Согласно наблюдениям криминальной психиатрии, большинство преступников испытывают нездоровую тягу к местам своих преступлений. Часто это связано с банальным желанием убедиться в отсутствии оставленных улик, но самые сдвинутые психопаты руководствуются совершенно иными побуждениями. Для них это место силы, вдохновения на новые зверства и возможность снова пережить испытанные ощущения. Для них выбранный путь — не более чем жестокая игра, которой они следуют раз за разом. Последствия не интересуют, важен сам процесс. Мы ничего не делаем просто так, каждое действие, даже самое импульсивное, несет за собой определенную цель. Маленькие дети шалят, чтобы вызвать реакцию взрослых. А взрослые, чтобы обратить на себя внимание общества, заявить о своём несогласии с установленными рамками, шокировать… или просто от скуки и ряда психологических отклонений.

Однажды в детском доме в России, когда меня в очередной раз поймали при попытке бегства, я заткнул в закрытом на ремонт туалете слив и включил воду. Я целый день возвращался туда снова и снова, стоял под дверями, ожидая увидеть растекающуюся из-под щели внизу лужу.

Зачем я это сделал? Хотел выразить протест или отомстить? Сейчас уже не важно. Никакой аварии не случилось. Видимо, кто-то из рабочих вовремя закрыл кран. Меня даже не наказали, и шалость сошла с рук. Но были и другие… Безнаказанность всегда ведет к новым нарушениям порядка, законов, устоев. По нарастающей. Это неизбежно и закономерно. К сожалению.

Есть ли какой-то потаённый смысл, затерявшийся в глубинах подсознания, в том, что спустя много месяцев я вновь оказался в Чикаго, на территории заброшенного завода, у того самого полуразрушенного цеха с покосившимися воротами, где впервые посмотрел в глаза своей случайной жертве? Я не знал ее имени, не запомнил черты лица и цвет волос, но моя память сохранила ее взгляд. Растерянность. Неверие. Облегчение. Она словно выдохнула, успокоилась. Смирилась, глядя в глаза смерти.

Ее вины не было. Срыв сделки, в которой обвинили Зака и девушку, был организован мной. Я мог остановить Логана и Крауза, мог признаться и занять место девчонки. Но не сделал этого. Я не понес наказания, и моя совесть нашла миллион причин, почему я не должен казнить себя за случившееся.

И да, вероятно, девчонку убили бы в любом случае.

«Я никогда не стрелял в людей», — сказал тогда ныне покойный Зак Морган. Да, не стрелял, но не всегда прямое попадание лишает жизни. Способов уничтожить человека бесконечное множество.

«Это не было убийством. Мы проявили милосердие», — чуть позже заявил мой заклятый дядя.

Тогда его слова и действия казались мне чем-то вопиющим, кощунственным, безжалостным, попирающим основы человеческого общества. Это случилось полгода назад или чуть больше.

Все изменилось.

Я никогда не стрелял в людей.

Но сегодня придется. И это никакое на хрен не милосердие.

Я просто должен.

Охрана, выставленная вдоль ворот с облупившейся краской, молчаливо расходится, пропуская меня внутрь. Немногословные и исполнительные, они не задают вопросов. В список должностных обязанностей не входит личное мнение в отношении тех или иных требований клиента. Я оставляю их снаружи, не нуждаясь в свидетелях и наблюдателях, и избавляя от косвенной причастности к событиям, которые совсем скоро станут еще одной вехой в моей непростой истории.

Мог ли я предположить, что окажусь здесь снова? В захламленном помещении, пропитанном сыростью и плесенью? Дизайнерский костюм, распахнутое пальто, грязный снег на ботинках. Перчатки, пистолет и сигарета. Новый вариант джентельменского набора.

Под ногами скрипят песок и разбитые стекла, в углах копошатся крысы. Полумрак разрезает свет одной единственной лампы, свисающей с высокого потолка, с которого осыпается штукатурка.

Ничего не изменилось с того момента, когда я был здесь в последний раз, кроме меня самого и девушки… совсем другой девушки. Не забившейся в угол случайной жертвы, а с хладнокровным спокойствием наблюдающей за моим приближением. Без сомнения, она знает, чем закончится наша последняя встреча, но я не вижу ни малейшего проблеска страха в бирюзовых глазах. Что это — железное самообладание, гордыня или уверенность в помощи своих покровителей? Или же новый виток хитроумного плана?

Ее взяли в аэропорту Цюриха, не встретив сопротивления, и доставили сюда без единой попытки к бегству, без слез и истерик. И у меня есть только «здесь и сейчас», чтобы выяснить причину ее равнодушия к происходящему.

Я останавливаюсь, когда между нами остается не больше десяти шагов. Ни волнения, ни напряжения, ни сомнения — ничего не осталось. Какой в них прок, если решение принято и не может быть обжаловано, отменено мольбами и оправданиями, которых я не услышу. Хочу ли я, чтобы она умоляла? В глубине души — да. Но Фей Уокер не из тех, кто сдается и признает вину, орошая щеки горькими слезами раскаяния. Чистосердечное признание не сработает, я и не жду его.

Я пришел не для того, чтобы судить ее, слишком поздно. У меня на руках вынесенный приговор, требующий исполнения. И не имеет никакого значения, что будет после. Я готов ответить по всем выдвинутым обвинениям, если они возникнут. Жестокая игра подошла к своему логическому завершению, и неважно, какой будет цена за вырванную зубами победу. Я заплачу любую.

Фей молчит, склонив голову набок, и в напряжённой тишине вокруг нас есть свое особое звучание. Тягостное, тяжелое, горькое, траурно-скорбное. Она вся в черном. Короткое вульгарное платье, плотные колготки, туфли на высоком каблуке, на лице яркий макияж. И в ней сейчас нет ничего утонченного и изящного. Фей похожа на ту, кем является на самом деле. Из ее губ вырывается пар, на бледных щеках вспыхивают розовые пятна. Приподняв спадающее с плеч кожаное пальто, девушка запахивает его на груди и прижимается спиной к покрывшейся инеем стене. Куски штукатурки отваливаются, обнажая кирпичную кладку, и с грохотом падают вниз, поднимая облако белой меловой пыли. Не разрывая зрительного контакта, подношу к лицу сигарету, зажимаю губами и прикуриваю, глубоко затягиваюсь, позволяя едкому дыму наполнить легкие, и медленно выдыхаю.

— Я имею право на последнее желание и последнюю сигарету? — глубоким чувственным голосом спрашивает Фей. Его сексуальные вибрации все еще действуют на меня. Все еще действуют.

Уголки ее губ вздрагивают, приподнимаясь в неестественной натянутой улыбке.

— Что-то одно, Фей, — отвечаю я. — Желаешь сигарету? — достаю еще одну из пачки. Она отрицательно качает головой.

— Хочу твою, — заявляет с ухмылкой, улыбка становится вызывающей, пошлой.

Я небрежно пожимаю плечами, делаю несколько шагов вперед и протягиваю ей свою сигарету, которую она берёт длинными красивыми пальцами.

Я не видел Фей курящей. Ни разу. Она позволяла мне увидеть ту часть себя, которой никогда не существовало. Надо признать, Фей Уокер непревзойдённая актриса, и сегодня она сыграет заключительную роль. Жаль только, что все места в партере пусты, а я здесь не в качестве зрителя.

Между нами молчание и дым, и пропасть невысказанных бесполезных слов. Идеальное место для последнего крушения надежд, осыпавшихся растрескавшимися осколками, хрустящими под ногами. Я выбрал правильные декорации для финальной сцены. Не так давно она сказала, что у нас никогда не было шанса, но осознание истинности услышанных тогда слов пришло чуть позже, когда я прочел отчет, и Бернс одну за другой выкладывал фотографии на стол… Я ни за что бы не поверил, если бы не увидел своими глазами.

— Сколько у меня времени? — интересуется Фей, нарушая фатальное густое молчание. Я бросаю под ноги окурок и достаю следующую сигарету.

— Пока не истлеет. Я не буду спешить, — мой взгляд опускается на ее пальцы, изящно сжимающие голый почерневший фильтр. Ее бесстрашие и уверенность вызывают легкое недоумение с примесью злости.

— И не будет никаких вопросов? — выгнув бровь, бесстрастно ухмыляется Фей.

— Я знаю ответы на все, кроме одного. Но если ты нуждаешься в исповеди, то пожалуйста, у тебя есть полторы минуты.

— У тебя будет возможность выслушать мою исповедь, Джером.

— Сомневаюсь.

— Поверь мне на слово.

— Никогда.

— У тебя нет выбора.

— Мне не нужны твои оправдания.

— Я не собираюсь оправдываться.

— Одна минута, Фей.

— Сражаться с женщиной — очень по-мужски, Джером, — саркастически произносит она. Я не собираюсь спорить. У нас слишком мало времени, чтобы тратить его последние капли на бессмысленные склоки.

— Ты не женщина, Фей. Ты чудовище, — сообщаю, прищурив глаза.

Она смеется хрипло, приглушенно, иронично.

— Он не придёт, Фей. Никто не спасет тебя, — произношу я резким тоном, и улыбка застывает на ее губах. В глазах цвета лазури мелькают растерянность и сомнение, пробиваясь сквозь стены самообладания. Всего мгновение, и она прячет неуверенность за толстым слоем льда.

— Ты бы не посмел, — недоверчиво качает головой, бросая фильтр под ноги. Я выпускаю колечки серого дыма, склонив голову к плечу.

— А я ничего и не сделал. Это ты убила его! — достаю из кармана пальто кольт, ощущая тяжесть убийственного металла в руке, обтянутой кожаной перчаткой.

Фей медленно опускает на оружие свой взгляд. По-прежнему невозмутима. И когда наши глаза встречаются, мне даже кажется, что я вижу в них любопытство. У нее есть еще тридцать секунд, чтобы узнать официальную версию.

— Из этого пистолета. Вы встретились здесь, чтобы обсудить свои планы, поспорили и не сошлись во мнениях. Спонтанная ссора, закончившаяся трагически для обоих. У Логана сдали нервы, его можно понять. Столько трагедий навалилось. Гибель сына. Скандал с дочками-наркоманками, крах бизнеса.

— Думаешь, что все предусмотрел?

— Его труп в багажнике автомобиля, — сообщаю, ударяя кольтом по бедру. — Знаешь, ты ошиблась, Фей. Просчиталась. Я все-таки обошел всех, на кого ты работала.

— Нет. Ты заблуждаешься, — она качает головой, окидывая меня печальным взглядом, в голосе звучит сожаление.

— Тройная игра, Фей. Не надейся, что мне неизвестно, кто еще руководил твоими действиями. Ты все время ставила не на тех игроков.

Она вскидывает подбородок, и теперь я вижу в глазах напротив подобие заинтересованности, сменяющееся пониманием, смирением.

— Он не боится смерти. Нельзя победить того, кто уже приговорен, — произносит опустошенным голосом.

— Я знаю.

— У тебя остался один вопрос. Последний.

— У тебя не осталось времени, — я показываю обуглившийся фильтр. Ее улыбка становится шире, соблазнительнее, взгляд глубже. И я снова вижу ту девушку, которую встретил на приеме сенатора. Вечность назад. На самом деле какие-то полгода. Она ослепила меня, свела с ума и сделала все, чтобы уничтожить. Почти справилась.

— Зачем? — вырывается у меня, прежде чем я успеваю понять, что снова поддался на ее провокацию. Фей приоткрывает полные губы, глубоко вдыхая, и сейчас я вижу проблески эмоций на красивом лице, боль в расширившихся от страха зрачках.

— Месть, деньги, расчет. Это твои варианты? Ни один не верен. Как бы дико ни звучало, но все, что я делала, было из-за тебя и отчасти ради тебя, — произносит она с настолько искренним выражением лица, что первые две секунды я пытаюсь вникнуть в смысл прозвучавших слов повторно, решив, что ослышался. С моих губ срывается нервный смех.

— Хорошая попытка, Фей. Но Зак был прав, ты совершенно ненормальная.

— Мужчины любят безумных женщин, — не моргнув глазом, улыбается Фей и мгновенно меняется в лице. — Надеюсь, ты найдешь силы простить себя и защитить то, что тебе дорого. Я знаю, как ты ценишь семью. Не меняйся. Береги… — севший от холода голос срывается, задрожав. И прищурив глаза, я пристально смотрю в ее мгновенно посеревшее осунувшееся лицо.

— Ты говоришь мне о семье? Ты? — спрашиваю, задохнувшись от лицемерия когда-то до безумия любимой женщины. Бирюзовый взгляд становится прозрачным, холодным, обреченным. — После того, что сделала с нами?

— Гектор умер счастливым, — неожиданно произносит она. — Есть люди, которые устали жить и не видят смысла продолжать… Их легко узнать по глазам, жестам. Возраст не имеет никакого значения, если не осталось ничего, за что можно цепляться. Удивительно, как он не узнал меня. Полумрак, парик и немного виски. Ему нельзя было пить, но он так хотел понравиться незнакомке.

— Заткнись, — стиснув челюсти, яростно бросаю я.

— Он был девственником, — продолжает сука с блуждающей улыбкой. — Представь себе? В восемнадцать лет. Ключевое слово был. Как и его сестра. Филли Бойл. Так нелепо проколоться мог только ты. И эта дурочка. Целомудренные дети детектива Спенсера, — Фей резко рассмеялась. — Мы портим все, к чему прикасаемся. Но я не сожалею, Джером. Невинных людей не существует, а на войне не обойтись без случайных жертв. Но она не была случайной. Я слишком часто бывала на ее месте, пока от меня прежней ничего не осталось. И никто не рвался убивать за меня.

Я поднимаю руку, сжимая кольт, и наши вспыхнувшие взгляды встречаются. Она вскидывает голову, пытаясь выглядеть сильной, несокрушимой. Но я чувствую страх, он осязаем. Никто не хочет умирать молодым. Сердце бьется оглушительно громко, но во мне нет сомнений, когда я взвожу курок. Ее глаза — бездонные океаны, охваченные штормом. Бушующие волны клокочут и пенятся, затягивая в свой омут. Однажды мне приснилось нечто похожее. Сон, в котором я победил океан….

— Наверное, ей повезло больше, а я… я заслужила. — выдыхает она сквозь сжатые побелевшие губы.

Это правда. Она заслужила, но я еще помню, как любил ее, и как больно было вырезать собственное сердце, чтобы избавиться от яда, отравившем меня насквозь.

Я еще помню, как верил, что Фей — мой единственный шанс на счастье.

Я помню наши обещания, которые не сдержали, и первую неокрепшую любовь, которую предали. Общее прошлое мелькает сейчас между нами сменяющимися горько-сладкими воспоминаниями, смазанными поблёкшими кадрами, пропитанными обманчивой страстью, разочарованием, несбывшимися мечтами.

«— Когда-нибудь мы уедем отсюда, Фей. Только ты и я. Купим домик на берегу океана, поженимся, ты родишь мне детей, и мы будем счастливы.

— И что это за чудесное место?

— Мы назовем его рай. Рай для Фей. А где оно будет? Какая разница, главное, чтобы вместе.»

Что из этого было правдой? Может быть, мы оба заблуждались. Или наивно верили, что день, когда не останется никаких преград, настанет. И будет свадьба, берег океана, просторный дом с распахнутыми окнами. И рай для Фей такой, какой она нафантазировала.

Я снова не сдержал своих обещаний. И ей есть в чем упрекнуть меня. Никакого рая, Фей. Тебя ждут в абсолютно противоположном месте.

Я спускаю курок, не отводя взгляда до самой последней секунды, удерживая ее в мире разрушенных иллюзий, улавливая в переливе эмоций облегчение, отрицание, сожаление и любовь, как ни странно, любовь. Я бы хотел сказать, что испытываю потрясение, скорбь, боль, но ничего нет. Пустота. Я забрал ее жизнь, но это слишком мизерная цена за то, что она со мной сделала…

Выпущенная пуля отбрасывает женское тело назад, впечатывая в стену. Идеально ровное отверстие. Никакого уродства. Аккуратная быстрая смерть в грязном полуразрушенном цехе. Я опускаю взгляд и слышу, как она падает. Это не страшно. Не больно. Мысленно я убивал ее сотни раз за последнюю неделю. Мысленно я пытал ее и разрывал на части каждую минуту, когда пускал в свои мысли.

«Надеюсь, ты найдешь силы простить себя и защитить то, что тебе дорого.»

Ты была чертовски права, Фей. Именно это я собираюсь сделать, когда разберусь с последним фигурантом грандиозной аферы.

Два месяца назад

— У меня к тебе очень много вопросов, Джером. И если ты дашь правильные ответы, то я позволю задать твои. А через час выйдешь отсюда совершенно другим человеком, пойдешь в кафе, успокоишь прелестную Эбигейл Спенсер и спокойно отправишься на запланированную деловую встречу, — Бернс делает короткую паузу и продолжает выразительным тоном: — Но начнем мы, пожалуй, с главного. С твоей цели присутствия здесь.

— Подозреваю, что она вам известна, — уверенно заявляю я. Агент ФБР назвал настоящее имя Эби. Черт, если в курсе спецслужбы, которые ни хрена не смогли сделать, чтобы сохранить безопасность участникам программы защиты свидетелей, то нет никакой гарантии, что данная информация не могла просочиться куда-то еще.

— Файлы Кеннета Гранта с результатами его расследований, если я правильно понимаю? — Бернс вопросительно выгибает бровь, и я мрачно киваю, отказываясь строить какие-либо предположения в отношении происходящего. — И что ты собирался с ними делать, Джером?

— Чтобы ответить, я должен изучить имеющуюся информацию.

— У тебя будет такая возможность, — вперив в меня пристальный сканирующий взгляд, произносит Бернс и задает следующий вопрос: — Ты не хочешь узнать, что послужило причиной гибели Гранта Эверетта?

— Полагаю, пожар.

— А ты не болтун, Джером, — одобрительно ухмыляется собеседник. — Хорошее качество. Должен тебе сообщить, что Грант Эверетт и Кеннет Грант — ненастоящие имена тех людей, которых ты знал. И созвучие между ними неслучайно. Они являлись агентами нашего отдела и работали над общим заданием.

— Пока вы их не уволили, оставив без средств и защиты! — гневно восклицаю.

— Не кипятись, Джером. Ты заблуждаешься. Никто не увольнял Гранта и Эверетта. Кеннет сказал своей дочери только то, что должен был, чтобы в случае непредвиденных обстоятельств она привела тебя к нам, — поясняет Бернс, наблюдая за мной серьезным внимательным взглядом.

— К вам? Зачем? — озвучиваю первую мысль.

— Не все сразу, Джером. Мы во всем разберёмся спокойно. Не стоит нервничать. Или у тебя есть причины не доверять агенту ФБР?

— Нет, сэр, — отрицательно качаю головой. Я не совсем откровенен. У меня имеются многочисленные причины не доверять ФБР. Но они владеют необходимой информацией, и мне придется сделать все возможное, чтобы получить ее.

— Отлично. Уже неплохо. После событий семилетней давности твоему отцу пришлось удалиться из Сент-Луиса, но он продолжал работать в паре с Эвереттом. И ты, Джером, был непосвященным источником важной информации в отношении преступной деятельности твоей новой семьи.

— Что это значит? — напряжение сковывает мой голос.

— Сотрудничая с Эвереттом, все это время ты работал с нами. Он был своего рода посредником. Передавал информацию из одного пункта в другой, — Бернс бесстрастно-равнодушным тоном озвучивает то, о чем не так давно мне говорила Эби. Я не поверил ей. Я не допускал мысли, что отец мог использовать меня. Все наши тренировки, длительные беседы и подготовка к поступлению в полицейскую академию имели целенаправленный характер.

Тесные родственные связи с Морганами сделали меня козырем в руках ФБР, который собирались использовать в нужный момент, но для отца, для семьи Спенсеров я оказался джокером, уничтожившим их. Даже герои порой используют не самые честные и справедливые методы, но мне не нравится мысль о том, что Кеннет Грант руководствовался хладнокровным расчетом, забирая шестилетнего наследника Морганов из России.

Мифы, которые я начал создавать еще в детстве, давно рухнули, один за другим, но вера в отца — единственное, что у меня осталось.

— Если, как вы утверждаете, Кеннет до самой гибели являлся агентом бюро, то как Логану Моргану удалось добраться до него? — интересуюсь, выныривая из мучительных размышлений. — Разве его безопасность не являлась зоной ответственности отдела, который вы представляете? И как насчёт Эверетта? Я не верю в историю с пожаром. Оба случая произошли почти одновременно.

— Гибель Эверетта неслучайна, и она не связана с убийством твоего отца и брата. Разве что косвенно, — уклончиво сообщает Бернс.

— Я не понимаю, — выдыхаю, ощущая пульсацию в висках.

— Сейчас поймёшь, — Бернс открывает верхний ящик стола и достает из него две кожаные папки, кладет перед собой и бросает на меня внимательный острый взгляд. — Этот отчет ты не запрашивал у старого друга и коллеги своего отца Гранта Эверетта, — кивает на ту, что справа. — Он сделал его сам. По личной инициативе. Файл с собранными данными на человека, вызвавшего интерес Эверетта, хранился на его компьютере. Не здесь. Он не успел его удалить, к тому же для сбора Грант использовал персональный компьютер и тем самым поставил себя под удар. Распечатанная версия отчета была отправлена почтой сюда за несколько часов до пожара. То есть у нас имеются веские причины полагать, что сведения, указанные здесь, — Бернс ударил обсуждаемой папкой по столешнице, — не должны были попасть в твои или чьи-либо еще руки.

— Что в отчете? — надтреснутым хриплым голосом спрашиваю я.

— Скорее, кто, — ухмыляется Дэвид Бернс и, положив папку на стол, позволяет мне увидеть имя, вписанное в графу «Дело».

Фей Уокер.

Меня окатывает ледяной волной, острые иглы пронизывают легкие, в голове шумит от стремительного потока мыслей. Я смотрю на буквы, составляющие имя девушки, которой доверял и слепо любил, пока они не начинают расплываться перед глазами, отпечатываясь грубыми рубцами на сердце. Еще не знаю, что внутри, но уже понимаю, что мой мир перевернётся, рухнет окончательно, когда я дойду до последней страницы. Я протягиваю руку к отчету. Моя изуродованная кисть дрожит, и мне плевать, что Бернс прекрасно знает причину моего состояния.

— Ты сможешь ознакомиться с содержимым при условии сотрудничества с нами, — Бернс двигает злополучный отчет Эверетта обратно к себе. Я поднимаю на него вопросительный взгляд.

— Что именно от меня требуется? — голос звучит совсем сипло. — Что вам нужно?

— Купидон, Джером. Нам нужен Купидон. И если ты готов принять наше предложение, то мы можем перейти к содержимому другой папки. Ты уверен, что готов к тому, что тебе придется услышать?

Агент Бернс выдерживает паузу, в течение которой я пытаюсь осмыслить значение услышанных слов. Это непросто, учитывая обстоятельства.

— Мне нужны гарантии, — наконец произношу я твёрдым тоном, прожигая взглядом досье с именем Фей.

— Какие? — деловито уточняет Бернс.

— Виновные в гибели отца должны понести наказание.

— В этом наши цели сходятся, Джером. Можешь не сомневаться, что так и будет. Я могу рассчитывать на твою помощь?

— Да, — уверенно говорю я. Дэвид удовлетворённо кивает и открывает вторую папку. Извлекая из нее фотографии одну за другой, кладет передо мной. На них запечатлены мертвые женщины. От совсем юных девочек до достигших более зрелого возраста. Зрелище не для слабонервных, но я неоднократно сталкивался со смертью лицом к лицу, чтобы пасовать сейчас.

— Кто они? — глухо спрашиваю я.

— Жертвы экспериментов, которые ставили над живыми людьми директора Медеи. Кертис Морган действовал не один, и тестирование препаратов, разрабатываемых в секретных лабораториях под эгидой корпорации, проводились нелегально. Официальные цифры, разумеется, сильно отличались. Моро и члены правления были в курсе, вопреки их показаниям. Но прямые улики у нас были только против Кертиса Моргана, а его разговорить так и не удалось. Надежды, что после досрочного освобождения он непреднамеренно сдаст своих партнёров, тоже не оправдались. Кертиса убрали быстрее, чем он вернулся в бизнес. Большинство погибших — проститутки. Их тела, как правило, не были опознаны родственниками. Эти девушки вывозились из стран третьего мира и поставлялись в бордели, которыми заправлял Кертис. У нас нет прямых доказательств, все следы участия Морганов и других членов правления Медеи тщательно зачищены. У действующего президента корпорации и Логана Моргана есть свои люди в ФБР, и с недавних пор нам известны их имена.

— Чем я могу помочь? — напряженно интересуюсь я.

— Войдя в правление, ты получишь доступ к информации, которая поможет нам раскрыть всю цепочку преступлений, включая теневые схемы бизнеса, связи с другими незаконными конгломератами. Используя полученные с твоей помощью доказательства, мы в короткий период времени избавим страну от разрушительного влияния теневых корпораций, — поясняет Бернс и выкладывает на стол еще один снимок.

По позвоночнику ползет сковывающий холод. На фотографии запечатлен момент, где я, Эби и мои телохранители спускаемся по лестнице к ожидающему нас на пристани вертолёту. Не сводя с меня пристального взгляда, Дэвид кладет сверху еще одну фотографию. На ней изображены разлетающиеся обломки убежища в скалах. На третьем снимке мы с Эби в Мадриде на балконе Плазы. На четвёртом — она и Брекстон в аэропорту Сент-Луиса.

— Эти снимки сделаны со спутника, Джером, нашими агентами, — продолжает Бернс. — Кротов Медеи мы обнаружили уже после того, как фотографии были переданы третьим лицам, имена которых тебе прекрасно известны.

— Как они вышли на отца? — напряжение внутри достигает своего пика, и я стискиваю кулаки, не в силах контролировать эмоции. Бернс кладет на стол очередную фотографию. Изображение нечеткое, потому как снимок сделан в вечернее время. Это яхта, вероятно, принадлежащая отцу. Та самая, на которой произошел взрыв.

— Ночь перед гибелью Гранта и его сына, — бесстрастно подтверждает мои догадки Бернс. — Это Гектор. — он показывает пальцем на высокого худощавого парня в спортивном костюме, стоящего на трапе. Я никогда бы не узнал его в толпе. Еще один жестокий удар из прошлого угодил в сердце. — А это, как думаешь, кто? — агент переводит палец на девушку, стоящую спиной к камере. Немного виден профиль, темные короткие волосы под бейсболкой, мешковатая одежда и рюкзак на плечах. Выглядит как туристка. Я в недоумении пожимаю плечами. — Посмотри внимательнее.

— Его подружка? — предполагаю я.

Бернс вздыхает и разворачивает ко мне монитор с загруженным изображением. Я снова неопределённо качаю головой, и Дэвид листает следующий кадр, где девушка подает Гектору руку, увеличивает картинку. Я застываю, когда мой взгляд натыкается на татуировку, расположенную на ребре ладони незнакомки. Каллиграфическая буква К. Я помню каждый завиток, потому что не раз проводил по ним губами. В голове взрывается адская боль. Я поднимаю на Бернса потрясённые глаза.

— Она была в Париже… Я сам заказывал билет, — растерянно бормочу убитым голосом.

— Фей Уокер не покидала Сент-Луис, по крайней мере, не под своим именем.

Я провожу ладонью по лицу, воздуха не хватает, в мыслях полный сумбур. Бернс понимающе кивает и придвигает ко мне папку с именем Фей.

— Открой. Ответ находится здесь.

Выполнить его требование оказывается не так просто. Сердце колотится, как оголтелое, пока я открываю досье, пролистываю имеющиеся внутри данные. Бесстрастные биографические характеристики, информация о личных контактах, фотографии, свидетельствующие о связи Фей со всеми фигурантами событий: Моро, Логан, Зак.

Что происходит, черт возьми?

— Здесь полная биография мисс Уокер, за исключением двух лет, которые Эверетту не удалось отследить. После трагического нападения Кертиса на дом Спенсеров, девушка исчезла и объявилась в Чикаго, где вступила в связь с уже ранее знакомым ей Заком Морганом. В возрасте пятнадцати лет Фей была передана ему для оказания сексуальных услуг собственной матерью, в прошлом проституткой, работающей в борделях под покровительством Кертиса Моргана. Встретив повзрослевшую Фей, Морган снова увлекся бывшей любовницей, снял для нее квартиру и финансово обеспечивал. Мисс Уокер имела своеобразное влияние на Зака, что не осталось незамеченным для отца молодого человека. Логан за определённую плату предложил девушке передавать ему некоторые личные данные о сыне, чтобы хотя бы как-то контролировать неуправляемого наследника. Наблюдение за тобой было выгодно для обеих сторон, как сыну, так и отцу, и тут мисс Уокер сорвала двойной куш, — следующий кадр запускает еще один виток шока. На нем Фей и Кайла Грэм в квартире, которую я купил для нее. Голые. В нашей постели. И это не новость, недоумение вызывает другое…

— Обрати внимание на дату, Джером. Тот самый вечер, когда мисс Грэм умерла.

— Вам и это известно? — глухо спрашиваю я.

— Конечно, — кивает Бернс. — Можно оставить на время нравственную составляющую, Джером. Тут интересно другое. И ты найдешь доказательства моих слов, когда тщательно изучишь досье. Фей выложила в сеть то самое видео, где запечатлено аморальное поведение дочери священника. Я предполагаю, что именно она, а не Зак Морган угостила девушку наркотическим дженериком[1] Купидона.

— Зачем?

— Вероятно, ей нужно было отвлечь тебя, загнать в стрессовую ситуацию, — сухо поясняет Бернс и достает из второй папки документ и протягивает мне.

— Что это?

— Данные с твоего личного компьютера, отправленные мисс Уокер одному из кротов Логана в ФБР. Филли Бойл вызвала у Фей массу вопросов и подозрений, которыми она поделилась с Логаном. Тот сделал определённые выводы и запросил у нее конкретную информацию. Разумеется, никакая защита не оградит от санкционированного доступа, а агенты, перекупленные Логаном, таковой имели.

— Не понимаю, зачем ей это нужно? — тряхнув головой, растерянно бормочу я. Ни одна логическая схема не складывается. У меня нет ни одного мало-мальски разумного объяснения безумным поступкам Фей.

— Деньги. Огромные средства поступали на офшорные счета мисс Уокер, она собиралась покинуть Штаты и, видимо, именно это и сделала в настоящий момент.

— Сколько нужно заплатить за убийство? Фей не просто передала информацию. Она лично выполнила заказ.

— Я тоже считаю, что помимо личной выгоды, у мисс Уокер имелись сопутствующие причины для ее преступных действий, — задумчиво согласился Бернс. — Вероятно, девушка была серьёзно травмирована поведением матери, передавшей ее, как товар, в достаточно юном и ранимом возрасте. И происходило это не единожды. Несомненно, Фей было за что люто ненавидеть Морганов, но в то же время только они могли обеспечить ей свободу, к которой она стремилась. Логан запросил свою цену, и девушка посчитала ее приемлемой.

— Она не могла убить, — отрицаю я, осознавая нелепость своих заявлений при имеющихся в наличии фактов и доказательств. — Я не верю. Не ради денег или даже свободы.

— А личные мотивы не рассматриваешь? Возможно, у нее есть повод мстить тебе? — окинув меня быстрым взглядом, интересуется Бернс.

— Мне? Черт, да я мир готов был бросить к ее ногам, — возмущенно возражаю я.

— Но не бросил же, — холодно ухмыляется он. — Думаю, в этом дело.

— Нет, я не сделал ничего такого, чтобы заслужить месть с ее стороны, — категорично заявляю я.

— Это ты так считаешь, — снова возражает Бернс. — Джером, женщины непредсказуемые существа. Самые жестокие преступления, не поддающиеся логическому восприятию, совершаются женщинами. То, что для тебя не имеет особого значения, для нее может быть самым важным событием в жизни. Какое-то случайно брошенное слово, обещание, измена, неоправданные ожидания. Что угодно. Сегодня ты для нее Бог, завтра — самый злейший враг.

— Где она сейчас? — стиснув зубы, спрашиваю я. Агент Бернс мрачнеет, отводя взгляд в сторону.

— Мы пытаемся это выяснить. У нас тоже имеется к мисс Уокер немало вопросов. Однако наша версия ее мотивов однозначна — деньги, которые она собиралась использовать, чтобы начать новую жизнь где-нибудь в райском местечке.

— Она хотела, чтобы я женился на ней, — произношу отрешенно.

— Это могло быть требованием Логана, рассчитывавшего оказывать на тебя влияние через Фей. Ей тоже брак с тобой был бы выгоден. Из проститутки в уважаемую леди, законную супругу богатого наследника. Кто откажется от такого? Но, вероятно, девушка поняла, что женитьба не входит в твои планы или же изначально не входила в ее.

— Я просил дать мне время.

— Сразу после этого что-то произошло, не так ли?

Я мрачно киваю, вспоминая уничтожившую меня сцену в каюте с участием Фей и Зака.

— Думаю, она сделала свои выводы, Джером, — выдвинул свою версию Бернс.

Скорее всего, Дэвид Бернс прав. Секс с Заком, продажа квартиры, ее исчезновение — все это случилось сразу после того, как я попросил Фей уехать на время, пока сам буду решать свои проблемы. Черт, именно она и устроила мне эти гребаные проблемы. Везде она, куда ни посмотри. Как Фей посмела прикоснуться к моей семье? Как, черт возьми?

— Мы найдем ее, Джером, — заверяет меня Бернс. — Но сейчас нам нужно вернуться к Купидону. Твой отец провел серьёзное и детальное расследование в отношении гибели Дайаны Моро. Он пришел к выводу, что убийство заказал ее муж. Мотивы прозрачны: предательство, измена, ревность, бегство. Грант считал, что Дайана Моро обратилась к нему не только потому, что боялась гнева мужа. По версии Кеннета, она овладела некой информацией, связанной с деятельностью Моро и Кертиса Моргана, в частности, касающейся проекта Купидон. Имея полный доступ к исследованиям, Дайана Моро могла бы стать для нас незаменимым свидетелем, но предпочла укрыть имеющуюся важную информацию, что и стало в итоге причиной ее убийства.

— Как Фей связана с Моро? — задаю еще один мучающий меня вопрос.

— Есть подтверждение только одного контакта между мисс Уокер и Моро в людном месте при множестве свидетелей. Возможно, Моро подозревал, что тебе известно местонахождение компрометирующей и опасной информации, скрытой твоей матерью. И пошел тем же путем, что и Логан. Намеревался использовать Фей, чтобы выяснить некоторые личные данные о тебе. — Бернс бросает на меня пристальный взгляд. — Моро ошибается?

— Нет. Не ошибается. Но Фей не в курсе. — отвечаю твердым сдержанным тоном. — Мне нужно попасть на Сейшелы, чтобы я мог дать вам более конкретный ответ.

— Разумеется, мы окажем всяческое содействие, — поспешно заверяет меня Бернс. — Сам понимаешь, что если мы получим документальные подтверждения и сможем доказать связь Медеи со смертями девушек, с которых я начал, а также с секретными разработками по Купидону, то это ускорит процесс противодействия правительственных структур и организованной преступности под эгидой Медеи и ее партнёров.

— Мне необходима гарантия безопасности для Эбигейл Спенсер, — безапелляционно выдвигаю условие.

— Сейчас ее безопасность напрямую связана с тобой, Джером. Обеспечить защиту двум объектам, находящимся в непосредственной близости, гораздо проще. Ее отъезд только подтолкнёт твоих недоброжелателей на решительные действия. В данный момент ей безопаснее находиться рядом. У основателей Медеи имеется свой свод нерушимых правил, ряд которых включает неприкосновенность членов семьи, даже во время конфронтации между наследниками. Я думаю, ты понимаешь, что нужно делать. Поездка на Сейшелы может стать отличным подарком на свадьбу.

— А как насчет Джоша и Аннабель? — игнорируя первую с момента нашей встречи улыбку Бернса, резко спрашиваю я. — Им тоже нужна защита. Если Логан начнет играть по-крупному, то никакие правила не будут иметь значения.

— Мы уже взяли их под наблюдение, Джером, — сообщает Бернс. — Но тебе стоит опасаться не столько Логана Моргана, сколько Моро. Его влияние гораздо шире, и если ты действительно получишь доступ к компрометирующим данным против него, то автоматически обретешь в его лице серьёзного врага.

— Моро без пяти минут покойник, — хмуро напоминаю я.

— Нам это известно, но не стоит списывать его со счетов раньше времени, Джером. Успех нашей операции напрямую зависит от тебя и от того, что за информацию скрыла от нас Дайана Моро.

Сейшельские острова. Несколько дней спустя.

Строки песенки снова и снова навязчивой монотонной мелодией крутятся в моей голове, пока я прохожу за высоким широкоплечим сотрудником банка через массивные двери в хранилище. Раньше мне казалось, что считалка, услышанная последней из уст матери, несет в себе нечто трагическое. Прощальное. Финальная строчка навевала еще более тягостные воспоминания: лютый холод, обмороженные руки и ноги, беспомощное отчаяние, страх и угасающее небо, а еще ее голос, привидевшийся мне, когда я проваливался в беспамятство.

Истинное значение бессмысленных стихотворных строк с неправильным набором цифр я осознал несколько недель назад. Совершенно случайно, на границе между сном и явью меня внезапно пронзило озарение. До сих пор я не могу поверить, что спустя двадцать лет стою на пороге открытия тайны с истекшим сроком давности. В моей правой руке только что полученный ключ, в левой — кейс, который предварительно осмотрели, а в сердце сумятица и волнение, в голове вереница вопросов и надежда на то, что ответы не заставят себя ждать так же долго, как ячейка под номером 632451 ждала своего вскрытия. Разгадка все время была в моей памяти. Черепаха — главный символ Сейшельских островов, пальма и парусник изображены на официальном гербе экзотичного и популярного у туристов островного государства в Южной Африке. Сложнее оказалось найти банк и получить необходимый доступ, но деньги и связи открывали и не такие двери.

— Прошу вас, сэр, — сотрудник банка показывает в сторону секторов с определенным номерным рядом. Я опускаю голову, стараясь не светить лицо камерам, фиксирующим все происходящее в помещении.

Мои руки не дрожат, когда я вставляю ключ. Он идеально подходит. Слишком просто, стучит в голове, но на самом деле я проделал долгий, очень долгий путь. И если бы я оказался здесь еще в его начале, то, возможно, многих потерь удалось бы избежать. Я не узнаю наверняка, пока не загляну внутрь.

— Сэр, здесь вам будет удобнее ознакомиться с содержимым ячейки, — открывая передо мной еще одну металлическую дверь, вежливым официальным тоном произносит сотрудник банка. Его лицо не выражает ни малейших эмоций. В хранилище не душно, благодаря исправно работающим кондиционерам, но от волнения рубашка на спине под пиджаком ощутимо взмокла.

Я прохожу внутрь небольшого ярко-освещённого помещения. Белые стены, стол, стул, компьютер и счётная машинка для денег. Вот и все убранство. Немногословный сопровождающий оставляет меня наедине с моими тайнами, хотя на самом деле они принадлежат не мне.

Поднимаю металлическую крышку ящика и первое, что вижу сверху — черно-белая поблекшая от времени фотография. Моя мать, Дайана Моро, совсем юная, улыбающаяся и счастливая, и рядом с ней человек, которого я ожидал увидеть меньше всего. Он обнимает ее за талию и немного хмурится, отворачиваясь от объектива фотоаппарата. На вид им обоим не больше двадцати лет или даже меньше. Однако не узнать его невозможно. Этот человек не Квентин Моро. И даже не Кертис Морган. Прямо сейчас я смотрю на профиль мужчины, которого считал своим единственным и настоящим отцом. Стивен Спенсер. Кеннет Грант. Возможно, список его имен гораздо длиннее. Но это не единственное открытие, что потрясёт меня сегодня.

Насколько непредсказуемы могут быть жизненные повороты. Еще вчера, да что там, пять минут назад мое собственное хранилище тяжелых воспоминаний, перевернувших душу, имело определенные границы и вмещало ровно столько, сколько я успел пережить и прочувствовать.

Последние катаклизмы произошли совсем недавно. Мне никогда не забыть опциальных бесстрастных фраз Бернса на конспирированной квартире ФБР, куда явился по наводке ничего не подозревающей Эби. И обличающие говорящие снимки, ложащиеся один на другой. Сотни подтверждений, не требующих каких-либо еще доказательств. И почти на каждом из них была Фей.

Фей. Мое личное проклятье, от которого я могу избавиться только устранив физически. И не имеет никакого значения, что побудило ее предпринимать одну за другой методичные попытки уничтожить меня. Бернс представил мне доказательства ее связей со всеми фигурантами событий. Зак Морган, Логан, Квентин Моро. Она была замешана в трагической гибели Кайлы Грэм от дженерика препарата, заглавная буква которого выколота на тыльной стороне ладони Фей. У ее матери никогда не было никакого второго имени, да и кто бы стал увековечивать память такой матери? Фей лгала мне во всем, виртуозно и нагло. Она была на яхте в ночь вместе с Гектором, по глупости приютившем заблудившуюся девушку. Никакого Парижа. Ее там не было. Ни одной долбаной случайности. Я все время упускал из внимания тот факт, что Фей неплохо разбирается в программировании. Ей ничего не стоило поставить программу слежки на мой ноутбук. И она одна видела аккаунт Филли Бойл и находилась в примерочной в тот момент, когда я встретил настоящую Филисити. Фей могла слышать наш разговор. Уверен, что она слышала. Ну а дальше дело за техническим прогрессом.

Разумеется, мисс Уокер действовала не в одиночку. И у нее были самые могущественные помощники и покровители, каждого из которых она по-своему водила за нос. Кто из них являлся ключевой фигурой, мне еще предстоит понять. Весь хаос, сотрясавший мою жизнь на протяжении последних месяцев, породила Фей, являясь эпицентром смертоносного урагана. И мне не интересно — за что. Я просто хочу остановить ее. И уберечь ту, что носит теперь мое имя. Чудесное спасение Эби больше не является тайной, и не только для спецслужб. Бернс предоставил неопровержимые подтверждения, не оставив места для маневра. Отъезд Эби в Сидней или любую другую точку мира утратил свою актуальность. Если враг временно имеет перевес и установлен не со стопроцентной точностью, то приходится искать варианты.

Правила, условия, уступки, слежка, подкуп, договорённости, обмен информацией. Это совсем не то, о чем я грезил, представляя себя курсантом полицейской академии. Когда-то я мечтал попасть в ФБР, но не считал себя достаточно способным, да и физические увечья могли воспрепятствовать воплощению амбиций. Возможно, Эби права, и вселенная глуха на одно ухо, поэтому стоит кричать громче и правильнее формулировать свои желания и просьбы, чтобы не было потом вопросов к воплощению. Как в моем случае.

Я привычным усилием блокирую назойливые мысли о Фей, возвращаясь к насущным проблемам, имеющим приоритетное значение. Откладываю блеклый снимок в сторону и бегло оглядываю содержимое ящика. Я больше чем уверен, что держу в своих руках секрет на миллион, разыскиваемый многими. Толстые исписанные тетрадки, бумажные папки с документами, копии с пометками от руки, отчеты, результаты тестирования, запротоколированные исследования, внутренние накладные нелегальных лабораторий с именами и подписями действующих руководителей Медеи. В самом низу с десяток старинных дискет и небольшая прямоугольная книжечка в твердом переплете. Внутри образовывается тугой комок, нервный импульс натягивает напряженные мышцы. И я уже знаю, что эта маленькая тетрадь, похожая на карманный молитвослов (на ней даже крест имеется), расскажет куда больше, чем все остальные многочисленные документы. И на самой первой странице я читаю строки, написанные неразборчивым подчерком:

8 мая 1987 года. Я начинаю вести записи, чтобы происходящие события не были исправлены и видоизменены теми, кто в конечном итоге будет писать историю моей жизни, оценивать и выносить суждения, обвинять в том, чего я не совершала. То, чем я занимаюсь, незаконно, преступно по отношению к человеческой жизни. Но мой муж не позволит мне выйти из дела. Ни мой муж, ни его партнёр и самый отвратительный тип из всех, кого я знаю — Кертис Морган.

Перебирая пальцами белый песок, я смотрю на линию горизонта, где бескрайние, пронзительно голубые воды Индийского океана сливаются с безоблачным чистым небом. За спиной роскошная вилла, окруженная банановыми джунглями и пышной тропической растительностью.

Тишина вокруг, нарушаемая криками экзотических птиц. Безмолвие. Завораживающая красота. Легкий бриз оставляет крупинки соли на губах и пробуждает лёгкую тоску в груди. Не беспричинную, нет. Я нахожусь, пожалуй, в самом прекрасном месте на планете, и мне безумно горько от мысли, что не могу разделить свое восхищение с самыми близкими мне людьми. Они где-то там, за синими далями, так высоко, что не дотянуться. Ни один небесный фонарик не приблизит меня к ним, не вернет их обратно. Мне остается только память и скорбь, и глухое отчаяние.

Мы не можем изменить прошлое, не в силах воскресить любимых. Жить мгновением, сегодняшним днем, брать то, что предлагает судьба — мои новые правила. Я не оригинальна и не очень умна. И чрезмерно доверчива. И мне очень хочется надеяться на чудо, верить в то, что мы оказались с Джеромом вдвоем в этом райском месте по воле судьбы или провидения.

Шум от колес электромобиля, приближающегося к вилле по грунтовой дороге, на короткий миг вырывает меня из потока мыслей. Я не оборачиваюсь, продолжая смотреть на безмятежный спокойный океан. Солнечные лучи согревают открытые участки тела, ощутимо припекая кожу. Из одежды на мне только белый купальник с широкой лямкой на покрытом шрамами плече. Сброшенный прозрачный сарафан лежит рядом на песке. Неторопливо поднимаю его, стряхиваю и набрасываю на плечи.

В голове мелькает запоздалая мысль о солнцезащитном креме и быстро исчезает, когда через пару минут на деревянной лестнице, спускающейся от виллы к пляжу, раздаются мужские уверенные шаги.

Песок хрустит под его ногами. Пара секунд, и Джером садится рядом. В футболке и шортах, с босыми ногами. Утром он выглядел иначе, когда тихо покидал нашу виллу, уверенный, что я сплю. Меня разбудил шум вертолётной вертушки. Открыв глаза, я успела увидеть только удаляющуюся спину Джерома. Строгий дизайнерский костюм и кейс в руках, дорогой аромат мужского парфюма.

Можно бесконечно прятать голову в песок, но реальность неумолима. Моего новоиспечённого мужа привело на Сейшелы вовсе не желание устроить для меня отпуск мечты и не стремление придать нашему скоропалительному браку оттенок достоверности. Я до сих пор не уверена, что мне не приснилось свадебное платье, купленное впопыхах, кольцо с бриллиантом, цена которого еще месяц назад привела бы меня в шок, скромная церемония, мрачно-красивый жених, не произнесший ни слова, кроме «да» и «согласен», единственный свидетель в лице Рони Брекстона и букет белых роз, от волнения забытый в такси.

Не такой я представляла собственную свадьбу, и причины, вынудившие Джерома принять столь внезапное решение, пока остаются за кадром. Когда я соглашалась, то не думала о последствиях, мной овладела эйфория. Заветное желание исполнилось. Мы женаты четыре дня, но это лишь сухая констатация факта. Два незнакомца, оказавшиеся в странных и неловких условиях и понятия не имеющие, что делать дальше. То, что, по сути, должно было сблизить нас, отдалило еще сильнее.

Может быть, виновата я сама, потребовав в ультимативной форме дополнительное время для того, чтобы разобраться в себе и привыкнуть к мысли о том, что я внезапно стала замужней женщиной. Он посчитал меня сумасбродкой, не наигравшейся в игрушки и не понимающей, чего хочет. Это не мои догадки. Джером так и сказал, когда после процедуры бракосочетания мы вернулись в отель, и я попросила его взять еще один номер и оставить меня одну. Но он выполнил мое условие. И больше не предпринимал ни одной попытки притронуться ко мне.

Я действительно не знаю, что думаю по этому поводу. Мысль об интимной близости страшит меня, но еще больше пугает холодное отчуждение, возникшее между нами.

Вернувшись в Сент-Луис, Джером три дня пропадал на работе, возвращался поздно ночью и уходил спать в свободную спальню. Мы практически не виделись и не разговаривали. Я даже не знаю, сообщил ли он кому-то о том, что женился, или у нас что-то вроде тайного брака.

Я по-прежнему никуда не выходила, занималась домом и ждала мужа. Мужа… Черт, даже звучит дико. А вчера утром Джером просто поставил меня перед фактом, что мы летим на Сейшелы на три дня. Никаких объяснений и совместно выпитого шампанского не последовало. Он лично укладывал мои вещи, отбрасывая в гору у кровати многочисленные модели шорт и бракуя купальники через один. А потом собрал все в кучу и выбросил.

Как же я была зла! Я просто клокотала от ярости, но не сказала ни слова. Хотя он ждал. Я видела в его глазах огонь противоречия. Ему не хватало наших перебранок, остроумных, ярких, вызывающих бурю эмоций. И мне тоже… Но что-то останавливало от бурного проявления характера, от желания подерзить и подразнить Джерома.

Меня пугало то, что теперь у него имелись законные права на то, чтобы повторять тот ночной кошмар снова и снова. И, черт, соглашаясь на брак с ним, я соглашалась и на эту часть супружеской жизни тоже, но в памяти все еще живы испытанные шок, боль, обида, унижение. Было стыдно, глупо, обидно, и совсем не так, как пишут в книгах и показывают в кино. Грязно, больно, грубо. Я понимаю, что нам придется поговорить об этом, о моих опасениях и переживаниях, но не уверена, что Джером поймет.

Выматывающий перелет и внутренние тревоги лишили меня последних сил, я буквально вырубилась, едва оказавшись на вилле. Упала на огромную кровать в шелковых брюках и блузке и мгновенно уснула. А проснулась в одном белье под тонкой простыней, и, судя по смятой соседней подушке, Джером ночью не сбежал и спал рядом. А возможно, здесь нет другой спальни. Тем не менее, он все-таки сбежал утром.

И вот спустя три часа мы в напряженном молчании сидим плечом к плечу, не решаясь начать разговор. Не осталось ни сил, ни желания на банальные вежливые пустые фразы. У меня накопился миллион вопросов и столько же претензий. Я устала молчать и строить предположения. Мне нужна правда и только правда, никаких больше игр и утаиваний фактов ради сохранения безопасности. Чтобы избежать угрозы, мы оба должны знать, в чем она заключается и откуда может прийти. Мир нельзя спасти в одиночку. Никого нельзя спасти, не имея за спиной надежного тыла и опоры. Я это точно знаю.

— Нам доставили завтрак. Ты не притронулась, — буднично произносит Джером, набирая в кулак горсть песка и тонкой струйкой выпуская обратно. Я прикрываю глаза ребром ладони, щурясь от яркого солнечного света. — И вчера почти не ела.

— Проблемы с аппетитом, — отзываюсь бесстрастно. Я чувствую на себе сканирующий взгляд, настойчивый, задумчивый, тяжелый. Все бы отдала за возможность заглянуть в его мысли. Но даже на то, чтобы взглянуть в любимое лицо, не могу собраться с силами.

— И с настроением, — замечает сухо мой немногословной муж. — Может, поговорим?

— Я не против. Начнем с того, куда ты летал утром. И чтобы сразу прояснить ситуацию скажу, что видела, как ты уходил. В костюме. И я слышала шум вертолета.

— Я думал, ты спишь, — после непродолжительной паузы, немного смутившись, отвечает Джером.

— У меня чуткий сон.

— Когда я тебя раздевал, ты не проснулась. Могу предположить, что ты сделала это намеренно? — скептически интересуется Джером.

— Зачем? — хмурюсь я.

— Ты кое-что задолжала, Эби, — в его голосе появляются вибрирующие нотки. Черт, я чувствую, как мои щеки заливает румянец. Прекрасно понимаю, куда клонит этот лис.

— И что же? — невинно хлопнув ресницами, я бросаю на него быстрый взгляд и снова отворачиваю лицо к океану.

— Брачную ночь, вообще-то, — ухмыляется Джером и добавляет чувственным тоном: — Четыре брачные ночи, если быть точным.

— Ты обещал мне дать время, — напрягаясь, напоминаю я.

— Ничего подобного. Ты потребовала, я не стал настаивать.

— Это твой способ избегать ответов на заданные вопросы? — парирую, стягивая на плечах тонкую ткань сарафана.

— У тебя нос обгорел. Давай вернемся на виллу и поговорим за завтраком. Но не рассчитывай на конструктивный разговор до того, как я получу все, что мне положено, миссис Морган, — я не вижу его улыбку, а чувствую. Его настрой более чем красноречив и понятен. Внутри зарождается смесь тревоги и предвкушения. Он волнует меня, я хочу его прикосновений и безумно боюсь их.

— Брачная ночь подразумевает собой другое время суток, — делаю еще одну жалкую попытку отсрочить неизбежное.

— Долг жены ублажать мужа в любое время суток, — ухмыляется Джером. О да, он доволен собой и тем, что полностью контролирует ситуацию.

— А как насчёт долга мужа? — иронично уточняю я. Его ответ снова предсказуем.

— Он абсолютно идентичен. Я готов исполнить его прямо сейчас, но, к сожалению, секс на пляже чреват неприятными последствиями.

— Я помню, у тебя имеется запас таблеток от неприятных последствий, — раздраженно напоминаю я.

— Нежелательных и незапланированных, Эби. И я говорю сейчас не о беременности, а об интимных частях тела, которые будут испытывать дискомфорт от соприкосновения с песком.

Жар сползает с лица на шею, покрывает плечи, и я чувствую себя полной идиоткой.

— Кстати, о таблетках. Тебе необходимо начать пить противозачаточные препараты на постоянной основе. Я совершенно забыл об этом, но если ты не побеспокоилась, то закажу все, что нужно, и нам доставят таблетки через пару часов.

— Я побеспокоилась, — еще сильнее краснея, смущенно бормочу я.

— Вот и отлично. Ты умница, малышка, — отвечает муж удовлетворённо и прыжком встает на ноги, отряхивает шорты, и протягивает мне руку. — Пойдем?

Это не вопрос, ни разу не вопрос. Требование, приказ. Я поднимаю голову, солнце светит на него так, что я не вижу выражения лица, черты кажутся смазанными. Однако вся его поза кричит о неумолимости и решительности. Если я не соглашусь, то он просто взвалит меня на свое плечо и потащит силой. Отчасти я хочу… Да, хочу, чтобы он не оставил мне выбора, решил за меня.

— Искупаемся в океане после обеда, — его улыбка становится шире, стоит вложить свои пальцы в протянутую ладонь. — Если не боишься акул, которых в местной акватории насчитывается огромное количество видов.

— После обеда? — уточняю с недоумением. Он рывком притягивает меня к себе, бесцеремонно сжимая мою задницу и прижимая к вздувшимся спереди шортам. Не хочу даже думать, что там под ними, но думаю, черт. И помню. Причем не только визуально, но и тактильно, и на вкус.

— Или после ужина. Как пойдет, — чувственно шепчет он, склоняясь к моим губам.

Его поцелуй жадный, собственнический, пряный и острый. Все мое тело плавится и в то же время пытается отстраниться, но Джером крепко удерживает меня, и каждое властное движение его языка у меня во рту и бедер напротив моих вызывает горячее покалывание внизу живота.

Сарафан падает на песок, и Джером нагло сжимает мою грудь, потирая сосок через ткань купальника. Ощущение приятное, но все равно пугающее. Я начинаю задыхаться, растревоженная, смущенная, застигнутая врасплох противоречивыми эмоциями, и он отпускает мои губы, одновременно дергая вниз лифчик, и моя голая грудь оказывается в его руках, обеих руках, беззащитная перед его жадными прикосновениями и настойчивым взглядом. Соски предательски твердые, остро реагирующие на чувственное трение шероховатых подушечек мужских пальцев.

— Обалденно смотришься, малышка, — низким голосом произносит Джером, я вздрагиваю, когда он ощутимо щиплет мои вершинки. — Это то, что я бы съел на завтрак. Прямо сейчас, — бормочет, подсаживая меня ладонями под попку и оборачивая вокруг себя мои ноги. Опускает голову к порозовевшей груди и ласкает изнывающие соски языком и губами, медленно направляясь к лестнице, ведущей на виллу.

Джером движется легко, словно я ничего не вешу, крепко удерживая меня своими сильными руками. Вцепившись в его мускулистые каменные бицепсы, обтянутые футболкой, я что-то невнятно мычу, пытаясь сохранить мысли ясными, но он не позволяет, втягивая поочередно твердые вершинки в свой горячий рот. Несдержанно стону и непроизвольно потираюсь промежностью о его торс, приходя в ужас от собственных развратных действий.

Странно, но когда я раздевалась перед ним несколько недель назад, виляя задницей и напрашиваясь на жесткий секс, мыслей о непристойности моих действий не возникало. Я тогда следовала цели, и меня не интересовали какие-либо условности, но не устроил и даже привел в ужас результат. Я рассчитывала на что-то большее, но получила животное грубое сношение. Никаких тебе бабочек в животе, сейчас обманчиво бьющих крыльями, убеждая дать этому парню еще один шанс.

Словно у меня есть выбор. Джером все равно сделает то, что хочет. Сроки моего ультиматума истекли, и опять же он так решил, а пока я мысленно рассуждаю о своей нелегкой судьбе, Джером твердой походкой уверенного в своих действиях мужчины несет меня по деревянным подмосткам через открытую террасу в спальню.

Я успеваю заметить столик на колёсиках, элегантно сервированный, украшенный цветочными композициями, наполненное джакузи в центре комнаты и ведро с охлаждающимся в кубиках льда шампанским. На кровати с развевающимся прозрачным балдахином рассыпаны лепестки роз. У меня щемит сердце, глаза щиплет от слез. Безумно романтично несмотря на то, что волшебная атмосфера создана отнюдь не стараниями моего мужа, а внимательными сотрудниками отеля. Эта часть происходящих событий вполне соответствует моим пожеланиям.

— Я бы выпила шампанского, — взволнованно говорю я, пытаясь усмирить дыхание.

Сердце бьется быстро, надрывно. Мне бы хотелось растянуть прекрасное мгновение, прежде чем снова погрузиться в кошмар. Я не нагнетаю, не сгущаю краски. Физическая боль, испытанная в свой первый раз, не самое ужасное.

Я была морально раздавлена. Вовсе не потому, что будучи наивной девочкой, представляла физическую сторону отношений, как что-то таинственно-приятное, нет.

Большую часть жизни я провела в отеле, где насмотрелась на различные стороны взаимоотношений между мужчиной и женщиной, шокирующие, вызывающие недоумение, а иногда и неприязнь.

Лето круглый год, ощущение свободы, жажда развлечений, ласковое солнце, теплый океан и восхитительные пляжи — атмосфера, способствующая максимальному раскрытию внутренних желаний отдыхающих, не самых лучших и достойных.

Джерома я никогда бы не поставила в ряд ни с одним из людей, с которыми сталкивала меня жизнь. В этом заключается моя главная ошибка. Джером такой же грешный, обожжённый жизнью, укомплектованный личными пороками, как сотни других, добивавшихся свидания со мной. От них Джерома отличает только одно — я люблю его, люблю любым, вместе с грехами и пороками, но что-то внутри меня сопротивляется требованию сердца, предостерегает, наполняя тревогой. И я безумно хочу, чтобы он дал шанс на счастье не только мне, но и себе самому.

Джером усаживает меня на край постели, окидывая нетерпеливым горячим взглядом. Его чувственная улыбка становится плутоватой, мальчишеской, и он щелкает меня по носу совершенно не эротичным жестом.

— Алкоголь плохо на тебя влияет, Эби, — замечает мой «внимательный муж» с иронией. — Выпьешь потом. Сейчас ты нужна мне трезвая, — добавляет хриплым шепотом, от которого по спине бежит табун мурашек. Я пытаюсь прикрыться руками, но он останавливает меня, опрокидывая на спину и фиксируя мои запястья над головой одной рукой, вторая настойчиво гладит грудь, вызывая томление и беспокойство. Мужские губы снова накрывают мои, и я позволяю себе сдаться, впуская его развратный язык, отвечая на страстные алчные поцелуи так, как умею. Но ощущение неуверенности в своих навыках, а точнее их полном отсутствии не исчезает. И чем настойчивее становятся прикосновения Джерома, тем сильнее я закрываюсь. Даже в первый ужасный раз мне не было так страшно, как сейчас. Возможно, потому что я не знала, что меня ждет…

— Что не так? — замечая мою отстранённость, Джером останавливается, отпускает мои запястья и, опираясь на локти, возвышается надо мной своим мускулистым сильным телом. Тяжелое дыхание, раздувающиеся ноздри, в потемневших синих глазах голая похоть. Его бедра между моих, слишком тесно, чтобы я не чувствовала размер… хмм, его желания.

— Мне страшно, — жалобно признаюсь я, презирая себя за трусость и слабость.

— Больно не будет, — его взгляд темнеет еще на пару оттенков и мрачно сканирует мое лицо.

— В прошлый раз ты говорил то же самое.

— В прошлый раз ты была девственницей, изображающей из себя особу лёгкого поведения, — напоминаю я, и ее тело, еще пару минут назад такое отзывчивое и чувствительное, напряженно застывает подо мной.

Перемена слишком ощутима и разительна, чтобы не заметить. И, черт, я понимаю, что налажал в ее первый раз, но откуда мне было знать, что сумасбродка играла со мной. Мне стоило остановиться, попробовать исправить оплошность, но я был слишком взбешен очередным женским обманом, а она настолько восхитительно-тесной, что фантастические ощущения затмевали голос разума.

Юная или взрослая, невинная или опытная — женщина никогда не изменяет своей натуре, нуждающейся в манипулировании мужчиной. Эби осознанно провоцировала меня, дразнила. Я среагировал так, как и большинство мужчин. Пьяный, обозленный, морально опустошенный, я не заметил никаких признаков неопытности, но не собираюсь оправдываться, посыпая голову пеплом.

Случившееся является обоюдной ошибкой, которую исправлять также придется вдвоем. Не совсем честный расклад, ведь в итоге я получил невероятный кайф, а она — боль и унижение. Но что поделать, в некоторых вопросах жизнь несправедлива к женщинам, что частично является компенсацией за наши мучения, в которых повинны коварные соблазнительницы.

— Теперь я не девственница, значит, мне ждать от тебя такого же отношения? По-взрослому, как ты выразился…, — затаив дыхание, она смотрит на меня огромными изумрудными глазищами, наполненными неподдельным страхом.

Мне хочется улыбнуться, но глупышка воспримет это как насмешку, и я просто ласково провожу губами по ее щеке, обхватываю мочку уха, касаясь кончиком языка, двигаюсь между раздвинутых ног плавно и ритмично, постепенно усиливая трение о самую чувствительную часть женского тела. Она вздыхает, шумно задышав, в глазах мелькает смятение. Опускаю одну руку на вздымающуюся грудь с твердым соском, потираю, пощипываю, пока с губ девушки не вырывается протестующий всхлип.

— Все еще страшно? — спрашиваю низким шепотом. От усиленного контроля над реакциями тела на лбу и спине появляется испарина. Она закусывает губы и кивает. Ох уж эти губы, так восхитительно принимавшие меня почти полностью… Я не помню ее слезы и отчаянные попытки вытолкнуть мой член из своего горла, только потрясающие крышесносные ощущения и оргазм невероятной силы. Я конченый подонок, раз меня заводят мысли и воспоминания о том, что для нее является самым страшным кошмаром в жизни.

— Эби, просто расслабься. Второй раз боли не будет. Не уверен, что ты сможешь кончить, но никакой боли. Сто процентов, — бормочу, снова погружаясь в горячие воспоминания о том, как неистово трахал ее беззащитное тело, умопомрачительно-тугое.

Несмотря на испытываемую боль, Эби была трогательно-нежной, это я тоже запомнил. Я разрывал девушку на части, как эгоистичный похотливый ублюдок, а она со слезами обманывала, что ей не больно, и просила не останавливаться. Я и не собирался. Слишком хорошо она ощущалась.

Дрожь проходит по позвоночнику, и, хрипло застонав, утыкаюсь губами в изгиб ее шеи, снова делая мучительный для меня толчок бёдрами, и немного отстраняюсь. Черт, придётся постараться. Держись, приятель, не скоро тебе удастся забраться между этих потрясающих ножек. Не посрами мое эго преждевременным белым флагом.

Под губами бешено бьётся венка, и пульс только усиливается, когда я забираюсь в ее бикини. Ноги Эби непроизвольно сжимают мои бедра, когда пальцы задевают чувствительные складочки. Она предсказуемо влажная, но это лишь реакция тела. Возбуждение женщины завязано на комплексе причин, и не все они базируются на физиологии. Сейчас я имею дело с внутренним психологическим блоком, который смогут разбить только терпение и нежность. Где бы еще пополнить их запасы, чтобы не растерять в процессе свой самоконтроль.

— Не надо, прекрати, — просит Эби жалобным тоном. Я нахожу между нежными створками волшебную кнопочку, надавливая на нее, и девушка напрягается сильнее.

— Тебе неприятно? — спрашиваю, поднимая голову и сокращая расстояние между нами до миллиметра, ее горячее сладкое дыхание обжигает мои губы. Клубничная зубная паста. Она совсем ребенок. А я идиот и извращенец. Провожу кончиком языка по ее нижней подрагивающей губке, настойчивее растирая пульсирующий комочек. Эби вдавливает пятки в матрас, шумно выдыхая, и я снова пробую ее губы сначала осторожно, потом все напористей и глубже. Эби дрожит и постанывает, выгибаясь подо мной, ее соски вжимаются в мою грудь, острые, как пики, растревоженные, розовеющие, как сочные ягоды.

— Ты не ответила. Хочешь, чтобы я остановился? — отрываясь от сладких губ, интересуюсь срывающимся шепотом. Вдоль виска стекает капля пота, и, черт, я не уверен, что выдержу еще хотя бы пару минут.

— Нет, хочу, чтобы ты сделал это быстрее, — прерывисто отвечает Эби.

— Даже не мечтай, — ухмыляюсь уголком губ. Она протестующе всхлипывает, когда я без предупреждения проникаю в нее двумя пальцами. Вздувшийся орган болезненно напрягается, упираясь в ткань шорт. Охереть, как туго. Сложно представить, как я поместился туда в прошлый раз.

Эби просовывает руки под мою футболку и хаотично скользит ладонями по перекатывающимся на спине мышцам. Ее опущены, и она изо всех сил старается получать удовольствие от всего, что делаю, а надо просто расслабиться и прислушаться к себе. Я добавляю третий палец, растягивая тесные створки, одновременно стимулируя клитор. Она уже достаточно мокрая, чтобы трахнуть ее по-настоящему, но черт, я все еще не уверен в том, что Эби готова.

— Так не больно? — мои пальцы продвигаются глубже с влажным звуком, от которого остатки благих намерений растворяются за пеленой похоти. Она так плотно сжимает мои фаланги, что от одной мысли, что я буду испытывать оказавшись внутри, становится мучительно жарко. Эби отрицательно качает головой, не открывая глаза. Приподнимаюсь, чтобы стащить с себя футболку, бросаю ее на пол и снова нависаю над распростёртым подо мной загоревшим стройным телом.

— Малышка, я очень хочу, — хрипло шепчу, покрывая ее шею и грудь грубыми жадными поцелуями. Меня в буквальном смысле трясет от желания трахнуть свою жену прямо сейчас.

— Я чувствую, Джером, — отвечает Эби, скользнув рукой вниз вдоль моего тела, и накрывает ладонью внушительную выпуклость на шортах. Осторожно сжимает, едва не доведя меня до инфаркта.

— В прошлый раз ты была смелее, — хрипло смеюсь, хотя в моем состоянии нет ничего смешного.

— В прошлый раз я не знала, насколько он может быть опасен, — парирует Эби. Стискиваю челюсти и нервно сглатываю, когда шаловливая ладошка ныряет под резинку шорт, увереннее обхватывая пульсирующий член пальцами.

— Решила приручить хищника? — спрашиваю, толкаясь в ее ладонь.

— Тебе это нравится, да? — задает она глупейший вопрос, всматриваясь в мое охваченное похотью лицо. Я вижу свое отражение в ее расширившихся зрачках.

— Еще как, детка, — прислоняюсь лбом к ее лбу, тяжело со свистом дышу, позволяя ей изводить меня своими немного неловкими, но безумно приятными скользящими движениями. Опомнившись, понимаю, что снова забыл о ее ощущениях, но Эби уверенно отстраняет мою руку.

— Делай все, что тебе нравится, Джером, не думай обо мне, — шепчет она, медленно вытаскивая руку из шорт и обхватывая мое лицо, и я задыхаюсь, глядя в распахнутые горящие глаза.

— Никогда не говори подобных слов мужчине, Эби.

— Ты единственный мужчина, которому я скажу и позволю все, что ты захочешь.

— Все меняется, — я опираюсь на локти, пытаясь восстановить контроль, но какое там…

— Я не изменюсь. Поверь мне. Прошу тебя. Если ты не поверишь, то ничего не получится.

— Эби, — качаю головой, разрывая зрительный контакт. Мне сложно. Произнесенные слова задевают старые и новые раны, заставляя их кровоточить. Не сейчас. — Я постараюсь стать хорошим мужем. И начну прямо сейчас. Ты готова?

— Да, — кивает она, почти неощутимо прикасаясь к моим губам.

Эби помогает мне избавиться от последнего атрибута одежды, я в свою очередь стаскиваю с нее бикини, выбрасывая к остальной одежде. Обнаженные, скользкие от пота тела на огромной кровати, усыпанной лепестками роз. Не нужно быть романтиком, чтобы почувствовать, насколько прекрасен и незабываем этот момент. Я медленно, дюйм за дюймом проникаю в ее тело, позволяя привыкнуть и принять меня без напряжения и боли. Она обвивает меня ногами, расслабляя мышцы, сжимающие мой пульсирующий орган, пропуская глубже. От остроты ощущений я скриплю зубами, и она снова помогает мне, приподнимая бедра и позволяя войти до конца.

— Все нормально? — спрашиваю с беспокойством, на одной руке удерживая свой вес, а другой блуждая по чувствительным точкам желанного тела, открытые для себя на протяжении недолгой, но вымотавшей меня прелюдии. На виске бешено пульсирует вена, по спине стекает пот, собираясь в углублениях над ягодицами. Плотные жаркие тиски женской плоти сжимают меня, с каждой секундой приближая к развязке.

Эби слабо кивает, и, зажимая ее рот губами, я выхожу из тугого плена и вбиваюсь обратно, уже без всякого намека на сдержанность. Она приглушенно стонет в мои губы, но не от боли, хотя мои мощные толчки сложно назвать осторожными. Снова жестко и стремительно.

Я кончаю со звериным рыком и начинаю снова, она зря сказала, что можно делать все, что пожелаю. Потому что я желаю многое. Ее тело гибкое, сильное, пластичное и гнется в моих руках именно так, как я представлял, пока засыпал в отдельной спальне.

Я трахаю ее до полного изнеможения, пока она не начинает умолять меня остановиться. Но, черт, когда удовольствие настолько сильное, остановиться нереально. Все равно, что дать умирающему от жажды графин с водой и отобрать, не позволив сделать полноценного глотка. Это то, в чем я нуждаюсь — в утолении жажды и насыщении.

В моей жизни было много самого разного по качеству секса. Секс от скуки, секс по дружбе, секс без особого желания, секс как забвение, секс просто ради секса, секс по привычке и секс по любви. Опыт позволяет оглядываться назад, увидеть и, самое главное, разглядеть разницу. Но в настоящий момент я не мог присвоить сексу с Эби ни одну из озвученных категорий.

Я не могу себе позволить. Нечестно сравнивать девушку, тем более столь неопытную и неискушенную, с другими женщинами, но мужчина так устроен. Для него удовольствие очень часто стоит перед душевным удовлетворением и какими-то моральными качествами женщины, с которой он испытывает потрясающие по силе сексуальные ощущения.

Эби кажется мне совершенством, прекрасным внутри и снаружи, и это чертовски пугает. Еще в Мадриде, когда она самоуверенно разделась под звездами испанского неба, я ощутил внутри пробуждающуюся тревогу, и она продолжала возрастать и никуда не исчезла сейчас.

Я еще не скоро восстановлюсь после подлого, вероломного удара, нанесенного Фей. Черт, на самом деле этого никогда не случится. Часть моего сердца, вопреки всему, что я узнал, она украла и не вернёт, что бы я ни делал. Эта ведьма уничтожила меня, разрушила все, что было дорого и священно. А я оказался настолько глуп, что не смог остановить ее, и виновен не меньше. Даже больше. Слепой идиот, одураченный смазливым личиком и греховным порочным телом.

Эби достойна лучшего, я это понимаю. Ей нужен цельный мужчина со свободным, а не раздробленным сердцем, в котором припасено место только дня нее одной. Но я сделаю все, чтобы такой мужчина не появился. Никогда. Я не повторю ошибки, совершенной с Фей. И никаких «поверь мне» больше не будет.

Мне все же приходится прислушаться к просьбам Эби, когда она уже начинает заметно злиться на меня, пуская в ход ногти. Отлипнув от нее с явной неохотой, подхватываю девушку на руки и тащу в джакузи, но вместо слов благодарности за заботу она издает громкий вопль, наверняка услышанный на соседней вилле, находящейся в километре от нас.

— Шампанское, мать твою. У меня все дерет!!! — шипит Эби, и точно так же возмущенно шипят пузырьки вокруг нее. Схватившись за бортики, она приподнимается, сжимая коленки и давая понять, какая именно часть тела испытывает дискомфорт. Я располагаюсь напротив, невозмутимо наблюдая за истерикой. Опустив руку в ведро со льдом, достаю бутылку и два бокала, ставлю все на специальную подставку.

— Быстрее заживет, — ухмыляюсь, откупоривая шампанское.

Я максимально расслаблен и почти счастлив. В моей жизни не так много моментов, когда я могу позволить себе выдохнуть и ни о чем не думать. Сейчас один из них.

— Я тебя убью, Джером, — свирепо обещает Эби и, отчаянно всхлипнув, опускается обратно, видимо смирившись со своим положением. Я едва сдерживаю смешок, замечая, как она накрывает промежность ладонью. Сомнительная защита от целой ванны с шампанским.

— Если тебе некомфортно, то мы можем переместиться в бассейн.

— Он снаружи, — нахмурилась Эби, болезненно морщась.

— И что? — легкомысленно пожимаю плечами. — Тут никого нет. Я сказал, чтобы нас не тревожили без предварительного звонка. Мы молодожены, а персонал достаточно опытный и тактичный, чтобы понимать, чем обычно заняты новоиспеченные супруги на отдыхе.

Я протягиваю жене наполненный фужер, и Эби залпом его осушает, облизывая губы кончиком языка. Усилием воли отвожу взгляд, но его как магнитом манит обратно.

— Хорошо, пошли в бассейн, иначе я точно схлопочу себе воспаление, — не выдержав, наконец решается Эби.

Она быстро встает из джакузи, наполненного игристым шампанским. Сладкие струйки стекают по стройному спортивному телу, снова наталкивая на пошлые мысли. Я бы не отказался облизать ее всю с ног до головы, но она явно будет против.

— Зачем ты, вообще, открыл бутылку? Столько шампанского пропадает, — ворчит обозленно девушка, оборачиваясь полотенцем и шлепая босыми ногами по деревянным отполированным полам в сторону террасы.

— Боюсь, качество напитка в джакузи в разы ниже, и употреблять его внутрь рискованно, — сообщаю я и, прихватив ведро с бутылкой и бокалы, полностью голый следую за ней. Обернувшись, она окидывает меня строгим осуждающим взглядом.

— Я вышла замуж за абсолютно бесстыжего парня, — снова бурчит, вызывая у меня приступ веселья, или же выпитый бокал алкоголя на голодный желудок начал действовать на меня губительным образом.

Скинув полотенце на деревянные подмостки, Эби погружается в тёплую воду с блаженным стоном. К сожалению, подо мной, передо мной и даже надо мной она так не стонала.

Огорчённо вздохнув, я забираюсь вслед за ней. Раскинув руки вдоль бортиков, поднимаю лицо навстречу солнечным лучам. Круглый небольшой бассейн с прогретой водой расслабляет натруженные мышцы, игристое вино приятно будоражит кровь, свежий соленый ветер шевелит волосы, обдувает разгорячённое тело. В небе кричат птицы. В десятках метров от нас безмятежный голубой океан, пустынный пляж с чистейшим белым песком только для нас двоих. А напротив меня невероятно красивая девушка, яркая, сексуальная, обожающая меня неизвестно за что. Возможно, не так и плохо быть мужем, и у нас действительно что-то сложится со временем.

— Удивительное место, Эби, — выдыхаю, прикрывая глаза. — Знаю, что тебя не удивить ни пляжем, ни океаном. Ты выросла на острове. А я практически не вылезаю из Сент-Луиса. Рабочие поездки не в счет. Всего несколько раз я позволял себе короткий отпуск.

— С Фей? — вопрос застает меня врасплох, и все прекрасное настроение мгновенно улетучивается. Не упоминайте имени дьявола всуе. Точнее, дьяволицы.

— Не считаю, что нам стоит говорить о ней сейчас, — сдержанно отвечаю, открывая глаза и встречая пристальный взгляд Эбигейл.

— Ты обещал, что мы поговорим, — напоминает она, немного морща лоб. — И я не настолько глупа, чтобы не понимать, что на Сейшелах мы оказались не случайно, а наш брак — это не спонтанный порыв души.

— У нас есть три дня, Эби. Три дня, чтобы притвориться, что все по-настоящему, побыть счастливыми и беззаботными.

— Притвориться? — в потемневших глазах мелькает боль. — Хочешь поиграть в счастливого молодожена? Ролевые игры, Джером?

— Зачем ты все усложняешь? — устало провожу ладонью по лицу, отводя взгляд в сторону.

— Я просто хочу знать правду, а не притворяться счастливой, — запальчиво отвечает Эби.

— А если я попрошу дать мне эти чертовы три дня? В качестве свадебного подарка? Или я не достоин? — раздражение пропитывает мой голос.

— Так нечестно, — возражает Эби, хмуро разглядывая меня, а потом внезапно сдается. — Но черт с тобой. Три дня, Джером. И это будет не свадебный подарок, а уступка.

Я расплываюсь в удовлетворённой улыбке и тянусь к ней, но Эби отплывает к другому бортику, брызгая в меня водой.

— На сегодня долг жены я перевыполнила, — игривый голос наполнен искренним смехом.

— Заблуждаетесь, Молли Морган.

— Я тебя убью! Еще раз ты назовешь это имя!

— Мол-л-л-ли-и! — шутливо растягиваю буквы. Эби негодующе фыркает, обрушивая на меня очередной град брызг.

— Джером, я серьезно. До сих пор не верю, что ты не знал!

— Миссис Морган, у вас отличное имя. Вы цепляетесь, — продолжаю дразнить рассвирепевшую негодницу.

— Я точно придушу тебя раньше, чем истекут эти гребаные три дня, — качая головой и окидывая меня испепеляющим взглядом, обещает Эбигейл.

— Разве что ногами, пока я буду лиза…

— О, заткнись, похабник, — плутовка с шипением затыкает меня на полуслове, подпрыгивая в воде.

— Я придумал, чем мы займемся прямо сейчас, — приподнимая брови, я широко и недвусмысленно улыбаюсь, и моя молодая жена заметно мрачнеет.

— Не мечтай, — категорично отвечает она, отрицательно мотая головой. Мой взгляд медленно ползет с ее губ вниз, задерживается на соблазнительной аккуратной груди и спускается еще ниже.

— Я должен научить тебя расслабляться. И есть один верный способ, — чувственно произношу, многообещающе улыбаясь.

— Отстань, Джером, я серьезно, — она выглядит по-настоящему испуганной. Я должен сделать скидку на ее неопытность и попридержать аппетиты, чтобы окончательно все не испортить.

— Хорошо, мы отсрочим мои планы. Но как только допьем шампанское и съедим завтрак, снова к ним вернемся. К тому же голодная женщина всегда немного несговорчива.

Это были самые странные три дня в моей жизни, насыщенные, яркие, без сомнения самые счастливые за последние годы. И хотя Джером сказал, что мы должны притвориться, для меня все было по-настоящему.

Мысли очистились от домыслов, сомнений и горечи потерь. Я отпустила их, освободив сердце для новых незабываемых впечатлений. Ответы, вопросы, все стало ненужным, пустым, как шелуха, брошенная на ветер. Я жила, дышала и любила, впервые не ощущая оглушающего одиночества. Боль растворилась под натиском безумных приключений, в которые я бросалась как в омут с головой. Мы хотели использовать каждое отпущенное мгновение на полную катушку, и нам удалось.

Экзотический остров — идеальное место для того, чтобы забыть о жестокой реальности, поджидающей нас на другом континенте. Мы носились по пляжу на квадроциклах, летали над океаном на пароплане, занимались серфингом, дайвингом, любовались закатами, попивая вино или шампанское на пляже, наслаждаясь уединением, тишиной, друг другом.

Мы занимались любовью так часто, как позволял бурный график всевозможных развлечений, а вечерами я представляла, что мы с Джеромом, как герои «Голубой Лагуны», оказались совершенно одни на необитаемом острове, и не хотела возвращаться в цивилизованный внешний мир. У нас были только мы, солнце, океан и белый песок.

Страх и неуверенность постепенно оставляли меня, но я догадывалась, что Джерому необходимо нечто большее, чем мое молчаливое разрешение на воплощение его фантазий и пожеланий. Я прилагала все усилия, чтобы дать ему это, но не получалось. Спираль раскручивалась до определенной высоты, а потом резко сжималась, и я просто просила мужа остановиться. Мы не обсуждали смущающую меня тему, но я видела в глазах Джерома растущее напряжение, и мне хотелось сказать, что это неважно, я люблю его вне зависимости от того, что чувствует или не чувствует мое тело. Слишком много событий свалилось на нас, и, вероятно, мое подсознание руководствуется собственными правилами, условия которых я пока не в силах откорректировать.

Я почти не спала ночами, прислушиваясь к равномерному дыханию мужа, привыкая к новой для себя роли, и смотрела на него, пока перед глазами не появлялись белые точки. Мне было безумно жалко тратить часы и даже минуты на сон. Когда Джером безмятежно спал, я снова ощущала витающее надо мной тяжелое предчувствие, пытаясь найти убежище в объятиях любимого мужчины. Мой страх не имел четких причин и источников, и исчезал, стоило Джерому открыть глаза. Оказалось, так просто и легко радоваться моменту, жить одним днем, каждая секунда которого бесценна, неповторима, особенна.

Во время нашего последнего заката на острове нам посчастливилось увидеть огромных черепах. В лунном свете они неторопливо и важно выбирались на берег, вызывая у меня детский восторг, я носилась вокруг них и бесконечно позировала для фотосессии, которую, скрепя сердце, устроил мне Джером. Такой серьезный, важный и взрослый. Я дразнила его, гримасничала, дурачилась как ребенок, а он снисходительно смеялся надо мной.

Три дня, вместившие в себя семь лет и, может быть, целую жизнь. Волшебные, неповторимые. Я бы хотела остаться навечно на этом райском острове, но внешний мир настойчиво тянул нас обратно, диктуя свои жесткие правила, вторгаясь в возрождающиеся иллюзии.

До самой последней минуты я наслаждалась каждым отпущенным нам мгновением. Не могу сказать того же о Джероме. Его мысли для меня нерешаемый ребус, как и он сам. Остается только верить в то, что избранный им путь окажется правильным для нас обоих, что мне найдется место рядом с ним в другой чуждой и незнакомой реальности. И когда он целовал мои соленные обветрившиеся губы, я чувствовала всем сердцем, что у нас есть пресловутый шанс. Или мне просто хотелось в это верить.

Но ранним утром четвертого дня счастливый дурман развеялся, когда опаленные солнцем, сонные и задумчивые мы поднялись на борт частного самолета. Лайнер взмыл в безоблачное синее небо, чтобы вернуть в зловещий город потерь, который когда-то был для меня родным. Грозы, пронизывающие ветра, жуткие воспоминания. Крах и горечь. Весь полет мы сидели в соседних креслах и молчали, не прикасаясь друг к другу. Знакомое и тягостное ощущение. Именно так я возвращалась в реальность после наркоза. Тяжело и больно.

Слезы жгли глаза, но я сдерживала их, слепым взглядом уставившись в монитор, транслирующий развлекательную передачу, но все-таки не сдержалась, и пришлось притвориться, что потеряла линзу. Джером даже не заметил, им снова овладели его мрачные мысли, превратив в чужого и далекого незнакомца, вернувшегося, как только мы поднялись по трапу на борт, украв моего Джерома.

Один, всего один вопрос мучил меня на протяжении всего пути. Почему так мало?

По дороге из аэропорта я задремала на плече Джерома и проснулась, когда мы въезжали на подземную стоянку. Я рассчитывала, что мы вместе пообедаем и серьезно поговорим, но наспех приняв душ и переодевшись, Джером сразу уехал в офис, оставив на моей щеке торопливый поцелуй. А через два часа курьер доставил посылку с острова Тенерифе. Мои руки дрожали, пока я открывала пластиковый короб среднего размера. Внутри оказались некоторые личные вещи отца, брата и мои. Семейные фотографии, книги, часы, записные книжки и прочие мелочи, ставшие когда-то по-своему дороги каждому из нас, навевающие воспоминания о совместных моментах, которым никогда не суждено повториться.

Я проплакала до самого вечера, забыла про ужин, пустой холодильник, как в пучину погрузившись в горе. У меня не было времени для скорби, удары сыпались один за другим. Но сейчас, вернувшись из рая, я вспомнила…, что совсем недавно прошла через ад и каким-то чудом выжила, но совершенно не знала, что готовит мне туманное будущее.

Сердце разрывалось от боли яростной и раздирающей. Я словно только сейчас осознала, что никогда больше не увижу усталую улыбку отца и печальные задумчивые глаза брата. Несмотря на то, что шрамы остались только на моем теле, именно душа Гектора так и не нашла исцеления.

Трагедии не проходят бесследно, задевая нас своим опаленным крылом, и еще долго осыпаются пеплом в застывших сердцах, смертельно раненых горечью утраты. Многие учатся смирению, другие находят утешение в новых событиях и людях, а третьи выгорают изнутри полностью, лишаясь самого главного — желания жить. Гектор не хотел, не сражался, не пытался обрести цель, а если старался справиться с бесконечной депрессией и наркоманией, то только ради нас с отцом.

Штат Иллинойс. Чикаго

Эбигейл заметно нервничает, в пятый раз за три минуты одергивая подол элегантного бледно-зеленого атласного платья, облегающего безупречную спортивную фигуру. Она выглядит сногсшибательно, и я сказал ей об этом уже тысячу раз, но Эби по-прежнему скована и напряжена. Скрестив стройные ножки, обутые в туфли на высоких каблуках, она переключается на свою крошечную сумочку, крутит ремешок, открывает, заглядывая внутрь, словно проверяя, а не появилось ли там что-то новое. Длинный белый лимузин везет нас к особняку Квентина Моро. Через десять минут мы должны быть на месте. Нервозность моей юной супруги передается и мне. Она слишком доверчива и непосредственна для той компании, собирающейся на приеме у Моро. К прогнившему, не имеющему никакого представления о морали обществу зажравшихся миллионеров, в котором я вращаюсь последние семь лет, привыкнуть невозможно. Я так и не сумел, но я знаю их правила, а Эби — нет.

Ненавижу! Знакомое разрушающее чувство заполняет меня. Как же я ненавижу эти вынужденные сборища, высший класс, лимузины, смокинги, бриллианты, элитное шампанское, льющееся рекой, фальшивые улыбки, пафосные разговоры, наигранная любезность, лицемерие, ложь, бьющая в глаза роскошь. Меня тошнит от показного богатства, от безвкусных побрякушек, от продажных женщин и самоуверенных ублюдков в дизайнерских костюмах, возомнивших себя хозяевами мира. И меня тошнит от той роли, что я вынужден играть, и ставшей привычной маски, врастающей в кожу с каждым годом все глубже.

Я смотрю на правильный профиль Эбигейл с изящными скулами и аккуратным носиком, тонкую, хрупкую линию шеи с выступающей голубой венкой, отбивающей бешеный пульс. Ее шикарные черные волосы собраны в замысловатую прическу, придающую ее образу утонченность и прибавляющую пару лет возраста.

Она отличается… Черт, как же она отличается. Юность, свежесть, неискушенность. И все эти хищники в смокингах с миллиардными счетами в офшорах будут глазеть на нее весь вечер голодными глазами, облизываться, кружить вокруг. Я уверен, что никто не забыл историю, произошедшую на последней вечеринке, где Фей выставила меня полным идиотом.

— Эби, я прошу тебя быть максимально бдительной. От этих людей можно ожидать любого подвоха. Постарайся избегать общения с незнакомыми людьми, — инструктирую напутствующим тоном.

— То есть со всеми, кроме тебя? — приподняв брови, натянуто улыбается Эбигейл. Я опускаю взгляд на ее губы, покрытые перламутровым блеском, нежно-розовые и невероятно притягательные, словно приглашающие прикоснуться к ним, но я подавляю в себе пробудившееся желание. Она не поймет и, скорее всего, испугается, если я наброшусь на нее прямо в лимузине спустя три часа после утреннего раунда в постели, к сожалению, снова оказавшегося неудачным для Эби.

— На приеме будет Ребекка Томпсон, моя коллега. Я вас познакомлю, чтобы тебе было с кем перекинуться парой слов, — сдержанно говорю я.

Лимузин въезжает на территорию частных владений Квентина Моро. Взглянув на часы на запястье, я ободряюще улыбаюсь Эби:

— Мы почти вовремя. Опоздали на семь минут. Как виновники торжества имеем право.

— Надеюсь, эта Ребекка не одна из твоих ритуальных трех в неделю? — пристально глядя на меня, спрашивает девушка.

— Нет, — некоторые моменты из прошлого женам знать необязательно. Это не обман, а ложь во спасение хрупких женских нервов. — Я помню о твоих условиях, Эби, — добавляю чуть тише. — Тебе не нужно волноваться о других женщинах.

— Если тебя будет что-то не устраивать или возникнет желание вернуться к старым привычкам, просто скажи. Хорошо? — с уязвимым выражением на лице просит Эбигейл. Я накрываю холодные пальцы, теребящие ремешок сумочки, и мягко сжимаю.

— Будь у нас чуть больше времени, я бы показал, что именно меня не устраивает, — наклонившись, шепчу я и провожу губами по тонкой шее, чуть прихватывая нежную кожу, языком дотрагиваюсь до яремной вены, чувствуя сильную пульсацию. Ладонью сжимаю ее бедро, поднимая руку выше, задирая подол узкого платья. Кончики пальцев едва касаются кружевного белья Эби, и она вздрагивает всем телом, сжимая колени. Лимузин припарковался еще минуту назад среди шеренги других люксовых автомобилей, но водитель не спешит открывать для нас дверь, ожидая сигнала. Черт, я все-таки завелся, аромат свежих духов Эбигейл действует на меня, как экстракт валерьяны на голодного кота. Жадными поцелуями покрываю тонкую шею, эрекция ощутимо давит на ширинку брюк, и я порывисто прижимаю ладонь девушки к твердой выпуклости. Она смущенно вздыхает, я издаю гортанный стон. Уверен, мы сейчас испытываем кардинально рознящиеся эмоции.

— Ты совершенно ненасытный, Джером, — бормочет Эби, тяжело дыша. Я отрываюсь от нее, заглядывая в потемневшие глаза с расширенными зрачками. Похоже, я ошибся, и мы сейчас на одной волне.

— Видела бы ты себя, малышка, со стороны, — выдыхаю с мученическим стоном, убирая девичью руку от своего паха. — Моими глазами, — поясняю глубоким голосом, заправляя вьющийся локон за аккуратное ушко. — Я представляю, как выглядит твое тело под этим платьем, и не могу думать о чем-то еще, кроме секса, горячего, жесткого быстрого секса. Я бы даже снимать его не стал, просто задрал до талии, поставив коленями на сиденье. Хочу трахать тебя сзади, кусая обнажённую в вырезе спину.

Ее глаза распахиваются шире, рот приоткрывается в возмущенном восклицании. Я беспечно улыбаюсь, подхватываю пальцами ее подбородок и невинно целую в кончик носа.

— Мы сделаем это на обратном пути, — обещаю я и слышу, как она сглатывает. Опускаю взгляд вниз. Твердые соски проступают через ткань платья, и я начинаю жалеть о своих действиях. Не хочу, чтобы кто-то еще, кроме меня, пялился на ее грудь.

Но, к превеликому огорчению, это неизбежно. Ей предстоит сегодня оказаться в центре повышенного внимания, под перекрёстным огнем любопытных, завистливых, похотливых, раздевающих взглядов. Вряд ли кого-то удивит мой выбор, скорее, вызовет зависть.

Я властно удерживаю супругу за тонкую талию, пока мы идем по вымощенной мраморной плиткой дорожке к главному особняку, выделяющемуся среди остальных построек. Ее каблуки гулко постукивают, спина под моей ладонью напряжена. Я расслабляюще провожу рукой по окаменевшим мышцам и, наклоняясь, шепчу прямо в ухо:

— Думай о том, что мы будем делать в лимузине, когда поедем домой, и вечеринка пролетит быстро.

Эби, прыснув от смеха, шутливо толкает меня локтем, бросая укоризненный взгляд, в котором явственно читается «извращенец». О да, малышка. Еще какой. Ты еще просто плохо меня знаешь, я старюсь щадить тебя, прежде чем вернуться к взрослым играм.

Дворецкий распахивает перед нами двери, приглашая войти, и мы сразу оказываемся в огромной шикарной гостиной. Высокие потолки, золоченые люстры, большие окна, эксклюзивная мебель, роскошные манерные гости, распивающие шампанское под аккомпанемент виртуозной игры известного пианиста. Высший класс не умеет собираться скромнее. Для меня ничего нового, а вот Эби заметно вздрагивает, когда все взгляды оборачиваются к нам. Ей не стоит беспокоиться по поводу своего соответствия этому месту и людям. Моя жена выглядит как топ-модель с обложки журнала, сексуальная, юная, с потрясающей фигурой, без набившего оскомину тюнинга на лице и теле, а я единственный мужчина, владеющий всем этим совершенством.

Квентин Моро как хозяин дома и организатор вечера спешит приветствовать нас. Высокий и худой, он выглядит еще хуже, чем в прошлый раз. Дорогой костюм заметно болтается на нем, тени под глазами углубились, кожа натянулась на выступающих скулах. Нездоровый, но по-прежнему цепкий взгляд поочередно сканирует нас с Эби. Он вежлив, безупречно галантен. Придраться невозможно: манеры аристократа, повадки Дон Жуана и порядком изношенная внешность. Я не вступаю в диалог, кратко и однозначно отвечая на заданные вопросы, и позволяю Моро увлечь нас к гостям.

Поздравления сыплются со всех сторон, мы пьем шампанское, обмениваемся любезностями, я не выпускаю руку Эби из своей, и как только на горизонте появляются представители сильного пола с заинтересованным блеском в глазах, моя ладонь собственнически перемещается на талию девушки. Это происходит ненамеренно, инстинктивно.

Среди приглашенных вижу многих старых знакомых, коллег из Бионики и Поляриса и, разумеется, членов правления корпорации с семьями, за исключением Логана и его супруги, находящихся в официальном трауре.

Смерть Зака кажется мне теперь такой далекой, словно все произошло вечность назад, а не каких-то десять дней. Словно его никогда и не было в моей жизни. Если бы я мог просто перечеркнуть прошлое и начать с чистого листа. Я ловлю взгляд Эби, трогательно-беспомощный, и ободряюще улыбаюсь. Внутри разливается нежность. Обняв девушку, я касаюсь губами ее виска. Я хотел бы сделать это с ней. Чистый лист и новая жизнь. Как только закрою черную страницу прошлого и настоящего…

Эби расслабляется, доверчиво прижимаясь ко мне, и когда я снова смотрю на нее, она загадочно улыбается, в глазах пляшут задорные искры. Вот теперь Эбигейл похожа на счастливую новобрачную.

— Джером, неужели я пробилась сквозь толпу желающих поздравить молодоженов? — хрипловатый воркующий голос Ребекки Томпсон отвлекает меня от любования красивым личиком Эби.

Я нехотя перевожу взгляд на Бекку. Она, как всегда, роскошна. Стройная эффектная брюнетка с шоколадными глазами и чувственными формами, запакованными в сексапильное красное платье, подчёркивающее все выдающиеся достоинства ее фигуры. Откровенное глубокое декольте, с которым меня связывает много горячих воспоминаний, приковывает взгляд как магнитом, что сразу замечает моя юная супруга. Эби снова напряженно застывает. Успокаивающе прохожусь подушечками пальцев по обнаженной спине жены. Но мой жест не срабатывает. Она жутко ревнива.

— Милая, это Ребекка Томпсон, мы работали какое-то время вместе, — вежливо представляю я свою «не просто» экс-коллегу. Ярко накрашенные губы Бекки раздвигаются в приветливой улыбке. Эби, даже не пытаясь изобразить радушие, рассеяно кивает.

— Я — Молли, Джером рассказывал мне о вас, — сухо произносит она.

— Неужели? — Бекка переводит на меня многозначительный взгляд и снова приветливо улыбается Эби. — Невероятно рада знакомству. Вы прекрасная пара. Самая красивая в зале. Молли, как тебе удалось отхватить этого потрясного парня? Да еще за такой короткий срок? Или он скрывал тебя от нас?

— Любовь с первого взгляда, — отвечаю я за Эби, инстинктивно ощутив ее растерянность.

— Я завидую вам, ребята. Любовь — самое прекрасное чувство, без сомнения делающее нас лучше, — с туманной улыбкой произносит мисс Томпсон. — Джером, ты позволишь мне ненадолго украсть твою красавицу, чтобы немного посплетничать о тебе?

— Ребекка, не перестарайся, — вежливо улыбаюсь в ответ.

— Я позабочусь о ее комфорте, обещаю, — сверкая белоснежными зубами, заверяет меня Ребекка. Эби явно не в восторге от идеи, но открытое дружелюбие мисс Томпсон даже на нее действует расслабляюще.

— Пройдись немного, милая. А я пока поговорю с хозяином гостеприимного дома, — мягко обращаюсь к сомневающейся Эби, замечая приближающегося в нашу сторону Квентина Моро. Бекка, не теряя времени даром, берет Эбигейл под локоть и уводит от меня.

— Молли, в другом конце зала есть стол с потрясающими десертами. По мне, наверное, видно, что я не отказываю себе в сладостях. Это просто выше моих сил, а тебе точно дюжина пирожных не помешает, — доносится до меня беспечное щебетание мисс Томпсон. Эби оборачивается на меня с растерянным выражением в глазах цвета весенней листвы, и я медленно киваю, взглядом заверяя, что беспокоиться не о чем.

— Должен признать, что у тебя потрясающий вкус в отношении женщин, — произносит Моро, останавливаясь на расстоянии вытянутой руки от меня. В его бокале минеральная вода. Я замечаю россыпь красных прожилок на воспаленных белках глаз. — Давно не видел такого очаровательного невинного создания. Теперь я понимаю, почему ты так поспешил со свадьбой, но твой дядя придерживается другого мнения. Он в ярости. И по большей части из-за того, что ты не соизволил его оповестить о своей женитьбе.

— Тебя я тоже не поставил в известность, — сухо напоминаю я. Непроницаемое вытянутое лицо Моро не отражает ни единой эмоции. Пристальный цепкий взгляд прикован ко мне намертво.

— Я привык контролировать свои инвестиции, — констатирует он лаконичным тоном.

— Я — твои инвестиции? — уточняю, выгнув бровь.

— Самые крупные за всю историю бизнеса. Риск огромен, признаю, и иногда ты бываешь нестабилен, но это детали, которые можно и нужно корректировать, — бесстрастным деловым тоном отзывается Квентин. — Надеюсь, что в этот раз ты не ошибся в выборе, и малышка Молли тебя не разочарует.

Помимо моей воли челюсть напряженно застывает в ответ на вызывающий тон Моро. Сукин сын не спрашивает, где и как я познакомился с женой, потому что прекрасно знает, что никакая она не Молли. Старый хитрый ублюдок.

— Знаешь ли, Джером, внешность бывает обманчивой, и самое невинное личико порой всего лишь хорошо отрепетированная перед зеркалом маска. Но я сейчас не о твоей юной супруге. Ее непосредственность слишком красноречива. Она смотрит на тебя со слепым обожанием. И ей я верю, а вот тебе — нет. Не так давно я видел точно такой же взгляд, но в твоих глазах, и обращен он был к девушке в красном платье, которую мы все сейчас активно ищем.

— Удивительно даже, что до сих пор не нашли, — саркастически комментирую сей факт, пригубив из бокала глоток шампанского.

— Ты подозреваешь меня в чем-то? — Моро задерживает взгляд на моем обручальном кольце и стремительно поднимает вверх. В глазах острое холодное выражение.

— Я подозреваю всех, что вполне естественно в моем положении. Осторожность, предусмотрительность, хладнокровность, — неторопливо перечисляю я. — Ты сам говорил, насколько важны эти качества.

— Я рад, что ты следуешь моим урокам, — ухмыльнувшись, кивает Моро. — И то, как быстро ты справился с предательством любимой женщины, достойно уважения. Я сразу заметил, что Фей Уокер — дикорастущий цветок.

— Ты хочешь сказать, сорняк? — резко спрашиваю я.

— Лиана, ядовитый плющ, кустарная роза, — едва заметная улыбка натягивает сухую голубовато-бледную кожу Моро. — Но она была хороша.

— Несомненно. Она была хороша, иначе я бы не был таким идиотом, — скептически киваю я.

— Любовь, Джером, почти всегда делает нас глупее, чем мы есть, — глубокомысленно произносит Моро. — Это огромное удовольствие, которому не стоит противиться. Даже боль и отчаяние в конце приятны.

— Я бы так не сказал, — с сомнением возражаю в ответ на абсурдное высказывание Квентина.

— Ты слишком молод, — небрежно отзывается он. — Послушай умирающего циника. В пятьдесят ты будешь вспоминать с ностальгией о своём разбитом сердце. Любовные трагедии всегда оставляют неизгладимый след, напоминают о том, что когда-то мы были по-настоящему живы. Не счастье и счастливая любовь дают нам ощущение существования в этом мире, а боль. Острая, пронизывающая, сжигающая — только такая боль способна прочувствовать истинную природу человеческой натуры. Потери, трагедии, расставания и в противовес им минуты несоизмеримого счастья и блаженства. Разве мы ценили бы случайные радости, если бы в нашей жизни не было столько страданий?

Я не отвечаю, не собираюсь поддерживать новый виток философских рассуждений Моро. Я больше чем уверен, что он заказал убийство своей жены и моей матери, и все его рассуждения о страданиях и любви кажутся мне лицемерными и насквозь лживыми.

— Ты найдешь ее, свою кустарную розу, — продолжает Моро. — И ты сам знаешь, что нужно сделать, чтобы увековечить память о своих несбывшихся иллюзиях.

Прищурив глаза, я внимательно смотрю в бесстрастное лицо собеседника, пытаясь понять, правильно ли я прочитал то, что прозвучало между слов.

— Срезать с корнем, — кивает Квентин.

Внутри меня вспыхивает ярость, я едва сдерживаюсь, чтобы не схватить ублюдка за грудки и не швырнуть через весь зал. Это то, что он сделал с моей матерью. Срезал. Подонок. Но его время не настало. Хладнокровие и терпение — я помню его советы.

— А после, Джером… — делает паузу, чтобы смочить горло. — После у тебя не останется уязвимых мест, в которые могут попасть пули твоих врагов. Твоя невинная девочка будет любить тебя даже без сердца, она — настоящее сокровище. Береги ее.

— Не сомневайся, глаз не спущу, — стиснув челюсти, говорю сквозь зубы. Моро удовлетворённо кивает.

— И поторопись с переездом. Ты нужен мне здесь. Я могу помочь с поиском достойного дома.

— Мы справимся, — слишком резко отвечаю я. Квентин соглашается легким движением головы.

— Отлично. Меньше хлопот для меня, — небрежно пожимает плечами, смотрит на кого-то за моей спиной и сообщает приглушенно: — К нам направляется Генри Лайтвуд. Он уже в курсе, что в скором будущем ему предстоит вести дела, связывающие Медею и Триаду, исключительно с тобой. Постарайся произвести правильное впечатление. Его смущает твоя молодость, но он доверяет мне. Не подведи.

Я оборачиваюсь и сталкиваюсь лицом к лицу с Лайтвудом. Еще в прошлый раз он произвел на меня впечатление жесткого и самоуверенного человека. Властный пронизывающий взгляд оценивающе изучает меня с головы до ног. Я помню о его ориентации, и меня не смущает промелькнувший интерес в прозрачных ледяных глазах. Подобные взгляды не редкость в том необременённом моральными устоями обществе, в котором я вынужден ежедневно вращаться.

— Мистер Морган, мои поздравления, — мужчина протягивает холеную руку, на запястье которой я замечаю стильные, но отнюдь не самые дорогие часы. Возможно, памятный подарок. Я быстро отвечаю на рукопожатие.

— Спасибо, сэр, — сдержанно благодарю я.

— Ваша супруга само очарование. И похоже, мой друг, как и многие здесь, попал под ее чары, — Лайтвуд кивком головы показывает в другой конец зала. Проследив за его взглядом, я замечаю у стола с десертами уже троих любителей пирожных. К Эби с Ребеккой присоединился любовник Лайтвуда. Не уверен, что мне стоит беспокоиться по этому поводу, хотя Моро что-то говорил о разносторонних вкусах молодого помощника президента Триады.

— Вы даже не представляете, как приятно видеть двух красивых девушек в потрясающей форме, поедающих с аппетитом пирожные. Редкое зрелище на подобных мероприятиях, — минуя приветствия, заявляет молодой парень с броской экзотической внешностью и скучающим выражением лица. Он безупречно одет и шокирующе красив, но при всем этом выглядит слегка небрежно, раскованно, его словно тяготит вечеринка не меньше, чем меня. Но он обязан тут находиться, что его бесит до скрежета зубов.

— Дино Орсини, — расплывается в улыбке Ребекка.

Похоже, эта старая корова всех тут знает. Бывалая прошмондовка. Прилипнув к парню, она целует его в обе щеки и не в воздух, как тут принято, а по-настоящему.

— Боже, ты как всегда прекрасен. Я бы съела тебя, если бы не боялась, что мне отрежут язык, — добавляет она чувственным воркующим голосом, и я закатываю глаза, откусывая от шоколадного пирожного, которое держу на крошечной тарелочке.

— Не преувеличивай проблему. Я всегда готов предложить альтернативу. Было бы желание, — он беспечно подмигивает Ребекке, и его пронзительный взгляд возвращается ко мне. Потрясающие глаза, темные, грешные, обжигающие. Кто этот парень? Киноактер? Модель?

— Невероятно горяч, да? — вслух и достаточно громко заявляет Ребекка, толкая меня локтем.

Орсини без тени смущения ухмыляется, берет печенье с моей тарелки и беспечно закидывает себе в рот. Я ошарашенно хлопаю ресницами, пока он тщательно пережевывает мое лакомство. Какого хрена?

— Тысяча долларов, — заявляет он, подхватив пару бокалов шампанского с подноса мимо проходящей официантки. Один протягивает мне, из второго делает внушительный глоток. Ребекке даже не предлагает, у нее уже есть. Мои брови медленно ползут вверх.

— Хмм?

— Пирожное, которое мы съели. Стоит тысячу долларов.

— А я уж размечталась, что это цена за ночь, — встревает Ребекка. Я же несколько растеряна и не знаю, как себя вести со странным и жутко-симпатичным парнем.

— Ты меня недооцениваешь, дорогуша. Разве что за один оргазм, — улыбается наглец, и я не могу не обратить внимание на его сексуальные губы. Если бы я уже не отдала свое сердце одному сексуальному самоуверенному засранцу, то точно бы потеряла голову от циничного красавца.

— Я дам десять тысяч, но ты же не возьмешь, — чувственно смеется Ребекка.

Что за вульгарная баба? Она думает о чем-то, кроме молодых смазливых парней и сексе? Или это у нее возрастное? Я не слепая, чтобы не заметить, что на моего мужа эта холеная сучка пялилась точно так же, как сейчас на Орсини.

— Ты всегда можешь позвонить мне, и кто знает, вполне вероятно, мы сможем договориться, — туманно произносит парень, и невозможно понять, шутит он или говорит всерьез. — Как зовут твою скромную подругу?

— Ты все пропустил, Дино, — отвечает мисс Томпсон, перестав расточать флюиды. Ее тон снова официальный и сдержанный. — Это Молли Морган. Она и ее супруг — виновники торжества.

— Новобрачная, — протягивает чувственным голосом Орсини и ухмыляется с почти оскорбительным выражением в бархатных глазах. Его взгляд медленно и дотошно скользит по мне, не пропуская ни одной детали. — Отличный выбор.

— Фраза звучит двусмысленно, мистер Орсини, — хмурюсь я.

— Мистер? — он искренне смеется. — Это лишнее, Молли. Зови меня Дино. Твой муж сделал отличный выбор. А насчет тебя я не уверен.

— Прекрати пугать девочку, — вступает в дискуссию Ребекка. — Ты не знаком с Джеромом Морганом, поэтому не надо сгущать краски. Он отличный парень.

— Я тоже отличный парень. Молли, ты бы вышла за меня? — его прямой взгляд вгоняет меня в краску. Я настолько обескуражена, что теряю дар речи. Снова.

— Не обращай внимания на Дино, — дотрагиваясь до моего плеча, говорит Бекка. — Он так шутит. Вот от кого точно надо держаться подальше, — бросает на Орсини укоризненный взгляд, получая в ответ обезоруживающую соблазнительную улыбку.

— Это ты пугаешь очаровательную Молли, — приятным вибрирующим голосом произносит Дино, продолжая меня смущать. — Я самый безопасный парень на этой скучной вечеринке.

Ребекка собирается снова сказать что-то эксцентричное, но ее окликает симпатичная блондинка в серебристом платье.

— Извини, я отлучусь ненадолго. Это мой референт Дейзи. Опять у нее что-то стряслось. Не позволяй Орсини запугать тебя, — мисс Томпсон шутливо грозит Дино пальцем, виновато мне улыбается и оставляет наедине, если подобное возможно в переполненной гостями огромной гостиной. Даже пентхаус Джерома кажется скромной квартиркой по сравнению с этим особняком.

— Как тебя угораздило так неосторожно вляпаться, Молли? — спрашивает Дино. Я беру себя в руки, не собираясь пасовать перед этим пижоном. Высокомерно выгибаю бровь, делая глоток шампанского.

— Понятия не имею, о чем ты? — вежливо улыбаюсь.

— Ты не похожа на охотницу за большими деньгами и тугим кошельком, — поясняет парень. — И ты умеешь краснеть, в отличие от всех этих пираний, плавающих тут косяками.

— Ты прав. Меня не интересуют кошельки. И я точно не пиранья, — сдержанно отвечаю я.

— Ты напоминаешь мне кое-кого, — прищурившись, он окидывает меня придирчивым взглядом.

Осмотревшись по сторонам, я замечаю множество взглядов, обращенных на нас, точнее на него, что неудивительно. Немного навязчивый собеседник обладает магнетической внешностью. Но я не очарована им, разве что немного. Он вызывает смешанные эмоции: любопытство, раздражение и, как ни странно, дружескую симпатию.

— Сомнительный комплимент, если честно. Все зависит от того, нравится тебе кое-кто или нет, — несмотря на внутреннюю напряженность, мой голос абсолютно спокоен.

— Я еще не определился, — Орсини задумчиво пожимает плечами, плутовато улыбаясь.

— Значит, это вовсе не комплимент.

— Мне определённо нравишься ты, — нагло заявляет парень.

— Я определённо замужем, — резко бросаю я.

— Не думаю, что кого-то в этом зале заботит наличие брачных уз, когда дело касается удовольствия, — с порочной ухмылкой парирует Орсини.

— Ты самоуверен, да? — прихожу к выводу, окинув наглеца внимательным взглядом.

— Чрезмерно, — соглашается он.

— Я люблю своего мужа, — мое заявление звучит несколько пафосно, но достаточно уверенно.

— Ты точно свалилась с луны, — недоверчиво смеется Орсини. — Тогда я тем более должен вылечить тебя от этого недуга.

— Любовь не недуг, — хмуро возражаю я.

— Морганы не умеют любить, — задумчиво разглядывая меня красивыми грешными глазами, произносит Орсини. — Они создали наркотик, имитирующий любовь и сексуальное влечение. А этот факт красноречиво намекает на то, что фальшивые чувства для них предпочтительнее настоящих.

— Я считала, что это закрытая информация, — напряженно проговариваю я.

— Доступная в узких кругах, — небрежно заявляет Дино.

— Мой муж не имеет никакого отношения к тем вещам, о которых ты говоришь, — холодно отрезаю я, ощущая растущую волну негодования.

— Он просто еще слишком молод, — заключает Орсини, и я снова возражаю:

— Не моложе тебя.

— Жизненный опыт бывает разным, и некоторых заставляет повзрослеть гораздо раньше, чем остальных. Молли, тебе есть восемнадцать? — бестактно спрашивает он. — Кстати, имя тебе не подходит.

— Это не мое имя, — отвечаю раздраженно, прежде чем успеваю подумать.

— Я так и знал, — с довольной усмешкой говорит Дино. — Тайные любовные истории. Расскажешь мне подробности в более приватной обстановке?

— Нет, — отрицательно качаю головой.

— Почему нет? — с напускной искренностью удивляется он. — Просто поболтаем, выпьем кофе или вина.

— Я уезжаю в Сент-Луис сразу после приема. С мужем, — делаю акцент на последнем слове.

— Это не причина. Я могу приехать к тебе. Завтра, допустим. Что скажешь?

— Ты сумасшедший, — смущенно смеюсь я, поражаясь его наглости и запредельной самоуверенности. — Я же сказала — нет.

— Женское нет — почти всегда — да. Надо лишь немного приложить усилия.

— Не в моем случае.

— Я заставлю тебя передумать, — никак не успокоится неугомонный красавчик.

— Нет, — твердо повторяю я. Он забавный. Правда. И его подкаты не кажутся пошлыми или навязчивыми. Этот парень просто играет, развлекая себя так, как умеет.

— Я могу быть очень настойчивым, когда мне интересно. Редкий случай, Молли. Тебе удалось поразить меня, — одарив меня чувственным страстным взглядом, сообщает наглец.

— Может, тебе стоит направить свои настойчивые усилия на загадочного кое-кого?

— Увы, это невозможно, — вздыхает с фальшивым сожалением.

— Почему?

— Ей нет восемнадцати.

— Для тебя это табу?

— Да. Безусловно.

— Тогда, может, стоит подождать, — пожимаю плечами.

— Жизнь непредсказуема и может закончиться в любой момент, я предпочитаю жить мгновением, а не ждать, — сексуальная улыбка неожиданно покидает его красивое лицо, и я замечаю в глубине темных глаз печальное выражение. Лицо застывает, скрываясь под отчуждённой маской. Непроизвольно я касаюсь его руки, и он удивлённо смотрит на мои пальцы.

— Красивое кольцо. Стоит огромных денег. Твой муж явно оценивает тебя очень дорого, — с некоторым ожесточением произносит Орсини. Резкая перемена в его поведении обескураживает.

— В наших отношениях с Джеромом нет места тем вещам, о которых ты говоришь. Ты ошибаешься, — мягко говорю я.

— А может, просто я не так наивен, как ты? — внезапно обхватив мою ладонь, ласково проводит пальцами по тыльной стороне. — Если хочешь избавиться от наивности, то я лучший кандидат для первого урока, — самоуверенно заявляет он.

— О каких уроках речь? — раздается за моей спиной голос мужа.

Я застываю, испуганно выдергивая ладонь из рук Орсини, но уверена, что Джером успел заметить.

— Если ты решила подыскать репетитора перед поступлением в университет, то выбрала самое неподходящее для этого место, — продолжает он, обходя меня и вставая рядом. Его холодный взгляд прикован к невозмутимому иронично улыбающемуся Дино Орсини. Пальцы Джерома скользят по моей спине и властно ложатся на талию, собственническим жестом привлекая к сильному телу.

— Дино Орсини, если не ошибаюсь? — в вопросе ни одного намека на вежливые интонации. Металл и лед. Я явно что-то сделала не так, и меня ждет нешуточная взбучка.

— Джером Морган, насколько помню? — вызывающе ухмыляется Орсини. Ни тот, ни другой не собираются жать друг другу руки. Они что решили устроить соревнование, у кого длиннее? И я не про галстук. Что за глупость!

— Лайтвуд просил передать, что нуждается в твоем внимании прямо сейчас. Так что поспеши. Нельзя заставлять ждать своего… руководителя.

— Сегодня дела бизнеса подождут, — прищурив глаза, дерзко отвечает Орсини. — Но мне действительно стоит уточнить, что понадобилось Лайтвуду, — его взгляд останавливается на мне, на губах расцветает широкая улыбка, от которой даже у годовалого младенца бы перехватило дух. — Было приятно поболтать, Молли. Увидимся, — и, подмигнув мне, возмутитель моего спокойствия быстро уходит.

— Джером, — тихо начинаю я, поднимая взгляд на мужа и испуганно замолкаю. Челюсть напряжена, в глазах гнев, с трудом поддающийся контролю. Я видела его таким только один раз и надеялась, что больше не увижу. Он в ярости. Мое сердце падает в пятки. Вот черт.

Наклоняясь ко мне, он делает вид, что ласкает пальцами мою шею, но его свирепый шепот говорит совсем об обратном желании — он бы с радостью придушил меня прямо сейчас.

— Какого хрена ты позволяешь этому кретину лапать себя? Еще и на глазах всех присутствующих?

— Это был вежливый жест. Джером… — растеряно лепечу я. Он просил меня ни с кем не общаться, но Орсини сам подкатил. Я всячески пыталась его отшить. Черт. Да почему я должна оправдываться? Я не сделала ничего вопиющего.

— Поговорим потом, — рявкает он, целуя меня в висок. Натянуто улыбается фальшивой улыбкой, предназначенной исключительно для зрителей, а я едва не плачу. Крепко сжав мою руку, Джером неторопливо направляется на балкон. А у меня нет другого выбора, кроме как идти за ним.

Мы выходим в стеклянные двери. Холодный ветер ударяет в лицо, и Джером снимает пиджак, накидывая на мои плечи. Достает сигареты и закуривает, глядя во внутренний двор с пожухшим осенним садом. Мы молчим целую минуту, превращающуюся в вечность. Я дрожу даже закутанная в пиджак Джерома, обволакивающий меня его знакомым запахом.

— Я запрещаю тебе общаться с другими мужчинами, кроме меня. И делаю это повторно. Надеюсь, что сейчас ты меня услышишь, — чеканя каждое слово, резко произносит он. Я поднимаю голову и смотрю на него, внутри растет возмущение и обида.

— Как ты себе это представляешь? Человек подходит поздороваться, а я сбегаю?

— Не строй из себя идиотку. Ты понимаешь, что я имею в виду. Может, на вашем острове было в порядке вещей позволять первому встречному хватать тебя за руки, то в этом обществе подобное поведение трактуется иначе. Никакого флирта, Эби. Ты не должна быть приветливой, любезной, ты не должна тут никому нравиться. Ты моя жена…

— Но не твое личное приложение, не имеющее право голоса, — яростным шепотом обрываю его, не дав договорить фразу до конца.

— Эби, официальный тон, вежливый обмен банальными фразами и все. Твоя непосредственность тебя погубит, — отчитывающим тоном заявляет Джером.

— Я и была вежливой, только и всего, — упрямо возражаю. Джером бросает сигарету в напольную пепельницу и поворачивается ко мне. Выражение его лица нечитаемое. Отчужденное. Его не переубедить, и хуже всего, что я и сама начинаю чувствовать себя виноватой.

— Я достаточно наблюдал за тобой, чтобы утверждать обратное, — категорично произносит он. Я вздыхаю, опуская голову. Я не хочу спорить. Устала.

— Мы можем уйти? — ненавижу себя за то, что мой голос звучит жалко, почти отчаянно. И не поднимая глаз, я чувствую его колебание. Потом он, наконец, делает шаг ко мне и привлекает к себе за плечи, осторожно, ласково. Мне хочется расплакаться, в голос, как в детстве.

— Извини, это моя вина. Притащил тебя сюда, оставил в компании незнакомой женщины, еще и претензии предъявляю, — шепчет он, и его теплое дыхание шевелит волоски на моем затылке. Я тянусь к нему, как мотылек к огню, не боясь обжечься. Хотя… поздно бояться. Я уже горю и не уверена, что в конце нашего пути от меня останется что-то, кроме горстки пепла.

— Давай уйдем. Это не наши гости и даже не наша вечеринка. Мы никому ничего не должны, — прижимаясь щекой к мужскому плечу, тихо бормочу я.

Я не жду, что муж пойдет мне навстречу и выполнит мое пожелание, но он неожиданно соглашается. Кивает, скользнув губами по моему виску.

— Я не могу отказать просьбе своей молодой и красивой жене. Уверен, что гости поймут, почему нам не терпится уехать и уединиться, — лукаво произносит он. Я вскидываю голову, недоверчиво глядя в темно-синие глаза, выглядящие в сумерках почти черными.

— Ты серьезно?

— Да, — его взгляд снова меняется, и мне сложно понять, что он думает или чувствует в данную минуту. — Теперь заботиться о тебе моя прямая обязанность.

— Ты всегда заботился обо мне, — шепчу едва слышно.

Я осознаю, что невозможно провести параллель между Джеромом, которого я знала когда-то, и тем, кого вижу сейчас перед собой, но мне хочется верить, что перемены, произошедшие с ним, не затронули главного — его умения дорожить близкими. Это немного странно, но мы вернулись снова к тому, что потеряли — стали одной семьей. Но теперь нас только двое против жестокого непредсказуемого мира.

Мы возвращаемся в шумный зал держась за руки и стремительно направляемся к выходу. Но уйти так просто не получается. Не меньше получаса на пресловутые вежливые беседы и обмен официальными фразами. Орсини, возмутителя моего спокойствия, нигде не видно, но зато Ребекка останавливает нас на полпути, закидывая вопросами и пустой болтовней. Потом Моро и еще какие-то мужчины с важными лицами и пустыми глазами.

Когда мы, наконец, оказываемся в лимузине, я уже абсолютно вымотана. Скулы ломит от приклеенной фальшивой улыбки, ноги болят от неудобной непривычной обуви. Я скидываю туфли, с облегчением выдыхаю, вращая ступнями.

— Ужасный вечер, — признаюсь я. — Надеюсь, твои деловые партнёры не часто будут приглашать нас на подобные мероприятия? — наклонившись, растираю лодыжки медленными движениями.

Джером не отвечает, задумчиво уставившись в окно. Я не заметила, как он избавился от галстука, который теперь торчит из кармана его брюк. Пиджак по-прежнему на моих плечах. Я всегда ощутимо напрягаюсь, когда он внезапно уходит в свои мысли, словно забывая о моем существовании. Выпрямившись и не сводя взгляд с его сурового четкого профиля, кладу руку на твердое мужское бедро. Джером вздрагивает от неожиданности, бросая на меня рассеянный взгляд.

— Привет, — улыбаюсь я. — Где ты был только что?

— Извини, задумался, — он потирает переносицу, откидываясь назад. Расстегивает пару верхних пуговиц на рубашке, проводит рукой по темным взъерошенным ветром волосам. — Устал немного.

— Ты злишься?

Он отрицательно качает головой, закрывая глаза. Дыхание мужа тяжелое, взволнованное. Мне кажется, что его состояние не связано со мной и небольшой сценой ревности, устроенной по сути на пустом месте.

— Ты все ещё думаешь о Фей? — набравшись смелости, интересуюсь я. — Почему вы расстались?

— Никогда не говори о ней, Эби, — жестким тоном отвечает Джером, заставив меня подпрыгнуть от негативных вибраций, излучаемых его напряжённой позой.

— Ты ее любишь? До сих пор? — игнорируя инстинкт самосохранения, задаю следующий вопрос.

— Эби, — предупреждающе произносит он, горящим взглядом уставившись на меня.

— Скажи мне правду, — настойчиво требую я, линия его челюсти застывает.

— Эби, просто заткнись, — говорит он резко. В глазах совершенно дикое выражение. Я потрясенно задерживаю дыхание и обиженно замолкаю, отсаживаясь от него подальше.

— Черт, почему ты все время меня достаешь? — раздраженно спрашивает Джером.

— Я молчу, — сдавленно шепчу, поджав губы. Джером хватает меня за руку, рывком потянув к себе.

— Прости, — взгляд любимых глаз теплеет, но я слишком оскорблена его поведением, чтобы так просто растаять от короткого извинения.

Джером тем временем нажимает какие-то кнопки на панели, салон лимузина погружается в полумрак и наполняется тихой приятной музыкой. Он обхватывает ладонями мое лицо с зажмуренными глазами, твёрдые горячие губы накрывают мои плотно сжатые.

— Поцелуй меня, — требует, не дождавшись ответа. Я подавленно вздыхаю, упираясь руками в мужскую накаченную грудь. — Извини, малышка. Просто поцелуй меня, и все забудем, — шепчет он. Я настороженно открываю глаза. — Ты же не маленькая девочка, чтобы дуться из-за какой-то ерунды, — лаская большими пальцами мои скулы, Джером нежно проводит по щеке кончиком носа, вдыхая мой запах. Я взволнованно вздыхаю, сердце бьётся отчаянно быстро, сексуальное напряжение, возникшее между нами, уплотняется, становясь осязаемым.

— Ты накричал на меня ни за что. Дважды. Это не ерунда, — обиженно бормочу я. И он затыкает мой рот стремительным страстным поцелуем, длящимся бесконечно долго.

Джером искусно и умело соблазняет мои губы, опуская ладони на мою талию, властно сжимая и уверенно направляясь к груди. Я издаю гортанный стон, когда ловкие пальцы начинают кружить вокруг моих чувствительных сосков сквозь тонкую ткань платья. Джером приглушенно смеется, разрывая поцелуй, и я сама тянусь к губам любимого, но он уклоняется, туманно улыбаясь. Нахмурившись, я в недоумении смотрю в потемневшие от желания глаза. Не отводя взгляда, он опускает руки вниз, и по звуку я догадываюсь, что он расстёгивает ремень.

— Что ты делаешь? — с недоумением спрашиваю я.

— Пора избавляться от страхов, Эби. Твой рот мне нужен в другом месте.

— Нет, — похолодев, я резко отстраняюсь, глядя на Джерома с недоверчивым изумлением.

— Да, — кивает он. — Не упрямься. Сейчас все будет по-другому.

— Сейчас ничего не будет, — повышая голос, резко отвечаю я. Его глаза приобретают грозовой оттенок. — Я не буду этого делать здесь!

— Почему?

— Почему? — с недоумением переспрашиваю я. — Ты не понимаешь?

— Мы одни, нам ехать как минимум полчаса до отеля.

— Я не могу!

— Или не хочешь?

— И не хочу.

— Отлично, — яростно бросает он, нервными движениями застёгивая ремень. — К черту, Эби. Достало.

— Я не одна из твоих шлюх, — возмущаюсь со слезами в голосе. — Если это то, чего ты хочешь, обратись по адресу. Борделей много.

— Знаешь, я не привык навязываться, — ухмыльнувшись, говорит Джером и отворачивается от меня. — Я не насильник, Эби. Когда определишься, чего ты хочешь, дай мне знать.

Остаток пути мы провели в напряжённом молчании. Я была так подавлена, что от нервного истощения умудрилась даже задремать. В номер поднималась как сомнамбула, на ватных ногах, совершенно не чувствуя своего тела. Не обменявшись даже парой фраз, мы раздельно приняли душ и легли в постель, каждый на свою половину кровати. И это была первая ночь, когда Джером не прикоснулся ко мне… из череды последующих.

Следующая неделя прошла в бесконечной суете, связанной с переездом в Чикаго. Джером приставил мне в помощники агента по недвижимости, а сам целыми днями пропадал в офисе (по крайней мере, мне хотелось в это верить). Все варианты, подобранные с риелтором, он отметал с каким-то маниакальным упрямством. Нет, обоснование всегда было железным, но, черт, оставались считанные дни, а мы так и не определились. Смотрели не только квартиры, но и дома, и загородные коттеджи. Я трижды летала лично, чтобы посмотреть варианты, отсылала Джерому фото и гарантированно получала отказ. Если устраивала планировка, то не подходил район, не нравился дизайн, размер окон, отсутствие спортзала — перечень мог быть бесконечным. Я кипела от негодования, но старалась не вступать с мужем в баталии, поддерживая подобие мира.

За два дня до конца отведенного на подбор жилья срока, я сама нашла в каталоге замечательный уютный небольшой трёхэтажный дом с балконами и стеклянной террасой, с подземной стоянкой, спортзалом, тремя спальнями, огромной гостиной-студией и крытым бассейном на прилегающей территории. Мебель и дизайн в стиле хайтек, модно, современно, в светлых тонах, стильно, дорого, лаконично. За домом просторный сад с беседками, фонтанчиками и плодовыми деревьями, перед ним аккуратная лужайка и место для парковки как минимум пяти автомобилей. Район спокойный, элитный, с охраняемой территорией. Мы с девушкой агентом на пару влюбились в этот идеально подходящий по всем показателям и критериям, и заявленным требованиям дом, и она решила взять на себя осаду крепости по имени Джером Морган. Мы сделали серию снимков, и агент лично отправилась в офис, чтобы обсудить с Джеромом все достоинства выбранного нами варианта. Чудо свершилось. Он согласился и даже не придрался ни к одной детали. Похоже, раздражающим фактором все же была я. Обидно, но не критично, если не доводить ситуацию до абсурда.

Вечером Джером приехал чуть раньше, и мы вдвоём снова просмотрели все фотографии. Он был в приподнятом настроении, мы даже выпили по бокалу вина, съели приготовленный мной ужин, непринужденно поболтали о предстоящих хлопотах, а после Джером, сославшись на усталость, встал из-за стола, поцеловал меня в лоб, как ребенка, поблагодарил за приятный вечер и ушел в спальню, оставив в одиночестве на кухне. Наедине с грязной посудой и тяжелым сердцем.

Я не знала, как реагировать, как вести себя, что говорить и говорить ли вообще? Или просто занять выжидательную позицию, что я и делала целую неделю? Похоже, Джером тоже ждет чего-то от меня, первого шага или извинений? Но за что мне извиняться по большому счету? За то, что отказалась делать ему минет в лимузине? Меня до сих пор коробит от озвученной просьбы, точнее не от самой просьбы и предшествующих ей событий. Все… происходило как-то неправильно. Если бы я уступила, то почувствовала бы себя снова униженной. Он думал в тот момент не обо мне и видел не меня, я на уровне инстинктов осознавала, что не могу, не должна позволять ему обращаться со мной, как с одной из своих девок.

А сейчас я просто в панике. Почти неделю он ко мне не прикасался. Уезжал рано, возвращался в сумерках, иногда после полуночи. Я не чувствовала от него запаха алкоголя или женских духов, но неприятные мысли и подозрения все равно лезли в голову.

Я притворялась, что сплю, хотя сама чутко следила за каждым его движением. Когда он ложился в постель, как бы невзначай пыталась прижаться, он даже обнимал меня в ответ, оставляя нежный невинный поцелуй на плече или щеке, и отворачивался, а я потом часами не могла уснуть, чувствуя себя отвергнутой, нежеланной, ненужной. Утром вставала вся разбитая и шла готовить для него завтрак, а он отправлялся на пробежку, потом в душ. Мы встречались на кухне ровно в семь утра. Я вымученно улыбалась, пока он ел свой завтрак, пил кофе, проверял почту, курил. Иногда мы говорили о моем образовании, и Джером настойчиво просил меня выбрать для себя курсы, чтобы не просиживать время до зачисления в следующем году. В этом я уже не успела подать документы и пройти необходимые тесты. А еще он ненавязчиво заметил, что мне не помешает стилист, дабы привести мою внешность в соответствие. Я так и не решилась спросить: в соответствие чему или кому? Но было обидно до слез. Его не устраивает моя внешность, он не доверяет моему вкусу в выборе дома и не хочет как женщину, ах да… еще считает глупой и необразованной дурой, нуждающейся в курсах. С последним пунктом я готова примириться. Но вот остальные… Хуже некуда. Полное фиаско. Провал.

Хорошо, что мне есть чем заняться, чтобы окончательно не сойти с ума. Но без Брекстона, моего немногословного сопровождающего, я не могла и шагу сделать. Зато он помогал с сумками, коробками, пакетами. За день до отъезда все наши личные вещи вывозят, и я остаюсь наедине с пустыми шкафами. С утра намыла окна и полы, потом немного всплакнула и отправила Рони за бутылкой вина, чтобы в одиночку с двумя бокалами отметить конец своей изматывающей миссии. Хотя не совсем конец, конечно. Мне еще предстоит разбирать то, что увезли на двух грузовых автомобилях в Чикаго. Джером появляется на пороге около десяти вечера. Заметив меня в компании с наполовину пустой бутылкой вина, муж вопросительно поднимает брови.

— Пьешь в одиночестве? — Джером направляется ко мне, снимая на ходу пиджак и галстук. Я тут же подпрыгиваю с дивана, чтобы забрать его одежду, но он жестом просит меня не беспокоиться. — Расслабься сегодня, малышка. Ты заслужила, — садится рядом и, налив в мой бокал вино, опустошает половину.

— Сама покупала? — сморщившись, спрашивает он. Я киваю, хмуро наблюдая за его кислым лицом.

— Ты не разбираешься в винах или просто снова решила сэкономить? Я просил тебя не думать об остатке на счете, когда делаешь покупки? Малыш, у тебя неограниченный лимит, ты можешь позволить себе все, что душа пожелает.

— Да, — киваю со смущенной улыбкой. — Сложно сорить деньгами, если привыкла жить иначе. Ты не передумал? Не будешь продавать пентхаус?

— Нет. Мне придётся часто приезжать, чтобы контролировать дела в Бионик, — на лице мелькает выражение усталости, но быстро исчезает под непринужденной улыбкой. Его взгляд блуждает по моим губам, спускается ниже, и я чувствую привычное волнение и трепет в животе, в то время как мой муж кажется совершенно бесстрастным.

— Ты будешь ездить сюда один? — озвучиваю наболевший вопрос.

— Уверен, ты найдешь, чем заняться в мое отсутствие. Ты уже записалась на курсы? — интересуется он, наливая себе еще немного вина. Покачивая бокал в пальцах, муж не сводит с меня пристального взгляда.

— Да… Я просматриваю, — опускаю ресницы, ощущая себя школьницей, вызванной на ковер к директору.

— Не тяни, Эби, у тебя всего год на подготовку, — продолжает пытать меня напутствующим тоном. — Я просмотрел твои выпускные баллы, и они оставляют желать лучшего.

— Прости, что я не так гениальна, как ты, — язвлю в ответ, с вызовом глядя в синие невозмутимые глаза.

— Брось, я вовсе не хотел тебя обидеть. У тебя были причины для неуспеваемости, — смягчившись, произносит Джером, тронув меня за плечо. Я вздрагиваю, взглянув на его пальцы, которые он быстро убирает, и вопросительно смотрю в непроницаемое лицо.

— Я обещаю, что сдам все тесты.

— Это нужно тебе, а не мне, — равнодушно заявляет Джером, но я упорно не реагирую и улыбаюсь стиснув зубы. — Ты не передумала насчет направления? Все еще мечтаешь стать ветеринаром?

— Да, — качаю головой, как послушный болванчик. Он, сдвинув брови, какое-то время внимательно меня изучает, а мне хочется взять что-нибудь тяжелое и запустить в его красивую холеную физиономию, чтобы не смел больше смотреть на меня, как на последнюю тупицу.

— Уверена? — последняя натянутая струна моего терпения с треском рвется, но внешне я остаюсь невозмутимой, сдерживая огонь негодования и обиды в своей груди.

— Конечно, — холодно киваю я и, вскинув подбородок, испытывающее смотрю на него. — Почему ты говоришь со мной, как с ребенком?

— Ты и есть ребенок. Эби, — протянув руку, он… щиплет меня за щеку, как в детстве. От потрясения и злости теряю дар речи и сама не знаю, как сдерживаюсь, чтобы не разбить тут что-нибудь. А невозмутимый засранец продолжает как ни в чем не бывало. — Я просто хочу, чтобы ты не упустила свой шанс для перспективного будущего. Самореализация важна для каждого человека.

— Не читай мне нотации, — резко отвечаю я.

— Даже не начинал, — усмехается Джером, кажется, совершенно не замечая моего кипящего состояния. — Не злись. Я хочу как лучше. Правда.

Он снова сбивает меня с толку, вся злость улетучивается под понимающим и мягким взглядом, которым он смотрит на меня сейчас. Настроение резко меняется в противоположную сторону.

— Никак не могу привыкнуть, — снимая очки, я кладу их на стол, потирая уставшие глаза. — Целый день сегодня думала…

— О чем? — сухо спрашивает он, обеспокоено наблюдая за мной. Вот почему так происходит? Иногда его забота кажется мне желанной и необходимой, а порой бесит до ужаса. Это я такая ненормальная, или все-таки он специально меня раздражает?

— Я буду жить на берегу озера, — мечтательно вздыхаю, отодвигая в сторону тяжелые размышления. — Там так красиво, совсем не похоже на Канары. Я не очень любила остров, если честно, пляж, отель, пьяных развязных туристов, жару и палящее солнце.

— Жары в Чикаго и пьяных туристов тоже предостаточно, — скептически замечает Джером и, прихватив пальцами мои очки, примеряет на себя. Немного захмелевшая, я начинаю глупо хихикать, глядя на него. Мои очки явно малы для его мужественного лица.

— Не идет мне? — совершено серьезным тоном интересуется он, я смеюсь громче. — Что, совсем? — у него такое потешное лицо, особенно когда он пытается не рассмеяться в ответ. А еще он безумно красивый, и я отчаянно соскучилась по нему.

Смех замирает на моих губах, я, набравшись смелости, придвигаюсь, положив одну руку на его плечо, а второй снимаю свои очки и кладу обратно на стол. Возвращаю пальцы к его лицу, проводя ими по заросшей щетиной щеке, очерчиваю рельефную красивую линию скул. Трогаю его губы, и он плутовато улыбается, шутливо прихватив кончики моих пальцев. Взгляд глубоких синих глаз наблюдает за мной с внимательной насторожённостью.

— Кому-то больше не наливать? — голос звучит хрипло. Я тянусь к его губам, чтобы поцеловать, но он резко отстраняет меня от себя. — Завтра очень тяжелый день. Нам необходимо выспаться.

— Когда тебя волновал сон? — раздраженная и уязвлённая восклицаю я. Он бросает на меня напряжённый взгляд.

— Сегодня, Эби, — холодно произносит он. — Сегодня меня волнует сон. Я помню, что вино делает тебя смелее, но я не нуждаюсь в подачках, да еще и под градусом.

— Ты все не так поня… — начинаю лепетать, ошарашенно глядя на него. Что он такое несет? Какие подачки?

— Доброй ночи, Эби, — Джером резко обрывает меня и уходит в спальню.

Я с неверием смотрю ему вслед, чувствуя себя на грани истерики. С горя и досады выпиваю еще один бокал, потом встаю и убираю за собой. Вино помогает немного успокоить расшатавшиеся нервы. Возвращаюсь в гостиную, чтобы забрать пиджак Джерома, небрежно переброшенный через спинку дивана. Беру его в руки, непроизвольно прижимая к груди… И застываю в растерянности. От пиджака моего мужа ощутимо пахнет женским парфюмом. Не моим, черт бы его побрал.

Сегодня меня волнует сон, Эби?

Как бы ни так. Просто силы все растратил в другом месте, лживый подонок.

Из записей Дайаны Моро:

12 апреля 1988 года. Я думаю, Квентин догадывается, что я автор анонимного отчета, ставшего причиной проверок, которым подверглись лаборатории корпорации. Я чувствую, как изменился он по отношению ко мне. Этот пристальный холодный взгляд, отчужденность, замкнутость, вспышки гнева. Я беспокоюсь. Ему нельзя нервничать, его болезнь может вернуться в любой момент, и я, как могу, разряжаю ситуацию. Чтобы окончательно не потерять доверие Квентина, пришлось остаться работать в новой лаборатории, обустроенную в пригороде после заинтересованности исследованиями корпорации со стороны министерства здравоохранения.

У меня больше нет никаких иллюзий в отношении истинной цели того, что мы создаем и зачем. Квентин говорит, что бизнес диктует свои правила, что спрос рождает предложение, что в мире ничто не изменится в лучшую сторону, независимо от того прекратим мы создавать очередной наркотик или нет. Я не могу с ним согласиться. Мы были другими, когда только встретились, или я не замечала иной стороны своего мужа.

Но как бы я ни относилась к его деятельности и выбранному пути, все равно продолжаю любить его. Моя слепая любовь к нему порой пугает. Иногда мне кажется, что я тоже заложница Купидона, что Квентин добавляет мне его в чай или утренний кофе. Конечно, это не так. Мои чувства настоящие, к сожалению. Почему к сожалению? Прием Купидона можно прекратить, а настоящая любовь не лечится ни временем, ни расстоянием.

Наш с мужем спор по поводу Купидона никогда не закончится. А еще я не понимаю, почему он продолжает дружеское общение с Морганом. С этим мерзким слизнем, неоднократно недвусмысленно предлагавшем мне сексуальные отношения. Мой муж знает об этом и сам не раз замечал, как Квентин пялился на меня, когда приходил в наш дом со своей женой. Аннабель Морган — абсолютная идиотка, которая бесконечно смеется и смотрит на Кертиса, как на Бога, а он едва ее замечает. О его похождениях и аморальном образе жизни уже легенды ходят. Она или глупа, как пробка, или что-то принимает. Не понимаю, что женщины находят в таком отвратительном типе, как Кертис Морган. Грубый, пошлый, циничный, порочный, относящийся к противоположному полу, как к низшим существам, созданным для его удовольствия. Ни малейшего уважения даже к собственной матери. Старушка Меридит хоть и безумна, но на грубое отношение реагирует болезненно. Кертису нет дела ни до матери, ни до жены. Он думает только о своих прихотях и выгоде, и о прибыли, получаемой от теневой стороны бизнеса.

Никогда не забуду, как Кертис рассмеялся мне в лицо, когда я потребовала у него закрыть проект Купидон. Он даже слушать не стал мои доводы, насмешливо заявив, что я добьюсь его внимания только в одном случае, если залезу голая на его стол и раздвину ноги.

Такт в отношениях с женщинами Моргану не свойственен. Или же ему нравится унижать меня и доводить до ярости. Наверное, омерзительное предложение, поступившее от него в снисходительной форме, и стало причиной моего анонимного послания в министерство здравоохранения.

Чикаго. Две недели спустя

— Сэр, к вам мистер Морган. Я говорила, что у вас назначена встреча с клиентом через пять минут, но он настаивает, — заглянув в кабинет, виновато щебечет мой личный секретарь Анита Арчер. Я жестом прошу ее пропустить Логана. За неделю, что я отработал в центральном офисе Медеи, дядя появился впервые. Официально он все еще находится в отпуске, однако что-то его заставило явиться в офис в разгар рабочего дня.

Я откатываюсь назад вместе со стулом и не встаю, нарушая правила делового этикета, когда Логан проходит в мой просторный светлый офис.

— Чем обязан подобной чести? — небрежно интересуюсь, покручивая в пальцах неполноценной кисти остро заточенный карандаш, представляя, с каким бы удовольствием всадил его прямо в горло ублюдку. Из имеющихся у меня данных, полученных от Бернса, Фей Уокер имела личный контакт перед тем, как отправиться на Канары по фальшивым документам, только с одним человеком. С Логаном Морганом. И сомнений в том, что именно он заказал Кеннета Гранта с детьми, у меня нет. Почти нет. Мне все еще неясна роль Моро в многоходовой запутанной истории. Квентин мастер сложных игр. Он, как дьявол-искуситель, обещает то, что тебе нужно больше всего, и ты начинаешь доверять ему беспрекословно.

— Нехорошо, что я так и не поздравил своего племянника со свадьбой, — лицемерно улыбается незваный гость. Он выглядит дерьмово даже в костюме за несколько тысяч долларов. Вся его внутренняя мерзость накладывает отпечаток на черты лица, отражая на внешности гнилое содержимое.

— Ты мог прислать открытку, — сухо отвечаю я. Логан садится в кресло напротив. В светлых глазах тщательно скрываемое презрение, на губах снисходительная ухмылка.

— Это как-то не по-семейному, — неприятным скрипучим голосом говорит Логан. — Я слышал, твоя жена исключительная красавица. Наверное, сей факт объясняет скоропалительный брак во время траура.

— Мы с Заком не были большими друзьями. Не скажу, что его внезапная гибель меня сильно огорчила, но тебе как отцу я соболезную.

— И у тебя были все причины, чтобы желать моему сыну смерти, — ледяным тоном бросает Морган, сузив глаза. Приподняв бровь, я окидываю дядю вопросительным взглядом.

— Например?

— Небольшой конфуз на яхте с твоей блондинистой подружкой, которую Зак удачно оттрахал.

— Удачно или нет, не нам решать. Я бы спросил у мисс Уокер, как ей понравилась вечеринка, но она не отвечает на звонки, — парирую с абсолютным спокойствием.

— Не надо связываться со шлюхами, Джером, и жизнь будет таить меньше неприятностей. Твой отец в этом плане был намного мудрее, — насмешливо произносит Логан.

— Я помню категории, на которые он делил женщин, — бесстрастно заявляю я. — Никто не застрахован от ошибок. Зак успел мне кое-что сболтнуть. Обставила Фей не только меня. Но и его тоже. И как понимаю, и ты не миновал подобной участи.

— Ты намекаешь на то, что я тоже платил этой суке?

— Уверен, — киваю я.

— И за что?

— Ты скажи.

— Я похож на идиота? — мужчина цинично кривит губы.

— Мы оба знаем, что сделала Фей. Она выполнила твою угрозу, не так ли? Твоя работа, Логан? — пристально глядя в ухмыляющееся лицо, резко спрашиваю я.

— Я забрал старый долг, — улыбка ублюдка становится шире. Он не отрицает и, похоже, рад, что больше нет необходимости скрывать свой триумф. — К тому же твоя сестра, пардон, теперь жена, жива. Ты такой же извращенец, как Кертис. Как можно было трахнуть девушку, выросшую на твоих глазах?

— Как можно было убить собственного брата? — в тон ему парирую я.

— Бизнес, мой дорогой мальчик, — разводит руками Логан, светясь от самодовольства. — Власть — наркотик, зависимость от которого неизлечима. К сожалению, мой сын болел другой зависимостью, и мои дочери тоже. Я здесь, чтобы заключить с тобой подобие перемирия.

— Подобие? — приподняв брови, саркастически уточняю я.

— Только не нужно строить из себя хозяина жизни. И покровительство доживающего последние месяцы Моро тебе мало поможет. Как только его костлявое тело зароют, я от тебя пыли не оставлю.

— Только не нужно пустых угроз, — парадируя его интонацию, отвечаю я. — У любого перемирия есть условия. Я не представляю, что ты можешь мне предложить.

— Жизнь, — с дьявольской улыбкой заявляет Морган. — Я могу предложить жизнь. Тебе и твоей юной красивой женушке. А также Джошу и Аннабель, обосновавшимся в уютном домике в Австралии.

— Ты угрожаешь членам своей семьи? А как же правила?

— Напротив, предлагаю гарантии безопасности. Кстати, правила не волновали тебя, когда мой сын начал тебе мешать.

— Я не имею никакого отношения к смерти Зака, — твердо произношу я полуправду. — Зато у меня есть достаточно поводов, чтобы убить тебя прямо сейчас.

— Ты знаешь, что за дверью находится Крауз, и он не промахнётся. Если погибну я, то ты и все, кого перечислил ранее, присоединитесь ко мне по списку.

— Что ты хочешь, Логан? — теряя терпение, грубо спрашиваю я, взглянув на часы. — У меня несколько минут до встречи с важным партнёром.

— Мое предложение остается прежним, мой дорогой мальчик. Твои акции. Перепишешь их на меня и можешь делать со своей жизнью все, что пожелаешь.

— Через две недели, — начинаю я задумчиво, мой взгляд неотрывно смотрит в голубые мутные глаза раздражающего собеседника. — Через две недели я наследую то, что положено мне по закону. И вышвырну тебя из бизнеса. После скандала с Заком и дочками-наркоманками, после всех проваленных сделок и проблем с законом никто не доверит тебе управление даже обувной мастерской. Ты проиграл, Логан. Я пущу тебя по ветру.

— Это «нет»? — со злостью спрашивает задает вопрос Логан, покраснев от ярости.

— Ты еще сомневаешься? На что ты рассчитывал, когда шел сюда?

— Я хотел дать тебе шанс, но вижу, что ты недостаточно умен, чтобы им воспользоваться. — Логан расплывается в гадливой улыбке. — Ты тоже подсел, да? Игра в большого босса, новый огромный офис. И я понимаю. Это искушение, которому невозможно сопротивляться. Мы созданы править этим гребаным миром.

— Мы? — сухо уточняю я, в наигранном недоумении приподняв брови.

— Даниэль Морган создал Медею. Это наше детище.

— К сожалению, не могу разделить твоей уверенности. Однозначно «не наше», мой дорогой дядя, потому как делиться с тобой я не намерен.

— Очень скоро ты пожалеешь, Джером, — возвращается к угрозам разозленный полученным отказом мужчина.

— Не рассказывай врагу о своих планах. Он тщательно подготовится к любому из ударов.

— А ты мне не враг. Ты всего лишь наглый щенок, которого очень скоро за шкирку вышвырнут из офиса, и ты неоднократно пожалеешь, что не принял мои условия.

— Богатая фантазия, дядя, — качаю головой, с иронией разглядывая своего заклятого родственника. — Прошу покинуть мой офис. Прямо сейчас.

— Удачного дня, племянник, — вызывающе ухмыляется Логан, вставая из кресла. — Счастливой семейной жизни тебе и малышке Эби. О, пардон, Молли. Скажи, кого ты пытался одурачить?

— Тебе пора, дядя, — с нажимом произношу я ледяным тоном.

Логан Морган напоследок окидывает меня изучающе-уничижительным взглядом и быстрым шагом покидает офис. В открывшейся двери я успеваю заметить мрачную мощную фигуру Роберта Крауза. Не сомневаюсь, что ручной пес Моргана выполнил бы его угрозу, если бы я осуществил свое настойчивое желание покончить с Логаном.

Во время обеденного перерыва в сопровождении охраны я направляюсь в отель Хемптон, находящийся в десяти минутах езды от главного офисного здания Медеи. По дороге заезжаю в бутик, где приобретаю комплект женского нижнего белья, прошу запаковать его в подарочную упаковку и возвращаюсь в машину. Далее прошу водителя остановить у кондитерской, беру коробку разноцветных макарун и плитку швейцарского шоколада и еду прямиком в отель. Захожу в стильное просторное фойе и уверенно направляюсь к стойке регистрации. Я здесь не в первый раз и, судя по широкой улыбке, портье меня узнает. Хотя, возможно, это его работа — улыбаться каждому входящему, как самому почетному гостю.

— Добрый день, Дилан. Мисс Гонсалез из 612 номера на месте? — вежливо спрашиваю я.

— Добро пожаловать, мистер Морган, мисс Гонсалез прибыла пять минут назад. Она предупредила о вашем визите. Просила вас не задерживаться, — Дилан (так гласит табличка на лацкане пиджака) многозначительно улыбается. — Но была так любезна, что подписала мне журнал с ее фото на обложке. Вы уже видели? — и мужчина протягивает мне последний номер Вог.

— Вы правы, Дилан, — мельком взглянув на красующуюся на обложке яркую блондинку, киваю я. — Фотошоп творит чудеса.

Направляюсь к лифту, чувствуя спиной обескураженный взгляд портье. Одного телохранителя оставляю внизу. Пусть полистают с Диланом журнальчик и пофантазируют, чем я буду заниматься в течение часа с красавицей с обложки. Со мной поднимается Дрейк, помилованный и вернувшийся из вынужденного отпуска чуть раньше срока.

— Ждать в коридоре? — спрашивает Дрейк, когда я заношу руку, чтобы постучать в 612 номер.

— Как обычно, — киваю я и пару раз ударяю костяшками пальцев по двери. В глубине номера раздается стук каблучков, и через пару мгновений мисс Гонсалез в коротком бирюзовом платье распахивает дверь, ослепительно улыбаясь мне и лукаво подмигивая смутившемуся Дрейку. Короткие волосы девушки в легком беспорядке, словно она успела поваляться в постели.

— А ты быстро, — с чувственной хрипотцой воркует красавица и, хватая меня за галстук, тянет на себя. Ее полные кричащие губки, покрытые яркой помадой, прижимаются к моим. Она пятится назад, увлекая меня за собой в номер. Я захлопываю дверь ногой, оставляя за спиной растерянного телохранителя. И как только мы остаемся одни, я беру девушку за талию, мягко отстраняю, но она не спешит разрывать поцелуй. Приходится проявить настойчивость.

— Достаточно, Мари, — вытираю губы тыльной стороной ладони, оглядывая просторный номер с двумя спальнями и кабинетом. Протягиваю девушке пакет с подарками. Она хлопает в ладоши, радостно подпрыгивая.

— Мне? — восторженно пищит блондинка. — Джером, ты такой милый. Я тебя обожаю. — она тянется ко мне и снова целует, на этот раз в щеку.

— Мари, — напряженно улыбаюсь я, и модель надувает губки, и поворачивается ко мне спиной. Направляется к кровати, плавно виляя сексуальной задницей. Ее внимание сосредоточено на содержимом пакета.

— Угадал мой размер! Ты идеальный любовник, — восклицает она, доставая нижнее белье. — И такой нежадный, — взглянув на этикетку с лейблом производителя, добавляет с ещё большим восторгом: — Мой любимый шоколад и макаруни. Где выпускают таких потрясающих мужчин? — оборачиваясь, она с искренней благодарностью улыбается мне, ослепительно сверкая белоснежными зубами.

— Рад, что тебе понравилось, — немного скованно отвечаю я, проходя в центр спальни.

— Я вне себя от радости. Ты порадовал меня, милый, — она прижимает к себе комплект белья с таким трепетом, словно держит слиток золота.

— Это мелочь, Мари, — хмуро качаю головой. — Причем вынужденная.

— Уверен, что не хочешь как-нибудь выпить со мной вечером в баре? Например, сегодня? — она очаровательно хлопает ресницами, принимая соблазнительную позу.

Надо признать, мисс Гонсалез не просто так размещают на обложках модных журналов. Испанка по национальности, она много лет красит волосы в пепельный блонд и избегает солнечного загара, чтобы не выглядеть слишком смуглой. У Мари превосходная кожа приятного кофейного оттенка, а крупные глаза насыщенно-черного цвета. Этот ее роковой взгляд и является визитной карточкой известной топ-модели. А пепельные короткие волосы только подчеркивают яркие глаза, выразительные черты лица и впалые скулы. И у нее сногсшибательная фигура, отличный вкус и непревзойденное чувство стиля. Но иногда мисс Гонсалез бывает слегка навязчива и ведет себя, как маленькая капризная девочка, чем-то напоминающая мне ту, что ждет меня в доме у озера.

— Плохая идея, Мари, — я смотрю на часы.

— Почему? Боишься светских сплетен? Многообещающий молодой бизнесмен и испанская жгучая красавица-модель Мария Гонсалез, — цитирует девушка один из возможных заголовков. Я невольно улыбаюсь. Именно так бы и написали рекламщики.

— Моей жене это не понравится, — качаю головой.

— Я бы тебя убила на ее месте, — Мари смеется, подходит ко мне и кладет руку на плечо, кончиками пальцев сбрасывая несуществующие пылинки. Потом закусывает губу, прикрывая ресницы, и явно думает, что выглядит при этом невероятно сексуально, хотя отчасти так и есть. — Я безумно ей завидую. Пару коктейлей — все, о чем я прошу.

— Не уверен, что я смогу остановиться, Мари, — чтобы пощадить самолюбие девушки, чувственно улыбаюсь я. — Лучше не искушать судьбу, — отступаю в сторону кабинета, снов взглянув на циферблат часов на запястье. Ровно час дня. Подхожу к нужной двери и, нажимая на ручку, вхожу.

— Добрый день, Бернс, — сдержанно приветствую стоящего сбоку от стола мужчину.

— Проходи и закрой за собой дверь, Джером.

Чикаго оказался намного больше, чем я ожидала. Настоящий муравейник. Люди, машины, шикарные рестораны, небоскрёбы, бизнес-центры из стекла и бетона, огромные рекламные щиты и бесконечная суета мегаполиса… Без сопровождения Рони Брекстона я бы не решилась куда-то отправиться одна, не боясь потеряться в безумном ритме города. И телохранитель оказался весьма и весьма полезен. Брекстон везде возил меня на черном Майбахе Джерома, пока тот, как обычно, дневал и ночевал на работе.

Как и обещала, сразу после переезда я отправилась на курсы. Записалась на полугодовую программу подготовки и посещала лекции вместе с другими будущими студентами три раза в неделю в дневные часы. Познакомилась с новыми людьми, с которыми меня связывали общие интересы, в свободное время гуляла по городу, посещала театры, музеи и приюты для животных. От последних Брекстон был не в восторге, так как ему приходилось тащить на себе мешки с кормом для питомцев, которые передавались в качестве благотворительной помощи.

Еще я скрепя сердце начала ходить к известному модному стилисту; пробиться к нему не могли даже некоторые известные звезды, а Джерому Моргану оказалось под силу пропихнуть меня вне очереди, причем посещала я странноватого и эпатажного Гарри Олсена на постоянной основе, по вторникам и четвергам. Подозреваю, что у него нетрадиционная ориентация, что не мешает ему быть прекрасным визажистом, стилистом, косметологом и парикмахером в одном лице.

Бесконечными одинокими вечерами я занималась йогой и пилатесом с личным инструктором, потом возвращалась домой, плавала в бассейне, готовила ужин и ложилась спать, не дождавшись мужа. Отношения по-прежнему оставались напряженными. Я была уверена, что у него кто-то появился, и злилась, а Джером даже и не думал развеивать мои сомнения и, похоже, злился на меня в ответ на… что-то непонятное.

Короткое перемирие случилось где-то в середине первой недели. Ночью буйствовала сильная гроза, и я испугалась скорее по привычке, чем по-настоящему, случайно разбудила Джерома, по счастливой случайности оказавшегося в постели, и как-то само так вышло, что мы набросились друг на друга, словно два голодных зверя.

Я так отчаянно хотела его и нуждалась в нем, что каждый раз, когда наши тела соединялись, мне казалось, что я умираю, но чуда так и не произошло, хотя я была на этот раз очень и очень близко. А утром мы разругались. Очень сильно. Я сама была виновата, перегнула палку. Черт меня дернул вспомнить про тот случай, когда я унюхала запах женских духов на его пиджаке. Устроила сцену ревности, на что он сказал, что просто сидел на совещании рядом с женщиной, переусердствовавшей с парфюмом.

Мог ли он соврать? Мог. Но я хотела верить ему и верила, вот только настроение у обоих было испорчено. В общем, семейная жизнь оказалась не такой легкой и приятной, как я ее себе представляла. И к концу первой недели проживания в мегаполисе мне стало совсем одиноко, и я завела морскую свинку. Хотела щенка, но Джером категорически запретил.

Возможно, стоило обзавестись подругой вместо морской свинки, но я не спешила впускать в свою жизнь незнакомых людей. И когда мне неожиданно позвонила Ребекка Томпсон, которую я невзлюбила еще на приеме у Моро, и предложила вместе выпить кофе и поболтать, я не отказала ей только потому, что была очень сильно удивлена, а эта хитрая баба воспользовалась моим смятением.

Ребекка приехала в Чикаго на бизнес конференцию, которая продлится неделю, и жаловалась, что ей совершенно не с кем поговорить по душам. Такова была официальная версия. Странно, конечно, что ее выбор пал на меня, но отказать я не смогла. Мы договорились встретиться в кофейне на Мичиган-авеню, одной из самых красивых улиц города. Я была там всего раз. Прогуливалась по магазинам в поисках подарка на день рождения Джерому. Так до сих пор и не определилась с выбором. Не знаю, что можно подарить человеку, у которого есть все. Может, стоит спросить совета у Ребекки? Она ближе всех к его окружению и примерно должна знать, что можно выбрать в подарок парню, вроде Джерома Моргана.

Мы пили кофе с пирожными, поедали мороженое и обсуждали варианты. В непринужденной обстановке Ребекка оказалась не такой вызывающей и навязчивой, как при первой нашей встрече. И одета была в приличный деловой костюм, приятно облегающий ее округлые формы.

— Как насчет хороших часов? — выдвинула Ребекка седьмое по счету предложение. Я неопределённо пожала плечами, ковыряя ложечкой фисташковое мороженое.

Обычно я могла съесть его в один присест, но сегодня вкус казался мне немного горьким. То же самое было и с моим любимым латте с двойной порцией сливок. Сделав пару глотков, заказала красный чай, который никогда раньше не пила. Вот он ветер перемен, ворвавшийся в мою жизнь и разрушающий даже старые, проверенные годами привычки и вкусы.

— У меня не так много личных накоплений. А покупать что-то на деньги Джерома ему же — не очень красиво, — пояснила я свою неуверенную позицию. Ребекка удивленно нахмурилась.

— Милая, вы одна семья и не можете делить средства на твои и его, — категорично возразила Ребекка. — Уверена, что ему и в голову не придёт гадать, откуда ты взяла деньги.

— Я знаю, — угрюмо киваю, с тяжелым вздохом отодвигая мороженое, и тянусь за тарелкой с фруктами. Клубника, которую я никогда не ела раньше, внезапно пробудила во мне сильный аппетит. Аж слюнки потекли.

— Тогда секс. Удиви его. Купи подарок себе. Шикарное белье, развратное до безобразия, и подари мужу себя, — заявляет Ребекка, порочно улыбаясь и подмигивая мне, как закадычной подружке. Чуть не поперхнувшись мякотью клубники, я проглатываю кусок и запиваю чаем.

— Ну, а что? Вы молодожены. Что еще можно придумать? По-моему, отличная идея. Это через десять лет сексуальное белье с девайсами вызовет у него скептическую улыбку, а сейчас самое время экспериментов.

— Нет, — сморщившись, качаю головой. Удушливо краснею. Если я последую совету Ребекки, Джером точно решит, что я издеваюсь над ним. — У нас сейчас немного… — я запинаюсь, и она удивленно вскидывает брови.

— Немного секса? — вытирая полные губы салфеткой, недоверчиво переспрашивает Ребекка. — Ты шутишь? С Морганом-то?

Я мгновенно напрягаюсь, сузив глаза. В голове одно за другим выстраиваются подозрения, однажды уже озвученные Джерому.

— То есть я хотела сказать, что до свадьбы с тобой, он вел весьма бурную личную жизнь, — поясняет Ребекка, но по промелькнувшему в ореховых глазах смущению, я понимаю, что она явно недоговаривает.

— Ты имела отношение к его прежней бурной жизни? — в лоб спрашиваю я.

— Ох, а ты прямолинейна, — качает головой Ребекка, настороженно глядя на меня.

— Я выросла на острове. У нас было принято говорить все, что думаешь, и делать то, что хочется, — натянуто улыбаясь, поясняю я. — Ну, так трахалась ты с моим мужем, или мне показалось?

— Тебе стоит спросить у него… — вскинув брови, начинает увиливать мисс Томпсон.

— Если бы ты жила на острове, то тебя уже бы побили за вранье. Но я поняла тебя, Ребекка, — холодно произношу я, чувствуя головокружение, внутри клокочет ярость, вызывающая приступ тошноты.

— Тебе лучше уйти, — резко произношу я. Мисс Томпсон не смущается, не бледнеет и даже не зеленеет, как это сейчас делаю я. Она сдержанно кивает и встает, оставив на столе пару сотен.

— Извини, я не хотела тебя расстроить, — с искренним сожалением говорит женщина.

— Да. Я уверена, что ты не хотела, — качаю головой, отводя взгляд.

Ребекка прощается и уходит. А я остаюсь с остывшим чаем, растаявшим мороженым и гнетущим неприятным ощущением в душе. Чувствую себя обманутой, и не без основания. Я точно помню, что на мой прямой вопрос о сексуальных отношениях с Ребеккой в прошлом, Джером ответил «нет». И солгал.

— Ты меня преследуешь, — я вздрагиваю, сначала почувствовав прикосновение мужских ладоней к своим плечам, потом услышав слова, произнесённые мне на ухо хрипловатым шепотом. И пока нарушитель моего уединения обходит стол, чтобы занять место Ребекки, я пытаюсь вспомнить, откуда мне знаком его голос.

— Чудесно выглядишь, — присаживаясь напротив, произносит темноволосый знойный парень.

Черт, конечно, мы встречались. И не так давно. Я не испытываю ни малейшей радости от встречи с Дино Орсини. Огромный Чикаго и случайное столкновение в кофейне кажется не таким уж и случайным. Оглядываюсь по сторонам, повинуясь какому-то тревожному ощущению, потом смотрю в окно на ожидающего меня в автомобиле Рони Брекстона. Нет никаких сомнений в том, что он доложит Джерому об этом инциденте, а я так устала ругаться и спорить.

Может, успею сбежать, пока Брекстон не заметил Орсини?

— Я зашла сюда, чтобы выпить кофе с подругой, Дино, — минуя приветствия, раздраженно произношу я, собираясь встать, но наглец хватает меня за руку, удерживая.

Я вырываю запястье, и он примирительно поднимает руки в знак капитуляции. На лице смущение и обаятельнейшая улыбка.

— Извини, злючка, я не хотел тебя обидеть, — спокойно и вроде искренно произносит он. — Это моя любимая кофейня. Я всегда здесь бываю, когда приезжаю по делам в Чикаго. Судьба нас свела снова, малышка.

— Какая к черту судьба, Орсини. Моя подруга ушла, я тоже ухожу, — открывая сумочку, извлекаю из нее денежную купюру и кладу поверх двух оставленных Ребеккой.

— С каких пор мисс Томпсон стала твой подругой. Мне показалось, что ты едва ее терпишь, — замечает Дино, с любопытством наблюдая за моими нервными действиями.

— Это не твое дело, Орсини.

— Я, кстати, встретил ее на улице. Она выглядела немного огорченной. Повздорили?

— Не твое дело, — повторяю резко. Дино ухмыляется, жестом подзывая официанта.

— Почему бы не выпить кофе со мной, раз Ребекка сбежала? Что в этом криминального, Молли? Боишься меня? Или себя? — взгляд его становится глубже, на красивом порочном лице появляется самоуверенное выражение. Боковым зрением вижу, как Рони выходит из машины и смотрит на меня через окно, стоя на тротуаре. Сердце падает, и я злюсь еще сильнее. Не успела свалить, пока была возможность…

— На меня твои чары не действуют, Дино. Зря стараешься.

— Ты запомнила мое имя. Уже прогресс. Я даже рад, что не действуют. Ты представить не можешь, как приятно поговорить с человеком, не заинтересованным в сексе со мной.

— Ты излишне самоуверен, Орсини.

— Да ладно, детка, я просто говорю, как есть. Мне не повезло родиться гребанным мистером совершенство. Самоуверенно это звучит или нет, но я бы предпочел жизнь заурядного клерка тому, что имею сейчас.

— Вранье, — пренебрежительно бросаю я, застёгивая сумку.

— Может быть, но мне хочется верить, что в другой жизни я был бы лучше, чем в той, которую веду.

— Так что тебе мешает измениться?

— Обстоятельства порой сильнее нас. Мы делаем то, что делаем, чтобы выживать.

— Какие громкие фразы, но мимо. Ты по-прежнему не произвел на меня впечатления.

— Вранье, — он смеется бесшабашным искренним смехом. — Ты удивительная девушка, Молли, не лезешь за словом в карман.

— Ты тоже.

— У нас много общего. Может, поговорим, как двое не пытающихся произвести друг на друга впечатление людей?

— Не получится, — категорично качаю головой. — Прямо сейчас ты флиртуешь.

— Ты тоже. Но ты боишься, потому что прямо сейчас твой телохранитель звонит Джерому Моргану, чтобы сообщить о том, что его жена пьет кофе в компании дико сексуального парня. Я могу приказать своим телохранителям, чтобы они убедили твоего бодигарда отложить звонок на неопределенное время.

— У тебя есть телохранители? — скептически усмехаюсь я. — Насколько мне известно, ты секретарь крупной шишки из Нью-Йорка. А его я тут не наблюдаю.

— Не пытайся вникнуть, — линия его челюсти становится резче, словно я задела что-то личное. — Я просто хотел предложить помощь.

— Мне правда пора, Дино, — я снова встаю, но на этот раз он меня не удерживает. Просто смотрит в глаза.

— Если он обидит тебя, позвони, — улыбается Орсини, поднимая голову и глядя мне в глаза. — Я решу твои проблемы и ничего не попрошу взамен.

— С чего вдруг такая щедрость? — с сарказмом интересуюсь я.

— Ты мне нравишься, — он обезоруживающе улыбается. — А те девушки, которые мне нравятся, априори в беде куда большей, чем ты сейчас.

— Значит, я поступаю правильно, отшивая опасного парня, — хмыкнув, отвечаю я.

— Прямо сейчас ты никак не можешь заставить себя уйти, потому что тебе интересен опасный парень. Так устроены девчонки. Их тянет ко всему запретному.

— Льсти себе дальше, Орсини, — насмешливо бросаю я и, махнув рукой на прощание, направляюсь к выходу.

Спиной я чувствую его настойчивый взгляд до тех пор, пока не оказываюсь в автомобиле. Рони бросает на меня виноватый взгляд в зеркало заднего вида. Мне известна подоплека этого взгляда. Дино был прав. Брекстон позвонил моему мужу.

— Я не собираюсь тебя осуждать, Рони. Ты выполняешь свою работу, — произношу без единого оттенка злости в голосе и отвожу взгляд в сторону, уныло глядя в окно.

На самом деле я так не думаю. Я не сделала ничего плохого, в моих действиях не было преднамеренного контекста. Орсини застал меня врасплох, но, разумеется, Джером все поймет по-своему. Точнее, вообще не поймет.

Через сорок минут муторного стояния в пробках мы, наконец, въезжаем на парковку возле дома. С упавшим сердцем замечаю новый темно-синий Бугатти мужа, на котором он предпочитает ездить в последнее время. Под цвет его глаз. Джером приобрел машину неделю назад, пополнив свою коллекцию люксовых автомобилей. Что бы он ни говорил о своем отношении к деньгам, они для него имеют немаловажное значение. Возможно, он сам не замечает, насколько сильно зависим от атрибутов роскоши, окружающей его на каждом шагу.

Я догадываюсь, по какой причине Джером явился домой непривычно рано, и впервые не рада этому факту. Он мог позвонить и отчитать меня по телефону, но, похоже, решил лично провести очередную воспитательную беседу.

Как же меня задолбал режим старшего брата. Никак не могу отключить его программу гиперопеки и круглосуточного наблюдения за каждым моим шагом. Тотальный контроль и дисциплина. Чувствую себя не женой, а заключенной.

Я не намерена становиться жертвой домашнего тирана, несмотря на якобы благие намерения. К черту все. Устала постоянно чувствовать себя виноватой, несовершенной, глупой, не вписывающейся в то общество, в котором вращается Джером Морган. Я не игрушка, не покорная кукла, а живой человек со своими желаниями и недостатками. Если его не устраивает что-то — придется смириться и принять меня такой, какая я есть. Хватит уже держать голову опущенной.

Настроив себя подобным образом, уверенно захожу в просторную светлую гостиную, громко цокая каблуками. В кресле валяется пиджак Джерома, в пепельнице на столе затушенная сигарета. Меня тоже бесит, что он курит в доме, разбрасывает свои вещи, но я же не устраиваю истерик по этому поводу? Не диктую ему правила, хотя могу и имею право. Его самого нигде не наблюдаю и, чтобы не оттягивать неизбежный неприятный разговор, скидываю надоевшие туфли, привычным жестом беру пиджак и босиком поднимаюсь по лестнице в нашу спальню.

Джером в душе, на кровати в беспорядке брошены рубашка и брюки, на полу кожаные туфли. На автомате собираю его вещи и аккуратно развешиваю в просторной гардеробной и, не выходя оттуда, начинаю раздеваться сама, глядя на свое отражение в зеркале.

Официальный строгий брючный костюм с узким жакетом хоть и выглядит женственным и элегантным, совершенно не соответствует моему стилю. Хотя, как утверждает Джером, у меня нет никакого стиля. Он ненавидит мои шорты, короткие юбки и яркие платья, и поэтому нанял профессионала, забившего мой шкаф кучей скучных, пафосных нарядов и огромным количеством неудобной обуви под каждый комплект одежды. Сумки, нижнее белье, косметика, чулки, украшения — тоже покупаются под строгим руководством имиджмейкера. Я выступаю в роли не имеющего право голоса манекена, который одевают и украшают так, как пожелает его владелец. И я не знаю, как достучаться до Джерома, как объяснить, что я не хочу меняться, не хочу превращаться в незнакомку, увиденную сейчас в зеркале.

Со злостью снимаю свои ненавистные брюки и жакет, начинаю расстёгивать пуговицы блузки нежно-голубого оттенка, единственной вещи, вызывающей у меня более-менее приятные ощущения. Подпрыгиваю на месте, когда дверь ванной резко хлопает, и, пройдя вглубь гардеробной, застываю, испытывая позорное желание спрятаться между вешалками с одеждой. Свет, падающий на ряд выдвижных ящиков с обувью, преломляется тенью Джерома, возникшего в проеме. Я спиной чувствую исходящую от него опасную энергию. Намеренно не оборачиваюсь, дрожащими пальцами продолжая расстёгивать блузку.

Он проходит внутрь. Мое сердце бьется как сумасшедшее, едва не выпрыгивая из груди. Его ладони накрывают мои руки, останавливая их хаотичное движение, в следующее мгновенье Джером прижимает меня к своему телу, мокрому после душа, горячему и сильному. Он голый, черт. И пахнет чем-то морским, свежим. Ненавижу его за то, что каждый раз теряюсь, забывая о гордости, когда он оказывается так близко. У Джерома сокрушительная энергия для женских сердец или тел… неважно.

Я задыхаюсь, когда он разводит мои руки в стороны, медленно расстёгивает последнюю пуговку и стягивает блузку по плечам, позволяя ей упасть на пол. Джером не говорит ни слова. Его жаркое дыхание опаляет мою шею, и когда он наклоняется, чтобы поцеловать меня, вся кожа покрывается мелкими мурашками. Влажные после душа волосы трутся о мою щеку, пока горячие упругие губы пробуют кожу на моей шее. Громко вздыхаю, когда сильные руки ощутимо сжимают грудь в кружевных чашечках, забираются большими пальцами за край белья, нажимая на соски, вызывая непроизвольный стон.

Мои бедра инстинктивно потираются о его мощную эрекцию, колени дрожат, и я сжимаю их, испытывая внезапное острое возбуждение. Джером дергает вниз бюстгальтер, прикусывая шею и зализывая след от своих зубов языком, расстёгивает застежку на спине, выбрасывает кружевной лифчик в сторону. Я выгибаюсь, поднимая голову, и ищу губами его, пока он жадно сжимает мои груди, уделяя особое внимание чувствительным соскам. Я не хочу смотреть на него, сама не знаю почему. Держу глаза закрытыми, позволяя ему целовать меня так, как умеет только он. Глубоко, развратно. Его язык трахается с моим, и когда ладонь мужа проводит по увлажнившимся трусикам, я снова стону любимому в рот, разводя колени и демонстрируя свою готовность. Между сексом и руганью я, пожалуй, выберу первое из зол.

— Нагнуть тебя или вылизать? — оторвавшись от моих губ, грубым хриплым шепотом спрашивает Джером. Погруженная в яркие приятные ощущения, не сразу понимаю, что он имеет в виду, а когда до меня доходит…

— Что? — открываю глаза, хлопая ресницами. Щеки заливает румянец, вызванный возбуждением вперемешку со смущением, связанным с развратным предложением. Моя запрокинутая голова на его плече. Склонившись, он проводит языком по моим губам мучительно медленно. Умелые пальцы потирают клитор через трусики, вызывая волну дрожи по всему телу.

— Ты слышала, — бормочет он, резко разворачивая меня к себе. — Но я выберу сам. Долго думаешь, малышка.

Я даже ахнуть не успеваю, как Джером уверенно берет меня за талию и, приподнимая над полом, сажает на комод с обувью. Делает шаг назад, чтобы снять с меня трусики, и окидывает пылающим взглядом абсолютно нагую, раскрасневшуюся и немного напуганную.

Она выглядит потрясающе. Припухшие губки, большие растерянные глаза с широкими зрачками, задорно вздернутая грудь с острыми сосками. Скромно сжатые коленки, между которых она прячет от меня мой вечерний ужин.

Никогда не трахался в гардеробной. И она тоже. Это будет наш общий первый раз. Ухмыляясь, опускаюсь на колени намеренно неторопливо. Полным смятения взглядом Эби с напряжением следит за каждым моим действием. Не без усилий развожу ее колени в стороны. Глупая малышка упирается, включив скромницу.

Я открываю ее полностью своему жадному, одурманенному похотью взгляду, и она шумно вздыхает, капитулируя в нашем небольшом состязании. Какое-то время я просто глажу манящие бедра и низ живота, позволяя расслабиться и привыкнуть к моим прикосновениям. Она старательно отводит взгляд, но я ловлю его и с силой удерживаю. Мне нужно понимать, что она чувствует. Черт, я с ума схожу, глядя, как она краснеет, когда, раздвинув нижние розовые губки, потираю большим пальцем ее клитор. Опустившись на колени, заменяю пальцы на губы и язык. Эби хватает меня за волосы, пытаясь оторвать от себя. Безуспешно…

Одной рукой она продолжает дергать мои волосы, но уже в нетерпении, а второй опирается на стол, откидываясь назад. Тихие стоны больше напоминают отчаянные всхлипывания, упругая задница двигается по гладкой столешнице в такт движениям моего рта. Пот стекает по моей спине от невыносимого мучительного возбуждения, одно чертово прикосновение собственной ладонью к члену, и я кончу.

Все она виновата, маленькая чертовка. Дразнилка хренова. Сексуальная внешне, скованная и зажатая, когда дело доходит до секса. Обещает, но не дает. Так мы в юности называли девчонок-обломщиц. Не думал, что меня угораздит жениться на такой. Я хочу ее так, что крышу сносит, а она каждый раз лежит подо мной, как Жанна Д’Арк, вошедшая на костер ради великой цели. Мне, черт возьми, стыдно признаться, пришлось снова вернуться к подростковым играм с рукой, чтобы снимать напряжение. А еще долбанное обещание не трахать никого, кроме нее. Да, черт, я никого и не хочу.

— Джером, — выдыхает она, пропуская мои волосы сквозь свои пальцы, пока я ласкаю припухшую горошину, пытаясь добиться губами того, что Эби не может получить, когда я просто ее трахаю. Мы перепробовали самые разные позы и комбинации — бесполезно. А когда пытался провернуть то, что сейчас, она закрывалась еще сильнее. Какое-то глупое девчачье стеснение, непонятно откуда взявшееся.

— Джером, — в интонации ее голоса слышится отчаянная потребность, она опускает руки на мои плечи, отстраняет и тянет наверх.

Я смотрю в ее глаза, распахнутые, остывшие, и мне хочется разнести все вокруг. Какого черта тебе еще нужно, мать твою? Мне хочется заорать, но я понимаю, что сделаю только хуже. Обхватываю пальцами ее скулы, нежно целуя в губы, и она приоткрывает их, впуская мой язык и пробуя свой собственный вкус.

— Ты сладкая, Эби, — бормочу я.

— Мне так жаль. Прости, — шепчет она, прикасаясь к моей щеке, в ее глазах слезы, и теперь я ненавижу себя за то, что позволил себе злиться. — Мне кажется, я знаю, почему так происходит.

— Почему? — спрашиваю хрипло, снова лаская ее промежность пальцами, пытаясь вернуть вспыхнувшее в самом начале влечение.

— Мне не объяснить, — она качает головой, закрывая глаза. — Мне нужно еще немного времени.

Я целую ее. Настойчиво, страстно, прижимаясь пульсирующей эрекцией к раздвинутым бедрам. Ее ладонь ложится на мой пресс и ползет вниз, но я не даю ей дотронуться до себя. Все закончится сразу же, как она достигнет цели. Перехватывая тонкое запястье, кладу маленькую ладошку между ее ног. Она распахивает глаза, испуганно и смущенно глядя на меня. Я напряженно улыбаюсь.

— Ты же делаешь это сама, да? Когда меня нет. Или еще раньше, до меня?

— Нет, — неуверенно и слишком активно качает головой Эби, вызывая у меня лёгкий смешок.

— Врушка. Все делают. Даже я, — ее глаза становятся, как блюдца.

— Ты тоже? — шепотом спрашивает Эби. От ее наивности хочется смеяться и плакать одновременно. Я утвердительно киваю, и по любимому лицу пробегает выражение облегчения.

— Покажи, как ты ласкаешь себя, — прошу я, усиливая нажим на кончики ее пальцев напротив клитора. Она задерживает дыхание, неуверенно скользя взглядом по моему лицу.

— Я не могу, — шепчет тихо Эби.

— Закрой глаза и забудь, что я здесь. Для меня, девочка, — и добавляю лукаво: — Если хочешь, я сделаю то же самое для тебя. И мне не понадобится много времени на уговоры.

Прыснув от смеха, Эби ударяет меня по плечу. Я мягко целую ее в губы и делаю шаг назад, коротко кивая.

— Меня тут нет. Не бойся ничего. Меня сложно чем-то удивить.

Возможно, я ляпнул что-то не то. Прежде чем ресницы Эби опустились, в ее глазах промелькнула непонятная тень.

Какое-то время она просто сидит с зажатой между ног ладонью, судорожно вздыхая и кусая белыми зубками нижнюю губу. Ей сложно преодолеть смущение, но, в конце концов, она делает это и начинает робкими, неуверенными движениями прикасаться к себе.

Я не могу оторвать от нее плотоядного взгляда, замечая каждый новый вдох ее возбуждения, каждое влажное движение пальцев. Все быстрее и быстрее. Над верней губой появляется капелька пота, губы сжимаются в плотную линию, колени дрожат. Напряжение достигает наивысшей точки, воздух вокруг нас становится плотным, горячим. Пропитанным запахом секса, хотя сексом в прямом смысле слова никто не занимается, но сейчас без сомнений самый эротичный момент в моей жизни. Эби откидывает за спину копну длинных волос, втягивает живот, выгибаясь назад. Хриплый сдавленный стон срывается с приоткрывшихся губ, колени судорожно сжимаются и резко расходятся в стороны. Ее короткое «ах» перед волной освобождения, выгнувшей ее тело, выпускает на свободу мою собственную потребность. Моя ладонь сжимает основание члена, резко двигаясь по всей длине, и придя в себя от пережитого в одиночестве оргазма, Эби открывает глаза и видит мой. Может, это не самое красивое завершение самого эротичного момента в моей жизни. Но, черт, в сексе вообще мало красивого, в реальном, а не в том, что показывают в кино.

Я отмечаю для себя два немаловажных открытия. Первое — Эби способна испытывать удовольствие, и ей не требуется много усилий, чтобы достичь оргазма. Второе — я являюсь катализатором ее неспособности закончить начатое. Или же не привлекаю как мужчина, и ее чувства ко мне, как я и предполагал с самого начала, носили вымышлено иллюзорный характер и, столкнувшись с реальностью, попусту исчезли. А я, как идиот, пытаюсь биться лбом в стену, добиваясь от девушки ответной страсти.

Ошиблась она или нет, сейчас уже не имеет никакого значения. Мы женаты, я хочу ее и не позволю уйти. Вот и все что Эби должна запомнить и принять к сведению. А секс… Хрен с ним с сексом. Рано или поздно заложенная в ней чувственность раскроется, и я буду тем, кто испытает на себе все то, что она способна мне дать, но почему-то упрямо держит в себе.

— Тебе понравилось? — уточняю шутя, подойдя к ней вплотную.

Эби кротко кивает. Прямо ангел во плоти. Иронично улыбаюсь, проводя большим пальцем по нижней губе. Опускаю ладони на ее бедра, сжимая пальцами, и запечатлеваю на губах страстный поцелуй.

— Мы нашли один способ довести тебя до экстаза. Найдем и другой, — обещаю я, оторвавшись от губ девушки, и, подхватив за попку, несу в спальню, где опускаю на кровать.

— Ты же не… — настороженно спрашивает Эби.

— В гардеробной была прелюдия, милая, — хрипло смеюсь я, раздвигая длинные ноги девушки и склоняясь к ее груди. — Хватит держать своего мужчину голодным. Иначе требование «ни с кем, кроме тебя» потеряет смысл.

— Если это случится, то и наш брак потеряет смысл, — парирует Эби обиженным тоном.

— Значит, надо постараться, девочка, — улыбаюсь, ущипнув девушку за твердый сосок. — Очень хорошо постараться и очень часто.

«28 сентября 1988 года. Не знаю с чего начать… Стоит ли, вообще, писать весь этот ужас, что случился со мной.

Наверное, надо. Хотя бы для того, чтобы самой разобраться с тем, что произошло и как быть дальше.

Вчера я сильно поссорилась с мужем. В сердцах бросила, что подам на развод, и действительно собиралась, а теперь у меня просто нет другого выхода.

Все началось с сейфа. Квентин собирался в рабочую поездку. Точнее, я собирала его вещи, он был в кабинете, потом ему позвонили… В общем, я зашла в кабинет, когда Квентина там уже не было. Я заметила, что дверь сейфа открыта, и собиралась закрыть его. Просто закрыть. Но почему-то не сделала этого. Меня заинтересовала папка на завязках, лежащая на верхней полке. Точнее их было две. На первой ручкой написано «Купидон», на второй — «Имитация».

Все лабораторные исследования по данным препаратам проводились вместе со мной и хранились совершенно в другом месте, а не в личном сейфе.

Я заглянула из банального любопытства. В обеих папках оказались результаты неофициальных тестов. Согласно данным в документах, эксперименты проводились на проститутках в борделях, которые содержал партнер Квентина — Кертис Морган. Я знала об этой его сфере деятельности, но мысль о том, что мой муж тоже был причастен, никогда не приходила в голову.

За изучением шокирующих опытов на шлюхах меня и застал Квентин. Он ничего не отрицал. И не спорил. Он смотрел на меня, как на глупую назойливую женщину, совершенно пустыми равнодушными глазами. А после посоветовал повзрослеть и уехал в свою поездку.

Днем ко мне неожиданно явился Логан Морган. Не стоило вообще впускать его в дом, говорить с ним. Я совершила ошибку. Он что-то подмешал в мою кружку, пока я отлучалась. Я отключилась. А дальше… дальше начался кошмар, который я никогда не забуду. Не могу писать об этом сейчас. Руки дрожат. Попробую продолжить завтра.»

— Знаешь, я так боялась вчера возвращаться домой, — неожиданно заявляет мне Эби за завтраком. Я кладу вилку в тарелку, поднимая на девушку вопросительный взгляд. Она с блуждающей рассеянной улыбкой наблюдает за мной, не притронувшись к своей порции овсянки со свежими ягодами. Как прирожденный хищник, я бы предпочёл кусок мяса, но Эби настаивает, что ягоды и клетчатка с утра полезнее.

— Почему? — нахмурившись, спрашиваю я, вдыхая аромат кофе, а потом уже делая глоток тонизирующего напитка.

— Я думала, что ты снова начнешь обвинять меня во всех грехах, — беспечно пожимает плечами Эби, помешивая ложечкой несуществующий сахар в своем напитке.

Как можно есть столько пирожных, но при этом никогда не класть сахар в кофе или чай? Особенная диета или непревзойдённая женская логика?

— Я совершенно не думала, что встречу его там. К тому же это Ребекка пригасила меня. Она сама выбрала место. И я никак не могла спланировать…

— Стоп, — резко обрываю я. Мое недоумение сменяется неприятным чувством. Я с подозрением смотрю на встревоженное лицо девушки. — Причем тут Ребекка?

— Рони не звонил тебе вчера? — Эби напряженно задает вопрос. Я отрицательно качаю головой. Задержав дыхание, она отводит взгляд в сторону, а потом шумно выдыхает, ударив себя по лбу.

— Вот дура! — восклицает Эбигейл. — Но я… я была уверена, что он позвонит. И он… Черт.

— Почему Брекстон должен был мне позвонить? Кого ты, мать твою, встретила? — рычу, теряя терпение. Эби, скрестив руки на груди, смотрит на меня с раздражением, хотя это я должен сейчас злиться.

— Пообещай, что выслушаешь и не будешь орать, — потребовала она. Я удивленно выгнул бровь, но все-таки заставил себя кивнуть.

— Ребекка позвонила мне и предложила встретиться в кофейне. Она застала меня врасплох. Я думала над тем, что тебе подарить… Джером, у меня совсем нет друзей в Чикаго. Морская свинка не в счет. Я согласилась. Мы немного поболтали, Ребекка рассказала, что приехала на несколько дней по делам, была очень милой и дружелюбной. Потом мы немного повздорили, и она ушла.

— Из-за чего повздорили? — напряженно интересуюсь я.

— Ты обещал, что выслушаешь, — вздрогнув, напоминает Эби. — Так что не перебивай. Я спросила у нее, были ли между вами особые отношения, и по глазам поняла, что были. К тому же Ребекка попросила задать этот вопрос тебе, что уже говорит…

— Так, дальше, — нервно постукивая пальцами по столешнице, требую я.

— Значит, тебе нечего сказать? — вызывающе спрашивает она.

— Эби, это было до тебя, — терпеливо отвечаю я.

— Но ты солгал мне. Понимаешь? Солгал! — в глазах сверкает искренняя обида, но меня сейчас мало волнуют ранимые чувства.

— Чтобы ты не накручивала себя на пустом месте.

— Вся твоя жизнь — сплошное пустое место и пустой секс. Как ты предлагаешь мне справляться с этим? — продолжает кричать Эбигейл.

— Не думать, — холодно отрезаю я. — Дальше, Эби.

— Ребекка ушла, я тоже собиралась. А потом появился Орсини…

— Ты сейчас шутишь? Что мог делать Орсини в Чикаго в том же кафе, что и ты? — черт, я просто не верю своим ушам. Уму непостижимо. Моя жена встречалась с любовником Лайтвуда? Идиотка. Она хоть знает, что этот парень заднеприводный? Что творится в ее глупой голове?

— Дино сказал, что это его любимое кафе в Чикаго. Он приехал по рабочим вопросам. Мы говорили не больше двух минут, — запинаясь, начинает оправдываться Эби, но я не раз на себе прочувствовал, как виртуозно умеют лгать женщины. Сейчас происходит то же самое.

— Но ты успела выяснить немало, да, за две минуты? — мрачно говорю я. — Ты держишь меня за наивного глупца, Эби? Хочешь, чтобы я поверил в случайную встречу с парнем, на которого ты запала пару недель назад…

— Я запала? Да с чего ты взял? — она обрывает меня и снова начинает кричать. Конечно, лучшая защита — это напасть в ответ. Не сработает, куколка.

— Я не слепой и могу рассмотреть похоть в глазах женщины.

— Что? — Эби возмущенно вскочила на ноги. — Как ты смеешь?

— Просто признай, что хотела встретиться с ним снова.

Она открывает рот, собираясь произнести очередную ложь, но так и не решается. В ее прикованном ко мне взгляде появляется холодное отчуждённое выражение.

— Чем я заслужила твое недоверие, Джером? — спрашивает она уставшим хриплым голосом. Я передергиваю плечами, гневно стиснув челюсть. Между нами зависает тягучее тяжелое молчание, настолько плотное, что можно резать ножом.

— Спасибо за завтрак, Эби. Мне пора. Постарайся держать свои желания в узде. То, что я тебя в чем-то не устраиваю, вовсе не говорит о том, что Орсини справится лучше.

— Что ты сейчас сказал?

— Он не просто помощник Генри Лайтвуда. Он его любовник, — я смотрю в ее глаза, ожидая реакцию на свое заявление. Но Эби небрежно приподнимает правое плечо.

— Это объясняет у него наличие охраны. Такие, как Лайтвуд, предпочитают стеречь свою собственность от посягательств других. Ты делаешь то же самое. Не так ли?

— Прежде всего я думаю о твоей безопасности, — возмущенно огрызаюсь я.

— Прежде чего? — в изумрудных глазах блестят злые слезы. — Доброго дня, Джером, — по слогам цедит Эби и уходит, смерив меня разочарованным взглядом. Это она еще и разочарована?

Какого хрена приятное во всех отношениях утро снова закончилось грандиозным скандалом? Что, бл*дь, с нами не так?

Выхожу из дома в бешенстве и, заметив курящего недалеко от парковки Брекстона, иду к нему быстрым шагом.

— Доброе утро, босс, — приветствует телохранитель меня с улыбкой, мгновенно гаснущей, как только он замечает выражение моего лица. — Что-то случилось?

— Ты ничего не забыл мне сообщить, Рони?

— По поводу? — не понял парень, глядя на меня с откровенным недоумением.

— Насчет вчерашней встречи моей жены и Орсини в кафе.

— Я звонил, но номер не отвечал. Оставил голосовое сообщение. Думал, что ты прослушал, — сдержанно сообщает Рони. Гнев мгновенно улетучивается. Теперь я чувствую себя глупо. Ненавижу это ощущение. Достаю мобильный, проверяю. Действительно, голосовое сообщение есть.

— Черт, не заметил, — запустив руку в волосы, с досадой говорю я. Подняв взгляд, требовательно смотрю на Брекстона. — Что там было? В кофейне, я имею в виду.

— Ничего особенного, — отвечает Брекстон. — Девушка встретилась с мисс Томпсон, через полчаса та вышла, столкнувшись на входе с Орсини, они поздоровались и разошлись.

— А Эби?

— Она собиралась уходить, я думаю. Орсини ее задержал. Ненадолго. Несколько минут.

— Всё? — пристально взглянув в глаза Брекстона, резко спрашиваю я. — Ничего, что ты еще хотел бы добавить?

— Нет. Если бы парень стал распускать руки, я бы вмешался.

— Ты вообще не должен был допустить, чтобы Эби встречалась с другим мужчиной.

— Она и не встречалась. Это произошло случайно, — стоит на своем Брекстон, поддерживая версию Эби.

— Уверен? Я вот нет. Возможно, они хотели, чтобы все выглядело именно так.

— Ты преувеличиваешь, Джером. Твоя жена…

— Она слишком юная, Брекстон. И упрямая, и может натворить глупостей просто для того, чтобы позлить меня, заставить ревновать. Черт его знает что там творится у девчонок ее возраста в голове. Просто следи за ней тщательнее, хорошо?

— Как скажешь, босс, — насупился Брекстон, явно считая, что отлично справляется со своими обязанностями.

— Для ее безопасности, — добавляю я чуть тише.

— Ну да, я так и понял, — кивает Рони почти с таким же недоверчивым ироничным выражением на лице, которое я видел у Эби пять минут назад.

Сговорились. И не первый раз. Достало все. Эти женщины меня в могилу сведут. Не пули врагов, а бабы с их непредсказуемостью и вероломством.

Дрейк ждет меня в машине и, судя по хмурому виду, слышал большую часть разговора. Не хочу даже предполагать, что он там себе насочинял. Дрейк как минимум два раза в неделю отвозит меня в отель к мисс Гонсалез и около часа или чуть дольше ждет под дверями номера.

Наверное, со стороны выглядит весьма лицемерно, когда я негодую из-за случайной встречи Эби в кафе с парнем, проявившем к ней симпатию. Пусть думает, что хочет. Какое мне дело до подозрений телохранителя? Опускаю стекло и закуриваю, чувствуя, как постепенно раздражение отпускает меня и возвращается здравый смысл. Не произошло ничего ужасного. Я сам усложнил ситуацию как мог. И это, черт возьми, проявление собственнических инстинктов, ревность. В последний раз я так бесился из-за Фей. Как оказалось, не зря. Эта сука разучила меня доверять представительницам своего пола.

Я закрываю глаза, откидываясь на сиденье, и возвращаюсь во вчерашний разговор с Бернсом.

— Тех данных, что ты предоставил нам в прошлый раз, достаточно, чтобы выдвинуть обвинение против президента «Медеи» и доказать преступные схемы и махинации, в которых участвовала корпорация, точнее курировала и держала под контролем множество нелегальных отраслей в нескольких штатах. Однако меня по-прежнему интересуют лабораторные разработки по Купидону.

— Я получу доступ к этой сфере деятельности «Медеи», когда займу место Моро, если, конечно, он не блефует. Но я должен быть уверен, что наше соглашение в силе. И он, и Логан должны получить максимальный срок.

— Мы работаем над этим, но нам нужно больше информации, Джером. Организованная преступность под эгидой корпорации — не единственная интересующая нас сфера деятельности «Медеи». Наркотик, который они выпускают, опасен, и его распространение несет в себе куда большую угрозу, чем ты думаешь.

— Я понимаю.

— Хорошо, что понимаешь. Значит, если у тебя появится информация по «Купидону», то ты не станешь утаивать от нас новые данные? Правда, Джером?

— Разумеется, сэр. А как насчет информации, которая интересует меня?

— Ты о Фей Уокер?

— Да.

— Мы занимаемся ее поисками. Усиленно. Однако у нас по-прежнему имеется двухлетний пробел в ее биографии. Возможно, в этот период времени она жила по поддельным документам, установить которые не удалось.

— Значит, вы плохо ищете.

— Значит, ее покровитель или покровители хорошо постарались.

— Моро или Морган?

— Возможно, оба. Фей Уокер живое олицетворение медовой ловушки, которую обычно используют спецслужбы. Тот, кто с ней работает, отлично разбирается в нейропрограммировании и знает рычаги, на которые стоит надавить, чтобы заставить человека делать все, что он потребует. И тот, и другой обладают качествами манипулятора и имеют власть и связи. К сожалению, и в государственных структурах тоже.

— И что это значит?

— Это значит, что Фей Уокер может быть где угодно. Не исключается вариант, что она вообще не покидала страну и даже город.

— Где она тогда?

— Рядом. Наблюдает и выжидает удобный момент для очередного удара.

— Что я могу сделать, чтобы предупредить его?

— Сохранять бдительность и не допускать неосторожных поступков. Контролировать личное окружение. Все, как обычно, Джером. И не забывай, пожалуйста, о нашей главной задаче.

— Я помню. Вам нужен «Купидон». Напомните, зачем?

— Этот вопрос не должен тебя волновать, Джером.

Не должен, но волнует. Именно по этой причине я не передал обнаруженные в ячейке документы, содержащие данные по всем исследованиям и тестам по «Купидону» и его дженерикам.

Что заставило меня придержать имеющуюся информацию? Осторожность, внутреннее чутье и тетрадь Дайаны. У меня нет никаких гарантий, что Бернс сдержит свое слово, когда получит необходимые данные. На настоящий момент ФБР не выяснило местонахождение Фей, имеющей прямое отношение к взрыву на яхте, а я не думаю, что это настолько сложная задача для подобной организации.

Очередной рабочий день пролетает как мгновение. Моро в деловой поездке в Лондоне, но на постоянной телефонной связи. Я провожу первые личные переговоры с Лайтвудом, что, кстати, подтверждает версию Эби о случайном столкновении в кофейне с помощником президента нью-йоркской «Триады». Сам Орсини не появился. Лайтвуда сопровождали референт и трое юристов, не считая толпы телохранителей. Переговоры носили официальный характер, обсуждались договорённости, достигнутые ранее.

Однако я все равно не мог отделаться от неприязненного ощущения во время общения с Лайтвудом. Этот человек вызвал во мне массу негативных эмоций. И дело вовсе не в его ориентации, никак не сказывающейся на деловом процессе. Он производил крайне сложное впечатление, и его негативная тяжелая энергетика подавляла не только меня, но и мою хорошенькую секретаршу, выдохнувшую с облегчением, когда Лайтвуд и его процессия удалились.

За Генри Лайтвудом невидимым шлейфом тянется след из смертей и преступлений. Но стоит заметить, никакой официальной информации о его личности мне собрать не удалось. Он тщательно скрывает свою биографию при помощи влиятельных покровителей в государственных структурах. Тем не менее, при личном общении невозможно не почувствовать, что он опасен и беспощаден к врагам. Лайтвуд отличается от других зверей в человеческом обличии только тем, что не пытается скрыть свою истинную сущность, не прикрывается маской цивилизованности, чувствуя полную безнаказанность.

После безумного дня очень хочется провести вечер в приятной расслабленной атмосфере, но на это рассчитывать не приходится, учитывая утренний инцидент за завтраком. По дороге домой выслушиваю по телефону краткий отчет Брекстона о времяпрепровождении Эби. Утренние курсы, потом массаж, салон красоты, поход по магазинам. Домой вернулась два часа назад. Готовит ужин. Все как обычно.

Прошу остановить машину у ювелирного, повинуясь внезапному порыву. Цветы как-то банально, а для хорошего настроения подойдут лучшие друзья девушек — бриллианты. Покупаю серьги и кольцо из белого золота, инструктированные прозрачными, как слеза, бриллиантами. Комплект подойдет для похода в ресторан или вечеринки в честь празднования моего юбилея. Остались считанные дни, и меня немного смущает странное затишье. Словно штиль перед мощным тайфуном. Или я настолько привык к постоянным потрясениям, что пара недель сравнительного покоя вызывает нездоровые подозрения? Попахивает маниакальным синдромом преследования.

Не знаю, как подействует подарок на Эби, но мое настроение заметно улучшилось. Насвистывая что-то весёлое, я захожу в гостиную, расстегивая пиджак и сжимая в кармане бархатный футляр. На круглом столе в центре комнаты накрыт ужин. Сервировка, как всегда, выполнена профессионально. Годы работы в отельном бизнесе дают о себе знать.

— Детка, я дома, — кричу на весь дом.

— Садись за стол, сейчас спущусь, — отвечает она мне откуда-то сверху.

Расслабленно улыбнувшись, ворую пару виноградин со стола, бросая в рот. Снимаю пиджак и вешаю на стул. Аккуратно. Эби частенько журит меня за неряшливость. Признаться, это качество проявилось с ее появлением в моей жизни. Когда рядом находится человек, одержимый идеей заботиться о тебе, как-то расслабляешься, доверяя ему все, что самому лень делать.

Сажусь за стол и, открывая пару крышек, жадно вдыхаю ароматные запахи, желудок приветливо урчит, готовясь познакомиться с шикарным ужином поближе.

— А вот и я, — доносится с лестницы звонкий голос Эби. Вроде вполне себе миролюбивый.

Я поворачиваю голову… и мое настроение падает к нулевой отметке. Улыбка застывает.

Ну что за нахер?

Она испытывает меня или издевается?

— Тебе не нравится? — ее лицо бледнеет, когда она замечает вспыхнувший гнев в моих глазах. Праведный гнев, надо заметить.

Я уже говорил, что понятия не имею, что творится в головах восемнадцатилетних девчонок?

Значит, повторюсь снова.

Я не знаю, о чем Эби думала, покупая прозрачное кружевное черное платье, больше напоминающее комбинацию для эротических игр.

Я не догадываюсь, какую цель преследовала девушка, надевая туфли с пятнадцатисантиметровыми каблуками и широкой платформой. Такие обычно носят танцовщицы гоу-гоу.

Сложно предположить, почему Эби вздумалось пренебречь бюстгальтером, учитывая очевидную прозрачность выбранного платья.

И что совершенно не укладывается в моей голове — как она посмела подстричь свои длинные прекрасные черные волосы, сделав из них ассиметричное каре с идеально ровным пробором, высветлив тон до шоколадного оттенка, а некоторые пряди сделав почти белыми.

Я убью ее стилиста. Почему он ей позволил? Уволю на хрен и сдеру компенсацию за моральный вред, причинённый мне одним видом Эби в образе роковой красотки, совершенно не подходящий ей. Яркий вульгарный макияж только усугубляет положение. Черт, краску можно смыть, а с волосами ничего уже не сделаешь.

— Я предполагал, что подростковые бунты случаются в более юном возрасте. Ты должна была уже пройти эту стадию, — сдержанно произношу, потирая правую бровь и продолжая скользить по Эби изучающим взглядом.

Она смотрит на меня потухшими глазами, спускаясь по лестнице. Она даже идти не может ровно на своих ходулях. Что за показательный маскарад? Для кого? Решила удивить или добить?

— Это все, что ты заметил? Подростковый бунт? — спрашивает Эби с обидой.

Походкой подружки Пиноккио, такой же деревянной, как он сам, Эбигейл направляется к столу. Она садится напротив, положив телефон рядом с тарелкой.

— Я сделала фотографию актрисы, с которой работал стилист до меня, отправила тебе снимок и спросила, нравится она тебе или нет. Ты написал, что она очень сексуальная. — в подтверждение своих слов Эби открывает фото на мобильном, демонстрируя мне.

Да. Так и есть. Я помню переписку и девушку на снимке, но на самом деле едва взглянул на нее и понятия не имел, что Эби решит скопировать ее образ. Зачем?

— То, что подходит одной женщине, на другой выглядит смешно, — раздраженно произношу я. — По-моему, это очевидно, Эби. Если ты пока не почувствовала свой стиль, просто доверься профессионалам.

— Тебе хоть что-нибудь во мне нравится? — подавленным голосом интересуется Эбигейл. Я недоверчиво замираю, глядя на нее с изумлением.

— Ты смеёшься?

— Похоже, что мне весело? Ты постоянно меня критикуешь! Постоянно! — упрекает она.

— Это не так, — потирая виски, пытаюсь понять, в чем конкретно меня обвиняют, и почему я опять во всем виноват. — Я сто раз говорил, что ты очень красивая, Эби. Ты слышишь не то, что нужно.

— Безвкусная, глупая…

— Остановись. Я такого не говорил. Это твои выводы!

— Я делаю их с твоих слов, — качает головой Эби.

Ее телефон вибрирует, сообщая о полученном сообщении. Она опускает взгляд, и я замечаю, как она испуганно хмурится. Я мгновенно вскакиваю с места и в два шага оказываюсь возле нее. Эби инстинктивно сжимает телефон в руке, пряча за спиной.

— Дай сюда, — требую, протягивая ладонь. Она отрицательно качает головой, в распахнутых глазах паника.

— Быстро, Эби. Не заставляй повторять дважды, — яростно говорю я, и она сдается, со злым отчаяньем бросая в раскрытую ладонь свой телефон. Он разблокирован, и я без труда открываю полученное сообщение:

«Хочу увидеть тебя снова. В том же месте, в то же время. Не придешь, не обижусь, но я знаю, что тебе интересно снова со мной поболтать. Подписываться не буду. Хотя нет.

В ожидании встречи, мистер Совершенство.»

Когда я снова смотрю на нее, Эби прижимает кончики пальцев к дрожащим губам, отрицательно качает головой и пытается бормотать что-то о том, что она не знает, кто это и как узнал ее номер.

Ложь! Все она знает.

— Отличное платье для свидания, — окинув лицемерную жену быстрым взглядом, ледяным тоном произношу я. — Мистер Совершенство оценит, — резко обхватив ее скулы, грубо сжимаю пальцы и какое-то время смотрю в перепуганные зеленые глаза.

Зачем я снова в это ввязался? Чувства, ревность, страсть, разочарование, клятвы, обещания, верность. Непроходимый и неисправимый дурак, опять ведущийся на хорошенькое невинное личико. Отпускаю ее также резко, как схватил. Достаю из кармана футляр с подарком и кладу на стол.

— К платью не подойдёт, но все равно надень. Тебе же нравится полная безвкусица, — бесстрастно произношу я и, отвернувшись, направляюсь к выходу, прихватив со стула свой пиджак.

Он уходит. Через мгновение я слышу, как автомобиль, зашипев шинами на прощание, уносится прочь. А я коротаю вечер и половину ночи глотая слезы наедине с бутылкой вина. После двух бокалов меня начинает тошнить. И вторую половину ночи я провожу в туалете, склонившись над унитазом. Не помню как, но заставляю себя принять душ и лечь в постель.

За окном разгорается рассвет, когда я, наконец, выбившись из сил и устав от истерики, засыпаю. И прежде чем провалиться в сон, в моей голове успевают родиться три важные мысли.

Первая — кажется, я знаю, что подарю Джерому на день рождения. Вторая — сомневаюсь, что подарок ему понравится. Третья — не уверена, что он достоин.

«30 сентября 1988 года. Понадобилось чуть больше времени, чтобы решиться продолжить. О некоторых событиях писать мучительно, но еще страшнее держать в себе.

Не помню в какой момент, но очнулась уже в другом месте. Комната вращалась вокруг, стены, свет, мебель — все казалось красным. Логан исчез. Я лежала на чем-то мягком и не могла шевелиться, словно плыла в тумане, испытывая странные ощущения внутри себя.

Когда надо мной склонился мужчина, я поняла, что именно подсыпал мне Логан, но остановить действие препарата не могла. И мужчину, смеявшегося над моими жалкими попытками контролировать предавшее тело, тоже. Мое сознание раздваивалось, я не узнавала ни комнату, ни человека, терзавшего меня. Это было прекрасно и омерзительно одновременно. Я бы хотела потерять память, но я запомнила каждую секунду происходящего. И только утром, когда действие наркотика рассеялось, я поняла, кто был со мной ночью.

Они заманили меня в ловушку. Оба. Логан привел в логово зверя и бросил на съедение, а Кертис ни в чем себе не отказывал. Он отомстил мне за провал с «Купидоном», за мое пренебрежение и откровенную неприязнь.

Мне хотелось убить его. И я бы сделала это, не открой он глаза в тот момент, когда моя рука потянулась к брошенной на пол кобуре с оружием, валяющейся рядом с его брюками. Было что-то обескураживающее в этих синих глазах, взирающих на меня с пронзительным любопытством.

Он не выглядел победителем, скорее, наоборот. А потом он сделал то, чего я никак не могла ожидать от ублюдка, вроде Кертиса Моргана. Он попросил у меня прощения. А потом предложил бросить Квентина и выйти замуж за него. Видимо, о наличии собственной жены он как-то запамятовал. Все это звучало, как полный бред, он говорил и говорил о том, как давно влюблен, что я его единственное многолетнее наваждение, что он устал бороться с собой и мной, а я была в таком шоке, что пропустила, наверное, половину.

О какой любви могла быть речь? Я ненавидела его. Всем сердцем. О чем и сказала, прежде чем уйти из борделя, в который привез меня его младший брат. В спину он бросил мне угрозу, что все расскажет мужу, если я не приму его предложение.»

Три дня спустя

— Я уже и не надеялась, что ты приедешь, — широко распахивая дверь номера, встречает меня Ребекка Томпсон с очаровательной улыбкой на ярко накрашенных губах. Невольно пробегаюсь оценивающим взглядом по шикарной фигуре красивой брюнетки, облаченной в пурпурного цвета откровенное платье, черные чулки и изящные туфли на шпильке дополняют сексуальный образ. Когда пару часов назад она позвонила мне в офис, заявив, что у нее ко мне крайне срочный конфиденциальный разговор, я, честно говоря, именно на него и рассчитывал, но, похоже, у Бекки другие планы.

— Я ненадолго, — хмуро отвечаю я, проходя мимо Ребекки в роскошный номер.

С недоумением встречаю приветливый томный взгляд еще одной красавицы. Кажется, ее референт. Стройная длинноногая блондинка в не менее провокационном наряде. Короткая узкая юбка едва прикрывает аппетитную задницу, а топ обтягивает высокую грудь, не скованную бельем. Девушка кивает, расплываясь в чувственной соблазнительной улыбке. Медленно дефилирует к роялю, стоящему посреди номера явно для красоты, а не с целью прямого использования.

Облокотившись на крышку, блондинка наливает вино в пустой бокал. Два других наполнены наполовину. Встреча обещает, и правда, быть сугубо «деловой». Даже секретарь имеется.

— Выкладывай, что за серьезный разговор, и я уеду, — прочистив горло, обращаюсь к Ребекке, когда та обходит меня и приближается к своей подруге.

Вместе они смотрятся фантастически. Хрупкая голубоглазая блондинка и яркая брюнетка с сочными формами. Бл*дь, это явно проверка моей стойкости. Хотя как раз со «стойкостью», похоже, все в порядке.

— К чему спешить, Джером? — пожимая плечами, воркует Ребекка. Берет наполненный блондинкой бокал и протягивает мне. — Ты помнишь Дейзи?

— Секретарша? — спрашиваю я, автоматически забирая бокал. — Кажется, мы встречались на приеме у Моро не так давно.

— Я рада, что ты меня запомнил, Джером, — чарующе улыбается Дейзи, изящно выгибаясь.

Ее грудь под тонким топом с обозначившимися сосками привлекла бы внимание даже святого или евнуха, а я не отношусь ни к той, ни к другой категории. Стоп, я что сейчас пытаюсь оправдываться? Даже ничего еще не сделав?

— Что происходит? — подозрительно прищурившись, интересуюсь у Ребекки.

Она отвечает мне многозначительным туманным взглядом. Обходит со спины и снимает с меня пиджак, да так искусно, что я не успеваю заметить, как он оказывается на спинке стула.

— Тебе обязательно нужна веская причина, чтобы навестить старую подругу, ненадолго приехавшую в Чикаго? — лукаво воркует хитрая бестия, жестом предлагая мне присесть. — Не хочешь опробовать инструмент? — из порочных женских уст эта фраза звучит двусмысленно. Я раздражен и зол на то, что Бекка выдернула меня ради своей прихоти. Серьезный разговор в моем понимании не включает в себя секс втроем и распитие спиртных напитков.

— В школе у нас были уроки музыки, но я точно не учился игре на рояле, — бесстрастно отвечаю я.

Взгляд поочередно скользит с одной сексуальной девицы на другую. Их откровенные позы, порочные, немного пьяные глаза не оставляют сомнений в том, что задумали эти чертовки. Еще месяц назад я был бы «за» и с энтузиазмом схватился бы за возможность провести время с раскованными красавицами.

— В последнее время мы с Дейзи очень сблизились. Стали лучшими подругами, — хрипловатым томным голосом произносит Ребекка, обнимая блондинку за талию.

Шаловливые пальцы спускаются на бедро девушки, игриво сжимая его пальцами с броским маникюром. Чтобы чем-то занять свободную руку, я открываю крышку рояля, делая глоток вина. По большому счету надо послать обеих и свалить из этого гнезда разврата, прежде чем начнётся разнузданная оргия, после которой меня накроет стыд и неприятие с толикой отвращения к доступным женщинам. Но меня останавливает банальное упрямство. И желание доказать самому себе, что ничего не изменилось, и я не одержим ревнивыми мыслями о маленькой интриганке, сидящей в доме у озера, и обменивающейся страстными сообщениями с любовником Лайтвуда. Черт, даже звучит нелепо. Допиваю вино полностью, вырезая мысли об Эби и Орсини из своей головы.

— Рад, что вы, девочки, поладили. Но я действительно не понимаю цели своего пребывания здесь. Бекка, если тебе нечего сказать, я допиваю вино и ухожу.

— Оу, милый. Если я начну говорить, тебе придется остаться до утра, — загадочно улыбается соблазнительница, как бы невзначай накрывая грудь Дейзи.

Выгнув бровь, я достаю сигареты, наблюдая за телодвижениями Ребекки и ее «лучшей подруги». В данный момент они страстно целуются, сплетаясь в объятиях. Надо признать, смотрится невероятно эротично, даже красиво. В каждом жесте и движении скрывается чувственность и откровенное желание. Слегка обескураженный и всерьёз возбужденный, я закуриваю, поставив пустой бокал на крышку, и пальцы, сжимающие сигарету, случайно ударяют по клавишам.

Ребекка отстраняется от своей подруги, хрипло рассмеявшись. Ее широкие зрачки смотрят прямо на меня, без труда считывая мое состояние. Развернувшись спиной к Дейзи, та позволяет ей расстегнуть молнию и, небрежно дернув плечами, сбрасывает вниз платье, оставшись в кружевном белье и чулках. Дейзи эротично ведет по бедрам вверх, задирая юбку.

— Что скажешь? Отличная пижамная вечеринка для своих? — мягким воркующим голосом спрашивает Ребекка, резво запрыгивает на рояль, ее колени на уровне моего лица. Затягиваясь сигаретой, я провожу ладонью по шелковистому нейлону, обтягивающему женскую ножку.

— Мне однозначно нравится твоя пижама, — ухмыляюсь я. Ребекка, запрокинув голову, эротично допивает вино из своего бокала, да так, что меня самого начинает мучать жажда.

Блондинка оказывается за спиной, положив ладони мне на плечи. Она какое-то время почти невинно массирует и сжимает основание шеи, спускаясь к бицепсам, что-то неразборчивым шепотом бормоча себе под нос.

Я не останавливаю Дейзи, когда она вытаскивает рубашку из моих брюк и начинает резво расстёгивать пуговицы, прижимаясь грудью к моей спине, шумно дыша и покрывая короткими горячими поцелуями шею. Ее рука перемещается на выступающий бугор на моих брюках, и она удовлетворённо смеётся, сжимая член через плотную ткань, ловко расстёгивает ремень и ширинку, а потом отстраняется и тянется за бутылкой на рояле.

Мой взгляд скользит по стройной спине девушки и опускается на ягодицы. Задравшаяся юбка демонстрирует полное отсутствие нижнего белья. Упругая задница маняще дергается, и, издав животное утробное рычание, я вскакиваю, прижимаясь к Дейзи сзади. Ладони забираются под топ, сжимая обнажённую полную грудь с твёрдыми сосками. Она с тихим стоном выгибается, призывно потираясь ягодицами о мой пах. Запрокидывает голову на мое плечо, приоткрывая розовые губы, словно приглашая попробовать их. Склоняясь, я замираю в миллиметре от поцелуя и перевожу взгляд на Ребекку. Ее полные бедра широко раздвинуты, правая рука в трусиках бесстыдно ласкает промежность, напряжённый похотливый взгляд прикован к моему лицу. Глаза полны предвкушения и горят возбуждением и обещанием исполнения самых потаенных фантазий. Они обе готовы прямо сейчас выполнить любую. Все, что я пожелаю, как в самых горячих сексуальных снах. Дейзи снова трётся об меня, призывая к активным действиям, губы девушки прижимаются к моим, наглый язычок пытается проникнуть внутрь, завладеть. Ее запах врывается в мои ноздри, сладко-приторные духи и аромат женского желания. Я сам не успеваю осознать, что заставляет меня остановить порочный водевиль. Сжимаю ладонями талию Дейзи, уверенно и твердо отстраняю от себя.

— Извините, крошки, но это изначально было плохой идеей, — с сожалением произношу, восстанавливая дыхание. Делаю шаг назад, застёгивая брюки, потом рубашку. Ребекка смотрит на меня удивленно, Дейзи — с откровенным разочарованием.

— Брось, Джером. Все же так хорошо начиналось, — резво спрыгнув с рояля, брюнетка подходит ко мне, прижимаясь своей красивой грудью.

Признаюсь, соблазн велик, огромен, учитывая мое возбуждённое состояние, которое Бекка чувствует, триумфально ухмыляясь и по примеру своей подруги хватаясь за мою ширинку, но я снова резко отстраняю от себя и эту искусительницу тоже.

— Нет, — качаю головой и тянусь за пиджаком. Теперь Бекка сморит на меня с гневом и раздражением.

— Ты не можешь оставить нас в таком состоянии сейчас! — возмущенно восклицает она.

— Уверен, что вы найдёте способ удовлетворить друг друга и без меня, — пожав плечами, произношу я, накидывая пиджак, так до конца и не застегнув рубашку. В неестественно широких зрачках Ребекки горит неприкрытое разочарование. До меня вдруг доходит, что за черт в нее вселился. Я уже видел подобное… Кайла Грэм с ее безумными танцами и отчаянным самоудовлетворением.

— Ты что-то приняла, Бекка? — с обманчивым спокойствием задаю вопрос, приподнимая ее лицо за подбородок. — Дорвалась до волшебной таблетки?

— Даже если и так, то тебе какое дело? — отталкивая мою руку, она садится задницей прямо на клавиши, мгновенно выдающие нестройный звук, режущий слух.

— Просто ответь — зачем?

— Несравнимые и непередаваемые ощущения, Джером. Даже ты со своими многочасовыми стараниями не способен подарить ничего близкого к тому удовольствию, что я испытываю, приняв волшебную таблетку. Тебе стоит тоже попробовать, и ты поймёшь, что я имею в виду.

— Мне? — усмехнувшись, переспрашиваю я. — «Купидон» предназначен только для женщин.

— Молли говорила, что у вас проблемы с сексом. Волшебная таблетка — самое действенное лекарство от головной боли фригидных жен.

— Она сказала тебе такое? — сбитый с толку, уточняю я.

— А зачем ей еще понадобилось искать встречи с другим парнем?

— Ты врешь сейчас, — стиснув зубы, яростно говорю я. Ребекка насмешливо улыбается.

— Обманывай себя дальше, Джером. Если женщина не хочет тебя, значит, есть тот, кого она рано или поздно захочет. Поверь моему опыту, иногда одного взгляда достаточно, чтобы понять — может этот человек дать ей все, в чем она нуждается, или нет. Именно так произошло, когда я увидела тебя, выходящим из вертолёта. И именно так произошло с Молли на приеме у Моро, когда красавчик Орсини обратил на нее свое царственное внимание. А я всего лишь немного подтолкнула их друг к другу.

— Ты просто под кайфом и несешь бред, в который сама веришь. Уже видел нечто подобное в прошлом. Утром тебе будет стыдно.

— Утром я приму еще одну, и стыд испарится, а вот твои проблемы с женой — нет. Это я дала Орсини ее номер, и он придерживается того же мнения, что и я. Если бы не охранник на страже ее нравственного облика, Дино давно бы уложил Молли на лопатки.

— Я не собираюсь слушать тебя, — с трудом сдерживаясь от того, чтобы заткнуть эту суку физически, резко бросаю я.

— А мне нечего больше сказать, — скривив губы в усмешке, Ребекка отворачивается к своей подруге, хватая за руки и дергая на себя.

Я направляюсь к выходу в тот момент, когда они сливаются в страстном стонущем поцелуе. Меня трясет от отвращения и причастности к происходящему в разнузданном вертепе.

А если бы я остался? Чёрт, это был бы полный провал. Никакое запретное удовольствие и случайные соблазны не стоят ощущения отрезвления с накатывающими волнами омерзения.

Когда помятый, без галстука, в не до конца и невпопад застёгнутой рубашке я сажусь в машину, то обернувшийся через плечо Дрейк даже не пытается скрыть мелькнувшее в серьёзных глазах осуждение. Не комментируя никак свое состояние, я устало машу рукой, приказывая ехать домой, и, откидываясь на сиденье, прикрываю глаза, чувствуя подступающую к вискам пульсирующую мигрень.

Перед тем как войти в дом, я привожу себя в порядок, но даже если бы не сделал этого, никто бы не уличил меня в непристойном виде. Эби уже спит, причем во второй спальне, куда пару дней назад она перенесла свои вещи после того, как мы поссорились из-за ее стрижки и смс от Орсини. Откуда он вообще взялся этот гребаный недомачо, развлекающий не только Лайтвуда, но и судя по наведённым справкам, перетрахавший половину Нью-Йорка, не делая различий между половой принадлежностью сексуальных партнёров. И он действительно ей нравится? Почему, черт побери? И чем?

Он снова возвращается глубокой ночью. Вчера приехал еще позже. А позавчера вовсе не соизволил явиться. После последней ссоры я решилась переехать в соседнюю спальню. Не могу делить постель с человеком, обещания которого не более, чем пустой звук.

Джером не стал спорить, не попытался вернуть меня назад. Не звонил днем, не будил посреди ночи, за завтраком вел себя как ни в чем не бывало, а потом уходил и возвращался ночью в свою постель, находящуюся через стену от моей.

Я в отчаянии и готова признать свое полное поражение. Ничего не получается. Видит Бог, я старалась. Я все делала так, как он хотел, терпела его претензии. Менялась, пыталась соответствовать, слушала советы открыв рот и разве что не записывала в блокнот все пожелания мужа.

Но вероятно, чтобы я ни предпринимала, он никогда не будет доволен мной, никогда не будет любить меня, потому что… Да просто он все еще одержим этой Рапунцель, что-то разрушившей в нем, убив веру в настоящую женскую любовь, верность. Я могу бесконечно следовать правилам Джерома, пытаться дотянуть до того идеала, не существующего в природе, но он никогда не будет удовлетворён. Потому что я не Фей, а она та еще сука, раз превратила Джерома в настоящего засранца.

Он не говорит, что она сделала. Значит, это нечто отвратительное и постыдное или слишком ужасное. Но жить рядом с человеком, которого любишь всем сердцем, зная, что его сердце разбито другой, и ее тень все еще витает между нами — невыносимо.

Мне действительно стоило уехать, когда он просил об этом. Джером был прав, прав во многом. Мы оба стали другими людьми, и такого человека, в которого он превратился, я бы никогда не полюбила.

Или во мне говорит обида? Злость, ревность… Целый букет негативных эмоций. Я в полной растерянности, и сейчас рассуждать об упущенных возможностях поздно, потому что уже люблю его, и отменить или вырезать это чувство невозможно. У меня никого больше не осталось во всем мире. И даже если он не любит меня так, как я бы того хотела — Джером единственный, кому не безразлична моя жизнь и судьба. Этого недостаточно, чтобы быть счастливой и заглушить в душе горькое одиночество и глубокую неуверенность в себе, но большего Джером Морган дать мне не может. У него на то имеются свои причины, о которых он по-прежнему молчит, и тайны, которыми никогда не поделится.

Глядя на мелькающие на потолке тени, я с маниакальной насторожённостью прислушиваюсь к звукам, доносящимся из соседней спальни. В комнате тепло, но мои пальцы заледенели, а тело дрожит, как в ознобе. И мне так больно, что хочется кричать, бежать отсюда на край света босиком и в ночной рубашке, или ворваться в его спальню и умолять в слезах любить меня хотя бы немножко, чуть-чуть любить.

Когда-то в детстве мама говорила мне, заплетая волосы в тугую косу и завязывая банты, что девочки должны быть гордыми, скромными, хранить свою честь и достоинство. Наверное, в тот момент я пропустила ее ценные советы мимо ушей, думая о чем-то своем.

Все сложилось иначе. Во мне не осталось гордости, скромности и целомудрия, я растоптала свое достоинство и обстригла волосы. Когда в сердце приходит любовь, сильная, безжалостная, выворачивающая душу, перестает иметь значение все, что мы думали о себе раньше, какими видели себя, какими знали. Мы могли раздавать собственные советы подругам, осуждать, потрясённо охать, когда кто-то другой оступался, спотыкаясь о любовь. Мы однажды были уверены, что с нами никогда такого не случится. Мы же умнее, сильнее и иначе воспитаны. Мы точно знаем, как любить, не теряя себя.

Но так не бывает. Никогда. И это не потеря себя, это дар. Когда мы любим, то отдаем все, что имеем, безвозмездно, по собственной воле, потому что иначе… Иначе это не любовь, а сделка — когда ты просишь что-то взамен, ждёшь и требуешь. Может быть, через десять лет я научусь любить иначе. Подскажите курсы, где учат любить? Я запишусь и сдам на отлично, но нет никакой гарантии, что не провалю практику.

Мне остаётся только слушать его шаги за стенкой, шум воды в душе, представляя, как он ложится в свою постель. На его потолке блуждают такие же тени, и, возможно, прямо сейчас он, как и я, следит за их причудливой игрой, но только мысли в наших головах кардинально разные. Я прижимаю ладони к груди, чувствуя, как гулко и надрывно бьется под ними мое сердце.

В окна струится лунный свет, сплетая на стенах мерцающую серебряную паутину. Так завораживающе красиво. Звезды вспыхивают и гаснут в бескрайнем небе, отражаясь в черном озере, утопая в глубоких безмятежных водах. Торжественная и пронизанная одиночеством тишина. Стук сердца, редкие шорохи живого дома, шелест нервного дыхания и тяжелые мысли, витающие вокруг призрачным туманом, размытые образы людей, которых больше нет рядом.

Я закрываю глаза, вспоминая счастливый смех матери, улыбку отца и проказы Гектора, пытаюсь вспомнить Джерома. Таким, какой он был, и не могу. Его силуэт растворяется в сумраке, прячется в темных углах подсознания, и я напрасно пытаюсь отыскать его, вытащить на свет.

Беспокойная дрема обволакивает меня, постепенно увлекая за собой в черный беспросветный туннель без снов и видений, и я погружаюсь в него, медленно, тяжело, словно тону в прохладных волнах озера, на который часами смотрю из окна своей спальни. И когда достигаю спиной дна, по глазам ударяет искусственный свет, я слышу грохот открывшейся двери и нетвердые шаги совсем близко. Горячие руки обнимают так крепко, что странно просыпаться и открывать глаза. Его лицо прижимается к моей шее, шумно вдыхая мой запах, сердце неистово бьется напротив моего плеча.

— Ты дрожишь, — произносит он глухо, едва слышно, и я понимаю, что никакой это не сон.

В груди ноет, в окно стучит дождь, в душе поливает ливень. Вспышки молний освещают спальню, разгоняя зловещие тени, далекие раскаты грома постепенно приближаются, и он сжимает меня крепче, словно пытаясь уберечь от грозы… как раньше. Словно забыл, что я давно выросла, и мои страхи изменились, как и я сама.

Стихия всегда сильнее, чем самые крепкие и надежные руки. Есть то, чего я боюсь гораздо больше, чем самую сильную грозу в своей жизни. Он — моя гроза и самый большой страх.

Вся обида улетучивается, исчезает, осыпается над осколками раздавленной гордости, и я нежно обнимаю единственного мужчину моей жизни, перебирая пальцами по-прежнему вьющиеся на макушке волосы, растрёпанные, мягкие, как в детстве. Когда мы рядом, мое сердце не болит, отдыхает, напитываясь мгновением близости.

— Скажи что-нибудь, — просит он, его большая ладонь скользит по моей талии, медленно гладит спину через тонкую ночную рубашку. В прикосновениях нет сексуального подтекста. Мы оба сейчас нуждаемся в простых человеческих объятиях. У каждого свои причины быть здесь. Свои мне известны, а что привело Джерома в мою кровать, остается только гадать.

— Например? — шепотом задаю вопрос, чувствуя щекой его колючую щетину. От него пахнет зубной пастой и гелем для душа. Никакого сигаретного дыма, никаких чужих женских духов. Мне снова хочется верить, что он не сделал ничего такого, за что я никогда не смогу его простить.

— Что все еще любишь меня, и тебе никто больше не нужен, — произносит он хрипло, и мое сердце сжимается, пропуская удар.

— Разве нужны слова, чтобы знать это? — надтреснутым голосом тихо спрашиваю я. Он молчит, блуждая ладонью по моей спине. — Почему ты сомневаешься? Разве я давала повод? Хоть один, кроме тех, что ты сам себе придумал?

— Ребекка дала Орсини твой номер и устроила встречу в кофейне, — говорит Джером, потираясь носом о мою щеку.

— Она тебе сказала? Ты видел ее? Она просто ревнивая сука, Джером.

— Я знаю. Прости. Но тебе не стоило ей говорить, что у нас проблемы с сексом.

— Что? — я отстраняюсь, чтобы посмотреть на него. — Я такого не говорила. Она сделала свои выводы. Я… черт. Что за люди?

— Забудь, ты никогда ее больше не увидишь, — заверяет меня Джером, прижимаясь губами к моему виску, обнимая руками за плечи.

Гроза подходит ближе, завывает ветром, свирепо стучит в окно, но мне уютно и спокойно в любимых объятиях. Теперь я лежу у него на груди, слушаю беспокойный стук сердца, а он перебирает мои короткие волосы, время от времени тяжело вздыхая, но не говорит ни слова. Я таю от нежности, а где-то в ногах вместе со сбитым одеялом запуталась моя женская гордость.

— Они отрастут, — произношу немного виноватым голосом.

— Я знаю. Уже почти привык. Не так плохо, как показалось вначале. Настоящую красоту сложно испортить. Я никогда не считал тебя некрасивой, Эби. Как ты могла подумать такое? — его искреннее недоумение в голосе греет душу. Значит, он не лжет, и хотя бы один пункт можно вычеркнуть из списка претензий. Уже легче. — Тебе не нужно никому подражать. Ты маленькая мисс совершенство. Я обожаю твои шорты, но, малыш, если кто-то еще увидит тебя в них…

— Я их все выбросила, — обрываю его на полуслове. — Но куплю парочку, если поедем в Сидней навестить Джоша.

— Да, я думал об этом. Как насчет Рождества? Он будет в восторге.

— Я тоже. Отличная идея, — я не могу удержаться от счастливой улыбки и приподнимаясь складываю руки на его груди, упираясь в них подбородком. Он мягко улыбается, в его глазах нечитаемое выражение.

— Не меняйся, Эби, — неожиданно говорит он, прикоснувшись к моей щеке, и внутри все замирает.

— Я думала, ты хочешь совершенно обратного.

— Внешний лоск не имеет никакого отношения к внутреннему содержанию. Общество и мир, в котором нам приходится жить, обладают свойством разлагать и очернять все самое прекрасное и чистое. Изменения происходят незаметно, поэтапно, проникая своими грязными щупальцами внутрь, заражая душу, как неизлечимый вирус. Я хочу уберечь тебя от того, что случилось со мной. Поэтому я злюсь, поэтому так настаивал на твоем отъезде. Ты непосредственная, наивная, чистая. Этот мир пережует тебя и выплюнет, не оставив ничего.

— Но у меня есть ты…

— Я такой же, как они, Эби, — произносит он, глядя мне в глаза тяжёлым тёмным взглядом.

У меня нет оснований не верить услышанным словам. Это правда. Он такой же. Но там, под маской хладнокровного хищника, скрывается тот другой Джером — парень, веривший в супергероев и своего отца и рвавшийся спасать мир так же, как Стивен Спенсер. Иногда, очень редко, я вижу его прежнего в глубине синих выразительных глаз.

— Расскажи мне, — прошу, повинуясь порыву. Он вопросительно смотрит на меня, убирая высветленную прядь с моей щеки ласковым жестом.

— О чем?

— О ком, — поправляю я. — О Фей.

Его рука застывает около моего лица, и он резко одёргивает ее. Я всем нутром чувствую охватившее мужское тело напряжение. Нечитаемый взгляд упирается в мой подбородок, и Джером отрицательно качает головой.

— Не могу. Я просил тебя, — в родном голосе звучит упрек. Я осторожно глажу крепкое плечо, пытаясь расслабить скованные мышцы.

— Мне ты можешь рассказать, Джером. Иногда это помогает — просто выговориться кому-то, облегчить душу.

— Нечего облегчать, — ожесточённо бросает Джером, отстраняя меня. Я сажусь рядом, прижимая колени к груди и обхватывая их руками. Мои локоны едва достают до плеч, и мне немного не хватает привычного покрывала волос, которым я могла укутаться с головы до ног. Я молчу, выжидающе глядя на него. Не подталкиваю, не настаиваю. Он должен сделать это сам.

— Все банально, Эби, — через пару минут произносит он невыразительным тоном. — Она изменила мне. С Заком на вечеринке. Я сам видел, и… все присутствующие, думаю, поняли, что произошло. Я избил его и уехал. Вот и вся история.

— Зак, который недавно умер?

— Да. Она оказалась обычной шлюхой, Эби. Зак платил ей за слежку за мной, а Логан — за слежку за сыном. Она торговала не только собой, но и чужими тайнами, — он замолкает, я чувствую, что ему есть что добавить, но Джером не решается. Я кладу ладонь на его плечо, и он вздрагивает, взглянув на меня со странным выражением, словно временно забыл, что я рядом.

— Это все? — он кивает, глядя перед собой. — Ты так сильно любил ее? — приглушено спрашиваю я.

— Я не знаю, Эби, — задумчиво выносит вердикт своим чувствам Джером и, схватив меня за руку, притягивает к себе на грудь. — В шестнадцать я влюбился в нее, а в семнадцать понял, что Фей — не простое увлечение, что-то большее. А потом, — он тяжело вздохнул. — Потом ничего подобного не происходило. Все, что я чувствовал — ненависть и злобу. Я вел не лучший образ жизни. Гордиться нечем. Вымещал свою ярость в бесчисленных случайных связях. Так мне было легче справляться с гневом, с одиночеством. Быстрый выброс адреналина, короткая вспышка эмоций и снова состояние пожирающей ненависти. Я не ищу себе оправданий, я не был жесток со своими любовницами. Каждый получал то, что хотел. Их было много, я не запоминал лиц, имен, ничего не испытывал ни к одной. А когда Фей снова появилась, меня как током ударило, наваждение какое-то. Я вцепился в нее, как в единственный шанс вернуть частицу счастливого прошлого. Мне казалось, что мы оба были влюблены, одержимы, и я не замечал ничего, словно ослеп и оглох. Я никогда не смогу себе простить, что допустил подобное, что позволил этой суке пробраться мне под кожу, зайти так далеко…

— Тебе нужно просто забыть, Джером. Все ошибаются. И я…

— Эби, — он накрывает мои губы двумя пальцами, призывая к молчанию. — Если бы все было так просто, как ты говоришь, — в полночных синих глазах появляется жестокое выражение, по коже бежит мороз от силы его взгляда, от суровой неумолимости, читающейся в нем.

— Просто вычеркни ее из своей памяти, — взволнованно произношу я, испуганная по непонятной причине.

— Этого недостаточно, Эби. — он отрешенно качает головой. — А вот тебе стоит забыть о Фей.

— Не могу, Джером. Даже сейчас она между нами. Ты постоянно думаешь о ней. Полагаешь, я не вижу, не понимаю, не чувствую?

— Эби, Эби, успокойся, — он нежно берёт мое лицо в ладони и ласково целует в губы.

— Она разбила твое сердце…

— Но ее там больше нет, — мягко возражает он.

— Там никого нет, Джером. Пока ты не избавишься от одержимости по имени Фей Уокер, она не отдаст свою территорию. Ненавидишь ты ее или любишь по-прежнему — это в любом случае сильные эмоции, и пока ты их чувствуешь, она никуда не уйдет.

«Из записей Дайаны Моро:

15 ноября 1988 года. Отрицать очевидное больше нет смысла. Я беременна. В этом нет никаких сомнений. Я боюсь обратиться к врачу даже анонимно. Мне страшно, что Квентин узнает. Он не простит и не поймет, и никогда не смирится с тем, что произошло, а обвинять будет меня. Так устроены мужчины, я успела неплохо понять, что представляет из себя мой муж. Он любит удобную часть меня и не замечает, отрицает ту, что вызывает в нем раздражение. Я собираюсь оставить ребенка, а это означает смертный приговор для меня. Но я не убью нерожденного малыша, зная, что у меня не будет другого шанса, никогда не будет. Мне плевать, кто его отец и как произошло зачатье. Я уже люблю его. Мне нужно придумать, как спасти нас обоих. Как сохранить мой секрет до того, как я исчезну подальше от бдительного ока мужа и Кертиса Моргана, по-прежнему ожидающего моего ответа. Мне придется лгать, чтобы он не вмешался в мои планы и не наговорил всякой ерунды Квентину.

Квентин… Мое сердце горит от мысли, что я оставлю его. Оставлю навсегда. Одинокого, ожесточенного, больного.

Но если я останусь, он убьет меня.»

Несколько дней спустя

— Уверен, что все присутствующие на этом совещании, понимают, почему я собрал вас сегодня, — начинает свою речь Моро, возвышаясь над овальным столом, вокруг которого расположились без сомнения самые богатые и влиятельные бизнесмены штата. Каждый из них занимает свое кресло, играя немаловажную роль в корпорации. Стеклянный купол надежно отделяет совет директоров Медеи от рабочей внешней суеты в стенах многоэтажного офисного здания, сохраняя все его тайны и преступные схемы подальше от любопытных глаз. Квентин Моро придерживается за край стола, пытаясь выглядеть уверенным и несгибаемым, но его биологические часы на исходе. Я вижу, как бледную высохшую кожу покрывает испарина от усилий, которые он тратит даже для того, чтобы просто стоять на ногах, держа свою спину прямой.

Пять членов Правления в своих дорогих кожаных креслах: Моро, Морган, Романо, Аванчини и Андервуд. Несокрушимые хозяева жизни, безжалостные, самоуверенные, опьянённые собственной властью и безнаказанностью, диктующие правила незащищенным и слабым слоям населения, убивающие, ворующие, танцующие на костях и устраивающие дикие оргии за закрытыми дверями. Пять членов Правления могущественной преуспевающей корпорации и шесть кресел. После совещания их снова станет пять. Я смотрю в застывшее перекошенное ненавистью лицо Логана Моргана, пытаясь понять, о чем думает этот никчёмный человек за несколько минут до своего краха. Самый главный враг, уничтоживший мою семью. Убийца собственного брата. Он всегда ставил интересы бизнеса, личную выгоду и одержимость властью выше человеческих отношений, семейных ценностей. А теперь потеряет все, и его жертвы окажутся напрасными, бессмысленными. Но даже сейчас, я уверен, Логан не сожалеет ни о чем, кроме того, что не успел избавиться от меня. Щенок переиграл старого матерого волка.

Он проиграл. Сегодня мне исполнилось двадцать пять лет, я вступил в наследование, и нет ни малейшего шанса для Логана Моргана, что я оставлю его у власти. Челюсть грозного дядюшки сурово сжата, немигающий взгляд прикован ко мне, и помимо свирепой злобы в глубине мутных нездоровых глаз я вижу зловещее обещание мести. Но что он может сделать со мной сейчас?

— Джером Морган проявил себя как перспективный руководитель, способный занять место в Правлении наравне с нами, — продолжает Моро сухим скрипучим голосом. Слова даются ему нелегко. Его мучает отдышка, высушенные пальцы впиваются в столешницу, в воспаленных глазах плохо скрываемая боль. Милосердие мне чуждо. Этот человек заслужил мучительную смерть. — Сегодня он наследует акции своего отца, второго президента корпорации — Кертиса Моргана. Его правление можно охарактеризовать по-разному, но никто не станет спорить, что Кертис обладал врождённой деловой хваткой и умением получать прибыль даже из воздуха. Я уверен, что его сын не подведет нас. Но всем нам известны правила. Мы можем принять Джерома в Правление только путем голосования, а это значит, что нам предстоит выбор. Одна семья — одно кресло. Акции дают доступ к капиталам, но не открывают беспрепятственный путь в пятерку. Поэтому я хочу, чтобы каждый из вас в имеющихся перед вами бюллетенях поставил отметку напротив имени того человека, которого вы хотите видеть в своем составе. После я передам результаты в юридический отдел для протоколирования и оформления, — Моро делает паузу, холодным цепким взглядом окидывая собравшихся. — Если ни у кого нет вопросов и возражений, мы начинаем.

И выдохнув, Квентин буквально падает в свое кресло, прикрывая глаза и переводя дух. Над столом царит тишина, прерываемая шелестом бюллетеней и скрипом ручек по бумаге. Члены совета сохраняют невозмутимое молчание, время от времени бросая на меня пронзительные сомневающиеся и откровенно-оценивающие взгляды. Разумеется, я в голосовании не принимаю участия. Через пару минут Моро просит зайти своего референта, и та собирает листки с результатами.

— Клара, озвучь для нас количество голосов, — произносит Моро, когда девушка встает за его спиной и кладёт листки перед ним.

— Три против двух в пользу Джерома Моргана, — официальным бесстрастным голосом сообщает стройная помощница. Моро удовлетворённо вздыхает, кивает ей и, положив бюллетени в специальный кейс, передает референту.

— Спасибо, милая. Ты знаешь, что с этим делать, — говорит он.

Девушка вежливо прощается и покидает купол. Мой взгляд падает на побледневшее лицо Логана, но он держит себя в руках. Его глаза налиты кровью. Кулаки сжаты, но он не собирается устраивать шоу на потеху избранной публики. Не всем дано проигрывать достойно, сохраняя лицо и остатки гордости. Я поднимаю голову и смотрю на Моро. Мы оба знаем, что игра еще не закончилась.

— Поздравляю, Джером. Отныне ты официально являешься членом Правления, — произносит Квентин с апломбом, и все, кроме Логана, присоединяются к нему. Сухие поздравления, быстрые рукопожатия и неискренние пожелания.

— Но это не единственная причина, по которой мы собрались, — снова берет голос Моро. Его взгляд медленно и неторопливо обводит каждого. Повисает напряженная пауза, а потом он, прокашлявшись, продолжает: — Вам всем известно, что я смертельно болен. Моя жизнь подходит к своему финалу, и у меня нет наследника. Но согласно уставу, в случае отсутствия кровных родственников я имею право назначить приемником и передать свои акции тому, кого посчитаю достойным.

Еще одна многозначительная пауза, уровень напряженности зашкаливает. Влиятельные бизнесмены, растеряв свое хваленое хладнокровие, начинают нервно ерзать в своих креслах, обмениваясь тревожными вопросительными взглядами. Я застываю, сжимая подлокотники кресла. В глубине души я не верил, что Квентин сдержит свое слово, изначально данное мне. Я был уверен, что Моро из тех людей, которые ничего не делают просто так, не затребовав цену, слишком высокую, чтобы можно было оплатить. Я подозревал его в двойной игре с самого начала, и эти сомнения только укрепились после того, как я прочитал записи матери и ознакомился с отчётами ФБР. Признаться, я обескуражен.

— Я сделал свой выбор. Моим приемником станет Джером Морган. — произносит Моро твёрдым и неожиданно сильным голосом. И градус негодования выплёскивается в возмущенных возгласах, но Квентин с холодным уверенным выражением на худом измождённом лице поднимает руки, призывая собравшихся к молчанию.

— Соответствующие документы уже оформлены. Отныне Пятерка Правления прекращает свое существование в том составе, в котором достигла своих высот. А это значит, что Джером Морган с данной минуты является обладателем контрольного пакета акций, и его решения будут иметь значительный перевес. Мое решение неоспоримо и вступило в свою законную силу. Никто из вас не сможет отменить его или обжаловать. Я отдаю ему свои акции и пост президента компании.

— Президента выбирает Правление, — яростно возражает Логан, вскакивая с места. — Ему двадцать пять, он просто мальчишка, который разрушит все, что создавали мы и наши отцы на протяжении многих лет.

— Пост президента переходит автоматически владельцу контрольного пакета акций. И ты, Логан, прекрасно это знаешь. Даниэль Морган был первым президентом Медеи, и, разделив акции между остальными членами правления, появившихся после, он закрепил юридическое право, гарантирующее держателю контрольного пакета пост руководителя корпорации.

— Ты нездоров, Квентин, возможно, стоит провести экспертизу по признанию тебя недееспособным. В здравом уме никто из нас не доверил бы управление Медеей в руки неопытного юнца. Он все разрушит. Я поддерживаю Логана, — подает голос Романо, до этого хранивший напряженное молчание. Моро понимающе кивает.

— Я предусмотрел подобный вариант. И прежде чем юридически все оформить, прошел экспертизу, о которой ты толкуешь, мой дорогой друг, — улыбается Квентин, и я резко вскидываю голову, глядя в его воспалённые глаза. Что-то тревожно царапнуло изнутри и исчезло. Моро приподнял бесцветную бровь, выдерживая мой взгляд.

— Что скажешь, Джером Морган? Достаточно подарков ко дню рождения? Или ты хочешь чего-то еще? — спрашивает он с кривой усмешкой. Выражение его лица неуловимо меняется, и уже бывший президент снова обращается к взбешенному Правлению.

— Чуть не забыл. Вы помните, что любая попытка физически уничтожить одного из крупнейших акционеров Медеи приведет к ликвидации всех активов или передаче их пострадавшему лицу? Не стоит рисковать, друзья. Джером хоть и молод, но доказал свою профессиональную состоятельность. Не ищите врагов, а пытайтесь договариваться и находить компромиссы.

— Это безумие, Моро. Ты спятил! — с бешеным шипением рычит Логан.

— Не стоит так нервничать, Логан. Предлагаю вечером отметить юбилей нашего нового президента в лучшем казино Чикаго. Мужчины в смокингах, женщины в вечерних платьях. Все как обычно. И не забывайте про подарки. Будем благоразумны, друзья. Если обстоятельства нельзя изменить, значит, к ним нужно приспособиться.

Широко улыбнувшись, Моро хлопает в ладоши. Я вздрагиваю от резкого звука, ощущая, как внутри поднимается ледяная волна тревоги и дурного предчувствия.

Все слишком гладко.

Идеально.

Так не бывает.

Через два часа оставляя Дрейка за дверями номера 612, я отодвигаю в сторону мисс Гонсалез и прохожу внутрь. Она недовольно морщится, но быстро берет себя в руки и широко улыбается.

— Я приглашена на торжество по поводу твоего дня рождения, — щебечет она, прижимаясь ко мне и целуя в щеку.

— Это еще зачем? — грубо спрашиваю я, захлопывая за собой дверь перед опешившим Дрейком.

— Ты сегодня без подарков? — разочарованно интересуется она, окинув меня грустным взглядом выразительных глаз. Притворно вздыхает. — Ну вот! Ты совсем меня разлюбил.

— Прекрати ломать комедию, Мари, — резко обрываю я, и выражение женского лица меняется, становясь официально-сосредоточенным. — Он здесь?

— Минуты две как, — кивает девушка. — Ты бы успокоился сначала. Весь кипишь, аж пар идет.

— Не твоя забота.

Я прохожу в кабинет, не удосужившись постучать. Бернс на своем привычном месте. Восседает за массивным столом из искусственно состаренного дуба. Понятия не имею, как ему удается проникнуть сюда незамеченным, и меня это мало волнует, если честно. В мужском взгляде, обращённом на меня, мелькает недовольство.

— Ты опоздал, — взглянув на наручные часы, констатирует он. Я с грохотом отодвигаю стул и сажусь напротив. Слышу, как Мари включает музыку и очередной порнофильм на полную громкость, чтобы ищейки Логана или Моро, или обоих вместе, не сомневались в причине, по которой я нахожусь здесь.

— Последний, кто указывал мне на опоздания, получил сегодня мощный пинок под зад, вылетев с насиженного места, — заявляю я, расслабляя узел галстука и откидываясь на спинку. — Моро сдержал слово. Он передал мне акции. С сегодняшнего дня я формально являюсь президентом корпорации.

Лицо Бернса неуловимо меняется, тонкие губы растягивает довольная улыбка.

— Это же отлично, Джером. Мои поздравления. Мы даже не рассчитывали на подобный успех.

— Мне на хрен не сдалась корпорация, Бернс. Я хочу, чтобы эти твари сели за решетку, чтобы весь мир увидел их гнусные рожи в сводке криминальных новостей, перечисляющих полный список преступлений.

— Всему свое время, Джером. Мы должны использовать имеющееся преимущество. Не спеши.

— Что значит «не спеши»? — с подозрением прищурившись, спрашиваю я. — У нас был договор. Я предоставляю вам информацию, вы собираете данные для выдвижения официального обвинения.

— Ты упускаешь важный момент нашей сделки, Джером. Мы по-прежнему не располагаем сведениями о Купидоне. Разработки, исследования, тесты. Теперь, когда ты у руля, у тебя появится необходимый доступ, и мы прикроем деятельность Медеи раз и навсегда.

— Имеющихся фактов достаточно, — упрямо настаиваю я.

— Купидон, Джером. Не будь наивным, ты же понимаешь, зачем правительству США необходим его состав. У среднестатистического человека есть две основные потребности: секс и еда. Даёшь ему то, что он хочет, и получаешь полный контроль.

— Вы собираетесь использовать его свойства?

— Не во вред человечеству.

— Ну конечно нет. Кто бы сомневался. Правительство спит и видит, как бы защитить нас, но вот в чем загвоздка, миром по-прежнему правят зажравшиеся уроды, вроде Моро, наращивая свои миллиарды, пока вы просиживаете ленивые задницы в своих креслах.

— Ты сейчас критикуешь правительственные структуры в целом или только работу моего отдела?

— Отец отдал жизнь, работая на ФБР. Почему вы не защитили нашу семью? Где было всевидящее око бюро, когда Кертис Морган вместе со своими головорезами ворвался в дом Стивена Спенсера? Где вы были, когда его яхта взлетела на воздух?

— Бюро занимается благополучием миллионов людей, а не конкретно одного человека, Джером, — сдержанно отвечает Бернс. — Уголовные дела против Логана Моргана, Квентина Моро и остальных уже возбуждены. От тебя требуется поставить финальную точку в этой истории.

Скрипнув зубами, я сверлю Бернса тяжелым испытывающим взглядом. Спор бессмысленный. Он не уступит ни на дюйм, пока не получит то, что ему нужно.

— Зачем вы отправляете мисс Гонсалез на прием? Она приглашена с целью следить за мной? — перевожу разговор в другое русло, чтобы снизить градус накала. Бернс невозмутимо пожимает плечами.

— Не следить, Джером, а присматривать. Мы должны быть уверены, что все идет своим чередом, и ты не натворишь глупостей. Ты на взводе, и это видно невооружённым глазом. Смотри на происходящее объективно. Тебе выпал шанс, который другим и не снился. В двадцать пять лет ты занял пост президента одной из крупнейших компаний Америки. Кому еще так везет на этой планете?

— Кому еще пришлось потерять столько же?

— Джером, — скептически качает головой Бернс, — в мире много человеческого горя. Не ты первый, не ты последний. У нас появилась возможность разорвать целую цепь преступлений. Давай сделаем это. Решающий раунд за нами.

Не так я представляла праздник по случаю юбилея мужа. Хотя что может быть банальнее вечеринки в стиле Чикаго тридцатых годов, проводимой в одном из роскошнейших казино Чикаго? Я пропустила уроки истории, на которых говорилось о временах Великой депрессии. И тот период, когда процветала мафия и разгул преступности, ассоциируется у меня исключительно с такими фильмами, как «Крестный отец», «В джазе только девушки», «Бонни и Клайд»…

В стилизованном под ретро зале, кажется, слышен шелест купюр, в воздухе витает запах пороха и опасности, мести, предательства и беззакония. Шик и блеск, и бьющая в глаза роскошь.

Оркестр, играющий джаз и тематическую музыку, массивная добротная мебель, огромные столы для покера и рулетка. Мужчины в элегантных костюмах с бутафорским оружием за поясом, похожие на увековеченных в кинематографе знаменитых гангстеров, ослепительно-красивые девушки в шелковых платьях и шляпках, блистающие жемчугами, золотом и бриллиантами. Яркий макияж, алые губы, длинные перчатки на изящных руках, лакированные туфли на высоких каблучках, замысловатые причёски с перьями и вуалями. Красиво, пафосно, вычурно.

Я бы предпочла, чтобы мы провели этот день вдвоём в романтичном месте, подальше от суеты и незнакомых людей. Джером бы пил вино, а я развлекала его разговорами, потому что он болтать не любитель, и ему комфортнее в роли слушателя. А потом бы дошло время до вручения подарков… И это самый сложный и ответственный момент сегодняшнего вечера. Мне придется его отложить до нашего возвращения домой. Хотела утром, но, когда проснулась, он уже уехал. Потом суета, салон красоты, макияж, прическа. И Джером тоже закрутился по своим делам, не смог заехать за мной. Мы встретились возле казино. Забавно вышло, но он даже не узнал меня сразу. Я стояла к нему спиной, придерживая подол длинного золотистого шёлкового платья одной рукой, а второй держала мундштук с сигаретой (разумеется, бутафорской). Огромный вырез на спине, волосы, уложенные волнистыми локонами и схваченные лентой по моде тех лет, длинная нить жемчуга, несколько раз обернутая вокруг шеи, прозрачные перчатки в тон платья, высокие шпильки и суровая фигура Брекстона рядом. Уверена, что, если бы не Рони, Джером прошел бы мимо. Я сама себя едва узнавала в отражении витрин.

Яркий макияж глаз, насыщенная красная помада на губах, выбеленная пудрой кожа. Я выглядела роскошно, утонченно, и в данном образе моя причёска смотрелась очень органично и эффектно. И длина волос тоже идеально вписывалась. Когда я обернулась, Джером потерял дар речи, даже прикоснуться ко мне боялся, а вдруг рассыплюсь. Ему удалось поднять мне настроение своим искренним изумлением и восторгом.

— Ты еще потрясней, чем Мерлин Монро, — склонившись, прошептал он, обнимая за талию и непрестанно блуждая по мне восхищенным недоверчивым взглядом. — Просто фантастика, малыш! На этот раз ты точно не отвертишься от секса на заднем сиденье лимузина, — добавил едва слышно, вгоняя в краску.

И в этом весь Джером. Неужели все мужчины постоянно думают только о своих инстинктах? А как же прогулки за руку под луной, долгие разговоры, закаты вместе на берегу озера, плечом к плечу, слушая тишину и шепот ветра? Наивная, да? Сама знаю, но почему бы не помечтать.

Попав внутрь, в самую гущу событий, мы не успели и парой фраз обмолвиться. Нас обступила толпа поздравляющих. Бесконечная вереница незнакомых мне людей подходила, чтобы поговорить с моим мужем. Для подарков был выделен отдельный стол, и очень быстро на нем выросла гора из коробок. Я была обескуражена происходящим. Кто все эти люди? Откуда знают Джерома? Он раздавал направо и налево вежливые улыбки, жал руки, целовал женщин (в рамках светских приличий), принимал поздравления. И все это время держал мою руку, словно боялся отпустить хотя бы на мгновение.

Музыка, смех, мелькание лиц, натянутая улыбка. Я очень быстро устала, голова кружилась, ноги затекли. Яркий макияж давил на глаза, хотелось вынуть линзы и умыться, но я продолжала играть роль идеальной жены идеального мужчины. И, в отличие от меня, Джерому никогда не приходилось сильно стараться, чтобы выглядеть безукоризненно, стильно, уверенно. Он даже свой физический недостаток умудрился превратить в достоинство, никогда не прятал левую руку, выставляя напоказ, и я успела уже ознакомиться с несколькими легендами, связанными с отсутствующими пальцами, каждая из которых придавала ему опасный и загадочный шарм. Женщины не сводили с него заинтересованных томных глаз, мужчины сверлили напряженными взглядами. Ни одного искреннего человека из толпы собравшихся. Поздравления казались искусственными, фальшивыми, как и улыбки гостей.

В какой-то момент, увлекшись разговором с очередным назойливым собеседником, он все-таки выпустил мою руку, и я отошла к бару, чтобы взять стакан сока. Его взгляд снова и снова возвращался ко мне, давая понять, что он держит меня под контролем. Апельсиновый фреш немного горчил, хотелось уже присесть где-нибудь и скинуть туфли. Я прошлась вдоль длинных столов, за которыми вели карточные игры мужчины в ретро костюмах и девушки в эффектных нарядах. Добравшись до большого дивана, обтянутого белой кожей, я грациозно опустилась на него, едва сдерживая вздох облегчения. Две блондинки в коротких ярких платьях поспешили составить мне компанию, облепили с двух сторон и защебетали о бессмысленных для меня вещах. Я поддержала разговор из вежливости, поглядывая через весь зал на мужа, в окружении суровых и важных мужчин.

— Какой симпатичный. Жалко, что женат, хотя попытать удачу стоит. Жена не стена, можно и подвинуть, — заметив, куда направлен мой взгляд, заявляет блондинка справа. Я сохраняю невозмутимое выражение лица. Вероятно, девушки пришли позже и не успели заметить нас вместе.

— Двадцать пять лет. А уже миллиардер. Я слышала, как Моро поздравлял его. Говорят, что сделал своим приемником, — вздохнула вторая. — Представь, сколько у него на счетах? А кто-нибудь что-то слышал о его жене? Хотя бы одно фото есть в сети?

— Неа, — пожимает плечами первая. — Я искала специально.

— А я что-то слышала, — говорю заговорщическим тоном. Девушки заинтриговано склоняются ко мне. — Только никому, — быстро кивают белокурыми головами. — Ее отец очень влиятельный криминальный авторитет и безумно любит свою единственную дочурку.

— Да ты что! — выдохнула изумлённо та, что слева.

— И он предупредил Моргана во время свадьбы, что пристрелит любую девицу, с которой он решит изменить жене, — совершенно серьёзным тоном продолжаю я. Блондинка справа, испуганно охнув, прижимает руку к откровенному декольте.

— Вот же попала Гонсалез, — сокрушается траурным тоном. Я сдвинув брови обескураженно смотрю на блондинку.

— Кто такая Гонсалез? — натянуто уточняю я.

— Мария Гонсалез, — поясняет девушка. — Популярная испанская топ-модель. Ее лицо на всех обложках. Черные глаза, бледная кожа. Редкая красавица. Обожаю ее. В общем, говорят, у них интрижка. Его пару раз видели с ней в отеле, и она хвастала кому-то из подруг, что Джером Спенсер самый щедрый из ее любовников и в постели просто дьявольски хорош. А, кстати, вот и она. Явилась. Не боится, видимо, отца-авторитета, — насмешливо бросает блондинка, но я уже не слышу, что она говорит. В ушах нарастает гул, щеки пылают огнем, а пальцы сковывает льдом. Я смотрю на высокую утончённую красавицу, обольстительно улыбающуюся моему мужу, и нет никаких сомнений в том, что они знакомы. Ее взгляд, улыбка — слишком интимны, как и жест, которым она прикасается к его плечу. Наклонившись и практически положив высокую грудь на сгиб его локтя, девушка что-то шепчет ему на ухо, а он хмурится в ответ, отстраняя ее и быстро оглядываясь. Мари Гонсалез салютует ему бокалом с шампанским и подмигнув отходит в сторону, и когда наши с мужем взгляды встречаются, чувствую, как стены зала начинают медленно сжиматься, и вся тяжесть мира опускается на плечи, давит на грудь, выбивая дыхание. Он натянуто улыбается, но я вижу проскользнувшее по лицу виноватое выражение.

Нет… Нет! Мне хочется закричать в голос, но я стискиваю зубы. Сердце больно бьётся, перед глазами пляшут разноцветные искры. Мои спутницы исчезают, словно их никогда и не было. Я вымученно улыбаюсь Джерому в ответ, пытаясь сохранить достоинство. Никаких итальянских страстей. Я не стану закатывать сцены ревности и требовать объяснений. Не здесь. Мой измученный мозг отчаянно ищет оправдания, отрицая действительность. В конце концов, это могут быть просто сплетни… Но я сама видела, как эта Гонсалез на него смотрела.

В памяти всплывают его слова: «Я такой же, как они, Эби».

Да, слишком такой же.

А я наивная дура, вопреки всем пинкам судьбы продолжающая верить в сказки, где разбойник превращается в принца, встретив свою единственную. Его единственная оказалась шлюхой, а я так, подвернулась под руку.

Телефон в моей сумочке раздражающе пиликает. Пальцы дрожат, пока я извлекаю гаджет. Не удается сразу разблокировать экран. Борюсь с желанием швырнуть телефон в стену, и он сдается с третьей попытки. Сообщение от анонимного пользователя висит непрочитанным, вызывая внутри еще одну волну паники и удушья. Я словно предчувствую, что там нет ничего хорошего для меня, очередная ядовитая пуля, выпущенная прямо в сердце чьей-то уверенной немилосердной рукой. Я могу стереть и забыть, и никогда не узнать, что внутри. Но сколько можно жить в иллюзорном мире самообмана?

Прикосновением негнущегося пальца открываю письмо от анонима. Целый архив фотографий. Сердце замирает, покрываясь кромкой льда, кровь холодеет в венах. Я усиленно пытаюсь удержать бесстрастную маску на лице, но она трещит, давая сколы. Внешние громкие звуки растворяются, превращаясь в навязчивый фоновый шум.

Я листаю снимки один за другим и на каждом вижу Джерома, моего спасителя, защитника, моего мужа, любовника, единственного близкого человека, в которого я была готова верить, вопреки всему, даже назло его нежеланию верить в себя. Я смотрю и не узнаю в этом хладнокровном самоуверенном мужчине в идеальном костюме с жестким холодным взглядом моего Джерома. Я его таким не знаю, никогда не видела или не хотела замечать? Кадры мелькают перед глазами. Вот он в магазине. Стильное черное пальто, безукоризненная причёска, соблазнительная улыбка, адресованная девушке-консультанту. Он выбирает цветы. В модном бутике — продавщица заискивающе поглядывает на него из-под неестественно пушистых ресниц, запаковывая комплект брендового нижнего белья в подарочную упаковку. В ювелирном — изящный браслет в бархатной коробочке. В кондитерской — сладости.

Дрожь уходит, оставляя острую разливающуюся по телу боль. Он покупал все это другой, не мне. Если только у него нет потайной комнаты, где Джером складывает для меня подарки. Как глупо, как мерзко и стыдно. Возможно, все в этом зале знают, кроме меня. Прислали сообщение из жалости или чтобы ударить побольнее? А может, убрать конкурентку? Я листаю дальше. Больше не страшно, внутри пусто и холодно. Вот Джером в фойе отеля в том же пальто, в руках бумажный пакет и кейс. Безукоризненный, безжалостно-красивый. Следом тенью движется Дрейк. Светлый коридор, распахнутая дверь номера, и полуодетая испанская модель Мария Гонсалез буквально запрыгивает на него. И словно, чтобы намеренно помучить меня, неизвестный отправитель прислал серию снимков с разных ракурсов и расстояний. Я даже вижу, как она засовывает язык в его рот, хватая за задницу. Я вырву ей космы, если снова увижу. Наглая бесстыдная шлюха. Следующий снимок у лифта. Гонсалез с влажными волосами после душа и в полупрозрачном халатике. И он точно так же, как минуту назад, отстраняет ее от себя, явно собираясь уйти. И правда, к чему лишние церемонии, если то, ради чего была назначена встреча, уже состоялось? Последняя фотография. Выдыхаю, наивно, полагая, что самое страшное увидела, и напрасно. Телефон вибрирует, и я открываю новое сообщение.

Это еще хуже. Намного. Омерзительно, грязно, пошло. Снова номер отеля или комната. Мой муж и две женщины. Худосочная блондинка и брюнетка с округлыми формами. Обе знакомы мне. Раздетая до нижнего белья Ребекка верхом на лакированной крышке рояля. Ее огромная грудь едва помещается в бюстгальтере, ноги раздвинуты, а то, что она делает своими пальцами, мерзко даже комментировать. К горлу подкатывает волна тошноты, горечь охватывает небо, язык немеет. В голове мелькают воспоминания о сцене в гардеробной. Боже, так вот откуда… Долбаный извращенец.

На следующем снимке я понимаю, что не смогу смотреть дальше. Я достигла дна. Перед глазами плывет. Я задыхаюсь. Нет, это не обман зрения, не некачественные линзы. Это действительно он. Это он, Джером, прижимает молодую секретаршу Ребекки к роялю, хватая за голую задницу. Юбка девушки болтается где-то на талии, спина призывно выгнута, голова откинута на его плечо. Наверное, он целует ее, мне не видно четко, но я и не хочу, не могу.

С меня достаточно. Озноб сменяется жаром, в горле засохшая пустыня. Отчаянье и боль уступают место ярости, гневу такой силы, что я бы убила его не раздумывая, имей под рукой настоящее, а не бутафорское оружие.

Я все еще нахожусь под воздействием шока от увиденного, когда вижу в толпе своего мужа и смотрю на него, просто смотрю, не отрываясь. Он выглядит сдержанным, уверенным, немного отстранённым, костлявая рука Моро ложится на его плечо, увлекая к столу с рулеткой, и, обернувшись через плечо, Джером встречает мой взгляд. Теплая усталая улыбка трогает чувственные красивые губы, разбивая мое сердце своим лицемерием. Клокочущий внутри меня гнев придает сил и уверенности, я сама не понимаю, как мне удается улыбнуться в ответ. Ослепительно и беспечно.

Я даже склоняю голову набок, застывая в кукольной эффектной позе. Идеальная улыбка для идеальной непроходимой дуры жены. Но как только он отворачивается, вся моя бравада рассыпается в прах, головокружение и тошнота возвращаются. Я встаю, испытывая острое желание выйти на воздух, в глазах резко темнеет, пол плывет под ногами, и, если бы не придержавшая меня за локоть подоспевшая брюнетка в униформе официантки, упала бы.

— С вами все в порядке? — обеспокоенным приятным голосом спрашивает девушка. Ее бледное лицо расплывается перед глазами. Я отрицательно мотаю головой. — Вас проводить в уборную?

— Нет. Есть тут запасной выход? Хочу уехать. Одна. Незаметно, — прошу я срывающимся шепотом.

Официантка кивает и, взяв за запястье, увлекает за собой. На негнущихся ногах, шатаясь я иду за ней, в голове туман, сердце рвется из груди, воздуха не хватает. Мы проходим в проем за барной стойкой, спускаемся по металлической лестнице вниз в плохо освещённый коридор и идем вдоль анфилады комнат. Звук наших шагов отражается от стен гулким зловещим эхом. Я потираю пульсирующий висок, пытаясь сфокусировать свой взгляд на невысокой фигуре девушки, вызвавшейся мне помочь.

— Я отвезу тебя, — говорит она, когда мы оказываемся на подземной стоянке. Я благодарно киваю. Официантка распахивает для меня дверь черного Порше, и я сажусь на переднее сиденье, а она за руль. Быстро заводит двигатель, дает по газам, и автомобиль плавно выезжает в открывающиеся ворота. Я диктую адрес, опуская стекло, и высовываюсь, чтобы вдохнуть глоток кислорода. Мы выезжаем с заднего входа, и нас никто не останавливает, с обеих сторон подъездной дороги пожухшие деревья, накрапывает дождь.

— Ты в порядке? — спрашивает брюнетка.

Вновь отрицательно качаю головой, и она достает из бардачка бутылку воды и протягивает мне.

— Сейчас полегчает. Эти сборища толстосумов кого угодно с ума сведут, — понимающе говорит моя неожиданная спасительница.

— Спасибо, — благодарю снова и, открыв бутылку, жадно пью. — А тебе не влетит, что уехала? — задаю вопрос, утолив жажду. Холодный ветер с каплями дождя врывается в салон автомобиля, и, поёжившись, я поднимаю стекло.

— Пошли они! Пусть сами друг друга обслуживают, — беспечно заявляет сбежавшая официантка.

Ее черные блестящие волосы, как и у меня, уложены волнами и едва достают до плеч. Она уверенно ведет автомобиль, ловко маневрируя в плотном потоке машин. На изящных кистях рук поблёскивают золотые браслеты, да и марка Порше не из дешевых. Неплохо нынче живут официантки. Я вздыхаю, стаскивая стягивающую лоб ленту с волос, и откидываю голову на спинку, ощущая, как тело накрывает расслабляющая теплая волна. Чувствую себя немного пьяной… наверное, от облегчения. Удалось-таки сбежать незамеченной. Брекстону влетит, но пошли они все к черту. А Рони и Дрейк просто наемные работники, следующие инструкции. Им плевать на меня, так почему я должна волноваться из-за того, что кто-то не справился со своими прямыми обязанностями?

— Ты отлично водишь, — замечаю я, когда девушка подрезает очередной автомобиль.

— А ты нет? — пристально следя за дорогой, интересуется брюнетка.

— Нет. У меня даже водительского удостоверения нет, — качаю головой. И, глотнув воды, снова отворачиваюсь к окну, рассеянно наблюдая за сменяющимся мелькающим пейзажем. Улицы, дома, неоновые рекламные вывески, огромные билборды, люди, рестораны, бутики…

Меня клонит в сон, кожу покалывает, как иголками. Внутри зарождается волнение, бросает в жар. И мне кажется, что мы только что пропустили поворот.

— Надо развернуться. Я живу ниже по улице, — сообщаю я, сжимая и разжимая пальцы на руках, которые немного занемели.

Странно… Я чувствую себя очень странно. Порше на бешеной скорости несётся вперед. Девушка молчит, игнорируя мою просьбу. Мои реакции заторможены, и вместо паники я проваливаюсь в состояние прострации. Обессиленно откидываюсь назад, безвольно глядя в окно. Мы выехали за город. Это плохо? Я должна волноваться? Почему мне все равно? Хочется закрыть глаза и просто плыть, плыть на приятных тёплых волнах, накрывающих мое тело одна за другой. На губах появляется глупая улыбка, краски становятся ярче, я поворачиваю голову и замечаю пикселизацию совершенного движения, словно в замедленной сьемке… С ума сойти.

— Как тебя зовут? — хочу знать имя рядом сидящей красотки.

Она мне безумно нравится. Точеный идеальный профиль, красивые руки, ее волосы сверкают, блестят, переливаются. И мой собственный голос мне кажется невероятно приятным, чувственным, сексуальным. Запрокидываю голову, с восхищением рассматривая брюнетку, у меня даже дух захватывает от ее красоты.

— Приплыла, крошка? — смеется она.

Вибрирующий, нежный, самый эротичный в мире звук. Я чувствую, как мои соски напрягаются, низ живота объят пламенем. Сжимаю бедра, издавая сдавленный стон.

— Я рассчитывала, что ты выпьешь пару глотков, а не всю бутылку, — говорит эта неземная красавица.

Я не понимаю ни слова, улыбаюсь, протягиваю руку и касаюсь ее лица. Какая бархатная кожа. Все замирает. Кажется, машина остановилась или же несется прямо к звездам. Мне слишком хорошо, чтобы я могла анализировать. Хочу чувствовать. Это прекрасно. Никаких мыслей, вопросов, ничего, кроме блаженной эйфории.

— У тебя крупные проблемы, Эби. Извини, ничего личного, — улыбаюсь шире.

Говори, говори, ангел. Я глажу ее лицо, и даже простое прикосновение приносит невероятное наслаждение. Лучезарная гостья с другой планеты поворачивается и смотрит на меня. Мне кажется, что я ей не нравлюсь или она не рада меня видеть.

Почему? Одергивает мою руку от своего лица, и я обиженно хнычу, разглядывая фантастическое лицо ангела. Прекрасное, восхитительное, неземное. Ее глаза, как небо, нет, как океан, бирюзовые прозрачные. Она знает мое имя…

— Он бы все равно никогда тебя не полюбил. Ты слишком глупа. Ничего особенного, кроме смазливой мордашки, — наклонив голову набок, говорит ангел и внезапно делает что-то странное. Хватает себя за волосы и тянет, я испуганно вскрикиваю и снова замираю, застонав от восхищения. Белоснежные длинные локоны серебристой волной разливаются по ее плечам. Я ее знаю. Сказочная принцесса.

— Рапунцель, — шепчу с придыханием и снова тянусь к ней, пытаясь дотронуться до тонких волшебных нитей. «Фей» настороженно произносит внутренний голос. Короткая вспышка тревоги заставляет меня отпрянуть, сдвинув брови.

— Узнала, крошка? — улыбается она. — Повеселимся? Тебе понравится.

Я расслабляюсь и киваю, слушая мелодичные переливы звучащего голоса. Прикрываю глаза, чувствуя ее ладонь на своей груди, меня трясёт от острого горячего возбуждения. Пальцы спускаются ниже, оглаживая живот. Так невыносимо приятно.

— Подарок внутри, — шепчу я, срываясь на стон.

— Что ты сказала?

— У нас будет семья, я верну, что отобрали, — блаженно улыбаюсь я.

Дарящая удовольствие рука резко замирает. Я протестующе хнычу, выгибаясь. Ласкай меня, трогай. Розовые и алые огненные вспышки врываются в сознание, увлекая меня в свою пляску.

— Эй, Эби, — голос принцессы надо мной немного раздраженный. Не злись, принцесса. Я вернусь, как только дотанцую. — Не отключайся, говори со мной.

Но я не слышу. Я плыву в теплом потоке. Я река, свободная, смелая, дикая. Я океан, мощный, ревущий, неистово бросающий свои волны на берег и разбивающийся белой пеной о скалы. Я безмятежное озеро, неспешно качающее корабли. Я пустыня, объятая огнем, обожжённая солнцем и горячими ветрами. Я цветущий оазис, мираж, туман, иллюзия. Я совершенна, счастлива, бесконечна.

Открывая глаза, я смеюсь от переполняющей меня радости. Надо мной вращается хрустальный шар, рассеивая цветные неоновые блики по расплывающимся стенам. Ну здравствуй, прекрасный чудесный мир. Чьи-то руки гладят мое тело, медленно, приятно. Плывут по гладкому шелку, и я вздыхаю, растворяясь в ощущениях.

Платье кажется тяжёлым, ненужным. Кто бы ты ни был, сними его. И он выполняет.

Он Бог. Мускулистый, светловолосый, на его плечах движутся змеи. Мне не нравятся змеи. Я хочу дракона. Он сжимает мою грудь, наклоняясь целует, жжет невыносимой лаской напряженные соски, спускается ниже, стягивая трусики. Развожу бедра, позволяя ему ласкать меня там, кричу выгибаясь, впиваясь пальцами в его волосы, поворачиваю голову и улыбаюсь Рапунцель.

Она стоит рядом, смотрит прекрасными неземными глазами. Она восхитительна, я зову ее, хочу прикоснуться. Принцесса отрицательно качает головой и переводит взгляд на моего Бога. И я тоже. Он прекрасен. Бугрящиеся мышцы, красивое лицо, улыбка, обещающая рай. Я уже на пути в Эдем.

— Красивая, — хвалит он, и я расцветаю, как подснежник весной.

Мой прекрасный Бог встает на колени, расстёгивая брюки, и, приподнимаясь, я тянусь к нему, целуя упругие губы. Он смеется. Сексуально, чувственно. Тянусь к его джинсам, помогая снять, и мы смеемся вместе. У него есть то, что мне нужно, с нетерпением кусаю губы, неловко толкаю своего Бога, и с хохотом мы падаем на пол. Но смех быстро обрывается болезненным вздохом, когда я ударяюсь затылком.

В глазах резко темнеет, голову пронзает острая боль, и я всхлипываю, сначала едва слышно, потом кричу, пытаясь выбраться из-под тяжелого тела. Принцесса неожиданно приходит мне на помощь, ее красивое лицо совсем близко, прохладные ладони на моих щеках дарят облегчение и потом бьют до звона в ушах.

— Да что за дура. Очнись, идиотка, — кричит белокурый ангел.

Я расстроена, мне больно. Я не заслужила.

— Открой глаза, Эби,!

Я не могу. Темнота обступает, плотная манящая, зовет меня, шепчет, и я бросаюсь в нее… с улыбкой.

15 ноября 1988 года. Вот и все. Это последняя запись. Я кладу сверху фотографию моего друга детства, парня, которого я в первый раз поцеловала. Мы были почти влюблены, пока каждый не встретил свою истинную любовь, и сохранили нашу дружбу. И в итоге он оказался тем, кто протянул мне руку помощи в самый тяжёлый момент моей жизни, когда ситуация казалась совершенно безвыходной. Я находилась в смертельной опасности, когда вспомнила о нем. Я знала, что Кен работает в органах, и он единственный, к кому я могла обратиться. Разумеется, у любой помощи есть своя цена, я не виню Кена. Его начальство не могло не использовать обстоятельства в свою пользу. Мне нужна была новая жизнь, а им президент корпорации. Каждый получил то, что заслужил. Я могла передать властям исследования по Купидону и его аналогам, которые складываю в эту коробку, чтобы оставить там, где их никто никогда не найдет. Я могла предоставить документы по всем теневым операциям Медеи, но не сделала этого. Почему? Ответ до банального прост. На многих документах стоит подпись моего мужа. А я знаю, что с его заболеванием он не протянет в тюрьме и года. Я не могла так поступить с ним. Он все равно будет ненавидеть меня до конца жизни, считая предательницей, неверной распутной женщиной, но будет жить. И я тоже буду. Под моим сердцем бьётся еще одно, и я уже люблю его так сильно, что хочется плакать от радости и облегчения, что скоро все закончится. Мы будем вдвоём. Любовь к мужчине никогда не встанет в один уровень с тем, что женщина испытывает к своему ребенку. Самое чистое и безусловное чувство, ради которого не страшно умереть, ради которого так хочется жить. Сегодня ночью мне приснилось, что я родила сына. Красивый синеглазый мальчик, который непременно станет самым счастливым ребёнком в этом жестоком мире. Я все для него сделаю. Буду оберегать ценой личного счастья и собственной жизни, если понадобится…»

— Последнюю ставку, Джером. Ты не можешь бросить игру, раздев нас до липки. — уговаривает меня Квентин, когда я отхожу от стола с рулеткой. Он следует за мной. Подхватывая бокал с игристым напитком с подноса проходящей мимо официантки, я делаю пару глотков. Недурно для шампанского.

— Твой костюм на месте, — иронично замечаю я, окинув Моро скептическим взглядом. Он усмехается, небрежно хмыкнув:

— Зато акции нет.

— Это было твоё решение, — сухо напоминаю я. Моро хлопает меня по плечу, уголки губ приподнимаются в отталкивающей улыбке.

— Конечно, — соглашается он. — И я надеюсь, что не пожалею о нем. А ты редкостный везунчик, Морган!

— Никогда бы так не сказал, — с сарказмом качаю головой, пытаясь отыскать взглядом Эби. В последний раз она болтала с двумя блондинками в противоположном конце зала. Поддавшись азарту, я увлекся игрой и потерял ее из виду. Надеюсь, что она не успела вляпаться в очередного Орсини.

— Опасайся, парень. Если везет в игре, то в любви все шансы потерпеть фиаско, — добавляет масла в огонь Квентин. Перевожу на него мрачный взгляд.

— Поздновато для подобных предостережений, — отвечаю бесстрастно.

— Для каждого предусмотрен второй шанс, Джером. Может, юная Молли поможет тебе залечить раны. — произносит Моро со своей отвратительной ухмылкой. Нахмурившись, я снова обвожу ищущим взглядом зал. Теперь более тщательно. Тревожное предчувствие возвращается. Черт, на минуту нельзя оставить. Достаю телефон и набираю ее номер. Слушаю гудки около минуты. Не берет. Набираю снова и оставляю голосовое сообщение. Теперь я встревожен не на шутку. Один раз мне уже довелось потерять подружку на вечеринке, и я помню, чем все закончилось. Но Эби не Фей, и она моя жена. И где, черт бы ее побрал, она шатается?

— Здесь есть другие залы? — спрашиваю я у Моро, убирая мобильный в карман. — Нигде не вижу Э… Молли.

Квентин разводит руками, передернув плечами.

— Открыт только этот. Может, вышла на улицу? Хочешь, я свяжусь с охраной? Они проверят камеры и подсобные помещения. — с готовностью отзывается Моро.

— Да, хочу, — подтверждаю я и стремительной походкой направляюсь к выходу.

Пульс бешено скачет, отдаваясь пульсирующей болью в виске. На парковке между люксовых автомобилей прогуливаются водители и секьюрити. Заметив Брекстона, я жестом подзываю его к себе.

— Молли не выходила? — спрашиваю резко. Он настороженно хмурится и отрицательно качает головой. — Не звонила тебе? — еще один кивок. Черт, куда она могла деться? — Отследи по мобильному устройству.

— Сейчас сделаю, босс.

Я разворачиваюсь ко входу, закуриваю, чтобы снять напряжение и убить минуты ожидания. Из дверей появляются Моро и представитель секьюрити казино. Быстро подходят ко мне.

— Нашли? — задаю главный вопрос.

— Сэр, девушка последний раз была замечена вот здесь, — сотрудник службы безопасности протягивает мне планшет, запуская на видео момент, где Эби уходит вслед за официанткой в сторону бара. — Там у нас находится запасной выход.

Я озадаченно смотрю на остановившуюся запись. Эби словно немного не в себе. Походка неровная. Перепила шампанского? Почему меня не попросила отвезти ее? Зачем сбегать? Да еще без охраны? Очередная детская выходка или что-то еще, более серьёзное? Не понимаю.

— Записи с наружных камер зафиксировали, как она выходит?

— Нет, около десяти автомобилей выезжало с территории. Миссис Морган могла попросить подвести ее кого-то из сотрудников. Ей бы вряд ли отказали, — отвечает мужчина.

— Почему не меня, черт возьми, — яростно вырывается у меня.

— Вероятно, она устала и поехала домой, а вас не захотела тревожить.

— Хорошо, если домой, — бормочу я, отдавая планшет безопаснику, и поворачиваюсь к Брекстону.

— Ну? — нетерпеливо спрашиваю я.

— Судя по сигналу, она покинула казино чуть больше часа назад и, скорее всего, на автомобиле, судя по скорости передвижения. Она выехала за город, пробыла там полтора часа и две минуты назад вошла в дом.

— А ты тогда какого хрена здесь? Ты, вообще, за что зарплату получаешь? — яростно рычу я. — С ней могло случиться что угодно.

— Сэр…

— Не кипятясь, парень, — Моро кладет руку мне на плечо успокаивающим жестом. — Девушка переволновалась. Решила немного прогуляться, подышать свежим воздухом, а потом поехала домой. Женщины иногда любят, чтобы мы из-за них поволновались, — Квентин улыбается и смотрит на часы. — А мне тоже пора к моим капельницам, иначе завтра получите приглашение на похороны.

Я коротко прощаюсь с Моро, благодарю сотрудника службы безопасности и торопливо иду к машине.

— А попрощаться с гостями? — окликает меня Моро, прежде чем сесть в свой черный Лексус.

— Уверен, что они даже не заметят моего отсутствия, — холодно отзываюсь я. Дрейк поспешно открывает для меня дверь Бугатти. Я оглядываюсь на Брекстона. — Что застыл? Твой объект дома. Поговорим позже.

Рони кивает, сцепив зубы. Скрепя сердце, я понимаю, что он не виноват. Личная охрана была не допущена на мероприятие. Однако Брекстон мог отслеживать передвижения Эби по сигналу ее мобильного не после того, как я приказал, а все то время, что мы были в казино. Черт, я должен был предусмотреть все варианты. Это моя вина.

Через пятнадцать минут я врываюсь в гостиную, собираясь высказать Эби все, что думаю о ее сумасбродной выходке, но нахожу там только ее туфли, сброшенные у лестницы. Они напоминают мне… Черт, не хочу допускать в свои мысли вероломную суку, но события вечеринки на яхте уже не в первый раз за сегодня воскресают в памяти. В считанные секунды оказываюсь наверху. Захожу в нашу спальню, окутанную полумраком. Силуэт безмятежно спящей Эби, свернувшейся на кровати, четко вырисовывается на темном покрывале. Она полностью раздета, платье, вместе с кружевными трусиками валяются на полу возле постели. Я подхожу ближе, отодвигаю ногой одежду и опираюсь коленом на матрас, встряхиваю Эбигейл за плечо.

— Какого черта ты вытворяешь, Эби? — спрашиваю резко.

Она вздрагивает, поворачиваясь на спину. В темноте я вижу, как поднимаются ее длинные ресницы. Шумно вздыхает и хватает меня за запястье, с силой притягивая к себе.

— Ты вернулся, — приглушенным шепотом произносит она, целуя меня в губы. Сбитый с толку, я не совсем понимаю, как реагировать на происходящее. Обнаженное совершенное тело Эби выгибается подо мной, ее кожа такая горячая, нежная, бархатистая. Гнев, бурлящий во мне, пока я ехал домой, трансформируется в совсем иное чувство. И я с грудным рыком отвечаю на ее поцелуй. Она торопливо и ловко избавляет меня от одежды, царапает мою спину и стонет, жадно прикусывая мои губы, нетерпеливо обвивая ногами.

— Ты пьяная, что ли? — смеюсь я над ее необычайной горячностью, но она затыкает мой рот своим языком, призывно приподнимая бедра, и кричит от наслаждения, когда я мощно наполняю жаждущее лоно. Ее влажные тугие тиски плотно сжимаются вокруг моей плоти, острое удовольствие пронизывает каждый атом напряженного тела. Она громко стонет, двигаясь подо мной. Ногти Эби впиваются в мои ягодицы, требуя дать ей больше, и я срываюсь в жесткий бешеный ритм. Шлепки наших тел, ее громкие стоны, запах секса, проникающий в раздувающиеся ноздри — от этого можно свихнуться, полностью утратить контроль. Я не знаю, сколько она выпила, но, черт, я готов ей позволять иногда перебрать шампанского, если результат каждый раз будет таким фантастическим.

— Черт, черт, — задыхаясь рычу я, закидывая стройные ноги на свои плечи и яростно вбиваясь в податливое, извивающееся в экстазе тело.

— Я люблю тебя. Это прекрасно, да, — стонет Эби, запрокидывая голову и сминая пальцами покрывало. — Ахх, — срывается с ее губ полурык полукрик, и она резко выгибается, бедра напрягаются, а потом начинают мелко содрогаться, и я чувствую, как пульсируют и сжимаются ее внутренние мышцы, доводя меня до мгновенного сильнейшего оргазма.

Опускаю ее ноги, оставаясь внутри. Накрываю своим телом, опираясь на локти, пытаюсь отдышаться. С губ срывается нервный смех. Сердце бешено колотится в груди, по спине стекает пот.

— Я куплю тебе ящик шампанского, малышка, — хрипло бормочу я, нежно целуя в губы, но крошка, похоже, не готова сделать небольшую паузу. Вошла во вкус. Обнаженное тело снова начинает призывно извиваться подо мной, ладони жадно скользят по спине, задевая ноготочками оставшиеся от первого раунда глубокие отметины.

— Еще, — требует Эби и ощутимо кусает меня за губу. На нее это совершенно не похоже, но я слишком потрясен разительными переменами в приятном смысле этого слова, чтобы задумываться над причинами. Она толкает меня, опрокидывая на спину, и склоняется к моему паху с недвусмысленными намерениями.

— Эй, детка, ты уверена? — я, конечно, только за, но… Но что-то не так. Я удерживаю возбужденную до безумия жену за плечи, отрывая от члена, смотрю в ошалелые от похоти глаза и растерянно провожу рукой по своим волосам.

— Паузу, окей? Бокал шампанского. Ты не против? — в моем голосе звучат шальные нотки. Она улыбается пьяной улыбкой и послушно кивает. — Мне, а тебе хватит. — поясняю, усмехнувшись.

Спрыгиваю с кровати и направляюсь к двери. Звонок мобильного телефона останавливает меня на пороге. Возвращаюсь к брошенным поверх платья Эби брюкам и, порывшись в карманах, достаю раздражающе пиликающий гаджет. Шорох простыней и чувственный стон привлекают мое внимание. Эби облизывает губы, глядя на меня, и, приподняв свою упругую попку, выгибается в призывной позе. Что за черт? Нахмурившись и не сводя глаз с жены, я отвечаю на вызов, даже не взглянув на экран.

— Привет, малыш, — произносит голос, от одного звука которого появляется резкая боль в висках. Фей. Сука вышла из сумрака? — Я слышала, что ты с ног сбился, пока искал меня. Мне жаль, что я доставила тебе столько неприятностей.

— Что ты хочешь? — грубо спрашиваю, проводя пальцем по брови. Эби, словно не замечая ничего вокруг, разводит бедра. Накрывая ладошкой промежность, потирает чувственным движением.

— Поздравить, конечно. С юбилеем, со свадьбой и новой должностью. Ты теперь Биг Босс. Признаю, что здорово просчиталась. Но мы можем все отыграть обратно, — насмешливым тоном говорит Фей, доводя меня до состояния кипения.

— Только дай мне добраться до тебя, дрянь, — угрожающе рычу я.

— И что ты сделаешь? То же самое что в последний раз? Оттрахаешь у стены. Так я согласна. — стерва смеется в трубку, я стискиваю зубы, чтобы не заорать.

— Где ты, Фей? — свирепо задаю вопрос.

— Попробуй поймай, попробуй отгадай, — продолжает насмехаться эта сука, играя на моих нервах. — Кстати, как тебе мой подарок? Уверен, что ты сейчас смотришь прямо на него. Точнее, на нее. Понравилось? Впечатляюще, правда? Извини, но не ты первый распаковал его сегодня. Но ты же у нас избавился от брезгливости, малыш. Подумаешь, чуток попользовали. Такая горячая штучка, твоя Эби. С днем рождения, любимый. — последнюю фразу Фей бросает нервным резким тоном и отключается.

Я стискиваю телефон до скрежета, слушая гудки и не отрывая взгляд от мечущейся в экстазе Эби. Сердце обрывается. Пульс бьёт в висках с силой отбойного молотка. Холодный пот выступает на лбу. Внутренности сжимаются, как от удара. Меня самого шатает, как пьяного, разум отказывается анализировать услышанные слова Фей. Из состояния прострации выводит сигнал сообщения. Мне кажется… нет, я уже знаю, что там увижу. И предчувствие меня не подводит, возвращая в кошмар, уже увиденный однажды, но все же совсем другой.

Я думал, что больше не способен испытывать боль, что потерял к ней чувствительность, приобрел иммунитет, закалился. Я думал, что у меня больше нет сердца, что Фей забрала все, чем я мог чувствовать, любить и страдать. Я просчитался, бл*дь. Снова. Эта сука знает куда бить и каждый раз попадает в цель. С отчаянной яростью отшвыриваю телефон в сторону, провожу трясущейся ладонью по своему лицу, собирая воедино разрозненные мысли. В два шага оказываюсь у кровати, тяжелым полуслепым взглядом глядя на осветившееся счастливой улыбкой лицо Эби. Не замечая моего состояния, она ползет к краю кровати на четвереньках, виляя задницей, и, встав на колени, тянется ко мне, запускает пальцы в мои волосы. Я резко обхватываю ее скулы, отстраняя от себя, и она обиженно всхлипывает, в огромных зрачках ни единого проблеска ясной мысли. Пальцы сжимаются сильнее, и глаза Эби, подернутые поволокой похоти, широко распахиваются. В них мелькает смятение. Из горла вырывается глухое отчаянное рычание, и я порывисто прижимаю ее к своей груди, к сердцу, надрывающемуся в агонии. Она затихает, расслабляется, доверчиво пряча лицо на моем плече. И уткнувшись носом в темноволосую макушку, я качаю ее в своих руках, как ребенка, которого на этот раз не смог защитить.

— Спи, малышка. Спи, — бормочу я, чувствуя, как душу разрывает свирепая незнакомая мне ранее боль. Когда она засыпает, убаюканная на моей груди, я укладываю ее в постель, накрываю одеялом и несколько часов лежу рядом, уничтоженный чувством вины и бессильной, бесполезной яростью. Мой разум, охваченный шоком, отчаянно мечется, собирая разрозненные кусочки мозаики, ищет ответы. Равномерное сопение под боком вместо утешения приносит новый виток неистовой злобы. Не на нее, а на дьявола, водившего меня кругами все это время. Теперь я знаю, кто он и зачем это делает. Кукую цель преследует, что хочет.

Слишком поздно. Внезапное озарение ничего не исправит, никого не спасет, не воскресит из могил мёртвых, не накажет виновных. Только я могу это сделать, только я. Сгребаю волосы Эби в кулак, прижимая крепче, укрывая в своих объятиях. Дыхание рвется сквозь стиснутые зубы.

Я должен был защищать ее, я должен был защищать ее. Я должен был! Настойчиво бьет по вискам одна и та же мысль. Я проваливаюсь в беспокойный сон, чуткий, рваный, наполненный кошмарами, и в каждом вижу Эби. Такой, какой я увидел ее в домике между скал. Перепуганная, но отчаянно-смелая. С разметавшимися по плечам черными, как ночь, волосами, загорелая, красивая, длинноногая, доверчиво цепляющаяся за меня, а потом исчезающая, словно призрачный туман, просачивающийся между пальцев. И я мечусь, пытаясь поймать, бегу по берегу, по волнам, за ускользающим призраком, натыкаясь на острые, как стекла, камни. Боль разрезает ступни, окрашивая океан в алый, и я падаю в ледяные волны, захлебываясь соленой, как кровь, водой, и кричу снова и снова, не узнавая собственный голос, пока внезапно не осознаю, что он не мой.

Резко отрываю глаза, подскакивая на кровати. Это Эби кричит и плачет, прижимая колени к груди. Мечется из стороны в сторону, как подстреленная птица. Я пытаюсь поймать, удержать на месте, успокоить, но она не дается, глядя на меня, как на чудовище, словно мы только что видели один кошмар на двоих, и она до сих пор не проснулась. Ее лицо покрыто испариной, кожа горит, как в лихорадке. Мне удаётся перехватить ее запястья. Завожу их за спину, вплотную прижимая к себе. Боже, она как кипяток и продолжает кричать в истерике, клацая зубами, бросаясь ругательствами, которые я никогда от нее не слышал. А потом словно выдыхается, затихает, обмякнув в моих руках, и бормочет охрипшим, угасающим голосом:

— Ненавижу тебя. Ненавижу. — закрывает глаза, трясясь в ознобе, зубы мелко отбивают дробь, кожа горячая, сухая. Меня снова охватывает паника. Я думал, что самое страшное уже случилось. Я должен был сделать это сразу. Взять на руки и отвезти в больницу. Какого черта? Я, что, идиот? О ней надо было думать, о ней, придурок.

Не тратя больше ни секунды на самобичевание, отпускаю Эби, укладывая на подушку. Встаю с кровати и вызываю врача, возвращаюсь к обратно и одеваю Эбигейл, потом сам. Все действия чёткие, методичные, выверенные. Режим автопилот запущен. Прибираю разбросанные вещи, складываю покрывало, приоткрываю окно, чтобы проветрить спальню, и бегом несусь вниз, когда подъезжает врач. А после мечусь по комнате, как загнанный в клетку зверь, пока доктор с мучительной тщательностью осматривает ее.

— Нужна госпитализация, — выносит свой вердикт, не глядя мне в глаза. Сердце ухает вниз, я застываю, запустив пальцы во взъерошенные волосы. Я неотрывно смотрю на бескровное, лишенное признаков жизни лицо Эби.

— Что с ней? — от переживаемого ужаса голос начинает хрипеть.

— У меня подозрение на токсическое поражение. Скорее всего, пострадали почки. — снимая перчатки, произносит доктор. Я перевожу на него обезумевший взгляд, он, в свою очередь, смотрит на меня с колючим напряжением.

— Насколько это опасно? — спрашиваю я.

— Общее обследование прояснит картину, — уклончиво отвечает доктор. Я рассеянно киваю. Напряжение в глазах врача сменяется откровенным неприятием, но мне плевать.

— Алкоголем от вашей жены не пахнет. Вы принимали наркотики? — его резкий вопрос застает меня врасплох.

— Нет, я… — запинаясь произношу я, потирая лоб.

— А она? — настаивает док.

— Я… Черт, я не знаю, — яростно бросаю я, ударяя ладонью в стену. Доктор невозмутимо смотрит на меня.

— До машины донесете? Или санитаров позвать с носилками? — сухо задает очередной стандартный вопрос, закрывая свою сумку с медицинскими принадлежностями.

— Сам, — односложный ответ звучит грубо. Подхватив девушку на руки, иду вслед за доктором. Уже в машине спохватившись собираюсь за сменными вещами для Эби, но врач меня останавливает.

— Не надо, — твёрдо говорит он. — В реанимации они ей не понадобятся. Принесёте, когда в палату переведем.

— Реанимация, — эхом повторяю я.

Доктор кивает и, отворачиваясь от меня, устанавливает капельницу. Я обессиленно опускаюсь на сиденье, глядя на неподвижно лежащую на носилках Эбигейл, на иглы в ее венах. Меня пронизывает настоящий ужас от одной только мысли, что… Я гоню дурные предчувствия прочь, но они возвращаются, ударяя в грудь волной осязаемого страха. Неотложка включает сигналку и быстро выдвигается с парковки. По дороге Эби начинает тошнить, и один из санитаров торопливо подставляет урну, пока я держу ее голову. Эби рвет без остановки до самой больницы. Она стонет от боли, не открывая глаз и не приходя в сознание. А потом ее увозят в стеклянные двери, бросая меня в коридоре наедине с неизвестностью. Мне остается только ждать, меряя коридор шагами. Шатаясь, я выхожу на улицу, закуриваю сигарету. Воспаленным взглядом замечаю стоящих возле Бугатти Дрейка и Брекстона. Они откуда взялись? Следом ехали? Отворачиваюсь, закрывая глаза. Холодный дождь сменяется мокрым снегом. Никотин наполняет легкие, оставляя горький привкус во рту. Я опускаю голову и смотрю на свои дрожащие искалеченные пальцы, сжимающие полуистлевшую сигарету. Помню, как увидел их впервые, когда очнулся в больничной палате один на один с болью. И пока не сняли бинты, я до последнего верил, что меня обманывают, по-детски надеялся, что произошла какая-то ошибка, и все мои пять пальцев на месте. Я так убедил себя в этом, что чувствовал их. Я и сейчас иногда чувствую. Фантомные ощущения знакомы многим, кто оказался в похожей ситуации. Но с людьми так не получится, и даже фантомная боль не даст ощущения присутствия. И я отчётливо понимаю, что если потеряю ее, то все для меня закончится, не будет никакой надежды, никакого чистого листа и новой жизни.

Я не знаю, сколько проходит времени. Стою на ветру в одной футболке и джинсах, не чувствуя холода, и курю одну сигарету за другой. В голове выстраивается четкий план действий, и я уже знаю, что буду делать, каждый ответный удар просчитан. Никаких больше отсрочек и промедлений. К черту Бернса и ФБР. Когда они нужны, их никогда не оказывается поблизости. Я еще помню, как отчаянно ждал звука полицейских сирен, когда Кертис Морган ворвался в наш дом, и они зазвучали, но слишком поздно. Если есть хотя бы один мизерный шанс справиться в одиночку, никогда нельзя ждать. Надо делать, уверенно, неумолимо, без промедления, не отступая ни на шаг. Рисковать, а не заигрывать с врагом, не пытаться просчитать его планы и слабые места, играя по его правилам, а бить сразу, иначе он получит шанс изучить тебя точно так же или еще хуже — приручить и изменить, превратив в свое подобие.

Я слышу, как открываются двери за моей спиной, и, повернувшись, снова встречаю холодный пристальный взгляд доктора. Он смотрит на меня бесстрастно и даже немного зло. Снимает маску, отводя взгляд в сторону. Я каменею, чувствуя, как все внутри натягивается от панического страха. Я хочу, чтобы док заговорил со мной и одновременно боюсь услышать то, что он скажет.

— Мы сняли острое состояние. Теперь оно не критическое, а стабильно тяжелое. Но поражение очень серьёзное. Если показатели ухудшатся, есть вероятность отказа почек, а далее операция и пересадка. Вы понимаете, сколько это может стоить?

— Деньги не проблема. Делайте все необходимое, — хрипло говорю я, бросая сигарету в урну. Доктор снова впивается в меня критичным взглядом.

— Я знаю, кто вы, и знаю, что деньги для вас не проблема, — резко произносит доктор. В серьезных внимательных глазах неприкрытая неприязнь. — Но есть еще кое-что, и я обязан вам сообщить. Потому что в критической ситуации решение принимать придётся именно вам.

— Что? Говорите, — глухо требую я.

— В ее состоянии мы не можем давать ей сильнодействующие препараты без угрозы навредить плоду, но без них ее шансы сильно снижаются. Срок небольшой, и, ввиду создавшихся обстоятельств, стоит подумать о прерывании беременности.

— Прерывании беременности? — чувствуя сильнейшее головокружение, переспрашиваю едва слышно. В поисках опоры прислоняюсь к столбу и обессиленно сползаю вниз, опускаясь на корточки.

— О том, что ваша жена беременна, вы тоже не знали? — обжигает холодом голос доктора. Я отрицательно мотаю головой.

— Я не знал, — сипло бормочу я. — Наверное, она собиралась сказать мне вечером. У меня сегодня день рождения… уже вчера… я, — воздуха в легких не хватает, чтобы продолжить, я шумно вдыхаю, поднимаясь на ноги. В выражении лица доктора что-то неуловимо меняется. — Какие шансы? — интересуюсь надтреснутым голосом.

— Именно беременность вашей жены спровоцировала реакцию организма на отравляющее вещество. Я уже сказал, что поражение очень сильное и лечение необходимо. Щадящая терапия — огромный риск. Однако в период беременности защитные системы нестабильны и могут работать как во благо, так и во вред. Поэтому поставить точный прогноз в данном конкретном случае очень проблематично.

Доктор замолкает, наблюдая за мной в ожидании ответа.

— Так что? Прерываем беременность? — спрашивает нетерпеливо, испытывающе смотрит в глаза. Я мотаю головой, чувствуя, как возвращается отрезвляющая ярость, рассудок проясняется от пелены шока.

— Нет. Она мне этого никогда не простит.

— Вы понимаете ответственность?

— Я понимаю, что у меня нет выбора, док.

Сколько раз я приходила в себя в палате реанимации, опутанная капельницами под аккомпанемент назойливого монотонного писка медицинской аппаратуры? Не сосчитать. И каждый раз я словно заново переживала рождение, но не в новой жизни, не в новом теле. Все тот же кошмар и все та же я, покрытая шрамами изнутри и снаружи. Умирать не больно, страшнее возвращаться, осознавая, что все повторится снова, и упорно цепляться за надежду, мечтать, несмотря ни на что, карабкаться к свету из последних сил и разбиваться о реальность, чтобы родиться снова. Петля бесконечности, бесконечности боли и испытаний, по которой блуждает каждый из нас в поисках счастья. Мы верим, что оно ждет нас за новым поворотом, бежим навстречу, торопимся жить, но на самом деле ходим по замкнутому кругу. А потом открываем глаза…

Я шевелю пересохшими губами, окидывая взглядом стерильную палату. Слепящий свет, специфический больничный запах, белый потолок, бежевые стены. Каждый вздох отдаётся болью в груди. Свинцовая тяжесть сковывает оледеневшие мышцы. Я снова обессиленно опускаю ресницы, ощущая, как непрошенная влага стекает по щекам. Я вспоминаю, как однажды очнулась, не чувствуя своего тела, в кромешной темноте, хотя мои глаза были распахнуты. Наверное, в восемнадцать лет девочки должны хранить в памяти совсем другие воспоминания. Бантики, утренники, семейные пикники, мороженое в кафе с подружками, поцелуи украдкой и записки от влюбленных мальчиков, первая любовь, первые разочарования… У меня все было иначе. Неважно, кто виноват и какими были причины. У каждого они свои.

Сегодня я очнулась, не чувствуя своего сердца. А это, поверьте, в миллион раз страшнее слепоты.

Я слышу, как открывается дверь в палату реанимации и приближающиеся твёрдые уверенные шаги. Отодвигается стул и скрипит под тяжестью тела, шелестят страницы. Я открываю глаза и, щурясь от яркого света, смотрю на доктора. На его коленях моя карта, взгляд внимательных серых глаз прикован к моему лицу.

— С возвращением, Молли, — мягко произносит доктор приглушенным медицинской маской голосом. Пальцы в резиновых перчатках ощупывают мой лоб, приподнимают веки. — Как вы себя чувствуете? — сложив ладони поверх медицинской карты, спрашивает он.

— Я не чувствую, — отвечаю скрипучим голосом.

— Хорошо меня видите?

— Размыто. У меня плохое зрение. И я не Молли. Меня зовут Эбигейл.

В глазах доктора мелькает удивление.

— Хорошо, как скажите, — кивает он. — А что с настроением, Эбигейл? Угроза миновала, уверенно идете на поправку. Через пару дней переведем вас в палату. Все самое страшное позади.

— Скажите, он умер? — тихо задаю единственный волнующий меня сейчас вопрос. Доктор хмурится в недоумении.

— Кто?

— Ребенок, — шелестит мой голос.

— Нет, что вы. С ребёнком все в порядке. Надо будет еще провести дополнительные исследования, но на данный момент никаких угроз для вашей беременности не выявлено, — бодрым голосом сообщает врач. Я задерживаю дыхание, покрываясь холодным потом. Облегчение, отчаянье, боль — все смешалось.

— Спасибо, — бормочу я, слабо качнув головой.

— Не за что. Это моя работа, Эбигейл. Хотя вопрос о прерывании беременности стоял, но ваш муж не дал согласия и, как оказалось, правильно сделал.

— Вы сказали ему? — резко спрашиваю я, задыхаясь от острого спазма в груди.

— Простите, но в данном случае сюрприз сохранить не удалось. Но главное, что все живы, правда же? И мистер Морган с нетерпением ждет, когда сможет вас увидеть.

— Нет, — ожесточённо, отчаянно кричу я, хватая доктора за руку. Аппараты пронзительно пищат, и врач встревоженно смотрит на меня. Мягко накрывает мою ладонь успокаивающим жестом. Я смаргиваю выступившие слезы. — Я не хочу в палату. Оставьте меня здесь так долго, сколько можете.

— Почему?

— Не хочу его видеть. Не пускайте сюда моего мужа. Прошу вас. Я не могу! Пожалуйста, — всхлипывая, умоляю я, и доктор встаёт, склоняясь надо мной, осторожно удерживая за плечи.

— Тихо, Эбигейл. Вам нельзя волноваться. Ложитесь, — мягко произносит он, опуская меня на подушку. — Расслабьтесь. Любое нервное потрясение неблагоприятно сказывается на вашем ребёнке. Подумайте о нем и постарайтесь успокоиться.

— Вы не понимаете. Если он придет, я умру. Не позволяйте ему. Я знаю, что вы можете. Скажите, что у меня стресс, что я умерла, что угодно, но не пускайте.

— Эбигейл, сейчас вы должны думать не только о себе…

— Да заткнитесь вы, — яростно кричу я. — Я почти два года прожила в реанимации, и знаю все ваши дежурные фразы. Я сбегу, как только он появится. Вы слышите меня?

— Я вас понял, Эбигейл, — невозмутимо кивает доктор. — Сразу после перевода в обычную палату я пришлю к вам очень хорошего психиатра, и вы поговорите о том, что вас тревожит. И пока он не одобрит визиты вашего супруга, мистер Морган не получит разрешения навещать вас. Договорились?

— Да, доктор. Спасибо, — слабым, еле слышным голосом благодарю я, закрывая глаза и откидывая голову на подушку.

— Что значит, я не могу ее увидеть? Кто мне запретит? Вы? — резко спрашиваю я, глядя на преградившего вход в отделение охранника. Надо заметить, что комплекция у парня внушительная, но я сюда не драться пришел.

— У меня есть предписание лечащего врача, — бесстрастно сообщает он, тыча мне в нос какой-то бумажкой. Мне, вообще, похрен, что там написано.

— Нет такого предписания, согласно которому муж не может пройти в палату к собственной жене, — отталкивая руку охранника, неумолимым тоном говорю я.

— Вы ошибаетесь, мистер Морган. Доктор Кларенс действует исключительно в интересах своей пациентки.

— Я сам позабочусь об интересах своей жены!

Я снова пытаюсь пройти, но охранник уверенно останавливает меня, и из-за его спины появляется еще один, не менее внушительный. Это что за цирк-шапито? Они, бл*дь, издеваются? Нашли злодея!

— Позовите тогда этого вашего Кларенса, — рявкаю, убирая руки в карманы пиджака и всем видом давая понять, что не сдвинусь с места, пока моя просьба не будет удовлетворена.

— Вернитесь в фойе, и доктор подойдет, как только освободится, — сдержанно произносит несговорчивый сотрудник охраны. — Я сообщу о вашем визите прямо сейчас, — добавляет он, заметив мой непреклонный вид.

— Пять минут, — показываю здоровую кисть. — Пять, и не минутой больше. Потом я вернусь, и вы меня не остановите.

— Пройдите, пожалуйста, в фойе, мистер Морган, — терпеливо повторяет здоровяк. Разъярённо рыкнув, я разворачиваюсь на пятках и иду вдоль коридора в указанном направлении.

Доктор появляется через три минуты. И я несколько обескуражен, потому что это женщина. Невысокая, полноватая шатенка средних лет в элегантном костюме, поверх которого надет врачебный халат. Я встаю с дивана, обтянутого искусственной, местами вытертой кожей, с недоумением глядя на мисс или миссис Кларенс. Ошибка исключена. На нагрудной табличке написано имя Элоиза Кларенс и должность, вводящая меня в ступор. Психолог.

— Добрый день, мистер Морган. Мне сказали, что вы настойчиво хотели переговорить со мной? — официальным тоном начинает беседу, окидывая меня внимательным изучающим взглядом, подмечающим все детали: и мой растрепанный вид, и помятую рубашку, и многие другие факторы, выдающие нервное состояние. Она протягивает руку, и я быстро пожимаю ее, растеряв первоначальный запал негодования. Воевать с женщиной не входило в мои планы. Тем более с мозгоправом. К тому же Элоиза Кларенс производит впечатление разумного человека, с которым можно договориться. Я бы никогда не подумал, встретив ее на улице, что она доктор. С собранными в аккуратный пучок волосами и стильными очками в тонкой оправе, сползающими на кончик длинноватого носа, она больше напоминает учительницу, чем врачевателя душ.

— Да, мисс…

— Называйте меня доктор Кларенс, — произносит женщина, продолжая изучать меня серьезными карими глазами. — Вам удобно говорить здесь?

— Удобно. Хотелось бы понять, какое отношение психиатр имеет к проблемам моей жены с почками? — сразу перехожу к интересующему меня вопросу. Доктор пару секунд пристально смотрит мне в глаза, словно пытаясь сделать для себя какие-то выводы на мой счет.

— Вы правы, мистер Морган, токсическое поражение, если только оно не было спровоцировано намеренно самим пациентом, не имеет никакого отношения к моей практике.

— Тогда почему вы здесь в качестве лечащего врача моей жены и являетесь инициатором запрета на посещения? Это какая-то ошибка? Охранник что-то напутал? — спрашиваю я. На самом деле сложности мне сейчас ни к чему. Я не хочу заниматься еще и бюрократическими проволочками. Мне просто нужно увидеть Эби. Нам обоим это необходимо.

— Никакой ошибки, мистер Морган, — доктор Кларенс разбивает мои надежды на быстрый исход сложившегося недоразумения. Я раздраженно сжимаю губы, а она продолжает: — Ваша жена сама попросила о психологической помощи. Врачи клиники не вправе отказать пациенту, учитывая обстоятельства и диагноз, с которым она попала к нам. Беременность пациента также играет немаловажную роль. В этом состоянии психика женщин больше всего уязвима. Стрессы, переживания, депрессии противопоказаны во избежание возможных последствий.

— Каких последствий? — уточняю глухим растерянным голосом.

— Мистер Морган, ваша жена находится в состоянии стресса, она подавлена и дезориентирована, и действительно нуждается в моем наблюдении и консультациях. Если положение усугубится, может развиться глубокая депрессия, которая пагубно скажется на течение беременности.

— Все ваши слова не объясняют, почему я не имею права навестить мою жену. Могу вас заверить в том, что мое присутствие не несет ни малейшей опасности для миссис Морган, — грубовато говорю я. Женщина понимающе улыбается уголками губ, но взгляд остается острым и внимательным.

— Это ваша точка зрения, — лаконично отзывается мозгоправ. Первоначальная симпатия уверенно испаряется, сменяясь растущим раздражением.

— А у вас другая? — уточняю я, не удержавшись от иронии.

— У вашей жены другая, а я, как врач, обязана думать о психическом состоянии своей пациентки.

— Чем я могу ей навредить? — срываюсь, от ярости повышая голос. Воцаряется небольшая пауза, в течение которой доктор Кларенс неотрывно смотрит мне в глаза.

— Я не имею права разглашать информацию, полученную от пациентки, — спокойно отвечает женщина, и я понимаю, что она так просто не сдастся.

— Хорошо, — взяв себя в руки, киваю я. — Давайте говорить откровенно, — оглядываюсь по сторонам и, убедившись, что нас не услышат, продолжаю приглушенно: — Я знаю, что она вам сказала. Мы были вместе на мероприятии по случаю моего юбилея. Потом она уехала с девушкой, с которой я некогда был близко знаком. Не вдаваясь в детали, скажу, что мою жену заманили в ловушку, накачали наркотиками и использовали в сексуальном плане. Целились в меня, а досталось ей. И это тоже правда. Меня не было рядом, и я ответственен за то, что случилось. Я знал, что Эб… Молли наивна и доверчива, и ее легко обмануть, и не должен был спускать с нее глаз. Не собираюсь ни отрицать свою вину, ни оправдываться. Я пострадал не меньше, но уверяю, доктор Кларенс, я единственный, кто способен ей помочь справиться с этим.

— Я не уверена, — категорично возражает женщина. Судя по реакции, мои слова не стали для нее откровением. А значит, Эби помнит… Я надеялся, что нет. Все гораздо сложнее, чем я думал. Она доверяла мне, я обещал ей безопасность и подвел… Я никогда не прощу себе того, что случилось, но мне придется, черт возьми, всеми правдами и неправдами заставить Эби простить меня. Еще не придумал как, но я сделаю это. Она научится доверять мне снова.

— Послушайте, док, — устало произношу, проводя ладонью по лицу. — Да, факты говорят против меня. Наша свадьба была спонтанной, а беременность незапланированной, но мы знакомы с детства…

— Это я знаю. Молли рассказала мне все. Не нужно повторяться, — осторожно обрывает меня доктор Кларенс, поправляя очки, и впервые проявляет подобие смущения и сочувствия. — Вам не стоит волноваться, что откровения вашей жены узнает кто-то еще. Это врачебная тайна врача и пациента, а я слишком дорожу своей карьерой и добрым именем, чтобы нарушать ее.

— Если вы знаете, то почему запрещаете увидеть ее? — недоумеваю я.

— Потому что вы знаете не все.

— Так расскажите мне.

— Не могу. Просто поверьте на слово, у Молли есть причины не доверять вам. Не в моих интересах разрушать семьи. Моя деятельность направлена на сохранение и налаживание отношений между супругами. Поэтому не мешайте мне делать мою работу. Позвольте помочь Молли принять то, что случилось, и подготовить почву для вашего разговора. Если сейчас я позволю вам увидеть ее, то вы только усугубите ситуацию, спровоцируете новый приступ паники. В ее моральном и физическом состоянии острый стресс может вызвать самопроизвольное прерывание беременности или отразиться на развитии плода. Уверена, что вы поймёте меня, если как следует подумаете обо всем.

— Скажите мне то, чего я не знаю! — с отчаянной мольбой прошу я. Элоиза Кларенс с сожалением качает головой.

— Не имею права, мистер Морган. Когда придет время и Молли будет готова, она расскажет вам сама. А теперь извините меня, но я должна идти к пациентам, — доктор вежливо прощается и разворачивается, чтобы уйти.

— Постойте. Еще один вопрос, — останавливаю я ее. — Сколько времени мне придется ждать?

— Сколько нужно, мистер Морган. Я дам вам знать, если ситуация стабилизируется, — Кларенс вымученно улыбается и, развернувшись, торопливо уходит прочь.

Я бессильно смотрю ей вслед, пока она не скрывается из зоны видения, и на автопилоте иду к выходу. Я не спал с той ночи. Ни минуты. Не мог себя заставить. Первые сутки провел возле реанимации, едва не свихнувшись. Потом начал действовать, связался с Бёрнсом. Сообщил о звонке Фей и ее последней выходке, потребовал вычислить суку. Он сказал, что займется и мне нужно ждать, но ждать я разучился. И я подключил все свои связи, одновременно закрыв вопрос с Купидоном. Мое первое решение в должности президента корпорации принималось не под стеклянным куполом в окружении членов совета директоров и было направлено не на преумножение капиталов и развитие бизнеса. Я нанес удар в одно из самых прибыльных теневых направлений Медеи, организовав серию пожаров и бытовых взрывов в научно-исследовательских лабораториях и подпольных цехах, где производили Купидон и Имитацию. С помощью Тима Брекстона я взломал архивы Медеи и стер всю информацию по чудо-препаратам. Когда я вернулся в больницу, на самом крупном заводе корпорации «Медея Фарм» полыхал пожар, уничтожая миллионные вложения. Эби перевели в палату, но не пустили к ней. И вот сейчас некая доктор Кларенс говорит, что я снова должен ждать. Ирония, насмешка судьбы? Или проклятие?

Не помню, как оказываюсь в автомобиле. В руках сигарета, в голове воспоминания о нашем с Эби детстве, во рту горечь, в сердце гнев. Неосознанно, на интуитивном уровне я всегда чувствовал, что она нуждается в моей защите и почти всегда оказывался рядом, если Эби была в опасности. Почему же сейчас мое проверенное годами чутье подвело? И почему, черт возьми, Эби пошла с Фей. Что эта подлая тварь ей могла наплести? И как, находясь в международном розыске, Фей оказалась незамеченной на приеме в казино, где было полно камер и охраны? А ведь Бернс предупреждал меня, что она может быть где угодно. Фей все это время была здесь и ждала удобного случая.

Брекстон не заводит мотор, ждет приказа, а я не в состоянии решить куда ехать. Я знаю, что должен делать, но необходимо все подготовить и правильно рассчитать, чтобы успеть до того, как Бернс опомнится и пришлет за мной группу задержания.

— Босс, загляни в свой мобильный, — неожиданно подает голос Брекстон. — Тим восстановил удалённые файлы с телефона Эбигейл и выслал на твою электронную почту.

Затушив сигарету, я извлекаю гаджет из кармана пальто. Нажатием пальца открываю сообщение от Тима Брекстона.

— Бл*дь, — вырывается у меня, когда я начинаю листать фотографии, полученные Эби во время приема. Похоже, это и есть «то, что я не знаю», по версии Элоизы Кларенс. Вопрос, почему Эбигейл уехала с Фей, снимается с повестки. — Сука, — глухо рычу, выронив телефон, когда дохожу до серии снимков с Ребеккой и ее референтом. Не нужно гадать, какие выводы сделала Эби, увидев фотографии. А потом… Я в полном дерьме. Никакой психолог не заставит Эбигейл согласиться снова заговорить со мной. Хотя бы заговорить… Застонав, как раненный зверь, я упираюсь лбом в холодное стекло, закрывая глаза в бессильной злобе, пытаясь придумать выход из тупика, в котором оказался по чужой воле, но по своей вине.

— Я ждал тебя, парень, — не сводя с меня острого пронзительного взгляда, хрипит Моро, сдернув костлявой рукой, покрытой синими венами, кислородную маску.

Его бледное, испещренное морщинами лицо выглядит жутко и отталкивающе, но глаза все еще горят живым безумием. Сложно представить, что этот полумертвец, еще неделю назад облаченный в дизайнерский костюм, играл со мной в рулетку. Но даже в окружении капельниц и медицинских аппаратов, поддерживающих угасающую жизнь, Квентин Моро ведет себя точно так же, как в главном офисе корпорации.

Он не вызывает ни жалости, ни сочувствия и не заслуживает снисхождения. В данном случае смертельная болезнь не является ни оправданием, ни смягчающим обстоятельством. Моро всегда четко отдавал отчет в том, что он делает и с какой целью. Он с хладнокровной целеустремлённостью пытался уничтожить меня, попутно убивая всех, кто был мне дорог. Не своими руками, нет. Он всегда стоял за спинами исполнителей, манипулировал, руководил, подталкивал. Грандиозный стратег, он умудрялся использовать даже собственных врагов, чтобы добраться до меня.

Я неторопливо приближаюсь к больничной кровати, впервые не чувствуя себя неуютно под сканирующим, словно живьём снимающим кожу, взглядом. Отодвигаю стул и сажусь напротив. Сегодня я готов выслушать сумасшедшего проповедника религии, придуманной им самим. Но он не спешит начать, присматриваясь ко мне, изучая.

Время утекает сквозь пальцы — для меня всего минуты, а для него, возможно, последние мгновения жизни. Наши взгляды скрещены в последнем раунде затянувшейся игры. Приставить кольт к его виску и выстрелить — было бы слишком просто. Его не пугает смерть, уверен, что он даже жаждет ее.

Квентин Моро считает себя философом и мудрецом, но он всего лишь типичный представитель циничного продажного мира порока, денег и власти, грехов и безнаказанных преступлений, безжалостных игр человеческими душами и жизнями. Его слова, сказанные в разное время, всплывают в памяти, только сейчас обретают смысл, не замечаемый раньше.

«Чем больше потерь, тем менее чувствительными мы становимся. Однажды боль будет восприниматься тобой совсем иначе. Ожесточение, фатальность всего сущего, продажность и грязь этого мира быстро снимают с нас слой за слоем способность к состраданию и любви к ближнему. Этот процесс неумолим, к сожалению. Мы все в определенный момент жизни мечтаем и жаждем изменить мир. А спустя годы этот мир меняет нас, подстраивая под свои законы.»

«Молодость… Время иллюзий и первых настоящих потерь. Они ощущаются так остро, кровоточат, оставляя глубокие шрамы, которые спустя десятилетия никто не рассмотрит, и ты сам не вспомнишь, кто и когда их оставил.»

«Я советую тебе не торопить события, насладиться мгновением боли и радости. Они редко могут существовать раздельно, как две стороны одной монеты, как инь и янь. В мои годы ты будешь скучать по бурным страстям и перенесенным страданиям. Опыт даст тебе иммунитет, он, как универсальная вакцина, вытравит из души уязвимые места, выстроит несокрушимые стены, за которыми не останется ничего по-настоящему стоящего. Цели, поставленные задачи и найденные решения. Эмоции постепенно угаснут, сердце охладеет. Ты будешь спорить. Я вижу в твоих глазах огонь, и я завидую тебе, Джером. Я на него не способен. Мой удел — театр одного актера и почти сыгранная пьеса, которая не принесет мне ни радости, ни разочарования.»

— Ты доиграл свою пьесу? — мой голос напрочь лишен эмоций. Бескровные сухие губы изгибаются в подобии улыбки, и в глазах Моро появляется триумфальный блеск.

— Ты запомнил, — кивает он. — Почти, Джером. Остался последний акт, и можно будет поднимать занавес.

— Ни радости, ни разочарования? — снова цитирую его слова.

— Удовлетворение, — тяжело выдыхает он. — Каждый в итоге получил то, что заслужил.

— Ты сумасшедший, Квентин. Ты убивал людей. Ради чего?

— Расскажи мне. Я вижу, что у тебя есть теория, — окинув меня снисходительным взглядом, скрипучим голосом предлагает Моро.

— Ты мстишь Кертису Моргану через меня, пытаешься перемолоть, уничтожить, сделать таким же, как вы. Твой враг давно мертв, и ты скоро сможешь лично высказать ему свои претензии.

— Близко, но мимо, парень. Чтобы ты понял, я должен рассказать тебе то, что ты не найдешь ни в одном досье. Мы тщательно храним семейные тайны, Джером, не делая их достоянием общественности. Семья — это святое, не так ли?

— Что ты можешь знать о семье и святости? — презрительно спрашиваю я.

Жесткая усмешка кривит тонкий рот Моро.

— Столько же, сколько и ты, Джером. Ты должен послушать мою историю. В последний раз. И многое встанет на свои места. Я постараюсь быть кратким, а это впервые. По большому счету я уже сказал тебе достаточно, и если ты постараешься вспомнить, то поймешь, что я на самом деле хотел сказать…

— Ты отвлекаешься, — резко прерываю. — Переходи к главному.

— Все такой же нетерпеливый, — ухмыляется Моро. — Я не солгал тебе ни разу, Джером. И когда говорил, что мы были с Кертисом Морганом друзьями, я не лукавил. И о том, что простил его, тоже. Но простить мертвеца и забыть долги — не одно и то же. Мы так воспитаны, Джером. Некоторые преступления не имеют срока давности и должны быть оплачены. Рассчитываться по счетам пришлось тебе, но я щедро компенсировал твои потери. Нет, не возражай. Позже. У меня тоже была семья, парень. Отец, мать, старший брат. Бизнесом отца в свое время заинтересовался Даниэль Морган. Он сблизился с моими родителями, вошел в доверие, и так мы с Кертисом стали друзьями. У нас оказалось много общего: интересы, взгляды на жизнь, цели, к которым стремились. Мы ходили в один колледж, посещали одни и те же вечеринки, и нас мало интересовали дела наших отцов, которые в один роковой момент не сошлись во мнениях. Я был на занятиях, когда машину с моими близкими расстреляли. Все случилось средь бела дня на улице. Никто не выжил, а заказчика, разумеется, не нашли. Даниэль Морган проявил неожиданную заботу обо мне, искренне сочувствовал и стал настоящим благодетелем, бескорыстным и благородным, как мне тогда казалось. Направлял, советовал, ввел в свой бизнес, а взамен я инвестировал в Медею средства, полученные в наследство от отца, и был искренне благодарен Даниэлю за участие в своей судьбе, будущем. Истина всегда рядом, но я осознал ее, когда окончил университет и начал работать под началом Моргана. В мои руки попали факты, прямо указывающие на то, что мой благодетель организовал убийство неудобного партнёра. Моя мать и брат попали под пули случайно. Случайные жертвы, Джером. Ничего не напоминает?

— Дальше, — требую я, стиснув челюсти.

— Я, как и ты, годами вынашивал свою месть и совершил ее. Даниэль Морган тоже был расстрелян, но его жена и сын не пострадали. Тогда у меня еще имелся свой кодекс справедливости, и я верил в дружбу. Кертис и я не имели никакого отношения к войне между нашими отцами. Он так и не узнал, что это я заказал Даниэля. А дальше… Дальше ты знаешь. Кертис занял пост отца, а я попал в правление. Мы развивали бизнес, продолжили разработки по Купидону, замороженные в свое время Даниэлем Морганом. Оба женились. Кертис ради выгоды и связей, я по любви. Я видел, как менялся Кертис, как развращали его власть и растущие капиталы на счетах, и сам становился таким же, хотя в глубине души был уверен, что отличаюсь, но, разумеется, это было не так. Работа над Купидоном и открывающиеся возможности изменили нас обоих. То, что мы делали, может показаться кощунственным и диким для многих непосвящённых. И я наивно полагал, что смогу сохранить свою жену и нашу с ней любовь незапятнанной. Моя болезнь, как кара за грехи, стала приговором, но мне удалось выжить, и я внезапно осознал, что не должен терять время впустую, тратить его на сделки с совестью и бессмысленные сомнения. Я начал жить так, как хотел, как считал нужным, и мне не было стыдно. Ни перед людьми, которые пострадали, ни перед Дайаной. Я втянул ее в работу над Купидоном, хотя прекрасно знал, что ей совсем не понравится то, что она узнает во время исследований. Так и вышло. Чем больше она спорила, тем сильнее меня раздражала. Иногда мне хотелось плюнуть на последствия и показать результаты неофициальных тестов Купидона, проводимых на проститутках.

— Она знала, — отвечаю я мрачно.

— Да. Дайана взяла документы из моего сейфа. Она оказалась умнее, чем я думал, — болезненный огонь появляется в бледных глазах Моро. И он на мгновение оживает.

— Она любила тебя. Несмотря на то, что узнала, — с укором бросаю я, и он снова невозмутимо кивает.

— Я знаю.

— И ее вины в том, что сделал с ней Кертис Морган, не было, — продолжаю звенящим от ярости голосом. Но все мои слова рикошетят о восковую маску Моро.

— И это тоже я знаю, — отвечает он.

— Она не сдала тебя, только его, хотя могла.

— Да, не сдала.

— Она хотела вернуться, узнав, что у тебя рецидив, потому что продолжала тебя любить.

— Да, так и было, — в его голосе наконец-то проскальзывает напряжение. Он закрывает глаза, словно собираясь с последними силами.

— А ты отправил к ней Роберта Крауза, который все это время работал на тебя. Это письмо, что ты мне показал, предназначалось тебе, а не Логану.

— Да, ты удивительно осведомлён, парень, — измученно соглашается Моро с каждым моим выпадом.

— И тебе нечего ответить? — в моем голосе отчётливо звучат металлические нотки. Мне хочется удушить его собственными руками и смотреть в рыбьи пустые глаза, пока последняя судорога не покинет тело.

— Я узнал обо всем, что ты мне изложил, уже после ее гибели, — хрипло произносит Моро. Он открывает глаза. Его взгляд тухнет, остывает. — Она отправила мне письмо, которое дошло спустя три дня после ее смерти. До этого момента у меня была другая версия событий. Дайна спуталась с моим лучшим другом. Потом вступила в сговор с полицией, сбежала, будучи беременной от другого, прихватив компромат против меня. Все это смотрелось не очень, не так ли?

— Где письмо? — вздрогнув, спрашиваю я.

— Я сжег его, Джером, вместе со своей душой и после развеял пепел над ее могилой, — глухим голосом ответил Моро. И я понимаю, что он не лжет. Все, что он делал позже — отголосок войны, проигранной самому себе. Ломая меня, Моро испытывал садистское удовольствие оттого, что кто-то уверенно повторяет его ошибки, его грехи.

— Ты хотел, чтобы я убил ее? — ледяным тоном интересуюсь я.

— И ты убил, — согласно кивает Моро, в изнеможении прикрывая глаза.

— Я про Эбигейл, — резко уточняю я.

— Крошка Кеннета не входила в мои планы, и мне пришлось откорректировать их, задействовать амбициозную Ребекку Томпсон. Я ставил на Фей, но она оказалась недостаточно хороша, недотянула. Ты помнишь, что говорил Кертис о женщинах?

— Категории, на которые он их делил? — конечно, я помню. Слово в слово. Как можно забыть подобный цинизм?

«К первой относятся сучки, которых я трахаю или использую для работы, вторые — секретное оружие, предназначенное для особых целей. Все остальные — скот, которым я торгую.»

— Я разделял его мнение с тех пор, как Дайана уехала. Эмоции угасли, ничего не осталось. Я перестал чувствовать, и ни одной тени сомнения не закралось в мысли, когда я давал приказ Краузу на ликвидацию своей беглой неверной жены. В моих глазах она была виновна. Я не испытывал ненависти или гнева. Это было нечто другое, куда более глубокое, мощное, опустошающее. Я понимал, что мое решение станет роковым и для меня тоже, и не боялся. Я даже хотел испытывать снова боль и ярость. А потом получил письмо, отравившее меня. Оно на какое-то мгновение воскресило того, кем я был раньше, кого она во мне видела и любила вопреки всему. Секунды страданий, испытанные тогда, останутся самыми волнительными воспоминаниями из моей жизни. И когда они угасли, я сжег письмо, потому что в нем больше не было смысла.

— Ты больной, — потрясённо выдыхаю я, с ненавистью взирая на него.

— А ты молод, — скривившись от приступа физической, но не душевной боли, отзывается Моро. — В моей жизни была трагедия, достойная пера Шекспира, а теперь, благодаря мне, и в твоей тоже.

— Почему Фей? Ты мог использовать любую другую девушку.

— Но ты был влюблён в нее, — прикрывая воспаленные веки светлыми ресницами, отвечает Моро. — История юных влюблённых, разлучённых обстоятельствами. Идеальная почва для моей пьесы. Самое интересное тебя ждет впереди, мой дорогой мальчик, но не я расскажу тебе об этом.

— Она точно не сможет, — произношу глухим безэмоциональным тоном. Моро издает сдавленный звук. Надо отдать ему должное — своего хладнокровия Квентин не утратил ни на секунду нашего разговора. Дрожащей слабой рукой он тянется к тумбочке слева от него и с третьей попытки открывает выдвижной ящик.

— Я дал слово, что отдам, когда все закончится, — прокашлявшись, говорит он. Его грудная клетка хаотично поднимается и опускается, дыхание рваное, поверхностное. Я недоуменно хмурюсь, когда Квентин Моро протягивает мне черный конверт. Тревожное ощущение бьет под дых, но я беру его, убирая в карман пиджака. — Она написала его перед тем, как вылететь в Цюрих, — поясняет он, и я понимаю, о ком идет речь.

— И ты сдал ее, — холодно констатирую я.

— Она знала, что так будет, — заявляет Моро. — Ты прочтешь все сам. Жаль, что я не смогу увидеть твое лицо, когда ты это сделаешь, — Моро начинает немного задыхаться, но все равно продолжает: — История повторяется, Джером, и пока грехи нашего прошлого проецируются в настоящее, мы живем, даже покидая этот мир. Теперь я готов ответить на твой вопрос… Хотя ты и сам уже все понял. У меня нет детей, а единственная женщина, которую я любил, родила сына от другого мужчины, моего лучшего друга, с лёгкостью предавшего меня. Мне пришлось стать карателем и орудием возмездия, но не скажу, что не хотел этого. Я получил удовольствие от каждого мгновения. Я собрал все долги и ухожу богатым человеком.

— Ты бредишь, — качаю головой, глядя на умирающего безумца.

— Все мы бредим, Джером. От рождения и до смерти. Этот мир погряз в безумии еще до нашего прихода, — глубокомысленно изрекает Моро отрывистым шепотом. — В своем последнем письме Дайана просила позаботиться о тебе, если с ней что-то случится. И я сделал это. Я создал идеального приемника, прошедшего тот же путь, что и я, и не говори, что испытания не сделали тебя сильнее, жестче и выносливее. Если бы ты сломался — это стало бы крушением всех моих надежд. Ты усвоил урок, парень. И глядя на тебя, я не испытываю сожаления ни об одном принятом решении. Если бы судьба даровала мне сына, я бы хотел, чтобы он был похож на тебя.

— Сомневаюсь, что ты стал бы устраивать над своим сыном те же опыты, что и надо мной, — яростно возражаю я.

— История была бы совсем другой, парень, и в ней не было бы тебя. — Моро ненадолго прислоняет маску к лицу, делая несколько глубоких вдохов. — Но она именно такая, какой и должна быть. Ты прошел ускоренную программу обучения по методике Квентина Моро, — ухмылка выходит жалкой, болезненной. — А теперь сделай то, зачем пришел, — безумные глаза из-под нависших бровей мрачно сверкают. Я медленно поднимаюсь, сжимая в кармане чертов чёрный конверт.

— О чем ты просишь, Квентин?

— Отключи систему жизнеобеспечения. С меня достаточно. Я закончил с этим миром, — требует Моро.

— Нет, — уверено качаю головой, и кожа на его скулах натягивается, становясь прозрачной. Губы сжимаются в тонкую линию. — Я желаю тебе самой мучительной и долгой смерти. И позабочусь, чтобы никто не помог тебе уйти. Если бы существовал мизерный шанс вытащить тебя с того света, я бы им воспользовался, чтобы упечь в тюрьму, в одиночную камеру, где ты бы писал свои сценарии судеб живых людей кровью на стенах. Ты ошибаешься, думая, что взрастил достойного себя приемника. И мне действительно жаль, что ты не увидишь, как рухнет твоя империя. А это случится рано или поздно. Ты отнял у меня многих, используя Логана, Фей, и даже неуправляемого Зака Моргана, но не всех, Квентин, не всех. Я по-прежнему женат, и у меня скоро родится ребёнок, в то время как ты будешь гнить в земле забытый всеми. Твоя партия закончилась даже не ничьей. Ты проиграл, Моро.

Тень накрывает заострившиеся черты лица Моро, но по яростному блеску умирающих глаз я понимаю, что он не намерен сдаваться.

— Ты уверен, что твоя малышка Эби останется с тобой после того, что случилось?

— Это тебя не касается, — резко отрезаю я. — Не стоит последние дни своей жизни забивать голову мыслями о моей жене.

— Она не останется твоей женой надолго, — заявляет Моро, сверкая сумасшедшим взглядом. Сейчас я вижу перед собой доживающего последние дни свихнувшегося фанатика. — Но мы оба с тобой знаем способ сделать ее сговорчивой и забыть обо всем. Стрелы Купидона способны открыть и приручить любое женское сердце.

— Купидон пал, Квентин. Ты пропустил последние новости. Я уничтожил все, что могло бы запустить новый виток производства, — не без удовлетворения и триумфа сообщаю я.

— Опрометчиво и непредусмотрительно, Джером, — Моро не выглядит удивленным или потрясённым известием. — Неужели ты считаешь, что я не предусмотрел подобный вариант событий и не подстраховался?

— Ты блефуешь, — уверенно говорю я.

— Возможно, но теперь ты будешь сомневаться и искать, — ухмыляется Моро. — Прочитай письмо Фей, Джером. Не тяни. Очень занимательно, я перечитывал трижды.

— Я сам решу, что с ним делать.

— Конечно сам. Знаешь, каким было ее главное условие нашего сотрудничества?

Я отрицательно качаю головой.

— Неужели совсем неинтересно?

— Мне не важно, сколько ты ей заплатил.

— Нисколько, Джером. Твоя жизнь была главным условием, — я вздрогнул, невольно задержав взгляд на обескровленном лице Моро, пытаясь найти в нем признаки лжи. — Глупая девчонка, я и не собирался тебя убивать, но надо отдать ей должное, Фей была идеальной второй категорией и облажалась только в самом конце.

Австралия. Сидней. Три недели спустя

Я уже час сижу на песке, пока Джош рисует плавно качающуюся на волнах моторную лодку, пришвартованную возле причала. Он увлечённо водит кистью по мольберту, время от времени поворачиваясь ко мне, улыбаясь от уха до уха. Глаза парня загадочно блестят, словно хранят какую-то свою тайну, которую он переносит в свои картины. Перепачканные краской лицо и руки делают его очаровательно-милым и очень юным.

Аннабель уехала в город. Решила устроить себе шопинг или просто захотела отвлечься и поглазеть на толпы людей. А мы, как обычно в это время, рисуем с Джошем океан. Точнее, он рисует, а я сижу рядом или гуляю, иногда плаваю поблизости, поглядывая на Джоша. Я стараюсь разместить его в тени пальм, но парень очень любит солнце, упирается. Джош даже слегка загорел и, как мне показалось, возмужал. Сбывшаяся ли мечта помогла или интенсивные сеансы массажа и новые методики лечения?

Я помню, каким увидела Джо в первый раз. Бледный, измождённый, с худыми руками и опущенными плечами. Сейчас передо мной совсем другой Джош. Мы словно поменялись местами. Это я измождённая и бледная, даже сквозь загар. Положив локти на прижатые к груди колени, устремляю взгляд за горизонт. Глаза закрывают темные очки, на голове кепка, в руках бутылка воды. Небо неистово синее, высокое, редкие облака робкими барашками появляются и тут же тают, растворяясь в огненных лучах солнца. Я вернула в свой гардероб шорты и топы, но они не сделали меня прежней — одинокой, но полной надежд девчонкой, побитой жизнью, но надеющейся на чудо, умеющей мечтать. Мне пришлось повзрослеть очень быстро, можно сказать, одним днем, распрощавшись с иллюзиями, потеряв нечто важное и в одно мгновение обесценившееся.

Я здесь уже две недели, в гармонии с природой, в невероятно красивом месте, среди людей, которые не желают мне зла, не лгут и не пытаются использовать, не предают, и не причиняют боль. Внутри меня развивается жизнь, растёт, крепнет, и мое сердце трепещет, но не успокаивается. Легче не становится, душа не заживает.

Дом на берегу с глянцевых постеров, которые когда-то восторженно показывал мне Джош Морган, на деле оказался шикарной частной резиденцией, своего рода мини-отелем, но для ограниченного числа постояльцев. Три этажа, стеклянный лифт, пять спален, столько же ванных комнат, несколько бассейнов, лодочный и гостевой домики, ухоженный сад, теннисный корт, небольшие виллы для прислуги. Тихая гавань, спрятанная недалеко от огромного мегаполиса, уединённая бухта, пальмы, солнце, белый песок, голубая лагуна — рай на Земле.

Идеалистическую картину нарушает только выставленная по периметру охрана, но это так, детали. Я же не пленница, конечно, нет. Ага! Мы все тут по своей воле живем, наслаждаемся, дышим морским воздухом. Нет, утрирую я. Аннабель и Джош довольны, кажется. Джо — точно да, а вот Аннабель — не знаю. Не могу с ней разговаривать. Пугает она меня, хотя вроде не уродина и не такая старая. Мне взгляд ее не нравится: сочувствующий, понимающий, жалостливый. Не хочу, хватит, не надо больше. Гораздо проще никому не верить, не любить, не чувствовать.

Джош не в счёт, он ангел, его любить легко и просто, а потом малыш родится, и я его любить буду, уже люблю, и больше никого не надо.

Если бы существовала таблетка, способная стереть память, я бы выпила ее без сомнений. Но, к сожалению, создатели наркотика, которым меня напичкала Фей Уокер, не позаботились о том, чтобы создать вакцину. Теперь я понимаю, почему на него так быстро подсаживаются. Не из-за потрясающего эффекта, хотя, возможно, некоторым он и кажется таковым, а от незабываемого послевкусия, мучительного чувства вины и стыда, следующих за мной, куда бы я ни шла, чтобы ни делала, как бы ни убеждала себя в том, что меня просто использовали.

Не помогает. Не забывается. Не утихает разъедающая душу горечь, злость, обида и отвращение. Меня предали, плюнули в душу. Растоптали волю, гордость, надругались над наивными мечтами, разрушили надежды на счастливое будущее. Не хватит слов и эпитетов, чтобы выразить весь спектр моей ярости, ненависти, они выжигают меня дотла, снова и снова, не давая ни мгновения передышки, проникают во сны, в мысли — всегда со мной, как неумолимый призрак, навязывающий одни и те же образы. Отталкивающие, отвратительные.

Доктор Кларенс, с которой я до сих пор поддерживаю связь, говорит, что реакции, даже отрицательные, лучше, чем апатия и отрешение, периодически накатывающие на меня. И я благодарна ей за все, что она сделала для меня; за поддержку и искреннее участие. Уверена, что Джером Морган способен купить даже больницу, в которой я лежала, но моего психолога купить не вышло. Прислушался или просто отступился? Почему-то второй вариант нравится мне меньше. Второй вариант снова ведет меня к мучительным мыслям и воспоминаниям, грязным, детальным и словно чужим, но намертво запечатлевшимся в голове. И снова стыд, неприятие, глухая ярость, непонимание, как какой-то наркотик может вот так сиюминутно уничтожить волю, затуманить разум, оголяя инстинкты, о которых я даже не догадывалась. Искусственные они, или все-таки есть во мне что-то развратное, постыдное, мерзкое. И обида глупая, нелепая на то, что не пришел, не нарушил запрет, не ворвался, наплевав на все предписания, отпустил. И телефон молчит. Ни звонка, ни сообщения.

И только в новостях иногда его имя мелькает, и с фотографий в сети улыбается, корпорацию возглавил, дела у него, проблемы, заводы взрываются. Моро неделю назад в кому впал и через сутки умер, а Джером на бизнес конференции ездит, светские рауты посещает. А еще хуже новости в жёлтой прессе — сплетни, домыслы, новые женские лица рядом и прежние тоже. Гонсалез эта, сука сушенная.

Глупо же… глупо. Сама кричала, что не хочу видеть. Ненавижу, не прощу никогда. Не прощу. Себя или его? Не знаю. Обоих, наверное. Вместе дел наворотили, я прицепилась, а он… что он? Взял то, что предлагали, а теперь. Что теперь? Разбитая, но не пустая. Есть для чего жить и для кого, но разве одно другим заменишь? Объяснений хочу, оправданий. Дура я непроходимая, больная на голову, идиотка малолетняя.

Мало тебе, Эби? Не осталось уже ни гордости, ни веры. Да и во что верить? В кого? Лжи хочешь? Боли новой? Еще ниже опуститься, чтобы потом не подняться уже, и как те с фотографий. Какие объяснения? Сама все видела. Не монтаж, не игра воображения, а правда, жестокая, беспощадная. А обещания, клятвы? Кому они нужны? Знала же, догадывалась, в каком мире он живет, вращается. Нельзя там плавать и незапятнанным остаться. Это я, как дуреха последняя, за мечтой сломя голову мчалась, в детские фантазии верила. А он правду говорил, бежать надо было, бежать без оглядки, когда шанс был. На что надеялась? Любви ждала? Так получи и не жалуйся. А если больно, то сцепи зубы и терпи, и радуйся, что легко отделалась. Да легко ли?

— Штормит сегодня, и ветер усиливается, — говорю, очки на голову поднимая. Встаю и к Джошу оборачиваюсь, с шорт песок отряхиваю. Он молчит прищурившись. Кепка козырьком набок, взгляд хитрый, задумчивый.

— Ветер обычно перемены несет или новости, — произносит неожиданно. Без единой запинки, ровненько.

— Это ты сейчас придумал? — спрашиваю, невольно улыбаясь. Нельзя по-другому с Джо, он мою тоску сразу угадывает, про брата говорить начинает, а мне совсем тошно становится, потому что любит он его самозабвенно, искренне. И любовь у него безусловная, чистая, абсолютная, бескорыстная. Даже завидно становится. Любить и верить каждому человеку хочется, но не все способны, а некоторых жизнь не научила, ожесточила, выжгла все внутри.

— Знаю просто, — пожимает плечами Джош. — Добрая ты, Молли. Красивая, но грустная. А имя мне свое так и не сказала.

— Слишком много имен для одной меня. Запуталась уже, где вымышленное, а где настоящее, — и замолкаю сглатывая. Горечь на губах, соль, и сердце вздрагивает.

— Ты не злись на Джерома. Не приезжает — дела значит, — меняет тему Джош. Я не удивляюсь давно. Ему это свойственно. Сначала об одном думает, потом о другом. И мысли у него интересные, недетские и неглупые, и есть в них своеобразная истина.

— С чего ты взял, что я его жду? — возмущаюсь я. Руками себя обхватываю. Футболка на лямках тоненьких, не прячу шрамы больше. Не от кого. Да и не такие они страшные, как те, что внутри кровоточат, спать не дают по ночам. — Не хочу его видеть, и он знает об этом. Если появится, я в город уеду.

Джо не отвечает, улыбается, словно я глупость какую-то сморозила, словно не поверил мне. И сама понимаю, что вот так вечность не просижу на берегу глядя, как Джо пейзажи свои рисует. Решение принимать нужно, о ребенке думать, об образовании и о будущем, но не думается. Ни о чем, кроме того ужасного дня, вверх дном жизнь перевернувшего. А ведь понимаю я, понимаю, зачем эта сука старалась, чего добивалась, но на себя все равно злюсь. Сбежала, поверила. Обвела меня дрянь, как наивную дуру вокруг пальца, а мне страшно теперь, до трясучки страшно, что вот так легко можно из любого человека животное сделать, и предпринять ничего не успеешь, ни одной мысли в голове не останется.

— Я вернулась, сейчас обедать будем, — кричит Аннабель, по лестнице на пляж спускаясь. Светлые волосы под шляпу белую спрятаны, очки на пол-лица, платье элегантное, совсем не пляжное, на ногах сандалии. Я подхожу к каталке Джоша, собираюсь отвезти в дом. Аннабель останавливает меня жестом.

— Нет, пусть порисует немного, а мы прогуляемся, — улыбка натягивает ярко-накрашенные губы.

Она снимает очки, убирая их в сумочку. Взгляд внимательный, изучающий. И с лица вниз скользит, на животе останавливается. А чего там смотреть? Незаметно еще. Все беременные вес набирают, а я худею, и тошнит постоянно. Питаюсь одними лимонами, да чай зеленый пью. Аннабель к Джошу подходит и книжку в руки сует про художника какого-то, а тот радостно улыбается, светится весь материнскому вниманию. Джером рассказывал, что не так раньше было, что Бель от сына отказывалась, жила, словно его не существует вовсе. Обидеть могла и словами, и действиями, а сейчас смотрю на них, и не верится. И сама Аннабель, словно с обложки выпорхнула. Стильная, утонченная, шикарная. Не из моего мира, другая совсем. Я везде чужая, ни дома, ни одной души родной не осталось. Потерянная, ненужная никому, брошенная… Противно жалеть себя, а иначе не получается.

Поравнявшись со мной, Аннабель кивает в сторону береговой линии.

— Пойдем прогуляемся, Молли. Разговор есть.

О чем нам говорить с этой женщиной? Волосы резинкой на затылке в хвост стягиваю, да козырек на глаза пониже опускаю. А она меня неожиданно под руку берет, словно мы подруги закадычные. Лишнее это, ненужное, но не вырываюсь, смирно иду, размышляю. Минут пять идем в тишине, время от времени на Джоша оглядываясь.

— Джером звонил, просил завтра тебя в больницу отвезти, — останавливаясь, говорит Аннабель, и сердце в груди ухать начинает. Руку мою отпускает и снова смотрит внимательно. — Почему не сказала?

— А надо? — с вызовом.

— Сама подумай. Ответственность должна быть какая-то. Не в игрушки играешь, а ребенка носишь. Не ешь ничего, прозрачная стала. Ссоры ссорами, а не маленькая уже, чтобы вот так…

— Не ссорились мы, — нахохлившись отворачиваюсь.

— Меня не обманывай, — мягко за плечо трогает. — Хороший он человек, Молли, хоть и упрямый, и характер не сахар, жесткий иногда, несдержанный, но мне поверь, за своих убивать будет. Не обидит намеренно. Если что-то и сделал не так, то по-другому, значит, нельзя было.

— Угу…

— Что угу? Я с Морганами такого дерьма нахлебалась, тебе и не снилось. Жила, как в борделе, а когда уйти попыталась… Да что об этом говорить сейчас. Джером для меня чужой, по сути, столько сделал, сколько никто за всю жизнь. Не ради меня, конечно. За брата душа болит, а вот ни отцу родному, ни дяде мой сын не нужен был, и я как с ума сошла. Такая же вот ходила, потерянная, а жизнь она продолжается, Молли. И от нас зависит, какой она будет. Цели надо правильные ставить, себя любить и тех, кто рядом и от нас зависим. Я поздно это поняла, саморазрушением целую вечность занималась и Джо чуть не потеряла. Казалось, что проще так, когда ничего не чувствуешь, кроме злости и ненависти. Вернуться придется. Понимаешь ты?

Я молчу, смотрю в сторону, губы кусаю и головой качаю.

— Мне не нужно ничего рассказывать, я и сама вижу, что ходишь, как неприкаянная. Есть люди, которым нельзя второй шанс давать. Прощать и оправдывать. И Джером к их числу не относится, сама же знаешь. Много в нем есть от Морганов, но все равно хорошего больше. Любить его надо, Молли.

— А меня? — разозлившись, спрашиваю я. — Меня кто любить будет? Я все ему отдала, все, что было. А он со мной как? Ничего ты не знаешь, а адвокатом выступить решила.

— Верю я, что, если злишься, причина весомая есть, и адвокат из меня хуже некуда, — иронично улыбается Аннабель. — Но сейчас тебе не только о себе думать надо. Дети должны в семье жить, чтобы и мама, и папа рядом были. Отец из него хоть и молодой, но очень хороший получится. А если есть проблемы какие, то он решит их, я уверена.

— Так почему он не мне позвонил, а тебе, Аннабель? — собственный голос пропитан взрывным раздражением.

— Его твой психолог напугала. Сказала, что стресс может выкидыш спровоцировать. Джером о тебе переживает, глупая.

— Вижу я, как он переживает… Вон, во всех газетах с переживательным лицом с фотомоделями обнимается, — саркастически ухмыляюсь.

— Ну что ты на все эти выбросы ведешься, — снисходительно качает головой Аннабель, а мне горько и больно становится. Ничего она не понимает. — Не до интрижек ему сейчас. Должность новая не так легко дается, правление против ополчилось, проблем выше крыши. Еще и Моро умер, Логана убили.

— Вот уж о ком скорбеть не собираюсь, — еще сильнее раздражаюсь, стряхивая из сандалий песок.

— Бывшая Джерома в истории с Логаном замешана, — осторожно произносит Аннабель. Тоже мне, гонец с вестями.

— О ней в газетах ни слова нет, — непроизвольно вздрагиваю. Одно упоминание о Фей вызывает в душе апокалипсис.

— Не все дозволено общественности рассказывать, — ухмыльнувшись, объясняет словно ребенку, заставляя меня еще больше нервничать.

— А конкретнее? — исподлобья глядя в холеное лицо, требую я.

— Обоих нашли где-то за городом, у одной пуля в голове, у другого в сердце. Говорят, что не поделили что-то между собой.

— Кто говорит? — внутри все холодеет. И мысль навязчивая страшная в голову лезет, пытаюсь вырвать, но не получается. Поворачиваюсь к океану лицом, сердце стучит надрывно.

— У меня свои связи сохранились, — отвечает Аннабель и замолкает, за мной наблюдая. — Ты там чего себе насочиняла? Не убийца он, Молли, — возражает неубедительно.

— Значит, ты тоже об этом подумала, — отзываюсь глухо. — А если бы знала все, что случилось, то была бы уверена. Не убийца, а из врагов никого не осталось.

— Если он, то так надо было. Не наше это дело в мужские дела лезть, — заявляет она категоричным тоном. Не согласна я с ней, не согласна. Иначе мы воспитаны, отец никогда такими методами не стал бы проблемы решать. Так только те, другие могут, у кого ни совести, ни чести и безнаказанность полная. Говорил мне, что решится все скоро, но я и подумать не могла… Или права Аннабель, и мерещится мне? В конце концов, что я его демонизирую? Выдохнуть надо, что Рапунцель эта больше в моей жизни не появится. И чего греха таить, будь у меня под рукой пистолет, я бы сама ей мозги вышибла, попадись она мне, сука белобрысая.

— Ну, так что, в больницу едем завтра? — спрашивает Аннабель, так и не дождавшись ответа на предыдущую реплику. Я рассеянно киваю. — Вот и славно, Молли. Хорошо все будет, ты, главное, не унывай, — улыбается она.

Легко сказать, мрачно думаю я. Тревожных мыслей своими рассказами добавила, а потом «не унывай».

После нашего разговора Аннабель взялась за меня всерьез, до самой ночи накормить пыталась, повара до слез довела, меню здорового питания теперь не только Джошу полагалось, но и мне, причем с особыми изысками. По пятам за мной ходила полдня, разговорами отвлекала. Я мысленно Джерому уже не одну оплеуху отвесила. Вот кто его за язык тянул? Беспокоишься, так приезжай и проконтролируй лично, хотя нет… не готова еще. Страшно. Не сдержусь, наговорю лишнего, потом стыдно будет. И так стыдно, ненавижу, злюсь и сбежать на край света хочется, только мысли о ребёнке сдерживают. Как подумаю, что нам с Джеромом встретиться рано или поздно придется, паника накатывает, дышать тяжело и сердце бьется так, что в глазах темнеет и в ушах шумит. И ощущение такое, что мы снова семь лет как минимум не виделись, и пропасть между нами еще шире стала, а на дне ее гады ползучие, ядом плюющиеся. И сама я отравленная, без вины виноватая. Тошно мне, горько, внутри словно вымерзло все, перегорело. Не переступить, не исправить, не начать заново. Знала Фей, что делала, в грязь с головой окунула, по самому больному ударила и сразу две цели одним выстрелом поразила. Чтоб ей в аду аукалось суке.

Чикаго. Городское кладбище

Морозное декабрьское утро. Небо заволочено серыми тучами, крупные хлопья снега опадают на мрачные молчаливые надгробия, холодные порывы ветра пробираются под одежду, изо рта вырывается белый пар. Тяжелая зловещая тишина зависла над городским кладбищем.

Спрятав озябшие руки в карманы пальто и сжимая в пальцах злополучный черный конверт, я стою перед могилой Дайаны Моро, слушая набирающий силу ураган в своих мыслях. Мужа моей матери и ее убийцу похоронили на другом кладбище. Подальше от женщины, которой он причинил столько боли. Безумец нашёл свое успокоение в полнейшем одиночестве, закончив бездарный спектакль, в который превратил свою лишенную смысла жизнь. Потеряв веру, отказавшись от любви, он создал собственную религию агонии и страданий. Он сам в нее не верил, но решил, что имеет право посвящать других, играя чужими судьбами ради возможности наблюдать, как корежит от боли и отчаяния тех, на кого пал его выбор.

Моя мать была не первой жертвой и далеко не последней. Круг замкнулся на мне, но последствия сокрушающего безумия Квентина Моро еще долго будут сотрясать мою жизнь. Опустившись на одно колено, я провожу пальцами по могильному камню, едва касаясь крошечной фигурки Купидона.

В древнеримской мифологии бога любви представляли в образе молодого юноши или светловолосым младенцем с крыльями за спиной, луком и золотыми стрелами в руках, поражающими сердца как обычных смертных, так и несокрушимых богов. Но не только любовь несут вонзившиеся в сердца стрелы крылатого ангела, но и убивают ее. Купидон безжалостно карает тех, кто отказывается от истинных чувств, посылая невыносимые страдания. Его часто изображают с завязанными глазами, что только подтверждает случайность выбора.

Купидон, выгравированный на могиле Дайаны в облике младенца со светлыми кудрями, натягивающего тетиву остроконечной стрелой, однажды был принят мной за свидетельство ее причастности к созданию одноимённого препарата. И я здесь сегодня, чтобы исправить ошибочное заблуждение.

Из губ вместе с белым облаком пара вырывается судорожный выдох. Раны от ядовитых стрел обжигают грудную клетку. Он не промахнулся, но не уничтожил меня. И полученные ранения несут осознание жизни, реальности, способности к сопротивлению, борьбе.

Мое сердце все еще старается сжиматься от боли, а значит, Моро проиграл. Черный конверт жжет ладонь. Я знаю, чего бы он хотел, на что рассчитывал. Пепел моей души не опадет сегодня на белое мраморное надгробие. Я не сожгу его, а оставлю, как свидетельство человеческих страстей, страданий, жестокости и одержимости.

— Начинать, сэр? — кашлянув, чтобы привлечь мое внимание, спрашивает работник кладбища. Еще двое топчутся рядом с ним, ожидая команды.

Я медленно выпрямляюсь, не отводя взгляд от памятника, и отступаю назад.

— Начинайте, — медленно киваю я. В верхушках деревьев, обступивших кладбище, в знак согласия завывает ветер. Стихия всегда солидарна со мной с тех пор, как я уснул в ее снежных объятиях и смог выжить.

Потерев ладони, мужчины берутся за выполнение обыденных для них обязанностей. Я наблюдаю за их слаженными действиями, пребывая в собственном портале тяжелых размышлений. При помощи лома и лопаты работники убирают старое надгробие и заменяют другим, что дается им непросто — новый памятник больше и гораздо тяжелее.

Пыхтя от усилий, вспотев, несмотря на непогоду и ледяной ветер, мужчины устанавливают мраморный монумент на освободившееся место, выравнивают его, вкапывая в землю для устойчивости, и отходят в сторону.

— Готово, сэр, — произносит один из работников.

— Спасибо, — благодарю я и, не поднимая головы, сую ему в руку купюру. Приподняв воротник пальто, подхожу ближе к установленному надгробию, тяжелым взглядом рассматривая индивидуальную работу скульптора, сделанную по моему эскизу. Монолитная широкая стела из мрамора с барельефом, изображающим сидящего на краю младенца. Ладони ангела свободны от стрел и лука и закрывают лицо, выражая глубокую скорбь, крошечные крылья за спиной раскрыты, словно в полете. Сердце, дрогнув, пропускает удар, в горле першит от горечи. Вытащив руку из кармана, я дотрагиваюсь пальцами до крылышков ангела.

— Теперь все правильно, — бормочу осипшим голосом. Мой взгляд скользит вниз, к имени матери.

— Теперь ты не одна, — задыхаясь от холодного порыва ветра, шепчу я, глядя на еще одно имя, распложённое левее, как раз под ножками маленького ангелочка. Оно выгравировано каллиграфическими красивыми буквами с завитушками и изгибами.

Кайл Морган.

Утром, как договаривались, мы с Аннабель поехали в больницу, оставив Джоша на попечении сиделки, постоянно проживающей в доме. Меня мутило всю дорогу, а потом все-таки вытошнило навязанным Аннабель завтраком. Первичный осмотр улыбчивый и внимательный доктор провёл быстро, отправил на дополнительные исследования и анализы. Я решила сделать все сразу, и мы полдня проторчали в больнице. Я страшно устала и даже проголодалась, но зато результаты порадовали. Никаких проблем не выявили, посоветовали диету и выписали витамины.

Всю обратную дорогу я проспала. Сказалась бессонная ночь накануне. Не запомнила, как из машины выходила, как в дом поднималась. Остаток дня провалялась в своей кровати, от ужина наотрез отказалась и Аннабель из спальни выпроводила, когда та с уговорами заявилась, и снова в полудрему провалилась.

Зато проснулась бодрая, энергичная и отдохнувшая незадолго до рассвета, пока все еще спали. Приняла душ, надела тельняшку с короткими рукавами, шорты с рваными краями и, прихватив апельсин, отправилась на причал встречать рассвет. Опустившись на мокрые деревянные подмостки, ноги отпускаю, болтая ими как в детстве, и наблюдая, как в нашу частную бухту направляется небольшой моторный катер Пока я кожуру чистила, небо потихоньку начало светлеть, проясняться. Красное солнце из неспокойного океана выглянуло, разлилось оранжевыми разводами, подкрасив барашки на крутых волнах бело-розовым. И чем ярче небо разгоралось, тем сильнее волны о причал бились, обдавая холодными брызгами голые ноги. Свежий ветер волосы в лицо бросал, спутывал, остужал щеки соленым дыханием.

Если глаза закрыть, то легко можно представить, что я снова на острове, никуда не уезжала, а дома отец и Гектор спят в своих комнатах. И не было ни взрыва, ни Джерома, ни свадьбы нашей нелепой. Но только себя не обманешь. Сердце чувствует, что потеряло. Каждая утрата на нем рубец оставила.

А океан тем временем успокаивается, усмиряя свой неукротимый нрав, мягкими волнами стелется, отражая поднимающееся по небосводу огненное светило.

По воде нам обычно доставляют продукты и лекарства для Джоша, а иногда мимо слоняются туристы или рыбаки на лодках. Крупные суда сюда не заглядывают, нечего им тут делать. Все-таки частные владения.

Катер подплывает все ближе, швартуется с другой стороны. Не оборачиваясь, я жую свой апельсин, болтая ногами. Если продукты привезли, то без меня отлично справятся. Не в первый раз, знают, куда нести. Сквозь плеск воды слышу, как глохнет мотор. На причал кто-то спрыгивает; шаги за спиной неторопливые, осторожные. Жду, что мимо пройдут, но нет, останавливаются.

На воде появляется тень, отражение размытое, но различимое. Да и нельзя не узнать того, кто каждый день, каждую ночь в мыслях живет, не уходит. Я застываю, как каменное изваяние, сердце в пятки уходит, фрукт в руки сжимаю так, что сок сквозь пальцы прямо на деревянный настил капает. Глаза зажмуриваю, надеясь, что померещилось. Наваждение. Мираж. Галлюцинация. Сижу так с минуту, тишину и шепот волн слушаю.

— Меня ждешь, или тоже бессонница замучила? — произносит низкий глубокий голос, и внутри все натягивается до треска, до боли и скрежета.

Вскакиваю на ноги, зашипев, как дикая кошка, готовлюсь бежать со всех ног, но не успеваю. Он меня за руку хватает и к себе разворачивает. Не резко, не грубо, но уверенно. Держит крепко, давая понять, что отпускать не собирается. Взгляд серьезный, испытывающий, штормовой, как предгрозовой океан. Волосы растрепанные, щетина двухдневная, но костюм, как обычно, без единой складочки.

Бизнесмен, мать его. Президент корпорации! Не западло самому катером управлять? Мог бы и на яхту раскошелиться с целой командой и гарем свой модельный прихватить. Чего уж мелочиться-то? Самой тошно от своей иронии. Смотрю на него, и словно тысячи игл в сердце одновременно впиваются. Зарычать от злости и заплакать хочется. В голове кавардак, мысли путаются. Стоим, как два идиота, взглядами меряемся. Первая сдаюсь, не выдерживаю. Глаза вниз опускаю, глядя на идеальную петлю галстука, размышляя, кто его теперь завязывает.

— Покатаемся? — спрашивает, на катер кивая. Я даже рычу от возмущения. И сердце в груди так отчаянно колотится, что дышать больно, воздуха не хватает. Запястье дергаю, а он не отпускает, сильнее сжимая.

— Издеваешься? — шиплю яростно, с лица волосы откидывая. А у него в глазах небо отражается, такое ясное, чистое, но в глубине волны штормовые, дикие.

Нет. Хватило мне. Накаталась, наплавалась.

— Что ты как маленькая? — голос звучит ласково, а я еще сильнее свирепею, руку отчаянно дергаю. — Поговорить пора, Эби. — голову вскидываю, всем видом показывая, что неинтересно мне, нет никакого желания.

— О чем разговаривать? — отвечаю вопросом.

— А разве не о чем? — продолжает так же мягко, вкрадчиво, словно и правда с ребенком несмышлёным разговаривает.

— Иди ты знаешь куда, Джером… — начинаю гневно и прерываюсь, задыхаясь от ярости. — Нечего тебе здесь делать. Никто тебя не звал и не ждал.

— Печально слышать, Эби, — качает головой и кажется искренне расстроенным. — Но я имею полное право здесь находиться независимо от твоего желания.

— О правах заговорил, значит? — насмешливо бросаю я, смерив уничижающим взглядом с головы до ног. Но ни один мускул на его лице не дергается. Хорошо подготовился, мерзавец. — Руку отпусти, — резко требую.

— Ты убежишь, — проницательно произносит он, глядя мне в глаза каким-то новым незнакомым взглядом. — Убежишь? — уточняет приглушенно.

— И не подумаю, — мотаю головой. — Но на катере никуда с тобой не поплыву. И разговаривать не буду. Если хочешь навестить Джо и Аннабель, иди в дом, а я, пока ты там, не вернусь.

— Здесь сидеть будешь? — с мягкой иронией интересуется Джером, продолжая удерживать мою руку.

— Найду куда податься, — отвечаю запальчиво. — Пусти, — снова прошу, глядя исподлобья, и он сдается, ослабляя хватку. Я потираю запястье и вопреки обещанию отступаю назад, а он в глаза смотрит напряженно, внимательно, словно почву прощупывает.

— А если по-взрослому?

С моих губ срывается резкий смех. Помню я его «по-взрослому». Не доросла еще видимо, чтобы играть на одном поле с теми, кто по-взрослому умеет. Джером руки в карманы брюк убирает, терпеливо выжидая, пока мой истерический смех прекратится. И сама не замечаю, как из груди вместо нервного хохота рыдания вырываться начинают.

— Эби, — с жалостью произносит Джером, делая шаг вперед. Руки на плечи кладет, в глаза заглядывает, как в душу смотрит, а у меня внутри словно взрыв сверхновой расходится, и откуда только силы берутся, чтобы оттолкнуть, не расплакаться, взгляд этот жалостливый выдержать.

— Не трогай меня, Джером, — голос звенит, отдаваясь в затылке пульсирующей болью. Заставляю себя натянуто улыбнуться. — Никогда не прикасайся. Видеть тебя не могу. Зачем ты приехал? Зачем? — вся бравада рушится, на крик срываюсь. Не умею я играть, когда сердце в клочья и душа надрывается. Лицо Джерома темнеет, челюсть сжимается, словно у него хотя бы одна причина для злости имеется. Пытается снова меня за плечи взять, а я стремительно отступаю, глядя на него с яростью. В горле дерет от горечи, тошнота подступает, по спине мурашки.

— Уезжай! Оставь в покое. Не мучай меня, — гневно и отчаянно бросаю я, замечая в синих глазах неумолимое выражение. Понимаю, что все он решил, когда сюда направлялся, и от меня сейчас ничего не зависит. По-своему сделает, заставит, если понадобится. И остановить я его не смогу, не получится. Оттолкнуть, ударить хочется, закричать во все горло, но мешает что-то. Дышать не могу, словно петлю на горло набросили, а я разобраться пытаюсь, вырваться. Пошатнувшись, назад отступаю и, развернувшись, прочь бегу, как ошпаренная, не оглядываясь, словно тысячи чертей следом, а он один страшнее для меня, чем целая преисподняя. Пусть думает, что как дурочка, психичка ненормальная, девчонка незрелая, а мне бы только спрятаться, выдохнуть, мысли в порядок привести.

В дом не возвращаюсь. Знаю, что там до меня доберутся. Еще и Аннабель подключится, начнут все дружно обрабатывать. Прячусь в домике садовника. Он выходные на неделю взял, к дочери на свадьбу уехал, еще три дня его не будет. Хотя кого я обманываю? Камеры по всему периметру. На одно надеюсь, что двери ломать никому не взбредет в голову. Закрываюсь изнутри на защелку, сердце ходуном, озноб по телу ледяной волной. И никакие увещевания разума не помогают. Мечусь по крохотной гостиной, как ужаленная, вздыхаю, периметр нервными шагами измеряю, а никто не спешит в двери ломиться, и я еще большей дурой себя чувствую. Через час прислуга завтрак приносит и не достучавшись уходит, на пороге оставив. К обеду Аннабель появляется, к ответственности, здравомыслию взрослой женщины через закрытую дверь взывает, я в зеркало на себя смотрю нервно посмеиваясь. Где она? Взрослая? Не смеши, не сработает.

Аннабель уходит ни с чем, и до вечера все обо мне забывают. Ни шагов снаружи, ни голосов. Все успокоились. Я ни к завтраку, ни к обеду не притронулась, только чай выпила. Булку с цукатами пыталась съесть, но больше одного куска не влезло. Поперек горла встало.

К ужину нервы поуспокоились, и я сама убежище покинула. В душе слабая надежда таилась, что Джером прислушался, уехал, понял, что я тоже решительно настроена. Но нет, не сдаются так просто Морганы. И злость внутри, и облегчение. С дорожки, что к дому ведет, широкий обзор на пляж открывается. И оттуда его увидела. Остановилась, как вкопанная, грустно так стало, пусто и больно.

Смотрю, как он Джоша по берегу в каталке к пристани толкает, где катер свой оставил. Взъерошенный, улыбающийся, костюм на шорты пляжные сменил. Наш короткий отпуск на Сейшелах вспомнился. Всего три дня мы счастливы были, или я опять себе все нафантазировала? Гоню прочь воспоминания, от которых в душе еще большая сумятица. На братьев смотрю и немного завидую. Джером достаёт Джоша из кресла и на руках заносит на катер. Покататься решили перед ужином, аппетит нагулять. Беспечные оба, радостные, и нет никому дела, что у меня сердце обрывается.

— Успокоилась? — Аннабель рядом встает, положив руку на плечо. Я не заметила, как она подошла. — Джош расцветает весь, когда брата видит. Раньше я злилась, думала, что Джером играет с ним мне назло, — с улыбкой за отплывающим катером наблюдая, произносит Бель. — Мне, вообще, тогда казалось, что весь мир против меня в сговоре. Что все плохое, происходящее вокруг, как-то со мной связано. А жизнь… какое ей до нас дело. Мы умрем, она продолжится. И боль, страдания, болезни никуда не денутся, и вероломство, и вся грязь человеческая. Надо выбрать, Молли, что ты хочешь видеть, что в свою жизнь впускать будешь. Можно надолго погрязнуть в жалости к себе, в злости и негодовании или вычеркнуть все, что боль причиняет, и по-новому на мир взглянуть, апеллируя другим набором ценностей. Самое тяжелое: не другим простить их промахи, а с себя начать. Чувство вины оно самое разъедающее, а я слишком много лет прожила в отрицании, чтобы вдруг одним днем пробудиться. Не хочу, чтобы ты тоже годы потратила. Счастливой сейчас надо быть, не завтра, не через двадцать лет.

— Мне не за что себя винить, — говорю сквозь зубы, обхватывая плечи руками.

— Я так же думала и верила, что не за что. Виноватых-то очень много вокруг было, а я просто руки отпустила и сдаться себе позволила. Знаешь, утро мое как начиналась? С бутылки шампанского, к обеду на виски переходила, а вечера… не помню, что там по вечерам в меню было. Я столько пила, сколько здоровый мужик не осилит, — с усмешкой говорит, взяв меня за локоть. — Иногда забыться удавалось. Порой даже весело было.

— Ты не похожа на алкоголичку, — повернувшись, я окинула Аннабель скептическим взглядом.

— Хорошо сохранилась просто, — отвечает с иронией. — Косметологи чудеса творят, если не скупиться на их услуги. Ты голодная? Пошли, поедим. Джером с Джо часа через два появятся. Пусть поиграют в покорителей океана.

Я позволила Аннабель Морган себя увести. Не знаю, что она мне такого сказала, но как-то вдруг легче стало. Нервничать и паниковать перестала, или гормоны мои разбушевавшиеся присмирели к вечеру? Даже поесть смогла немного, а потом сразу дикая усталость накатила. В спальне своей закрылась и вырубилась до утра. И снова никто ко мне не врывался, разговор по душам не требовал. Джером другую тактику выбрал, не давил, не настаивал, общество свое не навязывал. Выжидал, территорию осваивал. Я все его маневры как сквозь пальцы видела.

В течение следующих дней мы с ним пересекались только в столовой. Иногда видела мужа на пляже с Джошем, или в саду сталкивались. Я не бегала больше, не шарахалась, но упорно его игнорировала. Только на третий день утром поздороваться себя заставила. Сама устала от неопределённости, недосказанности и от напряжения, с каждым днем сильнее нараставшее, а Джером дистанцию держал, но в то же время словно приучал заново к своему присутствию и уезжать никуда не собирался. К концу недели мои нервы совсем ни к черту стали. Надоело, что ходит вокруг да около, как хищник к жертве приглядывается, подбирается. Огрызаться начала, цеплять на пустом месте, всем видом свое раздражение демонстрируя. Глупо все получалось. Неправильно. Видела, что старается, а кроме злости в ответ ничего не чувствовала. По вечерам уходила в свою спальню с гордым видом и полночи в подушку плакала. Кому, спрашивается, хуже делала?

Спустя дней восемь Джером сам не выдержал, явившись ко мне посреди ночи. Я проснулась, почувствовав, что не одна в комнате, запаниковала, пока его не увидела. Джером на краю кровати сидел, спиной ко мне, и, опираясь на колени локтями, задумчиво смотрел перед собой. Я испуганно дернулась, когда он внезапно обернулся. Сжалась, отпрянула к изголовью, колени к груди подтянула, обхватила руками. Джером заметил, что не наигранно, что действительно мне страшно до чертиков. Отвернулся, скользнув напряженным тяжелым взглядом, но с места не сдвинулся.

Так и сидели, пока первые рассветные лучи полумрак не рассеяли и тени из углов не выгнали. А между нами молчание тягостное и мои наивные иллюзии распятые. Выгнать сил нет, а как вести себя правильно — понятия не имею. Да как можно правильно в нашей ситуации? О чем говорить? Какие слова подобрать? Выдохлась я за эти дни, душу вымотала.

— Уходи, — дрогнувшим голосом требую я.

— Так продолжаться не может, Эби, — отвечает сдержанно, а по коже мурашки бегут от его уставшего голоса.

— Поэтому ты уехать должен, — упрямо говорю я. — Сам видишь, что ничего не получается.

— А мы еще и не пробовали, — терпеливо возражает он. — Я ждал, пока ты успокоишься, поймешь, что я никуда не денусь. Хотел постепенно, как твой доктор советовала, а ты же упрямая, как черт. Бегаешь от меня, как обиженный ребенок. Пора заканчивать, Эби.

В душе боль лавиной нарастает. Заканчивать, значит. Подбородком в колени упираюсь, даже вдохнуть сложно.

— Мой отпуск заканчивается, — продолжает Джером. — Вечером мы с тобой возвращаемся в Чикаго.

— Мы? — слова застревают в горле. Он встает, сунув руки в карманы пижамных штанов, и разворачивается. Выражение лица непреклонное, строгое.

— Это не обсуждается, Эби. Поедешь со мной, — твердым непоколебимым тоном добивает Джером. — На месте разберемся.

— Нет, — качаю головой ошарашено. Сузив глаза, Джером окидывает меня решительным взглядом, неумолимо кивая.

— Да, Эби, — подтверждает он свое заявление. — Надо будет, силой увезу, но все же надеюсь на твоё благоразумие.

— На каком основании ты за меня решаешь? — возмущенно восклицаю я, недоверчиво глядя в невозмутимое лицо.

— На том основании, что я твой муж, а ты беременна. Ребенок должен жить в полноценной семье, — твердо произносит он.

— О семье вспомнил? — поражаясь его лицемерию, спрашиваю с сарказмом.

— Я и не забывал, — отвечает уверенно. Меня от злости аж передергивает.

— Да что ты! Нет никакой семьи, и не будет. Ты у меня не просил ребенка, а я тебе не навязываю. Сама воспитаю!

— Ерунду не городи, — обрывает с негодованием, подходит ближе, садится на край кровати и сверлит неумолимым взглядом. Отпрянув, я перемещаюсь в сторону.

— Чего ты боишься, Эби? — тяжело вздохнув, проговаривает Джером, заметив мой очередной неуклюжий маневр к бегству. — Меня? Так вот он я, нестрашный совсем. Ни мучать, ни пытать не собираюсь.

— Скажи, как ты это себе представляешь? Как мы будем жить? — выдыхаю тихо, и он смотрит на меня долго, внимательно, глаза задумчивые глубокие, грустные.

— Как захочешь, так и будем, — отзывается негромким голосом.

— А если никак не захочу? Мне смотреть на тебя невыносимо. Какие из нас супруги? — он вздрагивает от моих слов, словно я его ударила, лицо замкнутое, застывшее. А мне стыдно за брошенные слова становится, как будто снова я во всем виновата. И прикоснуться к нему хочется, разгладить морщины между сдвинутыми бровями. — А ты чего хочешь, Джером? — вырывается тихо.

— Семью хочу, — отвечает с горечью и тоской в голосе. — Настоящую. Все можно исправить, Эби, если ты попытаешься забыть о случившемся.

— А ты сможешь? — тихо интересуюсь. — Сможешь забыть?

— О чем ты сейчас спрашиваешь? — уточняет он, внимательно глядя на меня.

— Я помню все, — глядя в глаза, говорю охрипшим голосом. Сердце в груди от боли взрывается. — Каждую секунду, все, что говорила, делала, словно со стороны наблюдала. Тебя помню… И твое лицо, когда ты с ней по телефону разговаривал. Как смотрел на меня, как на последнюю шлюху.

— Не было такого, — побледнев, напряжённо возражает. Я мотаю головой, потому что не верю ни одному слову.

— Дуру из меня не делай, Джером. Я же понимаю, зачем Фей это сделала. Шоу для одного зрителя предназначалось. До конца досмотрел? Понравилось? — спрашиваю с бессильной злобой.

В его глазах тени пляшут, но взгляд не отводит, словно собственную выдержку испытывая.

— Только я сама не знаю, чем шоу закончилось, отключилась на самом интересном.

— Ничего и не было, Эби. Тебя в машину загрузили и домой отвезли, — негромко выдает правду, протягивая руку, чтобы прикоснуться, но я с силой ударю по ней, отодвигаясь на самый край.

— Да какая разница! — восклицаю с раздражением, — Если бы я не свалилась неудачно, то было бы. Может, еще бы просила.

— Это была не ты, — отвечает он, стиснув челюсти.

— Но тебя же не остановило, ты даже не заметил. Привык со шлюхами кувыркаться. Дорвался? Получил, чего добивался? Что смотришь? Еще скажи, что не понравилось. Ящик шампанского приготовил? Только им одним не обойдешься, Джером. Покруче что-то нужно, чтобы меня завести, потому что я больше по своему желанию с тобой в одну постель никогда не лягу, — заканчиваю свою тираду на яростной ноте. Прижимая ладонь к груди, пытаюсь отдышаться.

— Я думал, ты пьяная, темно было, — ушам не верю. Он еще и оправдываться пытается? — Не обвиняй меня еще и в этом, и так тошно, — голос его звучит хрипло и как-то безжизненно.

— А мне? Мне не тошно? Ты меня использовал. Точно так же, как тот блондин татуированный. Только тому обломилось, а ты… — с губ срывается рваное дыхание, глаза горят от упорно сдерживаемых слез.

— Тебе стоило мне сразу сказать о беременности, никуда бы вообще праздновать не поехали.

— Я, значит, виновата? — возмущённо кричу я.

— Никто не виноват, — сдержанно говорит, отрицательно качнув головой. Я свирепо рычу, готовая наброситься на него с кулаками.

— Черта с два никто! Ты. Ты! Все из-за тебя. И попробуй сказать, что это не так. Еще обвини в том, что с противозачаточными что-то напутала и специально забеременела, чтобы тебя удержать.

— Ребенок — это ответственность обоих родителей, — решительно произносит Джером, снова глядя покровительственным взглядом непреклонного надзирателя. — Именно эту мысль я пытаюсь до тебя донести. Я виноват, признаю. Ты права миллион раз. Но скажи мне, как исправить, и я сделаю все, что хочешь.

— Сотри мне память, Джером, — отчаянно выдаю единственный способ. — Потому что другого варианта нет.

— Варианты всегда есть, Эби. Мы справимся, переживем и попробуем начать все сначала. Я не обещаю, что будет просто и быстро…

— Замолчи! Ты уже обещал. Обещал, Джером! — слезы прорываются, стекая по щекам, но я не замечаю. Моя грудь объята огнем, а душа холодом. — Я не могу больше доверять тебе. Я тебя совершенно не знаю и не уверена, что хочу узнать. Мы притворились, что у нас все по-настоящему. Именно притворились. Но только я не играла, и мне больно, я… не знаю, что еще добавить.

— Я не нарушал данных обещаний, Эби, — признается он, глядя на меня самыми честными глазами в мире. Ну, конечно. Может, я и наивна, но не настолько, милый.

— Иди к черту! — резко бросаю я. — Ты лжешь. Как ты смеешь вообще лгать мне сейчас?

— Потому что я говорю правду, — настаивает Джером. Мне хочется рассмеяться ему в лицо или запустить чем-то тяжелым. — Помнишь, как ты сказала мне не так давно, что никогда не изменишься. Ты попросила меня верить тебе. «Если ты не поверишь, то ничего не получится». Твои слова, Эби. И я поверил. И сейчас прошу тебя сделать то же самое ради меня.

Какие-то пара слов, и мое сердце снова дает сбой, болезненно сжимается.

— Зачем ты это делаешь? — сдавленно спрашиваю я, закрывая дрожащими пальцами залитое слезами лицо. — Я же все видела.

— Я тоже видел, Эби, — произносит, возвращая в пережитый унизительный кошмар. — И я ни на секунду не поверил в то, что ты могла это сделать по своей воле, в своем уме.

— И снова ложь, — отрицаю я. — Ты постоянно устраивал сцены ревности на пустом месте… Я видела, как ты смотрел на меня. И даже находясь под кайфом, я испугалась.

— Это были боль и гнев, но не на тебя, а на себя, на то, что не защитил, не был рядом. Удар предназначался мне и попал в цель.

— Меня это должно утешить? Успокоить?

— Нет, — окидывает меня решительным взглядом. И, протягивая руку, на этот раз без сопротивления сжимает мою ладонь. Я вздрагиваю от такого знакомого и в то же время чужого прикосновения.

Мне больно, слезы встают в горле горьким комком. Я никогда не смогу объяснить ему, что случилось со мной. Совсем еще девчонкой я так много мечтала и фантазировала, я представляла нашу историю совсем иной, романтичной, чистой, красивой. И даже пережив тяжелые потери, я пришла в его мир все той же девчонкой. Но они растоптали все, опошлили, облили грязью. И самое ужасное, что он один из тех, кто это сделал. Мой муж, мой любимый, которому я доверила бы собственную жизнь, но больше не поверю ни одному его слову.

— Я здесь для другой цели, Эби, — поглаживая мои пальцы, мягко объясняется Джером. Вкрадчивые интонации его голоса обманчивы, и решительный металлический блеск глаз говорит куда больше, чем слова и прикосновения. — И ты поедешь со мной, не устраивая сцен. И мы будем жить, как раньше.

— Ты требуешь от меня невозможного, — отрицательно качаю головой, глядя на наши соединённые руки. Он проводит большим пальцем по моей раскрытой ладони.

— Я тебе противен? Так сильно? — пристальный взгляд синих глаз настойчиво наблюдает за моей реакцией.

— Нет, дело совсем не в этом, — я говорю правду, осторожно убирая руку.

— Объясни, — требует он, выжидающе глядя на меня.

— Ты видел меня такой… — начинаю я и сбиваюсь, пытаясь подобрать правильные слова. — Какой я себя даже в самом страшном кошмаре представить не могла. И тебе понравилось. Каждый раз, когда мы будем ложиться в постель, я буду думать, что ты ждешь чего-то такого, а я не способна. Никакое шампанское не поможет. Если хочешь получить удобную сексуально озабоченную куклу, то придется использовать средства посильнее.

— Никаких средств больше не существует, Эби. Лаборатории, где выпускался Купидон и его аналоги, уничтожены, — сдержанно отрезает он. Я хочу задать еще один вопрос, касающийся его причастности к смерти Логана и Фей, но не решаюсь. Я боюсь. Потому что знаю, я уверена, что это он.

— Кто ты такой, черт возьми? Что ты за человек? — вопросы звучат приглушенно. Удивление в его глазах очень быстро сменяется жестким выражением.

— Я Джером Морган, Эби, — холодным решительным голосом отвечает он. — Твой муж и отец твоего будущего ребенка. И нравится тебе это или нет, я не позволю тебе уйти. И убью любого, кто посмеет даже подумать о том, чтобы причинить тебе боль. Я понял одну важную истину. Ту, которой нас не научил отец. Не нужно никогда и ничего ждать. Надо жить, охранять то, что дорого, ни на кого не рассчитывать. Жить по своим правилам и законам, руководствуясь собственным кодексом. Не подставлять вторую щеку, не выжидать, по крупицам собирая улики и подбираясь к врагу. А нападать сразу, пока он не успел изучить тебя.

— Ты сейчас говоришь, как один из них…

— Я и есть один из них. Капитан Америка и Стивен Спенсер — несуществующие герои. В реальности никто бы из них не выжил, а Джером Морган смог, потому что он принял правила и изменил их под себя. Теперь я могу стать тем, кто управляет игрой. Это куда лучше, чем сидеть в осаде и прятаться остаток жизни где-то на острове.

— А какое место ты отводишь мне в этой своей новой жизни, Джером Морган? — запальчиво спрашиваю я, выслушав его яростную тираду.

— Самое главное, Эби, — уверенно заявляет он. — Больше никаких обещаний. Ты или веришь мне, или страдаешь в сомнениях и ревности. Но чтобы ты поняла, что я не собираюсь лгать тебе или играть на чувствах, я дам тебе нечто личное, — сунув руку в карман, он извлекает оттуда чёрный конверт и протягивает мне. Я в недоумении смотрю в непроницаемые глаза, но беру его дрожащей рукой. Сердце гулко бьется, пальцы покалывает от соприкосновения с гладкой бумагой. — Это даже не моя тайна, Эби, и то, что я ее доверяю тебе, говорит о многом. Я хочу, чтобы ты прочитала, пока я курю на террасе. А потом, если у тебя еще будут вопросы, я отвечу. Договорились?

Я коротко кивнула. Джером поднялся и, повернувшись ко мне спиной, пошел к балкону, толкнув стеклянную дверь, скрылся на террасе. Переборов внутреннее волнение и тревожное предчувствие, я дрожащими пальцами достала из конверта сложенные вдвое листы. Вместо печатного текста мой взгляд прошелся по аккуратному женскому почерку, что сразу вычеркнуло подозрение о том, что письмо было написано Дайаной Моро.

Прочитав заголовок и первый абзац, я с трудом сдержала желание разорвать листок и швырнуть обрывки Джерому в лицо, и послать его далеко и надолго вместе со своей откровенностью, которая на этот раз была неуместной.

Отложив письмо в сторону, я какое-то время сверлила его спину разъяренным взглядом, недоумевая, зачем он мне его вообще дал. Склонившись над перилами, Джером курил, глядя вдаль, на пустынный пляж и бескрайнюю линию горизонта. Его напряженная поза выдавала внутреннее волнение и напряжение. На что он рассчитывает? Зачем? Наверное, чтобы ответить на этот вопрос, мне снова нужно переступить через себя, и я, скрепя сердце, продолжила чтение.

«Здравствуй, Джером.

Хотя в нашем случае больше подойдет слово прощай. Злое, тяжелое, не оставляющее надежды. А я хочу, чтобы у тебя она была. И поэтому говорю «здравствуй». Здравствуй столько, сколько получится. И если ты читаешь, значит, я уже не увижу финала нашей не сложившейся истории. И никакого обещанного тобой рая не будет. Ты много давал обещаний, Джером, и каждый раз верил в них и сдержал бы каждое. Я знаю. Знаю, что ты не лгал мне, и пусть недолго, но мы были счастливы, отчаянно молоды и легкомысленны, мы урвали свой глоток свободы на заре катастрофы, не думая о последствиях, о том, что произойдет после ядерной зимы. Ты имеешь право сомневаться, но я была максимально искренна. Настолько, насколько позволяли обстоятельства.

Наверное, это пятое по счету письмо, не уверена. Каждый раз, когда я готова была передать свое послание Квентину, что-то происходило, и я переписывала. Все время казалось, что я что-то не сказала, забыла, упустила самое главное. Долгое вступление, потом неровными скачками по событиям и в итоге мучительные оправдания. Хорошо, что ты их не прочтешь никогда… То, что ты держишь в руках, последнее, и поэтому самое правильное и откровенное.

Когда-то очень давно Квентин сказал мне, что только мертвецы не врут. И я не буду. Мне только хочется надеяться, что я умерла достойно, не унижалась, не струсила в последний момент. Мы можем бесконечно воображать себя сильными и уверенными, представлять, как с гордо поднятой головой зайдем на эшафот, цепляясь за совершенные преступления, но в истории, реальной истории, описаны совершенно другие случаи. Даже грозные короли на плахе мочились в штаны и умоляли о пощаде.

Не знаю с чего начать. Мы так много слов сказали, но ни одного главного. Что между нами было? Туман из воспоминаний, безумие и помешательство. Влюбленность первая и потому незабываемая, страстная, пронзительная из-за своей незавершенности. Я бы хотела сказать любовь, но, боюсь, что слишком громко и смело получится. Понятия о любви у нас с тобой разные. И каждый по-своему ошибается. Не было у нас шанса, и быть не могло с того момента, как посреди ночи меня разбудил свист автомобильных покрышек, крики и выстрелы, доносящиеся из вашего дома. Именно так все закончилось: и юность, и мечты, и надежды на будущее. Жизнь разбросала нас, отрезала. На противоположные полюса закинула. А я девчонка была, глупая, не понимала еще, как мир устроен, что два слоя всего существует, и нет никакого среднего. Хозяева жизни и те, кто их обслуживает. И как не бейся, не сломать систему, которая веками строилась. Мне бы осознать еще в самом начале, что сопротивление бессмысленно, но никак не предполагала, что мы с тобой по разные стороны окажемся. Но не думай, я не оправдываюсь и на жалость давить не собираюсь. Поздно уже и бессмысленно.

О себе надо рассказать, но это самое сложное. Ты уже что-то знаешь, о чем-то догадываешься, свою версию Зак разболтал, но только я правду знаю.

Родилась в Чикаго, там же выросла. О детстве писать не хочу. Пустое оно было, безрадостное. Я вообще до тебя не жила. Трепыхалась, как муха в паутине. Ни ласки, ни любви от матери не видела, мешала ей, раздражала своим присутствием. Я и не знала, что у кого-то по-другому бывает. А ты так на меня смотрел, что дух захватывало, внутри все замирало, таяло, возрождалось для чего-то нового, необычного. Мы еще и парой слов с тобой не обмолвились, а я чего только себе не придумала. Иллюзии закончились с появлением Зака Моргана. Меня передали ему на бессрочное пользование, как игрушку.

Больно было, словно сердце из груди вынули. От него я другим человеком вернулась, на мать смотреть не могла. Да она и не настаивала. Может, вину свою чувствовала и поэтому не трогала.

Однажды мы с ней крупно повздорили, когда мама мне заявила, что Зак опять игрушку к себе затребовал. Я в слезы, на коленях ползала, за руки хватала, истерику устроила, покончить с собой грозилась, жалость вымаливала. Идиотка наивная. Она меня по щекам отхлестала и с лестницы спустила.

Я убежала и на тебя наткнулась. В глаза твои посмотрела и как в омут прыгнула. И пропала, закружилась, выдохнула. Человеком себя почувствовав, девушкой любимой, особенной. И словно не было ни Зака, ни предательства матери, ни грязи всей этой. Только о тебе днем и ночью думала. С ума сошла от любви, от счастья, парила, как птица, на свободу вырвавшись. Ничего с тобой не боялась. Вечность готова была за руку по паркам бродить, молчать или болтать о всякой всячине. Но реальность быстро крылья подрезала. И месяца не прошло, как меня снова силком к Заку отправили. Волоком в его дом тащили. Ему плевать, только скалился. Любимое развлечение прибыло. Пользовался сколько хотел, а в промежутках заботился, как о ценном приобретении, лоск наводил, подарки дарил, выгуливал. Впечатление произвести пытался, соблазнить, приручить, купить, а когда не подействовало, и стараться перестал. Зачем себя утруждать, если у зверушки нет выбора, кроме как ублажать хозяина.

Вот так и жила я в двух параллельных реальностях. В одной шлюха для Зака Моргана, в другой — девчонка в тебя влюблённая. Страшнее всего было, возвращаясь, в глаза тебе смотреть и улыбаться, врать про тетку в другом городе. Может показаться, что я в тебе утешение искала, но такие чувства не подделаешь. От одного твоего взгляда все внутри вспыхивало, и робость, и страх, словно никого до тебя не было. Влюбилась до одури, только тебе верила и на край света пошла бы, не задумываясь. Надеялась, что наладится, что удастся мне как-то вырваться. Столько раз хотела признаться, а страшно, до жути страшно было, что отвернешься, не поймёшь, меня винить станешь. Все могла пережить, кроме твоего разочарования. Горела с тобой, оторваться не могла, успокоиться, будто знала, что мало нам времени отмеряно. А потом дождливая ночь, крики, выстрелы, сирены полицейские. Я в ночнушке, и дом догорающий. И мечты на заплаканные щеки пеплом опадающие.

Я Моро на следующий день встретила. Стояла на пепелище, слепая от слез, раздавленная, оглушенная. А он как из-под земли появился. Говорил что-то, успокаивал. Я сама не заметила, как стала прислушиваться. Голос вкрадчивый, взгляд пронзительный, манеры галантные, ненавязчивые. Он мне про Морганов рассказал, и что мать для них за твоей семьей шпионила. И что ее вместе с мужем Логан ликвидировать приказал. Квентин мне помощь предложил, и я поехала. Тогда, казалось, терять больше нечего, а Квентин умеет быть убедительным.

Мать с отчимом действительно погибли в аварии спустя пару недель. И про Купидон я правду тебе говорила. Мама много лет его употребляла, в последние годы совсем не в себе была. А кто еще в здравом уме дочь свою родную за таблетку искусственного счастья продаст?

Квентин меня в гостевом коттедже поселил. Наблюдал, присматривался. Благодетеля из себя разыгрывал, силки для меня раскидывал, добротой заманивал, заботой, вниманием. Рассуждать любил, мировоззрение свое навязывал. О жене много рассказывал.

Как и ты, он считал, что есть между нами что-то схожее. В глубине души понимала, не просто так он добреньким прикидывался, но Моро умел пыль в глаза пустить. Галантный, породистый, холеный. И больной, одинокий, свой дом превративший в госпиталь. Врачи рядом с ним круглосуточно. Не понимала я, зачем он за жизнь так цепляется. Ни жены, ни детей. А сам изнутри полый, холодный и равнодушный. Закрадывалась мысль, что сходство с женой его ко мне расположило, боялась, что история с Заком повторится, но теперь больного старого мужика обслуживать придется.

Только Квентин Моро не Зак Морган, его развлечения на ранг изощреннее. Каждый шаг просчитал. Безумен до гениальности. Я знаю, о чем ты сейчас думаешь. Ход твоих мыслей предугадываю. Но ошибаешься, Джером. Как женщину он меня не использовал, да и не уместно это было бы в моем положении. Вот мы и приблизились к самому страшному.

Ты как-то спрашивал про татуировку на ладони, мне солгать пришлось. Наколка на руке к матери никакого отношения не имеет. Действительно первая буква имени. Но не женского, а мужского, точнее, детского. Когда узнала, что беременна, срок большой был, но я бы на аборт все равно не осмелилась. Я в глубине души тебя ждала, верила, что вернешься за мной, почувствуешь, что во мне твоя частичка развивается. Моро, конечно, все про отца ребенка выспросил, а после постоянно держал в курсе твоей насыщенной новой жизни. А если смотреть и слушать не хотела, заставлял насильно. Вот так, Джером, иллюзии рассыпаются, надежды на лучшее рушатся.

Кайл родился летом. Жара стояла невыносимая. Роды были тяжелые, выматывающие, но, когда мне сына на грудь положили, я от счастья и радости целый час проплакала.

Волосы темные, глазки синие, пальчики крошечные, кожа нежная. Что любить так способна, никогда не думала. Все растворилось, забылось, ни обиды на тебя не осталось, ни ревности. К сердцу прижимала, насмотреться не могла.

Через год мое счастье закончилось. При осмотре у Кайла нашли серьёзную патологию. Операция сложная требовалась, дорогостоящая. А я что могла? Ничего своего не было. Вот тогда и всплыли истинные мотивы моего благодетеля. Разумеется, никакой благотворительности он не планировал. За все, что дал мне, спросил по полной, по тарифу завышенному.

Из гостевого коттеджа меня в дом на закрытый этаж перевели, дрессировать начали, к работе особой готовили. Там я с другими девушками познакомилась. Иногда к Квентину приходили привилегированные друзья, которых девчонки были вынуждены радостно встречать. Они служили чем-то вроде пикантного изысканного угощения.

Не экономил Моро на своих девочках. На Купидоне держал, а не на Имитации. С аналогом эффект другой, как в борделях дешевых, а тут высший уровень. Девчонки не только физически ублажали, но и компанию составить могли на светском рауте, разговором увлечь, массаж сделать. Полный сервис для VIP-персон. Многие из них периодически покидали резиденцию Моро, некоторых покупали, кого-то он дарил, а мне было запрещено выходить за территорию.

Лиен тоже была из подаренных девочек. Разумеется, тоже с особой миссией. Она к Моро приходила за Купидоном раз в месяц, там мы с ней и пересеклись. Я не хотела ее травить. Само получилось. Она нас с тобой увидела случайно на улице. А когда в следующий раз пришла, Моро ей отказал, и следующие несколько недель держал в напряжении, а потом через меня передал упаковку препарата.

Клянусь, Джером, я не знаю, что внутри было. Но я ей смерти не желала. Это уже с Кайли сработала осознанно, но там была другая история.

Не думай, что Моро щадил меня или создавал особые условия. Мне еще меньше повезло, потому что Купидон на меня по неизвестным причинам не действовал. Приходилось работать через отвращение. За новость о сыне я любую прихоть готова была выполнить. И словно сильнее помучить, Моро продолжал предоставлять подробный отчет о каждой новой потаскушке и о том, как ты отлично устроился у новых родственников. Автомобиль с личным водителем, должность руководителя в успешной компании, пентхаус роскошный, шмотки брендовые, вечеринки закрытые. Я жила, как в аду, как в агонии. От звонка до звонка, а между — мужики похотливые. Мерзость, грязь, оцепенение.

Кайл после операции в больнице несколько месяцев провел, а мне ни разу не позволили его увидеть. Когда выписали, лето было, жарко, солнечно. Пару дней мне Моро дал отпуска, оставив с сыном в гостевом домике, а потом велел вернуться к прямым обязанностям.

Ловушка намертво захлопнулась. Моро меня сыном привязал крепче, чем Купидоном остальных девчонок. После мне Кайла только на несколько часов раз в неделю приводили, и когда из рук выдирали, мы оба рыдали взахлеб. Такую душевную боль даже животное не выдержит…

А когда важные гости Моро на меня жаловаться стали, он Имитацию в ход пустил. И знаешь, так действительно проще было, ни боли, ни отвращения. Один недостаток — когда действие заканчивалось, подохнуть хотелось, выть диким зверем, вены зубами вскрыть, голову разбить о стены. Если бы не Кайл, я бы не выжила. Но у судьбы на меня планы пострашнее были.

Через полгода Кайл заболел, простыл, как со всеми малышами случается. Мне его две недели не показывали. Оказалось, осложнение на ослабленное сердце пошло, и даже Моро с его деньгами и возможностями бессилен оказался. Я об одном молила, чтобы меня в палату пустили хоть на минуту, на секундочку, обещала что угодно для него сделать, пол под ногами целовала. И он выполнил мою просьбу и о данном мной обещании не забыл.

Больничная кровать большая казалась, а Кайл такой маленький. Темные волосики вихрами вокруг головы, личико бледное, кожа прозрачная, реснички длинные, черные. Он так и не посмотрел на меня глазками твоими синими. Я по руке тоненькой его гладила, песенки пела, которые никогда от своей матери не слышала, остаться со мной умоляла. Всем богам молилась. И черту, и дьяволу. Меня утром из палаты силой вывели, в коридоре бросили и в реанимацию больше не пустили. Я там в беспамятстве несколько дней на кушетке провела. Потом врач меня растолкал и с бесстрастным лицом сообщил, что все для Кайла закончилось. Мой мир в одно мгновение выключили. Не кричала я, не билась, не плакала. В одном дне застряла на несколько месяцев, утратив связь с реальностью. Меня насильно из темноты вытаскивали, накачав транквилизаторами. Первый раз глаза по-настоящему открыла только на кладбище. Моро похоронил Кайла в могиле твоей матери, ни имени, ни памятника. Только на надгробии Купидона попросил выгравировать, как единственная память об улетевшем ангеле. Для Моро это место всегда было особенным, как сакральное капище, личное чистилище. Все по-разному расстаются с призраками, а Квентин не хотел прощаться, он воскрешал историю, запуская ее заново, но уже с другими участниками.

Очень сложно объяснить, что именно нас меняет и в какой момент превращает в людей, которых обычно избегаем в жизни. В тех условиях, что я жила, сложно остаться незапятнанной. После смерти Кайла я сама жить перестала, перешла на голый инстинкт, не задумываясь о моральной стороне. Мне было плевать с кем, когда, куда. Все потеряло значение, смысл, цвет, свет и запах. Я не могла вырваться, в душе апатия, наркотический дурман Имитации, искусственные поддельные эмоции и фальсифицированная реальность, покинуть которую не было ни одной возможности. Моро надежно охраняет свою собственность.

Ну а дальше… Дальше заключительная часть истории, вероятно, тебе уже известная. Я чем глубже ныряла, тем ниже дно оказывалось, и страшнее были требования. Моро безумный человек, безжалостный. На его стороне власть, связи, влияние. Он уверен, что все продаются, и не ошибается. Только цена у каждого разная. Сумасшедший фанатик, точно рассчитывающий удары, отличный психолог, читающий свою жертву, как открытую книгу, в которой каждое слабое место красным цветом выделено. Я не врач, чтобы диагнозы ставить, но в том, что он безумен, нет ни малейшего сомнения, а такие люди от своего не отступятся, с маниакальной одержимостью к цели движутся. И остановить нельзя. С его-то возможностями. Приговорённому бояться нечего, смерть за спиной, а перед глазами прицел наведенный, а в голове собственная картина истории придуманной.

Я ближе всех к нему была, глаза его больные видела, когда он мне планы свои озвучивал. Ни единого сомнения, проблеска совести. Всю жизнь один в своей ненависти: деньги, власть, а в душе пустота и пепел развеянный. Я сбежать неоднократно пыталась, и каждый раз возвращали, наказывали с особой изощренной жёсткостью. Однажды мне особенно сильно досталось, я несколько дней провела без сознания. И Моро как будто сжалился, пообещал одно условие мое выполнить, если бегать перестану и делать стану все, что потребует.

Это случилось как раз накануне приема у сенатора. Нет, оплаченная цена не казалась завышенной. Мне терять, кроме тебя, было некого. Если существовал хоть один шанс, что он слово сдержит, я должна была его использовать. Только Моро меня вокруг пальца обвел, надавив на слабое место. Не собирался он тебя убивать, а меня, как оружие использовал, зная, что так тебе больнее достанется. Он из тебя свое подобие лепил, продолжение сильное, безжалостное, эмоционально погасшее, морально убитое.

У Дьявола есть свои антихристы, вот и Моро, создав культ себя любимого, вознамерился обзавестись приемником. А чтобы просто так не досталась империя, ряд препятствий придумал, испытания, преграды, лишения, и все руками врагов своих, а он сам в тени наблюдателем. Всех уничтожил, кто для тебя имел значение, методично загонял, испытывал.

Мир горел вокруг, но тебя не затрагивал. Последней в списке оказалась дочка Спенсера. На чувствах девчонки сыграли, на ревности. Со мной пошла даже не задумываясь, оглушенная сообщениями о твоих похождениях. Она уже под кайфом была, когда я про беременность догадалась. Себя дурочкой шестнадцатилетней вспомнила, и как лишилась самого ценного, как сама умерла в коридоре напротив дверей реанимации. Я ее, как себя увидела, понимала, что не простит, не забудет, не оправится. В шоу поздравительном изначально трое участников планировалось. Все до мелочей предусмотрено и продумано.

Ее случай спас, а вовсе не моя совесть дрогнула. С кровати неудачно рухнула, а пока в чувство приводили, время потеряли и домой отправили. Тебе послали то, что отснять успели.

Ты думаешь, что я намеренно не говорю о своих преступлениях, не пишу подробности, оправдания. Но кому нужны мои объяснения? Похоронены все и оплаканы. Никого не вернуть запоздалым раскаянием.

Я свою жизнь могу разделить на три периода. Первый начался, когда меня впервые продали. Тогда только ты меня от отчаяния удерживал. Во втором жила ради сына, тебя потеряв. Когда Кайл ушел — ничего не осталось. Ни смысла, ни желания продолжать существование. А в третий период для тебя самый трагический — мы снова с тобой встретились.

Не зря говорят, что безумие заразное, но, если долгие годы твоя жизнь и свобода находятся в руках сумасшедшего, уверовавшего в свое превосходство, иначе не получается.

Ну вот, пожалуй, и все, пора заканчивать. Самолет через час. Вещи собраны. А в конце могу сказать то, что ты уже слышал однажды, но воспринял, конечно, по-своему.

Больно? Можешь не отвечать. Теперь ты знаешь, что чувствую я. Как живу изо дня в день.

Каково осознавать, что тебя используют? Когда ты чувствуешь, что загнан в ловушку, из которой нет выхода? Ты готов пойти на любые жертвы, совершать страшные поступки, делать все возможное и невозможное, чтобы разорвать порочный круг и защитить то, что тебе дорого? Совесть, страх. Личные принципы, чувства, любовь, боль — все перестает иметь значение, кроме конечной цели.

Я свой выбор сделала, Джером. Ураганом по тебе прошлась, но ты выстоял и остался жив, а это главное. Ну, а раз письмо читаешь, Моро мое условие выполнил.

Прощения не прошу, не оправдываюсь. Отпусти меня, если можешь, и себя прости. Если бы у меня была вторая жизнь, я прожила бы ее совсем иначе, но мне досталась только эта. А ты береги живых, Джером, и может быть, однажды ты найдешь в себе силы перестать меня ненавидеть так сильно, как сейчас.

Я люблю тебя, но есть тот, кого люблю больше… и он всегда со мной, в моем сердце, в душе и мыслях. Я к нему уйду, как только все закончится. Ему нельзя одному, вдруг там холодно.»

Я смотрю, как сворачиваются почерневшие страницы, и впервые не чувствую ни горечи утраты, ни сожаления, когда порыв ветра, закружив тлеющий пепел, уносит прочь. Я поднимаю взгляд на замкнутое лицо мужа, понимая, что сейчас он думает о ней, и это последний раз, когда я позволяю призраку Фей встать между нами. Мы должны отпустить ее. Мы оба. Она сама об этом просила. Какими бы жестокими ударами ни наградила Фей Уокер ее недолгая жизнь, она не имела права рушить чужие. Нет никакого оправдания совершенным преступлениям, и она заслужила все, что с ней случилось в конце. Я никогда не спрошу у Джерома, сделал ли он сам контрольный выстрел или это был кто-то другой. Я не хочу этого знать. И не собираюсь скорбеть по женщине, отнявшей у меня моих близких, попав под влияние сумасшедшего манипулятора. Какими бы целями она ни прикрывалась, главной причиной ее не поддающихся логике поступков было безумие, которым заразил ее Квентин Моро. Она верила и видела то, что он ей внушил, используя ее, как оружие, против своих врагов. Фей так и не осознала, что на самом деле у нее всегда был правильный выбор и мужчина, способный спасти и защитить, если бы она доверилась ему, когда еще была такая возможность.

На собственном опыте я знаю, как непросто, однажды разбившись, довериться снова. Джером много раз спасал меня, но когда оступился, не оказавшись рядом в опасной ситуации, мне понадобился целый год, чтобы научиться верить. Тот же горький личный опыт научил меня тому, что самая долгая реабилитация после полученных травм рано или поздно приведёт к исцелению. Не у каждого хватает силы духа, терпения и веры, чтобы пройти этот путь до конца и не сломаться. Выстраданное вырванное у судьбы счастье бесценно, и сейчас оно ощущается особенно остро.

Шагнув к мужу, я беру его за руку, и он мягко улыбается мне, убирая локон за мое ухо. Я не знаю, удалось ли нам изгнать ведьму из его мыслей, но уверена, что сейчас сердце Джерома принадлежит мне целиком и полностью.

— Готова вернуться в постель, или покурим? — спрашивает он. Возмущенно фыркнув, я делаю суровое лицо, идеально вливаясь в роль стервозной жены.

— Ты никогда не будешь курить при мне, Джером Морган. — уверенно говорю я и, взяв за руки, тяну за собой в сторону крыльца.

— Как-то я сказал тебе то же самое про алкоголь, но ты игнорируешь мое требование.

— Кто-то однажды обещал мне ящик шампанского за пару оргазмов, — с ухмылкой парирую я и замечаю, как сползает улыбка с его лица. Остановившись, я порывисто обнимаю мужа и страстно целую, а потом чувственно шепчу в приоткрывшиеся теплые губы: — Тебе придется заказать целый фургон, потому что я не намерена останавливаться только на двух.

— Я начинаю сомневаться, что не угостил тебя Купидоном, впав в беспамятное состояние.

— Это не ты, а Купидон угостил нас обоих парочкой стрел, но, к сожалению, в разный период времени. Мне страшно представить, что было бы, промахнись он, когда целился в тебя.

— Я ж говорю, что ты фантазерка, Молли Морган.

— Еще раз назовёшь меня верблюжьим именем, и я тебя поколочу, — со смехом обещаю я и добавляю уже серьезнее: — Кстати, как ты смотришь на то, чтобы скататься в Сидней на пару дней?

— Ну, если удастся разгрести свои дела… — поднимаясь по лестнице, уклончиво отвечает Джером и берется за ручку двери. Я останавливаю его и, взяв за локоть, разворачиваю к себе.

— Джером, мы поедем! И это не обсуждается, — уверенно заявляю я. Удивленно приподняв бровь, он пристально смотрит мне в лицо.

— И кто так решил?

— Ты, конечно. Мне звонила Аннабель пару дней назад, — невозмутимо улыбаюсь я, и в глазах мужа появляется заинтересованное выражение. Прислонившись плечом к двери, он складывает руки на груди, ожидая продолжения. — У нее отличные новости. Один из туристов, случайно заплывший в бухту, оказался видным деятелем и ценителем искусства, он увидел картины Джоша и решил организовать для него выставку в одном из художественных музеев Сиднея. Она состоится в следующие выходные. Все еще сомневаешься в том, что это ты решил поехать?

— Нет. Чудесная идея и потрясающая возможность для Джо. Наверное, он безумно счастлив.

— Да, и было бы здорово, если в этот момент рядом с ним был его брат.

— Ты, как всегда, права, Эби.

— Запомни эту мысль и никогда не отпускай, — улыбаюсь я. Он властно привлекает меня к себе, согревая в своих объятиях, и в обнимку мы заходим в наш уютный дом, чтобы с пользой использовать пару предрассветных часов до того, как Кеннет проснется и потребует нашего внимания.

Джене́рик (англ. generic drug) — воспроизведенное лекарственное средство, содержащее химическое вещество — активную фармацевтическую субстанцию, идентинтичную ранее изобретенной и запатентованной другой компанией. Дженерики, относящиеся к воспроизведенным лекарственным средствам, продаются после истечения срока действия патента под международным непатентованным названием либо под патентованным названием, отличающимся от фирменного названия разработчика препарата (Википедия).