Старшим по изобличению маньяка назначаю Щербакова. Нечего ему под корягой сидеть. Пусть окопную пыль понюхает! А то привык у Червонцева поджопным водителем рулить…

Кто-то из группы зашумел:

— Да он же не в курсе дела!

Башмаков кивнул:

— Знаю, может, это и хорошо. Изучит материалы, посмотрит свежим взглядом на допущенные огрехи и наметит мероприятия.

Оперативники хотели ещё что-то сказать, но Башмаков остановил всех жестом руки:

— Всё! Приказ получен — идите исполнять! Кто не согласен — пишите рапорта и в другой отдел или на гражданку. Там в шляпах стоят на очереди! Никого не держу! — тут же обратился к Щербакову: — Вениамин Александрович, заберите оперативно-поисковое дело по убийствам девочек, соберите группу у себя, я сейчас подойду, наметим мероприятия.

Щербаков был в недоумении, но гордость за порученное дело затмевала здравый умысел, приятно волновала. Никогда ему ещё не поручали возглавить группу, да ещё по таким резонансным убийствам. Но неожиданно им овладел страх. Он догадался, что просто Башмаков хочет от него избавиться. Если уж кто-то должен отвечать за неудачу — так лучше тот, кто менее всех нужен. Это он и есть — канцелярская крыса, водитель Червонцева. Начальство из Москвы уже давно грозило принять меры за плохую работу по маньяку. Вот теперь будет кому отвечать, на него всё спишут.

Чувство гордости испарилось. Подумал — чему быть, того не миновать. Забрал дело, сел за свой стол и на всякий случай заглянул за сейф. Паутина была на месте, слегка колебалась от невидимого сквозняка. Но паука видно не было. Огорчился. Решил взяться за дело активно — ведь когда-то в Волхове он был в почёте за раскрываемость. Хотя без жены-прокурора, конечно, не обошлось.

Когда все собрались, Башмаков рассказал, что у него появилась оперативная информация от источника и, соответственно, — новая версия в расследовании. Но о ней не стоит распространяться, пока не проверим до конца. Отец пропавшей девочки по имени Татьяна подозревает в её смерти одного из сотрудников метро и якобы встречался с ним с глазу на глаз.

Башмаков посмотрел на Щербакова:

— Эту линию будешь отрабатывать ты как основную! Бери адрес и поезжай разыскивать пьяницу.

— Почему пьяницу? — не понял Вениамин.

Башмаков усмехнулся:

— Сам увидишь! — Обернулся к остальным: — А вы отрабатывайте станции метро, откуда пропадали девочки. Организуйте плановую медицинскую комиссию с забором крови у сотрудников милиции метрополитена для определения группы. Выясните дни, кто дежурил перед пропажей погибших. На выявленных лиц сделайте установки. Вечером мне доложить…

Щербаков нашёл в деле данные Тани Липатовой, посмотрел место работы её отца — их оказалось несколько. Но для начала решил заглянуть на квартиру.

Звонил долго. За дверью кто-то копошился, затем послышались неуверенные шаги и щелчок замка.

Дверь открыл сухощавый высокий старик, обросший щетиной. Из квартиры вырвался затхлый запах кислятины и табака.

Мужчина стоял в дверях, покачиваясь. Было заметно, что он только проснулся — лицо помято, на плечи накинут затертый несвежий халат. Безразличным мутным взглядом он уставился на Щербакова и молчал, стараясь держать голову прямо.

Вениамин не выдержал первым:

— Вы Василий Липатов?

— Я, — отрыгнул мужчина безразлично.

Щербаков подумал, что «вы» здесь неуместно:

— Ты чего не на работе? Бухаешь?

Мужчина усмехнулся:

— А вы кто, участковый или из профсоюза? — По губам скользнула ухмылка: — Я теперь не работаю, в отпуске, долгосрочном… Незачем мне работать. Вот и пью — горе заливаю. Приданое дочки пропиваю, хочешь — присоединяйся…

Щербаков подумал, что с такого свидетеля толку будет немного:

— Я из уголовного розыска. Убийцу ищем вашей девочки.

Василий встрепенулся, выпрямился, но тут же снова обмяк — ссутулился. Ухмылка стала издевательской:

— Неужто? Целый розыск ищет и найти не может. А я вот пошёл и нашёл, только вам не надо! Вы же хотите, чтобы девочек убили побольше, тогда и награды выйдут покруче! Так ведь?

Щербаков недоумевал:

— Ты что, дед, с ума сошёл от пьянства? У нас же свои дети есть! Мы за всех переживаем!

— У вас, может, есть, а у начальника вашего усатого с красной мордой точно нет и никогда не было. Не любит он детей, не знает, что это такое, и никого не любит — только себя, сволочь он! Выгнал меня, пьяницей обозвал! А я же тогда не пил ни грамма! Больно было в груди, в душе пожар, от муки меня шатало. Я же хотел помочь убийцу найти, слышал, что много девочек загубил изувер! Так хоть оставшихся детей спасти, а он…

Глаза Василия перестали блестеть, помутнели, накатили слёзы, потекли по щекам. Он закрыл лицо ладонями, развернулся и пошёл в комнату.

Вениамин вошёл за ним, осторожно прикрыл за собой входную дверь. Ему вдруг стало невыносимо стыдно за неожиданное доверие Липатова. Щербаков подумал, что в его жизни могло быть всё по-другому. Попытался представить, что дома его ждёт сын, и может, жена, а когда он придёт, они вместе поужинают. Ему показалось, что неведомая сила унесла его счастье за тридевять земель, как погибшие девочки ушли, унеся с собой радостный смех, весёлые игры, родительскую ласку! Что может заменить ребёнка, которого ты ведёшь в светлое будущее? И теперь получилось, что этого будущего нет ни для Щербакова, ни для родителей убитых девочек. Дети были пропуском в завтра! Теперь его аннулировали!

В небольшой квартире стоял полумрак. Шторы плотно закрывали окна, едва позволяя свету проникать через узкие щели. В комнатах царил беспорядок. В углах стояли пустые бутылки из-под водки. На столах в комнате и на кухне, в раковине — грязная посуда с засохшими гниющими остатками еды. Этот беспорядок и грязь точно перекочевали в душу Вениамина — он почувствовал, что солгал человеку, который любил своего ребёнка по-настоящему. Отдавал ему всего себя и теперь не видит будущего. А он, Щербаков, включил себя в общий список любящих родителей. Так легко, точно за ужином сядет с сыном за общий стол, погладит того по голове, будет расспрашивать об оценках, о делах в школе. Стало не по себе.

Василий присел на диван, подтянул руками простынь и стал вытирать мокрое лицо.

— Извините за беспорядок, — шмыгая носом, произнёс он, — сил нет. Или водку пью, или плачу, по-другому не могу.

Щербаков понял, что можно спрашивать:

— Меня начальник прислал, расскажите, что вы узнали о своей дочке? Дайте, пожалуйста, адрес её подружки. Я обязательно всё проверю и поговорю с ней. Пожалуйста…

В тот же день Щербаков нашёл подружку Тани Липатовой. Ей негласно показали фотографии сотрудников метро. Но уверенно опознать того милиционера, кто уводил Таню в пикет, она не смогла.

Через неделю по совпадению дежурств и группе крови установили двух сотрудников милиции, дежуривших в тот день на станции метро «Ломоносовская»: Михаила Григорьева и Павла Шувалова. Первый характеризовался отрицательно — злоупотреблял спиртным, скандалил в семье, допускал прогулы. Шувалов же был на работе активистом — помогал в выпуске стенгазеты, спиртное не употреблял, ссор дома не наблюдалось. Решили вплотную заняться Григорьевым: выставили за ним пост, домашний телефон на прослушку.

Щербаков продолжал изучать по вечерам оперативное дело, в общежитии его никто не ждал, и он частенько оставался ночевать в кабинете. Скоро убитые девочки начали ему сниться живыми. Рассказывали о себе, о родителях и педагогах, приглашали в игры. Щербаков никогда не общался с детьми, и ночные видения стали для него второй реальностью, которую он скрывал от коллег, боялся, что отстранят от расследования. Анализируя информацию в деле, он установил, что Светлану Кудимову в последний раз видели на станции метро «Площадь Ленина». В то время Григорьев был в отпуске, а в день пропажи девочки нёс дежурство Шувалов.

Щербаков рассматривал его фотографию. Строгое усатое лицо в кителе старшего сержанта казалось знакомым, но где они могли встречаться или пересекаться?

Все оперативные мероприятия перенесли на этого подозреваемого. Слежка была постоянной, оборудовали его рабочее пространство дополнительными скрытыми видеокамерами. Прослушивался телефон на работе и дома. Но никаких доказательств, подтверждающих преступную деятельность, не получили.

И снова зародились сомнения в причастности сотрудника милиции.

Башмаков усмехался:

— Я с самого начала знал, что не может милиционер такое совершить! Напиться — да! Надебоширить — пожалуйста! Даже стащить может, что плохо лежит. Но такие изуверства… Все милиционеры проходят психолога, тесты там всякие — доктора сразу бы узнали! Надо искать гражданского, который переодевается в милицейскую форму, отрабатывать психов и освободившихся сексуалов!

Щербаков не соглашался. С той встречи на квартире Василия Липатова проникся он чувством веры к этому запившему бедолаге. Помнил его рассказ, как побелел старший сержант, обвинённый в убийстве, не мог сказать ни слова, чуть не потерял сознание от услышанного. И это были явные признаки причастности милиционера к убийству. А значит, и к расправе над остальными девочками. Надо было что-то придумать радикальное, срочно. Иначе оперативные мероприятия могли прекратить и дальше опять ждать новой трагедии.

Щербаков поехал в больницу к Червонцеву. Того продолжали пичкать лекарствами, ставить капельницы, мониторить сердце.

Виктор Иванович встретил Вениамина с улыбкой, но в глазах таилась грусть:

— Ну привет, Веня! Или как ты теперь — Вениамин Александрович? Говорят — повысили? Может, на зама рекомендуют?

Щербаков усмехнулся:

— Боюсь, наоборот! Башмаков специально поставил меня старшим, чтобы в случае неудачи избавиться. Считает, что я ваш любимчик, оттого что держали при себе и на машине вас возил.

Червонцев усмехнулся, подумал, что Башмаков так ничего и не понял. Но вслух сказал:

— Видно, такая судьба у тебя: грудь в орденах — или на пенсию, как я. Хотя тебе ещё рановато — двадцать лет выслуги есть?

— Ещё нет, — улыбнулся Вениамин.

— Тогда бояться нечего! Надо работать! Чего пришёл-то?

Щербаков замялся:

— Да вот… проведать…

Червонцев прищурил взгляд:

— Веня, не крути! Я же тебя знаю как облупленного.

— Виноват, товарищ начальник, — Щербаков смутился, — пришёл за помощью. Башмаков хочет мероприятия в отношении милиционеров прекратить, не верит. А я с отцом убитой девочки поговорил и точно знаю, что этот постовой из метро — убийца. И пусть мне все твердят, что Шувалов активист, непьющий, уверен — это он, изверг, девочек загубил. Но как изобличить? Новую жертву ждать? Сколько ещё детей он убьет?

Червонцев задумался:

— Да, непростая задача. Есть у меня одно предложение, но не знаю — согласишься или нет. Ответственность большая. С меня что — взятки гладки — скоро приказ об отставке. А тебе отвечать! Но если всё получится — будешь молодец, на всю жизнь уважение заслужишь для себя же.

Он сделал знак Щербакову, чтобы сел поближе.

Тот пересел на койку, и Виктор Иванович продолжил:

— Ты дело внимательно изучил?

Щербаков усмехнулся:

— Ещё бы! Мне эти девочки уже сниться начали.

Червонцев улыбнулся, вспомнил свои ночные общения:

— Знакомо! Значит, обратил внимание, что все они похожи? Худенькие, бледные, светлые волосики в хвостик под резинку. Надо ему такую девочку подставить! Пусть попытается проскочить в метро бесплатно, но неудачно. Шувалов её остановит, ну а дальше — как обычно!

Щербаков вытаращил глаза:

— Как это — как обычно? Он девочку изнасилует и убьёт!

— Ну ты же до этого-то не доведёшь! Для чего тебе оперативные службы и опыт даны?

Щербаков покачал головой:

— Тема известная с «подсадной уткой». Но здесь же — девочка! От тринадцати до пятнадцати лет. Не подставишь же ему из театра загримированную тётку с косичкой. Да и сроки! Вот-вот Башмаков мероприятия прекратит.

— Вот поэтому и надо думать как следует — кого выбрать да как подстраховать. В лес-то, конечно, её отпускать нельзя, но как с дороги сойдут — сразу арестовать. У него нож должен быть с собой. К тому же он ведь трус! Вон как побледнел, когда ему отец погибшей девочки всё в лицо сказал.

— С чего вы взяли, что он — трус? — удивился Вениамин.

— А ты знаешь, как Александр Македонский себе солдат в армию набирал?

Щербаков покрутил головой.

Виктор Иванович улыбнулся:

— Книги читать надо, а не только уголовный кодекс. Александр Македонский, когда рекрутов выбирал, пугал их — в клетку со львом запускал. Если человек бледнел — значит, в бою струсит или остолбенеет. А вот те, у кого лицо краснело, точно у моего заместителя, те смелые ребята! Но к Башмакову это не относится, — он просто тихий пьяница.

— Ясно, — кивнул Щербаков, — ну ладно, буду думать.

Он попрощался с начальником и поехал в управление.

Щербаков возвратился в кабинет. Думал — конечно, мероприятие рисковое, это же надо девчонку подставить? Да ещё чтобы не испугалась, не прокололась, в пятнадцать-то лет сделала всё как надо. Если спугнёт маньяка — тот заляжет на дно, и никакими хитростями не докажешь его преступления. Хуже будет — уедет в другой город, а через некоторое время снова начнёт свои зверства и уже совершать их будет по-другому. Ещё более изощрённо, перестраховываясь. Сколько же детей окажутся в опасности!

Рабочий день закончился, и Вениамин продолжил сидеть над делом в одиночестве. Думал — кому можно предложить роль «подсадной утки»?

С домашними девочками — подружками погибших — такое дело не пройдёт, они и так перепуганы. Да и родители вряд ли согласятся, чтобы их ребёнок встречался с предполагаемым маньяком. Можно попробовать переговорить с одноклассницами Ольги Смирновой. В детском доме жизнь другая, и дети там жёсткие, памятливые. Быть может, кто-то из девочек захочет отомстить преступнику или просто помочь следствию.

Неожиданно зазвонил телефон. Вениамин снял трубку. Услышал знакомый писклявый голос:

— Вениамин Александрович, хорошо, что я вас застала. Уже несколько раз звонила, мне сказали, что вы на выезде, но должны приехать, — щебетала «графиня», — мне надо с вами обязательно встретиться и сообщить важные новости! Вы, наверно, ещё не ужинали, я вас приглашаю!

Щербаков удивился такой болтливости своей подопечной, но подумал, что, видать, у неё действительно хорошая информация. Возможно, нашла своих родителей и теперь хочет сообщить. И тут же вспомнил, что у неё на днях был день рождения! Эх, как это он забыл! Достал кошелёк, убедился, что деньги есть, и ответил согласием:

— С удовольствием с тобой встречусь, а ты где?

— Я здесь недалеко от вашей работы сижу в мороженице, уже объелась. Как выйдете на улицу, налево — третье здание. Я вас жду!

Щербаков волновался — надо где-то купить подарок. Куклу или… что девушке подарить — цветы? Ответил в трубку:

— Хорошо.

Поспешил к лифту.

Рядом с управлением в доме на первом этаже находился сувенирный магазин, и Щербаков сразу зашёл в него. Кукол здесь не было — на полках красовались разрисованные тарелки, колокольчики и открытки. Но среди фарфоровых статуэток Вениамин увидел плюшевого серенького мишку с разноцветными глазами. Яркий помпезный клетчатый бант на шее был совсем некстати. От этого выглядывающая милая мордочка медвежонка казалась смущенной и напуганной. Игрушка вызывала сочувствие редких посетителей — они брали её в руки, рассматривали, удивлялись и ставили на место. Щербаков тоже не мог пройти мимо. Стал рассматривать медвежонка. Был он жалок, точно обиделся на персонал магазина, смотрел угрюмо и обречённо. Хотелось дать ему шанс.

Продавщица, подавшая игрушку, безразлично сообщила:

— Последний, со скидкой, в нём музыка не работает.

Выбора у Щербакова не было. Ему показалось, что судьба этого бракованного мишки напоминает ему судьбу маленькой «графини», оставшейся без родителей в родном и одновременно незнакомом городе. Нет у медвежонка музыки, у «графини» — памяти. А родителей нет у обоих.

Попросил завернуть игрушку.

Народу в кафе было немного. Мария сидела за столиком одна. При появлении Щербакова вскочила, точно хотела обнять его, но что-то помешало, и осталась стоять немного смущенная. В новом джинсовом костюме с кожаной оторочкой. Брюки в обтяжку на тонких кривоватых ножках, казавшихся удивительно беспомощными и поэтому неуклюжими. Светлые волосики стянуты в косичку на затылке, голубые глазки светились радостью:

— Давно вы меня не навещали! — с показным укором произнесла она, опершись на стул и смущённо покачиваясь, прижала одно колено к другому, — моё дело идёт к концу!

Вениамин замер, точно вспышка сверкнула в голове, его осенило — это была она, вылитая «подсадная утка». Худенькая, маленькая, с бледным личиком и волосы в хвостик или пучок. Вот она идёт по шоссе, стоит на поляне в лесу, сама беспомощность…

Пришёл в себя, когда глаза девушки наполнились блеском непонимания:

— Что-то случилось?

Вениамин через силу улыбнулся, отбросил рабочие мысли:

— Нет, нет, всё нормально. У тебя же на днях был день рождения — это тебе! — он улыбнулся и, развернув медвежонка, протянул девушке.

Мария пружиной подскочила на месте, громко стукнув каблуками об пол:

— Боже, какое чудо! — схватила медвежонка, стала разглядывать его на вытянутых руках, а затем несколько раз поцеловала в мордочку, — он просто прелесть!

Вениамин смутился, тихо произнёс:

— Бракованный, правда, не поёт, но другого не было.

Вениамину это снова показалось символичным — он снова вспомнил место происшествия: красную курточку, окровавленные белые колготки…

Мария закрутила головой:

— Что вы! Что вы! Это он просто замолчал! Смотрите, какой он грустный с этими разными глазами, наверно, его обидели. Он отогреется и снова начнёт петь, вот увидите!

Она села на своё место и посадила медвежонка на колени:

— Спасибо большое. Я даже не могу вспомнить, когда меня поздравляли с днем рождения. Значит, я ваша должница! Заказывайте что хотите! — она придвинула ему меню.

Вениамин сел рядом, стал перелистывать страницы, текст не видел, снова в голову лезли мысли о «приманке».

Долгое молчание утомило именинницу:

— Я знаю, с чего мы начнём — ликёр Амаретто. Я его обожаю! Могу его пить вместо шоколада! Не можете же вы отказать даме в день её рождения произнести тост за её здоровье!

Вениамин оторвался от своих мыслей, не слыша вопроса, кивнул.

Мария заказала на двоих ликёр и мороженое! Затем снова обратилась к Щербакову:

— Я так рада вас видеть! А как поживает Виктор Иванович?

Щербаков очнулся:

— Он в больнице.

— Что случилось? — испугалась Мария.

— Сердце расшалилось, — Вениамин увидел в лице девочки неподдельное волнение и пожалел, что сказал, уточнил: — но уже всё в порядке, он скоро выписывается.

Мария не успокаивалась:

— Я обязательно должна его навестить. В какой он больнице?

— Он в госпитале, — сообщил Щербаков, — но если хочешь, я смогу проводить. Тем более что мне самому надо его увидеть.

Мария заулыбалась:

— Отлично.

Настроение Вениамина сразу пошло в гору, точно бессознательно разработанный план уже начал выполняться.

Официант принёс заказ, поставил два фужера и наполнил их ликёром. Мария рассчиталась. Затем положила перед Щербаковым несколько купюр:

— Я ваша должница! Вот возвращаю деньги. И прошу не отказываться.

Вениамин удивился:

— Вообще-то я уже забыл про это… А откуда у тебя деньги? Вижу — одежду новую прикупила!

Мария слегка растерялась:

— Знакомые родителей немного дали, а в Израильском консульстве страховку по здоровью получила. Зашла туда случайно.

Вениамин удивился:

— Надо же, у них там все застрахованы?

Мария пожала плечами, смолчала, пододвинула Щербакову фужер и креманку с мороженым:

— Ну? Вы же сегодня мой кавалер, — поздравляйте меня!

Глядя на подопечную, Вениамин заулыбался. Он никогда не видел Марию такой жизнерадостной. Казалось, что она делает всё, чтобы оставить о себе хорошее впечатление. Чтобы её запомнили такой — излучающей веселье, переполненной до краёв счастьем. Он взял свой фужер:

— Давай выпьем за то, чтобы ты нашла своих родителей! Чтобы у тебя снова была семья.

Ему казалось, что тост этот радостный и оптимистичный, тем более что осталось совсем чуть-чуть.

Но Мария неожиданно замерла с бокалом в руке, а затем, поджав губы, отвернулась, по щекам скатились слёзы. Она прижала бокал ко рту и, шмыгая носом, стала пить. Осушив фужер до дна, повернулась, поставила его на стол, вытерла руками глаза и улыбнулась:

— Да, я знаю — всё будет хорошо! И это благодаря вам и Виктору Ивановичу.

Щербаков успокоился — кто может понять этих женщин? Он выпил ликёр и, пододвинув креманку, начал уплетать мороженное.

Мария последовала его примеру.

Щербаков в очередной раз облизал ложку, пошутил:

— Как твой список с кандидатами в родители?

Мария улыбнулась:

— Почти закончен, — достала исписанный перечёркнутый листочек: — Я уже встретилась почти со всеми. Остался только один адрес в Лисьем Носу, возможно — это и есть мои родители! Так что если я надолго пропаду — не волнуйтесь. Потом всё расскажу!

Вениамин посмотрел зачёркнутые адреса, достал свой блокнот и тоже зачеркнул ненужные сведения. Его подмывало расспросить Марию по поводу её встречи с неизвестной девочкой, но не хотелось в день рождения объяснять собственную слежку. Решил на всякий случай предложить:

— Может, вместе поедем в твой последний адрес?

Но тут же пожалел — там ведь её родители. Что ему-то делать? Опять на застолье напрашиваться? Пусть сами разберутся.

Мария с негодованием закрутила головой:

— Не-не… я сама. А вы когда собираетесь к Виктору Ивановичу?

Щербаков подумал — как он будет уговаривать «графиню» стать «подсадной уткой»? Да ещё за день до её встречи с родителями. С чего начать? А вдвоём с начальником — может, и получится. От этих мыслей он даже заулыбался, на душе стало легче.

— Вот, заулыбались, — заметила Мария, — а то сидели грустный, точно обиженный на меня. Ну, так, значит, договорились?

Щербаков кивнул:

— Завтра с утра!

На следующий день они предварительно заехали в магазин — купили фрукты и вскоре были в госпитале.

Мария не удержалась и, войдя в палату, приблизилась к койке больного, наклонилась, обняла Червонцева.

Тот не ожидал такого радушия, прижал к себе головку девушки и поцеловал в макушку, прослезился. Усадил к себе на койку.

Вениамин не смог предупредить начальника, с какой идеей пожаловал, протянул руку для приветствия и присел на стул, всячески выбирая момент, чтобы начать разговор.

Маша справлялась о здоровье Червонцева, кивала в ответ, отвечала на вопросы в свой адрес, сочувствовала — беседа была задушевной. Рассказала, что завтра она собирается поехать к родителям в Лисий нос и очень волнуется, как бы их не напугать. Но потом непременно сообщит о себе, когда всё уляжется.

Червонцев улыбался:

— Конечно, конечно, ты не беспокойся, мы подождём. Но потом всё равно надо будет с ними переговорить. Может, у них подозрения есть на тех, кто тебя похитил. Преступников всё равно надо найти и наказать. Возможно, ты не одна такая…

Мария соглашалась, кивая, затем неожиданно вскочила:

— Ой, мы же фрукты не помыли, — схватила мешочек с гостинцами и выскочила в коридор.

Щербаков тут же вкратце передал начальнику свою идею. Червонцев покачал головой:

— Да ты что — у неё родители нашлись, а она рисковать будет — в лапы к маньяку пойдёт?

Вениамин согласился:

— Ну да, конечно, неудобно получается. Предлагать такое… Но другой кандидатки нет. Кстати, думаю — она бы справилась. Это она с виду маленькая и бледная. А как я хотел её пристыдить за «графиню Апраксину», так начала меня «строить» по полной!

Червонцев озабоченно вздохнул:

— Надо всё продумать до мелочей.

Неожиданно с улыбкой вошла Мария, поставила фрукты на тумбочку, увидела, что мужчины загрустили. Снова села на кровать поверх одеяла, наклонив голову на бок, укоризненно посмотрела сначала на одного, потом на другого:

— Что это вы носы повесили? Небось, снова о работе вспомнили? А вам, Виктор Иванович, вообще покой полагается…

Червонцев кивнул, затем глубоко вздохнул, взял руку девушки в свои ладони:

— Покой полагается, и за тебя порадоваться хочется, что ты родителей нашла, а вешать на тебя наши проблемы — последнее дело. Но никуда от них не деться. Есть неприятности большие у нас, хотя не совсем у нас, скорее — у всех в этом нашем городе… а может, и в России!

Мария вопросительно с недоумением посмотрела на сотрудников, переводя взгляд с одного на другого.

Червонцев решил продолжить:

— Гад один у нас в лесопарке девочек убивает, понимаешь?

Мария выпрямилась, слегка побледнела, лицо стало серьёзным, но продолжила сидеть молча.

Червонцев протянул руку и погладил девушку по голове:

— Поймать не можем. Знаем кто, всё о нём знаем, но доказательств нет.

Лицо Марии наполнилось удивлением:

— Как это: кто убивает — знаете, а доказать не можете?

Щербаков не выдержал:

— Понимаешь, он же убийца, действует в одиночку, свидетелей нет. Расправляется в лесу. Очень хитрый, есть косвенные улики, но чтобы арестовать — не хватает.

Мария заёрзала на койке:

— А он что — в лесу живёт? Зачем девочки к нему ходят?

Сотрудники переглянулись. Поняли, что наступил ответственный момент, и Вениамин умолк, стал внимательно смотреть на «графиню», готовясь при необходимости привести убедительные доводы.

Червонцев взял и вторую руку Марии:

— Понимаешь, он сотрудник милиции, работает в метро, знакомится с девочками и заманивает их в лес. Как это у него получается, что он им говорит? Мы не знаем, но они идут с ним, — умолк, ожидая ответной реакции. Но Мария молчала. — Нам нужна девочка, которая не испугается с ним познакомиться, понимаешь? Конечно, под нашим контролем, всё будет перекрыто, мы будем всё видеть и в случае чего немедленно примем меры…

Неожиданно Мария в упор не мигая посмотрела на Червонцева, в глазах мелькнул испуг:

— Вы хотите, чтобы это я попробовала?…

Червонцев кивнул. Продолжил:

— Погибшие девочки маленькие: тринадцать — пятнадцать лет. А ты по приметам подходишь: того же росточка, бледненькая, светлые волосы в хвостик. И на вид гораздо моложе своих лет. Но постоять за себя уже сумеешь!

Мария замолчала.

Щербаков увидел сомнение в лице «графини»:

— Мы понимаем, что у тебя встреча с родителями состоится вот-вот, но ты подумай о тех девочках — они уже никогда к родителям не вернутся. Каково их папам и мамам? Если не согласишься, мы будем искать другую помощницу, но времени у нас совсем нет.

Мария закивала:

— Я согласна. Родители подождут, никуда не денутся, всё равно же я появлюсь. А может, это тоже не мои родители, а их друзья. Кто скажет точно? Неделя ничего не решит. Вот тех девочек очень жаль. Если я смогу помочь — конечно! У меня ведь тоже сестрёнка… была! — Мария опустила голову, глаза затуманились от воспоминаний, стала учащённо моргать.

На лице Червонцева отразилось удивление:

— Сестрёнка? Ты нам о ней не рассказывала.

Мария пожала плечами:

— А что рассказывать? Вот найду родителей и её встречу, — неожиданно посмотрела серьёзным взглядом: — Я надеюсь, это не очень опасно?

Червонцев подбадривающее кивнул, улыбнулся:

— Всё будет в порядке. Ты верь нам, мы тебя не бросим. Малейшая угроза, и операцию прекратим…

Мария посмотрела на Червонцева, чуть улыбнулась:

— Да нет, это я так… Конечно, я согласна. Я же вас знаю. Вы мне помогли, и я вам. Говорите — что нужно делать.

Червонцев и Щербаков одновременно выдохнули.

На следующее утро Щербаков доложил Башмакову план Червонцева, назвав его своим. Исполняющий обязанности долго не думал, идея ему понравилась:

— Готовь материалы на проведение мероприятия «Оперативный эксперимент», не забудь взять у девушки подписку о добровольном согласии на участие в мероприятии. А то мало ли что может случиться. Кстати, и у родителей… они за неё не боятся?

Щербаков удивился — он думал, что Башмаков в курсе всех разработок отдела, или забыл, решил раньше времени не говорить лишнего:

— Девушка после травмы память потеряла, родителей ищем.

Башмаков ухмыльнулся:

— Ну, тогда ладно, никто претензии предъявлять не будет. Но всё равно — поосторожней там. Обучите её всему и на всякий случай свозите на «Динамо» к инструктору рукопашного боя. Пусть научит паре приёмчиков.

В этот момент в кабинете начальника зазвонил телефон. Башмаков снял трубку. Слушал внимательно, на лице — недоумение, затем обратился к Щербакову:

— Это кто такая графиня Апраксина? Числится за нашим отделом, живёт в гостинице.

Щербаков насторожился — придётся всё рассказать:

— Я вам раньше докладывал, это и есть та девушка, которую внедряем. В гостинице — по указанию генерала.

Красное лицо Башмакова стало лиловым:

— Почему я не в курсе? Графиня настоящая?

Щербаков решил ответить уклончиво:

— Возможно. У неё проблемы с памятью. Вот ищем её родителей, тогда точно установим.

Башмаков задумался.

Вениамин видел, как в татарских глазах задвигались зрачки, подтверждая активный мыслительный процесс. Затем начальник хитро улыбнулся и покачал головой:

— Ах ты, Червонцев, старый чёрт, решил приударить за девчонкой? Прохвост. Скрывал от меня наследницу! А что, других родственников у неё здесь нет? Не замужем? Сколько ей лет-то?

Щербаков понял, куда клонит начальник. Это было ему знакомо — сам попался на удочку при встрече, решил шефа не расстраивать:

— Никого, одна-одинешенька, не замужем, двадцать только исполнилось.

Башмаков неожиданно сделал серьёзное лицо:

— Вы её берегите, всё-таки историческая личность! Пригласи-ка ко мне, надо инструктаж провести. И с гостиницей свяжись — подготовь документы на продление оплаты. Через час жду на подпись оперативные материалы по внедрению.

Щербаков едва сдерживался, чтобы не улыбнуться, кивнул:

— Есть, товарищ начальник.

Через час он уже уладил вопрос с гостиницей и принёс на подпись документы на «Оперативный эксперимент».

Башмаков внимательно всё прочитал:

— Годится, только вместо моей фамилии поставь Червонцева. Приказа на пенсию ещё нет! Так что начальник отдела — он, пусть и расписывается. Эти ваши идейки мне ни к чему — я за ваши выкрутасы отвечать не собираюсь. Вдруг что не так пойдёт, а здесь целая графиня. Переделаешь — езжай к нему в больницу — пусть распишется.

Щербаков внёс исправления и поехал к Червонцеву.

Виктор Иванович не возражал, документы сразу подписал. Покачал головой:

— Вот уйду на пенсию, как вы работать будете с таким начальником? Всего боится, людям не доверяет, документы не подписывает. Зачем он пришёл в милицию? Здесь и так бездельников хватает. Шёл бы тогда в штаб бумажки перекладывать — там ему самое место. Нет — надо в убойный отдел. Будет потом на пенсии рассказывать в школах пионерам, как он убийц обезвреживал, банды в тюрьму сажал…

Когда Щербаков вернулся с документами к Башмакову, в кабинете с начальником находилась Мария. Пили чай с печеньем. Мария сидела с пунцовым лицом на уголке стула, сжавшись в комочек, точно ждала повода, чтобы прервать общение. Как только Вениамин протянул начальнику документы, она попросилась в туалет и выскочила из кабинета.

Башмаков был настроен благодушно, увидев подписи Червонцева, заулыбался, переложил бумаги в свою папку для резолюции генерала. Похлопал Вениамина по плечу, выводя в коридор, позвал из дежурки водителя и поехал в управление.

Щербаков прошёл в свой кабинет и сел за стол. Появилась Мария. Возмущению её не было предела:

— Ничего себе начальник у вас! Я так поняла — вы обо мне не всё ему рассказали?

Щербаков покрутил головой, улыбнулся, предвкушая что-то интересное.

Мария оправила курточку:

— Предложил мне на тему наследства с вами не разговаривать и когда родителей найду — тоже помалкивать. Сказал, что у него есть связи и хорошие юристы, чтобы вернуть капитал. Даже готов ради этого на мне формально жениться! Сказал — так ему будет удобнее наше наследство у государства выцарапывать!

Вениамин заинтересовался:

— А ты?

Мария усмехнулась:

— Сказала — подумаю!

Щербаков стал серьёзным:

— Шутки — в сторону, документы уже поехали на подпись. Надо тебя готовить. Для начала — на стадион к тренеру по рукопашному бою.

Они спустились к машине и поехали на стадион «Динамо». Вениамин нашёл знакомого тренера и объяснил ситуацию.

Николай Юшманов, руководитель спортивной подготовки личного состава, как обычно, на работе был одет в кимоно с чёрным поясом, внимательно выслушал приятеля и пожал плечами:

— Чему я могу научить девушку за один день? Вас, оболтусов, год учишь, а толку нет — переднюю подножку от задней отличить не можете. Ну где твоя подопечная?

Щербаков привёл в зал Марию. Спросил у Юшманова:

— Может, ей переодеться?

Николай усмехнулся:

— Она в спортивном костюме будет внедряться?

Вениамин разочарованно хмыкнул, шутку понял:

— Ладно, покажи ей чего-нибудь попроще!

— Проще некуда, — усмехнулся Юшманов. Подошёл к Марии: — Вот два приёма. Если враг обнял сзади — бьёшь каблуком в голеностоп, если подходит спереди — ногой по яйцам в пах!

Он подошёл к девочке, встал сзади и показал, в какое место надо метить, чтобы боль от каблука была более ощутима. Затем зашёл спереди, обратился к ней:

— Ну вот я преступник, подхожу к тебе, бей меня ногой в пах.

Мария засомневалась:

— Прямо так ногой?

Юшманов нахмурился:

— Я что, непонятно сказал?

Мария легко выкинула ногу, едва коснувшись кимоно тренера.

Николай вздохнул:

— Так преступника не отпугнёшь! Я же сказал — не махнуть ногой, а ударить!

Мария зло фыркнула, сделала шаг вперёд и изо всей силы ударила тренера между ног.

Раздался глухой стук. Юшманов дёрнулся и согнулся, прижав руки к низу живота, показушно округлив глаза, покачал головой:

— Да уж…

Щербаков смущённо втянул голову в плечи.

Мария испугалась:

— Я вас не очень там? Не больно?

Николай скривил хитрую физиономию, жалостливо улыбнулся:

— В самый раз! У меня там раковина. Вот так и действуй, а если мужик подошёл ближе — то коленом точно так же, со всей силы!

В глазах Марии продолжал отражаться ужас, она в недоумении залепетала:

— Это у вас раковина после ранения? Её вместо… этого поставили?…

Юшманов и Щербаков дружно загоготали.

«Графиня» недовольно надулась.

Юшманов обнял её за плечи:

— Устройство такое защитное для спаррингов или силовых операций. Все бойцы и охранники носят…

Вениамин поблагодарил приятеля за консультацию — пожал руку на прощанье. Надо было ехать в больницу к Червонцеву, обсуждать схему знакомства Марии с предполагаемым маньяком.

Виктор Иванович был в хорошем настроении — его собирались выписать на амбулаторное лечение. Показаний для операции не нашли. Он включил чайник и выставил на стол печенье:

— Надо продумать для Марии фабулу. Лучше не отходить от реальности, чтобы преступника не спугнуть. Вдруг он будет перепроверять — всё же милиционер! Значит, Питера она не помнит, лечилась в Израиле и теперь вернулась к деду. Это буду я, — Червонцев улыбнулся, привлёк к себе Марию, поцеловал в голову, — сейчас напишу адрес. А лучше сама напиши, чтобы подозрений не было. Вдруг милиционер в записку заглянет! Почерки у нас разные.

Он вырвал листочек из блокнота и протянул Марии, продиктовал свой адрес во Всеволожском районе, пояснил:

— Ко мне можно с автовокзала автобусом доехать или электричка ходит с Финляндского вокзала.

Девушка записала и, сложив листочек несколько раз, опустила в карман джинсов.

Червонцев продолжал:

— Расскажешь, что из аэропорта доехала на автобусе, а дальше — решила погулять по городу и заблудилась, с собой только немного денег. Попытаешься пройти бесплатно ради экономии. Через турникет не пробуй. Лучше дождаться, когда отвлечётся контролёр, и проскочить мимо будки. Но это надо сделать на глазах у милиционера. Его фотографию тебе позже покажет Вениамин Александрович. Как зовут клиента, ты знать не должна.

— Какого клиента? — вскинулась Мария.

Щербаков улыбнулся, пояснил:

— Милиционера.

Мария кивнула:

— А…

Червонцев погладил предплечье девушки, продолжил инструктаж:

— Он должен заметить твоё нарушение, потом заведёт в пикет и начнёт выяснять, стращать штрафом. Ты испугаешься, скажешь, что экономишь деньги, поскольку тебя никто не встретил, а добираться далеко — в деревню. Можешь показать мой адрес. Ясно? Если спросит, какая болезнь — так и скажи: ударилась головой, потеряла память. Ну как оно и есть. Не знаю, что он может ещё спросить? Импровизируй. Поскольку он на службе, скорее всего, подскажет, как тебе добраться до дому, и назначит свидание или чтобы денег привезла на штраф. Соглашайся. До моей деревни доедешь, ну а там мой дом всякий знает — спросишь полковника Червонцева. Двери не запираю — заходи, располагайся…

Мария встрепенулась:

— Как не запираете?

Виктор Иванович усмехнулся:

— А что у меня брать? Да и чужих в деревне нет, если только рыбаки на выходные заглянут. Но их обычно щуки и лещи интересуют.

Щербаков хихикнул:

— Ну, вроде важное всё обговорили. Остальное уточню по дороге.

Мария посмотрела на Щербакова:

— А что остальное?

Щербаков продолжил:

— С милиционером не спорь, не раздражай его, лучше помалкивай, сделай вид, что испугалась, отвечай только на вопросы…

Мария не утерпела:

— А вы-то далеко будете?

Вениамин успокоил:

— Сотрудники будут рядом, но ты их не ищи. Они все будут в разной одежде. Как рабочие или дворники, может — просто гуляющие. Словом — в обиду тебя не дадут. Всё ясно?

Мария кивнула.

Щербаков обнял её за плечи:

— Ну тогда поехали, я тебя отвезу в гостиницу, а завтра жди моего звонка.

Они попрощались с Червонцевым и пошли на выход.

Ночью коллеги из технического управления установили дополнительные скрытые видеокамеры на станции метро «Площадь Ленина», оборудовали вестибюль, где с утра предстояло нести службу предполагаемому убийце Павлу Шувалову.

Он пришёл, как обычно, без опоздания, в хорошем настроении, похоже — ничего не подозревал. Со всеми поздоровался, приступил к служебным обязанностям.

К обеду подтянулась оперативная группа и заняла место у мониторов в специально отведённом служебном помещении. Стали наблюдать…

Щербаков ехал за Марией, волновался. Операция казалась хорошо продуманной и организованной, но случиться могло всё что угодно, заранее не предусмотришь.

Сотрудники оперативных служб — на своих местах и готовы включиться как хорошо налаженный механизм. Не хватало только одного винтика — «подсадной утки».

По дороге Вениамин подстраховался — заранее с радиостанции позвонил Марии в номер, попросил быть готовой.

Когда зашёл в комнату — она сидела в одежде на своей постели и качала подаренного медвежонка. Подняла взгляд на Щербакова и приложила палец к губам:

— Тсс! Пусть он поспит, пока меня не будет, так время быстрее проходит.

Щербаков замер. Неожиданно он увидел свою подопечную не как винтик в придуманной им машине, каждая часть которой должна была действовать в соответствии с утверждённым планом, а как маленькую девочку — такую же, как те, которых они пытаются защитить от убийцы. А здесь он сам ведёт её в лапы садиста. Радуется, что нашел «подсадную утку», схожую по приметам. И не задумывается о том, что может случиться, если операция пойдёт не по плану. Нет, конечно, задумывается, но только в рамках предусмотренных инструкций, которые должны исключить любой нежелательный исход. Ну а если всё же он не всё предусмотрел? Разве можно продумать каждую мелочь, учесть каждое движение или даже слово, интонацию, с которой оно может быть произнесено. Любая мелочь может насторожить преступника. И всё рассыплется, точно карточный домик. А на кону — жизнь этой девочки, беззащитной малышки, идущей не по своей воле под руку с маньяком. Для этого она приехала на родину искать родителей? Или чтобы участвовать в милицейских комбинациях?

Уже завтра или через день её ожидает долгожданная встреча, а вместо этого оперативники заставляют её рисковать собой. Щербаков вспомнил Василия Липатова, сжигаемого горем, не видящего своей жизни без дочки, вспомнил родителей Юли Дудиной и саму девочку — растерзанную, лежащую в крови.

Но что делать, если милиционеры иначе не могут. Да почему же до сих пор не придумали другую методику, как только рисковать людьми — думал он. Сколько управлений и секретных предприятий, научных учреждений в разных странах, тысячи сотрудников заняты проблемами борьбы с преступностью и до сих пор ничего не придумали, как только рисковать человеческой жизнью? Сколько лет идёт противостояние и постоянный риск, обязательно кто-то гибнет.

Он снова посмотрел на милую девочку Машу. Захотелось развернуться и уйти — пусть будет что будет. Пусть его накажут, выгонят из ментовки, но хоть эта девочка будет жить, не соприкоснется с мерзостью.

Но тут же все тело охватил жар, в голове засвербела мысль — а как остальные — кто позаботится о них?…

Щербаков тихо подошёл к Марии. Рука сама потянулась к её головке. Осторожно погладил девушку по волосам, ощутил шелковистое прикосновение. Внезапно понял, что никогда не гладил детей, не знал, как это… сердце защемило. А как же сын Сашка? Кто погладит его по голове вместо родного отца? Веки начал сводить неприятный спазм. Вениамин резко несколько раз моргнул, и напряжение ушло. Подумал, что Мария не должна видеть его волнение. Она в силах прекратить этот поток убийств. И неужели надо ещё кем-то жертвовать? И почему именно я должен привести эту жертву за руку на эшафот? Своего ребёнка бросил и теперь чужого веду к маньяку? Вынужден улыбаться, чтобы она ничего не заподозрила, чтобы поверила, точно я её обманываю, затягиваю в ловушку.

Голова шла кругом, Щербаков чувствовал, как снова в груди поднимается волнение, решил — хватит. Если он не возьмёт себя в руки — может что-то забыть сказать девочке, что-то просмотреть. И тогда трагедия точно будет неизбежна. Тихо сказал:

— Пойдём, милая, все уже готовы, — последнее слово резануло внутри, почувствовал, что какое-то оно неподходящее.

Мария согласно кивнула и встала. Осторожно положив мишку на бок, прикрыла его покрывалом.

Щербаков улыбнулся увиденной картине, сердце наполнила нежность, тихо сказал:

— Посмотри, чтобы в карманах ничего лишнего не было, сумочку тоже оставь — она выглядит для подростка дорогой. Скажешь, что вещи оставила в автоматической камере хранения в аэропорту. Там код четырёхзначный — вдруг спросит? Придумай заранее.

Выйдя из гостиницы, они сели в машину и поехали к станции метро. Подъехали со стороны памятника Ленину, машина припарковалась. Щербаков ещё раз провёл с девушкой инструктаж, показал фотографию Шувалова в форме.

Мария слушала внимательно, опустив взгляд, рассматривала фото. Неожиданно посмотрела на Щербакова:

— Может, мне микрофон малюсенький? Как в кино, чтобы вы всё слышали?

В глазах девочки застыли неожиданно явившиеся испуг и волнение.

И от этого «малюсенький», вкупе с этой худенькой бледной девочкой, её тонкими ножками в обтягивающих джинсах, снова в душу Вениамина хлынула щемящая горечь, но была тут же задушена — стоп! Он положил девочке руку на плечо:

— Нельзя. Он может тебя обнять, почувствует, а у него с собой нож.

Глаза Марии слегка затуманились, но она улыбнулась и понимающе кивнула.

Щербаков не выдержал, наклонился — поцеловал её в щёку, вспомнил слова Эсти, постарался подбодрить:

— Держись, «клюковка». Ты нам поможешь — я знаю. Ты ведь теперь на службе — помни о девочках, которых ты защищаешь, будь умницей.

В нарушение инструкции хотел выйти из машины, проводить Марию до метро, но пересилил себя, остался сидеть. Шувалов мог стоять на крыльце курить, а милиционер коллегу за версту видит.

Мария улыбнулась и вышла из машины.

Погода стояла слякотная, накрапывал мелкий дождик, стеклоочистители у машины были старые, воду смахивали плохо. И Вениамин не понимал: то ли это лобовое стекло такое замутнённое, то ли — у него в глазах.

Только сейчас вдруг подумал — смог бы он отправить к этому маньяку свою дочку? Конечно — нет. Так почему он взял на себя право распоряжаться чужим ребёнком? А если бы это был его сын Сашка? Тот парень, что гонял во дворе мяч. О нём с нежностью в голосе рассказывала мать, и через окно любовался отец, а он — родной папа — чувствовал только недоумение и лёгкое сожаление. Почему же дед с бабкой любили его ребёнка, а он — нет? Может, он просто не способен любить? Что с ним такое? Когда он потерял эту способность — любить, или её вообще никогда не было? Способность? Он с ужасом ощутил, что нет у него той привязанности к ребёнку, той любви, что испытывают родители. Не это ли ему наказание — переживать за чужих детей, забывая своих? Душевная растерянность неожиданно охватила всё его тело, точно вынули стержень, и оно стало распадаться на составные части. Необходимо было чем-то скрепить его заново. В этот момент ему захотелось увидеть какую-то хорошую примету или знак, чтобы тяжесть с души ушла. Он оглядел салон машины, выглянул в окно, но ничего нужного не заметил. Душу наполнила безысходность. Почему же он всегда ищет поддержку в чём-то, а не в собственном сердце, своей душе? Щербаков сжал зубы — надо было работать.

Он включил радиостанцию, перевёл тумблер на нужную волну:

— Первому грузчику, я заказчик.

Радиостанция пискнула, раздался голос:

— Первый грузчик на связи.

— Посылка пошла, — ответил Щербаков, — я на связи…

Начальник оперативной технической группы сидел у мониторов, неотрывно наблюдал за всеми уголками станции метро «Площадь Ленина».

— Вот она! — воскликнул кто-то из сотрудников.

На экране показалась худенькая девочка в джинсовом костюме с хвостиком на голове. Она среди прочих граждан неторопливо прошла в вестибюль метро, стала оглядываться по сторонам. Нашла схему метро, принялась изучать, посматривая на турникеты.

Начальник группы улыбнулся:

— Молодец — всё правильно, так и надо.

Шувалова в зале не было.

Сотрудники начали волноваться — где он? Может, живот прихватило или отпросился на обед? Сколько времени девочка может торчать в вестибюле, не привлекая к себе внимания?

Неожиданно Мария отошла от стенда и начала продвигаться к будке контролёра.

Начальник группы напрягся, просипел, точно она могла услышать:

— Рано! Куда ты?

В это время к контролёру быстро подошёл Шувалов и стал о чём-то говорить.

Оперативники с облегчением выдохнули.

Мария медленно вплотную подошла к беседующим при исполнении мужчинам, с вызовом посмотрела на них и вместо того, чтобы показать проездной, отвернулась в сторону, прошла мимо.

Контролёр заметил её манёвр, резко повернул голову, но беседа с Шуваловым не позволила ему отвлечься. И он, поддерживая разговор, продолжал посматривать в сторону уходящей девушки.

— Эх, не клюнул, — сказал кто-то из оперативников, разочарованно глядя в монитор.

Мария почувствовала, как у неё заколотилось сердце — всё пропало! Что делать? Поехать вниз на эскалаторе, а потом вернуться и начать сначала? Это будет подозрительно. Тем более нет гарантии, что милиционер окажется на месте и обратит внимание. Она сразу его узнала и даже совсем не испугалась — такой опрятный, форма наглажена, чёрные усы аккуратно торчат в стороны.

Маша замедлила движение, чтобы не ступить на эскалатор, стала оглядываться по сторонам, точно искала своего знакомого. Обернулась назад. Увидела, как дежурный, поглядывая на неё, что-то рассказывает милиционеру. Оба улыбаются.

И тут Мария вспомнила, что где-то здесь имеется выход на платформы Финляндского вокзала, откуда идёт электричка на Всеволожск, к Червонцеву. С решительным видом направилась к будке, подошла к Шувалову:

— Извините, товарищ милиционер. Мне кажется, я попала не туда. Мне на поезд надо до Всеволожска.

Дежурный уличающе ухмыльнулся:

— Я видел, как ты не заплатила — проскользнула мимо нас!

Мария смутилась:

— Я просто не думала, что вход на вокзал — платный. А здесь оказались эскалаторы. Я давно не была в городе, жила за границей, только приехала.

Шувалов внимательно смотрел на девочку. Её голубенькие глазки, бледное личико и жиденькие волосики, стянутые в пучок, невразумительный лепет, олицетворяли беспомощность, которая волнующей дрожью отдавалась в его теле. Она ему нравилась, к тому же приезжая — города не знает. Добыча сама шла к нему в руки. Он сделал строгое лицо, скомандовал девочке:

— Пойдём со мной, — повёл её в пикет.

Мария хотела обрадоваться — первая часть задания выполнена, но неожиданно возникший внутри страх сковал все эмоции, оставив ей только покорность. Она вспомнила упоминание Щербакова о ноже. Колени начали дрожать, выводя из подчинения ноги…

Оперативные сотрудники припали к мониторам.

— Ну давай, милая, давай, — взмолился кто-то, а старший обернулся к оператору: — Переключай на пикет!

Девочка на экране казалась испуганной, Шувалов усадил её за стол, сам сел напротив.

Начальник опергруппы с улыбкой кивнул:

— Хорошо играет!

Звука не было, но по мимике и жестам Шувалова было заметно, что напряжённости в общении нет. Он улыбался, что-то рассказывал, делал удивлённое лицо. Мария показала ему записку с адресом. Тот прочитал, кивнул, снова стал что-то объяснять, а через некоторое время вывел девочку на улицу и вернулся к работе.

Вениамин не мог усидеть в машине — его колотила нервная дрожь. Не терпелось выйти и понаблюдать — что же там происходит? Чтобы первому прийти на помощь. Но здравый рассудок говорил, что девочке в пикете ничего не угрожает, и он может только спугнуть хищника, провалить операцию.

Единственное, что можно было предпринять, — это увидеть, как она возвращается, чтобы обнаружить за ней слежку. Дать знать о скрытой угрозе. Но в то же время он понимал, что все волнения напрасны — в метро ведётся постоянное наблюдение, если что-то пойдёт не по плану — ему сообщат по рации.

Ожидание тянулось долго, беспокойные мысли роились у него в голове:…возможно, Шувалов что-то заподозрит. Спустится с девочкой на эскалаторе вниз. А дальше? Чёрные провалы туннелей, блуждающая Мария, мрачные лабиринты станции метро… маньяк разоблачает малышку и затаскивает в пикет, нет — в скрытое от камер железобетонное звуконепроницаемое подсобное помещение! Достаёт нож, начинает измываться над ребёнком, понимая от безысходности и отчаяния, что он под колпаком — отыграться напоследок! Позже потребует выкуп, самолёт и деньги… За водителя к нему подъезжает на «Жигулях» сам Вениамин, и начинается схватка. Он побеждает, но маньяк успеет ранить его ножом в живот, нет — лучше в грудь или плечо…

Неожиданно по рации звучит голос:

— Грузчик — заказчику, приём!

Щербаков схватился за микрофон:

— Заказчик на приёме.

— Посылка возвращается, квитанции не будет, как понял?

— Понял, жду посылку на месте, — радостно подтвердил Вениамин.

Через несколько минут Маша села в машину на заднее сиденье, румянец залил её бледные щёки.

— Всё! — выдохнула она и расслабилась, откинувшись на мягкую спинку, вытянула на сиденье ноги. На лбу выступил пот. Внезапно задохнулась от воспоминаний, раскинула руки, а затем вскинулась и обхватила Щербакова за шею, поцеловала в щёку: — Миленький мой, я так боялась, так боялась… Все время думала о тебе… Представляла, что ты мой папа… ждёшь меня… — на глазах выступили слёзы.

Щербаков автоматически обнял девочку, напрягся:

— Ну, всё, всё… успокойся, я с тобой. Всё в порядке…

Мария выдохнула, села ровно, заулыбалась, глаза блестели, дыхание выровнялось:

— А он ничего — такой вежливый. Совсем меня не ругал, а наоборот — жалел. Даже не подумаешь, что он может обидеть. Он назначил мне свидание завтра в шесть на выходе из метро «Площадь Восстания».

Вениамин покачал головой, сочувственно вздохнул, подумал: «Господи, какая глупая, ведь завтра всё и начнётся!» Включил рацию:

— Посылка у заказчика, всем на базу, и первому грузчику тоже…

С утра в кабинете Щербакова собрались оперативники, участвующие в операции. Заглянул исполняющий обязанности начальника отдела Башмаков:

— А, совещаетесь?… Ну давайте, давайте аккуратненько! Вениамин, я на тебя надеюсь!

Неожиданно поднялся один из сотрудников:

— Товарищ начальник, у меня машина барахлит, вдруг заглохнет! Можно ваш «форд» привлечь к мероприятию?

Башмаков недовольно сморщил физиономию, глазки совсем сузились:

— «Форд» задействован главным руководством. Из Москвы ревизия нагрянула, финансы проверяет. Вот так! — тут же скрылся за дверью.

Кто-то из оперативников негромко хохотнул:

— Знаем, какая ревизия! Водитель рассказывал, что жену Башмакова возит целыми днями по магазинам. А в выходные — на дачу!

Оперативники недовольно зашумели, кто-то выругался.

От поискового управления на совещании был только старший группы Дмитрий Першин, высокий светловолосый парень с открытым лицом, решил разрядить обстановку:

— Значит, перекрываем Старо-Невский проспект и далее по направлению к лесопарку. Расстояние большое. Возможно, повезёт на метро.

Щербаков кивнул:

— Да, надеюсь, не будет же он топать пешком до Володарского моста! Встреча в восемнадцать. Значит, встаём на полчаса раньше. Рации установить на второй канал, пятый — запасной. Моя машина — на улице Восстания, там одностороннее движение — сразу выеду на Невский проспект, вторая машина базируется — у гостиницы Октябрьская на стоянке, чтобы имела возможность выехать на площадь и далее — в любом направлении. Всем сменить номера на гражданские, взять непроверяйки. Если явная угроза девочке — не мешкать, у объекта нож, действовать по обстановке. Всё ясно?

Сотрудники закивали.

— Вопросы есть?

Оглядев знакомые сосредоточенные лица, Щербаков не услышал вопросов, облегчённо вздохнул, — руководить большой операцией ему ещё не приходилось.

— Все свободны до семнадцати тридцати. С постановкой на места — доложить по рации.

Все вышли.

Оставшись один, Вениамин подумал, что коллеги слушают его, не артачатся. Значит, он всё делает правильно — может руководить! Снова взял оперативное дело, стал изучать характеристику Шувалова — вдруг что-то важное пропустил из его привычек или предпочтений?

Служил Павел во внутренних войсках — значит, обучен рукопашному бою, может оказать сопротивление, хотя характеризуется спокойным и уравновешенным. Но кто знает этих психов?

Окончательной уверенности в том, что это и есть маньяк, у Вениамина всё-таки не было. Какие доказательства? Группа крови совпала и режим работы. Со слов свидетелей два раза с погибшими девочками засветились люди в форме милиционеров. Правда, отец Тани Липатовой уверен на сто процентов. Но он же — не сыщик, чтобы преступников колоть.

Вениамин понимал, что свою неуверенность нельзя распространять на коллег — иначе они будут относиться к делу с недоверием и могут опасную ситуацию проглядеть. Он чувствовал, что вся ответственность за результат лежит на нём. Если что не так — Башмаков окажется ни при чём — он же предупреждал!

Щербаков снова посмотрел на фото Шувалова. Нахмуренные чёрные брови, глаза и усы опять напомнили что-то знакомое. Встречались где-то?

Зазвенел телефон, и Вениамин поднял трубку. Услышав голос Виктора Ивановича, обрадовался:

— Здравия желаю, товарищ начальник, как здоровье?

Червонцев радости не выказывал:

— Зубы не заговаривай. Как вчера всё прошло?

Вениамин решил начальника не тревожить подробностями:

— Ничего особенного. Познакомились, на сегодня в шесть назначил встречу, — услышал, как Виктор Иванович сильно задышал в трубку, представил его волнение, подумал — что ещё сказать, чтобы успокоить: — Да там всё нормально, только что провёл совещание со всеми. Да ещё не точно, что это маньяк. Башмаков говорит…

Червонцев кашлем прервал Щербакова:

— Ты о Башмакове мне не напоминай! Он бездарь и лентяй. Бабу свою в авторучке целыми днями крутит — раздевает. Я здесь подумал, говорю тебе точно — Шувалов маньяк и есть! Отцовское сердце Липатова не врёт! Значит, так — перед операцией — за мной в больницу. Понял?

Вениамин насторожился:

— Как это за вами? Вы ж больной!

Виктор Иванович повысил голос:

— Подписывать ваши бумажки — не больной? Кто утверждал план мероприятий, — забыл? Значит, я и несу полную ответственность за то, что случится! И никто мне не указ, пока всё не закончится!

Щербаков согласился:

— Есть, товарищ начальник.

В шестнадцать часов Щербаков, захватив одного оперативника, поехал в гостиницу за «графиней», а затем к Червонцеву в больницу.

Подойдя к машине, начальник увидел занятое переднее сиденье и открыл заднюю дверь, сел к Марии:

— О, Машенька, привет! — притянул девочку к себе, поцеловал в щёку, погладил по головке. — Ну как ты, не очень эти милиционеры тебя замучили?

Мария улыбнулась:

— Ну что вы, Виктор Иванович, Вениамин Александрович очень обо мне заботится.

Червонцев хмыкнул:

— Ну да, заботится… Знаю я, как милиционеры о своих близких людях заботятся! Проходил это на собственной шкуре! Если что тебя не устраивает — ты мне скажи! Я им чубы накручу! — он повернулся к Щербакову, скомандовал: — Смотри у меня! Чтоб Машеньку берёг — она мне как внучка! Давай вперёд!

Машина тронулась.

Мария показушно нахмурилась, ответила с деланой обидой:

— Виктор Иванович, да я вам и за дочку могу ещё сойти!

Все улыбнулись.

Червонцев улыбнулся, снова притянул девочку к себе, нежно поцеловал в головку.

В половине шестого оперативные сотрудники подтвердили по рации, что стоят на своих местах. Марию на всякий случай высадили у Московского вокзала, чтобы прошла по переходу и вышла из метро «Площадь Восстания», не вызывая подозрений.

Щербаков проехал по Лиговскому, а затем припарковался на улице Восстания, чтобы хорошо просматривать выход из метро. Там у каменных ступенек стояли продавщицы в ярких передниках с коробками цветов. Старушки в чёрных платках, таясь, предлагали купить вразнос сигареты с папиросами, окурки в банках, намекали на кое-что покрепче.

Сначала из метро вышла Мария и стала прогуливаться около станции, глядя по сторонам. Затем появился Шувалов в своей отпаренной со стрелочками на кителе милицейской форме.

Щербаков увидел его первый, заволновался, потер руку о руль:

— Вот он, сволочь! Никак не пойму — этот китель к нему приклеился? Как можно на свидание в погонах приходить? Это после войны все разгуливали в шинелях и гимнастёрках, потому что другой одежды не было.

Червонцев покрутил головой:

— Не скажи… к форме больше доверия! Он это понимает, гадёныш, или чувствует.

Шувалов увидел Марию, улыбнулся и быстро подошёл, что-то сказал. Мария кивнула, и они неторопливо направились к пешеходному переходу через улицу Восстания, остановились в ожидании зелёного сигнала светофора.

Шувалов неожиданно оглянулся вокруг и остановил свой взгляд на машине Щербакова.

Вениамин глядел прямо на него, их взгляды встретились. В памяти, точно вспышка, возникла недавняя встреча у светофора девочки в оранжевой куртке с красным ранцем за плечами и усатого милиционера. Кровь прилила к лицу Щербакова, сердце готово было выскочить из груди. Казалось, его мощные удары могли услышать сидевшие рядом коллеги. Щербаков медленно отвёл взгляд, наклонился и сделал вид, что настраивает магнитолу. Стал глухо бурчать, чтобы присутствующие слышали:

— Я его вспомнил! Я вспомнил! Это он, усатый гад, в фуражке задержал девочку с красным портфелем на перекрёстке Ивановской улицы и Народной. Она была в оранжевой куртке. Я помню, а потом эта оранжевая куртка — в лесу. Юля Дудина — последняя убитая…

Червонцев заволновался, отвернулся к окну, стал говорить, не поворачиваясь:

— Ты думаешь, он тебя запомнил?

Щербаков продолжал крутить ручки настройки:

— Может, меня-то и не запомнил — я в форме был, а рядом ваш водитель тоже при погонах. Но сзади сидела Мария в той же одежде, что и сейчас. Мы с ней ехали за город родителей искать.

Червонцев побагровел:

— Плохо дело. Но уже поздно. Будем надеяться — он её на заднем сиденье не рассмотрел. Интересно, кому из нашего начальства пришло в голову тонировку со всех оперативных машин снять? Бандитам никто не указывал — как ездили, так и ездят. А мы все точно в аквариуме. Стоят «Жигули» на парковке, в них четыре мужика в костюмах. Спрашивается — чего забрались? Сразу понятно — менты кого-то караулят! Была бы тонировка… Эх! Что сейчас об этом говорить — девку спасать надо!

В этот момент по рации доложили, что объект движется по Невскому проспекту без видимых сложностей.

Щербаков выпрямился, откинулся на спинку сиденья, выдохнул:

— Странно. Решил прогуляться? Или узнал девочку и планы изменил?

Червонцев сдвинулся вперёд, глядя в лобовое стекло:

— Давай, Веня, осторожненько на Невский выезжай, поедем потихоньку за филёрами, если что — поможем.

Щербаков завёл машину и не торопясь поехал, завернул на проспект.

Буквально через двадцать метров к машине подбежал гаишник, угрожающе махнул остановиться:

— Чего так медленно едете? Пьяные что ли?

Щербаков приложил к окну непроверяйку. Гаишник наклонился, читая текст, крутанул жезлом в воздухе, чтобы карточку перевернули. Убедившись, что указанные параметры соответствуют машине, выпрямился и, отдав честь, отошёл.

Червонцев выругался сквозь зубы:

— Твою мать, ещё бы путь нам стал расчищать…

Шувалов с Марией продолжали идти по тротуару мимо магазинчиков и кафе. Изредка останавливались, на что-то смотрели. Павел по пути показывал на коней Клодта, Елисеевский магазин, Гостиный двор… что-то оживлённо рассказывал, точно проводил экскурсию по городу. Неожиданно они перешли проспект и направились к Казанскому собору. Стали ходить среди колонн.

В машине зазвонил телефон. Щербаков взял трубку, ответил:

— Так точно, товарищ начальник, работаем по маньяку. Что делает? Проводит девочке экскурсию по Казанскому собору.

Было слышно, как из трубки раздался гогот Башмакова. Ещё немного послушав, Вениамин положил трубку.

Червонцев кивнул:

— Что тебе ещё сказал новый шеф?

Щербаков обиженно хмыкнул:

— Сказал, если так будет продолжаться, это будет последняя операция оперуполномоченного по особо важным делам. По окончании её в отделе, судя по всему, появится вакансия.

Сидящий рядом молодой оперативник не сдержался — прыснул в кулак.

Червонцев повернулся к нему:

— Вот такая работа, сынок, вас ждёт — под корягой.

Радиостанция оживилась:

— Заказчики, внимание, посылка через Невский проспект направляется к подъезду жилого дома.

Щербаков схватил радиостанцию:

— Димочка, пусть твои смотрят внимательней! В парадную отпускать опасно, у него — нож! Что там по жестикуляции — не ругается, не угрожает?

В рации холодно прозвучало:

— Вроде всё спокойно. Зашли в подъезд, дверь закрылась!

В груди Щербакова похолодело. Он вообразил приставленное к горлу Марии блестящее лезвие, жадные руки маньяка проникают под одежду, перекошенное лицо сумасшедшего.

— Дима, сколько они уже там? Димочка, ну сделай что-нибудь! Нельзя её оставлять, он же её зарежет!

Червонцев побледнел — вырвал радиостанцию у Щербакова. Но в динамике зазвучал ответ:

— Сейчас придумаем, пошлю ребят — они с фантазией.

Червонцев вернул микрофон, откинулся на спинку сидения, стал непроизвольно сопеть, на лбу выступила испарина.

Три минуты длились вечность. Никто не мог нарушить напряжённую трагичность. Все мысленно были там — за дубовой уличной дверью дореволюционного здания. Сотрудники боролись с маньяком, уворачивались от смертельных ударов, освобождались от клешней маньяка, умирали и снова поднимались, закрывая собой маленькую девочку…

Наконец по рации прозвучало:

— Всё в порядке — они беседуют, мои контролируют.

Виктор Иванович неожиданно встрепенулся, снова забрал радиостанцию:

— Дмитрий, это Червонцев. Держи, пожалуйста, на контроле. Желательно их выгнать оттуда, мало ли что!

Щербаков тронул машину и подъехал в поле видимости указанного дома, остановился на проспекте, чтобы разглядеть злополучную парадную.

Двое рабочих в спецовках организовали у дверей пьяную ссору. Что-то не поделили, ругались между собой. Дверь отворилась, и Шувалов с Марией вышли на проспект, осторожно оглядывая пьянчуг.

В радиостанции раздался голос Дмитрия:

— С посылкой всё в порядке.

Неожиданно Шувалов стал ловить такси, а когда машина остановилась — сел вместе с Марией.

Движение по проспекту было ограниченно — шли ремонтные работы. Это помогло оперативникам пристроиться в хвост. Такси развернулось и поехало в сторону Невского лесопарка.

Щербаков переключил радиостанцию на канал своих сотрудников:

— Всем-всем! Посылка движется на склад. Едем следом. Не мешать. Распаковываем по плану на месте.

Такси проехало Старо-невский, затем вдоль набережной в Невский район. За ним через определённые промежутки следовали оперативные машины и уазик сотрудников СОБР.

Сотрудники почувствовали азарт охоты: сердце забилось учащённо, кровь в жилах начала пульсировать, точно включились несколько насосов и стремительно погнали её во все отдаленные участки мышц, насыщая энергией, готовя к бою организм.

Но неожиданно такси остановилось у станции метро «Ломоносовская», и девушка вышла. Машина с Шуваловым поехала дальше.

Мария остановилась на обочине, растерянно оглядываясь по сторонам. Подождав, когда такси скроется за поворотом, Щербаков припарковался рядом с «графиней», она села в салон на заднее сиденье. Лицо бледное, чуть не плачет.

Червонцев обнял девочку:

— Что случилось, дочка?

Мария недоумевала:

— Понятия не имею. Наверно, я не справилась. Мне кажется, он был чем-то недоволен. Быть может, я сделала что-то не так или сказала?

Щербаков обернулся назад:

— О чём вы говорили?

Мария пожала плечами:

— Он всё время что-то рассказывал о городе. Но я не помню, думала — когда же он меня в лес потащит? А в подъезде вообще стал мораль читать, что девочки должны быть скромными и брюки не носить, а только платьица и колготки! Мне кажется, он вообще не убийца — такой хлюпик…

— Вот! — резко прервал Червонцев. — Колготки ему нужны были, колготки! Все девочки были одеты в колготки! Мерзавец… Это мы упустили!

Мария изумлённо на него посмотрела:

— Что же это, если бы я пришла в колготках — он бы в монстра превратился и на меня набросился? — подбородок её задрожал, и она прижалась к Червонцеву.

— Ну хватит, хватит, милая, всё уже прошло, — успокаивал Виктор Иванович, гладил девочку по голове. Та вздрагивала, слышалось детское всхлипывание.

Червонцев тронул плечо Щербакова:

— Веня, это твой шанс! Отпускать его нельзя, он назначил встречу — значит, был готов идти на преступление! Понятно, что ему не понравилось. У него обязательно должен быть с собой нож, может, ещё что найдём. Давай команду на захват.

Вениамин колебался:

— А что мы ему предъявим? Да и прокурору не сообщили!

Червонцев не отступал:

— Возьмём жёстко, в кандалы и к себе. У него же семья, а он здесь с малолеткой гуляет по городу! И ты… ты же его узнал? Вот и скажешь в глаза! Струсит, поверит, что под колпаком, давно за ним ходим! Расколется, чувствую! Ты мне веришь?

Щербаков потянулся к рации, сглотнул, прогнал в горле хрипотцу, скомандовал:

— Внимание всем, группа захвата на задержание, брать жёстко, сразу в наручники, чтобы ничего не выкинул! Досмотр при понятых.

Автомобиль Щербакова продолжил движение позади всех. Скоро на улице Народной впереди на дороге возникла пробка из машин. «Уазик» прижал такси к обочине. Бойцы СОБР в масках и бронежилетах с автоматами молниеносно окружили машину, распахнули дверь, выволокли милиционера, положили на капот.

Кричали что было мочи наперебой:

— СОБР!..

— Работает СОБР!..

— Лежать, руки на капот!..

Червонцев снова сдвинулся на сиденье вперёд, стал командовать, указывая рукой:

— Веня, подъезжай ближе, чтобы он мог Марию рассмотреть у нас в машине — пусть знает, что он попался на живца! — обернулся к девочке: — Мария, пододвинься к окошку!

Щербаков подъехал почти вплотную, остановился, неторопливо вместе с оперативником вышли из машины, подошли к Шувалову.

Тот, уперев раздвинутые ноги в бордюр дороги, корпусом лежал на капоте такси. Голова чуть приподнята — смотрел в салон подъехавшей «шестёрки». Видел на пассажирском сиденье Марию.

Щербаков наклонился к его лицу:

— Ну что, Паша, девочка знакомая?

Мария продолжала смотреть на своего экскурсовода через окно. Он показался таким маленьким и беззащитным. А вокруг него все бряцали оружием, сверкали амуницией, были довольны и надменны. Марии стало жаль этого милиционера. Она подумала о том, что, возможно, сотрудники ошиблись и теперь этот неудачник пойдёт в тюрьму, будет сидеть за решёткой. А она этому способствовала. Согласилась быть «подсадной уткой».

А ведь он не сделал ей ничего плохого, просто пригласил на свидание и так интересно рассказывал о городе. Она почувствовала, как начало сводить веки, из глаз медленно потекли слёзы.

Щербаков еле сдерживался — внутри всё клокотало, глядел на жалкого пожухлого подонка. И неожиданная уверенность в правоте своего дела заполнила всё его сознание, точно Шувалов источал преступный аромат садиста-убийцы. Вениамин чувствовал, как закипает внутри кровь, руки готовятся сжать горло маньяка и трясти, пока не оторвётся голова. Он схватил Шувалова за плечо и приподнял от капота, заставил посмотреть себе в лицо, захрипел шепотом, полным ненависти:

— А меня узнаёшь? Может, форму подполковника надеть? На перекрёстке с проспектом Большевиков, помнишь, ты остановил Юлю Дудину? Девочку в оранжевой куртке с красным ранцем за спиной, на меня глядел — я сидел в машине в форме подполковника. И не страшно тебе было потом эту девочку убивать? Ведь это ты, ты Юлю убил!

Глаза Шувалова расширились, челюсть задрожала. Он хотел что-то сказать, но не мог — начал икать. Из глаз на капот полились слёзы. С крыла машины начало капать, запахло мочой. Бойцы застегнули на нём наручники, отстранились.

Шувалов выпрямился, с внутренней стороны брюк, увеличиваясь вниз, ползли тёмные пятна. Он огляделся по сторонам, снова остановил свой заплаканный взгляд на Марии, увидел слёзы на её щеках. Подумал, что не сделал ей ничего плохого. Быть может, он и не решился бы на то, что задумал вчера. Ему действительно было жаль эту девочку, потерявшую родителей. И это общение, возможно, стало бы роковым в его жизни — он перестал убивать…

Мария схватилась за Червонцева, спрятала лицо за его плечо. Залепетала:

— Виктор Иваныч, а может, он невиновен? Посмотрите — он плачет!

Червонцев, не глядя, обнял Марию:

— Успокойся, девочка, он уже никого не убьет, мы его теперь не отпустим. Тебе бояться нечего! Пусть видит, какая ты смелая.

Мария выглянула из-за плеча Червонцева.

К Шувалову подвели понятых, стали производить досмотр. Из карманов вытащили перочинный нож и чёрный капроновый комок, развернули — это были колготки, разрезанные в промежности.

Увидев изъятые вещи, Шувалов вспомнил всё, точно это другой человек только что готовился стать примерным гражданином. А он, переполненный слезами девочек, их криками и мольбой, предсмертными стонами, не в силах держать в себе этот ужас. В голове зашумело, точно прорвалась плотина чужого горя, плескающегося внутри. Он затрясся, попытался говорить, но от волнения голос пропал. Стал сипеть:

— Послушайте, послушайте меня, я — Шувалов Павел Алексеевич — делаю чистосердечное признание в том, что Юлю Дудину убил и ещё сделал четыре преступления. Я раскаиваюсь об этом очень и думаю, мне это зачтётся…

Щербаков с презрением замахнулся на него рукой:

— Мразь! — затем повернулся к своим оперативникам: — Везите его в прокуратуру, а по дороге помогите вспомнить подробности остальных эпизодов.

Он вернулся в машину, сел за руль.

Червонцев нетерпеливо спросил:

— Ну что он там лепетал?

Щербаков выдохнул:

— Вспомнил всё… Просил учесть, голос со страху потерял. — Вениамин почувствовал, как стало свободно дышать: — Ребята его в прокуратуру повезли.

Червонцев заулыбался, погладил девушку по голове:

— Ну вот видишь, Машенька, бояться теперь нечего! Убийца будет сидеть, — обернулся к Щербакову: — С боевым крещением тебя, подполковник! А то привык бумажки перекладывать под корягой!

Протянул ладонь.

Щербаков крепко пожал её и не удержался — обнял своего начальника через сиденье, прижал к себе его большое тучное тело, голос слегка надломился:

— Это вам спасибо, Виктор Иванович! Я теперь понял, как это — за людей отвечать.

Мария перестала плакать, тихо сидела на заднем сиденье, успокоилась. Смотрела на сотрудников. Не ощущая той глубокой милицейской радости, но чувствуя свою причастность, начала улыбаться. И когда мужчины обнялись, облегченно вздохнула, ушли все сомнения и переживания, прижалась к толстому тёплому боку Червонцева, прислонилась головой к его плечу и закрыла глаза. Удивительная защищённость и любовь к этим настоящим мужчинам окутали её. С горечью подумала, что у неё ещё так много планов впереди и как сложится дальнейшее, никто сказать не может, но эти мужчины её не бросят.

Червонцев перекинул руку и обнял Марию. Взор его затуманился. Ему неожиданно показалось, что вот это и есть его семья, о которой он мечтал: сын, дочка. А скоро подойдёт и супруга, окутает нежным ароматом ландышей, спросит, как обычно:

— Ну шо, сысчик, сыскал ли ты сегодня своё счастье? Аль нет? Ну иди тогда ужинать…

Щербаков первым пришёл в себя, отстранился:

— Ну что, отвезу вас по домам? А то мне ещё в областную прокуратуру надо заглянуть — посмотреть, как там дела.

Червонцев продолжал сидеть, обнимая девушку, не хотел отпускать:

— Знаешь, Веня, отвези-ка ты нас с Машенькой ко мне домой! Пока ещё родителей не нашли. Нечего ей, милой, по гостиницам болтаться. У меня места хватит.

Щербаков заволновался:

— А как же больница, вещи?

Виктор Иванович усмехнулся:

— Да меня уж на выписку готовили, а вещи — как забирали, так всё при мне. Да и больничный мне ни к чему, — в Управлении, небось, уже приказ готов об отставке, — наклонился к Марии: — Если, конечно, внучка не возражает!

Мария с печалью посмотрела в доброе полное лицо Червонцева, сердечко неприятно кольнуло, она через силу улыбнулась:

— Не возражает, дедушка, не возражает!..

Как только Щербаков выехал из города, затмевая солнечные лучи, пошёл плотный моросящий снег. Это был первый вестник надвигающейся зимы. Шёл плотной завесой, изредка концентрировался — сыпал мелкими зёрнами, большая часть которых, подхваченная ветром, не успевала долетать до земли — превращалась в прозрачные капельки, оседавшие на лобовом стекле машины, стволах деревьев, зелёной пожухлой траве.

— Вот и зимушка грозит! — радостно отметил Червонцев.

Он счастливо глядел, как снежные заряды сражаются с лучами солнца, прямо над землёй образуя миниатюрные сказочные радуги. И эти разноцветные полосы казались ему праздничным победным салютом.

Верхушки сосен то пропадали в белесом тумане, то появлялись вновь. Множество машин остановилось на обочине. Люди выходили, удивляясь редкому явлению. Поднимали руки, ловили снежинки, подносили к губам. И Червонцеву казалось, что его душа парит вместе с переливающимся фейерверком и падает на тёплые человеческие ладони. Он чувствовал на себе согревающее благодарное дыхание этих людей, мир стал более тёплым и родным.

Отвезя начальника и Марию, Щербаков поехал на Лесной проспект в областную прокуратуру. Там полным ходом шли следственные действия. В кабинете прокурора Шувалов при понятых и оперативниках хрипя рассказывал на магнитофон о своих жертвах, совершенно не смущаясь и не переживая, точно речь шла о выпечке хлеба.

Вениамин заглянул в соседний кабинет — там был накрыт журнальный столик. Вокруг сидели областные начальники и сам прокурор — у всех был праздник. Початая бутылка водки ходила по рукам. Закусывали консервами. Предложили стопочку Щербакову — он отказался:

— Не пью. Понимаю, что праздник, но извините!

Прокурор нахмурился:

— Тогда езжай на обыск к родителям Шувалова. Вон мой заместитель машину не может найти, сделайте обыск, допросите — может, что существенное в их логове найдёте. Выясните, как они сумели маньяка вырастить?

Щербаков вышел в коридор и увидел молодого человека в костюме с папкой подмышкой. Спросил:

— Вы на обыск?

Парень кивнул.

— Поехали! — Щербаков махнул ему рукой, чтобы следовал за ним: — Только адрес возьмите, а то у меня нет с собой.

Парень радостно устремился за Вениамином:

— У меня всё есть!

Квартира родителей Шувалова находилась в спальном районе. Они были дома. Открывать дверь в коридор вышли вместе.

Как только заместитель прокурора представился, отец Павла кивнул:

— Я сейчас, — взял жену за плечи и увёл в дальнюю комнату, затем вернулся, объяснил: — Сказал ей, что это ко мне по бывшей работе. У нас там постоянно дела возбуждают по контрабанде и хищениям с тех пор, как я ушёл, — вызывают повестками. А толку что? Начальство корабли за границу продало как металлолом, моряков выгнали за ворота. А теперь тех же моряков таскают в следствие. Наверно, виновного хотят назначить! Что творится? Жена недавно инсульт перенесла, ей волноваться нельзя. Мне невестка позвонила, сообщила, что Павлушу забрали. Так я матери не рассказал — зачем волновать, разберутся, отпустят. В милиции такой же бардак, как и во всей стране. Как думаете — отпустят?

Щербаков слушал разговор, молчал, смотрел на отца маньяка. Высокий худой старик, на вид — под восемьдесят, весь седой. Под спортивным костюмом надета тёплая шерстяная морская тельняшка, на ногах — мохнатые шлёпанцы.

Стены квартиры увешены яркими импортными коврами, деревянными масками индейцев, на полу — палас. Сервант заполнен хрусталём. На трельяже — фарфоровые статуэтки и множество импортных флаконов от духов. Всё покрыто пылью. Огромный ламповый телевизор в углу прикрыт белой кружевной салфеткой. За ним на полочке несколько икон, рядом потухшие свечки в стопке.

Заместитель прокурора уселся за круглый стол, стоявший посреди комнаты, стал раскладывать бумаги, обратился к хозяину:

— Можно ваш паспорт?

Мужчина достал паспорт из ящика трельяжа и положил на стол, обернулся к Щербакову:

— И вы присаживайтесь, я сейчас, — убежал в соседнюю комнату, принёс толстый альбом в бархатном переплёте. Кивнул на диван: — Садитесь.

Когда Вениамин устроился, старик присел рядом, раскрыл альбом, стал перебирать фотографии:

— Вот посмотрите, — показал фото мальчика в аккуратной школьной форме, — это Павлуша в третьем классе! Посмотрите на него — просто ангелочек! Никогда не грубил, матери по дому помогал. Я-то всё по морям. Но про семью никогда не забывал. А приеду — они меня встречают, сынок лаской светится. Вон — даже улыбка говорит о его доброте. А здесь уже в морской форме — по моим стопам хотел пойти, в поварское училище поступил. Рассказывал, что там его уважали. Видите шрамик на бровке — это он на танцах за девочку заступился. Уже взрослый, а всё такой же светлячок. Как он в детстве стишки читал, стоя на стуле, — вот на этом самом, — он указал стул под следователем. — Не может он быть жестоким, неоткуда ей взяться жестокости этой — с дворовыми мальчишками никогда не дружил из-за их грубости. Всё больше с девочками. Соберутся у нас под окном и зовут его играть, кричат: «Павлу-у-ша, выходи, Павлу-у-ша…»

Щербакова передёрнуло — вот здесь читал стихи будущий убийца, ходил по комнате, сидел на этом диване, смотрел в окно. Если бы только его подружки знали, кого они приглашают поиграть! Сдержаться не мог, тихо сообщил:

— Он детей убивал… девочек…

Старик вскинулся, в глазах мелькнул ужас, но быстро растворился, сменился недоверием. Снисходительно улыбнулся:

— Да что вы! — посмотрел на дверь соседней комнаты и продолжил уже тихо: — Этого быть не может! Он девочек любил, у него же дочка маленькая растёт. Если бы вы видели, как он с ней общается, просто обожает её. Часа без неё прожить не может. На обед со службы домой забегает, поест быстро — и к дочурке, чтобы пообщаться.

Приоткрылась дверь соседней комнаты, и оттуда выглянула хозяйка, обеспокоенно спросила:

— У вас всё в порядке?

Старик вскочил, бережно обнял жену за плечи, снова завёл в комнату, уговаривая:

— Не волнуйся, милая, иди полежи. Во всём разберутся, видишь, сотрудники такие молодые, умные. Они своё дело знают…

Затем вернулся.

Помощник прокурора показал ему на стул рядом с собой, и он сел за стол. Стал давать показания.

Щербаков подумал, что этот дом полон заботы и любви, что такое могло произойти, чтобы родительская привязанность воспитала из прилежного мальчика изверга-убийцу? В памяти пролетели недолгие встречи с собственным сыном: вот он ещё в пелёнках на руках матери, а потом уже играет в футбол под окном дома. Почувствовал, как пелена горечи окутала сердце. Что знает Вениамин о своём сыне? В кого тот вырастет? И не будет ли поздно, когда люди спросят — а кто занимался воспитанием мальчика, где был его отец? И зачем он, бросивший свою семью, тогда приехал сюда к родителям Шувалова, смотрит фотографии. Чтобы потешиться? В чём он может упрекнуть этих стариков, если собственного сына не видел с момента рождения, не интересовался им, откупаясь денежными подачками.

Щербаков подошёл к помощнику прокурора, наклонился над ухом:

— Что-то я не очень себя чувствую, поеду. Делать здесь мне особо нечего.

Сотрудник кивнул:

— Ну да, я только допрошу да несколько фотографий заберу. Потом в прокуратуру позвоню — они машину пришлют. Езжай.

Вениамин поехал к себе в управление на Лиговском проспекте. Рабочее время закончилось, и в группе по раскрытию сексуальных преступлений уже вовсю шло веселье. К ним присоединились и остальные коллеги.

Организовал праздник исполняющий обязанности начальника отдела Башмаков. Заранее послал оперативников в магазин купить водки и закуски, выделив деньги из расходов на оперативные мероприятия. И теперь сидел во главе стола, поднимал тосты.

— Выпьем за наших сыщиков и организатора поимки убийцы! Мне уже звонили из информационной службы, просили подготовиться к интервью — там все газеты Питера соберутся, может, и столичные приедут! Расскажу им о кровавых злодеяниях маньяка!..

Щербаков подумал, что лучше бы Башмакову с родителями убитых девочек встретиться, посмотреть им в глаза.

Оперативники чокались, незлобиво посмеивались, слегка подтрунивали над шефом:

— Так, может, всё-таки не того поймали? Это же милиционер! Милиционеры только напиться могут и надебоширить.

Башмаков точно не помнил своих слов, улыбался, искренне успокаивал:

— Того, ребятки, того! Я с самого начала чувствовал, что в правильном направлении копаем! Не зря же я Щербакова поставил старшим! Сверлите дырки под ордена…

Радость была всеобщей, но недолгой. Убийства по области не прекращались, и с утра большинству надо было снова выезжать в командировки, сидеть в засадах, изобличать преступников.

Мария узнала этот особняк сразу — как только увидела. Он и раньше напоминал ей средневековый замок с башенками и бойницами. Точно крепость — тюрьма для маленьких девочек, какой впервые она сюда попала. Ничего не изменилось. Нехорошее предчувствие засосало под ложечкой. Захотелось уйти, но до намеченной цели оставался этот последний шаг, надо было идти до конца, и Мария мысленно уговаривала себя сделать его.

Она уже несколько раз приезжала в этот посёлок на электричке, шла пешком по мощёным дорожкам мимо ровно посаженных деревьев к этому кирпичному забору, но откладывала встречу с хозяином напоследок. А потом случилась эта просьба сотрудников милиции побыть «подсадной уткой». Но теперь она свой долг выполнила, и если даже Червонцев с Щербаковым узнают о её обмане, — должны понять и простить. Ведь они тоже считают, что преступник должен быть наказан, тем более не ради себя она это делает.

Больше в её списке никто не значился, пора было прекращать вояж по старым знакомым. В мечтах она снова была на море, грелась на песке под ласковым солнцем Израиля. До её исполнения оставалось совсем не много.

Набравшись смелости, плотнее застегнула на себе джинсовую курточку, поправила за пазухой подаренного серого медвежонка и решительно подошла к воротам, нажала на кнопку звонка.

В металлической дверце открылось окошечко, и недовольное заспанное лицо пожилого мужчины спросило: «Чего надо?»

Скрывая возникшее волнение и мелкую нервную дрожь, Мария упёрла кулачки в боки и потребовала:

— Скажите хозяину, что к нему в гости графиня Апраксина приехала, пусть стол накрывает.

Эту фразу она заготовила ещё несколько дней назад, и ей казалось, что такими словами сможет себя подбодрить. Но оказалось наоборот — фраза прозвучала по-книжному, и теперь Мария оказалась в незнакомом сюжете, точно в лабиринте с неведомыми путями, но отступать было поздно. Как бы ища поддержки, она сунула руку за пазуху и погладила медвежонка.

Охранник сделал удивлённое лицо, затем огорчённо усмехнулся. Подумал, что хозяин снова заказал проститутку и вечером будет развлекаться ролевыми играми на тему царского двора. Мероприятие затянется до утра, придётся не спать — ожидая прибытия посыльных из ресторанов и новых гостей хозяина. Удивился, что девочка приехала без сутенёра, но, вернувшись в сторожку, взял трубку и немедленно доложил об этом Вадиму — начальнику охраны.

Через несколько минут тот в костюме вышел на крыльцо дома и, по-хозяйски оглядевшись, стал медленно спускаться по ступеням. Перешёл двор и выглянул за ворота, приоткрыв дверь. Небрежно глянул на приехавшую малолетку. С удивлением подумал — что хозяин находит в этих цыплятах? Спросил:

— Тебя «мамка» прислала? Михал Михалыч в курсе?

Надо было продолжать начатую игру, и Мария изо всех сил постаралась заглушить волнение наигранным позёрством и бесшабашностью. Помогли воспоминания, связанные с этим домом. Она подняла подбородок, высокомерно взглянула на молодого мужчину и голосом, полным презрения, сообщила:

— Твой хозяин рад видеть меня всегда, иди докладывай быстрее, а то получишь от него по шее.

Вадим удивился наглости посетительницы, вслух заметил:

— Что-то я раньше тебя здесь не видел.

Мария сморщила личико:

— Это я тебя здесь раньше не видела, красавчик, видать — новенький?

Вадим действительно работал здесь чуть больше года. Хозяин дома Михаил Михайлович Костин уже доверял ему и даже иногда позволял принимать собственные решения. Можно было выгнать девчонку за ворота. Но уж больно напористо звучали её слова. А вдруг он действительно будет рад её увидеть? К тому же в этом случае вечером хозяин будет занят, а может — и до утра. Значит, его молодая жена Елена Викторовна вправе устроить турне по ночным клубам, взять Вадима в качестве водителя, и они смогут провести остаток времени наедине. Он уже предвкушал соблазнительные ласки хозяйки — экстравагантной леди.

Особое чутьё подсказывало, что Михаил Михайлович на свободе снова пробудет недолго, и тогда он останется следить за домом, а заодно вполне сможет заменить его на супружеском ложе. И на этот раз старикан может из тюрьмы не выйти. Всё решают деньги. У Елены Викторовны они есть.

Вадим решил не спорить и провёл девушку в дом, оставив в большой прихожей. Пошёл доложить хозяину, надеясь, что тот уже встал и успел понюхать кокса для хорошего настроения.

Михаил Михайлович, несмотря на солидный возраст за шестьдесят, был сухопар и улыбчив. Но улыбка скорее напоминала щель змеиной пасти, поскольку, растягивая тонкие губы, он никогда не открывал рот. Серые глаза всегда были холодны и непроницаемы, точно покрыты обледенелой коркой. Это свойство они приобрели благодаря частому общению с недругами и правоохранительными органами, что определила треть жизни, проведённая в следственных изоляторах и тюрьмах.

Он не любил неожиданностей, лежал в халате на кровати — дремал. На сообщение Вадима отреагировал жестко:

— Я никого не заказывал. Какая графиня? Что за шмару ты притащил в мой дом?

Вадим заволновался, неприятности были ему не нужны, он знал крутой нрав своего хозяина, особенно когда тому портили настроение во время блаженства от дури. Но и от встречи с Еленой отказываться не хотелось, поспешил оправдаться:

— Очень симпатичная молоденькая девушка, она вас знает, бывала здесь не раз, уверена, что вы будете рады её увидеть.

Хозяин сузил свои затуманенные глаза, усмехнулся, заметил вслух:

— Неужели она решила и ко мне пожаловать? Интересно… — На молчаливый вопрос в глазах Вадима отвечать не стал, неторопливо поднялся, запахнул халат и вышел в коридор, завернул в прихожую.

Мария стояла посреди комнаты, чтобы унять волнение, разглядывала мебель и висящие на стенах картины. Некоторые из них она узнавала, другие никогда ранее не видела, пыталась догадаться по сюжетам — что могло здесь измениться за время её отсутствия.

Увидев гостью, хозяин, не здороваясь, обернулся к Вадиму:

— Отведи её в переговорную, вызови помощника и ошмонай. Чтобы ни одного жучка не было. Потом проверь периметр дома — нет ли ещё гостей. Я буду у себя, — после чего вышел.

Мария замерла. Да, это был он — садист и насильник, энергичный и резкий, такой же худой, как и раньше. Она помнила его мускулистое сухое тело, обтянутое тонкой морщинистой кожей, татуировку ушастой головы слона в паху с похабной надписью «Работаю всегда».

Мария предполагала, что сейчас всё будет не так, как раньше — она уже не та беспомощная девочка, но чтобы не здороваясь, начать её обыскивать, раздевать? Возмущаться и сопротивляться было бесполезно, да и ни к чему. Она просто хотела договориться.

Вадим проводил хозяина удивлённым взглядом, затем посмотрел на гостью. Похоже, это была не простая графиня, а значит, вечеринки могло не случиться. Вадим вызвал по рации помощника и повёл Марию по коридору…

Через полчаса начальник охраны снова зашёл в комнату хозяина, с улыбкой сообщил:

— Михалыч, всё чисто, медвежонка с собой притащила и вот это, — протянул записку, — нашёл в кармане.

Хозяин взял бумажку, развернул и пробежал глазами:

— Что это за адрес?

Вадим улыбнулся:

— Сказала, что в этой деревне под Всеволожском живёт её дед.

Кастет улыбнулся, растянув рот:

— Какой дед? Может, сутенёр пригрел? — он вернул записку: — Надо будет послать ребят, проверить — кто там живёт. А в игрушке — никаких микрофонов? Может, это пейджер?

Вадим заулыбался:

— Я тоже так сначала подумал. Нет, просто мишка.

Хозяин встал и направился в переговорную комнату, обернулся и переспросил:

— Вокруг внимательно посмотрели? Никого?

Вадим в ответ покрутил головой.

Отсутствие милиции вокруг дома хозяина мало успокоило. Возможно, девка — это подстава, тогда всё прояснится быстро. Если же она просто потеряла осторожность от своей безнаказанности, тогда будет тишина, и придётся от неё избавиться — отвезти в лес без шума и суеты.

Открыв дверь и увидев Марию, стоявшую в джинсовом костюмчике посреди комнаты, хозяин дома распахнул руки для объятий, точно сегодня её ещё не видел, деланно радостно произнёс, идя навстречу:

— Кого я вижу? Так ты теперь стала графиней Апраксиной? Проститутка превратилась в графиню? Ну это неудивительно — в истории такие перемены случались. Наслышан о твоих приключениях, и где же твоя доблестная охрана с большими звёздами и фуражках? Или ты решила выразить мне особое доверие?

Мария стояла молча, не шелохнувшись — её неожиданно снова сковал страх. Обстановка вокруг была ей знакома: стены и потолок, точно гигантские спины огромных животных, пучились прямоугольниками намертво приклёпанной кожи. Столы и стулья прикреплены к полу, в углу скрытая маленькая дверь ведёт в отдельную каморку с койкой, унитазом и раковиной. Именно там она жила взаперти несколько дней перед тем как её отправили в Израиль.

Мария поёжилась, стало холодно. Ещё полчаса назад она внушала себе, что бояться нечего — за спиной её друзья из милиции, которые всегда придут на помощь. А сейчас где-то внутри едва теплилась слабая надежда — если все остальные извращенцы согласились на её предложение, почему бы и Кастету не отдать долг? Зачем ему сложности с милицией?

Но увидев пустой звериный взгляд хозяина дома, почувствовав, как тот проникает внутрь, леденящим холодом сковывает тело, осознала, что надежда ушла, вернулся впервые пережитый здесь несколько лет назад ужас. Она поняла, что для этого человека дело не в деньгах. Она по ошибке перешла черту, за которой существуют другие правила, ей непонятные, и поставила этого изверга в сложную ситуацию, за которую придётся расплачиваться самой.

Михаил Михайлович видел страх девушки, отражающийся на худеньком бледном лице. Что с ней делать, он примерно предполагал, но торопиться не любил — надо было всё обдумать и в первую очередь подождать. Быть может, это такой ментовский план — запустить девочку одну с игрушкой специально для маскировки, а приедут позже. А возможно, они где-то неподалёку, наблюдают за его домом через оптику и слушают через аппаратуру, что творится внутри. У них полно всяких примочек. На всякий случай надо было сделать вид, что он рад появлению старой знакомой, и подождать парочку дней.

Хозяин с улыбкой подошёл к Марии и обнял её за плечи, поцеловал в щёку. Подумал — пусть Вадим видит, что он рад гостье. В случае чего тот будет хорошим свидетелем. Подвёл Марию к дивану и усадил, сам сел рядом, обернулся к Вадиму:

— Свободен! Посмотри, чтобы нам не мешали.

Вадим вышел в недоумении.

Михаил Михайлович неторопливо достал из кармана футляр и вынул сигару. Потянулся, взял со стола зажигалку и, откинув из неё гильотину, обрезал сужающийся кончик. Затем прикурил от синего пламени турбины и глубоко с удовольствием затянулся. Он не знал, о чём с ней говорить, да и желания особого не было. Что нового она может ему рассказать? Как жила в Израиле — ему это неинтересно. Продолжил молчать, безразлично глядя сквозь гостью — она для него уже не существовала.

Затем, точно очнувшись, мягко произнёс:

— Ах, извините, графиня, забыл предложить вам сигару.

Мария отрицательно покрутила головой.

Он улыбнулся:

— Я так и знал. Со временем девочки взрослеют и перестают брать в рот всякую гадость.

Мария, сжавшись от страха, сидела на диване. Ей казалось, что в комнате холодно, и она обняла себя, прижимая к телу коротенькую джинсовую курточку. Почувствовала внутри упругий мех подаренной игрушки. Усиленно думала — что делать? В предыдущих домах всё решалось быстро. Мужчины сами хотели отделаться от неё, выпроводить вон, чтобы ни жена, ни домочадцы ничего не заподозрили. Там не надо было ничего объяснять. Но что делать в нынешней ситуации, она не знала, и уже начала жалеть, что вообще пришла сюда. Корила себя за жадность. Что-то требовать от этого отморозка она была не в силах. Если бы её сейчас просто выгнали на улицу — она была бы счастлива. Мария понимала, что этого уже не произойдёт. Неожиданно подумала о девочках, которых уводил маньяк. Их судьбы казались теперь схожей с её перспективой. Они шли сами, поддавшись на его обаяние и ложное благородство, оказывались в капкане, как она сейчас. Надо было искать выход. В отличие от убитых девочек — время у неё было.

Хозяин выдохнул дым в потолок:

— Так, значит, теперь ты графиня Апраксина. А как зовут?

— Мария…

— А, Машка… нормально. Что-то не припомню, как тебя звали раньше?

Мария молчала. Она понимала, что отвечать необязательно, напряжённо думала, как выпутаться из случившейся ситуации. Ей казалось, что после знакомства с Червонцевым и Вениамином, участия в кошмарной операции по изобличению маньяка страшно не будет. Но тонкая струйка холода продолжала виться по шее к затылку, сковывая мысли. Хозяин дома не испугался, он вёл себя, как и раньше — нагло, точно ему ничего не сообщили его перепуганные приятели.

Михаил Михайлович действительно не ожидал ответа, ему хотелось только выплеснуть лёгкую обиду — своё возмущение:

— Мария… как это благородно. Мария Апраксина, — тон его стал серьёзным: — И что же ты своим ментам пообещала? Апраксин двор после вступления в наследство? Ты знаешь, девочка, что больше всего меня обижает? Что ты сравнила меня с теми придурками, у которых была ранее. Неужели ты не заметила разницы? Ты мне казалась умной. Ну, договорилась с ментами, зашла к одному, другому, третьему — решила свои проблемы. Но нельзя быть такой жадной, чтобы прийти ещё и ко мне! Жадность ведёт к бедности…

В этот момент дверь переговорной комнаты отворилась и вошла высокая элегантная женщина — жена хозяина. Оглядела Марию с ног до головы, а затем обратилась к мужу с ехидцей:

— Миша, нельзя же начинать работать в такую рань!

На лице хозяина отразилось недовольство. Он забыл закрыть комнату изнутри на ключ, думал — жена ещё спит, стал деланно оправдываться:

— Что поделаешь, дорогая, иногда деловые партнёры заявляются спозаранку, — указал на Марию, усмехнулся, — познакомься, это графиня Апраксина. Хочет закрыть один щекотливый вопрос, о котором я уже и думать забыл, — улыбнулся, вовремя смекнул, что жена тоже может быть хорошим свидетелем.

Елена вспыхнула. С ненавистью посмотрела на мужа, затем на Марию и вышла из комнаты, хлопнув дверью.

Хозяин дома повернулся к Марии:

— Ну вот видишь, не понимает. А я ведь ей сказал правду. Верно ведь?

Мария кивнула.

Он затянулся сигарой:

— Да, женщине и мужчине трудно понять друг друга. Это совершенно разные существа. Да впрочем, что я с тобой болтаю? Ты, наверно, голодная приехала издалека, и у меня дел невпроворот, — он кивнул на маленькую дверь, — ступай вон в гостевую комнату, там отдохнёшь, а поесть тебе принесут.

Он встал и за локоть помог Марии подняться. Крепко держа за предплечье, подвёл к двери. Ключ торчал снаружи. Он грубо втолкнул девочку внутрь и запер её на замок. Хотел вынуть ключ, но подумал, что ей надо принести еду, и оставил его торчать в замочной скважине.

Щербаков вспомнил о Марии только через два дня вечером, когда основную работу с Шуваловым полностью взвалила на себя прокуратура. Подумал, что, видать, девочке понравилась деревенская жизнь. Решил после работы позвонить Червонцеву, узнать о гостье, а заодно поинтересоваться здоровьем Виктора Ивановича.

Червонцев сообщил, что здоровье его нормальное. Но Мария позавчера уехала к своему предполагаемому отцу и до сих пор не возвращалась, адреса не оставила. Может быть, заночевала у родителей или вернулась поздно, решила остаться в гостинице?

Вениамин почувствовал себя нехорошо, под ложечкой засосало. Тяжесть легла на душу предчувствием беды. От волнения слегка замутило. Заглянул за сейф — паука там не было. Огляделся в поисках положительных примет, но ничего не увидел. Потёр правую ладонь о стол. Не могла Мария не позвонить, не поделиться своей радостью, если такая произошла. Что-то случилось.

Не стал волновать шефа, пообещал перезвонить, как только что-то прояснится. Набрал телефон гостиницы и узнал, что «графиню» уже два дня никто не видел, и в номере не ночевала.

Вениамин задумался. Не хотелось верить в то, что маньяк совершал свои преступления не один и у него был соучастник, который неотступно шёл рядом, подстраховывал Шувалова. И даже оперативное управление не могло его вычислить. А как маньяка арестовали — решил отомстить? Но как же он мог перехватить Марию и где?

Это же не деревня, в которой все друг друга знают и каждый приезжий становится объектом внимания. И где же этот садист-коллега скрывался, когда Шувалов гулял с Марией по городу — в подъезде, куда они зашли? А когда они сели в такси — бежал сзади? Нет, скорее, дело в другом.

Он неожиданно вспомнил — прилёт Марии. Её встреча в аэропорту, общение с заместителем министра, охрана — коллеги в камуфляже. Ведь это всё не зря — она была похищена преступниками и вывезена в Израиль. И даже уголовное дело существует, о котором он совершенно забыл, пока ловили маньяка. Как же он мог расслабиться и упустить из виду такие важные моменты. Ведь эта же мафия может легко отследить Марию, которая ничего не помнит! У преступников-то память не пропала. А поскольку «графиня» уже засветилась на нескольких адресах, информация о том, что она вернулась, может вполне дойти до них. И тогда они будут принимать меры — убирать свидетеля преступлений. Отловить её могли как раз у последнего адреса, куда она собиралась к родителям.

Щербакова бросило в жар, лоб покрылся испариной, почувствовал, как весь вспотел, ощутил неприятный зуд на макушке. Почесал голову. Надо срочно связаться с её родителями.

Вениамин достал блокнот и посмотрел адрес в посёлке Лисий Нос. Он оставался единственным не зачёркнутым. Сел за компьютер и вошёл в базу прописки. В доме никто не зарегистрирован. Владелец — пожилой мужчина по фамилии Костин. Проверил его на судимость, а затем по оперативным учётам и… ахнул. Вот так отец — известный в криминальных кругах преступный авторитет Миша Кастет.

Щербаков бросился в кабинет начальника, едва стукнув, распахнул дверь. Заметил, как Башмаков опустил под стол свою знаменитую авторучку, и повернулся, скрыв улыбку под маской сосредоточенности:

— Тебе чего под корягой не сидится?

— «Графиня» пропала! — возбуждённо заговорил Вениамин. — Позавчера уехала от Червонцева к своему отцу и пропала. В гостинице тоже не появлялась.

Башмаков возразил:

— Нашёл чего беспокоиться! Девка молодая, нашла ухажёра и загуляла с ним. Чего ей с пенсионером сидеть — подгузники ему менять?

Щербаков понял, что эмоциями начальника не пронять:

— Это вряд ли. Она собиралась в последний адрес ехать, в надежде там родителей найти. А я сейчас посмотрел — это дом бандита в Лисьем Носу. Может, адрес перепутала.

Башмаков усмехнулся:

— Может, и перепутала, а может — и нет. Ты же не знаешь — кто у неё отец. Возможно, он и есть. Нормальные девочки по заграницам одни не ездят! Вот твои дети где живут?

Вениамин напрягся:

— Мои?… Мой сын… с матерью.

Башмаков согласно кивнул:

— И моя дочка с нами живёт, в институте учится. В Израиль не собирается. И все прилежные дети…

Щербаков прервал:

— Извините, Олег Сергеевич, вы забыли, её же заместитель министра привёз! У нас уголовное дело возбуждено по факту похищения девушки. На контроле в Москве! В любой момент позвонят и спросят — как поживает наша подопечная, как идёт расследование…

В глазах Башмакова мгновенно появился страх, они расширились и уставились на подчинённого:

— А почему мне об этом никто не докладывал?

Щербаков смутился:

— Я не знаю… мы с Виктором Ивановичем ездили её встречать в аэропорт!

Башмаков снова открыл ящик стола и бросил в него свою авторучку:

— Опять этот Червонцев, всё сам, всё сам, задолбал уже! Так, значит, что? Может, они снова её похитили? Тогда опять в Израиль?…

Щербакова передёрнуло от негодования:

— При чём здесь Израиль? Они могут её запросто убить как свидетеля! У неё же есть адреса, где предположительно проживают знакомые или дальние родственники. А по некоторым она уже побывала, и там её узнали. Мы даже не имеем сведений, что это за бандиты её похитили, насколько они опасны и сколько девочек они уже вывезли из страны. А теперь получается, что по адресу, который ей дали, живёт преступный авторитет! Может, её специально заманили туда, и это совсем не родительский дом? Просто хотят от неё избавиться, а ранее уже избавились от родителей! Представляете, сколько похищений и убийств у них на совести?

Башмаков вскочил как ужаленный:

— О черт, чёрт! Что делать? Где этот чёртов дом? Давай срочно туда группу на задержание.

Щербаков опешил:

— Олег Сергеевич, сейчас уже время неподходящее. Надо с утра, чтобы заранее разведку провести, разработать комбинацию, СОБР подключить!

Башмаков нервно выслушал, но, успокоившись, кивнул:

— Ладно, давай на завтра с утра.

Сколько прошло времени, Мария не знала. Часов у неё не было. Окна в комнате были нарисованы. Свет горел постоянно — выключатель находился снаружи. Ей уже несколько раз приносили еду, а потом убирали посуду. Неоднократно от усталости и напряжения её одолевал сон. Но долго так продолжаться не будет — это она понимала. Наверно, Кастет думает, как от неё избавиться, ищет наиболее безопасный способ.

Мария строила планы побега. Единственное, что она могла — это поговорить с охранником, который приносит еду, или с его начальником — молодым мужчиной в костюме. Но шансы, что её отпустят, сводились к нулю. Кто она для них?

Хотя если рассказать, что Кастет насильно её удерживает, а они этому способствуют и за это им грозит тюрьма?…

Неожиданно она вспомнила, что охранник постоянно открывал её комнату ключом, она подошла к двери и убедилась, что тот находится в замочной скважине.

В душе засветилась надежда. Она стала искать по комнате листок бумаги, сгодился бы журнал или даже газета. Ничего не обнаружив, встала на кровать и попыталась оторвать кусок обоев. Те были старые и отходили легко. Убедившись в этом, Мария начала искать какой-нибудь гвоздик или проволочку. Этот метод был знаком ей давно. И она пожалела, что не носит в волосах шпильки. Как она умудрилась прийти без сумочки — в ней обязательно бы что-то нашлось. Обыскав комнату, она обнаружила под кроватью скрепку и, оторвав широкий кусок обоев, подошла к двери.

Долго прислушивалась, приложив ухо к филёнке, а затем, просунув кусок обоев под дверью, стала выталкивать разогнутой скрепкой ключ из замочной скважины. Через некоторое время это ей удалось. Ключ с глухим стуком упал на пол. Мария чуть не подскочила от радости — вот она, свобода!

Но когда вытащила кусок обоев — ключа не оказалось.

То ли щель под дверью была слишком узкой, то ли ключ шлёпнулся мимо. Расстроившись от неудачи, Мария зло отбросила приспособления в стороны, почувствовала неожиданную навалившуюся усталость и разочарование. Легла на койку и попыталась думать, но мыслей не было, в душе царила безысходность, незаметно для себя она снова уснула поверх одеяла.

Во сне стало жарко. Она положила мишку рядом на подушку, сняла курточку, бросила её на пол, расстегнула рубашку и пуговицы на брюках. Снова окунулась в сновидения.

Мария не слышала, как в дверях провернулся ключ, как в комнату зашла Елена Викторовна. Очнулась только на недовольный голос женщины:

— Ты ещё здесь? Что, понравилось? Разлеглась, проститутка! Небось, устала, натешилась с Кастетом?

Мария с усилием раскрыла веки, свет лампочек резал глаза. Она увидела жену хозяина дома, стоящую в дверях. Та, едва покачиваясь, упиралась рукой в косяк. Было заметно, что она сильно пьяна.

Увидев, что Мария проснулась и приподняла голову, она надменно усмехнулась:

— Ну, долго ещё вы свой щекотливый вопрос закрывать будете?

Мария не хотела с ней разговаривать, думала перевернуться на другой бок. Но неожиданно подумала, что вот сейчас у неё появился шанс выбежать из комнаты, если оттолкнуть эту женщину или чем-нибудь ударить.

Мария села на кровать, погладила мишку, стала застёгивать рубашку и брюки. Глядела по сторонам, выискивая, что можно ухватить потяжелее.

Хозяйка подыскивала новые оскорбления, продолжая себя подогревать:

— Так закрывали вопрос, что ты даже одеться не успела, шлюха? — в её голосе появилась злость. Она часто задышала.

Мария почувствовала, что сейчас Елена бросится на неё сама, и тогда непременно будет шанс освободиться. Решила подзадорить женщину. Сладко потянулась, раскинув руки в стороны, затем продолжила демонстративно застёгивать брюки, как бы рассуждая с собой:

— А он ещё ничего… не такой старенький… соответствует своей татуировке слона — всегда готов! — широко улыбнулась, закатила глаза и покачала головой. — Да и всё остальное у него в порядке… прямо, как раньше…

Елена задрожала, еле сдерживаясь, чтобы не наброситься на эту пигалицу и не расцарапать ей лицо. Как она ненавидела всех этих мерзких тварей, с которыми муж ей изменял, что он в них находил? И эту точно не обошёл, раз она знает о его татуировках в интимных местах. Она представила, как те забавлялись здесь, пока она отдыхала в ночном клубе. Набрала побольше воздуха в лёгкие и с отвращением зашипела:

— Пошла вон, тварь!

Мария в мгновение очумела от радости, но сдержала себя — нельзя было выходить из роли. Как бы нехотя продолжила приводить одежду в порядок. Затем встала, взяла на руки мишку и неторопливо с ленцой пошла на выход, виляя бёдрами. Всё тело её зудело, чтобы броситься наутёк сломя голову, но делать этого было нельзя.

За дверью стоял Вадим. От неожиданности он обомлел, схватил Марию за плечо:

— Ты куда?

Мария не успела ответить.

Елена вышла следом, глаза её сверкали, лицо перекошено злобой, с ненавистью завизжала:

— Выгони эту тварь, чтобы духа её здесь не было!

Вадим удивлённо уставился на хозяйку:

— А как же Михаил Михайлович?

Елена набычилась, в лице отразилось возмущённое недоумение, глаза сверкнули гневом:

— Тебе что, работа надоела? Я с мужем сама разберусь! Выгони, я сказала! Выведи сам… за ворота… чтобы эта дрянь летела кувырком…

Вадим испуганно схватил Марию за предплечье и поволок к выходу. Открыл двери дома, спустился с ней по ступеням, отомкнул ворота и вытолкнул на тротуар у проезжей части.

Наступило утро.

Мария была счастлива — она не ожидала такой удачи. На радостях расцеловала тупую мордочку медвежонка и побежала вдоль дороги подальше от этого страшного дома.

Записку с адресом Червонцева у неё забрал начальник охраны, но она хорошо помнила название деревни и улицы, ещё с тех пор как готовилась к встрече с маньяком.

Чтобы с утра задобрить начальника, Щербаков доложил Башмакову информацию, полученную из прокуратуры. Можно было писать представление в Москву на поощрение сотрудников за раскрытие серии особо тяжких преступлений. А затем поинтересовался — как будут вызволять «графиню»?

Неожиданно распахнулась дверь, и без стука в кабинет начальника забежал дежурный оперативник.

— Олег Сергеевич, срочная ориентировка по нашему контролю!

Башмаков зло уставился на вбежавшего:

— Ну что ещё ты там под корягой нашёл? По какому контролю?

— По пропавшим девочкам из главка — мы не успели снять! Позвонил старший наряда — в Красногвардейском районе час назад похитили девочку двенадцати лет Галину Курёхину. Свидетели показали, что увезли на такси в сторону Охты.

Башмаков побледнел:

— Это в Невский район — снова в лесопарк убивать? — повысил голос. — Я же говорил — этот милиционер не маньяк, а скорее, он не один! Ну и что же делать?

Дежурный пожал плечами:

— Мне приказали вам доложить! Может, введём «Перехват»? Пусть гаишники все такси с девочками останавливают и проверяют?

Башмаков кивнул:

— Давай! И свяжись с районом, возьми приметы, дай ориентировку! — повернулся к Щербакову: — Во, видел? А ты не верил, что маньяк работает с напарником! А вам лишь бы повод нажраться был, празднуете! Ты думаешь — эту девочку он убивать повёз? Нее… это он алиби создаёт Шувалову, чтобы подумали на другого, мол, убийца — не тот, кто сидит в тюрьме! Чтобы отпустили! Понял?

Вениамин молча кивнул.

Дежурный выбежал из кабинета исполнять указание начальства.

Башмаков посмотрел на Вениамина, покрутил пальцами ус:

— Ну а ты что стоишь? Ждёшь, когда генерал из Москвы позвонит, спросит о своей подопечной? Что ты ему скажешь? Бери машину и езжай — исполняй!

Щербаков недоумевал:

— Что исполнять?

Башмаков ехидно усмехнулся:

— То, что вы с Червонцевым решили! Вы же дело возбуждали, девчонку встречали в аэропорту. Он пока ещё жив, твой начальник отдела, только на больничном сидит дома. Можешь ему и доложить. А я тебе даю добро на то, что вы запланировали! Меня в это дело подвязывать не надо. Как в песне поётся: «Сами назвали, сами решили…» Вот так, товарищ подполковник, оперуполномоченный по особо важным делам!

— Я понял, Олег Сергеевич, разрешите исполнять?

— Разрешаю.

Щербаков вернулся в свой кабинет и сел за письменный стол. Он был в растерянности — с чего начать? По привычке наклонился и снова глянул за сейф, но паука там опять не оказалось. Подумал — куда он мог деться, что ему там не понравилось?

Неожиданно зазвонил телефон. Щербаков схватил трубку, в нетерпении сразу спросил:

— Машенька, это ты?

После паузы в телефоне прозвучал знакомый спокойный голос:

— Это не Машенька, Щербаков, это я, Наталья, твоя бывшая жена.

Вениамин сразу узнал её, хотя не слышал с момента расставания. Голос был другой, взрослый, уверенный, но точно через ширму пробивались далёкие, наполненные лаской девичьи интонации. Нахлынули нежные чувства, закружили в водовороте прожитых событий. Он неожиданно ощутил ту юношескую влюблённость, вспомнил их общие планы о совместной жизни отдельно от родителей, мечты об офицерской службе. Тужился найти какие-то важные слова. Чтобы ответить по-доброму, не затрагивая прошлое, но придумать ничего не мог и молчал. Мысленно крутил часовые стрелки в обратную сторону. Нервно перебирал ушедшие события, выискивал в них трещины, чтобы зацепиться. Ругал себя за нерасторопность.

Наталья тоже молчала, но не выдержала первой:

— Я понимаю, что ты взрослый мужчина и у тебя своя личная жизнь, я просто хочу тебя попросить…

Щербаков очнулся, не дал договорить:

— Конечно, конечно. Да нет, ты не думай, это так, по работе, девочка пропала, понимаешь, ищем…

Наталья после паузы продолжила:

— Ты ведь знаешь, что алименты перестали перечислять — Сашке исполнилось восемнадцать…

Щербаков вспомнил, что забыл посмотреть в бухгалтерский квиток, почему прибавили зарплату, — теперь уже надо. Услышал в голосе бывшей жены тревогу. Облегчённо вздохнул:

— Да, я вам вышлю, конечно, сколько надо?

Голос Натальи стал твёрже, почти чеканила:

— Деньги нам не нужны, твой сын идёт в армию. Ты это понимаешь?

Щербаков опешил — как он забыл об этом, что мальчики в восемнадцать лет идут служить? Стал перебирать в памяти свои знакомства, решил успокоить:

— Я понял, конечно, идти в армию неподходящее время, Чечня, Таджикистан, у меня есть связи в военкомате, вы там же прописаны — в Гатчине? Я заеду к военкому…

Наталья снова прервала бывшего мужа, интонация голоса стала нервозной:

— Да ты не понял… твой сын берёт в институте академку и собирается идти в армию. Я его отговаривала, но он — ни в какую! Хочет служить на границе — как… его отец!

Щербаков ощутил, что голова пошла кругом. Вспомнил Сашку подростком, играющим в футбол на площадке под окном. Как сам сидел у кровати смертельно больного отца. Держал его сухую обессиленную родную ладонь в своей руке. В глазах защипало.

Наталья продолжала, но уже гораздо мягче, точно уговаривала:

— Я хочу, чтобы ты пришёл его проводить. Понимаешь? Ему это очень надо, ведь я не знаю, куда он попадёт, видишь, какое время… — в трубке послышался тихий плач. — Я отговаривала, у него в институте есть кафедра. Но он такой же безголовый, как ты, такой же упёртый…

Вениамин глубоко сглотнул, взял себя в руки:

— Успокойся, милая, не плачь, я обязательно буду. Когда проводы?

Сквозь всхлипывания едва расслышал:

— Сегодня в шестнадцать у военкомата.

В трубке зазвучали гудки.

Вениамин нажал пальцем рычаг телефона, подумал — как сразу всё навалилось. Почувствовал в услышанной новости неведомую, но ощутимую опасность для себя. Показалось, что рушится какая-то привычная жизненная колея. И эта просьба жены, точно неуправляемый трактор, пропахала перед ним землю, создав контрольно-следовую полосу, выровняла удобные углубления, заграждения и теперь предлагает идти вперёд, как по минному полю во весь рост, не выбирать место, чтобы поставить ногу. Необходимо вновь приспосабливаться. Разум противился, желал вернуться к чему-то привычному, найти надёжную опору, защиту, преграду.

Силой воли Щербаков заставил себя снова думать о Марии. Набрал телефон Червонцева.

Виктор Иванович был дома.

— Что новенького? — спросил он.

— Даже не знаю, с чего начать, — Вениамин был в растерянности, — только что сообщили о похищении девочки из интерната в Красногвардейском районе. Якобы повезли в сторону Невского лесопарка. Ещё один маньяк?

Некоторое время в трубке была тишина. Затем раздался голос Червонцева:

— Я так не думаю, может, совпадение. А что Башмаков?

— Послал весь отдел перекрывать подходы.

— Ну, тоже правильно, — согласился Червонцев, — а что по Марии? Не звонила? Ох уж эти детки!

— Ох уж эти детки, — повторил Щербаков, — мне первая жена только что звонила, сына в армию сегодня провожают.

— Сына в армию, это надо обязательно, — тон Червонцева стал укоризненным, — мужчина у тебя вырос без тебя. Исправлять надо положение. Скажи ему что-нибудь настоящее. Мужик Родину идёт защищать!

— Ладно, подумаю, — с досадой отозвался Щербаков, поеду, проверю адрес — куда Мария могла пропасть.

— Удачи! — пожелал Червонцев.

Вениамин подумал: хорошо бы взять напарника, но весь отдел занят, просить у Башмакова разрешения, чтобы кого-то забрать с собой, — бесполезно. Решил действовать самостоятельно. Решил одеть форму — в ней будет безопасней.

Через полчаса машина Щербакова уже была припаркованной в Лисьем Носу. Незаметно стояла в тени растущего у обочины кустарника, так, чтобы из кабины были видны ворота особняка Кастета. Вениамин продолжал раздумывать — что делать? Просто позвонить в ворота и спросить у Кастета, где Мария? Быть может, за радостью от встречи она просто забыла отзвониться и сообщить. Сидит в обнимку с матерью — рассказывает о своих приключениях. А если это засада и он уже убил девочку? Скажет — не знает такую, и уже будет в курсе, что милиция её ищет!..

Периодически Щербаков выходил из машины, прогуливался вдоль забора, искал какую-нибудь зацепку, но ничего не находил, и дабы не пугать редких прохожих своей формой, возвращался в салон.

Полный обход коттеджа тоже никаких идей в голову не принёс. Высоченный кирпичный забор рассеивал все иллюзии на его преодоление…

Начальник охраны Вадим открыл заднюю дверь «мерседеса».

Из дома вышел Кастет и направился к машине, бросил недовольный взгляд на своего подчинённого, поинтересовался:

— Выяснил, что это за мент вокруг дома шарился?

Вадим угодливо улыбнулся, постарался сказать как можно беззаботнее:

— Скорее всего, пожарник или по сигнализации. Наверно, снова хотят что-то предложить, денег попросить — у них скоро профессиональный праздник, в прошлом году тоже просили денег на корпоратив. Сейчас пропал куда-то.

Кастет сел на сиденье:

— Может, оперативники окружают?

Вадим усмехнулся, деланно хохотнул:

— Оперативник в форме подполковника? Это несерьёзно, — он захлопнул дверь и поспешил сесть на водительское сиденье.

Машина выехала из ворот и остановилась, пропуская едущие по проезжей части автомашины.

Кастет тронул Вадима за плечо:

— Адрес во Всеволожске у тебя?

Вадим достал записку из кармана, передавая шефу.

Кастет покрутил головой:

— Она мне не нужна.

Вадим приоткрыл окно и показушно выбросил записку на улицу.

— Мне тоже… я адрес помню, — поднял оконное стекло и включил музыку.

Вениамин подозревал, что уже попал в поле зрения многочисленных камер, и готовился оправдываться в случае задержания и вопросов со стороны охраны.

Конечно, можно было вызвать подкрепление в виде местных оперативников, но что он им скажет? Санкции на обыск нет, оснований для задержания кого-то тоже. Их просто не пустят на территорию. Единственное, что можно было сделать, — это выписать повестку и вручить её Кастету.

Щербаков вернулся к машине и, достав бланк, стал его заполнять. Неожиданно он увидел, как над воротами замигал жёлтый маячок и железные створки начали расходиться.

Появился черный «мерседес» с тонированными окнами, некоторое время постоял, пропуская транспорт, а затем, плавно покачиваясь, выехал на проезжую часть, устремился в сторону Приморского шоссе. За ним пристроился большой чёрный джип охраны.

Щербаков видел, как из окна «мерседеса» вылетела бумажка и упала на гравий. Он подождал, когда скроются машины и сомкнутся ворота. Быстро вылез и подошёл, поднял записку, развернул. Узнал почерк Марии — это был адрес Червонцева.

Надо было срочно принимать меры, но какие? Неужели Кастет поехал к Червонцеву? Ясно одно, что Мария была или остаётся в этом доме — записка оказалась в руках хозяина. Может, он решил отвезти девочку к Червонцеву? С какой это стати — больше заняться нечем? А может, он и есть отец Марии, и теперь едут вместе с ней знакомиться с Виктором Ивановичем, выразить ему свою благодарность? А может, бандит оставил девочку заложником в доме, а сам едет с каким-то предложением?

Голова раскалывалась от догадок. Щербаков решил следовать за кортежем и для начала убедиться — куда они всё-таки едут.

Он завёл машину и тронулся вслед за Кастетом. Легко догнал чёрный джип и пристроился на безопасном расстоянии.

Машины не стали разворачиваться в сторону Питера, а направились к Белоострову.

Щербаков снова заволновался. Он знал только одну дорогу в сторону Всеволожска — из Питера. Тогда, быть может, бандиты просто поехали на пикник или на стрелку с чужой братвой?

Кортеж свернул в сторону посёлка Песочный, далее дорога была совсем не знакома. Ехать или не ехать? Быть может, Мария с ними — тогда надо ехать. А если нет? Тогда она осталась в доме. Там ничего плохого не произойдёт. Решил следовать за Кастетом дальше.

Предупредить Червонцева Вениамин не мог — радиостанция в машине не имела выхода на междугороднюю линию, и он решил позвонить Башмакову:

— Олег Сергеевич, это Щербаков. Я следую за бандитами Кастета. Возможно, они едут к Червонцеву, надо его предупредить.

Начальник был недоволен:

— Ты «графиню» нашёл?

— Никак нет, — разочарованно ответил Щербаков, — но они выбросили записку с адресом Червонцева, которую хранила Мария. Значит, «графиня» была у них. Может, они её с собой везут…

— Ты где находишься? — прервал Башмаков.

Щербаков повертел головой — по краям дороги только лес, ни одной деревни или названия, разочарованно ответил:

— Не знаю, едем через лес!

Башмаков разозлился сильнее:

— Некогда мне с тобой болтать. Небось, под корягой сидишь? Даже не знаешь, где находишься! Не занимай телефон, весь отдел Невский лесопарк прочёсывает — мне отзваниваются. Узнаешь что — звони.

Башмаков положил трубку. Информация о пропаже «графини» была для него неприятной, но за неё отвечали Червонцев и Щербаков — это успокаивало. Гораздо важнее было то, что снова пропала девочка и её поиски ничего не дают. Собака след не взяла. Он же говорил, что это не милиционер. Но, слава Богу, пока и труп не обнаружили. Сотрудники сидели в засаде, периодически докладывали из Невского района, но результатов не было.

Виктор Иванович не мог долго лежать на диване. Здоровье возвращалось, и появившаяся энергия требовала выхода. Он сходил на кухню и заглянул в чайник — тот оказался пустым. Налил в него воду, поставил на огонь конфорки. Посмотрел в окно — осень он не любил, казалось, что всё готовится к спячке, начинает сворачиваться, напоследок вспыхивать, точно последний язычок пламени на догорающих угольках, и затихать. Пока вода закипит — решил пройтись по комнатам.

Процедуры в больнице пошли ему на пользу, и он чувствовал себя гораздо лучше. Предстояло побыть пару недель на больничном, а потом явиться в кадры за выпиской из приказа об увольнении и обходным листом.

И хотя предстоящие формальности были малоприятны, но не это беспокоило Червонцева, а та внезапно появившаяся и заполняющая его дом звенящая пустота. Вместе с многолетней натужной службой уходили привычные заботы и тревоги, без которых он уже не представлял своей жизни, с которыми сросся телом и душой. Многочисленные комнаты родного дома становились одинокими и неприкаянными. Исчезало всё то, что будоражило днём, не давало уснуть по ночам долгие годы. Забота о подчинённых становилась теперь чем-то призрачным, несущественным, исчезали убитые девочки, с которыми он беседовал последнее время и уже сроднился. Разочарованно угрюмо оглядываясь, покидали дом потерпевшие, которым он так и не смог помочь. Даже арестованные преступники и те, что были ещё на свободе, с которыми спорил, пытался изобличить, направить на путь истины, уходили на цыпочках, хитро посмеиваясь.

Большой дом, вмещавший тысячи жизней, смертей, счастливых моментов и разочарований, теперь, казалось, сам тихо постепенно умирал. А вместе с ним растворялся и старый вояка Червонцев, перерождаясь в нечто новое, ему самому пока непонятное. Кто он теперь?

Виктор Иванович подошёл к зеркалу. Посмотрел на своё лицо как в первый раз. Наверно, ещё юношей перед свиданием любовался собственным отражением. Позже видел в зеркале неоднократно сбриваемую щетину, зубную щётку, ёрзающую по зубам, красные воспалённые от бессонницы глаза, выдёргиваемые из носа волосы. Но лица своего не видел. Ни к чему оно милиционеру. Его лицо — это помощь людям и наказание преступникам. И вот только сейчас лицо вернулось к нему самому, но уже совсем другим — старым, морщинистым, обветренным, с коричневыми пятнышками, бородавкой под глазом и алыми тонкими зигзагами поврежденных капилляров у ноздрей. Точно черепаха, поросшая мхом и ракушечником, усмехаясь, смотрела теперь на него из глубины дома. Теперь лицо принадлежало ему, и он мог делать с ним всё, что захочет. Но кому оно теперь нужно, кто обратит на него внимание, если в доме уже никого не осталось.

И даже Мария, случайно осветившая дом своим присутствием, подарившая надежду на общение, теперь непонятным образом исчезла. После звонка Щербакова Червонцев места себе не находил. Где она могла ночевать? Только если у родителей. Значит, и она больше не вернётся.

Чтобы занять время, он попил чаю. Стал осматривать жилище, на которое ранее тоже внимания не обращал. Теперь же он увидел реальную картину обветшалого заброшенного логова, отсутствие уюта. Невольно сравнил его с собой и усмехнулся. Решил, что полученные при увольнении со службы деньги потратит на отделку. Потрогал своё лицо — ему бы самому косметический ремонт не помешал!

В одной из комнат он нашёл книгу без обложки, попытался читать. Оказался детектив. Этого добра ему хватало, проблемами сыщиков он был переполнен с избытком, продолжил поиски чего-то более занимательного. В шкафу находилась стопка старых журналов, и он, взяв несколько штук, уселся на диван в гостиной, стал рассматривать.

Неожиданно дверь распахнулась, и на пороге появилась Мария с незнакомой испуганной девочкой лет десяти, бледной и худенькой, со стареньким ранцем за плечами.

Червонцев только успел приподняться, как «графиня» радостно бросилась к нему на шею и снова усадила на диван:

— Виктор Иванович, я так по вас соскучилась! Как я рада, что вы здесь. А то я волновалась — вдруг на работу поехали? — Она обернулась и указала на девочку, смущённо застывшую в дверях: — Это моя родная сестрёнка Галина!

Мария отпустила Червонцева, села рядом, махнула девочке рукой, чтобы та подошла:

— Галя, иди, познакомься с Виктором Ивановичем, он мне как дедушка. И тебе теперь тоже! Вот увидишь, ты его полюбишь!

Галина улыбалась, бледные щёчки покрылись румянцем, глаза засветились радостными огоньками, она быстро подошла к Червонцеву и, так же как сестра, обняла его за шею, крепко прижалась.

Червонцев почувствовал тонкие крепкие руки, лёгшие на его плечи, маленькую головку, прижавшуюся к лицу, пушистые волосы пахнули теплом парного молока, защекотали нос. Стало грустно. Подумал, что девочки приехали от родителей попрощаться. Он обнял малышку, чуть приподнял и посадил себе на колени, ощутил руками ранец за её спиной, попытался снять. Но Галя стянула спереди лямки, обернулась и вопросительно посмотрела на сестру.

Мария встала:

— Давай я тебе помогу, — легко сняла с плеч Галины портфель и положила его в угол за диван, обернулась со смешком, села рядом. — Не бойся, Виктор Иванович — большой начальник в милиции, у него в доме ничего не пропадёт!

Галина хихикнула в ответ и поцеловала сестрёнку.

Мария вынула из-за пазухи серого мишку и тоже посадила на диван:

— Это мне Вениамин Александрович подарил на день рождения, — улыбаясь, сообщила она Червонцеву, — правда, он сломан — теперь не поёт, но я думаю — он вспомнит, как это делается!

Дом наполнился звуками и суетой.

Возникшее внутри Червонцева лёгкое удушье от сильно забившегося сердца наполнило тело радостью и жизненной энергией. Точно в ожидании, что после прихода Марии с Галей все пропавшие девочки начнут возвращаться к нему живыми и здоровыми. Снова откроется дверь, и в комнату зайдут Ира Букина, Оля Смирнова, Светлана Кудимова… всем хватит места, все будут счастливы…

Лёгкая судорога свела веки, на глазах выступили слёзы.

Мария удивлённо посмотрела на Червонцева, скуксилась:

— Дедушка, дедушка, всё же хорошо, мы с тобой! Ты почему расстроился?

Виктор Иванович улыбнулся, кивнул — наверно, он действительно превратился в дедушку, — теперь-то он понял, кто он есть. Несколько раз моргнул, затем большим и указательным пальцем вытер влажные ресницы:

— Это я так, от неожиданности, — внезапно встрепенулся, точно получил импульс зарядки, — вы, наверно, голодные? Давайте я вам кашку сварю или картошку разогрею!

Галина закрутила головой:

— Я утром в группе поела, а Аня — не знаю.

Червонцев недоумённо посмотрел на Галину, поинтересовался:

— Что за Аня?

Мария быстро поднялась и снова обняла Червонцева за шею, затараторила:

— Это Галя так меня называет, она раньше букву «М» плохо выговаривала, а так проще! — укоризненно посмотрела на сестру.

Та опустила взгляд в пол.

Червонцев пересадил её с колен на диван и встал, радостно потёр руки:

— Ну от чая с сушками никто не откажется?

Девочки заулыбались, захлопали в ладоши:

— Ура, с сушками!

Червонцев вышел на кухню, снова поставил чайник на конфорку греться. Стал смотреть в окно, утихомиривая радость, клокотавшую во всём теле. Деревья за окном уже не казались такими унылыми, яркая окраска листвы клёнов точно радовалась наступившему празднику в душе Червонцева. И даже хмурое небо, едва пропускавшее солнечные лучи, не могло испортить настроения, обещая, что дождика не будет.

Когда вернулся в гостиную, девочек там уже не было. Увидел, как они разгуливают по дому, с интересом заглядывают в комнаты, осторожно берут игрушки, рассматривают, кладут на место.

Червонцев не сдержался:

— Берите, берите! Не стесняйтесь, здесь всё ваше.

Галина в детской комнате тут же схватила куклу и стала оправлять на ней платьице, что-то приговаривая, позвала сестру.

Но Мария увидела, что Червонцев освободился, и подошла к нему, повела к дивану, тихо заговорила:

— Виктор Иванович, вы должны нам помочь. Я ведь согласилась на вашу просьбу завлечь маньяка. А теперь ваша очередь!

Червонцев удивился, но сразу пообещал:

— Конечно, Машенька, что в моих силах и не только в моих, — вспомнил, что она где-то провела две ночи, — что-то с родителями случилось?

Маша покрутила головой:

— Нет, с родителями всё в порядке. Вы должны помочь нам с сестрой уехать… в Израиль.

Червонцев в недоумении уставился на девочку, не знал, что сказать.

Мария потянула его, усадила на диван и села рядом:

— Только не расспрашивайте меня ни о чём. Всё так запутанно. Просто помогите, деньги у нас есть! — она достала портфель Галины и открыв показала Червонцеву.

Тот нехотя заглянул внутрь, и его прошиб пот.

Внутри портфеля лежали банковские упаковки долларов и рублей. Столько денег видеть ему не приходилось. Он поднял изумлённый взгляд на Марию:

— Это тебе родители дали?

Мария недовольно поморщилась:

— Будем считать, что родственники, так… не надо меня расспрашивать, Виктор Иванович, просто помогите! Мне сказали в консульстве Израиля, что я могу вернуться, если родителей не найду, а вот Галя?

Червонцев автоматически посмотрел на сестру Марии, заметил в кухне пар. Вспомнил о чайнике, выскочил из гостиной, выключил конфорку и вернулся, забыв о чаепитии.

Решил выполнить просьбу Марии — не расспрашивать:

— Понимаешь, без родителей здесь не обойтись — она же совсем маленькая! Нужна доверенность от них, чтобы в твой заграничный паспорт вписать. С кем она живёт?

Мария погрустнела:

— Ни с кем она не живёт, это круглосуточный интернат с воспитателями.

Червонцев, наоборот, воспрянул духом:

— Так ты же совершеннолетняя — можешь опеку над ней оформить официально. Давай завтра займёмся этим делом. Конечно, лучше бы нашлись родители, тогда вопросов вообще бы не возникло.

Лицо Марии снова нахмурилось:

— У меня же фамилия придумана и отчество другое.

— Ах, да, — кивнул Червонцев, — нужны настоящие документы на общую фамилию, или вы не родные?

Мария с укором посмотрела на него:

— Родные, родные… я же просила!..

Червонцев смутился:

— Ну ладно, больше не буду. Давай рассказывай всё, что хочешь, будем думать вместе…

Когда бандитский кортеж проехал Всеволожск, Вениамин понял, что путь их лежит к дому Виктора Ивановича.

Не отвлекаясь от вождения, Щербаков несколько раз попытался дозвониться с радиостанции в управление, но трубки никто не брал. Даже дежурного на месте не оказалось. Так, держась на расстоянии от бандитов, он и доехал до дома Червонцева. Здесь «мерседес» и джип припарковались на обочине. Из седана вышли трое и направились в дом. Четверо парней из джипа остались курить, поглядывали вокруг, рассматривали убогие деревенские дома, шутили. Марии было не видно, возможно, она оставалась в машине.

Щербаков напряжённо думал — что ему делать? Табельное оружие при нём, но что он может сделать против семи крепких натренированных бандитов? Судя по тому, что четверо оставались около машин — вооружённого налёта не ожидалось. Быть может, Кастет приехал поговорить, но, безусловно, дело касалось Марии.

«Графиня» продолжала беседу с Червонцевым, когда неожиданно хлопнула уличная дверь, в прихожей что-то загромыхало, послышались тяжёлые шаги, в гостиную вошли Кастет с Вадимом и верзила-охранник.

В руках Кастета и Вадима красовались блестящие пистолеты.

Увидев мирную картину общения дедушки с внучкой, они убрали оружие.

Кастет остановил свой взгляд на Марии, растянул губы в улыбке:

— Ну, привет, «графиня»! И куда это ты пропала? Даже спасибо не сказала за гостеприимство, — кивнул на Червонцева, — а это кто с тобой — твой новый сутенёр?

Мария, окаменевшая от страха, собралась с силами, еле прошептала:

— Это мой дедушка.

Кастет усмехнулся:

— Какой ещё дедушка, если у тебя родителей никогда не было!

Голос Марии окреп:

— А вот дедушка есть.

Кастет посмотрел на Червонцева:

— Что-то мне твоё лицо знакомо, дедуля. Бизнесом у меня не занимался — кому платил?

Червонцеву лицо Кастета тоже показалось знакомым. Подумал — где-то пересекались, но объясняться не стал:

— Я никому не платил, мне платили.

Кастет усмехнулся своей подтвердившейся догадке, кивнул на Марию:

— Так теперь нельзя, девочки деньги тебе собирают, а ты никому не платишь! И много у тебя таких работниц? — оглядел комнату и, пододвинув себе стул, сел, положил ногу на ногу.

Его подчинённые тоже сели.

— Мои девочки деньги не собирают, — резко ответил Червонцев.

Кастету тон старика не нравился, он начинал злиться:

— Чего базарить? Для начала верни то, что эта шлюха забрала у моих друзей!

Червонцев посмотрел на Марию. Он понял, что деньги в портфеле имеют отношение к бандитам. На всякий случай обнял «графиню», притянул к себе. Решил проверить гостя на причастность к похищению, пожаловался:

— Что эта бедняжка может забрать? Девочку похитили, продали в Израиль, вот только приехала, родителей своих ищет.

Кастет неожиданно рассмеялся, он понял, что девчонка не только его обманула:

— Это она тебе такое рассказала? Ну даёт! Родителей ищет! Да она никогда их и не знала, в детдоме проституцией занималась, а потом попросилась за границу на заработки — вот я и помог… Что… забыла? — он повернулся к Марии.

— Неправда! — закричала она. — Ты меня насильно вывез. Напоил какой-то гадостью и вывез, там продал!

Кастет ухмылялся:

— Да никто тебе насильно в рот спиртное не лил. Забыла, как ты бухала?

Червонцев в недоумении переводил взгляд с Кастета на «графиню» и обратно.

Мария расплакалась, наклонилась, опустила лицо в ладони, через пальцы бормотала:

— Да бухала, бухала! — неожиданно вскинулась, глаза её загорелись, тон стал обличающим. — А что оставалось? Когда воспитатели тебя продают за еду, там все бухали, а как трезвой на ваши морды смотреть? Разве можно так жить? Есть нечего, у церкви на Металлистов милостыню просили, холодец воровали с первых этажей! А вы вместо еды нам вина наливали! — По щекам Марии потекли слёзы. — Мы заботы хотели хоть какой-нибудь! Сочиняли о своих родителях, придумывали их, рассказывали друг другу. Я в углу стояла наказанная, а сама представляла, что это меня папа с мамой поставили и ушли. А сами переживают обо мне, ждут, что я прощения приду просить. А я не просила специально, чтобы стоять и чувствовать, что они есть у меня, что они живые, думают обо мне… А эти деньги, которые вы ищете, я их заработала своим телом, когда вы меня, несовершеннолетнюю, все насиловали! И ты тоже, гад! Ты тоже мне должен!

Мария начала рыдать.

Червонцев обнял вздрагивающее в конвульсиях тело девочки, прижал к себе.

— Ну что ты, милая, что ты, успокойся, не надо так… — Душу заполонила горькая мука, заклокотало в груди, забилось гложущей тоской. Да что же это такое? Там убивают, здесь калечат…

Кастет с надменной ухмылкой укоризненно покачал головой:

— Ну ты даёшь, «Графиня»! И меня в должники записала? Ты мне «спасибо» должна сказать, что отправил тебя в Израиль подальше отсюда к интеллигентным людям. Забыла, как клиентов заманивала у Апраксина двора? Что бы с тобой здесь было, если осталась со своим педагогом-сутенёром из интерната? А теперь — уехала шлюхой, вернулась «графиней»! — Он обернулся к Червонцеву: — А ты что, дедуля, — не веришь мне?

Кастет достал из кармана помятый паспорт и бросил Виктору Ивановичу на диван.

Тот раскрыл корочки. На фото — Мария, стал читать вслух:

— Курёхина Анна…

«Графиня» чуть приподняла голову, продолжала плакать, повела плечами, шепнула вбок:

— Простите меня… — попыталась убрать руку Червонцева с плеча.

Но он не отпустил её, а прижал сильнее, в глазах защипало. Снова кольнуло в груди, он сделал несколько резких вдохов — что это за Фабрика поломанных игрушек, почему никто не остановит её работу, не перекроет конвейер? Родители, бросающие детей, маньяки, бандиты, воспитатели-сутенёры — сколько же можно? А сам-то он — чем лучше? Где его двойняшки? Лавина ненависти, горечи и обиды наполнила душу, сердце заныло. Он крепче прижал к себе девочку, собрался с силами, улыбнулся, помахал документом, наклонился к подопечной, постарался сказать весело:

— Ну, вот видишь, Анна, паспорт твой нашёлся, — убрал документ в карман брюк, — теперь можно опекунство оформить.

«Графиня» нерешительно оторвала взгляд от пола, посмотрела заплаканными глазами на Червонцева, увидела добрую отеческую улыбку, в глазах щемящая ласкающая жалость. Тоже улыбнулась в ответ, смахнула рукой слёзы.

Кастет заметил бледность в лице Червонцева, усмехнулся:

— Что, дед, задышал — сердечко хандрит? Тяжело с этими детдомовскими! Но какая трогательная сцена! — обернулся к Вадиму с охранником: — Свяжите их, заберём с собой, там разберёмся — что с ними делать. Вообще-то хотелось бы и деньги вернуть!

Вадим кивнул помощнику. Тот достал из кармана скотч, встал и потряс им, хрипло обратился к Червонцеву, показывая на свой стул:

— Дядя, иди, садись сюда!

Виктор Иванович не двинулся.

Тогда бандит вынул из кармана нож, ловко поиграл им между синими от наколок пальцами руки, подошёл ближе и приставил длинное лезвие к его шее, слегка нажал, проткнув кожу. На горле выступила кровь.

Червонцев медленно встал, ощущая на шее острую холодную сталь, подумал о наградном пистолете в столе, послушно пересел.

Ему скрутили руки липкой лентой.

Мария вскочила, попыталась бежать к двери, но Вадим бросился за ней и обхватил сзади. Девушка развернулась и, выкинув вперёд колено, ударила бандита в пах.

Вадим взревел:

— Ты что, с ума сошла, сука?… — согнулся, но девушку не выпустил.

Мария испуганно залепетала:

— Это я не специально, по инерции! Извините, вы же охранник — я думала, у вас там раковина, как у всех…

Лицо Вадима исказила гримаса боли:

— Какая раковина? — Он дёрнул Марию за плечо так сильно, что та упала на пол, разбив лицо. Связал её лежачую. Сам встал, начал приседать и наклоняться, разминая пах. Засунул руку в штаны, поглаживая травму.

В детской комнате хлопнула оконная рама, и Вадим выпрямился, поспешил на звук. Осмотрел всё и вернулся, доложил Кастету:

— Здесь какой-то муравейник из комнат. В детской окно открыто, кто-то выскочил, или ветром.

Кастет недовольно поморщился, обернулся к Червонцеву:

— Кто ещё в доме есть?

Тот пожал плечами:

— Дом большой, так сразу и не припомнишь.

Кастет усмехнулся, обернулся к Вадиму:

— Начинайте шмон. Куда они могли деньги спрятать?

Вадим с охранником разошлись по комнатам. Загремели дверцами шкафов и ящиками, выкидывая на пол содержимое, переворачивая матрасы с кроватей…

Вениамин продолжал сидеть в машине. Периодически звонил в управление, но никто не отвечал.

Неожиданно в окне пассажирской двери показалась зелёная каска и почти детское лицо.

Щербаков открыл дверь, и на пассажирское сиденье сел боец в тяжёлом бронежилете с автоматом. Его тонкая шея с выпирающим кадыком, горящие глаза и торчащие лопухи ушей придавали парню комический вид.

— Ты откуда такой? — удивился Щербаков.

Парень кивнул вперёд:

— Сигнал прошёл, товарищ подполковник, Виктора Ивановича с внучкой в заложники взяли. Сосед видел через окно, маленькую девочку успел себе забрать. Ну мы сразу и собрались. Червонцева все здесь знают — наш человек! Вот, крадёмся, а тут вы стоите.

Щербаков посмотрел на худенькие руки парня, державшие автомат.

— Кто у вас старший?

— Я старший, товарищ подполковник, дежурный оперуполномоченный лейтенант Семёнов. Со мной два участковых, помощник дежурного и постовой. Группу захвата из города вызвали, но когда они приедут? Вот мы и решили сами, — парень криво улыбнулся, кивнул назад.

Щербаков обернулся, увидел торчащие за багажником машины зелёные каски, достал пистолет из подмышечной кобуры, снял с предохранителя, взвёл:

— Давай-ка я у вас старшим буду!

Парень испуганно закрутил головой:

— Что вы, товарищ подполковник, мы сами управимся. Вы не смотрите, что я такой худенький, просто жилистый, я за сборную Ленинградской области в футбол играю.

Неожиданно этот футболист напомнил Вениамину о сыне. Как тот гонял мяч на площадке под окном, как на него смотрели мать с отцом, укоряли Щербакова. Почувствовал зуд в правой ладони — потёр её о руль. Подумал — мог бы он вот так послать своего сына, как этого парнишку, с автоматом освобождать заложников? Наверно — нет. А этого вот так просто… Как это можно посылать своих подчинённых в атаку или на захват преступников? Да легче самому взять оружие наперевес и идти вперёд, чем потом рассказывать родителям, как геройски погиб их сын. Они будут кивать и молча соглашаться. А все равно думать — что же ты, подполковник, посылаешь детей, а сам сидишь в кабинете? А может, ты трус?

Щербаков поморщился от своих мыслей, решил — это оттого, что ни разу в захватах не участвовал, кивнул:

— Давай так, лейтенант, сначала этих из джипа положим на асфальт, чтобы не пискнули, а затем в дом пойдём с разных сторон. Там у Червонцева из каждой комнаты есть выход на улицу. Замочки слабенькие — можно прикладом сбить или через окно.

Парень улыбнулся, глаза озорно блеснули:

— Есть, товарищ подполковник, — выскользнул из машины и присоединился к своим коллегам.

Через полминуты Вениамин увидел, как бойцы крадутся вдоль канавы к джипу. Вышел из машины, взяв пистолет наизготовку, осторожно пригнувшись, пошёл следом.

Бандиты из джипа продолжали мирно болтать, когда за их спинами выросли автоматчики. Сопротивления не оказали и спокойно, безропотно легли на землю.

Двое бойцов заковали лежащих в наручники, стали досматривать, забирая у них оружие, разряжая, оставляли на земле рядом с владельцем для процессуальной фиксации.

Лейтенант с двумя сотрудниками стали красться к дому, Щербаков за ними.

Почти одновременно послышались удары — приклады сбили несколько замков. Кастет сунул руку за пазуху, но в этот момент из прихожей вышел Щербаков с пистолетом наизготовку:

— На пол! Лежать!

Кастет медленно наклонился, чтобы ложиться, оглядываясь по сторонам.

Вадим замер в коридоре, потянулся рукой к оружию.

Из детской комнаты раздался крик, а затем прозвучала короткая автоматная очередь, из дверей появились вооруженные сотрудники в бронежилетах и касках с криками:

— Всем лежать, милиция!

— Лежать, руки за голову.

Кастет распластался на полу в гостиной, чуть не ударившись головой в диван.

Вадим упал на пол в коридоре между комнат.

Щербаков бросился в детскую.

Привалившись спиной к стене, лежал верзила-охранник, держался руками за живот. Одежда на нём казалась мокрой. Между пальцев с наколками перстней текла кровь. Он улыбался, силясь что-то сказать. Но выдавливал из себя только хрипы и красные пузыри. Рядом на полу — окровавленный нож.

У детской кроватки на боку лежал лейтенант Семёнов. На груди — автомат. Руками он зажимал кровоточащую рану на горле. Двигал ногами, точно хотел отползти из этого опасного места. В глазах — страх и непонимание.

Вениамин сунул пистолет в кобуру, наклонился над парнем, скинул ремень от автомата, отодвинул оружие в сторону. Посмотрел вокруг. Увидев подушку, снял наволочку, и, разорвав её на полосы, присел, положил голову лейтенанта себе на колено, стал оборачивать шею.

Руки дрожали, спина стала мокрой, пот падал со лба, в волнении шептал:

— Господи, только не умирай, лейтенант, Господи… Зачем это я так думал… эх, футболист, уж лучше бы я…

Парень удивлённо смотрел на Щербакова, двигал зрачками, едва шевелил губами:

— Товарищ подполковник, что это со мной? Встать не могу, ноги не слушаются… помогите мне…

Вениамин, продолжал оборачивать горло, голос дрожал:

— Потерпи, сынок, береги силы, не шевелись… — почувствовал толчок в бок, обернулся.

Усатый пожилой старшина в каске и бронежилете схватил автомат лейтенанта, заорал во всю глотку:

— Сволочи, бандиты! — направил ствол в сторону сидящего охранника, нажал на спуск.

Грохот заглушил все звуки. Дуло стало изрыгать огонь, подкидывая ствол вверх. Тело охранника ожило: начало подскакивать сидя у стены, выкидывать ноги, разводить руками. Точно пустилось в пляс. Только голова, опустившаяся на грудь, просто кивала.

Местные сотрудники уехали, повезли Вадима с Кастетом к себе в управление, занялись служебными обязанностями. «Скорая помощь» тоже уехала, оформив две справки о смерти.

Ожидать следственную группу из главного управления остались Щербаков с Червонцевым и Мария.

Пришёл сосед, привёл Галину, качал головой. Тоже сел на диван, молчал.

Вениамин прикрыл дверь в детскую комнату и вернулся. Сел на стул, посмотрел, как Червонцев сидит с внучками на диване, обнимает их за плечи, успокаивает, и почувствовал в душе непреодолимую зависть. Увидел сидящего на диване серого медвежонка, которого подарил Марии. Взял в руки, стал его прощупывать, искать кнопки на лапах, нажимал, но тот молчал. Вениамин открыл футляр, вынул батарейки — одна вставлена неправильно. Перевернул её, поменяв полюса, нажал на лапу.

Медвежонок ожил — закачал головой, задвигал лапами и вместо песни сказал басом:

— Маша, не грусти, полезай в кузовок, отнесу тебя к деду с бабкой!

У присутствующих вырвались короткие нервные смешки.

Мария посмотрела на Щербакова, счастливо улыбнулась ему:

— Я же говорила, что он просто обиделся и замолчал. А теперь отогрелся!

Вениамин в ответ кивнул, передал игрушку.

Червонцев перехватил его взгляд, встревожился:

— А ты чего ещё здесь? У тебя же сын в армию уходит!

Щербаков напрягся, улыбка сошла с лица.

— Уходит, — грустно вздохнул, — надо домой к лейтенанту Семёнову идти. Семье рассказать о гибели парня. Я здесь старшим был по званию, мне и поручили!

Червонцев покачал головой:

— Старший здесь пока я, иди, Веня, к сыну. Ты ему сейчас нужнее — он живой. Служить тебе ещё долго, никто не знает, когда закончится эта война. Успеешь на слёзы матерей насмотреться.

Вениамин почувствовал — точно камень упал с души, кивнул. Не говоря ни слова, надел фуражку и отдал честь. Вышел из дома на улицу и поспешил к своей машине.

Дорога до военкомата была недолгой. Здание — старое, с тех пор как призывался сам Щербаков, ничего не изменилось. Так же стояли лавочки во дворе, так же на них сидели подростки, провожая своих друзей. Кто-то пил пиво, кто-то бренчал на гитаре. Звучали рифмы про Афган, про войну, беду с зелёными глазами и любимую девушку.

Родители призывников стояли в сторонке, обступив офицеров, расспрашивали о службе, распределении по родам войск, одежде, питании, распорядке дня.

Щербаков заехал на стоянку, вышел из автомобиля, и сразу ноги стали ватными, неподъёмными. Никогда не испытывал он такого страха, точно копился тот все прошедшие восемнадцать лет. Скрывался по уголкам души, таился от совести и мучительных раздумий. А здесь вдруг раз — и оказался прямо на свету, на поверхности. И всё пошло точно в тумане, всё вокруг подернулось дымкой, звуки стали глуше. Почувствовал, как сильно зудит правая ладонь, сжал её в кулак, потер левой рукой.

Увидел Наталью, такую взрослую, едва знакомую, а рядом с ней себя восемнадцатилетнего. Точно стоял он рядом со своей матерью. И показалось Вениамину, что это снова он в армию призывается на Белое море служить пограничником. Дали ему второй шанс всё исправить. Избавить того мальчишку от ошибок.

И будто не было у него трёх жен, а только первая и единственная. Случилась просто разлука на много лет. И служба эта никогда не прекращалась. Служение на границе продолжалось теперь в милиции на грани добра и зла.

Жена отступила, подталкивая сына вперёд, и Вениамин протянул руку самому себе, обнял себя другой рукой и прижал к груди. Почувствовал родные объятия, как волнующий зуд в ладони ушёл — попала она в стальные тиски, не терпящие лицемерного, напускного. И не хотелось сопротивляться, а только ощущать собственную причастность к этому крепнущему мужеству, силе и молодости.

Следственно-оперативная группа начала работу на месте происшествия, появился прокурор района.

В приветствии он протянул руку Червонцеву:

— Ну что, Виктор Иванович, и до тебя бандиты добрались?

— Добрались, — Червонцев, сидя с девочками на диване, пожал протянутую ладонь. Затем опять обнял девочек, прижал к себе.

Прокурор кивнул:

— А это что за детский сад, ты вроде один жил?

Червонцев улыбнулся, посмотрел на девочек:

— Внучки мои. Это Галочка, а это… Анна-Мария!

«Графиня» удивлённо посмотрела на Виктора Ивановича.

Прокурор сделал непонимающее лицо:

— Разве есть такое имя?

— Есть, — Червонцев кивнул и по очереди поцеловал девочек в головки, — у нас есть.

Он наклонился и поднял с пола ранец Галины, положил ей на колени, с улыбкой подмигнул.

Девочка хихикнула в ответ, ухватила портфель, прижалась сильнее, погладила Червонцева по плечу и внезапно жалостливо посмотрела ему в глаза:

— Дедушка, а можно мы с сестрой никуда не поедем, будем пока жить с тобой?

Червонцев улыбнулся, хотел ответить, но к горлу подкатил комок, в глазах защипало. Почувствовал, как от нежности замер у него внутри карбюратор. Точно все дети обняли его большое тело, оплели тонкими крепкими руками-лианами. И чтобы не выдать себя, он стал согласно молча кивать, сжав зубы.

В прихожей хлопнула дверь, тёплый знакомый поток воздуха, наполненный нежным едва уловимым ароматом ландышей, хлынул внутрь помещения, и ему показалось, что вот сейчас должна как обычно войти жена. Ласково улыбнётся, привычно пошутит:

— Ну шо, сысчик, сыскал ли ты своё счастье? Аль нет?

А Червонцев встанет ей навстречу, обнимет, прижмёт к груди, поцелует и покажет на девочек:

— Сыскал, любимая, сыскал — вот оно, наше счастье!

Разновидность сетеполотна. (Примеч. ред.)