— Начинай действовать. Время на исходе.

— У меня нет уверенности, что твой план сработает.

— Ты помнишь правила?

— Слишком поздно. Надо было начинать раньше. Он сильнее, чем мы думали.

— Понятие силы абстрактно. Любого можно разрушить, каким бы сильным и несокрушимым он себя ни считал. Найти слабое место несложно, главное правильно расставить акценты и рассчитать удар. И поэтому я говорю: время пришло.

— Что нужно сделать?

— Не промахнуться, только и всего.

— А как насчёт моих условий?

— Одного условия. Я выполню его. Не сомневайся.

— Это будет больно.

— Значит крепись. Игра стоит свеч, не так ли?

— Зачем ты это делаешь?

— Ты узнаешь, когда все закончится. Ты узнаешь, когда все закончится, если не поймешь раньше. Но ты не поймешь.

— Месть?

— На самые страшные преступления нас толкает не месть, а чувство, куда более разрушительное — одиночество.

4 дня назад

— Я хочу задать еще один вопрос. Далеко не последний, но очень часто всплывающий в последнее время. И рассчитываю на подробный и честный ответ.

— Все, что угодно, — согласно кивает Квентин.

— Расскажи мне об обстоятельствах роковой сделки Кертиса Моргана, ставшей причиной его задержания. Я рассчитываю на достоверную информацию, а не сухие факты, указанные в официальных источниках. Расскажи мне о Купидоне, Квентин.

— Откуда ты узнал о нем? — во взгляде Моро появилось колючее напряжение. — Это закрытая информация, Джером.

— Земля полнится слухами, Квентин. Несколько дней назад умерла одна из моих горничных, которая выполняла широкий спектр услуг. Когда-то она была подарена моему отцу и перешла мне по наследству. Удивительно, правда? Девушка упомянула Купидон перед смертью. И у меня есть подозрение, что она могла быть отравлена этим препаратом.

— Нет. Отравление невозможно. Не Купидоном. Скорее всего, она употребляла дешевый аналог, — сканируя меня пристальным взглядом, категорично возразил Моро. — А потом ей перестали его поставлять. Отказ от них вполне способен вызвать ряд побочных эффектов, включая летальный исход. Распространенные последствия: шизофрения, нервные расстройства, постепенный, либо резкий отказ всей системы жизнедеятельности.

— Я хочу все знать об этом препарате и о том, как он связан с моим отцом, — в ультимативной форме требую я, абсолютно не думая, что за человек стоит передо мной и насколько велико его влияние.

— Ты уверен, что хочешь знать? Что готов к правде? — в прозрачных глазах мужчины мелькнуло предупреждение, еще больше подхлестнувшее мою уверенность.

— На сто процентов, — твердо отвечаю я, и Моро тяжело втягивает носом влажный холодный воздух. Моя наглость и резкость не вызывают в нем неприятия. Он словно пропускает мимо все едкие пули, что я выпускаю. Квентин Моро не растрачивает зря ни свое время, ни свои эмоции. Если он здесь и говорит со мной, значит, это ему действительно нужно.

— Купидон имеет прямое отношение к твоему отцу, — недолго помолчав, отвечает он, опуская взгляд на могилу жены. — И к твоей матери тоже, — издает короткий шумный вздох. — Тебе, наверняка, известно, что многие экспериментальные препараты тестируют, проверяют, а потом вводят в оборот не совсем легальным способом? Я думаю, многие наши коллеги, конкуренты или партнёры точно так же обходят обязательные процедуры, если появляется такая возможность. В погоне за выгодой мы все очень сильно поспешили. На кону стояли большие прибыли, и мы рискнули, не до конца протестировав препарат, не изучив досконально свойства и побочные эффекты, на тот момент казавшиеся не такими уж и значительными. Разумеется, проблем с официальным оформлением не возникло, благодаря нескромному вознаграждению. Чтобы тебе было понятнее, о чем речь, я начну с истории, Джером, с самых истоков. История долгая, но захватывающая. И тебе лучше открыть свой зонт. Ты промок насквозь.

Стерев с лица ледяные капли, я закрываюсь от потоков воды, изливающихся из серых тяжелых облаков, черным зонтом, но он уже вряд ли мне сильно поможет. Мое пальто пропиталось влагой и заметно потяжелело. В кожаных итальянских дизайнерских туфлях хлюпает вода, но внешние факторы и раздражители меня сейчас мало волнуют. Я ждал этого момента долгие годы. Небо уже разверзлось. Не хватает только звуков реквиема.

— Мало кто знает, но до того, как попасть в криминальный бизнес, твой дед увлекался наукой. У него, кажется, даже была степень магистра в области биологии, но науке он предпочел криминальный бизнес. Кстати, эти знания пригодились, когда Даниэль Морган решил частично легализироваться и открыл первый завод, до сих пор называющийся «Медея Фарм». Именно твой дед являлся создателем Купидона в его первоначальном составе. Он был авантюристом, любящим риск, деньги, красивую жизнь, женщин и необычные места для отдыха. Однажды во время путешествия по Африке он прожил несколько недель в племени на Севере континента. В Америку вернулся воодушевленным и полным идей, впоследствии воплощенных в целый проект под названием «Купидон». Даниэль с группой специалистов видоизменял состав, пробуя добавлять новые ингредиенты, с целью удешевить препарат или разнообразить свойства, создавал аналоги, из которых можно было выпустить целую серию. Однако за год до своей гибели Даниэль прикрыл все исследования. А Кертис Морган, унаследовавший кресло отца, возобновил. Сложность заключалась в том, что чистый Купидон ориентирован исключительно на элитного потребителя. Состав уникален, и некоторые из растительных ингредиентов можно добыть только в Африке, причем в территориально ограниченной части и в определённые фазы цветения. Трудоемко, затратно, рискованно. Хранение, транспортировка, переработка также требуют ювелирных усилий. Именно по этой причине Кертис стал искать возможные дублеры, организовал ряд экспедиций, нанял огромную команду экспертов, и в итоге после двух лет исследований был выведен более экономичный подвид Купидона. Искусственно созданный аналог был назван «Имитация», но его состав и свойства исключали возможность легального выпуска. И поэтому в продажу был запущен чистый, эксклюзивный и заоблачно дорогой «Купидон» под видом витаминного комплекса для женщин. Препарат действительно содержал огромный перечень необходимых женскому организму минеральных веществ и витаминов, помимо уникальных ингредиентов, за которые и выкладывались баснословные суммы. — Моро сделал паузу и прочистил горло. — А дешевые аналоги распространялись подпольно по той же схеме, что и наркотические вещества. Они поставлялись в бордели, ночные клубы и прочие места, в которых имелся спрос на особые свойства препарата.

— Что за свойства? — спрашиваю с некоторой нервозностью, испытывая острое желание закурить.

Я получал экономическое бизнес-образование и мало разбираюсь в фармацевтике, медицине, биологии и прочих далёких от моего понимания науках, но тон и выражение лица Моро наталкивают на самые худшие предположения. Мне очень хочется верить, что я не являюсь сыном создателя нового биологического оружия. Утрирую, конечно, но жизнь научила, что ничему нельзя удивляться или считать невозможным.

— Я начну с легальной серии Купидона, — продолжил Моро. — Первоначальный состав препарата во время исследований и тестов не выявил особо тяжелых побочных эффектов. После прекращения приема у шестидесяти процентов испытуемых были замечены депрессия, нервные расстройства, бессонница, легкие нарушения функционирования внутренних органов. Но спустя время состояние женщин стабилизировалось.

— Если было так, то почему его выпуск запретили? — задаюсь вполне логичным вопросом.

— Потому что были еще сорок процентов, Джером, — поясняет Моро. — В десять из них входили тяжелые случаи: самоубийства, острая шизофрения, потеря памяти, психические припадки, летальные исходы. Однако эти самые случаи всплыли уже после выхода на рынок. Во время тестирования цифры показывали не больше двух процентов. Причина сейчас уже установлена. Она состоит в длительности приема. Курс больше десяти дней вызывает привыкание. Женщины просто не хотят возвращаться к прежней тусклой жизни, а мужчины не желают видеть рядом прежних тусклых жен и любовниц. Препарат просуществовал на легальном рынке полгода, и Медее пришлось выложить огромные средства, чтобы замять скандал. Комплекс дорогостоящий, и позволить его себе могли только очень обеспеченные люди, а заставить их отозвать иск несколько дороже, чем заткнуть рот среднестатистическому потребителю. Нам повезло, что Купидон не распространялся через аптеки или другие центры продаж, а исключительно по внутренним каналам в виду его нескромной стоимости и особых свойств, а, как известно, с теми, кто находится в деле, договориться гораздо проще.

— Кстати, об особых свойствах ты до сих пор не сказал ни слова, — мрачно замечаю я, пытаясь структурировать получаемую информацию и не потерять ни одной важной детали. Моро плотно стискивает челюсть, словно испытывая раздражение или злость, но спустя мгновение уголки его губ приподнимаются в искусственной улыбке.

— Сейчас я раскрою тебе коммерческую тайну, Джером. Подавляющее большинство покупателей «Купидона» и «Имитации» — мужчины, — в светло-серых глазах Моро мелькает возбужденное выражение.

— Почему? Препарат, кажется, для представительниц прекрасного пола, или я что-то путаю?

— Скажи мне, какой ты видишь идеальную женщину в свои двадцать четыре года? Перечисли первое, что взбредет в голову.

Я раздраженно передергиваю плечами. Пора переходить к конкретике, мне поднадоела эта игра в «догадайся сам».

— Это индивидуальный вопрос. У каждого мужчины свой образ идеальной спутницы, — неоднозначно отвечаю я.

— Давай, я попробую. Уберем критерии внешних предпочтений и немного обобщим. Красивая, стройная, умная, некапризная, ухоженная, веселая, энергичная, раскрепощённая и сексуальная, и, чуть было не забыл самое главное — покорная и управляемая, воспринимающая каждое твоё слово и желание, как великое благо для себя. А как часто ты встречал девушек, в которых объединялись все эти качества? Раз, может, два? А что с такой идеальной спутницей станет через пять, семь лет? Останется она такой же, беззаветно влюбленной, ослеплённой чувствами? Или начнутся претензии, обиды, головная боль и прочие неприятности? Или возьмем другой вариант. Вот ты видишь свое совершенство, но она явно не горит желанием ответить на твою страсть взаимностью? На что ты готов пойти, чтобы получить желаемое?

— Может, стоит пойти поискать совершенство в другом месте? — с напряженной улыбкой парирую я.

Странный получается разговор. Я стою тут насквозь промокший и окоченевший под проливным дождем, рассуждая с президентом «Медеи» об идеальных женщинах напротив могилы моей биологической матери, которую я потерял девятнадцать лет назад. Звучит, да и выглядит, более чем безумно.

— А если есть более легкий выход? Что, если одна таблетка сможет заставить ее взглянуть на тебя другими глазами. На один вечер. А большего тебе возможно и не захочется, — улыбка кривит его тонкие губы, не касаясь глаз. И я не прочь переадресовать ему этот вопрос.

— Я предпочитаю, чтобы меня выбирали в трезвом уме и памяти, Квентин. Но не отрицаю, найдется много тех, кто воспользуется шансом, — лаконично отвечаю я, чтобы не задеть его принципы, которые, видимо, позволяют подменять реальные эмоции и чувства фальсификатом.

— Ты молод, Джером, — глубокомысленно изрекает Моро. — Жизнь длинная, и если случится так, что ты вдруг будешь одержим кем-то, кто сочтет тебя недостойным, то твои моральные принципы дадут сбой. Соблазн Купидона и его аналога — Имитации, состоит в том, что любой мужчина способен на сутки или год стать божеством для конкретной женщины, или сделать богиню из той, что уже ему принадлежит.

— Фантастически звучит, если честно. Если ты сейчас о возбудителях, то их несложно достать. Зачем платить тысячи долларов за … витамины? — скептически интересуюсь я, но Квентин явно не разделяет моей иронии. Похоже, он серьёзно уверен в том, что мой биологический отец создал уникальный препарат.

— Купидон делает женщину счастливой в абсолютном смысле этого слова, — Квентин растягивает тонкие бледные губы в невыразительной улыбке. — Он поддерживает ее гормональный фон в состоянии, которое бывает в период влюблённости, и женщина меняется. Эйфория, бешеная энергия, яркие цвета, мощные эмоции, отличное настроение, лёгкость и усиленное сексуальное влечение, и непередаваемые ощущения во время физической близости. Она парит, цветет, она жаждет любви и страсти. Кожа светится, волосы сияют, глаза горят. И у нее нет претензий и жалоб на этот мир, который ей кажется таким же совершенным, как и она сама. Идеальная женщина способна подарить массу удовольствий, и мужчины готовы платить за подобный эффект огромные деньги. Не прикладывать собственные усилия, не тратить время на ухаживания, подарки, знаки внимания. Ты должен понимать разницу между «Купидоном» и обычными возбудителями. Выбирая «Купидон», потребители платят не за голый секс, а за возможность испытать вновь состояние счастья, влюбленности и безудержной страсти.

— Но это же не настоящие ощущения — имитация, о чем в принципе и говорит название дешевого аналога, — возражаю я, тревожно нахмурившись. Предположения Ребекки Томпсон о волшебной таблетке, способной сделать ее счастливой и сексуально-озабоченной, сбываются.

— Через несколько лет тебя будет мало волновать настоящая страсть или нет, — склонив голову на бок и окинув меня ироничным взглядом, произносит Моро. — Ты просто будешь брать то, что хочешь, используя методы, которые можешь себе позволить. А теперь об Имитации, Джером. Аналог Купидона производился и производится до сих пор в частных подпольных лабораториях. И распространяется он точно так же, как другие запрещенные препараты, и в составе своем имеет синтетические наркотические вещества. Эффект от приёма Имитации очень схож с тем, что вызывает Купидон. Разница в побочных эффектах и сложности отвыкания от препарата, ну и в скорости наступления, и длительности эффекта. Длительный курс и того, и другого ведет к разрушению нервной системы и общему ухудшению здоровья. Но если редкий и дорогостоящий Купидон на протяжении нескольких лет подряд могут себе позволить единицы, то Имитация в этом плане более доступна и, к сожалению, более разрушительна. Названия «Имитация» на теневом рынке нет. И тот, и другой препарат считают Купидоном. О разнице между ними известно узкому кругу посвященных.

— Выходит, что после запрета на выпуск, чистый «Купидон» продолжили производить, но подпольно, как и его дешевый аналог? Но какой смысл? И для кого? Для «узкого круга посвященных»? — резко спрашиваю я. Моро утвердительно кивает. Ни малейшего проблеска смущения на лице. Для него чужие жизни и здоровье — просто гребаный бизнес.

— Это было личное решение Кертиса, — ответил он. — О том, что Морган открыл подпольную лабораторию, были в курсе только он и Логан. Никто бы и не узнал, если бы Кертиса не взяли во время передачи партии чистого Купидона покупателю. Президент корпорации «Медея» задержан с поличным за нелегальную продажу запрещенного препарата, некогда выпускаемого одним из фарм-заводов «Медеи». Ты только представь, какой мог быть скандал? Мы могли потерять все. Кертис подставил всех, когда пошел на поводу у своей жадности. — Моро поджал губы, гневно сверкнув глазами, и продолжил через пару секунд совершенно бесстрастным тоном. — Он получил срок, лабораторию закрыли. Однако заказы на Купидон сыпались один за другим. Повышенный спрос — это всегда взлет ценовой отметки. Новая лаборатория заработала уже через год и существует по сей день. Но, могу тебя заверить, репутация Медеи, даже если нелегальное производство накроют, окажется незапятнанной.

— А что с покупателем? — спрашиваю я, стараясь не думать сейчас о моральной и законной стороне вопроса. Одномоментно проблемы подобного уровня все равно не решаются, и мои личные неприятия никак не помогут избавить улицы от еще одного вида наркотика, созданного под крылом крупнейшей в стране фармацевтической корпорации.

— Он заключил сделку с полицией и прошел по делу как свидетель. А местонахождение пропавших миллионов неизвестно до сих пор.

— Какова роль Дайаны во всем этом? И почему на ее надгробии выгравирован Купидон? — продолжаю задавать четкие прямые вопросы.

— Твоя мать была идеальной женщиной, Джером, — вздыхает Квентин, и я уже снова предчувствую поток посторонней информации. Я знаю, какой женщиной была моя мать. И не хочу знакомиться с другим образом. — Да, я тогда думал точно так же, как и ты сегодня. И я нашел свое совершенство. Но поверь, если ты замечаешь, что твоя любимая совершенна, то заметит и кто-то еще и захочет забрать ее у тебя. Так случается, может случиться, если тебя не окажется рядом. Нельзя никому доверять, даже друзьям. Особенно друзьям.

— Это все высокие рассуждения, а мне нужна конкретика, Квентин, — сдержанно напоминаю я.

— Позволь мне порассуждать, моя жизнь подходит к концу. Я имею право немного пофилософствовать. Дайана была исключительно умной девушкой, и у нее имелись все предпосылки к тому, чтобы стать успешным ученым. Она получила образование в области биохимических наук. И еще во время обучения на магистратуре начала работать в одной из научно-исследовательских лабораторий Медеи в числе других экспертов. Молодая и амбициозная, красивая. Там мы с ней и познакомились, потом поженились. Дайана состояла в группе ученых по разработке злосчастного Купидона. Поверь, она была против ввода его в оборот, как и многие другие эксперты. Но у Кертиса было свое мнение. Его интересовала прибыль, ликвидность. А потом его заинтересовала моя жена. Когда он обратил внимание на смышлёную сотрудницу лаборатории, мы уже были женаты. После официального закрытия проекта «Купидон», Дайана ушла из Медеи. Она сказала, что там недостаточно размаха для ее научных притязаний. Но мне кажется, причиной стал Кертис Морган.

— Как она оказалась замешана в той сделке? — задаю следующий немаловажный вопрос, и Квентин морщится, словно съел что-то горькое. Выражение его глаз становится нечитаемым, отрешенным.

— У меня была длительная рабочая поездка в другой город. Дайана осталась одна. Я не знаю, что произошло, Джером. У меня нет ответа на этот вопрос. Я узнал, что Кертиса задержали, когда находился на переговорах в другом штате. И уже по приезду узнал, что моя жена участвовала в сговоре с полицией, что она спала с ним, а потом сдала. Почему? Я до сих пор не знаю, Джером. То, что произошло, меня потрясло и опустошило. У нее я спросить ничего не мог, Дайана исчезла, попав под программу защиты свидетелей. А Кертис упорно молчал. Думаю, он словил кайф, наблюдая, как меня ломает. Я приходил к нему в тюрьму минимум раз в месяц, но сукин сын так ни о чем и не рассказал. Я думаю, он сделал это.

— Что именно?

— Использовал на ней Имитацию или Купидон. А потом она забеременела и испугалась, что я не прощу, что убью ее.

— Ты бы это сделал? — всматриваясь в резкие, словно вырезанные из камня, черты лица, спрашиваю я.

— А ты? Если бы узнал, что жена спит с твоим лучшим другом, что беременна от него? — ожесточенно дернув головой, переадресовывает вопрос Моро. М-да, не в лоб, а в глаз.

— Если Кертис использовал препарат, то Дайана была не виновата, — озвучиваю единственный ответ, который могу дать.

— Невиновные не сбегают, Джером, — сдвинув брови, напряженно отвечает Моро.

— Ты сомневаешься, возможно, этого она и боялась — что ей не поверят. Или Дайаной двигала месть. Кертис сказал мне, что взял ее силой. Что она не хотела и не любила его.

— Он сказал тебе? — нахмурившись, Квентин впился взглядом в мое лицо и заметно побледнел.

— Да, — кивнул я уверенно. — Думаю, она боялась тебя, не Морганов. Не понимаю, почему?

Действительно, почему? Что заставило мою мать так поступить? Стыд? Страх? Или все-таки она была неравнодушна к Моргану? Зачем тогда сдала?

— Нам уже не узнать, о чем думала Дайана, Джером, — словно прочитав мои мысли, произнес Моро, и теперь боль в его голосе прозвучала искренне, в уголках опущенных губ затаилась настоящая горечь. Цинично, но я не испытал ни малейшего сожаления либо сочувствия к этому человеку.

— Вы создали препарат, который сыграл против вас, Квентин. Теперь ты сам не знаешь, что было имитацией на самом деле — чувства твоей жены к тебе или к Кертису Моргану.

Моро вздрагивает, словно мои слова задели его за живое. Снова смотрит на надгробный камень с выражением глубокой скорби.

— Скажи, Джером, ты совсем не помнишь Дайану? Неужели ничего? Она не рассказывала тебе об отце? Обо мне? Или о чем-то еще?

— Нет. Ничего. Размытые образы. Глаза, волосы, ароматы, ощущение ее объятий. Возможно, это работа подсознания, а не настоящие воспоминания. Но я помню, что любил ее. Очень сильно любил.

— И я любил ее, Джером, — с горечью произносит Моро, но что-то в его интонации заставляет меня усомниться в искренности произнесенных слов.

— И что теперь? — спрашиваю я.

— Ты вернешься в Сент-Луис и будешь дальше работать. Постарайся сделать так, чтобы Логан не смог дискредитировать тебя или добраться до каких-то твоих слабостей. Тщательно следи за ближним кругом. Приятели, любовницы, коллеги. Будь предельно осторожен. Усиль охрану в доме, в офисе. Замени шофера, пилота, повара, прачку, кухарку, всех, с кем установлен стабильный контакт. На тебя должны работать настоящие профессионалы, дорогие, но надежные. Выбирай людей, которым важна репутация, а не деньги. Это легко проверить. Пока ты неплохо справлялся. Продолжай в том же духе.

— А Логан?

— Мы устроим ему сюрприз в день твоего двадцатипятилетия. Сюрприз, от которого он не сможет оправиться, — со зловещим блеском в глазах ухмыляется Моро.

— Я войду в правление? — решаю прояснить еще один важный для меня момент. Квентин снисходительно скользит по мне внимательным изучающим взглядом.

— Не сразу, — после небольшой паузы отвечает он. — Ты будешь изучать многочисленные направления, принципы работы и другие важные факторы. Это может занять годы, которых у меня нет. Я сделаю все от меня зависящее, чтобы сократить этап обучения, — Моро окидывает меня внимательным взглядом.

— Сейчас я оставлю тебя одного, Джером. Подумай обо всем, что я сказал. Как только будешь готов, вертолёт доставит тебя в Сент-Луис.

— Спасибо, Квентин. Я ценю твою откровенность, — благодарю вежливым тоном.

— У моей откровенности есть цена, Джером, — сухо отзывается Моро. — Та информация, которой ты теперь владеешь, может стоить тебе жизни. Будь осторожен, принимая решения. И, разумеется, все, о чем мы говорили, не предназначено для обсуждения с кем-либо еще, включая членов семьи. И еще, Джером. Насчет Зака Моргана. Он не так глуп, как хочет показаться, и вполне способен вести двойную игру.

— Я это понимаю, Квентин. Но спасибо за предупреждение. За оба предупреждения.

После ухода Моро я простоял на могиле Даши Ветровой — моей потерянной матери, и Дайаны Моро — потерянной жены Квентина, еще много минут, сплетающихся в бесконечные часы тяжелых размышлений, светлых и страшных воспоминаний. Я не мог заставить себя уйти, упустить снова неуловимую связь, которую почувствовал здесь, глядя на ее имя на неживом, холодном и равнодушном камне. Пару часов назад моя душа скорбела по Эмме Спенсер, и вот я здесь, и нет ничего мучительнее осознания, что мои поиски закончены. Дайана или Дарья… там, в вечном холоде, одинокая, непонятая. И она забрала с собой свои тайны, боль и горе. Мне никогда не узнать, зачем моя мать хотела вернуться в Америку, понимая, какой опасности себя подвергает. И что стало причиной ее участия в сговоре с полицией. Кого любила на самом деле моя мать, а от кого хотела сбежать. Я знаю, она пыталась спасти меня в тот самый последний роковой день своей жизни. Но ее саму защитить было некому. Никого не оказалось рядом.

И все-таки Дайана Моро вернулась домой. Не думал, что мы встретимся вот так, сегодня. Я убираю зонт, снова позволяя холодным ручьям стекать по моему лицу. Она просила меня ждать, и пятилетний ребенок запомнил ее слова, он ждал часами, ночами, неделями и месяцами. Он научился ждать так, как никто другой. Ему пришлось ждать снова… спустя двенадцать лет. Кошмар повторился. Теперь я точно знаю виновных, но сил для ожидания и вынашивания возмездия больше не осталось. Присев на корточки, я кладу правую руку на ледяное надгробие, скольжу пальцами вдоль надписи и выгравированного Бога любви, играющего в этой истории противоположное разрушительное значение. Его стрелы достигали цели, но в пронзённые сердца вместе с острием входила не любовь, а лишь временная имитация плотской страсти. Зачем Квентин оставил напоминание, выбрав для гравировки Купидона? Наказание для себя? Или для нее?

С волос и носа капает вода, пальцы покраснели от холода, и на какой-то момент я вспоминаю ощущение ее ладони на своей щеке, теплое, нежное. И словно чувствую его снова. Прикрываю глаза, чтобы продлить иллюзию. Девятнадцать лет назад, когда я замерзал у сарая, заблудившийся и напуганный, я тоже ее услышал. Это невозможно забыть, тихий, льющийся, как горный ручеек, мелодичный голос. Он утешал, нес облегчение, покой, он согревал. Я мог уйти с ней…. Все закончилось бы уже тогда. Но раз я выжил, значит, у меня совершенно другая судьба. И думаю, что я правильно понял ее замысел.

Я никогда не задумывался, почему нам так важно иметь место для скорби, ставить памятники, закапывать гробы, вместо того, чтобы развеивать по ветру пепел ушедших близких в самых удивительных и красивых местах планеты. В моих воспоминаниях Дайана была живой, она спаслась, скрылась, снова сменила имя и путешествовала по миру все такая же молодая и прекрасная. Я знал, что ее больше нет, но моя память и разум отрицали это, они цеплялись за вероятность, за иллюзию. Мы хороним своих близких, чтобы не надеяться на то, что они вернутся, чтобы отпустить их, смириться с потерей.

Но смирение — совершенно не то, что я чувствую, опускаясь коленями на мокрую газонную траву. Я разбит, оглушен свалившимися на меня открытиями, правдой, которую так долго искал, ответами, которые наконец-то получил. Рой мыслей нарастает, кружит в голове, бьет набатом, принося физические страдания. Я поднимаюсь на ноги и, бросив последний полуслепой взгляд на надгробие, бреду к выходу с кладбища. Меня шатает, как пьяного, я не разбираю дороги. И ни о чем не способен думать. Мне требуется перезагрузка, чтобы не свихнуться.

— Фей… — бормочу сонно, притягивая к себе теплое обнажённое тело, зарываясь лицом в белокурые ароматные волосы. Они пахнут свежестью, лаймом, апельсином и мятой. Моя ладонь покоится на упругой груди, соблазнительная попка вжата в мой, не подающий признаков жизни пах. О, черт, неужели это случилось? Впервые не чувствую ни малейшего волнения в объятиях Фей Уокер. Долбанный виски. Сколько я выпил вчера? Моя ладонь находит ее грудь, мягко сжимаю, и снова… ничего. Мне нужен душ, зубная паста, пара стаканов апельсинового сока и пачка аспирина. Головная боль и тошнота накатывают волнообразными приступами. Глухо застонав, я снова зарываю лицо в волосах Фей, бормоча ее имя.

Стоп… Откуда в моей постели взялась голая Фей?

Мгновенно проснувшись, приподнимаю голову, пытаясь установить свое местоположение. Обстановка до боли знакомая и обыденная. Все правильно. Я в своей спальне. И рядом безмятежно раскинувшись в своей естественной красоте сном младенца спит Фей, а не случайная вызванная шлюха. И ни малейшего намека в моей памяти, откуда она взялась. Пошарив ладонью на прикроватной тумбочке, нахожу там свой телефон.

Шесть утра. Отлично. Хорошо, что не проспал. Проверяю исходящие. Я звонил Фей трижды в период с часу ночи до половины второго. Видимо, малышка не выдержала и приехала. Вспомнить бы, о чем мы говорили, и что, вообще, происходило в тот промежуток времени, который мой мозг не счел нужным сохранить.

Осторожно выбираюсь из постели, чтобы не разбудить белокурого ангела, и в чем мать родила шлепаю на кухню. Стакан воды и две таблетки аспирина, холодный душ. Взгляд скептически цепляется за отражение в зеркале, показывающее мне весьма помятую физиономию с двухдневной щетиной. Не уверен, что запасов физической энергии хватит на борьбу с растительностью на лице. Зубная щетка дрожит в руках, и, скорее всего, не стоит рисковать здоровьем и браться за бритву. Закончив с гигиеническими процедурами, выхожу из ванной комнаты и с удивлением вдыхаю аромат свежезаваренного кофе. Боги, эта девушка и правда фея.

Я нахожу ночную гостью на кухне. Она «колдует» над плитой, одетая в мою рубашку с закатанными рукавами. Светлые волосы в беспорядке струятся по плечам, стройные ножки выставлены на мое обозрение во всей своей красе. Она умопомрачительно выглядит, а я чувствую себя… хреново — слишком мягкое выражение, не отражающее широкого спектра ощущений. Фей делает тосты, и, судя по аромату, яичницу с беконом, но это не тот завтрак, который способен принять мой желудок после неизвестного количества алкоголя, выпитого накануне.

— Не стоило беспокоиться. Просто кофе для меня достаточно, — бормочу я, с мученическим вздохом опускаясь на стул. Она разворачивается, и мне сложно понять, злится на меня Фей или сочувствует. Ее взгляд задумчиво изучает мое лицо.

— А кто сказал, что завтрак для тебя? — вскинув бровь, насмешливо спрашивает девушка и ставит передо мной кружку с кофе. — Мне подкрепиться после такой ночи точно не помешает.

Ее слова «такой ночи» вызывают во мне смутные подозрения. Я пристально всматриваюсь в черты ее лица, потом опускаюсь ниже, замечая несколько темнеющих следов от слишком страстных поцелуев на шее. Когда мой взгляд забирается в вырез собственной рубашки, надетой на Фей, я снова чувствую, как во рту пересыхает, но на этот раз причина не похмелье — смущение, недоумение. И когда я смотрю на хрупкие девичьи запястья с проступающими красными полосами — стыд, потрясение.

— Это я сделал? — хрипло спрашиваю я, глядя в бирюзовые глаза, взирающие на меня с холодным любопытством.

— А ты видишь тут кого-то еще? — она демонстративно фыркает и ставит на стол тарелку с тостами и жареными яйцами, и только потом садится. — Ничего не помнишь? — с наигранным равнодушием спрашивает Фей, продолжая измываться надо мной. Я отрицательно качаю головой и подавленно молчу.

— А вчера был таким разговорчивым, — ехидно замечает она, намазывая тост джемом и откусывая кусок. Нежные, манящие губы выглядят припухшими. Черт, я же не мог? Или мог? — И как звонил, не помнишь?

Я снова отрицательно киваю, наблюдая за тем, как она жует свой тост и пьет кофе, рассматривая меня с возрастающим удивлением.

— Первый раз, когда ты позвонил и заплетающимся голосом приказал мне прийти, не попросил, а именно приказал, я тебя послала. Второй раз произошло то же самое. А в третий я поняла, что ты не помнишь о предыдущих двух и тебе действительно нужна компания. К тому же мы три дня не виделись. Я скучала, несмотря на то, что ты бросил меня сразу после возвращения из Лос-Анджелеса и больше не появлялся, — с укоризной произносит она.

— Я не бросал тебя, Фей. Я же говорил, что у меня работа, — пытаюсь оправдаться и практически не лгу.

— У меня тоже работа, Джером. Все работоспособное население мира занято зарабатыванием денег, в той или иной степени. Но твоя «работа» намного важнее моей или чьей-то еще. Ты так считаешь?

— Меня не было в городе, — говорю чистую правду, но Фей, скептически ухмыльнувшись, явно придерживается другого мнения.

— О, да, и о том, где ты был, я сделала собственные выводы. Когда я пришла, ты разгуливал по квартире голый с бутылкой виски в руках. Еще одну пустую я нашла в ванной. И знаешь, что ты мне сказал? Угадаешь? Самую первую фразу, которую я услышала, переступив порог твоей квартиры?

— Понятия не имею, — честно выдыхаю я, потянувшись к пачке с сигаретами.

— Ты ни слова не сказал, Джером, — сине-зеленые глаза яростно сверкают. Фей позволяет мне увидеть эмоции, которые испытывает, и, черт, я налажал по-крупному. — Затолкал меня в спальню и швырнул на кровать, как какую-то одноразовую проститутку. Потом раздел и связал мои запястья. Своим галстуком. Романтично? Интересно, в какой порнушке ты это подсмотрел? Или твои другие пассии испытывают склонность к подобного рода вещам?

— Нет никаких других… — отрешённо бормочу я, проводя пальцами по волосам. Что происходит, а?

— Не ври мне, — разъярённо восклицает Фей, и я покорно замолкаю, понимая, что с разгневанной женщиной лучше не спорить. Откинувшись на спинку стула, Фей закидывает ногу на ногу, позволяя увидеть в разошедшихся полах рубашки следы «засосов» и на бедрах тоже. — Ты очень старался, но ничего не вышло, — сообщает она.

— Ничего не было?

— Нет, но ты не хотел сдаваться. Только, видимо, в каком-то другом месте ты успел постараться сильнее. И явно не со мной.

— Фей… — меня охватывает мучительно раскаяние, хотя я и не помню за что.

— Не надо притворяться хорошим мальчиком, Джером, — раздраженно затыкает меня оскорбленная и обиженная Фей. — Ты никогда им не был. Не думай, что я такая идиотка, которая ничего не замечает. Женщина всегда знает, когда у ее любовника есть кто-то еще. Инстинкт срабатывает не только у самцов. Мы тоже чувствуем, когда посягают на нашу территорию. Чего тебе не хватает, Джером? Именно об этом я спрашивала в отеле в Лос-Анджелесе, но ты разозлился. Если бы все было в порядке, я бы не чувствовала каждый раз, когда ты появляешься, запах других женщин на тебе. Разумеется, я утрирую. Уверена, что ты старательно уничтожаешь улики.

— В чем конкретно ты меня обвиняешь? — я делаю глоток кофе, прищурив глаза. — Или чего ты хочешь?

— Понять, какое место я занимаю в твоей жизни! Если ты возомнил, что имеешь право вести себя подобным образом, то нам не по пути, Джером. Можешь забрать свою квартиру, машину и все подарки обратно. Мне ничего от тебя не нужно. Никаких подачек, связей и протекции. Я уволюсь с работы и вернусь в Чикаго.

— А там тебя ждет что-то другое? — чувство вины очень быстро трансформируется в растущее раздражение. Женская истерика — это не то, в чем я нуждаюсь сейчас. — Или то, как ты жила раньше, хуже, чем то, что я предлагаю тебе сейчас?

— То, как я жила раньше, не ранило мои чувства. Я его не любила! — восклицает Фей в сердцах.

Я медленно встаю, обхожу стол, не разрывая напряжённого зрительного контакта. Фей хмурится, когда я мягко убираю локон за ее ухо, провожу большим пальцем по влажным губам.

— Ты его не любила, — повторяю я ее слова. — Ты спала с ним за деньги. Значит, ты шлюха, Фей. Откуда мне знать, что сейчас ты не делаешь то же самое?

Она с рычанием набрасывается на меня. Пара пощечин, и в ход идут кулаки, она бьет меня по груди, плечам, целится в лицо, но я уворачиваюсь, блокируя удары и стараясь не причинить ей физического вреда. Скрутив немного травмированные запястья за спиной одной рукой, я с силой усаживаю Фей себе на колени и, удерживая подбородок, заставляю смотреть на себя.

— Чего ты хочешь, Фей? — шумно дыша, яростно спрашиваю я. Она продолжает безуспешно дёргаться, пытаясь обводиться. — Деньги, подарки, внимание, любовь, верность, брак? Выбрать можно что-то одно. Подумай хорошо, прежде чем ответить.

— Тебя! — с гневом шипит девушка, глаза ее обжигают силой негодования и возмущения.

— Я у тебя есть, мать твою, — отвечаю, повышая голос. — Какого хрена ты недовольна? Дай мне время, черт бы тебя побрал. Я же говорил, что пока не могу предложить что-то большее.

— Если ты хочешь защитить меня, то ты знаешь, как это можно сделать, — сверля меня неистовым взглядом, заявляет мисс Уокер.

— И как же?

— Женись на мне, — требует Фей. Она обезумела?

— Нет, — рявкаю я, и Фей окончательно слетает с катушек.

— Нет? — кричит взбешенная девушка. — Почему, черт побери? Из-за Зака? Ты никогда мне его не простишь?

— Мне не за что прощать тебя, Фей. Я не могу жениться сейчас. Не лучший момент для разговора на эту тему. Мы слишком молоды. Оба, — поясняю свою позицию миролюбивым тоном, но Фей не слышит. Она рычит, пытаясь вырваться, и я с силой удерживаю ее на своих коленях.

— Заткнись. Не унижай меня еще сильнее. Я ухожу, — дернувшись, выкрикивает она.

— Фей, — мягко произношу я, крепко сжимая в объятиях. — Пожалуйста, подожди полгода, и мы снова поговорим обо всем. Я тебя люблю, ты же знаешь.

— Нет, не любишь, — отрицательно качает головой Фей. — Тебе нравится так думать. Я для тебя напоминание, яркое, счастливое, красочное.

— Это не так, — возражаю я. Фей насмешливо сморит на меня из-под опущенных ресниц.

— Это так. Мне больно осознавать, насколько это так. Ничего не получается. Ты же видишь. Я не могу играть роль послушной игрушки для утех. Ты разбиваешь мое сердце каждый раз, когда прикасаешься к другим.

— Да с чего ты взяла? — я теряю терпение. Никогда бы не подумал, что она такая истеричка.

— Брось. Я не конченая дура. Я, правда, пыталась. Молчала. Улыбалась. Была идеальной любовницей, без претензий и лишних вопросов. Но больше не буду. Найди на эту роль другую идиотку.

— Я не хочу другую, Фей. Я хочу тебя, — ласково шепчу я, настойчивее прижимая глупышку к своей груди.

— И меня ты тоже больше не хочешь, — горько бросает она. Хочет добавить что-то еще, но я запечатываю несущий всякую ерунду рот своим, пытаясь доказать, насколько сильно она ошибается.

Гнев и похоть всегда идут рядом и частенько являются продолжениями друг друга. Я резко сажаю Фей на стол и широко развожу ее стройные ноги, не замечая падающей на пол посуды. Сорванная рубашка летит в груду осколков и разбрызганных остатков кофе. И пока Фей пытается вытолкнуть мой язык из своего рта, спустив штаны, я вбиваюсь между раздвинутых бедер. Она хватается за мои волосы, пытаясь оттянуть голову назад, потом впивается в плечи, оставляя глубокие царапины. Я отпускаю ее губы, опрокидывая на столешницу. Нежная кожа Фей покрыта румянцем, твердые соски выдают истинное состояние своей обладательницы. Развожу ее ноги шире и, подсунув ладони под упругую попку, тяну на себя, полностью управляя ритмом глубоких и мощных толчков. Через пару минут ее ноги на моих плечах, и она кричит, но уже не от гнева и обиды, а я смотрю на запрокинутое лицо, на отчаянно хватающие воздух полные губы, на трепещущие ресницы, нежную ямочку горла и вздымающуюся грудь, наполняя ее с яростной одержимостью.

Аспирин творит чудеса, мать вашу. От утренней апатии не осталось и следа. Мои бешеные толчки раскачивают ее тело и стол под нами в диком языческом танце первобытной похоти. Я ощущаю, как острое наслаждение пронизывает все мышцы, приятное тянущее тепло спускается по позвоночнику, охватывая поясницу, подводя меня к ослепительному освобождению с каждым новым ударом наших тел. Протянув руку, я проталкиваю между ее пересохших губ большой палец, и она облизывает его, прежде чем втянуть внутрь. Наши глаза встречаются в немом поединке. Я вижу, как рождается первая волна экстаза в расширившихся зрачках. В следующее мгновение она содрогается всем телом, и с гортанным стоном я следую за ней.

— Одну проблему можно вычеркнуть из списка. Ты на первом месте в таблице желаний, — бормочу я, задыхаясь и гладя ладонями любимое расслабившееся тело. Затихающее удовольствие приносит ощущение расслабленности.

— Готов озвучить весь список? — спрашивает Фей, сдвигая ноги и отталкивая меня. Я не позволяю ей ускользнуть, беру на руки и волоку в душ, где обоих нас привожу в порядок. Я долго и нежно целую ее под горячими струями воды. Шепчу слова утешения или оправдания, и они действуют. Ощущаю, как моя дьяволица постепенно оттаивает, расслабляется, обнимая меня в ответ, отвечая на мои ласки. Тонкие пальцы нежно скользят по моей спине, губы мягко повторяют контуры грудных мышц, медленно движутся вниз по напряженному прессу. Она опускается на колени и обхватывает мой член губами. Помогая языком и пальцами, она доводит меня до оргазма в считанные минуты и не выпускает. Против ее нежного горла я бессилен, бестия знает, как заставить мужчину рычать от удовольствия. Пока последняя капля моего наслаждения не остается на умелом языке, Фей не позволяет мне отстраниться, да я и не хочу. Если все истерики этой выдумщицы будут заканчиваться так, я готов с ними мириться.

Потом мы вместе наводим порядок на кухне и снова пьем кофе. Горячий, ароматный. Оба притихшие, насытившиеся. Фей выглядит смущенной и все еще немного обиженной. Я накрываю ее руку своей, мягко сжимаю пальцами.

— Вчера был день рождения Эммы Спенсер, — произношу едва слышно. — Был бы, будь она жива. Причина моего состояния, которое показалось тебе подозрительным, скрыта на самом деле в другом. Я был на кладбище, потом напился и потерял контроль. Прости меня.

— Я не знала. Теперь мне стыдно, — выдыхает Фей, глядя блестящими от подступивших слез глазами. — Ты должен был сказать. Я бы все поняла.

— Да, я знаю. Давай не будем больше спорить. Ты единственная женщина, имеющая для меня значение, — искренне признаюсь я. Она шумно вздыхает, закусывая губу.

— Ты уверен, Джером?

— Абсолютно.

Фей долгим испытывающим взглядом смотрит в мои глаза. Мне кажется, что я слышу, как она думает. Фей не верит мне, и я не осуждаю ее. Я сам себе не верю в эту минуту. Мой мозг отказывается найти правильный выход, который устроил бы нас обоих.

— Мне нужно время, Фей, — произношу я, чувствуя себя совершенно опустошенным. Какого черта я, вообще, ей позвонил?

— Я должна кое-что сказать. Вчера хотела, но ты был… не в том состоянии, чтобы слушать, — отводя взгляд, произносит Фей. Она выглядит еще более измученной, чем я.

— Говори, — киваю, предчувствуя очередную глыбу нерешаемых проблем.

— Твоя личная помощница… — нерешительно начинает она. — Кайли Грэм. На том приеме мы обменялись с ней телефонами. И иногда созванивались.

— На кой хрен? — напряженно спрашиваю я. Виски снова сдавливает сверлящая боль. — Что, бл*дь, за кружок по обмену опытом?

— Не начинай, пожалуйста, — сдержанно просит меня Фей. — Ничего такого мы не обсуждали. Она просила меня помочь ей с гардеробом, и мы вроде неплохо поладили. Но вчера она звонила в невменяемом состоянии. У нее что-то случилось.

— У нее случился Зак Морган, — яростно отрезаю я. — Надеюсь, ты дала ей правильный совет? Уносить от него ноги до того, как ублюдок сломает ей жизнь?

— Я ничего не успела ей сказать. Кайли повесила трубку. Я просто волнуюсь, и если с ней все хорошо, и она на работе, то позвони мне, как приедешь в офис. Хорошо?

Я какое-то время задумчиво смотрю в заострившиеся черты лица Фей, пытаясь сложить два плюс два из разрозненного хаоса мыслей и предположений.

— Теперь я понимаю, откуда растут ноги у женской интуиции в отношении других женщин, — насмешливо ухмыляюсь я. Черт побери, кто бы мог подумать, что я пригрел змею, не умеющую держать язык за зубами. — Что она тебе натрепала, эта безмозглая псевдосвятоша?

— А ей есть, что мне сказать? — холодно интересуется Фей.

— У женщин богатое воображение, и из любого пустяка и мелочи вы умудряетесь раздуть сенсацию или трагедию.

— Мы не говорили о тебе. Никогда, — твердо отвечает Фей. Но я не верю. — Теперь я думаю, что мне стоит задать ей пару вопросов. Ты сделаешь то, о чем я прошу?

— Да. А потом уволю ее.

— Джером, даже не вздумай.

— Это не тебе решать, — резко осаживаю я Фей, направляясь в спальню, чтобы одеться.

«Женись на мне!» Брошенное в сердцах требование снова и снова крутится у меня в голове, пока я добираюсь до офиса, поднимаюсь в лифте и даже когда захожу в приемную, отмечая отсутствие на рабочем месте мисс Грэм, с которой у меня намечен серьезный разговор.

«Женись на мне!» «Женись!» Гремит набатом в висках, когда я открываю дверь в свой кабинет, сажусь за стол, рассеянным взглядом уставившись на вспыхнувшие мониторы. «Если ты хочешь защитить меня, то ты знаешь, как это можно сделать…» И черт бы ее побрал, в этих словах есть доля логики и здравого смысла. Логан Морган не раз делал акцент на том, что члены семьи обладают своего рода неприкосновенностью. Аннабель Морган живой тому пример. Кертиса нет в живых, но она по-прежнему находится под защитой и покровительством семьи. Так почему же эта мысль мне ни разу не пришла в голову?

Если я привяжу Фей к себе, как сделал Кертис со своей женой, скажет ли она мне спасибо?

Или причина моих сомнений в другом? Неугомонный Зак Морган? Или мое собственное подвешенное состояние, которое в итоге может закончиться или великим провалом, или оглушительным триумфом. Имею ли я право рисковать Фей, не открывая ей всей правды?

— Джером, можно минуту твоего внимания? — в дверь тактично стучат и только потом открывают. На пороге неуверенно мнется Тим Брекстон. Невысокий худощавый младший брат моего телохранителя. Более непохожих братьев я никогда не видел. Иногда мне кажется, что Тим никогда не переодевается или спит на работе. Помятый, неухоженный, в очках, хотя на выплачиваемый оклад вполне может позволить себе линзы или лазерную коррекцию. Хотя, о чем я? Он даже на стрижку не тратит свое драгоценное время. Тим — тот самый талантливый парень-бюджетник, с которым мы вместе учились, отлично разбирающийся в области компьютерной техники всех возможных чудес программирования и ноу-хау современного мира новых технологий.

— Да, конечно. Заходи, Тим, — вежливо киваю я. — У тебя что-то важное?

— Да. Я по твоему личному заданию, — смущенно бормочет он, сделав несколько шагов. Жестом приглашаю его присесть в кресло напротив, что он и делает. Я отлично понимаю, о каком задании идет речь. Сразу после возвращения из Лос-Анжелеса я велел Тиму заняться учётной записью «Филли Бойл». Мягко говоря, странная реакция Филисити при личной встрече навела меня на мысль, что, вероятно, виртуально общался я с кем-то другим. Не удивлюсь, если это очередные попытки Логана подловить меня, но на чем именно и почему выбрана для шпионажа личность Филисити, для меня остается пока загадкой.

— И что удалось узнать? — спрашиваю я, откидываюсь на удобную спинку кожаного кресла.

— Ничего, — сконфуженно сообщает Тим. — Точнее, я могу сказать, что человек, который тебе писал, использует серьезные программы защиты.

— Так взломай, в чем проблема? — нетерпеливо заявляю я, постукивая по столешнице пальцами.

— Это непростая защита, Джером. Несанкционированное вторжение, скорее всего, окажется замеченным и привлечет внимание соответствующих органов, и приведет к нежелательным последствиям.

— Спецслужбы? — нахмурившись уточняю я. Тим тяжело сглатывает и кивает. Я несколько секунд сижу в оцепенении, переваривая услышанное. Мгновенно мрачнею, ощущая, как вся тяжесть мира легла на мои плечи. Перед глазами замелькали черно-красные точки. В груди надсадно заныло. У меня есть одна единственная догадка, и, черт, я бы все отдал за то, чтобы она не подтвердилась.

— Ты кому-то говорил о моей просьбе? — прочистив пересохшее горло, спрашиваю я. Тим отрицательно качает головой. — А теперь забудь. Понял меня? Этого разговора никогда не было.

— Хорошо, Джером, — поспешно соглашается Тим. — Я могу идти?

— Да. Зачисти мой аккаунт… хотя, — резко вскакиваю из кресла, замечая, как парень дергается, напуганный моей реакцией. — Дай мне сутки. Насколько моя личная линия безопасна?

— Уровень защиты высокий, Джером, но, по сравнению с тем, что использует твой собеседник… Это риск, но, судя по переписке, которая длится два года, один день вряд ли…

— Я дам команду, Тим, — резко обрываю парня. — Свободен.

Я подхожу к окну, утыкаясь пылающим лбом в прохладное стекло, невидящим взглядом смотрю вниз, пытаясь выровнять бешено скачущий сердечный ритм. И нет, дело не в двух бутылках виски, употребленных накануне, и не сумасшедшем вчерашнем дне, принесшем мне долгожданные ответы и непростые встречи с запутанным прошлым и подвешенным настоящим.

— Джером, — раздается в дверях голос Кайли. Явилась, значит.

— Пошла вон. Я тебя вызову, — не оглядываясь, грубо бросаю я, и дверь тихо закрывается. Плевать, как это выглядит со стороны. Мне не до ее душевных терзаний. Сама виновата. Я предупреждал. Сейчас меня больше волнует совсем другой вопрос, точнее проблема, и даже не проблема, мать вашу, а глобальная катастрофа. Достаю телефон, чувствуя, как дрожат пальцы, и захожу в злосчастный аккаунт Кэпа Спенсера. Слабая надежда на то, что я ошибся, и мои маниакальные мысли вызваны посталкогольным синдромом, все еще теплится в глубине души.

Последнее сообщение было написано вчера. Вчера! Я даже не читаю его, а листаю другие, сопоставляя даты, когда Филли писала мне первая. Почти ни одной случайной. Это я идиот. Зацикленный на себе кретин. Как можно было быть таким слепым ослом, не видящим элементарных вещей? Мне стоит уничтожить аккаунт прямо сейчас, но я еще никогда не был так близко… спустя столько лет. Тим правильно заметил, что один день ничто по сравнению с двумя годами. Но мне ли не знать, иногда одна чертова минута может испоганить всю жизнь, сокрушить все, что считал цельным.

Пролистывая сообщения Филли, я смотрю на них совершенно другими глазами и вижу истинный смысл и посыл слов и предложений. Можно бесконечно упражняться в выборе эпитетов для собственной глупости, но самобичеванием делу не поможешь. Я возвращаюсь к последнему письму, с жадностью и болью вчитываясь в ровные равнодушные печатные строчки. Только мне понятен их смысл, печаль и горечь, спрятанная за каждым словом. Я не просто был слепым, но и глухим, чёрствым, бесчувственным эгоистом. Стыдно вспомнить, в последний раз я не хотел отвечать… Боже, и что мне со всем этим делать?

Филли Бойл: Привет, Кэп, ты не ответил на мое последнее письмо. Я волнуюсь. Снова трудишься, не покладая рук? Надеюсь, что с тобой все в порядке. Я не хочу жаловаться и раздражать тебя своим нытьем, но сегодня мне нужно с кем-то поговорить. Снова. Вот такая я навязчивая. Прости, что отвлекаю и трачу твое время. Ты можешь не отвечать. Я все понимаю.

Кэп Спенс: Я напишу вечером, Филли. Ты не навязчивая. Я просто был немного занят. Тяжелый день, который когда-то считался счастливым для моей семьи.

Отправляю письмо и убираю телефон в карман. Не могу продолжать сейчас. Мне нужно настроиться, принять это и понять, как быть дальше, чтобы не навредить и узнать хотя бы немного, самую мизерную долю того, что я пропустил.

Возвращаюсь за стол и вызываю Кайли, заказав попутно черный двойной эспрессо. Потом смотрю на часы. До совещания еще сорок минут. Я приехал в офис гораздо раньше, чем рассчитывал. Оно и к лучшему.

— Без сахара? — уточняет притихшая мисс Грэм, поставив передо мной дымящийся ароматный напиток.

— Ты забыла, какой кофе я пью? — резко спрашиваю я, не глядя на нее.

— Что-то случилось? — голос моей личной помощницы звучит жалко. Я поднимаю на нее тяжелый взгляд, замечая темные круги под глазами. Покрасневшие белки глаз, опухшие от слез веки. И ничего, кроме нарастающего раздражения, не испытываю.

— Именно об этом я хотел спросить у тебя. Что случилось, Кайли? Что случилось с девушкой, которую я считал квалифицированным специалистом, ответственным, исполнительным?

— О чем ты? — в недоумении спрашивает девушка.

— Как давно ты общаешься с Фей Уокер? — задаю прямой вопрос, и Кайли смертельно бледнеет, в глазах появляется виноватое выражение.

— Что? — переспрашивает она тихо.

— У тебя плохо со слухом? — мой голос источает холод и раздражение.

— Почему… Я…

— Не мямли, — обрываю грубо, не считая нужным сохранять хотя бы подобие вежливого тона. — Вопрос требует конкретного ответа.

— Мы пару раз ходили по магазинам вместе, иногда созванивались, — смущенно и запинаясь лепечет Кайли.

— И ты сообщила ей о своих выводах, которые недавно озвучила мне? — требовательно спрашиваю я.

— О каких? — распахивает испуганные глаза мисс Грэм.

— Не строй из себя идиотку. Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю. О многочисленных букетах, доставленных по разным адресам, и прочей чепухе. Это такой вид женской солидарности? А как насчет деловой чистоплотности? Ты разве не подписывала соглашение о неразглашении внутренней информации? Или, по-твоему, личные просьбы директора не относятся к данной категории?

В глазах Кайли мелькают слезы, а следом появляется злость, вызывающая у меня не дюжее удивление. Она еще смеет возмущаться в ответ на вполне уместные и оправданные упреки? Даже не упреки, а факты. Я ни на грамм не сомневаюсь в том, что Кайли и есть причина сцен ревности, устраиваемых мне Фей с завидным постоянством.

— Ты не думал о деловой чистоплотности, когда раздавал свои советы, касающиеся моей личной жизни, — упрекает Кайли. Ее наглость только что пресекла последнюю черту. — Почему я должна? И да, это женская солидарность. Кто кроме нас самих…

— Какое ты право имеешь судить и делать выводы в том, что не понимаешь? В том, что тебя вообще не касается? — с ледяным спокойствием спрашиваю я. Девушка бледнеет, выглядит болезненной. Бессонная ночь, не иначе. Ее даже шатает, и чтобы найти опору, Кайли хватается за спинку стула.

— Прости, я просто… Мне казалось, что я поступаю правильно на тот момент. Фей, она выглядит искренней, и я хотела ей добра.

— Я — твоя работа, Кайли. Ни Фей, ни какая-либо другая женщина, которая относится к сфере личных отношений директора компании, являющегося твоим прямым работодателем. Почему я объясняю элементарные вещи? Это бестактно, глупо, это… за гранью моего понимания.

— Я уволена? — потерянно спрашивает Кайли.

— Да. Никаких рекомендаций, — утвердительно киваю я. — Не могу поверить, что так сильно ошибся в тебе, Кайли.

— Мне очень жаль. Я тоже не могу поверить, что так ошиблась в себе, — она вдруг обходит стул и устало опускается в него, ссутулив плечи. Закрыв ладонями лицо, Кайли начинает рыдать. Навзрыд. Моя ярость угасает, потушенная неподдельными полными отчаянья слезами. А вот теперь мне ее жаль.

— Я так понимаю, что помолвка разорвана? — задаю вопрос, ответ на который мне уже известен. Слишком очевидные симптомы. Не в состоянии ответить, Кайли рыдает еще громче, и я двигаю ей свой кофе. Потом передумав, достаю из ящика стола бутылку виски и стакан. Наливаю ей изрядную порцию и, обойдя стол, буквально силой вставляю в ледяные влажные от слез пальцы.

— Выпей, — приказываю я. Смотрю, пока она короткими глотками, морщась выпивает напиток. Присев на край стола, я молча жду, когда она придет в себя, ну или хотя бы будет способна связно говорить, а не только всхлипывать и хлюпать носом. — Чем я могу помочь? — спрашиваю я ровным голосом.

— Мне нужен расчет, — жалко бормочет мисс Грэм.

— Ты его получишь. Я не собираюсь наказывать тебя штрафами. Что произошло, Кайли? Ты можешь не отвечать, это не мое дело. Но я вижу, что тебе необходимо выговориться.

— Это уже и не мое дело тоже, — ее голос снова задрожал. Сорвался на плач. — Это… это во всех новостных рубриках сети.

— Я слежу только за курсом акций своих компаний, Кайли. Сплетни, распространяющиеся в таблоидах, меня не интересуют, — сухо сообщаю я.

— Кто-то опубликовал видео с названием «Дочь священника отрывается в клубе». Оно везде. Просто везде. Мне такое пишут… — закрывая лицо ладонями, уже бывшая помощница снова срывается на плач. Новый поток слез угрожает затопить офис. Я терпеливо жду, когда девушка справится со своими эмоциями. Долго жду…

— Что на видео, Кайли? — спрашиваю, когда она немного успокаивается.

— Я… — открывает рот, но, так и не выдавив из себя ни слова, бессильно качает головой.

— Смелее. Что ты там делаешь? Пьешь, куришь, нюхаешь кокаин, трахаешься в туалете с Заком? Что?

— Все, что ты перечислил, — выдыхает Кайли едва слышно, и мои брови изумленно ползут вверх.

— Ты с ума сошла?

— Он мне что-то подмешал. Ты был во всем прав. Я ничего не помнила, и видео сама словно первый раз смотрела. Я ушла из дома, живу в отеле. Мне постоянно звонят разные люди, оскорбляют или предлагают отвратительные вещи. Мои родители… они не переживут.

— Через час этого видео нигде не будет, — решительно произношу я, наблюдая за вздрагивающей несчастной Кайли Грэм. Виновница своих бед она сама, но урок слишком жестокий. — Тебе нужно было сразу звонить мне.

— Бионик не владеет СМИ.

— Бионик нет, — не спорю я, протягивая девушке платок, и она благодарно улыбается сквозь слезы. — Я решу твою проблему. Тебе действительно нельзя здесь оставаться. Вернись домой. Объясни все родителям. Они поймут.

— Не могу, — отчаянно всхлипывает, прижимая платок к мокрому носу.

— Сможешь, — настаиваю я. — Имей смелость признать свои ошибки. Они тоже поверили Заку. Он одурачил вас всех.

— Почему?

— Что почему?

— Почему ты добр ко мне? После всего? — она смотрит на меня блестящими воспаленными глазами, и я в очередной раз задаюсь вопросом, как парень, вроде Зака, смог привлечь внимание дочери священника. А как же женская интуиция? Нормы морали, привитые с детства?

— Все оступаются, Кайли, — произношу я. — Я знаю, что такое чувство вины и угрызения совести. В такие моменты необходима поддержка близких. Они единственные, кто смогут понять и не станут осуждать. Поверь мне на слово.

— Спасибо, — сдавленно благодарит меня девушка.

— Вытри слезы. Хватит. Выход есть всегда, — говорю то, что сказал бы мой отец, Стивен Спенсер. Он никогда не имел привычки осуждать людей, не давая им шанса на оправдание.

— Она тебя любит, Джером, — неожиданно говорит Кайли. И я вопросительно смотрю на нее. — Не делай с ней того, что сотворил со мной Зак.

— Я и Зак разные люди, несмотря на то, что носим одну фамилию. Постарайся сделать так, чтобы мы с Фей о тебе забыли, — ультимативным тоном прошу я.

— Я понимаю, — кивает девушка. — Спасибо, Джером, — и всхлипывая, шатаясь, как пьяная, уходит, оставляя меня наедине с кучей звонков, не назначенных встреч, ворохом ежедневых документов и отчетов, и других рутинных задач, которые она обычно выполняла. Похоже, меня ждет занятный и динамичный день. Отдел кадров уже занялся поиском нового референта, прислав на подмогу помощницу одного из исполнительных директоров. Кофе неплохой, а насчет остальных профессиональных качеств можно будет сделать выводы ближе к вечеру.

Через час или даже раньше, как я и обещал Кайли, позорное видео исчезает со всех ресурсов. Я не смотрел его. Посчитал это неэтичным праздным любопытством, хотя признаться, соблазн был. Краем глаза я зацепился за пару комментариев, в которых говорилось, что парень в туалете был не один. Дай Бог терпения и выдержки несчастному отцу-священнику. Надеюсь, что любовь и прощение для него не пустые заученные слова из Библии. Я сделал все, что смог. Бионик и правда не имеет никаких связей со СМИ. А вот Медея контролирует многие новостные ресурсы в сети. Просьба одного из Морганов была мгновенно удовлетворена. Но, разумеется, репутацию Кайли Грэм и ее семьи уже не спасти. Скорее всего, им придется покинуть город, а, может быть, и штат, чтобы избежать позора и насмешек.

После обеда меня ждет еще один важный звонок от юриста Квентина Моро с предупреждением о готовящейся провокации со стороны Логана Моргана. Один из потенциальных инвесторов Бионики, контракт с которым уже находится в стадии подписания, отмывает грязные деньги от нелегального бизнеса через фирмы однодневки. Он находится под колпаком у отдела по борьбе с экономическими преступлениями уже не один год, но эффект разорвавшейся бомбы должен был настичь несчастного сразу же после заключения контракта с Бионикой, которая автоматически попала бы под прицел. Расследование в отношении подставного инвестора велось под грифом секретно, и, к сожалению, Грант Эверетт, мой доверенный детектив, доступ к такого рода информации не имел. Я мог попасть в, мягко говоря, некрасивую ситуацию. Спасибо Моро, он сразу взялся за исполнение своих обязательств. И, к слову сказать, тот же самый юрист от его имени предложил своего рода реванш в отношении Логана. Схема идентична, но против группы компаний, возглавляемым моим заботливым властолюбивым дядей. От меня требовалось связаться с моим человеком в окружении Логана и дать наводку на определённого крупного клиента. И, разумеется, я не отказался от предложения.

Ужин в кругу семьи, состоящей из меня, Джоша и Аннабель не отличается оригинальностью. С недавних пор с нами трапезничает новая сиделка брата — Никки Кэмбел. Ее кандидатуру выбрал и утвердил сам Джош и, несмотря на юный возраст девушки, всего двадцать два года, они неплохо поладили. Ее устроили условия, а Джоша приятная собеседница. Аннабель предсказуемо была против и фыркала каждый раз, когда Никки садилась за стол. Сегодня третий день официальной работы мисс Кембел, и Бель, кажется, окончательно смирилась или пустила ситуацию на самотек. Нужно отдать должное и Аннабель Морган — свои обязанности она выполняет исправно, согласно нашей с ней договорённости, причем без особого сопротивления, но и высокого воодушевления не демонстрирует. В сложившейся ситуации ее чувства, пожелания и мнение имеют для меня нулевое значение. Главным человеком в доме является Джош, которого много лет незаслуженно унижали, пренебрегали и всячески подавляли его развитие. А сейчас он выглядит довольным, воодушевленным, говорит без стеснения даже в присутствии матери, а это огромный шаг вперед. Если Бель не сорвется и не натворит дел, то результат не заставит себя долго ждать. Я надеюсь на это.

А что мне остается? За ужином я пристально наблюдаю за Аннабель, отмечая, что в ее словах и жестах стало гораздо меньше принужденности и напряженности во время общения с сыном. Если с ее стороны ведется какая-то игра, то она отличная актриса, или же наконец-то Аннабель начала видеть в Джоше не усложняющий и напрягающий ее жизнь объект, а живого человека, единственного сына.

Оказавшись за закрытыми дверями своей спальни, сразу приступаю к действию, вокруг которого крутились все мои мысли в течение долгого и напряженного дня. Энергия возвращается в мое тело, и я понимаю, с чем связан ее неожиданный прилив. Воодушевление, тревога, страх. На самом деле я испытываю бесконечный спектр ощущений и эмоций, как положительных, так и отрицательных. Неоправданный риск, самодурство и эгоизм — на одной стороне весов. На другой только одно — отчаянная потребность.

Кэп Спенс: Филли, привет. Я могу говорить. Ты здесь?

Филли Бойл: Да, привет. Извини за навязчивость.

Кэп Спенс: Как дела у Гаррета?

Филли Бойл: Завтра его отпустят на два дня домой. Мне кажется ему лучше, и его врач считает так же.

Кэп Спенс: Рад это слышать. Ты говорила, что у твоего отца гостиничный бизнес. Какого плана? Сеть отелей?

Филли Бойл: Нет. Одна гостиница. Скорее, гостевой дом, но нам хватает.

Кэп Спенс: Вы с братом тоже решили связать свои профессии с гостиничным делом? Ты никогда не писала, где учишься или училась. Я имею в виду после школы.

Филли Бойл: А это имеет значение?

Кэп Спенс: Если я спрашиваю, значит имеет.

Филли Бойл: Извини?

Кэп Спенс: Просто любопытство. Не хотел быть грубым. Если тебе показалось… Тебе просто показалось.

Филли Бойл: Я не хочу говорить о работе.

Кэп Спенс: Ты шпион разведки?

Филли Бойл:))) Нет. Но состою в волонтёрской организации по поиску людей.

Кэп Спенс: Вот значит, как ты меня нашла. Используешь связи в личных целях? А как насчет мечты? Кем бы ты хотела стать, Филли?

Филли Бойл: Ветеринаром.

Читая ответ, я ловлю себя на невольной улыбке. Я не ошибся в своих предположениях.

Кэп Спенс: То есть певицы и актрисы не являются твоими кумирами для подражания?

Филли Бойл: Ты решил засыпать меня вопросами? А как же легкие беседы ни о чем?

Кэп Спенс: Правила нужны, чтобы их нарушать.

Филли Бойл: Некоторые правила созданы для того, чтобы сохранить мир. Их нарушать нельзя.

Кэп Спенс: Но ты нарушила.

Филли Бойл: Что ты имеешь в виду?

Кэп Спенс: Расскажи мне о своем отце, Филли.

Небольшая пауза. Ее смутил мой натиск? Обилие вопросов или непривычная разговорчивость? Могла ли она почувствовать? Пресловутая женская интуиция, которая когда-нибудь меня доконает. Я всегда считал, что у меня есть чутье, но в этот раз оно меня подвело. Может быть, я становлюсь слишком циничным и равнодушным к людям? Я не замечаю чужую боль сквозь слова и строки? Два года я не подозревал, кто скрывается за аккаунтом Филли Бойл. Что, бл*дь, со мной не так?

Филли Бойл: Кэп?

Кэп Спенс: Тебя все еще пугают грозы? Или в Калифорнии они редкость? Расскажи мне об отце, Филли.

Уверен, что она все поняла правильно. Черт возьми, мне так много хочется спросить у нее, но я не имею права. Она молчит, и я чувствую, как от напряжения холодный пот покрывает спину. Неужели я спугнул ее? Пожалуйста, Эби, хотя бы пару слов. Мне кажется, я жду ответа целую вечность, хотя… вечность — понятие растяжимое. Я умею ждать, но не сейчас. Я вижу, как она набирает текст. Мучительно долго. Наверное, пишет, стирает, сомневается, подбирает фразы, способные сказать мне больше, чем сами слова.

Филли Бойл: Папа очень переживает из-за Гаррета. У него даже астма обострилась на нервной почве. Он много работает, почти не отдыхает, чтобы не думать о плохом, но не получается. Ни у кого не получается.

Кэп Спенс: Остановись. Достаточно. Может, ему не подходит выбранная сфера деятельности?

Филли Бойл: У него нет выбора. Его гложет чувство вины.

Кэп Спенс: Я понимаю. Меня тоже.

Филли Бойл: Ты ни в чем не виноват.

Кэп Спенс: Скажи это своему отцу. Объясни ему. У женщин это получается лучше.

Филли Бойл: Слова не работают. Иногда они лишь пустой звук, усугубляющий тишину… ее мы слышим. И одиночество, которое чувствуем.

Кэп Спенс: Ты слишком молода, чтобы рассуждать так. Все будет хорошо, Филли.

Филли Бойл: Скажи это себе, Джером. Ты веришь в то, что все еще может быть хорошо?

Кэп Спенс: Что ты делаешь, Филли?

Филли Бойл: Я плачу… Прости меня, прости нас.

И она выходит из сети. С нарастающим глухим отчаянием, сжимающим тесной петлёй грудную клетку, я вижу, как зеленый теплый цвет надежды меняется на безликий серый, тоскливый. Килобайты расстояний снова простираются между нами. Сеть не так всесильна, как нам кажется. Она не способна передать то, что я хотел бы сделать прямо сейчас. Когда в детстве она боялась грозы, ей было необходимо, чтобы кто-то был рядом. И я был. Это то, что нужно каждому человеку — знать, что около тебя есть кто-то, способный в трудный момент защитить и подставить свое плечо. Мне очень жаль, что мы лишены этого. Мы все лишены этого.

Кэп Спенс: Я не хотел расстроить тебя. Нельзя продолжать. Ты знаешь, что нужно сделать. Мы найдем другой способ. Доверься мне.

После исчезновения «Филли Бойл» из сети я несколько часов жду, что ее профиль мелькнет зеленым. И чтобы как-то разбавить мучительное ожидание, одну за другой курю сигареты на балконе, глядя, как в небе между нависшими над землей тяжелыми серыми тучами, изредка появляется эбеновый лоскут абсолютной тьмы, на котором вспыхивают и гаснут звезды. Набросив на плечи толстовку, я сижу в кресле, бесцельно пялясь в молчаливый холодный небосвод, пытаясь представить то место, где вот так же смотрят в высь те, кого я потерял. Воспоминания и фантазии, представления, домыслы и предположения — все, что есть у меня сейчас. И немного фактов, которые отнюдь не радуют. Мой отец болен астмой, загоняет себя на работе, чтобы не страдать от ночных кошмаров и тяжелых мыслей. Мой брат стал наркоманом, так и не справившись с пережитым стрессом после уготованной судьбой-садисткой трагедии, неумолимо изменившей жизнь каждого из нас. А Эби несчастна и одинока, и собирается пожертвовать своими мечтами ради отца и брата. Участь женщин сохранять уют и заботиться о нас. Но Эби еще не женщина. Она ребенок, травмированный ребенок, нуждающийся в защите и помощи.

Я все время держу телефон в руке, глядя на не подающий признаков жизни аккаунт «Филли Бойл», и поэтому, когда раздается звонок, я сразу отвечаю, глядя, как на горизонте начинают медленно распространяться бордово-оранжевые блики. По мелодии рингтона я уже знаю, кому понадобился в три часа утра. Если бы я не был так озадачен событиями последних дней, то позволил бы себе удивиться. Фей впервые позвонила мне сама. Боже, сделай так, чтобы ей просто захотелось услышать мой голос. В три утра. Черт.

— Фей? Что произошло? — уставшим голосом спрашиваю я, сжимая пальцами переносицу, потом провожу по волосам, массирую гудящие виски. — Не можешь уснуть, малышка?

— Джером, у меня проблемы, — напряженно объявляет Фей. Отличная новость, что еще сказать… У кого их нет сегодня?

— Так неожиданно, — выдыхаю я, ощущая себя еще более обессиленным, чем минуту назад. — Выкладывай.

— Обещай, что не убьешь меня, — просит Фей, и я понимаю, что дело дрянь.

— Не могу, пока не скажешь, о чем речь, — отвечаю глухим тоном.

— Пару часов назад ко мне приехала Кайли…

— Что? — я даже сигарету роняю, которую только что закурил. — Она знает твой адрес? Я же просил никого не водить. Мы оговаривали это в самом начале.

— Вообще-то ты купил квартиру мне, и фактически я собственница, — напоминает Фей с укором. Согласен, но, бл*дь, я поставил четкие условия. Никаких посторонних людей, гостей, приятелей, приятельниц. Все общение, если в нем есть необходимость, вне стен дома.

— Послушай… — взяв себя в руки, миролюбиво начинаю я.

— Нет, — резко встает в позу Фей, разрушая все мои попытки вести себя цивилизованно. — Я тоже не хочу ругаться и спорить, Джером. Она уже здесь. Поругалась с родителями, ушла из дома. Ей нужно было выговориться.

— Я просил ее свалить из нашей жизни. Какого хрена ей надо? — ледяным тоном спрашиваю я.

— Как ты можешь быть таким жестоким?!

— Что ты хочешь от меня?

— Она не в себе. Совершенно неадекватная. Я даже в ванну отойти не могу. Мне нужно, чтобы ты приехал.

— Тебе нужно иногда слушать то, что я говорю. Ты помнишь, что мы оба завтра работаем? Зачем ты ее пустила, Фей? — пытаюсь понять, как можно быть такой безответственной и наивной, и не могу. Какого черта Фей далась эта Кайли?

— Она рыдала и нуждалась в помощи! Я не бесчеловечный робот.

И между слов явственно прозвучало: «в отличие от тебя». Женское сострадание не знает границ, и чем тебе дерьмовее, даже если ты заслужил сполна все дерьмо, происходящее в твоей жизни, тебя будут жалеть и отчаянно тянуть к свету, пытаясь исправить. Спасительницы всех униженных и оскорбленных, бл*дь.

— Я тоже, — резко отрезаю гневным тоном. — Не долбаный робот. Но она мне никто, и я ничего ей не должен. И ты не должна. Вызови ей такси, дай денег и отправь подальше. Кайли не твоя проблема, — чеканю по слогам, чтобы дать возможность не пропустить ни буквы из сказанного.

— Она не уходит, — в голосе Фей слышится тревога и мольба. — Пожалуйста, Джером.

Вот, черт. И что я должен делать со всей этой дебильной ситуацией?

— Хорошо, — сдаюсь я. — Сейчас буду. Через… — вскидываю руку, чтобы взглянуть на часы. — Сорок минут.

— Ты не дома? — подозрительным тоном спрашивает Фей. Наши квартиры находятся в одном районе, и на то, чтобы добраться до нее, требуется куда меньше времени. А о доме Дракулы Фей ничего неизвестно.

— Нет, — отвечаю я, и Фей отключается, бросает трубку, снова насочиняв себе черте что.

Она в ярости, и слов не требуются, чтобы понять, насколько непростой будет наша встреча. Нездоровая тенденция, совершенно меня не радующая. Почему не может всегда быть так, как в самом начале? Мы практически не ругались, не спорили, много трахались и мало разговаривали, но нас устраивало, или только меня, а она подстраивалась под мои желания? И я могу понять и ее чувства, и обиды, и желание большего, и потребность во внимании, если бы не одно «но». Существенное «но». Фей знала условия, и она приняла их. Я не обещал ей больше чем то, что у нас есть сейчас. Я многим рискую, вступив в стабильные отношения с девушкой, которая по-настоящему мне дорога. В первую очередь я рискую ею — Фей. Если о моей привязанности и слабости будет известно моим врагам, то мы оба можем пострадать. Да, признаю, мне не стоило начинать, я повел себя как эгоист, но отказаться, оставить Фей не способен. Это как вырвать часть сердца. Я злюсь, иногда она меня жутко бесит, но… каждую минуту своей жизни я схожу по ней с ума и не могу остановиться или запретить себе любить ее так сильно.

Я оказываюсь возле дома Фей через полчаса. Ранее утро и отсутствие пробок творят чудеса. А Рони не только надежный секьюрити, но и отличный водитель с навыками гонщика. Я оставляю его в машине и поднимаюсь на нужный этаж, открываю своими ключами дверь и стремительно прохожу в гостиную, из которой раздаются женские голоса. Первое, что я вижу, точнее первую — Кайли Грэм в одних трусах и короткой майке, надетой на голое тело. Она танцует посреди комнаты под музыку, звучащую исключительно в ее голове. Фей была права — Кайли абсолютно невменяема. Бросив напряженный взгляд на уставшую бледную Фей, едва заметную в просторном мягком кресле возле стены, я вопросительно выгибаю бровь. На ней тонкий шелковый халат и носки с каким-то детским орнаментом. Волосы собраны в пучок на затылке, выражение глаз нечитаемое.

— Почему она раздета? — спрашиваю я резко, замечая на столике откупоренную бутылку водки и стопки, пепельницу с горой окурков. М-да, выбор не для слабаков и нежных барышень. Балкон открыт, в комнате гуляет свежий ветер, но неприятный запах алкоголя и сигаретного дыма все равно ощущается и довольно сильно. Кайли продолжает танцевать, не замечая моего вторжения. — Ты пила с ней?

— Пришлось. Она настаивала. Я думала, что мне удастся уговорить ее поспать. И я пыталась ее одеть, но Кайли все равно раздевается. Пьет, танцует, смеется и требует, чтобы я отвезла ее в какое-нибудь злачное место, — сообщает Фей несчастным голосом, немного растягивая буквы, что свидетельствует о ее далеко не трезвом состоянии. — Она неуправляема.

— Напоить обдолбанную дуру водкой — отличная идея, Фей, — раздраженно бросаю я, снимая куртку. — Ты хотела освежиться? Иди. И приведи себя в порядок. Похоже, вам обеим нужен холодный душ.

— Пожалуйста, не кричи на нее, — попросила Фей, неуверенно поднимаясь из кресла и пошатываясь пошла в ванную. Когда дверь за ней закрывается, я поворачиваюсь к Кайли и в два шага оказываюсь возле нее. Хватаю одной рукой тонкое запястье, а другой приподнимаю подбородок, заставляя смотреть на себя.

— Чем он тебя накачал? — грубо спрашиваю я. Ее отстранённый мутный взгляд с трудом фокусируется на мне. Она не пытается сопротивляться.

— Не знаю, — растягивая губы в резиновой улыбке, отвечает Кайли воркующим низким голосом. — Налил шампанского и попросил успокоиться и свалить. Все меня гонят, Джером. И ты тоже. А Фей не такая. Она лучше вас всех. Ты ее не заслужил.

— Я куда сказал ехать? Ты должна быть дома, — мой свирепый голос звучит приглушенно, чтобы не напугать Фей, которая точно рванет спасать подругу, подумав, что я ее тут убиваю. Спелись, глупые сучки. Клуб брошенных любовниц Зака Моргана.

— Я не могла. Я должна была узнать, зачем он это сделал, — Кайли в замедленном темпе хлопает ресницами. Ее зрачки почти полностью заполняют радужку.

— Узнала? — пренебрежительно бросаю я.

— Он сказал, что никогда не трахал святош. Ему было интересно, — отвечает Кайли совершено невозмутимом тоном, пытается улыбнуться, и я сильнее сжимаю ее скулы. Она прогибается в спине, прижимаясь к моему телу, начиная тереться об него, как течная сука. Омерзительно. — А тебе не интересно, Джером? Неужели совсем?

Я вытягиваю руку, отстраняя Кайли от себя, с трудом сдерживаясь от желания влепить ей пощечину, чтобы хоть как-то отрезвить.

— Ты думаешь, мой папочка будет рад видеть примерную дочурку в таком виде? Ты даже представить не можешь, что это такое, когда безразлично кто тебя трахает? С любым потрясно и чертовски мало. И, бл*дь, это лучше, чем вся моя нудная жизнь и фантазии, из-за которых я чувствовала себя грязной каждый раз, когда слушала мессы отца в церкви.

— Ты не понимаешь что говоришь. Это действие наркотика.

— Он сделал меня счастливой, — пьяная сплющенная от моей хватки ухмылка раздвигает губы Кайли. — Хотя бы ненадолго. Знаешь, какой была моя самая грязная фантазия? Та, о которой я не рассказала бы даже Заку. И тем более Фей!

Она опускает ладонь на мой пах, настойчиво поглаживая и нагло глядя в глаза блестящим похотливым взглядом. Вот, значит, каково действие волшебного Купидона? Это то счастье, за которое платят мужчины свои деньги? Ради того, чтобы посмотреть, как умная самодостаточная девушка с чёткими принципами превращается в разнузданную ненасытную бл*дь? Мне никогда этого не понять. Гребаный извращенный мир, омерзительные ублюдки, считающие себя его теневыми королями.

— Мне не интересно. Убери руку от моей ширинки, Кайли. Там нет ничего для тебя, крошка, — ледяным тоном говорю я. В ответ она хрипло смеется, облизывая губы, и сжимает пальцы, обхватывая выпуклость на джинсах.

— Тебе интересно, — с торжествующим блеском в глазах сообщает Кайли, настойчиво лаская мой член сквозь ткань. — Он растет, я же чувствую. Опыт приходит так быстро, когда очень хочется наверстать упущенное. Я могу отсосать тебе, пока Фей в душе. Тебе понравится. Я каждый день фантазировала, что когда-нибудь ты снизойдешь и до невзрачной удобной Кайли и нагнешь меня над своим столом, задерешь юбку и отымеешь, как одну из своих шлюх, не спрашивая хочу ли я. О, я бы рыдала и проклинала тебя, но не остановила бы.

— Ты спятила, Кайли, — ошеломлённо бросаю я, резко отталкивая девушку от себя, и она падает на диван, хохочет, глядя на меня, и разводит ноги в стороны. Запускает руку в трусики и начинает бесцеремонно ласкать себя. Если убрать моральную сторону вопроса, ее телодвижения спровоцировали определенный эффект, но реакция организма вызывает отвращение и неприятие у разума.

— Прекрати, — яростно приказываю я, сжимая руки в кулаки. Мне нужно плеснуть на нее ледяной водой, чтобы опомнилась, но сомневаюсь, что поможет.

— Останови меня. Давай, Джером. Ты можешь помочь мне только одним способом. Уверена, он понравится нам обоим. По зрачкам вижу, что ты завелся. Мужчины все одинаковы. — Кайли тяжело дышит, явно получая удовольствие не только от ритмичных движений, но и от произносимых пошлых слов. Выгнув шею, девушка издаёт короткий стон, и ее лицо озаряет выражение блаженства. Веки опускаются, между губ выглядывает острый язычок. — Все приходится делать самой. Ну же, Джером. Никогда не думала, что ты ручная верная собачонка, которая бежит по звонку своей сучки и откажется от такой халявы, — открывая глаза, она бросает на меня насмешливый взгляд. Я понимаю, что пока она в таком состоянии, все мои слова будут перенаправлены в область секса. Она провоцирует меня, даже не она, а то, что сейчас течет в ее венах. Я отхожу к стене, опираюсь на нее и невозмутимо закуриваю сигарету, демонстрируя Кайли свое равнодушие.

— Джером, скажи, что может быть лучше падшего ангела? У нас есть еще пара минут. Давай. Тебе больше не потребуется. И мне тоже. Мы ей не скажем, — постанывая продолжает нести свой бред Кайли.

Вытаскивая руку из трусиков, она облизывает пальцы, скользит ими по своему телу, оставляя влажные следы. Задирает майку, демонстрируя мне свою красивую грудь с торчащими напряженными сосками. Сжимает их пальцами обеих рук, перекатывает, тянет, издавая мурлыкающие похотливые звуки, шире разводя бедра и ритмично приподнимая задницу, словно во время секса. М-да. Это, конечно, полный трэш. Я представляю, что стало бы с ее отцом, явись дочка в таком состоянии в отчий дом. Сердечный приступ обеспечен.

Совершенство, говоришь, да, Квентин Моро? Идеал? Счастье? Так оно, по-твоему, выглядит? Кайли снова добирается до своей промежности, отодвигает в сторону мокрую полоску ткани, обнажая свою распухшую влажную плоть. Потирает клитор круговыми движениями, раздвигая нижние губы, полностью раскрывая свое естество, и загоняет сразу три пальца внутрь с хлюпающим звуком. Пепел падает на пол, но я не замечаю. Глупо отрицать, что меня заводит ситуация. Тут и святой бы среагировал. Вопрос этики, когда перед тобой истекающая от похоти женщина, умоляющая насадить ее на твой член, сам по себе кажется абсурдным. Не уверен, что мог бы похвастаться подобной выдержкой и стойкостью, если бы за тонкой дверью не принимала сейчас душ моя девушка. После я бы сожалел, наверное, или постарался бы забыть. Невольно в голову приходит вопрос: а чем Кайли занималась все то время, пока я не появился? Неужели и Фей пришлось лицезреть нечто подобное?

— Ты куришь фильтр, Джером, — хрипло смеется Кайли, продолжая ублажать себя пальцами. — Она тебе такого не устраивает, нет? А ты попроси. Она просто боится тебя напугать. Ты же умеешь изображать из себя приличного парня. Как сейчас, да? Не кончишь в штаны, малыш, когда я снова доведу себя до оргазма, пока ты стоишь как идиот и ничего не делаешь?

— Ты себе льстишь. Я видел подобное. И не раз, — ухмыляясь, отвечаю я, закуривая новую сигарету. — В борделях, — добавляю безжалостно.

— Я знаю, что ты просто гребаный лицемер. И Фей знает, но все равно за что-то любит тебя. Может быть, у тебя особенный член? Она же обожает секс, правда? Фей горячая девчонка. И сладкая. Везде. Ты же пробовал? Ну конечно да. Я тоже. Женская дружба она такая. Я уже говорила, что всегда чувствовала себя испорченной? Очень испорченной. Как ты думаешь, что делают две испорченные девочки, когда ты уезжаешь в Полярис, чтобы трахать старую шлюху Ребекку Томпсон? Мы пьем вино, жалуемся на мужчин, а потом лижем друг друга до изнеможения на той кровати, на которой ты долбишь свою подружку, когда возвращаешься.

Кайли бредит, но ее слова вызывают во мне неприятное напряжение. Возбуждение затухает, оставляя отвратительное тягостное ощущение. По телу Кайли проходит судорога, и она кончает с триумфальным стоном. Пот блестит на ее лице, губы подрагивают в умиротворенной улыбке.

— А что нам остается, если вы так легко разбрасываетесь на разносортных бл*дей, слетающихся, как на мед, на ваши бабки, — произносит Кайли, сдвигая ноги и расслабляясь.

— Ты удовлетворена? Может, стоит поспать для разнообразия? — бесстрастно спрашиваю я.

— Не удовлетворена. Я перекусила, но поспать стоит. Налей мне водки. Не будь таким ханжой, — просит Кайли, опуская майку и поправляя трусики. Она садится, продолжая жадно блуждать взглядом по моему телу. — Не думала, что ты выдержишь. Удивительно, но, похоже, ты серьезно влип, мистер Морган. У тебя на лице гримаса брезгливости. Но не из-за того, что я делала. Шоу как раз пришлось тебе по вкусу. Уверена, что ты даже пожалел, что мы не одни. Дело в Фей. Думаешь, я лгу?

— Тебе нужно выбрать хорошую клинику и психиатра, способного поправить твои мозги, Кайли, — равнодушно советую я, отрываясь от стены. Подхожу к столику и наливаю водку в стакан, и протягиваю Кайли.

— Мне никто не поможет. Мне хорошо сейчас. А вчера было плохо и больно. Разница ощутима. Серая гамма вместо палитры цветов. Что бы выбрал ты? — глядя на меня снизу-вверх, спрашивает Кайли.

— Здравый смысл, — отвечаю резко и без раздумий.

— Ты скучный, — скривившись фыркает Кайли. — Она бросит тебя. Ты не готов к экспериментам, а она была бы не против сделать это с нами обоими. Если ты не воплощаешь женскую фантазию, ты ее теряешь. Не фантазию, конечно, а женщину.

— Ты ничего не знаешь о фантазиях Фей, — оспариваю я. Кайли откидывает голову назад и оглушительно хохочет. А потом смотрит на меня абсолютно разумным взглядом.

— Это ты ничего о них не знаешь, мистер Морган, — усмешка кривит алые губы, и она резко выплескивает водку мне в лицо. Я застываю, ошарашенный ее поступком. Стряхивая с лица капли крепкого алкоголя, я едва сдерживаюсь, чтобы силой не заставить эту суку заткнуться. — Ненавижу вас всех, — облизываясь, выдает она хриплым голосом. — Безмозглые тупые самцы, метящие все, что попадается на глаза. И ты такой же. Еще хуже, чем твой кузен, кайфующий от развратных монашек.

— Закрой рот, — предупреждающе-рокочущим тоном бросаю я.

— Заткни мне его, попробуй. Если осмелишься. Я с удовольствием вберу до самого основания, — Кайли снова начинает хохотать, как полоумная, и, сорвавшись, я влепляю ей пощечину. Несильную, но убедительную. Она замолкает, распахнув глаза, пару мгновений моргает, глядя на меня неосмысленным взглядом, а потом снова выключается. Закидывает ноги на диван и сворачивается в калачик, повернувшись ко мне спиной. Спустя несколько секунд по равномерному дыханию девушки я понимаю, что она уснула. Так вот значит лекарство от приступа безумия? Может, стоило вмазать еще в самом начале, а не выслушивать всю эту грязь?

Набросив на Кайли плед, я направляюсь на кухню, чтобы сварить себе кофе, и сталкиваюсь в проходе с Фей, выходящей из ванной в белом махровом халате и намотанным на голову полотенцем. Она удивленно хмурится, глядя на меня, потом заглядывает за мое плечо на спящую Кайли и снова испытывающе смотрит в глаза.

— Как ты усыпил ее? — подозрительным тоном интересуется Фей.

— Затрахал до изнеможения, — раздражено отвечаю я, отодвигая девушку в сторону и проходя на кухню. Встав перед кофейным аппаратом, автоматически заправляю его, выбираю режим, подставляю кружку, ощущая настойчивый взгляд, буравящий мою спину.

— Что ты делаешь? — слышу ее напряжённый голос. Небрежно передергиваю плечами.

— Кофе варю. Ты будешь? — уточняю будничным тоном.

— Где ты был, когда я звонила? — игнорируя мой вопрос, Фей задает свой, видимо считая, что он важнее.

— Тебе это интересно?

— Ты издеваешься? — восклицает она. Я резко оборачиваюсь и опираюсь ладонями на столешницу из натурального камня. У меня есть несколько секунд, пока ароматный напиток капает в мою кружку.

— Ничего не хочешь мне рассказать? — пристально глядя в глаза напротив, стальным тоном спрашиваю я. Фей сдвигает брови, изображая недоумение, в глубине ее зрачков я вижу смущение. И я не знаю… Черт. Не знаю, как должен реагировать. И должен ли, вообще.

— Она же не первый раз здесь, Фей? Чем вы, девочки, занимаетесь, когда никого нет рядом?

— Что эта дура наговорила тебе? — звенящим от напряжения голосом вспыхивает Фей, но я знаю, уверен, что она собирается лгать мне.

— Уже дура, — ухмыляюсь в ответ. — Она считает тебя подругой. Ты в курсе?

— Да, мне плевать на нее, — яростно восклицает Фей, но по ее реакции и гневу, который мечут бирюзовые глаза, я окончательно убеждаюсь, что обдолбанная мисс Грэм не обманула.

— Ты делала это? Просто ответь! — спокойно требую я, удерживая налитый злостью взгляд.

— Это? — насмешливо уточняет она. — Не можешь выговорить? Что тебя смущает? Назови вещи своими именами, Джером. Занималась ли я сексом с Кайли Грэм? Что, если да? Ты установил запрет на других мужчин. На женщин он тоже распространяется? Давай снова пройдемся по пунктам.

— Ты больная? — холодно спрашиваю, сжимая кулаки. — Скажи мне, Фей, что у тебя с головой? Или с тем, что между ног. Это такой вид нимфомании, когда ты не можешь три дня обойтись без секса? Какого хрена?

— Восемьдесят процентов мужчин заводят фантазии о лесбиянках, — озвучивает она мне какую-то тупую статистику, на которую мне попросту похер.

— Тебе не повезло, — отвечаю резко. — Я вхожу в двадцатку, и я эгоист, Фей. Твое тело принадлежит мне. Если тебе нужен кто-то еще, то не вижу смысла продолжать.

— А как насчет тебя? — вздернув подбородок, вызывающе спрашивает Фей. У нее еще хватает наглости предъявлять претензии.

— Я делаю все, что хочу, — сообщаю уверенным тоном, не допускающим каких-либо сомнений. — А ты нет. Вот мои пункты. Не устраивают, ты меня больше не увидишь.

— Какая же ты скотина, Джером, — взбешенно шипит Фей. Ее красивое лицо искажает отталкивающая гримаса. Я разочарован, зол, и мне стоит уйти, чтобы не наговорить лишнего и не сделать того, о чем я потом сильно пожалею.

— Вот и поговорили. Не смею тебе больше мешать. Точнее вам. Оторвись, детка, — насмешливо бросаю я и направляюсь к двери, забыв про кофе. Вспомнив, что оставил куртку в гостиной, иду туда. Кайли по-прежнему в отключке, но что-то в ее позе заставляет меня насторожиться. Она лежит на спине, голова откинута назад, руки вытянуты вдоль тела. Девушка абсолютно неподвижна, грудная клетка не поднимается. Я медленно приближаюсь, вглядываясь в заострившиеся черты лица, и вижу ее глаза. Распахнутые, застывшие, пустые.

Черт… Внутренности сжимаются в узел, во рту появляется отвратительный привкус. Прижимаю пальцы к вене на шее девушки. Ничего. Стянув на пол плед, беру ее запястье, пытаясь нащупать пульс. В нос ударяет неприятный специфический запах, смешавшийся со смрадом алкогольных паров и сигаретного дыма. Мой взгляд опускается вниз. Под задницей девушки огромное влажное пятно. Она обмочилась. И она совершенно точно мертва.

Я впадаю в ступор, пытаясь осознать, что, бл*дь, делать со всей этой херней. Оцепенев, напряжённо смотрю на мертвую Кайли Грэм, каких-то десять минут назад извивавшуюся в экстазе, кончая на собственные пальцы и умоляя меня оттрахать ее рот. В голову приходит идиотская мысль, что она могла умереть подо мной, если бы я решился. Десять долбанных минут. Она не издала ни звука. Как такое возможно? Я не замечаю, как за спиной появляется Фей, но слышу жуткий крик, который я заглушаю ладонью, резко развернувшись и хватая ее.

— Успокойся, тихо. Не кричи, — шиплю я, удерживая бьющуюся в панике Фей. — Ей уже не помочь. Она в твоей квартире. Понимаешь, какие могут быть последствия? Ты пила с ней. Я был с вами какое-то время.

Я медленно расслабляю пальцы, глядя в расширившиеся от ужаса глаза Фей.

— Ни звука, хорошо? Я решу все. Только успокойся, — прошу я твердым спокойным голосом.

— Почему она умерла? Как? — отчаянно всхлипывает Фей, дрожа всем телом.

— Я не знаю. Наркотики и алкоголь. Неважно как. Кто-нибудь в курсе, что она поехала к тебе?

Фей трясётся, как в ознобе, не сводя взгляда с мертвого тела на своем диване. Я встряхиваю застопорившуюся от шока девушку за плечи, настойчиво глядя в глаза, и повторяю вопрос. Фей отрицательно качает головой и начинает горько плакать, сползая на пол и закрывая ладонями лицо.

— Где ее сумка и вещи? — спрашиваю я, получая в ответ неопределенный кивок в сторону одного из кресел. — Хорошо. Я обо всем позабочусь, Фей.

Я беру телефон и набираю номер Брекстона.

— Рони, мне необходима твоя помощь. Нужен еще один человек, который не будет болтать.

Мы в моем пентхаусе. Пьем виски в пять утра, сохраняя гробовое молчание. Напряжение витает между нами, накаляя и без того тягостную атмосферу. В джинсах и свободном бежевом свитере, с заплетенными в хвост волосами Фей так похожа на ту юную девочку, в которую я влюбился много лет назад. Но это лишь иллюзия, зрительный обман. От нас прежних ничего не осталось, кроме воспоминаний. Ее все еще сотрясает мелкая дрожь, лицо кажется осунувшимся и бледным, в глазах простирается болезненное выражение. Она кусает губы и морщится, пока пьет свою порцию виски. Алкоголь, попадая в ранки, неприятно жжет. Наши взгляды сталкиваются в полумраке гостиной и снова расходятся в стороны.

— Я не смогу туда вернуться, — наконец, произносит она надтреснутым голосом. Я опираюсь локтями на столешницу минибара, опуская взгляд в свой полупустой стакан.

— Диван вывезут днем. Я уже распорядился, — мягко говорю я.

— Не могу поверить, что это произошло. Я такая дура, Джером. Все из-за меня, — подавленно всхлипывает Фей.

— Ты не виновата. Это случайное совпадение. Она могла умереть в любом месте. Нам просто не повезло.

— Не повезло скорее ей, чем нам.

— Спорный вопрос, детка. Возможно, сейчас Кайли гораздо лучше. Голова ни о чем не болит.

— Откуда тебе знать, — раздраженно качает головой Фей. — Никто оттуда не возвращался. Мне кажется, там только темнота и холод. И больше ничего, — она вздрагивает, но отстраняется, стоит мне протянуть руку, чтобы обнять ее. Стиснув челюсть, я возвращаюсь к своему занятию — поглощению виски.

— Куда ее отвезли? — хрипло спрашивает Фей, обхватывая свои плечи.

— В северный район, — сухо отвечаю я. — Оставят в одном из парков. Тело найдут через час. Может, раньше. В гетто каждое утро новый труп. Никто не станет искать следы здесь. Если только в ее крови не найдут что-то необычное.

— Что ты имеешь в виду? — напряженно уточняет Фей.

— Ты употребляла что-то, когда жила с Заком? — задаю терзающий меня вопрос.

— Я с ним не жила, — ответ звучит агрессивно. — И с тобой тоже не живу. Это совсем другой вариант отношений. И мой ответ — нет.

— Он предлагал?

— Нет. Но я знаю, о чем речь. О Купидоне. Его используют в клубах и на закрытых вечеринках. Но в гетто вряд ли кто-то способен позволить себе волшебные пилюли. Только дешевый аналог, распространяемый в борделях и притонах. Возможно, Зак дал ей именно его. Поэтому такой эффект.

— Откуда ты знаешь о Купидоне? — холодно продолжаю допрос. Фей отводит взгляд, снова кусая губы.

— Который прежде являлся витаминным комплексом? — уточняет надтреснутым голосом. — Ты знаешь, что его пили беременные? И совсем юные девочки?

— Откуда тебе известно? — говорю по слогам. Фей поднимает голову, встречая мой настойчивый взгляд.

— Моя мать… Она принимала его. Она была за рулем, когда случилась авария. Ее ломало и трясло, потому что отец не мог купить ей новую упаковку. Они разбились из-за этой дряни.

— Мне очень жаль, — задумчиво глядя на девушку, произношу я.

— Херня, — раздражается она. — Тебе плевать. Так же, как на Кайли. У тебя ни один мускул на лице не дрогнул. Ты все контролировал. Словно каждый день просишь своего телохранителя избавиться от трупа. Что ты за человек, Джером?

— Я могу задать тебе тот же вопрос.

— Как ты мог предположить, что я употребляла наркотики? Кто я в твоих глазах? Неужели ты думаешь, я бы стала пробовать эту гадость? Да еще с Заком? Я не наивная идиотка, как Кайли Грэм. И только конченая дура будет пить шампанское в присутствии Зака, не опасаясь, что он ей насыплет туда дури.

— У Кайли не было твоего опыта, — с сарказмом съязвил я.

— Теперь уже и не будет, — Фей отвернулась, сделав вид, что не заметила моего намека.

— Тебе нужно уехать на пару дней, — смягчившись, произношу я, глядя на застывший профиль любимой. — Я договорюсь с твоим директором. Он даст тебе неделю отпуска. Лучше вылететь сегодня, Фей. Я оплачу все расходы. Прости, но с тобой не смогу.

— Я не прошу тебя ни о чем. И мне не нужны деньги. Я работаю вообще-то и получаю зарплату.

— Я закажу и оплачу билеты и гостиницу. Это не обсуждается, — твердо отрезаю я.

— Мне плевать. Делай, как хочешь. Я устала с тобой спорить, — она отрешённо качает головой. Схватив Фей за локоть, я разворачиваю ее к себе.

— Не говори так со мной. Я исправляю твои ошибки, забочусь о тебе.

— Обо мне ли? — горько спрашивает она, поднимая на меня взгляд, полный боли. — Или о своей чертовой репутации, которой нельзя быть замаранной в истории с наркотиками и трупами.

— Ты и правда так думаешь? — я смотрю в ее глаза, замечая, как выражение гнева и душевной муки сменяется раскаянием. Она сдается и утыкается лбом в мою грудь, позволяя мне обнять ее.

— Прости, — шепчет она. — Это все шок. Прости за то, что впутала тебя в это. За Кайли. Я не знаю, зачем… Она говорила разные вещи о тебе, и я… Было ли все результатом моей обиды и ревности, или попыткой причинить боль тебе сейчас уже трудно сказать. Не понимаю, вообще, как так вышло. Зачем я с ней общалась, как дошло до того, что…

— Хватит. Не надо мучать себя, Фей. Я не злюсь, — мягко обрываю ее я, качая в своих руках, как ребенка. — Ты отдохнёшь и когда вернёшься, все будет по-другому. Мы начнём все сначала. Больше всего на свете я боюсь потерять тебя, Фей. Я люблю тебя так сильно, малышка. Так чертовски сильно.

— Тогда женись на мне, Джером, — она поднимает голову, и мы смотрим друг на друга вечность. Потом я беру ее лицо в ладони и нежно целую.

— Хорошо, — киваю я, ощущая, как внутри растекается горячая волна нежности. Возможно, для меня это единственный шанс, чтобы сохранить ее рядом. Лиен, Кайла… Я не хочу, чтобы имя Фей стало следующим в списке.

— Пообещай, что не станешь связываться с Заком. Не будешь мстить ему, — просит Фей, и как обычно имя ублюдка вызывает во мне волну ярости.

— За кого из нас ты боишься?

Она толкает меня в грудь, но я настойчиво привлекаю девушку обратно, целуя в затылок.

— Все, малышка, — шепчу я. — Прости. Дурацкий вопрос. Не волнуйся, я не собираюсь устраивать бои без правил. Он не боится физической боли. Я найду другой способ.

— Ты не понимаешь… Он опасен.

— Я тоже, Фей.

Она крепче прижимается ко мне, обнимая за плечи и вставая на цыпочки, нежно целует в губы.

— Я хочу в Париж, — шепчет она. Я улыбаюсь, убирая пару локонов за ее аккуратное ушко.

— Сейчас распоряжусь. Но я думаю, что тебе лучше поспать пару часов. Как насчет второй половины дня?

— Нет. Не могу спать. Может, удастся вздремнуть в самолёте.

— Хорошо, я все организую.

Фей порывисто обнимает меня, словно пытаясь слиться воедино. Ее ладони зарываются в мои волосы.

— Береги себя, Джером. — с примесью отчаяния умоляет она и оставляет на губах горький поцелуй с соленым привкусом слез и крови. — Для меня.

В десять утра я уже в офисе. Провожу внеочередное собрание руководителей отдела, раздавая распоряжения и подводя итоги отчетного периода. Безумная ночь дает о себе знать рассеянной концентрацией внимания. Я не собран, вспыльчив, не способен формулировать мысли связно и отчего еще сильнее раздражаюсь. Ни кофе, ни энергетики не помогают. Тяжёлое предчувствие и неистребимое ощущение тревоги уводят мои мысли прочь от обсуждаемых вопросов. Я беспокоюсь о Фей и не могу сосредоточиться ни на чем другом. Голова пульсирует от разрозненных дум и нарастающей мигрени. Моя жизнь превращается в хаос, и я не знаю, как остановить запущенный процесс. Как снова обрести почву под ногами, почувствовать уверенность в том, что я делаю.

Несколько деловых встреч после собрания проходят как в тумане. Я говорю, действую, двигаюсь, как заведенный идеальный солдат, но это лишь внешний эффект. Внутри меня ад и пустыня. В три часа дня мои физические и моральные силы на исходе. Я сообщаю временному заместителю Кайли, что собираюсь покинуть офис раньше, и в этот момент без стука в дверях появляется Зак Морган. Он невозмутимой походкой приближается к столу и разваливается в кресле, игнорируя мой свирепый взгляд.

— Привет, кузен, — ухмыляется раздражающий объект, в свою очередь изучающе рассматривая меня. — Дерьмово выглядишь. Тяжелая ночь?

Мою челюсть ломит от напряжения, кулаки, лежащие на столе, сжимаются до хруста. Он, несомненно, замечает, насколько я рад его визиту.

— Не помню, чтобы тебе было назначено, — грубо отвечаю я.

— Похоже, ты уже в курсе новостей, да? — задумчиво спрашивает он, скользнув по мне холодным взглядом. — Сразу говорю, что я не при делах. Твоя секретарша оказалась не таким уж крепким орешком, как мы оба думали. Копы уже были у тебя?

— Что им тут делать? — бесстрастно спрашиваю я.

— Ну, как же, ты работодатель. А твою подчинённую находят мёртвой в гетто, причем сразу после скандала в сети с ее порно-видео, — прищурив глаза, он выжидает, наблюдая за моей реакцией. — Ты не в курсе, да?

— Может, просветишь?

— Тело Кайли обнаружили утром. По предварительной версии причиной смерти является инфаркт. Представь себе? В таком-то юном возрасте. Сердце не выдержало боли и позора, — еще одна ядовитая ухмылка раздвигает губы ублюдка.

— Ты подонок, Зак, — ледяным тоном сообщаю я. Но для него это не новость. Уверен, он даже гордится собой. — Если думаешь, что сможешь и дальше безнаказанно ходить по земле, то глубоко ошибаешься.

— И кто же меня накажет, Джером? Ты? Или Бог? Ты веришь в Бога? До сих пор? После стольких лет, что провел в нашей верующей семейке? — резкий смех разрезает обличающий монолог. — Лицемер. Ни во что ты не веришь. Но, к слову о Кайли, я не выкладывал видео в сеть и не имею никакого отношения к смерти этой святоши.

— Ты за этим приехал? Чтобы озвучить свои оправдания? Думаешь, они мне интересны?

— Она была славной девочкой. Мне искренне жаль.

— Свали на хрен отсюда, Морган, — рычу я, не в силах терпеть его вранье.

— Не надо грубить, — насмешливое выражение сползает с мужского лица. — У нас все еще есть договорённость. И ты напрасно подвергаешь сомнениям мои слова. Я не несу ответственности за своих приятелей, решивших немного поразвлечься.

— Она была вчера у тебя? — задаю вопрос, не надеясь услышать правду.

— Да. И я ей сказал то же, что и тебе, — отзывается Зак, смерив меня мрачным взглядом. — Потом мы выпили, занялись сексом, и она уехала. Причем в хорошем настроении.

— Ты накачал ее дурью?

— На кой хрен? Если я чем-то и накачал ее, так это своей спермой. Ну, может, не только своей. Крошка была не против. Косвенно я виновен в том, что случилось, но я не хотел, чтобы она умерла. Кайли сломалась слишком быстро.

— Женщины не куклы, которыми можно играть, а потом выкидывать и говорить, что они слишком быстро сломались.

— Да? И это ты мне говоришь? — дерзко спрашивает Морган, вскинув брови. — У тебя как-то иначе происходит? Ты женишься на каждой? Где, бл*дь, твой гарем? Я хочу на него посмотреть!

— Зачем ты пришел? — игнорируя его выпады, интересуюсь безапелляционным тоном.

— Хочу, чтобы ты выплатил ее отцу моральный ущерб. От меня он не возьмет.

Я, бл*дь, не верю собственным ушам. Этот ублюдок — конченый дебил.

— Думаешь, что он возьмет?

— Оформи как материальную помощь от компании.

— Ты уничтожил не только юную девушку, но и всю ее семью. Ты хотя бы осознаешь, что натворил? — делаю тщетную попытку достучаться до совести Зака.

— Иначе бы я не пришел, — скрипнув зубами, проговаривает он, и я вижу нечто невероятное — подобие раскаянья в его глазах. Или он просто впервые за много недель протрезвел и увидел свое отражение в зеркале с утра, и ужаснулся.

— Я попробую провести платеж как помощь от компании. Только это никак не уменьшит твоей вины.

— У нее три сестры. Им нельзя тут оставаться. А чтобы переехать, нужны деньги, — сообщает Зак. Словно я, бл*дь, не знаю, словно не подумал об этом сразу же, как Кайли рассказала о своем порно-видео.

— У тебя все? — уточняю я нарочито равнодушным тоном. — Можешь теперь съе*аться отсюда?

— Нет, — нагло ухмыляется Зак. — У меня есть новости по Логану. В порту Майами задержали груженное товарное судно одной из компаний отца. Проблемы с документами. И, кажется, там нашли то, чего быть не должно. Новые потери, Джером. Совет директоров Медеи в ярости. Твоя работа?

— Понятия не имею, о чем ты, — передёрнув плечами, отвечаю я.

— Браво, кузен, — хохотнув восклицает Морган. — У меня есть в разработке очень перспективный партнёр отца. Они сотрудничают много лет, но он засветился в одном борделе. С маленькими мальчиками. Я могу предоставить тебе материалы, если хочешь.

— Хочу, — немногословно отвечаю я. — Теперь у тебя все?

— Теперь да. Я ухожу. Удачного дня. И отдохни, Джером. Если хочешь, могу предложить одно отличное место.

— Не хочу.

— Доступно изъясняешься, кузен. Я понял. Исчезаю, — с фальшивой улыбкой Зак встает и неторопливой походкой покидает мой офис. Сколько раз за последние несколько лет я напоминал себе о том, почему не могу выстрелить ему в спину?

Вы думаете, что эта поганая неделя не могла стать еще хуже? Я тоже. Но мы с вами прогадали. Самый главный сюрприз ждал меня впереди. Я покинул офисное здание Бионик сразу после ухода Зака и в сопровождении секьюрити поехал в семейное гнездо Морганов. Никакого церемониального обязательного ужина. Немного пообщался с Джошем, перекусив с ним на кухне, и, убедившись, что он в хорошем настроении, ушел к себе, оставив парня на попечении симпатичной сиделки. Увидеть Аннабель не посчастливилось. Приняв душ, рухнул в кровать, намереваясь спать до самого утра. И вырубился, едва голова коснулась подушки. Мгновенный провал без сновидений и посторонних мыслей. Мой организм выдохнул и готов был отблагодарить наутро бодрым состоянием духа, но не тут-то было.

Посреди ночи меня будит навязчивый телефонный звонок. Я не беру, продолжая спать, нет сил даже руку протянуть за ненавистным гаджетом, не прекращающим вибрировать и издавать раздражающие звуки. И в какой-то момент я сдаюсь, позволяя сознанию вернуться в бренное тело и открыть глаза навстречу реальности. Я дотягиваюсь до прикроватной тумбочки, где оставил свой телефон, часы и прочие личные вещи. Взглянув на номер абонента, мысленно матерюсь. Номер не определен. Отлично. Только ночных розыгрышей от анонимов мне не хватает для полного счастья. Но по какой-то необъяснимой причине я нажимаю на кнопку принятия вызова, поддавшись тревожному предчувствию.

— Доброе утро, Джером, — лаконично приветствует меня голос Квентина Моро. Остатки сна окончательно выветриваются, и я резко сажусь на кровати, спуская босые ноги на пол.

— Утро? Мне казалось, что ночь, — хмуро отвечаю, оглядываясь по сторонам.

— Подними жалюзи, Джером. Сейчас десять утра, — спокойно сообщает он.

— Черт, — вырывается у меня, когда я нахожу подтверждение словам Моро на экране мобильного. Если быть точным, пять минут одиннадцатого. — Я не слышал звук будильника.

— У меня для тебя плохие новости, Джером, — траурным тоном продолжает Моро, и первая моя тревожная мысль принадлежит Фей. — Логан добрался до Кеннета Гранта.

Это имя я ожидал услышать меньше всего. Бл*дь, я надеялся вообще никогда его больше не услышать. Нет, не могу поверить. Программа защиты свидетелей не может провалиться дважды. Невозможно… Отрицание — первая реакция, следующим идет полное оцепенение. В голове раздается гул, и я не могу выдавить из себя ни слова.

— Семь лет назад он с детьми поселился на Канарах под именем Кристофер Флойд, — невыразительным тоном Моро продолжает вбивать в меня один кол за другим. — Открыл небольшой отель и сдавал в аренду пару яхт туристам. Полтора часа назад одна из яхт, на которой Кеннет находился вместе с детьми в открытом океане, взорвалась.

— Нет, — глухо выдыхаю я.

— Я сожалею, — произносит Моро. — Мне сообщили только что. Информации совсем мало, но будет больше. Я уже этим вплотную занимаюсь. Как только свидетель защиты погибает, его местонахождение перестает быть тайным для определенных структур.

— Я не верю, не верю, — повторяю снова и снова. Вскакиваю и мечусь по спальне, отрицая саму вероятность подобного.

— Она писала тебе, Джером? Эби, кажется? Ты не виноват. Мне нужно знать, что было в той переписке.

Я хрипло рассмеялся. Не виноват? Я должен был удалить к чертям все следы нашего общения, как только узнал, кто скрывается под никнеймом Филли Бойл, но собственные эгоистические желания взяли верх над здравым смыслом. Какие-то два дня, два гребаных дня. И как мне жить с этим? Это я их убил, я привел к ним Логана. Снова, черт возьми.

— Ты слышишь меня, Джером? — не дождавшись ответа, настойчиво спрашивает Моро. Я не могу его слушать, воспринимать информацию. Я не способен думать, дышать. Все органы чувств атрофированы. Я даже двигаться не могу. Застываю, как шизофреник в стадии окаменения, ощущая полное бессилие и отказ организма бороться за жизнь дальше.

— Джером, очнись, — повышает голос Моро. Я вздрагиваю и снова начинаю чувствовать. — Мои специалисты уже занимаются тщательным расследованием случившегося. Система защиты Кеннета была взломана, а это не работа дилетантов-хакеров. Его сдали свои же. Не ты. Я говорю тебе о дочери Кеннета только потому, что информация о твоём с ней общении попала к Логану. Что бы он ни хотел получить от Кеннета, это не пять миллионов долларов. Не те деньги, ради которых ведут десятилетние войны. Поверь, связи, что он задействовал, чтобы достать Кеннета, стоят дороже пяти миллионов. Если она передала тебе какую-то информацию от отца, я должен знать. Ты следующая цель, понимаешь?

— Мне плевать, — рявкаю я.

— Мне нет, — хладнокровно отвечает Моро. — Подумай о том, что ты уже сделал. Мы раздавим его, уничтожим. Соберись, Джером. Он отнял у тебя все. Сделай то же самое.

— Нет смысла.

— Смысл есть всегда, Джером. Подумай о своей девушке. Как думаешь, что он с ней сделает?

— Ты знаешь о Фей?

— Конечно знаю. А о Джоше подумал? Что будет с ним, если ты сдашься? Тебе есть о ком заботиться, ради кого жить. Не правда ли? Парень, мы заставим Логана заплатить. Он убил мою жену. Он уничтожил твою семью. А сейчас держит прицел на твою жизнь и мое место в корпорации. Если он получит еще больше власти, сколько еще людей пострадают? Его пора остановить, или ты хочешь, чтобы Логан и дальше творил все, что ему вздумается?

— Нет… Я хочу поехать туда. Я должен похоронить их.

— Взрыв произошел в океане. Хоронить нечего и некого, Джером. Тебе лучше остаться здесь. Лететь туда опасно и бессмысленно.

— Я должен. И я поеду, — хрипло произношу я, закрывая глаза и борясь с обжигающей головной болью.

Их больше нет. Никого. Эта мысль сверлит воспаленный мозг, отказывающийся принять, поверить. «Я плачу», написала мне Эби еще вчера. Я оставил ее в слезах. Умирать.

— Хорошо. Завтра. Завтра я все организую, — настойчиво тянет меня в беспощадную реальность уверенный голос Моро.

— Я сам. Сегодня. Не нужно, чтобы кто-то знал, куда я лечу, — сбивчиво бормочу я.

— Хорошо. Я понимаю. Я даю тебе неделю на траур. Возьми несколько дней. Тебе нельзя сейчас работать.

— Мне необходимо сейчас работать.

— Твое право. До связи. Я сообщу, как только у меня появятся данные по расследованию.

В трубке раздаются короткие гудки, но я продолжаю держать ненавистный гаджет напротив уха, не в силах пошевелиться. А потом сползаю по стене, на которую опирался. Вытягиваю вперед ноги, натыкаясь на ножку прикроватной тумбочки. В спальне по-прежнему темно. Плотные жалюзи не пропускают сияние рассвета, и мне кажется, что я бы умер или ослеп, если бы увидел сейчас, как на горизонте невозмутимо светит солнце. Дождь или снег. Темнота. Завывания ветра, промозглый холод. Больше ничего не нужно.

Опускаю телефон и смотрю на экран, пытаясь выбраться из микрокосмоса ужаса и отчаянной боли, пульсирующей в венах. Мне нужно сконцентрироваться, собраться, выстроить в голове план действий. Первым я звоню Тиму Брекстону.

— Зачисти все, — произношу я, не узнав собственный голос. — Сейчас. Я буду на связи, пока ты это делаешь.

— Ты уверен?

— Да.

— Хорошо. Сейчас сделаю.

— Я жду.

В трубке воцаряется тишина, нарушаемая фоновыми офисными звуками. Телефонные звонки. Приглушенные разговоры сотрудников, чей-то смех, методичные удары по кнопкам клавиатуры.

— Джером? Ты здесь?

— Да.

— Последнее сообщение. Оно не прочитано.

— Исходящее?

— Нет. Письмо от Филли Бойл, — произносит Тим, и мое сердце останавливается на какое-то время, волна холодного озноба накрывает все тело.

— Когда? — хрипло спрашиваю я.

— Двадцать три минуты назад.

Я резко втягиваю воздух, ощущая, как жизнь медленно возвращается в измученный организм.

— Что в нем? — голос звучит спокойно, но внутри буря. Резкий прилив энергии заставляет меня вскочить на ноги.

— Цифры. Не уверен, но мне кажется, что это координаты. Удалять?

— Перешли мне цифры кодированным письмом и продолжи. Ни одного следа не должно остаться.

— Будет сделано, Джером. Ты можешь на меня положиться.

— Я знаю, Тим. Спасибо.

Канарские острова, о. Тенерифе.

Кажется, она задремала или провалилась в беспамятство, вызванное мощным нервным потрясением. Не хотела ни думать, ни осознавать. Скользнув воспалённым взглядом по расплывающимся очертаниям комнаты, она издала надрывный вопль, словно раненое животное, и уткнулась лицом в ледяные колени, понимая, что кошмар, свидетелем и участником которого стала, ей не приснился.

Из груди вырывались сухие рыдания, сотрясающие тело и душу, раздаваясь в звенящей тишине небольшой комнаты. Слез не осталось, только горечь, ощущающаяся во рту и жгущая веки. Ни один луч света и ни один звук не проникал в замкнутое пространство, защищенное пуленепробиваемыми стенами. Рев океана, удары волн, разбивающихся о скалы, шум ветра, крики птиц — все это было там, снаружи, а здесь кромешная тьма и абсолютная тишина, в которой биение собственного сердца звучало, как звон колокола, а прерывистое дыхание, как рокот песчаной бури в пустыне.

Элизабет Флойд прижалась спиной к окну, надежно защищенному бронированными рольставнями, откидывая голову назад и крепче обхватывая руками колени, продолжая трястись в ознобе. Она замёрзла. В середине осени ночи на острове становятся прохладнее, стены не пропускают тепло, и внутри температура поддерживается системой кондиционирования, которую девушка забыла включить. Элизабет пошевелилась снова, ощущая резкую боль в мышцах. Тело затекло от долгих часов, проведенных в одной позе на полу своего убежища. Дышать стало тяжело. Нащупав на полу пульт, нажала пару кнопок. Раздалось механическое жужжание, и ставни медленно поползли вверх, запуская в окна розоватое свечение первых лучей рассвета.

Зажмурившись, девушка взглянула на алеющий на горизонте океан, сливающийся вдали с бескрайним, освещенным золотыми и красными вспышками небом. Сколько раз она видела этот пейзаж, испытывая совершенно другие чувства?

Сглотнув подступившую к горлу желчь, Элизабет запустила в спутанные волосы дрожащие пальцы и отчаянно всхлипнула. Ее взгляд опустился к основанию каменной лестницы, выбитой прямо в скале, ведущей к небольшой пристани. Именно там она вчера утопила гидроцикл и насквозь мокрая поднялась в дом между скал, построенный несколько лет назад отцом в качестве убежища на экстренный случай. И он настал, черт побери. Они должны были оказаться здесь все вместе…

Элизабет отвернулась, спрятав лицо в ладонях. «Это не со мной» — твердила она, но самовнушение не работало. Закрывая глаза, Элизабет не оказывалась в безопасности, не могла укрыться от случившегося. Жестокая реальность не отступала, она проникала даже сквозь сомкнутые веки, не давая забыться, выдохнуть хоть на мгновение.

Они должны были оказаться здесь все вместе… Или остаться там… все вместе. Одна и та же мысль на протяжении долгих часов безжалостно пульсировала в голове, причиняя боль. Так не бывает. Так не может быть, думала она.

Несправедливо.

Почему мы. Почему опять мы.

Еще вчера ничего не предвещало беды. Рассвет, солнце. Штиль. Яхта… Первая совместная прогулка за много месяцев. Отцу с таким трудом удалось уговорить лечащего врача отпустить Гектора на два дня домой. Элизабет так радовалась возможности увидеть брата и побыть всем вместе вдали от рутинных проблем и рабочих будней. Гектор остался ночевать на яхте, чтобы подготовить ее к отплытию. Элизабет хотела остаться с ним, но Гек сказал, что ему нужно побыть одному, подумать, и она ушла, хотя сильно волновалась, что брат сорвется, отправится в город искать дозу или выпьет алкоголь. Утром вместе с отцом они застали Гектора в отличном настроении и без каких-либо подозрительных симптомов.

Вспоминая безмятежное начало утра, Лиз пыталась понять, не было ли каких-то знаков или сигналов вселенной, которые она пропустила? Малейшей подсказки, указывающей на вероятность скорой трагедии? Предчувствия, тревога, сны?

Нет. У всех было прекрасное настроение, светило солнце, дул попутный ветер, океан мирно покачивал яхту на волнах, а вслед за белым судном, разрезающим прозрачную толщу воды, летели чайки. Прошло не более получаса, может даже меньше, когда отец заметил, что забыл лекарство от астмы. Аэрозольный баллончик, без которого не обойтись во время приступа, а они случались довольно часто. Рисковать было нельзя. На яхте находился гидроцикл, и Элизабет вызвалась быстренько прокатиться до берега за лекарством туда-обратно. Все произошло в какие-то минуты.

Вот Гек помогает Лиз спустить на воду гидроцикл, отпуская шутливые замечания, и она смеется в ответ. Вот она заводит мотор и машет рукой стоящим на палубе отцу и брату, а потом разворачивается в сторону берега и несется по волнам. Волосы бьют по плечам, брызги и ветер в лицо.

Она отплыла не больше чем на двести метров, когда раздался грохот, от которого заложило уши, ударная волна жаром опалила спину, скинув в океан. После случая в бассейне в раннем детстве, она научилась плавать, иначе все закончилось бы так, как и должно было быть.

Выплыв на поверхность воды, Элизабет развернулась и, задыхаясь от запаха гари и охватившего тело и разум ужаса, увидела черный пепел и дым, поднимающийся в небо, и объятую огнем яхту, точнее то, что от нее осталось после взрыва. Вокруг медленно уходили под воду оторванные запчасти корпуса, обшивка, предметы мебели, пластиковая посуда, личные вещи. Она закричала, едва не теряя сознание, ушла под воду, захлебываясь вынырнула снова, продолжая кричать, звать на помощь.

Дальше было все как в тумане. Элизабет забралась на гидроцикл и какое-то время нарезала круги вокруг догорающих обломков, надеясь на чудо. Рыдала и звала отца и Гектора, хотя в глубине души уже понимала, что спастись при такой силе взрыва невозможно. Понимала, но смириться и принять не могла. Отец много раз инструктировал и ее, и брата о том, как вести себя в непредвиденных и опасных ситуациях, но когда видишь смерть своими глазами, инструкции не работают. Паника заглушает инстинкт самосохранения, горе и ужас перекрывают определенные навыки выживания, заложенные с детства. Элизабет знала, отец говорил, не давал забыть, напоминал каждый день, что опасность рядом, подстерегает на каждом шагу и может подойти в любой момент и в самом непредсказуемом месте. Элизабет знала, что их ищут, и знала кто, и знала почему. Она дохера всего знала, но глядя, как тонут обломки яхты, на которой провели последние секунды жизни отец и брат, Лиз забыла обо всем, поддалась панике, растерялась. В полуобморочном состоянии, практически на автопилоте, девушка направила гидроцикл в сторону спрятанного между скал дома, надежного пристанища с непробиваемыми стенами, построенного отцом на тот случай, если им придется на время скрыться.

Оказавшись внутри, она первым делом вошла в кабинет отца, оборудованный всевозможной современной компьютерной аппаратурой, системами видеонаблюдения, слежения, огромными мониторами. Отец предупреждал, что если с ним что-то случится, она или Гектор должны запустить программу очистки жестких дисков и самоликвидации всех систем, включая любую электронную связь с внешним миром. И отец оставил только один контакт, по которому можно связаться в критический момент и попросить помощи до полного уничтожения систем. Но прежде, чем запустить программу ликвидации данных, Лиз отправила свои координаты двум контактам. Возможно, она совершила ошибку, но поступить иначе не могла.

И вот сейчас, сидя на полу, Элизабет Флойд, пряча лицо в дрожащих ладонях, пребывала в состоянии ужаса и оцепенения в ожидании двух вариантов исхода для нее: смерть или спасение. Третьего не дано. Первые часы она не могла поверить в случившееся. Потом жалела, что не задержалась на яхте на несколько минут дольше и не погибла вместе с отцом и братом, а теперь… теперь ее охватила полнейшая апатия. Не хотелось двигаться, бороться, не хотелось жить. Ее мучила жажда, но не было сил встать и пойти к кулеру, чтобы налить воды. Сердце билось, кровь струилась по венам, дыхание вырывалось из лёгких, но внутри было так холодно и пусто, что казалось, что она уже умерла.

Звук вертолетной вертушки Элизабет Флойд услышала не сразу. Рассеянное сознание с трудом воспринимало внешние факторы и раздражители. Она подняла голову, только когда шум рассекающих воздух мощных лопастей стал оглушительным. Повернувшись, девушка с трудом встала на ноги, опираясь ладонями на стекло. Большой, стального цвета вертолет с красными полосками и надписями, оборудованный понтонами, сел прямо на воду на расстоянии пятидесяти метров от примыкающей к берегу небольшой прямоугольной пристани. Как завороженная, Элизабет Флойд отрешенно наблюдала, как железная огромная птица медленно приближается, разгоняя вокруг себя волны потоками воздуха, выпускаемыми вращающимися лопастями. Ее заторможённые реакции являлись последствиями шока и морального истощения. Она едва держалась на ногах, быстрое прерывистое дыхание срывалось с губ. Озноб не отступал, усиливаясь с каждой минутой, заставляя стучать зубы. Ее хлопковая майка и джинсовые шорты высохли за ночь, но она все равно чувствовала себя так, словно ее накрыло ледяной волной. Мысленно Элизабет все еще была там, в океане, беспомощно барахтаясь в воде и глядя, как огонь пожирает последние обломки яхты, черный дым, копоть, пепел…

Вертолет максимально подплыл к пристани. Металлическая дверь автоматически поднялась вверх, выпуская троих мужчин в непривычных этому району черных безупречных костюмах и закрытой кожаной обуви. Они стремительно направились к ступеням, ведущим наверх, к дому, замаскированному под обычную рыбацкую хижину, а внутри оборудованную по последнему слову техники. Элизабет видела, как они поднимаются: высокие, крепкие, излучающие опасность, уверенность, силу, но ничего не предпринимала. Да и что она могла сделать? Одна против троих мужчин. Их цель — убить или спасти — одно из двух. Жить гораздо проще, когда количество вариантов ограничено. Где-то под ногами рядом с пультом валялся пистолет, которым она умела пользоваться, но девушка не спешила наклоняться за оружием. Все казалось бессмысленным. Что может быть страшнее, чем взорвавшаяся на твоих глазах яхта с близкими людьми на борту?

Однако когда до дверей дома осталось десять или чуть больше ступеней, страх пришел, он обрушился на хозяйку дома лавиной, прошелся дрожью вдоль позвоночника, и оказалось, что умирать она еще не готова. Суровые сосредоточенные лица надвигающихся мужчин не внушали никакого доверия или надежды на то, что за ней явились спасатели. Да, у них не висели на плече автоматы, и незнакомцы не выглядели, как головорезы и беспредельщики, но опасность очень часто замаскирована под цивилизованными масками, облачёнными в дорогие дизайнерские костюмы. Девушка почувствовала, как гулко и быстро забилось сердце в груди, вернулась ясность мысли и осознанность происходящего. Страх запустил мощный выброс адреналина в вены, наполнив тело энергией.

«Идиотка, чего ты стоишь!» — мысленно влепила себе пощечину. Посмотрев вниз, на приближающихся незнакомцев, бегло оценила расстояние. Черт, времени мало. Элизабет подняла пульт, нажимая кнопку, запускающую механизм закрытия бронированных рольставней вдоль всего дома. Схватила пистолет, прячась за металлическую перегородку, отсекающую кухонную зону от гостиной. В помещении становилось темно, как ночью. Твердые шаги непрошеных гостей все ближе, громче. У самой двери. Она слышала, как пугающие уже только своим видом люди переговаривались вполголоса, но не разобрала ни слова. Возможно, кто-то из мужчин успеет пройти до того, как ставни закроются. С одним она справится. Ну или попытается. Почему бы не попалить напоследок? Она еще ни разу не стреляла в живую мишень. Только в нарисованную. Неужели пригодятся навыки, до этого момента считавшиеся бесполезными? Нервно усмехнувшись, девушка вспомнила, что не надела линзы, и вряд ли сможет попасть в цель, но попытаться стоит. Ей нечего терять, кроме собственной жизни. Стоило затаить дыхание, как стали слышны шум, скрежет и скрип со стороны входной двери. Элизабет проверила наличие патронов и двумя руками обхватила пистолет, не собираясь сдаваться без боя.

То, что внутри кто-то есть, она почувствовала по тому, как встали дыбом волоски на собственном затылке. Пришлось сильнее сжать оружие, вслушиваясь в каждый шорох в окутанном мраком доме. Свет включался либо пультом, либо хлопком в ладоши. Она аплодировать точно не собиралась. В темноте у нее больше шансов выстрелить первой, но гораздо меньше — попасть.

Первый шаг мужчина сделал спустя тридцать секунд, в течение которых Лиз вся покрылась холодным потом. Потом еще и еще один. Словно перепуганный зверек осторожно выглянула из-за перегородки и смогла разглядеть темный силуэт. Спряталась обратно. Врут, когда говорят, что в темноте все кошки серы. Они черные. У черного огромное количество оттенков цвета. Куда больше, чем у знаменитого серого. Если поразмыслить, то и сам серый является оттенком черного, его тусклой тенью. Черт, о чем она думает?

— Эби? — спокойный мягкий мужской голос разрезал тишину, едва не заставив девушку подпрыгнуть от неожиданности. Ха, так и повелась. Если вычислили, значит, все о ней знают. И имя в первую очередь. Придумай что-нибудь другое. Те, кому она доверяла, точно начали бы не с озвучивания очевидного факта.

— Не прячься, Эби. Тебе нечего бояться, — продолжил незнакомец. Приятный голос и в тоже время твердый, уверенный. — Я получил твое сообщение. Я знаю, что ты здесь. Я приехал за тобой, чтобы увезти в безопасное место.

Девушка напряглась. Это уже ближе. Сообщение получили два человека. Доверенное лицо отца и Джером. Но ни тот, ни другой не были тем, кто говорил сейчас с ней.

— Эби?! Не прячься от меня, — снова позвал мужчина, делая еще несколько шагов. Девушка услышала его тяжелый вздох и потом… хлопок. Свет вспыхнул автоматически, ослепив Элизабет и вызвав волну паники. Она выскочила из своего укрытия и направила обоими руками пистолет на незнакомца с отчаянным воплем:

— Стоять, на хрен, мозги вышибу, — кажется, она слышала нечто подобное в фильмах. Звучало внушительно и пугающе.

— Эй, крошка, я без оружия!

Удивить удалось точно, поняла девушка по тому, как парень в костюме резко остановился, поднимая вверх руки ладонями вперед.

— Никакая я тебе не крошка, мудак, — рявкнула она свирепо, откидывая за спину густые волосы и глядя в синие глаза, наблюдающие за ней с серьезным сосредоточенным выражением. Не опуская пистолет, девушка сделала шаг назад, напряженно разглядывая незнакомца с поднятыми руками. Он выглядел молодо и чертовски привлекательно для киллера или наемника. Легкая щетина, правильные черты лица, красивые скулы, глаза, губы. Все красивое, даже стрижка. Выбритые виски, удлинённый вверх, уложенный с нарочитой небрежностью. Смущало только выражение лица: жесткое, не по возрасту суровое. И взгляд острый, тяжёлый, вызывающий внутреннее смятение и еще какое-то тревожное ощущение…

— Эби, — что-то мелькает в глазах незваного гостя, когда он снова делает шаг в ее сторону — усталость, боль, тоска с примесью все того уже удивления. И она застывает, не пытаясь и дальше махать пистолетом, угрожая расправой. Девичий взгляд мечется по мужскому лицу, по высокой спортивной фигуре, просматриваемой даже под строгим дорогим костюмом. Не во внешности, не в голосе, а скорее на уровне подсознания и инстинктов она ощущает нечто знакомое в стоящем напротив молодом парне со взрослыми уставшими глазами, и узнавание разрастается с каждой секундой, заставляя сердце сжиматься от надежды.

— Не на такую встречу я рассчитывал, сестренка, — произносит он, опуская левую руку и потирая подбородок правой.

Ее взгляд устремляется к его пальцам, пистолет падает на пол, вывалившись из ослабевших ладоней, чудом не выстрелив при ударе. Несколько секунд она потрясённо смотрит на парня, а потом с разбегу бросается на шею, обнимая за плечи обеими руками.

— Никакая я тебе не сестренка, — со слезами на глазах бормочет девушка и, разразившись рыданиями, прячет лицо на каменной груди, уткнувшись носом в ямочку под горлом.

— Ты забыла добавить «мудак», — произносит он, одной рукой гладя ее содрогающуюся от всхлипываний спину, а другой утешающе водя по длинным черным волосам.

— От тебя пахнет сигаретами и морем, — затихнув, приглушенно бормочет она. Слезы облегчения насквозь промочили его пиджак и рубашку.

— Я летел над океаном и курил, — наклонив голову, Джером устало улыбается в ее волосы. Девушка поднимает голову, отстраняясь и все так же внимательно изучая когда-то ставшее по воле рока родным лицо. Он убирает спутанные волосы за ее маленькие ушки, проводит указательным пальцем по щеке, стирая стекающую слезу. Сердце ее сжимается от нового приступа боли, усилившейся стократно в безопасных крепких объятиях человека, которого она уже и не надеялась увидеть.

— Я чуть тебя не убила, — вздрогнув от собственных слов и их смысла, прошептала Лиз. В глазах напротив застывает гнетущее нечитаемое выражение. Он выглядит ожесточенным, озлобленным, полным внутренней ярости, сдерживаемой только присутствием сестры.

— Поверь, ты сделала бы мне одолжение, — тяжело вздохнув, произносит Джером, скользнув по ней беглым взглядом. Она снова прижимается щекой к промокшему пиджаку, слушая громкое и как ни странно успокаивающееся биение его сердца.

— Что происходит, Джерри? И когда это кончится? — задается она вопросом, хотя уверена, что у него нет на него ответа.

— Нам нужно уходить. Нет времени на разговоры. Дом заминирован? — он отстраняется, берет девушку за руку и ведет к дверям. Она согласно кивает:

— Да.

— Подними ставни. Ничего не бери, Эби. Только себя, — его губы изгибаются в улыбке, но взгляд остаётся серьёзным и сосредоточенным. Джером останавливается возле заблокированного входа, наблюдая, как Лиз управляется с пультом.

— Меня зовут Элизабет Флойд, — сообщает она, поднимая голову и глядя в синие глаза.

— Я знаю, Эби. Пришло время и мне представиться… Меня зовут Джером Морган, — когда он произносит слово Морган, собственный рот кривится в пренебрежении.

— Я знаю, — она опускает длинные черные ресницы, влажные и тяжелые от слез. Комнату постепенно снова наполняет солнечный свет.

— Как много? — хмурится брат, пристальнее всматриваясь в черты ее лица и крепче стискивая в пальцах хрупкое запястье. Она бросает на него задумчивый взгляд и отводит в сторону.

— Все, что знал отец, — едва слышно говорит Элизабет и отступает в сторону. Рольставни полностью поднимаются, и девушка толкает стеклянную дверь.

Они выходят из дома вместе. Снаружи их ждут молчаливые, брутальные и серьезные «люди в черном». Вблизи они вовсе не кажутся похожими. Один абсолютно лысый, огромный качок средних лет со шрамом вдоль виска и на нижней губе, другой более поджарый, с коротко стрижеными волосами и проглядывающими татуировками на висках. Обоих суровых мужчин объединяет исключительно военная выправка и цепкий пронзительный взгляд. И черный костюм, разумеется. Кстати на Джероме все-таки не черный, а темно-графитовый и синяя рубашка под цвет глаз.

— Все в порядке? — спрашивает лысый. Джером коротко кивает.

— Уходим, — добавляет твердым тоном.

— Секунду, — Лиз поворачивается к дверям и набирает на сенсорном замке комбинацию цифр, потом к круглому датчику подносит кончик указательного пальца. — Все. У нас десять минут.

Когда скрытая между скал небольшая хижина с буро-красной черепицей взрывается, охваченная пламенем, и разлетается на обломки, вертолет уже находится высоко в небе. Снова черный дым и пепел. Элизабет вздрагивает, спрятав лицо на плече Джерома, и он мягко обнимает ее в ответ, не произнося ни слова утешения. Сидя рядом, рука в руке, они оба понимают, что в некоторые моменты слова не способны выразить то, что жжет в груди и рвет душу на части. В некоторые моменты, молчание кажется священным и дарующим временную анестезию, действие которой скоро закончится, и тогда придет время разговоров, долгих выматывающих и болезненных.

Беззвучные слезы снова потекли из-под зажмуренных век, но сейчас это были слезы облегчения. Ее жизнь разрушена и покрыта слоем пепла и черной пыли. И только время покажет, хватит ли у нее сил на новые испытания и сможет ли она смириться с понесёнными потерями.

Лиз проснулась в огромной удобной кровати, накрытая приятным на ощупь легким одеялом. Она не спешила открывать глаза и возвращаться в реальный мир. Атласные простыни, мягкие подушки, аромат лаванды и чего-то экзотического, пряного, исходящий от постельного белья — вызывали странные ощущения, но приятные. Девушка не помнила, как оказалась здесь, и где это самое здесь — не имела ни малейшего представления.

Последним связным воспоминанием было то, как они с Джеромом садились на заднее сиденье огромного черного автомобиля. За рулем находился «лысый», которого Джером называл Брекстон. Рядом второй, тот, что пониже и поуже в плечах. В машине Элизабет почти сразу задремала на плече Джерома под мужские разговоры, убаюканная теплом равномерного дыхания, биением сердца и приятным ароматом парфюма с морской ноткой свежести. То, что уснула она в машине, девушка помнила четко, а как оказалась в шикарной постели невероятных размеров — смутно. А точнее, вообще, никак.

Ужасно хотелось пить, но было страшно открыть глаза и столкнуться с жестоким миром, ожидающим ее за областью спасительной темноты. Сердце снова болезненно заколотилось в груди, воспоминания беспощадным потоком заполонили мысли, вызывая болезненные спазмы в животе и желудке. Душевная боль очень часто сопровождается физической — острой и приступообразной. Она охватывает все тело, пронизывая каждый атом, клетку, парализуя мышцы и конечности. Но Лиз никогда не была трусихой, и тот страх, что испытывала она сейчас, на самом деле был отражением глубокого горя и потрясения.

Девушка сделала над собой усилие и открыла глаза, неспешно, тревожно оглядываясь вокруг. Окутывающий комнату полумрак не позволил рассмотреть детали, но Лиз была уверена, что находится в гостиничном номере. Более просторном и шикарном, чем в отеле отца, но некоторые особенности обстановки являются неизменными для всех номеров подобных заведений. Кровать, кофейный столик, тумбочки, светильники, плазменный телевизор, письменный стол у противоположной стены, минибар. Приятная гамма оттенков, бежево-кремовый и золотой, тускло поблескивающий в сумеречном свете заходящего солнца. Оранжево-бордовый полумрак, приятный аромат постельного белья и теплый тусклый свет, проникающий в номер через панорамное окно, должны были привнести ощущение покоя для каждого, кто нежился среди атласных простыней, но Лиз почти не замечала окружающей роскоши. Ее взгляд уловил темный силуэт за стеклянной дверью, ведущей на террасу.

Он стоял к девушке спиной. В темной рубашке, брюках и курил, глядя на город. Его поза была напряженной, уставшей. Всклоченные волосы, широкие плечи, пальцы, нервно сжимающие фильтр. В горле образовался комок, и она судорожно сглотнула, сморгнув непрошеные слезы.

Он был один все эти семь лет. Дважды переживший один и тот же кошмар. Может быть, Джером ждал этой встречи больше, чем каждый из них, жил ради этого момента, боролся, переступал через себя и… не дождался.

За что?

Кто тот невидимый безжалостный правитель судеб, позволяющий себе играть их жизнями? Почему некоторым людям приходится постоянно проходить через ад, чтобы не спастись, а перейти в следующий круг… И по новой, по спирали, к самому центру вселенского зла, в то время как другие живут так, словно для них не существует правил, и берут все, что хотят, ничего не отдавая взамен, не гнушаясь методами для достижения своих целей и оставаясь абсолютно безнаказанными? Где эта божественная справедливость, о которой твердят многие? Нет, к черту. Нет ни Бога, ни Дьявола, а есть люди, назначавшие себя богами и дьяволами в одном лице. Лиз сжала ладони в кулаки и шумно втянула воздух сквозь стиснутые зубы.

Внизу горели огни, небо пылало алым, постепенно чернея и осыпаясь звездами. Ее грудь сдавило, глаза защипало от соленых слез. И словно почувствовав на себе прожигающий сканирующий взгляд, Джером обернулся, немного наклоняясь, чтобы затушить сигарету в пепельнице на столике. Мужской взгляд казался мрачным, тяжелым, совсем не похожим на тот, каким он смотрел на нее в детстве. Перед ней стоял незнакомец. Жесткий, уверенный и красивый, полностью контролирующий свои эмоции. Его маска выглядела совершенной, но все же Лиз знала, что это только маска. Именно поэтому Элизабет его не узнала сразу. Выражение лица, взгляд, голос — словно принадлежали другому человеку, чужому, далекому, окруженному непробиваемой броней. Однако она нашла его, в глубине непроницаемых глаз, в проскальзывающих интонациях властного и твёрдого голоса, в появляющихся на сдержанном лице проблесках боли и уязвимости.

Лиз смотрела, как Джером медленно направляется к стеклянной двери, открывает и проходит внутрь. Ей понравилась его походка. Сильная, уверенная, именно так ходят люди, умеющие принимать удары судьбы, давать сдачи и сражаться дальше. Семь лет способны сильно, очень сильно изменить человека. И возможно, будет правильнее воспринимать его как незнакомца, которого только предстоит узнать, не оглядываясь назад и не пытаясь найти в нем черты прежнего Джерома. Если, конечно, он позволит узнать его.

— Как ты? — спрашивает он хрипловатым от усталости голосом. Лиз отрицательно качает головой. Не в силах дать полноценный ответ на данный вопрос. Она садится, скидывая с себя одеяло, и спускает вниз длинные ноги. Девушка по-прежнему в футболке и шортах.

— Есть хочешь? Заказать… — Джером делает паузу, чтобы взглянуть на наручные часы. Лиз какое-то время смотрит на его запястье с дорогим атрибутом, потом в лицо. Их глаза встречаются. Он слегка сводит брови, словно думая о чем-то своем. — Ужин?

— Да, — кивает Лиз, непроизвольно прижимая ладошку к впалому животу с рельефными мышцами пресса. Плаванье и спорт — ее вторая страсть после животных. Плаванье — для души, а к физическим упражнениям Лиз приучил отец, за что она безмерно благодарна и пожизненно обязана своей потрясающей фигурой. Нет, нельзя об отце, иначе снова начнется истерика.

Джером закрывает за собой дверь на террасу и опирается на нее спиной. Достает из кармана брюк телефон, звонит кому-то, диктует заказ, рассеянно, но в тоже время детально изучая взглядом сидящую на кровати девушку.

— Что-то не так? — заметив в глазах сестры сомнение и тревогу, интересуется Джером. Обращаясь к ней, он говорит исключительно мягким, обволакивающим приятным голосом, иногда ироничным, иногда уставшим, пронизанным горечью или грустью. Это настоящее? Или игра? Потому как со своими сопровождающими громилами Джером общается совершенно другим тоном.

— Нет, — мотает головой Лиз. — Сколько я спала? — он снова смотрит на часы, сверкнувшие в полумраке. И черт, в таком освещении Джером выглядит не менее зловещим и опасным, чем утром, когда она увидела его, выходящим из вертолета.

— Семь часов, — сухо сообщает он, неторопливо подходит к ближайшей к нему тумбочке и включает встроенный над ней светильник. Мягкий свет бросает длинные тени от ресниц на его щеки, и Элизабет напрягается, когда, повернув голову, он смотрит на нее нечитаемым взглядом.

— А что все это время делал ты? — немного взволнованно спрашивает девушка, неотрывно изучая черты когда-то родного лица, пытаясь найти изъян, неточность или хотя бы каплю искренности в глазах цвета бушующего океана.

— Был здесь, — уголок его губ дёргается вверх и снова опускается. Это видимо должна была быть улыбка.

— Ты не спал? — скользнув взглядом по аккуратной рубашке, застёгнутой до горла, и ослабленному узлу галстука, она догадалась, каким будет ответ.

— Выспался накануне. В самолете, — Джером запускает руку в тёмные волосы, взъерошив их. — Мы уедем через пару дней. Поэтому я успею отдохнуть. Утром тебе доставят новую одежду. Размер я точно не знаю. Надеюсь, что подойдет, — сообщает он глядя на Лиз сверху-вниз. Видимо, ему не совсем нравится такая расстановка позиций, потому как в следующее мгновение он бесцеремонно усаживается задницей на прикроватную тумбочку, словно на стул.

— А что мне делать сейчас? Я мечтаю о горячем душе, — Лиз встает на ноги и повернувшись босиком направляется к письменному столу, над которым висит зеркало. В отражении она отлично видит себя — измученную, лохматую, бледную, и Джерома — потрясающего, роскошного, сногсшибательного, даже несмотря на всклоченные волосы и уставшее выражение лица. И она точно уверена, что засранец смотрит на ее задницу. В этом нет ничего запредельного или возмутительного. Она привыкла, что смотрят. Тем более шорты не самые скромные из ее коллекции шорт, насчитывающей не менее сорока моделей. Эти вырезаны сзади так, что снизу видно ягодицы, и они у нее, надо заметить, в прекрасной форме. Однако то, как смотрит он — ей не нравится. Джером смотрит точно так же, как делал это Гектор — осуждающе, с беспокойством. Взгляд старшего брата сложно перепутать с каким-то еще. Она разворачивается, опираясь попой на столешницу и скрещивая бесконечно-длинные ноги. В ее глазах почти вызывающее выражение.

— Ты всегда так одеваешься? Или был какой-то повод? — словно прочитав ее мысли, спрашивает Джером.

— Я живу на курорте. Там все так одеваются, — пожав плечами, сообщает девушка.

— Жила, Эби. — хмуро напоминает он. — Придется менять вкусы.

— Лиз. Я просила. Меня никто не называл Эби последние семь лет. Это уже не мое имя.

— А я буду. Почему Гектору его имя оставили, Эби?

Девушка покачала головой, услышав «Эби». Отчасти она понимала, зачем он это делает. Джером подводит черту. Расставляет акценты. Напоминает и ей, и себе о том, кем они друг другу являются.

— Его моральное и душевное состояние было хуже, чем мое. Смена имени могла привести к негативным последствиям. Прежде, чем ты продолжишь допрос, можно я приму душ?

— Разумеется, Эби, — говорит он. Девушка закатывает глаза, делает глубокий вдох и направляется в сторону ванной комнаты. — Там есть халаты, — покровительственным тоном сообщает Джером. Лиз шумно выдыхает.

Похоже, наладить связь с ним будет гораздо сложнее, чем предполагалось. Хотя, когда они общались виртуально, у нее было совершенно иное мнение. И ясно почему — Джером считал, что пишет Филисити Бойл, девушке, с которой учился в школе и имел с ней легкомысленные разовые отношения, и, разумеется, ему не было нужды отчитывать, воспитывать или пытаться как-то влиять на моральный образ Филли. Но Лиз в его уроках тоже не нуждается, и ему придется с этим фактом смириться.

Скрывшись в роскошной мраморной ванной, Элизабет скинула с себя одежду и встала под горячие струи душа. Вода несла облегчение. Расслабляла затекшие мышцы и омывала душевные раны. Девушка позволила себе побыть слабой еще немного и тихо плакала, прислонившись лбом к красивой кафельной плитке, чувствуя, как на спину обрушиваются потоки воды. Никто не мог услышать ее сдавленные рыдания, никто не мог увидеть, как ей больно и одиноко, никто не мог и не был способен понять, что творится в ее душе в эту минуту. И она не хотела делиться. Есть разные виды горя. Те, что требуют сочувствия, участия и поддержки близких, а есть те, которые нуждаются в тишине. Сейчас тот самый случай. Только ее слезы, только ее скорбь. И она выплеснула столько, сколько смогла, чтобы продержаться следующие несколько часов.

Облачившись в пушистый белоснежный и безразмерный халат и обернув голову полотенцем, она вернулась в номер. Яркое освещение неприятно ударило по чувствительным векам, и девушка прищурилась, оглядываясь по сторонам в поисках Джерома. Дверь на террасу приоткрылась, и он махнул ей оттуда левой рукой, пальцами правой снова сжимая сигарету.

— Иди сюда, Эби, — позвал он. И девушка направилась, предварительно надев гостиничные одноразовые тапочки, в сторону открытой двери.

Она вышла на террасу, обнаружив на столике остывающий ужин и два плетенных стильных кресла напротив друг друга. Джером наблюдал за ней с беспокойным выражением глаз, облокотившись на ограждение. Он расстегнул рубашку до середины и снял галстук, и сразу стал моложе и немного беспечнее. Лиз взглянула за его плечо на простирающийся внизу ночной город, на мерцающие неоновые огни, отражающиеся в черном небе. Вид открывался захватывающий, совсем не похожий на тот, к которому она привыкла.

— Где мы? — спросила она, опираясь рукой на спинку одного из кресел.

— Честно говоря, я ждал этого вопроса с того момента, как ты открыла глаза, — с легкой улыбкой ответил он, бросая сигарету в пепельницу и направляясь к столу. — Мы в Мадриде, в отеле Плаза, но тебе вряд ли о чем-то говорит название.

— Мы все еще в Испании, — пробормотала Лиз, продолжая смотреть на сверкающий город. Джером сел в кресло, и, оторвав взгляд от захватывающей панорамы, Элизабет непроизвольно сделала то же самое.

— Мы останемся здесь на пару дней, может, меньше. Необходимо дождаться, когда тебе сделают новые документы, — произнес он. Девушка вопросительно посмотрела на него, потом на откупоренную бутылку вина, которую Джером держал в руке. Заворожённым взглядом она следила за тем, как он наливает в свой бокал рубиновую жидкость, и автоматически подставила свой, на что получила снисходительную усмешку.

— Мне уже есть восемнадцать, — сухо напомнила Лиз, возмущенно глядя в темно-синие глаза.

— Я в курсе, но со мной ты пить не будешь, — категорично отрезал он. Лиз обиженно насупилась, собираясь ляпнуть что-нибудь провокационное, но вовремя обуздала импульсивный порыв.

— Могу предложить кофе, — Джером кивнул в сторону графина и кофейника, но девушка отрицательно качнула головой, соглашаясь на сок. Она выпила сразу целый стакан и потребовала еще. Потом перешла к еде. Желудок, пробудившись от спячки, радостно заурчал, когда она обвела взглядом изобилие блюд. Они не были изысканными. Самые простые и до боли знакомые. Домашние, привычные. Паста, блинчики, тушеные овощи с рыбой, салат с гренками, шоколадный соус, клубничное суфле, фрукты. Джером не спросил, что она будет, когда делал заказ, вовсе не из-за диктаторских замашек, а потому что точно знал, чего бы ей хотелось. Еще бы… Он столько раз готовил для всей семьи сам, когда мама задерживалась в больнице. Только овсянки не хватает.

— Очень мило, — искренне улыбнулась Элизабет, глядя на него сквозь набегающую пелену слез. Он протянул левую руку, накрывая ее холодные пальчики.

— Мне очень жаль, что так случилось, Эби, — немного склонив голову, теплым тоном произнес он, мягко сжимая нежную ладонь. Она опустила глаза, боясь разрыдаться, глядя на его руку поверх своей, красивую, сильную, мужскую, с длинными пальцами, ощущая покалывающее тепло и болезненную грусть в груди. Как бы она хотела, чтобы они оказались здесь все вместе, чтобы отец и Гектор тоже увидели, каким взрослым и сильным стал Джером. Лиз понимала, что должна сейчас сказать что-то, но не решалась. Ей нужно чуть больше времени, чтобы убедиться, что он тоже готов принять правду.

— Я знаю, — прошептала она, переплетая свои пальцы с его. Он положил на стол другую руку, которая наверняка служила ему вечным напоминанием о первой своей потере. Лиз посмотрела в его глаза и впервые рассмотрела в них завораживающее переплетение мощнейших чувств и эмоций.

— Это наше общее горе, — продолжила Лиз, замечая еще больше открытой агонии в бушующем взгляде, который он потушил, опустив веки, делая тяжелый вдох. Джером не сжал ее пальцы, но она видела, как напряглись широкие плечи и мышцы под облегающей тело рубашкой, натянулись вены на шее, окаменела линия высоких скул. — Джером, отец тебя очень любил. И Гектор, и я люблю. Мы помнили о тебе. И каждый день чувствовали вину за то, что тебя нет с нами.

— Нет никакой вины, Эби. Не для вас, — он тряхнул головой, словно отгоняя саму мысль о том, что они могут быть как-то повинны в случившемся. Открыв глаза, он взглянул на Лиз непроницаемым взглядом человека, снова надевшем свою маску. И все же она смотрела на него не отрываясь. Не важно, какую свою сторону показывал Джером. Ей нравились все.

— Это я веду за собой смерть, куда бы ни шел, — добавляет он немного резким тоном и стремительно меняет тему. — Ты должна поесть. Если мы продолжим, то останешься голодной. Ты выглядишь истощенной.

— А ты выглядишь на миллиард долларов, — вырывается у нее, прежде чем она успевает подумать.

— Я стою дороже. И в этом моя главная проблема, Эби. — горько говорит Джером и убирает руку, взявшись за приборы и оглядывая изобилие блюд. — Итак, с чего начнем?

— Я бы выпила вина, но раз ты против, придется толстеть, — с притворной грустью вздохнула Лиз и приступила к делу, точнее к поглощению пищи.

Они ели молча, перебрасываясь беглыми задумчивыми взглядами. Элизабет чувствовала себя странно, нестабильно. Она была раздавлена горем и в то же время испытывала смешанные эмоции, связанные с появлением Джерома. Так много хотела сказать ему, но не знала с чего начать. Ее съедало чувство вины.

Мысли материальны. Желайте осторожно. Правильно формулируйте свои желания Вселенной. Сколько раз она слышала подобные фразы, которые давно уже всем набили оскомину и перестали звучать устрашающе. А что если в них есть доля истины? Могли ли ее попытки установить связь с Джеромом, вернуть его в их прежнюю жизнь, привести к запуску фатальных событий, результат которых она сейчас видит перед собой. Мечтала? Получи! Но отдай что-то взамен. Судьба не преподносит дары безвозмездно, ей ли не знать. За все приходится платить. Но не такой же ценой!

Она хотела вернуть разбитую много лет назад версию цельной семьи. Маму воскресить нельзя, но Джером… Каждый божий день она думала о том, что он где-то там за океанами. Они все думали. Как незаживающая рана, как заноза в сердце, которую никто не мог исцелить или вытащить. Они все страдали. Втроем и по отдельности, но от осознания, что на другом континенте Джером совсем один, становилось только хуже. Но как ни странно, именно ему удалось то, с чем не смог справиться никто из них. Выжить и стать сильнее. Лиз не чувствовала себя слабой, но ей было далеко до Джерома Моргана, в одиночку сражавшимся со всем, что выпало на его долю. И он не сдался.

После двадцати минут молчания, Лиз откинулась на спинку кресла, прислоняя ладони к сытому животу и бросая рассеянный взгляд на ночной Мадрид. Небо было черным, в нем отражались мерцающими вспышками огни большого города, затмевая свет далеких созвездий. Луна равнодушно отбрасывала серебряные тени, взирая на творящиеся на земле безумия. Теплый слабый ветер шевелил темные вьющиеся вдоль висков волоски, и Лиз заправляла их за уши. Было тихо, грустно, больно и непросто, совсем непросто заговорить первой. Они не виделись семь лет. Целую вечность, для девушки, которой совсем недавно исполнилось восемнадцать. И напрасно она думала, что хорошо узнала его за годы переписки. Джером говорил не с ней. С другой, и с той другой он сам тоже был каким-то другим. Мы так устроены, к сожалению. Для каждого входящего в нашу жизнь человека играем определенную роль, устраивающую нас или его. Все зависит от стимула, отношения, цели. Какая цель была у нее, у Лиз? Она надеялась, что Джером никогда не узнает. Он не поймет.

— Ты думаешь, он знал? … Отец знал, что тот день настанет? — подал голос Джером. По распространяющему аромату табака стало понятно, что он снова курит, а у нее не хватило смелости сделать замечание.

— Ты про то, что случилось семь лет назад? — уточнила Лиз на всякий случай и боковым зрением заметила, что он кивнул, потом поднес бокал с вином к губам, сделал глоток. Она по-прежнему смотрела в ночное небо, охваченное многоцветным сиянием. — Может быть, я сейчас скажу жестокую вещь, но такому человеку, как мой отец, нельзя было иметь семью.

Лиз не увидела, а почувствовала ментально напряжение и недоумение своего немногословного собеседника. Да, ей тоже было горько признавать как свои, так и чужие ошибки, тем более будучи одной из них.

— Наш отец, — поправил Джером. Лиз отрицательно качнула головой.

— Он никогда не был твоим отцом. Наставником, опекуном — да, но не отцом. Отец не поставит под удар тех, кто ему дорог. Он не отдавал отчет тому риску, которому подверг нас, всех нас. Тебя, меня, маму, Гека. Только мы с тобой выжили. Но надолго ли?

— Что ты хочешь сказать?

— Ты уже сам все сказал своим вопросом. Мой ответ — да. Папа знал. Он готовил тебя. И нас тоже, иначе, зачем было озвучивать факт твоего усыновления? Пять лет — возраст, когда детей легко обмануть и ввести в заблуждение. Для их же блага. А мы, вообще, могли никогда не узнать. Но отец намеренно провел черту между нами. Мы тоже были предупреждены. Сколько раз я видела, как ты менялся в лице, когда папа как бы невзначай говорил, что твоя мать гордилась бы тобой. А в это время женщина, которую ты считал и называл мамой, сидела напротив и молчала. — Разве он не понимал, что это ранит тебя? Нас?

— Я думал, вы не замечаете… — пробормотал он смущенно.

— Дети проницательны, Джером, — Эби смерила его пронзительным взглядом. — Я всегда смотрела на тебя в такие моменты. Уверена, что ты даже самому себе не признаешься, насколько тебя ранили подобные фразы. Ты всегда его оправдывал. И до сих пор. Нам предстоит бойня сегодня, Джерри. Но я на твоей стороне, всегда на твоей, чтобы ты ни сделал и ни сказал. Не сражайся со мной.

— Тебе точно восемнадцать? — хмуро спросил Джером. Но он не выглядел удивленным. Отчасти он понимал, почему так происходит, откуда в юной девушке такой пытливый ум и мудрость, несвойственная ее возрасту.

— А тебе точно двадцать четыре? То, что мы пережили, заставило нас повзрослеть куда быстрее, чем нам бы того хотелось. Жизнь… она любит раздавать пинки направо и налево. Кто-то умнеет, извлекает уроки и становится сильнее, а кто-то скатывается и сдается. Мы с тобой первая категория. Гектор вторая. Я хотела ему помочь, но не могла. А отец не пытался. Знаешь почему? — она повернула голову и решительно взглянула в задумчивые глаза Джерома. Кажется, он даже дар речи потерял, глядя на нее, как на инопланетянку, и тщетно пытался понять незнакомый язык. Но это только начало. Лиз не знала, что случится потом, когда она окончательно расшатает его железные принципы и несуществующие идеалы. Срывать плотные вуали с запылённых семейных портретов еще страшнее, чем наблюдать за тем, как они горят.

— Он видел людей насквозь, кто и на что способен, и действительно предвидел некоторые события, — Лиз нервно сжала перед собой ладони. Ветер трепал ее подсохшие волосы, становилось свежо. Эта ночь пахла так чудесно, вид открывался роскошнейший, а напротив самый красивый парень из всех, что ей довелось видеть. И все же эта ночь была, возможно, самой последней для двух оставшихся обломков от некогда счастливой и крепкой семьи. А дальше? Дальше каждый пойдет своей дорогой. Закалённый, оторванный, освобожденный. Еще одно ранение. Подумаешь, бывало хуже. Но не для нее. Если бы у Лиз был выбор, она бы осталась в этом отеле, под черным испанским небом навсегда.

— Я долго не могла его простить и научиться жить с тем, что мы все стали заложниками его эгоизма, тщеславия, амбиций. Ты считал его супергероем. Он таким и был. Но вспомни комиксы. Разве у супергероев есть дети? Нет. Они не имеют права на такой риск. А папа решил, что сильнее стереотипов. И знаешь, что самое ужасное? После всего случившегося он не извлек никаких уроков, а продолжил, и вот что мы имеем теперь. Нас с Гектором ко вчерашнему дню он тоже готовил. Построил для нас крепость. Научил куче вещей, которые мы не должны были знать и не хотели.

— Он пытался защитить вас, — возразил Джером. Она смотрела на него неотрывно, пытаясь снова нащупать ту связь, духовную, ментальную и физическую, существовавшую раньше между ними. Но не получалось. Боль, годы, горе, испытания на прочность, бескрайние океаны, человеческая жестокость и эгоизм оторвали их друг от друга. Все изменилось, но в тоже время она знала, что главное осталось прежним. Он продолжал говорить, а она просто смотрела. Все еще слепой, свободный. — Как в свое время пытался защитить меня. Думаешь, я бы выжил иначе? Или ты считаешь, что ему стоило оставить меня в России? Сколько бы я прожил там, прежде чем до меня бы добрались те, кому я мешаю сейчас?

— Ты можешь верить во что угодно, — произнесла тихо. Захотелось прикоснуться к нему, стереть выражение уязвимости, появившееся в темнеющих глазах. Предгрозовые вспышки, она так часто видела их и боялась, но только в небе. В глазах Джерома гроза была прекрасной. — Я вижу ситуацию иначе. Ты стал его заложником, инструментом для достижения цели. Папа любил тебя, я не спорю. Но свою «войну» он любил больше. Отец создавал армию вокруг себя. Не мог иначе. Тебе нравится быть универсальным солдатом? Ты же сейчас эту роль на себя примерил? И идешь по его пути. Можешь не отвечать. Я вижу. Тот же огонь в глазах. Жажда справедливости, возмездия. Но задумайся, Джером, кто твой враг? Ради чего ты рискуешь собой? Ради мести, правды? Нельзя победить в одиночку, и даже если ты думаешь, что у тебя есть союзники, оглядись внимательнее и подумай снова — насколько сильно ты можешь им доверять? Насколько ты можешь доверять самому себе. Откуда ты знаешь, что не ошибаешься, Джерри? Что твой путь — по-настоящему твой, а не навязанный кем-то извне?

— Я потрясен, Эби, — с искренним изумлением произнес Джером, столь хрупкое, но в то же время умное создание пристальным взглядом.

Но разве он мог понять? Для него она осталась той одиннадцатилетней девочкой, умирающей в гостиной их общего дома семь лет назад. Ей никогда не удастся объяснить, достучаться до него и заставить осознать — она умерла там. Они все умерли, поверженные шальной пулей и злым роком. А возродились совершенно другими. — Это звучит впечатляюще. Но я не согласен. Чтобы озвучить свои аргументы, я должен знать все, что я упустил. С самого начала. Ты готова к разговору сейчас?

— А у нас есть время? — ей бы хотелось отсрочить. На час, на неделю, на десять лет. Просто сидеть напротив, смотреть, как отражаются звезды в бокале с рубиновым вином, слушать шум ночного города и притвориться на неопределенное время, что мир не рухнет в тот момент, когда он уйдет, что небо не обрушится на голову, а звезды, взорвавшись, не поразят ее сердце острыми осколками.

— Нет, — обреченно качнул головой, и в глубине штормовых глаз она увидела свою плаху, на которую покорно положила голову, отправив свое первое сообщение. Возможно, не только свою. Лиз гнала от себя мысль, что именно злосчастная переписка стала причиной очередного крушения. Она устала от чувства вины. И ненавидела живописный остров, ставший для нее тюрьмой.

— На самом деле, у нас очень мало времени, — добавил Джером, блуждая по миловидному лицу изучающим взглядом. — Я скажу точнее, когда выслушаю тебя.

— Хорошо, давай поговорим в постели, — выдохнула она, откидываясь на спинку кресла и потирая затекшую шею и плечи.

— Что, прости? — нахмурившись, переспросил Джером, и до нее с задержкой дошел смысл сказанной фразы.

— Извини, не очень прозвучало, — усмехнулась Лиз без тени смущения. — Я не могу больше сидеть. Мне надо прилечь, — пояснила она и окинула его изучающим взглядом. — И тебе тоже.

Немного странно ощущать ее голову на своем плече и руки, обвивающие мой торс. Странно и как-то неправильно, что ли. Крепкое и в то же время нежное объятие, знакомое, узнаваемое, но совсем другое. Я не нуждаюсь в утешении, ласке и нежности, я слишком привык к независимости и одиночеству. К борьбе, противостоянию, ненависти. Неуловимая близость, абсолютная и чистая — не для меня. Неловкость, скованность — более подходящие понятия, и мне стыдно, что я не способен дать Эби то, в чем она нуждается, особенно сейчас, когда мы оба потеряли так много. Это был наш максимум, за гранью которого не осталось ничего, что было бы свято. Только мы, но мы не святые. Я точно нет. Мир изменил меня, превратив в «универсального солдата». Эби выбрала удачное сравнение.

Кто виноват? Имеет ли значение? Мы не будем прежними, ничего не вернуть, наше счастливое детство похоронено и не подлежит воскрешению. Я эмоционально выжат. Я забыл, каково обнимать близкого человека просто так, чтобы облегчить его боль, чтобы просто быть рядом, делиться радостью или горем через невинные прикосновения. Я могу и умею заботиться о Джоше, но с ним все иначе. Я обрёл его уже в новой жизни, и между нами нет разверзнувшегося океана, затопившего счастливое прошлое. Он мой маяк, искренний, светлый, смотрящий на мир сквозь кристальную призму незамутненного восприятия. Его не коснулись боль и горе, хотя прошли сквозь него неоднократно. Он другой и никогда не увидит черные и багровые тона, пронизывающие мою реальность. Иногда я завидую ему. Я хотел бы познакомить его с Эби, упорно называющей себя другим именем. Это ее форма защиты. Никто не причинит боль Лиз, потому что она рождена после апокалипсиса. Но я приехал сюда за Эби, за своей сестрой, которую потерял. Падение метеорита, ядерный взрыв или сносящее все на своем пути цунами — любая из катастроф показалась бы нам менее трагичной той, что мы пережили. Я не знаю Лиз, она смущает меня, заставляя испытывать очередную потерю еще острее. Очередную… Нет, оглушительную, сотрясшую до основания, до смены полюсов и полного уничтожения. Реактивная пыль — все, чем я дышу сейчас, пока она доверчиво прижимается щекой к моему плечу.

— Я не знаю с чего начать. Ты останови меня, если занесет в дебри, — просит она. Даже ее голос подвергся невероятным метаморфозам. И она пахнет иначе, не сладостями и ванилью, а чем-то цитрусовым, экзотическим. Ощущение дискомфорта возрастает, вызывая напряжение в мышцах. Она не замечает и продолжает обнимать меня, как в детстве, а мне хочется отстраниться и сказать, что мы давно не дети. Но не делаю этого, не могу. Я помню, как переживал, когда Эмма перестала заходить ко мне перед сном, посчитав, что взрослый мальчик не нуждается в объятиях. Тогда я нуждался. А сейчас они меня душат, причиняют боль. Но я готов страдать ради Эби.

— Начни с того момента, который считаешь важным, — отвечаю, одной рукой рассеяно перебирая ее шелковистые волосы. Они гораздо длиннее, чем были раньше. Я помню, как учился заплетать ей косы, но так и не постиг это сложное искусство. Она была такой маленькой, а сейчас достает макушкой до моего подбородка и носит вульгарные короткие шорты, полностью демонстрирующие ее бесконечные ноги, и футболку-топ, открывающую живот. Если честно, я опешил от смелости выбранного образа. Куда смотрел отец? С первого момента нашей встречи меня не покидало желание одеть Эби и отчитать, раз больше никто не удосужился этого сделать раньше. Эмма точно пришла бы в ужас, увидев дочь в подобном наряде. Я не ханжа и уж точно не праведник или защитник девичей чести, но сложно не заметить взгляды моих телохранителей, смотревших на нее, как голодные церберы. Может, на острове голый стиль уместен, но ей придется изменить своим вкусам, чтобы избежать лишних неприятностей на заднюю точку. Или я все-таки включил режим гиперопеки? Нуждаются ли в нем восемнадцатилетние? Или это тот самый возраст, когда не стыдно и даже нужно ошибаться и познавать мир путем набивания новых шишек на лбу?

— Первые месяцы я провела в больницах, — выдохнула Эби, вздрогнув всем телом от накативших дурных воспоминаний. — Мне пытались спасти руку. Было больно и страшно. Я помню, что звала маму и тебя, но приходил только отец. Наверное, я была в шоке, физическом и эмоциональном. Гектору тоже пришлось пройти психологическую реабилитацию. Он закрылся, а я… Я не помню, когда именно осознала, что произошло. Мы все на какое-то время потеряли связь друг с другом. Папа старался достучаться до нас, сплотить, но и сам сильно страдал. Мы были раздавлены, уничтожены, но вынуждены продолжать жить в совершенно другом мире. По-новому. Внутренне я отрицала случившееся, не хотела смириться. Жила прошлым, воспоминаниями. На второй стадии исцеления ко мне пришел гнев, и он до сих пор никуда не делся.

— Со мной происходило нечто похожее, Эби, — мягко произношу я. — Поиск виновных и желание восстановить справедливость вернули мне желание жить.

— Ты знал своих врагов в лицо и знаешь.

— Я живу среди них.

— Гораздо хуже осознавать, что ответственность за понесенные потери лежит на не сторонних людях, а на самых близких. Истинные масштабы случившегося я начала понимать лет в пятнадцать, когда ко мне пришла способность анализировать факты и события, сопоставив которые я испытала еще один мощный шок. Ты помнишь, что требовал тот человек?

— Тот человек был моим биологическим отцом, Эби, — ставлю в известность бесстрастным голосом.

— Знаю, — кивает она. — Кертис Морган. Объект, которого вел отец, его служебное задание, закончившееся новой галочкой в личном деле. Он работал на спецслужбы, Джером. ФБР, отдел по борьбе с организованной преступностью. — Эби делает эффектную паузу, чтобы я осмыслил услышанное. Подобная мысль приходила мне в голову, но я каждый раз отрицал ее, отбрасывал.

— Вряд ли, будь это правдой, ты бы узнала, — скептически заявляю я.

— Ты думаешь, простой полицейский смог бы повторно исчезнуть в кратчайшие сроки со всей семьей? Я узнала об этом после первой попытки Гектора наложить на себя руки. Он порезал вены и выпил полбутылки виски, лежа в горячей ванной. Мы с отцом вместе его обнаружили. Я поймала папу в момент слабости. Он и сам не раз находился на краю и возможно понимал, что после его смерти, мы будем уязвимы. Ложь не способна спасти, как и правда. Но знание дает нам способность выбирать оружие для самозащиты.

— Господи, ты говоришь точно так же, как он. Те же интонации, манеры, подачи фраз. Он так много мудрых прописных истин вложил в мою голову в свое время, — бормочу я, ощущая, как пульсирующая боль подбирается к вискам. — Но в причастность отца к спецслужбам — мне сложно поверить. У меня есть данные, что Дайана Моро в свое время обратилась к отцу, потому что была знакома с Эммой, училась с ней. Ты что-то знаешь об этом?

— Она — твоя мать. Дайана Моро. Но остальное — часть легенды, — поясняет Эби немного усталым голосом. — Я не знаю подробностей, только общие детали. После успешного завершения операции, отец вместе с мамой получил новое имя, переехал в соседний штат, но задание осталось прежним. Морганы. Папа продолжал копать под них. Все данные сохранялись в отчетах, которые отец дублировал своему доверенному лицу.

— Кому именно? — быстро спрашиваю я, хотя предположение уже имеется.

— Он сам предоставит тебе всю информацию, Джерри. Это было распоряжение отца. В случае его гибели передать собранные данные против Морганов тебе. Папе пришлось сказать мне раньше, у него просто не было выбора. Кто-то должен был нажать заветную кнопку, когда наступит день икс. И я нажала ее вчера.

— Ты про взрыв дома в скалах? — уточняю я.

— И про это тоже, — согласно кивает Эби. — Прежде чем отправить тебе координаты, я отослала зашифрованные файлы второму адресату.

— Грант Эверетт? — высказываю свое предположение.

— Да. Он тоже работал в ФБР, но его отстранили после гибели Дайаны Моро, скрывающейся в России под именем Дарьи Ветровой, и он занялся частной практикой.

— У меня есть информация, что ее местонахождение сдал человек, связанный с отцом.

— Это не Эверетт. Я точно знаю. Возможно, Дайана связывалась с кем-то еще, но обвинили Гранта. Папе надо было уже тогда остановиться. Ты тоже мог погибнуть в той бойне, которую устроили спецслужбы с Медеей.

— Мама знала, чем занимается отец?

— Да. Он сразу предупредил ее о возможных рисках еще до вступления в брак. Она слишком его любила и доверяла. Настолько сильно, что решилась на рождение детей. В Сент-Луисе отец продолжил расследование, искал доказательства причастности Логана Моргана к убийству Дайаны. Он был уверен, что его не раскроют. Простой полицейский, отец троих детей, преданный семьянин, скромно проводящий свой досуг и не хватающий звёзд с неба. Отец не предполагал, что Кертис Морган освободится раньше срока и начнет действовать грубо и примитивно. Его появление в нашем доме и последующие события обернулись для нас всех трагедией. Герои иногда проигрывают, Джером. Они уязвимы точно также, как обычные люди. И я бы могла понять и простить, если бы отец остановился.

— Эби, ты не можешь винить его в том, что он исполнял возложенные на него обязанности, — возражаю я. Мне не нравится то, под каким углом она видит действия отца. Он сражался с могущественными противниками, а это всегда подразумевает под собой риск. Невозможно победить, находясь на скамейке запасных.

— Ты защищаешь его, — с горечью произносит Эби. — Всегда защищал. Ты идеализировал и стремился быть похожим на него. А он так и не нашел способ вернуться за тобой. Защитить тебя.

— Эби, значит, не было такого способа, — проглотив образовавшийся в горле комок, тихо отвечаю я.

— Но ты же ждал? — в спокойном голосе звучит боль, злость, обида. — Ты остался один на один с теми, кого годами преследовали подготовленные спец. агенты.

— Я ждал только вначале, когда еще не понимал, что происходит. Мир так быстро менялся, я был растерян, ошеломлён и раздавлен. Ты права, я действительно надеялся, что отец заберет меня… первый год, может, два. А потом нашел способ выжить, приспособиться, принять неизбежное. Мне пришлось стать одним из них.

— У тебя не было другого выбора, — уверенно заявляет Эби. Я печально улыбаюсь, проводя пальцами по ее волосам. Она так отчаянно верит в меня, понятия не имея, каким человеком я стал.

— Отец взял пять миллионов, — после непродолжительной паузы произносит Эбигейл, и ее слова производят эффект разорвавшейся бомбы.

— Нет. Эби, я никогда не поверю в это, — отрицательно качаю головой, сжимая кулаки до хруста в костяшках. Сколько раз эта вращающимся сверлом мысль пронзала мой мозг, вскрывая череду последующих тревожных неправильных подозрений. Я мог сколько угодно отодвигать любое обвинение в сторону Стивена Спенсера, но не поверить Эби я не могу. У нее нет оснований лгать. Ни одного чёртова повода, чтобы ввести меня в заблуждение.

— Да, взял, — уверенно повторяет она, и я чувствую физически, вижу внутренним взором, как мои идеалы разъедают сколы, я слышу, как расходятся трещины. Я найду причину оправдать, объяснить. Никто не безгрешен. Есть безвыходные ситуации, когда людям приходится переступать через принципы.

— Это случилось уже после гибели мамы и нашего отъезда. Отца отправили в отставку, а меня и Гектора нужно было лечить. Он построил на эти деньги гостиницу, чтобы иметь постоянный источник заработка. Я бы хотела сказать, что у отца не было другого выхода, но, что это изменит? Он всегда знал, где лежат деньги. Они принадлежали Дайане Моро и тебе, как прямому наследнику, но отец взял их.

— Дайана погибла, а вы нуждались в деньгах больше, — севшим голосом возражаю я.

— Разве твоя мать не нуждалась? В российской глуши с маленьким ребенком. Но она не потратила ни цента. Это грязные деньги. Кровавые. Но я, как и ты, искала оправдания и закрывала глаза. Но даже потеряв жену и тебя, папа не успокоился, и здесь, в Испании, используя старые связи, он продолжал собирать компромат против Морганов и Медеи. Он хотел вернуться в отдел. Ему нужны были смысл и цель, которые перекрыли бы все потери, но, Джером, если бы ты его видел в последние годы. Больной, уставший старик, разрывающийся между гостиничным бизнесом и своими тайными расследованиями, — горечь и тоска звучат в ее голосе. Эби прижимается щекой к моему плечу и тяжело вздыхает.

— Он делал все, что мог, ради справедливости, — мягко, но настойчиво говорю я. — Мы не имеем права судить его за то, что он хотел сделать мир чище. Ты не должна сомневаться в нашем отце.

— Моем, — снова поправляет она, отстраняясь и глядя в потолок. Обхватив себя руками, девушка глубоко втягивает воздух носом, пытаясь успокоиться. — Это будет больно, Джером, но я должна сказать. Отец принял решение усыновить тебя, не потому что ему была небезразлична судьба ребенка. Ты был способом выманить Кертиса Моргана. И в то же время его гарантией личной неприкосновенности. Он был уверен, что Кертис не подвергнет единственного сына смертельному риску, устроив массовую расправу над человеком, засадившим его на долгие годы в тюрьму.

Неправда. Никогда не поверю. Эби выстраивает собственные предположения, но она совсем еще девчонка. Я знаю, что отец любил меня, это чувство невозможно подделать. Я никогда не был его гарантией или инструментом. Его первые слова, сказанные мне в первую нашу встречу, навсегда отпечатались в моей памяти. И только им я верю безоглядно.

«— Мама сказала, что ты герой. Такой же, как Капитан Америка?

— Я полицейский, малыш. Я не герой. Это просто моя работа.

— Все герои скрывают, кто они. Я никому не скажу. Ты можешь мне доверять.»

— Не единственным, — выныривая из воспоминаний, говорю я.

— Что? — подняв голову, Эби вопросительно смотрит на меня.

— У меня есть брат. Джош. Об этом отец тебе не сказал?

— Нет. — Эби качает головой, выстрелив в меня малахитовым взглядом, в котором мелькает болезненное выражение. Она кусает губы, снова уставившись в потолок и обнимая руками прижатые к груди колени. — Я не знала. Я рада… Да, я рада, что ты был не один. Теперь ты знаешь разницу.

— О чем ты? — хмурюсь я, теряясь в догадках.

— Ты нуждался в нас больше, чем мы в тебе, Джером, — выдает Эби, окончательно добив меня. — Однажды ты уже потерял свою мать, а потом все повторилось снова. У нас были мы, Джером. У тебя только ложные представления о нашей семье.

— Что ты такое несешь, Эби, — бросаю в недоумении. Ее явно заносит на поворотах.

— У меня был брат, отец, мама, — поясняет она. — И у меня был ты, но я всегда знала, что ты не принадлежишь нам. И, может быть, поэтому я постоянно ходила за тобой хвостом. На уровне подсознания чувствовала, что тебя скоро заберут, отнимут.

— Если бы Кертис не узнал о моем существовании, мы по-прежнему были счастливы в нашем доме.

— Нет. Не обманывай себя. Ты сам сказал, что стоишь больше миллиарда. Неужели ты думаешь, что ФБР не использовало бы такой козырь, как прямой наследник Медеи? Почему, думаешь, отец так настраивал тебя на полицейскую академию?

— Это был мой выбор, — категорично заявляю я уверенным голосом.

— Ты боготворил его, и внушить тебе любую мысль для отца было проще простого, — возражает Эби с горечью.

— Он любил меня, — твердо подчеркиваю я.

— Ну конечно любил, Джером. Мы все тебя любили. Мы прожили семь лет, ощущая себя обворованными и лишенными лучшего из нас. Лучших. Отец был раздавлен. Он все понимал, но исправить и остановиться не мог. Я уверена, что его откровенность со мной была связана с тем, что он знал, что может не успеть сказать тебе лично, как ты был ему дорог, как он виноват и сожалеет. И оставленные файлы, возможно, помогут тебе разобраться во всем. Я даже не отрицаю вероятность того, что он продолжал свою деятельность исключительно ради тебя.

— Он знал, что ты пишешь мне?

— Нет. Он бы никогда не позволил. Я использовала шифрованный канал связи и была уверена, что мои действия не приведут к катастрофическим последствиям. Ты же не считаешь, что нас вычислили из-за нескольких писем?

— Я не исключаю подобный вариант. Мои электронные системы защиты уязвимы. Мы никогда не узнаем наверняка, как Логан Морган вычислил ваше местонахождение.

— Ты уверен, что это он?

— Отец убил его брата. Кровный долг и пять миллионов, которые видимо никогда не вернутся в руки Морганов, чему я даже рад.

— Джером, дело не только в деньгах. Они ищут что-то еще. Отец говорил, что, возможно, Дайана скрыла некую информацию, как от ФБР, так и от своего мужа, и любовника. Он предполагал, что это как-то связано с препаратом Купидон, — я вскинул голову, услышав название, которое даже на физическом уровне влияло на работу моей сердечной мышцы. Где бы я ни был, куда бы ни шел, долбаный Купидон повсюду преследует меня. Что за черт? — Или тене…

— Что ты знаешь о нем? — нетерпеливо спрашиваю я, оборвав Эби на полуслове. Она растерянно хмурится, словно сомневаясь, продолжать или нет.

— Папа никогда не вдавался в подробности. Купидон выпустила Медея, но он был быстро снят с производства по причине ряда трагических случаев. Отец предполагал, что Купидон производится подпольно до сих пор, а некоторые его ингредиенты входят в состав выпускаемых в широких масштабах биологических добавок. Есть вероятность, что твоя мать знала о местонахождениях других лабораторий и приберегла информацию на случай защиты, но не успела воспользоваться. Но отец понятия не имел, что конкретно ищет, и это серьезно усложняло задачу. В последнее время отец очень мало делился со мной результатами своих расследований, но, надеюсь, ты что-то найдешь в тех отчетах, что я отправила Эверетту.

— Зачем, черт побери, он забивал твою голову безумными идеями и расследованиями? — в недоумении задаю вопрос, выслушав Эби. Какой бы фантастической не выглядела озвученная версия, я не думаю, что отец, потеряв разум от горя, придумал свою связь с ФБР. Это, черт возьми, все объясняет. И огромное количество темных пятен, и разнящиеся данные, которые я получаю. — Ты ребенок. Это, в конце концов, опасно! А разве он имел право разглашать засекреченную информацию?

— После того, как мы с трудом вытащили Гека с того света, отец потерял связь с реальностью. Я жила с двумя безумцами. Один рвался в вымышленный мир через наркотики и алкоголь. А второй рисовал безумные схемы правительственного заговора. Не знаю, как я не сошла с ума. Возможно, благодаря тебе. Той связи, что образовалась между нами. Я написала тебе, когда была на грани отчаянья.

— Но почему Филли Бойл?

— Все просто. — Эби пожала плечами, робко улыбнувшись. — Она училась в твоём классе, а потом перевелась и уехала в другой штат. Возможность вашей личной встречи была минимальной.

— Но как ты меня нашла?

— Я дочь спец. агента, — усмехнулась Эби. — Мне многому пришлось научиться, Джером. Как и тебе, думаю. Но ты ведь не догадывался, да?

Я отрицательно качаю головой, нервно сглотнув. Меня охватывает чувство, давно не испытываемое мной — смущение. Черт, я даже забыл, каково испытывать стыд, но это был именно он. То, что я писал ей вначале, думая, что общаюсь с Филли, никак не предназначалось для ушей шестнадцатилетней девочки.

— Расслабься. Я знала, что за дверями родительского дома ты перестаешь быть примерным сыном и братом, — улыбается Эби, хлопнув меня ладошкой по бедру, а потом еще толкнула своим плечом. — Ты был максимально корректен. Извинился. Думаю, Филли была бы польщена.

— Я видел ее не так давно, — сообщаю я.

Улыбка сползает с лица Эби, и она напряженно сводит брови. Вот это промах. Да, Эби? Неувязочка вышла.

— Ты… — начинает она. Я киваю, отвечая на вопрос, прочитанный в выражении ее глаз.

— Именно так я догадался, что общался с фейком, а не с настоящей Филисити Бойл. Обратился к своему программисту и хакеру по совместительству, и он предупредил, что канал защищен ведомственными программами. Потом я сопоставил даты, когда ты писала мне, и все понял.

— Я проплакала весь день и всю ночь, — сдавленно бормочет Эби.

— Для меня это тоже были непростые сутки. Поэтому мне сложно поверить в совпадение такого рода.

— Ты считаешь, что мы виноваты? — тихо спрашивает она, пристально глядя на меня. Я неопределенно качаю головой, невольно скользнув взглядом по обнажившимся длинным девичьим ногам в разошедшихся полах халата, в очередной раз отмечая произошедшие с Эби разительные изменения.

Но еще больше поражают ее рассудительность и недетская посвященность в секреты деятельности отца. Я не имею права судить его за то, что он позволил ей вырасти так быстро. Меня не было рядом с ними долгие семь лет, и, возможно, он считал, что поступает правильно. Однако знания, которыми он ее наделил, могли стать источником опасности. Все, что я услышал от Эби, требует проверки и подтверждения. Если Эверетт действительно обладает файлами, хранящими ценную информацию, я тщательно их изучу, прежде чем делать выводы и заключения. Версия Эби больше не кажется надуманной или неправдоподобной. Она логична, хотя и разрушительна для меня. Теперь я понимаю, что она изложила мне факты в свете собственного видения общей картины произошедшего.

Эби сейчас на год больше, чем было мне, когда Кертис Морган со своими бандитами ворвался в наш дом. Я знаю, что злость, которую она испытывает, искажает восприятие событий, включает систему самозащиты. Ей нужно кого-то обвинить, назначить ответственного. И для Эбигейл по иронии судьбы этим человеком стал отец. Любовь и осуждение несут неумолимый раскол личности. Теперь я знаю, зачем она меня нашла. И ее слова о том, что я нуждался в них больше, чем они во мне — тоже своего рода защита. Они ранили меня, задели за живое, но только в первые минуты, когда Эби их произнесла. В момент наивысшей боли и отчаянья мы с лёгкостью создаем в своем подсознании образы героев и защитников и точно так же сбрасываем с пьедестала те идеалы, в которые верили раньше. Они обесцениваются, когда приходит беда, но не потому, что были ложными, нет. Они не остановили крушение, не предотвратили катастрофу и не спасли.

Герои иногда проигрывают, но только истинные герои не опускают руки и продолжают борьбу. Что бы ни говорила Эби, я знаю, что отец был из тех, кто никогда не сдается. И за это мое уважение к нему возросло до немыслимых вершин. Риск всегда присутствует, когда ведется крупная игра, ставкой в которой может стать жизнь родных и любимых. Но разве не ради них мы сражаемся? Я не верю в то, что отцом двигали амбиции, он не из тех людей, которые поставят свои интересы превыше семьи. Не верю, что я был пешкой или инструментом в его выстроенной схеме свержения Морганов. Он бы никогда не позволил использовать меня ни той, ни другой стороне. Отец защищал нас так, как умел, как позволял ему приобретённый опыт. Не все способны жить в одиночестве и посвятить себя правосудию, борьбе. Это сложно, когда нет цели, некого защищать. Он не был слепым рабом системы и осознавал взятую на себя ответственность. Груз вины отец пронес на своих плечах до самого конца, и я не представляю, как он справлялся, как заставлял себя жить.

— Ты считаешь, мы виноваты? — повторяет Эби. Ее глаза ищут в моих ответ на заданный вопрос. Я читаю страх, скрывающийся за каждой чертой лица. Она хочет, чтобы я убедил ее в обратном. Она устала от потерь, от терзающих ее юную душу сомнений и видит во мне спасителя, пришедшего с целью защитить и хотя бы частично вернуть утраченные покой и счастье. Я был таким же, но для меня этим спасителем был отец. До тех пор, пока я не перестал ждать. Эби тоже придется пройти через этот период. Перемены приведут ее в другую жизнь, где она сможет построить собственное счастье и со временем смириться с тем, что прошлое и все те, кто в нем остались, никогда не вернутся. Я не могу ничего изменить. Процесс уже запущен. Ей предстоит новая потеря, разочарование, с которым Эби еще нескоро справится. Когда-нибудь она поймет, что я действую в ее интересах, предоставляя шанс, которого не было у меня. Никогда не было у меня. И уже не будет.

— Эби, тебе нужно смириться с тем, что случилось, и жить дальше, — произношу я, прикасаясь ладонью к ее щеке. Даже сквозь загар я вижу, как она бледнеет, перехватывая мое запястье, когда я собираюсь убрать руку.

У нее удивительное лицо. Живое, красивое, естественное и яркое, наполненное внутренней энергией. Высокие изогнутые брови, дерзкие и в то же время ранимые глаза, огромные, выразительные, светлые и мерцающие на фоне смуглой кожи, длинные черные ресницы, какие бывают у восточных красавиц, и такие же волосы, струящиеся до поясницы густой волной. Маленький нос, полные губы и очерченные скулы, придающие аристократичность экзотическим чертам. Ни грамма фальши, полное отсутствие лоска или грима на идеально-ровной коже. От таких лиц сложно отвести взгляд, и мне жалко тех мужчин, которым она однажды разобьет сердце. Их будет бесконечное множество. Она еще совсем девчонка и не осознает своей силы и власти, которые когда-нибудь превратит в оружие. Хочется верить, что Эби использует их правильно, не растратит на случайные удовольствия и мимолётные увлечения.

Мне бесконечно жаль, что не смогу направить ее, помочь сделать верный выбор, научить тому, что знаю сам, защитить от посягательств умудрённых опытом хищников. Но я верю в ее здравый смысл. Мы оба видели, как выглядят любящие друг друга люди. Возможно это единственное воспоминание, которое поможет ей однажды не ошибиться.

— Ты скажешь мне, какой будет эта жизнь? — требовательно спрашивает она, отпуская мое запястье, но продолжая сверлить напряженным взглядом.

— Тебе решать, какой она будет, Эби.

— Меня зовут Элизабет, Джером, — хмуро отвечает она.

— Это ненадолго. Совсем скоро у тебя будет другое имя и другая жизнь.

— А если я не хочу? — в притихшем голосе звучат отчаянные нотки, и такое же выражение мелькает в глазах.

— Элизабет Флойд погибла на яхте со своим отцом и братом, — категорично отрезаю я, замечая, как опускаются хрупкие плечи. — Ты получила шанс на новую жизнь, где тебе ничто и никто больше не будет угрожать. Это как выиграть лотерейный билет в момент полного упадка. Ты справишься, Эби. И будешь счастлива.

Ее взгляд, обращенный на меня, застывает, отражая многообразие оттенков противоречивых эмоций. Отрицание, неверие, гнев, боль. Новая страница — всегда страшно, путь в светлое будущее или в никуда. И только от нас зависит, что случится дальше. Неизвестность пугает, когда среди множества открытых дорог ты хочешь выбрать одну единственную, ставшую недоступной. Если бы мы могли себя заставить желать правильно, было бы гораздо легче жить. Я знаю, что она ждет от меня других слов и обещаний, но я не могу ей лгать и давать надежду, чтобы потом отнять. Если я правильно ее разгадал и понял, то Эби будет ждать. Точно так же, как делал я долгие годы.

— Как только документы будут готовы, ты покинешь страну и поедешь туда, куда сочтешь нужным. Можешь оправиться в кругосветное путешествие или пойти учиться, купить дом, встретить хороших людей, выйти замуж и стать счастливой женой и матерью, завести собаку, заняться тем, чем всегда мечтала, не оглядываясь назад и не опасаясь преследования. Тебя не будут искать. Ты призрак, Эби, — протянув руку, я сжал ее ледяную ладонь, пытаясь придать моему голосу беспечность.

— Еще скажи, что мне повезло, — резко отвечает она, вырывая свои пальцы и отворачиваясь от меня.

— Не скажу, — печально качаю головой, ощущая ее боль, как свою собственную. — Никому не повезло. Ни тебе, ни мне. Ты пережила ужасные события. Но достойна того, чтобы стать свободной.

— Ты за этим приехал, Джером? Прочитать мне лекцию о том, какой счастливой будет моя жизнь в полном одиночестве где-то на краю света? Появился, чтобы снова исчезнуть? Это твой грандиозный план? — она вскочила с кровати и обернулась, сверкая глазами. Опираясь спиной на изголовье, я сложил ладони на животе, терпеливо ожидая, пока она закончит изливать на меня свой гнев.

— Почему обязательно край света? Ты можешь поехать в любую страну, кроме Америки и Испании. Здесь нельзя оставаться, — поясняю я ровным твердым голосом.

— То есть ты бросаешь меня? После нескольких часов? Вот так просто? — с недоумением и потрясением спрашивает девушка.

— Я пытаюсь защитить тебя, — мягко напоминаю я.

— А я не нуждаюсь в твоей защите, я не ребенок. Как ты недавно сказал, — вздернув подбородок, воинственно заявляет Эби. Однако ее поведение и реакция противоречат смелому заявлению. — И ты не имеешь права указывать, что мне делать.

— Имею, Эби, — утвердительно киваю я, невозмутимо выдерживая неистовый взгляд изумрудных глаз. — Я единственный, кто может позаботиться о тебе. Обеспечить тебя.

— Но я хочу поехать с тобой, — восклицает она с досадой в голосе. Мне огромных трудов стоит сохранить самообладание. Хочется обнять ее, утешить, но я сделаю только хуже, проявив мягкость.

— Это невозможно, — категорично качаю головой. — Без вариантов, Эби. И ты сама понимаешь почему.

— То есть ты можешь изображать из себя мстителя, а я нет? Вообще-то, я тоже потеряла родных!

— Откуда ты знаешь, что я что-то изображаю? Или кому-то мщу? — опустив ноги на пол, я рывком встаю, разворачиваясь к ней лицом. Мы стоим напротив, разделенные кроватью, олицетворяющей сейчас ту самую пропасть, которая совсем скоро развернётся между нами. Но если я хочу, чтобы она нашла в себе силы жить дальше, то обязан разрушить тот образ, что она видит сейчас во мне. Мне придется смириться с ее презрением, но это та цена, которую я заплачу без особого труда. Ненависть предпочтительнее еще одной потери. Слишком много смертей вокруг. Эби должна жить.

— Что ты вообще знаешь обо мне, Эби? Мы не виделись семь лет. Неужели ты не допускала мысли, что я принял случившееся и мне понравилась та жизнь, которую предложили Морганы?

— Нет, — в расширившихся зрачках мелькнуло смущение, неуверенность. — Не верю. Они убили отца и Гектора.

— Я не мог это предотвратить, — небрежно пожимаю плечами, изображая из себя хладнокровного сукина сына. — Но помочь тебе исчезнуть способен. У меня пока нет достаточной власти, чтобы влиять на принятие решений Логана Моргана. Но когда-нибудь я займу его место и найду тебя. Сейчас находиться рядом со мной смертельно опасно.

— Ты сам сказал, что меня не будут искать, — возражает Эби, подозрительно сощурив глаза.

— Не будь наивной, они знают, как ты выглядишь. Все мое ближнее окружение тщательно проверяется. Твою истинную личность раскроют в мгновение ока. Я могу окружить тебя охраной, но это будет клетка похлеще той, в которой ты жила на острове.

— Мне все равно, — упрямо бросает она. И, черт, действительно так думает. Я помню себя таким же. Я ничего не боялся. Ненавидел весь мир, но не испытывал даже тени страха.

— Эби, не глупи, — раздражаюсь я. Упрямая девчонка. Неужели она не видит очевидных вещей? Где ее здравомыслие, проявлявшееся до этой минуты?

— Ты можешь поехать со мной, — едва слышно шепчет Эби.

Я устало качаю головой, потирая подбородок с двухдневной щетиной. Мне нужно выкурить сигарету, собраться с мыслями или же расслабить их напряженную работу.

— Нет, — еще один неумолимый уверенный ответ. — Я должен вернуться в Сент-Луис. У меня есть обязанности, бизнес, Эби. Цели, планы. Брат и любимая женщина. Я не могу все бросить, чтобы скрываться от Морганов. Да и зачем? Меня устраивает то, что я имею. Поехать с тобой, значит, лишиться всего, жить в бегах. Я не хочу. Ты будешь в безопасности, Эби. Просто пойми, что есть другая часть моей жизни, которая не связана с тобой.

— И ты собираешься оставить все как есть? — недоверчиво уточняет девушка, и мне кажется, что я вижу, как в распахнутых глазах кружится и опадает вчерашний пепел.

— А что ты предлагаешь? — сунув руки в карманы брюк, спрашиваю я. — Взять пулемет и расстрелять всех? А что потом? Пожизненное заключение или пуля в висок? Но даже если я это сделаю, что изменится? Ровным счетом ничего. Ты ошиблась, я не такой, как отец. Я не из тех, кто ломает систему. Я придерживаюсь правил, пытаюсь подстроиться под обстоятельства, чтобы пережить сегодняшний день. Все, что ты придумала обо мне, ложь. Сказка маленькой девочки, нуждающейся в спасителе и рыцаре. Это не я. И никогда не был я.

— Ты говоришь мне все это специально, — запальчиво произносит девушка, сверля меня пристальным дотошным взглядом.

— Зачем? Я здесь, чтобы отдать последний долг. Твой отец, как ты любишь подчеркивать, сделал для меня много добра. Я был счастлив рядом с вами, но все закончилось одной страшной ночью. И наступил новый этап жизни, в которой тебе нет места, Эби, — безжалостно добиваю я. Разворачиваюсь и иду в сторону террасы, дергаю на себя дверь и выхожу в теплую испанскую ночь.

Я курю несколько минут, облокотившись на перила и глядя вверх, во тьму, разрезаемую неоновыми огнями и осыпанную звездами. Я даю ей время осознать и смириться с моими словами. Она слишком импульсивна в силу возраста и склонна к необдуманным поступкам и действиям. Главная мысль, которую Эби должна уяснить — со мной опасно, и я не тот человек, ради которого стоит рисковать жизнью. Выпуская кольца сизого дыма, я думаю о том, почему в свое время не сделал то же самое для Фей? Слишком сильная страсть или эгоизм? Или страх одиночества? Или с Эби сработал инстинкт старшего брата? Я смотрю на расплывающиеся перед глазами очертания ночного Мадрида, ощущая острую душевную боль, перекрывающуюся твердой уверенностью в принятом решении. Я не знаю, что ждет меня завтра, когда я вернусь в Сент-Луис, не могу никому доверять, кроме узкого круга людей. Это не тот мир и не то будущее, которое я хотел бы предложить Эби.

Я не услышал, а скорее почувствовал и потом увидел боковым зрением, как Эби тихо и незаметно вошла и встала рядом со мной. Ее настойчивый взгляд блуждал по моему профилю, но я не хотел сейчас смотреть в глаза Эби. Боялся, что она разгадает мою бездарную игру в алчного ублюдка.

Я продолжаю курить, глядя на океан огней внизу, и пытаюсь себя убедить, что это она, маленькая смешная Эби, смотрит сейчас на меня, сверлит взглядом, призывает к ответу. Невезучая, неугомонная, вечно влипающая в истории и дерущаяся со своим близнецом до синяков и разбитых носов. Непоседливая, взбалмошная любительница верблюдов, бесцеремонно плюющих на меня с высоты своего роста, но испытывающих симпатию к маленькой девочке. Она выросла на моих глазах, на моих руках. Я был рядом, когда Эби делала первые шаги, произносила первые корявые слова, надевала на крошечные ножки первые туфли, в которых пошла первый раз в школу. Я был рядом, когда она училась читать, писать, и помогал, если у нее что-то не получалось, и защищал, если Гек перегибал палку. Я одинаково любил их обоих, но с Эби, как с девочкой, был терпимее и мягче. И да, она вила из меня веревки, пользуясь моей слабостью. Маленькие будущие женщины точно так же умеют использовать свою власть над нами, как и повзрослевшие и умудрённые опытом.

Она была забавным ребенком, неуклюжим и порой навязчивым, ранимым и невезучим. И как бы горько это не прозвучало, но, похоже, ей повезло впервые. Эби выжила. Или это была Лиз? Последний раз я видел Эби семь лет назад. Она лежала в луже крови, недалеко от застывшего тела нашей матери, и почти не дышала. Несколько недель я провел с мыслью, что потерял их всех.

Были ли эти годы для меня вечностью?

Нет. Вечностью стали мы сами, впитав в себя много больше, чем другие люди, проживающие тот же срок жизни. Она называет себя Лиз, потому что все еще не способна объединить две личности в одной. Мысленно я делаю то же самое, разделяю свою жизнь на «до» и «после». Но это неправильно. Так можно сойти с ума. Но я понимаю, понимаю ее, Эби или Лиз, как никто другой. Мы обожжённые радиацией случайно выжившие свидетели ядерного коллапса, и нам придётся научиться справляться с разъедающей плоть и разум лучевой болезнью.

Я никогда бы не узнал ее, встретив на улице, в парке или в аэропорту. И дело не только во внешних изменениях, хотя они тоже разительны. Когда-то я считал, что Эби похожа на мать. На Эмму. Но я ошибался. Она похожа на меня. Как бы бредово это не прозвучало. Да, именно себя я увидел в выражении дерзких яростных зеленых глаз в тот момент, когда она навела на меня прицел, приказывая остановиться. И даже когда Эби бросилась ко мне на шею и разрыдалась, я все еще не мог до конца осознать, что это она, а не очередная подстава или чей-то злой розыгрыш. Мне с трудом удалось скрыть потрясение, и еще сложнее было смотреть на нее спящую и пытаться понять, куда эта незнакомка спрятала маленькую хрупкую Эби. А сейчас она стоит рядом, и внутри меня собирается горечь от понесенной потери. Вчера я потерял не только отца и брата, хотя конечно произошло это гораздо раньше, но надежда теплилась на новую встречу, на счастливый случай. А сейчас ничего не осталось. Пустота. Я должен смириться. Вернуться и нанести ответный удар.

— Ты прав, — неожиданно произносит она. Сигарета выпадает из моих ослабевших пальцев. Я поворачиваю голову и смотрю в нефритовые глаза, в которых отражаются звезды. Ее волосы почти высохли и слегка колышутся от дуновения ветра. Она потрясающе красива и удивительно подходит этому месту. И как бы я ни пытался возродить в памяти воспоминания о том, каким славным и милым ребёнком была Эби, у меня не получается. Что-то изменилось, мы сами или наши представления друг о друге, или это иллюзия окружающей действительности влияет на мое восприятие. Если я проиграю, то никогда ее не увижу. Возможно, это к лучшему, потому что в выражении уставших от переизбытка эмоций глаз я вижу что-то неправильное, неуместное. Мое подсознание подает тревожные импульсы, вынуждая меня отстраниться, увеличивая расстояние между нами. Что ты задумала, Эби?

— Прав? — с удивлением переспрашиваю я. И она кивает, не отрывая от моего лица загадочного пристального взгляда.

— Разве я могу осуждать тебя за то, что ты выбрал единственный способ, позволивший тебе выжить в тех условиях, в которых оказался по чужой воле. Я даже рада, что ты не стал продолжать войну отца. Глупое, заведомо проигрышное противостояние. Ты миллион раз прав, Джером. Нельзя сломать систему, убить всех, выиграть в сражении с теми, кто обладает большим опытом, связями, средствами. Мы просто жертвы обстоятельств. От нас не зависит спасение мира. И мы никому ничего не должны. Что этот мир сделал для нас?

— Ты действительно так думаешь? — настороженно уточняю я, чувствуя, что сейчас Эби просто повторяет мой манёвр, играя какую-то странную и несвойственную ей роль.

— Да. И я вполне допускаю, что ты можешь добиться большего. Если примешь то, что предложила тебе судьба или рок. Хотя, знаешь, я не верю в судьбу. Только в случай. Если бы что-то такое и существовало, то нам бы не пришлось, столкнувшись на сутки, снова разойтись в разные стороны. Это несправедливо, нечестно. Видимо однажды я неправильно загадала желание, глядя на падающую звезду, и оно сбылось совсем не так, как мне хотелось бы. Я очень, очень хотела, чтобы все было как раньше, но это невозможно.

— Мы изменились, но прошлое, оно останется таким, каким мы его запомнили. Мы были счастливы, Эби.

— Даже слишком, — печально улыбается в ответ, опуская длинные густые ресницы. Обеими руками берется за перила и смотрит вниз. — Даже слишком, Джером, — повторяет тихим шепотом, пронизанным горькими нотками.

— Не представляешь, сколько раз точно такая же мысль мелькала в моей голове. И я думал в такие моменты, что жизнь наказывает меня за то, что я позволил себе расслабиться и быть беспечным.

— Не жизнь, а жесткие и злые люди, — качает головой Эби.

— У тебя все сложится так, как ты захочешь.

— Да, сложится, — эхом подтвердила девушка. — Не нужно повторяться. Я поняла твою позицию.

— Ты не будешь спорить? — интересуюсь, подозрительно разглядывая ее правильный профиль. Разительный переход от яростного отрицания к тихой покорности не вызывает доверия и снова наводит на мысль, что глупая упрямая девчонка что-то замышляет.

— Нет. Не буду.

— И уедешь, когда будут готовы документы?

— Ты знаешь, каким теперь будет мое имя? — спрашивает Эби, взглянув на меня. Я отрицательно киваю головой. — Сюрприз, значит, — грустно улыбается она. — Надеюсь, что не какая-нибудь Сара или Роуз, или Мэри. Я с таким трудом смирилась с именем Элизабет. Ты бы только знал. Я его просто ненавидела, — она нервно рассмеялась, тряхнув волосами. — А Лиз? Боже, звучит ужасно. Мне бы подошло что-то испанское или итальянское. Симона, Мирелла, Камилла, Сирена.

— Я не придаю такого большого значения имени.

— Неправда, — улыбается Эби. — Имя отражает нашу суть, некоторые черты характера. Я хочу роковое, звучное, запоминающееся.

— В тебе много запоминающегося, Эби. Совершенно неважно, как тебя будут звать, — с мягкой снисходительностью отвечаю я.

— Что ты можешь понимать, Джером, — хмурится она, поворачиваясь ко мне всем корпусом. Тучи за ее спиной расходятся, показывая неполный серебряный лик луны, тускло освещающий темное небо. — Для девушек любая мелочь имеет значение. Мы обожаем все доводить до совершенства. И начинаем, разумеется, с себя.

— Тебе не нужно ничего с собой делать, — улыбаюсь я.

— Думаешь? — в зеленых глазах мелькает сомнение. — Я не уверена. Ты еще не видел мои шрамы. В пятнадцать лет, когда парни с пляжа стали обращать на меня внимание, я страшно из-за них комплексовала. Я и сейчас всегда ношу одежду, закрывающую правое плечо. Я вынужденная левша. Ты, наверное, заметил, когда мы ужинали. Чувствительность и подвижность удалось восстановить только частично, и мне огромных усилий стоило научиться плавать и путем тренировок выровнять физическую силу в обеих руках.

— Вряд ли твой парень будет обращать внимание на шрамы. Он их даже не заметит.

— Так может рассуждать только парень с тремя пальцами на руке. Ты просто иначе относишься к дефектам внешности.

— Почему мы вообще говорим об этом, Эби? — проницательно спрашиваю я. Она понимающе улыбается.

— Тебя не проведешь, да? Я просто пытаюсь набраться смелости, вот и несу всякий бред.

— Смелости? — вопросительно уточняю я. — У тебя есть, что еще сказать мне?

— Ох, Джерри, я могла бы говорить неделю, и то ты бы не услышал даже половины из задуманного. Но давай перейдем к главному.

— И что же это? — с ироничной улыбкой задаю логичный вопрос. Эби напряженно смотрит на меня, неуверенно хмурясь и кусая губы. — Ты выбрала страну, в которую направишься?

— У меня есть условие, Джером, — после непродолжительной паузы серьезным тоном произносит Эби. Я вопросительно приподнимаю брови, глядя в непроницаемые глаза девушки. — Если ты не выполнишь его, то тебе придётся меня связать, но даже так ты не заставишь меня уехать. А если все-таки каким-то чудом удастся, то я найду способ сбежать и найти тебя.

— Звучит устрашающе, — скептически ухмыляюсь я, изучающе рассматривая сосредоточенное лицо Эбигейл.

— Я серьезно, — мрачно сообщает девушка. — У тебя не получится от меня отделаться. Придется вечность держать меня под охраной. Я доставлю массу хлопот, не сомневайся.

— Шантажируешь меня, Эби? — прохладно интересуюсь я. Она неопределенно ведет плечами.

— Воспринимай это как просьбу, — говорит она, развязывая пояс, но прежде чем я успеваю заметить ее жест и остановить, Эби скидывает с себя халат, плавно спадающий к ее ногам. Направь плутовка снова на меня дуло пистолета, я бы удивился меньше. Потеряв дар речи и застыв от потрясения, я удерживаю взгляд на уверенном девичьем лице, мысленно замерив себе доступную границу. Окутанное лунным сиянием обнаженное тело находится за ее пределами. Что за черный юмор? Глупая детская злая шутка? Хотя, какая детская к чертям собачьим. Стискиваю челюсти, ощущая, как под скулами напряженно гуляют желваки. Я не хочу злиться, но, бл*дь, я в ярости. И не на идиотскую выходку Эбигейл, а на отца, который вбивал девочке всякую дурь, вместо того, чтобы заниматься воспитанием.

— Подними и оденься, — приказываю я. Она упрямо молчит, испытывая мое терпение и силу воли. Откидывает за спину черную копну волос, и мне совершенно неинтересно, какие части тела закрывали до этого тяжелые густые локоны. Поверили? Я тоже нет. Гребаное мужское любопытство не дает покоя, но я затыкаю примитивные инстинкты здравым смыслом, что не так просто, учитывая обстоятельства. Теплая звездная ночь, горячая Испания, лунный свет, шикарный отель, мерцающий спящий Мадрид, и голая красавица.

— Ты спятила, Эби? — нервно сглотнув и прочистив горло, резко спрашиваю я. Надо отдать малышке должное, она выдерживает мой холодный взгляд без тени смущения. В глубине ее малахитовых глаз мелькает вызов и уверенность, но разливающийся румянец по щекам демонстрирует истинные эмоции.

— Это мое условие, — заявляет она, вздернув подбородок, которым заканчивается зона моего обзора. Я небрежно прислоняюсь спиной к ограждению и, не разрывая зрительного контакта, нарочито медленно достаю сигарету и чиркаю зажигалкой.

— Какое именно, Эб? — лениво интересуюсь я, делая глубокую затяжку.

— Разве не очевидно? — в тон мне спрашивает она, стоически выдерживая прямую спину.

— Хочешь, чтобы я посмотрел и убедился в том, что ты достаточно взрослая? Так я заметил, — снисходительно бросаю я.

— Боюсь, что взглядов мне недостаточно, — фыркнула Эби, вздернув брови и растягивая полные губы в соблазнительной улыбке. Но я не соблазнён. Я обескуражен и напуган, а еще зол, как черт.

— А чего будет достаточно?

— Не строй из себя идиота. Ты прекрасно понял, чего я хочу.

— Скажи, раз такая смелая.

— Тебя.

— Меня? А кто я? Напомни мне, Эби, кто я тебе, — понизив интонацию, жду правду с прохладным любопытством. Ее ответ просто поразителен.

— Никто. Ты мне никто, — с убийственным хладнокровием заявляет нахалка. Что у нее в голове? Как она вообще додумалась до подобного?

— Надень халат и выйди вон отсюда, — достаточно грубо требую я, — у тебя шок. Мы сделаем вид, что всего этого не было. Я уйду в свой номер, а ты ляжешь спать и подумаешь о том, что ты собиралась сделать.

— Не надейся, что сможешь меня напугать, — невозмутимо качает головой Эби, вздернув дерзкий носик. Сама непосредственность, мать вашу. И часто она так себя ведет? Нашла способ добиться желаемого? Так со мной не работают такие фортели. — Это не спонтанное решение, Джером, — заявляет она, удивляя меня еще сильнее.

Что? Только не говори, что годами планировала обнажиться передо мной, стоя босыми ногами на террасе отеля в Мадриде.

— Ты сумасшедшая, я…

— Только не говори, что ты вырастил меня, — обрывает меня Эби, и надо признать, нечто подобное я и планировал сказать. — Иди к черту. Это было сто лет назад. Ты мне не брат, не друг. Я, вообще, тебя не знаю.

— Тогда зачем этот фарс? Хочешь узнать меня лучше?

— Просто хочу тебя. Почему нет?

— Миллион причин.

— Ни одной стоящей.

— Мне начать перечислять?

— Засунь их себе в задницу и просто будь мужиком.

— Я и пытаюсь. Черт побери, Эби, ты сейчас неадекватно оцениваешь ситуацию. Все, что ты делаешь или думаешь, происходит под воздействием шока.

— Так проведи шокотерапию, Джером. Вдруг мне сразу полегчает?

— Ты смеешься? Думаешь, что я после такого представления передумаю и возьму тебя с собой?

— Ты уже принял решение. И я готова смириться, но мне нужно больше, чем разговоры ночь напролет и горькие воспоминания или слезы в подушку. Я хочу запомнить яркие эмоции и сохранить их для себя. Я хочу почувствовать себя живой. Как ты не понимаешь?

В глазах напротив мелькает отчаяние и сверкают предательские слезы. Я настолько растерян, что впервые в жизни не могу подобрать правильных слов, чтобы объяснить ей, насколько сильно она ошибается. Секс не поможет заглушить боль, не уменьшит чувство потери. Это лишь временная анестезия. Короткий миг эйфории, во время которого исчезает чувство одиночества и испепеляющей ярости, проходит слишком быстро, оставляя после себя мерзкое послевкусие. Если я все это скажу ей сейчас, она не поверит. К сожалению, советы и убеждения не работают в восемнадцать лет. Этот возраст требует собственного горького опыта, чтобы со временем набраться мудрости.

— Это не поможет, Эби. Будет только хуже. Пожалуйста, оденься. Ты замерзнешь и простудишься. Пойми ты… Я не могу, — тихо произношу я, отворачиваясь и глядя перед собой. Тушу сигарету и шумно вздыхаю, чувствуя на себе ее отчаянный взгляд. — И если я для тебя никто, то ты мне как сестра. И неважно, есть между нами кровное родство или нет. Я просто никогда не посмотрю на тебя иначе, — делаю контрольный выстрел, который, как я надеюсь, станет жирной точкой в этой безумной трагикомедии с эротическим уклоном.

— Ты лицемер, — яростно говорит Эби. Я пожимаю плечами, бросая взгляд на часы на запястье.

— Думай, как хочешь. Уже поздно, мне нужно вернуться в свой номер и выспаться.

— Я тебя ненавижу, — в сердцах восклицает она и, наверное, действительно сейчас чувствует именно это. Мне тоже ситуация кажется неловкой, и, возможно, частично я покривил душой, но зато утром мне не будет мучительно стыдно.

— Я понимаю. Но поверь, однажды ты скажешь мне спасибо, — почти ласково произношу я и уверенной походкой направляюсь к выходу. Боковым зрением вижу, как дрожащая от унижения глупышка поднимает халат, частично прикрываясь им. И когда я прохожу мимо, она хватает меня за запястье, разворачивая к себе.

— Это из-за шрамов? — полным обиды, сникшим голосом спрашивает Эби. И я какое-то время в полном недоумении смотрю в блестящие от слез глаза, вникая в смысл заданного вопроса. Она прикрывает халатом грудь, но плечи ее по-прежнему открыты. И я осмеливаюсь посмотреть на озвученную проблему, являющуюся корнем застарелых комплексов. На ее правом плече отчетливо виднеются глубокие белесые выпуклые шрамы, переплетающиеся между собой. И этот участок кожи намного светлее, чем в остальных доступных моему взгляду местах. Подняв руку, медленно провожу пальцами по рубцам.

— Тебя кто-то обидел, Эби? — мягко интересуюсь я, поднимая взгляд к ее распахнутым глазам, полным затаенной боли.

— Ты. Ты меня обидел, — отвечает глухим безжизненным голосом, от которого мое сердце предательски сжимается.

— Ты очень красивая, Эби. Вся. У тебя нет изъянов, а шрамы… Они делают тебя настоящей. Есть сотни достойных парней….

— Я не видела ни одного.

— Ты молода. Еще встретишь.

— Не хочу никого другого.

— Глупости.

— Ты прав, Джером, — горько признает Эби, с уязвимым потерянным выражением глядя на меня. — Я придумала тебя, создала себе кумира. Ты всегда заботился обо мне, терпел мои выходки, ты пересёк океан, чтобы прилететь и спасти меня. И я прошу, чтобы ты избавил меня от иллюзий. Есть только один способ сделать это.

— Ничего не выйдет… Глупая, — я порывисто беру ее лицо в ладони, напряженно всматриваясь в глаза. — Я люблю другую девушку. Я же тебе писал. Ты все знаешь.

— Я не прошу тебя любить меня.

— Но это именно то, в чем ты нуждаешься. И я люблю, но не так. Твои иллюзии забудутся сами, когда ты повзрослеешь, Эби, — наклоняясь, я нежно целую недолюбленную девочку в лоб, мягко потираю большими пальцами застывшие скулы и отпускаю, чтобы уйти в открытые двери. И мне требуется вся моя выдержка, чтобы не поддаться соблазну и не обернуться.

Я открываю глаза в момент посадки. Частный лайнер мягко приземляется и плавно движется по взлетной полосе в сторону здания аэропорта, постепенно сбавляя скорость. Глядя в иллюминатор несфокусированным взглядом, я потираю переносицу, недоумевая, как умудрился проспать около девяти часов полета. Бессонная ночь и предшествующие ей трагические события вконец вымотали меня. Уставший морально и физически организм и перегруженный мозг просто взяли свое, но и после продолжительного сна я не чувствую себя лучше.

— Мы приземлились, сэр, — услужливо сообщает улыбающаяся стюардесса, наклоняясь над моим креслом и возвращая его в исходное положение. Я благодарно киваю, на слова нет сил. Отстёгиваю ремень и протягиваю ей плед, а потом встаю. Меня немного штормит, пока я иду по проходу к выходу. Тело кажется деревянным, каким-то чужим. Мне необходим горячий душ и продолжительная тренировка в спортзале, чтобы снова ощутить бодрость и уверенность. Но для начала надо добраться до дома и сделать несколько важных звонков. В Испании я не пользовался личным телефоном и какими-либо другими способами связи, решив лишний раз не рисковать.

Ступив на трап, я с растущим напряжением замечаю приближающуюся к самолёту шеренгу черных внедорожников. Спустившись, направляюсь к первому блестящему железному монстру. Заднее боковое стекло опускается, и я с удивлением вижу вытянутое скуластое лицо Квентина Моро. Его острый пронзительный бесцветный взгляд встречается с моим, и я делаю легкий кивок головы, давая понять, что не ожидал увидеть его здесь. Жестом он просит меня сесть в машину. Тонированное стекло бесшумно поднимается, как только я оказываюсь в салоне. Мощная махина трогается. Квентин не спешит начать разговор. Я делаю глубокий вдох, устало откидываясь назад. Автомобиль просторный и, несмотря на габариты, движется плавно, в салоне витает аромат дорого табака и мужского парфюма.

— Ты задержался. Я ждал тебя вчера, — нарушает молчание Моро. Его голос ровный и уверенный. И почему меня всегда так напрягает его присутствие? Вроде он активно демонстрирует и словом, и делом желание содействовать мне в осуществлении некоторых планов. Однако энергетика у него убийственная. Страшно даже представить подобного человека в качества личного врага.

— Я надеялся дождаться официальной версии случившегося. Пришлось связаться с местной полицией, чтобы выяснить, как продвигается дело. Думал, что мне позволят зайти в гостиницу отца, взять какие-то вещи.

— Безуспешно? — сухо уточняет Моро, глядя на мелькающие за окном пейзажи.

— Гостиница опечатана. Но удалось договориться, что все личные вещи пришлют после завершения расследования. Думаю, это случится не скоро. Взрыв разнес яхту в щепки. Никаких следов или фрагментов тел. Группа водолазов прочесали участок катастрофы, но без результата. Акулы, течение, — перечисляю я известные мне факты.

— Ужасно, — сложив ладони на коленях, произносит Квентин. — Мне искренне жаль. Я думаю, они все спишут на технические неполадки. Курортный остров, богатые туристы, низкий уровень преступности, благополучие и райские виды. Полиция сделает все возможное, чтобы о неприятном случае быстро забыли. Очень жаль, что у нас нет связей в испанских структурах.

— Да, мне тоже, — отрывисто соглашаюсь я. И в салоне снова возникает тяжелая минута молчания, которую по традиции первым прерывает Моро.

— Наверное, тебя интересует, есть ли у меня новые для тебя данные? — он поворачивает голову, и я медленно киваю, парализованный холодным пронзительным взглядом бледных глаз. — Должен тебя разочаровать. Никаких прямых улик против Логана Моргана выявить не удалось. Имя исполнителя тоже неизвестно. А следовательно, и источник раскрытия информации о местонахождении твоего приемного отца и его семьи определить невозможно. Логан надежно прикрыл тылы, но мы с тобой не копы, нам не нужны улики, чтобы точно знать имя преступника.

— Логан угрожал, что найдет отца. И сделал это, — ожесточенно отвечаю я.

— Не нужно так сильно нервничать, Джером, — размеренным тоном увещевает меня хладнокровный лощеный ублюдок. — Виновные будут наказаны. Даже не сомневайся. Гибель самых близких людей всегда трагична, и она отрывает от нас часть души. Чем больше потерь, тем менее чувствительными мы становимся. Однажды боль будет восприниматься тобой совсем иначе. Ожесточение, фатальность всего сущего, продажность и грязь прогнившего мира быстро снимают с нас слой за слоем способность к состраданию и любви к ближнему. Этот процесс неумолим… к сожалению. Мы все в определённый момент жизни мечтаем и жаждем изменить мир. А спустя годы этот мир меняет нас, подстраивая под свои законы.

Я отворачиваюсь и обращаю взгляд в окно, не желая вдаваться в очередную философскую белиберду, рассказываемую Моро. Ему, похоже, безумно нравится его роль проповедника. Только вещает он вовсе не библейские заповеди.

— Тебе неинтересно, — замечая мою отстранённость, говорит Квентин, поправляя свой идеально сидящий пиджак. — Ты молод и полон чувств и эмоций. Я прощаю тебе твое неуважительное отношение к старшим. Ты, наверное, догадываешься, что я здесь не для того, чтобы вести поучительные беседы.

— Да, думаю, что лучше перейти сразу к делу. Я чертовски устал, — нетерпеливо соглашаюсь я.

— Твой дядя, вдохновленный успехом последней операции, решил устроить небольшой праздник «для своих» в честь своего дня рождения. Но это не единственная причина. Череда сбоев и неудач во вверенных ему проектах существенно подпортила его деловую репутацию, и он пытается таким образом загладить вину и выровнять отношения с партнёрами. И, разумеется, тебя приглашать Логан не собирался. Но я решил исправить положение. Я внесу тебя в список гостей вместе с твоей подругой.

— Моей подруги нет в стране, она путешествует. Я не хотел бы втягивать ее, — натянуто сообщаю я.

— Боюсь, что наличие спутницы обязательно, Джером. Убеди девушку вернуться или возьми с собой другую. Пришло время представить тебя членам правления Медеи, но пока в непринужденной обстановке. Я провел несколько бесед, ознакомил моих коллег с твоими успехами, и они будут рады рассмотреть тебя поближе. Девушке ничто не угрожает. Повторюсь, что я приглядываю за тобой и, если понадобится, то ей тоже будет обеспечена защита.

— Я подумаю, — неоднозначно отвечаю я.

— Ты придешь, и это не обсуждается, — не терпящим возражения металлическим тоном заявляет Моро. — Есть еще один момент, о котором я должен тебя предупредить. Логан выбрал местом для проведения мероприятия личную яхту. Надеюсь, что ты сможешь держать свои эмоции под контролем?

— Он совсем больной? — стискивая челюсти, спрашиваю я.

— Черный юмор или же совпадение. Я не хочу гадать об истинных причинах его выбора, но ты должен понимать насколько важно то, как ты проявишь себя во время вечеринки Логана.

— Когда? И где?

— Яхта отправляется из порта Майами через пару дней. В пятницу вечером. Подготовься с максимальной тщательностью.

— Времени совсем мало. Два дня отсутствовал. У меня накопился ворох нерешенных задач и дел в офисах Бионики и Поляриса.

— Уверен, что ты справишься, Джером. И еще. Логан не должен догадаться, что ты в курсе случившегося с твоей приемной семьей.

— Думаю, он уже в курсе моего отсутствия. Ему не составит труда сложить два плюс два.

— Отнюдь. Логан полагает, что ты провел эти дни трудясь в поте лица в Полярисе.

— Как тебе удалось?

— Договорился с Ребеккой и с ищейками Моргана. Свои методы я держу в секрете, поэтому подробностей не дождешься. Кстати, мисс Томпсон тоже приглашена.

— Отличная новость, — мрачно отзываюсь я. — Это все?

— Нет.

— Что еще?

— Хочу еще раз принести свои соболезнования по поводу твоей утраты.

— Благодарю, Квентин.

— Мы, кстати, приехали. Увидимся завтра.

— Да, — коротко киваю я и выхожу из автомобиля. Телохранитель молчаливо следует за мной, пока мы направляемся к ненавистному дому. Появление Моро расстроило ряд моих планов. Возле самого крыльца я сворачиваю по вымощенной плиткой дорожке в сторону увитой лианой беседке в глубине пожухшего осеннего сада. Захожу внутрь, жестом приказывая охраннику ждать снаружи. Отворачиваюсь к окну, выходящему на небольшое искусственное озеро, я достаю мобильный телефон, используемый для связи только с одним человеком. Набираю номер и, нервно постукивая костяшками пальцев по отштукатуренной стене, несколько мучительных секунд слушаю длинные гудки. Чертыхнувшись, сбрасываю вызов и набираю другой номер.

— Приемная детектива Эверетта. Чем могу быть полезна? — раздается в трубке приятный женский голос.

— Добрый день. Я бы хотел переговорить с детективом Эвереттом, — вежливо озвучиваю цель звонка. На другом конце провода слышится неловкое покашливание, потом неизвестная собеседница печально отвечает:

— Должна с прискорбием вам сообщить, что мистер Эверетт скоропостижно скончался вчера утром во время пожара в своем доме. Завтра состоятся похороны, и если вы хотите присутствовать, то назовите имя, я внесу вас в список…

— Нет, спасибо. Всего доброго, мисс, — не дав ей договорить, отвечаю я и сбрасываю вызов.

— Бл*дь, — вырывается у меня. — Что за хуйня такая творится.

Хоть бы, сука, почерк сменил, ублюдок. Пожар, взрыв, пожар, отравление угарным газом. Круг сужается, с нарастающим гневом понимаю я. Логан явно дает понять, что идет по следу и подбирается все ближе. Интересно, что он приготовил для меня? Уверен, что нечто особенное и тщательно продуманное. Но в настоящий момент я думаю больше не о себе, а о другом человеке, который может оказаться в опасности, если Логану удалось получить данные с компьютера Эверетта.

Выглянув из беседки, я подзываю к себе телохранителя.

— Дрейк, мне нужно, чтобы ты связался с Рони. Скажи, что его возвращение откладывается. Он должен оставаться с объектом до того момента, пока я не дам другое указание. И еще кое-что. Пусть срочно сменит место дислокации, и лучше неоднократно. В общем, он знает что делать.

— Хорошо, сэр. Будет сделано.

— И меня интересует состояние объекта. В трех словах.

— Выясню, — кивает Дрейк.

— Выполняй. Как появится ответное сообщение, передашь лично. Ты мне понадобишься через пару часов.

Все-таки отправить с Эби именно Рони Брекстона было верным решением. Я словно предчувствовал, что мне понадобится его опыт и преданность. Уверен, что он все сделает правильно и сможет позаботиться о Эбигейл в случае нестандартной ситуации.

Дом встречает меня непривычной тишиной. В гостиной ни души, даже прислуга разбежалась по своим делам. Шикарно, как во дворце, стерильно, как в операционной, и неуютно, как в музее. В первую очередь поднимаюсь в комнату Джоша, с запозданием сожалея, что не купил ему арт-подарок в Испании. Конечно, у меня имеется веское оправдание, но какое ему дело до моих сложностей. Джош живет в собственной вселенной, и его проблемы мало похожи на мои. Открыв комнату в спальню, я удивленно застываю на пороге. Ни Джо, ни его кресла. Картины аккуратно расставлены вдоль стен, кровать заправлена. Может, он на прогулке, успокаиваю себя, и захожу в следующую комнату, принадлежащую Аннабель, предварительно пару раз стукнув в дверь костяшками пальцев. Здесь меня ждет менее эстетичная картина. Полумрак, закрытые плотными портьерами окна, методичный скрип кресла-качалки и ощутимый запах алкоголя и сигаретного дыма.

Твою мать! Я ее убью. Мертвенно-бледная Аннабель Морган с всклоченными волосами в длинном алом пеньюаре с наполненным бокалом в руке и облаке серого дыма напоминает какой-то полумистический образ из фильма ужасов. Совсем скоро она станет точной копией безумной старушки Меридит. Как же мне повезло, что Логан забрал с собой свихнувшуюся мамашу. Но зато оставил ее уверенную последовательницу.

— Я вижу, ты не понимаешь человеческого языка, Аннабель, — резко выговариваю я. Прохожу к окну, раздвигаю шторы и открываю балкон, впуская в прокуренную комнату свежий воздух. Она морщится от яркого света, ворвавшегося в спальню, и прикрывает лицо ладонью с сжатой в пальцах сигаретой.

— Какого хрена тебе надо? — шипит словно змея в ответ, отворачиваясь от прямых солнечных лучей. — Не видишь, у меня стресс?

— Я тебе сейчас устрою стресс, — мрачно обещаю я, в два шага оказываясь рядом с креслом. Вырываю из рук Аннабель стакан и сигарету. — Я уберу весь алкоголь из дома. Или нет, сделаю лучше. Отправлю в клинику для старых алкоголичек.

— А с чего ты взял, что я старая, ублюдок? — огрызнулась она, насмешливо кривя губы. — Не нравлюсь? Тошнит от меня? Думаешь, мне приятно видеть твою рожу в этом доме? И, вообще, в моей жизни?

— Я не горел желанием оказаться здесь.

— Ты, выродок, вообще не должен был родиться на свет.

— Может, ты и права, но, похоже, нам обоим не повезло. Где Джош?

— В реанимации.

— Что? — рычу я, резко наклоняясь над пьяной дурой и опираясь руками на подлокотники качалки. Она совершено не тушуется. Словно чувство страха ей совсем не свойственно. Единственное, чего боится эта сука — потерять свои деньги, необходимые для поддержания в тонусе своей отвратительной физиономии и содержания молодого любовника.

— Я тебе звонила, но ты был недоступен. Поэтому не ори на меня, — вскинув подбородок, раздражённо огрызается Аннабель. Я выпрямляюсь, отступая назад и не сводя с нее требовательного уставшего взгляда.

— Что произошло?

— Двустороннее воспаление лёгких. Он на искусственной вентиляции, но врач говорит, что состояние удалось стабилизировать, — равнодушно сообщает это подобие женской особи. Именно подобие. Я даже человеком ее назвать не могу.

— Почему ты не в палате сына?

— В реанимацию никого не пускают, — пожала плечами Бель.

— Так сидела бы в коридоре, как все нормальные матери, — кричу я, отчаянно борясь с желанием запустить в нее одной из ряда пустых бутылок, выстроенного на столе.

— А я ненормальная. Сам знаешь, — фыркает гадина. — И не смотри на меня, как на исчадие ада. Это ты виноват.

— Я? — пораженный ее наглостью, выдыхаю, сжимая кулаки.

— Твоя идея — переселить братца в комнату с балконом? Джош умудрился открыть его ночью и до утра рисовал там что-то. Его нашла утром сиделка. Уже в горячке. Если бы он остался внизу, ничего бы не случилось.

— Ты обязана была следить за ним. Проверять. На балконе есть фиксирующие замки. Вы не проследили!

— Так удобно, когда есть на кого свалить вину, правда? — ухмыляется Аннабель, бесстрастно выдержав мой свирепый взгляд. Я всерьез раздумываю о самых разных физических методах наказаний и даже пытках. Аннабель вдруг начинает истерически смеяться, а потом резко замолкает, ссутулив плечи и опуская голову. Спутанные локоны закрывают заплывшее от переизбытка алкоголя лицо, руки вяло опускаются на колени. Я даже грешным делом думаю, что она уснула. Но нет, женщина быстро берет себя в руки и вскидывает голову, проводя пальцами по неопрятным волосам.

— Ты сейчас примешь душ, выпьешь аспирин, приведёшь себя в порядок и поедешь в больницу, — с ледяным спокойствием отчеканиваю каждое слово. Скулы сводит от напряжения, но я прилагаю максимум усилий, чтобы не сорваться. — И останешься там до тех пор, пока Джош не придет в сознание. И когда это случится, твое лицо он должен увидеть первым. Трезвое, улыбающееся лицо. Поняла меня?

— Зачем ты это делаешь, Джером? — надтреснутым хриплым голосом спрашивает Аннабель, на лице все та же ожесточенная маска. — Чего добиваешься? Перевоспитать меня хочешь? Заставить любить? А ты никогда не думал, что я прошла уже свою школу, и то, что ты видишь перед собой сейчас, результат усилий другого учителя. Поверь, его методы были куда более действенными.

— Неужели ты его так ненавидела, что собственный ребенок для тебя кажется лишним и мешающим элементом? — сунув руки в карманы брюк, смотрю на нее с неприкрытым отвращением. Улыбка на ее бледных губах ложится рваной линией, неровно изгибаясь, пока не исчезает полностью.

— Ненавидела? — в полголоса переспрашивает Бель, скользнув по мне потухшим взглядом. — Ты совсем еще мальчишка. Что ты можешь понимать. Я его любила. Больше, чем все твои шлюхи разом когда-либо любили тебя.

— У тебя пьяный бред, Аннабель, — пренебрежительно бросаю я.

— А ты видишь другое объяснение тому, во что я превратилась? Ненависть делает женщину сильной, а любовь — слабой. Неправильная любовь ее уничтожает, забирает все силы. Ничего не остается, кроме ощущения пустоты. Даже после всего, что твой отец сделал со мной, я единственная оплакивала его. Ни одна из проституток, с которыми он путался, не пришла. Не осмелились, или им было плевать. Вы думаете, что вечно будете хозяевами жизни? Брать все, что хотите, а потом выбрасывать, когда надоело? Это не так. Придет день, когда ничего не останется. Но даже в последний день вы ничего не поймете. Вам просто не дано. Мужской эгоизм неискореним. Мы действительно устроены иначе.

— Ты сама понимаешь, как это звучит, Аннабель? — саркастически интересуюсь я. — Рассуждаешь о любви, но при этом не способна позаботиться о своем же ребёнке от якобы любимого мужчины. Хочешь вызвать у меня жалость? Сочувствие? Не выйдет.

— Мне наплевать на тебя и на все, что ты обо мне думаешь. Ты здесь временно, ненадолго. Порезвись напоследок. Я много лет прожила с Морганами и понимаю, куда все идет.

— Это угроза или предупреждение? — холодно спрашиваю я.

— Констатация факта. Они тебя уберут, — кивает женщина. — Это вопрос времени. Так что расслабляйся и не трать время на старую алкоголичку. Для меня тоже все кончено, Джером. Они списывают нас в утиль, как устаревшие модели автомобилей, чтобы спокойно кататься на новеньких спорткарах. Мне повезло, что твой папаша загремел в тюрьму, а когда вышел — не успел ничего предпринять. Поэтому я живу так долго, точнее, существую.

— Я не думаю, что Кертис собирался что-то подобное делать. Он относил тебя к первой категории, насколько я запомнил его пафосную громкую речь о нужных и ненужных женщинах и их классификации, — утешать Аннабель не входило в мои планы, но она явно сильно утрирует свою ситуацию.

— Первая категория? — нахмурившись, она сверлит меня непонимающим взглядом, но спустя мгновение он озаряется какой-то мыслью или осознанием. — Ну конечно. Мой отец и его связи. Странно, что Кертис запомнил, скольким обязан моей семье. Никогда не думала, что расскажу тебе об этом, но ты же не отстанешь со своими попытками достучаться до моего материнского инстинкта. Наверное, я должна прояснить, почему тебе не стоит растрачивать свою энергию на меня.

— Не уверен, что мне интересная твоя слезливая история обманутой любви. Оправдывайся не передо мной, Бель, а перед сыном.

— Неужели ты не хочешь услышать из первых уст, какой сволочью был твой отец?

— Кажется, пять минут назад ты говорила, что любила его, — холодно напоминаю я.

— Одно другому не мешает, — ухмыляется Аннабель. — В восемнадцать лет девушкам невозможно разобраться в том, сволочь их избранник или сказочный принц. Я, конечно, понимала, что среди партнёров отца сложно встретить принца, но Кертис выглядел вполне цивилизованным на фоне других… личностей. И Морган быстро смекнул, что сотрудничество пойдет плодотворнее, если он женится на мне. Отец был влиятельным человеком, возглавлял итальянский мафиозный картель. Но после свадьбы прожил всего полгода. Его убили во время встречи с партнерами. Разумеется, доказать причастность моего мужа не удалось, но в глубине души я всегда знала, что смерть отца выгоднее всего была именно Кертису. Тогда же начались проблемы. Супружеская жизнь пошла на спад, я впадала в депрессии, требовала внимания, а мой муж делал вид, что меня не существует. В прямом и переносном смысле. Бордели, которые он содержал по всему штату, были переполнены безотказными и услужливыми шлюхами. Некоторых он покупал на черном рынке, и они жили прямо в нашем доме в качестве горничных. Наличие жены его не смущало. Он не привык ни в чем себя ограничивать, и мои нервные срывы его порядком раздражали. После одной неудачной беременности я загремела в психушку, а когда вернулась, Кертис лично назначил мне терапию, — Аннабель замолкает ненадолго, бросая на меня отсутствующий взгляд, и я уже предполагаю, о какой терапии пойдет речь.

— Замечательные витамины, после приема которых я ощутила себя совсем другим человеком. Энергия, лёгкость, беспечность… Я порхала, пела, танцевала. Боготворила своего мужа. Я перестала замечать шлюх, расхаживающих по нашему дому, забыла о трагической смерти отца, — снова прерывается, чтобы взять сигарету, и я ее не останавливаю. С этого момента ее исповедь стала мне интересна по вполне объективным причинам.

— Ты знаешь, я сейчас практически не помню, как жила и что со мной происходило. Несколько лет словно стёрлись из моей памяти. Но единственное, что отпечаталось — неестественная эйфория и какое-то гипертрофированное счастье. Я могла не спать сутками, энергия просто бурлила бесконечным потоком. Под кайфом. Вот девиз тех времен, но, разумеется, я не осознавала тогда, что мои ощущения носят нездоровый характер. Все открылось, когда я забеременела. Для меня это было счастливым событием, а Кертис в ультимативной форме приказал мне сделать аборт. Возможно, под воздействием гормонов в моей голове что-то прояснилось, и я немного начала приходить в себя. Я отказалась, на что Кертис заявил, что я наркоманка, и мой ребенок родится больным, а ему нужны здоровые дети.

— Витамины назывались Купидон? — уточняю я.

— Ты уже знаешь? — спрашивает Аннабель, и я утвердительно киваю. — И не только я. Жена Логана тоже прочно сидит на Купидоне уже лет семь, если не больше. Энергия и эйфория длятся только первые несколько лет, а потом появляется состояние прострации, отрешенности, и заканчивается все шизоидными припадками и глубокими депрессиями. Состояние Меридит тоже следствие препарата, разработанного отцом Кертиса, но у того хватило ума закрыть исследования, когда появились доказательства первых тяжелых случаев. Однако старушке Меридит помочь не удалось. Она свихнулась окончательно, когда твой дед погиб.

— Зачем им это делать с собственными женами? — недоумеваю я. — Они же понимают опасность препарата?

— Причин масса, Джером. Кому не хочется получить обновленную, жизнерадостную, сексуально-раскрепощенную, веселую и не задающую вопросов жену взамен надоевшей вечно-недовольной и чего-то требующей? А Кертису было совершенно наплевать, что будет со мной, если я прекращу прием препарата. Ему нужна была удобная жена, и он ее получил. Но я сделала выбор в пользу ребёнка. Я бросила употребление Купидона и сохранила беременность. Меня ломало, я большую часть срока провела в различных клиниках, но все-таки выносила сына. Слова Кертиса оказались пророческими. Джош родился с массой нарушений и патологий центральной нервной системы. И вместо поздравлений от мужа я получила ряд угроз и оскорблений. Он требовал отдать ребенка в спец. учреждение, и тогда я смогла бы получить развод и шанс на новую жизнь. Но я второй раз выбрала сына. Первые месяцы мы провели в реанимации, и там же я узнала, что мой муж попал под суд. В тот момент все мои мысли и силы были обращены на Джоша. Я надеялась на чудо, возила его по разным странам, клиникам, испробовала всевозможные программы реабилитации для детей с подобными диагнозами, но нарушения были слишком тяжелыми. То, что он вообще смог сидеть, двигаться и немного говорить — являлось огромным прогрессом. Но я не опускала руки, поклявшись, что поставлю сына на ноги. Я забыла о себе и вспомнила только спустя двенадцать лет, когда влюбилась. Не так, как было с Кертисом, не до умопомрачения и безумных страстей. Он был врачом, добрым, заботливым. Я снова почувствовала себя женщиной, поверила, что у меня есть шанс. Я попросила о разводе. А на следующий день моего любовника убили. У меня на глазах. Мы выходили из клиники, в которой он работал, я везла кресло с сыном, он шел рядом. В него трижды выстрелили из проезжающего автомобиля. Два в грудь и контрольный в голову. Моментальная смерть. И меня накрыло. Я несколько дней пила беспробудно. О Джоше заботились сиделки, а я не могла заставить себя встать с кровати. Была глубокая ночь, когда мне сказали, что моего мальчика увезли в больницу с подозрением на менингит. Диагноз подтвердился. Его спасли. Результат ты видишь сам. Остановка умственного развития. На этом моя жизнь тоже остановилась, — Аннабель замолкает, словно ей не хватает дыхания, и я тоже. У меня нет слов. Это совсем не та история, которую я мог себе представить. Бель приложила ладони к щекам, стирая первые за долгие годы пролившиеся слезы. — Вот видишь, что происходит? Ты плакать меня заставил, — с укоризной говорит она и бросает на меня раненый взгляд. — Я не ненавижу Джоша, я себя простить не могу. Я нас обоих обрекла на жалкое существование. Мне стоило послушать Кертиса и сделать аборт. Мы все были бы свободны. Не заставляй меня чувствовать то, что мое сердце просто не выдержит. Он снова в больнице. И однажды умрет, и я останусь одна в этом гадюшнике.

— Поэтому ты живешь так, словно его не существует? Ты пробовала подумать не о своем страхе новой боли, а о чувствах сына? Это был твой выбор. Ты решила родить его вопреки всему. И это не крест, Аннабель, а живой, думающий человек, который любит тебя, хотя понимает, что ты отказываешься от него каждый день. Не делай этого. И он будет жить. Для тебя, если увидит, что способен сделать свою мать счастливой.

Она опускает голову, пряча лицо ладонях, и я понимаю, что впервые вижу настоящую Аннабель Морган, сломленную, отчаявшуюся женщину, использованную и брошенную, запертую в клетку, в которую когда-то она зашла с открытым и чистым сердцем. И во мне не осталось ненависти, только жалость. Я не оправдываю ее, но и ненавидеть больше не могу. Еще один Морган стал исключением из расстрельного списка.

— Приводи себя в порядок и поезжай в больницу, Бель. Я еду туда прямо сейчас, — обращаюсь к поникшей сгорбленной в кресле фигуре. — И если тебе нужна помощь в борьбе с алкоголизмом, то я подберу хорошую клинику. И психолога хорошего найду. Все еще можно исправить.

— Позаботься лучше о себе, Джером. Если Логан узнает, что мы тут с тобой обсуждали, нам обоим несдобровать, — произносит она хриплым обессиленным голосом.

— Он не узнает, если ты не скажешь, — отвечаю я и выхожу из комнаты Аннабель Морган.

Через пять минут черный Майбах с Дрейком за рулем на высокой скорости мчит меня в больницу. Я настолько вымотан, что не могу даже курить. Откинувшись в кресле, рассеянным взглядом смотрю в окно, перебирая в памяти события последних дней, пытаясь придать им структурированный порядок. У меня стойкое ощущение, что меня, словно подопытную мышь, посадили в лабиринт, в котором я хаотично мечусь из стороны в сторону в поисках выхода, но снова и снова попадаю в тупик. Я прекрасно понимаю, кто устроил этот бешеный аттракцион. Однако одного знания имени главного злодея недостаточно, чтобы уничтожить его и прекратить испытание. «Дожить до двадцатипятилетия», — вспоминаются мне слова Квентина Моро. Похоже, условие выполнить окажется не так-то просто. Я на грани полного сумасшествия, и это не преувеличение проблемы, не утрирование, а долбаный факт. Но Логану не обломится. Я так просто не сдамся. Мы еще поиграем, сукин сын.

— Дрейк, ты связался с Рони? — спохватившись, обращаюсь к своему молчаливому водителю.

— Да, сэр.

— Так какого хрена молчишь.

— Извините, мне показалось…

— Говори, не мямли.

— Я передал вашу информацию. Объект находится в безопасности, физически здоров и морально подавлен.

— Хорошо, одной проблемой меньше, — с облегчением выдыхаю я, замечая в зеркале удивленный взгляд Дрейка. Моральная подавленность — временное явление. Эби справится… со временем.

— Фей? — вырывается у меня резкое восклицание. Я с недоумением смотрю на мисс Уокер, облаченную в белый халат для посетителей. Не заметив моего приближения, она что-то бурно обсуждает с сиделкой Джоша, расположившись на больничной кушетке напротив реанимационной палаты. Услышав мой голос, обе девушки вскакивают, уставившись на меня — одна с испугом, другая с выражением глубокого облегчения.

Я не успеваю и глазом моргнуть, как Фей уже висит на моей шее, покрывая мое лицо быстрыми поцелуями. Приятно, конечно, но я совершенно ничего не понимаю.

— Господи, слава Богу, — бормочет Фей, прижимаясь ко мне, заглядывая в глаза, крепко обнимая, словно я только что воскрес из мертвых. — Я думала, что с тобой что-то случилось! Чуть с ума не сошла, — и когда я собираюсь задать логичный на мой взгляд вопрос, она затыкает мой рот поцелуем. Я рад ее видеть, счастлив. Я нуждаюсь в ней сейчас больше, чем когда-либо, но Фей должна быть в Париже, а точно не здесь. — Я звонила тебе миллион раз. Думала на самое страшное. Ну как ты так можешь? — оторвавшись от моих губ, задыхаясь, сквозь слезы говорит Фей.

— Малыш, я был в служебной поездке. Длительные переговоры, встречи. Я отключил телефон, чтобы звонки не мешали договорному процессу, — оправдываюсь я, сам не зная зачем. Очередная ложь дается легко. Я даже не испытываю уколов совести, как бывало раньше. Втянулся. Фей утыкается носом в изгиб моей шеи, обвивая руками мои плечи. Я чувствую биение ее сердца напротив своего. Гулкое, рваное, тревожное. Она и правда испугалась. Глупышка моя.

Когда эйфория от встречи с Фей, вызвавшая резкий выброс адреналина в кровь и всплеск энергии, немного спадают, я мягко отстраняю ее от себя, вопросительно глядя в бирюзовые глаза. Черт, как же я скучал по ним.

— Ты должна быть во Франции. Что случилось?

— Я прилетела пару часов назад, — она отвела взгляд сторону, что является тревожным симптомом.

— А как узнала, что Джош в реанимации? Зачем ты, вообще, сюда приехала? — спрашиваю я. Фей никогда не демонстрировала теплых чувств или особой заботы о моем брате. Поэтому вопрос вполне логичен.

— Только не надо сразу кричать и придумывать себе всякий бред, хорошо? — просит она, и я мгновенно мрачнею и не спешу соглашаться. Но она ответит, у нее просто выхода нет. Прищурившись, я испытывающе смотрю в ее побледневшее лицо, ее глаза все еще сияют от радости, но изгиб губ демонстрирует неуверенность, нервозность. Давай, детка, мне уже ничего не страшно.

— Мне позвонил Зак…

— Что!? — шумно втянув воздух, яростно рычу я. Зак Морган — запретная территория, о чем ей было говорено миллион раз.

— Не ори, мы в больнице, — с мольбой и в то же время настойчиво просит Фей. — Он искал тебя. Думал, что мы устроили рандеву за закрытыми дверями, отключив телефоны. У него было какое-то дело, а о Джоше он сообщил как бы между прочим. Я испугалась, потому что понимала, что ты никогда бы не проигнорировал известие о болезни брата. Я знаю, как сильно ты его любишь. Сразу вылетела сюда, — делает небольшую паузу и добавляет вполголоса: — После того, что случилось недавно… Я решила, что возникли какие-то проблемы.

— Откуда у него твой номер? — прищурившись, задаю очередной волнующий вопрос, чувствуя, как напряжение сводит скулы и напрягаются мышцы на руках. Мне все это дико не нравится, даже если и звучит правдоподобно.

— Черт. Ты такой… Кроме имени Зака ничего не услышал? — обхватив себя руками, Фей делает шаг назад, с укоризной смотрит на меня. В сине-зеленых глазах плывет печаль и обида. — Я не меняла номер. Вполне естественно, что у него сохранились мои контакты.

— Зачем ты вообще ответила? — упрямо продолжаю свой допрос, раздражая Фей и еще больше раздражаясь сам. Из-за этого отморозка недавно погибла девушка, хорошая девушка. Причем в квартире Фей, практически на наших глазах. Нас могли ждать крупные неприятности, а мисс Уокер преспокойно отвечает на звонок ублюдка.

— Джером, сейчас не время и не место! Я думала прежде всего о тебе. Ситуация нестандартная — отмалчиваться и игнорировать звонки Зака я не могла, — твердо произносит она, выдерживая на себе мой огненный яростный взгляд. Тряхнув головой, я беру эмоции под контроль, черная пелена перед глазами рассеивается.

— Ладно, разберемся потом. Мне нужно переговорить с врачом. Никуда не уходи, — требовательно распоряжаюсь я. Фей покорно кивает, возвращаясь на свое место возле притихшей сиделки. Я окидываю дрожащую девушку тяжелым взглядом.

— Ты уволена. Можешь ехать собирать вещи, — резюмирую мгновенно принятое решение. — Никакого выходного пособия не будет.

— Джером! — восклицает Фей, явно собираясь вступиться за девушку, которая затряслась сильнее и даже пустила слезу.

— Не вмешивайся, — подняв указательный палец, говорю я и широкими стремительными шагами направляюсь по коридору в сторону кабинета лечащего врача Джоша. Доктор достаточно лаконично и доступно обрисовывает ситуацию короткими понятными фразами, из которых я усваиваю одно — опасность жизни миновала, но состояние пока стабильно-тяжелое. При должном лечении Джо быстро пойдет на поправку. Док так же провел мне лекцию по профилактике подобных заболеваний и круглосуточном контроле. Последним пунктом повестки был вопрос об оплате и решился быстрее, чем все предыдущие. Поблагодарив врача, я вернулся к палате, где оставил Фей.

Горе-сиделка уже испарилась. Но вместо нее прибыла Аннабель. Видимо, совесть все-таки пробудилась в ее пьяном сознании. Я не склонен верить, что она за полчаса разговоров внезапно одумалась, но изменения, как говорится, на лицо. На высоченных шпильках, в стильном серебристо-сером костюме и с элегантно уложенными волосами и темными очками в пол-лица Аннабель Морган выглядит гораздо лучше, чем час назад. Я коротко киваю ей, и она натянуто улыбается, держась при этом высокомерно и независимо. Фей стоит в стороне, игнорируя присутствие еще одной женщины.

— Завтра Джоша переведут в обычную палату. Надеюсь, ты взяла личные вещи, чтобы переодеться? — обращаюсь я к Аннабель. Она приподнимает подбородок, поправляя очки.

— Разберусь как-нибудь. Тебя, кажется, заждались, — она кивает в сторону Фей. — Доброго вечера, Джером, — пожелание звучит почти ехидно. Вот же сучий характер.

Не прощаясь с Бель, я беру бросающую на меня вопросительные взгляды Фей под руку и увожу за собой. Прошу Дрейка отвезти нас в первый попавшийся ресторан. Я страшно голоден, а Фей не умеет готовить. В самолёте я проспал весь полет, а последний раз ел вместе с Эби. Не могу поверить, что еще даже сутки не прошли. Мне кажется, что целая вечность. Я летел в Сент-Луис с твёрдой уверенностью, что я на правильном пути, что информация, которую получит Эверетт, поможет мне расставить окончательные акценты, обличить всех виновных, выяснить недостающие нюансы. И вот итог: никаких ответов и еще одна смерть невиновного человека. Если Логан добрался до файлов отца, то нет никакой гарантии, что он уже знает, что Эби не погибла. Остается надеяться на профессионализм Рони Брекстона, и с новым именем в другой стране ей удастся затеряться.

Странная смерть Кайли Грэм, сокрушившая меня гибель отца и Гектора, стремительная незабываемая и немного горькая встреча с Эби, поджог дома Гранта Эверетта, внезапная болезнь Джоша, разговор с Аннабель, появление Фей, которой какого-то хера звонил Зак — бесконечная вереница событий, сыплющихся на меня со всех сторон. Ощущение удавки на шее усиливается с каждым новым днем. И выдержать подобное напряжение чертовски сложно. Словно кто-то испытывает меня на стойкость и способность сохранять здравый смысл даже в критической ситуации. Не кто-то, а Логан Морган. Однако мне не ясна его цель. Уничтожить меня морально? Запугать? Разве не проще устроить несчастный случай? Зачем такие сложные многоходовые схемы? Боится? Но чего? Или кого? Хочет, чтобы я сбежал сам, отказавшись от всего? Сорвался и наворотил дел? Чего он добивается? Снова вопросы, остающиеся открытыми до тех пор, пока все не решится в пользу одного из нас.

В ресторане я доверяю выбор блюд Фей. Наверное, впервые в жизни. Обычно заказываю сам, но сегодня я не могу сконцентрироваться даже на строчках меню. Отвратное ощущение. Однако мы здесь не только для удовлетворения голода. Я должен серьезно поговорить с Фей. Откладывать больше нельзя, каждый новый день несет опасность, которую еще можно избежать. Я не знаю с чего начать. И какие слова подобрать, чтобы она поняла меня правильно и прислушалась. Напряжение так и витает между нами. Уверен, что Фей это тоже чувствует и заметно нервничает.

— Женщина в больнице… — отрывисто начинает она, когда официант, разлив в наши бокалы напитки, отходит от столика. — Она мать Джоша? — Фей вопросительно смотрит мне в глаза из-под полуопущенных пушистых ресниц, нервно сжимает салфетку, покусывает нижнюю губку. И, несмотря на сумасшедшую усталость, я чувствую, как горячее возбуждение охватывает меня, делая болезненно-твердым, нуждающимся. И уже совсем другой голод выходит на первое место необходимых к удовлетворению потребностей.

Что в тебе есть такое, Фей? Что я каждый раз схожу с ума от похоти, стоит нам оказаться рядом? Я теряю голову, как мальчишка, и не могу ни о чем думать. Только смотреть, вдыхать ее запах, слушать, не понимая слов, осязать, пробовать на вкус, смаковать, остро чувствовать, как мощными толчками закипает кровь в венах, как обжигающее желание свинцовой тяжестью отдается в паху, смеяться над собственной беспомощностью и неспособностью сражаться с ней.

Если бы я верил в колдовство, то мог бы предположить, что она меня приворожила. И, возможно, был бы прав. Кто ты, Фей Уокер? И что ты творишь со мной?

Любовь не входила в мои планы, когда я ехал на тот чертов прием к сенатору. Черт, это вообще самое бредовое, что могло случиться. Несвоевременное, разрушительное.

Любовь никогда не входила в мои планы. Но она никогда и не покидала меня. Дремала в глубине сердца, спрятавшись в укромном уголке, и вырвалась, развернулась, разгорелась диким пожаром, стоило нам с Фей снова приблизиться друг к другу. Я помню, как это ощущалось, когда я стоял посреди сада и смотрел, как она приближается ко мне. И с каждым ее шагом мое сердце билось яростнее, сильнее, кислород покидал легкие, голова кружилась. Это было похоже на столкновение комет, внезапное и мощное, осыпающее все вокруг огненными искрами. Нас примагнитило друг к другу, и сколько бы ни пытался ослабить эту связь, у меня не выходит.

— Да, — прокашлявшись, утвердительно киваю я, вспоминая о заданном вопросе. Она задумчиво блуждает выразительным взглядом по моему лицу. Словно ощупывая его, выискивая изъян или тайную мысль, и размышляя о чем-то своем, глубинном, нелёгком.

— Почему ты не представил нас? — спрашивает Фей, прищурив сине-зеленые глаза, подернутые дымкой печали и горечи. — Стесняешься меня? Или считаешь недостойной знакомства с твоей мачехой?

Заданные вопросы вызывают удивление, если не сказать больше. Я сижу, думая о своей нездоровой одержимости этой девушкой, а она… Как ей, вообще, могут приходить в голову такие мысли?

— Скорее, наоборот, Фей, — натянуто отвечаю я, оглядываясь по сторонам. Наш столик располагается возле панорамного окна с видом на парк и фонтан, вокруг которого по тротуарной плитке расхаживают птицы, бегают дети, прогуливаются туристы и прохожие. Я замечаю, что уже вечереет, на город мягко опускаются розоватые сумерки. Сегодня был первый ясный день за последнюю неделю. Ни одной капли дождя. Ни облачка на небе.

— Ты там уснул? — ироничное замечание Фей возвращает меня в зал ресторана. Неярко освещённый, уютный и полупустой. Рядом с нами ни одного занятого столика. Это к лучшему. Можно говорить, не опасаясь любопытных ушей.

— Нет, закат сегодня будет красивый, — рассеяно произношу я. Фей выглядит озадаченной, я бы даже сказал обескураженной.

— Все в порядке? — накрывая мою руку своей, интересуется она.

— Не совсем. Нам надо поговорить, — мягко отвечаю я, и Фей мгновенно напрягается, хмуря брови.

— О чем? — настороженно уточняет она, одёргивая свою ладонь, но я успеваю поймать ее и нежно сжать.

— О нас, Фей. Я должен кое-что сказать. Нечто важное. И мне нужно, чтобы ты выслушала меня не перебивая. Сможешь?

Она мрачно кивает, краска отливает от ее лица, и, наверное, она уже напридумывала невесть что.

— Я никогда не рассказывал тебе о своей работе и о семье, старался держать тебя подальше от всего, что касалось Морганов и сферы их деятельности. Я знаю, что тебя это задевает и обижает. Ты считаешь, что играешь в моей жизни какую-то второстепенную роль. Но вопрос не в доверии, Фей. А в безопасности. Сейчас вокруг меня происходят разные события, которые я не контролирую. Нехорошие события, фатальные.

— У тебя проблемы?

— Фей, я же просил, — терпеливо напоминаю я. Она замолкает, продолжая сверлить тревожным испытывающим взглядом.

— Рядом со мной находиться опасно. Я обещал тебе, что мы поженимся, но сейчас я не уверен, что это правильное решение.

— То есть ты отказываешься? Берешь свои слова назад? — снова прерывает меня Фей, в глазах вспыхивает обида и разочарование. Стискивая челюсти, я продолжаю:

— Нет. Я хочу объяснить, что не могу рисковать тобой. Если мы поженимся, и со мной что-то случится, то ты окажешься в тяжелом, крайне тяжелом положении. Я обязан предусмотреть все варианты, Фей. Ты не должна бояться. Если опасность исчезнет, то мы сможем сделать все так, как планировали. Свадьба, кольца, медовый месяц.

— Тебе угрожают? Объясни. Я не понимаю, — в ее голосе звучат паника и отчаянье. Схватив бокал с вином, она залпом осушает половину.

— Тебе нельзя здесь оставаться, Фей, — произношу я, глядя в распахнутые в потрясении глаза.

— Ты меня бросаешь? Ссылаешь куда-то?

— Нет. Я хочу, чтобы ты исчезла. Временно. Я все организую. Вопрос с работой решу. Полностью возьму на себя всю материальную сторону. Ты будешь не одна. Я приставлю к тебе людей, заботящихся о твоей безопасности.

— Во что ты ввязался, Джером? — сдавленно просит объяснений Фей.

— Я не могу сказать. Пара месяцев, малышка. Может, чуть больше. Как только все разрешится, ты вернешься, и мы поженимся.

Я замолкаю, наблюдая за сменой выражений на грустном лице. От растерянности до полного недоумения.

— Я не знаю, что ответить, — едва шевеля губами, шепчет Фей, с тоской и горечью глядя на меня.

— Ты же понимаешь, что если бы я хотел тебя бросить, то не стал бы придумывать такую сложную схему? Ты должна мне поверить и не задавать вопросов, на которые я не имею права ответить.

— Когда? — резко спрашивает она, поджимая губы, на лбу пролегает напряженная морщинка. — Когда я должна уехать?

— В субботу. В пятницу тебе придется сопровождать меня на одном мероприятии. Там будут члены моей семьи. И мне намекнули на то, что я должен взять свою подругу. Если и приведу кого-то другого, то может возникнуть подозрение, что я пытаюсь защитить тебя, держа в стороне от семьи. Если мои недоброжелатели поймут, что ты мое уязвимое место, то сделают все, чтобы воспользоваться тобой против меня.

— Ты хочешь сказать, что угроза исходит от кого-то из Морганов?

— Не бери в голову, Фей. Банальная борьба за власть. И чем меньше ты знаешь, тем лучше.

— Борьба за власть на уровне Морганов способна пролить реки крови, Джером. Не думай, что я наивна. Я не могу оставить тебя одного в змеином гнезде.

— Если ты останешься, то сделаешь меня слабым. И в первую очередь я буду думать о твоей безопасности, а не о том, каким должен быть мой следующий шаг, — отвечаю я на ее импульсивный выпад. — Мы должны поступить разумно и правильно, Фей.

— А ты не думал, что любящая женщина делает мужчину более сильным, уверенным, она вдохновляет его и направляет.

— Я думал… И ты именно такая женщина, и я не вынесу, если потеряю тебя, Фей. Слишком много и многих мне пришлось потерять. Мой страх не связан с неуверенностью. Ты должна понять.

Она какое-то время смотрит на меня, сохраняя молчание, обдумывая мои слова и принимая решение. Я знаю, насколько тяжелым оно будет, но иногда необходимо жертвовать личными чувствами и желаниями, чтобы защитить тех, кого мы любим.

— Я люблю тебя, Фей, — крепко сжимая ее пальцы, хрипло шепчу я и наклоняюсь вперед. Наши лбы соприкасаются, мы закрываем глаза, тяжело и взволнованно вдыхая пропитанный печалью и сексуальным желанием воздух.

— Я не хочу есть, Джером. Поехали к тебе. Прямо сейчас, — с придыханием бормочет Фей, касаясь кончиками пальцев моей щеки. Ведет вдоль линии скул, проводит большим пальцем по губам и отстраняясь смотрит так, словно пытается запомнить.

— Наш заказ… — с трудом выговаривая слова, напоминаю я, погружаясь в обжигающие, полные обещаний сверкающие глаза Фей.

— К черту. У нас осталось слишком мало времени, чтобы тратить его впустую.

И мы не тратили, а проживали каждое мгновение, как последнее, остро, ярко, иступлено. Жестко, нежно, трепетно, безумно, горько и сладко. Соленые слезы, приглушенные стоны, мечущиеся тени на стенах, густой полумрак и терпкий пряный аромат страсти, любви, наслаждения с примесью боли и отчаянья. Наши сердца и тела неистово бились в одном ритме, отчитывая минуты до рассвета. Быстро, как же быстро бежит время, когда пытаешься его удержать, остановить, растянуть до бесконечности, забывая обо всем, что ждет завтра, скрывается за первыми лучами рассвета, неумолимо крадущимися по разбросанным на постели подушкам.

Когда я был ребенком, то, как и все, боялся темноты и жутких ночных чудовищ, прячущихся под кроватью, в шкафу, в углах, выглядывая в тот момент, когда в доме затихают звуки. И я оставался с ними один на один, беспомощный, слабый, и смотрел, затаив дыхание, пока они не начинали двигаться, а потом прятался под одеяло и засыпал, представляя, что нахожусь в самом безопасном в мире месте. Детские страхи такие яркие. Запоминающиеся. Как и детские слезы, пролитые по тем, кого мы любили больше жизни, по тем, кто был для нас крепостью, стеной, через которую не могло просочиться зло. Детские страхи самые наивные, потому что с годами мы понимаем, что настоящие твари и монстры прячутся не во тьме, они пируют в свете дня, не боясь ни закона, ни возмездия. И чтобы дать им отпор, нам приходится притворяться такими же, обходить установленные правила, нарушать собственные запреты, пытаясь не забыть самое главное — кто мы, и ради чего сражаемся.

Теплое забывшееся во сне тело Фей кажется мне тем самым напоминанием, талисманом, вырванным из когтей прошлого. Я вдыхаю запах ее волос, нежной бархатистой кожи, слушаю ее умеренное дыхание, глядя на трепещущие длинные ресницы, на полные, покрасневшие от поцелуев губы. Я чувствую себя невероятно сильным, держа в своих руках эту хрупкую красивую девушку, и верю, что никаким монстрам не одолеть меня, пока она рядом, моя, живая, страстная, любимая. Но когда я отпущу ее, спрячу от любого зла и опасности, то стану несокрушимым. И я засыпаю с этой мыслью, даже не подозревая, как быстро все изменится, растрескается, разлетится осколками, осыплется пеплом, исчезнет, как затянувшийся сон, как придуманная иллюзия, пусть ненадолго, но сделавшая меня счастливым.

Самая длинная ночь в моей жизни и самая короткая. Я уснул на рассвете. В тот момент, когда Фей открыла глаза, я закрыл свои, ощущая на своем лице легкие прикосновения ее пальцев. Мне снился океан. Черный, ревущий, пенящийся от злобы, бросающийся на меня снова и снова, обрушиваясь ледяными брызгами у моих ног. Высокие темные волны поднимались все выше и выше, подбираясь лениво, зловеще, неумолимо и с грохотом разбивались, с разъяренным рокотом отползали прочь, и возвращались еще сильнее, мощнее и яростнее, но все равно не могли достать. Я наблюдал за буйством стихии, как завороженный, наполненный ощущением собственной неуязвимости. А утром проснулся с мыслью, что победил океан.

— Что ты сделал с Аннабель? — спрашивает Логан Морган, задумчиво глядя в окно гостиной. По чистому, как слеза, стеклу стекают дождевые ручьи. Я стою рядом, дублируя его позу, пытаясь скрыть, как мне до отвращения тяжело дышать с ним одним воздухом. Логан расслабленно курит, но напряжённо стиснутые челюсти, над которыми гуляют желваки, свидетельствуют, что он, как и я — играет.

— Дал ей то, в чем она нуждалась, — спокойно отвечаю я, делая глоток виски из запотевшего стакана.

— И что же это? — скептически поинтересовался Логан, не глядя на меня.

— Смысл жизни, который она когда-то потеряла, — отзываюсь равнодушно, убирая свободную руку в карман. Визит «любимого» дяди оказался неприятной почти неожиданностью. Почти, потому как он все же соизволил предупредить за час, что заедет на ужин. О да, церемониальный ужин. Этот человек безумен, и мне придется тоже немного сойти с ума, чтобы понять, что им движет.

— Ты заделался священником? — ухмыляется он. — Может, и мне подскажешь? Давай, мой дорогой мальчик, удиви меня. Расскажи, каким ты видишь мой смысл жизни?

— Я не учил ее и тебя не собираюсь. Она сама знала, просто на время забыла, испугалась и отступила. Но ты не боишься, Логан.

— Не боятся идиоты, — фыркнул он с пренебрежением. — Я ищу пути решения и достижения цели. И ты тоже, Джером. Не так ли?

— Не понимаю, о чем ты говоришь, — бесстрастно пожимаю плечами, продолжая наблюдать за серым проливным дождем, сбивающим засохшие листья с деревьев в саду.

Какое-то время Логан Морган молчит, и я чувствую на себе его прожигающий злой взгляд. Не нравится получать сдачи, мой дорогой дядя? Придётся привыкнуть.

— Ты ничего не добьешься. Не усложняй жизнь себе и тем, кто тебе дорог. Старого опытного волка не победить глупому рвущемуся к власти щенку. Ты принадлежишь к другой стае. И никогда не станешь своим среди нас.

— Среди вас волков? — насмешливо уточнил я. — Да не больно-то и хотелось. У тебя проблемы, Логан? — добавляю нейтральным тоном.

— Нет, Джером, это у тебя проблемы, — раздраженно бросает Логан.

— Я к ним привык и научился решать по мере поступления, — лаконично отвечаю я. — Но заверяю, к твоим неприятностям не имею никакого отношения.

— Другого ответа я и не ожидал. Ты многому у меня научился, да? Только запомни, мой дорогой мальчик, кто бы тебя ни поддерживал, я все равно сильнее. Ты выбрал неверный путь. Все, кто идут против меня, всегда проигрывают.

— Кто же осмелится идти против человека, который убрал с пути собственного брата? — резко спрашиваю я, поворачивая голову, чтобы посмотреть в глаза человеку, готовому убивать всех, кто мешает ему получить желаемое. Логан не выглядит удивленным. Снисходительная улыбка приподнимает уголки губ.

— Кертис сам убрал себя с моего пути. Я просто не стал ему в этом мешать. И тебе не стану, когда настанет твой час. Сначала разберусь с тобой, а потом займусь своим сыном.

— Поздновато для воспитания, — игнорируя угрозу в голосе Логана, иронично парирую я. — И как показали практика и время, твои методы и уроки на него не действуют. Наверное, это непросто, когда приходится в своих неудачах подозревать всех вокруг, включая собственного сына. Семья должна держаться вместе, защищать интересы друг друга. Разве не так?

— Зак нестабилен и неуправляем, и его любимым развлечением с самого детства являются маниакальные бесконечные попытки досадить мне. Я долго ждал, что он повзрослеет, но этого не происходит.

— Ты только что озвучил причину его ненависти. Нестабильные и неуправляемые дети нуждаются не в наказании, а требуют внимания к себе. Прописная истина, которую знает каждый.

— Если следовать твоей логике, ты должен любить меня, как родного отца, Джером. Я никому из своих детей не уделял столько внимания, как тебе.

— Вся беда в том, что родного отца я при всем желании не смог бы полюбить… учитывая обстоятельства нашего с ним знакомства.

— Ты можешь и дальше упражняться в остроумии, Джером. Считать себя умником или мстителем. Когда ты один — ты слаб. А когда в твоих союзниках предатели и люди без цели, ты слаб вдвойне.

— Чего ты хочешь, Логан? — прямо спрашиваю я, устав от бессмысленных рассуждений. — Переходи к делу.

— Я хочу, чтобы ты отказался от своих акций в мою пользу, — озвучивает он цель своего визита. Я бы хотел сказать, что удивлен, но, увы, Логан предсказуем.

— Не слишком ли жирно для подарка ко дню рождения, или есть какая-то другая причина, почему я должен это сделать? — с долей иронии отзываюсь я.

— Я позволю тебе уехать, Джером, — любезно поясняет Логан. — Ты получишь свободу и много, очень много денег, которые потратишь на все, что пожелаешь. Начнешь новую жизнь, где хочешь и с кем хочешь.

— А что если я хочу занять место в правлении Медеи? Такой вариант не рассматривал? — скептически интересуюсь я.

— Я не хочу тебя убивать, — Логан выстреливает в меня тяжёлым холодным взглядом.

— Ты не можешь меня убить, — ухмыляюсь с наигранной беспечностью. — Как же правила?

— Обходных путей много. И они не всегда насильственные, — Логан скупо улыбается, смерив меня снисходительным взглядом.

— Мой ответ отрицательный, но твои предупреждения приняты к сведению, — отвечаю я. Любые попытки Логана запугать меня воспринимаются как вызов. Его тактика провальная.

— У тебя еще есть время изменить решение. Советую тебе хорошо подумать, — с плохо скрываемой яростью бросает Логан и, не прощаясь, стремительно покидает гостиную.

Я неторопливо возвращаюсь к столу и наливаю себе виски, чувствуя необъяснимый подъем сил. Мне кажется, и не без оснований, что этот раунд остался за мной. Завтра дядю ждет еще один неприятный сюрприз. Надеюсь, он придется ему по вкусу.

Майами, США.

— Ух ты! — восклицает с восхищением Фей, глядя на пришвартованную в порту трехпалубную белоснежную яхту длиной более сорока метров. Логан Морган не мог выбрать менее пафосный вариант. Да и уровень приглашенных обязывает. Очередная игрушка миллиардера Логана Моргана не удивляет, но подчеркивает положение владельца. Я с легким раздражением смотрю на покачивающийся на волнах элегантный флагман, не позволяя волнению и злости повлиять на мою уверенность. Обтекаемый роскошный дизайн, и, я уверен, не менее шикарная начинка. Возле трапа пара парней внушительного телосложения, бросающие на нас напряженные пристальные взгляды. Логан меня не ждет, и я не рассчитываю на радушный прием, но с пропуском проблем не возникнет. Моро позаботился о том, чтобы нас с Фей внесли в список приглашенных.

— Нам точно сюда? — уточняет моя обворожительная спутница, оглядываясь и неуверенно улыбаясь. Признаться, последние несколько секунд я пялился на ее потрясающий вид сзади, а не на сверкающую в теплом солнечном свете моторную яхту. На ней красное атласное платье с открытыми плечами, обтекающее ее стройное женственное тело, как вторая кожа. Туфли с острыми носами на высоком каблуке вытягивают точеный силуэт, делая еще изящнее. Белокурые волосы собраны в высокую причудливо переплетённую прическу, на шее сверкают бриллианты, подаренные утром. И она благодарила меня… долго и горячо. Фей Уокер имеет надо мной эротическое превосходство. Я болен ею и не хочу исцеляться. Понятия не имею, как смогу жить вдали от нее, и стараюсь не думать об этом сейчас. У нас есть еще день и еще ночь, и следующее утро.

Она выглядит шикарнее, чем яхта, чем миллион самых дорогих яхт. И глядя на нее сейчас, я поддаюсь минутному сомнению, вспоминая о предложении Логана. Свобода… Далеко от грязного мира Морганов, от смертей и потерь. Только я и Фей. Звучит и выглядит как мечта, но я хожу по грешной земле и живу в реальном мире, в котором нет места фантазиям. Нет места мечтам и свободе.

— Да, крошка. Похоже на то, — киваю я. Алые под цвет платья губы Фей раздвигаются в широкой улыбке, отражающейся в бирюзовых глазах. Близость воды делает их оттенок насыщеннее и глубже. У меня дух захватывает, когда я смотрю на нее. Если бы существовал критерий совершенства, то Фей стала бы его пределом.

Я обхватываю тонкое запястье и веду за собой к трапу. Она робко жмётся к моему плечу, испытывая неловкость.

— Ты поразишь этих ублюдков своей красотой, милая, — наклоняясь ободряюще шепчу я. — Они повыбрасывают от досады своих невзрачных любовниц за борт.

— Как я должна себя вести?

— Молчать и улыбаться, — отвечаю я, целуя любимую спутницу в кончик носа. — Ты справишься. Представь, что ты на приеме у Президента Америки.

— Успокоил, — игриво стукнув меня сумочкой по бедру, фыркает Фей.

— Просто расслабься и веди себя естественно. Ты очень красивая, я просто дышать не могу, когда смотрю на тебя, — обвиваю стройную талию рукой, привлекая ближе. — И думать тоже, — бархатистым голосом добавляю я, замечая, как розовеет от удовольствия ее лицо.

— Ты редко делаешь комплименты, но зато я всегда знаю, что они от души, — мягко отвечает Фей, благодарно улыбаясь и ласково прикасаясь к моей щеке длинными пальцами. — Ты тоже очень красивый.

— Знаю, — с важным видом киваю я, и мы смеемся, как парочка идиотов.

Секьюрити сверяют наши имена с имеющимся у них списком и, вежливо пожелав удачного дня, освобождают проход. Мы поднимаемся по центральной лестнице на главную палубу, откуда доносятся музыка и оживлённые разговоры, сразу стихающие, как только мы проходим в элегантный открытый салон, пронизанный светом. В центре располагается круглый стол с изысканными закусками, вокруг удобные диваны, обтянутые белой кожей, мини бар с обилием выставленных напоказ элитных алкогольных напитков, на откидных балконах удобные кресла и столики, украшенные вазами с цветами и предусмотрительно поставленными хрустальными пепельницами. Однако я здесь не для того, чтобы любоваться обстановкой. И, похоже, мне предстоит стать гвоздем программы, судя по всеобщему вниманию, обращенному на мою скромную персону.

Взгляды присутствующих изучающие, испытывающие, откровенно недоумевающие выжидающе останавливаются на мне, вызывая легкий дискомфорт и неловкость, которые я прячу за невозмутимой вежливой маской. У меня даже подарок имеется. Платиновые запонки, инкрустированные бриллиантами. Дорогая безделушка, но с пустыми руками даже к врагу идти неприлично, хотя я бы с большим удовольствием подарил Логану целую обойму платиновых пуль с алмазным напылением, выпущенную в его облаченное в строгий элегантный костюм тело, распределив места попадания так, чтобы у него не осталось ни одного гребаного шанса выжить.

Бегло оглядываю присутствующих, натыкаясь на перекрёстные сканирующие взгляды. Благодаря отчетам Эверетта, я владею подробной информацией о каждом, хотя лично знаком только с Моро. Они все здесь. Романо, Аванчини, Андервуд, Моро и Морган. В полном составе. Их отличает друг от друга возраст и внешние данные, но энергия власти и огромных денег, исходящая от этой пятерки, ощущается на расстоянии. Они похожи на ленивых лощеных львов, наслаждающихся видом своего комфортного и шикарного прайда, уверенных в своем превосходстве и несокрушимости. Вальяжные жесты, скупая мимика, застывшее на лицах высокомерие и скука, разбавленная каплей интереса, направленного в мою сторону. Их любовницы, а жен, по всей видимости, на закрытые мужские вечеринки брать не принято, снимают пробу с изысканной коллекции вин, собравшись возле минибара. Я знаю по имени каждую, но их влияние на своих могущественных покровителей настолько мизерно, что в подробности биографии, указанные в отчете, я даже не вникал. Красивые, разряженные в наряды от кутюр, обвешанные бриллиантами, лопающиеся от самодовольства. Их неживые лица, периодически мелькающие на глянцевых страницах, с долей любопытства и женского интереса детально рассматривают меня, пытаясь навесить ценник или ярлык. Я для них слишком молод, чтобы представлять интерес. Распространённое заблуждение, которое я давно и исправно использую.

По иронии судьбы похороны Гранта проходят сегодня, но у меня нет возможности отдать дань уважения старому другу отца и моему незаменимому осведомителю. Еще одна смерть, за которую предстоит ответить Логану Моргану. Виновник торжества выглядит мрачно-потрясённым, испепеляя меня откровенно злобным взглядом из-под сведенных бровей. Челюсти плотно сжаты, скулы выпирают, вся поза кричит о переполняющей его ярости. Однако правила приличия соблюсти придется, несмотря на написанное на лице желание пристрелить меня на месте. Впервые наши внутренние желания в отношении друг друга сходятся. Прогресс на лицо, так сказать. Иронично ухмыляюсь собственным мыслям, делая шаг вперед. Фей крепче сжимает мой локоть, следуя за мной. Логан натянуто улыбается, точнее, зловеще скалится, оставляет своих важных собеседников, снисходительно наблюдающих за разворачивающимся спектаклем, и направляется ко мне с видом благодушного хозяина вечеринки.

— Мой дорогой племянник, — восклицает он театрально и, поравнявшись, крепко жмет мою руку. Слишком крепко, давая понять, насколько приятно ему мое внимание. Его самообладание достойно уважения. Железная выдержка, но я тоже не отстаю в актёрской игре от «дорогого дяди». — Какая неожиданность! Рад приветствовать тебя на нашем скромном мероприятии.

— Надеюсь, приятная? Неожиданность, — поясняю, заметив вопрос в его сверкающих негодованием глазах. Незаметно вытираю ладонь о пиджак и обнимаю за талию Фей, обращая внимание Логана на свою спутницу.

— Разумеется приятная, Джером. Представишь свою обворожительную подругу?

— Фей Уокер. Мой дядя, Логан Морган, — лаконично отдаю дань приличиям. Фей ощутимо напрягается, застывая под любопытным, оценивающим, я бы даже сказал ощупывающим взглядом именинника. Старый ублюдок. В других обстоятельствах я бы выколол тебе глаза, чтобы не смел смотреть на нее, как на выставленный на аукционе лот.

— Польщен и восхищен, мисс Уокер. Вы станете украшением праздника, — натянуто улыбается Морган, галантно целуя руку моей девушки.

— Рада знакомству, мистер Морган. Примите мои искренние поздравления с днем рождения, — отвечает Фей ровным и на удивление спокойным голосом.

— Охотно, милая. Сочту за честь.

— Мы с небольшим презентом, чтобы закрепить словесные пожелания памятным подарком. Надеюсь, что угодил, — вежливо добавляю я, протягивая кожаный футляр с запонками.

— Даже не сомневаюсь. Благодарю за внимание, дорогой племянник, — Логан переводит на меня потяжелевший взгляд. Его глаза темнеют, улыбка сочится фальшью и неприятием. Он забирает футляр и огибает рукой просторный салон. — Мисс Уокер, располагайтесь и наслаждайтесь напитками и закусками. Уверен, что в компании других любезных дам вы не заскучаете. А я на время заберу вашего спутника, чтобы представить моим добрым друзьям.

Я ободряюще улыбаюсь Фей, кивком головы указываю в сторону ухоженных шикарных гарпий, чье пристальное внимание переключилось на новое лицо. Фей ни в чем не уступает высокомерным красавицам. Она в разы естественнее и сексапильнее этих высушенных брендовых вешалок.

— Я рядом, ни о чем не беспокойся, — склонившись к ее уху, тихо шепчу я, и она ласково проводит ладонью по моему плечу.

— Покажи этим надутым индюкам чего ты стоишь, малыш, — едва слышно отвечает Фей, и я невольно улыбаюсь в ответ.

— За малыша ответишь, но чуть позже, — чувственно обещаю я, скользнув губами по ее щеке. Несколько секунд я наблюдаю, как Фей удаляется в сторону стаи прекрасных и ядовитых созданий. Я не сомневаюсь, что она найдет общий язык с очаровательными гадюками. Когда обстоятельства требуют, эта девушка умеет шипеть и высоко держать голову. Я любуюсь изгибом тонкой талии, подтянутыми бедрами и длинными ногами, и тонкими изящными запястьями.

— Изысканный выбор, Джером, — одобряюще произносит Логан, проследив за моим взглядом. — Тебе удалось удивить меня. Помнится, я где-то уже видел эту прелестницу раньше. Откуда ты, говоришь, узнал о мероприятии? — тонкий колкий намёк на связь Зака с Фей и быстрый отвод в сторону, чтобы добиться максимально быстрого и откровенного ответа.

— А я не говорил, — невозмутимо пожимаю плечами, направляясь к директорам Медеи, взирающих на меня с вежливым ожиданием.

Церемония знакомства и обмена вежливыми приветствиями длится недолго. Пять пар внимательных глаз словно скальпелем пытаются вскрыть мою черепную коробку, чтобы изучить ее содержимое. Ощущение не самое приятное. Что там Логан любит вещать о стаях и вожаках? Теперь понимаю, что он имел в виду. Я оказался по ту сторону вольера с дикими волками, и сейчас матерые хищники лениво рассматривают меня, размышляя, стоит ли тратить силы на травлю или можно сожрать, не пережевывая.

— Я давно наблюдаю за тобой, Джером, — сообщает Квентин, снисходительно улыбаясь. У него отлично получается делать вид, что мы незнакомы лично. Разумеется, с его-то стажем в роли несокрушимого вожака. Никогда не думал, что сравнения человеческого общества с животным покажется мне настолько уместным. — Навожу справки, изучаю результаты твоей деятельности, — продолжает Моро невозмутимым неспешным тоном. Логан мрачнеет с каждым новым произнесённым словом. Но меня интересует реакция остальных. Она сдержанно-выжидающая. Эти люди не склонны к поспешным выводам и составлению впечатления о человеке по внешним данным. Им нужны цифры, графики, гарантии прибыльности, рентабельность. Неважно как человек говорит, двигается, держит себя, какое у него образование и насколько развиты его деловые навыки. Главное — его конечная цена.

— Чем обязан повышенному вниманию? — спрашиваю я.

— Ты главный и прямой наследник линии Морганов, Джером, — с апломбом отвечает Моро. — И я хочу понимать, унаследовал ли ты хватку отца и его амбиции или же, как сын Антонио Андервуда, предпочитаешь разводить породистых лошадей, или чужими руками открывать казино и проводить дни и ночи в низкосортных борделях, как Зак Морган. Ты молод, чтобы рассматривать твою кандидатуру на должность, занимаемую нашим щедрым именинником. Однако согласно моим отчетам, возраст не имеет отношения к результатам твоей деятельности.

— Они удовлетворительны или требуют больших усилий? — уточняю я. Андервуд прищурившись смотрит на меня, отвечая за Квентина Моро.

— Они впечатляющи, молодой человек. Если бы мой сын наполовину был настолько хорош, я бы уже ушел на покой, — он непроизвольно прижимает руку с бокалом вина к груди. Антонио Андервуд старше других членов правления на пару десятилетий. Его лицо испещрено морщинами, но в цепких глазах светится пытливый ум и уверенность, говорящая о том, что он еще не готов уступить свое кресло кому бы то ни было.

— То есть ты предлагаешь отправить на покой меня? — сводит все в шутку Логан. — Отправляешь на пенсию, Тони? Не рановато ли?

— Антонио просто высказал свое мнение. Я с ним солидарен. Парень талантлив и перспективен, — сухо произносит Моро, проигнорировав шутку Моргана. — Это я отправил Джерому приглашение, Логан. Ты держишь племянника вдали от высшей лиги. Но через несколько недель он станет официальным совладельцем корпорации и вполне вероятно захочет занять соответствующее место в совете правления.

— Мое место? — перестав улыбаться, резко уточняет Логан. Моро невозмутимо кивает, бесстрастно встречая его разъяренный взгляд.

— Не мое же. В любом случае, ты знал, что твое назначение временно. Ты слишком одержим удержанием своей власти, и в последнее время совершаешь много ошибок, а твой племянник — ни одной существенной. Никто не отстраняет тебя от участия в работе корпорации. Твои способности и преданность делу даже не обсуждаются.

— Ты сейчас серьёзно? — рычит Логан. Я, честно говоря, чувствую себя лишним. Пью шампанское, наблюдая за разборками «вожаков». Похоже, зря волновался. Даже производить впечатление не понадобилось.

— Угомонись, Морган, — вступает в полемику Романо. — Моро просто рассуждает. Твои волнения преждевременны. Никто в одночасье не посадит парня в твое кресло. У него недостаточно опыта и знаний специфической стороны нашего бизнеса. На обучение потребуются годы. Но я тоже ознакомился с отчетами по работе компаний, управляемых Джеромом. Уверенный плюс в каждом полугодии. Сложно отрицать его готовность к большой игре, когда на руках имеются официальные цифры. Или ты не согласен?

— Ему двадцать четыре года…

— Мне было двадцать два, Логан, когда я стал частью Медеи, — подал голос Андреас Аванчини.

— Твой отец погиб, других наследников не было. И вспомни, сколько дров ты наломал вначале.

— Ошибки случаются у каждого, Логан. Опыт так и получают. Но суть даже не в этом. Ты причисляешь себя к числу наследников, хотя знаешь, что у тебя в распоряжении только три процента акций против пятнадцати Джерома. Напомнить, что наследование согласно внутренним правилам корпорации осуществляется исключительно по прямой линии или же путем назначения приемника, если кровных родственников не имеется?

— У меня нет проблем с памятью, — огрызается Логан, окидывая меня полным ненависти взглядом. Мне сложно скрыть ощущение внутреннего триумфа, ну и пусть первый успех после череды потерь не вполне заслужен и устроен усилиями Моро, чьи мотивы для меня по-прежнему неясны и туманны.

— Я хочу пригласить тебя посетить главный офис Медеи на следующей неделе, Джером, — не глядя на Логана Моргана, закипающего от гнева и покрывшегося красными пятнами, твердым тоном с металлическими нотками произносит Моро. И это не пожелание, не приглашение, а прямой необсуждаемый приказ. — Время согласуем, и я пришлю за тобой свой личный вертолёт.

— А как насчет моих прямых обязанностей по управлению Бионикой и Полярисом? — уточняю я, чувствуя на себе свирепый взгляд Логана. Что, дядя, угодил я с подарком?

— Полярис был испытанием, идеологом которого являлся я, и ты выдержал экзамен, пока Логан пытался чинить тебе препятствия. Я предлагаю тебе выбрать приемника. Думаю, мы оба знаем, кем он, точнее она, будет, — сдержанно улыбается Моро, и я бросаю взгляд на появившуюся в зале именно в этот момент Ребекку Томпсон в длинном вечернем платье в пол, облегающем ее сексуальные женственные формы. И я подмигиваю, поймав теплый взгляд карих глаз. Черт, это ребячество. Но, похоже, я выполнил условие Ребекки и даже раньше срока. — А с Бионикой придется пока поработать.

— Неплохой старт, парень, — фыркнул Романо, хлопнув меня по плечу. И я только сейчас вспомнил об озвученной Моро угрозе, которая может исходить от оказавших мне сейчас неожиданную поддержку членов правления. Они еще не в курсе планов Квентина назначить меня своим приемником, что предоставит мне решающую ключевую роль в управлении корпорацией, и противостояние с этими акулами большого бизнеса мне предстоит в недалеком будущем.

Далее разговор плавно смещается на обсуждение рабочих процессов и прочих тем делового характера. Количество гостей постепенно увеличивается, великая пятерка Медеи разбредается в разные стороны, вступая в дискуссии с вновь прибывшими, среди которых малоприятная мне персона Зака Моргана с длинноногой рыжей моделью.

— Ты не говорил, что Зак тоже приглашен, — напряженно замечаю я, обращаясь к Моро, составляющему мне компанию.

— Он сын именинника. Было бы странно, если бы его здесь не было, — иронично парирует Квентин. Мы выходим на балкон, но я продолжаю пристально следить за передвижениями Зака, зная его склонность к непредсказуемым поступкам. Фей находится в компании других женщин в противоположной стороне салона, вежливо раздавая улыбки своим манерным собеседницам. И в отличие от Зака, она пока его не замечает. Черт, если бы я знал заранее, то предупредил бы. Фей будет в ярости.

— Не переживай. Твоя красавица сможет за себя постоять, — заметив мою озабоченность, «утешает» Моро. Мне хочется бросить в ответ что-то резкое, пренебрежительное, но сегодня этот человек продемонстрировал свою лояльность и как минимум заслуживает уважительного отношения за оказанное покровительство, как максимум — благодарности.

— Ты это по выражению ее лица прочитал? — все же не смог удержаться от иронии. Квентин понимающе кивает. Скользнув по его бледному лицу беглым взглядом, отмечаю, что Моро выглядит уставшим и изможденным, белки покрыты сеточкой капилляров, проступающие на висках и кистях рук синие вены, натянутая сухая кожа. Сейчас я не сомневаюсь в том, что передо мной стоит смертельно-больной человек. Вопрос в том — сколько он еще продержится в строю. Жестоко, но я обязан думать о себе в первую очередь.

— Фей Уокер — очаровательная кошечка, которая всегда будет приземляться на четыре лапы, с какой бы высоты не падала, — туманно заявляет Моро, делая глоток из бокала с прозрачным напитком. Не думаю, что там алкоголь. Возможно, просто минеральная вода. — Она из тех, что гуляют сами по себе, и сколько бы ты ни пытался ее приручить, ничего не выйдет. Нельзя выглядеть таким влюбленным, Джером. Особенно в твоем положении. Если хочешь защитить ее, то не смотри так, как сейчас.

— Как? Как я смотрю? — наигранно, бесстрастно уточняю.

— Словно она единственная во вселенной, — с улыбкой на выдохе отвечает Моро…

— У тебя богатое воображение, — качаю головой, хотя отрицать очевидное сложно. Никогда не думал, что мои чувства к Фей так бросаются в глаза.

— У меня богатый опыт, Джером, — парирует Квентин. И снова нечего возразить в ответ. — И я знаю, о чем говорю. Прекрасные женщины, как цветы. Душистые, совершенные. Благоухают и влекут в момент своего цветения. Желанные, гибкие, свежие, как капли утренней росы, и чтобы сохранить их такими навечно, мы порой совершаем неисправимую ошибку.

— Какую же? — терпеливо задаю ожидаемый вопрос, готовясь к новой порции философии и рассуждений. И Моро с одухотворенным видом пророка продолжает:

— Помещаем за ограждение, в неволю, в свой личный сад, обнесенный забором, поливаем и удобряем. А потом в один прекрасный день приходит вор и срывает наш любимый особенный цветок, оберегаемый с трепетом и заботой, вдыхает его аромат и бросает под ноги.

— И в чем мораль? — скептически интересуюсь я.

— Никакой морали, Джером, — пожимает плечами Квентин, глубокомысленно улыбаясь. Я закуриваю сигарету, на время отвлекаясь от наблюдения за Фей и устремляя взгляд в высокое безмятежно-синее небо, пронизанное золотыми солнечными лучами. Тающие облака, легкий бриз, серебристые блики в лазурных прозрачных водах, на горизонте сливающихся с небесами. Яхта медленно и мягко начинает движение, отплывая от берега. Значит, все приглашенные гости собрались. Пока я любуюсь пейзажем, вдыхая солоноватый воздух, Моро продолжает проповедь: — Аморально держать свободолюбивый цветок в неволе. Если бы мы не прятали его так тщательно, то вору не пришло бы в голову, что он имеет какую-то особую ценность. Для него это просто цветок, обычный, похожий на сотни других бесполезных растений.

Я закуриваю сигарету, рассеяно кивая. Цветы, волки, стаи, кошечки, хищники. Удивительный глубокий внутренний мир прячется за холодными масками миллиардеров, несущих на плечах всю тяжесть своих капиталов. Близость скорой смерти, возможно, частично повлияла на восприятие Квентином окружающей его реальности. Иногда он рассуждает как безумец, хотя все они — теневые правители, отчасти одержимы, иначе не достигли бы таких высот.

— Я помню себя в твоем возрасте, Джером. Время иллюзий и первых настоящих потерь. Они ощущаются так остро, кровоточат, оставляя глубокие шрамы, которые спустя десятилетия никто не рассмотрит, и ты сам не вспомнишь, кто и когда их оставил.

— Это вряд ли, — резко возражаю я.

— Поверь, так и будет, — снисходительно утверждает Моро. — На живые искренние чувства способна только молодость. И поэтому я советую тебе не торопить события, насладиться мгновением боли и радости. Они редко могут существовать раздельно, как две стороны одной монеты, как инь и янь. В мои годы ты будешь скучать по бурным страстям и перенесенным страданиям. Опыт даст тебе иммунитет, он как универсальная вакцина вытравит из души уязвимые места, выстроит несокрушимые стены, за которыми не останется ничего по-настоящему стоящего. Цели, поставленные задачи и найденные решения. Эмоции постепенно угаснут, сердце охладеет. Ты будешь спорить. Я вижу в твоих глазах огонь, и я завидую тебе, Джером. Я на него не способен. Мой удел — театр одного актера и почти сыгранная пьеса, которая не принесет мне ни радости, ни разочарования.

— Ты бы не отказался от волшебной таблетки, Квентин? Жаль, что Даниэль Морган не разработал мужской Аналог Купидона, — иронизирую я. Моро туманно улыбается уголками губ. Его глаза всегда одинаково спокойно-равнодушны. И я верю, что его чувства и эмоции давно угасли, и он отчаянно ищет способ воскресить их. Это желание вызвано исключительно ограниченным запасом времени. В обратном случае мы бы с ним сейчас не беседовали на столь странные темы.

— Если бы такой аналог существовал, то носил бы иное название. Венера, Афродита или даже Фей. В ней действительно есть нечто особенное, неразгаданное, — и мы оба не сговариваясь поворачиваем головы в сторону мисс Уокер. Она перехватывает мой взгляд и улыбается нежно, чувственно, затрагивая внутри меня невидимые нити, крепко связывающие с ней.

— Она похожа на твою мать. Та когда-то смотрела на меня точно так же. Мы были счастливы, Джером. Но я недостаточно ценил дар судьбы, которым владел. Сейчас даже эти чистые воспоминания поблекли, потрескались, потемнели от времени. Удивительно, но сходство и правда есть. Цвет волос. Глаз. Нежность во взгляде. Уязвимая беззащитность, пробуждающая в нас инстинкты защитника. Они всегда знают наши слабые места, Джером. Женщины… они, как цветы.

— Я уже понял, — кашлянув, напоминаю я. — Кто этот человек? Я его не видел раньше, — перевожу Моро на более приземленную тему, кивая в сторону высокого седоволосого подтянутого мужчины в темно-синем стильном костюме, как и все остальные источающего власть и роскошь. У него неопрятное, я бы сказал, заносчивое высокомерное выражение лица и жесткая полуулыбка, которая кажется нервной и является частью образа.

— Наша финансовая подушка, давний бизнес-партнер. Генри Лайтвуд. Ты слышал о Триаде?

— Да. Конечно, — отвечаю я. Вопрос риторический. О Триаде известно всем, кто имеет какое-либо отношение к «высшей лиге». Но о Лайтвуде я слышу впервые.

— Этот человек находится за ширмой. Он не один, но мы имеем дела с Триадой исключительно через Лайтвуда. Официальные директора имеют весьма ограниченные полномочия. А Генри может все. Ты не видишь связи? Триада, Медея….

— Намекаешь, что корпорации связаны не только контрактами? — уточняю я.

— Я говорю о том, что мы все немного мечтатели. Утратив чувство прекрасного, мы ищем его в словах, деталях, образах. Отсюда такая тяга к актрисам, моделям, редким картинам и объектам искусства. Мы паразитируем на чужих эмоциях, воруем и заимствуем. Мы имитаторы. Неудивительно, что однажды Даниэль Морган додумался до рецепта особого препарата, подменяющего истинные чувства на фальшивые. Хотя, не сам додумался. По сути, он украл его у наивных африканцев и превратил в оружие массового поражения…

— Рядом с Лайтвудом его сын? — прерываю я Моро, обращая свой взгляд на худощавого молодого человека с черными волосами и скучающими темными глазами. Высокий, небрежно-элегантный, откровенно снисходительно взирающий по сторонам. И в его внешности, выражении лица, аристократических выразительных чертах есть что-то завораживающее и надрывное. Он привлекателен, насколько я могу судить, и мгновенно становится главным объектом для наблюдения всех присутствующих. Учитывая положение Генри Лайтвуда, повышенное внимание к его спутнику кажется несколько странным.

— Его подружка, — ухмыляется Моро. Сбрасываю пепел, поднимая на Квентина недоумевающий взгляд, и снова смотрю на парня. — Современное общество снисходительно смотрит на чужие пороки. Не удивляйся, Джером. Мы живем в двадцать первом веке. В стране, пропагандирующей свои лояльные взгляды к меньшинствам, — поясняет Моро.

— Я не часто по работе сталкивался с представителями нетрадиционной ориентации. И удивить меня сложно очередной однополой парой. Просто я бы никогда не подумал…

— Дино Орсини интересный субъект. Говорят, у него бурная личная жизнь, в которой есть место и женщинам, и мужчинам, но, как правило, и тех, и других ждут проблемы, как только Лайтвуд узнает об измене своего питомца. Когда ты займешь мою должность, тебе придется достаточно часто взаимодействовать с Лайтвудом. Держись подальше от Орсини. Мой совет. Он копает под своего благодетеля и ищет связи, как совсем недавно это делал ты в отношении Логана.

— К слову о моем любимом дяде. Я давно не видел Роберта Крауза.

— В данный момент Крауз для тебя не опасен. Я максимально облегчил твою жизнь на ближайшие два месяца. Просто постарайся сделать так, чтобы мелкие неприятности, а без них никак, не выбили тебя из равновесия.

— Мое состояние далеко от равновесия. Моя приемная семья погибла, но даже похоронить их не имею возможности. Секретарша недавно найдена мёртвой в гетто. А друг отца сгорел в собственном доме.

— Злой рок всегда сопровождает тех, кому суждено изменить историю, — глубокомысленно изрекает Моро. — Мы не знаем, сколько в нас заложено силы и терпения, Джером. Но жизнь обязательно раскроет весь потенциал.

— Да, я знаю, — рассеяно киваю я и продолжаю его мысль. — Бог дает человеку столько испытаний, сколько он способен выдержать.

— А Дьявол дарует нам искушение, сладость греха, алчность и стремление к удовлетворению низменных потребностей. Чаша весов рано или поздно всегда склоняется в пользу последнего, — пафосно парирует Квентин. Я залпом осушаю бокал шампанского и ставлю на столик.

— По-моему очаровательная Ребекка Томпсон собирается отблагодарить тебя за свое преждевременное назначение. Сообщи ей лично. А я оставлю вас, — туманно улыбается Моро и, вежливо поприветствовав мисс Томпсон, оставляет нас наедине.

— Выглядишь сногсшибательно, — заявляет Ребекка, окидывая меня придирчивым взглядом.

— То же самое собирался сказать, когда увидел, что ты идешь ко мне, — ухмыляюсь я, приветственно пожимая ее тонкие пальцы. — Рад тебя видеть, — добавляю искренне.

— И я тебя. Наши дела в полном порядке…

— Я знаю. Больше никаких отчетов, — обрываю Бекку на полуслове.

— Что ты имеешь в виду? — мрачнеет она.

— Ты только что получила должность генерального директора Поляриса. Поздравляю, — с невозмутимой улыбкой сообщаю я. Мисс Томпсон меняется в лице, на котором мелькает целая гамма оттенков эмоций от неверия до потрясения.

— Ты сейчас шутишь? — сдавленным от волнения голосом спрашивает Ребекка.

— Нет. Я говорил с Моро. Ты сама видела. Он дал добро.

— Безумная новость, Джером! — восклицает Ребекка, глаза ее сияют, даже кожа светится от удовольствия. — Как тебе удалось? Мне стоит тебя бояться? Кто еще способен на подобное?

— Я принимаю твою благодарность, — снисходительно ухмыляюсь я.

— Да я готова расцеловать тебя ниже пояса прямо здесь, — полушёпотом сообщает Бекка, полыхнувшие глаза не оставляют сомнений в том, что она не лукавит. — Представь, как вытянутся эти высокомерные лица?

— Боюсь, в таком случае ты потеряешь должность, даже не вступив в нее. Аморальное поведение! Публичный скандал, — смеюсь я.

— Тьфу на них. Тоже мне публика. Здесь много свободных кают, — добавляет с сексуальной искушающей улыбкой, наклоняясь ко мне. Ее выдающаяся грудь выглядит аппетитно в глубоком декольте маленького черного платья от Шанель. Банально, но со вкусом. В ней есть что-то от венецианских куртизанок. Умная, ухоженная, сексуальная, самодостаточная. Иметь Ребекку в качестве любовницы необременительно и приятно. Она очаровательная и непосредственна, но может производить и другое впечатление. Со своими подчиненными и коллегами мисс Томпсон надевает маску жесткой стервы и умеет нагнать страху даже на самых стойких мужчин. А теплые необременительные отношения, образовавшиеся между нами, скорее всего, являются исключением из правил.

— Прости, милая. Но я не один сегодня, — мягко улыбаюсь я. — Может быть, в другой раз.

— Ну да, дождёшься тебя теперь, пожалуй, — разочарованно протянула женщина. — Я говорила, что ты был моим лучшим любовником за последние полгода?

— Полгода? Я оценивал свои способности выше, — с притворным разочарованием вздыхаю я.

— Вас хвалить нельзя, Джером. Наглеете, — Ребекка чувственно смеется, запрокинув голову и делая глоток шампанского из своего бокала, бросает на меня многозначительный взгляд. — Становитесь несносными. Так кто она? Та неуловимая похитительница сердца самого завидного холостяка штата?

— Ты слишком любопытна, Ребекка. Я пришел с девушкой, но это не то, что ты думаешь, — лаконично отрицаю я.

— Тебе не удастся обмануть меня, Джером. Всех остальных — да, — мисс Томпсон туманно улыбается. — Я просто хочу ее увидеть.

Я бегло пробегаюсь взглядом по лицам гостей, ведущим светские беседы, пытаясь найти Фей среди присутствующих. Во время разговора с Моро я не упускал ее из виду, но появление Ребекки отвлекло меня. Черт, еще пять минут назад я точно видел Фей рядом с высокой брюнеткой в бледно-голубом шифоновом платье, а сейчас ее там нет. Брюнетка на прежнем месте и занята беседой с другой девушкой. Я несколько раз оглядываю помещение с пристальным вниманием. Блондинке в алом ярком платье сложно остаться незаметной. Возможно, Фей отлучилась в дамскую комнату.

— Эй, ты чего так напрягся? — заметив мою обеспокоенность, тревожно спрашивает Ребекка, коснувшись локтя кончиками пальцев.

— Все нормально. Тебе показалось, — отрицательно качаю головой, но это не так. Ни хрена не нормально. Потому что Зака Моргана я тоже не вижу среди гостей. Опыт последних дней научил меня не верить в совпадения.

— Она куда-то вышла. Извини, но придется поумерить свое любопытство, Ребекка, — напряжённо отвечаю я, стискивая челюсти, продолжая свои зрительные поиски.

— Девушка в красном? — интересуется мисс Томпсон, и я перевожу на нее тяжелый взгляд. Она смущенно улыбается, делая шаг назад. — Тише, парень. Нельзя так реагировать. — удивленно глядя на меня добавляет Ребекка. — Кажется, я видела ее. Она поднималась на верхнюю палубу по центральной лестнице, — и поспешно добавляет, заметив потемневшее выражение на моем лице: — Одна. Успокойся.

— Я не нервничаю.

— Да мне дурно стало от одного твоего взгляда, Джером, — хмурится Ребекка, рассматривая меня с нескрываемым недоумением. — Держи себя в руках.

— Я сейчас вернусь, — мой взгляд уже прикован к той самой лестнице, по которой, если верить словам Бекки, скрылась Фей. Нельзя было оставлять ее одну среди ядовитых охотниц. Неудивительно, что она сбежала от их неприятного и скучного общества.

— Эй, — Ребекка хватает меня за локоть, когда я стремительным шагом покидаю балкон. Обернувшись, я бросаю на нее раздраженный взгляд. — Не натвори бед, Джером. Сегодня не время и не место для скандалов.

— Я не нуждаюсь в советах, Бекка, — стряхнув назойливую руку, в достаточно резкой форме завершаю затянувшийся диалог и направляюсь через просторный, наполненный гостями салон в сторону лестницы. Меня трижды останавливают, вовлекая в пустые разговоры.

— Кого-то потерял, Джером? — раздается за моей спиной насмешливый голос человека, общество которого для меня ненавистно и отвратительно. Я собираюсь проигнорировать его, сделать вид, что не услышал, но Логан Морган не сдается.

— Торопиться не стоит. Могу заверить тебя со стопроцентной уверенностью, что ты уже опоздал, — добавляет Морган с триумфальными злорадными нотками в голосе. Я резко оборачиваюсь и смотрю в бледные полные презрения глаза. — Я видел, как Зак поднялся за твоей подружкой. Мы оба знаем, что мой сын не любит терять время зря. Мне одно непонятно, как потратив столько усилий на то, чтобы копать под меня, ты не додумался проверить шлюху, с которой спишь? Скажи, достоин ли доверия корпорации молодой зеленый юнец, не способный удержать собственную любовницу?

— У тебя богатое воображение, Логан, — резко бросаю я, стиснув челюсти. Сжимаю кулаки в карманах пиджака, пытаясь напомнить себе, что физическая демонстрация силы в этом обществе не в приоритете. Хитрость и ловкость ума, железное самообладание, но, чёрт, каждое его слово ударило в цель, оставило после себя горькое послевкусие и нарастающее ощущение краха. Логан снисходительно улыбается, обходя меня сбоку, и заграждает своей внушительной фигурой лестничный проем. Вальяжно опускает руку на перила, рассматривая меня с задумчивым выражением лица.

— Брось, мой дорогой мальчик, у меня его вовсе нет, — наконец, произносит он. — Ты можешь подняться и убедиться в том, что я прав, или мы с тобой выпьем по стану виски, они спустятся, и ты сделаешь вид, что ничего не заметил. Как тебе такой вариант? Я бы на твоем месте выбрал именно его.

— Пошел к черту, — рявкаю я, отталкивая Логана, и стремительно поднимаюсь по ступеням.

Я не верю ему, не верю ни одному отвратительному намеку в сторону Фей, ни одному грязному слову, потому что я знаю ее. Я влюбился в нее, когда мне было семнадцать, и пронес свое чувство до настоящего времени. Если бы она не была особенной и совершенной, то разве я смог бы так сильно любить ее? После стольких доступных женщин, что прошли через мою постель, я могу увидеть разницу между… Нет, не хочу даже думать о ней в таком контексте. Это унизительно, недостойно, несправедливо. Но предательские мысли о мелких, вызывающих сомнение событиях уже пронизывают мою голову пульсирующей болью. Зак какого-то хрена звонил ей, и странная история с Кайли Грэм, в которую втянуты все мы. У меня не было времени заняться этим случаем серьезно. Слишком много всего навалилось, и каждая новая катастрофа казалась разрушительнее предыдущей, не успевая распутать клубок, я попадаю в очередную передрягу. Вереница непредсказуемых событий, вмещающая в себя потери, встречи, сокрушительные известия. Расставания, перелеты. Безумие, охватившее мою жизнь, крепко протянуло свои щупальца в мой мозг, подчинило себе здравый смысл и инстинкты, заглушило голос интуиции, предчувствий.

Я довёл себя до настоящей паранойи, пока поднимался по одному единственному пролету. Пара мгновений тянулась как вечность. На верхней палубе никого. Бесконечная синь небес и кричащие белые чайки, парящие над яхтой. Я облегчённо выдыхаю. Ветер раздувает мои волосы, и я прикрываю глаза на пару секунд, испытаю легкое головокружение. Мое сердце выравнивает ритм, туман рассеивается, мысли обретают ясность. Расстегнув пиджак, я рассеянным взглядом скольжу по прямоугольному небольшому бассейну с кристально-голубой прозрачной водой, окруженному удобными мягкими шезлонгами и кожаными диванами. На этой палубе тоже имеется бар со стульями на высокой ножке и круглыми столиками. Моторная яхта, больше напоминающая роскошную виллу на воде, плавно и неторопливо движется вдоль береговой линии Майами, которая отлично просматривается с места моего наблюдения. Но на любование и созерцание городских пейзажей с одной стороны и безмятежных волн, отражающих солнечный свет, с другой — у меня нет времени.

Нужно найти Фей. Достаю мобильный и набираю ее номер, проклиная себя за то, что не сделал это еще внизу. Несколько мучительных секунд слушаю длинные гудки, чертыхаюсь. Сбрасываю и набираю снова. Та же история. Черт… Напряжение и дурные предчувствия снова возвращаются, сковывая мышцы. Она поднялась сюда, но могла незаметно спуститься по задней лестнице, и мы просто разминулись. Продолжая мучить свой телефон, я двигаюсь мимо столиков, кресел и бассейна под навесом, собираясь пройти в другой конец верхней палубы через каютный отсек. И вздрагиваю от неожиданности, замечая под одним из шезлонгов туфли Фей. Я узнаю их сразу, хотя пытаюсь убедить себя, что любая из девушек внизу могла прийти точно в таких же, подняться наверх и забыть, но понимаю, насколько жалким кажется мой вариант. Я медленно наклоняюсь и поднимаю пару изящных туфелек двумя пальцами. Каюты находятся сразу за бассейном. Дверь закрыта, все еще закрыта. У меня есть время воспользоваться советом Логана. Вернуться вниз, выпить виски, дождаться Фей и выслушать ее версию совместного исчезновения с Заком Морганом. И я даже поверю, если рассказанная даже с запинками история будет идеальной и логичной. И возможно, настоящей, потому что может существовать миллион причин, вынудивших Фей уединиться для разговора с Заком. Но мне плевать, я просто хочу убедиться, что мне не за что ее убивать. Бесшумно открываю дверь и оказываюсь в узком, тускло освещенном коридоре и вижу еще две двери, ведущие в каюты.

Я крадусь, как вор, продвигаясь вперед, пока не оказываюсь около первой. Она слегка приоткрыта. Достаточно, чтобы увидеть главное… Я цепенею от представшей моему взгляду картины, уничтожающей последние попытки найти оправдания и логичные объяснения… их просто не существует. Я не готов, никто не может быть готов к подобному. Это не просто удар ниже пояса, хуже. Она меня убила, и я не уверен, что смогу ответить тем же. Мой разум цепляется за жалкий поиск объяснений, но тщетно. Мне хочется зажмуриться, чтобы убедиться, что я не вижу самый грязный и омерзительный из своих кошмаров, самый жестокий из-за своей внезапности. Но я смотрю с самоубийственным упрямством, застывший от отвращения, чувствуя, как внутри меня разверзается ледяная пропасть, в которую осыпаются обломки последних иллюзий и надежд на то, что в моей жизни есть место чему-то прекрасному. Искреннему, светлому. Ложь и грязь. Видимо, я не заслужил большего.

Девушка, которая миллион раз клялась, что любит меня, прямо сейчас доказывает это сидя на туалетном столике с задранным до талии подолом и раздвинутыми ногами, между которых движется светловолосая голова Зака Моргана. Он стоит на коленях, без пиджака, в расстёгнутой рубашке и со спущенными брюками. Вид его голого зада омерзителен, как и резкие движения ладони вдоль полового органа, находящегося в полной боевой готовности. Он лижет ее, издавая тошнотворные чмокающие звуки, одной рукой сжимая сосок на оголенной груди, второй лаская свой член. Голова Фей откинута назад и упирается затылком в зеркало, глаза прикрыты от удовольствия, щеки пылают. Она сдавленно стонет, впиваясь пальцами в волосы ублажающего ее любовника. Бедра, которыми еще пару часов назад я так искренне восхищался, подрагивают, сигнализируя о том, что она близко…

— Быстрее, нас могут хватиться, — хрипло шепчет Фей. Мне хочется оглохнуть, исчезнуть, сделать хоть что-то, чтобы прекратить эту безжалостную пытку над своей душой и сердцем. Состояние окаменения не проходит, и я чувствую, как мое сознание раздваивается, отрицая увиденное, перед глазами мелькают красные и белые точки, но не защищают. Не умоляют боли. Разбитый, задыхающийся, покрывшийся ледяным потом, я силюсь закрыть свои глаза и не могу.

Отрываясь от промежности Фей, Зак гортанно смеется, вытирая губы тыльной стороной ладони. Резко поднимается с колен и, раздвигая бедра любовницы шире, вбивается в нее резким толчком.

— Хочешь быстро? Могла попросить раньше. Люблю, когда ты просишь, — тяжело дыша, низким напряжённым от возбуждения голосом отвечает Морган, совершая ритмичные мощные толчки. Удары плоти становятся громче, и парочка, больше не сдерживаясь, стонет в унисон. — Сильнее, детка?

Она что-то бормочет, находясь в состоянии нирваны, задница скользит по поверхности столешницы, пальцы впиваются в мужские ягодицы. Грязные звуки чужого секса вырезают на моем сердце новые шрамы, вскрывают затянувшиеся рубцы, поливая их ядом, обильно, не щадя. Она громко вскрикивает, содрогаясь в оргазме, тело выгибается, принимая резкие толчки потеющего задыхающегося любовника.

Можно ли гореть, чувствуя внутри разрастающийся арктический холод? Теперь я знаю, что да. Пережив, но не смирившись с потерями близких людей, я и не предполагал, что боль может быть такой ледяной. Руки начинают мелко дрожать, и это ощущение возвращает меня в реальность. Тело обретает подвижность, а дикая ярость окрашивает мир в алые цвета.

Ударом ноги я распахиваю дверь шире, швыряя туфли, которые держал в руках, в совокупляющуюся парочку. В два шага оказываюсь за спиной Моргана, хватая за волосы и отрывая от приятного для него занятия. В ушах стоит гул, я одержим одним единственным инстинктом — уничтожить, стереть с лица земли, порвать на части. Разворачиваю Моргана лицом к себе и наношу сильный удар кулаком. Отшатнувшись, он удерживается на ногах, прикрывает разбитый нос ладонью, второй рукой пытаясь подтянуть брюки. Я бью снова, опрокидывая подонка на пол. Он не сопротивляется, туманным удивлённым взглядом взирая на меня.

— Какого хера, придурок, — хрипит он, кровь фонтаном хлещет сквозь его пальцы, которыми он держит сломанный нос, заливает его безупречную рубашку, стекает по голой груди, покрывая даже опавший от неожиданной кульминации член.

— Вставай, мразь, — ледяным тоном приказываю я.

Сбоку раздается шорох. Это трусливая сучка, воспользовавшись моментом, шмыгнула в распахнутую дверь. Но с ней я разберусь позже.

— Иди на хрен, псих. Она просто еще одна бл*дь. Ты не верил, а я тебе говорил… — захлёбываясь кровью, выкрикивает Зак, пытаясь отползти от меня.

Я наклоняюсь и рывком поднимаю на ноги, и снова бью, еще и еще, пока он не затыкается, сворачиваясь на полу и пряча лицо в руках. Я пинаю его ногами, не обращая внимания на сдавленные стоны. К черту правило: лежачего не бьют. В моем случае оно не работает, и мне по хрен в этот момент выживет сучонок или нет. Я готов сейчас убить не только Зака Моргана, но и всю великосветскую компанию, собравшуюся на главной палубе, взорвать гребаную яхту вместе с зазнавшимися высокомерными моральными уродами. Именно это они сделали с моим отцом, с человеком, ставшим для меня примером, и моим братом, так и не оправившимся от первого удара, нанесенного этими же тварями. И неважно, чьими руками, я знаю, что они виновны.

Когда Зак перестает дергаться и подавать признаки жизни, багровая пелена постепенно отпускает мой разум. Ярость все еще клокочет внутри, но теперь к ней присоединяется хладнокровный расчет и четкий план действий. Не глядя на окровавленную падаль, я прохожу в ванную комнату и быстро мою руки, оценивая свое отражение, потом лицо, поправляю галстук, вытираю ладони. Механические действия, не требующие работы мысли. Из зеркала над раковиной на меня смотрит бесстрастный невозмутимый молодой мужчина в безупречном костюме. Ледяной, твёрдый взгляд, жесткая линия губ, напряженные скулы. Лицо незнакомца кажется мне мрачно-привлекательным, уверенным, бесстрастным. И я с горькой усмешкой осознаю, что именно эта маска теперь станет приоритетной, а возможно и пожизненной.

Я выхожу из каюты уверенным неторопливым шагом, не бросив ни одного взгляда на скорчившееся неподвижное тело Зака. Спускаюсь вниз, где меня ожидает светящийся злорадством Логан Морган. Утешает одно в сложившейся ситуации — его триумф будет недолгим.

— Отличный праздник, — бесстрастно произношу я, поравнявшись с ним. Моя новая маска безупречна. — Сожалею, что не могу остаться до самого конца. Возникли неотложные дела.

В глазах Логана плещется недоумение. Разумеется, он ожидал другого. Унизить меня хотел, растоптать и поглумиться над глупым влюблённым мальчишкой. Увы, ничего не вышло. Никаких скандалов, мой дорогой дядя. Я уже выпустил свой гнев на волю, а ты, к сожалению, не успел получить удовольствия от представления.

— Приятного вечера, — хлопаю Логана по плечу и прохожу мимо. Размеренной твердой походкой иду через зал, чувствуя прикованные ко мне вопросительные взгляды гостей. Они расступаются, ощущая исходящую от меня звериную энергию, опускают глаза в смущении. Я все-таки Морган, черт бы их побрал. Во мне клокочет жажда убийства и насилия, которые раньше никогда не были такими мощными, рвущимися наружу. Самоконтроль и хладнокровие — напоминаю себе, уверенно двигаясь вперед. На манжетах моей темно-синей рубашки багровеют брызги крови, костяшки пальцев разбиты о мерзкую физиономию Зака. Уверен, что многие заметили, но мне пох*й. Оставляя позади себя любопытные взгляды, выхожу на заднюю корму, где под навесом располагаются катера и водные мотоциклы. Разумеется, я выбираю катер. Парень из команды экипажа помогает мне спустить его на воду и торопливо рассказывает, как управлять мелкогабаритным судном, поняв, что на длительный инструктаж у него просто нет времени. Никто не останавливает меня, не задает вопросов. И я не спешу сказать «до свидания». Завожу мотор и уношусь в сторону берега, оставляя за собой белый след бурлящей пены.

На берегу меня встречает Дрейк на черном БМВ. Получив четкие указания, он на бешеной скорости мчит в аэропорт и чрез два с половиной часа мы уже в небе. Я не позволяю себе погрузиться в поток навязчивых тяжелых мыслей, фильтрую их, распределяя на правильные и нет. Никакой жалости к себе, я не собираюсь страдать и расклеиваться. У меня совершено другие планы на будущее, не вызывающие во мне опасения и сомнений, потому что я только что избавился от своей последней слабости и единственном напоминании о том парне, которым был когда-то.

Из аэропорта Дрейк доставляет меня в пентхаус. Не могу заявиться в дом Дракулы и показаться на глаза Джошу в таком виде: костюм в пятнах крови, сбитые костяшки пальцев, содранная кожа на которых неприятно саднит. Дом Дракулы… черт, если задуматься, то являясь в данный момент владельцем дома, выходит, что я и есть Дракула. И даже выгляжу соответственно. Знаю — это черный юмор, но на другой я пока не способен. Мне необходимо переодеться и принять душ, чтобы снова почувствовать себя «почти» человеком. О последствиях избиения Зака я думаю в последнюю очередь. Такие выродки на удивление живучие. Уверен, что он отделается сломанным носом и несколькими гематомами. Что делать с Фей решу завтра… Даже мысленное упоминание ее имени сжимает в пульсирующий комок все мои внутренности. Нет! Гоню прочь мучительные воспоминания, пошлые картинки, подкидываемые жестокой немилосердной памятью вперемешку с другими… Еще утром она смотрела на меня, как на единственного мужчину на планете, льнула ко мне так, словно оторваться не было сил. Стоп! Хватит. Кажется, я произношу это вслух, закрывая воспалённые глаза.

Индивидуальный лифт поднимает меня в личные апартаменты, и мне не нужно беспокоиться, что кто-то увидит меня таким… обезумевшим. Право на личное пространство — одно из преимуществ финансовой независимости. В своем пентхаусе я могу закрыться от всего мира на сутки, недели, и никто не посмеет потревожить меня, если я сам не захочу обратного.

Сегодня никаких скоропалительных решений. Душ, отдых, глоток виски. Мне необходимы светлая голова, дееспособный ум и отличное физическое состояние. Посвящу завтрашний выходной только себе и, может быть, смогу найти правильное решение, сделать верный ход, отыскать логичное объяснение происходящим событиям в моей жизни.

Переступив через порог апартаментов, я сразу ощущаю в квартире чужое присутствие. Я тихо прикрываю за собой дверь, и, затаившись, прислушиваюсь к звукам негромких голосов в гостиной. Черт, не стоило отпускать Дрейка. В пентхаус проникнуть практически невозможно. Система защиты создавалась индивидуально, и взломать ее способен только профессионал или создатель. Достаю телефон, собираясь набрать номер телохранителя и одновременно зрительно оценивая расстояние между гостиной и моим кабинетом, где в верхнем ящике стола находится пистолет, приобретенный несколько лет назад для самообороны. Но я не успеваю позвонить Дрейку и едва не роняю на пол мобильник, когда из гостиной ко мне навстречу выходит Рони Брекстон. Я облегченно выдыхаю. Он — второй вариант, создатель охранной системы. Облегчение длится недолго. Несколько секунд, и после приходит недоумение и почти сразу к нему присоединяются гнев и тревога. Он сейчас должен находиться совершенно в другом месте. Я рад, что мне ничего не угрожает, но если Рони здесь, значит в опасности другой объект.

Огромная фигура Рони закрывает арочный проем, ноги на ширине плеч, руки скрещены на груди. Он невозмутимо выдерживает мой настойчивый взгляд и кивает в сторону гостиной. Я недоуменно вскидываю бровь, не сводя с телохранителя тяжелого взора.

— Какого хрена ты тут делаешь? Ты должен быть с Эби! — цежу сквозь зубы и Рони безэмоционально кивает.

— Все верно. Объект под присмотром, — сухо сообщает он.

Я какое-то время испепеляющим взглядом изучаю своего профессионального телохранителя, который до этого момента ни разу меня не подводил.

— Она все объяснит, босс, — добавляет спокойный сукин сын. Перевожу взгляд за его спину, и он предусмотрительно отступает, освобождая мне обзор. Я вижу темноволосый затылок, виднеющийся над спинкой дивана. И пылающий электронный камин напротив.

— Она? — переспрашиваю я, чувствуя себя идиотом. В груди тревожно екнуло, забилось. Нервно сглатываю образовавшийся в горле комок и стремительно прохожу в гостиную. Обогнув диван, встаю прямо перед нежданной гостьей или взломщицей, или маленькой глупой сумасбродкой. Даже не знаю, как ее назвать.

— Брекстон, ты спятил? — грубо задаю вопрос, глядя в изумрудные улыбающиеся глаза Эби. — Что, бл*дь, она с тобой сделала? Заколдовала? Загипнотизировала?

— Успокойся. Рони поступил правильно, — нагло заявляет Эбигейл. Она снова, мать ее, в пошлых джинсовых шортах, надетых на колготки с каким-то вульгарным рисунком, и свободном белом свитере из крупной вязки. Чувство стиля это не про Эбигейл Спенсер.

— Эби, надеюсь, есть уважительная причина, по которой ты оказалась здесь. Поспеши озвучить, пока я не взорвался окончательно и не наговорил лишнего, — произношу, ощущая, как внутри закипает гнев. Я так старался защитить эту дурёху, все сделал для ее безопасности. А она взяла и явилась в самое опасное для нее место, и каким-то непостижимым образом смогла уговорить непреклонного Рони Брекстона совершить профессиональное преступление.

— Причина более чем существенная, — произносит «Иуда».

— Рони, можешь оставить нас? — мягко обращается Эби к разочаровавшему меня по всем статьям Брекстону. Тот послушно удаляется, словно эта маленькая пигалица его босс, а не я. Хотя не совсем пигалица, рост у нее выше среднего, да и глупой назвать сложно, но некоторые поступки далеки от моего понимания.

— Эби, — на выдохе начинаю я, но сбиваюсь, не найдя подходящих слов, чтобы выразить свои эмоции. От ярости скриплю зубами, со злобным прищуром глядя на взъерошенную, как нахохлившийся бесстрашный воробей, девушку. Она явно не собирается сдаваться. А я уступать.

— Молли Стюарт, — неожиданно вскочив на ноги, шипит Эби, приближаясь ко мне почти вплотную и тыча в грудь указательным пальцем. — Ты решил посмеяться надо мной? Как тебе вообще пришло в голову выбрать имя Молли! Она, мать твою, верблюд.

— Я понятия не имел, какое имя будет вписано в твое новое удостоверение личности, — раздраженно отвечаю я. — И, кстати, Молли была милой. Но только с тобой. В меня она обычно норовила плюнуть.

— И я ее прекрасно сейчас понимаю, — возмущенно фыркает Эби, скрещивая руки на груди. Мы какое-то время состязаемся в напряженности наших взглядов.

— Ты об этом приехала поговорить? О Молли? — холодно интересуюсь я, нарушая минуту неловкого тягостного молчания.

— Нет, — качает головой Эби, отступая назад и опускаясь на край дивана. — Все гораздо серьезнее, Джером, — мрачно вздыхает, отводя взгляд в сторону. — Я знаю, что Грант Эверетт погиб, — тихо сообщает она.

— Откуда? — требую ответ, сканируя девушку настойчивым взглядом.

— Случайно прочитала в новостной газете. Там была небольшая заметка.

— Похороны уже состоялись. Ты немного опоздала.

— Дело не в похоронах, Джером, — возмущённо восклицает Эби. — Ты думаешь, что его убили из-за полученных файлов? — малахитовые глаза выстрелили в меня испытывающим взглядом. Я сдвинул брови, слегка озадаченный вопросом, и хмуро кивнул.

— Вообще-то, уверен.

— Компьютер, на который отправлены данные, находится не в сгоревшем доме Эверетта, — ровным голосом произносит Эби, положив ладони на колени. Я на время теряю дар речи, сбитый с толку неожиданным известием.

— Ты не могла мне об этом сказать в Мадриде? — яростным шепотом спрашиваю я.

— Не могла, — отрицательно качает головой Эбигейл. — Эверетт должен был связаться с тобой лично.

— Ты знаешь, где находится компьютер? — спрашиваю я, обеспокоенно разглядывая лицо Эби, замечая каждую новую эмоцию, мелькающую в выразительных глазах.

— Знаю, — кивает она.

— В Сент-Луисе?

— В Фергюсоне. Обычная квартира, купленная на подставное лицо. Отец и Эверетт работали на ФБР, они знают, как обезопасить свои каналы связи.

Мы замолкаем на несколько секунд. Эбигейл рассеяно обводит пальцами рельефный рисунок на своих колготках, глядя на мои ботинки, а я пытаюсь проанализировать услышанное. Задача не из простых, надо заметить. Особенно в моем состоянии.

— Ты могла передать мне информацию через Брекстона, — сухо констатирую я, прерывая гнетущее молчание.

— Да, — не спорит Эби. Сунув руки в карманы, я подхожу к окну, разглядывая, как на вспыхивающий рекламными витринами город мягко опускаются сумерки. — Я не смогла остаться в стороне, Джером, — сдавленным голосом добавляет девушка.

— Я тебя просил, Эб, — с упреком взываю к разуму, оборачиваясь и осматривая гостью через плечо. Она втягивает голову в плечи, виновато кивая. На меня наваливается смертельная усталость, бессильный гнев отступает. — Почему ты такая упрямая? Тебе нельзя здесь оставаться. Понимаешь?

— Никто не знает, что я жива, Джером, — непреклонно заявляет девушка. Неужели она действительно не осознает, что ее присутствие в Сент-Луисе невозможно по ряду объективных причин.

— Это ничего не меняет, — отрицательно тряхнув головой, оспариваю я.

— Я могу быть тебе полезной, — твердит упрямица.

— Ценой собственной жизни? — жестко спрашиваю я.

Девушка вздрагивает и поднимает на меня тревожный взгляд, постепенно приобретающий твердость и уверенность. Я поворачиваюсь спиной к окну, сверля настырную девчонку негодующим взглядом.

— Это моя жизнь, Джером. И я имею полное право распоряжаться ею так, как считаю нужным, — вздернув подбородок, произносит она.

— А обо мне ты подумала? — сквозь зубы интересуюсь я. Она невозмутимо кивает, обхватывая себя руками.

— Ты единственный, о ком я могу думать, чтобы не сойти окончательно с ума, — вполголоса признается Эби. — И я не боюсь.

— А я боюсь, — резюмирую резко. — Только последний эгоист позволил бы тебе остаться.

— Я никуда не уйду, Джером. Просто смирись с этим, — выдержав мой свирепый взгляд, твердо сообщает Эбигейл.

— Останешься рядом со мной, и тебя вычислят уже завтра, — не щадя обрисовываю не радужную перспективу. Я не надумываю причины, не завышаю степень опасности. Это гребаный факт.

— Я могу изображать роль прислуги, — предлагает Эби совершенно абсурдный вариант. — Экономки, горничной, кого угодно. Высокомерные миллиардеры вряд ли обращают внимание на обслуживающий персонал. Это ниже их достоинства. Я изменю внешность, насколько смогу. Покрашу волосы.

— Идиотская идея, хуже не придумаешь, — резко отвергаю предложенный ею вариант.

— Не пытайся убедить меня или отговорить от принятого решения. Сейчас от тебя ничего не зависит, — непримиримым тоном ставит в известность Эби. — Хочешь получить файлы, смирись с тем, что я остаюсь.

— Шантаж? — мое удивление перекрывает всплеск негодования. Эби в очередной раз невозмутимо выдерживает мою зрительную атаку.

— Если иначе тебя не убедить, то да, — уверенно заявляет она.

— Тогда мне плевать на файлы, — блефую я. — И на расследование отца. Как видишь, у меня все прекрасно. Я через пару месяцев получу значительную часть акций крупной корпорации и войду в список самых влиятельных и богатых молодых миллиардеров. Весь мир будет у моих ног. Какое мне дело до информации, накопанной отцом на тех, кто ввел меня в высшую лигу.

— Мы можем передать результаты расследования отца в ФБР, — продолжает гнуть свою линию Эбигейл. — Если ты не со мной, значит, против меня. И я буду действовать в одиночку. Кто знает, что случится? Ни ты, ни я не знаем, что в файлах. Возможно, информация, собранная папой, способна уничтожить Морганов и всю твою распрекрасную новую жизнь.

Я скептически улыбаюсь.

— Маловероятно, что это так, Эби, — снисходительно отзываюсь на озвученную угрозу. Надо отдать должное ее наглости и выдержке. Но я не верю. Эби никогда не сделает того, о чем говорит.

— Но и гарантии, что не так — тоже нет, — вызывающе приподнимает подбородок, передернув плечами. Она зашла слишком далеко в своей браваде и попытке выглядеть независимой, взрослой, самостоятельной.

А ведь она действительно меня шантажирует. Кто бы мог подумать, что малышка Эби осмелится разговаривать со мной в столь категоричном, ультимативном тоне. И что мне с ней делать? Я под колпаком у Логана и Моро. Каждый мой шаг отслеживается, как и мое окружение. Я могу спросить совета у Квентина, но не уверен, что ему можно доверять. Никому нельзя. Вокруг одни предатели. Я устало выдыхаю, запустив правую ладонь во всклоченные волосы. Мне, черт бы ее побрал, действительно необходимы долбаные файлы. И она прекрасно это понимает.

— Мы полетим в Фергюсон завтра. Точнее, я полечу, а ты останешься здесь. Надо все продумать… Хотя, — я задумчиво замолкаю, поворачиваюсь к Эби и неотрывно смотрю на нее, размышляя о своем. — Через десять дней у меня запланирована рабочая поездка, деловая встреча в Фергюсоне.

— Отлично. Железобетонный повод, — улыбается она, вставая на ноги. Ее взгляд изучающе скользит по мне, натыкается на бурые пятна на рубашке. Руки с разбитыми костяшками надёжно спрятаны в карманах. Эби хмурится и вопросительно смотрит в глаза. И прежде чем она успевает задать вопрос, я опережаю ее.

— Я ненадолго оставлю тебя. Мне нужно принять душ и переодеться. Был тяжелый день. Рони составит тебе компанию. Пусть закажет ужин. У меня пустой холодильник.

— Да я заметила. Твоя девушка не умеет готовить, или вы живете отдельно? — с наигранным равнодушием спрашивает Эбигейл.

— Я живу не здесь, Эби. И у меня нет девушки, — сообщаю бесстрастно, хотя у меня все внутренности выворачивает наизнанку от напоминания о Фей.

— Но ты говорил… — начинает Эби, и я грубо прерываю ее на полуслове.

— Все изменилось.

— Когда?

— Сегодня.

— Поэтому на твоей одежде кровь?

— Да.

Эби судорожно втягивает воздух.

— Мне жаль. Искренне жаль, — бормочет она, а я сам не понимаю, почему не смог солгать или уйти от ответа. Я не нуждаюсь в утешении, нет. Просто нужно сказать, проговорить это вслух. Принять, черт возьми. Фей больше не существует в моей жизни. Но ее следы, острыми шпильками вонзившиеся в сердце, еще долго будут кровоточить при любом воспоминании о ней. Хорошем или плохом — неважно. У боли множество цветов, а у разбитых надежд только один — черный, траурный, окутанный мраком и холодом. Я смирюсь и успокоюсь только когда выясню, зачем она это сделала. Меня мучает подозрение, что за ее изменой стоит куда более тяжелое предательство. И то, что я увидел в каюте, еще не вершина айсберга. Возможно, ее первое появление на приеме у сенатора не было случайным. И меня использовали, как влюблённого юнца, сыграв на старой истории, связывавшей меня с Фей.

— Извини, но мне действительно необходимо попасть в душ, — устало проговариваю я. И Эби отвечает понимающим кивком головы.

— Иди конечно. Поговорим за ужином.

Я стою под горячими струями воды целую вечность, смывая с себя не только пот и кровь, но и пепел выгоревших дотла надежд. Мое сердце гулко и надрывно бьется, не желая прощаться с иллюзиями, но у него нет другого выхода.

Боль утихнет. Рано или поздно, но утихнет. Фей не просто изменила мне, она изменила меня своим предательством, вероломным, неожиданным. Она вонзила мне нож в спину в момент, когда я был уязвим больше всего. Мой мир не рухнул, хотя я был близок к краху.

Казалось, что больнее быть не может… После стольких потерь и смертей я думал, что ничто не может потрясти сильнее, уничтожить, выбить почву из-под ног… Я заблуждался. Ошибся. И не только в Фей, но и в самом себе. Я искал в ней исцеление и слишком любил ее, и слепо доверял. Мне не стоило быть таким беспечным. Любую другую девушку я бы проверил с дотошной доскональностью, прежде чем впустить в свою жизнь. Но не Фей. Мне казалось, что я знаю ее.

«Любящая женщина делает мужчину более сильным, уверенным, она вдохновляет его и направляет», всплывают в памяти ее слова, сказанные совсем недавно, и жалят в сердце ядовитой иглой.

Дерьмо собачье! Одна сплошная ложь. Я просто слепой глупец, который, как миллионы других влюблённых идиотов, повелся на смазливую мордашку и стройное тело. Я цеплялся за прошлое, питаясь самообманом, и верил в то, что первая любовь может стать единственной. А она просто играла роль и была настолько хороша, что ни тени сомнения не возникло в том, что она ведет свою игру, цель которой я, конечно же, выясню. А потом, как и обещал ей когда-то, вырву свое сердце и… убью.

Закончив водные процедуры, я надеваю футболку и домашние штаны и возвращаюсь в гостиную, где меня ждет еще одна «проблема» в джинсовых шортах и черных ажурных колготках. На столике перед диваном расставлены суши, сок и вино, бокалы. У меня были совершенно иные планы на вечер. Хотя какие к черту планы? Моя жизнь бесконечный балаган, участвующий в череде смертельных испытаний. Гребаная игра на выживание и ни одной долбаной передышки. Кто-то, прячущийся за ширмой, жаждет увидеть меня на коленях, склонившим голову. Не дождётся. Сломанного однажды нельзя разрушить еще раз. Невозможно. У меня иммунитет, прививка против жизни, дарующая мне главный козырь и оружие, которого нет у моих неизвестных оппонентов — отсутствие страха перед смертью. Я боюсь не умереть, нет. Я боюсь не успеть выполнить свою миссию, в которую свято верю. Да, в моих действиях и методах нет ничего святого. На моих руках кровь. Но я не остановлюсь. Чтобы ни случилось — игра продолжится.

Я захожу в гостиную посвежевший, собранный, восстановивший контроль над своим растерзанным сердцем и хаотичными мыслями. В ноздри ударяет специфический запах японской еды, вызывая приступ тошноты, подкатывающий к горлу. Мне нужно выпить, чтобы продержаться еще пару часов. Я замечаю Эби в углу комнаты. Она стоит спиной ко мне, покачиваясь с носков на пятки. Мышцы ее ног красиво напрягаются под бл*дскими колготками.

Все черти ада хихикают за моими плечами, пока я разглядываю ее задницу, обтянутую джинсовой тканью. И мне не стыдно от похабных мыслей, нагло лезущих в голову. Близость смерти, потери и другие глобальные стрессовые обстоятельства провоцируют усиление инстинкта размножения, не управляемого логикой и разумом. Над ним не властны какие-либо моральные принципы. Когда Эби несколько дней назад разделась передо мной на балконе отеля в Испании, я был шокирован. Но я понимал, что за дьявол в нее вселился. Тогда мне хватило силы воли, чтобы не взять то, что она предложила. Именно шок и изумление способствовали моей устойчивости. А сегодня я хочу верить, что у нее хватит благоразумия не дразнить меня снова.

Эби не замечает меня, она занята изучением картины Джоша. Поворачивая темноволосую голову из стороны в сторону, девушка явно пытается расшифровать смысл, вложенный в свое творение моим братом. Пустая трата времени. Его работы предназначены для создания настроения и передачи эмоций. Они теплые, живые, яркие. Эбигейл оборачивается на звук моих шагов и бегло скользит по мне внимательным взглядом. Я вижу смущение, интерес, скрытое желание, которое больше не шокирует. Она вполне могла нафантазировать, что влюблена в меня. Это естественно для ее возраста. Мы не кровные родственники, но в тоже время самые близкие друг другу люди. Ее выбор отчасти расчетлив. Так удобно влюбиться в того, кто никогда не посмеет причинить тебе боль. Глупое, наивное заблуждение. Может быть, именно поэтому я так помешался на Фей, когда она снова вернулась в мою жизнь? Нет, не хочу думать о ней сейчас, не хочу представлять, чем закончилась вечеринка после моего искромётного исчезновения. Есть такое состояние, которое можно охарактеризовать одним словом — похер. И сейчас я нахожусь под властью этого волшебного расслабляющего слова. Похер.

Эби задерживает взгляд на моих губах, потом хмурится, разглядев что-то неожиданное и напугавшее девушку до чёртиков в моих глазах, и резко отворачивается, возвращаясь к созерцанию творения Джо.

— Очень атмосферная работа. Необычная. Но мне нравится. Вызывает позитивные эмоции, — произносит приглушенным голосом. Я бесшумно подхожу к ней и встаю за спиной. Она напрягается всем телом, вибрирует, как натянутая струна. Кажется, тронь, и закричит или взорвется.

— Это картина моего брата, — тихо отвечаю я, отрываю взгляд от изящной, прикрытой волосами линии шеи и смотрю на яркие скорчившиеся многоцветные спирали, разбросанные по холсту. Завораживает. Каждый раз. Хочется нырнуть внутрь, проникнуть, слиться с цветными переливами, нестись по спирали к потаённому смыслу бытия. Необычные люди всегда ближе к высшему разуму, и порой мне кажется, что Джош намного разумнее и мудрее меня. Возможно, так и есть. Я просто не способен увидеть мир в тех красках, в которых видит его он. Мне мешают шоры, навязанные обществом, склонность к анализу и поиску смысла каждого слова, поступка, произносимого и совершаемого.

— Он очень талантлив, — мягко отзывается Эби. Она тоже попадает в мистическое излучение картины Джоша.

— И очень болен, — надтреснутым голосом выдаю жестокую правду.

Плечи Эби напрягаются сильнее, но она не задает неудобных вопросов, решив проявить тактичность. От нее пахнет фруктовым шампунем, и я ловлю себя на желании зарыться лицом в темные волосы, вдыхая их сладковатый аромат. И совершенно иные желания вызывает еще один запах, который я улавливаю, наклоняясь ближе. Мужской парфюм, достаточно распространенный, немного тяжелый. Не самый дорогой. От Эби пахнет Брекстоном, который должен был охранять ее тело, но, похоже, сильно переусердствовал. Неприятное и злое чувство поднимается внутри. Даже если они трахаются, это не мое дело. Она совершеннолетняя и, судя по внешнему виду, не особо отягощена моральными принципами. Эби выросла на острове, куда круглый год съезжаются туристы, чтобы оторваться и получить удовольствие от жизни. Ее домом был отель, где она работала и жила под недостаточным присмотром отца, не соизволившим объяснить дочери, что ее образ, мягко говоря, наводит на определённые мысли любого, кому она попадается на глаза. Гектору, похоже, тоже было безразлично, чем занималась его сестра и с кем. Пьяные раскрепощённые постояльцы, солнце круглый год и окружающая атмосфера вседозволенности, по всей видимости, сыграли существенную роль в формировании ее личности. Со мной произошло что-то похожее. Долгое время я искал утешение и временную анестезию в беспорядочном сексе. Но я, черт возьми, мужчина.

— Джош прикован к инвалидному креслу, — продолжаю я отстранённым тоном. — Он таким родился. И я не видел ни одного человека, который мог бы сравниться с ним по душевной чистоте и жизнелюбию.

— Это чувствуется в его работах, — задумчиво отзывается Эбигейл. — Остальные тоже его?

Она окидывает завороженным взглядом другие картины, развешенные по всей гостиной.

— Да, — коротко отвечаю я.

— Я бы хотела познакомиться с ним, — после небольшой паузы выдыхает Эби. Если она немного сдвинется назад, то ее подтянутая задница аккурат наткнется на мой затвердевший пах. Немыслимо, как можно оставаться возбужденным, разговаривая о Джоше, находящимся в больнице в тяжёлом состоянии. Я долбаный извращенец, у которого встал на девушку, выросшую на моих глазах. И то, что семь прошедших лет изменили ее до неузнаваемости, не отменяют того факта, что это она, Эби, малышка, которую я кормил по утрам завтраком и провожал в школу.

— Сейчас Джо в больнице. У него воспаление легких, но врач утверждает, что опасность миновала, — сообщаю я, запуская ладонь в свои волосы нервным жестом.

— Надеюсь, все будет хорошо, и он быстро поправится, — мягко отзывается Эбигейл, качнув головой. Я шумно втягиваю воздух, снова почувствовав запах Брекстона, ударивший по обонятельным рецепторам.

Эби резко оборачивается и смотрит на меня немного смущенно. У нее огромные глаза, яркие, насыщенные. Мне нужно держаться от нее подальше. Сую руки в карманы брюк и инстинктивно отступаю на шаг назад, увеличивая расстояние между нами. Ее пристальный взгляд темнеет, полные губы изгибаются в неживой фальшивой улыбке.

— Я не собираюсь раздеваться, — саркастически произносит Эби.

Черт, не говори об этом, девочка. Не сейчас, когда я совершенно нестабилен и способен на поступки, о которых пожалею уже завтра. Да что там, сразу же, как только вытащу из нее свой член. А в том, что она позволит трахнуть ее, если я предложу — нет ни малейшего сомнения. Сексуальный призыв, который она источает глядя на меня, настолько очевиден, что не заметил бы только слепой или идиот. Идиотом был я. В Мадриде. Когда она скинула свой халат. Если проделает этот трюк сейчас, то мы даже друзьями остаться не сможем, не говоря уже о других более близких отношениях. Секс все изменит, опошлит, разрушит. Она должна это понимать, несмотря на юный возраст.

С моих губ срывается нервный смешок.

— Надеюсь, — отзываюсь я. Эби окидывает меня сомневающимся колеблющимся взглядом.

— Ты уехал утром даже не попрощавшись, — произносит неуверенно. — Я чувствовала себя ужасно глупо. Мне очень стыдно, Джером, — трогательная смешенная пауза, и она продолжает: — Я была не в себе. Сама не понимаю, что на меня нашло в отеле. Ты был прав. Стресс и шок вызвали какие-то странные мысли. Я… просто хочу сказать, что сожалею о своем поведении, — дрожащим голосом закончила девушка.

— Я понимаю, Эби. — хрипло проговариваю в ответ. — Давай забудем. — хотя если быть до конца откровенным, то забыть о ее выходке будет сложно. Испанская жаркая ночь, юная обнаженная красавица, звёздное небо, теплый ветер, играющий с черными локонами, неоновый Мадрид, простирающийся перед нами, как на ладони. И новая, незнакомая, превратившаяся в красивую девушку Эбигейл являлась искушением, соблазном, запретным плодом и олицетворением греха одновременно. Я уехал не попрощавшись не потому, что злился на Эби, я сбежал. Если злость и имела место, то направлена была на меня самого. Я не должен был видеть в ней красивую девушку и сексуальный объект, но именно это и произошло. Годы на расстоянии друг от друга, отсутствие общения и какой-либо связи изменили многое между нами и в нас самих. И как прежде ничего уже не будет, мы другие и мир вокруг — тоже.

— Давай забудем, — соглашается Эби, в глазах цвета первой весенней зелени проскальзывает печаль. Нервной неровной походкой девушка обходит меня и направляется к столу. — Почему-то захотелось суши, — виновато улыбнулась она. — Не смогла придумать ничего оригинальнее.

— Я не хочу есть, — состояние такое, что кусок в горло не полезет. В голове ни одной логичной мысли. Знаю, что должен отправить Эби подальше от Сент-Луиса и Миссури, подальше от меня и моих пошлых мыслей на ее счет, и сделать это прямо сейчас, проявив резкость, настойчивость и возможно даже силу, если понадобится. Только как убедить Эби прислушаться к голосу разума? Я пытаюсь встать на ее место, увидеть ситуацию ее глазами. Это несложно, учитывая мой обширный опыт трагических событий. И я понимаю, что поступил бы точно так же. Что бы я ей ни сказал, каким чудовищем бы себя ни изобразил, она все равно не поверит и останется. Почему? Вопрос простой, как и ответ. Ей нечего терять кроме меня и своей жизни. И, черт бы меня побрал, но наши ситуации практически зеркальны. За исключением того, что у меня есть Джош. Я, бл*дь, должен сохранить то, что имею, любой ценой. Эби нельзя оставаться в одном городе со мной.

— У тебя диета? — с улыбкой интересуется Эби, доставая из упаковки приборы. Я сажусь рядом, откидываясь на спинку дивана, и вытягиваю ноги. Ее бедро прижимается к моему, и я возвращаюсь к озабоченным грязным фантазиям, чувствуя себя последним мудаком. Мое сердце разбито и ищет утешения через тело, используя первобытные инстинкты и потребности. Подошла бы любая девушка. Абсолютно любая. Но не Эби. Эбигейл под запретом, она семья. Однако самовнушение не работает, сколько бы я ни повторял мысленно, что девушка, на которую у меня стояк, недоступна для разового перепиха. Я должен защищать ее и оберегать, а не использовать как дешевую подстилку, чтобы снять стресс единственным проверенным способом, который действует. Хоть и недолго.

— Алкогольная, — иронизирую я с тяжелым вдохом. — Выпью вина или покрепче что-нибудь… Если найду, — добавляю с усмешкой и, встав, отправляюсь к бару, откуда с торжествующей улыбкой извлекаю бутылку виски. В прошлый раз не все успел выпить.

— А мне снова сок? — без энтузиазма спрашивает Эби. Я пожимаю плечами, пройдясь взглядом по обнажившемуся острому плечику, с которого сполз свободный свитер. Я не вижу бретелек. Она без бюстгальтера. Черт бы ее побрал!

— Если пообещаешь, что уедешь в ближайшее время…

Взгляд девушки темнеет, она упрямо поджимает губы, скрещивая руки на груди. Смотрит на меня хмуро, неумолимо. Я зубами откручиваю пробку с бутылки виски и наполняю свой стакан ровно наполовину.

— Я останусь, Джером, и это не обсуждается, — с нажимом произносит девушка. — У меня есть с собой костюм горничной. Даже тратиться не придется.

Почему-то слова Эби о костюме горничной запускают ряд развратных картинок, усиливая тяжесть в паху. Это нужно остановить, и чем быстрее, тем лучше.

— Эби, я не способен сегодня спорить и ругаться. Я заставлю тебя передумать, но не сейчас. Не сегодня. Однако не обольщайся, я не смирился и по-прежнему считаю, что находиться рядом со мной опасно.

— Жизнь вообще смертельно опасная штука, Джером, — усмехнувшись, глубокомысленно изрекает Эби. — Так как насчёт вина?

— Боюсь представить, как ты себя ведешь в алкогольном опьянении, если трез…

— Джером, ты же сказал, что забыли! — вспыхнув, возмущается Эби, быстро сообразив, к чему я виду и на какое событие намекаю. Похоже, бл*дь, сегодня мы поменялись местами.

— Извини, — виновато улыбаюсь, но напрягшийся член в штанах совершенно далек от раскаянья. — Я немного не в себе. Насчет вина… Один бокал.

— Как милосердно, — Эби морщит аккуратный носик, пока я открываю бутылку с красным вином и наполняю ее бокал. — За что будем пить?

— Давай без тоста. Настроение неподходящее, — отвечаю я, снова ощущая себя разбитым и подавленным.

Мое состояние колеблется от злости и свирепой ярости к смертельной тоске и опустошению. Эби начинает что-то говорить, я задаю ей вопросы, слушаю ответы, хотя мысли мои очень далеко. Они витают за пределами солнечной системы, сливаясь с миллионами новых галактик в поисках поглощающей в себя целые миры черной дыры. Я бы хотел сбросить в пульсирующее и вибрирующее «ничто» свою боль и воспоминания, сомнения, слабость, страх. И пока я ищу выход из эмоционального блока, провоцирующего острую сердечную боль, Эби болтает, улыбается, смеется, иногда замолкает, и ее глаза наполняются безотчётной печалью, а потом словно скинув наваждение, снова начинает воодушевленно рассказывать об отце, Гекторе, подробностях их жизни без меня. Она изображает беспечность и живость, за которыми прячет душевное одиночество и скованность жизненными обстоятельствами. О Геке говорит чуть больше, чем об отце. Гектор был заведомо слабее. Он так и не смог пережить шоковую ночь семь лет назад. Никто из нас не смог.

Я пью виски, время от времени выхожу на балкон, чтобы выкурить сигарету. Эби каждый раз идет за мной, и я невольно вспоминаю наши детские годы, когда она точно так же, как приклеенная, ходила следом, а я страшно раздражался по этому поводу. Я заливаю свои воспоминания алкоголем, но легче не становится. Она больше не улыбается. В ее голосе неприкрытая боль, горечь, злость. Ее невеселый рассказ подходит к тому моменту, когда она впервые застукала Гектора с наркотой. Прерывается, чтобы удержать рыдания, пока я тупо вливаю в себя виски, не чувствуя ничего. Внутри гребаная пустыня, высохшая, безжизненная. На зубах скрипит песок, легкие опаляет сухой горячий ветер. Я хочу, чтобы она заткнулась и ушла. И я собираюсь сказать это вслух, но язык не слушается. Кажется, я все-таки дошел до критической точки. Я хочу сдохнуть в тишине и одиночестве. Мне не нужны свидетели полного распада моей личности.

— Ты где-то не здесь, — доносится до меня приглушенный голос Эби. В нем сквозит сочувствие, нежность, печаль. Иди к черту со своей жалостью, крошка. Это последнее, в чем я нуждаюсь. Мои глаза прикрыты, и я скорее чувствую, чем вижу испытывающий взгляд Эби на себе. — Тебе неинтересно?

— Нет, — отрешенно качаю головой, фокусируя свое внимание на расплывающихся светильниках на потолке. Она опускает локоть на спинку дивана, придвигаясь ко мне, и я морщусь, снова чувствуя запах мужского парфюма, исходящий от Эб. — Ты воняешь Брекстоном.

— Мы провели вместе несколько часов в самолёте, потом в такси, — оправдывается она. Но мне похер. Сам не знаю, какого черта ляпнул про своего телохранителя, одураченного молоденькой девчоночкой с упругой попкой, точеными бедрами и длинными стройными ножками. Только импотент не захотел бы раздвинуть их. Или святой. — Рони отличный парень, но я бы никогда…

— Просто заткнись. Каким бы отличным парнем не был Брекстон, твои шорты явно намекают на то, что ты не прочь снять их, и он сделает это, когда выпадет удобный случай, — пренебрежительно произношу я. После минутного напряженного молчания, Эби снова подает голос.

— Что с тобой случилось, Джером? — спрашивает она тихо. Я открываю глаза и тянусь за своим стаканом, который снова, бл*дь, пуст. На дне бутылки еще есть немного, и я выливаю остатки.

— Моя жизнь полное дерьмо, Эби, — грубо рявкаю я, опрокидывая в себя последнюю порцию алкоголя. Вытираю рот тыльной стороной ладони и откидываюсь обратно, игнорируя ее тяжелый взгляд. — И если у тебя есть хотя бы капля мозгов, то ты свалишь отсюда прямо сейчас и постараешься сделать так, чтобы я никогда тебя не нашел.

— Уговоры не подействовали, и ты решил сменить тактику? Хочешь испугать? Вызвать отвращение? — с вызовом перечисляет маленькая наивная идиотка. Я закрываю тяжёлые веки, кривлю губы в ухмылке.

— Хочу, чтобы ты свалила, — грубо бросаю я.

— Ничего не выйдет. Я остаюсь. Смирись, Джером. Хочу посмотреть, что представляет собой твоя дерьмовая жизнь в самой роскошной квартире, которую я когда-либо видела.

— Просто дерьмовая куча дерьмовых денег, Эби, — насмешливо отвечаю я. — Мишура, грязные бумажки, которые ничего не стоят.

— В Мадриде ты говорил другое, — напоминает настырная неугомонная девчонка.

— В Мадриде ты стояла передо мной голая и хотела трахнуть парня, который держал твою руку, когда ты делала первые шаги. Ты просто больная, Эби. Свихнувшаяся малолетка, которую заводят запретные отношения, — с намеренной жестокостью бросаю слова, предназначенные для попадания в цель. Рассчитанный удар по женской гордости.

— Тебе не удастся обидеть меня, — шумно выдохнув, упрямо заявляет Эби.

— Я даже не начинал, — ухмыляюсь я.

— Между нами нет и быть не может запретных отношений.

— Именно поэтому ты наплевала на мои приказы и явилась сюда, чтобы снова вертеть своим полуголым задом? Отец не говорил тебе, что ты одеваешься как шлюха? Или Гектор? Он родился раньше тебя на минуту. Но почему-то роль старшего брата, читающего нотации, досталась мне. Или только мне не насрать, что в таком виде ты можешь нарваться на неприятности?

— Никто не замечал, Джером. Знаешь почему? — сухо интересуется она. Я неопределённо пожимаю плечами. За плотно сжатыми веками кружатся разноцветные точки, в венах течет алкоголь, в ушах нарастает гул.

— Давай, выдвини гениальную идею, — каждое произнесенное мною слово пропитано сарказмом.

— Потому что ни отец, ни брат не видят во мне то, что видишь ты, — выдыхает девушка. — Не видели… — горько исправляется она. — Это та самая разница, о которой я пытаюсь сказать. Пыталась сказать в Мадриде.

— Мне плевать. Почему бы тебе не убраться из моей гостиной? — резким приказным тоном говорю я. И получаю моментальный уверенный ответ, приводящий меня в ярость.

— Нет.

— Нет? — открываю глаза, выстрелив в Эби свирепым взглядом. Ее образ нечеткий, смазанный. — Ты, бл*дь, издеваешься?

— Кто-то должен позаботиться о тебе, Джером, — в интонации ее голоса появляются ласковые мягкие нотки. Какого х*я? Что я должен еще сказать и сделать, чтобы она оставила меня в покое? — Ты злишься, испытываешь боль, раздражение. Ты ожесточен и озлоблен. Винишь всех, включая меня, но знаешь, что я скажу на любой твой грубый выпад в мою сторону?

Я молчу, грудная клетка шумно поднимается вверх-вниз, дыхание тяжелое, рваное, а она продолжает раздражать меня своим упрямством.

— Я скажу, что понимаю и не буду злиться, и ты не сможешь уязвить меня, выплескивая свой негатив. Что бы ты ни сделал, в какое дерьмо бы ни вляпался, мне все равно. Я люблю тебя, ты мне дорог, и это никогда не изменится.

И это, черт возьми, против правил.

— Ты меня совершенно не знаешь, Эби, — злость внезапно уходит, оставляя после себя глубокую апатию, безразличие и горький привкус во рту. — Я такой же, как ублюдки, уничтожившие нас, нашу семью. Они похоронили нас, Эби, семь лет назад. Я только делаю вид, что выжил. Возможно, сегодня я тоже убил человека. Бл*дь, я надеюсь, что это так, но эта падаль выживает вопреки всему. Так или иначе, но я все равно закончу начатое. И этот сукин сын не единственный, кого я собираюсь убить. Хладнокровно и предумышленно. С особой жестокостью и получая определённую дозу кайфа от процесса. Ты все еще хочешь находиться рядом с таким человеком, как я?

— Если ты хочешь убить, значит, у тебя есть на то основательная причина, — отвечает Эбигейл. Я тяжело вздыхаю.

— Ты блаженная или слабоумная, крошка, — хрипло бормочу я, ощущая себя совершенно растерзанным. Морально и физически. Моя голова безвольно опускается на ее плечо, и я чувствую в своих волосах ее ласковые пальцы.

— Ты напился и сейчас вырубишься. Я провожу тебя в спальню.

— Дерьмовая идея, Эб. Держись подальше от моей спальни, — пьяно ухмыляюсь я, помогая ей поднять меня на ноги. — Мне нужно еще немного выпить. Иди спать. Любая комната кроме моей, — растягиваю губы в еще одной глупой улыбке, — в твоем распоряжении.

— Ты уверен? — с тревогой спрашивает Эби, наблюдая за мной, шатающимся из стороны в сторону. Раскачиваясь, как маятник, я направляюсь к минибару и с удовлетворенным восклицанием извлекаю из него еще одну бутылку. Я хочу потерять способность мыслить и двигаться. Отрубиться и провести в полной отключке несколько часов небытия. Имею, бл*дь, полное право.

— Давай, исчезни! — делаю характерный жест рукой, открывая бутылку и поворачиваясь к Эби спиной. Слышу, как она уходит, и облегчённо выдыхаю. — Вот так бы сразу.

Я выхожу с наполненным стаканом на балкон и закуриваю сигарету. Накрапывающие холодные капли дождя не приносят облегчения, не смывают боль.

Фей. Продажная дешевая сука. Закрываю глаза, испытывая мощный сдавленный спазм в области сердца. Оно бьётся надрывно, неровно. Пошатнувшись, опираюсь спиной о стену и сползаю вниз. Глухой стон срывается с губ, мучительный, протяжный. Провожу ладонями по лицу и затягиваюсь сигаретой, но никакого расслабления от никотинового отравления не наступает. Как же, бл*дь, больно. Внутри все горит, пульсирует, истекая кровью, ядом, яростью. Зажимаю губами сигарету, а потом выплевываю с раздражением. Ударяюсь затылком о стену и снова издаю хриплый стон, похожий на вой раненого зверя.

Фей. Сколько он заплатил ей, этот ублюдок? Сколько? Зачем, Фей? Почему, чёрт бы тебя побрал?

Я отдал бы ей все, что имею. Подарил бы все, чего она пожелает. А теперь… Ей придётся ответить на мои вопросы. Ответить за то, что она сделала. За разбитое сердце, за мое унижение. Я не верю, что она просто тупая шлюха, случайно раздвинувшая ноги для бывшего любовника. Скорее всего, он не был бывшим. Все это время… он не был бывшим.

Бл*дь… Все это время она трахалась с нами обоими. Я почти уверен. Черт, история с Кайлой Грэм всплывает в памяти, и к горлу подступает тошнота. Дружба погибшей ассистентки и Фей также неслучайна, как наша с ней встреча на приёме сенатора. Зак не такой безнадёжно тупой, как пытается выглядеть. Больной ублюдок, ведущий двойную игру. Надеюсь, что ему понравилась моя благодарность. Хотя это только начало. Я вытрясу из Фей правду, а потом приду за его головой. Пытаюсь вытолкнуть из головы мерзкие пошлые кадры с яхты и не могу. Фей не играла, не имитировала, и ее никто не принуждал. Она стонала и текла, а потом кончила, едва не разбив в экстазе затылок о зеркало. Я хорошо успел изучить реакции Фей, заметил бы фальшь, но похотливая сука реально ловила кайф от траха с этим недоумком, который ебет все, что шевелится. Зак всеяден и небрезглив. Пользованные проститутки или наркоманки, трахающиеся за дозу — ему абсолютно похер. Так какого хрена я решил, что Фей другая, хотя знал, что у них была связь? Потому что я, мать вашу, идиот, полный кретин.

Я просыпаюсь один и без ожидаемой головной боли. Сухость во рту и тяжесть в затекших мышцах кажутся легким дискомфортом по сравнению с тем, что творилось со мной не так давно, после последней попытки забыться с помощью алкоголя. Я генератор идиотских провальных идей, которые вместо того, чтобы решать проблемы или хотя бы сглаживать их — добавляют новые.

Правы все те опытные и снисходительные, ставящие в упрек мой возраст. Уровень интеллекта и процент IQ не самые важные критерии оценки целостности личности. Чтобы обрести мудрость, необходимо миллион раз споткнуться, упасть и встать на ноги. Опыт постигается путем совершения и исправления ошибок — собственных, не чужих. Советы не работают, как и научные трактаты, и психологические статьи, и тренинги. Я не хочу заниматься самокопанием, прислушиваться к голосу разума, совести, жалким попыткам качающей кровь мышцы внести сумятицу в мои мысли. Размышления о совершенных преступлениях я оставлю на потом, когда цели будут достигнуты и враги повержены.

В спальне серый полумрак, за окном стучит дождь. Предсказуемо, правда? Дождь всегда вовремя. Ничего случайного в моей действительности не случается. Даже дождь и снег. Встречи, рождения, похороны — все это детали какого-то идиотского спектакля под названием человеческая жизнь. И не нужно сопротивляться или что-то придумывать, просто научиться следовать правилам и, вооружившись хитростью, порой находить окольные пути для их обхода.

Я встаю с кровати, оглядываясь по сторонам. В спальне чисто, разбросанная вчера одежда, гора испорченного постельного и грязная посуда убраны, на тумбочке чистая пепельница, стакан воды и таблетки от головной боли. Телефон на зарядке, пол блестит.

Ничего не понимаю… Не тратя время на домыслы, направляюсь в душ, и там снова к своему недоумению обнаруживаю идеальный порядок. Аккуратно сложенные полотенца стопочками на предназначенных для них полочках, отражающие искусственный свет керамические поверхности и зеркала, начищенные до блеска, косметические и бритвенные принадлежности расставлены по своим местам. Я бросаю взгляд на панель с часами в душевой кабинке. Чуть больше десяти утра. Уснули мы не раньше двух. Когда Эби успела устроить генеральную уборку? Встала, как только я вырубился? За порядок в квартире отвечает клининговая компания, с которой я сотрудничаю уже несколько лет. Три раза в неделю по предварительной договорённости две молоденькие смуглые китаянки, вооруженные специальным оборудованием, за пару часов до блеска отмывают мой пентхаус, при этом совершенно мне не мешая и не попадаясь на глаза. Но я точно не заказывал уборку на сегодня.

Всполоснувшись и побрившись, я чувствую себя намного лучше. Выбор рубашки, костюма и полное облачение занимают чуть больше пяти минут. И все это время моим обонятельным рецепторам не дают покоя запахи еды, доносящиеся с кухни. Желудок урчит с предвкушением, и в то же время я чувствую нарастающее раздражение. А когда слышу взрыв смеха и приглушенный мужской голос, то к раздражению присоединяется еще и тихая ярость. Я тут практически поседел от угрызений совести, чувствуя себя виноватым, а Эби хохочет, как ни в чем не бывало, да еще на пару с Брекстоном, который какого-то хера забыл на моей кухне.

Быстрым, стремительным шагом направляюсь к ним, по пути завязывая галстук, но он, как назло, перекручивается в нескольких местах сразу. Как только я появляюсь, смех и разговоры затихают. Рони встает со стула, сдвинув в сторону кружку с кофе и тарелку с сэндвичами, и обращает на меня испытывающий взгляд. Эби тоже застывает в неестественной позе, в одной руке миксер, в другой она держит скорлупу от яиц, на плите в сковородке шипит масло. Положив все это на столешницу, девушка непроизвольно вытирает руки о фартук, надетый поверх белой блузки с высоким глухим воротником. Пара секунд на смущение, и выражение неловкости исчезает из распахнутых ярких глаз, спрятанных за линзами очков в тонкой оправе, идеально смотрящихся на ней. Эби ослепительно улыбается, словно безумно счастлива меня видеть. Иисусе, эта девушка ненормальная.

— Доброе утро! — бодро восклицает она, качнув головой. Ее волосы забраны наверх в тугой аккуратный пучок, ни единого волоска или прядки не торчит из дурацкой прически. Она выглядит старше и похожа на девушку из обслуживающего персонала. А еще очки, которых я раньше на ней ни разу не видел. Что за маскарад?

— Доброе, — хмуро бросаю я, продолжая нервно дергать свой галстук. — Брекстон, ты что тут делаешь? — спрашиваю я, не отрывая взгляда от хорошенького, несмотря на необычный антураж, личика Эби.

— Я попросила Рони купить продукты и угостила кофе, — отвечает за помрачневшего телохранителя Эбигейл.

— Я не к тебе обращался, — говорю строго. — Ты что тут устроила?

— Я, кажется, говорила, что могу пока исполнять обязанности домработницы. К тому же это именно то, чем я занималась последние годы.

— Не помню, чтобы я согласился.

— Удивительно, что ты вообще что-то помнишь, учитывая твоё вчерашнее состояние.

— Главное, чтобы ты ничего не забыла, — холодно парирую я, бросая на девушку выразительный взгляд. И черт бы меня побрал, если я не чувствую, как у самого резко подскакивает пульс от мысленных картинок, мелькнувших в голове. В брюках становится тесно, а это уже проблема.

Эби бледнеет и хмурится и, не удостоив меня ответом, поворачивается ко мне спиной, начиная взбивать какую-то вязкую субстанцию в прозрачной емкости. Я задерживаю дыхание, опустив взгляд на ее задницу, обтянутую… черными шортами, не такими короткими, как вчерашние, и без бля*ских колготок. Ноги идеально голые, загорелые и обутые в скромные туфли на невысоком каблуке. Но шорты, бл*дь! Нет, она реально прикалывается. Перевожу взгляд на Брекстона, замечая, что он тоже пялится на идеально-подтянутые ягодицы Эби. Причем я уверен, что в голове его гуляют те же похабные мысли, что и в моей.

— В машине меня подожди. В больницу поедем, — резко бросаю я Рони, и тот поднимает голову. Ни малейшей тени смущения. Парень, я тебе яйца оторву, если еще раз посмотришь на нее так. Взгляд Брекстона становится настороженным, словно он прочитал мои мысли.

— Омлет будете? — спрашивает Эби, поворачиваясь к нам.

— Рони уходит. Сегодня за тобой присмотрит другой охранник.

— Джером, мне не нужны телохранители. Здесь полно телефонов, сигнализация, камеры. Я в безопасности.

— Я не спрашивал твоего мнения, Эби. Что там с омлетом?

— Иди к черту.

— Я уже там. И ты тоже, кстати. Так что положи мне чёртов омлет и завяжи мой дебильный галстук.

По дороге в больницу я набираю номер Моро. После моего впечатляющего эффектного исчезновения с яхты, я не получил ни одного звонка или сообщения, что наводит на определенное умозаключение — Зак Морган отделался легким испугом. Не хочу даже думать о том, где сейчас находится Фей и не занята ли зализыванием ран своего любовника. Она расскажет мне обо всем сама, чуть позже.

Квентин отвечает сразу, и мой звонок, по всей видимости, ожидаем. Я выслушиваю длительную лекцию о своем неразумном и сумасбродном поведении на яхте, отсутствии самоконтроля и хладнокровности, так необходимых для нашего совместного военного похода против Логана Моргана. Моро слова не сказал о причинах конфликта между мной и Заком, о Фей, за что я ему отчасти благодарен. Он также повторил озвученное накануне приглашение в святая святых «Медеи», назначив личную встречу в начале недели, где мне предстоит длительное введение в курс основных стратегий и принципов работы корпорации. И только в конце нашего десятиминутного разговора Квентин сообщил о физическом состоянии Зака. Сукин сын попал в больницу с трещиной челюсти, переломом носа, пары ребер, вывихом плеча и сотрясением мозга. И уже через пару дней недоумка выпишут из клиники на домашний режим. Живучая тварь.

— Есть множество вариантов уничтожения врагов. Не всегда нужно действовать радикальными методами, Джером. Ты подставился. Показал всем, что тебя можно зацепить при помощи Зака. Никогда больше прилюдно не показывай ни любовь, ни ненависть. Любая эмоция, с помощью которой может быть оказано давление на тебя, опасна. Ты должен быть непробиваемым, твёрдым как камень, и несгибаемым, внушающим страх и уважение. Вчера мне было тебя жаль. А это недопустимо. Если женщина делает тебя жалким, уничтожь эту женщину и найди ту, что сделает сильным. Понимаешь, о чем я? — он все-таки добрался до источника моей ярости, разбередил и вытянул наружу с таким трудом удерживаемых внутри гнев и ненависть.

— Нет, — стиснув зубы, отвечаю я. Автомобиль въезжает на подземную парковку клиники.

— Понимаешь, — уверенно заявляет Моро. — Безродную шлюху не будут искать. И никто тебя не осудит. Не позволяй делать из себя идиота. Ни первый, ни второй раз.

— Я разберусь, — резко обрезаю. — Я приехал к брату. Мне нужно идти.

— Конечно. Жду тебя в понедельник.

— Хитрожопый старый козел, — раздраженно бормочу я. Рони удивлено оборачивается через плечо.

— Ты что-то сказал?

— Нет, — рявкаю я, открывая дверь. — Жди меня здесь. Сопровождать не надо.

В палату Джоша я прохожу беспрепятственно, прихватив с собой пару книг и фрукты. Не знаю, что ему можно из продуктов, переговорю с доктором позже, но хорошая книга точно лишней не будет. Открыв дверь, я в недоумении останавливаюсь, даже пару секунд сомневаюсь, туда ли я попал, вообще. Не ошибся ли с номером палаты. На всякий случай выглядываю обратно и смотрю на цифры на двери. Нет. 531. Все верно.

Стараясь не шуметь, захожу внутрь, прикрывая за собой дверь. Джоша я узнаю сразу. Опутанный капельницами он безмятежно спит на больничной кровати, вытянув вдоль одеяла руки. Меня смутил другой человек.

Аннабель Морган.

Это из-за нее я перепроверил номер палаты. Без макияжа и в белом халате она практически неузнаваема. Волосы собраны в простой небрежный хвост на затылке, бледное лицо обращено к сыну. Но даже не это самое поразительное. Одной ладонью Бель сжимает пальцы Джоша, а второй рассеянно гладит по волосам, не отрывая затуманенного собственными мыслями взгляда от родного лица. У меня от потрясения внутри все переворачивается, возникает чёткое ощущение пинка под дых. Ведь я на самом деле не верил, в глубине души даже не надеялся, что смогу достучаться до Аннабель, что атрофированные и затопленные алкоголем материнские инстинкты внезапно проснутся. Ее исповедь кое-что поменяла, но исключительно внутри меня, в моем личном отношении и видении обстоятельств, повлиявших на Аннабель разрушительным образом. Я смирился и управлял ею с помощью шантажа, не надеясь на чудо, но ошибся. И впервые — в положительную сторону.

К горлу подходит комок, к глазам слезы. И нет, бл*дь, я не сентиментальный парень, я просто дважды хоронил своих матерей. И да, меня трогают подобные моменты, что никак не говорит о моей слабости. Семья самое главное, что есть у нас, это все, ради чего стоит сражаться и жить. И дорожить каждым мгновением, проведенным вместе. Никто не знает, что будет завтра. Никакой Бог, никакие экстрасенсы не способны определить будущее.

— Как он? — тихо спрашиваю, подходя ближе. Аннабель поднимает на меня уставшие и удивительно яркие на бледном лице голубые глаза. И я понимаю, что когда-то эта женщина была невероятно красива. Мое горло перехватывает, я даже не знаю, что сказать. В этот момент я практически люблю ее, несмотря на все обидные и полные ненависти слова, которые она кричала мне не раз. Да и не было у нее причин относиться ко мне иначе. Я сын любовницы ее мужа, и в итоге получу все наследство и полный контроль над ее счетами. Это, мягко говоря, несправедливо, если смотреть на ситуацию глазами Бель.

— Лучше, — шепотом отзывается она, снова возвращая взгляд к лицу сына. На ее коленях я замечаю любимую книгу Джоша. На тумбочке рядом — стопку листов и цветные мелки. — Недавно уснул. Доктор обещает выписать к пятнице.

— Хорошая новость, — киваю я, окидывая критическим взглядом ссутулившуюся на стуле фигуру. — Ты была дома?

— Нет. Мне выделили палату. Не бесплатно, конечно, — в голосе появляются металлические нотки. Спина напрягается, и она снова резко поднимает голову, глядя на меня почти с мольбой.

— Я хочу увезти его отсюда, Джером, — взволнованно начинает излагать свои мысли женщина. — К океану. Он так много грезит о нем, рисует, читает, смотрит кино. Позволь нам уехать. Я больше не могу здесь оставаться. Этот город убивает меня. Тебя скоро призовут в Чикаго, а там… там могильник из тяжелых воспоминаний. Я хочу попытаться начать все с начала с чистого листа. Я и Джо, мы нарисуем вместе что-то достойное.

Я делаю несколько шагов вперед и встаю за ее спиной. Молча смотрю на спящего брата, и Аннабель воспринимает отсутствие ответа по-своему.

— Я откажусь от половины своих средств, выделяющихся мне на содержание, научусь экономить и распределять расходы…

— Ты никогда этому не научишься, потому что никогда не жила в условиях, когда приходится экономить, — произношу хриплым отстранённым голосом.

— Ты сможешь видеть его, когда пожелаешь, Джером! — с отчаянием шепчет Аннабель. — Я не хочу разлучать тебя с братом. Если бы я могла спокойно перевозить его, то пообещала бы, что мы сами будем приезжать, но не хочу лгать.

— Тебе не нужно лгать и экономить не придется, — задумчиво отзываюсь я, положив правую ладонь на ее плечо. Она вздрагивает, опуская голову, приготовившись к моему отказу. — Я отпущу вас и все организую, и оплачу. Ни о чем не волнуйся. Просто позаботься о Джоше и звони мне иногда. А приезжать я буду сам. Так часто, как смогу.

— Ты не шутишь? — не веря, уточняет Бель потрясённым шепотом.

— Разве сейчас время и место для шуток? — отвечаю с усталостью в голосе. Аннабель отпускает пальцы своего сына и, подняв руку к своему плечу, осторожно сжимает мои — те самые, о которых столько раз высказывалась в насмешливо-оскорбительном ключе.

— Спасибо, — благодарит едва слышно. — Никто и никогда не делал для меня больше, чем ты. И я не понимаю, почему ты так добр ко мне.

— Члены семьи должны заботиться друг о друге, — проговариваю основное правило Морганов. Оно на удивление точно соответствует моим принципам, но из уст Логана несет совершенно другой смысл. Все зависит от восприятия и внутренних норм, и заложенных с раннего детства принципов.

— Наша семья — скопище дьяволов в костюмах от Армани, Джером. Ты не похож на них…

— Похож, Бель. Поэтому тебе действительно стоит уехать сейчас, пока я еще способен думать не только о себе, — заверяю с толикой горечи и отхожу в сторону. — Сходи, перекуси в кафе, отдохни. А я побуду с ним. Можешь не торопиться. У меня есть пара часов свободных.

Джош просыпается, как только дверь за Аннабель закрывается. Его синие глаза сияют, когда он узнает меня.

— Как дела, парень? Не устал валяться? — бодро интересуюсь я.

— Ты мне снился, Джером, — с трудом говорит Джош, пытаясь привстать на локтях, я нажимаю кнопку на панели управлении, и спинка кровати приподнимается. — Мы с тобой вместе гуляли по пляжу и собирали ракушки. И я шел сам, представляешь?

— Отличный сон. Кто знает, может быть, ему суждено сбыться, — улыбаюсь я, пряча печаль подальше. — О тебе хорошо заботятся?

— Мама постоянно рядом. Она добрая. Никогда ее такой не видел, — немного заикаясь и смущаясь сообщает Джош. В груди разливается тепло услышанных слов.

— Она сильно испугалась, когда ты заболел. Мы все испугались, — мягко говорю я.

— Это случайно вышло, — виновато хмурится Джош. — Ты принес мне книги? — спрашивает, заметив пакет в моих руках. Я киваю. — Почитаешь?

— Конечно, — улыбаюсь я.

Я провел в палате брата три часа, пронесшихся незаметно, и остался бы еще, если бы не звонок юриста, сообщившего мне, что Фей Уокер выставила свою квартиру на продажу.

Новость повергла меня в шок. И это еще мягко сказано. Меркантильная дрянь, возомнившая, что ей все сойдет с рук. Думает, что обвела наивного идиота вокруг пальца, обанкротив на пару миллионов и поиграв с моими чувствами? Как бы ни так. Ярость с новой силой забурлила в венах, ударив по моему самообладанию, достигнутому путём огромных моральных усилий и компромиссов с собственной совестью. Пора заняться этой сукой вплотную.

Попрощавшись с Джошем, я первым делом направляюсь в квартиру, которую несколько месяцев назад Фей так искренне и правдоподобно не хотела брать в качестве подарка от меня. Сколько раз она высказывала возмущение, когда я тратил на нее деньги, упрекая в том, что покупаю ее. Видимо, недостаточно много тратил. Или, черт ее знает, чего ей не хватало.

Разумеется, в квартире никого нет. Все шкафы и гардеробная пусты, кое-что из мебели отсутствует. Этой расчётливой сучке честолюбие чуждо. Забрала все, а что не смогла, продала в комиссионные магазины. Бессмысленно спрашивать себя, как можно было быть таким слепым идиотом. Слишком очевидный и свершившийся факт. Только осознание собственного кретинизма не облегчает ядовитой боли, опутывающей мое сердце колючей проволокой, впивающейся в кровоточащую плоть своими иглами. Нервно закурив, подхожу к окну на кухне, глядя на внутренний двор. Я догадываюсь, где искать Фей. Могу ошибаться, конечно, но шестое чувство настойчиво подает сигналы к действию и недвусмысленно намекает на то, что оно не врет. Я еще не пробовал звонить ей. Возможно, стоит начать с этого.

Цивилизованный подход… Не уверен, что справлюсь. Сама мысль о том, чтобы снова услышать ядовитый голос, вызывает резкое отторжение.

Дьявол, как же я хочу презирать эту лживую дрянь. Ненавидеть. Жаждать ее смерти долгой и мучительной, но то, что я чувствую, носит совершенно другой характер. Фей опустошила меня своим предательством, вероломным, унизительным, она выставила меня на посмешище, плюнула в душу после всех слов, что мы говорили друг другу, и ночей, что провели вместе. Я растерян, переполнен гневом и болью. Я запутался в себе, в ней. Я не понимаю, кто она. Как может одна женщина соединять в себе столько разных личностей и масок. Я хочу взглянуть в глаза настоящей Фей, и только тогда смогу освободиться от ее колдовского влияния на меня, от одержимости женщиной, которая возможно прямо сейчас зарабатывает под следующим идиотом, глядя на него полными любви и нежности глазами, пока другой недоумок валяется на больничной койке.

Набирая номер Фей, я слишком крепко сжимаю металлический корпус телефона, чтобы не позволить своим пальцам задрожать от волнения. Она снимает после третьего гудка, и я задерживаю дыхание на пару секунд, потеряв дар речи. В памяти мелькает воспоминание о том, как я увидел ее выходящей из стеклянных дверей в сад. Ее сверкающие глаза и волосы, солнце, отражающееся в драгоценных украшениях, улыбка, светящаяся искренним теплом и радостью узнавания. Я был поражен, ослеплён и околдован. Я думал, что снова обрел шанс на счастье, в конечном итоге оказавшийся билетом в нижний круг ада.

Что с тобой произошло, Фей? Как солнечная девочка с мечтами и амбициями стала продажной бл*дью?

— Будешь молчать, или это попытка убить меня презрением? — произносит стерва холодным спокойным голосом. Разумеется, мисс Уокер знает, кто ей звонит.

— Я просто удивлен твоей наглости, Фей, — отзываясь ледяным тоном. — Ты выставила квартиру на продажу? И сутки не прошли после твоего незабываемого выступления.

— Ты хочешь, чтобы я вернулась? — ее голос звучит невозмутимо и даже как-то по-деловому. Я не понимаю, что за игру затеяла эта сука, но ей не удастся снова провести меня. — Скажи, и я передумаю.

— Ты серьёзно? — стиснув зубы, спрашиваю я.

— Абсолютно. Какая разница, кто платит за секс, — насмешливо рассуждает она.

— Скажи мне, Фей, ты больная?

— Ладно, я пошутила. Возвращаться не входило в мои планы, даже если бы ты стал умолять меня об этом, стоя на коленях. А ты бы встал, Джером. Если бы я захотела, — и она смеется.

Эта сука смеётся, бл*дь.

У меня в глазах темнеет от ярости, красные вспышки взрываются под плотно сжатыми веками, мышцы каменеют от напряжения.

— Извини, Джером, вышло неловко, но кто знал, что тебя понесет на мои поиски. Я думала, у тебя были более важные дела, чем слежка за моей давно потерянной добродетелью, — успокоившись, произносит с толикой сожаления. — Ты сам все испортил. Так что не жди, что я верну тебе потраченные деньги. Я их отработала. У тебя есть еще ко мне вопросы?

— Где ты, Фей? — мой металлический голос пропитан опасными нотками. Она замолкает, словно раздумывая над ответом или очередной ложью.

— Не уверена, что хочу тебя видеть. Нам нечего больше сказать друг другу. Прощальный секс меня тоже не интересует. Благотворительностью не занимаюсь.

— Где ты, Фей, — игнорируя встречный провоцирующий бред, дублирую вопрос.

— Не имеет значения, — резко отвечает она. — Забудь обо всем и держись от меня подальше.

— Ты угрожаешь?

— Нет. Советую, по старой дружбе.

— Скажи, сколько он заплатил тебе? — я должен был положить трубку, послав Фей к черту, но ее наглый тон и высокомерие, с которым она разговаривает со мной, сорвали внутри все предохранители. — Неужели больше, чем я? У Зака нет таких денег. Если ты так все рассчитала, то почему он? Я буду иметь все через пару месяцев. Объясни мне…

— Нет, — она резко обрывает меня. — Не хочу ничего объяснять. Менее обеспеченный спонсор лучше, чем мертвый наследник миллиардов. — насмешливо заявляет она. — Пока, Джером. Мы приятно провели время. Не стоит плакать, малыш. Я того не стою, — в снисходительном тоне добивает меня и бросает трубку.

Я в ярости ударяю кулаком в стену, слепым взглядом уставившись на сбитые о гнусную рожу Зака костяшки пальцев. Если бы Фей сейчас оказалась рядом, я бы не раздумывая задушил ее, не колеблясь и с огромным мрачным удовлетворением.

Как она смеет говорить со мной, словно я какой-то мальчишка? Не стоит плакать, малыш?

Я тебе устрою, меркантильная лицемерная тварь. Меня трясет от гнева, от унижения. От ненависти и злости. А ведь у нее есть все основания вести себя так самоуверенно. Она обошла меня, обыграла. Продажная подлая шлюха, смеющаяся надо мной. Неужели Фей думает, что ей все сойдет с рук без всяких последствий с моей стороны? Что я не ударю в ответ? Сумасшедшая или идиотка?

Опустив голову, опираюсь двумя ладонями о стекло, пытаясь привести хаотично беснующиеся мысли в порядок и заглушить рокот ревущего внутри океана ненависти.

— Джером, все в порядке? — раздается за моей спиной голос Брекстона. Я не слышал, как он вошел. Резко оборачиваюсь, бросая на него холодный сдержанный взгляд.

— Вызывай вертолёт, мы летим в Чикаго, — отвечаю бесстрастным твердым голосом.

— Сейчас?

— Да, — киваю я.

Я абсолютно уверен в том, что она там. В гребаном Чикаго. Адрес квартирки, которую снимает для Фей Зак, я запомнил, когда мы забирали ее вещи перед отъездом в Сент-Луис. Она сбежала от него точно так же. Случайный секс и внезапное более выгодное предложение, на которое она ответила согласием. Почему, бл*дь, я не сделал тогда никаких выводов? Где спал мой мозг? Или я думал исключительно половым органом? Сколько раз Зак говорил мне, что Фей обыкновенная шлюха, а я не просто не верил ему, я, бл*дь, вынашивал в себе кровожадные планы мести за оскорбление любимой женщины. Неудивительно, что сучка смеётся надо мной. Моя глупость действительно достойна только насмешки.

Через пару часов я уже стою перед дверью ее квартиры и настойчиво звоню в видеофон. Она увидит, кто явился по ее душу, и если не откроет, то я выломаю чертову дверь. Брекстон напряженно стоит рядом, глядя на меня с нескрываемым осуждением. Мне плевать, что он обо мне думает, и как я выгляжу со стороны. Взбесившийся от ревности рогатый любовник? Да ради Бога. Я просто собираюсь взглянуть в глаза этой твари, чтобы понять, что я, вообще, в ней нашел.

Автоматический щелчок замка сигнализирует о том, что мне открыли, причем без препирательств. Смело. Приказываю Брекстону ждать меня за дверью, встречая ожидаемое неодобрение с его стороны. Я захожу внутрь, хлопая дверью, и сразу оказываюсь в гостиной. Квартирка так себе. Гораздо меньше той, которую купил я. Оформлена вульгарно, безвкусно, пафосно. Фей стоит возле прямоугольного стола в центре комнаты, взирая на меня равнодушным, пустым взглядом. В правой руке она сжимает бокал с вином. Интересно, что за повод для пьянки в разгар рабочего дня? Ах, да она же больше не работает. Надо бы уточнить, какого хрена она, вообще, устраивалась в айти-компанию.

Мой пристальный свирепый взгляд медленно проходится по невозмутимой, по-прежнему изящной и грациозной девушке. В длинном голубом шелковом халате и тапочках с пушистыми помпонами, она меньше всего похожа на дорогую проститутку, которую может позволить себе каждый, у кого достаточно денег на ее содержание. Какое-то время мы не двигаемся, сканируя друг друга выжидающими взглядами.

— Надо было догадаться, что ты не выдержишь и явишься лично, чтобы рассказать мне о том, какая я отвратительная расчётливая дрянь, — вздохнув, произносит Фей и делает глоток вина из бокала. Прикрывая глаза, она смакует аромат, делая вид, что ей абсолютно безразлично происходящее. Хотя, скорее всего, так и есть.

— У меня есть вопросы, на которые ты не ответила, — сдержанным тоном отвечаю я, пряча в карманах брюк сжатые кулаки. Я не просто в ярости, я взбешен до красной пелены перед глазами, но пока еще держу себя в руках, хотя это невероятно сложно делать, когда она смотрит на меня откровенно насмехающимся взглядом.

— Ты, правда, думаешь, что имеешь право заявляться сюда и чего-то требовать? — спокойно интересуется Фей, чуть склонив голову на бок.

Ее золотистые волосы струятся по гладкому шелку. Еще недавно… всего несколько дней назад, она встречала меня в точно таком же халате, надетом на голое тело, улыбалась и клялась в любви. Уверен, что и сейчас под ним ничего нет, но мне больше не интересно. Слишком живы в памяти воспоминания, как она скулила и кончала на вколачивающийся в нее член Зака Моргана.

Зачем вообще была нужна эта ложь? Разве я платил за любовь? Она не обязана была говорить мне громких слов, и я не просил… Хотела замуж за толстый кошелек? Надеялась, что я смогу обеспечить все ее запросы, а узнав о моих проблемах, испугалась и выбрала вариант попроще? Нет, все не так просто, она дурачила меня осознанно с какой-то определённой целью.

— Скажи мне только одно, и я уйду, — опираясь плечом о стену, произношу с деланным равнодушием. Она приподнимает подбородок, вопросительно глядя в мои глаза своими — пустыми и отчужденными.

— Валяй, малыш. Раз уж ты здесь. Так и быть, отвечу, — с ухмылкой кивает Фей.

— На приеме у сенатора мы встретились случайно? — уверенным спокойным голосом спрашиваю я. В ее взгляде вспыхивает нечитаемое выражение. Еще один мучительно-медленный глоток, трепещущие от удовольствия ресницы, напоминающие о самых интимных моментах, не связанных с дегустацией вин. Мне кажется, я жду ответа целую вечность.

— Нет, — наконец, говорит она без малейшего смущения, ожидая ответной реакции. Я не шокирован. Частично я был уже уверен, что услышу именно это.

— Зачем? — сердце в груди стучит так, словно я только что пробежал стометровку.

— А это уже второй вопрос.

— Ответь, — яростно требую, стискивая челюсти.

— Иначе что? Ударишь меня? Задушишь, как обещал? Ты любишь бросаться словами. Это я хорошо запомнила.

— Не тебе меня упрекать. Так что, Фей. Зачем? Зак или Логан? Кто из них заплатил, чтобы ты приглядывала за мной?

— Ты думаешь, что в этом дело? Банальная слежка? Но знаешь, да. Ты прав. Зак наивно полагал, что мне удастся каким-то немыслимым образом влиять на тебя, на твои решения, мысли, действия. Я сразу ему сказала, что это плохая идея. Ты неуправляем, и это твоя главная проблема. Тебе удастся переиграть их только в одном случае — если ты свалишь отсюда подальше. И чем раньше, тем лучше. Отрастишь зубы и вернёшься уже способным играть в высшей лиге. Это так… бесплатный совет по старой дружбе.

— Очень многие люди недооценивают меня, Фей. Не думал, что и ты окажешься в их числе, — грубо отвечаю я.

По ее лицу пробегает тень. Губы сжимаются, но мимолётное уязвимое выражение мгновенно сменяется самоуверенной маской холодной стервы.

— Ошибаешься. Я переоценила тебя, Джером, — хладнокровно произносит она. — И это случилось один раз. Я не повторяю ошибок. И тебе советую.

— Зачем ты хотела, чтобы я женился на тебе?

— А ты не понимаешь? Наследство, миллионы, а если что-то пойдет не так, то статус вдовы. Цинично? А по-моему, продуманно. Но ты включил идиотский инстинкт защитника, потребовал, чтобы я исчезла. В принципе, именно это я и сделала, малыш. — Она делает шаг ко мне, и я напрягаюсь, чувствуя, как холодный пот струится по коже от сдерживаемых инстинктов убийцы. — Я всегда была в безопасности. Зак не позволил бы меня и пальцем тронуть. Он убьет за меня. Любого. Это ты, Джером, ходишь по краю. Только ты один.

— Ты солгала мне, когда сказала, что не принимаешь Купидон? — яростно задаю очередной вопрос. — Он подсадил тебя? Или все-таки Логан? На кого из них, Фей? Логана тоже трахаешь?

Она с недоумением смотрит на меня, потом откидывает голову назад и смеется. Свирепо рыкнув, я отрываюсь от стены, и Фей отступает, предупредительно вытягивая руку и отступая назад.

— Вся твоя семейка помешана на волшебных витаминах. Но больше всех ими был одержим твой папаша. Ты, наверное, не в курсе, но он содержал притоны с девочками. Именно на них тестировали дешевые аналоги Купидона. В частности, Имитацию, которая сейчас расходится бешеными партиями по ночным клубам и борделям. Отличное наследие, Джером? Уже придумал, как распорядишься имеющимися инвестициями? Вся светская тусовка грешит зависимостью по дешёвому кайфу. Ты видел его в действии. Кайли неслабо отожгла, прежде чем подохнуть в луже мочи. Но, знаешь, я даже завидую ей немного, она умерла счастливой. А вот шлюхи в борделях до сих пор иногда становятся жертвами новых экспериментальных препаратов. Некоторые из них умирают, но пока есть спрос на имитацию любви и секса, этот бизнес будет процветать, а твоя семья богатеть. Ты часть паутины, один из пауков. И у вас есть секрет, преимущество, недоступное для других. Бесценная формула, особый состав препарата, который невозможно определить из конечного продукта. Ни один ученый мира не сможет этого сделать.

— Откуда ты знаешь?

— Зак любит болтать во время секса, — она раздвигает губы в чувственной улыбке. — Ты, кстати, тоже, малыш. Я же говорила, что у вас много общего.

— Еще слово, и я тебя убью, — зловеще обещаю я, снова надвигаясь на Фей. Она невозмутимо и бесстрашно смотрит на меня сквозь полуопущенные ресницы.

— Если бы хотел, то уже убил бы, — самоуверенно заявляет Фей. — Если бы не чёртова гордость, которую воспитали в тебе Спенсеры, мы бы уже лежали в постели и не тратили время на бессмысленные разговоры, — мне стыдно признавать, но в произнесенных словах есть доля истины. Я ненавижу ее. Презираю, но у меня стоит точно так же как в тот день, когда увидел ее в саду сенатора. Как я могу испытывать одновременно глубокое отвращение и нездоровую похоть к распутной продажной суке. Что, черт подери, со мной не так? Или с ней?

— Ты так и не ответила насчёт Купидона. Ты принимаешь его? — напряженно напоминаю вопрос.

— Черт, малыш, это жалко, — она морщится, поставив бокал на стол и скрестив руки на груди. — Думаешь, я переспала с Заком под воздействием чудесных таблеток, которыми приторговывает корпорация? Открою тебе тайну: у меня на них иммунитет. Не действуют. Моя мать плотно на них сидела, когда вынашивала меня. Может быть, поэтому я такая шлюха, а? Передающийся ген похоти, бывает же?

— Ты трахалась с ним, пока мы были вместе? — резко перенаправляю тему разговора, и Фей кривится, словно снова сказал что-то жалкое в ее представлении.

— А ты считаешь, что мы были вместе? Ты был, я была, постель, секс. А нас не было.

— Это не ответ, — прищурив глаза, качаю головой.

— Я ответила на херову тучу вопросов! — срывается она впервые за время моего визита.

— И все же.

— Боже, ну зачем тебе знать? — тряхнув волосами, Фей снова схватилась за свой бокал, залпом осушила его, с грохотом поставила обратно. Я продолжаю настойчиво смотреть на нее немигающим взглядом, давая понять, что не уйду, пока она не скажет. — Хорошо, — сдается она. — Я отвечу. Да.

Желание разбить ее голову о стену и сжимать горло, пока красивое и лживое лицо не посинеет, внезапно поблекло, исчезло, сменившись ощущением, неподдающимся описанию. Я миллион раз могу выстрелить в нее, придумать сотни пыток и опробовать на ней, но это не изменит ровным счетом ничего. И в этот самый момент приходит понимание, что ни одна пуля, попавшая в вопреки всему желанное тело, не изменит того, что она выстрела в меня первой. Вокруг меня гаснут краски, затихают звуки, серые тона, грязь и холод — это все, что я теперь буду видеть долгие годы.

— Больно? — голос Фей раздаётся где-то близко, и я вижу ее пристальный неожиданно ласковый, понимающий взгляд. — Можешь не отвечать. Все в твоих глазах. Теперь ты знаешь, что чувствую я. Как живу изо дня в день. Каково это, Джером, осознавать, что тебя используют? Когда ты чувствуешь, что загнан в ловушку, из которой нет выхода? Ты готов пойти на любые жертвы, совершать страшные поступки, делать все возможное и невозможное, чтобы разорвать порочный круг и защитить то, что тебе дорого? Уверена, что «да». Совесть, страх, личные принципы, чувства, любовь, боль — все перестает иметь значение, кроме конечной цели.

— О чем ты говоришь? Я никогда тебя не использовал, — обессиленно бормочу я, не пытаясь проникнуть в смысл услышанных слов. Меня обволакивает такая боль, о существовании которой я даже не представлял. Она совсем иная и ранит по-другому, но терпеть ее мучительно.

— Посмотри на меня внимательно… И запомни такой. Если нам придется встретиться снова… это будет последний раз, — ее голос срывается. Она закрывает глаза на мгновенье, словно пытаясь совладать с бушующими эмоциями, и снова смотрит на меня с нездоровым безумным выражением. — Ты не сможешь меня ненавидеть. Даже когда все закончится. Я знаю. И я не смогу. Я бы хотела. Я заставляла себя. Ничего не вышло. У нас нет шансов и не было, — в ее глазах мелькают слезы, и они не выглядят фальшивыми или наигранными.

Сбитый столку странным поведением и бессмысленными словами Фей, я застываю, позволяя ей приблизиться максимально близко. Она встает на носочки, упираясь ладонями в мою грудь, и прикасается к губам в едва ощутимом горько-соленом поцелуе. И я не нахожу в себе сил, чтобы оттолкнуть ее. Мое сердце разрывается на части, боль пульсирует в каждом атоме тела, прожигая насквозь.

— Я тебя люблю больше, чем ты можешь себе представить, — шепчет она фразу, которую не раз мне говорила, и я чувствую, что начинаю задыхаться, настолько глубоко проникают ее слова, задевая все болевые центры внутри. — Но есть тот, кого я люблю больше.

Удар наотмашь. Нет, хуже. Как контрольный выстрел в упор. Заключительный ход, целью которого является полное уничтожение иллюзий.

— Как ты смеешь мне это говорить? — схватив суку за шею, свирепо спрашиваю я, сильно сжимаю пальцы, поднимаю над полом, а потом отбрасываю в сторону, словно соприкоснулся с ядовитой рептилией. Но это не литературное сравнение. Так и есть. Она не фея, а змея. Гадина, которая проникла в сердце и запустила в него свои ядовитые клыки, пережевала и выплюнула.

Пошатнувшись, она прижимается к стене в поисках равновесия, потирая ладонью покрасневшее от моей хватки горло.

— Ты должен знать, — хрипло произносит Фей. — Однажды ты поймешь, что я имею в виду. Ты виноват в том, что случилось не меньше меня. Но я всегда находила тебе оправдания. Только какой в них толк, если ты не в силах сделать то, о чем я тебя просила… — она замолкает, резко отступая назад. На губах появляется ожесточённая холодная улыбка. — Тебе пора. Тебя, наверное, уже кто-то ждет, — Фей опускает выразительный взгляд на кисти моих рук, расцарапанные ногтями Эби. — Давай будем откровенными хотя бы сейчас. Ты тоже не святой. И не был. Ни одного дня, что мы были не вместе.

— Думаешь, тебя это оправдывает? — ледяным тоном спрашиваю я. Фей ухмыляется с горечью, на лице застывает уставшая маска, сквозь которую проглядывает печаль.

— Кто ты такой, чтобы я перед тобой оправдывалась? — голос Фей звучит ожесточенно.

— Кто я? — срываюсь с места и хватаю ее за локти, сильно встряхивая. — Тебе напомнить, мать твою?

— Я похоронила свою мать семь лет назад, — запрокинув голову, она дерзко и уверенно сморит мне в глаза.

— Хочешь посчитать потери?

— Хочу, чтобы ты ушел и никогда не возвращался.

— Я не звал тебя в свою жизнь!

— А теперь я прошу исчезнуть из моей, — шипит она, срываясь на крик, и я резко отпускаю ее.

— Я выиграю, Фей. Ты останешься ни с чем, — сообщаю прерывистым голосом, поправляя пиджак и галстук.

— Этого никогда не случится, — уверенно отзывается Фей. Я кривлю губы в снисходительной улыбке.

— Посмотрим.

— Тот, кто воюет ради мести, всегда проигрывает, Джером. Единственное, ради чего стоит сражаться — это жизнь и люди, которых ты любишь, — а теперь ей удается поразить меня. Неужели, Фей?

— Удивительно точно, но не про тебя. Ради любви ты торгуешь своим телом? Или ради красивой жизни, Фей?

— Одержимые местью не видят очевидных вещей, Джером. Когда ты прозреешь, все будет кончено для тебя, и, может быть, для меня тоже.

— Объясни! — требую я.

— Нет, — она резко качает головой. — Не хочу! Не буду. Просто убирайся. Исчезни. И амбала своего забери. Хочешь мстить мне? Внеси в список. Я не против, не боюсь. Если бы ты действительно был способен играть по-крупному, то не задавал бы глупых вопросов, не искал мне оправданий, не позволял мне оскорблять тебя и не выпрашивал слезных извинений. Ты же этого ждешь? Что я упаду к твоим ногам, раскаюсь? Поклянусь, что была под кайфом, не в себе, что меня шантажировали, заставили, и прочий бред? Смирись, малыш, ты не единственный парень с яйцами в моей жизни. Не первый и не последний, а так… проходящий. Я любила тебя, да и спорить не буду, но мир огромен, горизонты открыты, а я молода, чтобы рисковать собой ради человека, который никогда не поставит меня выше того статуса, что я имею сейчас. Я всегда знала, куда мы идем, Джером, а ты… ты витал в своих иллюзиях, построенных на воспоминаниях о девочке, в которую когда-то был влюблен. Той девочки нет, как и семнадцатилетнего Джерома Спенсера с его мечтами о полицейской академии. Мы разбились о реальность. Оба. И у меня хватает мудрости, чтобы не осуждать тебя. Сделай для меня то же самое.

— Не осуждать меня? — от ее наглости у меня снова алые вспышки перед глазами мельтешат, внутри все горит от ярости. — Я, бл*дь, жениться на тебе собирался.

— Ты бы никогда этого не сделал. Открой уже глаза. Зак Морган в моем прошлом, и как выяснилось, и в настоящем это слишком сильный удар по твоей гордыне и самолюбию. Но в чем-то он лучше тебя. Честнее. Зак никогда не обещал того, чего не мог дать, не говорил слов, которые на самом деле ничего не значили.

— Не произноси его имя при мне, — рычу я, снова хватаю ее за скулы и стискиваю до слабого всхлипа от боли. Фей не сопротивляется, просто смотрит потухшим взглядом; в нем нет ничего, ни злости, ни ненависти, ни сожаления. Пустота. Пластиковая кукла, долбаный манекен, который может приобрести каждый. — Когда я раздавлю его, а это случится, — приближая свое лицо к ее, свирепо обещаю я, — Займусь тобой. У тебя не останется ничего и ни единого шанса выжить в этом городе. Найду, куда бы ты ни сбежала, и снова все отниму. Поверь. Я найду способ.

— Как страшно, — насмешливо ухмыляется Фей и болезненно морщится, стоит сильнее сжать пальцы.

Ее глаза с нечитаемым выражением и холодным блеском смотрят в мои, прямо, уверенно, неотрывно. Подняв руку, она оборачивает ладонь вокруг моего запястья, пытаясь ослабить хватку. Прикосновение неожиданно нежное, ласковое. Ее пальцы теплые, слегка подрагивающие. Взгляд становится глубже, снова затягивая меня в свой лживый омут, отражая то, чего там быть не может. Да, она делает это. Снова. Глазами и прикосновениями. И мне воздуха не хватает. Так хочется поверить. Просто вычеркнуть последние сутки из своей жизни и притвориться, что ничего не случилось.

Магнетическое притяжение, энергия. Связь, ощущаемая физически, каждым атомом, она никуда не делась. Витает между нами, мечется, не желая разрываться. И мое сердце снова дает сбой, программы уничтожения чувств не работают, пораженные вирусом. Я нестабилен и все еще болен. Отравлен этой хладнокровной гадиной. Она права, я жалок. Моро тоже прав. Каждое слово Фей обо мне и все ее упреки.

Нервная дрожь проходит по телу и, пошатнувшись, как пьяный, невидящим взглядом впиваюсь в красивые, но такие чужие черты лица Фей. Я отступаю, растопыривая пальцы, и толкаю ее назад. Она все еще держится за мое запястье, удерживает равновесие и с невероятной силой дергает меня на себя. Я опомниться не успеваю, как она обхватывает тёплыми ладонями мое лицо и, приподнимаясь на носочках, прижимается к губам.

Я должен оттолкнуть ее, лживую, чужую, продажную, но не могу. Не сейчас. Безумие возвращается. Я в аду, и что-то есть в ее глазах, в поцелуе — не любовь, не прощание, что-то большее, глубокое, надрывное, отчаянное. Как поцелуй перед смертью или прыжком в пропасть, или выстрелом, сделанным в упор, пока я стою, как дурак, в последний раз вдыхая ее аромат.

Сам не замечаю, как руки опускаются на тонкую талию, сильно сжимая и впечатывая в стену, я уже сам целую ее, грубо, жадно, прижимаясь всем телом, втискиваясь между раздвинутых бедер, наплевав на сотни «но» и тысячи причин, по которым не должен этого делать, и миллионы поводов стиснуть в пальцах не тонкий шелк халата, а ее шею. Я люблю ее, я ее ненавижу, и я все равно хочу ее до боли, до одури, точно зная, что через пару дней она будет принадлежать другому, отдаваться с такой же страстью. Я все это видел своими глазами. Я должен испытывать отвращение, брезгливость, я должен бежать отсюда, но я целую ее лживые губы, распахивая тонкий халатик, под которым ничего, кроме голой пылающей кожи. Неистово стискиваю грудь, и она хрипло выдыхает мое имя, зарываясь пальцами в волосы, тянет к своим губам.

Мы задыхаемся, я рычу проклятия, сыплю оскорбительными словами, а она выгибается в моих руках, трётся о мое тело, ласково шепчет, что я всегда буду единственным. Мне хочется смеяться и плакать, я дошел до грани, до полного самоуничтожения.

— Что ты делаешь со мной, Фей? Как ты это делаешь? — спрашиваю я, опаляя ее губы своим горячим дыханием. Сердце рвется в груди, отчаянно сражается с разумом и в сотый раз проигрывает неравную битву.

— Все пройдет. Боль не будет такой острой. Я помогу тебе, помогу, — обещает ее хрипловатый чувственный голос.

Я прикасаюсь к точеным скулам, к синякам, что оставил на нежной коже, наклоняюсь и целую их тоже.

— Не верю тебе. Ни одному слову, — ожесточенно рычу я, опуская руку на ее горло и несильно сжимая. — Хочу видеть тебя, Фей. Настоящую.

— С тобой… С тобой я всегда была настоящей. Они меня такой не знают, — она гладит мою щеку, снова жадно целуя. — Возьми меня, если тебе это нужно, сейчас, если так будет легче.

— Легче уже не будет. Что ты натворила, Фей? Зачем? Я любил тебя. — расстёгиваю ширинку, опускаю ладони на ее задницу и, приподнимая до своего уровня, жёстким мощным толчком проникаю на всю длину. С губ срывается отчаянный стон, полный мучительного удовольствия. Любовь, ненависть, гнев, презрение к себе, к ней, к нашей больной одержимости — все смешалось. Я с агрессивной жесткостью трахаю Фей возле стены полностью одетый, вбиваясь с такой силой, что после вся ее спина будет покрыта синяками. Крики, рычание, звуки бьющейся друг о друга плоти, хриплое дыхание и пряный густой запах секса, окружающий нас. И в моей звериной страсти нет ни толики нежности, только желание выплеснуть в нее всю свою боль и ярость, и растоптанную любовь.

Когда все кончается, она тянется ко мне, оставляя на губах долгий, мучительно-нежный, соленый поцелуй. И я силой отрываю ее от себя, отступаю назад, тяжело вдыхая кислород в раздувающиеся легкие. Застегиваю брюки, потрясенный, растерянным взглядом наблюдая, как она бессильно сползает вниз на дрожащих ногах, прикрывается халатом. Кутается в него и трясется как в ознобе. А потом поднимает голову, и я вижу затравленное несчастное выражение в бирюзовых блестящих глазах, быстро сменяющееся холодным равнодушием.

— Это был мой прощальный подарок в знак моего особого к тебе отношения, — произносит она охрипшим от стонов голосом. Надевает халат и медленно встает на ноги, опираясь о стену. — А теперь уходи. Я собираюсь навестить Зака в больни… — Фей замолкает, оглушённая пощечиной. Моя ладонь горит, ее щека тоже. Я второй раз в жизни ударил женщину и едва сдерживаюсь, чтобы не ударить снова.

— Шлюха, — свирепо выплёвываю я. Она криво улыбается распухшими губами, сторона лица, на которую пришелся удар, быстро отекает.

— Так пойди и найди себе девственницу. Не трать на меня свое время.

— Уже нашел, — с губ срывается нервный жестокий смех. Она бесстрастно смотрит на меня. — Не забудь рассказать своему любовнику, что я навестил тебя.

— Обязательно, — насмешливо кивает Фей. — И поверь, его это только возбудит, прибавит перчинки нашим отношениям.

Я ошарашено застываю, не веря собственным ушам. Липкое чувство омерзения и разочарования накатывает на меня. Слишком поздно.

Шатаясь, как пьяный, я разворачиваюсь и иду к выходу, оставляя Фей в своем прошлом, словно дурной жестокий сон, болезненное наваждение и безжалостный урок, так щедро преподнесённый жизнью. Закрывая за собой дверь, я думаю, что никогда ее больше не увижу, отпуская осыпавшиеся потускневшие запятнанные грязью надежды. Выдираю заштрихованную черным страницу, вычеркиваю из своей памяти и сердца, как я надеялся, навсегда…

— Заказать вылет в Сент-Луис? — спрашивает меня Брекстон, когда мы оказываемся в салоне автомобиля. Я достаю сигарету и, приоткрывая окно, закуриваю одну. Мои пальцы все еще нервно дрожат, в голове пустота и мрак. Отрицательно качаю головой, вспоминая о заданном вопросе.

— Отвези в отель. Я останусь в Чикаго, — отвечаю отрешённым голосом.

В понедельник у меня встреча с Моро, и если я оказался здесь, то нет смысла возвращаться обратно. Но если быть до конца откровенным, я просто не хочу возвращаться. Дом, оставленный Логаном на мое попечение, пуст и полон гнетущих воспоминаний, а в пентхаусе меня ждет Эби, и я просто не способен сейчас посмотреть ей в глаза. А может, я боюсь, что снова натворю бед, причинив боль девушке, меньше всего заслуживающей мою жестокость. Мне еще придётся ответить за то, что я сотворил прошлой ночью, но это случится не сегодня, и даже не через месяц. Моя совесть сама назначит цену и расплатится по счетам, когда я позволю ей проснуться. А сейчас… сейчас меня ждет еще одна бесконечная бессонная ночь в номере отеля.

Чтобы убить время я отправляюсь в бар при гостинице, где пытаюсь залить тяжесть на душе привычным способом, но алкоголь не лезет в горло. Я давно обратил внимание на странность, ставшую уже тенденцией. Чем сильнее удар, тем быстрее я встаю на ноги, собираюсь и начинаю действовать трезво и планомерно. Словно в подсознании включается некий резервный сервер и начинает работать на полную мощность, заменяя и форматируя пораженные вирусом программы. Блокировать эмоции несложно, если получится это сделать хотя бы раз, но вот запустить их обратно куда труднее. Каждая новая перезагрузка несет в себе опасность потерять нечто важное, кажущееся изначально незначительным, а в итоге составляющее неотъемлемую часть личности, которая рушится и видоизменяется, становится совершенно другой после очередного обновления, пока окончательно не исчезает с поврежденного жесткого диска. И нет никаких гарантий, что новая материнская плата, прокаченная и защищенная многочисленными новейшими программами от всевозможных вирусных атак, окажется лучше и стабильнее предыдущей. Вот он век компьютерных технологий, новых слов и понятий, когда любое душевное состояние, каждую эмоцию можно описать, используя язык программирования. Но, как ни странно, с этой позиции мне гораздо легче понять, что со мной происходит сейчас и что может ждать завтра.

На протяжении всего вечера выпиваю только пару шотов текилы, а все остальное время наблюдаю за другими посетителями бара, погрузившись в хаотичные запутанные размышления, пытаясь из сотни разрозненных идей выстроить одну уверенную стратегию. Шум, музыка, смех, чужие разговоры и подсаживающиеся за мой столик подвыпившие раскованные искательницы приключений не мешают мне думать. Напротив, окружающая суета действует расслабляюще, позволяет отсеять все лишнее, концентрируясь на основных аспектах, имеющих первостепенное значение. Последнюю красотку я забираю с собой в номер без особых уговоров. Можно сказать, она сама выступает инициатором. Я не знаю ее имени, возраста. Мы практически не разговариваем. Точнее, говорит только она, смеется, болтает, я не слушаю. Мне достаточно зрительного восприятия. Выдающаяся грудь, неплохая задница, темные короткие волосы, большие ореховые глаза, как у мультяшного оленёнка Бемби, ноги не самые ровные, но кому это интересно, вообще?

На короткий миг в голове возникает вопрос: зачем мне это? Еще одна шлюха, на которую я трачу свое время, энергию и даже гребаный запас сперматозоидов. Это не нужда и не неконтролируемая подростковая похоть, я просто не могу остановиться. И так происходит всегда, когда тонкий мост под моими ногами начинает расшатываться. Я понял еще в семнадцать, когда Лиен вместо нового укола сделала мне минет — секс — отличная анестезия, когда под рукой нет ничего более действенного.

Малиновое платье в блестящих пайетках быстро оказывается на полу. У девушки без имени набиты татуировки вокруг сосков и на лобке. Не уверен, что мне нравится, когда женщины уродуют свое тело таким образом. Я рассеянно смотрю на замысловатые цветные узоры, пока, стоя на коленях, брюнетка достаточно профессионально берет в рот. Рабочее горло, умелые губы, покачивающаяся в ритм движений грудь. Так до отвращения банально. Я совершенно безучастен, хотя физические реакции в порядке, но оргазм не приносит привычного удовлетворения, он словно проходит мимо, сходит на нет, так и не набрав высоту. Я выпроваживаю девицу вон, сунув ей несколько зеленых бумажек в ладошку, которой она снова собирается схватиться за мой член. Брюнетка кажется разочарованной.

— А как насчет меня, красавчик? — призывно улыбается девушка, принимая сексуальную позу. Но я не заинтересован. Слишком потасканный товар.

— Облом крошка, трахать тебя в мои планы не входило. Я итак заплатил больше, чем ты стоишь, — ухмыляюсь я, бросая в нее трусики, которые она зачем-то сунула в мой карман. Видимо, насмотрелась эротических фильмов или хотела оставить на память. Брюнетка совершенно не обиделась. Пожала плечами и, одевшись, довольно быстро свалила. Вот он настоящий сервис. Профессионально оказанная услуга. Никаких вопросов и обид.

Словно сам себе напророчив, в эту ночь я действительно не могу уснуть. Меня раздражает все: запах кондиционера, шуршание чистых простыней, шорохи и шаги в коридоре. Разговоры за стенкой, шум автострады, шорох дождя за окном. Устав вертеться, я ложусь на спину, складываю руки на груди и смотрю в потолок, рассеянно наблюдая за разгулом неясных размытых теней. Мои мысли блуждают по запутанным лабиринтам прошлого, и я вижу образы, похожие на осознанные сны. Их так много, четкие и неясные, цельные и разрозненные, непоследовательные, двигающиеся назад нисходящей волной. И я закрываю глаза на воспоминании о холодном утре, случившемся почти двадцать лет назад. Колючие снежинки, обжигающий холод…

Перед глазами мерцают белые точки, сливаясь в призрачный туман. Обледеневшие ресницы тяжелеют, и вдруг мне становится тепло и спокойно. Ваниль и корица… Мне кажется, что мама рядом, вернулась и обнимает меня, согревая, укачивая, и я слышу ее голос, мелодично повторяющий нашу любимую считалку:

Шесть-три, черепаха, Два-четыре, пальмочка, Пять на паруснике опять. Уплывает вслед за ним Весь в полосочку дельфин. Остаешься ты один….

Снова и снова слова неправильного стишка крутятся в голове, выстраиваясь в ряд, меняясь местами, пытаясь найти упущенный смысл, разгадать, как ребус, требующий немедленного решения, и уже под утро, словно почувствовав толчок в области солнечного сплетения, я резко открываю глаза и сажусь, часто и тяжело дыша. Ответ приходит внезапно и с неожиданной стороны.

Дело не только в деньгах. Они ищут что-то еще. Отец говорил, что, возможно, Дайана скрыла некую информацию как от ФБР, так и от своего мужа и любовника. Он предполагал, что это как-то связано с препаратом Купидон.

Ты часть паутины, один из пауков. И у вас есть секрет, преимущество, которого нет у других. Бесценная формула, особый состав препарата, который невозможно определить из конечного продукта. Ни один ученый мира не сможет этого сделать.

Главное офисное здание корпорации «Медея» находится на берегу озера Мичиган, и из панорамных окон конференц-зала, где проводятся самые важные совещания и принимаются судьбоносные решения, открывается захватывающий вид на безмятежную зеркальную гладь, в которой отражается серое насупившееся небо с седыми тяжелыми облаками.

Разумеется, я присутствую на совещании членов правления корпорации не для того, чтобы полюбоваться пейзажем, но пока собравшиеся за круглым столом из эбенового дерева «рыцари» в безупречных костюмах ждут своего «Артура» в образе невозмутимого Квентина Моро, я пытаюсь избавиться от неприятного напряжения, сковывающего мышцы. Дорогие кожаные кресла максимально комфортны, но не избавляют от испытываемого мной дискомфорта. Переговорная необычно устроена. Просторное светлое помещение с панорамными окнами. Внутри расположен круглый стеклянный купол, как я понимаю, из пуленепробиваемого материала. Мы находимся в самом центре купола. Снаружи по периметру стен плотно расставлены офисные кресла и компьютерные столы, за которыми, не поднимая головы, работают сотрудники корпорации. Из каждого угла смотрят глазки вмонтированных камер наблюдения, на входе дежурят двое внушительных парней из службы безопасности. Масштабы поражают, но впечатление ожидаемо. Дорого, лаконично, сдержанно, продуманно до мелочей.

Логан Морган занимает место напротив меня, игнорируя мое присутствие. Он придерживается режима холодной войны, негласно объявленной между нами, но его нервное состояние выдают гуляющие желваки и четко обозначившаяся линия челюсти. Кожа выглядит серой, шершавой, как офсетная бумага, белки глаз опутывает проступающая сеточка капилляров, в волосах проглядывается седина. Лицо кажется одутловатым, изможденным. Возможно, Логан накануне снимал предстоящий стресс изрядным количеством коньяка. Сукин сын сдает позиции и уже не так уверен в своей несокрушимости. Я ухмыляюсь своим мыслям, получая мрачное удовлетворение от созерцания помятой физиономии своего врага. Остальные члены правления пока волнуют меня гораздо меньше. В данный момент они не представляют для меня угрозы, и я могу направить все свои силы на уничтожение Логана Моргана. Уверен, что он прекрасно понимает и чувствует, что свора псов уже взяла след и приближается. Дышит в спину. Еще немного, и старый волк будет повержен.

Совещание начинается ровно в назначенное время с появлением президента корпорации. В основном говорит Моро. Тема переговоров — выход на азиатский рынок. Новые офисы, дилеры, инвесторы, компании-партнёры и, разумеется, теневые сферы влияния. Если не брать в расчет обсуждаемый масштаб готовящихся сделок, то специфика действий и стратегий идентична той, что я использую в Бионике. И я не чувствую себя новичком среди собравшихся акул бизнеса. Мне даже удается выдвинуть пару идей, которые Квентин удовлетворённо берет на заметку и передает задачу на сбор информации по заявленным предложениям команде экономистов и маркетологов, находящихся по другую сторону стеклянного ограждения. Переговоры длятся около двух часов, и время пролетает достаточно быстро, даже учитывая внутреннее волнение, которое невозможно не испытывать, впервые попав на совещание подобного уровня.

— Джером, ты мне еще понадобишься, — приказным тоном произносит Моро. Члены Правления, немногословные, деловые, лопающиеся от собственной крутости, один за другим поднимаются с мест и неспешно покидают конференц-зал. Я остаюсь.

Квентин опускается в свое кресло и, отталкиваясь от стола, отъезжает немного назад, разглядывая меня настойчивым внимательным взглядом.

— Что скажешь? — крутя в длинных пальцах ручку, стоящую не меньше, чем его ботинки, интересуется Моро.

— Я ожидал, что будет сложнее, — признаюсь нехотя. Моро угрюмо хмурит брови.

— Не обольщайся, Джером, — говорит напутствующим тоном. — Даже у самой простой на первый взгляд задачи имеется масса подводных камней.

— Я понимаю. И не сказал бы, что поставленная задача показалась мне простой, — парирую я. — Имелось в виду, что специфика работы мне ясна и знакома.

— Возможно, в скором будущем тебе придется переехать в Чикаго, чтобы ускорить и сократить процесс обучения. Я планирую передать тебе несколько крупных контрактов, ежегодно заключаемых Медеей с разрастающимися компаниями Триады. Надеюсь, ты помнишь Генри Лайтвуда, работать придется непосредственно с ним.

— Да, я готов приступить. Но у меня есть небольшая личная просьба. Я могу озвучить ее здесь? — спрашиваю, выразительно обводя ограниченное стеклянными стенами помещение, ярко освещенное светодиодными светильниками.

— Разумеется, — кивает Моро. — Внутри купола автоматически глушатся любые приборы слежения, включая сотовые и локальные сети, — он нажимает на микрофон в ухе. — Это единственный способ связи с сотрудниками, находящимися за стеклом.

Ответ исчерпывающий, и, удовлетворенно кивнув, я достаю из внутреннего кармана пиджака карту памяти, кладу на стол и двигаю в сторону Моро. Он вопросительно приподнимает тонкие белесые брови.

— Что там?

— Досье на Зака Моргана, — сухо сообщаю я. — Хочу, чтобы из больницы он прямым ходом отправился за решетку.

Квентин выдерживает многозначительную паузу, и без того бледное лицо принимает синюшный оттенок, носогубные складки прорезаются, состарив мужчину на десяток лет.

— Не много ли берешь на себя, Джером? Уверен, что там достаточно для серьезного обвинения?

— Более чем, — утвердительно качаю головой. — Посмотри сам. Преступные схемы, махинации, коррупционные связи, слив информации конкурентам, сговор против компаний корпорации, причинение умышленного вреда, распространение наркотиков, сексуальные отношения с несовершеннолетними и многое другое. Полный комплект. За тобой выбор, по какой именно статье он пойдет под суд.

Моро смотрит мне в глаза долгим изучающим взглядом, в котором за непробиваемой стеной прячутся истинные мысли. Поджимает в неодобрении и скрытой иронии бледные губы, двигается к столу, молчаливо берет флешку и вставляет в ноутбук. Информацию, сохраненную на носителе, изучает бесстрастно, словно читает скучную статью или неинтересную книгу. Ни малейшего проблеска эмоций на лице. Быстро листает один файл за другим, иногда склоняя набок голову, рассматривая имеющиеся в досье фотографии.

— Смело, — спустя двадцать бесконечных минут, показавшихся мне вечностью, выносит свой вердикт Моро, откидываясь на спинку кресла. В его серых, как осенний дождь, глазах появляется любопытство и толика удивления. Я тянусь к бутылке минералки и наливаю в стеклянный стакан, опустошая сразу половину. — И очень познавательно. Есть какие-то гарантии, что у Зака нет такого же досье на тебя?

— Нет, — честно отвечаю я. — Гарантий нет. Но я старался подчищать за собой.

— А совместные компании против Логана?

— Если Логан начнет усиленно копать и искать виновных в своих деловых неудачах, что он уже делает, то все пути приведут его к сыну. Наши с Заком контакты нигде не засветились, хотя, разумеется, Логан подозревает именно меня во всех своих проблемах. Зак будет молчать.

— Уверен?

— Отец — его единственный шанс получить меньший срок и приемлемые условия содержания. Он не станет портить с ним отношения.

— Логично, — соглашается Моро, задумчиво щурясь. — Причина — девушка, которую Зак трахнул на верхней палубе?

— Я обязан отвечать? — в моем голосе сквозит напряжение. Квентин складывает ладони домиком, облокотившись на стол. Взгляд становится цепким. Пронизывающим.

— Нет. Ответ очевиден. Я обещал тебе сотрудничество и слово сдержу. Зак мешается под ногами и вставляет палки в колеса уже давно. Неадекватный, психованный идиот. Меня интересует источник, Джером. Ты вряд ли проделал такую масштабную работу по сбору компромата на Зака без помощи профессионалов.

— Я хочу оставить свои источники при себе. Имею на это право? — сухо спрашиваю я. Квентина передергивает от моей наглости, но внешне он абсолютно спокоен. Я бы даже сказал — безмятежен, как пресыщенный лев, наблюдающий за пробегающим мимо стадом оленей.

— Безусловно имеешь, — произносит с тонкой неуловимой иронией. — Я решу вопрос в течение недели. Следующая мишень, я так понимаю, Логан?

— Да. Но сначала я хочу, чтобы он потерял все, за что так отчаянно держится.

— А что потом, Джером? Возглавишь корпорацию и станешь сам черным всадником? Или устроишь реорганизацию и поведёшь за собой крестовый поход? Я предупреждал, что, убирая одного всадника апокалипсиса, можешь ополчить против себя всех остальных. Делая один ход, всегда просчитывай возможный исход игры и разные вариации ее ведения. Если конечная цель — Логан Морган, то необходимости находиться в этом кабинете, в качестве президента Медеи нет. Вариантов уничтожения может быть множество при разумном подходе и правильных связях. Но ты не так прост, Джером? Ты берешь выше. Тебе нужна власть, не так ли? Гены отца передались тебе вместе с его честолюбием и целеустремленностью. Но у него был один серьезный недостаток — импульсивность в принятии решений. Она его и сгубила в конечном итоге.

— Я помню. Квентин, — холодно отзываюсь. — Я могу покинуть офис, или у тебя есть еще для меня какие-то планы на сегодня?

— Нет, — отрицательно качает головой Моро. — Ты можешь быть свободен. Я с тобой свяжусь, а пока решай свои вопросы с делегированием обязанностей в Бионике на случай, если все же переезд в Чикаго придется ускорить.

Следующие три дня я практически не вылезаю из офиса Бионики, наверстывая упущенное время и разгребая ворох накопившихся задач. Работа кипит в режиме нон-стоп без продыха и перерыва, бесконечная круговерть совещаний и встреч никак не хочет заканчиваться. Из офиса выхожу, или скорее выползаю, не раньше девяти вечера, но вместо того, чтобы отправиться в пентхаус, располагающийся в десяти минутах от здания компании, сажусь в ожидающую меня машину с несменным Брекстоном за рулем и направляюсь в жутко нелюбимый мной Замок Дракулы, находящийся в другой части города.

Я не прячусь от Эби, как это может показаться со стороны, не бегу от проблем и выяснений отношений. Причина банальна — у меня нет времени и моральных сил на долгие разговоры и новые непоправимые ошибки, которые могу совершить, находясь в постоянном умственном и физическом напряжении. Мне необходима трезвая, свободная от сложных мыслей голова. Рядом с Эби сохранить равновесие вряд ли получится. Она не менее непредсказуема, чем я.

Я обидел ее, и мне нужно время, чтобы понять, к чему приведут последствия моих поступков. И Эби тоже не мешает взять паузу и подумать о том, как не стоит себя вести невинной девушке рядом с озлобленным и нетрезвым мужчиной. Провокации и глупая самоуверенность еще никого до добра не довели.

Сфокусировавшись на первостепенных задачах, я успешно блокирую те, что можно отложить на потом, и можно сказать, что серьёзная загруженность до позднего вечера играет мне на руку. Приезжая домой, я едва успеваю принять душ и сразу вырубаюсь, и с трудом просыпаюсь по звонку будильника. Короткая тренировка, десять минут в бассейне, контрастный душ, и я снова в строю. Я не позволяю себе отвлекаться даже на секс, за исключением только одного эпизода с горничной, которая решила принести в душ чистые полотенца и задержалась. А, вообще, режим творит чудеса со способностью к концентрации внимания и развития аналитического мышления. Но ближе к концу недели меня ждет резкое нарушение отлаженного графика.

На стоянке рядом с моим автомобилем мигает фарами ядовито-зеленый спорткар с откидным верхом, за рулем человек, которого я меньше всего ожидал здесь увидеть. Сюрприз, мягко говоря, неприятный. Зак Морган собственной персоной. С гематомами и синяками на лице, швами на губах, но вполне себе живой и довольный жизнью. И, надо заметить, без преследующей его группы задержания.

— Прокатимся, братишка? — заявляет он, криво улыбаясь травмированными губами. Волосы всклочены, зрачки широкие, взгляд совершенно дикий. Только полный придурок сядет в машину, за рулем которой находится обдолбаный Морган.

— Если только на моей, — безапелляционно отвечаю я, кивая в сторону черного Майбаха.

— Без проблем, — передернув плечами, подозрительно быстро соглашается Зак и выпрыгивает из спорткара с завидной ловкостью. Что там у него было сломано и вывихнуто?

Выглядит неряшливо. Потертые джинсы, футболка не первой свежести, сверху кожаная байкерская куртка, на фирменных кроссовках налипла грязь. И разит от него, как от заправского алкоголика. К машине Зак идет прихрамывая и придерживаясь одной рукой за левое плечо. Все-таки не зря оттачивал на нем полученные во время тренировок с отцом навыки.

Зак садится на заднее сиденье. Брекстон отпускает стекло и вопросительно смотрит на меня, я едва заметно киваю, обхожу автомобиль и сажусь рядом с воняющим недоумком, по всей видимости, сбежавшим из больницы. Даю знак Рони заводить мотор и поднимаю перегородку между водителем и пассажирами сзади.

— Ну что, засранец, поговорим? — обернувшись ко мне, ухмыляется Зак. Я невозмутимо поправляю пиджак, откидываясь назад, и со спокойным вниманием встречаю воспалённый, нездоровый взгляд Моргана.

— Говори, — снисходительно позволяю я начать придурку первым.

Майбах плавно и почти бесшумно выезжает из подземной стоянки и движется в сторону трассы. Брекстон как обычно везет меня домой. Тридцать минут пути при условии отсутствия пробок. Надеюсь, этого времени Заку хватит на его бред, который он собирается вылить на меня.

— Удивительный случай сегодня произошел, кузен. После обеда ко мне нагрянул детектив полиции с парой интереснейших вопросов, — язвительно и немного шепелявя начинает Зак, терроризируя меня своим горящим взглядом подёрнутых наркотическим опьянением глаз. Я вопросительно приподнимаю одну бровь, пожав плечами.

— Я тоже периодически встречаюсь с представителями полиции города. Это нормально. Надеюсь, спрашивала не о том, кто посмел напасть и зверски избить сына самого Логана Моргана? — иронизирую я.

— Нет, речь шла совсем о другом, — злобно сверкнув глазами, отвечает Зак. — Речь шла об очень серьезных вещах, за которые мне светит десяток лет за решеткой. Не знаешь, откуда у полиции появилась идея связаться с сыном Логана Моргана, — передразнивая меня, спрашивает он.

— Понятия не имею. Позвони папочке. В чем проблема?

— Уже позвонил. Но проблема не самоликвидировалась. Он умывает руки и говорит, что я налажал, мне и разгребать.

— В этом есть доля справедливости. Может, пора повзрослеть, Зак?

— Ты думаешь, что все просчитал, урод? — рычит Морган, брызгая слюной, как бешеный пес, я достаю из кармана носовой платок и вытираю лицо, сохраняя невозмутимое состояние.

— Вообще-то да, — холодно и бесстрастно отвечаю я.

— Выкуси, ублюдок. У меня тоже кое-что есть, — Зак показывает мне фак и, рассмеявшись нездоровым истерическим смехом, лезет в задний карман джинсов и достаёт свой мобильник и пакетик с дурью. Начинает с последнего. Рассыпает прямо на ладони пару дорожек и, прикрывая одну ноздрю указательным пальцем, второй вдыхает белый порошок. Подозреваю, что это кокаин. На лице Зака появляется просветлённое выражение, он прикрывает глаза, испытывая ощущение искусственной эйфории. Я с отвращением отворачиваюсь в сторону.

— Придурок, у тебя черепно-мозговая травма. Сдохнуть хочешь? — вполголоса бросаю я. Зак ничего не отвечает. Возможно кайфуя, он даже не услышал вопроса. Посмотрев на него снова, замечаю порошок на его ноздрях и верхней губе. Он потирает переносицу, рассеянно улыбаясь.

— Да мне похер. И тебе тоже, — очередной взрыв смеха. Зак облизывает ладонь и обращает свое внимание на глянцево-чёрный айфон последней модели. — Сейчас покажу кое-что интересное, — покопавшись в телефоне, он запускает видеофайл и показывает мне экран, торжествующе усмехаясь.

Картинка немного смазанная, но происходящее разобрать можно. У меня внутри все переворачивается, по спине бежит холодок, когда я узнаю гостиную квартиры Фей и в числе действующих лиц себя и Кайли, развалившуюся на диване с раздвинутыми ногами и совершающую недвусмысленные действия, далее наша небольшая потасовка, пощечина, то, что последует дальше, я итак знаю и понимаю, что мне светит, если запись попадет в полицию.

— Откуда? — хладнокровно спрашиваю я, пристально глядя в мутные глаза Зака. Он убирает телефон обратно и хлопает себя по коленям, потом, вспомнив о травме, морщится, потирает больное плечо.

— А ты пораскинь мозгами, гений, — насмешливо бросает Зак. — Наша крошка Фей отлично справилась с возложенной на нее задачей, — стиснув челюсти, я смотрю перед собой, сохраняя напряжённое молчание. — Я, кстати, в курсе, что вы с ней немного пошалили снова. Мне не жалко, правда. Бесит только твое лицемерие, Джером. Строил из себя высокоморального парня, а сам втрескался в законченную потаскуху и не побрезговал после такого всеядного трахальщика, как я. Ну что, договариваться будем или оба сядем? Мы же, бл*дь, партнёры, — хохочет Зак, ударяя меня в плечо. — Кузены, мать твою, подельники. Даже бабу одну трахаем. Умеет же, а? Мне интересно, что она тебе вещала, а? Или просто давала так же хорошо, как и мне?

Я не реагирую, пытаясь осознать, что только что произошло. У меня зубы сводит от ярости, и кулаки чешутся размозжить тупую голову Моргана. А потом найти поганую сучку и пристрелить на хрен.

— Да ты не кисни так, меня она тоже кинула. Хорошо, что запись я успел сохранить. Самое удивительное, что Кайли мне действительно нравилась. Неплохая девчонка была и приняла тогда совсем немного. Ты молодец, что о семье ее позаботился. Снял груз с моих плеч. Жалко дуру, но я тут и не причем особо. Бабы сами виноваты. Не хрен верить отморозкам, вроде нас.

— Заткни свой поганый рот, пока я его тебе не заткнул, — разъярённо бросаю я. — У Кайли не было никакого опыта общения с отморозками, как ты выразился, вроде нас. Она выросла в семье священника. Можешь снимать с себя вину, перекладывать на кого угодно, но это ты ее убил.

— Полиция решит иначе, — ухмыляется Зак. — Отзови своих, и я не дам видеозаписи ход. Вернемся к прежним договорённостям. Уберем папочку и будем править миром, как закадычные друзья. Ты и я. А потом и старых маразматиков из правления одного за другим. Хватит им уже песком посыпать кожаные кресла.

— Пошел бы ты на хер, ублюдок, — скрипнув зубами, свирепо выплевываю я. — Вместе со своей продажной шкурой.

— Ты о Фей? Так не моя больше. Ты пропустил. Свалила она. Я сегодня с больницы к ней первым делом. За неделю без баб накопилось, понимаешь ли. Слить срочно надо было, а то спермотоксикоз — вещь непредсказуемая и опасная.

Меня коробит от омерзения, вызываемого словами этой падали, но пытаюсь держать себя в рамках.

— А этой бл*ди след простыл, — продолжает Зак. — Сейф пустой, брюлики исчезли и шмотки, что подороже, счета обналичены. Сделку по квартирке твоей она на днях провернула, машину продала. И все — ищи ветра в поле. Из страны, может, вылететь и не успела, но факт, как говорится, налицо. Наша краля дала деру. Возможно, полиция и ее успела навестить, а она не будь дурой, смекнула, что жареным пахнет, и свалила. Ей не впервой.

— Что значит не впервой? — мрачно отзываюсь я, мысленно уже продумывая план определения местонахождения сбежавшей Фей. Можно подключить связи Моро. Если она выехала по своим документам, то найти ее не составит большого труда.

— Фей вряд ли поведала об обстоятельствах нашей встречи. Но если ты хочешь послушать душещипательную историю одной маленькой вероломной шлюшки, то я с радостью. Раз уж скрывать нам друг от друга больше нечего, то почему бы нет? Как считаешь, кузен? — неестественная мимика Зака и бьющая через край искусственная энергия, порожденная действием кокаина, начинает действовать на нервы. Приоткрываю окно и достаю сигареты. Нужно проветрить никотиновыми парами загруженные очередным геморроем мозги.

— Валяй, Зак, — киваю отстранённо, выдыхая в окно струю дыма.

— Тебе как было на самом деле или немного сказочности нагнать, пока у меня настроение хорошее? — снова идиотский смешок, который я игнорирую. — Как она тебя терпела? Ты же редкостный зануда. Никакой экспрессии. А Фей она… она фейерверк. И имя подходящее. А сосет как? Встает от одного воспоминания, — продолжая испытывать мое терпение на прочность, Морган потирает свой пах, для придания выразительности своим словам. Это походу и есть его сказочный антураж. Но сказка, похоже, порнографического содержания и исключительно для взрослых с ограничением 21+.

— Мы с Фей действительно познакомились в галерее. Но случилось это гораздо раньше, чем я тебе рассказывал, — продолжил Зак, внезапно растеряв всю свою веселость. В голосе и взгляде появилось напряжение, что натолкнуло меня на мысль о его неравнодушии к Фей. Как она сказала? Он убьет за меня? Тогда эти слова вызвали смех, но, похоже, гипертрофированное состояние буйной активности Зака вызвано ничем иным, как яростью от ее исчезновения. — Ей было пятнадцать. Мне, как тебе сейчас. Отец вытащил меня из очередного клуба и решил приобщить к искусству. И там он случайно встретил старую знакомую с дочерью. Она, надо заметить, была не очень рада его видеть. Я сразу положил глаз на дочурку, смазливую блондинку с красивыми глазами. Чистенькую такую, скромную. Ну, ты знаешь мою страсть к юным девочкам. Так уж мы устроены, перетрахавшие все, что шевелится. Тянет нас на свежатинку. Разумеется, девчонка в отказ пошла, ни телефона, ни единого шанса на взаимную симпатию. Я после отцу устроил допрос, кто да что, и как бы забраться в трусы, не прилагая особых усилий. И проблема была решена мгновенно. Через пару дней ее мамаша привезла ко мне домой свою дочурку и преспокойно уехала, глазом не моргнув. Уже потом я выяснил, что миссис Уокер когда-то была одной из бесправных девчонок, которых толпами свозили в бордели под началом Кертиса Моргана. Чем-то она ему угодила, и он ее поднял до управляющей притоном. А когда Морган сел, мадам Уокер продолжала работать, пока твой отец через поверенных не распределил ее вместе с новоявленным муженьком в Сент-Луис, а зачем, думаю, ты уже понял. Та случайная встреча в галерее и открыла великую тайну Кертиса Моргана и местонахождение скрывающегося под новым именем Кеннета Гранта с его идеальным семейством. Так что отчасти крошка Фей причастна к трагическим событиям той ночи. Если бы я на нее не запал, то отец не заинтересовался бы четой Уокер, внезапно сменившей не только место жительства, но и сферу бизнеса, — Зак, смерив меня триумфальным взглядом хозяина жизни, извлекает из кармана еще одну дозу кокса. А я пытаюсь не смотреть на него и трезво оценивать полученную информацию. Удивляться буду потом. Хотя… учитывая события последних дней, меня мало уже чем можно поразить.

— Почему ее мать так просто привезла собственную дочь на потеху богатому ублюдку? — задаю первый вопрос, приходящий в голову.

— Потому что «богатый ублюдок» — Морган. А миссис Уокер являлась собственностью Морганов. Ну, и были у нее свои договорённости с Кертисом. Он поставлял ей то, без чего она жить не могла.

— Купидон? — озвучиваю даже не предположение, а факт, нуждающийся в устном подтверждении.

— Да, он самый, — ухмыляется Морган, втягивая дозу порошка. — Щиплет… — шмыгает носом, стирая белую пыль и выступившую сукровицу из ноздрей. Он больной. Конченый псих. — Причем чистый. Я же говорю, высокие отношения. Кертис любимиц своих баловал. Ласка — она и кошку послушной делает, а женщины его боготворили, чтобы он ни творил с ними. А вот мой отец добротой никогда не отличался, и матери Фей пригрозил, что прикроет канал, и она без колебаний пошла на уступки, откупившись единственной дочерью. И тут даже судить сложно. Она сама в бордель попала девчонкой, жизни другой не видела. Что эта баба могла знать о семье и материнстве? Низший класс, что с них взять. Одна извилина и та между ног, — хохотнув над собственной шуткой, радуется придурок.

— А отец Фей? — интересуюсь я.

— Хрен его знает, кто отец, — Морган пожимает плечами. — Мистер Уокер появился, когда девчонка уже в школу ходила. Фей смышлёной девочкой оказалась. Быстро смекнула, что к чему, и жертву строить из себя не стала. Мы ради приличия даже на свидание сходили — устроили барбекю на заднем дворе, выпили немного, а потом… потом я ее распечатал прямо там, на газонной траве. Без визгу, писку и сопротивления. Понятно, что и энтузиазма ожидать от неопытной девчонки было нелепо, да я и не парился особо. Узкая и сухая, пусть даже и пассивно отстранённая лучше, чем изрядно попользованная и вечно голодная. Было в ней что-то особенное, в Фей. Красивая, неглупая, гордая, несмотря на все, что я с ней вытворял. Подсел, как на наркоту, поначалу и слезть никак не мог. Причем в прямом и переносном смысле. Увез в путешествие, практически кругосветку устроил, впечатление хотел произвести. Мир показать, людей статусных. Деньгами сорил, баловал, разодел, как куклу. Все лето куролесили, новые страны, города, вечеринки, тусовки, казино, роскошная жизнь. Она не удивлялась ничему, вообще никак не реагировала. Словно и правда кукла живая. А мне оживить хотелось, чтобы глаза засияли, смех зазвучал, и улыбка приклеенная, резиновая исчезла. Летний роман или потребительские отношения — сейчас мне уже сложно вспомнить, как я воспринимал то, что происходило между нами. Я не был влюблён в истинном понимании этого слова, но определенные чувства она во мне будила. Есть у нее дар мужиков с ума сводить. Тут не поспоришь, да?

Я бросил на него мрачный взгляд и отвернулся. Бессильная ярость шевельнулась внутри, сменилась холодным равнодушием. Неважно почему-то стало, что скажет дальше. Словно жечь уже нечего было, дотла все, до пепла, до песка и пыли выгорело, рассеялось по ветру, пролилось дождями и просочилось в почву под ногами. Если долго бить в одно место, оно немеет, теряет чувствительность, отмирает, но фантомные боли никуда не деваются, они воскресают в дождь, в ненастную погоду.

— В начале осени мы вернулись в Чикаго. Отец устроил мне выволочку. Загрузил делами какими-то дебильными, да еще и учеба. В один прекрасный день Фей исчезла. Ни записки, ни сообщения, ни звонка. Я искать не стал. Не до нее как-то было. Свалила, и черт с ней. Жизнь вошла в старое русло, все по накатанной. Но иногда, когда обдолбанные шлюхи поперек горла вставали, я вспоминал о тихоне Фей и вызывал к себе через ее мать. На мои звонки она отвечать отказывалась. Это была единственная демонстрация несогласия с моим присутствием в ее жизни.

— Мне она говорила, что у нее тетя в Рокфорде, и она к ней ездит, навещает, — глухо произношу я, хотя, конечно, уже знаю ответ.

— Я ж говорю, ей палец в рот не клади. Врать умеет достоверно. Я был ее гребаной тетей, но не в Рокфорде, а в Чикаго. Интересно получается, да? Оказывается, мы уже тогда ее вдвоем имели. Что у Фей еще кто-то появился, догадаться было несложно. Когда мать привозила ее, то практически волоком из машины вытаскивала. Чокнутая баба и правда не понимала, чем Фей недовольна. Я ее не бил, друзьям не передавал, как с наследной принцессой носился. И любой каприз исполнял: шмотки дорогие, подарки, драгоценности, а Фей, как на плаху каждый раз — молча и с гордо поднятой головой. Меня ее чувства не волновали особо, как и школьные мальчики, с которыми она встречалась, когда возвращалась в отчий дом. К тому же ты мне услугу оказал, можно сказать. Как-то привезли ее ко мне, как обычно упирающуюся и злющую, она шарахалась от меня, словно целка у нее срослась заново, но со мной не прокатит вся это бабская дурь. Я то что мне нужно все равно возьму, и на капризы и отсутствие настроения похер. В общем, думал, опять, как резиновую, долбить буду, а она удивила. Сначала только поупиралась, а потом потекла, заскулила. Я тогда конец стер, так дорвался до пробудившейся Белоснежки. Два дня кувыркались, я ей на радостях кучу приёмчиков показал, камасутру почти всю освоили. Оторвались на полную. То, что причина перемены не во мне — волновало мало. Главное результат, ну и кайф, конечно. Кто ее еще трахает, я не спрашивал. Какая мне разница, по большому счету. Ну, а потом сам понимаешь, какие события нагрянули. Я же не сразу узнал, чем именно семейка Уокеров в Сент-Луисе занималась и по чьей просьбе. Отец просветил, когда ты уже в карцере сидел, а Кертис в морге похорон ждал. Я, кстати, говорил, что Логан совершенно случайно на Спенсеров вышел. Если бы не та встреча в галерее, то хрен его знает, как бы все обернулось.

Зак ненадолго затыкается, словно специально предоставляя возможность осмыслить услышанное, ухмыляясь и пристально наблюдая за моей реакцией на свои пошловатые откровения.

— Логан имеет отношение к гибели супругов Уокеров? — хладнокровно спрашиваю я, пытаясь найти подтверждение еще одному уверенному предположению.

— Да. Отец не оставляет свидетелей, а они много знали. Я в дела отца не вникал. Единственное, попросил, чтобы девчонку мне оставил. Но Фей словно сквозь землю провалилась. Пропала через несколько дней после того, как дом Спенсеров спалили. Родителей ее отработали, как предполагалось, а девчонку так и не нашли. И на этом первая часть нашей сказки про Белоснежку и двух разбойников заканчивается. Продолжение будешь слушать? Или хватит с тебя?

— Ты рассказываешь о Фей не для меня. Никто не держит рядом с собой девушку так долго просто ради хорошего секса. Обычно мне недели достаточно, а и иногда и пары дней.

— А я даже спорить не буду, — ухмыляется Зак. — Может, и есть что-то. Это же Фей, с ней просто не бывает. Сам знаешь. Я иллюзий на ее счет не питал никогда, но и отказаться не мог. Она меня сама нашла. Через пару лет, точно не помню. В клубе в Чикаго, я под кайфом был и не узнал сразу ее. Сначала отымел, а потом уже вспомнил. Фей уже другая была совсем, трахалась по-другому, смотрела, дышала, думала. Как подменили, обработала меня так, что я о*уел с моим-то опытом. Она не говорила, где ее мотало два года, а я не спрашивал. Но то, что не напитки в низкосортных кабаках разносила, можно предположить с уверенностью до девяноста процентов. С ее мордашкой хорошо заработать и не сдохнуть от голода можно только одним способом. Она им, скорее всего, и воспользовалась. Меня не напрягал бурный приобретенный опыт, даже радовал отчасти. И снова закрутилось, понеслось по новой. Квартиру я ей снял, с учебой помог, отмыл, одел, обул, а взамен полный сервис с ее стороны. Все участники довольны и удовлетворены. А потом ты со своим предложением папочку моего с его олимпа в дерьмо закатать.

— Твоя идея была Фей подослать ко мне? Зачем? — разумеется, ответ мне известен, но я хочу услышать вслух теорию Зака.

— Зачем? Ты меня идиотом тупым считаешь? — оскалился Морган. — Так я тебе на слово и поверил, что после Логана ты меня не закатаешь в ту же воняющую кучу. А вот идея… Тут самое интересное, запоминай и записывай. Идея Фей принадлежала. Я мимоходом о тебе проговорился. А она и выдала о вашем романе бурном и кратковременном. Вызвалась помочь за определённое вознаграждение. Сказала, что ты точно поведешься. Некоторые подробности поведала, чтобы я не сомневался, что предложение рентабельное.

— Сколько она попросила?

— Много. Хотя, может, деньги не главное, а? И ей просто хотелось с тобой поработать. Повелся, да? Зря, Фей та еще сука. Каждое слово твоё мне передавала, с Кайли сошлась специально, чтобы та ей о твоих передвижениях докладывала. Людей дурить она умеет и в любовь играть, и в дружбу. И верить хочется. Сам чуть не попался.

— Фей ничего стоящего не знала. Я, в отличие от тебя, не треплюсь о своих делах в постели.

— Зато она предоставила мне железобетонный компромат, с которым тебе придется считаться. Джекпот почти. Если бы Фей сама на записи не спалилась, я бы мог предположить, что она намеренно провернула все. Ревнивая сука, сама не прочь порезвиться, а когда я западал на кого-то серьезно, бесилась, как фурия. Не выносит она конкуренции. Вообще больная на голову, чокнутая. Но это меня в ней и цепляло. Каждый раз, как на вулкане. Не знаешь, когда рванёт. А ты про видеофайл не забывай, кузен.

— Уверен, что ты не дашь забыть.

— У меня с памятью полный порядок. А как насчет тебя? Фей рассказала мне сопливую историю о маленьком, потерявшемся и обморозившемся мальчике, — злорадно заявляет Зак. Резкое давление сжимает мои виски, горло перехватывает, словно весь кислород разом покинул легкие. — Я опечалился, мы даже поплакали вместе. Что смотришь? Не ожидал? Мамочку помнишь? А вокзал в Ростове, и как в снегу замерзал, как пальцы резали, как сияющие Спенсеры в детский дом за тобой приехали? А как во вторую мамочку стреляли, не забыл?

Последний предохранитель срывается, выпуская черную клоаку ненависти. Зак продолжает насмешливо скалиться и говорить, но я уже не слышу. Глаза застилает алая пелена, сквозь которую пробиваются расплывающиеся искажённые черты лица Моргана, смазанные, уродливые. Внутри рычит и воет дикое животное, требуя кровавой жертвы здесь и сейчас.

С утробным рычанием я хватаю его за глотку обеими руками, сжимая до сдавленных хрипов. Выпученные глаза с красными белками больше не насмехаются. В них застывает страх и крадущаяся сука-смерть. Он вяло сопротивляется, но на моей стороне бешеная ненависть и устойчивая целенаправленная потребность — убить, разорвать.

Вены вздуваются на синеющем лице ублюдка, зрачки сужаются, глазные яблоки закатываются. Я дергаю ручку дверцы со стороны Зака и вышвыриваю мудака на трассу, и, перевернувшись во время полета, его тело ударяется об асфальт и откатывается к обочине. А автомобиль несется на полном ходу вперед, и я не оглядываюсь. Ни одного гребаного раза. Признаю, что облажался по всем пунктам, но, если эта падаль наконец-то сдохнет, мир станет намного чище и светлее.

Майбах начинает прижиматься к обочине, скидывая скорость.

— Не останавливайся, — приказываю Брекстону ровным твёрдым голосом, опустив разделяющую нас перегородку.

— А этот? — напряженно глядя на меня в зеркало и снова набирая скорость, спрашивает Рони, имея в виду вылетевшего из машины Зака Моргана.

— Пусть глотает дорожную пыль, сучонок. Распорядись, чтобы его машину отогнали с офисной парковки, — сухо отрезаю я. Мой мобильный оживает, высвечивая на экране ненавистное имя. Ущербный и бесполезный паразит, питающийся жизнями обычных людей. Подонки, вроде Зака Моргана, на поверку оказываются очень живучими. Стискиваю челюсти, отвечая на вызов, всего несколько секунд слушаю его захлебывающийся ядом, сорванный, охрипший голос, обещающий мне в скором будущем все десять казней египетских. На большее не хватает терпения.

То, что он в состоянии брызгать слюной и бросаться угрозами, дает мне время на решение проблемы с видеозаписью, прежде чем он применит ее в качестве улики против меня. Копам будет сложно объяснить, какого хера я приказал своим телохранителям избавиться от тела Кайли Грэм, если не имею никакого отношения к смерти девушки. И только один человек способен помочь мне решить новую проблему, из-за которой могут полететь к чертям все наши совместные планы. Терпеть не могу признавать собственные ошибки и смиренно просить о помощи, посыпая голову пеплом и подписываясь под своей несостоятельностью исправить их самостоятельно. Но есть ситуации, когда другого варианта не дано. Растоптанное эго лучше, чем тюремная камера. Я набираю номер Квентина Моро…

Два дня спустя.

— Почему ты не можешь провести эти два дня дома? Не понимаю, какая разница, где общаться с братом? — с неодобрением бурчит Аннабель, наблюдая, как двое моих телохранителей поднимают Джоша из инвалидной коляски и сажают на заднее сиденье Майбаха. — Его только выписали. Он нуждается в знакомой обстановке, — продолжает бубнить Бель. — И у него нет сиделки, — добавляет железный аргумент.

— Я справлюсь. Не беспокойся, — передернув плечами, произношу уверенно. Парни, тем временем, складывают инвалидное кресло и убирают в багажник. — Вы улетаете через три дня. Я имею право провести оставшееся время с братом. А он давно хотел побывать в моем пентхаусе.

— Ему нужна круглосуточная забота.

— Как ты заговорила, Аннабель.

— Я серьезно. Если его состояние ухудшится, то мы никуда не улетим.

— Все будет в порядке.

— У него специальное меню, диета, процедуры.

— У меня работает отличная домработница, рекомендации по питанию передам ей, — сухо сообщаю я, имея в виду Эби. — И на процедуры отвезу. Просто расслабься и займись сборами. Скоро Джош будет принадлежать тебе двадцать четыре часа в сутки. И помнится, раньше подобная перспектива была для тебя непосильной ношей. Я надеюсь, что твое озарение и желание заботиться о сыне не развеется, когда ты столкнешься с первыми трудностями? Если подобное случится, сразу сообщи мне. Первое время с вами будут находиться секьюрити. Мне так будет спокойнее.

— Я согласна на любые условия, — заверяет меня Аннабель Морган, снова обращая тревожный взгляд на похудевшего и все еще бледного сына. Джош радостно машет мне рукой, ему не терпится посмотреть, как выглядят его работы в дорогих рамках на стенах моего пентхауса. Надеюсь, что они там, где я их видел, когда был в своей квартире последний раз — почти неделю назад.

— Ладно, Бель, мне пора ехать. Джош ждет, — бегло взглянув в обеспокоенное лицо женщины, прощаюсь я. В длинном кремовом пальто поверх брючного костюма, с аккуратной стрижкой и неброским макияжем Аннабель Морган выглядит элегантно, сдержанно и необычно. Теперь, когда ее лицо больше не кажется мне отталкивающим и лишенным эмоций, я готов признать, что она привлекательная женщина с хорошим вкусом, долгие годы прятавшаяся под уродливой злобной маской равнодушной стервы.

— Джером, а как же… — окликает она меня, когда я уже направляюсь к машине.

— Я привезу его в воскресенье вечером, — обрываю на полуслове, не оборачиваясь. — Не беспокойся ни о чем. Проведи время с пользой. — Рони открывает для меня дверь, и я сажусь рядом с Джошем. Мы вместе поворачиваемся в сторону застывшего силуэта Аннабель. Джош машет матери рукой, я просто смотрю. Обхватив себя руками, она провожает плавно выдвинувшуюся с парковки машину напряженным растерянным взглядом, до тех пор, пока мы не скрываемся из виду.

— Предупредить Дрейка, что мы едем? — спрашивает Брекстон, привлекая мое внимание. Я отрицательно качаю головой.

— Нет, не стоит, — улыбаюсь, глядя на счастливого брата, воодушевлённого грядущими приключениями.

— Ты полетишь с нами смотреть на океан? — задает вопрос Джош, оторвавшись от рассматривания мелькающих за окном незнакомых улиц.

— Я обязательно буду приезжать к вам, — отвечаю уклончиво. — Так часто, как смогу. Но я уверен, ты так будешь вдохновлен новыми пейзажами, что забудешь о старине Джероме.

— Нет, — смеется Джо немного смущенно. — Джош никогда не забудет Джерома.

— А кто тебе даст забыть? — улыбаюсь я шутливо, потрепав его мягкие, как у ребёнка, волосы. Джош снова отворачивается к окну, оставляя меня наедине с тревожными неспокойными мыслями.

Я не видел Эби с того самого утра, когда съев приготовленный девушкой омлет и не сказав ни слова благодарности, и не извинившись за скотское поведение ночью, исчез на неделю, бросив одну в огромной квартире. Тот факт, что к ней была представлена пара сменяющихся телохранителей, вряд ли послужит оправданием пренебрежительному поведению и длительному игнорированию. Уверен, что Эбигейл ждала меня каждый день с утра до глубокой ночи, и сейчас находится в бешенстве и злая, как черт. Я надеюсь, что проведенная в стенах моей квартиры неделя без телефона, сотовой связи и любых контактов с внешним миром, заставила Эби пересмотреть озвученные ранее решения, и теперь мы сможем спокойно вернуться к разговору об ее отъезде из страны. Отпустив Брекстона до утра, я с тяжёлым сердцем поднимаюсь на лифте в свой пентхаус, пряча тревожно-нервозное состояние за натянутой бодрой улыбкой, адресованной наблюдающему за мной Джошу.

— Ты волнуешься, — как всегда проницательно замечает он. — Из-за меня?

— Нет, Джо, тебе показалось. Я безумно рад, что мы проведем вместе выходные, — улыбаюсь как можно искреннее. Джош кажется удовлетворённым моей игрой, лифт останавливается, и я выталкиваю его в просторный, отделанный мрамором коридор, и везу к единственной двери на этаже.

Оказавшись внутри квартиры, я втягиваю носом свежий лимонный аромат и, бегло осмотревшись, делаю акцент на двух наблюдениях. Первый — вокруг просто стерильный порядок. Я такого не помню даже после работы клининговой бригады. А второй — вопреки моим ожиданиям, Эби не выскакивает со списком претензий мне навстречу. Похоже, наше с Джо появление попросту не заметили. Взявшись за ручки инвалидного кресла, я быстрым шагом направляюсь в гостиную, откуда доносится шум громко работающего телевизора и звонкий голосок Эби. Она не одна. Усилием воли гашу вспыхнувшее внутри раздражение, пытаясь не делать преждевременных выводов, но слова Эбигейл сводят на нет мое стремление к цивилизованному поведению.

— Давай сюда ремень. Следующими будут брюки, — взрыв жизнерадостного девичьего смеха сопровождается приглушенным мужским бормотанием.

Какого хрена, бл*дь, тут происходит? Стискиваю зубы до скрежета и ускоряю шаг. Эби произносит фразы, не укладывающиеся в моей голове ни в одно здравое предположение.

— Готовься, могу и без трусов оставить. В следующий раз хорошенько подумаешь, прежде чем предложить объекту наблюдения поиграть в запрещенные игры, — она снова начинает хохотать, радуясь собственной шутке.

— Я уже пожалел. Ты меня разделала под ноль и уничтожила мою самооценку, — мрачно отвечает Дрейк, и, судя по звяканью металлической бляшки, избавляется от ремня. А у меня от ярости волосы на затылке встают дыбом. Держите меня семеро. Я не знаю, что сейчас с ними сделаю.

— Не под ноль. Кое-что на тебе еще осталось, — с придыханием насмешливо произносит Эби, и в этот момент я оказываюсь на пороге гостиной. Сначала мой свирепый взгляд замечает Дрейка. Он сидит на диване голый по пояс, без носок и обуви. Его бугрящиеся мышцами руки и мускулистый торс покрыты татуировками, и олицетворяя собой тот самый образ брутального плохого опасного парня, который так любим женским полом до определённого возраста. Его внимание приковано к расположившейся напротив Эби. Она, к ее счастью, одета. Белая блузка, целомудренно застёгнутая на все пуговицы, чёрная узкая юбка, задравшаяся до середины бедра, скучные бежевые туфли. Волосы заплетены в неряшливый пучок, на лице очки и широченная улыбка. Расслабленно откинувшись на спинку дивана и закинув одну стройную ножку на другую, она покачивает ступней в ритм музыке, на ее коленях, как трофей амазонки, лежит кожаный черный ремень от мужских брюк.

— Готов отыграться? — окинув Дрейка выразительным взглядом, спрашивает Эби, и только сейчас я замечаю лежащую между ними колоду карт и сложенные на углу дивана рубашку, пиджак, галстук. Сверху стопки часы и кобура с оружием. Идиот. Он решил, что оружие менее ценно, чем его трусы? Придурок.

— Что ставишь? — подначивает его Эби, лукаво усмехаясь. Ах ты, маленькая сучка.

— Мозги, — рявкаю я, и оба, как по команде, оборачиваются в мою сторону. Эбигейл вздрагивает, распахнутыми глазами уставившись на меня сквозь линзы своих нелепых очков. Вспышка недоумения, смущения и растерянности сменяется чем-то неопределенным. Девушка сжимает ремень Дрейка в руках так, словно собирается использовать его не по назначению, а в более радикальных целях. И я даже догадываюсь, в каких именно. А у меня самого руки чешутся отшлёпать любительницу азартных игр по задней точке, обтянутой узкой юбкой, но не ремнем Дрейка, а своим собственным. Полуголый телохранитель реагирует более бурно, чем изображающая из себя святую невинность Эби. Он вскакивает на ноги и встает по стойке смирно, как солдат, разбуженный тревожной сиреной посреди ночи.

— Сэр, простите, я…. — начинает Дрейк, но я затыкаю его тяжелым сверлящим взглядом. Парень бледнеет, потом краснеет, а наивный неискушенный Джош наблюдает за развивающимися событиями, как за забавным представлением с присущими ему любопытством и интересом.

— Это твои друзья, Джером? — спрашивает он, задрав голову и глядя на меня снизу-вверх. Посылаю брату улыбку, отрицательно качнув головой.

— Скорее сотрудники, — отвечаю лаконично и перевожу взгляд на застывшие лица Дрейка и Эби.

— Я поговорю с вами позже, — резко произношу, обращаясь к проштрафившейся парочке. Парень явно в отчаянье и трясётся за свое место, кстати, неплохо оплачиваемое. Эбигейл выглядит спокойнее, она знает, что ее никто не уволит, но идея с ремнем кажется все заманчивее с каждой секундой. — С обоими, — уточняю саркастичным тоном. — Отвезу брата в одну из спален и вернусь. Не расходитесь, — задерживаю взгляд на покрывшемся пятнами потерянном лице Дрейка. — И на будущее, парень. Оружие для телохранителя — это больше, чем прилагающийся атрибут или предмет одежды. И оно дороже, чем гребаные трусы или брюки. Когда ты на задании, Дрейк, кобура для тебя все равно, что часть тела. Ты бы поставил на кон руку или свой член, которым ты думаешь чаще, чем головой?

— Нет, сэр, — опустив голову, угрюмо бормочет Дрейк. Пытаюсь вспомнить, как он попал в группу, обеспечивающую мою безопасность. Ах да, конечно, Брекстон заверял меня в том, что Дрейк опытный и ответственный профессионал с отличным послужным списком.

— Я передумал насчет разговора, — сообщаю я, чеканя каждое слово. — Просто оденься и исчезни. Передашь свои полномочия Брекстону. Возможно, тебе повезет, и он еще не успел покинуть жилой комплекс. Ты отстранён на месяц. И никакой оплаты за вынужденный отпуск, разумеется.

— Спасибо, сэр. Простите, — мямлит парень. Похоже, этот охренительный профессиональный телохранитель совершено не умеет разговаривать нормальным человеческим языком. Метнувшись к сложенной стопочкой одежде, он начинает хаотично одеваться, не глядя на виновницу своего конфуза. Эби приподнимает бровь, переводя скептический взгляд с Дрейка на меня. И вот теперь я вижу, что она злая как черт. Хоть что-то ожидаемое.

— Список разрешенных продуктов для приготовления ужина, — достав из внутреннего кармана пиджака сложенный вдвое лист бумаги, кладу его на стеклянную полку под орущей плазмой, занимающей полстены. Девушка сильнее сжимает в руке ремень Дрейка, и я вызывающе ухмыляюсь ей. Хочешь что-то сказать, малышка? Прищурившись, она опускает взгляд на Джоша, и выражение ее лица смягчается, становится дружелюбным.

— Меня зовут Молли, а тебя Джош. Я знаю, — елейным голоском щебечет Эби, возвращая ремень его хозяину. Встает на ноги, одергивая юбку и поправляя очки. Делает несколько шагов в нашем направлении. Склоняется над моим братом и пожимает его руку. — Очень приятно познакомиться. И хочу сказать, Джо, твои картины… они потрясающие, — выдыхает она восторженно, но без капли лести или неискренности. Джош светится от удовольствия и гордости. Умница, Эби, ничего не скажешь, охмурила парня с психикой ребенка. Есть чем гордиться, с сарказмом размышляю я. Дрейк тем временем надевает ботики и ретируется из квартиры со скоростью звука, еще раз извинившись за свое вопиюще-неподобающее поведение.

— Тебе правда нравится? — смущено оспаривает Джо, завороженно глядя на Эби, я закатываю глаза, убирая руки в карманы.

— Безумно, — кивает хитрая бестия. — Я смотрела на них каждую свободную минуту своего времени.

— Ооо, — только и может вымолвить доверчивый Джош. Хочу остановить клоунаду, но боюсь расстроить брата. Мечу в Эби испепеляющий взгляд, но она успешно его игнорирует. — Я тоже хочу играть в карты, — произносит Джо фразу, которую я меньше всего ожидал от него услышать. — Ты меня научишь?

— С уд…

— Молли с удовольствием приготовит тебе ужин, Джош, — отвечаю за Эби, обрывая ее на полуслове. — Игра в карты не входит в перечень обязанностей домработницы.

Выпрямившись, она с раздражением смотрит на меня, убирая руки за спину и принимая неестественную позу.

— Твой брат совершенно прав, Джо. Увы, но с игрой ничего не выйдет. Мне пора на мое основное рабочее место — на кухню, — выдает она едко, глядя в мои глаза тлеющим взглядом. — И если мой строгий босс позволит, то мы поболтаем с тобой за ужином. Если, конечно, он сочтет, что прислуга достойна барского стола. А теперь прошу меня извинить. Не терпится надеть свой фартук, — в глубине зрачков мелькает затаённая горькая обида, и когда она собирается с достоинством королевы, а никак не прислуги, сбежать из гостиной, я хватаю ее за запястье.

— Вы что-то еще хотели, СЭР? — с холодной иронией спрашивает Эби, вызывающе вздёрнув подбородок.

— Я могу помочь с ужином, — понижаю голос до полушёпота. — Ты не обязана…

И тут же жалею о своей слабости. Эби яростно выдергивает запястье из моих пальцев и, приблизившись, тихо произносит прямо в ухо, обдавая кожу теплым дыханием.

— Иди к черту, Джером, со своей заботой, — и удаляется, виляя своей подтянутой худосочной задницей. Хотя вру, никакая она не худосочная… Черт.

— Я хочу такую сиделку, — заявляет Джош, с щенячьим восторгом глядя ей вслед. С моих губ срывается нервный смех. Бл*дь, братишка, я тоже хочу такую сиделку… и лежалку тоже. И, похоже, это еще одна гребаная проблема, ожидающая решения. И учитывая уже имеющийся список, ожидание будет очень и очень долгим.

— У тебя будет два дня, чтобы устать от ее общества, — произношу с улыбкой, направляя каталку брата ко второму выходу из гостиной, ведущему в спальную зону.

— Она красивая и весёлая, — возразил Джош.

— Тебе виднее, — лаконично заметил я.

— И злится на тебя.

— Да, есть немного, — соглашаюсь неохотно.

— Ты обидел Молли?

— Да, — снова киваю. Моего брата невозможно обмануть, но еще сложнее что-то утаить. Он, как рентген, видит насквозь человеческие эмоции.

— Тогда тебе нужно попросить прощения, — серьезно заявляет Джо. Я открываю дверь самой дальней спальни и толкаю инвалидную коляску внутрь.

— Если бы все было так просто, — тихо бормочу я, тяжело вздыхая. — Чисто, как в морге, — добавляю с необъяснимым недовольством.

— Молли — хорошая домработница, — замечает Джош. — Но она не похожа на послушную домработницу.

— Это точно, — смеюсь убрать, а внутри растет тревожное ощущение.

Мне не стоило приезжать сюда. Мы могли прекрасно провести время в любом другом месте. Даже в чертовом доме Дракулы. Однако я привез Джоша в свой пентхаус, где почти целую неделю без единого шанса высунуть нос за пределы квартиры, живет ненавидящая меня всем сердцем, упрямая, сумасбродная девчонка, к тому же оказавшаяся на поверку азартной любительницей карточных игр. Приставленные к Эби охранники десятки раз передавали мне сообщения от нее, но я ни на одно не ответил. У Эби есть все причины для обиды и злости, а у меня ни одной, способной объяснить, какого черта именно я чувствую себя злым и обиженным.

Не думаю, что инцидент с Дрейком, свидетелем которого я стал, был единственным. Ее заигрывания с моей охраной переходят все допустимые границы. Она сама не осознает, как ее раскованная манера поведения наводит мужчин на неверные выводы. Эби флиртует со всеми и делает это естественно, не задумываясь о последствиях. Даже не хочу думать о том, чем могла закончиться игра на раздевание или что там у них еще были за ставки, если бы мы с Джошем не появились вовремя. Дрейк не похож на парня, забывающего ради красивых глаз об осторожности настолько, чтобы пренебречь субординацией и правилами, прописанными в инструкции, но именно это он и сделал. Остается только догадываться, о чем он думал в момент, когда снимал с себя кобуру со служебным оружием, передавая в руки восемнадцатилетней девчонки, и настолько был увлечён процессом, что не заметил, как в пентхаус вошел кто-то еще. Да, бл*дь, это не просто нарушение инструкции, а вопиющая халатность, которая могла стоить им обоим жизни. И ради чего? Чтобы посмотреть на ее сиськи? Или заслужить улыбку? Вот оно разрушительное влияние женского коварства. И неважно, сколько лет искусительнице. Восемнадцать, двадцать пять или сорок. Они всегда умудряются найти способ манипулировать мужским вниманием в своих целях. Даже если эта цель — банальное избавление от скуки.

Похоже, преподанный жестокий урок ничему Эби не научил. Я ехал сюда, намереваясь извиниться за долгое молчание и за отвратительное поведение в нашу последнюю встречу, и многое-многое другое, но она отбила у меня все желание своим поведением и дерзким взглядом, которым смотрела. Если бы не Джош, я бы устроил ей выволочку незамедлительно. Но он здесь, и мне придется держать себя в цивилизованных рамках. Вероятно, сегодня первая и последняя возможность познакомить Эби с моим братом, и я понятия не имею, почему для меня это так важно.

Может, просто стоит отпустить преследующее меня гнетущее напряжение последних дней, в течение которого я постоянно жду звонка от Моро или Зака… или из полицейского участка? Я сообщил Квентину об имеющейся в распоряжении Зака Моргана компрометирующей видеозаписи, и он попросил дать ему время на решение проблемы, и приказал не дергаться. Именно приказал. Не попросил и даже не посоветовал. Моро не был удивлен и не обвинял меня в неосторожности, но тот покровительственный тон, в котором он со мной разговаривал, мне до скрежета в зубах не понравился. И у меня нет другого способа обуздать Зака. Гребаный тупик. И загнал себя в него я сам.

Безумный график работы и подвешенное состояние неизвестности нервирует, доводит разум до глухой ярости. Думаю, не стоит упоминать о том, что я все еще не отошел от истории, которую мне поведал ублюдок Морган, прежде чем вылететь из Майбаха, несущегося на полном ходу. И, наверное, никогда не отойду. Не забуду — точно. Возможно, со временем воспоминания притупятся, как и гнев, пожирающий душу каждую секунду, когда я думаю о Фей, которую усиленно и пока безрезультатно ищут нанятые мной люди. Я не знаю, что сделаю с ней, когда найду. Фей не просто изменяла мне, она предавала, лгала с самого начала. Она подставила меня. Смеялась надо мной вместе со своим любовником. Это ее родители навели на нашу семью Логана Моргана. Прямой вины Фей в том, что случилось семь лет назад, не было, но именно на нее запал Зак Морган и попросил Логана посодействовать, и тем самым навел его на Спенсеров.

Все началось с нее — с Фей Уокер. Мать поступила с ней бесчеловечно, отдав или скорее продав пятнадцатилетнюю дочь богатому плейбою для забавы, но это не объясняет того, почему Фей выбрала в качестве объекта мести меня, а не своего вынужденного любовника.

Но есть тот, кого я люблю больше.

Ее слова. Непостижимые для моего понимания. Я не знаю, кто виновен в том, что Фей стала такой, и была ли она вообще когда-то какой-то другой. Я не знал ее настоящую. Никогда. С первой и до последней минуты я был свидетелем и участником ее лицемерной игры. Но пришло время решающего раунда для нас обоих. Другого выхода нет. Я должен исправить ошибку. Избавиться от нее, как от нагноившейся старой раны, освободиться от свербящего в груди ядовитого жала, вонзенного в меня, когда мы еще были подростками.

Во время ужина я отстранён и задумчив, и практически не участвую в дружественной непринужденной беседе, которую ведут Джош и Эби, дурачась и подшучивая друг над другом. Они, как два ребенка, радуются возможности говорить все, что вздумается, не обращая внимания на мою мрачную физиономию. Надо признать, Эби здорово постаралась, и за какой-то час приготовила несколько блюд, сочетающих в себе все основные принципы здорового питания. На виртуозно сервированном столе нет ни одного продукта, отсутствующего в списке, переданном ей ранее. Джош, похоже, в восторге, а мне оценить по достоинству кулинарные таланты Эби удается с трудом, вкуса пищи я почти не чувствую, поглощая все, что она кладет в мою тарелку в автоматическом режиме. Голова просто взрывается от бесконечного потока разрозненных мыслей, опутывающих напряжно работающий мозг, как клубок ядовитых змей. И я даже рад, что Эбигейл и Джош нашли общий язык и заняты друг другом, а не привлечением моего внимания.

Когда время доходит до десерта, я краем глаза замечаю, что Эби придвигается ближе к моему брату, воодушевленно рассказывая о пользе свекольного пудинга для системы пищеварения. Джош внимает ей, открыв рот, словно ничего интереснее никогда не слышал. А после заводит разговор о натуральных пигментах, используемых для создания красок. Я опускаю взгляд в свою тарелку, на которой лежит нетронутым тот самый свекольный пудинг. Выглядит как обычное пирожное. Но пробовать совершенно не хочется, несмотря на всю пользу для пищеварения.

— Налить тебе вина? — прорывается сквозь хаотичные размышления мелодичный приятный голос Эби. Я бы назвал его чувственным и даже сексуальным, когда она не язвит и не спорит со мной, и не пытается соблазнить… Хотя в последнем случае вышеуказанные качества усиливаются в несколько раз.

— Джером, — настойчиво произносит мое имя Эби. Поднимаю на нее рассеянный взгляд. Фокусирую на обеспокоенном хорошеньком личике. Она сняла очки, замечаю я. Без них гораздо лучше. — Хочешь вина? — повторяет свой вопрос. Я потираю переносицу большим и указательным пальцем и переключаю внимание на Джоша. Он сонно зевает, ковыряя ложечкой последний кусок десерта.

— Мне нужно проводить Джо в спальню и подготовить ко сну. Может быть, потом, — неопределённо передёргиваю плечами, отодвигая тарелку. Эби протягивает руку и накрывает ладонью мои пальцы. Тепло прикосновения проникает под кожу, вызывая покалывание, как от точечных электрических импульсов.

— Я позабочусь о Джоше, а ты выпей вина и поешь, — мягко говорит она.

— Я ел… — неуверенно начинаю я.

— Неа. — Эби отрицательно качает головой. — Все нормально, Джерри. Я справлюсь. В нашем отеле останавливались посетители с ограниченными способностями. У меня есть опыт. Просто расслабься. Хорошо?

— Уверена? — уточняю, глядя на ее красивые длинные пальцы поверх неполноценных своих. Она дружеским жестом хлопает меня по руке.

— Абсолютно, — улыбнувшись, уверено кивает Эби и поворачивается к Джо. — Ну что, приятель, поехали смотреть твою спальню? Возьмешь немного лукового печенья?

Нахмурившись, я снова возвращаюсь в свои мрачные думы, отстранённо наблюдая, как Эби чуть ли не пританцовывая и беспечно болтая вывозит из гостиной кресло с моим братом, и ее точеная спортивная фигурка исчезает в длинном коридоре.

Меня не удивляет, что Эби так быстро удалось найти общий язык с Джошем. Она обладает особенным талантом привлекать людей и их внимание. Симпатию. Взять хотя бы тех же охранников. Сначала Брекстон, потом Дрейк. Эби непосредственная, яркая, живая, энергичная, но внутри она глубоко одинокая несчастная девочка, нуждающаяся в любви и защите. Эби пробуждает в мужчинах инстинкт защитника и в то же время производит ошеломляющее впечатление своей экзотичной броской красотой. Фей тоже обладает даром сводить с ума сильную половину человечества, но его влияние разительно отличается. Она излучает почти животную сексуальность, задействующую совершенно иную сферу инстинктов. Превращает мужчин в самцов и охотников, готовых вцепиться друг другу в глотки за право обладания. Фей — это огонь, страсть, безумие. Эбигейл — нежность, упрямство и соблазн. Но и та, и другая одинаково опасны для мужских сердец. Красивая женщина — всегда вызов и почти всегда разочарование и боль.

Поводив по тарелке маленькой ложкой, я так и не решаюсь снять пробу. Овощной десерт. Не уверен, что готов к подобным экспериментам. Я слышу, как в дальней спальне смеются Эби и Джош, и почти завидую им. У меня мозг кипит от попыток найти выход из дерьмовой ситуации, в которую я угодил, а они хохочут, словно весь этот поганый мир с его жесткими правилами находится в миллионе километров от этой квартиры. Не помню, когда смеялся в последний раз. Не фальшиво и саркастически, а по-настоящему и от души. Вечность назад или даже больше.

Встаю из-за стола и, захватив бутылку пива, спускаюсь на нижний уровень пентхауса, где находится подогреваемый бассейн, тренажёрный зал и небольшая комфортабельная зона отдыха с бильярдным столом, с обязательным минибаром и удобными диванами напротив огромной плазмы. Мне необходимо расслабиться, хотя бы физически. Небольшой заплыв поможет снять накопившееся за неделю напряжение в мышцах. В последнее время у меня практически не остается времени на занятия спортом, и я чувствую себя разбитым и уставшим уже с утра.

Ставлю на небольшой стеклянный столик открытую бутылку, из которой уже успел сделать пару глотков. Мягкое освещение, монотонный шум очистительных фильтров и умиротворяющий плеск воды в бассейне немного расслабляют расшатанные нервы. По стенам плывут мягкие тени, в воздухе едва уловимо пахнет хлором и лимонным очистительным средством. Вода, как зеркало, прозрачная и чистая. Как слеза младенца, зовущая в свои объятия журчащим мелодичным шепотом. Кристальная, идеально-лазурная, подсвеченная светодиодными светильниками. Бирюза, аквамарин…, и я снова вспоминаю о Фей Уокер, ее глазах, лживых, прозрачных, глубоких, как океан. Всего несколько секунд, прежде чем изгнать из своей памяти.

Разувшись и скинув на шезлонг футболку и спортивные штаны, с громким всплеском ныряю с бортика в прохладную воду. Двухметровая глубина и длина не больше двадцати метров не оставляют места для особых маневров, но имеющегося пространства более чем достаточно, чтобы снять усталость и освежиться после тяжелой рабочей недели. Брасом проплываю от одного бортика до другого не менее двадцати раз. Туда и обратно. Усилено работаю руками, и каждая мышца моего тела благодарит меня. Мне очень не составлявших неотъемлемую ежедневую часть моих будней. Спорт влияет на физическое состояние организма и одновременно расслабляет мыслительную активность. Эффект схож с тем, что достигается во время секса. Конечно, трахаться гораздо приятнее, чем пахать в поте лица в спортзале. Но опять же… секс бывает разный. Мне нравятся оба варианта, и чтобы не выбирать, их вполне можно совмещать. Хуже, когда нет времени ни на то, ни на другое. Или желания, а это уже из области ночных кошмаров.

Так и не дождавшись хотя бы слабого признака усталости именно от плавания, а не груза проблем, давящих на плечи, иду на последний заход. Задерживаю дыхание, погружаясь под воду, и неспешно плыву к бортику напротив шезлонга, где оставил одежду и свое пиво (надеюсь, оно не успело нагреться), игнорируя лестницу с металлическими поручнями, и выныриваю.

— Оказывается, офисные акулы тоже умеют плавать, — произносит ироничный голос Эби. Ее силуэт размыт из-за льющейся с моих волос воды, попадающей в глаза. Я восстанавливаю дыхание, одной рукой протирая лицо, а второй придерживаясь за мраморный бортик.

Эби заняла мой шезлонг и пьет мое пиво — это то, что я замечаю первым. Второе — у нее в руках кусок пиццы, а меня она угощала каким-то пресным овощным кошмаром. Третье — на ней тонкий и прозрачный пеньюар нежного изумрудного оттенка под цвет ее насмешливо мерцающих глаз, под которым угадывается слитный черный купальник спортивного плана. И да, первым был именно третий пункт. Эби вполне может сойти за девушку, рекламирующую купальники. Или шампунь для волос, когда не делает на своей голове ужасный пучок. Четвертое — в ее руках не мое пиво. На столике по-прежнему стоит оставленная бутылка и рядом с ней тарелка с куском пиццы — для меня, я так понимаю. Что ж, ей удалось реабилитироваться, но только в отношении двух пунктов.

— Ты видела акул, которые не умеют? — саркастично уточняю я, положив на бортик сложенные руки и не спеша выбираться наружу.

— Мне показалось, или ты плаваешь голышом?

— Ты решила сменить тему?

— Нет, просто наблюдение, — небрежно пожимает плечами, бегло мазнув взглядом по моему лицу и плечам.

— У меня создается впечатление, что ты меня преследуешь.

— Я неделю просидела взаперти в роскошном, комфортабельном, но все-таки ограниченном пространстве. И поверь, я буду преследовать любого, кто нарушит мое одиночество, — иронично отвечает Эби на мой выпад.

— Во-первых, ты не заперта и сама приняла решение остаться в ограниченном пространстве. Не говори, что я тебя не предупреждал. Во-вторых, у тебя есть обязанности, которые ты сама себе назначила, решив подработать моей домработницей, и в-третьих, не так уж одиноко проходили твои дни, насколько я заметил.

— По-моему, с обязанностями домработницы я справляюсь отлично, но они не занимают все мое время. Я не очень люблю читать, бильярд считаю пошлой игрой. И получается, что кроме спортзала, бассейна и телевизора — развлечений в твоем роскошном пентхаусе нет.

— Значит, покер на раздевание — не пошлая игра? — скептически уточняю я.

— Это попытка развлечь себя, — уверенно отражает Эби.

— Звучит не менее пошло, — раздражаясь замечаю я.

— Смотря, что иметь в виду, Джером. Каждый понимает в силу своей испорченности.

— Ты разве не убедилась, что я гораздо более испорчен, чем ты думала, — перехожу на запрещенные удары. И она снова реагирует на удивление сдержанно.

— Испорченный парень не станет отсиживаться в воде, смущаясь своей голой задницы. Он бы давно вышел, продемонстрировав все свои сомнительные достоинства.

— А с чего ты взяла, что я смущен? И почему сомнительные? Тебя что-то не устроило в прошлый раз. Слишком много? Слишком сильно? Или слишком глубоко? Краснеешь? Кто теперь смущен? — ухмыляюсь, глядя на порозовевшее лицо Эби. Она храбрится, выдавливая невозмутимую улыбку.

— Слишком невпечатляюще, — небрежно заявляет девушка, делая глоток пива из бутылки. Я не могу оторвать взгляд от ее губ, вспоминая, как жестко двигался между ними, толкаясь в горло, заставляя плакать и давиться. Это было грубо, практически насильно и действительно невпечатляюще. Я повел себя мерзко. Но вместо чувства вины меня охватывает совершенно иное, менее благородное чувство, наливаясь тяжестью в паху.

— Снова звучит как призыв к действию, Эби, — произношу резко севшим голосом. Она хмурится, в глазах мелькает тревога. Так-то лучше. Включай мозг и инстинкт самосохранения, малышка.

— Тебе показалось, — напряжённо произносит она.

— У меня сложилось другое мнение. У тебя нездоровая тяга к мужской наготе. Мне интересно, это свойственное возрасту любопытство или скрытые эротические фантазии? Или может потребность закрепить и расширить имеющийся опыт? — резко добиваю я. Розовый оттенок ее лица становится пунцовым.

— Мы просто играли в карты, а ты набросился на Дрейка, словно он совершил преступление, — упрекает Эби.

— Он и совершил должностное преступление, если на то пошло, — терпеливо разъясняю я. — Скажи, Эби, о чем ты думала, когда предложила сыграть на раздевание, находясь наедине с молодым парнем, мало напоминающим джентльмена? Почему-то я уверен, что именно ты была зачинщицей. Собиралась раздеть Дрейка догола или раздеться сама?

— Какой из вариантов злит тебя больше? — уточняет она, сохраняя внешнее спокойствие.

— Я не злюсь, Эби. Я в недоумении, — искренне отвечаю я.

— Представь себе, я тоже.

— Это не ответ.

— Повтори вопрос, — невозмутимо требует Эби. Она намеренно играет на моих нервах.

— Ты издеваешься? — на всякий случай осведомляюсь я.

— Нет, это ты издеваешься. С той самой минуты, как я переступила порог твоей квартиры.

Смелое заявление, но совершенно несправедливое.

— Так что, Эби, показала бы ему сиськи, если бы проиграла? Или что-то еще? — задаю вопросы, напуская на себя циничный вид. Эби продолжает испытывать мою выдержку, какое-то время раздумывая над ответом.

— То, что он не умеет играть, я поняла после первой партии. Я просто решила немного пошутить.

— Я не заметил, чтобы Дрейку было весело, но ты явно была воодушевлена придуманным развлечением.

— Я бы не стала снимать с него брюки, Джером. Неужели ты думаешь, что я настолько глупа.

— Неважно, что я думаю. Он снял бы их сам, если бы мы с Джошем не помешали. И сделал бы все то же самое, что я.

— Нет. Дрейк хороший парень.

— Ты то же самое думала обо мне.

— Я разбираюсь в людях.

А это уже смешно. Игра в «пинг-понг» мне порядком надоела. Но Эби похоже нравится оттачивать свое красноречие в эстафетах непростых вопросов и искромётных ответов.

— Выходит, ты знала, что делаешь, когда провоцировала меня в прошлый раз? — со скрипом продолжаю представление.

Эби не ответила, глядя на меня полыхающими разгневанными глазами. Плотно сжав горлышко бутылки, она поднесла стекло к губам и судорожно сглотнула, не разрывая напряженного зрительного контакта. Я ухмыляюсь уголками губ.

— Так и думал, что тебе нечего возразить. Так что скажи спасибо, что я появился вовремя.

— Спасибо, что вообще появился, — холодный упрек явственно читается в обиженном голосе, а потом внезапно выражение ее лица смягчается. — И спасибо, что привез своего брата. Джош просто очаровательный парень. Тебе повезло, что он у тебя есть, — и снова потаенная боль мелькает в глазах.

— Он уезжает через пару дней. Вместе со своей матерью, — отвечаю я.

— Надолго?

— Навсегда.

— Оу… — растерянно протягивает Эби, глядя на меня с сочувствием. — Мне жаль, но ты же сможешь его навещать? Куда они едут?

— В Австралию. Поселятся в Сиднее. Джош грезит об океане. Аннабель решила воплотить его мечту, — сообщаю я.

— Жить на берегу океана не так уж и круто, — мягко отзывается Эби и обнадеживающим тоном добавляет: — Но ему понравится, я уверена.

— Я мог бы отправить тебя с ними. Временно, пока не улажу свои дела здесь, — не мог не воспользоваться возможностью.

— Ты опять начинаешь! — хмурится она, едва не шипя от раздражения.

— Просто скажи мне адрес в Фергюсоне, и твое затворничество закончится.

— Нет, Джером, — резко отвечает Эби. Моя неуклюжая попытка завершилась сокрушительным провалом. Девчонка упряма, как… Молли. — Мы поедем туда вместе.

— Я не выпущу тебя из квартиры, пока не буду уверен, что ты в безопасности, — безапелляционно заявляю я.

— Не думаю, что ты менее опасен, чем те люди, от которых ты пытаешься меня защитить, — метко парирует Эби.

— Я хочу извиниться за прошлый раз, — резко меняю тему, и она снова не теряется, выдавая быстрый, словно заготовленный ответ.

— Я сама виновата.

— Да, но я старше. Мне нужно было быть… — осекся, подбирая правильные слова, но их просто не существует, и говорю, как есть: — Ты просто попала под горячую руку. На самом деле твоей вины нет.

— Ты был не в себе, — процитировала она мои слова. — Я помню. Кровь на рубашке. Сбитые костяшки, в глазах ненависть. Надеюсь, что помогла тебе снять стресс?

— Я извинился, — холодно напоминаю я.

— Ты засунул свой член в мое горло, а сейчас говоришь, что извинился? Думаешь, этого достаточно?

— Если ты не заткнёшься, я сделаю это снова, — грубо бросаю я.

— Ты еще больший мудак, чем хочешь выглядеть.

— Дай мне полотенце, Эби, — спокойно прошу я. Она хлопает ресницами, словно не до конца понимая смысл сказанной фразы. — Полотенце, — повторяю, кивая на стул, на котором лежит стопка чистых полотенец.

— Иди ты, знаешь куда…

— Если не хочешь увидеть ту часть тела, которая побывала твоем горле, то лучше дай мне полотенце. Прямо сейчас, — рявкаю, потеряв терпение. Ее передёргивает от возмущения, но хватает ума не спорить. Протянув руку, она берет верхнее полотенце из стопки и бросает его мне в лицо.

— Ты охренела? — яростно спрашиваю я.

— Имею на это полное право, — воинственно заявляет Эби. Откусывает от пиццы и запивает пивом. Я стараюсь не думать о том, что напоминает мне горлышко бутылки, зажатое ее пухлыми губками. Гневный взгляд сверлит меня, демонстрируя всю силу своего праведного негодования. Положив полотенце в сторону, я кладу ладони на мраморный бортик и, перемещая вес своего тела на руки, неторопливо выбираюсь из бассейна. Капли воды стекают по моему голому телу, и я уверен, что то, что видит сейчас Эби, больше по вкусу, чем разукрашенное татуировками перекаченное тело Дрейка. Она перестает жевать, и рот изумленно открывается, крошки от пиццы падают в ложбинку между ее грудями. Потрясенный взгляд скользит вслед за ручьями воды, стекающими с волос, и замирает в области паха. Вообще-то я рассчитывал, что она застесняется и отвернется, а не уставится на мою эрекцию, словно на восьмое чудо света. Эби, шумно выдохнув, поднимает голову и смотрит мне в глаза разъярённым взглядом. Без тени смущения я наклоняюсь за полотенцем, встряхиваю его и медленно оборачиваю вокруг бедер.

— Удовлетворена? Или хочешь еще посмотреть? — приподняв брови, цинично интересуюсь я.

— Я сомневаюсь, что ты часто получаешь утвердительный ответ на этот вопрос, — прочистив горло, произносит Эби.

— На который именно? Их было два.

— На первый.

— Хочешь, чтобы я убедил тебя в обратном?

— И что ты сделаешь, если я скажу да? — в зелёных глазах, прозрачных от близости воды, сверкает вызов. Я сажусь на соседний шезлонг и беру свое пиво, делаю несколько глотков, потом настаёт очередь пиццы. Эби все это время хранит напряженное молчание.

— Кстати, я хотел спросить, пицца и пиво на ночь не вредно для твоей фигуры? — интересуюсь, чтобы разорвать гнетущую тишину. Эби демонстративно доедает оставшийся в руках кусок и тщательно пережевывает.

— Не зная, как убить свободное время, я всю неделю наседала на твои тренажёры. Так что ответ отрицательный. Я заслужила небольшое послабление. К тому же у меня никогда не было проблем с фигурой, — сообщает минутой позже и подносит горлышко бутылки к блестящим губам. Моргнув, я отвожу взгляд, фокусируя его на хаотично двигающихся по стенам отблескам от воды.

— Со зрением тоже, — замечаю приглушенным голосом, вытягивая ноги. — Или очки — способ казаться старше?

— К сожалению, необходимость, — нехотя отвечает Эби, поставив пустую бутылку на стол. — Я использую линзы, когда выхожу на улицу, но дома мне удобнее в очках.

— Что случилось? — нахмурившись, задаю пропитанный беспокойством вопрос, повернувшись к Эби и опираясь на локоть. Она смотрит пред собой, нервно теребя узел на поясе халата.

— Последствия кровоизлияния в мозг, гематома задела участок, ответственный за зрительные рецепторы. И лазерная коррекция, к сожалению, невозможна. На самом деле мне повезло, все могло быть гораздо хуже. Частичная парализация или даже смерть, — ровным голосом сообщает она.

— Ты оптимистка, — печально ухмыляюсь я.

— Да, — кивает Эби. — Иначе меня бы здесь не было. Я действительно оптимистка. Мне сделали больше десяти операций, и только одна закончилась не совсем удачно. Давление скакануло, и произошел небольшой бум, — она улыбается через силу и поясняет: — В мозге.

— Сейчас ты в линзах? — спрашиваю я. Эби встречает мой взгляд и отрицательно качает головой.

— И я вижу тебя, Джером, — со скрытым сарказмом произносит она. — Не нужно делать такое трагичное лицо. В моей жизни случалось кое-что и похуже. И в твоей тоже.

— Если бы я не оказался в вашей семье, никто бы не пострадал, Эби, — внезапно признаюсь я. — На мне лежит косвенная вина за все, что произошло с нами.

— Неправда, — резко отрицает она. — Если бы не ты, я бы утонула еще в раннем возрасте в бассейне отеля на Бали.

— Тебя спас бы отец. Просто у меня реакция оказалась быстрее.

— Почему ты постоянно отрицаешь то хорошее, что я в тебе вижу, — недоумевает Эби, а я понятия не имею, что хорошего она может видеть во мне сейчас.

— Это только подтверждает тот факт, что у тебя проблемы со зрением, — с горькой, как ростки полыни, иронией отвечаю я.

— Я знаю тебя с детства, — возражает Эби.

— И это одна из причин, по которой нам не следовало заниматься сексом. Я чувствую себя извращенцем.

— Знаешь, звучит оскорбительно, — тихо произносит она. Ее печальный взгляд блуждает по моему лицу. Она тоже поворачивается на бок, подпирая голову ладонью. Между нами низкий столик и пара пустых бутылок, и тарелки с крошками от пиццы, и бесконечная бездна неразрешимых проблем.

— У тебя был секс с другими женщинами в течение этой недели? — задает она неожиданный вопрос. Не хочу даже гадать, что чертовку сподвигло на то, чтобы озвучить его.

— Это важно? — уточняю уклончиво.

Эби настойчиво смотрит мне в глаза, и я в который раз отказываюсь разбираться в запутанных логических схемах, выстраивающихся в ее хорошенькой голове.

— Если спрашиваю, то да, — кивает она.

— Хорошо, — вздыхаю, чувствуя себя глупо. Как школьник на ковре у директора. — Были.

По девичьему лицу пробегает тень, но она не отводит глаза. И я тоже. Пропасть становится шире и глубже.

— Сколько?

— Эби, — резко говорю строгим тоном. Она хмурится, на щеках горит румянец, но не собирается отступать. Капитуляция не про Эби Спенсер…

— Сколько? — настойчиво повторяет она.

— Две. Нет… — сбиваюсь, пытаясь восстановить в памяти события безумной недели. — Три.

— Отлично, — разочарованно выдыхает Эби и переворачивается на спину, уставившись в потолок.

— Что это еще значит? — хмуро спрашиваю я.

— Я не хочу с тобой разговаривать. Ты мне неприятен. Я ненавижу бабников и мужчин, не способных держать свои яйца в одной лузе, — назидательным тоном практически отчитывает меня Эби.

— Чего? — теряю дар речи от выплеснутой наглости.

— Поэтому я ненавижу бильярд. Слишком много луз и шаров. Я за моногамию, Джером. А тебе стоит повзрослеть.

— В тебе говорит обида за то, что твое предсказание: «ты не захочешь другую после меня» — не сбылось.

— Я не обижена, и я не ревную. Ревнуют неудачники и неуверенные в себе люди. А мне противно. И я злюсь на себя гораздо больше, чем на тебя, Джерри, — равнодушно сообщает Эби свою позицию.

— Я ненавижу, когда ты так меня называешь. Мне не шестнадцать, и я не чертов персонаж из диснеевского мультфильма, — раздраженно бросаю я. Сам не знаю почему, но ее слова уязвляют мое самолюбие и затрагивают что-то еще, заставляя искать себе оправдания и не находить.

— Уже в одиннадцать лет я знала, что это будешь ты, — неожиданно делает заявление Эби, производящее эффект сродни удару электрошокером. — А то, что люблю тебя совсем не так, как Гектора, поняла гораздо раньше. Может быть, еще в тот момент, когда ты вытащил меня из бассейна. Я ходила за тобой по пятам, изводя своим навязчивым вниманием, а ты был таким… терпеливым и заботливым. Тебе даже в голову не могло прийти, что глупышка Эби втрескалась по уши. Мальчишки… вам всегда кажется, что вы умнее, сильнее, опытнее. Но вы всего лишь самовлюблённые ослы, контролируемые позывами своего члена. К сожалению, в одиннадцать я об этом знать не могла. Я идеализировала тебя, и в этом заключается моя главная ошибка. Но только изменить ничего нельзя. Я все равно тебя люблю, но ты больше никогда ко мне не прикоснешься, пока я не буду знать, что я — единственная, кого ты хочешь.

— Эби, ты сейчас снова сочиняешь? — напряженно спрашиваю я.

— Боже, так сложно, да? — с горечью восклицает Эби, качнув головой. — Я открываю тебе душу, а ты снова пытаешься все свести к какой-то дурацкой шутке. По-моему, все очевидно, Джером. Почему ни Гектор, ни отец не нашли тебя, не писали тебе под чужим аккаунтом, чтобы просто иметь возможность знать, что ты в порядке? Скажешь, что женщины чувствительнее? Да. Но я не видела тебя семь лет. Если это фантазия, то разве период гормональных изменений, когда все вокруг были охвачены лихорадкой сексуальных открытий, прошел бы мимо меня? Я ни разу не целовалась ни с кем, Джером, не ходила на свидания. А ты говоришь, что переспал с тремя женщинами за неделю после того, как я отдала тебе свою невинность. И неважно, что ты не просил. Мне все равно больно.

— Эби… — смущенно бормочу я, не зная, что еще сказать. Она судорожно вздыхает, вытирая ладонями выступившие на глаза слезы.

— Все, никаких душевных страданий. Я справлюсь с этим.

— Ты должна была мне сказать раньше. Я думал, что твоя симпатия возникла, когда я приехал за тобой на остров, как своего рода благодарность. Черт, ты хоть предоставляешь, как я себя сейчас чувствую? — восклицаю я.

— А я? — она повернула голову и посмотрела на меня. Мое сердце сжалось от увиденной в глазах напротив концентрации боли и разочарования. И что мне с этим делать, бл*дь? Исправить поздно, отмотать назад нельзя. Начать сначала невозможно. Мне нечего предложить ей. Я сам — последствие ядерной катастрофы под названием Фей Уокер, мое сердце — пепелище из разбитых надежд.

— Ты прекрасна, Эби. Ты самая красивая девушка из всех, что я видел, — хрипло начинаю я, но Эби, иронично улыбаясь, обрывает меня.

— Скольким ты это говорил?

— Многим, и пару раз искренне, — не кривя душой, признаюсь я. — Ты достойна лучшего. Я не тот человек, который тебе нужен. И никогда им не стану. Ты сама видишь.

Эби испытывающим взглядом всматривается в мое лицо в поисках ответов на вопросы, которые не решается задать.

— Среди этих трех женщин была та, о которой ты говорил мне?

Черт, нет… Только не этот вопрос. Не заставляй меня переживать это снова. Я задерживаю дыхание, ощущая болезненный толчок в груди. Резко сажусь, опуская ступни на пол, и шумно выдыхаю, тряхнув головой. И когда встаю на ноги, Эби хватает меня за запястье и тянет обратно.

— Если не хочешь, не отвечай, — уступает она, выражение ее лица еще более задумчивое, чем секунду назад. — Я знаю, что да, — шёпотом добавляет Эби. Тоже выпрямляется, отпускает запястье и обхватывает ладонями мое лицо, без осуждения и упрека смотрит в глаза. — Не понимаю, как ты докатился до подобного, Джером. Я не обманула, ты действительно плакал в ту ночь на балконе, напившись до отключки. Что она с тобой сделала? Кто она?

Обеспокоенный ласковый голос вибрирует в тишине, нарушаемой только нашим дыханием. И я чувствую тепло, излучаемое Эби, ее сердце бьется совсем близко. Мне хочется положить свою голову на хрупкое плечо и позволить тонким нежным пальцам гладить мои волосы.

— Это Фей, — имя вылетает прежде, чем я успеваю подумать. Я поддался порыву и сразу пожалел. Взгляд Эби резко меняется, в нем появляется удивление, неверие, потом понимание и горечь. Изумрудные глаза стекленеют. Одергивая руки от моего лица, она скрещивает их на груди и отступает назад. Эбигейл выглядит не просто потрясённой, а разбитой, уничтоженной. И я не понимаю, почему.

— Что такое? — напряженно спрашиваю я. Эби делает еще один шаг назад, с отчуждением глядя на меня. — Мне казалось, она тебе нравится. Как же ты ее называла… — я хмурюсь, пытаясь припомнить. — Рапунцель. Да, точно — Рапунцель.

— Я ненавидела ее всем сердцем, — холодно произносит Эби по слогам, и ее даже начинает потряхивать от волнения или озноба — я не знаю. Реакция Эби сбивает с толку.

— Что? Но ты говорила…

— Я помню, что я говорила, — ожесточённо соглашается она. — И делала это специально, чтобы ты не догадался. Маленькая хитрость маленькой девочки. Я ненавидела даже землю, по которой она ходит, за то, что ты смотрел на нее так, словно она долбанная принцесса. Блондинка с большими титьками и аппетитной задницей — идеал мечтаний для подростка. Я искренне недоумевала, что ты в ней нашел. Разумеется, ведь я смотрела на нее другими глазами. Боже… — тряхнув головой, Эби развернулась в пол-оборота, уставившись себе под ноги. — Я должна была догадаться. Ты же писал, что знал ее раньше. Этот щенячий восторг между строк. Только полная дура могла не понять. Кто может соперничать с первой страстью, а? Вот она великая любовь, да, Джером? Расскажи поподробнее. Мне жутко интересно. Как случилось, что великая любовь обратилась великим страданием? Из-за нее ты так со мной? Или ты думаешь, что я слепая? Извини, но и без очков главное вижу сразу. Рапунцель все-таки оказалась распутной. Я права была? Нравится тебе сходить с ума из-за шлюхи, превращаясь в ее мужское подобие? Или я зря обвиняю Рапунцель, и дело в тебе? И шлюха на самом деле ты, а не девушки, окружающие тебя?

Эби то срывается на крик, то шепчет, едва шевеля губами. Смотрит мне в глаза горящим взглядом и тут же отворачивается, словно мое присутствие для нее невыносимо. Кусает губы, прерывается и говорит снова. У нее истерика. И не думаю, что дело только во мне. Тяжёлый период. Гибель отца и Гектора, резкие повороты в жизни, еще я со своим нестабильным состоянием и скотским отношением — ей досталось. Любая бы сорвалась.

— Эби, — мягко произношу, преодолевая расстояние между нами, и беру за плечи, разворачивая к себе. — Фей к нам с тобой не имеет никакого отношения. Она в прошлом. И я никогда не обижу тебя снова.

— Как давно она в прошлом? День, два, три? — презрительно кривит губы Эби, тыкая мне в грудь указательным пальцем. — Хотя бы себе не ври. Любая другая, но не она…

Эбигейл резко отталкивает меня в сторону, сбрасывает пеньюар на пол и с разбега прыгает в бассейн. Правильное решение. Всем нужно остыть. Пока она плавает, я одеваюсь в свои брюки и футболку и отправляюсь за свежей и прохладной порцией пива. И это единственное утешение, которое я могу предложить ей сегодня. Да и себе тоже.

Непостижимо, как жестока жизнь. Наши с Эби раны так похожи. Мои ампутированные пальцы, ее травмированное плечо, наши разбитые любовью сердца, моя слепота, ее слабое зрение… И когда я выстраиваю в голове последовательность совпадений, внутри что-то тревожно натягивается, горло перехватывает, и мне становится страшно, по-настоящему страшно. Я никогда не чувствовал такого пронизывающего, холодного ужаса. Хуже всего, что мне неизвестен источник и причина. Волна страха поднимается из груди, распространяясь по всему телу, охватывая дрожью конечности. Какого хрена сегодня со мной происходит?

Возвращаясь на нижний уровень пентхауса, я застаю Эби выходящей из бассейна. Поспешно отрываю взгляд от стройного тела девушки и, схватив чистое полотенце, протягиваю ей, когда она подходит ближе. Она игнорирует меня и проходит мимо. Невозмутимо-спокойная. Наклоняется, чтобы поднять свой халат, и набрасывает на плечи.

— Самое время сказать: доброй ночи, — сдержанно произносит она, натянуто улыбаясь, а потом уходит, оставляя меня наедине с бешено бьющимся сердцем и тревожащим предчувствием очередной невосполнимой потери.

— Ты должна уехать, Эби! — в приступе необъяснимой паники кричу ей вслед. Удаляющийся силуэт застывает на мгновение.

— Только вместе с тобой, — доносится до меня твёрдый ответ. Она так и не обернулась…

Этой ночью мне удается наконец-то выспаться. Крепкий продолжительный сон без преследующих меня образов и навязчивых мыслей. Возможно, усталость последних дней сказалась, или разум решил запустить процесс перезагрузки, отключившись на время от хаоса, в котором я проживаю так много лет. Утро начинается с одинокого завтрака. Эби и Джош встали гораздо раньше и сейчас болтали о чем-то своем, расположившись в гостиной. Чаще я слышал голос брата, рассказывающий о новом доме, увиденный на фотографиях. Он почти не заикался и, кажется, был абсолютно счастлив.

Я пью свой холодный кофе, глядя в окно, в которое стучит серый холодный дождь, и внезапно вспоминаю, что за последние сутки не выкурил ни одной сигареты. И нет ни малейшего желания возвращаться к старой привычке.

— Там всегда тепло и солнце. Никаких туч и дождя, — беспечно болтает Джош, прерываясь от волнения. — Огромный океан, Молли. Бесконечный. Рокочущий, опасный и глубокий. Розовый на рассвете и багровый, как кровь, на закате. Столько оттенков, что не передать словами. Я буду рисовать его для тебя, — не помню, чтобы Джош был когда-либо так красноречив. Мне хочется верить, что его воодушевление и энтузиазм не угаснут, столкнувшись с реальностью, а не воображаемой фантазией.

— Почему для меня? — в голосе Эби нежность и смущение. Мне неловко, что я подслушиваю, но они говорят так громко, что, по сути, у меня нет выхода.

— Я никогда не рисую для себя. Но мало кто понимает, что именно, — доверительно сообщает Джош, и я невольно улыбаюсь.

— Твой брат понимает, — мягко отвечает Эби.

— Больше нет. Он улыбается и хвалит меня. Ему даже нравится, но он не понимает.

— Почему ты так думаешь? Джером безумно тебя любит.

— Любить и понимать не одно и то же, — серьёзным тоном заявляет Джош.

— Ты очень умный, знаешь?

— Мама тоже так говорит. И почему-то сильно удивляется при этом.

— Джо, такие люди, как ты, действительно удивляют. Я просто влюбилась в тебя.

— Ты обманываешь, — он смеется совершенно по-детски.

А я думаю, что все врачи ошибались, ставя ему один диагноз за другим. Кто, в конце концов, сказал, что парень с разумом тринадцатилетнего подростка не может быть таким же умным, как достигшие порога мудрости в силу преклонных лет? Все ограничивающие и подавляющие его развитие факторы исчезли, и он открылся совершенно с другой стороны. Словно тяжёлая ноша свалилась с худых плеч, и если бы я верил в чудеса, то позволил бы себе надежду на то, что сон Джо, где мы вместе гуляем по берегу, окажется пророческим. — Ты могла бы поехать с нами, Молли?

— В качестве домработницы? — без иронии, мягко интересуется Эби. — Или твоего друга?

— Конечно друга.

— Твоя мама пришла бы в ужас, если бы узнала, что ты дружишь с прислугой.

— Это точно, — совершенно серьёзно соглашается Джо. — Почему ты каждый раз морщишься, когда я произношу твое имя?

— Так звали верблюда в зоопарке, куда я любила ходить в детстве со своей семьёй. Она была ужасная и плевалась в моих братьев. Но я почему-то любила ее.

— Странно…

— Что странно?

— Джером тоже рассказывал мне о верблюде Молли. И о своей сестре, которая ненавидела грозу.

— На самом деле она никогда не была его сестрой, Джо, — тихо отзывается Эби. У меня внутри все переворачивается, кружка дрожит в плотно сжатых пальцах, выплёскивая густой напиток на стол и мою руку. — Ты его единственный брат. Я знаю наверняка.

— Я не очень люблю своих кузенов и кузин, и дядю, и даже бабушку, но ты мне очень нравишься.

— Я понимаю, что ты хочешь сказать, — мягко и в то же время очень грустно произносит Эбигейл. — Семья — это не только родственные связи. Я знаю, знаю, но иногда происходят события… мы теряем друг друга, расстаемся, и все меняется, идет не так, как мы представляли себе, заглядывая в будущее.

— Вы много думаете, — беспечно отвечает Джош. — Ты, мама, Джером. А я просто хочу увидеть океан. Этого достаточно, чтобы быть счастливым.

— Ты замечательный, Джо. И ты умнее своего брата.

— Но ты любишь его больше, чем меня.

— По-другому.

— И тебя зовут не Молли. Я никому не скажу. Я обещаю.

Наверное, настал тот самый момент, когда мне стоит вмешаться, чтобы разговор не дошел до абсурда. Я появляюсь в гостиной, как тайфун или смерч, собираясь развеять предположения Джо по ветру, но останавливаюсь в смущении, наблюдая за тем, как Эби наклонившись нежно целует Джо в щеку, ласково сжимая его ладони в своих. И мой брат тает от удовольствия, детского, искреннего, настоящего. Воспоминания из детства обрушиваются на меня сменяющимися счастливыми картинками. Сколько раз я точно так же целовал Эби, когда пытался утешить, подбодрить или просто так, но я не помню ни одного раза, чтобы она целовала меня в ответ. Даже совсем маленькой она не делала этого. Несносного Гектора, мучившего ее и не упускающего возможность отвесить подзатыльник, она могла задушить в объятиях и лет до семи-восьми спала в его кровати, когда начинался период дождей.

— Я смотрю, вы окончательно спелись, — прочистив горло, хрипловато произношу, привлекая к себе внимание Эби и Джоша. — Как насчет того, чтобы одеться и пойти проветриться на крыше?

— В такой дождь и ветер? — скептически спрашивает Эби, изогнув бровь. Я развожу руки в стороны, признавая поражение. Она права. Идиотская идея.

— Как насчет фильма? — предложила бодрым голосом.

Ее очки в модной оправе сползают на нос, и спустя мгновение исчезают в кармане жилетки, надетой на белоснежную блузку. Сегодня она снова в юбке — прогресс. Но выглядит как школьница. Даже в очках. — Что-то об океане? Как думаете?

— Я знаю! — радостно восклицает Джо, поднимая руку. — В поисках Немо!

— Это мультфильм, но я поддерживаю, — улыбается Эби. Я киваю в знак согласия, и она щелкает пультом, включая плазму. Новостной канал транслирует очередную сенсацию. Произнесённое диктором знакомое имя приклеивает мой взгляд к экрану.

— Подожди, — резко останавливаю Эби, когда она собирается перейти на страницу гугла. — Минуту, — хрипло прошу, чувствуя, как резко подскакивает пульс и нарастет гул в ушах.

Эби настороженно смотрит на меня и переводит взгляд на экран. Застывает точно так же, как и я. Джош, насупившись, с тревогой наблюдает за нами, вопросительно переводя взгляд с одного на другого. Я ничего не слышу и не вижу, кроме бесстрастного лица диктора и его сухого невыразительного голоса:

«Сын миллиардера Логана Моргана этой ночью был доставлен в одну из клиник Чикаго в критическом состоянии. Врачи несколько часов боролись за жизнь тридцатилетнего Зака Моргана, но утром молодой мужчина скончался, не приходя в сознание. Предварительная причина гибели — передозировка запрещенными препаратами. Из анонимных источников известно, что сын успешного бизнесмена вел праздный образ жизни, формально являясь владельцем нескольких развлекательных заведений и казино, и неоднократно был замечен в состоянии наркотического опьянения. Этой ночью с двумя своими несовершеннолетними сестрами он отмечал день рождения своего друга в закрытом клубе, откуда и был доставлен в больницу, но помочь молодому человеку не удалось. Также сообщается, что сестры погибшего в данный момент находятся в больнице, где проходят обследование на предмет содержания наркотических веществ в их крови. Заведено уголовное дело, начат опрос свидетелей, и ведется проверка в отношении администрации клуба, допустивших присутствие на закрытой вечеринке несовершеннолетних девушек. Отец погибшего и его супруга никак не комментируют случившееся. Возможно, им бы удалось избежать скандала и скрыть обстоятельства гибели сына и присутствие в ночном клубе двух дочерей, пятнадцати и шестнадцати лет, если бы не массовое размещение видео, снятое в одной из вип комнат клуба, где отчётливо запечатлён находящийся в бессознательном состоянии Зак Морган и устроившие панику сестры, которые и вызвали скорую помощь. Мы будем следить и информировать вас обо всех всплывающих подробностях этого дела. А сейчас вернемся к политическим новостям…

— Джером? — голос Эби доносится, словно сквозь толщу воды. Я едва слышу ее, судорожно анализируя случившееся. Ублюдка больше нет. Передозировка. Скандал. Сенсация. Видео. Моро…. Мне нужно срочно позвонить ему.

— Джером? — громче окликает меня Эби. — Это те самые Морганы?

— Не сейчас, — я тряхнул головой, подняв на девушку напряженный невидящий взгляд. — Мне нужно уйти ненадолго. Побудь с Джо, хорошо?

— Конечно, — Эби быстро кивает и подходит ближе, пытаясь взять за руку, но я отстраняюсь. Смотрю на брата, делающего вид, что ничего не понимает. Опустив голову, он рассматривает узоры на своих штанах. Джо всегда так делает, когда происходит что-то плохое. Отрицает, закрывается. Я должен был увести его из комнаты, как только услышал имя Морганов.

— Ты в порядке? — Эби все-таки дотрагивается до моего плеча жестом, выражающим сожаление. Она не понимает… Я не расстроен. Я хотел, чтобы Зак Морган подох. Это не печальная новость. Это повод выпить и выдохнуть с облегчением, если бы не одно «но»…

— Нет. Но буду, — отвечаю я и быстро выхожу из гостиной.

Я набираю номер Квентина Моро пятнадцать минут спустя, стоя под открытым зонтом, который держит надо мной молчаливый Брекстон. Я попросил остановить машину на набережной, и вот мы здесь, у подножия знаменитой арки. Если повернуть голову вправо, я увижу офисное здание Бионики. Забираю зонт у Брекстона и характерным жестом прошу оставить меня одного.

— Я вижу, ты уже посмотрел новости, — лаконично интересуется Моро, игнорируя церемонии с приветствиями.

— Ты причастен к тому, что произошло? — кутаясь в пальто и зябко ежась от пронизывающих порывов ветра, без предисловий спрашиваю я.

— Я выполняю взятые на себя обязательства, Джером. Только и всего. Ты сам говорил, что хочешь уничтожить всех причастных к гибели твоей семьи. Я обещал помощь и покровительство. Я держу свое слово.

— Напомни, зачем? — напряженно требую я. — Зачем ты помогаешь?

— Логан Морган заказал мою жену, если ты забыл.

— Я помню, но почему я, почему я тогда жив?

— Потому что я хочу, чтобы ты жил.

— Зачем?

— Мы все обсуждали, Джером, — терпеливо отвечает Моро. — Что за паника и град вопросов? У меня на тебя планы, парень. Логан все еще жив и здоров. Скандал с Заком и дочурками сильно подорвёт его нервное состояние, но этого недостаточно, чтобы он прочувствовал на своей шкуре то, что пережили мы.

— Мы? Ты понятия не имеешь, через что МНЕ пришлось пройти! — ожесточенно возражаю я.

— Своя боль всегда горит сильнее, а чужие страдания кажутся чем-то несущественным, далеким.

— Я не верю… Не верю, что ты не смог выяснить, зачем Дайана хотела вернуться в Америку. Она же должна была понимать, какой опасности себя подвергает.

— Ты прав… — шумно вздохнув, соглашается Квентин. — Я просто стараюсь не думать об этом, чтобы не испытывать чувство вины.

— Вины за что?

— Дайана хотела вернуться ко мне.

— Что за бред!

— Я говорю правду. Это было то самое время, когда моя болезнь вернулась. Случился инцидент, просочившийся в газеты, и она узнала. Дайна думала, что умираю, и так оно и было на самом деле. Ты можешь проверить архивы. И найдешь несколько статей того года о крупной аварии, в которой говорится, что серьёзно пострадал президент фармацевтической корпорации, и полученные травмы спровоцировали регресс рака крови. Мои миллионы начали делить, когда я еще лежал в коме. Но она ехала не за ними, Джером. Твоя мать хотела попрощаться с человеком, которого любила.

— Черт… Дерьмо — бормочу я, проводя ладонью по влажным волосам и испытывая острое желание закурить. Все-таки бросить дурное пристрастие не получится. Складываю зонт, убирая его подмышку, и достаю сигареты.

— Теперь ты понимаешь, почему я выбрал тебя?

— Частично. Она взяла что-то еще у Морганов? Кроме пяти миллионов гребанных долларов? Если да, то что?

— Кроме нее никто об этом не знает, не так ли? А она уже никому не расскажет. Я жду тебя в офисе Медеи через неделю, Джером. У нас осталось мало времени. Логан уже чувствует петлю на своей шее, затягивающуюся все сильнее. Ты получаешь такое же удовольствие от его агонии, как и я?

— Смерть для него слишком просто. Он должен понять, ощутить…

— И поэтому я начал с его семьи. Самых близких. Мы доведем его до безумия, до полного отчаянья, Джером. Он будет знать, кто его уничтожает, но не сможет ничего сделать. Что может быть хуже полного бессилия и неспособности защитить самое дорогое?

Похороны состоялись уже на следующий день. Церемония проходила в закрытом режиме. Никакой прессы и не относящихся к ближнему кругу зевак. Все было организовано в сжатые сроки и таким образом, чтобы избежать шумихи и огласки.

Попрощаться с Заком пришли немногие. Логан, его высохшая супруга Эрика с пустыми рыбьими глазами и верный бессменный Цербер — Роберт Крауз, бледная Аннабель в черном длинном пальто и темных очках на пол-лица, безумная старушка Меридит, пара приятелей Зака, с которыми он общался еще со школы, и еще несколько незнакомых мне людей. Дочери Логана не присутствовали, так как до сих пор оставались в клинике, причем на принудительном лечении. Наркотики, как и стоило догадаться, в их крови все же нашли. Ни одной скупой слезы, ни единого вздоха печали, лишь пустые официальные выражения соболезнований, опущенные в землю взгляды. Для собравшихся не произошло ничего необычайного. Зак жил и умер, как многие в их семьях и близком окружении. Мир власти и денег всегда накладывает отпечаток на тех, кого пускает в свою смердящую клоаку. Соблазны, неограниченность в средствах, вседозволенность и безнаказанность делают свое грязное дело. Наверное, поэтому скорбь, истинная скорбь недоступна этим людям. Они понимают, что заслуживают тот финал, что имеют. Или просто разучились чувствовать, сопереживать, раскаиваться. Никто из совета директоров Медеи не явился, что являлось своего рода красноречивой демонстрацией их отношения к случившемуся скандалу.

Это был крах Логана Моргана, стремительный и необратимый. Он хоронил сегодня не только своего сына, но и свои амбициозно вынашиваемые планы.

Я бы все отдал, чтобы избавиться от обязанности присутствовать на похоронах Зака, который в этой жизни не сделал ничего полезного и заслуживающего уважения. Паразит, неудачник, завистливый, избалованный сукин сын, уверенный в своей безнаказанности. Пустой и ограниченный. Жизнь для него являлась игрой, и он использовал все свои средства и возможности, чтобы его забавы не были скучными и однотипными. Он плевал на чужие чувства, на самого себя и своих близких. Его стремление уничтожать все, что находится в радиусе поражения, в конечном итоге замкнулось на нем. Я не чувствую удовлетворения. Он заслужил другую смерть, больше страданий. Больше боли.

Я ненавидел его сейчас сильнее, чем когда он был жив. Я сожалел только об одном — что не убил его собственными руками. Мне бы хотелось смотреть в его пустые глаза в момент, когда он понял, что все кончилось. Я могу только предполагать, что чувствовал Зак в свои последние минуты. Может быть, он был счастлив в своем наркотическом дурмане. Или же увидел чертей, лично явившихся по его душу, чтобы утащить в ад. Но уверен, что Зак и в аду неплохо устроится. И подготовит место для своего нелюбимого отца, который присоединится к нему в ближайшем будущем.

И как бы Логан не пытался выглядеть несокрушимым и сдержанным под прицелом взглядов, обращенных на него, он чувствовал дыхание смерти за своей спиной. Мертвенно бледное восковое лицо Моргана, испещренное новыми глубокими морщинами, казалось неприступным и суровым, взгляд был прикован к дорогому пафосному гробу, в котором лежало тело его единственного сына, наследника, плейбоя и наркомана. Статус обязывает даже в последний путь отправляться в дизайнерском ящике. Эрика Морган также представляла собой образец сдержанности. Она постоянно дергала мужа за локоть и повторяла одну и ту же фразу:

— Мне нужно выпить, Логан. Когда мы уйдем?

Она так и не поняла, что произошло. Или делала вид, что не понимает. Отрицание имеет огромную силу, если направить его на свой разум. Логан не обращал никакого внимания на свою сумасшедшую жену и не менее безумную мать. Как два отражения одного человека в искажённых зеркалах времени, они даже двигались синхронно. И видит Бог, мне никогда не понять, зачем сильные, успешные, обладающие властью мужчины сотворили подобное со своими женщинами.

Зачем?

Логан Морган поднял голову, словно услышав мой мысленный вопрос. Его ненавидящий взгляд встретился с моим, полыхнул алым и оранжевым и потух, покрывшись инеем. Свирепая ненависть и испепеляющая ярость смотрели на меня из глубины черных зрачков. В глазах мужчины светились знание и ненависть, но не малейшего отблеска боли или вспышки вины. Внутри тревожно кольнуло под воздействием немигающего, застывшего, мертвого взгляда. А потом лицо Логана Моргана внезапно исказила насмешливая, снисходительная улыбка, обнажая, как в зверином оскале, белые ровные зубы. Без сомнений, это была угроза и обещание войны. Старый волк не собирался уступать своих позиций.

Но я тоже. Поэтому у него нет никаких шансов.