Я никогда особенно не готовила, поэтому с чего бы мне вдруг измениться и внезапно проявить рвение в этом вопросе, правда? Но правда жизни настигла меня, когда Мишке исполнилось полгода. Помните, я рассказывала, что люблю действовать по инструкции? Чем ребенок отличается от пылесоса? Мало чем, решила я. Вот написано было в инструкции к Мишке, что в полгода нужно вводить прикорм (слово-то какое, совсем не про вкус). Ну, думаю, надо значит надо. Почитала всяких книжек – везде было написано, что я для Мишки – настоящий маг и волшебник, который станет его проводником в мир вкуса и еды. А это большая ответственность, решила я.

Но как и во всяком руководстве, там были нюансы: оказалось, что знакомить нового человека со вкусом нужно без вкуса. То есть никакой тебе соли, никакого соевого соуса и прочих вредных аллергенов. Это был шок для меня. Но я не сдавалась – я же теперь мать, а стало быть, нужно соответствовать. Да, был еще важный момент – хорошая мать все готовит сама. Ездит на кабриолете по утрам на рынок, отбирает для своего ребеночка самые свежие продукты и готовит ему правильную вкусную еду, чтобы он, когда вырастет, вспоминал эти блюда с благоговением (когда будет уплетать очередной бургер в „Маке“, да).

И я пустилась в удивительный мир под рабочим названием «Я хорошая мать, а значит, я одарю своего ребенка разнообразными продуктами и блюдами, а он будет все это с удовольствием есть».

В доме немедленно появилась пароварка и блендер – мои верные помощники на пути в бездну отчаяния и бессилия. Начать следовало с овощей и фруктов. Несмотря на чудовищный недосып, я рьяно пустилась в эксперименты с несчастными овощами, бесконечно прогоняя их через пароварку, блендер и обратно. С самого начала меня поразило, как быстро я лишаю такие красивые морковь и брокколи их естественного яркого цвета и превращаю в странную жижу. Но ничего, думала я, главное ведь вкус.

И вот первое овощное пюре готово: картофель, цветная капуста, морковь и брокколи единой массой непередаваемого цвета вылились в тарелку. Как сейчас перед глазами: тарелка была с машинками. Торжественно усаживаю Мишку в кресло, надеваю на него красивущий пластиковый слюнявчик, зачерпываю ложкой немного пюре и протягиваю ему в рот. Очень хорошо помню его озорные глаза и предвкушение чего-то необычного. Я бы сама предвкушала, чего уж тут. Его физиономию в момент соприкосновения языка с пюре я не забуду никогда. Я бы даже так сказала: такой быстрой смены эмоций я никогда раньше не видела. Буквально за три секунды озорной взгляд исчез, а лицо исказилось недовольной и немного удивленной гримасой. Мишка будто спрашивал меня: «Ты что, серьезно мне вот это предлагаешь?»

Так я в секунду поняла, что навсегда испортила ему первый раз (а это ведь всегда неприятно, если вы понимаете, о чем я). Потом я попробовала свое варево сама. Ну, скажем прямо, ничего удивительного в том, что Мишка не стал это есть, не было: кому понравится эта теплая клейкая безвкусная масса?

Помню, как я расстроилась и почувствовала себя бессильной. Что же я, не справилась со своей магической ролью? Все же готовят, дети едят, а я как же? Это придало мне сил продолжать свои безумные эксперименты над несчастными овощами. Я пробовала разные сочетания, превращая их то в суп, то в пюре. Но все было без толку. Я только еще больше уставала и расстраивалась. А Мишка тщетно пытался мне объяснить, что в наших отношениях есть проблемки и хорошо бы сменить курс. Когда при очередной попытке «наградить его новым вкусом» Мишка опрокинул тарелку, я разрыдалась. Прямо при нем сидела и горько плакала. Не могу сейчас сказать, были ли эти слезы от злости за его поведение, или от собственного бессилия. Скорее от того, что я не могу выполнить инструкцию, а значит – не могу быть хорошей матерью.

Тогда я все-таки приняла спасительное решение и отложила пока овощи в дальний ящик, переключившись на фрукты. У фруктов понятный приятный яркий вкус, их не нужно ничем сдабривать, я, взрослый человек, сама ем их в первозданном виде, а значит, и Мишке понравится. И о чудо – сработало! Яблоко и банан пошли на ура.

Фруктовый успех придал мне сил, и я дала слабину: решила, что позволю себе быть не совсем идеальной матерью и буду кормить Мишку фруктовым пюре из банок. О, скажу я вам, целый мир перед нами открылся. Какое сливовое и яблочное пюре умеют делать эти специалисты по консервантам, ух!

Но овощная проблема продолжала стоять остро. Время шло, уже пора было вводить мясо, а я буксовала. И честно говоря, не хотелось снова возвращаться к этому стрессу.

И тут ко мне пришла помощь. У каждой матери должен быть рядом адекватный человек. Точнее, не так: я искренне желаю каждой матери рядом такого трезво мыслящего человека, который был у меня. Сейчас расскажу.

Когда Мишка родился, нам посчастливилось попасть в руки к педиатру Игорю Станиславовичу. Этот чудо-человек приходил ко мне каждый месяц с рождения сына и первым делом заявлял: «Ну, давайте, жалуйтесь – что вам не нравится в ребенке». И лучше фразы не придумаешь. Мне много чего не нравилось, но не в ребенке скорее, а в самом материнстве. Я не высыпалась – и нет, радостная улыбка выспавшегося и сытого ребенка не придавала мне сил, – я не могла толком и спокойно сходить в душ, я не могла выделить на себя хоть сколько-нибудь времени. Ну обычные жалобы молодой матери, да. Но Игорю Станиславовичу я жаловалась конкретно, выделяла главное, так скажем.

И вот он пришел в очередной раз, а я уже на пороге оттарабанила: «Мишка не хочет есть мой суп!» Дальнейший наш диалог строился так:

– Что ребенок ест, перечислите.

– Грудное молоко, жидкую кашу из бутылки, яблоко, банан и печенье.

– Так, чудесно, чем еще вы пытаетесь его накормить?

– Ну как же. Нужно же вводить овощи.

– Кому нужно?

– Мишке нужно. Так написано, что в полгода нужно вводить овощи.

– Ладно, и что вы ему даете конкретно?

– Варю овощи в пароварке, перетираю в блендере, добавляю немного воды и даю.

– И зачем ему нужен ваш переваренный несоленый овощной суп? Он все равно вырастет и пойдет есть свой бургер в «Мак». Чего вы добиваетесь?

И правда. Зачем моему Мишке нужна эта гадость? Чего я добиваюсь? Чтобы он всем сердцем полюбил брокколи? В этом смысл моей жизни, моя задача на ближайшие годы? И полегчало.

Вечером я сварила себе картошки, как я люблю, чтобы рассыпчатая была, разломила ее вилкой, чуть посолила и дала Мишке кусочек. А потом еще и еще. Так я поняла, что отходить от инструкции – нормально. Что полгода – не приговор. А главное – что я все-таки маг и волшебник, раз мне удалось подарить ребенку вкус правильно сваренной картошки.

С тех пор я сформулировала для себя несколько тезисов:

• я не хозяйка и не образцовый кулинар;

• я не собираюсь вдруг стать такой хозяйкой и кулинаром ради детей, потому что мне не будет это приносить удовольствия, и ломать себя я не хочу;

• я готовлю для детей только то, что они действительно любят;

• я не против покупной еды и полуфабрикатов (смотрите первый пункт), лишь бы было вкусно и не слишком вредно (я все-таки не враг себе и детям, желудки нам дороги);

• для меня главное – подарить детям эмоции, связанные с едой, а не только накормить их.

Оглядываясь назад, я понимаю, что мне удалось и себя не сломать, и есть вкусно вместе с детьми. Мой младший сын Гриша помнит, как я сажала его на столешницу на кухне и он смотрел, как я жарю блины. А Мишка, слава богу, не помнит, как я впихивала в него овощи, но помнит, по моим рассказам, как я воровала у него из ложки грушево-яблочное пюре. И я счастлива. И дети, действительно, все равно едят фастфуд. Но если я им говорю, что в субботу планирую наш любимый деревенский обед, то на фастфуд именно в этот день они его точно не променяют: потому что нет ничего лучше, чем макать коркой свежего черного круглого хлеба в свежесваренный борщ, а зеленый лук макать в этот же момент в сметану, а рядом отварная картошка с килькой. И все это за неспешным приятным разговором на тему «Ну какие там у вас сплетни новые в школе?» А брокколи я и сама не люблю.

Можно сколько угодно выстраивать у себя в голове идеальную тактику поведения с детьми, но это все будет работать только в одном случае: никто больше не вмешивается в этот процесс. И тут каждая мать оказывается на развилке, где на покосившемся столбе есть два указателя: «Делай все сама, как хочется тебе, и пропади» и «Позволь родственникам тебе помогать, но тогда иди на компромиссы». Ну с первым указателем все понятно: будем жить счастливой материнской жизнью ярко, но недолго. Со вторым путем все немного сложнее: нужно научиться не только принимать помощь, но и аккуратно отстаивать свои принципы. И здесь мне пришлось сильно потрудиться.

Как сейчас помню – май 2007 года. Мишке три года, Гришке только исполнилось два месяца. Какая мысль посещает молодую мать ближе к лету? Правильно, детям нужен свежий воздух. Сейчас я уже не очень уверена, что это действительно была моя мысль. Скорее всего, мне ее внушили. С детства я слышала, как мои бабушка и дедушка объясняли это моим родителям, так же говорили родители моих друзей. Я выросла с этой мыслью, и не было шанса поступить по-другому.

Я же человек-инструкция, помните? Поэтому я начала продумывать, что мне нужно будет обязательно взять с собой на дачу. И первым делом я начала себе представлять, что все мы начнем немедленно болеть, а значит, нужны лекарства. А это значит, что нужен список, а это уже привело меня к счастливой мысли – надо звать Игоря Станиславовича, как раз и прививки очередные сделает.

Мой дачный задор педиатр встретил скептически (впрочем, как и все мои идеи).

– Куда вы собрались?

– На дачу.

– Зачем?

– Ну как, детям же нужный свежий воздух.

– Зачем?

– Ну, так считается, что летом в городе детям делать нечего.

– А, ну ясно. Так вы намереваетесь жить на даче с трехлеткой и двухмесячным ребенком, я правильно понял?

– Ну да. А еще с бабушкой и дедушкой мужа.

– Так, ну понятно. И вы на все это идете ради свежего воздуха, понятно. Ну что ж, мой вам совет: закопать в огороде бутылек с чем-нибудь, – пригодится.

Бутылек я так и не закопала, но сейчас не об этом. Тем летом на даче я впервые поняла, что не так-то просто придерживаться своих же принципов, когда приходится все время доказывать их право на существование.

Нежеланием ребенка есть «еду, которую всем нужно есть» никого не удивишь – подумаешь, проблема какая. А вот не уговаривать его есть и тем более не заставлять – это уже вызов.

Бабушка моего бывшего мужа всегда говорила: «Как не хочешь есть? Странно, всегда же любил!» И это стало своеобразным слоганом за столом, потому что ну не может человек отказаться от еды, тем более такой вкусной. Если такое происходило, мы с бабушкой действовали обычно по-разному: она начинала настаивать на том, чтобы Мишка все-таки ел, и терпение ее было безграничным; а я, произнося ту же фразу, просто продолжала есть сама, а ребенок мог спокойно выходить из-за стола. Результат в итоге у нас был один и тот же: Мишка не съедал предложенную ему еду, но бабушка волновалась по этому поводу, а я нет. Потому что что? К обеду проголодается и поест.

Помню наши диалоги примерно такого содержания:

– Ну как же все-таки он без каши по утрам? Это же так важно. Каша же силы дает.

– Ну не хочет он овсянку, оно и понятно – я тоже никогда ее не любила. Да и сейчас не люблю.

– Что значит не люблю, когда надо.

– Ну не заставлю же я его есть кашу, если сама не ем.

– А ты и сама ешь. Знаешь как полезно? Каша же силы дает…

И так по кругу. Но в этом диалоге есть ключевой момент: как я могу убедить детей в том, что каша – это вкусно, если сама ее не ем? Притворство какое-то и вранье. Это как пытаться убедить детей, что фастфуд – вреден, уплетая при этом картошку фри. Или рассказывать про вред курения, затягиваясь папироской. Лицемерие какое-то.

Тем летом, на даче, я впервые четко поняла, как мне решить проблему «ребенок не ест мою еду» с психологической точки зрения, то есть как не дать укорениться мысли о том, что я плохо готовлю (а следовательно, я плохая мать) и поэтому ребенок отказывается есть.

Решение было найдено простое и изящное: составить набор несложных вкусных блюд по предварительной семейной договоренности. Блюда, которые устраивали всю семью и которые мне было под силу приготовить, без фанатизма. На практике это выглядело так. Сначала я занялась супами и выбрала те из них, которые я могла приготовить так, чтобы их можно было с удовольствием есть. В шорт-листе остались в итоге борщ, щи, куриный суп с вермишелью и гороховый суп. С гороховым и щами пришлось проститься, потому что они детям почему-то не зашли. Остался беспроигрышный борщ и куриный суп, который, впрочем, довольно быстро стал у них ассоциироваться с простудой (да, я из тех, кто лечит любые недомогания куриным бульоном). Так что джек-пот взял в итоге борщ, но уж его дети полюбили так, что после моего анонса не остается никаких сомнений, что они его точно будут есть. Дошло и до того, что сами начали просить. Всего один суп и, разумеется, довольно редко – хорошо, если раз в две недели. Ели бы чаще – точно бы надоел. Зато полюбили и хотели, это важнее. Бабушка, кстати, мою эту практику – одного супа – конечно, не поддерживала и летом устраивала детям разносолы: то один суп, то другой, и по-моему, какой-то еще суп им в итоге зашел. И тут тоже важный момент в моей стратегии: вот дети мне говорят, что она сварила им отличный суп, понравился, очень был удачный. Отлично, говорю, просите варить вам его почаще. И убиваю сразу двух зайцев: и бабушке приятно, что ее усилия, наконец, оценены по достоинству, и мне хорошо, потому что у детей расширяется меню. А конкурировать с ней и пытаться повторить ее суп бессмысленно и времени на это жалко. Такая стратегия оказалась очень выигрышной.

Разобравшись с супами, я перешла к основным блюдам. Таким же перебором я быстро выработала простое меню: куриные или говяжьи котлеты, паста с фаршем и томатным соусом, тушеная курица в сливочном соусе, запеченная курица, тушеная говядина – и все это с макаронами, гречкой или рисом. А, еще простой плов из курицы. Небольшой набор, правда? Зато не требующий от меня больших усилий и получивший одобрение от детей. И опять же: вот поехали дети к бабушке и поели там шикарное мясо с лисичками. Что я им говорю? «Очень хорошо, рецепт узнали? Давайте попробуем приготовить?» Но я это говорю не с той целью, чтобы самой потом готовить это блюдо (та же причина – не хочу конкурировать, но хочу в их голове зафиксировать это вкусное блюдо именно с его автором, это важно для последующих их детских кулинарных воспоминаний), а чтобы выработать у детей привычку: что-то понравилось – спроси, как приготовить, и попробуй сделать сам. Мне кажется, это важный навык для самостоятельной жизни (про Мишкину крутую яичницу и Гришино умение ориентироваться в продуктах я вам расскажу чуть дальше, в следующей главе).

Далее я перешла к «плюсам» – что-то необязательное, но приятное, такой вкусный бонус к основному меню. Или замена чему-то основному, когда лень или времени совсем нет готовить. Так у нас в списке появились сырники (бабушка моего бывшего мужа меня научила смешивать творог и творожную массу – открытие века для меня было, серьезно) и блины. А, и шарлотка еще – но с ней я как-то перестаралась – слишком часто ее готовила, – и привет, больше дети ее не хотят.

Еще важным моментом были совместные походы в магазин, потому что именно в магазине всегда решалось, что будем готовить в ближайшее время – исходя из этого формировался набор продуктов. То есть если дети хотели борщ, то мы и набирали необходимые для него продукты, что автоматом настраивало на желаемый вкусный обед, что, в свою очередь, просто не оставляло шанса вдруг от него отказаться. Все хитро продумано, а?

В итоге в меню были только те блюда, которые точно нравились. А это значит, что, если ребенок не хочет их есть, значит, он просто не очень голоден, а не я плохо приготовила. Ну и ладно, мне больше достанется, буду я еще переживать, нет уж.

Поэтому мне так странно представить для себя ситуацию, при которой у меня наготове есть сразу несколько блюд на случай, если детям что-то не понравится. У нас же честный договор был еще на берегу: пробуем, определяем, нравится или нет, и оставляем в меню только то, что нравится в каждой категории. Так, кстати, я была защищена от выбора только десертов, например. Выбрать-то нужно было в каждой категории. Так что все по-взрослому. Не нравится – не едим.

Я знаю, что мне больше всего не нравится в самой идее давления в вопросах еды. Мне не нравится торг. Вот это вот: «Давай, ты съешь всю тарелку гречки, а я тебе дам за это конфету». Несчастная гречка в этом случае навсегда теряет чувство собственного достоинства, оставаясь продуктом, который можно есть только за конфету. Не хочу так, не хочу сразу играть с детьми роль просящего, роль торгующегося. Хочу открыть ребенку вкус, а не накормить – вот в чем суть.

Получилось ли у меня? Я знаю, что у детей точно есть любимые блюда (среди которых есть и моего приготовления), и они не боятся пробовать разные продукты. Так что да, я довольна своим подходом. И да, гастрит они пока не заработали – пусть и считается, что без супа жизнь ребенка – не жизнь, а прямой путь к больному желудку, – хотя у Гриши живот-то временами побаливает, но тут причина явно в фастфуде, который я не запрещаю есть, потому как и сама его ем (смотрите выше про лицемерие), но все время, когда у меня болит живот, я жалуюсь, что вот, мол, опять съела какую-то вредную еду и теперь расплачиваюсь – такая жизнь, за все надо платить. Отлично работает, в отличие от прямого запрета.

Что в них особенного

Классические сырники у меня никогда не получались: как правило, они не пропекались, оставаясь жидкими внутри. А если я упиралась и доводила их до ума, то они пропекались, но были очень плотными. А еще они всегда прилипали к сковороде. В общем, не складывалось у меня с сырниками. Пока я не оказалась с детьми на даче, где бабушка моего мужа наглядно продемонстрировала мне, что надо делать, чтобы все получилось. С тех пор я делаю сырники только так.

Что понадобится, чтобы получить 40 небольших сырников (детский размер, как оладьи)

• Творог (зернистый развесной или в пачке, жирность выбирайте по вкусу, я предпочитаю 9 %) – 400 г

• Творожная масса с изюмом (можно и с курагой) – 600 г

• Яйцо куриное – 1 шт.

• Мука пшеничная – 200 г

• Масло подсолнечное для жарки (или любое другое, на котором вы любите жарить) – 50 мл

• Сметана/варенье – много

Как готовить

В большой удобной миске смешиваем сначала творог с творожной массой, затем вбиваем туда яйцо, перемешиваем, а потом всыпаем половину объема муки. Все хорошо перемешиваем.

Любую горизонтальную поверхность, где вам удобно будет лепить сырники (я это делаю на деревянной доске) посыпаем оставшейся мукой и выкладываем туда тесто.

Скатываем из теста колбаску диаметром около шести сантиметров. Нарезаем ножом небольшие шайбочки толщиной около двух сантиметров.

Каждую шайбочку слегка приминаем рукой, обваливая в муке. Вот таких шайбочек у меня обычно получается около 40 штук.

Обжариваем сырники на среднем огне до золотистой корочки.

Смело едим руками, обмакивая в сметану или варенье.

Хоть я и мать, но я по-прежнему тоже хочу лучшее и побольше. Впервые я четко это осознала, когда попробовала Мишкино фруктовое пюре из банки. Угадаете, какое самое вкусное фруктовое пюре? Яблоко с грушей. Вот интересно, почему эти фруктовые пюре мы начинаем пробовать, только когда сами становимся родителями? Как сейчас помню этот чуть терпкий вкус со сладостью в конце. И знаете что? С первой же ложки я поняла, что, пожалуй, съем эту банку вместе с Мишкой – одну ложку ему, одну мне, по очереди. И, видимо, мое желание приложиться к этой банке тоже передалось и ребенку: Мишка азартно раскрывал рот и искренне удивлялся, когда очередная ложка уходила мимо него. Со временем это превратилось в соперничество – кто ухватит себе побольше.

Главное – чтобы мать была сыта. Это мое политическое кредо, которое я возвела в главное правило счастливого материнства. Правило это распространяется не только на еду, оно гораздо шире. Я правда считаю, что сытая, а если глубже смотреть – счастливая мать – лучшее, что может быть у ребенка. Это, безусловно, залог его счастливого детства.

Помните, как нас всегда учили перед полетом в самолете? Первым делом нужно надеть кислородную маску на себя, а потом уже на ребенка. Сначала нужно осчастливить себя, потом детей. К сорока годам я это очень четко поняла, хотя пришла к такому подходу и не сразу.

Расскажу вам маленькую историю из мира животных. Когда Мишке было девять лет, а Гришке шесть, я завела Тосю. Я наверняка еще буду о ней упоминать, сейчас скажу лишь, что Тося – бастардина[1], я ее взяла щенком у друзей на фоне развода и свистящего котелка (не в себе была явно, крыша поехала). Когда Тосе исполнилось четыре месяца, стало понятно, что без помощи кинолога не обойтись, и я пустилась во все тяжкие: всеми силами пыталась найти с Тосей контакт, научиться всем вместе жить, не позволяя ей сожрать весь дом. Одна из проблем, которую мы решали с кинологом, была связана с отношением собаки к шестилетнему Грише: Тося его хватала все время за штанины, не слушалась совсем, вообще не считала его человеком. Нас с Мишкой она принимала за равных, – что меня, кстати, тоже не устраивало: ничего себе, на равных, собака какая! – а вот Гришу считала, видимо, щенком. И кинолог предложил мне сыграть в социальную игру.

Мы сели в круг, Тосю поставили в центре. Я взяла в руку немного ее любимого собачьего лакомства, поднесла к ее носу, она смиренно ждала, пока я ей разрешу его съесть, но я не разрешила и передала это лакомство Мишке. Он проделал то же самое и передал его Грише. Гриша поступил так же. Тося обалдела. Оказалось, что Гриша обладает теми же правами, что и мы с Мишкой. А она, Тося, очень любимая нами собака, но мы, втроем, те, кто ее кормит, поит и заботится о ней, имеем больше прав. Больше обязанностей, но, как следствие, и больше прав. После этой игры Тося начала относиться к Грише совсем по-другому.

Понятно, что отношения с детьми не нужно приравнивать к отношениям хозяина с собакой. Но главное здесь для меня следующее: у меня больше обязанностей и больше прав по отношению к моим детям, поэтому я по праву забираю себе бóльший кусок пирога. Только услышьте меня правильно: не все съедаю, а детям крохи, а не отдаю всю себя в угоду детям. Чувствуете разницу? Я первая пробую, я кладу еду сначала себе, а не «моему маленькому котеночку, которому нужно обязательно первому попробовать этот тортик».

С тех пор как я поделила с Мишкой его первый банан, а потом и его вкуснейшее грушево-яблочное пюре, я поняла, как важно не забывать про себя, как важно не потерять себя в ребенке, не принести ему себя в жертву. Почему вдруг ребенок стал бы мне предлагать свою еду и вообще заботиться обо мне, если бы я его не приучила с детства, что у меня тоже есть желания и потребности, и они в разы больше его потребностей и желаний. И главное – это нормально, понятно и обоснованно.

Еще один момент: выбирая фрукты в магазине, я не спрашиваю, что именно хотят купить дети: буквально, что они любят и хотели бы поесть. Мы обсуждаем, что МЫ будем покупать, учитывая, что у всех РАЗНЫЕ ВКУСЫ. Я сразу беру, например, грейпфрут, потому что я его люблю, приговаривая, что слава богу, что вы, дети, его не едите – наконец-то съем все сама в один присест. А потом мы берем их любимые яблоки и бананы, рассчитывая на всех, потому что и эти фрукты я буду есть. Никогда не откажусь от грейпфрутов только потому, то дети их не едят. Я ем и не собираюсь от них отказываться. Это дети пришли в мою жизнь – ура им! – а не я в их. Так что им придется смириться с моими привычками и вкусами.

В магазине, кстати, у меня всегда веселье по поводу красного перца – я всегда приговариваю: «Не помню, кто из вас не любит перец, но все равно возьму, потому что другой наверняка съест». А они мне хором напоминают: «Ну мама, ну сколько можно, ну запомни уже, что я (не) люблю перец!» Я же продолжаю путать. И говорю им в ответ: «Вот родите, потом поговорим с вами, как вы будете помнить, кто и что не ест».

Или вот Гришины любимые питьевые йогурты: вся семья знает, что Гриша обожает эти йогурты, мы их всегда брали специально для него по шесть пачек – чуть не разорилась на них. Мишка был к ним равнодушен, я тоже, но я всегда бронировала для себя одну пачку из этих шести: это была моя пачка, которую нельзя было трогать. Несколько раз Гришка выпивал и мои йогурты. Я не ругалась, естественно, но я расстраивалась, буквально жаловалась, что я тоже хотела, рассчитывала на них, они грели мне душу, я тоже их люблю, а теперь их нет, и это для меня беда. Не «Ладно, малыш, лишь бы тебе было хорошо», а «Понимаю, что ты не удержался, но я теперь осталась без вкусноты, зачем ты так со мной?» Потому что от настроения и уровня счастья мамы напрямую зависит настроение и уровень счастья ребенка. А расстроенная мама без йогурта – горе в семье. Гриша, кстати, к пятнадцати годам слез с этих йогуртов – большая радость и экономия бюджету.

Чего я пыталась всем этим добиться? Главным образом чувства партнерства с детьми. Я бы даже так сказала: как в адвокатских конторах из зарубежных сериалов – есть старший партнер, а есть младшие. Мы все знаем о вкусах друг друга, уважаем их, не пытаемся сломать, перетянуть на свою сторону. Но первый кусок торта я кладу себе и пробую первой.

Как я уже говорила в предисловии, я работающая мать. А это значит, что либо нужно угробить свое здоровье, полноценно совмещая готовку и работу, либо делегировать это дело детям. И не только потому, что мне не хватает времени и я не люблю готовить. Просто я, как и все, думаю, люблю, когда не только готовлю я, но и когда готовят мне. Это же дико приятно. Тут ведь даже не столько сам вкус важен (хотя и это тоже), но внимание и участие. А в еде это особенно выразительно.

Так вот – я очень хотела, чтобы дети мне (и себе, конечно) готовили. И тут моя не очень разнообразная кухня и неосведомленность в кулинарных изысках сыграли мне на руку.

В работе и в жизни я всегда придерживаюсь очень важного принципа: нормально не знать, как сделать, плохо не хотеть и не уметь узнать, как это сделать. Все знать не получается, поэтому важно уметь информацию быстро найти.

На кухне это выглядело у нас так. Смотрим мы с детьми кулинарное шоу Masterchef Italia («Мастершеф Италия»). Мы смотрели именно итальянскую версию этого проекта, потому что я занималась итальянским языком и мне нужно было побольше слушать речь, а детям приходилось смотреть вместе со мной. Это, кстати, мы с вами обсудим в главе про личный пример. Так вот, там делают яйцо пашот. Ну, знаете, яйцо бросают в кипящую воду и специальным образом его закручивают ложкой так, что желток оказывается внутри белка, при этом оставаясь жидким. И потом все это выкладывают на тарелку таким белым облаком и самый шик – аккуратно надрезать яйцо ножом, чтобы желток начал вытекать. Описываю, возможно, не очень аппетитно, но правда очень вкусно и с гастрономической точки зрения – виртуозно. И вот мы смотрим, и я говорю детям: «Слушайте, давно хотела научиться делать яйца пашот, давайте разнообразим как-то завтраки, а то все бутерброды да бутерброды». Смотрю на реакцию – Мишка заинтересовался. А как узнать саму механику? Идем, говорю, в YouTube, посмотрим ролики и попробуем. Мы посмотрели несколько видео, угробили несколько яиц – не сразу удалось правильно закрутить яйцо в воде. Тоже, кстати, важный навык: не бояться совершить ошибку и не терять веру в успех. Не вышло – не жалко яйцо, пробуем дальше. Радость от получившегося блюда была огромной у нас обоих. Чего не скажешь о процессе: мы поняли, что часто такое проворачивать нам лень. Так что яйцо пашот в семейное меню не вошло, но пользу принесло: мне удалось продемонстрировать, что мы с детьми на одном кулинарном уровне, то есть им абсолютно под силу приготовить все, нужно просто научиться. А как научиться – я показала.

Для Мишки толчком к самостоятельному приготовлению своего коронного блюда стала Тося. Я взвалила на себя собаку в полной мере, решив, как говорила легендарная Маргарита Павловна из «Покровских ворот», что «этот крест нести мне» (об этом мы с вами еще поговорим в главе «Про личный пример»). Так вот, ранним утром я неслась с Тосей гулять, что сильно отодвигало момент завтрака. По будням это не было проблемой, потому что дети сами себе делали бутерброды или ели хлопья с молоком, а вот выходные – это святое, а завтраки по выходным – наша отдушина. Так что им приходилось, несчастным, смиренно ждать меня в своих теплых кроватях, пока я не нагуляюсь в промозглую погоду с резвой собакой. В какой-то момент я одумалась и предложила им позаботиться обо мне, уставшей уже утром в выходной, и соорудить нам завтрак, пока я гуляю, чтобы, когда вернусь, мне было приятно. Ну и им тоже. Так Мишка начал нам готовить по субботам свою коронную яичницу с помидорами. Я не помню, чтобы я такую когда-то делала, но где-то он научился: может, папа делал, или кто-то из друзей, или бабушки. Он постоянно ее дорабатывал, добавлял то одни помидоры, то другие, то сосиски, то что-то другое, но с самого первого раза я не переставала говорить, что это непревзойденно, обалдеть как вкусно, и субботы мои теперь окрасились новыми красками. И это было абсолютной правдой вне зависимости от вкуса, а вкусно было всегда. Но как важно дать ребенку эту уверенность в своих силах, понимание, что осчастливить близкого человека очень просто: достаточно самых простых поступков, совсем не требующих от тебя геройства. Все время в эти моменты я восклицала: «Гришка, смотри, наш-то опять нас кормит – как вкусно кормит, а!» Вот это вот «наш-то» вошло в наш семейный сленг – делал ли что-то крутое Мишка или Гришка, эта фраза придавала дополнительной гордости за всю нашу семью, сближало.

Гришка при этом хвалил Мишу не меньше, быстро сориентировавшись, что навык брата весьма удобен – похвали и будешь всегда накормлен. Сам он не готовил, предпочитая не есть, лишь бы ничего не делать. Я никогда не давила – не хочешь, не нужно. Просто часто повторяла, что у него очень необычный вкус в еде, и если бы он попробовал, то могло бы получиться что-то интересное. Забегая вперед, скажу, что сейчас Гриша мастерски разбирается в продуктах и в мясе. Например, он знает толк в стейках, что меня просто поражает. Звонит мне как-то из магазина: «Мам, я тут зашел купить Мишке продуктов для пасты, посмотрел заодно на стейки – не буду тут покупать, цену заломили, зайду в другой магазин». Хозяйственный такой парень.

Кстати про пасту: детям больше всего нравилась паста с фаршем и томатным соусом, посыпанная сыром. Если я задерживалась на работе, то ждать приходилось долго. Опять же обстоятельства сыграли свою роль. Выбор прост: либо жди до морковкина заговенья, либо попробуй приготовить сам. В первый раз Мишка приготовил пасту по телефону: я висела на проводе, он готовил. С тех пор Гриша называет ее «Мишкина паста» и просит его ее приготовить.

Один из моих любимых салатов с тунцом, который готовил еще папа, дети полюбили сразу – и теперь они лучше меня знают, где достать лучший тунец. А все почему? Потому что я никогда не претендовала на главенство на кухне, потому что я люблю вкусно поесть так же, как они, потому что у меня есть и другие дела, помимо готовки, потому что очень приветствую их участие и помощь в нашем общем деле, потому что всегда их хвалю.

Получается, что я ленивая мать, расставляющая приоритеты не всегда в пользу детей. Но что если только такой подход поможет ребенку адаптироваться в жизни? А ведь так все и вышло. Я совершенно спокойна за детей: они знают, где узнать рецепт, какие продукты купить и как все это приготовить. И да, им, конечно, часто лень готовить, и они заказывают готовую еду. Но тут все по-взрослому: есть деньги – заказываешь, а нет – готовишь сам. И этот второй вариант детям в полной мере по силам, а значит, я свою задачу выполнила.

Что в нем особенного

Этот салат для меня открыл папа, когда мы были давным-давно в Испании. А я открыла этот салат своим детям. Прелесть его в том, что количество ингредиентов можно варьировать в зависимости от их наличия в холодильнике – Мишка, например, иногда ограничивается буквально тунцом с кукурузой. Но мы с вами не из таких – рекомендую все же попробовать этот салат в полном составе. Он легко может быть самостоятельным блюдом – главное, не есть его огромными порциями, как это делали всегда мы.

Что понадобится, чтобы получить две порции салата

• Тунец консервированный (выбирайте качественный, в собственном соку) – 1 банка

• Кукуруза консервированная – 1 банка

• Помидоры (если нет настоящих, то возьмите черри) – 2 средних или 150 г черри

• Свежие огурцы – 2 средних

• Перец сладкий – 1 шт.

• Лук репчатый красный – 1 шт.

• Яйцо перепелиное – 8 шт. (или куриное – тогда 2 шт.)

• Бальзамический уксус – 1 чайная ложка

• Соевый соус – 1 чайная ложка

• Оливковое масло – 1 столовая ложка

• Орегано или сушеный базилик – щепотка

Как готовить

В большую миску режем сначала овощи (любой формы, как вам больше нравится, но лук лучше полукольцами), затем добавляем разрезанные на половинки перепелиные яйца (или мелко порезанные куриные), выкладываем кукурузу (предварительно слив жидкость) и тунец (тоже без жидкости).

В отдельной небольшой миске делаем заправку: смешиваем бальзамик с соевым соусом и оливковым маслом, добавляем орегано или сушеный базилик.

Перемешиваем салат, заправляем его и скорее есть.

Что может служить лучшим синонимом эссенции жизни, как не еда? От молока матери до просфорки во время соборования, от куриного бульона от всех болезней и до свадебного торта… Каждое событие, каждый период жизни отмечен особенной едой. И детство не исключение. Есть множество подходов к детскому питанию, так что, если вам нужна в этом помощь, лучше обратиться к экспертам, диетологам и педиатрам, которые вызовут у вас доверие.

Чередование супа с мешками сладкого у бабушки – прямо синоним поговорки «не согрешишь – не покаешься», где грех закармливания ребенка супом против его воли искупался сахарной ватой и конфетами. Родители Юли поступали более демократично. Трудно пройти тонкой тропой между потаканием желанию ребенка, отсутствием всякой дисциплины и пищевым тоталитаризмом с диктатурой супа и манной каши с комочками.

Как психотерапевт добавлю следующее. Британский психолог и педиатр Дональд Винникотт в середине ХХ века ввел прекрасное определение: «достаточно хорошая мать». Мать, которая делает достаточно, чтобы ее ребенок выжил. Дети вообще достаточно живучие существа, на выживание их запрограммировала сама эволюция. Чтобы удовлетворить потребность ребенка в еде, достаточно подавать ему свежую, разнообразную (насколько это возможно) еду регулярно – и все. Винникотт в 1950-х годах считал, что мать интуитивно понимает, что и сколько нужно ее ребенку (безумная мысль для 2020-х, не так ли?). А вот все, что сверх необходимого, часто бывает продиктовано либо невротическим стремлением избавиться от тревоги и/или вины, либо нарциссическим желанием стать Абсолютной Чемпионкой по материнству (в тяжелом весе).

Каждое лето в детстве я проводила на даче. Был у меня там сосед Петя: очень замкнутый мальчик, который не особенно с кем-то дружил. Но дело не в этом. Петя шокировал меня манерой обращения к родителям – «мама Таня» и «папа Сережа». А иногда и вовсе – Таня и Сережа. Я настолько была удивлена, услышав это впервые, что даже не решилась у него спросить, почему он так делает. Так и живу всю жизнь в догадках – почему Петя так называл маму с папой. Очевидно, в семье изначально было заведено такое правило – ребенок и привык.

Когда у меня родился Мишка, я осознала, что приобрела дополнительный статус – теперь есть человек, для которого я – мама, а не только Юля. О’кей, это хорошо, это я приняла. Мне было приятно, что что-то похожее на «маму» Мишка произнес раньше, чем «папа» – это было предметом нашего соцсоревнования с мужем. Но для меня было важно сохранить свой язык: я именно «мама», а не «мамочка» или «мамуля». Так же как и нет в моем лексиконе слова «сын» и его производных. И я знаю, почему: кажется, что «сын», «сынок» и «сынуля» слишком общо и не отражает всей моей любви и нежности к моему ребенку.

Кажется, что в общении с детьми нужны более личные слова. Ну, например, спиногрызы. Так мы с мужем начали называть детей довольно быстро, потому что именно это слово в полной мере отражает то, что они с нами делали. Или вот «Мешок с картошкой». Казалось бы, где тут нежность и любовь? А дело вот в чем: когда Гришка был грудным, я любила поднимать его высоко на вытянутых руках – так, чтобы подбородок со всеми складками лег на грудь. Он пускал пузыри, улыбался и висел, а я дула ему на лицо, от чего он еще и смешно жмурился. И почему-то напоминал мешок с картошкой. Каждый раз, когда я потом описывала уже подросшему ребенку эту картину, я все чаще убеждалась, что именно мешок и именно с картошкой. А поскольку от этих воспоминаний всегда веяло спокойствием, радостью и нежностью, то и «Мешок с картошкой» стал таким ключом к нашей общей с ним радости.

Заметьте важную деталь – с картошкой. Не с картошечкой, а с картошкой. И это принципиально важно для меня. Ребенок пришел в мою жизнь, в мой взрослый мир с моим языком. С какой стати мне что-то менять? Почему я вдруг должна смягчать слова, придавая им приторный вкус? Еще вчера этот рыжий овощ был морковью, а теперь вдруг должен превратиться в морковку? И в какой момент морковка может вновь вернуться к своему «взрослому» названию? Нет уж, штаны не станут вдруг штанишками, трусы – трусиками, а руки – ручками. И да, мы моем руки, а не «лапки». Мир устоял, в детский театр никто работать не перешел – и это явно спасло меня, дало опору под ногами.

Но ненадолго. Мир снаружи испытывал меня на прочность. Постоянно. Зачем нужны дети? Чтобы их целовать, любить, щекотать им пятки и брать с собой на рынок. Потому что продавцы на рынке очень любят детей и дают им много всякого вкусного. Но взамен изволь потерпеть немного «детского языка». Помню, подходим мы с Мишкой к овощному прилавку, знойная продавщица немедленно расплывается в улыбке: «Спроси у мамочки, сколько помидорчиков вам положить?» Ну а что делать, улыбаемся и терпим: это моя плата за отменные помидоры «Черный слон».

А это дивное слово «кушать»? Если бы я чувствовала в себе достаточно силы воли, слабоумия и отваги, то обязательно бы зарегистрировала в России партию «Мы не кушаем, мы едим!». Устаревшее и приторное на слух слово «кушать» будто заранее дает понять адресату: сейчас тебе будет очень вкусно, настоящий гастрономический взрыв тебя ждет. Именно это подразумевалось под словом «кушанье». В современном языке «кушают» все подряд и почему-то страдают именно дети. Но весь ужас знаете в чем? Дети вырастают, а «кушать» не перестают! И вот уже перед нами взрослый мужик, который очень хочет «покушать супчик с мяском и запить все это компотиком». Бедный русский язык и жена этого мужика.

А эта привычка именовать всех вокруг без разбора тетями и дядями? Есть у меня подруга – Калинина. С первых дней знакомства и уже больше двадцати лет мы называем друг друга по фамилии. Столько в этом теплоты, участия и близости – ну вы понимаете. На глазах и в буквальном смысле на руках Калининой росли мои дети, она часто приходила к нам в гости, всегда была в курсе моих и детских дел. Дети росли, и в какой-то момент я услышала от них вопрос: «Мам, а что, у Калининой есть имя?»

И здесь нужно кое-что прояснить. Конечно, у Калининой есть имя – Ольга, – но поскольку я называю ее всуе и лично всегда по фамилии, то и дети стали обращаться к ней так же. И случилось это потому, что не было у нас с детьми этого диалога:

– Ой, смотрите, кто это к нам пришел? Это же ТЕТЯ ОЛЯ!

– Здравствуйте, ТЕТЯ ОЛЯ!

Тут есть, кстати, интересный момент: в моем детстве были мамины подруги-тети, несмотря на то, что мама могла называть их по-дружески по фамилии, а мне они были представлены как «тетя Катя», например.

Но я не хотела отделять детский мир от своего, населяя его какими-то отдельными тетями и дядями: Калинина она и есть Калинина, зачем ее вдруг как-то по-другому представлять. Я уже не говорю о том, что есть же и вполне определенные понятия «тети» и «дяди» – вот я и оставила эти слова для своего брата и сестры мужа. Зачем путать детей?

Но мы склонны путать не только детей, но и себя. Родители моей подруги – тридцать лет в браке, уже есть внуки – до сих пор обращаются друг к другу «мама» и «папа». То есть в их жизни есть два этапа: до рождения детей, когда они называли друг друга Машкой и Олегом, и после рождения детей, когда они стали обращаться друг к другу как «мама» и «папа». Только вдумайтесь: дети уже выросли, с ними давно не живут, а самоидентичность потеряна на всю жизнь. Важная часть нас самих – наше имя – вдруг заменяется на статус. С какой стати? Зачем?

Язык никогда не помогал мне проявить нежность к ребенку. Для этого у меня есть объятия и поцелуи. Но что если мои дети были травмированы, не слышав именно от меня про «морковку», «штанишки» и «лапки»? Что если «съеденный помидор» доставил им меньше радости, чем «скушанный помидорчик»? Ничего, бабушки с дедушками восполнили мои пробелы, точно вам говорю. А мне не пришлось ломать свой язык, чтобы погрузить детей в параллельный детский мир – в моем мире им гораздо интереснее.

Мы решили разойтись с отцом моих детей летом. Стандартная история: совместная жизнь, кажется, давно уже была по факту раздельной, но мы продолжали делать вид, что все в порядке. И вот один из разговоров на тему нашего дальнейшего семейного будущего вдруг как-то легко перешел в стадию принятия одного верного решения – жить раздельно уже по-настоящему. Помню, как меня кольнула тогда мысль: и вот так вот, быстро, за десять минут разрубается целая жизнь, прекращается счастливый некогда брак? Но сейчас речь не об этом.

Мы решили не будоражить ни детей, ни общественность и тихо, спокойно и интеллигентно разойтись. Мы же взрослые ответственные современные люди, зачем нам дрязги и скандалы? Мне очень нравилось наше единение в этом вопросе, мне казалось, что я выгодно отличаюсь на фоне истеричных мамаш, которые немедленно начинают настраивать детей против отца и запрещают им видеться. Мне повезло с мужем: он всегда был отличным отцом, у меня не было никаких сомнений в том, что дети выйдут из нашего развода абсолютно без потерь.

Но я не предполагала, что не справлюсь с главным: не смогу поговорить об этом с детьми. А чтобы в итоге смочь это сделать, мне потребовалось несколько месяцев.

Поначалу, видимо на фоне психологического шока, я была на подъеме: мне виделась новая интересная жизнь, ведь как теперь будет удобно: мы будем заниматься детьми на равных, перестанем раздражаться из-за бытовых проблем, мне станет легче. Проблемы начались, когда дети впервые спросили, а где, собственно, папа. И тут я, такая смелая, современная женщина, трусливо вжав шею в плечи, выдавила: «А папа на работе на этой неделе, очень много работы, понимаете, поэтому даже спать некогда». Более нелепый ответ вряд ли можно было придумать. Так, наверное, женщины себя успокаивают, когда муж не возвращается ночевать: ну работы у него много, глаз не сомкнуть, ну. Зачем тратить время на дорогу домой, когда можно в офисе переночевать? В каком таком офисе ночуют, вы не знаете? Такой сценарий можно представить только у ночного сторожа – но у сторожа разве бывает завал на работе?

В общем, почему-то я решила так глупо поступить с детьми, обманув их так же, как и сама была бы рада обманываться.

Но говорить то же самое через неделю было совсем невозможно. И тут, казалось бы, нужно было уже взять себя в руки и сказать правду. Ведь что может быть легче, чем сказать так, как есть? Но я выкинула еще более дивный фортель: я попросила мужа вернуться домой, «потому что дети спрашивают, где ты». Муж, надо отдать ему должное, оказался и сильнее, и умнее меня: твердо отказался возвращаться, посоветовав спокойно переждать.

Переждать я решила в абсолютном молчании, то есть в ущерб себе. Я выбрала самый безопасный для себя путь: молчать в тряпку и делать вид, что ничего не случилось. Вспоминаю те несколько месяцев как игру в дурацком спектакле: все делают вид, что все по-прежнему, стараются избегать прямых взглядов и вопросов, а сами все понимают. Муж приезжал по выходным, забирал детей, развлекал их, у меня появилось свободное время. Мы гораздо легче стали общаться, снова шутили и смеялись, как прежде. Но тяжесть невысказанного и необсужденного – прежде всего с детьми – нарастала и все глубже зарывалась в меня.

В какой-то момент мне начало казаться, что вокруг меня сплошной обман, будто и муж, и дети пытаются меня убедить в том, что это и есть настоящий счастливый брак, когда родители паритетно занимаются детьми, практически не будучи связаны друг с другом. Вот она, формула идеального брака – нет бытовых споров, нет усталости от партнера, сплошное веселье и удобство. Но где мое счастье? Мое, личное счастье? Знаете, чего я в этот момент испугалась? Что дети решат, что так и должно быть, что меня такое положение вещей абсолютно устраивает, что мы остались той самой семьей, как и прежде, просто я добровольно отказалась от женского счастья. Но это же было не так, я не хотела отказываться. А получалось, что, не проговорив этот момент четко с детьми, я своим молчаливым согласием будто соглашалась на чужую жизнь. И для чего? Только для того, чтобы дети «не пострадали, не почувствовали изменений, не травмировались». А почему они, собственно, должны были травмироваться от прямого откровенного разговора о разводе, если их родители вроде как только счастливы?

Я поняла, что не просто имею право, а должна говорить с детьми о своих чувствах и реальном положении дел в нашей семье. И вот я посадила перед собой своих девятилетнего и шестилетнего сыновей и тезисно обозначила им ситуацию:

• мы с папой разлюбили друг друга (на тот момент мне было еще сложно сказать детям, что я-то не разлюбила);

• вас мы любим по-прежнему, и это на всю жизнь;

• в вашей жизни мы будем всегда;

• мы будем теперь жить раздельно (а вы, сюрприз-сюрприз, сможете выбирать, в какой момент с кем жить – здорово, правда?).

Мне казалось, что сложнее всего будет объяснить детям, как это так можно – вдруг разлюбить человека. Я, взрослый человек, понимаю, что это не вдруг, что к моменту, когда ты четко осознаешь, что больше не любишь своего мужа/жену, вы прошли уже большой путь исчерпания ваших чувств, вы буквально выели друг друга по ложечке так, что вот ничего и не осталось – по крайней мере у одного в паре. Но как это понятно объяснить детям?

И знаете что? Оказалось, что объяснять ничего не нужно. Мы больше не любим друг друга – очень простое заявление, не потребовавшее других вопросов. И зачем я мучилась долгие месяцы, зачем накручивала себя, когда можно было вот так просто, за полчаса, все с детьми обсудить?

Мне полегчало немедленно. Даже больше скажу: я тут же почувствовала поддержку от детей. Не в смысле, что они встали на мою сторону, а в смысле, что они как бы в благодарность за мою откровенность и честность готовы вести себя как взрослые, с пониманием отнестись к моему психологическому состоянию. Будто бы занавес закрылся, тот самый детский театр прикрыл свои двери, и мы вернулись в мой взрослый мир, где дети были готовы меня поддержать и помочь пережить этот период. Детям, повторю, было на тот момент девять и шесть лет. Но я не сомневаюсь, что поступила бы так же и в более младшем их возрасте.

Я снова ощущала себя зрелой современной матерью, сил прибавилось, притворство ушло, жизнь наладилась. Но открытые отношения с детьми требуют последовательности, к которой я оказалась не готова. Вообще, вспоминая тот период, вижу, что я больше думала о себе как о современной матери, чем реально ею была.

Итак, разошедшиеся взрослые люди могут быть с какого-то момента готовы к новым отношениям. Что абсолютно нормально и приветствуется. Гипотетически. В один из выходных муж как обычно забрал детей, а я ушла с головой в вязание. Вечером они вернулись, мы о чем-то весело перекинулись парой слов, муж ушел, а мы с детьми сели ужинать. Я как обычно спрашиваю, куда ходили, что вкусного ели и не сходить ли нам в то же кафе, если им так понравилось, как вдруг улавливаю по их разговорам, что в то самое кафе они ходили не втроем. То есть, черт побери, там была еще девушка. ДРУГАЯ ЖЕНЩИНА. Ууу, Юлия, никакая ты не современная зрелая мать, а по-прежнему влюбленная и уязвленная жена, так и не пережившая развод с мужем. А с детьми-то открытые отношения, все по-честному, надо держать марку. Но горло сдавлено, говорить тяжело, веселый тон улетучился, вкусный торт из кафе уже обсуждать не хочется. И я слилась – позорно так, по-детски. Свернула разговор и ушла. Дети, кажется, вообще не поняли, что случилось, почему у меня настроение испортилось. Но тогда мне хватило сил переломить себя и действовать последовательно: раз дети легко поняли про развод, значит, и про другие мои чувства поймут. Я вернулась за стол и выдала им следующий набор тезисов:

• мы с папой не живем вместе, но я должна внести поправку: папа меня разлюбил, а я его нет – такое бывает;

• я папу по-прежнему люблю, но уважаю его чувства и желания и не заставляю с собой жить, если он меня разлюбил;

• каждый из нас должен быть счастлив и имеет на это полное право;

• поэтому ваш папа имеет полное право на отношения с другими женщинами;

• но моя любовь к нему не дает мне спокойно принять это его право на счастье;

• поэтому мне больно и неприятно слышать о подругах папы;

• поэтому прошу вас не рассказывать мне о них, чтобы не ранить мои чувства.

В ответ я услышала: «О’кей, без проблем». И все. Просто и быстро. Если говоришь правду, а не придумываешь что-то, выкручиваешься, если не пытаешься себя выгородить.

С этого момента меня совсем отпустило. Я поняла, что живу с людьми: да, дети – это те же взрослые, только с меньшим пока опытом, от которых я вправе ожидать сочувствие и поддержку, потому что они полностью в курсе происходящего. Без иллюзий и притворства. Я считаю их достойными правды о себе и своих чувствах. И ожидаю того же от них.

Прошло уже десять лет, а я только сейчас смогла ответить на вопрос: что со мной тогда произошло, почему я испугалась сначала быть с детьми откровенной? Почему я готова была «вернуть» мужа, с которым, очевидно, уже не была бы счастлива, лишь бы перед детьми играть в «счастливую семью»?

Виной всему страх. Страх вопросов, на которые не смогу ответить, страх, что дети не поймут, что не захотят жить со мной, а попросят переехать к отцу. Но самое страшное: я вдруг испугалась разговора с моими детьми. Это же мои дети, мы их воспитывали, мы с ними разговаривали, а тут я почему-то решила, что они меня не поймут. Списываю свои поступки того периода исключительно на психологическое состояние. Сейчас я точно знаю, что если бы сказала детям правду сразу, то перенесла бы развод гораздо легче.

Открытость и честность вообще залог успеха в отношениях со всеми. Мне так кажется. Такой подход экономит время и лишает иллюзий. А детей такой подход во многом готовит к жизни. Я придерживаюсь четкой позиции: я хочу сама разъяснить своим детям принципиальные для меня вещи, прежде чем им разъяснят их другие люди, апеллирующие к другим ценностям. Умалчивать и уходить от прямых ответов, надеясь, что ребенок потом, «когда вырастет», сам все узнает и поймет – не моя тактика.

Правило «откровенность за откровенность» сработало – не все, но очень многое мы можем обсуждать с детьми без стеснения. Стали ли мы от этого ближе? Доверяют ли они мне свои секреты? Нет, самое сокровенное об их жизни я не знаю и не хочу знать. Главное, что я хотела бы донести до них, и, надеюсь, мне это удалось: я рядом и со мной можно разделить не только радость, но и горе, потому что я в силах понять и помочь пережить.

В общении с детьми я стараюсь следовать двум правилам: проявлять уважение и не навредить.

Как можно навредить ребенку – да еще и так, чтобы он на всю жизнь запомнил и поминал меня «добрым словом»? О, это легко.

Вот я вам уже рассказывала в главе про еду, как мы с детьми обычно ходили по магазинам. Покупали мы много, выбирали с толком, потом все эти пакеты муторно разбирали, раскладывая по банкам, полкам и заталкивая в холодильник. В одну из таких суббот мы с Гришей этим и занимались: он выкладывал все покупки из пакетов на кухонный стол, а я раскладывала продукты по нужным местам. И вот на моих глазах семилетний Гриша достает коробку с яйцами. Мы обычно покупали большую, сразу на тридцать штук. Большие такие, высший сорт, самые крупные, в зеленой упаковке. А дальше как в кино: на своем пути к поверхности стола коробка чуть накреняется, потом еще чуть-чуть, затем делает небольшой кульбит и стремительно движется к полу, попутно задевая рядом стоящий стул. Всего три секунды, и на тебе: растекшиеся ровными лужицами желтки по всему полу. Из тридцати яиц уцелели всего два. И ладно бы все яйца разбились на полу, так нет же, часть из них приземлилась на подушку стула.

В общем, катастрофа яичного масштаба. Что хочется сказать ребенку в этот момент? «Ну что за руки-крюки у тебя, ну как так можно делать, ну сто раз же просила быть аккуратнее, никакого толку от тебя, и как мы теперь, сколько денег потрачено впустую!» Что из этой тирады вынесет для себя ребенок в первую очередь? Что у него руки-крюки. То есть этими самыми руками он не способен сделать ничего путного – более того, никогда не будет способен ни на что выдающееся. Чувствуете? Эти чертовы яйца перечеркнут веру человека в свои способности в принципе. Идем дальше: «сто раз просили», «никакого толку», «все впустую» – я бы на месте человека, слышащего такие слова в свой адрес, больше ни за что бы не ринулась помогать, да и вообще о всяком своем добровольном участии в каком-то общем деле постаралась бы забыть – себе дороже.

Поэтому в таких случаях я всегда выбираю не условные яйца, а ребенка. Конечно, скрыть свое расстройство у меня не получилось – ну правда жалко двадцать восемь разбитых яиц, да еще и чистить подушку, и пол мыть. Все уставшие после магазина, вот радость-то. Но в остальном я все оставила при себе, протянув лишь «блиииин, Гриш».

Нет ничего хуже сказанных впроброс, без особого внимания и значения, фраз, которые остаются с ребенком на всю жизнь, мешая получать от нее удовольствие в полной мере. Знаете, что еще хуже, чем «руки-крюки»? Фраза «У тебя что, руки не из того места растут?»

Я вяжу всякие интерьерные штуки и заражаю этим увлекательным занятием других. И вот мне часто пишут в комментариях – как здорово у вас получается, я бы тоже хотела научиться вязать такой плед, но у меня руки не из того места растут. И это не разовый случай, это укоренившееся в языке выражение, которое мы слышим с детства. То есть один раз этой девушке сказали в детстве – допустим на уроке труда, – что руки у нее растут не из того места, и все, она теперь и подступиться боится к рукоделию: зачем пытаться, ведь известно все уже про свои способности.

Каждый раз, когда мне в порыве недовольства хотелось что-то сказать ребенку, я вспоминала эту девушку – тут же появлялся в голове сигнал «Не навреди!». Рекомендую, отличный способ для здорового общения с детьми.

Еще каждый раз подмывает с кем-нибудь сравнить ребенка. Знаю, каково это, не понаслышке к сознательному возрасту я точно знала, что умная и вообще большая молодец, но не такая умная и молодец, как старший брат – он и читать научился сам в четыре года, и газетки потом почитывал вместо сказок, и в школе хорошо учился, и в университет с первого раза (а я-то со второго) поступил. Так что вроде и уверена я в себе, а тень брата всю жизнь со мной. Поэтому своих детей я никогда ни с кем не сравниваю: ни с более или менее успешными одноклассниками, ни друг с другом. А вот с собой сравниваю, но всегда в одном ключе: «Да, это у тебя явно от меня, но вдруг тебе удастся это перебороть и стать лучше, чем я?»

Здоровый контакт предполагает еще и уважение, причем взаимное. И тут я четкий сторонник честной игры с обеих сторон. Если уважаю я, то уважают и меня. Если я четко придерживаюсь правил, то вправе ожидать такого же поведения от ребенка. Мата и в моей повседневной речи, и в речи мужа было немного, но он всегда был. При детях мы сдерживались, но иллюзий, что именно поэтому дети будут разговаривать на чистом литературном языке, у нас не было. Моя мама забирала детей из младшей школы, поэтому часто бывала днем у нас дома. Помню ее эмоциональный рассказ о том, как Гриша «громко говорил с другом по телефону» (громко говорил, ага) и сколько нецензурных выражений – причем в каких-то изысканных конструкциях – он употребил. Это был тот же период примерно, что и разбитые яйца, значит, лет семь-восемь. Что мне было делать? Проводить лекцию о чистоте языка? А как при этом объяснить, зачем ругаешься матом сам? Я не ханжа, предпочитаю быть, а не казаться – так проще жить. Поэтому разговор с детьми тезисно выглядел так:

• мы с папой ругаемся матом;

• вы, судя по всему, тоже практикуете;

• мат должен быть уместен, но почти всегда это неуважительно к окружающим;

• мы друг друга уважаем, поэтому друг при друге матом не ругаемся.

И знаете, жить стало гораздо веселее. В моем лексиконе появилась такая фраза: «Мишк, здесь напрашивается известное нам с тобой матерное слово, но из уважения к тебе я его опущу». Все всё понимают, но держат себя в руках. И не нужно при этом строить из себя интеллигентного человека, все просто. А Гриша теперь, когда очень хотел поделиться смешным видео одного из любимых блогеров, бежал ко мне со словами: «Мам, тебе, конечно, не нужно это смотреть, там много мата, но так смешно!»

Разделяю негодование Юлии по поводу детского языка. Сюсюкаться с детьми – такая же пошлость, как вести знакомого-грузина непременно в хинкальную или заставлять знакомого-еврея танцевать под «Хава нагилу». И кстати, детство как обособленный институт – завоевание эпохи Просвещения. До нее к детям относились почти как ко взрослым. Но где же здесь психология?

За «детским языком», как и за многими стереотипами и штампами, стоит: а) нежелание глубоко погружаться в контакт с собеседником; б) установка, что это единственно правильно; в) желание получить одобрение у родителей ребенка; г) отказ признавать в ребенке полноценного человека и д) страх своей спонтанности. Да, многие боятся говорить с детьми о серьезном и важном, как-то их этим повредить, поэтому выбирают проверенные временем штампы.

О чем же говорить, если не о чем говорить, но нужно? Ребенок в этот момент может уловить те же чувства, что и телезритель при просмотре предвыборного ролика какого-нибудь кандидата: по обе стороны экрана понятно, что новые дороги останутся обещаниями, кругом вранье, тем не менее «так положено». На самом деле от тотального вранья и лицемерия страдают все стороны диалога.

А вот позиция Юлии говорить с детьми честно и по-взрослому дает им возможность отведать редчайшего в наших широтах плода: уважения к их личности.

Чтобы сообщить детям о разводе, следует вначале признаться себе, что этот разговор – невероятно тяжелый. Могут не понять (поначалу), могут обвинить.

Почему Юлии показалось враньем, что «идеальный брак – когда родители паритетно занимаются детьми, практически не будучи связаны друг с другом»? Потому что частичная правда – разновидность вранья. Потому что связь, влечение мужчины и женщины – основа семьи, а когда его нет, остаются родительские обязанности и одиночество, неудовлетворенность. Но правду на всю катушку не так-то просто выдержать.

Ко мне однажды пришла клиентка, которая попросила помочь вернуть радость в жизни, ее желания, «ее голос». Когда процесс пошел, оказалось, что «быть настоящей собой» она заказывала только до и после работы, а с девяти до шести она требовала оставить все по-старому, чтобы не ссориться с начальством. Когда я сказал, что не способен дать ей частичную свободу, она в гневе ушла.

И немного про детей и родительские эмоции. Благодаря книгам, подкастам и роликам на ютубе психологическая грамотность россиян сейчас велика как никогда прежде. Многие родители усвоили, что с детьми лучше общаться «я-сообщениями»: вместо «руки у тебя из задницы» гораздо экологичнее сказать «я разгневана и расстроена тем-то и тем-то». Всем нам хочется быть идеальными родителями и вырастить самых лучших, самых психологически здоровых детей. Увы, это мечты. Любое общение порождает стрессы и конфликты, которые могут привести и к травме, но главным образом это все питательная среда для личностного роста ребенка. А перестройка сознания, отказ от впитанных в нашем еще детстве фраз вроде «ничего тебе доверить нельзя» и «получишь еще двойку – станешь дворником» – настоящая духовная работа, требующая ресурсов и времени! Главное – не убить себя виной, когда снова проскользнет в вашей речи что-то про «слона в посудной лавке» или нечаянный матерок после опрокинутой ребенком кастрюли борща. За это всегда можно извиниться.

Женская, а в частности материнская, психика, она же такая, хитрая, защищает нас всеми силами. Из младенческого и последующих периодов моих детей мой мозг сохранил несколько историй, которые помогают мне поверить, что я, во-первых, ничего так мать, а во-вторых, прожила эти периоды довольно счастливо. Про то, как мы с мужем по очереди укачивали Мишку в пять утра, чтобы еще хоть часок потом поспать, или как он по ночам ходил с коляской по району, чтобы я хоть немного отдохнула, или дикие стрижки ногтей – все это уже затуманено. А вот запах молока, нежная детская кожа, беззубые улыбки, растопыренные пальцы на ногах, развевающиеся пять волосинок и мирный храп – это записано в памяти очень четко, я и сейчас чувствую все запахи, и улыбка немедленно расползается, и на душе теплеет.

Я обожала прикасаться к детям, вдыхать их, целовать с самого начала. Помните, я рассказывала про происхождение Гришиного семейного имени – Мешок с картошкой? С Мишкой ведь было так же. Вот Мишке месяца три, я покормила его, а потом надо же немного походить с ним на руках – но надо же еще повеселиться не забыть. Я поднимаю его вверх на вытянутых руках, он так смешно повисает, шея практически исчезает, остаются только складки. Он, уже полусонный, довольный и накормленный, смотрит на меня, улыбаясь и пуская пузыри, тихонько вздыхая и чуть ворча по-стариковски: мол, когда ты уже наиграешься и положишь меня в кровать? А мне так весело на него смотреть, на его пухлые щеки, аккуратно сложенные на груди. А потом еще зарыться носом в его шею, скрытую в складках, а там так вкусно пахнет молоком. А еще в этих складках пыль – да-да, пыль, которую я протирала влажными салфетками.

Эту историю про щеки, вздыхания и пыль в складках мои дети слышали от меня многократно – почти всегда я начинаю ее рассказывать, когда сокрушаюсь, как они выросли. «Боже мой, 185 сантиметров! А был же 53! А помнишь, как я тебя поднимала на руках?» Как может восемнадцатилетний Мишка помнить, как я его трехмесячного поднимала на руках? Но я рассказываю эту историю снова и снова, дополняя новыми нежными деталями, потому что так я передаю ребенку свою любовь на протяжении всей его жизни. Потому что это наша с ним неразрывная история, мы пережили эти мгновения вместе, и я не хочу их забывать. Более того, в нем я хочу продлить их максимально долго.

А как мы с мужем «играли на губе» спящего Мишки, а потом и Гришки тоже? Знаете, это очень весело: ребенок сопит, а ты так тихонько пальцем оттопыриваешь ему нижнюю губу, а она потом смешно возвращается на место – такая игра на губной гармошке. Дети на эту историю обычно восклицали: «Ну что вы за родители, как можно было так поступать с нами?» Но смешно же, причем всем.

Где-то с Мишкиных пяти лет – Гришиных двух – мы с мужем начали им читать на ночь. Я, конечно, пыталась таким образом аккуратно привить им любовь к чтению – об этом я вам расскажу в главе «Про школу», – однако из этого ничего не вышло. Но я не догадывалась, что эти предсонные наши чтения с детьми даны совсем для другого – это наше с ними время, когда они слышат мой спокойный голос, когда им самим тепло, уютно и хорошо в своих кроватях, когда горит лишь настольная лампочка, когда Нарния так близко. «А помнишь, – спрашиваю я сейчас Гришку, – как ты вечно через пять минут после начала чтения меня перебивал и спрашивал: «Так, а кто эта Люси? А как она оказалась в шкафу?” – а мы с Мишкой начинали на тебя ворчать, что ты плохо, как обычно, слушал в прошлый раз, где и рассказывалось, как Люси попала в Нарнию сквозь шкаф?» И мы начинаем вспоминать и хохотать. И тепло на душе.

А еще я с детства учила детей одной глупости – правильно растопыривать пальцы на ногах. Да, можно делать это как все, неправильно, оттопырив только большой палец, а можно делать это виртуозно, растопыривая пальцы веером. Вы так умеете? Я умею и показывала этот фокус детям при любом удобном случае – как правило, перед сном.

– А ну-ка, Мишка, растопырь-ка пальцы!

– Ну мам!

И пусть он уже не будет мне демонстрировать свою исполинскую ступню с растопыренными пальцами, а теплые воспоминания все равно нахлынут, это наша с ним нежность и любовь.

А вот дети съездили недавно на дачу и нашли нашу, точнее их, старую красную ванну, в которой я их купала. Они помнят в деталях историю о том, как я купала трехмесячного Гришу, потом уходила его укладывать, а в это время трехлетний Мишка играл с игрушками, разливая воду из ванны по полу. Они помнят эту историю только по моим рассказам – как мне было приятно услышать их радость от этой несчастной ванной, которую они нашли в паутине.

– Мишка, представляешь, когда я о тебе узнала, в тебе было всего одиннадцать миллиметров!

– Гришка, а помнишь, как у тебя был утренник в школе и я пришла посмотреть в восемь утра, как ты играешь на деревянных ложках?

Много-много теплых историй, которые мы проживаем год за годом и которые помогают мне все время им напоминать: я люблю тебя, и я счастлива, что ты есть у меня.

И тут важно: что ты есть у меня ровно такой, какой есть. Каждый раз, когда я недовольна поступком ребенка, я стараюсь не забывать произносить: «Но я все равно люблю тебя, и это навсегда». Я могу расстроиться от его поведения, не понимать его действий, хотеть для него другой судьбы или чего еще угодно – но любить и говорить ему о своей любви я буду всегда.

Говорить – точно, чуть не забыла. Говорю ясно, четко и часто о том, что люблю. А еще о том, что горжусь – и тут нужно каждый раз подчеркнуть чем. Когда Мишка научился делать крутую яичницу с помидорами нам на завтрак, он немедленно стал гуру в моих глазах. И когда я говорила: «Мишк, а сделаешь нам свою вкуснейшую яичницу? Я так не смогу, ты мастер» – это была чистая правда. И я говорила об этой яичнице не только Мишке, но и своим подругам при нем, чтобы было понятно, что я и правда горжусь его умением. Когда Гришка в девятом классе начал вдруг врубаться в физику и химию, я искренне у него поинтересовалась: «Ух ты, ты правда разбираешься? Обалдеть, я в физике так ничего и не поняла, теперь тяжело жить» (об этом я вам еще расскажу в главе «Про школу»). Потому что я правда считаю, что очень круто, что он в чем-то разобрался. Или когда Гришка начал ориентироваться в ценах на мясо в магазине и заявил мне, что «совсем с ума сошли, что так дорого здесь?», я начала немедленно восхищаться его хозяйственными навыками, потому что я, например, цены не отличила бы. Чувствуете? Все время стараюсь подмечать достижения – пусть даже самые небольшие – и искренне восхищаюсь. Это очень просто делать – гораздо легче и приятнее, чем выковыривать из жизни моменты, за которые стыдно и гордиться не хочется.

А еще любовь для меня – это напоминать человеку, какой он красивый. Ведь для меня они очень красивые, и я имею право быть субъективной. Помните, как в фильме «Любовь и голуби» баба Шура никак не могла наглядеться на Нюру – «Ну какая красавица получилась, а, ну никак не могу наглядеться!» Самое крутое – восхититься без причины, неожиданно, вдруг. Вот идем мы рядом по улице, и вдруг я поворачиваюсь и говорю: «Ну красивый, ну сил нет, а!» И улыбки, и смешно. А главное – очень приятно, и ребенку, и мне.

Но все это слова, которые без прикосновений работают лишь наполовину. Я обожаю обнимать и целовать детей. Когда они еще были маленькими, любила с ними немного полежать перед сном. С Гришкой в основном, Мишка уже таких нежностей не позволял. И вот мы лежим с Гришкой, обнимаемся, а он задирает ноги, упирая их в Мишкину кровать на втором этаже. А я щекочу его под коленками, а он хохочет.

– Ну все-все, сейчас не заснешь!

– Засну-засну, но ты полежи еще со мной немного и расскажи еще историю из нашего детства.

Обнимать при любом удобном случае, целовать – сейчас вставая на цыпочки. И все это нужно делать, пока они позволяют. Потому что потом буду жалеть, что не воспользовалась своим правом раньше. «Так, давай одну щеку, теперь вторую щеку, теперь лоб, теперь шею…» – и так до тех пор, пока не услышу протяжное «ну мааам». Мишку, кстати, я лет с четырнадцати, по-моему, начала спрашивать, можно ли поцеловать – памятуя свое бешенство в подростковом возрасте от бабушкиной ласки. У Гриши почему-то разрешения не спрашивала и не спрашиваю до сих пор – лезу сразу с объятиями.

Помню, как с одной моей подругой, которая не хочет иметь детей, мы вели традиционный диспут на тему «Зачем вообще нужны дети?». Я этих разговоров обычно избегаю, потому что это личное дело каждого. Но здесь спор был интересным, поскольку мы подходили к этому вопросу с очень практической точки зрения. Ну вот зачем нужен ребенок? Чтобы поднести стакан воды в старости? Чтобы продолжить себя в нем? Чтобы исполнить свой долг или свою миссию? Потому что так надо? Мой ответ подругу поразил: «Я родила детей, чтобы их любить, обнимать и щекотать им пятки». Вот такой вот утилитарный у меня подход. Я всегда так и говорила детям, после чего с полным правом щекотала им пятки.

Чем больше своего тепла – и тактильного, и вербального – я успею оставить в их жизни, тем лучше. Это лишь то немногое, что я могу сделать для своих детей. А там посмотрим, кто лучше научился в итоге растопыривать пальцы.

Не прошло и четырех лет после развода, как жизнь наладилась. Точнее, она вступила в фазу спокойствия, привычки и умеренного течения. Пока в один прекрасный вечер, сидя на кухне, я вдруг не повернулась к Тосе, сидящей рядом со мной на скамейке – она любит так, усесться, как человек, рядом и громко дышать в ухо, – и не спросила ее: «Слушай, а что будет дальше? Мы так и будем с тобой куковать всю жизнь? Ну, то есть я не против, конечно, но это что, все? Счастья женского у меня больше не будет?» Тося шумно зевнула и решила переждать, пока хозяйка наговорится вдоволь.

А вопрос для меня был непраздный. Я будто не пускала раньше в себя эту мысль, не давала ей развиться, чтобы не сбить этот размеренный темп жизни, который я наладила. А тут расслабилась, и предательская мысль залезла-таки в голову.

Но ответа не было. Очень много неизвестных переменных и входящих условий было в этом уравнении. Мужчина, с которым будет хорошо не только мне, но и детям. И тебе, Тося-дурында, да, тоже должно быть с ним неплохо. И как-то все это должно гармонично закрутиться. А жить мы где будем, если до этого дойдет? Привести его в дом с детьми? Нет, на этот счет у меня с бывшим мужем была договоренность – наш дом остается только домом для нас с детьми, никаких посторонних мужчин и женщин, которые могут появиться в наших жизнях, в этом доме не должно быть. Так как же быть? Переезжать с детьми к нему? И тут, конечно, подействовал мой любимый жизненный подход: все это очень сложно, требует неимоверных усилий, непонятно, что там за поворотом – а вдруг будет хуже, чем сейчас? Поэтому я решила избрать единственный, как мне казалось на тот момент, возможный вариант решения проблемы: ничего не делать и ждать, что оно как-нибудь само решится.

Вообще-то я не из тех, кто готов жертвовать своими интересами ради детей. Надеюсь, вы это уже поняли. Я не готова отказываться от своих желаний, даже если это влечет за собой какой-то напряг. Если я не могу пойти в салон красоты, чтобы сделать маникюр – не с кем детей оставить, – значит, я нахожу мастера, который ходит ко мне домой. Но почему-то в вопросе налаживания личной жизни я дала слабину: проблема оказалась труднее, чем я предполагала.

И понятно почему. В глубине меня отчетливо сидело чувство вины. Не знаю, за что. Казалось, что будто не могу себе позволить навязать детям кого-то чужого. А без навязывания ведь никак не получится – так я думала.

Потом я вдруг придумала, что мне просто не нужны серьезные отношения – куда как проще заводить «легкие романы» без обязательств. И приводить домой никого не нужно, и дети никак не пострадают. Кажется, идеальный вариант. Но подождите минутку: а как же забота, чуткость, совместные путешествия, внимание, знакомство с друзьями и, все-таки, открытость с детьми? Формат «легкого романа» себя не оправдал, хотя и был опробован.

Вернувшись в исходную точку, я решила последовать примеру так осуждаемой мною раньше подруги, как это всегда у нас бывает. Эта самая подруга разошлась с мужем, когда дочери было шесть лет. Чтобы «не травмировать ребенка и не нарушать ее связь с отцом», мать решила подзабить на свои личные потребности и «подождать, пока дочь не подрастет». Сначала дочь была маленькой, потом она вошла в «трудный подростковый период, когда ничего не объяснишь», потом у нее наступила пора выпускных экзаменов и первой любви одновременно, потом она поступала в университет. В общем, до двадцати одного года никак не получалось дочь не травмировать. А когда уже захотелось немного потравмировать, то обнаружилось, что подруге уже сорок восемь лет. И нет-нет, да и проскальзывают фразы «я лучшие годы тебе отдала». Конечно, можно и в семьдесят найти себе любовь и заботу, но как-то не хочется терять предыдущие десятки лет – без этой любви и заботы, правда?

Так вот, до развода я всячески эту подругу осуждала – за глаза, конечно, – виртуозно находя нужные аргументы. А когда сама оказалась в похожей ситуации, то вдруг струсила. Нет, я все же не поставила себе каких-то временных рамок – например, вот поступят дети в университет, и тогда… Я просто оставила все как есть, то есть приняла то, что мой soulmate на все времена – это Тося.

Как часто бывает в моей жизни – сама она, жизнь, и подтолкнула меня к решению. Я познакомилась со своим Зазнобом в октябре 2019 года. Страсти о новой заразе из Китая до нас пока не доходили, так что жизнь была счастливая и спокойная, как теперь уже очевидно. Первые месяцы наш роман был удаленным, на расстоянии – мы ежедневно созванивались и болтали. Поэтому знакомство с детьми произошло как-то само собой – я ставила планшет с его говорящей в скайпе головой на кухне, пока готовила, дети проходили мимо, здоровались, мы вместе что-то обсуждали. Как-то все легко получилось. Потом Зазноб вернулся в Россию, мы начали встречаться вживую и сразу пошли вчетвером, с детьми, куда-то гулять, потом в кафе. И они «сжились» друг с другом с первого момента – никакого напряжения, тягостных минут молчания и потирания рук. В общем, повезло.

Все бы ничего, пока Зазноб меня как-то не спросил: «А что мы будем делать дальше? Я хотел бы жить вместе». Ответить было нечего, потому что плана на этот счет у меня не было. Помню этот дивный наш диалог:

– Я не могу привести тебя в наш дом.

– О’кей, давай снимем квартиру и будем жить все вместе там.

– Я не хочу навязывать тебя детям – одно дело ходить вместе развлекаться, и другое дело – видеть тебя каждый день в трусах.

– Так, хорошо. И что нам делать тогда?

– Понятия не имею.

Не знаю, почему этот образ меня так пугал, видимо, насмотрелась в каких-то мелодрамах, где отчим разгуливает перед детьми в трусах. А уж это ужасное слово «отчим» вообще выворачивало наизнанку.

К марту 2020 года коронавирус был уже на пороге. Я вдруг решила проявить неожиданно откуда взявшуюся гражданскую ответственность и сдала кровь на антитела. И вдруг оказалось, что этот самый вирус у меня есть, да еще и в острой стадии (хотя потом выяснилось, что ошиблись немного, но дело не в этом). Звонок из Минздрава застал меня на стоянке около ИКЕА – мой карантин официально стартовал. В такой непонятной ситуации, конечно, нельзя было подвергать опасности детей – на самом деле я не могла упустить возможность не гулять с Тосей хоть две недели – так что на вопрос «где вы будете проводить свой карантин», я не раздумывая назвала адрес Зазноба.

Это был безусловно наш медовый двухнедельный месяц. Мой отпуск. Мое женское счастье. Все это происходило на фоне рушащегося мира с волной ограничений, масок и страха умереть. Но все равно это было долгожданное счастье.

С детьми на этот период я попросила пожить бывшего мужа. Усмирить чувство вины получалось с трудом – на голос внутри «ты бросила детей, у них же нет еды, как они без тебя выживут, ты просто эгоистка, повесила на них еще и собаку» я отвечала себе просто: это форс-мажор, в сложившейся ситуации я поступила правильно.

Мы созванивались с детьми, я пыталась контролировать, что и как они едят, представляла себе жуткие картины грязного туалета и разбросанной одежды. Но знаете, что выяснилось? Что от моего отсутствия мир не рухнул. Туалет мог быть грязным, но потом все равно помытым, одежда могла быть разбросана, но потом все равно собрана, но главное, что меня шокировало: без меня жизнь продолжается. И даже Тося, собака, прибавила в весе от счастья.

Вообще-то, сказал мне тогда бывший муж, я не вижу причин, почему бы мне теперь не пожить с детьми. Ты пожила, теперь я поживу. Я была ошарашена этим предложением, абсолютно не готова к нему. С одной стороны, меня душило возмущение: как это так, я что, больше детям не нужна? Они выросли и теперь могут обходиться без меня? С другой стороны, я не могла сама себе признаться, что это идеальный вариант, при котором будут счастливы абсолютно все. А не могла я себе признаться в этом ровно потому, что мать не может бросить детей – именно так это и выглядело у меня в голове: если я не живу с детьми, значит, я их бросила.

Детям было тринадцать и шестнадцать лет. Да, они уже взрослые, да, сидя дома на кухне, я успокаивала себя, что я рядом с ними, что так и положено – пусть они каждый в своей комнате и занимаются своими делами. Но вот ощущение «так положено» меня успокаивало и придавало сил. А тут мне говорят, что я им больше не нужна.

Самым верным решением было поговорить с детьми. Не ставить их перед фактом, а посоветоваться, честно разложив всю ситуацию на «за» и «против». «Мам, главное, чтобы ты была счастлива. Он тебя замуж зовет? Ты не думай, тебе вон уже под сорок», – как вам такой ответ? Мне полегчало.

Мы решили с мужем попробовать вахтовый метод – жить с детьми неделя через неделю и посмотреть, как пойдет. Пошло очень утомительно: я бесилась от беспорядка дома, бесконечно путала, какие продукты есть в холодильнике дома, а какие у Зазноба, какие-то вещи приходилось возить с собой туда-сюда. Ну и конечно, меня раздражало, что всем эта ситуация подходит, кроме меня.

И знаете, я решила рискнуть. Заткнула свое чувство вины подальше и согласилась на предложение бывшего мужа – о’кей, теперь он живет с детьми, а я играю роль «внешней матери», как я это для себя обозначила. Тут важно подчеркнуть, что я никогда бы на это не решилась – читайте так: я никогда бы не позволила этому счастью случиться со мной, – если бы не исключительные обстоятельства в виде пандемии, которая, безусловно, дала мне возможность прикрыться собой как щитом.

Я была так счастлива от всего происходящего, что трудно передать словами. Дети на глазах становились еще более самостоятельными – деваться было некуда, им пришлось разделить обязанности по дому между собой, Гришка именно в тот период научился отлично разбираться в ценах на продукты, потому что по жребию ему выпало быть снабженцем. Мишка расширил меню, потому что стал чаще готовить. Мы созванивались, гуляли, они приезжали к нам с Зазнобом на ночевки. Ничего из тех ужасов, которые я себе рисовала, не было и в помине.

То есть получается, что нужно было просто позволить себе быть счастливой? Прямо обсудить с детьми, договориться с бывшим мужем, и все, вот оно, будущее уже сегодня? Страшно мне вот отчего: если бы не пандемия, я бы так и сидела на кухне с Тосей, успокаивая себя, что я хорошая мать, потому что сижу дома на кухне, потому что я рядом с детьми. Но оказалось, что быть рядом с детьми – это быть вовлеченной в их дела, обсуждать новости, ловить кайф от любимой мною и ими еды, смеяться и переживать. А сидя на кухне, я была чуть ли не дальше от детей, чем стала, когда съехала от них.

О чем я жалею? Что лишила себя возможности целовать и обнимать их в любую минуту. Но так ли часто я их видела дома? Пожалуй, что нет. Так ли часто я лежала с Гришкой перед сном? Уже нет, он повзрослел. Про Мишку и говорить нечего. Может, я съехала как раз вовремя, чтобы не грустить об этом с каждым годом все больше, находясь рядом с ними? Как иногда артистам удается вовремя уйти со сцены. Но время покажет, кто из нас получил из-за моего поступка травму и что дети будут рассказывать обо мне психологу лет через десять.

В фильме Кантемира Балагова «Теснота» выпукло показано воспитание ребенка в соответствии с «теорией» – плохо понятыми религиозными запретами. И прямое следствие этого – невозможность диалога живых родителей и детей. Выход из кризиса в картине не показан, но зато его просто и гениально формулирует автор: целовать и обнимать, пока позволяют. Хочется добавить: «и когда хочется самой».

Довольно многие мои клиенты признаются, что не любят касаться других людей, поцелуи в щечку и объятия. Это обычно или верность семейной традиции, или следствие травматичного нарушения границ в детстве. У кого-то это, кажется, часть их природы. Радость объятий может прийти в результате психотерапии при двух условиях: если вам этого действительно хочется и если вы готовы погрузиться в прошлое. И вместо попыток стать Чемпионом Семьи по Обниманиям следует честно признаться себе, что я могу быть холодной, отстраненной, что мне нужно время настроиться на телесный контакт. Это и будет первым шагом к изменениям.

И еще немного про контакт. Столько искренней радости в воспоминаниях Юли о детях! И большая часть из них посвящена совместной готовке, прогулкам, объятьям… Вывод: любовь есть практика соприсутствия, со-бытия. Письма, звонки, самые лучшие слова о любви – ничто по сравнению с со-бытием. Увы, многие мамы об этом забывают, выходя на работу еще до истечения официального трехлетнего срока декрета. Мне кажется, это неминуемо ведет к дефициту любви и у матери, и у ребенка.

Не заводить мужчину, дабы не навязывать его детям – идея среди женщин сколь распространенная, столь и сомнительная. Новый мужчина с приходом в семью может стать детям другом, наставником, товарищем. Все это не отменяет и не заменяет детям биологического отца. Конечно, новый мужчина – по своей воле – может стать отцом через какое-то время и без всякого навязывания. Навязывание – это попытки «ручного управления» этим процессом извне.

Признавать «отцовство отца» важно не столько детям – они это понимают изначально, – сколько матерям: велик соблазн исключить неугодного мужчину из семьи, «закенселить» его у детей и назначить нового «папу». Иногда это происходит даже без развода: вместо «неугодного» отца на его роль назначается тесть, брат, дедушка или другой «более подходящий» мужчина (а иногда и женщина). Народные мудрости вроде «не тот отец, кто родил, а кто воспитал» только способствуют этому. И это очень опасно. Соблазн дать детям «более лучшего» папу чреват навязыванием ребенку роли чужого ребенка, новому мужчине – роли чужого родителя. От такой театральщины добра не жди.

Поймать чувство вины в поисках новых отношений маме легче, чем клеща на майском газоне. Походы по свиданиям отнимают совместное с ребенком время – вина. Поиск нового мужчины, хотя перед алтарем дала обещание «быть в горе и в радости» с другим – снова вина. И так до бесконечности. Поэтому, чтобы быть свободной в поисках нового возлюбленного, важно как следует осознать ничтожность всех оттенков этой вины.

«Я с облегчением узнала, что беременна – теперь я без всяких оправданий и угрызений совести сяду дома и буду заниматься ребенком», – заявила мне счастливая подруга. Помню, как я удивилась: то есть как это «сяду дома» и почему «с облегчением»? Но если вспомнить все ее жалобы на неинтересную и тягостную работу, то все вставало на свои места. Просто так бросить работу и ничего не делать – неловко, поменять работу – нелегко, а так появилась легальная возможность как минимум на три года, а то и больше, сменить надоевшую работу на другую, семейную. Тоже выбор. Но не мой.

Мишка родился летом, первые три месяца я перестраивала свой мозг, привыкая к новой жизни с маленьким кричащим созданием, пускающим пузыри. Потом я пыталась не сойти с ума от усталости, потом войти хоть в какой-то ритм, чтобы спастись от недосыпа. В итоге я обнаружила себя через полгода живущей в четком графике с нечастыми радостными выходами в магазин и к ненавистному дантисту. Меня спасали друзья с нашими пятничными посиделками, но насыщенное свободное прошлое все отдалялось, общих тем для разговоров становилось все меньше, а перемены в светлом будущем казались все призрачнее. Еще через пару месяцев мне стало казаться, что я просто еще один ребенок в нашей семье: я начала терять хоть какую-то самостоятельность, постоянно ссылаясь на усталость и обреченно вздыхая. Я будто постепенно срасталась с ребенком, теряя себя.

Впервые я позволила себе подумать про няню, когда Мишке было около года. «Позволила подумать» – это было именно так, робко и аккуратно. И не было тут страха за страшную фрекен Бок, которая обязательно испортит ребенка и не будет его любить, – я была уверена, что найду заботливую опытную няню, которая не будет так нервничать и уставать, как я, которая будет с удовольствием угукать с ребенком и играть с ним в машинки – чего я не умела делать. Страх был другой – а вдруг мне обязательно за все это прилетит? Потому что что? Хорошая мать сама сидит с ребенком, не доверяет его чужой тете, не позволяет никому выполнять ее материнские обязанности, потому что никто другой не подарит ребенку столько любви и тепла, сколько родная мать. От кого именно мне прилетит и кто все это скажет – я себе не объясняла, просто переживала, что мое желание не быть дома с ребенком все время отдает чем-то ужасным.

Но ужаснее было для меня другое: с каждым новым одинаковым днем я фиксировала, как по капле улетучиваются радость и интерес к жизни. Отсутствие новых эмоций не давало мне наслаждаться жизнью, а следовательно, у меня совсем не было сил радовать ребенка. И это при том, что и муж, и родители, и друзья делали все, чтобы скрасить мою жизнь, вытащить куда-то, развеселить.

«Ну и куда ты пойдешь? На няню будешь зарабатывать? А смысл? Работать с утра до ночи, чтобы все деньги отдавать чужой тете?» – подруга считала, что я просто бешусь от безделья, искренне не понимая моей мотивации. Особенно она хохотала, узнав, что моя зарплата первый год работы после декрета была на три тысячи меньше, чем зарплата моей же няни. Я же была счастлива. Хоть и счастье это было через боль, как у меня по традиции бывает.

Я дико уставала – еще больше, чем сидя с ребенком круглые сутки дома. Но эта усталость была другого свойства, замешанная на угрызениях совести. Встать с ребенком ни свет ни заря, покормить, дождаться няню, умчаться на работу, там мучиться – ага, сидишь вот на работе, развлекаешься, а дома ребенок твой с чужой теткой, – вечером принестись домой, получить ребенка обратно на руки, покормить, помыть, уложить спать. И так каждый день. И выходные. И снова на работу. И изволь все успевать. Ты же мать.

Успокаивало меня и толкало вперед только одно: если я сама собой не займусь, то никто не займется. Я люблю ребенка и сделаю все, что от меня зависит, чтобы он был счастлив. Но отдать ему саму себя не могу.

Дети для меня никогда не были способом для самореализации, вот что, наверное, самое главное. Я чувствовала свою необходимость и значимость не потому, что у меня есть дети, а потому, что я умею делать нечто профессионально и уверенно и это нужно другим людям. И еще ключевой момент: я всегда понимала, что реализовываться в детях очень неблагоразумно хотя бы потому, что этот процесс конечен: дети вырастут, разъедутся кто куда, и привет, не в ком будет реализовываться. А к тому времени навык жизни для себя будет абсолютно утрачен. Меня такая перспектива не устраивала абсолютно.

Наверное, поэтому, например, я так нервно отреагировала на Мишкину скрипочку. Удивительная история, которую очень любят мои друзья, – про мать-ехидну, которая зарубила на корню робкие желания ребенка. Приходит как-то Мишка из школы домой – было это классе во втором – и восторженно рассказывает, как к ним в класс приходил чудесный скрипач, который звал их в музыкальную школу учиться играть на скрипке. «Мама, давай я пойду играть на скрипке!» – воскликнула жертва музыкальной пропаганды. Я даже подумать не успела, как вскрикнула: «Не-э-эт!» – еще мне не хватало этого пиликанья. А нормальная мать как бы поступила? Взяла бы сына за руку и повела в музыкальную школу, чтобы он недели через две сообразил, что учеба игре на этом дивном инструменте займет у него ближайшие 10 лет, тренироваться придется ежедневно, скрипку он эту возненавидит, а бросить все это дело, «когда уже столько сил всей семьи вложено», ему никто не позволит. Так вот я никогда не была способна на такой вклад своих сил и времени в детей – видимо, как раз потому, что цели у меня были другие – не заслужить звание почетной матери, которая «подняла детей», а достичь успеха в своей собственной жизни. За свой счет, а не за счет детей.

Работа позволяла мне не оставаться в одном лагере с ребенком, не становиться на его уровень, не терять его уважения ко мне как к личности, не превращаться в его няню.

Но сейчас, оглядываясь назад, я все же жалею об одном периоде. Гришке было где-то полгода, я снова вернулась на работу, но вскоре пришлось ее сменить – в первый и, надеюсь, в последний раз на какую-то абсолютно бессмысленную и не стоящую никаких моих усилий. И вот теперь, спустя столько лет, я жалею о том, что не осталась тогда с детьми дома. Потому что это как раз тот случай, когда мои усилия на работе абсолютно не были оценены, приносили мне только страдания и разочарования, и все это терпеть только ради того, чтобы осознавать, что работаю, а не сижу дома, было нелепо.

Упустила ли я что-то в детях, доверив их нашим многочисленным няням? Недолюбила ли? Или наоборот, так сильно по ним скучала за день, что только поэтому с таким удовольствием их тискала, вернувшись домой, и охотно читала перед сном? Удалось ли мне своим примером показать им, что еда и подарки берутся не из воздуха, а зарабатываются трудом обоих их родителей? Или я лишь продемонстрировала, что человек способен на многое, чтобы доконать себя окончательно? Главное – что я сохранила свою психику, снова научилась радоваться жизни и была счастлива, хоть и уставала. А счастливая и не постоянно сидящая рядом мать лучше, чем грустная и подавленная. В этом я уверена.

Я никак не готовилась к материнству, никаких специальных книжек по воспитанию детей не читала. Но я четко понимала, что игра – это очень важно, потому что это одна из первых коммуникаций ребенка со мной. И тут уже от меня зависит, сделаю я эту коммуникацию веселой и полезной или упущу этот шанс.

Головой-то я это понимала, но вот трясти погремушкой, приговаривая какую-нибудь прибаутку или напевая веселую песенку, я не могла. Я не актриса и не клоун, у меня нет навыка перевоплощения. А главное – я не хочу притворяться и строить из себя какого-то другого человека, чтобы в момент, когда ребенку погремушка уже будет не интересна, он не удивлялся, а куда делся клоун.

Чтобы вы понимали степень моего непринятия классических детских игрушек: мы очень хотели как-то занять грудного Мишку (да и Гришку потом тоже) в момент, когда он уже накормлен, но спать почему-то не спешит. Для этого предусмотрена гениальная конструкция – мобиль. Под «мелодичную», как утверждают авторы изобретения, музыку ребенок, лежа в кровати, наблюдает за медленно вращающимися подвесными игрушками. Вся разница между мобилями в этих самых игрушках. То ли мы такой мобиль выбрали сами, то ли нам кто-то подарил, но вместо хрюшек, зайцев и летающих слонов у нашего ребенка перед глазами крутились висельники. Ну не буквально, конечно, но прямо подвешенные за шею человечки. И так они гармонично сочетались с «мелодичной» музыкой, что удивительно смешно становилось. Так мы и называли их – висельники. И так я потом о них уже подросшим детям и рассказывала – вот были вы маленькие и любили смотреть на висельников. Позже выяснилось, что некоторые взрослые, услышав от наших детей эту историю, вдруг переставали улыбаться.

Ну хорошо, висельники нас спасли на какое-то время, но с растущими детьми требовалось играть уже по-настоящему. Я не любила ни лепить, ни рисовать, ни клеить. Что же делать? Играть в то, что нравится мне! Гениально, по-моему. То есть мы с мужем решили отнестись к детству наших детей очень эгоистично, воспользоваться моментом и поиграть во все, во что не успели в своем детстве.

Я бы, конечно, развернулась по полной, если бы у нас были девочки, но в нашем случае главным по игрушкам – читай, по своим хотелкам – был их папа. И пошло-поехало: в магазине игрушек сметались машинки на пульте и хитрые конструкторы, дома они часами потом возились со всем этим богатством, пока все не разбирали по частям, собирая в какие-то новые неведомые конструкции. А еще родительство же открыло для нас мир Lego, которого в нашем детстве не было. О, сколько часов мы провели с детьми за собиранием машин, зданий и целых городов с заправками, магазинами и парками аттракционов!

Или вот еще: я всегда обожала собирать пазлы. Но до рождения детей это занятие казалось пустой тратой времени: всегда нужно было куда-то бежать и заниматься более важными делами. Но теперь обстоятельства были на моей стороне. Мы собирали с детьми сначала небольшие детские наборы с крупными кусочками, потом выбирали уже кусочки поменьше и картины посложнее. Очень быстро я оставалась с этими сложными пазлами наедине – дети уходили играть в свое.

Вспоминая свои детские азартные игры в «Петуха», я все ждала, когда смогу играть так же и со своими детьми. Но что-то карты их не заинтересовали. Зато они бесконечно могли наблюдать, как мы с друзьями играем в настольные игры-стратегии – это было всегда весело и шумно, несмотря на отсутствие денежного азарта. Тоже важный момент: дети видели, что я не прочь поиграть – а значит, я просто жду, когда им захочется примкнуть к моему игральному миру.

Или вот книги. Я вам уже рассказывала, как я читала детям перед сном и как Гриша все время засыпал раньше времени, а потом не мог понять, о чем мы читаем и кто все эти люди. Так вот – а что же я им читала? Выбор мой был эгоистичным. Например, я часто читала детям Агату Кристи – особенно обожала недлинные рассказы про Пуаро и лейтенанта Гастингса, их хватало как раз на три вечера – так, чтобы к развязке детективной истории Гриша уже напрочь забыл про завязку. Или вот Зощенко – я обожаю его рассказ «Баня» – я читала его детям миллион раз, смеялись до слез.

Но ладно, бывала и детская литература: мы перечитали до дыр всю серию книг про ворчливого старика Петсона и его егозу-друга кота Финдуса. Шведскому писателю Свену Нурдквисту удалось примирить меня с детской книгой: вполне себе взрослые истории с отлично прописанными персонажами и хорошим юмором. Видимо поэтому наши читальные вечера с детьми были обоюдно интересны – мне действительно хотелось читать и читать дальше. А еще был Гарри Поттер и фавн, мерзнущий под снегопадом в Нарнии, – было волшебно и уютно. Вспомнят ли сейчас мои дети что-то из книг, которые я им читала? Не уверена. Полюбили ли они сами читать? О, об этом я вам расскажу в главе «Про школу». Но важно другое: вполне может оказаться, что этот наш совместный ежедневный читальный час дал им больше материнского тепла и нежности, чем все мои слова и объятия за все годы.

Кстати, отсутствие в моей жизни с детьми всяких прибауток и поговорок аукнулось мне спустя годы, когда мы с Мишкой поплелись на психологическое собеседование: он поступал в пятый класс в другую школу, и нужно было обязательно удостовериться, подходит ли ребенок психологически к этому сложнейшему шагу. Я все голову ломала, зачем мне-то рядом сидеть нужно. А потом стало понятно зачем. В общем, сидим мы с Мишкой перед милым психологом, она какие-то вопросы ему задает про учебу, я не слушаю. И тут вдруг пауза повисла. О, думаю, интересно. Психолог повторяет вопрос: «Миша, все-таки подумай, как ты понимаешь поговорку «Семь раз отмерь, один раз отрежь»? Мишка подумал и выдал: «Вы знаете, вроде слышал эту поговорку, но никогда не задумывался о ее смысле». Психолог немного опешила и перевела внимательный взгляд на меня. Мол, мамаша, вы-то куда смотрели, что ж вы за десять лет так ребенку и не объяснили значение важнейшей поговорки современности? Вы вообще договор о материнстве изучали? Там черным по белому написано: читать поговорки, а не Агату Кристи! Прокрутила я у себя в голове всю эту непроизнесенную тираду, улыбнулась и пожала плечами. Мишку в школу приняли, несмотря на нерадивую мать.

Вот с чем было сложно – так это с кино. Я не хотела смотреть детские фильмы, потом не хотела смотреть «обалдеть какие крутые разводки от пранкеров». Я понимала, что важно быть в курсе и интересоваться тем, что нравится детям, – ну хоть немного разбираться в их вкусах. И я разбиралась в меру своих сил: знала всех ключевых блогеров, задавала вопросы и внимательно слушала сбивчивые рассказы о новых подкастах, клипах и влогах. Но взамен я хотела, чтобы так же разбирались и в моих предпочтениях. А я любила, знаете ли, пересматривать по сотому разу расследования мисс Марпл и Пуаро, а также знала наизусть все четыре сезона «Дживса и Вустера». Какой у нас был выбор? Мы расходились по разным комнатам и наслаждались каждый своим. Система давала сбой во время ужина, когда мы собирались на кухне, и тут был важен кинофон – что включить? Довольно долго мне удавалось провести Пуаро с Дживсом и Вустером довольно категоричным образом: «Я готовлю и мою посуду, стало быть, и увеселительная программа тоже на мне – значит, смотрим «Дживса и Вустера», можете выбрать серию». Но когда уже дети с первых кадров каждой серии рассказывали мне, о чем там пойдет речь и чем все кончится, стало понятно, что пора сдавать позиции. С тех пор мы отвечали за кино по очереди – да, приходилось не просто поглядывать на экран, но и обсуждать происходящее. Иначе было бы нечестно по отношению к детям. Но и их ответственность была высока: помните про нашу договоренность о том, что мы уважаем друг друга? Им приходилось очень ответственно подходить к выбору достойных нашего ужина блогеров – мата было не много. Получается, что небольшие уступки с моей стороны все же позволили моим детям посмотреть и что-то отличное от пранкеров – уже неплохо. Мишка недавно мне сказал удивленно, что никто из его одноклассников даже не слышал о «Дживсе и Вустере». Да, наверное, их родители смотрели этот сериал сами, не поделившись радостью с детьми.

Да, мы воплощали в жизнь свои желания, а не желания детей. Мы покупали те игрушки, в которые хотели поиграть сами. Но в результате мы решили-таки задачу совместного времяпрепровождения с детьми. Дети играли с нами? Играли. Время хорошо и весело проводили? Да. Так отлично, задача решена. Постепенно дети поняли, что мы готовы с ними играть, но есть разные игры – их, детские, и наши, взрослые. Мы всегда давали им выбор – совместно играть в нашу игру или же самостоятельно поиграть в свою. И кажется, убили этим двух зайцев – дети научились развлекать себя сами. Кончилось это, правда, одним интересным запросом в «Яндексе», о котором я вам расскажу чуть позже.

Когда Мишка родился, мы жили на первом этаже. Моей мечте о прогулках на балконе по понятным причинам не суждено было сбыться. Но у меня была спасительная договоренность с педиатром (он, видимо, заметил, как мне не хочется, особенно морозным зимним утром, тащиться с коляской в парк): «Встаете утром, подходите к окну и смотрите на градусник – если ниже десяти градусов, можете оставаться дома». Как в школе, помните? Была какая-то отметка, и если температура опускалась ниже, можно было никуда не идти. Это уж я потом поняла, что оставаться дома, пожалуй, еще хуже, чем все-таки пойти прогуляться хоть немного на свежем воздухе и самой проветрить голову. Но сейчас не об этом. Каждый раз, когда я наворачивала круги с коляской по парку, я с интересом и некоторой тревогой наблюдала за муравейником на детской площадке. С интересом – потому что это был неизвестный для меня организм, и очень удивительный: подумать только – незнакомые друг другу взрослые люди вынуждены довольно длительное время проводить друг с другом в этом странном месте. Тревога же моя была связана с тем, что рано или поздно мне придется стать частью этого сообщества. А мне, прямо скажем, не очень этого хотелось.

До этого момента я жила по принципу «Увидел человека – узнал человека – человек интересен – общаюсь с человеком». Я люблю сама выбирать, с кем мне общаться, и не люблю, когда мне это общение навязывают. На детской площадке, никто мне выбора не оставлял: взрослые собрались здесь не по интересам и не по желанию, а на том простом основании, что у них есть маленький ребенок, которого хорошо бы развлечь. И это только вершина айсберга. На самом деле на детской площадке собрались люди, которые, как в клубе анонимных алкоголиков, хотят поделиться своими проблемами, удачами и неудачами в таком трудном деле, как воспитание ребенка. Ты вроде не пьешь и проблем вроде у тебя нет, а ты все равно уже в этом клубе – просто по факту рождения ребенка.

С самого начала меня поразило удивительное сходство родительского сообщества на детской площадке с собаководами (да, опять я пытаюсь сравнить детей и собак, но просто напрашивается). Вы замечали, что родители часто запоминают друг друга не по своим именам, а по именам детей? «А что-то Пети сегодня нет, вы не видели? Может, заболели?» Во-первых, маму Пети зовут Елена, во-вторых, вот это вот «заболели».

Ты приходишь на детскую площадку и делаешь мучительный выбор: либо встать на детскую сторону и ковыряться с ребенком в песке, качаться с ним на качелях, бегать наперегонки и катать машинки, либо примкнуть к родительской тусовке. Игры на детской стороне чреваты последствиями. Я, например, уже на десятой минуте остро почувствовала некоторую искусственность происходящего, будто я на сцене. Самое неприятное было осознавать, что образ такой веселой матери, которая озорно катает машинки, совершенно не соответствует действительности. Я же не такая совсем. Но почему-то я прихожу в парк на этот небольшой квадрат земли и немедленно начинаю вести себя неестественно. Ну то есть понятно, почему я так поступаю: потому что родительское сообщество требует от меня такого поведения. Я же хорошая мать, а значит, должна весело скакать с ребенком на горку и обратно, попутно пересыпая песок в ведерко.

А вот эти социальные игры в песочнице? Вы же тоже в них участвовали, признайтесь? Приплетаюсь я на площадку, сажусь аккуратно на краешек песочницы, пока Мишка начинает раскладывать свои богатства в виде кучки лопаток, ведерок и формочек. И тут слышу над ухом елейный такой голос: «Кусенька, а давай спросим у мальчика, можно ли взять его лопатку? Потому что просто так, без спроса, лопатку брать нельзя. Вот и мама этого мальчика ему не разрешает брать чужую лопатку». Во-первых, меня сразу ставят в безвыходное положение: мне приходится войти в эту игру, хотя я не собиралась. Во-вторых, кто сказал, что я не разрешаю Мишке брать чужие лопатки? И в-третьих, хочу я того или нет, мне придется и Мишку вовлечь в это странное общение, сказав ему (тоже странным голосом): «Мишка, ты же одолжишь лопатку?» И сама на себя злюсь: что это за обучение ребенка манерам не по своей воле? Если бы я хотела объяснить ребенку, как делиться с окружающими чем бы то ни было не в ущерб себе, то точно не стала бы это делать при всех на детской площадке.

В общем, стало быстро понятно, что игра на детской стороне опасна для моей психики. И я перешла к взрослым. Но тут, сюрприз-сюрприз, не легче. Я и так-то не суперобщительный человек, а здесь, в родительской тусовке, от тебя ждут всех деталей вашей жизни с ребенком: «А с горшка вы уже слезли?» (кто это «мы»?), «На кого из детских психологов подписаны?» (я или ребенок?), «Читаете уже по слогам?», «Как спасаетесь от гаджетов?» (да для меня это спасение вообще-то). Меня постоянно проверяли, соответствую ли я статусу «хорошей заботливой матери». Я-то думала, что я отличная мать – Мишка улыбался мне, значит, все хорошо. А тут с каждым нашим с ним походом на площадку выяснялось, что и «котлетки из кабачка» я не жарю, и о новейших исследованиях в детской психологии я не в курсе. И тут я осознала кое-что важное для себя: я не хочу так глубоко погружаться в детскую тему. Это не моя профессия, это требует от меня усилий, которые никому не нужны, а главное – Мишка, кажется, обойдется без «котлеток из кабачка».

Был и другой вариант – потусить с похожими на меня родителями, которые хотя бы на прогулке хотят немного отвлечься от бутылочек, колобков и лисичек и обсудить что-то трезвое, взрослое, обыденное. Но тут меня ждала другая засада: жалобы на совсем не вовлеченных в семью мужей, на скуку и однообразие жизни, на свекровь, которая вечно недовольна, на ребенка, который так и не может толком читать, а скоро детский сад (не школа, да, а детский сад). Получилось, что и здесь мне нечего особенно сказать, да и не хотелось погружать чужих людей в свои личные проблемы. Такой сеанс психоанализа мне бы точно на пользу не пошел.

Решила я эту проблему частично – я стала выбирать для прогулок маленькие площадки и время, когда там не так много людей. Чтобы и поиграть Мишке было с кем, и мне не особенно оказываться в родительской толпе. А вот родители мои, когда приезжали к внукам, обожали возиться с ними на площадке – особенно дедушка. Ему было и весело, и задорно, и естественно. Так может, все дело в возрасте? Когда ты молод и детство было относительно недалеко, как-то неловко вдруг к нему стремительно возвращаться, будто откатываться назад. А уже в почтенном возрасте будто хочется откатиться, вспомнить себя маленьким и со всей искренностью побежать с внуками на горку? Не знаю, поглядим, как у меня будут складываться отношения с внуками.

А пока жизнь продолжалась, и уже выросшие из песочницы дети все равно время от времени погружали меня в детские тусовки. Вот возьмем такой прекрасный день в году, как день рождения ребенка. До каких лет мы считаем эту дату детским праздником, а? Есть на этот счет какие-то правила? Важно ли годовалому малышу осознавать, что к нему на день рождения пришли его друганы – такие же годовалые малыши, и вместе они поедают праздничное фруктовое пюре?

Я все время напоминала себе о том, что все, что я делаю, ребенок запомнит и будет потом вспоминать – с приятным ощущением на душе или не очень. Но все ли дети запоминают? Мой любимый пример в этом смысле – наша поездка в Иорданию на новогодние праздники, когда детям было шесть лет и три года. Мы там и интересную еду ели, и шатались по ночной Петре, и ходили по красной пустыне, и гоняли с чаи с бедуинами. И вот все эти годы я, вспоминая об этом путешествии, спрашиваю Гришу, например: «А помнишь, как тебя папа носил на шее, когда мы в Петру ездили?» Какая там Петра, Гриша вообще ничего из той поездки не помнит. Ничего. А знаете, что Мишка помнит? Что он упал с верблюда. Все. Так что никаких иллюзий у меня теперь нет.

Так вот с детскими праздниками мы поступили, по традиции, эгоистично: детские дни рождения были отличным поводом для того, чтобы встретиться семейным, а часто и шире – дружеским кругом, вкусно поесть и приятно провести время. Логика та же: дети – часть нашей жизни, мы интегрируем их к себе, а не они нас к себе. Я правда считаю, что у маленького ребенка до подросткового возраста нет настоящих друзей, с которыми бы ему хотелось отметить свой день рождения. Не посидеть вместе и не поесть вкусной еды – это можно сделать в любой день в году, а именно отметить день рождения.

Хотя я помню себя лет в десять – я очень хотела позвать одноклассниц к себе домой на день рождения. Я бы не сказала, что мы были близкими подружками и мне очень хотелось бы с ними поиграть именно у меня дома по такому праздничному поводу. На самом деле мне хотелось подарков, потому что гости на дне рождения – это же ходячие подарки. То есть я помню этот свой очень прагматичный подход к празднику. Уже в более осознанном возрасте подарки от подруг и друзей отошли на второй план: гораздо интереснее было вместе собраться, без взрослых, без присмотра, выпить и обсудить все, что не получается в рутинном режиме, устроить себе настоящий взрослый праздник – вот это я понимаю, настоящий день рождения. Но я начала так праздновать лет с шестнадцати.

Подчеркну главную мысль: день рождения – очень личный праздник, поэтому он должен проходить без взрослых, без присмотра. А до тех пор, пока это невозможно в силу возраста и родительских страхов, – пусть будет семейным праздником, поводом для встречи и вкусной трапезы с подарками.

Ну хорошо, внутри семьи вопрос с днями рождения был решен, но что делать с чужими праздниками, на которые зовут детей? Все эти лепки из теста, хороводы, стрелялки и квесты? Вот привожу я ребенка в условленное место, он весело или не очень бежит к детям, там его уже ждут капитан Джек-Воробей со своими морскими друзьями, а как выглядит моя жизнь на ближайшие два часа? Я, как и на детской площадке, оказываюсь в компании незнакомых мне взрослых людей, и все это время мы будем тщетно искать интересные темы для разговора, пока не придем к мысли, что проще всего поговорить про школу, оценки и родительские чаты. Сразу вспоминаются эти неловкие разговоры жен, когда их мужья выходят из-за стола покурить. В общем, как вы уже поняли, я чаще всего была «той мамой, которая привозит и потом забирает ребенка». Может, я просто нелюдимый человек? Да нет, не сказала бы. Но кажется, детям было абсолютно все равно – сижу ли я там с другими родителями в уголке за столиком с пластиковым стаканчиком или нет.

Нужно ли мне было себя ломать и встраиваться в это детско-взрослое сообщество, научившись разговаривать с незнакомыми мне людьми на любые темы, а также участвовать в ролевых играх на детской площадке? Думаю, что дети бы удивились такому моему поведению, потому что привыкли меня видеть другой, настоящей. Стану ли я плохой матерью, если не буду сидеть с ребенком около песочницы? Может именно это и выгнало меня в итоге на работу? Обсудим с вами подробнее в главе «Про личный пример».

– Ну что, где мы встречаемся в субботу?

– Давай в центре где-нибудь, чтобы всем было удобно добираться.

– О’кей, а все будут, получается, кроме Машки?

– Почему, Машка сказала, что тоже приедет, как же без нее.

– Она же родила только две недели назад? С кем она младенца оставит?

– Зачем оставлять, с ним и приедет.

Это мы с Калининой обсуждали грядущую встречу с бывшими коллегами – мы долго собирались, переписывались и вот, наконец, согласовывали детали. Машка с младенцем действительно приехала – он мирно сопел у нее на груди все время, пока мы ели, пили и громко вспоминали былые времена (о чем еще разговаривать бывшим коллегам).

Все это время, пока мы там сидели, я ловила себя на некотором раздвоении: с одной стороны, меня умиляла эта картина, полная нежности, любви и ласки, а с другой – мне было остро жалко Машку: ну как можно было не воспользоваться моментом и не улизнуть из дома, оставив ребенка на попечение отца/бабушки? Она не была уставшей или замученной, ребенок никак ее не беспокоил, но сам факт его неотделимой жизни от нее меня пугал.

Я оглядывалась вокруг на знакомых мне матерей и видела одну и ту же картину: ребенка носят и возят все время с собой. Везде и всегда. Свешивающиеся из тележек младенцы в ИКЕА, сидящие в переносках в кафе, висящие на спине и груди на улице – дети рождались и немедленно «прилипали» к родителям. Почти на любой дружеской встрече кто-нибудь обязательно был с младенцем в переноске. А на свадьбе у наших друзей таких матерей было аж две!

Я же оказалась не готова к такому поглощению, мне нужно было хоть чуть своего времени, своих дел и своего пространства.

Пожалуй, я была самым мотивированным «режимным» родителем – с самого рождения детей я стремилась как можно быстрее привести их к удобному для меня жизненному ритму. Ритм этот должен был укладываться в простое правило: утром мне нужно немного поспать, чтобы иметь силы дотянуть до вечера, а вечером мне нужно время для себя. То есть я стремилась привести детей к своему жизненному циклу, а не встроиться в их. Так же было в еде и играх, помните?

Мишка родился в 2004 году, это был уже расцвет «современного материнства»: рожаем осознанно, кормим по требованию, спим вместе, носим везде с собой в слинге, «не обрываем пуповину» с ребенком как можно дольше. Все это совсем не укладывалось в мою задачу – оставить себе островки личного пространства, не уходить с головой в ребенка.

Казалось бы, все просто: будь как ребенок, живи как ребенок, в его ритме – и будет тебе счастье и спокойствие, ты даже будешь высыпаться. Возможно. Но сама мысль о том, что вдруг, став мамой, я перестану быть собой, а стану еще одним ребенком в семье, меня угнетала. Это же я, Юля, я по-прежнему хочу есть, спать, вязать и смотреть итальянский Masterchef – хоть немного минут в день. Моих минут, в одиночестве.

Кормление по требованию с Мишкой было отметено сразу – мне было проще жить по часам, чтобы хоть как-то управлять текущим днем и моими делами. Понимание, что ребенок точно накормлен и через полчаса вряд ли проголодается, спасало мне нервы. С Гришкой, правда, я решилась на эксперимент с кормлением по требованию, но хватило меня на неделю – этот спиногрыз ловко начал мной манипулировать (или я это себе придумала?). В общем, земля начала уходить из-под ног, график рушился, я нервничала и в итоге молниеносно вернулась к кормлению по расписанию. Гришка, кажется, был не очень доволен моим решением. Но спокойная мать всегда лучше современной, успокаивала я себя.

Мысль о совместном сне вызывала у меня сразу тонну страхов. У мужа, кстати, тоже. Первые тяжелые месяцы с младенцем и так не отличались особенным спокойствием и бодростью духа, так что добавлять еще переживаний не хотелось. Главный страх выглядел так: я повернусь и задавлю ребенка. Или муж неудачно перевернется. Пару раз после ночного кормления мы оставляли ребенка с нами в кровати, но страхи не давали насладиться его присутствием рядом, и мы решили все-таки возвращать его в кроватку. Да, неудобно вставать ночью, плестись к нему, кормить, потом укладывать обратно. Но зато спокойно на душе. Нас мучили кошмары. Мы вскакивали с кровати в холодном поту, дико озираясь и спрашивая друг друга, где Мишка? Мишка при этом мирно сопел в кровати. В общем, ужас что было.

Но не только страх задавить меня мучил. Я боялась, что ребенок привыкнет к постоянному нахождению со мной в кровати и его потом не выгонишь. Ну серьезно. Слышала я эти истории про семилетних детей, которые спят с родителями. Сразу вспоминается Лиза Аррен из «Игры престолов», на груди у которой буквально висел ее восьмилетний сын. Одно дело, когда ребенок приходит утром к тебе под бок поспать, но другое дело, когда он все время спит в вашей с мужем кровати. А как же секс? А как же самое ценное на свете личное пространство – кровать? Да и написает еще.

Самым ценным временем был всегда вечер. Хотя бы два часа вечернего тихого времени, когда можно в одиночестве заняться своими делами. И тут опыт моих подруг мне тоже не подходил – ведь опять же, проще всего сделать так: дать ребенку возможность не идти спать до тех пор, пока он сам не устанет и не отрубится или пока родители не устанут и не пойдут сами спать. Взамен такие родители получают долго спящих детей по утрам – то есть дети подстраиваются таким образом под режим родителей. Но меня не проведешь, знаю я эти договоренности, ага. Давай, мол, я буду с тобой поздно ложиться и так же поздно вставать, ага. А потом он все равно встает ни свет ни заря. И какие претензии ему предъявлять? «Ты же обещал? Мы договаривались?» Нет, это так не работает. Поэтому я всегда отправляла детей спать в девять вечера. Ну то есть в девять вечера мы шли читать, после чего я отчаливала. А там уж они могли сразу засыпать или чуть погодя. Главное, что два часа тишины и редких моих вскриков «Дети, шлафен!» (от немецкого «спать») мне были обеспечены. Потому что в девять вечера город засыпает и просыпается мафия!

Таскать ребенка везде с собой я тоже не хотела. Что может быть прекраснее для молодой матери, чем выйти куда-то – хоть в магазин – без ребенка, а? Я вам даже больше скажу: даже к дантисту приятно выйти, когда ты без ребенка. Пока я кормила, у меня вдруг сильно разболелся зуб, анестезию было, конечно, нельзя, а лечить зуб нужно было. Я и так-то не в восторге от посещения дантиста (я из тех, кто все знает обо всех стадиях зубной боли и просто так, а особенно без боли, к врачу не полетит – только уже когда невтерпеж), а тут еще нужно было решиться на лечение без анестезии. Но даже весь этот грядущий ужас был перекрыт одной мыслью: Я ПОЕДУ ОДНА НА ТРОЛЛЕЙБУСЕ ПО УЛИЦЕ, ПОТОМ ЕЩЕ ПРОЙДУСЬ ПЕШКОМ, А ПОТОМ ЕЩЕ ТО ЖЕ САМОЕ ОБРАТНО – И ВСЕ ЭТО БЕЗ РЕБЕНКА, КАК РАНЬШЕ. Чувствуете силу радости? Наверное, это эгоизм. А может быть, это попытка оставить себе хоть чуточку личной свободы?

Поэтому идею пойти на день рождения или прогулку с друзьями я рассматривала сразу с точки зрения возможности оставить ребенка дома. И если такой возможности у меня не было, а ее часто не было поначалу, значит, я звала друзей к себе домой. Так, кстати, и появилась традиция играть в настольные игры по пятницам, о которой я вам рассказывала в истории про совместные игры с детьми.

Есть, конечно, еще один важный момент – где-то в глубине души я себе признаюсь, что я не брала все время детей с собой не только потому, что хотелось личного пространства. Так-то я большой трус и не люблю проблем. Одно дело – сходить с детьми в магазин: взял коляску и покатил, еще и удобно ее использовать для продуктов. А поехать с ребенком в гости? Он же не даст нормально отдохнуть. В чем смысл тратить это ценное время, чтобы все время быть у него на подхвате, менять подгузник, кормить и развлекать? Для того ли я еду к друзьям? А если что-то случится? А если он все время будет рыдать? Нет, дома спокойнее. Либо с кем-то оставить и пойти спокойно, хотя бы часок развлечься, либо уж остаться дома в привычной обстановке. Так-то.

А отпуск? Если вы стоите, то лучше сядьте: мы не ездили с детьми в отпуск (самолет, море и вот это вот все) до шести Мишкиных лет. Летом сидели на даче. Сейчас я уже понимаю, что это был напрасный страх – как чудесно было бы гулять с коляской по морскому побережью, а не по дачным проселкам. Но знаете, что мучило? Не только страх за то, что вдали от дома может что-то случиться. А что опять-таки не дадут отдохнуть. И я отдаю себе в этом отчет до сих пор. Я абсолютно убеждена, что для отпуска с детьми нужно придумать какое-то другое слово. Это не отпуск и не отдых. Это, скорее, самоуспокоение: я хорошая мать, вывезла ребенка на море и солнце. По сути, это отпуск, до которого мы так и не дотягиваемся. Как белка в «Ледниковом периоде», которая из последних сил пыталась ухватить желудь, а он каждый раз не давался. Так и здесь: ты вроде лежишь на пляже, дышишь морем, но по факту не лежишь, а все время что-то делаешь – следишь, подтираешь, снова следишь, успокаиваешь. Не успеешь оглянуться, а уже жарко, пора кормить ребенка. Вот же оно, море и солнце, но недостижима полная радость. Я решила, что мне такая радость не нужна – либо все, либо дача. Вот дура-то была.

Я начала ездить с детьми сама в отпуск только лет с десяти. И это было прекрасно. Интересно, что они помнят из наших совместных поездок. В одной из таких мы были с нашими друзьями, которые взяли с собой свою двухлетнюю дочь. Мне почти каждую минуту было их жалко – вся эта беготня и ношение ребенка на руках, кажется, не давали насладиться ни едой, ни обалденными видами старых городов. Я внимательно наблюдала за ними и ждала, когда же они покажут свое раздражение, когда начнут бегающим взглядом поглядывать на часы и вообще пыталась увидеть уставшие лица. Ан нет, ничего этого не было. Спокойные счастливые люди, несмотря на недовольство ребенка время от времени чем угодно. Их это вообще не волновало, и они не собиралась портить себе отпуск. Вот это да. Я была потрясена. То есть дело во мне – просто это я нервная и не умею получать счастье, то самое, минутное, не умею жить здесь и сейчас, несмотря на обстоятельства? Видимо, да. Что тут поделаешь.

Сейчас, оглядываясь назад, мне кажется, что я больше напридумывала себе страхов и лишила себя таким образом многих счастливых моментов с детьми. Предпочитая спрятаться дома в привычной обстановке, я уверенно отказалась от новых эмоций и приключений. С годами я стала увереннее и сейчас бы уже позволила себе пойти в гости с младенцем, а если бы он все время плакал, то просто бы вернулась домой – подумаешь, проблема. Но границы между мной и ребенком я бы оставила и сейчас – нет для меня ничего важнее, чем оставаться наедине с самой собой. Хоть иногда. Хоть даже и в кресле у стоматолога.

«Все, больше я так жить не могу, пора разъезжаться», – так заявил мне семилетний Гриша, шумно хлопнув дверью их общей с Мишкой комнаты. Все мои дипломатические старания были перечеркнуты. И дело было не столько в нежелании мириться с бытовыми неудобствами – «он бросает свои носки под мою кровать», «он смотрит своих блогеров без наушников», «он ест в комнате и оставляет грязные тарелки» – дело было в вечных криках «Ну мааам, скажи ему!» А это я не люблю. Я люблю спокойствие и умиротворение. А тут вечные скандалы.

Опасность расселения детей витала в воздухе уже год как, но я упорно отгоняла от себя эту мысль, потому что хотела оставить свободную комнату под свои вязальные проекты. Да и в целом была такая эфемерная идея иметь в доме библиотеку. Но тем утром Гриша не оставил мне выбора – стало понятно, что библиотеке быть не суждено. А точнее, не так – кому-то из детей придется в ней жить. Я приняла это тяжелое решение в итоге легко – пусть свободного места в квартире будет меньше, зато будет мир, но на самом деле произошло другое: ровно с момента обретения детьми собственных комнат я стала уважать их личное пространство. Я, наконец, официально признала, что теперь не только у меня есть личные границы и очерченное свое пространство, но и у них.

Свою, подконтрольную только мне, территорию я получила только в пятнадцать лет – мой старший брат переехал во взрослую жизнь, и я стала полноценной хозяйкой в нашем с ним бывшем царстве беспорядка и хлама. Помню, как мне немедленно захотелось все перестроить и переделать, как я ощущала покой, закрывая дверь и зная, что никто сюда просто так не войдет. Кстати, я почему-то была уверена, что действительно просто так никто не войдет. Почему? Потому что родители предупреждали о том, что они идут ко мне, заранее – нет, они не стучали в дверь, но начинали что-то заранее говорить, медленно двигаясь по коридору. Вот это ощущение свободы у себя на территории я стремилась обязательно дать детям.

Но что такое свое пространство? Это право делать все, что тебе хочется, и также право на неприкосновенность частной жизни. Получилось, что с момента обретения детьми своих комнат они будто стали моими соседями, будто наша квартира превратилась вдруг в коммунальную. По факту так и было – я перестала переживать по поводу разбросанных вещей и грязной посуды, по поводу мотающейся туда-сюда пыли и беспорядка на столах. Теперь это не моя проблема. И это абсолютно адекватная плата за самостоятельность, свободу и мир.

Поначалу было немного нервно: я заходила в комнату то к одному, то к другому, натыкалась на беспорядок, и меня подмывало как-то по этому поводу высказаться. Но ничего, кроме фраз «И что, тебе так удобно жить?» и «Ну как можно жить в таком говне?», мне в голову не приходило. Чаще всего я помалкивала – не я же так живу, у меня в спальне порядок. А здесь живет другой человек, которому эта грязная тарелка на столе нисколько не мешает. Иногда не сдерживалась, и меня несло: я искренне не понимала, почему нельзя все время поддерживать элементарный порядок – ведь так проще жить. Но кому так проще жить? Мне? Почему я решила, что такой же простой, как мне казалось, способ жизни выберет абсолютно другой человек? Да, это мой ребенок, но вроде бы он не обязан быть таким же, как я? И как-то полегчало. Заходя в комнату к сыну, я старалась не особенно всматриваться в детали, приговаривая, что долго находиться здесь по известным ему причинам не могу, так что «давайте уж лучше вы к нам».

Убираясь в квартире, я спрашивала, не нужен ли им вдруг тоже пылесос – ну мало ли зачем. И если вдруг понадобится, то я тогда могу его не убирать. Это ни разу не сработало – ну то есть ни разу никто из детей не подорвался ко мне с криками «Да, мама, мне очень нужно пропылесосить свою комнату, не убирай пылесос». Они как смотрели YouTube, так и продолжали смотреть. Я же радовалась, что убирать мне теперь меньше, уборка детских комнат – их ответственность. Несколько раз я пробовала другой заход: предлагала свою небольшую помощь в будущей гипотетической уборке. Говорила, например, так: «Слушай, если вдруг тебе тяжело отодвинуть свою кровать и выгрести оттуда все бутылки от йогурта, которые ты туда бросал, то я могу помочь». Тоже странный, конечно, заход. По сути, я завуалированно намекала, что пора бы уже, наконец, выгрести весь мусор из-под кровати. Пишу и сама раздражаюсь: если бы ко мне периодически наведывались с такими «добрыми» предложениями, я бы быстро выходила из себя. Хорошо, что я очень скоро поняла, что толку от моих попыток внушить детям тягу к чистоте все равно нет. И отпустила.

И знаете, никто грязью не зарос, мыться все продолжали и даже пылесосили и иногда, редко, прямо скажем, но вытирали пыль. В минуты особого душевного подъема даже перестановку у себя делали и звали меня «в гости» – посмотреть и восхититься. Восхищалась я всегда, потому что мне нравилась их самостоятельность в принятии решений. Правда, вот покрасить стены баллончиком я не давала – на этом заканчивались моя смелость и уважение личных границ. Не знаю почему. Казалось бы – подумаешь, стены. Ну сделает он их разноцветными, потом надоест – перекрасит. Но что-то здесь в моем подходе дало сбой.

С разъездом детей по комнатам пришло одно новое правило в нашу коммунальную жизнь: теперь полагалось стучать в дверь, прежде чем ты захочешь войти. Не помню, чтобы мы специально как-то это обговаривали – что вот теперь, мол, с завтрашнего дня, мы стучимся друг к другу в дверь. Просто вдруг стало понятно, что дети растут, у них все больше своих тем для разговоров и своих личных дел, которые не должны быть на виду. Правило работало, как обычно в нашей семье, в обе стороны – в мою комнату тоже стучались. Особенно это актуально с Тосей – я понимала, что если сейчас разрешу войти, то влетят не только дети, но эта бастардина со своими слюнями.

Мерное постукивание в дверь давало мне успокоение: я не увижу ничего, чего бы мне не стоило видеть. Но вместе с тем неожиданно давало соблазн – подслушать. И справиться с этим постыдным желанием было нелегко, потому что внутренний голос предательски шептал: ну, ты же не подслушиваешь, ты пытаешься не упустить, предостеречь и спасти.

Самое страшное, чего боится почти любая мать, – упустить ребенка. Что именно это означает, определяет для себя каждый сам. Для кого-то «упустить» – это двойка за контрольную по математике или услышанное от ребенка матерное слово, для другой матери «упущением» станет проколотое ухо или найденные в рюкзаке сигареты. Для меня все эти стадии взросления никогда не коррелировались в голове с «упущением». Страх – мерзкий, липкий, холодный – меня настигал только от одной мысли: я не замечу вовремя какие-то необратимые процессы, связанные с криминалом. Это единственное, что меня волновало. Я всегда осознавала свою главную родительскую миссию как защиту ребенка: я должна предостеречь и защитить его от внешних угроз и от него самого. Но как не скатиться на этом пути к банальной слежке за детьми? Как защитить, если досконально не знать, как и чем они живут, с кем и о чем общаются? У половины моих знакомых есть телефоны всех друзей детей, у всех настроен родительский контроль, они знают все о передвижениях ребенка, его разговорах, у них есть доступ к его переписке. Как все это могло бы сочетаться с моим принципом о соблюдении личных границ? Или на словах мы их, конечно, соблюдаем, в дверь постукиваем, но на самом деле активно следим, читаем и смотрим?

Я выбрала честность. Так проще жить. Я честна и откровенна с детьми, я умею и могу обсуждать с ними трудные темы, не юлю и не пытаюсь найти «детских» слов, чтобы объяснить им опасность общения в интернете с незнакомыми людьми, например. Мое дело – неоднократно проговаривать, предупреждать, рассказывать про ужасы. И доверять им. На практике это выглядело так. Сидит Мишка, например, со мной на кухне, пялится в телефон, переписывается с кем-то.

– Я знаю, что сто раз об этом говорила, но на всякий случай скажу, что куча дядек и тетек только и ждут, чтобы познакомиться в интернете с подростками и нанести им ущерб – обмануть и обидеть. Так что никогда не переписывайся с незнакомцами. Я знаю, что ты так не делаешь, но я твоя мать, я должна тебя защитить и предупредить.

– Ну маааам, ну сколько можно, я с Саней переписываюсь!

– Про это я тебя, видишь, не спрашиваю, уважаю твою частную жизнь, оцени!

– Да-да, спасибо, ценю.

То есть моя рабочая тактика – проговаривать, а не пытаться накопать что-то запрещенное в жизни детей. Может быть, потому что я боюсь услышать или увидеть это самое запрещенное? Наверное, да. Тот случай, когда я жажду откровенности и правды, но не всегда готова ее узнать. Однажды кто-то из детей оставил планшет и забыл стереть там дивный поисковый запрос в «Яндексе» – что-то про большие женские. Ну вы понимаете. О, думаю, интересно, растут. Но что изменил тот факт, что я узнала об этом? Об этой их личной жизни? Не пойду же я с ними обсуждать, зачем они это искали и что на самом деле нужно было искать. Что даст мне это знание?

Однажды я попыталась изящно, как мне казалось, вывернуться и удовлетворить свое любопытство. Мне было жуть как интересно, с кем это Мишка часами по телефону трындит. И я решила «аккуратно» прояснить ситуацию с Гришей, прямо его спросив. «Ну мама, это же Мишкина личная жизнь! Мы же не спрашиваем, с кем ты там трындишь», – не прокатило, в общем. Правило традиционно сработало в обе стороны. Так что я смиренно ждала, пока мне все расскажут. Из-за чертова чувства такта приходилось оставаться в неведении.

Знаете, кстати, что интересно: ко мне ведь родители тоже в душу не лезли, если я не хотела. Никто меня с пристрастием никогда не допрашивал – особенно в вопросах личной жизни. Но пару раз я ловила себя на мысли – а вдруг они не спрашивают, потому что неинтересно? Вдруг и моя тактичность и уважение личных границ приведут к тому, что дети решат, будто мне неинтересно, с кем и о чем они трещат по телефону, с кем дружат?

Решение было простым: рассказывать о себе, своих друзьях, о работе, делиться проблемами и успехами и почаще спрашивать у детей про их жизнь, про их друзей и их родителей, про проблемы, про смешные истории. Мне же правда это интересно. И надеяться, что я буду в курсе всего, что мне необходимо знать. А личные разговоры и запросы в «Яндексе» пусть останутся личным делом каждого – и моим, и их.

Часто дети сильно бесят. Кажется, мы все это понимаем. Ругаться на детей, выражать громко свои чувства считается «дурным воспитанием», поэтому гнев, обида, злость копятся в родителях до уже полноценного скандала. И очень трудно с этого невротического маршрута свернуть.

Автор – мама очень последовательная и придирчиво выбирает не только яйца на рынке, но и слова для разговора с сыном. Этот поистине волшебный навык при чрезмерном употреблении – совсем как алкоголь! – может навредить: за чересчур округлыми формулировками ребенку непонятна эмоция, а напряжение остается при маме. Необходимо найти баланс выразительности!

Обопритесь на простую мысль: все невысказанные чувства не растворяются, как дым на ветру; они копятся и обязательно найдут выход через скандал, аффект. И во время концентрированной выдачи злости «за II и III квартал сего года» вы гарантированно наговорите ранящих, а то и травмирующих слов.

Мат – особенно выразительная часть русского языка. И дети матом ругались всегда (не верьте добрым советским фильмам). Но дети матерятся для самоутверждения в сообществе, для придания «крутости» себе и силы своим словам. «Отойди, б…» – гораздо сильнее, чем просто «Отойди», сравнимо с ударом. Взрослые же матерятся чаще для выражения своей усталости, шока, гнева и т. д. И это, кстати, отличный способ снятия эмоционального напряжения: материтесь на здоровье! Но разницу «матов» детям лучше объяснить.

А слишком сильный стыд родителя за ребенка с «грязным ртом» – хороший повод родителю посетить психотерапевта.

«Вчера до ночи делали домашку! Как можно столько задавать ребенку? В наше время такого не было. Ты видела эти задачи? Я сам еле разобрался, а они хотят, чтобы ребенок с этим справился? Безобразие!» Это мой коллега Петр так встречал меня на рабочем месте каждое утро. С одной стороны. А с другой стороны в телефоне пиликал родительский чат с вопросом: «Слушайте, а у вас какой ответ в четвертой задаче из домашки? Бьемся уже всей семьей, дедушку-математика привлекли, никак не можем разобраться».

Со всех сторон меня пытались вовлечь в образовательный процесс – мне как бы говорили: «Смотри, мы вовсю учимся, а ты?» А я – нет. Я уже закончила школу и больше не хочу в нее возвращаться. Я продолжаю учиться другим интересным вещам, но снова возвращаться в школу не хочу. И выписывать прописи, и строчить прихватки я тоже не хочу. Я взрослый человек.

Мои дети не ходили в детский сад – как это у меня получилось, я расскажу чуть позже, в главе «Про личный пример». Поэтому ажитации и активной подготовительной эйфории перед поступлением в школу у меня не было. Но мир вокруг требовал обратное: надо волноваться и активно готовиться, чтобы «поступить ребенка в первый класс». Во-первых, что значит «поступить»? Ну ты же не хочешь, чтобы твой ребенок учился в плохой школе, говорили мне. А хорошая школа – не резиновая, туда конкурс, поэтому надо поступить, то есть быть лучшим из лучших. Во-вторых, что значит «поступить в первый класс»? То есть ты уже должен и читать и писать, чтобы быть лучшим из лучших. А чем тогда заниматься в первом классе?

Мишка умел читать до школы только благодаря логопеду, к которому мы его повели, несмотря на то, что отлично понимали все, что сын нам говорит. Как в фильме «По семейным обстоятельствам», помните, где герой Евгения Евстигнеева рассказывал про мужика на заводе, который выговаривал всего три буквы, но все его отлично понимали. Но чтение точно не могло стать козырем в рукаве в погоне за место в хорошей школе. Сама это гонка меня удручала: я не хотела так рано втравливать ребенка в эти ненужные состязания. А главное – состязания между кем?

Наша районная школа, в которую можно было просто прийти и записаться, гордилась своими связями с местным наркодиспансером. Мы тоже очень гордились ее коммуникативными навыками, но решили, что все-таки посмотрим, куда еще можно податься. Везде и все готовили меня к ужасу школьного периода: «Отдыхайте пока, вот начнется школа – будет не до развлечений». Что значит – не до развлечений? И что значит – отдыхайте? Не я же в школу иду. Ну, думаю, ничего, прорвемся. Но чем больше мы смотрели школ, тем больше слышали одну и ту же мантру: «Вы приходите в школу вместе с ребенком, вы – неотъемлемая часть образовательного процесса». Э, минутку. Я не прихожу в школу, я привожу в школу своего ребенка – он будет учиться, а не я. Тетенька, я уже большая, я уже на работу хожу. Но оглядываясь на сидящих на таких открытых встречах родителей, я не находила поддержки. Все старательно строчили в блокнотах и интересовались, как лучше подготовиться к этому сложнейшему школьному забегу.

И вдруг мы узнали про школу, в которой родителей всячески отговаривали вмешиваться в образовательный процесс. Так прямо и говорили: нечего пытаться объяснять ребенку материал, в котором вы не разбираетесь – объясните не так, и ему потом будет сложнее. Ну просто манна небесная! Как раз то, что было нужно, – трезвый подход к образовательному процессу. Еще и оценок не ставили до седьмого класса, чтобы «не травмировать детей». Ну тут я была скорее в недоумении: меня с первого класса травмировали оценками, и ничего, недотравмировали. Здесь же идея была в том, чтобы детей оценивать, но по-другому – не через пятибальную систему, а более дробным способом, объясняя ребенку, например, что у него не просто «тройка», а пунктуационные ошибки такие-то, орфографические такие-то, зато почерк выше всяких похвал. Так ребенку якобы яснее, где у него слабые стороны, а где сильные и на что стоит обратить внимание. Хорошо, думаю, пусть не травмируют, лишь бы мне не нужно было учиться.

Но хорошо же долго не бывает. Потому что когда что-то хорошо, мы начинаем задумываться, а так ли все хорошо на самом деле. Не прошло и месяца после начала занятий, как в родительском чате зазвенели сначала робкие, а потом уже и набравшие силу вопросы: «А как решили пятую задачу?» Я была в ярости. И чего, думаю, вам не спится, а? Пришли после работы и ну задачи решать.

Прихожу сама на работу, жалуюсь Петру, а он, конечно, поддержать меня никак не может, сам еле продирая глаза от усталости: «Вчера до двенадцати ночи решал домашку, сын уже заснул». Обалдеть, говорю. И зачем, спрашиваю, тебе все это нужно? «Как зачем? У них строго все: пришел без домашки – двойка в журнал». Так не тебе же двойка-то, говорю. «Как не мне, это моя двойка!» – заявил Петр, гордо вскинув подбородок. В этом и разница между нами. Я свои двойки уже получила много лет назад, а сейчас это уже не мои оценки и не моя ответственность. Ага, потирает руки Петр, значит, ты хочешь все пустить на самотек? «Пусть ребенок двоечником станет, правильно!»

А как иначе ребенок поймет, что у него есть ответственность перед самим собой? Как он научится отвечать за свои поступки, если не будет получать на них обратную связь? Кажется, что цепочка простая: в школе задали домашку, ты ее не сделал, получил двойку, это неприятно – значит, чтобы в следующий раз получить более приятный результат, надо выполнять домашку.

Но если я начну вмешиваться в этот чудо-процесс (даже если есть желание и не лень), то кажется, что я украду у ребенка шанс самому проверить свои силы и в полной мере почувствовать сначала досаду от провала, а затем гордость от успеха. Счастье через боль – мой любимый жизненный прием. Запугивая ребенка и яростно контролируя, правильно ли он записывает условия задачи, я будто заранее не уверена в его успехе, будто говорю ему: «Сам ты не справишься, я в тебя не верю, только под моим контролем ты способен на хороший результат». Особенно круто ребенку будет видеть, что даже родители не справляются с задачами из его учебника – куда уж ему-то пробовать и напрягаться. Сейчас родители спросят в чате у других родителей, совместно решат, и все будет хорошо.

Но знаете, что меня больше всего удручает в навязывании мне этого совместного с ребенком обучения? До его семи лет мы разговаривали, шутили, смеялись и баловались, а с семи лет я вдруг должна превратиться в учителя, стать серьезнее и вечера посвящать контролю, проверке, объяснениям и снова контролю. То есть вместо того, чтобы отдохнуть и посмотреть вместе за ужином что-нибудь интересное, я должна корпеть с ним над книжками. Меня втягивают в какие-то другие отношения с моим ребенком. Я ведь начну злиться и раздражаться на него – ведь как же можно не понимать таких элементарных вещей, – настроение будет испорчено, мы поругаемся, я буду нервничать и плохо спать. Зачем мне это нужно?

Вместо этого я выбрала другой, более спокойный сценарий. Приходя после работы домой, я всегда спрашивала детей: «Ну, какие сплетни в школе? Что интересного?» То есть не «домашку сделали?», а «какие сплетни?». И под мерный стук ножа, нарезая салат на ужин, я с удовольствием слушала, как Саня поругался с Митькой из-за ластика, как Наталья Львовна ругалась за невыполненное домашнее задание – о, надо же, говорю, так сделали бы, тогда бы и не ругалась, – как в класс приходил дядька со скрипкой и приглашал всех заниматься музыкой. В общем, я хотела быть в курсе, но не вовлекаясь.

Справедливости ради надо сказать, что мама моя, которая часто забирала детей из школы, с домашними заданиями им помогала. Я-то могла сколько угодно не вмешиваться и ждать детской ответственности за свои поступки, но мама, видя, что Мишка не врубается в современное природоведение, пыталась все-таки разобраться по учебнику вместе с ним. Потом жаловалась мне, что «даже взрослому это все непонятно, куда уж ребенку». Но это был мамин выбор, ее желание сидеть с учебником, не мое. А скорее даже самоуспокоение: ребенку трудно, я попыталась помочь. Но результат все равно один: кроме как с учителем на уроке или после уроков найти ответы на свои вопросы им все равно никак не удавалось.

С Гришкой, кстати, моя вера в себя и в правильно выбранную стратегию поведения немного поколебалась. Ведь расчет был на то, что ребенку будет некомфортно от невыполненного домашнего задания, от полученной от учителя реакции и ему захочется исправиться, он учтет этот урок. Оказалось, что люди бывают разные и не со всеми такая схема работает в нужном ключе. Гриша, например, абсолютно спокойно всегда относился к неудачам и вообще к плохому исходу дела. Точнее, так: очень неприятно, да, но живем дальше. Может, Гришу нужно было контролировать? Сидеть с ним по вечерам и проверять домашку? И променять искреннюю радость от моего прихода домой на хмурое лицо, как бы говорящее: «Блин, ну сейчас опять начнется…». Нет уж!

«Нет, ну ты вообрази, она мне четверку поставила!» – воскликнул Петр как-то утром. Речь шла про домашнее задание по истории вроде, а Петр у нас специалист по определенным периодам. «Я это так не оставлю, пойду к ней, спрошу, что не понравилось». Так и не дошел, слава богу.

Никогда не забуду мою одноклассницу, которая горько рыдала из-за четверки в четверти по алгебре. Из-за четверки, Карл. Рыдала. Я с этой девочкой не дружила, но выяснила через подружек, в чем же была проблема. Оказалось, что родители обещали ей поездку в Диснейленд только в том случае, если по итогам четверти она станет круглой отличницей. Воображаю, как она ненавидела в тот момент и алгебру, и учительницу, и саму себя.

Оценки – зло. Они портят настроение, не дают в полной мере понять, что у тебя хорошо, а что не очень, а главное – заставляют тебя сравнивать себя с другими. С другой стороны – хорошая оценка дает чувство эйфории, подъема, уверенности в себе, и да, чувство превосходства над другими. А если оценка еще и не очень заслуженная – ну бывает, что списал удачно, так еще и получаешь чувство ложной уверенности в себе. В общем, как вы видите, я не определилась, чего в самом факте оценивания больше – полезного для человека или вредного. Чтобы почувствовать почву под ногами, я решила выделить для себя два ключевых момента, в которых я точно уверена, и исходя из них, и выстраивать общение с детьми: мы учимся и получаем полезные знания, а не оценки; мы такие одни, ни с кем себя не сравниваем.

Обсуждали мы как-то за ужином последние школьные сплетни, Гриша жаловался на учителя по физике – мол, скучно и невозможно сидеть, поэтому они с Саней обсуждали что-то свое, более интересное, а он их чуть не выгнал из класса, удивительный человек. Объяснять ребенку, что мешать учителю на уроке плохо, а физика – обалдеть какой интересный предмет, довольно странная затея: толку немного, и есть риск, что в следующий раз сплетен уже не дождусь – кому нужны нотации. У меня тактика другая – честный рассказ про себя.

И я рассказываю детям, что и мне было очень скучно на физике – что ж там веселого, если единственный эксперимент, который мы видели на уроке, – эбонитовая палочка? Я смиренно сидела, пыталась вслушиваться, но монотонная речь учительницы все равно сливалась для меня в гул, уносящий совершенно к другим мыслям. Как-то я научилась на четверку, но эта оценка ничего не значит, потому что я абсолютно ничего не знаю. И теперь жизнь моя удивительна. Не зря же говорят, что для тех, кто не учил физику в школе, жизнь полна чудес. Вот, говорю, помните, мы с вами смотрели «Пиратов Карибского моря», там была сцена, где герои, держа над головой лодку, шли под водой, а головы их при этом были сухими? Я была так же ошарашена, как и вы, между прочим. Как это возможно вообще? Они же под водой! Стыдно от собственного невежества. Это же какой-то закон физики, известный всем. А мне нет. Так что, говорю я Грише, ты там спроси у преподавателя или дождись, когда вы эту тему будете изучать – вникни и объясни мне потом. А то неловко же, надо восполнять пробелы с вашей помощью.

Гриша после этого пошел и сразу загуглил, и мы, о чудо, разобрались, что за чудо такое и почему они могут дышать. И даже свой эксперимент с банкой в раковине провели. То есть я наглядно продемонстрировала на себе, что будет, если ничем не интересоваться, если не стараться хоть немного вникнуть в процесс. Будет неловко.

Чувство неловкости и стыда за собственное невежество преследует меня всю жизнь. Я, например, географию плохо знаю: каждый раз испытываю минутку унижения, когда начинаю «плавать» в столицах, да и в странах. Но самое острое чувство неловкости я обычно испытываю за орфографические ошибки. Причем мне одинаково стыдно и за себя, и за других взрослых людей, которые делают ошибки не в словарных словах, которыми нас так мучили в школе, а в обычных рядовых. Каждый раз, когда я в рабочей или в личной переписке сталкиваюсь с такими ошибками, мне становится почти физически больно. И вот именно это ощущение я все время пыталась передать детям, иллюстрируя на жизненных примерах, зачем нам грамотность нужна.

«Что вы там сейчас по русскому изучаете? Какие правила? А, это неинтересно. Когда будет правило про – ться и – тся? Не знаешь? Узнай. Это главная боль сейчас всех взрослых, не дай себя обмануть!» – вот такой примерно подход.

«А вы уже проходили рос- и рас-? Я так и не разобралась, а часто нужно писать», – тоже один из моих любимых приемов, причем абсолютно не наигранный. Раз ребенок учится, то он первоисточник, ему лучше знать, и, кстати, он вполне может мне объяснить, меня научить. А это уже большая ответственность: учить другого можно только в том случае, если сам хорошо понимаешь в вопросе. Отличная мотивация разобраться.

Вообще круче знать, чем не знать – всегда говорю это детям. А еще интересно бывает наблюдать за реакцией ребенка, когда я рассказываю ему что-то, о чем на школьном уроке он, скорее всего, не узнает. Ну, например, про прачку Екатерину I. Мне школьные уроки истории не дали полной картины, не вполне оживили наших исторических деятелей. Спасибо Леониду Парфенову и его интереснейшему документальному сериалу «История Российский империи» – теперь эти люди стали для меня живыми, со своими слабостями и переживаниями. «Ну что, – спрашиваю я Мишку, – вам уже рассказывали, откуда Петр привез нам будущую Екатерину I»? Тут меня, правда, ждало разочарование, – историк попался современный, про нравы Петра упомянул. Но тем не менее показать, что история – живая, мне всегда было очень важно.

Или вот многочлены. Единственная тема по алгебре, которую я обожала, – упрощение многочленов. Я могла часами сидеть над формулами с кучей скобок, пока, наконец, мне не удавалось сократить длиннющее выражение до одного числа. Большего кайфа от учебы я не припомню. Я начала рассказывать детям про эти многочлены класса с третьего, умоляя их не пропустить эту тему и обязательно мне дать примеры порешать. Конечно, я могла бы открыть гугл и найти эти задачи сама, но идея же была в том, чтобы заложить в детскую голову мысль о том, что в таком, казалось бы, строгом и точном предмете, как алгебра, может быть что-то столь притягательное и живое, что невозможно оторваться. Никакой ответной любви у детей к алгебре, правда, не проявилось, по крайней мере, я не заметила. Но задачи мне все-таки приносили.

Все мои усилия были в итоге направлены на то, чтобы доказать простую истину: важно получить полезные знания, а не оценки. Бесполезные знания тоже бывают, их тоже важно получать – но не для последующего применения, а просто для тренировки мозга. Всегда объясняла детям, что мозг – как мышца, ее требуется все время чем-то нагружать, чтобы не засохла. А оценка позволяет лишь определить, что ты знаешь лучше, а что хуже. Поэтому часто моей реакцией на оценку был вопрос: «Это для тебя хорошая оценка или плохая?» Уж я-то знаю, какой ценной бывает тройка, например. Меня, как родителя, тройка по истории может расстроить, а для ребенка это может быть выстраданная оценка за контрольную по сложной теме, в которой он с трудом разобрался. То есть если он осознает, что получил тройку, потому что пришлось разбираться в короткие сроки и было трудно, значит, в следующий раз можно начать готовиться к контрольной заранее, сделать это спокойнее и лучше, а значит, получить шанс на лучшую оценку. Такая у меня была логика, и я уверенно ей следовала.

Еще я всегда очень уверенно себя чувствовала на поле поощрений и наказаний: оценки здесь точно ни при чем. Никогда мы не устраивали поощрительных игр, просмотров фильмов и других приятных мероприятий за полученную положительную оценку. Равно как и не было внеплановых моек посуды или еще чего-нибудь неприятного за двойки и тройки. Кажется, что оценки и вообще успехи и неудачи лежат совсем в другой плоскости. Это же не провинность ребенка, это неудача, неуспех, из этого нужно сделать вывод, эту ошибку нужно проработать, а не смыть позор вместе с жиром, который оттираешь от посуды. Так что никаких пяти рублей за каждую пятерку у нас не было. И да, мы могли пойти в кино, даже если получена двойка за контрольную – одно к другому не имеет никакого отношения.

Сложнее всего было не спрашивать, а что получили Петя, Маша, Катя и все остальные. Я понимала, что это ловушка – и для меня, и для ребенка. С одной стороны, мне все время хотелось понимать среднюю температуру по больнице: а вдруг я таки упущу ребенка? Вдруг только он не понимает эту тему по математике, а все остальные понимают? Но опасность, которая таилась за таким подходом, пугала меня еще больше: сравнивать своего ребенка с другими я не хотела, потому что отлично понимала, что заложу таким образом ему эту привычку на всю жизнь.

Все современные коучи талдычат: не сравнивайте себя с другими, сравнивайте с самим собой – соревнуйтесь с собой десятилетней, пятилетней, двухлетней давности, будьте лучше себя вчерашнего. А как взрослому человеку соревноваться с собой вчерашним, когда он все время оглядывается на Витьку из соседнего отдела, который абсолютно не напрягается – это же видно за закрытой дверью его кабинета! – а зарплату получает в три раза больше. Этот Витька ему еще в школе жизнь портил – мама все время спрашивала: «А почему Витя получил пятерку, а ты четверку?» или «А Витя тоже не сделал домашнее задание?» В итоге несчастный сын уже и сам начинал прикрываться Витькой, оправдываясь за свои неудачи: «А Витька, между прочим, тоже плохо диктант написал!»

В общем, я решила, что Витька мне не нужен. И детям моим в их дальнейшей жизни тоже. Так что любые тирады, начинающиеся со слов «Мам, ты представляешь, у нас все написали…», я сразу прерывала и объясняла, что меня не интересуют другие, меня интересуешь только ты и твои успехи и неудачи. Все, что касается тебя и интересно тебе, – интересно и мне. А как там у других – это их дело, на нас не влияющее никоим образом.

Почти все школьные детские годы оценки меня нисколько не трогали, мне удавалось держать себя чуть на расстоянии и бравировать своим спокойствием перед друзьями и коллегами. Пока вдруг не оказалось, что мой младший сын завалил ОГЭ.

Гриша всегда очень легко относился к учебе. Все у него было «нормально» и «хорошо». И это его поведение не было напускным: он и правда никогда не впускал в себя переживания от неудачи. Или, что тоже вероятно, переживал, но быстро отпускал – не получилось, и ладно. То есть я довольно быстро, еще в младшей его школе, осознала, что моя тактика под рабочим названием «получил двойку – стало стыдно – исправил двойку» провалилась.

Я не давила, продолжала спрашивать про сплетни в школе, Гриша охотно рассказывал, а еще охотнее хвастался своими успехами, умалчивая про все остальное. Меня это устраивало, потому что гарантировало хорошее настроение нам обоим.

Первый удар меня настиг в пятом классе, когда мы решили перевести сына в другую школу. Школа хорошая, а следовательно – читайте выше, – поступление нужно заслужить, а значит, нужно прилично сдать вступительные экзамены. Экзамены были завалены капитально. Помню свой шок: я – такая современная, презирающая оценки, вдруг явно почувствовала этот противный липкий холодок где-то внутри, мгновенно навалился стыд, будто это я завалила все на свете. Отчетливо зазвучали голоса как на партсобрании: «Ну что, доигралась? Упустила ребенка? Тоже мне мать!» Меня подмывало наехать на Гришу, разозлиться, устроить скандал из серии «Я тебе так верила, а ты меня обманул!». Мне не хотелось разговаривать, не хотелось с ним шутить и смеяться как прежде – ведь он завалил экзамены.

Я вовремя себя затормозила. А что он мне, собственно, обещал? Учиться хорошо? Нет, я же этого никогда не требовала. Обманул мое доверие? Так он, может быть, и не разгадал мою тактику. Да и не было никакого между нами договора. Так откуда же взялась эта обида на ребенка? Пришлось себе признаться, что хоть я и рассказываю детям о том, что оценки не важны, а важны знания, что все поправимо и нет безвыходных ситуаций, но у меня самой, внутри, все равно сидит этот страх и стыд за «плохого» ребенка – и страх этот я успешно в себе закапываю.

Я взяла себя в руки, поплакала немного, объяснила Грише, что это его первый опыт с оценками и он оказался неудачным, но есть решение – позаниматься и пересдать экзамен. «Я на твоей стороне, что бы ни случилось», – эту фразу я тогда сказала Гришке впервые, мне было очень важно подчеркнуть, что у нас с ним все по-прежнему, мы честны друг с другом, я рядом и помогу, чем смогу.

Испытание в итоге было худо-бедно пройдено, в школу Гришка поступил, меня отпустило. «Мама, ну что ты переживаешь, все будет у Гришани хорошо, ну», – успокаивал меня Мишка. А я слушала его и понимала, что дети у меня очень разные, приоритеты жизненные у них разные, и не факт, что они совпадают с моими.

Получалось, что мне нужно изменить тактику и начать не в бирюльки играть, формируя все эти «доверительные отношения с ребенком» и «общение на равных как со взрослым», а принять, что передо мной все-таки ребенок со своим несформировавшимся еще чувством ответственности и нужен за ним глаз да глаз. То есть наплевать на всю эту демократию и вместо школьных сплетен проверять дневник и домашку. И изменить себе. Перестать быть собой. Более того – еще и раздвоиться: с одним ребенком играть в демократию и доверие, а с другим – в диктатуру и подозрительность. И тут я присела на минутку и подсчитала, когда закончится школа. Получалось, что мне еще лет на семь нужно погрузить себя в эту странную шизофрению. А потом, когда школа закончится, вернуться в свое прежнее состояние. Но что будет, если к тому времени от наших с Гришкой озорных отношений уже ничего не останется? Что если я сама их съем по чайной ложке своим контролем и учетом его учебы?

Школа конечна, а жизнь моя не вечна, решила я, поняв, наконец, что есть и другой вариант – попробовать все же объяснить ребенку, что преодолевать преграды интереснее и круче, чем отмахиваться от них, делая вид, что все прекрасно.

«Вы знаете, Гриша не воспринимает проблемы, не видит их, не считает их чем-то заслуживающим внимания», – это мне объясняли в школе. Меня это не удивляло – Гриша всю жизнь поражал меня своим оптимизмом и умением с легкостью идти по жизни. Так с чего бы ему воспринимать проблемы серьезно? Я даже завидовала ему: никаких нервов, счастливый человек! Но как заинтересовать его учебой, если привычные мне страх и стыд тут не работают?

На помощь мне пришла Лилиана Лунгина. Умнейшая женщина с необычной судьбой, известный переводчик – благодаря ей у нас есть, например, «умный, красивый, в меру упитанный мужчина в самом расцвете сил». Да-да, именно Лилиана Лунгина так искусно и мастерски перевела для нас Карлсона, который живет на крыше. Но речь не про то. Режиссер Олег Дорман попросил Лилиану Лунгину рассказать на камеру о своей жизни – в итоге получился такой документальный проект-интервью. Не оторваться. Будто проживаешь всю жизнь человека вместе с ним. Такое свидетельство эпохи. И вот, рассказывая про свое детство, Лилиана вспоминала, что училась сначала неважно – не было особенного интереса к происходящему в школе. По успеваемости она была одной из последних в классе. Мама ее переживала по этому поводу, но ничего не менялось, пока однажды подруга мамы не спросила девочку: послушай, а зачем тебе вообще нужна эта учеба? Ведь школа совсем не обязательна в жизни. Тем более если тебе так трудно учиться. Зачем время терять? Есть полно профессий, которые не требуют серьезного мозгового напряжения. Подумай об этом. И это сработало. Девочка поняла, что ничем не хуже других и что нужно лишь включиться в процесс, приложить немного усилий – и все начнет получаться. И она очень быстро стала лучшей в классе, хотя и не стремилась к этому. Вот эта мысль о том, что учиться не сложно, если просто включиться в процесс, проявить интерес хоть немного, мне очень понравилась. Надо просто втянуться.

С тех пор я не уставала повторять Гришке, что мне очень обидно, что он не использует свои мозги на полную катушку, что ленится чуть сосредоточиться, чтобы проявить свои лучшие качества, чтобы узнать что-то интересное. «Ты умнейший, я это знаю, но мне хочется, чтобы это знали все», – говорила я ему. Мы договорились, что будем обсуждать не только успехи, но и неудачи, что нам с ним важно не бояться смотреть правде в глаза, понимать его слабые стороны и пытаться преодолеть проблемы, не прятаться от них.

Я снова выбрала доверие и приятельские отношения с ребенком. Он зачитывал мне свои оценки, я их комментировала, отмечая, что здесь ты поленился, мог бы и больше вложиться, а в этом предмете ты крутой, здорово, что разобрался.

Очередная развилка наступила в седьмом классе, когда Гришка начал интересоваться компьютерными играми. «Я буду заниматься киберспортом, мам» – так это было. При такой школьной успеваемости какой киберспорт? Какие компьютеры? Но с другой стороны – а вдруг это станет главным делом его жизни? Может, это как раз тот случай, когда нужно помочь, а не препятствовать? Мы купили Грише мощный игровой компьютер, удобный стол и кресло, он тщательно выбирал подходящие профессиональные наушники и микрофон. Я чувствовала важность момента – я разделяю его интересы, не принижаю их, не обесцениваю его усилия, поддерживаю и радуюсь вместе с ним успехам. Разделяю его жизнь. Я узнала, что такое «катка» и уровни в игре, а Гриша научился неплохо разбираться в компьютере, сам разбирал и собирал его заново, носился с ним по всему городу, чтобы играть в команде.

Наша с ним идиллия закончилась в девятом классе, когда он получил двойку по математике на ОГЭ. Я рыдала. Причем скорее от обиды на саму себя: меня бесило, что эта двойка так выбила меня из колеи. Опять полезли в голову мысли о том, что это я виновата, я упустила, я позволила, я не настояла, я не заставила.

«Мам, это моя ошибка, я очень расстроен, мне нужно заниматься», – вот что я услышала. Казалось бы, надо радоваться, ведь этого же я так хотела, к этому стремилась: чтобы мой пятнадцатилетний сын осознал, что это его жизнь, его оценка и его ответственность, что он сам волен выбирать свой дальнейший путь, а главное – что он понимает, что нужно сделать, чтобы исправить ситуацию. Но есть ли у него на это время или оно безвозвратно упущено? Воспользуется ли он своим правом на ошибку или в очередной раз спрячется от проблемы? И главное: помогла я ему или все же навредила?

Пока мне нечего ответить. На момент написания этой книги Гриша еще не пересдал экзамен. Спросите меня попозже, чем закончилась вся эта история. Но я знаю твердо, что моя мечта о поездках с Гришей на кабриолете на рынок обязательно сбудется – будет он с двойкой в аттестате или нет.

Не произносите при психологе слово «скука». Он (она) вам все равно не поверит!

По мнению многих психологов, никакой скуки нет. Есть некое фасадное переживание. За скукой почти всегда стоит злость – на обстоятельства, на себя, но чаще на очень конкретную учительницу, мужа, ребенка…

Вот пример: десятилетний мальчик видит в окно класса весну, лужи и играющих друзей. Мальчику хочется к ним, но учительница заставляет писать диктант. Мальчику бы разозлиться, но на учительницу нельзя. Уравнивающим вектором становится скука: злиться не буду, но и работы от меня тоже не ждите.

У лени похожая природа: хочется делать одно, а заставляют делать другое. Еще есть прокрастинация, которая устроена сложнее: там невыполнение задачи – результат разнонаправленной деятельности различных систем мозга (это вообще тема больших нейробиологических исследований).

К счастью, расхожая «мудрость» о том, что «учить и лечить могут все», уходит в небытие. Чтобы процесс учебы был эффективным, нужно несколько факторов: не только компетентность учителя, заинтересованность ученика, но и особые отношения между учителем и учеником, свободные от иных контекстов. Поэтому-то родители часто не подходят на роль учителя.

Когда мне было лет шесть, мама учила меня играть на пианино. Мама моя профессиональный музыкант, концертмейстер, всю жизнь отдавшая музыкальной школе, научившая музыке тысячи детей. Каков итог? Затея полностью провалилась. Во время занятий то я, то она постоянно отвлекались на бытовые дела, выяснение отношений, еду… Да и денег я ей, разумеется, не платил. Думаю, что обучение – такой же специализированный и строго формальный процесс, как, например, медицинская операция. К нему стоит относиться с должным уважением – и не корить себя, если вдруг у вас не получается хорошо и быстро научить сына или дочь читать или считать.

История про год между поступлениями кажется мне очень счастливой. В некоторых странах есть так называемый gap year, социальная одобряемая практика, благодаря которой выпускник школы может прожить год-два свободно, попробовать себя в разных делах, пожить вдали от семьи. Все это чрезвычайно полезно для профессионального самоопределения.

Лобная доля, отвечающая за планирование будущего, формируется у подростка в тринадцать лет. Однако способность правильно понять свои желания, ожидания от профессии, трезво оценить свои способности к труду у человека возникает много позже, по моим наблюдениям – после двадцати одного года. А определиться с профессией общество предлагает в шестнадцать лет. Вероятно, по этой причине лишь тридцать шесть процентов россиян работают по специальности, полученной в вузе.

Образование в России своеобразно. Оно непременно должно быть высшее! И обязательно по «хорошей» профессии – чтобы не остаться без куска хлеба в голодный год! За соблюдением традиций зорко смотрят родители – с помощью внушаемых стыда и страха остаться не у дел. Сразу несколько моих клиентов имели собственные планы на профессию, но сначала получали образование юриста или даже врача – восемь лет жизни! – только для того, чтобы показать диплом родителям – и спокойно заняться своим делом. А если еще родители платят за обучение, отношения запутываются окончательно…

Но ведь это абсурд! В двадцать первом веке профессии молниеносно появляются и исчезают. Высшее образование вовсе не обязательно для хорошего заработка. И главное: нет ничего вреднее для психологического здоровья, чем заниматься хорошо оплачиваемым, но глубоко противным ремеслом. Поэтому детям следует объяснить вот что: профессия – источник заработка на будущую жизнь, работать по ней будет он (она), а не мама и папа, и большую часть времени жизни. И если нет твердого понимания, стать поваром или музыкантом, лучше подождать год-другой, прежде чем пойти учиться.

Я вам уже рассказывала, что училась в школе так себе – не помню, чтобы у меня были какие-то явные успехи в каком-то предмете или что-то мне очень нравилось изучать настолько, что хотелось углубляться все больше и больше. Нет, ничего особенно выдающегося в науках я не усматривала, поверхностно их изучала.

Поэтому было бы странно с моей стороны вдруг предстать перед детьми эдаким начитанным человеком, с любопытством и азартом тянущимся к новым знаниям. Нет для меня ничего хуже, чем быть не собой, притворяться. Уж лучше честно признать: да, я не очень разбираюсь в географии, плоховато знаю историю, но зато обожаю упрощать многочлены и вообще люблю напрягать мозг странными задачами. Приняв свои учебные недостатки и осознав преимущества, я решила, что все же могу показать детям хороший пример.

Сначала, правда, я действовала немного топорно. У Мишки в начальной школе была очень хорошая традиция: летом нужно было прочитать любую книгу, а в сентябре каждый должен был рассказать про прочитанное так, чтобы всем немедленно захотелось тоже почитать – такая очень понятная рекомендация. Ну что, спрашиваю я у Мишки, что читать будешь? Мишка очень любил простые решения, как и я, кстати, что уж, так что немедленно нашелся с ответом: «Денискины рассказы»! Решение было изящным: я к тому времени уже зачитала им до дыр эти несчастные рассказы. Я очень люблю Виктора Драгунского, но пора было и честь знать – и я, и дети знали их уже наизусть. Это был мой шанс переломить, наконец, ситуацию и устроить как-нибудь так, чтобы ребенок прочитал что-то новое и очень увлекательное – настолько, чтобы не оторваться.

И тут возникла проблемка: я-то читала сплошь Агату Кристи, а из детского своего литературного опыта могла вспомнить только сборник сказок народов мира, которым я зачитывалась с упоением. Полезла почитать рекомендации в интернете: все эти «Топ-5 главных детских книг», «Топ-7 книг, которые перевернули мое мировоззрение в детстве» и прочее в том же роде – увязла в ожесточенных книжных спорах, а иногда и настоящих баталиях. Кончилось все стандартным списком вне времени: «Три мушкетера» да «Всадник без головы». Ну, думаю, дело труба – если я сама не читала, например, «Всадника без головы», то как я буду убеждать ребенка, что эта дико интересная книга как раз ему придется по душе? Да и от «Трех мушкетеров» я отрывалась, и не раз – в смысле, уж не сильно захватывали они мое внимание. Нужна была такая книга, которая точно увлечет. И тут мне пришла в голову гениальная мысль: нам нужно читать с Мишкой одну и ту же книгу параллельно – и соревновательный элемент, и единение – уж если будет скучно, то обоим, – и бросить ни у кого из нас не получится. Отличный план. Оставалось только найти ту самую книгу.

На помощь мне пришла моя коллега Наташа. Абсолютно противоположный мне человек – дико начитанный. Бывают же такие люди, которые читают с удовольствием и запоем, делают это без всякого давления, а начали еще в глубоком детстве. Как брат мой, ага, который, как вы помните, газеты уже в четыре года почитывал.

Так вот, прихожу я к Наташе с конкретной задачей – посоветуй мне очень интересную книгу, чтобы запоем прочитал и восьмилетний Мишка, и тридцатилетняя я. «Так Геймана бери, «Звездную пыль», вам обоим зайдет», – сказала как отрезала Наташа, дав понять, что лучшего не будет. Отличная сказка, говорит, приключения, все как надо. «Ты, правда, фильм, наверное, смотрела, не так интересно будет», – засомневалась она немного, но я тут же успокоила, что фильм не смотрела, так что буду в равных условиях с Мишкой. Дальше дело было за малым – купила в книжном два экземпляра, вручила Мишке со словами, что Наташка рекомендовала, а она знает толк в книгах, и отправила его на дачу. Договорились так: читаем каждый день кто сколько сможет, вечером пишем друг другу, кто сколько страниц прочитал и на чем остановился.

Читать мне было особенно некогда, да и не очень хотелось, но нарушать договоренности с детьми нельзя – это я почему-то всегда знала твердо, – так что пришлось взять себя в руки. За первые пару дней я вышла в уверенные лидеры нашей книжной гонки, чувствовалось, что Мишке пока что-то не очень зашло. Но ничего, надо дочитать, куда деваться теперь. Все изменилось на сороковой странице, как сейчас помню. Обычное для детской литературы – ха, детской – повествование вдруг сменилось на довольно откровенное. Я даже сначала подумала, не ошиблась ли я случайно текстом. На протяжении двух абзацев довольно озорно описывалось, как он стянул с нее поясок, а она села на него верхом, и только лунный свет струился по ее спине. Ух ты, думаю, неплохо, хоть какое-то развлечение. И в ту же секунду я представила, как Мишка тоже читает этот абзац. Мысль пришла в голову мгновенно, я аж подпрыгнула от удовольствия. Схватила телефон и пишу Мишке:

– Ты уже дочитал до сороковой страницы?

– Нет, мам, я только на девятнадцатой.

– Ага, отлично, как дойдешь – пропусти ее, там кое-что слишком для тебя пока.

– Да? А что там?

– Ну перелистнешь, и все.

Стоило ли сомневаться, что прием сработает? Уже к вечеру Мишка, конечно, быстренько дошел до нужной страницы, внимательно ее прочитал и двинулся дальше. Потом, ближе к концу книги, была еще одна фривольная сцена, но о ней мне уже Мишка сам рассказывал, я начала стремительно отставать. Книгу мы прочитали, я даже осталась довольна – если вы не читали, то очень рекомендую. А в сентябре Мишка гордо понес ее в школу, чтобы убедить всех одноклассников непременно ее прочитать.

Аукнулась мне вся это история через неделю после начала учебного года – впервые классная руководительница вызвала меня в школу. Оказалось, что книга вызвала настоящий бум в классе – видимо, Мишка спойлернул немного по поводу нужных страниц, – учительница книжную запрещенку забрала себе, сказав сыну, что отдаст «это» лично мне в руки.

Подходя к учительской двери, я увидела толпу детей – стояли, галдели, что-то обсуждали. Увидев меня, облепили со всех сторон и заговорщицким шепотом тихонько проговорили: «Спасибо вам за крутую книгу!» Удивительно, конечно, – сама читала мало, а вдохновить на чтение хотя бы одной книжки удалось почти весь класс! Захожу в кабинет, там смущенная учительница медленно достает из сумочки нашу книгу и протягивает ее мне: «Наши дети пока не доросли до вашей книги, пора закончить ее хождение из рук в руки». Хождение мы, конечно, прекратили, но я была очень довольна собой – вот что личный пример и хорошая рекомендация делают.

Недоученность в школе постоянно меня мучает. Я, конечно, не штудирую школьные учебники, но как-то все время пытаюсь восполнить пробелы в знаниях. Ищу способы, чтобы делать это было максимально интересно и продуктивно. Например, лучшим пособием по российской истории и литературе для меня стали фильмы Леонида Парфенова. Чудо-человек, которому удалось оживить каменных персонажей из учебников истории и скучных биографий по литературе. От Парфенова я узнала, кстати, про прачку-жену Петра I, про самодурство Анны Иоанновны с ее развлечениями в ледяных замках, про длинный ноготь Пушкина и спагетти Гоголя, которыми он мучил своих друзей. Целая вселенная, которую я пересматривала по много раз. Дети не только наблюдали, но и смотреть все эти фильмы им тоже иногда приходилось – если мы обедали или ужинали, например. И ведь в чем удобство и честность с моей стороны: я никому ничего не навязываю, не рассказываю, как интересно изучать историю, когда сама с упоением смотрю детективный сериал. Я просто смотрю то, что мне нравится, делюсь интересными фактами, о которых узнала, и тихо надеюсь, что этот мой азарт и интерес увлекут и детей.

Такая же история была и с итальянским. В школе у меня был очень редкий и слабый английский язык. Я была одной из лучших в классе, но понимала, что на самом деле знаний у меня мало – это быстро стало понятно в университете, где все пять лет я упорно нагоняла все то, что мои одногруппники узнали еще в школе. Но речь не о том. Уже во взрослом возрасте мне захотелось изучать иностранные языки по современным методикам, прочувствовать силу обладания языком. Да и зарядка для мозга очень хорошая, я это люблю. И вот я к работе, детям и собаке прибавила еще вечерние занятия итальянским языком. Так в нашу с детьми жизнь вошел Masterchef Italia – итальянская версия американского кулинарного шоу «Мастершеф». Я понимала, что нужно не только учить язык по учебнику, но и впитывать его через журналы, фильмы, телепрограммы. Нужно было найти что-то захватывающее, веселое, необременительное – такое, чтобы можно было получать удовольствие, и не понимая ни слова.

И «Мастершеф» отлично подошел – соревнующиеся друг с другом за титул победителя сезона участники в истинно итальянской манере веселились, рыдали, кричали друг на друга, спорили и обнимались, а поддерживали их в этом, с лихвой добавляя и свои эмоции, наставники проекта. Польза была еще и в кулинарной составляющей – я даже какие-то приемы взяла себе на вооружение. Но был один важный в этом моем обучении момент – показать детям, что учиться очень интересно и полезно. Сколько раз, смотря очередной эпизод шоу, Гришка вскрикивал: «Мам, переведи, что там происходит, почему она заплакала? Что он ей сказал?» И я, даже на начальном этапе изучения языка, уже вполне понимала суть происходящего и могла ее передать – ощущала гордость за себя неимоверную. Да, часто жаловалась на усталость от занятий и от работы, но все это окупалось такими вот моментами – живыми и честными, когда не нужно с пеной у рта доказывать, что учить иностранный язык очень важно, – ведь так просто продемонстрировать это на собственном примере.

Что мы имеем в сухом остатке? Дети никогда особенно не читали, нет у них такой необходимости и вовлеченности. Сделала ли я что-то, чтобы эту ситуацию исправить? Хорошего личного примера я дать не смогла, даже наоборот – я часто честно признавалась, что мало читаю, хотя надо бы. Но заставлять это делать я не хотела, боясь отбить всякое желание читать, а главное – боялась превратиться в домашнюю учительницу, которая только и делает, что заставляет, требует и контролирует.

Способствовал ли мой пример с итальянским какому-то явному продвижению детей в языках? Не думаю. Мишка отлично говорит по-английски, потому что изучал его в хорошей школе, Гриша хорошо говорит по-английски, потому что много играет в компьютерные игры и общается там с игроками из других стран.

Удалось ли мне заинтересовать их историей и литературой – тут тоже не очень понятно, оказали ли мои просмотры познавательных фильмов какое-то влияние.

Но я точно знаю одно: все это я делала честно и искренне. Если уже сама изучаю язык или смотрю лекцию Тамары Эйдельман, то и детям могу с чистым сердцем пропагандировать. А если пялюсь в сериал, то странно было бы с моей стороны с горящими глазами объяснять, как интересно разбираться в биньянах в иврите. Я за честность, да.

«Как это я не могу или не умею? У меня дети, а значит, я должен все мочь и уметь. Иначе какой я отец, какой пример могу подать? Я все знаю, все умею, во всем могу разобраться», – говорил мне мой коллега Петр во время нашего очередного спора про воспитание детей. «Ага, – говорю, – а еще ты всегда прав».

Вот это супергеройство всегда меня пугало. Вот ты живешь обычной жизнью, совершаешь ошибки, добиваешься успеха, что-то получается лучше, что-то хуже, чего-то ты боишься и избегаешь, о чем-то предпочитаешь не знать, хорошо разбираешься в одном и совсем не разбираешься в другом. В общем, нормальный человек с набором достоинств, недостатков и комплексов. И тут бах – у тебя рождаются дети, и ты немедленно, в ту же секунду, когда еще пуповина даже не обрезана, перевоплощаешься в женщину-кошку: эдакую интеллектуалку без страхов и сомнений, моральный авторитет и готовый пример детям. Как это работает? Где купить волшебную пилюлю и стать супергероем? А если не получается им стать, то как это объяснить детям?

Когда детям было десять и семь лет, я внезапно села за руль. Внезапно – потому что обстоятельства так сложились, что нужно было это сделать. Мозгом я понимала, что с машиной удобнее жить – и в магазин съездить, и на дачу, – но мне отчаянно не хотелось так резко преодолевать свои страхи и бороться с комплексами. А бороться было с чем. Я никогда не ловила кайф от нахождения в машине, меня не сажали в детстве на водительское сиденье «покрутить руль», единственная ассоциация с машиной у меня всегда была одна – тошнота. Как укачивало меня в детстве, так и сейчас укачивает. И вот она, реальность в виде четырехколесного друга, передо мной. Уже получив права, я все равно боялась всего, и нет, это не синдром начинающего водителя, я и сейчас многого боюсь): поворачивать налево, разворачиваться, парковаться задом, вообще боялась заблудиться. Преодолевать все эти страхи я решила по живому и быстро: на практике, причем с детьми.

Наши первые поездки в «Ашан» сопровождались моими периодическими вскриками и Гришиными четкими комментариями с заднего сиденья: «Давай, мам, не бойся, в бок его, в бок!» – так сын меня поддерживал, когда ему казалось, что меня притесняют на дороге. Выезжать в магазин в восемь утра в субботу мне было жизненно необходимо: только так я была уверена, что на подземной парковке будет много места и мне не придется мучиться с заездом. Я традиционно выслушивала нытье от детей: «Ну мам, ну зачем так рано, ну неужели нельзя найти место на парковке в двенадцать часов дня?» – и отвечала просто: «Да, это мой страх, я еще с ним не справилась, поэтому другого варианта у нас с вами нет. Хотя, – добавляла я, – можем остаться без еды». Но это никого из нас не устраивало.

Иногда мне удавалось разово преодолеть какой-нибудь свой страх, и в качестве жизненного примера это работало отлично. Напротив нашего дома был разворот, который позволял сэкономить много времени. Но чтобы удачно на него вырулить, нужно было очень быстро совершить один маневр – перестроиться за очень короткий отрезок дороги сразу через несколько полос. Мой муж так всегда делал, но я боялась. Поэтому раз за разом я выполняла рабочую программу под названием «Мама опять делает огромную восьмерку» – то есть кручусь по параллельным дорогам, чтобы в итоге развернуться, но сделать это сильно позже, чем могла бы. Каждый раз при этом я слышала одно и то же: «Папа же всегда тут разворачивался». Этой фразой меня как бы спрашивали: «А почему ты не такая смелая и уверенная в себе, как папа?» Потому что я не такая, да. И наличие детей не придает мне сил и уверенности в себе. Однажды я это сделала – утром было не много машин, и я успела вовремя перестроиться и развернуться без моей любимой восьмерки. Радости было! Дети кричали от восторга и говорили, что гордятся. А я им кричала в ответ, что это разовая акция, и этот мой страх вряд ли будет побежден.

Честное признание того, что чего-то боюсь, не знаю или не умею, всегда давало мне уверенность в себе, как ни странно. Я никогда не боялась признать, что я не суперженщина и не суперчеловек. Наоборот, мне всегда хотелось, чтобы дети были лучше, умнее, честнее, спокойнее, азартнее меня, чтобы я могла у них поучиться.

Еще один дурацкий страх, который со мной всю жизнь, – жуткое стеснение. Только недавно я научилась спокойным голосом без волнения подзывать официанта в кафе. Вообще заговорить с кем-то, чего-то попросить всегда было проблемой. Появление в моей жизни детей ее только усугубило, потому что что такое дети в кафе? Это постоянные «хочу воды», «хочу ложку», «упал стакан» и прочее. То есть нужно каждую минуту преодолевать свое чертово стеснение. И странно же при этом говорить ребенку: «Ты знаешь, малыш, я что-то боюсь попросить тебе воды, так что давай как-нибудь обойдемся». Ладно, думаю, нужно немного потерпеть, сейчас Мишка подрастет и будет сам за меня все у всех спрашивать. Но не тут-то было – Мишка сам жутко стеснялся всех и вся. Радость нас с ним ждала в Гришином трехлетнем примерно возрасте – этому веселому человеку все было нипочем. В итоге я честно призналась, что стесняюсь, и мы с Мишкой начали отправлять Гришу со всеми поручениями. Очень удобно было.

Или вот стоматолог. С моим советским опытом детской стоматологии с мышьяком и цементом было бы странно вдруг в тридцать лет воспрянуть духом и бодро шагать на прием к врачу, бравируя своей смелостью перед детьми – вот, мол, смотрите, я ничего не боюсь, и вы не бойтесь. Как бы не так. Я по-прежнему боюсь. И своим примером я, наоборот, старалась показать весь ужас наплевательского отношения к здоровью – не делайте как я, и не будет так плохо, больно и страшно.

А как родители умудряются еще и всегда правыми быть, вы не знаете? Во мне, как я сейчас уже понимаю, в детстве вовсю развивали критическое мышление. Меня жутко бесило, например, когда я подходила к папе, чтобы спросить значение слова на английском языке, а он меня каждый раз отправлял в словарь. Я злилась неимоверно: ну он же знал значение слова, почему не мог мне просто его сказать, зачем было тратить мое время на поиск слова в словаре? Ответ прост: нужно было научиться искать информацию, а еще нужно было осознать, что человеку свойственно ошибаться. Папа или мама могут ошибаться, они люди, а не боги. Поэтому в ответ на детские вопросы я всегда говорила, что нужно проверять информацию, что я могу не быть на стопроцентно права. Это же еще не только про честность общения с детьми, но еще и про безопасность и удобство: всегда проще порадоваться, что ты оказался прав, чем оправдываться за свою излишнюю самоуверенность, когда окажется, что ты на самом деле не так уж разбираешься в вопросе.

Жизнь и так не очень простая штука, а если еще приходится соответствовать каким-то навязанным геройским шаблонам, то вообще невмоготу. Трудно быть всегда правым, трудно соответствовать придуманному образу – какая-то ловушка получается. И в конце всегда ждет разочарование – у родителя из-за того, что не удержал планку, а у ребенка – что родитель все же не супергерой.

Так, может, и не надо гнаться? Может, лучше, если ребенок будет видеть, как родители борются с комплексами или страхами, может, этот опыт поможет ему в будущем? Я всегда повторяю одну фразу детям: «У меня есть достоинства и недостатки, берите от меня только хорошее и будьте лучше меня». И какое же счастье видеть, что во многом эти двое уже умнее и круче их матери. Значит, у меня получилось.

Знаете, как бывает: вот пашешь-пашешь – не важно, умственный труд или физический – и в какой-то момент ты уже обалдеваешь от нагрузки, страдаешь, но упорно продолжаешь пахать с одной лишь мыслью в голове: «Вот сейчас они увидят, наконец, как много и трудно я пашу, и предложат мне помощь».

Я по такой логике жила – да и сейчас иногда продолжаю – всю жизнь. Работаю и выматываюсь с одной лишь целью – сделать так, чтобы окружающим стало понятно, что мне нужна помощь. А если помощи так и нет, значит, я недостаточно явно это показываю – стало быть, нужно еще взвалить на себя что-нибудь.

Разумеется, я продолжала так поступать, и когда родились дети: усиленно демонстрировала мужу, что делаю все буквально на излете сил. Почему-то попросить помощи по-человечески для меня был не вариант. Мне казалось, что муж и так должен видеть, КАК мне тяжело и плохо, не нужно это артикулировать. В итоге он и правда научился просто по моему состоянию понимать, когда нужно включаться. Но требовать такого же поведения от детей было, конечно, неразумно с моей стороны.

И все же я зачем-то решила их воспитывать в той же парадигме: мол, посмотрят, как маме тяжело, и немедленно помогут, поддержат и освободят от забот. К привычной моей логике еще добавилось странное чувство вины за попытку переложить на детей бытовые дела. Казалось бы: что плохого, если раздать детям обязанности по дому? За одним закрепить мытье посуды, за другим развешивание белья после стирки или еще чего. А я что сделала? Поручила Мишке снимать ежемесячно показания счетчика, а Грише – следить за наличием продуктов в холодильнике.

Все остальное – готовить, пылесосить, хоть иногда, но вытирать пыль, гулять с собакой, мыть полы – все это я оставила себе. Мотивация была странная: у детей школа, они устают, потом уроки дома, зачем я буду их еще нагружать. Как мы видим в главе «Про школу», можно было и нагрузить. А главное, для всего у меня было оправдание: готовить они все равно не могут, пропылесосят плохо, собаку на улице не удержат – так зачем поручать?

Так продолжалось, пока я чуть не довела себя до нервного срыва: работа, готовка, магазины, собака и итальянский по вечерам с домашкой по ночам начали выбивать меня из колеи. Все это, по понятным причинам, детей не трогало – они не обязаны были догадываться, что мне тяжело. Странно, что мой эгоизм в области игр с детьми, времяпрепровождения с ними тут не сработал: мне было легче все это тащить на себе и тихонько рыдать, чем разделить с ними обязанности.

Возможно, периодически накатывали и детские воспоминания: родители с какого-то возраста переложили на нас с братом мытье посуды. На холодильнике висел график с крестиками, и мы постоянно ругались на эту тему: почему мне выпало мыть посуду в воскресенье, когда у нас и закуска, и суп, и второе и тонна грязной посуды, а ему выпал будний день, когда едва ли пять тарелок наберется? Родители дистанцировались, повторяя, что это наша проблема и решать ее нам. Возможно, мне не хотелось сталкивать лбами своих детей, не хотелось выстраивать и между ними, и между нами с ними таких бытовых преград.

Мои друзья убеждали меня, что нужно мотивировать детей помогать не жалостью к себе, а рублем. За каждую мойку посуды они платили сыну по сто рублей, за уборку в его комнате – в его, подчеркиваю! – в его маленькую ладошку ложилась еще сотня. А как, спрашиваю, вы намерены мотивировать его дальше? Ведь с возрастом его запросы будут увеличиваться – это пока ребенок хочет только шоколадки, а потом ваших двухсот рублей ему будет уже не хватать. «Что, – спрашиваю, – будете повышать ставки?» В этом подходе меня смущает несовершенство бизнес-плана: в какой-то момент исполнитель либо попросит повышения зарплаты, на которое работодатель пойти не готов, либо просто откажется от этой работы за ненадобностью. А бесплатно мыть посуду уже не будет – зачем делать бесплатно то, за что раньше платили?

Все время в этих случаях вспоминаю, как мама заманивала меня на прогулки или на походы с ней в магазин. Я была подростком, мне не хотелось ничего – даже с кровати вставать в субботу, но мама настойчиво пыталась меня развеять хоть как-то. И вот одним из крючков был киндер-сюрприз. Да, эти чудо-яйца появились в России, когда мое детство было уже позади, но я все равно их обожала и готова была сделать практически что угодно. Так вот этим киндером мама меня и заманивала – пойдем, говорит, поможешь мне в магазине, а я тебе киндер куплю. И что произошло в какой-то момент? Правильно, киндер ушел на второй план и перестал затмевать собой все. Крючок больше на меня не действовал, а просто подумать и понять, что маме нужна помощь, я была не способна.

Получался какой-то цугцванг: и заставлять не хочу, и подкупать плохо, и сами не очень понимают.

На помощь в итоге пришла сама жизнь – как у меня часто и бывает. Я уехала учиться на три недели в Италию, и тут уж пришлось столкнуться с бытом в полный рост: и посуду мыть (но не сразу, нет, только когда уже чистой не осталось), и пылесосить иногда (иначе, как оказалось, неприятно босиком по полу ходить), и с собакой прекрасно справились, и не голодали.

Так что получается, что зря я парилась все эти годы и нужно было все-таки жалеть себя, а не детей? Получается, что так. Я всегда умела быть честной с ними, рассказывала, как мне бывает тяжело морально, просила развеселить, а вот поделиться с ними домашними делами почему-то не могла. Сейчас я спрашиваю себя, почему нельзя было нанять приходящую уборщицу, которая бы сняла с меня всю эту физическую работу. Можно было, а как же тогда воспитать в детях желание помочь матери? В общем, полный швах у меня с логикой в этом вопросе, и ничего уже не исправить.

У хирургов есть правило: беречь руки от тяжелой работы, чтобы сохранить гибкость и чувствительность пальцев. Еще труднее задача у психологов и психотерапевтов: поддерживать в себе радость жизни всеми силами, чтобы иметь доступ к разнообразным эмоциям клиентов, сохранить душевные силы подключаться к их бедам и горю.

То же и у матерей: нужно стирать, кормить, играть, заботиться о малыше, но при этом не убиться, чтобы любовь не сменилась раздражением, а то и ненавистью. Нет, серьезно: важно не только сберечь малыша, но и сберечь себя для малыша. И в этом деле все средства хороши.

К слову, установка «отдать всю себя ребенку без остатка» появилась не так уж давно. Я говорил ранее об эволюции института детства. Сегодня мы живем в детоцентричном обществе – системе координат, где в центре стоит ребенок, а вокруг него по орбитам с бешеной скоростью летают родители, бабушки и дедушки… Скажу только, что так было не всегда (и так будет не всегда). Принимать или не принимать правила этой игры, решаете только вы. Психологам же хорошо известно, что «постановка ребенка на пьедестал», гиперопека и удушение заботой приводят к формированию шизоидного типа характера – точно так же, как и недостаток внимания, холодность родителей.

Наше время уникально еще вот чем: главная борьба в XXI веке идет уже не столько за ресурсы, сколько за внимание. Если сто лет назад средний житель Земли тратил в день в среднем два часа на медиа (очень древние медиа вроде газет, радио и книг), то теперь в среднем – восемь часов сверхвовлекающих гаджетов в день. Мозг эволюционирует медленно, он еще не научился усваивать возросший в разы объем информации. Отсюда два следствия: возросший в планетарном масштабе дефицит внимания и необходимость фильтровать информацию.

То, что книги не делают нас умнее, стало очевидно в 1990-х, когда «самая читающая на свете страна» массово понесла свои деньги в МММ. Что не делают гуманнее – еще раньше, в 1930-х, когда образованнейшая европейская нация выбрала путь фашизма. Чтение способствует личному успеху – постольку, поскольку сопутствует хорошему образованию. Так что пугалки вроде «не будешь читать – будешь мести улицы» уже не актуальны. Но если это вам важно, чтобы ребенок прочитал книгу, честнее и проще заплатить ему за это рублей пятьсот.

Нельзя привить любовь к тому, что не любишь сам. Зато дети отлично зажигаются страстью взрослых. Я сам помню, как в детстве был заворожен дедушкиной работой юриста. К нему приходили какие-то важные дяди, пахнущие дорогим парфюмом, дарили мне подарки. Дедушка делал какие-то манипуляции с их бумагами, отчего дядьки были очень довольны и благодарны. Для меня это все было магией, и поэтому первое мое образование – юридическое – я получил, не осознавая свое желание заниматься законами, а под впечатлением дедушкиной страсти к своему делу.

Про страхи и вызовы. Отношения с ребенком (как и с любым человеком) выносят на поверхность все наши страхи и слабые стороны. Некоторые используют этот закон для личного развития. «Главное – ввязаться в бой, а там видно будет» – эту фразу приписывают то Суворову, то Наполеону, но оба они обязаны своей славой этой максиме. Ну а Юлии, заведя детей, пришлось научиться водить авто и подзывать официантов в кафе – и кто знает, достигла бы она этого без детей?

В воспитании детей есть такой соблазн: стать идеальной матерью/отцом, максимально давать детям заботу, еду, деньги и внимание, и тогда-то дети – тоже, разумеется, идеальные – будут понимать все с полуслова, сами обо всем догадаются без слов и все сделают и дадут в ответ – ну, идеальные же! Увы, такая стратегия обречена. Ведь дети растут очень реальными, а не идеальными. А желание стать идеальным родителем часто таит в себе хорошо замаскированное и не выраженное требование «вернуть инвестиции». А дивиденды всегда оказываются малы, да и не те, что хотелось… Именно поэтому психолог любого подхода говорит о важности не только честности, но и эксплицитности – то бишь явного выражения своих желаний, в понятной другой стороне форме.

Одно из самых ужасных воспоминаний моего материнства – утренние поездки в школу. Прошло уже десять лет, а я до сих пор поминутно помню наше утреннее расписание. Подъем в 06:40 утра, быстрый завтрак, сборы, и вот в 07:40 мы выходим на улицу. Вспоминается, конечно, самый ужасный период – примерно конец ноября. Мы плетемся, сонные, до метро, шлепая по слякоти и уворачиваясь от брызг летящих по дороге машин. На улице темно, хотя нет, еще светят фонари. Но когда мы доходим до метро, фонари вдруг гаснут – официально кончилась московская ночь и наступило утро. В метро мы развлекаемся как можем – самое большое везение – попасть в старый вагон метро с очень мягкими сиденьями и фонариками под потолком. Такие вагоны сейчас уже, кажется, не ходят. Чтобы не сойти с ума, я пыталась все время говорить с детьми о чем-то. Например, об алкоголе. Ага, довольно странная тема для утреннего разговора по пути в школу. Но что поделать, очень хотелось поболтать о чем-то отстраненном. Так вот, помню, как вдруг начала им говорить, что когда они решат что-нибудь выпить, то пусть обязательно закусывают чем-то вкусным, а не чипсами, например. Интересно, помнят ли дети эти наши разговоры?

Я вообще люблю вести себя как страус – только я не зарываю голову в песок, а просто сильно зажмуриваюсь, чтобы открыть глаза, а проблемы уже бы не было. Но почему-то в вопросах вредных привычек у меня никогда не было никаких сомнений, что мои дети будут и пить, и курить. Вопрос только во времени. И мне хотелось правильно их подготовить к этому.

Видимо, осознавая, что сама не идеальна, я понимала, что не могу требовать идеального поведения от детей. Пила я всегда очень редко, а курила немало. Я вернулась к этой привычке почти сразу после кормления. Скажу даже больше – пора уже себе в этом признаться, – я свернула Гришино грудное кормление именно из-за желания вернуть себе сигареты и прежнюю свободную жизнь без ограничений.

И я, и муж не только курили при детях – мы курили дома. На кухне, в спальне. Разве что не в детской. Все доводы про пассивное курение мы не принимали – не спорили, не предлагали аргументов, кажется, мы просто не хотели об этом думать. Помню, как папа единственный раз в моей жизни не выдержал и начал мне выговаривать по этому поводу: мол, как же я не понимаю, что, обкуривая детей, делаю их такими же курящими людьми. Я в ответ заявила, что уже взрослый человек и не нуждаюсь в его наставлениях. Дура. Абсолютное помутнение рассудка было.

Так вот, странно было бы с моей стороны считать, что, во-первых, мои дети отринут сигарету и никогда не будут курить, а во-вторых, что не прикоснутся к алкоголю. Еще нелепее было бы им рассказывать, как это ужасно, вредно и просто недопустимо. Всегда было интересно, как родители, запрещающие своим детям пить и курить, объясняют свое собственное поведение. Или они поясняют, что все это можно делать только взрослым? А с какого возраста? Но самый ужас, конечно, наступает для тех родителей, которые сами действительно не приемлют в своей жизни вредных привычек: они-то всю жизнь своим собственным примером доказывали, как чудесна жизнь без алкоголя и курения, а дети все равно за свое. Вот где ужас и самобичевание процветают.

Итак, я решила дать детям то, чего не было у меня, а именно – четкие инструкции. Что делать, чтобы алкоголь приносил удовольствие, а не тошноту, что, как и сколько можно пить без последствий, где и с кем пить точно не стоит. Одна из моих частых историй была про мой первый опыт курения – я подробно описывала детям свои ощущения, которые были весьма смешанными: с одной стороны, я чувствовала свою взрослость и крутость, а с другой стороны, я яростно боролась с головокружением и подступающей тошнотой. Помню, как моя подруга мне таинственно шептала: не волнуйся, мол, это пройдет, привыкнешь. Привыкнешь к тошноте, понимаете, восклицала я, обращаясь к детям. А зачем к ней привыкать, когда можно просто не курить и ее не будет совсем? Мне казалось, что чем точнее и ярче я передам детям свои же детские эмоции, тем больше зароню в них сомнений: а стоит ли вообще пробовать?

Такой подход в итоге уберег меня от одного из главных родительских страхов: а вдруг мой мальчик уже курит? А вдруг мой маленький сынок пьет? Я предполагала это с самого начала, надеясь лишь, что начнут они не так рано.

Одно из моих самых любимых занятий было читать родительский чат в начальной школе, когда речь заходила о всяких скандальных родительских открытиях. Одно из таких обсуждений растянулось аж на несколько дней. В центре внимания оказались два мальчика и две девочки, которые, о ужас, были застигнуты за курением на школьном дворе. Конечно, девятилетние дети с сигаретами – неприятное зрелище, чего уж тут говорить. Представляю, как им тошнотворно было, бедным. Но суть не в этом. Интереснее было другое – как родители пытались перекинуть друг на друга ответственность за произошедшее. Самым ловким удалось всех убедить, что их мальчик ну никак не мог курить сам, его втянули и заставили, потому что, внимание, в их интеллигентной семье курить не принято. Сразу вспоминаю свою одноклассницу, которая росла в семье профессиональных бегунов, которые действительно вели спортивный образ жизни и не пригубляли ничего и никогда – и ни разу в наших совместных с ней посиделках этот ее семейный спортивный настрой не мешал ей и пригублять, и прикуривать. Обсуждение в чате в итоге завершилось только тогда, когда большинством голосов был избран несчастный ответственный, который всех и курить заставил, и матом ругаться научил. Да, про мат было особенно интересно, как родители пытаются себя уберечь, заявляя: «Моя девочка не может ругаться матом, потому что я никогда не слышала от нее таких слов, в нашей семье это не принято». Конечно, не принято, а у кого это принято? Кому приятно слышать, как его малыш выражается неприличными словами? Не мы же его этому научили, не мы же так разговариваем. Но наша привычка не видеть очевидное и не признавать факты на том простом основании, что это просто не может быть никогда, поражает, конечно.

Но объяснить, как пить или курить и не навредить себе – было только частью моего плана. Была еще важная составляющая: нужно было дать понять детям, что это еще и опасно. И здесь мне было мало всяческих ужасных историй про последствия. Важно было объяснить, что делать, если последствия все же наступили. Подтолкнула меня к этим разговорам с детьми одна страшная история из жизни московских подростков, которая широко разошлась по всем новостным пабликам. Родители одного из школьников уехали на выходные за город, оставив отпрыска одного. Разумеется, этим надо было воспользоваться, как говорила Донна Роза Дальвадорес. И вот в квартире собрались несколько подростков, обложившиеся едой, выпивкой и еще чем-то запрещенным. Спустя несколько часов, уже глубокой ночью, одному из ребят стало плохо. Шокированные подростки не знали, что делать, и даже не вызвали «Скорую помощь». А знаете почему? Потому что побоялись, что родители обо всем узнают. То есть жизнь друга оказалась на одной чаше весов, а родительский гнев на другой. Мальчика спасти не успели.

Я испугалась и немедленно начала использовать эту историю, потому что она явным образом демонстрировала сразу два момента: неокрепший детский организм (да и любой другой в общем-то) может убить даже алкоголь, не говоря уже о чем-то посерьезнее; внушенный ребенку страх перед родителями может привести к смерти.

Выбранная мною честность и откровенность в общении с детьми – даже на такие сложные темы – играла мне на руку. Вот видите, сказала я детям, мы никогда не знаем, как именно наш организм отреагирует на то, чему мы его подвергаем, так что даже самая невинная на первый взгляд шалость может привести к летальному исходу. А еще, добавляла я, страх за поступки – ничто перед глазами смерти. Как бы ни было страшно за то, что ты совершил, важно все отбросить и помочь другу. Мне важно было дать детям инструкции на такие случаи, чтобы в ответственный жизненный момент они сделали правильный выбор.

И да, когда Гриша спросил, можно ли ему позвать друзей к нам домой, когда я буду на даче, я разрешила, уточнив, понимает ли он, что делать, если вдруг кому-то из друзей станет плохо. Вернувшись домой, я увидела чистую квартиру (она такой чистой до моего отъезда не была – значит, было что убирать) с постиранной кухонной скатертью (значит, кому-то все-таки было не очень хорошо). Да, и запасы энтеросгеля поубавились – значит, пригодилось чудо-средство.

Ключевой момент в моей тактике – знание. Я предпочитаю знать всю правду, чтобы вовремя суметь отреагировать и помочь, чем успокаивать себя тем, что ничего не происходит, и не быть готовой к последствиям.

Разумеется, это мое поведение вышло мне боком. Однажды Гриша поехал на ночевку к своему другу. А на следующий день он мне позвонил и грустным голосом поведал, что произошел скандал, и он вынужден вернуться домой. Я испугалась. Ты жив, спрашиваю? Да, говорит. Здоров? Да. Вы что-то выпили и вас застукали родители? Нет, говорит, но примерно. А потом мне позвонила мама Гришиного друга и, предварив рассказ заверениями, что в их семье к такому не привыкли, рассказала, что случилось страшное. Я испугалась снова. Сердце забилось, руки похолодели. Оказалось, что под подушкой у сына мама нашла электронную сигарету. Вы не представляете, как мне полегчало. Я предполагала самое страшное, а тут электронная сигарета. Для семьи, где все, связанное с курением, было под запретом, такое событие по понятным причинам стало шоком и скандалом. Дело быстро разрешилось, потому что Гриша немедленно признал, что сигарета его, так что беспокоиться не о чем. Предполагаю, что наши семейные традиции стали таким же шоком для семьи Гришиного друга, как и обнаруженная под подушкой сына сигарета. Тогда я поняла, что, пожалуй, слишком либеральна. Но повторю, для меня было важнее знать, чтобы смочь обезопасить ребенка, чем не знать, убеждая себя, что МОЙ СЫН НИКОГДА И НИ ЗА ЧТО.

Но открытость и честность мои, конечно, соседствовали с наивностью. Я почему-то думала, что если брошу курить, то дети немедленно увидят, как мне было плохо до того и как хорошо теперь, и тут же выявят причинно-следственную связь. Мне и правда стало уже плохо от курения, появился предательский утренний кашель, не было толком аппетита. И я легко бросила. И правда стала чувствовать себя намного лучше, ходить стало легче, еда стала вкуснее, и сразу же стало непонятно, зачем же столько лет я себя травила. Я радостно делилась с детьми своими ощущениями, призывая не повторять моих ошибок. Сработало ли это? Судя по всему, нет.

А еще я оказалась не очень готова к своей же открытости. Если ты честна с детьми и просишь их о том же, будь к этому готова. Но не тут-то было. На словах и в мыслях все легко, а когда тебе звонит твой пятнадцатилетний сын и рассказывает, что они прекрасно отдыхают у друга на даче и пьют вкусное пиво, ты невольно съеживаешься, мысленно умоляя: нет, не надо, пожалуйста, я не хочу знать, что ты уже такой взрослый, ведь ты мой маленький мальчик! Но разве не этого я добивалась? Именно этого. Поэтому обратного пути нет – знать, слушать, слышать и не отмахиваться от правды – какой бы она ни была. Так безопаснее и для меня, и для детей.

А осознавать, что мои дети могут курить и пить, что они не выдуманные идеальные дети, а живые люди со своими слабостями, – с этой правдой я как-нибудь справлюсь.

У моей школьной подружки Ирки всегда были длинные волосы. Очень длинные, по попу. И всю нашу с ней школьную жизнь я слушала ее нытье про эти ее волосы: и как они ей надоели, и как она замучилась их сушить после мытья, и как уже достало ее их заплетать. Так постригись, говорю. Нет, мама не дает. Вот эту вот картину под рабочим названием «Мама не дает» я себе каждый раз представляла как мультик: вот Ирка сидит в кресле у парикмахера, он уже заносит над ее головой ножницы, и тут врывается в кадр ее мама, Тамара Анатольевна, и как супермен летит наперерез этим ножницам, чтобы не дать извергу совершить страшное – лишить ее дочь красоты. Да, Иркина мама так и говорила всегда: «Не дам тебе лишить себя красоты. Мало у кого такие густые, красивые, шелковистые волосы, береги их и показывай всем на радость». Вот Ирка и показывала эту красоту – сжав зубы и терпеливо ожидая момента, когда она уже вырвется из-под опеки мамы.

А еще Ирка очень хотела проколоть себе уши и носить красивые мамины сережки. Но на этот счет у родителей была возрастная отметка – вот вырастешь, тогда и проколешь уши, а пока не нужно тебе это все. Когда наступит этот славный момент, отдельно не оговаривалось. Что сделала Ирка? Договорилась с нашей подружкой Машкой, которая прямо во дворе, на детсадовской площадке, проколола ей уши какой-то огромной иглой. Хорошо хоть водкой промокнула. Болело это все, загноилось, потом прошло – Ирка была счастлива. Правда, все время приходилось шифроваться: дома она сережки снимала, а надевала уже в лифте, когда отправлялась в школу.

Мы встретились с Иркой случайно, спустя пять лет после выпуска из школы – я ее не сразу узнала. Это была веселая, я бы сказала, дерзкая девчонка с озорной короткой стрижкой. А еще с пирсингом в носу и татуировкой на запястье. Ого, говорю, а где же твои косы? «Отрезала их сразу же после поступления в университет, да здравствует свобода!» – рассказала подружка, и стало понятно, что я просто не вижу всех проявлений свободы на ее теле. Казалось, что Ирка теперь хочет наверстать упущенное, попробовать на себе все, что только можно – и что она могла бы попробовать и раньше, если бы родители позволили.

Уже став матерью, я часто вспоминала Ирку с этой ее стрижкой и пирсингом – меня пугала это пружина, которая немедленно выстрелила, как только родительское давление ослабло. А еще я все время вспоминала Машку с ее страшной иглой во дворе – ведь всегда найдется такая Машка, которая «поможет» моему ребенку исполнить мечту?

Во втором классе Гришка захотел покрасить волосы. Креативно так покрасить, радикально, в несколько цветов. Каким, спрашиваем, ты хочешь быть? Ярким, говорит. Хочу красный, синий, зеленый цвета. Было понятно, что смотреться такая прическа будет довольно химической, не говоря уже о повреждении волос. Какой у нас, у родителей, был выбор? Мы могли объяснить, что это будет некрасиво, что краска быстро начнет смываться и волосы примут непередаваемый серо-буро-зеленый окрас, что такая краска вредит волосам, они станут сухими и ломкими – да и вообще в школе будут недовольны таким вызывающим видом. Все это тебе нужно? А теперь представьте восьмилетнего ребенка, который на все эти аргументы ответит: «Да, вы правы, зачем мне на все это идти, не стоит оно того, не хочу я больше красить волосы». Ага, как же. Мы решили дать ему возможность попробовать и ощутить на себе, что из всего этого выйдет.

Покрасили Гришку отлично, он был в восторге, у нас рябило в глазах – в общем, все были счастливы. А через неделю наш креативный сын начал жаловаться, что надоели ему все своими вопросами, что устал объяснять, зачем так покрасился – устал Гришка от популярности своей. Это было неожиданно для нас – так быстро и не очень задорого нам удалось объяснить ему простую истину: привлечь к себе внимание не сложно, но лучше это делать самим собой, своими личными качествами, а не внешним видом. Еще через неделю нас вызвали в школу, чтобы обсудить внешний вид ребенка. Я струсила и не пошла, разговаривать пошел муж. Дискуссия получилась короткой и тезисной: да, у школы правила, но ребенок имеет право на самовыражение, и мы всегда на его стороне. Еще через неделю Гришка пришел к нам со словами «С меня хватит» и был таков – в смысле, отвели мы его в парикмахерскую и всю цветную красоту состригли. Но, кстати, продемонстрировали ему наглядно еще кое-что важное: мы всегда на его стороне и будем отстаивать его интересы.

С тех пор вопросов по поводу экспериментов со своей внешностью не было. Хотя вот недавно семнадцатилетний Мишка – с темного цвета волосами с легким рыжим оттенком – заявил, что хотел бы все-таки стать белокурым. О, это моя любимая и на себе не раз опробованная тема: как мечта темноволосых красавиц и красавцев стать белокурыми быстро разбивается о непрофессиональные руки, которые красят их головы в изумительный яичный оттенок. Рассказываю все это Мишке и вижу в его глазах тот самый озорной огонек, который был у меня самой в его возрасте. Яичный оттенок? Ну и что, я хочу попробовать. Сожгут волосы? Ну и что, заново отрастут. Я хочу попробовать это на себе – вот о чем мне сразу сказали его глаза. В голове эти мечты сразу обрели форму цифр: сначала осветлить, потом, возможно, еще раз осветлить, потом затонировать – никак не меньше десяти тысяч рублей. Через неделю уже покажутся его темные корни, через две недели он все это сострижет. Готова ли я выбросить десять тысяч рублей, чтобы дать своему сыну возможность попробовать? Да, готова, и больше всего для того, чтобы он не решился на такие эксперименты лет так в тридцать пять. Пусть лучше в семнадцать лет походит яичным красавцем, чем в тридцать пять, будучи уже взрослым дядькой, он вдруг решит попробовать на себе ярко-синий цвет. Хотя…

Но где находится грань, за которую заходить в своих попытках дать ребенку попробовать уже не стоит? Для каждого эта полоса, безусловно, своя. Когда я рассказывала детям про свой пирсинг в пупке и папину легендарную фразу, сказанную мне в аэропорту, они смеялись и говорили, что тоже хотят себе что-нибудь проколоть. Меня это желание никогда не пугало, потому что я сразу объясняла, что для этого нужно сделать, как сам процесс будет развиваться, к чему нужно быть готовым.

Вот так примерно мог выглядеть мой диалог с детьми по поводу прокалывания уха:

– Мам, я решил, хочу дырку в ухе.

– Ок, мы найдем хороший салон, опытного мастера, чтобы не занести тебе инфекцию (тут я всегда рассказывала про Ирку с Машкой и иглу).

– А это больно?

– Да, это больно. Тебе протрут ухо спиртом, потом проколют, сразу вставят сережку, потом уши две недели нужно будет протирать, они будут болеть, возможно, будет небольшое загноение, но это не страшно. И да, потом все пройдет, но будь готов, что дырка начнет зарастать, такое бывает. Ну что, идем?

Так пока и не прокололи ничего. Хотя было бы смешно здесь услышать детей, которые бы признались, что прокололи себе кучу мест без меня и было все не так страшно. Но смысл вы поняли: моя задача – рассказать детям правду и снять флер «крутоты» с этого косметического процесса.

Обсуждение гипотетических татуировок проходило примерно в том же формате, с той лишь разницей, что они могли наблюдать все страдания воочию – и у меня, и у мужа есть татуировка. Тут у меня опять же сработал принцип «Не надо быть ханжой» – какой смысл объяснять ребенку, что татуировка – это навсегда и не надо портить свою кожу, если ты сам уже ее сделал? В этом случае самый правильный для меня путь – максимально честно показать, как на самом деле все происходит, и рассказать о последствиях. Да, настроение в течение жизни меняется, поэтому надписи лучше не делать. Да, выбор мастера очень важен, потому что плохой мастер плохо прорисует картинку, и потом придется ее переделывать и тратить деньги. Да, хорошая татуировка стоит больших денег, потому что должна быть качественная краска, иначе превратишься в дядю Ваню из тюрьмы. И да, это очень больно. Я бы не сказала, что это хороший родительский личный пример, но это отличный повод продемонстрировать на себе то, что не хотел, чтобы пробовал на себе твой ребенок.

Какая я модная и современная мама, все-то я разрешаю, да? Но вот что бы я делала, если бы дети захотели себе шрамирование сделать? Или туннели в уши вставить? И то, и то навсегда травмирует кожу. Татуировка тоже травмирует, да, но ее можно свести, а следы от шрамов уже никуда не денешь, и растянутые туннелями ушные мочки уже обратно в кучку не соберешь. А если появилось острое желание сделать татуировку на лице? В таких случаях я всегда объясняла, что мы живем в цивилизованном обществе, где есть определенные правила – если мы хотим быть внутри этого сообщества, то следует их придерживаться. Если я сделаю татуировку на лице, мне будет сложно устроиться на работу – причем обидно в этом случае, что я просто столкнусь с правилами внутреннего распорядка в компании, хотя необходимые навыки для этой работы у меня будут. То есть если я готова принести в жертву свою карьеру в угоду желанию быть ну очень особенной, то конечно. Но я что-то не готова.

А может быть, все эти детские желания – это просто блажь, проверка родителей на прочность, и не стоит на них обращать внимания? Ведь наша задача – защитить ребенка от необдуманных поступков, с нашим-то опытом мы можем это сделать. Мы же не даем ему засунуть пальцы в розетку для получения электрического опыта? Так почему же я охотно иду навстречу его желаниям, когда можно просто переждать – скорее всего, ребенок сам перегорит, и нос его останется целым, без пирсинга? Думаю, что ответ для меня был всегда один – Ирка. Не хочу, чтобы дети пустились потом во все тяжкие и не понимали, где граница. Лучше уж я дам им попробовать то, что для меня приемлемо, и объясню все последствия сразу. А там уже дело за ними. Как говорила прабабушка моего мужа – «Если что, я в этот борщ все положила», – имея в виду, что сделала все от себя зависящее, чтобы суп был наивкуснейшим. Так и я – в детей все положила.

Однажды мой учитель очень хорошо объяснил мне суть детско-родительской драмы. Почему родители всегда виноваты, а дети всегда обижены и недовольны? Власть. У родителей ее изначально больше. А кто во власти, тот за все и отвечает.

Идем дальше. Взросление – постепенный переход ответственности на ребенка за его действия. Конечно, дети вовсю этому сопротивляются, желают получить только власть. Именно это – причина того, что так много «прилетает» родителям. Это справедливо и для общества в целом. Помните, как возмущался историк в фильме «Доживем до понедельника»: «То и дело слышу: «Жорес не учел», «Герцен не сумел», «Толстой недопонял»… Словно в истории орудовала компания двоечников!»

Что же делать с этим? Думаю, вы уже угадали. Признать, что не получили от родителей столько, сколько хотели. И что злитесь на них, и имеете на это право. Только после этого может появиться возможность простить их за то, что «недодали» – дали-то столько, сколько могли…

Многие родители опасаются, что употребление спиртного при ребенке способно сделать его алкоголиком. Думаю, это неверно. Обычно алкозависимыми становятся либо те, у кого алкоголизм – семейная ценность и копинг-стратегия (иначе говоря, родившиеся в семье зависимых), либо те, кому в детстве не хватало внимания «значимой фигуры» – мамы или папы. Недополученное в детстве тепло, радость и безопасность они пытаются получить через опьянение. Приведенный пример, где папа показывает, как правильно пить хорошее спиртное, не кажется мне ужасным или предосудительным. Ведь в итоге для Юли он оказался полезным ориентиром, позволившим – конечно, после проб и ошибок – отказаться от всяких странных дешевых напитков.

Вообще пробы и ошибки – это важнейший этап взросления. Ребенок изначально созависим с матерью; в пубертате проявляются противоположные – контрзависимые – паттерны поведения. Только успешное прохождение этих стадий позволит синтезировать нужные индивиду взаимозависимые – здоровые – отношения. Поэтому «бунт под присмотром родителей» – нонсенс; подросток обязательно должен почувствовать себя в одиночестве со своей свободой и ответственностью, один на один с жизнью. Вообще без всех: вне семьи, друзей и общества – чтобы потом вернуться к ним в новом качестве, с уважением и ценностью. Иначе острый пубертат может перейти в хронический. Видели, наверное, взрослых, ведущих себя как подростки? Вот это оно и есть.

Табу на разговоры про спиртное, про курение, про секс являются как раз не взрослым, а незрелым способом воспитания. Позиция страуса «я об этом не говорю, значит, этого нет» противоположна позиции ответственного родителя. Хуже того, это может породить огромный страх у ребенка, и вероятна ситуация, как с тем мальчиком: не вызвали «скорую», потому что испугались гнева родителей.

То же касается и любимой игры всех родительских чатов и собраний: «перекинь вину на чужого ребенка». Потом дети таких родителей продолжают сиквел этой игры на работе: «перекинь ответственность за срыв дедлайнов на коллегу».

Что и сколько стоит разрешать ребенку и подростку? Этим вопросом заканчивается глава. Думаю, тут допустима аналогия с постройкой дачи. Сколько комнат вам нужно? Готовы ли на дорогую черепицу или обойдетесь шифером? Маленькие комнаты или кухня с гостиной? Здесь все в вашей воле, вы дизайнер и архитектор. С детьми так же – но с известными ограничениями. Судить о правильности выбора я предлагаю не по пользе ребенку (это откроется много позже), а по тому, действительно ли этот выбор – ваш либо навязан книгами/советами/компромиссами.