Россия. Ростов Великий. 27 ноября 1995 год.

Мама разбудила рано, за окном еще темнела ночь. Поспешно одела меня, повторяя, что нужно торопиться. Куда? Куда торопиться? — не до конца проснувшись, размышлял я. Теплую кровать покидать не хотелось, еще меньше хотелось выходить в трескучий мороз на улицу. Тетя Тоня провожала нас до калитки, плакала, целовала мои лоб и щеки, поправляла шарф и варежки. А потом долго смотрела вслед, я махал ей руками и улыбался, не понимая, почему обычно веселая и улыбчивая тетя Тоня грустит. Мама кутала меня в теплый платок поверх курточки, покачивая при ходьбе, а я дремал в уютном тепле ее рук. Мы долго шли по деревне, через поле и небольшую рощу из заснеженных сосен, которые колыхались на ветру, стряхивая на землю свои белые шапки. Все происходящее казалось продолжением сна, который привиделся мне слишком длинной и холодной темной ночью. Я ощущал на себе приятную тяжесть одеяла и мягкую подушку под головой, и только мамино сердце совсем близко билось так громко…

Так оглушительно громко, надрывно. Бам, бам, бам. Открываю глаза, разбуженный, растревоженный. Бам… Бам… Оглядываюсь — не приснилось. Будила меня мама, одевала, тетя Тоня плакала. Идем куда-то. Торопимся… Куда?

Высовываю нос из теплых объятий, ветер пробирается за воротник. Ледяной, пронизывающий. Прячусь обратно, зябко жмусь. Мама чувствует, что я проснулся, обнимает крепче, защищая от холодных порывов.

— Уже близко. Скоро согреемся, — шепчет ее ласковый голос, белый пар поднимается от теплого дыхания.

Приподнимает меня повыше, тяжело вздыхая от усталости, но не останавливается, чтобы передохнуть. Идет быстрее. Я смотрю вперед, на белое здание вокзала, освещаемое равнодушно-ледяными солнечными лучами. Вижу людей, торопливо поднимающихся по ступеням к резным деревянным дверям. Они везут, несут, тащат чемоданы, тележки, котомки, а у нас ничего нет. Мама несет только меня и небольшую сумку, перекинутую длинным ремешком через грудь. Мороз застывает на ресницах серебристым инеем, но мамино дыхание согревает, и я безмятежно улыбаюсь, оглядываясь по сторонам. От размеренного покачивания в теплых объятиях, меня снова клонит в сон, но резкий гудок поезда прогоняет дрему.

Снег. Так много снега вокруг. Хрустит под ногами, кружится в воздухе, белыми мухами оседает на черном пальто мамы и ее светлых волосах, которые рвет ветер, бросая мне в лицо. Воздух дрожит, словно пронизанный серебряным светом; мерцают белыми искрами пушистые ветки запорошенных снегом сосен, расступающихся перед нами. Над крышей вокзала поднимается солнце. Холодное, бледно-желтое на фоне серых облаков. Я обнимаю маму за шею, прижимаюсь к ледяной, влажной щеке. Она что-то бормочет себе под нос, одной рукой придерживая меня, а второй натягивает шапку на мою голову плотнее. Прислушавшись к ее нежному голосу, я узнаю считалку, которую мы используем, во время игр, в которых всегда только три участника. Я, тетя Тоня и мама.

Шесть-три, черепаха,

Два-четыре, пальмочка,

Пять на паруснике опять.

Уплывает вслед за ним,

Весь в полосочку дельфин.

Остаешься ты один!

— Мы же не прячемся, мам, — говорю я, заглядывая в ее лицо, в прозрачные голубые глаза, задумчивые, грустные, немного испуганные.

— Мы едем домой, милый, — отвечает она.

— Но наш дом там, — возражаю я, показывая рукой в обратную сторону.

— Нет, Жень. Наш дом совсем в другом месте. Мы поедем в Америку. Тебе там понравится. Все будет хорошо. Никто нас не найдет, мой маленький. — Холодные губы целуют меня в кончик носа, и я вижу, совсем близко вижу ее лицо, мамина щека становится мокрой. Она плачет. Сначала тетя Тоня, теперь мама.

— Я не хочу в другой дом, — с тревогой говорю я, и она останавливается. Долго-долго смотрит мне в глаза.

— Нам нужно уехать, Женя. Ты же у меня большой мальчик. Ты все понимаешь. — Она порывисто прижимает меня к себе, и я замолкаю, уткнувшись носом в ее плечо. Мне становится грустно и горько. То, что мама плачет — плохо. Она никогда не плачет. Она весёлая, такая же, как тетя Тоня.

Мы заходим в здание вокзала. Тепло, шумно, иней быстро стекает с ресниц холодными каплями, щеки вспыхивают, отогреваясь. Мама оглядывается по сторонам, словно кого-то ищет, а потом, сажает меня в кресло, рядом с бабулькой в зеленом пальто и красном берете, стягивает на моей груди концы шерстяного платка. Мне не нравится находиться в шумном, многолюдном и незнакомом месте. Я хочу домой, в теплую кровать, к своим игрушкам, мягкой подушке и утренним творожникам со сметаной.

Вспомнив про любимый завтрак, я чувствую, как урчит в желудке. Мы не успели поесть с утра.

— Ты посидишь, а я отойду ненадолго? — мама ласково проводит ладонью по моей щеке, голос грустный, тихий. Поворачивается к бабушке в зеленом пальто: — Вы не присмотрите? Мне нужно билеты купить.

— Конечно, милая. Иди. Я отвлеку мальца, — добродушно кивает старушка.

— Я на минутку, малыш, — Мама нежно улыбается мне, но глаза ее остаются грустными. Она нерешительно прижимает к себе сумку, переводя взгляд на большие окна вокзала, вздрагивает, а потом застывает. Ее руки дрожат, голубые глаза блестят, словно снова слезы на подходе, растерянно оглядывается по сторонам, кусает губы.

— Пожалуйста, присмотрите за моим сыном, — повторяет охрипшим голосом, обращаясь к старушке, и порывисто обнимает меня, целуя в щеку. Ее губы ледяные, словно до сих пор не отогревшиеся. От нее по-родному пахнет ванилью и корицей. Вкусно, сладко, как пирог, который мы еще вчера все вместе съели, а аромат остался, на волосах, на одежде. — Я очень тебя люблю. Больше всех люблю. Никуда не уходи. Дождись, маленький мой. Я… вернусь, — шепчет мама и уходит, сливаясь с толкущейся в зале ожидания толпой.

— И куда вы с мамой уезжаете? — добрым голосом спрашивает старушка, повернувшись ко мне и заглядывая в лицо. Я думаю о пироге и о творожниках, которые тетя Тоня без нас будет есть на завтрак, о слезах в голубых маминых глазах и об Америке какой-то загадочной.

— Домой, — отвечаю я, и, спохватившись, пытаюсь найти взглядом среди снующихся туда-сюда тепло одетых людей с сумками и чемоданами стройный силуэт мамы в черном пальто. — В Америку, — добавляю с важным видом.

— В Америку? — удивленно переспрашивает бабушка. Улыбается, как маленькому и несмышленому. — Ты что-то перепутал, милый. Поезда в Америку не ходят.

Она хочет еще что-то спросить, но тут к нашим креслам подходят высокая женщина и мужчина с густыми усами и лысой головой. Называют старушку в зеленом пальто и красном берете «мамой» и уводят за собой. Поезд прибыл. В Москву поезда ходят. А в Америку нет. Почему?

Бабулька замешкалась, с беспокойством глядя на меня.

— Мне пора ехать, малыш. Ты дождись маму. Никуда не уходи. Хорошо?

Я киваю, улыбаюсь на прощание, машу рукой. Какая глупая бабушка. Куда я могу уйти без мамы?

Я жду. Жду. Время идет, а мама все не возвращается. Пассажиры один за другим поднимаются с кресел и уходят неизвестно куда. Садятся в свои поезда, которые никогда не приедут в Америку и умчатся прочь. Их места занимают другие. Суетятся, спорят, прощаются. Некоторые бросают на меня хмурые вопросительные взгляды, да так и проходят мимо. Торопятся. Некогда им остановиться, спросить, кого ждет этот мальчуган, закутанный в шерстяной платок, почему один и где его родители. А я нос варежкой вытираю и жду. Мама вернется. Она же обещала. И вдруг на меня накатывает страх. Потерялась, наверно! Ну, конечно же! Мы ни разу не были в этом месте и вообще никогда далеко не отходили от дома тети Тони. Только в магазин и аптеку. Или еще навещали тетю Тоню в школе, где она работает учительницей, и мы все вместе пили чай с пирогами в столовой.

Я стараюсь не плакать, вглядываясь в лица всех входящих и выходящих через тяжелые двери людей. Точно потерялась! Что же делать теперь? Как найти? Неожиданно, среди поспешно покидающих вокзал, мелькнул силуэт в черном пальто.

— Мама, я здесь! — кричу я, и выскакиваю следом. Такое же пальто, как у мамы, и волосы светлые из-под шапки выбиваются. Она! Она! Нашлась. Мамочка моя! Я бегу по снегу. Он хрустит, скрипит под ногами. Полная дама в шубе и солидный дяденька преграждают мне путь, поймав за воротник.

— Кто тут у нас такой шустрый? Мальчик, ты потерялся? Ты чей? — спрашивает дама в шубе, но я не смотрю на нее. Только вперед. Черное пальто, светлые волосы… Она оборачивается, и, вскрикнув, я закрываю лицо варежками. Ошибся. Не она. Сердце быстро-быстро бьется. Чужие руки держат за воротник.

— Надо позвать милицию. — Раздаётся над ухом. — Мальчишка один. Потерялся, наверное.

— Не один. С мамой. Я маму ищу, — кричу отчаянно, вырываюсь, шерстяной платок и одна варежка остается там, на дороге. Со всех ног бегу прочь, бегу так быстро, как могу. Холодный ветер обжигает лёгкие, изо рта вырывается белый пар. Я не разбираю дороги, хлопья снега летят в глаза, колют ледяными иголками. Сапоги проваливаются в сугробы почти полностью, снег попадает внутрь, забивается под теплые ватные штаны. Я замедляю бег, задыхаюсь. Мне страшно, страшно, что незнакомые люди догонят меня и увезут с собой, но еще больше боюсь не найти маму. Она же просила меня ждать. Я во всем виноват, убежал, не послушал. Что теперь делать?

Как вернуться обратно? В какую сторону? Сдерживая судорожные всхлипы, рвущиеся из груди, я оглядываюсь по сторонам. Меня оглушает внезапная тишина, нарушаемая только свистящими порывами ветра и моим хриплым дыханием. Белые сугробы и торчащие обледеневшие черные голые ветки, а над ними вороны, кружат, смотрят темными бусинами глаз… Страшно.

— Мама, где ты, — слабо шепчу я, горячие слезы обжигают глаза. — Я потерялся, — время от времени всхлипываю, продолжая идти наугад. Снег забивается в сапоги по самое голенище. Озябшая рука в кармане немеет. Бреду наугад, боясь остановиться хотя бы на минутку, боюсь обернуться и увидеть все то же бесконечное белое поле, стаи черных воронов над головой. В ушах стоит гул, я отчаянно пытаюсь вспомнить, с какой стороны прибежал. Не могу. Бросаюсь во все стороны. Никого. Ни одной живой души. Ни гудков поезда, ни шума вокзала. Сил совсем не остается, усталость берет свое. Оказавшись возле полуразрушенного сарая, я приседаю на кучу какого-то тряпья, прижавшись к стене. Дрожу от холода, трясусь всем телом, стучу зубами, продолжая угасающим голосом звать маму. Хрипло, едва слышно, пока не исчезают все звуки. Перед глазами мерцают белые точки, сливаясь в призрачный туман. Обледеневшие ресницы тяжелеют, и вдруг мне становится тепло и спокойно, как несколько часов назад — в уютных нежных объятиях. Ваниль и корица… Мне кажется, что она рядом, вернулась и обнимает меня, согревая, укачивая, и я слышу ее голос, который повторяет нашу любимую считалку:

США, штат Иллинойс. Чикаго.

29 ноября 1995 г.

«Мой дорогой друг!

Спешу сообщить тебе, что я выполнил твое поручение, которое оказалось весьма хлопотным и сложным. Но результат должен тебя удовлетворить. Однако мне не удалось получить сведения о нахождении некой собственности, которую ты стремился вернуть. Я буду продолжать поиски, и рано или поздно они приведут к успеху.

Я передал твое послание, и, к сожалению, не получил ответа. Слишком эмоциональный момент, непростой. Это произошло быстро, с минимальными страданиями, и без последствий, которые могли бы побеспокоить тебя.

Мой дорогой друг, вся бюрократическая и юридическая сторона вопроса соблюдена, она вернется домой частным самолетом завтра в два часа дня.

P.S. Она была отважной и красивой женщиной. Никогда еще задача не была для меня столь тяжелой. Надеюсь, мои моральные мучения будут достойно вознаграждены.

Твой верный слуга Р.

Россия. Ростов Великий. 1996 год.

— Почему именно этот мальчик? Он у нас совсем недавно и еще не до конца адаптировался. У вас могут возникнуть с ним сложности. Вы хорошо подумали? — крупная суровая женщина в сером шерстяном костюме, из-под которого выглядывала неопределенного цвета блузка, поочередно одарила потенциальных усыновителей пристальным взглядом. Когда им перевели ее слова, молодые супруги Спенсеры, приехавшие за приёмным ребенком из Америки, переглянулись и синхронно кивнули. Вежливо улыбнулись.

— Мы видели мальчика на прогулке, — произнесла Эмма Спенсер по-английски, прижимая к груди сумочку из мягкой бежевой кожи. Девушка-переводчица, скромно расположившаяся на выцветшей тахте у стены за спинами Спенсеров, быстро перевела сказанную фразу, но Антонина поняла и без нее. Стивен Спенсер обнял жену за плечи, нежно ей улыбаясь.

Лютаева Антонина Федоровна почувствовала легкое раздражение, глядя на явно небедствующих американцев, которых непонятно каким ветром занесло в их края. Документы в порядке, придраться не к чему, еще и крупный благотворительный перевод сделали. Все такие идеальные, чистенькие, с красивыми улыбками, но заведующую все равно что-то в них настораживало. Она и сама не могла объяснить причины своей неприязни и недоверия. Патриотические ли чувства взыграли или какой другой фактор…

Например, кремового цвета шелковое платье на Эмме Спенсер, сережки с бриллиантовым блеском, лакированные туфли из натуральной кожи и сумка в тон к ним. Или ее слишком красивый и высокий муж, смотрящий на супругу с откровенным обожанием? Потенциальные кандидаты на усыновление оказались красивой и гармоничной парой. Высокий светловолосый, атлетически-сложенный Стивен Спенсер с серыми глазами в дорогом темно-синем костюме и смуглая миниатюрная зеленоглазая брюнетка Эмма Спенсер с красивой улыбкой. Они разительно отличались от всех, с кем приходилось иметь дело Антонине Федоровне. Слишком все гладко, решила для себя Лютаева. А раз гладко, значит, нечисто.

— Ну, да. Да. На прогулке… — задумчиво проговорила Антонина Федоровна, опуская взгляд на анкету Ветрова Евгения, постукивая карандашом по деревянной столешнице. Провела рукой по пережжённым химией волосам, вздохнула, и снова окинула супругов суровым взглядом. Поджала накрашенные коричневой помадой губы, заметив с легкой завистью, что Эмма Спенсер практически не пользуется косметикой и выглядит, как девочка в свои двадцать семь лет. Детей своих нет и не будет, согласно легенде, которую они с мужем изложили.

— А, что у вас в Америке нет детских домов? — решилась-таки спросить Лютаева. Как только переводчик, которого Спенсеры привезли с собой, озвучил ее вопрос, взгляд Стивена Спенсера стал острым, холодным. Ага, подумала радостно Антонина, есть и в тебе чертовщинка.

Было заметно, что Спенсер не очень хочет отвечать на заданный вопрос. Он повернулся к невысокой полненькой девушке-переводчице, и быстрым бесстрастным голосом продиктовал свой ответ, который она тут же перевела:

— Почему же, нет? Но у нас гораздо сложнее пройти все процедуры усыновления. Я — полицейский, офицер. Это, как оперативник в России. Но даже этот факт не помог ускорить процесс. Мы пытались. Для нашей страны мой доход является более чем скромным. Моя супруга — медсестра в больнице. Мы — простые люди. А предпочтение, при принятии решения отдается более обеспеченным кандидатам. Мы могли бы ждать своей очереди еще несколько лет.

Антонина Федоровна снова кивнула. Она могла при желании прицепиться к незнанию родного языка выбранного усыновителями ребенка, но оказалось, что мальчик знал английский куда лучше, чем сама Лютаева. Его мать по документам русская, но, возможно, какое-то время жила за границей или собиралась уехать.

— Я сейчас приглашу Гридасову Инессу Игоревну. Она работает воспитателем в группе Жени, и расскажет вам об особенностях его характера и других нюансах, а после мы проводим вас в комнату, где вы сможете поговорить с мальчиком, — сухо изложила Лютаева. Девушка-переводчица быстро затараторила. Спенсеры закивали. — А сейчас прошу меня извинить. Удачи вам.

Антонина Федоровна быстро покинула свой кабинет, и ей на смену вошла высокая худощавая молодая женщина с длинной косой русого цвета, обернутой вокруг головы. Она скромно, немного смущенно улыбнулась. Эмма Спенсер с любопытством окинула изучающим взглядом необычную прическу. Они с мужем встали, чтобы поприветствовать педагога. После пожатия рук и официального знакомства, Инесса Игоревна еще больше стушевалась. Она не осмелилась сесть на место заведующей, и так и осталась стоять, неловко переминаясь с ноги на ногу.

Когда педагог начала говорить, то постоянно бегала взглядом с толстушки-переводчицы на супругов, не зная, к кому обращаться. Ситуация была для нее новая. Не каждый день в их детский дом приезжают иностранцы.

— Таня, скажи, чтобы она не волновалась. И говорила с паузами, чтобы ты успевала переводить, — улыбаясь Инессе, обратился Стивен к переводчице на английском. Когда Таня выполнила просьбу, Гридасова заметно расслабилась и заговорила уже более ровным и спокойным голосом, останавливаясь после каждой пары предложений. Спенсеры вслушивались в каждое слово, внимательно глядя на воспитателя выбранного ими мальчика. Выражения их лиц отражали высшую степень заинтересованности. Им не было все равно, они переживали, и это настроило Инессу Гридасову лояльно по отношению к усыновителям.

— Женя попал к нам полгода назад. Поздней осенью. Его обнаружили местные жители недалеко от железнодорожного вокзала, — начала свой рассказ Инесса Игоревна. — Неизвестно сколько времени он провел один на улице. Мальчик сильно обморозился. Его сразу поместили в больницу. У ребенка обнаружили воспаление легких и сильное обморожение конечностей. Врачи сделали, что смогли, но пришлось ампутировать мизинцы на обоих ногах, и два пальца на правой руке. Я говорю об этом, потому что обязана предупредить об имеющихся физических особенностях. В нашем заведении есть много здоровых детей без изъянов. Мы поймем, если вы передумаете.

Как только Таня перевала слова педагога супругам, Эмма Спенсер со слезами на глазах повернулась к мужу, схватив его за руку, он мягко сжал ее плечи и привлек к себе, что-то шепча на ухо. Инесса почувствовала, как у нее сдавило в груди. Они не передумают. Это читалось на их потрясенных лицах.

— Его мать нашли в километре от того места, где был обнаружен Женя. Согласно имеющимся у нас заключениям, причиной ее гибели стало самоубийство. Она бросилась под проходящий поезд. При погибшей обнаружили документы. В прописке был указан адрес в Ростове, но соседи ничего не сообщили о женщине и ее ребёнке. Их никто ни разу не видел. Детский сад Женя не посещал, на учете в больнице не состоял. Его мать нигде официально не работала. Сведений об отце установлено не было. Мальчику повезло, что мимо сарая, возле которого его нашли, каждый день прогуливался со своей собакой один из местных жителей.

— Сейчас с ребенком все в порядке? — перевела Таня слова Эммы Спенсер, которая стирала белоснежным платком стекающие по щекам слезы.

— Да, в настоящий момент мальчик абсолютно здоров физически, — кивнула Инесса. В горле у нее стоял ком. История Жени Ветрова ее тоже очень затронула, и одно время она пыталась уговорить мужа забрать ребенка себе, но тот оказался менее сентиментальным. — Но с психологической стороны могут быть проблемы. Вы знаете, дети все по-разному привыкают к детскому дому. Поначалу, Женя совсем не говорил, постоянно плакал, сторонился других детей, не шел на контакт с педагогами. На вопросы, почему он плачет, Женя всегда отвечал, что у него потерялась мама, и ему необходимо ее найти. Когда спустя время он немного освоился и оттаял, то стал просить воспитателей помочь ему найти маму, неоднократно выбегал за ворота. Из отчета детского психолога можно сделать вывод, что у ребенка с матерью была очень сильная эмоциональная связь. Так бывает, когда другой социальной жизни у малыша нет. Она была единственным человеком, которого он знал. И все, что с ним случилось, стало потрясением для детской психики. Он отказывался осознавать, что мама не придет, и настаивал на том, что если ему не позволят ее найти, то тогда он будет ждать, когда мама сама придет за ним. Я не должна вам этого говорить… Антонина Федоровна меня отчитает, — женщина сделала паузу, глубоко вздохнула, и продолжила. — Первые полтора месяца Женя отказывался от еды, почти не спал ночами, и все свободное время стоял у окна, высматривая маму. Это было душераздирающее зрелище. Потом наступили новогодние праздники, во всех группах проводили «елки». Это такие мероприятия с танцами вокруг рождественского дерева и подарками. Все детки очень радуются и ждут сладости или игрушки, которые получают взамен на стишки. Когда праздник проходил в группе Жени, он, как обычно, сидел на своем стульчике вдали от остальных ребят, в конкурсах не участвовал. Постепенно подарки раздали всем ребятам, кроме Жени. Дед Мороз, или Санта-Клаус по-вашему, сам подошел к мальчику. Малыш отреагировал странно. Он отказался от протянутой машинки в яркой упаковке и шепотом спросил у Деда Мороза настоящий ли он, а потом вернул машинку и сказал, что ему нужен другой подарок… — Инесса отошла к окну и выглянула во двор. Ее переполняли эмоции, на глаза набежали слезы. Она работала здесь всего два года и еще не выработала иммунитет к детскому горю.

— Не надо мне машинки. Верните мне маму. Она потерялась. Так он сказал, — воспитатель судорожно вздохнула. — Я много видела здесь самых разных историй. И, конечно, все дети переживают, оставшись без родителей, но с такой настойчивостью я столкнулась впервые. Женя очень развитый мальчик, он знает хорошо английский язык, считает, читает, что само по себе удивительно. Ведь в детский сад он не ходил. Это целиком заслуга его матери. Если вы возьмете его, я вас очень прошу, сделайте так, чтобы он был счастлив. Не подведите его.

Инесса Игоревна посмотрела на Спенсеров. Они были откровенно потрясены услышанным. Эмма плакала на плече у мужа. Она что-то говорила ему, но Гридасова не понимала. Молодая женщина чувствовала, что эти люди по-настоящему заинтересованы в мальчике, и они искренни в своем желании позаботиться о нем, а это все, что сейчас имело значение.

Вцепившись в пиджак мужа, Эмма взволнованно говорила заплаканным голосом, заглядывая в его лицо. Её слова никто не переводил. Толстушка Таня стояла чуть поодаль и безучастно смотрела на носки своих коричневых туфель.

— Как они нашли ее? Как? Мне так жаль, Кеннет. Это мы виноваты.

— Говори тише, Эмма. Не мы, я. Ты ничего не знала. Мы все исправим. Мы увезем его. Мы все сделаем, что бы он забыл, — Спенсер отвечал более сдержанно, как и положено мужчине, но по напряженной линии челюсти и сжатым губам было заметно, какое сильное впечатление на него произвело услышанное.

— Вы готовы встретиться с мальчиком? — спросила воспитатель, дав Спенсерам пару минут на обсуждение. Таня быстро перевела. Эмма вопросительно посмотрела на педагога.

— Мы можем говорить с ним по-английски? — спросила она. Инесса поняла и без перевода.

— Попробуйте поздороваться, а дальше посмотрим. Я должна предупредить еще кое о чем. В прошлом месяце Женей заинтересовалась русская семья из Москвы, но он отказался с ними разговаривать и, расплакавшись, попросился обратно в группу. Поэтому будьте готовы и к такому варианту событий.

Услышав перевод, Эмма Спенсер заметно расстроилась и обеспокоенно взглянула на мужа. Он ободряюще улыбнулся жене, сказав:

— Все будет хорошо, он полюбит тебя.

Таня открыла было рот, но Инесса отрицательно качнула головой. Смысл этой фразы она тоже поняла без перевода.

Инесса Игоревна проводила кандидатов на усыновление в специальное помещение. Небольшая, чистая комната с аккуратно расставленными игрушками на стеллажах вдоль стен, диваном посередине, двумя мягкими креслами, круглым столиком с разложенными на нем письменными принадлежностями, карандашами и раскрасками. На полу линолеум с геометрическим рисунком, потолок покрашен белой краской, на окнах занавески в пестрый цветочек.

— Я сейчас приведу мальчика, — улыбнувшись, Инесса оставила супругов вдвоем.

Эмма бегло осмотрелась и присела на диван. Стивен поставил на столик пакет с заготовленным подарком, внутри которого находилась продолговатая коробка. Сняв пакет, мужчина сложил его и убрал в карман. Из коробки на него с задорной улыбкой взглянул персонаж комиксов Marvel — пластиковый Капитан Америка.

— Ты думаешь, в России знают, кто это? — спросила Эмма, бросив задумчивый взгляд на подарок. Муж присел рядом с ней и обнял за плечи.

— Неважно, — его губы легко прошлись по ее виску, согревая теплым дыханием. — Если будет нужно, мы расскажем или купим комиксы. Любые, какие он пожелает. Не волнуйся, Эм. Вот увидишь, ты ему сразу понравишься. Иначе и быть не может. — Еще одна ободряющая улыбка немного развеяла сомнения Эммы.

Когда Инесса завела мальчика в комнату, они оба поднялись ему на встречу, сверкая доброжелательными ласковыми улыбками. Он показался им очень трогательным, маленьким и очаровательным. В простых черных шортиках, голубой футболке с желтым утенком на груди, белых носочках и коричневых сандалиях. Темные кудри обрамляли серьёзное личико с яркими синими глазами, которые смотрели на них совершенно по-взрослому. Растеряно, оценивающе, вопросительно.

Воспитатель мягко подтолкнула его вперед, но он продолжал испуганно жаться к ее ногам. И тогда Эмма решилась на первый шаг. Она взяла коробку с Капитаном Америка, и, не переставая лучезарно улыбаться, подошла к мальчику. Он сделал еще шаг назад, в глазах мелькнуло беспокойство. Эмма присела перед ним и мягко взяла за руки. Ребенок напрягся, но не вырвался. Он изучал ее пристальным настороженным взглядом.

— Привет, я привезла тебе подарок. Ты хочешь посмотреть, что внутри? Мы приехали к тебе издалека. Из Америки. Ты знаешь, где это? — Эмма ласково улыбалась, пытаясь понять по выражению лица мальчика, понял ли он то, что она сказала. Когда в глазах ребенка появились слезы, ее сердце упало. Она подумала, что рассказанная ранее воспитательницей ситуация сейчас повторится и малыш убежит, отказавшись общаться с ними. Эмма внешне не показала своей паники, и, подвинув подарок к ногам Жени, продолжила:

— Это Капитан Америка. А меня зовут Эмма.

И тут произошло неожиданное. Мальчик отодвинул в сторону коробку и двумя руками обнял Эмму за шею, крепко прижавшись к ней всем своим хрупким тельцем. Она растерялась только на секунду, а потом крепко обняла его в ответ, целуя темноволосую макушку.

— Mummy, ты приехала, — на неплохом английском сквозь рыдания произнёс малыш. — Я так ждал тебя, а ты не приходила. Ты обещала, что мы поедем в Америку. Помнишь?

— Конечно, помню, милый. Мы поедем. Совсем скоро. Ты, я и папа. — Прошептала Эмма, поднимая полный слез потрясенный взгляд на Инессу Игоревну, которая была поражена не меньше остальных. Улыбка дрогнула на ее губах, глаза заблестели. Инесса из-за всех сил держалась, чтобы не расплакаться. Это было бы непедагогично. Решение было принято, и все присутствующие это понимали. Инесса была по-настоящему счастлива за меленького Женю, за новую семью. И она знала, что никогда не сможет забыть эту историю, сколько бы ни прошло через ее руки малышей с их трагическими судьбами и слезами. На ее глазах только что свершилось чудо. Маленький мальчик попросил Деда Мороза вернуть маму, и его желание исполнилось. Мама нашла малыша сама.

— Ты хочешь познакомиться с папой? — продолжая обнимать Женю, Эмма Спенсер повернулась вместе с ним в сторону своего мужа. Глаза ее сияли радостью. Она говорила на своем родном языке, и малыш отлично ее понимал. — Твой папа — полицейский. Он герой, ловит злодеев и сажает их в тюрьму.

— Привет, Джером. Ты же не против, если мы будем называть тебя так? Готов открыть подарок? — бодро спросил Стивен, приседая рядом с мальчиком. Женя Ветров робко улыбнулся и кивнул.

Чуть позже, со всех сторон рассмотрев новую игрушку и выслушав краткую историю изучаемого супергероя, будущий Джером Спенсер, с гораздо более доверительной улыбкой спросил у Стивена:

— Ты победил злодеев, которые забрали маму, и вернул ее?

— Да, — ответил Спенсер по-русски. Глаза малыша засияли.

— Мама сказала, что ты герой. Такой же, как Капитан Америка?

— Я полицейский, малыш. Я не герой. Это просто моя работа, — сдержанно, но с улыбкой ответил Стивен. Однако мальчик ему не поверил. Задорно рассмеявшись, он тряхнул темными кудряшками и с заговорщически прошептал:

— Ты просто скромный. Все герои скрывают, кто они на самом деле. Я никому не скажу. Ты можешь мне доверять.

Сент-Луис, Миссури, США, 2007 год.

— Эби, это просто гроза, — и словно наперекор моим словам, раздаётся оглушительный, сотрясающий стены дома раскат грома, освещая спальню Эбигейл вспышками молний. Удар ветра бьет в окно, распахивая его. Струи дождя мгновенно оказываются повсюду: на подоконнике, полу, и брызги летят на кровать Эби. Я подхожу к окну, закрываю его, и возвращаюсь. Она жмется к стене, натягивая длинную сорочку с розовыми Микки-Маусами на колени, прижатые к груди; всхлипывает и прячет лицо в ладонях. Ей одиннадцать, но Эби жуткая трусиха. И у ее страхов есть весомая причина. В отличие от Гектора, брата-близнеца Эбигейл, я никогда не смеюсь над ней, когда во время грозы Эби забивается в угол и начинает дрожать, как тростинка до тех пор, пока стихия не успокоится.

Когда ей было семь, гроза застала нас с семьей в парке на пикнике, и молния ударила в шаге от нее, подпалив траву. Она тогда потеряла сознание, и все с перепугу решили, что разряд затронул и Эби. Пока ехала скорая помощь, она пришла в себя. Еще через год, на том же месте нас застало торнадо — тоже во время грозы. Оно не был сильным, раскидало посуду для пикника, подняло в воздух песок, мусор, кусочки травы и разный мусор. Самым неприятным в обычном для штата Миссури явлении стало то, что Эби снова пострадала: на нее упала тяжелая ветка, которую оторвало от одного из деревьев в парке. Она получила ссадину на затылке, которая долго не заживала и воспалялась. И с тех пор грозы, сопровождаемые порывами ветра, стали ее личной фобией.

Я смотрю на подрагивающие плечи, на покрасневший маленький носик, и не могу сдержать невольную улыбку. Девчонки такие чувствительные.

— Тебе нечего бояться. Дождь скоро закончится, а утром мы пойдем в зоопарк, и ты сможешь покормить Молли, — присев на краешек кровати, я мягко провожу рукой по заплетённым в косу темным волосам. — Мы не навещали Молли больше двух недель. Уверен, что она скучает по нам. Как думаешь?

Молли — это верблюд. Для меня до сих пор остается секретом, что примечательного нашла Эби в лохматой, вечно жующей Молли, недоброжелательно посматривающей по сторонам. Вот уже лет пять подряд при посещении зоопарка мы застреваем надолго возле вольера с верблюдом. И что самое удивительное, Молли заметно оживляется, завидев Эби, словно узнает ее. А на меня и Гектора у характерного верблюда наблюдается несколько иная реакция. Не желая становиться объектами для плевков, мы с Геком благоразумно стараемся держаться на безопасном расстоянии от своенравного животного во время визитов в зоопарк.

— Я думаю, что ты считаешь меня глупой трусихой, — Эбигейл убирает ладони от лица, и смотрит на меня заплаканными глазами. Эби похожа на мать. На Эмму. Те же выразительные малахитовые глаза, темные волосы и смуглая кожа. Даже когда Эби ведет себя, как заноза в заднице, я не могу на нее сердиться. Не могу послать куда подальше, когда перегибает палку, и встревает в мои личные дела. Эби вьет из меня веревки, иногда бесит до чертиков, изводит капризами; ходит попятам, как хвостик, или спит на уроках, а потом мне приходится делать ее домашнее задание, потому как Гектор еще более бестолковый, чем его сестра. Отец часто смеется, что близнецам достался один мозг на двоих. Я так не думаю; просто они ленятся, и у них есть я — старший брат, который поможет, направит, исправит, научит, разрулит, и, если возникнет необходимость, заступится. Иногда эта ноша меня раздражает и хочется передать другому, но еще одного старшего брата у нас нет. На самом деле мне не сложно, я люблю их.

Семья — это главное для человека. Его оплот, крепость. Мне семнадцать, но я знаю, о чем говорю.

— Эби, ложись спать. Гектор давно уже храпит. Представь, что гром — это храп Гека, и тебе полегчает, — пытаюсь шутить я. Гроза за окном постепенно затихает, монотонное накрапывание дождя в окно расслабляет и укачивает. Я собираюсь посмотреть пару ужастиков в своей спальне, прежде, чем лечь спать. Эби послушно кивает, положив голову на подушку, я накрываю ее одеялом до самого горла. Так всегда делала мама в детстве. Она каждый вечер заходила ко мне, чтобы пожелать спокойной ночи и поправить одеяло. А уже потом шла к близнецам. Сейчас я, вроде как, вырос, и, проходя мимо моей двери, она останавливается и говорит так, что не услышит только глухой: «не забудь выключить свет, и не торчи долго в интернете». Бывают такие дни, когда я хочу, чтобы она зашла. Стыдно признаться, и я никогда этого не скажу вслух. Вроде бы мама рядом, а мне ее не хватает.

— Джером… — Эби просовывает руку под подушку и ложится на бок, глядя на меня из-под опущенных, все еще влажных ресниц. — Помнишь стишок, который ты мне рассказывал в детстве? Я после него всегда засыпала.

Вздернув бровь, я улыбаюсь, хотя хочется рассмеяться.

— В детстве? То есть сейчас ты взрослая? — поддеваю я Эби.

— Перестань, Джером. Ты судишь меня по Гектору. Он идиот. Не могу поверить, что мы провели с ним девять месяцев в одной утробе. Мне нужно было задушить его уже там, — она хмурится, а я смеюсь.

— Тебе повезло, что вы разнояйцовые близнецы, иначе, глядя на него, каждый раз ты бы видела свое собственное лицо, — сквозь хохот замечаю я. Краем уха я улавливаю скрип шин на дороге, и замечаю блики фар, проникающие в окно. В вечернее время движение на нашей улице ограничено. Но я не придаю этому значения, и перевожу взгляд на сестру. Она продолжает что-то щебетать и заговаривать мне зубы. Эби страшно и ее основная цель — не позволить мне уйти, как можно дольше.

— Кошмар, Гек слишком уродлив, чтобы быть моим братом, — Эби делает забавную гримасу, натягивая одеяло до самого носа.

— Так что со стишком? Ты помнишь?

— Конечно, — киваю я с улыбкой. — А ты? Давай проверим твою память?

— Да, легко! — задорно улыбается мне Эби. Ее голос больше не дрожит, а звучит звонко и уверенно. Четыре строчки про дождик рассказаны слово в слово.

— Удивительно просто. Феноменальная память — смеюсь я, и она ударяет меня по плечу.

— Издеваешься? — и мы хохочем вместе. До коликов в животе и ломоты в скулах.

— Теперь я точно не усну, — задыхаясь от смеха, говорит Эбигейл. А через пару секунд спрашивает уже совершенно серьезным голосом. Ее вопрос вгоняет меня в ступор. Слишком резкий переход. — Ты собираешься жениться на нашей соседке?

— С чего ты взяла? Какая женитьба в моем возрасте? — пытаюсь отшутиться я.

— Я говорю не про сейчас и не завтра. А вообще. Мама с папой не знают. Я им не говорила, что ты бегаешь к ней по ночам. Она клевая, Джером. Я не осуждаю тебя. И Гек говорит, что у нее шикарные сиськи. Он как-то видел, как она загорала на своём балконе.

— Откуда… — начинаю я и замолкаю на полуслове, встретив выразительный насмешливый взгляд Эбигейл. — Ты меня выследила. Снова. Эби! — раздраженно шиплю я. Пора проучить маленькую сумасбродку и хорошенько всыпать ей. Но еще больше вопросов вызывает Гектор с его замечаниями. Я невольно вспоминаю бирюзовые глаза своей соседской девчонки и другую, не менее привлекательную часть тела, которую, похоже, видел не только я. Отец пришел бы в ужас, подслушав наши с Эби разговоры. Он не раз просил меня держаться подальше от дома Уокеров, которые переехали на нашу улицу два года назад из Рокфорда. Они купили дом по соседству, раза в три больше нашего. Уокеры, как мне известно, занимаются торговлей, у главы семейства имеется свой офис и пара магазинов в Даунтауне. Однако, несмотря на многократные попытки, соседям так и не удалось сыскать доверия моего отца. Он вообще очень осторожно относится к людям. В нашем доме почти не бывает гостей. Исключение составляют коллеги папы по работе с семьями и пара маминых подруг.

— Я наблюдала не за тобой, а за ней. У нее такие волосы, — Эби мечтательно улыбается. — Белые, словно снег, и длинные. Как у принцессы, и сама она, как… Рапунцель.

— Кто? — блаженная улыбка, вызванная воспоминаниями о соседке, сползает с моего лица.

— Не парься. Все равно не знаешь, — небрежно машет рукой Эби. — Если будете жениться, я хочу быть подружкой невесты. Так что жди, пока я вырасту. Лет пять жди.

— Договорились, детка. Мне спешить некуда. Я замолвлю о тебе словечко перед Распунцель. — Торжественно обещаю я, все еще думая о своей подружке, которая сегодня неожиданно отменила свидание, и мне пришлось провести вечер за просмотром фильмов, в компании вечно дерущихся близнецов. Не то, чтобы я жаловался…

— Рапунцель, — поправляет меня Эби. Взрыв хохота перекрывает очередной раскат грома. Ее глаза искрятся от смеха, и она, кажется, совершенно забыла о своих фобиях, а, значит, можно потихоньку сваливать. Что я и собираюсь сделать.

Не спеша, встаю с кровати, замечая мгновенно потухший взгляд трусихи Эби.

— Ты можешь оставить свет включённым, если боишься, — предлагаю я стопроцентно-работающий вариант избавления от страхов.

— Я никогда не выключаю ночник. Иногда и телевизор всю ночь работает, — отзывается подавленным голосочком Эбигейл. Она наигранно горько вздыхает, метнув в меня несчастный взгляд. В детстве мне приходилось по нескольку часов сидеть с Эби и Геком, читая им перед сном. Я сам еще был ребёнком, но близнецы младше меня на шесть лет, и обязанности старшего брата никто не отменял. Мама рано вышла из отпуска по уходу за малышами. Она работала медсестрой в больнице, и частенько возвращалась к полуночи, а няню отпускали около девяти вечера. А дальше наступало мое время. До прихода отца или матери.

— Почитай учебник истории. Это поможет тебе уснуть, — советую я. Хмыкнув, Эби прячет улыбку. Я прекрасно знаю, что она ненавидит историю, как и другие предметы, которые требуют запоминания и зубрежки.

— Доброй ночи, Эби, — мягко произношу я, протягивая руку, чтобы открыть дверь.

В следующее мгновение мы оба вздрагиваем. Из гостиной, находящейся прямо под нами, доносится резкий звук, похожий на удар двери о стену. Эби тоже слышит, и улыбка гаснет на ее губах. Мы молча смотрим друг на друга, растерянно застыв.

То, что произошло дальше, стало для меня на долгие годы жутким ночным кошмаром, избавиться от последствий которого я так и не смог. Это был закат эры супергероев, которыми я грезил в детстве. И начало новой жизни, в которой мне предстояло стать частью той неистребимой силы, с которой много лет боролся мой отец. Меня безжалостно и грубо выдернули из состояния беспечной спячки и бросили в реальность, о которой я не имел не малейшего представления. Я не мог сопротивляться, не мог остановить движение несущегося на меня локомотива. Механизм был запущен, отчет пошел на минуты.

Но, тогда, в первые секунды, я еще не подозревал, чем все закончится, во мне еще жили наивные бредни о том, что нас есть кому защитить.

События развивались быстро, непредсказуемо, необратимо. Внизу раздался топот ног, приглушенные грубые мужские голоса, сдавленный крик матери. Меня охватил озноб, потом сразу жар, голова закружилась, пульс забился со скоростью света. Я знал, что папа с мамой находились в гостиной — в это время они обычно смотрели телевизор. Глухой звук заставил нас с сестрой содрогнуться от страха, мы даже дышать перестали. Эби смотрела на меня с ужасом. Смертельно-побледневшая, словно белое полотно. После минутного затишья снова раздался хриплый возглас отца, гневные крики, звуки ударов, плачь матери, грохот падающей мебели.

Эбигейл вскочила с кровати и прижалась ко мне. Ее трясло, меня тоже, но я пытался держаться.

— Что это, Джером? — пискнула она, и я приказал ей молчать, приложив указательный палец к своим губам. Мы оба тяжело и быстро дышали, чувствуя, что происходит нечто ужасное. Прямо сейчас. Я заглушил инстинктивное желание ринуться вниз. Мне необходимо позаботиться о младших брате и сестре. Отец справится. Мой отец — несокрушимая скала. Гроза неблагополучных улиц Сент-Луиса. С ним не связывались даже банды криминальных районов. Он — блюститель порядка, сержант местной полиции, десять лет отработал офицером на улицах, был дважды ранен. Он и сейчас в прекрасной форме, хотя последние два года не патрулирует криминальные районы. Мой отец — герой, и я в этом никогда не сомневался.

— Ничего не говори, — схватив Эби за руку, я потащил ее к двери, стараясь двигаться бесшумно. Надо вызвать полицию, мелькнула в голове здравая мысль. Мы вышли в коридор. Шум шагов на лестнице заставил меня ускориться. Кто-то поднимался на второй этаж. Я затолкнул сестру в комнату Гектора, который тоже уже не спал, и в ужасе смотрел на нас. Паника не лучший друг в критических ситуациях, но у меня дрожали руки. Я не знал, что делать, и оставалось только надеяться, что отец сможет защитить нас. Никто не может так просто ворваться в дом полицейского. Наверняка наряд уже выехал. Нужно просто спрятаться и переждать. Я запер дверь спальни Гектора изнутри. И, достав из кармана мобильный, набрал 911. Соединение еще не установилось, когда дверь слетела с петель от удара ноги. Два огромных темнокожих незнакомца ворвались в комнату. Один схватил Гектора за шкирку, словно котенка, поднял с кровати и швырнув на пол. Второй выбил из моих рук телефон и раздавил, сверкнул яркими белками на фоне темного лица. Эби закричала, и тот, что стоял над рыдающим на полу Гектором, грубо схватил ее за волосы, дернув назад так сильно, что она упала прямо на брата.

— Что вы делаете! Они же дети! — инстинкт самосохранения не сработал, и я бросился на верзилу, поднявшего руку на Эби. Тот недолго думая ударил меня в лицо, и я отлетел назад, ударившись затылком о стену. Зашкаливающий адреналин не позволил почувствовать боль. Или бандит специально бил так, чтобы испугать, а не искалечить. Эби зарыдала в голос, умоляя отпустить нас, и второй бугай влепил ей пощечину, от которой ее голова дернулась в сторону. Она затихла, вздрагивая от немых рыданий, волосы растрепались, рассыпавшись по плечам. Эби подняла голову и посмотрела на меня полным отчаяния взглядом. Я увидел кровь на ее лице и от собственного бессилья и глухой ярости заскрипел зубами. Я мог дать им сдачи, мог попытаться защитить близнецов, но меня что-то останавливало. Внутренне чутье подсказывало, что сделаю только хуже, если мы будем сопротивляться.

— Тащим щенков вниз. Там разберемся, кто из них нужен Моргану, — рыкнул обидчик Эби. Он схватил ее за волосы, а Гектора за футболку на спине и поволок за собой. Второй резко рванул меня за олимпийку, заставив встать, и тут же мне в бок уперлось что-то холодное. Опустив глаза, я увидел дуло пистолета. Мое сердце пустилось в галоп, на спине выступил холодный пот. Да, мне было страшно, но этот страх был заряжен яростью, которую я впервые ощутил в себе в бешено зашкаливающей консистенции. Эби выглядела не старше десяти лет, совсем девочка. Маленькая, тоненькая. Что за звери способны поднять руку на ребенка?

— Сам пойдешь? — криво усмехнувшись, спросил тот, что держал пистолет у меня под боком, обнажив крупные неровные зубы. Мне хотелось плюнуть ему в лицо. Он был не намного выше меня, и пусть я уже в плечах и не такой мощный, но мне есть, что противопоставить его физической форме. Станет ли он стрелять? Зависит от полученного приказа. Если это грабители, то они уйдут, как только получат все, что им нужно. Воры же не стреляют в людей? Нет? — Или тебе помочь, парень?

Я коротко кивнул, сделав шаг вперед. Во рту пересохло, я тяжело сглотнул.

— Быстрее, сучонок, — рявкнул верзила, подтолкнув меня пистолетом в спину.

Я шел и смотрел перед собой. В голове не было ни одной мысли. Только стойкое ощущение нереальности, абсурдности происходящего. В нашем районе, славящимся своей безопасностью, такого просто не может происходить. Здесь не стреляют, не вламываются в дома, не грабят. Да, я знаю, что город печально известен высокими показателями преступности, но не здесь, не в моем районе. Мы живем на закрытой охраняемой улице. Вокруг стриженые газоны, аккуратные скромные домики, соседствующие с откровенно-шикарными коттеджами, в которых живут благопристойные американцы, одержимые утренним фитнесом. Как эти ублюдки просочились сюда незамеченными? Что им нужно?

Мой отец сержант полиции, снова и снова повторял себе я. Он посадил за решётку десятки таких отморозков, как тот, что тащил Эби за волосы. Она упиралась руками и ногами, всхлипывала от боли, хваталась руками за перила лестницы, ведущей в гостиную. Гектор подавленно молчал, он находился в шоке, практически не сопротивлялся. А я все ждал звука сирен полицейских машин или появления отца с пистолетом в руке. Я знаю, он бы смог уложить отморозков в два счета. И я тоже мог попытаться, но папа всегда говорил, что прежде чем начать махать кулаками, необходимо оценить ситуацию и всевозможные риски, а только потом уже выбирать тактику и действовать. Самая большая ошибка, по словам отца — недооценить врага и переоценить собственные силы.

Я выучил наизусть все его уроки. Отец учил меня драться; начал тренировать еще в раннем детстве и к семнадцати годам я овладел несколькими восточными боевыми искусствами. Заниматься было не в тягость, я не заставлял себя. Мне нравились наши тренировки. Они закаляли характер и силу воли, делали моё тело выносливым, крепким, подвижным. Но больше всего я ценил не то, что получал в итоге, а внимание отца; его уважение и похвалу, гордость, которая светилась в светлых глазах, когда он наблюдал мои успехи. Однако тогда я не понимал, почему отец выбрал именно меня для ежедневных выматывающих занятий в спортзале, который оборудовали мы с ним, вдвоем, своими руками. Гектора он даже не пытался тренировать, да и тот не особо рвался. Мысль о том, что отец готовил меня к чему-то или пытался защитить, никогда не приходила в голову. Я считал себя особенным, избранным… Я ошибался. Частично. Меня действительно избрали, но вовсе не для того чтобы я пошёл по стопам отца и стал полицейским, сражающимся с разгуливающей по улицам города преступностью.

Мне была уготована другая судьба. Лучше бы отец сказал правду в самом начале. Я бы не растерялся так сильно, когда этот день настал. День, когда все изменилось… Когда все мои представления о героизме, храбрости, отваге и справедливости рухнули в одночасье. Капитан Америка — кумир многих мальчишек по всему миру, существовал только на станицах комиксов, но для меня в мои пять, шесть, семь и даже десять лет он был настоящим. Я видел его каждый день, когда бежал навстречу возвращающему со службы отцу. И совсем другой — сверкал белозубой американкой улыбкой с экранов телевизором и обещал, что избавит этот мир от любой мерзости. Я не знал тогда, что мы находимся с ним по разные стороны. И мне никогда не суждено стать героем.

Но надежда, отравляющая и не убиваемая надежда заставляла видеть происходящее в искаженном свете. Пару минут. Надо потерпеть пару минут и все закончится. Эти люди перепутали адреса, они пришли не туда и не к тем. Как только ублюдки выяснят, что ворвались в дом к полицейскому, они уйдут, сбегут, поджав хвосты, но пощады не будет. Отец и его опергруппа найдут каждого и накажут по всей строгости закона.

А потом я услышал голос. Твёрдый, спокойный, в какой-то степени даже умиротворённый, но источающий ощутимую угрозу:

— Вот и детишки, Кеннет. А ты говорил, что вы вдвоем дома.

Я не мог рассмотреть говорящего. Обзор мне закрывала широкая, состоящая из горы мышц, спина афроамериканца, грубо тащившего за собой Эби и Гека. Чувствительность начала возвращаться и запульсировала болью с правой стороны лица. Какого хрена он называет отца Кеннетом, мелькнула запоздалая мысль. Его точно перепутали с кем-то другим. Это недоразумение. Ошибка. Я даже на долю секунды позволил себе расслабиться.

Эби и Гектора отпустили, грубо толкнув к стене, и приказав сидеть тихо и не подавать голоса, а я все еще чувствовал вжатое мне в спину обжигающе-ледяное дуло. Облегчение было не долгим. Все надежды на чудесное спасение рухнули, когда я увидел своего мужественного несокрушимого отца в наручниках. Его лицо было разбито и перекошено, под правым глазом образовалась синеющая гематома, с уголка губ и из носа сочилась кровь, обильно поливая серую рубашку. Он сидел на полу в центре комнаты, вытянув перед собой ноги. Прямо над ним возвышался еще один огромный верзила. Белый. Я только сейчас заметил, что все они были одеты в деловые костюмы, словно явились на переговоры. Это не были парни из гетто…

— Вот скажи мне, Кеннет, ты, правда, думал, что я тебя не найду? Или тебе так не терпелось прижать меня, что о семье ты беспокоился в последнюю очередь? — спросил все тот же голос.

Мой взгляд метнулся от отца к матери. Она, сгорбившись, сидела на стуле, напротив мужа. Лицом к лицу. Маму специально посадили так, чтобы папа видел, как ей больно и насколько страшно. Ее руки были зафиксированы сзади и перемотаны скотчем. Она безмолвно плакала, опустив голову.

— Мама, — сипло позвал я. Она услышала, вздрогнула, подняв голову, закусила губу. На ее лице не было следов побоев, только дорожки от слез. В зеленых глазах отразились боль и страх, страх за нас. Только за нас. Я знаю, что собственное спасение сейчас волновало ее меньше всего. Перед глазами всплыло давнее воспоминание о том, как увидел Эмму Спенсер впервые. Она была воплощение мечты об идеальной матери, а отец — вылитый Капитан Америка. Они стали моими героями и научили меня не бояться холода и темноты, они дали мне больше, чем дом и еду, они дали мне семью, любовь и ощущение безопасности, в которых я прожил последние двенадцать лет.

Я еще не знал, кто эти люди, решившие, что время мира подошло к концу, но осознание того, что ничто не останется прежним, постепенно укреплялось в моей голове. Я чувствовал, что стаю на краю пропасти, и вот-вот полечу вниз с огромной высоты.

— Семнадцать лет, Кеннет. Чертовски большой срок. Но ты недооценил мои связи. Мое пожизненное заключение закончилось раньше, чем ты предполагал, — хмыкнул мужчина, в расслабленной позе восседающий в кресле, привлекая к себе мое внимание. Я перевел на него взгляд и ощутил, как все внутренности сжались, парализовав мышцы. Не осталось никакой надежды на случайность или ошибку. Ублюдки пришли туда, куда хотели.

Я видел его… этим утром.

Возле моей школы. Я выходил из ворот, когда обратил внимание на чёрный Ягуар, возле которого стоял мужчина, сверлящий меня тяжелым взглядом. Я прошел мимо и направился к остановке, несколько раз обернувшись на высокого незнакомца в элегантном костюме глянцево-черного цвета. Небрежно прислонившись к капоту красивой и дорогой машины, мужчина неотрывно смотрел на меня. У него не было возраста. Он источал власть, роскошь и силу. Поджарое телосложение, ледяной взгляд и тяжелая подавляющая самоуверенность, от которой бросало в дрожь. Я почувствовал исходящую от незнакомца опасность уже тогда, и прыгнул в первый попавшийся автобус.

И вот он здесь. В том же безупречном костюме. С тем же пронизывающим до костей взглядом. Он не гангстер, не бандит. Он страшнее, опаснее. Это зверь, безжалостный убийца, замаскированный под цивилизованного человека, но пришел он сюда не договариваться и не вести деловые переговоры. Он пришел требовать и убивать.

И когда его синие глаза остановились на мне, меня охватило мрачное предчувствие, что появление этого человека и его головорезов как-то связано со мной. Я привел беду в свой дом. Я не знал, откуда взялась эта уверенность, но чем дольше я смотрел в приобретающие фиолетовый оттенок глаза мужчины, тем больше понимал, что мои предположения не плод охваченного паникой воображения.

— Ты не похож на мать, — неожиданно обратился ко мне «синеглазый» вкрадчивым, обманчиво-ласковым тоном. Я перевел взгляд на всхлипывающую маму, и он заметил. Лицо его потемнело, губы скривила грубая ухмылка. — Не на эту мать. Они же сказали тебе правду, Джером?

— Он знает, что мы не его биологические родители. Никто не скрывал от него этого, — подал голос отец. Огромный амбал в костюме ткнул дуло пистолета ему в висок.

— Молчать, пока тебя не спросили, — рявкнул он.

Я задержал дыхание, внутри полыхнула ярость. Дёрнувшись, я попытался вырваться, но получил ощутимый удар по ребрам. Не согнулся, выстоял, но боль на несколько секунд буквально подкосила и ослепила меня.

— Тише, Карлос. Пусть говорит. Мы так давно с тобой не беседовали, Кеннет. — продолжил незнакомец, подняв руку ладонью вперед в небрежном жесте, и тот, кого назвали Карлос, отступил на шаг в сторону. — Я вижу, что ты не рад меня видеть.

— Как тебе удалось выйти раньше срока? — спросил отец.

— Всегда есть варианты для того, кто ищет. Я заключил сделку с твоим бывшим боссом. Сдал ему несколько главарей банд, лютующих в Чикаго. Ты же не думал, что после моего ареста жизнь в твоем городе сразу изменится к лучшему? Кстати, мне понравился Сент-Луис. Хуже, чем Чикаго, меньше, но я оценил твой выбор. Неплохой город. Я намерен обосноваться здесь. К тому же я собираюсь вернуться в бизнес. Легальный бизнес. Не успеешь оглянуться, как мэр города начнет приглашать меня на свои семейные праздники. Тебя некому защитить тут, Кеннет.

— Ты не убьешь меня. Не посмеешь, — яростно прорычал отец. — Это будет означать войну. Все твои договорённости потеряют силу.

— Я и не собирался убивать тебя. Зачем? Я не для этого ждал долгих семнадцать лет. Ты не хочешь спросить меня, как я тебя нашел… и когда? — темно-синие глаза опасно сверкнули. Мужчина сжал подлокотники кресла, не сводя с отца торжествующего острого, как кинжал, взгляда. Хладнокровный ублюдок упивался ситуацией, получал удовольствие от каждого мгновения. Меня охватило отчаяние и безысходность. Сверху доносился грохот, и я понял, что там орудуют люди самоуверенного незнакомца, восседающего в кресле. Трое головорезов внизу, сколько на втором этаже неизвестно. Сопротивление бессмысленно. Это крах.

— Иди к черту, Кертис, — выплюнул отец. — Мне плевать. Отпусти детей и мою жену. Решим вопросы один на один. По-мужски. Они тут не причем.

— Считаешь меня идиотом? — ухмыльнулся «Кертис». Расслабленно откинулся назад, скользнув взглядом по разбросанным по гостиной вещам, перевёрнутой мебели и разбитой посуде на полу. — Они останутся. Это даже не обсуждается. Давай к делу. Ты знаешь, зачем я пришел?

— Я ничего тебе не должен! — сплюнув на пол сгусток крови, прохрипел отец. — Это была честная сделка. Дайана сдала мне тебя, я помог ей скрыться. Я не нарушал закон. Ты был виновен и получил заслуженное наказание. Зачем ты убил ее, Кертис? Она просто спасала свою жизнь. У нее не было другого выбора, и ты это прекрасно понимаешь.

— Я убил? — Кертис изумленно вскинул брови, наклонившись вперед. — Ты забываешь, что я сидел в тюрьме, когда Дайана погибла. Мы оба знаем, кому была выгодна ее смерть. Верни мне то, что она взяла, Кеннет. Я уверен, ты знаешь, что я имею в виду. — тон его голос изменился. В нем преобладали металлические нотки, означающие, что время переговоров подошло к концу.

— О чем ты говоришь? — отец вскинул голову, одним глазом (второй полностью заплыл) глядя на невозмутимого виновника творящегося сейчас беспредела.

— Дайана ушла не с пустыми руками. Пять миллионов долларов. Именно такая сумма была в исчезнувшем дипломате во время задержания, — чеканя каждое слово, ответил Кертис. — И кое-что еще.

— Это твои фантазии. Во время задержания, кроме изъятой партии наркотиков и личного оружия в конфискационном списке ничего не было, — яростно возразил отец, и я верил ему, в отличие от его оппонента.

— Деньги были, — настаивал Кертис. — Их взяла Дайана. И передала тебе. Она не могла вывезти из Штатов пять миллионов зеленых наличными. Я вычту из этой суммы пятьсот тысяч, ты все-таки воспитывал ее ублюдка.

— Как ты смеешь так говорить… — зашипел отец, его лицо исказила злоба и ненависть.

— Я называю вещи своими именами, — невозмутимо парировал Кертис.

— Джером не вещь.

— Нет, но он ублюдок. Хочешь поспорить? С парнем я разберусь сам. Верни деньги, Кеннет. Верни мне все, что эта сука украла у меня.

Прищурив потемневшие глаза, синеглазый подонок какое-то время рассматривал моего отца, раздумывая о чем-то своем.

— Если тебе есть, что еще мне предложить…, — холодно начал он, небрежно поправляя галстук. Его пристальный взгляд был прикован к лицу отца. — Что-то более важное, чем пять миллионов, то я готов забыть о деньгах. Подумай хорошенько, чем бы ты мог меня заинтересовать, Кеннет?

— Я уже сказал, что ничего не знаю. Денег у меня нет. И никогда не было. У тебя было семнадцать лет, чтобы найти меня и спросить о мифических пяти миллионах.

— Некоторые долги я предпочитаю собирать сам, Кеннет, — небрежно сообщил Кертис, вставая из кресла. На его лице мелькнуло разочарование. Он провел рукой по зачесанным назад темным волосам, спокойно разглядывая отца. Потом перевел взгляд на мать.

— Эмма, — мягко улыбнулся он, бесшумно приблизившись. Она задрожала сильнее, вжимаясь в спинку стула. Ублюдок дотронулся кончиками пальцев до ее щеки, стирая слезы.

— Не трогай мою жену, мразь, — зарычал отец, пытаясь встать на ноги, но ему не позволили. Перекачанный мордоворот в строгом костюме ударил его локтем по ребрам, и он согнулся, осев на пол и захрипев.

— У нас нет денег, мой муж говорит правду, — всхлипнула мама. В ее глазах был страх и отрешенность.

— Твой муж идиот, Эмма. В собственных глазах он герой и победитель, но это совсем не так. Ты хочешь, чтобы твои дети жили? — она кивнула, слезы хлынули из глаз. — А ты, Эмма? Хочешь жить? — еще один кивок. — Ты знаешь, что я ищу, Эмма? Просто дай мне это, и я оставлю вам ваши жалкие жизни, и вы забудете обо мне. Я обещаю.

— Я не знаю, — отчаянно всхлипнула мама, качая головой. Кертис одернул руку, кривя губы в небрежной ухмылке. — Я ничего не знаю. Не трогай наших детей.

— А не ваших? Как насчет Джерома? — вкрадчиво спросил Кертис, поправляя галстук. Ни одной складки на идеально сидящем костюме. Он выглядел как бизнесмен, банкир или юрист, но его выдавал взгляд. Цепкий, безжалостный. Звериный. — Я забираю его, а вы живете. Согласна?

У меня похолодело внутри. Я смотрел в глаза матери, прикованные ко мне. Столько в них было страдания, боли, горя… и сомнения. Чувство вины — я явственно видел его в зеленых глазах Эммы Спенсер, женщины, которая двенадцать лет была моей любящей и любимой матерью. Мое сердце обливалось кровью. Шестым чувством я понимал, что ублюдок блефует. И такая сделка невозможна, но, если бы был … один единственный шанс защитить Эби и Гектора… хотя бы мизерный шанс…, и она бы им воспользовалась — я бы не осудил ее.

— Давай, Эмма, скажи ему, — самодовольная усмешка раздвинула его губы. Блеснули идеально-ровные белые зубы. — Скажи, что ты готова пожертвовать им ради своих настоящих детей.

— Не смей! Он мой сын. Настоящий сын. Мой. Убирайся, — зарычала она, свирепо глядя в глаза Кертису, и мое сердце наполнилось благодарностью и в тоже время отчаянным страхом.

— Жена супергероя просто обязана быть смелой, Эмма. — Иронично хмыкнул Кертис, снисходительно глядя на нее. — Но не дурой же. — Потом перевел взгляд на меня.

— Женщины, Джером, глупые существа, и бесполезные. В большинстве, но бывают приятные исключения. Я разделяю их на две категории с разными степенями полезности. К первому относятся сучки, которых я трахаю или использую для работы, вторые — секретное оружие, предназначенное для особых целей. Все остальные — скот, которым я торгую.

— Насколько я помню, ты женат, — подал голос отец, снова пытаясь подняться на ноги. — К какой категории относишь свою жену?

— Это династический брак. Как по-твоему нам удалось договориться с Антонио Сартори? Славный у меня был тесть, и наследство оставил достойное. Жаль не дожил до внуков, — грубый, резкий смех заставляет меня вздрогнуть. — Так что сам видишь, моя супруга — первая категория, Кеннет. И она куда умнее твоей. Она знает, когда нужно держать рот закрытым. Иначе ее постигла бы участь многих других, не обладающих столь ценным качеством. — Кертис бросил на отца насмешливый взгляд. Он достал из кармана пиджака небольшой пистолет и привел дулом по щеке матери. Раздался отчаянный плач Эби.

— Не трогайте маму. Пожалуйста, мы ничего вам не сделали, — захлебываясь слезами, проговорила она. Гектор сидел у стены, закрыв ладонями лицо и раскачивался из стороны в сторону.

— Эби, молчи, — мой голос прозвучал хрипло, я дернулся вперед, загораживая собой сестру и брата. Кертис окинул меня удивленным взглядом. Парень, тыкающий мне в спину пистолетом, хотел было применить силу.

— Оставь его, Мик, — остановил его «синеглазый». — Мне интересно посмотреть, на что он способен. Что из него вырастила эта рафинированная семейка.

— Да, босс, — послушно кивнул «Мик», посмотрел на меня тяжелым взглядом и шагнул назад, скрестив руки на груди.

— Ты тоже смельчак, Джером? Хочешь заступиться за мамочку и сестренку? — насмешливо обратился ко мне Кертис. Его синие прищуренные глаза сверлили меня, забираясь под кожу. Я сжал кулаки, расставив ноги на ширину плеч. Я не боялся его сейчас. Ублюдки пришли с открытыми лицами, они требовали денег с моих родителей. Я понимал, что все это значит. Я пересмотрел сотни фильмов про гангстеров. Нас всех убьют сегодня, вне зависимости от того получат они то, что хотят, или нет. Все слова, что произносит мужик, возомнивший себя Аль Капоне, просто бред, предназначенный исключительно для его удовольствия.

— Какой грозный, — продолжил издеваться Кертис. — Твоей мамочке не повезло. Она старовата даже для участи скота. Клиенты моих заведений любят молодых и свежих. Таких, как твоя маленькая сестренка и братец. Он тоже сгодится. Вкусы разные, нравы свободные. Сам понимаешь — спрос рождает предложение.

Мои зубы заскрежетали от напряжения, я вскинул голову, готовый в любой момент броситься на обидчика. Мы были с ним одного роста, но я моложе, быстрее, сильней. Сейчас именно он недооценивает врага. Считает меня малахольным слабаком. Под свободной олимпийкой не видно строения моего тела. Для него я просто пацан, ученик старшей школы, сопляк.

— Хочешь ударить меня? По глазам вижу. Только кишка тонка, — он рассмеялся мне в лицо, и, не оборачиваясь, схватил Эмму за волосы, резко потянув на себя. Стул пошатнулся и опрокинулся. Она закричала. Молниеносным, неуловимым движением я ударил ублюдка лбом в переносицу, раздался характерный хруст, хлынула кровь, заливая идеальный костюм, еще один резкий выпад пришелся в солнечное сплетение, костяшки приятно заныли от удара. Согнувшись, Кертис закашлялся и упал на колени.

— Не трогать пацана, — зарычал он на метнувшихся в мою сторону амбалов. И в этот момент отец, воспользовавшись паузой, вскочил на ноги, и набросился сзади на одного из людей Кертиса, придушив его цепочкой от наручников. Огромная туша, захрипев, осела на пол. Отец не терял ни секунды, он двигался, как в кино. Мгновение и в его руках пистолет, который он направляет прямо в спину пытающегося подняться с колен Кертиса. Времени на разговоры и оценку риска нет. Отец делает единственное, что сейчас в его силах. Он стреляет в своего врага, пока тот не встал, пока его люди не открыли ответный огонь. Оглушительный хлопок, и Кертис падает вперед, прямо к моим ногам. Все происходит мгновенно. Один из отморозков стреляет в отца, но промахивается. Я бросаюсь прямо на пистолет, пока тот метится снова. Мощный удар кулаком в лицо отбрасывает меня к стене. Раздаётся еще несколько выстрелов. Я слышу полный боли стон мамы, и где-то совсем близко отчаянный крик Эби.

Боль оглушает меня, но я отчаянно борюсь с уплывающим сознанием. Сквозь багровый туман, вижу склонившегося над мамой отца. Он ранен, но я не могу понять насколько серьезно, вся его рубашка пропитана кровью. Я вижу запрокинутое лицо матери с неестественно широко распахнутыми глазами. Она не двигается. Гектор кричит, умоляя не убивать его. По лестнице кто-то бежит… и снова выстрелы. Отец вскакивает на ноги, разворачивается и стреляет в ответ. Тяжёлый грохот падающего тела. Он хороший стрелок, в отличие от ублюдков, которые ворвались в наш дом. Отец всех спасет. Он — сержант полиции и гроза гетто. Он капитан Америка и Супермен. Никто не может победить моего отца, никто не поставит на колени супергероя.

— Эби, малышка, — слышу я его хриплый вопль, от которого кровь холодеет в жилах. Пытаюсь подняться, и не могу. Мой затылок пульсирует, я чувствую, как липкая кровь льется за воротник. Сквозь нарастающий гул в ушах до меня доносится вой полицейских сирен.

Суматоха. Крики.

Слишком поздно.

Я вижу Эби, на полу рядом с мамой. Ее ночная футболка с Микки-Маусами залита кровью. Она тяжело и быстро дышит, не кричит, не рыдает. Растерянное выражение лица, беспомощное. Не бойся, Эби, гроза закончилась. Только дыши. Подмога близко. Дыши, Эби. Отец плачет, держа ее голову. Он просит прощения, гладит ее волосы окровавленными руками. Мое сердце рвется на части. То, что я вижу страшнее боли, которую испытывает мое тело.

Все напрасно. Герои не всегда побеждают. Я хочу сказать, что не все еще кончено, но сам в это не верю.

Ты сделал все что мог, папа. Силы были не равны. Мы были так счастливы, никому не причиняли зла. Мой бесстрашный отец защищал этот город и его жителей, боролся с преступностью и наркоторговцами. Он расправлялся с плохими парнями в два счета, чтобы семьи, подобные нашей, могли спать спокойно в своих домах. Как так вышло, что когда ему самому понадобилось помощь, его никто не защитил?

Ярость и гнев циркулируют в моей крови, отравляя меня ужасными мыслями, от которых мне самому становится тошно. Смотрю на сгорбленное тело отца над убитой женой и затихающей дочерью. Он ранен, истекает кровью, теряет силы, заваливаясь на бок. Взгляд стекленеет, остановившись на мне. Мой мир гаснет, медленно окрашиваясь в алый.

Моя мать мертва, моя сестра почти не дышит, мой брат забился в угол и плачет от страха. Я должен что-то сделать, но не могу даже пошевелиться. Я чувствую, как меня хватают за олимпийку и тащат в заднюю часть дома. Реальность смазывается. Бордово-черные оттенки закручиваются в спирали, затягивая внутрь мое сознание. Полицейские сирены близко… Они приедут, чтобы собрать трупы. Я уже этого не увижу. Последняя вспышка света перед глазами, рассыпающаяся алыми брызгами, и тьма, в которую я падаю почти с облегчением.

Я думал, что кошмар закончился, но тьма выплевывает меня обратно. Прихожу в сознание на полу автомобиля, несущегося на бешеной скорости. Моя спина прижата к двери, колени — к груди. Пытаюсь пошевелиться, но боль простреливает от виска к затылку, парализуя конечности. Мои руки связаны. Я поднимаю голову и встречаю взгляд человека, из-за которого погибли мои близкие. Кертис лежит на заднем сиденье в своем чёртовом костюме. Его дыхание рваное и нервное. Я испытываю мрачное удовлетворение от его мучений. Мне хочется, чтобы он страдал еще сильнее, чтобы выл от боли, плевался собственными легкими.

— Я был прав, — хрипит он. Потемневшие от боли, синие глаза неотрывно следят за мной. — Ты не похож на нее, — ублюдок кашляет и из уголка губ стекает струйка крови. Я много раз видел такое в боевиках. У него внутреннее кровотечение. Он умирает. Прямо сейчас. — Ты похож на меня, — ухмылка кривит пересохшие губы.

— Мой сын, — говорит почти со странным выражением, заставляя меня застыть от ужаса. Мне кажется, что я попал в один из любимых мной блокбастеров. — Ты Морган, Джером. Сейчас тебе это ни о чем не говорит. Но когда-нибудь ты будешь носить своё имя с гордостью.

— Катись к черту, ты сумасшедший сукин сын, — хриплю я, пытаясь выпрямиться, но тело не слушается, сведенные мышцы отказываются починяться.

— Ты знаешь, Джером, — Кертис зловеще улыбается, я дергаю запястья. Если бы мог… мог дотянуться до его горла, то мне хватило бы сил держать его до тех пор, пока он не подохнет. — Знаешь, что я говорю правду. Посмотри на себя. Ты мое долбанное отражение. Ты — часть семьи. Никто тебя не тронет. Не нужно нас бояться. Тебя ждет новая жизнь. Смирись и будет легче. Ты ничего не мог изменить. Кеннет Грант подписал себе приговор в тот момент, когда объявил мне войну. Лучше бы они оставили тебя в том приюте. Глупое благородство. Они знали, что я приду за тобой. Вопрос времени. Не я, так другой. Я просто забрал свое. Ты заберешь остальное. То, что они не отдали. Кеннет обокрал меня, забрал моего сына, убил мою женщину. Я не мог поступить иначе. Когда-нибудь… — Кертис закашлялся, прижимая к груди чёрную от крови руку. — Совсем скоро ты поймешь меня. В твоем возрасте я уже был в деле. Ничего не останется, Джером. Все, во что ты верил и чем жил, забудется. Они ничто, пыль. Вырежи их из памяти, иначе боль сожрет тебя, сделает уязвимым. Впусти в сердце ярость и гнев — вот твое оружие. То, что ты пережил, сделает тебя сильнее. Ты будешь лучше меня, умнее, безжалостнее. Ты не допустишь тех ошибок, которые совершил я. Запомни то, что я сказал сейчас, потому что все, что ты услышишь после, будет ложью. Твоя мать, Джером, она меня ненавидела. Она пришла в ужас, когда узнала, что беременна. Я разрушил ее жизнь. Ты должен знать своих врагов, чтобы выжить. Она не хотела меня, боялась. Я взял ее силой.

— Я вижу своего врага прямо сейчас, — с отвращением выплюнул я.

— Нет, я не враг, я обычный подонок, который всю жизнь прожил так, словно завтрашний день никогда не настанет. Но я не враг. — Он качнул головой. Лицо исказила гримаса боли. И все-таки в его словах была доля правды. Я заметил это еще утром, когда увидел его возле школы. Я действительно похож на этого больного ублюдка. — Я твой отец, — словно прочитав мои мысли, повторил Кертис. — Дайана была упрямой женщиной. Женщины… это зло. Помни, что я сказал про две категории. Не допускай их слишком близко. Даже мертвые они разрушают нас. Я жалею, что не смог убить ее сам. Это был не я. Клянусь, Джером, — тяжелый вздох обрывается еще одним приступом кашля, сопровождаемым сильным ротовым кровотечением и булькающими в его груди звуками. — Есть один человек… Я должен сказать сейчас. Запомни. Его имя Моро. Квентин Моро. Держись от него подальше. Никому не доверяй, — Кертис Морган захрипел, смертельная бледность расползлась по лицу. — Мне не жаль. Я не собираюсь просить прощения, Джером. Я хотел бы, чтобы у нас было больше време…. — он не договорил. Последний выдох сорвался с губ. По телу прошла судорога, потом еще одна. Синие глаза посветлели на тон и застыли. Я никогда не видел, как умирают люди, как последний отблеск жизни исчезает из остекленевших глаз. Сегодня мне довелось увидеть смерть неоднократно и так близко, что я чувствовал на себе ее смрадное дыхание.

Я смотрел на тело своего мертвого биологического отца и ничего не чувствовал. Во мне образовалась черная дыра, которая разрасталась с каждым новым вдохом. Я дрожал от холода, хотя в салоне автомобиля, пропахшем кровью, было тепло. Этот лед, который сковывал каждый мой нерв, пробирался под кожу, разрастался в сердце, имел совершенно иное происхождение. Он шел изнутри, и я физически ощущал, как постепенно коченеют мои конечности.

— Он умер, — хрипло произнес я, поднимая голову и глядя на водителя автомобиля, несущегося сквозь ночные огни Сент-Луиса. Из зеркала заднего вида на меня взглянули непроницаемые зеленые глаза. Их оттенок напомнил мне о маме и Эби. Мою грудь пронзила острая свирепая боль. Глаза наполнили слезы. Нет, я не рыдал, как испуганный мальчишка, они просто текли из-под ресниц, пока я кусал губы, сражаясь со слабостью. Я не плакал двенадцать лет, двенадцать счастливых лет, которые закончились внезапно, одним днем. Я не чувствовал ничего, кроме ненависти к человеку, который лежал на заднем сиденье автомобиля. Бессмысленные эмоции, ведь он уже мертв, но гнев никуда не уходил, он поселился внутри, и я был уверен, что больше ничто и никогда не заставит меня плакать. Худшее уже произошло.

— Кеннет знал, куда стрелять. У Кертиса не было ни одного шанса. Он сказал тебе правду, — произнес парень за рулем, в его взгляде мелькнуло сочувствие. — Меня зовут Зак Морган. Я твой кузен.

— Куда мы едем? — хриплым голосом спросил я, безучастно глядя, как густые капли крови, стекая с заднего сиденья, падают на мои босые ноги, а потом снова посмотрел на застывшее лицо Кертиса Моргана. Этот человек был моим отцом, и он уничтожил единственную семью, которую я знал. Его люди стреляли в единственного отца, которого я любил. Он разрушил единственный мир, в котором я хотел жить. Для чего? С какой целью? Чтобы истечь кровью и подохнуть на моих глазах? Кровная вражда, месть, ненависть — что на самом деле привело этого зверя в наш дом?

Знал Стивен Спенсер или Кеннет, что однажды прошлое вернётся за мной? Наверное, да. Он никогда не говорил этого вслух, но каждый день готовил меня в нашем импровизированном спортзале, заставляя тренироваться до изнеможения. Он хотел, чтобы я был сильным и способным отражать удары. Я опустил голову и посмотрел на свои связанные запястья. Сжал кулаки, скользнув взглядом по изуродованной правой руке с недостающими пальцами, костяшки на имеющихся трех были сбиты в кровь. Мое тело было готово к сражению, к борьбе и выживанию, но никто никогда не смог бы подготовить меня к тому, что произошло с моей душой в тот момент, когда потерял все. Снова.

— Куда ты везешь меня? — резко повторил я вопрос, так и не дождавшись ответа. Мой взгляд впился в белобрысый затылок кузена.

— В дом моего отца. Теперь он глава семьи, — сообщил он раздраженным тоном, что натолкнуло меня на мысль о его недовольстве данным обстоятельством. В этой моей новой семье, похоже, проблемы отцов и детей — естественное явление. Только моя проблема решена и медленно остывает на расстоянии вытянутой руки от меня.

Поездка с трупом наедине длилась час, может, больше. Я потерял счет времени. Я не видел, куда мы приехали, не разглядел ни очертания дома, ни улицу. Понятия не имел, в какой части города оказался. Когда несколько амбалов вытащили меня на улицу, с черного неба на мою голову обрушилась стена дождя, за которой я видел только расплывчатые огни и какие-то черные тени. Меня провели через задний двор. Дом казался огромным, его размытые очертания двоились перед моими глазами. На самом деле мне было плевать. Хоть сарай. Все это казалось совершенно неважным. Я не реагировал ни на что. Ни на резкие требования моих надзирателей идти быстрее, ни на их грубые толчки в спину, ни на боль, пульсирующую на затылке и распространяющуюся по всему телу. Я позволял ублюдкам вести меня. Не спорил, не дрался. В сопротивлении не было смысла. Мне не за что было сражаться. И незачем жить. Отец бы убил меня за такие мысли. Для него физическая подготовка тела имела второстепенное значение. И он всегда говорил, что настоящая сила в голове, в мыслях, в стремлениях. Он был мудрым и справедливым человеком. Когда я мысленно говорю о нем «был», мне хочется сломать шею одному из недоумков, считающих, что я сдался, и принявших мою покорность за капитуляцию. Но сейчас не время. Необходимо привести мысли в порядок, оценить ситуацию.

Меня спустили на цокольный этаж по металлической лестнице и бросили в комнату с толстой железной дверью, которая захлопнулась с щелчком, как только я оказался внутри.

Мой дядя, похоже, очень гостеприимный человек, а я долгожданный гость в его доме, подумал я с иронией. Почти сразу вспыхнул яркий искусственный свет, и слезящимися прищуренными глазами я смог разглядеть свое временное пристанище. Небольшая квадратная комната с маленьким окном, белыми стенами, отдельным санузлом и ванной. Обстановка спартанская. Ничего лишнего. В то же время есть все необходимое для жизни. Кровать, комод, стулья, стеллажи с книгами, встроенный шкаф. Я прошелся по своим «апартаментам», пытаясь понять, что означает закрытая дверь. Я пленник? Заложник? Приговоренный?

Беспокоит ли меня ответ? Страшно ли мне?

Нет. Абсолютно.

Во мне сейчас преобладает инстинкт самоуничтожения. Я хочу, чтобы они сделали что-то ужасное со мной, хочу повод для мести и еще большей ненависти, хочу злость и ярость. Это то, что поможет мне не сойти с ума от боли потери.

Я подошел к окну, за ним — густая тьма и потоки воды, глухо бьющие в стекло. Я прошелся руками по раме в поисках ручки или замка. Ничего.

Огляделся по сторонам. Выбор пал на стул с металлическими ножками. Он казался крепким и увесистым. То, что надо. Я взял его и ударил по стеклу со всей силы. Ничего.

Еще раз. И еще.

Даже трещины не появились.

Я бил снова и снова, пока не затекли руки, и я не свалился от боли в голове, от которой темнело в глазах. Снова пошла кровь из раны на затылке, и я вытянулся на полу, прижимаясь лицом к прохладным плиткам. Холод облегчал боль. Я слушал, как дождь стучит в окно, и ни о чем не думал. Боль становилась ярче, она пылала за закрытыми веками, у нее был цвет и запах и очень сильный хук справа. И когда она ударила наотмашь, я снова, почти с благодарностью, отключился.

Очнулся уже на кровати. Через бронированное окно проникали солнечные лучи, скудно освещая комнату. Подняв руку, которая ощущалась неправильно, казалась слишком тяжелой и большой, я инстинктивно дотронулся до травмированной головы, и пальцами нащупал повязку. Я попытался приподняться, с удивлением заметив, что почти не чувствую боли. Очертания комнаты поплыли, когда я сел, опираясь на подушки. Возможно, мне вкололи мощное обезболивающее или какие-то транквилизаторы. Мысли путались, в глазах двоилось. Я ощущал себя разбитым, неповоротливым, вялым, равнодушным. Мой расфокусированный взгляд остановился на столике возле кровати, которого ночью не было. На подносе бинты, какие-то пузырьки, таблетки, мази, шприцы и ампулы. Все в ограниченном количестве, видимо на тот случай, если мне взбредет в голову свести счеты с жизнью. А рядом со всей этой аптечкой графин с апельсиновым соком, тосты с сыром и два яблока. Похоже, меня собираются не только лечить, но и кормить. Я бы предпочел другой вариант. Мне не нужна забота от этих ублюдков, решивших, что имеют право распоряжаться чужими жизнями.

Я встал с кровати, борясь с головокружением и, шатаясь, как пьяный, прошел к двери, дернул за ручку несколько раз, потом пнул, грязно выругался, поняв, что мои старания никто не оценит, и отправился обратно. К завтраку не притронулся. Залез на кровать и, отвернувшись лицом к стене, замер. Я пролежал так несколько часов. Или больше. Время остановилось для меня, потеряло свою ценность и значение.

Я не думал о будущем, о том, что мне заготовила новая семейка, не горевал по погибшим, не купался в жалости к себе. Мои мысли деформировались и переместились в совершенно иное пространство, от которого я отгородился толстой стеной. Но в то же время я прекрасно осознавал, что мое отрешенное состояние является результатом медикаментозного воздействия. Оно не было естественным, и я не хотел, чтобы действие лекарств закончилось.

Когда железная дверь со скрежетом открылась, я даже не пошевелился. Не было ни сил, ни желания. И ни малейшего интереса узнать, кого принесли черти и с какой целью. Состояние абсолютного пох*изма. Надо узнать название лекарств.

В комнате раздались шаги сразу нескольких человек. Одна женщина и двое мужчин. Я автоматически и без интереса анализировал слуховые наблюдения. Острожные легкие шаги остановились у моей кровати. Это девушка. Легкая, осторожная. Зашуршала упаковка от шприца, раздался треск стеклянной ампулы. Женщина действовала быстро и профессионально. Возможно, медсестра или ей просто страшно. Я бы на ее месте тоже меня боялся.

— Я должна ввести вам обезболивающее, — на ломанном английском произнес тонкий дрожащий голосок. Я перевернулся на спину и посмотрел на склонившееся надо мной лицо. Молоденькая азиатка смущенно отпрянула назад. — Протяните руку, сэр.

Я чуть не рассмеялся. Сэр? Это она мне? Они тут отмороженные все напрочь? Или издеваются так? Мой взгляд скользнул к двери, и там я ожидаемо обнаружил двоих неподвижных нигеров в неизменных строгих черных костюмах со свирепыми лицами и огромными ручищами.

— Как тебя зовут? — мой взгляд вернулся к девушке. Она была миловидной. Раскосые черные глаза, бледная кожа, темные гладкие блестящие волосы, собранные в пучок на затылке, розовые губы, сложенные в слабую улыбку. Очень худенькая и совершенно безобидная. Ее прислали, потому что только животное способно было бы причинить ей боль.

— Лиен, сэр.

— Не называй меня сэр. Мне семнадцать, я учусь в старшей школе, — зачем-то сообщил я. Она кротко кивнула.

— Протяни руку, пожалуйста. Я сделаю укол, — вздёрнув бровь, я повиновался и не сводил напряженного взгляда с ее сосредоточенного лица во время процедуры. Мне всегда казалось, что уколы делают в задницу, а не в вену. Не то, чтобы мне не терпелось показать ей свой зад, просто я хотел быть уверен, что в шприце нет наркотиков. Мое состояние, учитывая события вчерашнего дня, слишком легкомысленно-отрешённое. Возможно, я все еще нахожусь в шоке, а лекарства вовсе не причём.

— Откуда ты Лиен? — спросил я, чтобы заполнить напряженную паузу.

— Из Северной Кореи. Мой отец француз.

— Я только хотел сказать, что ты не очень-то похожа на кореянку. Скорее, на японку. Что ты мне вколола, Лиен?

— Обезболивающее, — ответила девушка. Я отвернулся, устремив взгляд в белый потолок. Она ничего не скажет. Это очевидно.

— Вам нужно есть, сэ… Я принесу суп.

— Нет, спасибо, — отрицательно качнул головой я.

— Как скажете. Вечером я приду сделать перевязку и еще один укол. Вы скоро поправитесь. — Вежливо произнесла она. Я ничего не ответил, потеряв к ней всякий интерес. Конечно же, ей плевать на меня. Она делает свою работу, за которую ей платят, а, может, и не платят. Я не удивлюсь, если девушку привезли в Штаты нелегально, и она бесплатная рабыня. Я уже говорил, что увлекаюсь фильмами о гангстерах. Такое там сплошь и рядом. Признаться, я даже фантазировал о собственной рабыне и о том, что я бы с ней сделал…. Это было не серьёзно. Все парни в моем возрасте мечтают о девушках, которые никогда не говорят «нет». На меня накатила очередная волна усталости, захотелось спать. Шаги Лиен удалились в сторону двери, которая скрипнула, а потом со скрежетом захлопнулась.

Так прошло несколько дней, в течение которых ко мне два раза в день заходила Лиен, приносила еду, делала уколы, меняла повязку на голове, обрабатывала шов на затылке (я, кстати, пропустил процедуру наложения шва). Я с ней не разговаривал. Мне не хотелось. Я пребывал в апатичном, безучастном состоянии, витая в каком-то параллельном измерении и не торопился возвращаться в реальный мир. Иногда на меня накатывали неожиданные приступы активности. Я вскакивал с кровати, начинал отжиматься от пола, потом хватал стул, бил в окно, в двери, колошматил по стенам. Крушил мебель. Потом выдыхался и снова впадал в спячку, в невесомость, теряя счет времени и ощущение реальности.

Я мог часами лежать на полу, глядя в потолок, пока черномазые ублюдки в костюмах убирали результаты моих буйных действий. Я их даже не замечал. Потом, когда мне стало лучше, точнее, когда дозировка психотропных препаратов уменьшилась (я все-таки уверен, что это были они) я так и не смог вспомнить, где пребывало мое потерянное одурманенной сознание во время длительных промежутков безмолвия и прострации.

Я не понимал цели своего присутствия здесь и смысла происходящего. Я старался не задумываться над многочисленными вопросами. Ни одно из моих предположений все равно не окажется верным. Ответы знает только тот, кто приказал запереть дверь. Я знал, что он придет, иначе и быть не может. Остается только ждать.

Где-то через неделю, после очередного учиненного в приступе ярости дебоша, обессилев, я снова развалился на полу, и, сложив руки на груди, рассматривал солнечные блики на потолке. Я отчаянно боролся с воспоминаниями, но они находили брешь в сознании и просачивались в мою голову, ядовитыми щупальцами ковыряясь в мозгу. Отвратительное ощущение, скажу я вам. Когда подобное происходило, я мысленно умолял Лиен поспешить со своими волшебными уколами. Они дарили мне забвение, равнодушие и подобие покоя, если такое понятие уместно в сложившихся обстоятельствах. Когда открылась дверь, я подумал, что Лиен услышала мои молитвы и явилась. Но почти сразу, по звуку шагов, понял, что ко мне пожаловал иной гость, которого я совершенно не ждал.

Закрыв глаза, я притворился спящим, но даже сквозь сомкнутые веки ощутил, как на меня упала его тень. Мужчина встал надо мной, и я почувствовал тяжелый сверлящий взгляд.

— Не надоело буйствовать, Джером? — холодно спросил незнакомый грубоватый голос. Я плотнее сжал веки, игнорируя его присутствие. — Я надеюсь, что ты наигрался в войнушку. В твоем возрасте подобное поведение допустимо, но всему есть границы. Я дал тебе достаточно времени, чтобы ты смирился и успокоился. Ты переступишь порог комнаты только в одном случае. — Мужчина сделал паузу, отошел на пару шагов в сторону, и я услышал, как под весом его тела скрипнул стул. — Если примешь мои условия. Я не собираюсь с тобой нянчиться, жалеть или подтирать слюни. Я не буду врать, что безумно счастлив, видеть тебя в своем доме. Для меня ты проблема, Джером, и источник беспокойства. Однако существует одно весомое «но», и нам обоим придется с ним примириться. Ты член семьи, ты Морган. И у тебя есть долг, некоторые преимущества и обязанности, данные по праву рождения. Если ты не готов к диалогу, то я уйду и появлюсь снова только через месяц. Ты хочешь провести еще тридцать дней в этой комнате?

Вопрос повис в воздухе. Мужик манипулировал мной, давил на больные точки, не оставлял выхода, но я не собирался сдаваться так просто. Мне хотелось послать его к черту, но это было бы неверным решением. Глупым. Мне нужно знать, что он хочет от меня. Я отрицательно покачал головой, не открывая глаза, и услышал удовлетворённый вздох.

— В любых переговорах важно уважение и понимание, Джером, — продолжил мужчина. — И уступки. Я гораздо старше тебя, и поэтому проявлю лояльность к твоим выходкам, списав их на испытанный шок. И я даже начну с новостей, которые, несомненно, очень важны для тебя. Я не обязан, но мне хочется сделать жест доброй воли для своего племянника. Меня зовут Логан. Я твой дядя. И как ты, наверное, уже догадался, Кертис был моим старшим братом. И после его гибели, обязанности и ответственность за семью легли на мои плечи. Ты тоже входишь в список наследия Кертиса Моргана и, следовательно, я буду уважать тебя точно так же, как уважал своего брата. И, разумеется, жду такого же отношения в ответ. Это будет не просто, мучительно и долго. Но время все расставит на свои места. Ты просто должен принять свою новую жизнь, как нечто неминуемое. Другого выхода нет, Джером. Или ты член семьи или мертвец. Это не пустая угроза, а факт. Я не собираюсь убивать тебя. Это сделает улица, наши враги… Да кто угодно. Без покровительства семьи ты не сможешь выжить. Поэтому засунь свою гордость в задницу, и включи, наконец, мозг. Итак, я начну с главного, что тебя сейчас волнует. Со Спенсеров.

Как только прозвучала фамилия моих родителей, острая боль пронзила грудь, и я задержал дыхание — настолько мощным было ощущение. Я открыл глаза, перевернулся на бок, а потом встал. Мой взгляд устремился на Логана. Широкие плечи, суровое лицо с резкими чертами, каштановые волосы и голубые холодные глаза. Он не похож на Кертиса. Это наблюдение принесло лёгкое облегчение. Было бы сложно разговаривать с человеком, напоминающим зверя, по приказу которого уничтожили мою семью. Настоящую семью.

Логан тоже в свою очередь изучал меня пристальным цепким взглядом. Было сложно понять, что он чувствует, о чем думает. Ни малейшего проявления эмоций на непроницаемом лице. Этот человек излучал уверенность и опасность, но выглядел умеренно-сдержанным. Я смотрел на него, пытаясь найти повод для ненависти, который облегчил бы мое существование. Я вспомнил широко открытые глаза матери, из которых ушла жизнь, плач отца, хриплое дыхание Эби, отчаянные мольбы Гектора, и я возненавидел Логана Моргана всем сердцем. Его там не было, но Кертис являлся родным братом Логана. Это достаточная причина для ненависти.

— Я не враг тебе, Джером. Скажу больше, в тот вечер твой отец действовал в одиночку, — словно прочитав мои мысли, сухо произнес Морган.

— Он не мой отец, и он был не один, — резко возразил я, ощущая зарождающуюся в груди ярость. Логан криво ухмыльнулся, рассматривая меня, словно нелепое насекомое, досаждающее ему своим видом.

— Брат не поставил семью в известность относительно своих планов. И он действовал исключительно от своего имени. Мы бы никогда не одобрили его личного участия. Результат его сумасбродства тебе известен. Кертис всегда был очень порывистым и рисковым. За те годы, что он провел в тюрьме, мир изменился, но он не пожелал подстраиваться под новые реалии. Кертис никогда не умел тормозить, когда это необходимо. Я знаю, что у него были причины на месть Кеннету Гранту — это настоящее имя Спенсера, но он не обязан был делать грязную работу собственноручно. Мы так не работаем, Джером. Мы не бандиты, не мафиози и не гангстеры. Мы бизнесмены. Достаточно влиятельные, чтобы иметь некоторую власть, независимость и неприкосновенность. И у нас есть рычаги, с помощью которых мы держим под контролем преступную деятельность в подвластных нам районах. Мы не злодеи, и делаем то, на что не способна доблестная полиция, которая, кстати, тоже немало получает из общей кормушки. Кеннет — мечтатель, он хотел изменить мир к лучшему, сломать установленные правила. Запомни, Джером, один сошедший с дистанции игрок, не остановит команду, которая с еще большими усилиями продолжит свое движение вперед. Не можешь убрать всех — оставайся в группе наблюдателей и старайся держаться подальше от линии огня. Это единственный способ сохранить жизнь себе и своим близким. Ты вряд ли понимаешь, о чем я говорю. Слишком юн, наивен. Кеннет вбил в твою голову неправильные приоритеты и мысли, но мы исправим огрехи в воспитании. Сейчас я не буду нагружать тебя сложной информацией. И ты будешь получать ее постепенно и дозированно.

— Ты начал говорить о Спенсерах, — нетерпеливо напомнил я. Мужчина нахмурился, на его лбу обозначились глубокие морщины.

— Да. Отвлекся. Извини, Джером, — обманчиво мягко проговорил Логан. — У меня есть новости о твоих бывших родственниках. — Присядь, — он махнул рукой в сторону кровати. И я поспешно выполнил его указание. Меня охватило напряжение, в груди бахало сердце, ладони вспотели, и вытер их о свои джинсы.

— Итак, — Логан сложил ладони перед собой, сделав многозначительную паузу. — Кеннет выжил. Он получил несколько ранений, побывал в коме, но оказался живучим сукиным сыном. Эмма Спенсер погибла на месте. Девочка была ранена в плечо. Мальчик не пострадал, не считая психического потрясения. Это сухие факты. Большего я не знаю, и мне достаточно данной информации. Еще могу добавить, что не в правилах моего брата стрелять по женщинам и детям. Могу высказать свою уверенность, что такой исход не входил в его планы. Перестрелка, согласно некоторым свидетельствам, была стихийной. Женщина и девочка попали под перекрестный огонь. Люди Кертиса стреляли в Кеннета и только в него.

— Вас там не было, — с яростью выплюнул я. Облегчение, охватившее меня от известий что отец и близнецы живы, пересилило желание плюнуть в самодовольное лицо Логана. Сейчас мне во что бы то ни стало необходимо проявить стойкость и спокойствие. — Ваши бешеные псы били мою одиннадцатилетнюю сестру по лицу, а Кертис угрожал, что продаст Эби и Гектора в притон для извращенцев. Так что не говорите мне о правилах вашего брата. У него их нет. Он пришел в наш дом убивать и именно этим и занялся, — резко, но без лишней агрессии, сказал я.

— Ты можешь считать так, как тебе удобно, Джером, — равнодушно отозвался Логан. — Исправить уже ничего нельзя. Кертис поплатился за свою ошибку жизнью.

— А за что поплатилась моя мать? — с болью в голосе потребовал ответа я. Сказал, и перед глазами всплыло лицо Эммы, нежное, любящее. Ее ласковый голос и тёплые руки. «Привет, я привезла тебе подарок. Ты хочешь посмотреть, что внутри?» Конечно, я знал, что она не моя мать. Даже в пять лет я не был настолько наивным, но полюбил ее сразу. Их обоих. Они смотрели на меня так, словно я был им по-настоящему нужен. А когда она заговорила на-английском мое сердце полностью приняло ее. Этот язык мне был хорошо знаком, на нем с самой колыбели говорила со мной моя биологическая мать.

— В твоей жизни будет еще очень много случайных жертв , — ответил Логан бесстрастным сухим тоном, и я не понимал тогда, насколько пророческими окажутся его слова. — Так случается. Закон каменных джунглей беспощаден. Мы должны думать о живых, Джером, а мертвые пусть покоятся с миром.

— Вы будете мстить отцу за убийство Кертиса? — спросил я. Ответ был важен для меня, для планирования моих дальнейших действий. Надеяться на то, что мне удастся вырваться из всего это дерьма в одиночку было глупо, но я верил в своего отца — в Стивена Спенсера. У него есть коллеги в полиции, друзья, связи. Он не оставит меня здесь — в этом не может быть никаких сомнений. Отец придет за мной.

Логан Морган закинул ногу на ногу и, прищурившись, посмотрел на меня. Его взгляд был тяжёлым, пристальным.

— Если найдем, — коротко ответил он.

— Что это значит?

— Кеннет не просто везучий сукин сын, он еще и хитрый, как лиса, юркий, как крыса. Он второй раз попал в программу защиты свидетелей. Ты же в курсе, что твой отец родился и жил в Чикаго? Оба твоих отца, — Логан грубо хохотнул, и я стиснул зубы, чтобы не наговорить лишнего. — В первый раз под программу попала и Дайана, твоя мать, которая была в сговоре с Кеннетом. Ему следовало выбрать штат подальше. Поселившись в Миссури, он совершил стратегическую ошибку. Дайана оказалась умнее. Она выехала в Россию, став Дашей Ветровой. Ты даже не представляешь, сколько я заплатил за освобождение брата, я отдал на откуп своих лучший людей, а он прожил на свободе не больше полугода, а все из-за одного неугомонного полицейского. Но, как видишь, Кеннет повторил старый трюк. Мой брат в могиле, а он…. — голос Логана стал напоминать рычание бешеной собаки. Я испытал внутреннее удовлетворение от его бессильной ярости. Эти подонки заслужили все, что произошло.

— Теперь не обошлось без потерь, — прочистив горло, и овладев эмоциями, продолжил Логан. — Но, когда играешь с серьёзным противником, каждый день будь готов умереть. Несколько дней назад Спенсеры перестали существовать. Место их нового пребывания и имена неизвестны. Но мы найдем, Джером, — зловещая улыбка прорезала морщины в области носогубных складок на его лицо. — Не сомневайся. Морганы не забывают своих долгов.

Несмотря на обещания Логана, я с огромным трудом скрыл облегчение. Морганы не доберутся до моего отца, сестры и брата. Я ничего толком не знал о программе защиты свидетелей, но звучало это очень серьёзно и надежно. Папа на этот раз спрячется подальше от Миссури и Иллинойса. Он позаботится об Эби и Гекторе, и, как только все будет улажено, вернется за мной. Обязательно вернется. Мы стояли там, в гостиной плечом к плечу против пятерых вооружённых бандитов. Мы больше, чем отец и сын, мы команда. Нам необходимо держаться вместе. Отец найдет способ дать мне знак, весточку, где его найти, пришлет своих друзей или придет за мной сам, и мы снова будем все вместе. А сейчас мне нужно выждать время и сыграть роль послушного мальчика, смирившегося со своей участью.

— Что будет со мной? — хрипло спросил я, испытывая острое желание закурить, хотя никогда даже не пробовал, не сделал в жизни ни одной затяжки. В моей семье никто не курил. У отца были слабые легкие, а мама пришла бы в ужас, почувствовав на мне запах табака. Ожесточенно сжав кулаки, я заставил себя не думать о прошлом, не причинять себе боль воспоминаниями.

И снова Логан словно считал мысли по моим глазам, и, достав из черного глянцевого дорогого пиджака пачку «Лаки Страйк», закурил, выпуска кольца дыма, невозмутимо наблюдая за мной.

— Будешь? — проницательно предложил он. Я отрицательно качнул головой. Где-то под потолком раздался механический щелчок, потом появился шум. — Это вентиляция, Джером, — пояснил Логан. — Кстати, в комнате установлено видеонаблюдение. Везде. Даже в ванной. Это так, на всякий случай, если вдруг решишь сделать какую-нибудь глупость. За монитором круглосуточно находятся мои люди и лучше не доставлять им лишнего беспокойства. Наказание одинаково для всех, кто нарушает правила этого дома. Понимаешь меня?

— Я спросил, что со мной будет? — дерзким тоном повторил я, вызвав у Логана снисходительную улыбку.

— Ничего ужасного, Джером. Тебе повезло. Сейчас ты этого не осознаешь, но со временем поймешь, что я прав. Временные незапланированные каникулы для тебя закончились. Ты вернешься к учебе. Разумеется, не в свою школу, а в частную. Ты будешь учиться с детьми из привилегированных семей. Потом поступишь в университет Сент-Луиса, получишь бизнес образование. Я бы мог отправить тебя в Йель или Гарвард, но мне будет спокойнее, если ты будешь поблизости. Не уверен, что могу тебе доверять. У тебя будет совершенно иная, качественная жизнь. Дорогая, роскошная. Ты получишь все, о чем даже не мечтал в том домишке, в котором рос со Спенсерами. Люксовые автомобили, бредовые вещи, современные гаджеты, лучшее образование, ну, и самые горячие и красивые девушки.

— Мне это не нужно, — тряхнул головой я.

Логан рассмеялся. Грубо, резко. Цинично. Он мне не верил, думал, что во мне говорит упрямство, гордыня. Но это не так. Человек, у которого есть любовь, счастье, дом, в котором звучит смех, никогда не задумывается о материальных благах. И никогда не променяет то, что имеет, на перечисленные в списке Логана пункты. У меня было все необходимое. Я был счастливым парнем. Я ни в чем не нуждался. У меня была классная девчонка, мотоцикл и лучшая семья в мире. Я планировал стать полицейским, как мой отец и защищать улицы Сент-Луиса от наркоторговцев и сутенеров. Я никогда не мечтал о люксовой жизни. Сейчас у меня нет ничего, но меня не устраивает предложенная Логаном Морганом альтернатива.

— ЭТО, мой мальчик, нужно всем. Нищие супергерои часто бравируют своей гордостью и принципами. Что дала принципиальность Кеннету Гранту? Тебя же ждет совершенно другое будущее. Ты просто еще не знаешь, как власть, богатство и роскошь меняют людей. Это самая приятная из зависимостей. Знаешь поговорку «деньги не пахнут»? Так вот она сработала даже с твоим кристально честным папашей. Пять миллионов исчезли во время задержания Кертиса семнадцать лет назад. И ни разу нигде не вспыли. Это говорит о том, что Кеннет чертовски умен.

— Отец никогда бы не взял чужое. И он бы не подставил нас всех под удар ради денег, — резко возразил я.

— А кто говорит, что Кеннет приберёг эти деньги для себя? Уверен, что он подумал о вашем будущем. И появление Кертиса стало для него неприятной неожиданностью. Он не думал, что кто-то узнает его. Моему брату дали двадцать пять лет, и Кеннет списал его со счетов. По большому счету у семьи не было бы к нему претензий, Джером. Он полицейский и выполнял свою работу. Мы не преследуем людей за то, что они выполняют свои обязанности. Если бы не одно, но… Два «но». Сговор с Дайной и воровство. Пять миллионов — крупная сумма. Спустя семнадцать лет она не стала менее весомой, чем тогда. Я уверен, что Кеннет знает, где находятся исчезнувшие пять миллионов. И Дайана знала. Только у Кеннета был мотив убрать ее. Если я ошибаюсь, то почему он вернулся за тобой в Россию? Чувство вины? Это в его духе, Джером. Просто подумай логически, отключи эмоции. Как Кеннет, вообще, нашел тебя? Ты не видишь очевидной связи? Если он знал, где искать тебя, значит, знал, где находится Дайана, — Логан сделал паузу и глубоко затянулся сигаретой. Выстрелил в меня острым взглядом, выпустил в мою сторону струю серого дыма.

— Это Кеннет убил ее, Джером, — уверенно заявил он. — Не лично, конечно, но по его наводке. Возможно, она хотела вернуться домой, в Штаты или потребовала свою долю на воспитание ребёнка. Ответы знает только Кеннет Грант, и где бы он ни прятался, мы найдем его и зададим столько вопросов, сколько будет необходимо, чтобы узнать правду и вернуть то, что принадлежит нам.

— Я в это не верю, — сквозь зубы процедил я. — Отец был настоящим героем.

— Все отцы герои для своих сыновей. Мой тоже был, хотя… — Логан ухмыльнулся, оскалив зубы в циничной улыбке. — Нет, не был. Я просто никогда не питал иллюзий в отношении людей. Купить можно каждого. Использовать, заставить играть по своим правилам. Это тонкая, иногда ювелирная работа, Джером. Ты научишься, я уверен.

— Я ненавижу вас. Всех вас. Как вы можете заставить меня принять ваши правила? — с вызовом спросил я. Если бы в моих руках оказалось оружие, я бы без сомнения выстрелил в самоуверенное лицо Моргана.

— Я говорю с тобой, как со взрослым, Джером, — на лице Логана промелькнуло разочарование. — А ты реагируешь, как обиженный мальчик. Мое детство закончилось в десять лет, когда у меня на глазах расстреляли целую семью в одном из криминальных районов Чикаго. Отец взял меня с собой на встречу со своими «деловыми партнёрами». Он хотел, чтобы я знал о существовании другой жизни, о гетто и тех диких условиях, в которых существуют люди.

— Эти гетто создали такие, как вы! — воскликнул я, чувствуя, как от ярости горит в груди.

— Мой мальчик, общество всегда делилось на сильных и угнетённых. Наша цель — организовывать правила сосуществования разных слоев общества. Даже неуправляемых чернокожих гангстеров можно заставить соблюдать правила. Миром правят сила, власть, деньги и транснациональные компании. Миром правят такие, как мы. Я подвожу тебя к очевидному выбору. Хочешь ты быть внизу социальной цепочки, или встанешь рядом с нами?

— Я хочу вернуться к той семье, которая у меня осталась, — твердо чеканя каждое слово, произнес я. Глаза Моргана вспыхнули, он затушил сигарету в чашку, которая стояла на столе.

— Мы, Джером. Мы! У тебя остались, — потеряв терпение, рявкнул Логан. — Забудь о Спенсерах. Их больше нет в твоей жизни и не будет до тех пор, пока я не найду Кеннета и не призову к ответу.

— Тогда я надеюсь, что этого никогда не произойдёт, — не отводя взгляд, сказал я. Ленивая улыбка появилась на губах Логана.

— Упрямый, — хмыкнул Логан. — Кертис был таким же. Спор наш бессмысленнен сейчас, Джером. У тебя впереди годы обучения. Потом престижная работа в крупной дочерней компании, принадлежащей многоотраслевой корпорации «Медея». Кертис несколько лет занимал пост президента корпорации, пока не совершил роковую ошибку, стоившую ему свободы. Мы занимаемся бизнесом, Джером. Мы не преступники. Я говорил уже об этом. Но, чтобы бизнес процветал, иногда приходится переходить черту. Я дам тебе время до завтра. Подумать, прийти в себя и принять ситуацию. Вечером я хочу видеть тебя на семейном ужине.

У меня был наготове резкий ответ, но я удержал ядовитые грубые слова, прикусив язык. Дразнить тигра на его территории — глупая затея. Отец всегда говорил, что бросать вызов тому, кто превосходит тебя физически неблагоразумно и опасно. Если не можешь победить врага силой, значит, нужно использовать разум и хитрость.

Вечером, в обычное время ко мне заявилась Лиен, и я привычно повернулся на кровати лицом вниз. Лекарство в вену она вводила только первые два дня, а потом мне все же пришлось показать свой зад. Сначала я немного смущался, но очень быстро привык к процедурам, воспринимая девушку, как профессиональную медсестру. Кем она была на самом деле, выяснить так и не удалось. На мои вопросы Лиен не отвечала или делала вид, что не понимает, о чем я ее спрашиваю, объясняя это плохим знанием английского. Конечно, она лукавила. В этом доме, вообще, не любили отвечать на вопросы. На любые, даже самые банальные и безобидные.

— Нет, повернись, — неожиданно попросила Лиен, когда я уже начал спускать джинсы. Надо заметить, что английский у нее отменный, хотя легкий акцент и присутствует. Я без всякой задней мысли, выполнил просьбу приставленной ко мне «медсестры». Подтянул штаны обратно, сел и начал застегивать ремень, отмечая, что Лиен выглядит как-то иначе. Во-первых, она распустила волосы, во-вторых, ярко накрасила глаза, а в-третьих вместо строгой юбки блузы с глухим воротом, на ней красовалось короткое свободное алое платье на бретельках. Я недоуменно нахмурился, скользнув взглядом по стройным ногам девушки. Лиен приблизилась ко мне с кошачьей грацией, которую я раньше в ней не замечал, и улыбнулась, демонстрируя ровные красивые зубы. А она очень даже ничего, промелькнула шальная мысль. Миниатюрная, смазливая и на вид не больше двадцати лет, хотя хрен их разберешь этих женщин.

— Не застёгивай, — произнесла девушка чувственным голосом, и накрыла мои руки своими ладонями, разводя их в стороны. Лиен поставила колено между моих ног, и наклонилась. Ее грудь, натягивающая красный шелк оказалась практически на уровне моего носа. Она напилась, что ли? Или приняла что-то запрещенное? Сердце пустилось вскачь, разгоняя кровь по венам и концентрируясь в районе паха, по которому «медсестра» как бы невзначай провела своей точеной ножкой.

Меня бросило в жар, когда Лиен расслабила ремень на моих джинсах и потянула вниз собачку молнии на ширинке.

— Что ты делаешь? — растерянно спросил я, не совсем понимая, как стоит реагировать на манипуляции девушки.

— Тебе отменили уколы, — ответила она, но на самом деле это никак не объясняло ее странных действий. Сопротивляться было глупо, да и не хотелось вовсе. Облизав пересохшие губы, я позволил женским рукам стянуть с меня джинсы вместе с боксерами до колен. Проделав это, Лиен выпрямилась и удовлетворенно остановив взгляд на моем красноречивом свидетельстве заинтересованности в ее присутствии, медленно спустила бретельки с хрупких плеч, позволив платью упасть к нашим ногам, представ перед мной в абсолютной наготе. Я издал сдавленный стон, жадно созерцая голую красавицу с шелковистой кожей, тонкой талией, округлыми бёдрами и высокой точёной грудью. В одежде она казалась худышкой, но сейчас обманчивое впечатление рассеялось. Черт возьми, моим одноклассницам было бы трудно конкурировать с потрясающими чувственными формами Лиен.

— Я надеюсь, новая терапия придется тебе по вкусу, — улыбнулась девушка. — Тебе нравится? — ее голос прозвучал хрипло. Она опустилась на колени, положив теплые ладошки на мои бедра, скользнула руками вверх, поднимая мою футболку и прикасаясь горячими влажными губами к моему прессу.

— Еще как нравится, — выдохнул я, чувствуя, как напряжение в паху становится невыносимым. Мне и в голову не могло прийти подобное. Мысли в последние дни были заняты чем угодно, но не сексом или эротическими фантазиями. Однако у тела свои законы. Глаза видели красивую обнаженную девушку, искусно ласкающую меня, гормоны кипели. — А тебе? — задыхаясь, спросил я, когда я ее губы замерли в миллиметре от моего члена. Ладонь девушки сжала основание эрекции, мягко прошлась по всей длине. Она посмотрела на меня вишневыми блестящими глазами. Я резким движением стянул с себя футболку, откидываясь назад, и позволяя тонким умелым пальчикам вытворять все, что угодно их прелестной обладательнице. Тяжелое дыхание вырвалось из груди, и я непроизвольно подавался бедрами на каждое движение ее ладони.

— У тебя красивое тело, Джером. Ты очень симпатичный парень. Уверена, что тебе не раз об этом говорили. Это же не первый раз, нет? — вопрос застыл в распахнутых глазах Лиен, и я хрипло застонал, когда ее язык скользнул по моей головке. Отрицательно качнул головой.

— Я не девственник, если ты об этом, — пробормотал я, толкаясь в теплые губы девушки. Она лукаво улыбнулась, чуть отстранившись, и плотнее обхватывая эрекцию.

— Это хорошо, что мне не придется бороться с ненужной скоромностью, — прошептала девушка, резко вбирая меня практически полностью. Я задохнулся от мощных острых ощущений. Девчонки, с которыми я занимался сексом, так не умели. Их ласки были смущенными, неловкими, или же они просто пассивно позволяли трахать их, не проявляя никакой активности. Только одной удалось стать исключением из правил. Сейчас я не имел права думать о ней, но не мог не думать. Я знал, что она потеряна для меня точно так же, как и мои близкие. Ее лицо так ярко и внезапно всплыло в моей памяти, причиняя резкую боль, что на мгновение мне стало трудно дышать. Должен ли я испытывать чувство вины за то, что позволяю Лиен удовлетворять меня своими умелыми губами? Имею ли я право на удовольствие, в то время как моя жизнь превратилась один сплошной кромешный кошмар?

Пошло все к черту. Я отключаю мысли, память и все, что не имеет отношения к происходящему сейчас. Запускаю ладонь в темные волосы, закрывая глаза и отдаваясь нирване. Я даже и предположить не мог, что женский рот способен принять так много. Я чувствовал бархатистое горло Лиен, ее язык, скользящий по каждой напряженной вене, проваливаясь в чувственный экстаз. Грязное, но такое сильное удовольствие. Пир во время чумы, наверное, выглядит именно так. Черт, а ведь я оказался прав, когда, увидев Лиен впервые, сделал предположение об ее истинном положении в доме. Я старался не думать, кому еще девушка оказывает подобного рода услуги, и мне было плевать, если честно. Я получил нечто большее, чем рассчитывал. Новое лекарство оказалось в разы лучше, чем ее волшебные уколы. Я обрел новый для себя способ избавления от тяжелых мыслей, от боли, чувства вины и острого одиночества, которое преследовало меня ежеминутно. Секс подарил кратковременное, но такое желанное забвение и удовлетворение; отсутствие каких-либо мыслей в голове, кроме сосредоточенного и острого желания продлить чувственную игру с вылощенной фантазией о покорной и готовой на все безропотной рабыне. Разумеется, я не собирался причинять ей боль или делать что-то против ее воли. Жестокость никогда не входила в черты моего характера… До определенного момента.

— Я хочу вставить. Ты позволишь? — тяжело дыша после мощной разрядки в нежное горло Лиен, прохрипел я. Девушка вытерла с губы бумажной салфеткой остатки спермы, которую глотала, не морщась, чем поразила меня еще больше. Ни она бы из моих ровесниц не позволила подобного.

— Тебе не нужно спрашивать. Делай все, что тебе хочется. — Ласковым шепотом произнесла Лиен слова, о которых мечтает не только каждый парень семнадцати лет, но и любой взрослый мужчина. Ее взгляд с легким удивлением замер на моей не опавшей и с каждой секундой набирающей силу эрекции. Я и сам был удивлен не меньше. Стресс, в котором я пребывал последние дни, подействовал на мои физические реакции — другого объяснения своему неудовлетворённому, голодному состоянию даже после того, как кончил, я не видел.

Лиен легла на кровать, не сводя с моего лица кошачьего томного взгляда и развела свои стройные ноги в стороны, заставляя одним своим призывным взглядом кипеть от нетерпения. Ее промежность была гладко-выбритой, нежно-розовой и блестящей от влаги, которая подтверждала вибрации сексуального желания, которые исходили от тела девушки.

— Я хочу, чтобы и тебе тоже хотелось, — признался я без тени смущения, опускаясь коленями на кровать и притягивая ее бедра к своим.

— Я хочу, Джером. Даже не сомневайся, — щеки девушки порозовели, губы приоткрылись, она шумно задышала, когда я вошел нее и начал резко и мощно двигаться. Я не мог, и не хотел останавливаться, и хриплые стоны девушки только подстёгивали мое неистовое желание брать ее бесконечно долго, медленно, размеренно, грубо, нежно, пока обессиленные, потные, задыхающиеся мы, наконец, не отлипли друг от друга.

Когда я очнулся, за окном уже стояла глубокая ночь. Глаза Лиен в полумраке моей темницы казались огромными, в них плескалось странное нечитаемое выражение. Она ласково провела пальцами по моей щеке и явно что-то хотела сказать, но так и не решилась. С запоздалым смущением я вспомнил слова Логана о камерах в комнате.

К черту стареющего извращенца. Надеюсь, он оценил представление.

— Ты придешь еще? — спросил я, расслабленно развалившись на кровати, когда, одевшись, Лиен двинулась к двери.

— Если ты этого хочешь, — ответила девушка, не оборачиваясь. Ее силуэт в сумрачном свете казался таинственным и невероятно-сексуальным.

— Завтра? — я наделялся, что в моем голосе не прозвучала надежда.

Лиен обернулась, и я скорее почувствовал, чем увидел ее улыбку.

— Как насчет утренних процедур? — с чувственным обещанием в голосе поинтересовалась она.

— Жду с нетерпением, Лиен, — хрипло прошептал я, снова задаваясь вопросом, а правильно ли испытывать подобные похотливые мысли, находясь в доме врага? Не должны ли меня волновать вынашивания планов мести?

Однако тогда я даже не задумывался о том, что подарок Логана в образе соблазнительной медсестры, готовый выполнить все мои пожелания, является ничем иным, как способом манипулирования, одним из способов, которые он постепенно использовал на мне.

— Я тоже, Джером. Это было неожиданно и приятно.

— Ты всем так говоришь, — нахмурившись, бросил я.

— Да, — кивнула она. — Но тебе я говорю правду.

Однако моим планам на утренние процедуры с Лиен не суждено было осуществиться. Хотя утро начиналось неплохо. Я проснулся энергичным и полным сил, почти час занимался спортивной разминкой. Потом принял душ, побрился и даже впервые за последние дни взял новую одежду из той, что оставили для меня в гардеробном встроенном шкафу — простую голубую футболку без надписей и спортивные удобные брюки. Нижнее белье я не надел, предвкушая встречу с хорошенькой азиаткой. Чем меньше снимать шмотья, тем лучше.

Но вместо смазливого личика и стройной фигурки, в дверях появился Логан Морган собственной персоной. Сегодня он был в стильном костюме стального, почти серебристого цвета, молодящего его на пару лет. Нет, на стареющего извращенца он был абсолютно не похож. И глядя на его широкоплечую статную фигуру, я невольно подумал о том, пользуется ли он Лиен или, может быть, Зак, который старше меня лет на шесть-семь. Или оба? Ответ скорее положительный, но я не собираюсь думать об этом сейчас.

— Я вижу, ты сегодня в лучшем расположении духа, Джером, — вместо приветствия заявил Логан. Он неторопливо и уверенно прошел к окну и достал пачку сигарет, предусмотрительно поставив на подоконник пепельницу, которой еще вчера в комнате не было. Повернувшись ко мне лицом, Логан закурил, наблюдая за мной внимательным цепким взглядом.

— Я рад, что Лиен удалось поднять тебе настроение. Она обладает массой талантов, не правда ли? — иронично улыбнулся Морган.

Я сцепил зубы, но ничего не ответил. Меня внезапно прошибла мощная испепеляющая волна ярости, и я сжал ладони в кулаки, пряча их в просторных карманах спортивных брюк. Ублюдок ждет от меня благодарности? Выкуси, урод. Я буду трахать твоих шлюх, буду пользоваться твоими деньгами, вещами и прочим, но никогда ты не получишь от меня ни капли благодарности. И придет день, когда ты будешь подыхать у моих ног, умоляя о прощении и пощаде. И я буду точно так же смотреть на тебя, как ты на меня сейчас. С чувством удовлетворения, уверенности и презрения. Дай мне время, Морган. И вы все заплатите за то, что сделали.

— Ты прав. Не будем о шлюхах. Я пришел уточнить, готов ли ты к ужину в кругу твоей новой семьи, который состоится сегодня в восемь вечера в гостиной этого прекрасного гостеприимного дома, — его пристальный взгляд впился в мое лицо. Я с трудом сохранил самообладание. «Твоей новой семьи». Как бы не так, сукин ты сын.

Я сделал вид, что раздумываю над его вопросом, и Логан снова предложил мне сигарету. На это раз я не отказал. Первая затяжка оказалась провальной. Я задохнулся дымом, закашлялся, вызвав у Моргана приступ снисходительного веселья. Вторая затяжка далась уже лучше, а с третьей я полностью понял принцип вредного навыка. Плохие привычки на удивление быстро осваиваются даже безнадежными дилетантами.

— Ты быстро учишься, Джером, — хмыкнул Логан, рассматривая меня снисходительным взглядом. — И как я успел заметить у тебя тоже немало талантов. Отличные успехи в школе, нехилая спортивная подготовка, положительные характеристики от преподавателей, множество наград за участие в соревнованиях и олимпиадах. У тебя аналитический и быстрый ум, ты стрессоустойчив, обаятелен. Лиен просто сражена твоими особыми способностями и рвется работать только с тобой. Кстати, я выполнил ее пожелание. Так что забудь о брезгливости.

— К чему эта долгая презентация моих талантов? — холодно осведомился я, уверенно приближаясь к своему врагу почти вплотную. Он ниже меня. Это наполняет ощущением обманчивой власти и превосходства. Однако взгляд Логана, которым он смотрит мне в глаза, ясно дает понять, что этот противник мне не по зубам. Пока не по зубам.

Протягивая руку за его спину, я скидываю пепел в хрустальную пепельницу. Логан абсолютно невозмутимо реагирует на вторжение в его личную зону комфорта. Я отстраняюсь на два шага, и снова затягиваюсь сигаретой. Не так уж плохо, кстати. Расслабляет, успокаивает, отвлекает…

— К тому, что ты неглупый парень, Джером, — продолжает Логан. — И если будешь вести себя разумно, то перечисленные достоинства помогут тебе преуспеть и занять весомое место в обществе.

— Твое место? — спрашиваю я, нагло улыбаясь.

— Все зависит от тебя, мальчик, — пожав плечами, неопределённо отвечает Логан. — Так, что насчет семейного ужина?

— Я согласен, — быстро киваю я. Черты лица главного из Морганов расслабляются. Он удовлетворённо улыбается. И протянув руку, хлопает меня по плечу.

— Ты намного смышленее, чем мой старший сын. Ты его видел. Он привез тебя сюда, Джером, — покровительственным тоном говорит Логан. — Не подведи меня.

Я снова игнорирую слова Моргана, считая кощунственным сказанное им вслух сравнение. У этих людей что-то не так с семейными ценностями.

— Тебе придется надеть костюм для вечернего мероприятия. Одно из правил, Джером, — сообщает Логан. — Есть еще несколько, которые тебе необходимо знать.

Затушив сигарету, я сажусь на стул, откинувшись на спинку, и выжидающе смотрю на Логана. Я понимаю, что он не уйдет, пока не скажет все, что запланировал.

— Первое и самое главное правило, — деловитым тоном начинает Логан. — Ты никогда и ни с кем, кроме меня, не говоришь о своей биологической матери и приемных родителях. Никакой личной информации. Никому. Никогда. Даже в постели. Особенно в постели. Ты Морган и этого достаточно. Твои новые документы уже готовы. Телефон получишь вечером. Все звонки отслеживаются, поэтому даже не пытайся связаться с полицией, там у нас все схвачено. Забудь о школьных приятелях и подружках. Их с этого дня тебя не существует. Встретишь на улице, пройдешь мимо, окликнут, скажешь, что обознались. Далее. Относительно перемещения… До новой школы и обратно будешь ездить с сопровождением. Это временная мера. Так надо. Никаких личных поездок. Особенно ностальгического характера. Твой дом теперь здесь, и другого не существует. Коттедж Спенсеров полностью уничтожен пожаром. Сейчас на его месте уже строится другой дом. Поэтому нет никакого смысла пытаться обойти мой запрет и навестить родные места. Еще один важный момент, но к этому правилу мы еще не раз вернемся. Все дела семьи остаются в стенах дома. Ты не можешь обсуждать их с третьими лицами. Список доверенных людей тебе будет предоставлен. Я хочу, чтобы ты уяснил, Джером, на будущее — мои правила не обсуждаются, не оспариваются, а беспрекословно исполняются. Это для твоего же блага. Я говорю — ты делаешь. Все понятно?

— Да, — киваю я, подавляя внутренне стремление проявить характер и начать спорить прямо сейчас.

— Очень хорошо. Я знал, что ты не дурак. Есть еще несколько запретов, которые касаются тебя лично. Никаких наркотиков, алкоголя и посторонних шлюх в моем доме. Если надоест Лиен, я пришлю другую. Выбор у меня большой, ты не будешь разочарован. Есть вопросы? — поправив петлю галстука с геометрически рисунком, спрашивает Логан.

— Как мне обращаться к тебе? — прищурив глаза, спрашиваю я.

— Логан. Не надо лишних церемоний. Мы же семья, — Морган оскалил зубы в хищной улыбке, которая противоречила его словам. — Что-то еще?

— Да. Ты сказал, что не был в курсе того, что Кертис задумал личную месть.

— Все верно, — утвердительно качает головой Логан.

— Зак привез меня в этот дом сразу после случившегося, сказав, что он принадлежит новому главе семьи. Не слишком ли оперативно, ты тут появился? — озвучиваю свои давние сомнения в отношении правдивости версий Логана, глядя в его непроницаемые стеклянные бледно-голубые глаза.

— Информация о планах Кертиса нам поступила утром, — спокойным уверенным тоном произносит Морган. — Я вылетел сразу, как только смог. Мы опоздали, Джером. В случившемся есть доля моей вины, но мой брат хорошо прятал свои секреты и редко следовал правилам, которые устанавливал для других. Ответственность за его непродуманные действия, которые привели к трагедии, легла на мои плечи. И поэтому я здесь.

— А как насчет Дайаны? Моей биологической матери? — требовательно спрашиваю я.

— Ты помнишь ее? — взгляд Логана меняется, становится настороженно-острым.

— Нет, — ложь.

— Совсем ничего? — вопросительно прищурив глаза, настаивает он.

— Абсолютно.

— Это очень хорошо. А теперь забудь даже ее имя. Это в твоих же интересах.

— Кто такой Квентин Моро? — задаю я финальный вопрос, понимая, что не добьюсь от Логана большей информации. Ни один мускул не дрогнул на лице мужчины, когда он услышал названное мной имя.

— Действующий президент корпорации «Медея», избранный правлением после отстранения моего брата, — коротко отвечает он.

— Почему Кертис сказал, что я должен его остерегаться?

— Кертис и Квентин очень часто не сходились во взглядах на ведение бизнеса. У них имелись и территориальные разногласия, и споры. Я уже говорил, что твой отец не всегда умел договариваться. Если это все, что ты хотел у меня спросить, то я вернусь к своим делам, и после обеда пришлю Лиен. Она поможет тебе расслабиться и собраться к ужину. За тобой придут без двух минут восемь. Опоздания в моем доме тоже недопустимы. Если все пройдет хорошо, и ты поведешь себя правильно, то сюда больше не вернешься. Если нет, будем продолжать воспитательные меры. Прояви благоразумие, Джером, и цени мое хорошее расположение. Я могу быть очень добр и щедр, но есть и абсолютно противоположная альтернатива.

Логан выходит в коридор, и дверь за ним со скрежетом закрывается, срабатывает механический замок, и я снова ощущаю давление стен своей тюрьмы. Не верил ничему, что поведал Морган, прикрываясь какими-то благородными целями и оправданиями. Однажды я выясню все правду и найду способ наказать каждого, кто превратил мою жизнь в кошмар. Надо только немного подождать. Один я не справлюсь. Я знаю, кто поможет мне призвать к ответу виновных. Он придет за мной. Придет.

2008–2014 года. Сент-Луис.

Переждать какое-то время… Когда я рассуждал таким образом, в моем представлении этот срок варьировался от недели до месяца. Потом я расширил его до полугода, но не переставал ждать каждый день. Иногда меня охватывали паника и отчаянье, и я впадал в уныние, теряя надежду.

Кеннета Гранта для меня не существовало. Это был мифический персонаж, о котором мне рассказывал Логан, пытаясь украсть у меня самое главное — веру в то, что моя прошлая жизнь была настоящей. Точно также для меня не существовало Кертиса Моргана с его кровной местью.

Я думал обо всем, что произошло, думал часами, анализируя каждый кадр из событий той ночи, и все, что случилось после. Я искал оправдания и причины, по которым отец не может вытащить меня из этого чертова семейного гадюшника Морганов. Меньше всего я хотел, чтобы отец подвергал риску себя и близнецов. И, если нет способа вернуться за мной, я… приму это, смирюсь. Ради отца, ради Эби и Гектора. Они заслужили лучшую жизнь, спокойную, свободную от преследования Морганов. Да, я заставлял себя так думать, но в глубине души продолжал ждать. В глубине души мне хотелось кричать и бросаться на стены от отчаянья, ярости и боли. В глубине души я знал, что тоже заслужил лучшую, тихую и спокойную жизнь. Я не сделал никому ничего плохого. Я любил своих родителей, сестру и брата. А они любили меня. И в одно мгновение у меня отобрали их, убили мою мать. Женщину, которая принесла свет и солнце в мою жизнь. То, что Эмма Спенсер сделала для меня, не измерить словами. Я видел собственными глазами, как она умирала. Вместе с ней умерла часть меня. Возможно, я потерял их всех. Маму, отца, Гектора и Эби… Больше никаких чудес. Я знаю… все закончилось.

Я ненавижу Морганов, в целом и каждого поодиночке. Ненавижу их каждую минуту, каждую секунду своего существования. Это разъедающее темное чувство пропитывает меня насквозь, оставляя внутри черные дыры, в которых исчезает все лучшее, что было во мне когда-то. Мечты, надежды, планы, иллюзии, которыми живут простые люди, не ведающие, что творится за кулисами этого мира.

Попадая в ад, ты или сгораешь, или становишься одним из этих демонов, которые правят кровавым пиром — третьего не дано. Я знал, что Морганы не позволят мне уйти, пока не выполню предназначенную мне роль. Если я попытаюсь сбежать — меня вернут обратно, буду спорить — отправлюсь в запертую комнату с бронированным окном. Откажусь повиноваться — мордовороты Логана с удовольствием покажут мне, что я неправ. Морганы не гнушались физическими наказаниями. Логан считал, что через боль уроки усваиваются лучше, и к концу следующего года я был с ним практически согласен. Он дрессировал меня, как загнанного в угол и огрызающего щенка, и в какой-то момент поверил, что у него получилось. Логан не учел одного — человек отличается от животного силой духа, разумом и умением приспосабливаться к любым условиям ради собственного выживания. Сдаются только те, кому не за что сражаться, и я не вхожу в их число.

Последний год я оканчивал уже в другой школе, которая находилась в элитном районе Ladue. Школа для избранных: избалованные манерные сучки, высокомерные мажоры. Я был там изгоем, и на меня смотрели отчасти со страхом, отчасти с пренебрежением, считая больным социапатом, после того, как я избил одного из популярных красавчиков Троя Маркулиса. Сейчас я даже не вспомню, что послужило причиной. Он просто сказал то, что мне не понравилось, и я отреагировал. Больше ко мне никто не пытался подходить. Я ни с кем не общался. Я ненавидел и своих одноклассников тоже, хотя они не были виноваты в том, что их родители, наделенные властью и богатством, сукины твари. Однако ужасная репутация действовала на дочерей судей, банкиров, прокуроров, политиков, адвокатов и бизнесменов, как особый вид афродизиака. Их притягивало мое темное обаяние, и вызов, который я всем своим видом бросал окружающему меня обществу. Все эти пафосные куклы знали, кто я, и, устраивая короткие свидания в раздевалке или туалете, конечно же, понимали, в какую опасную игру играют. Но чем неадекватнее я вел себя, тем сильнее эти идиотки меня хотели. Я не был против. Несмотря на испытываемое мной отвращение к пустоголовым куколкам, отказывал я только единицам — самым страшненьким. С физиологией не поспоришь. Мне только исполнилось восемнадцать, и я испытывал те же потребности, что и мои одногодки. Скажу больше, я искал некое утешение в своем распутстве. Мной владели гнев и ярость, и я выливал их на наивных идиоток особым образом, который устраивал обе стороны. Ни одна не осталась неудовлетворённой. Это не хвастовство, так и было. Для своего возраста я имел довольно внушительный опыт, против которого у глупышек не было ни одного шанса. Лиен многому меня научила, но в силу возраста я стремился к разнообразию. В доме время от времени появлялись и другие девушки. Блондинки, шатенки, рыжие. Разных национальностей и уровней образованности, но их основной навык, который меня интересовал, был на высоте. В некоторых вопросах Логан был верен своему слову, и если он пообещал лучших, то только лучшие меня и удовлетворяли. Девушки исчезали так же внезапно, как и появлялись, а Лиен оставалась. Я не задавал вопросов, не думал о моральной стороне вопроса. Мне не было никого жаль, потому что меня тоже никто не пожалел. Ни меня, ни мою семью.

За пределами школы и огромного особняка Морганов на «Central West End», у меня практически не было никакой самостоятельной жизни. До школы и обратно меня доставляли в сопровождении телохранителя и шофера в глянцево-черном Мерседесе. Как я узнал во время одного из пафосных неуютных и напряжённых до скрежета зубов семейных ужинов, дом был приобретен Кертисом Морганом в тот момент, когда он вышел на след моего отца. Сфера его интересов располагалась в Чикаго, сюда же он приехал с одной целью… Или, скорее, с двумя целями. Занимал ли я первое место в его шкале ценностей, или все же второе? Ответа на этот вопрос я никогда не узнаю наверняка. Предположения и догадки — это все, что мне осталось. Глупо надеяться, что кто-то из Морганов скажет мне правду.

Кертис расстроил планы семьи своей вендеттой и внес сумятицу в имеющую схему. И, разумеется, они не были ему благодарны. Ни Логан, ни другие члены семьи не говорили вслух, но срочный переезд в Сент-Луис и вынужденная задержка здесь для Логана и его супруги стала не самым приятным сюрпризом, не говоря уже о свалившейся на голову обузе — то есть обо мне. Они исполняли волю Кертиса, так было нужно. Правила, которых я никогда не понимал, или не принимал. Биологический отец распланировал мое будущее, и его наследники следовали завещанию главы семьи. После окончания университета меня ждала руководящая должность в огромном офисном небоскребе в Даунтауне с видом на знаменитую арку, возвышающуюся над городом и являющуюся его визитной карточкой, на помпезный Капитолий на береге Миссисипи и многочисленные парки. Но эта идеалистичная красивая картинка моего будущего была лишь внешней стороной дела, яркой оберткой, внутри которой пряталась гнилая начинка. Радужные перспективы, которые обещал мне Логан, не были тем, чего я хотел на самом деле.

Но меня никто не спрашивал. Я был марионеткой, игрушкой для нового диктатора, наслаждающегося своей властью. Не только надо мной. Но и над другими членами семьи. Я неоднократно наблюдал, как Логан бил по лицу Зака, своего взрослого сына, за то, что тот осмеливался в чем-то возразить ему. Зак Морган присутствовал на семейных ужинах не так часто, большую часть времени парень работал в Чикаго. Но напряжение между сыном и отцом было осязаемым. Доставалось и Эрике — жене Логана, которая постоянно ныла, что хочет вернуться домой. И его малолетним дочерям Клариссе и Марии, за то, что не умели вести себя за столом. Со временем Эрика смирилась, перестала жаловаться и разговаривать вообще. Я подозревал, что супруга Логана нашла утешение в наркотических грезах, но это были исключительно мои предположения. Особенное место за столом во время идиотских семейных сборищ занимала еще одна гротескная персона. Самый возрастной и безумный член семьи. Меридит Морган являлась матерью братьям Морганам, а мне приходилась бабушкой. Безумная, вечно бубнящая себе под нос суеверный бред старуха с обвисшей кожей и рыбьим пустым взглядом, в бархате и кружевах; каждый день меняющая парики. Периодически бабулю помещали в клинику для душевно больных, но через пару месяцев она снова занимала свое место за столом, угрожая всем судным днем и проклятием. До меня дошли слухи, что Меридит тронулась умом, когда прямо на улице на ее глазах в упор расстреляли Даниэла Моргана — ее мужа. Когда случилась трагедия, сыновья уже были достаточно взрослыми, чтобы позаботиться о себе и матери. Кто стрелял в деда и почему — меня интересовало мало. У меня была своя трагедия и боль, и свои виновные, которых я жаждал наказать.

Куда больше, чем убийство Даниэла Моргана и свихнувшаяся бабуля, меня потрясло знакомство со старшим братом по биологическому отцу и мачехой. Джош и Аннабель. Высокомерная жертва пластических хирургов Аннабель возненавидела меня точно так же, как я ненавидел их всех… за исключением Джоша. Старшего брата я ненавидеть не мог и на то была веская причина. Джош Морган родился с серьезными отклонениями и нарушением центральной нервной системы, вследствие чего он сильно отставал в развитии, и не мог самостоятельно ходить. Каждый вечер сиделка привозила Джоша к столу на инвалидном кресле, но ни разу никто из членов семьи не бросил ни одного взгляда в его сторону, не попытался заговорить. Даже мать. О нем заботились, кормили с ложечки, хотя он вполне мог есть самостоятельно, возили на прогулку, в больницу, но все это делали посторонние, постоянно меняющиеся люди. Джош не был идиотом. Он все понимал и мог говорить, но его развитие остановилось на уровне двенадцати-тринадцати лет, хотя на момент моего появления в доме Джошу уже исполнилось восемнадцать. Это немного странно, но он был старше меня всего на пять месяцев. По всей видимости, мой биологический папаша не терял времени даром, усилено пытаясь оставить свой генетический след в истории человечества. Когда Кертиса Моргана посадили, новорожденному Джошу было всего несколько недель. Больной слабый мальчик, которого отец так ни разу и не подержал на руках, потому что ребенок находился в реанимации первые три месяца своей жизни. Интересно, испытывал ли он чувство вины за то, что первенец родился с огромным количеством патологий? Или свалил всю ответственность на супругу, и поэтому она так ненавидит собственного сына? Когда за столом разворачивалась нешуточная дискуссия, Джош начинал мычать, пытаясь внести в свою лепту, за что частенько получал по губам от Аннабель и полное презрения «заткнись, дебил». В эти моменты мне хотелось встать и задушить ее собственными руками. Однако у меня прав было еще меньше, чем у Джоша. И чтобы я ни сделал и ни сказал — ничего бы не изменилось.

Я пытался, но никак не мог понять поведение Аннабель. Джош был ее сыном. Единственным. Не его вина, что он родился таким. Я неоднократно представлял, как однажды смогу встать и впечатать лицо этой холеной суки в стол, но сейчас… Сейчас я оставался сидеть на месте, с тяжелым сердцем наблюдая, как Джош по-детски обиженно хнычет. Сиделка, как правило, сразу увозила его, когда случались подобные эпизоды, а я приходил в его комнату позже, после ужина и проводил с ним какое-то время, читал книжки, разговаривал, рассказывал, как прошел мой день. Точно также я делал в далеком прошлом, в котором были Эби и Гек, мама и папа….

Так вышло, что именно Джош оказался якорем, в котором я нуждался, чтобы сохранить хотя бы часть себя неразрушенной. Он позволил мне остаться человеком….

В какой-то мере мы оба с ним были калеками. Как физически, так и духовно. Когда я жил со Спенсерами, никто и никогда не напоминал мне о моем физическом недостатке. И я забывал о нем, не обращал внимания. Но Аннабель… Эта неудовлетворённая злобная тварь каждый раз презрительно кривила губы, глядя на мои пальцы, когда я подносил стакан к губам.

— Твой отец был способен плодить исключительно уродов, Джером, — ехидно говорила она. Ее перетянутое пластическими хирургами, лишенное мимики лицо искажала глумливая улыбка. Аннабель была омерзительна, хотя многие мужчины, возможно, сочли бы ее внешние данные неплохими. Я же видел то, что у нее было внутри — смердящая клоака, полная червей. Обычно Логан ее затыкал, но на следующий раз она продолжала снова тыкать мне моим физическим недостатком. Я не пытался развеять ее заблуждения. Я родился с пятью пальцами на каждой руки и ноге. Изуродовала меня жизнь. Хотя я себя уродом, конечно, не считал. И Джош, я уверен, тоже. Когда мы с ним сошлись поближе, оказалось, что у него прекрасное чувство юмора, он отличное рисует, и очень любит классическую музыку, Байрона, Достоевского и Уайльда. Джош был эстетом и очень ценил все прекрасное. Аннабель ошибалась. Кертис не плодил уродов. Уродом был он сам, а Джош поплатился за грехи своего отца здоровьем. Я не сильно верил в карму и возмездие свыше, но в данном случае, сомневаться было очень сложно. Меня карма за его преступления тоже настигла. Дважды.

Но я знаю, что это еще не конец.

Моя жизнь перевернулась с ног на голову, и сейчас от меня почти ничего не зависело. Чтобы пытаться как-то барахтаться против течения, я должен стать сильным, обрести подобие свободы, до которой было еще очень и очень далеко.

За каждым моим шагом наблюдал немногословный сурового вида телохранитель. Каждое мое действие оценивалось Логаном с дотошным вниманием. Я даже одежду не мог сам себе выбирать. Меня коротко подстригли, облачили в брендовые шмотки, и совсем скоро я перестал узнавать свое отражение в зеркале. Единственное, чему не стал препятствовать Логан — занятиям спортом и восточными единоборствами. И это было, пожалуй, последнее, что связывало меня с прошлой жизнью. Во время тренировок я всегда думал об отце, вспоминал каждое слово, совет, напутствия, которые он давал мне когда-то. Я не мазохист, я просто боялся забыть… Боялся стать тем, кем хотели видеть меня Морганы.

В восемнадцать я окончил школу, и поступил, как и было запланировано, в университет Сент-Луиса. Логан купил мне пентхаус, недалеко от главного корпуса и темно-синий Майбах, выделил водителя, но обязанность жить и присутствовать на семейных ужинах в жутком неуютном доме никогда не делась. Квартира была своего рода поблажкой, которой я практически не имел возможности воспользоваться. Там я мог разве что устраивать непродолжительные свидания со своими многочисленными подружками. В университете их стало еще больше и роскошный двухуровневый пентхаус под самой крышей с выходом на вертолетную площадку и личным бассейном под открытым небом, оказался еще более мощным афродезиаком, чем зловещая репутация, которая тянулась за мной из старшей школы. Учился я под фамилией Морганов и часто слышал за своей спиной перешёптывания. Одна из одноразовых подружек рассказала мне, что по университету ходят сплетни, будто я протеже мафиозных авторитетов, а пальцы на правой руке мне отрезали во время пыток или похищения. Я решил не развеивать миф, и загадочно улыбнулся, когда она спросила, правдивы ли слухи.

Где-то с середины второго курса Логан решил, что мне пора постигать азы семейного дела. Как легальной его стороны, так и теневой. Он стал повсюду брать меня с собой, показывая те уголки Сент-Луиса, о существовании которых я не представлял. Постепенно он посвящал меня в преступные схемы, сводил с людьми, которые работают на Морганов. И, нет, это не были бизнес партнеры в белых воротничках, а встречи проходили вовсе не в стеклянных офисах. Спустя несколько лет я понял, что Логан не хотел меня шокировать и показательные вылазки в гетто имели совершенно иную цель. Страх — вот, что я должен был чувствовать. Испуганным парнем куда проще управлять, но ему не удалось меня запугать. Поток информации, который я получал, был настолько перенасыщен самого разного рода данными, что я с трудом усваивал не более десяти процентов услышанного и увиденного. Тогда я еще смутно представлял, в какое болото меня угораздило попасть, но с каждым днем оно засасывало все сильнее.

Иногда, выставив очередную одноразовую подружку за дверь, я оставался наедине с самим собой в своем пентхаусе в стеклянном небоскребе, вдали от «замка Дракулы», обессиленный и разбитый. Я искал утешение в чистых и светлых воспоминаниях. Только они дарили мне короткое забвение, напоминали о том, кто я есть. И с каждым днем их становилось все меньше. Надо признать, что в последнее время отношение Логана Моргана ко мне несколько трансформировалось. Он больше не видел перед собой мальчишку, который огрызался на каждое сказанное им слово; спорил, перечил, устраивал «показательные» выступления, попадая в разного рода передряги. К окончанию университета, я усвоил основные правила игры.

А еще я перестал ждать. Сам не понял, в какой момент это произошло, но иллюзии семнадцатилетнего парня о торжествующей справедливости и героях, постепенно улетучивались из моего взрослеющего сознания. Слишком много мне довелось увидеть и узнать — продажные полицейские, сговоры властей и главарей банд, откупы, сделки, в которых не было ни тени законности или справедливости.

И когда я понял, что никто не придет за мной, не спасет и не вызволит из-под влияния Морганов, мой мир не рухнул. Со мной остались холодное опустошение и бесполезная злость. Только слепая вера в единственного героя — в моего отца заставляла сражаться и идти дальше. Я не знал где он, не знал, встретимся ли мы когда-нибудь, но я мысленно умолял его спрятаться, как можно дальше и не предпринимать ни малейшей попытки связаться со мной. До тех пор, пока живы те, кто помнит.

Внутри почти не осталось уязвимых мест, и внешне я ничем не отличался от Зака, который покорно следовал правилам, установленным отцом. Мы могли обсуждать дела втроем в ночном клубе, казино, офисе или фешенебельном ресторане, производя впечатления сплоченной команды. Нас боялись, уважали, перед нами заискивали, нам были открыты все двери…. Власть, тот наркотик, о котором говорил Логан, попала в мою кровь, наполнив вены ядом, но не сделала зависимым. Несомненно, Морган был уверен, что я смирился и доволен новой жизнью. Но, если бы Логан знал, что творится в моей голове, то без колебаний пристрелил бы меня.

В двадцать два года я получил двойной подарок от «семьи». Вступил в должность генерального директора компании «Бионика-Холдинг», являющейся ответвлением многоотраслевой корпорации «Медея», специализирующейся на производстве медицинского оборудования, строительстве и запуске фармацевтических заводов и химических предприятий по всему миру, разработках в сфере биотехнологий, включая обсуживающие сферы бизнеса — продажа, транспортировка и многое другое. Мне достался один из модернизированных фармацевтических заводов холдинга, приносящего колоссальную прибыль. Но никто не знал, что под видом сырья по 66-му шоссе из Лос-Анджелеса в Сент-Луис завозили запрещенные препараты, которые распространялись в гетто и следовали далее, в другие города. Схема была отработана задолго до моего появления. Все пропускные пункты по пути из Калифорнии в Миссури были «прикормлены». Это был не единственный путь. Контрабанда ввозилась и речным транспортом. Все самые крупные порты на Миссисипи негласно принадлежали основателям «Медеи», теневым королям бизнеса. Сферы влияния каждого из них имели четкие границы. Логан не врал, когда говорил, что они бизнесмены. Не основатели Медеи ввозили контрабанду в города Северной Америки, они позволяли использовать торговые пути, назначали и снимали мафиозных главарей, покровительствовали и наставляли, использовали свои связи и за вознаграждение позволяли преступному сообществу вести свои темные делишки, а сами только снимали сливки. Но, как бы Логану, и его деловым партнёрам не хотелось выглядеть чистенькими, они имели прямое отношение к разгулу произвола на улицах городов и являлись частью преступного синдиката, который плотно сочетал в себе не только бизнес, торговлю и производство, но и власть и политику.

Разумеется, обо всем, что творится за успешным разрекламированным фасадом успешной корпорации, я узнал не сразу. Логан, вообще, предпочитал постепенное погружение в дела семьи, выдавая ежегодно новый пазл из общей мозаики, которая потихоньку складывалась в некую схему. Первые полгода в должности гендиректора я занимался только документацией под присмотром куратора и пристальным контролем Логана.

Да, кстати, вторым подарком стало разрешение Логана покинуть «замок Дракулы» и переехать в пентхаус, который находился в пятнадцати минутах от офиса. Но, разумеется, этот кусок свободы был лишь иллюзией. Я прекрасно знал, что за мной ведется круглосуточное наблюдение, но был рад даже видимости независимости. Меня огорчало одно — я не мог общаться с Джошем так часто, как раньше. За пять лет мы сроднились, прикипели друг к другу. Я понимал его без слов, и мне никогда не было скучно в его компании. Душа Джоша, его мысли, его улыбка — были невинны. Если бы я мог забрать его, то сделал бы это, но Аннабель проявила завидное упрямство, а Логан поддержал ее, и мне пришлось отступить. Нет, не гребаное благородство заставило меня потребовать доверить мне заботу о Джоше. В пентхаусе было достаточно комнат, в которых разместился бы Джош и его сиделка и еще целое отделение врачей и массажистов. Он не стал бы для меня обузой. Напротив, рядом с Джошем я не чувствовал острого одиночества, которое преследовало меня почти постоянно. Когда я прощался с ним, он плакал, искренне, по-детски. Я обещал навещать его и держал слово, хотя свободного времени на первых порах у меня было не так уж и много. В выходные я часто брал его с собой на прогулку по паркам города, возил по музеям и набережной Миссисипи, я показал Джошу небоскреб, в котором располагался мой офис, на что он равнодушно повел плечами. Джош мог часами рассуждать о творчестве Байрона, но ничего не понимал в бизнесе. И хотя не все его слова я мог разобрать с первого раза, основную мысль я улавливал. Джош сильно заикался и не выговаривал множество букв, а когда волновался, начинал нечленораздельно мычать. Мне же Джош доверял полностью и чувствовал себя расковано и легко в моем присутствии. Он был мечтателем, вечно-юным мечтателем… Светлым, чистым, по-своему очаровательным. Иногда я завидовал ему, его неспособности осознать, в каком мерзком мире мы существуем и способности радоваться каждому дню, каждой приятной мелочи всем сердцем. Даже его необычные рисунки были красочными и яркими, наполненными насыщенными радужными оттенками и каким-то своим неуловимым чарующим смыслом. Многие из цветастых психоделических работ Джоша украшали стены в моей квартире. И, что удивительно, когда я смотрел на них, оставаясь один, мне становилось спокойно и легко. Иногда я позволял своему сознанию вырваться из привычной тюрьмы с жесткими правилами и вернуться в прошлое, к тлеющим воспоминаниям о счастливых днях.

Сейчас один из таких моментов. Раскинувшись на своей королевских размеров кровати, я курю, сбрасывая пепел в пепельницу на прикроватной тумбочке, смотрю на мазки золотого и зеленого, сливающегося в закрученные спирали на белом холсте. И оказываюсь… в заснеженном саду на заднем дворе дома Спенсеров.

Начало января. Мне шесть. Всю ночь шел снег, валил огромными хлопьями, и к утру все вокруг было припорошено белоснежными пушистыми сугробами по щиколотку. К обеду потеплело, и снег стал липким. Вернувшись из школы, я начал катать снеговика на заднем дворе. Мама время от времени выглядывала из окна, проверяя на месте ли я. Я лепил второй комок, когда с работы вернулся отец.

Я радуюсь, бегу к нему навстречу. Он серьезный, задумчивый, но улыбается, увидев меня, ловит в объятия и приподнимает. Потом резко ставит на снег и критически рассматривает мой «шедевр». Из дома, накинув пуховик, выходит мама. Она тоже немного странная. Они с отцом какое-то время смотрят друг на друга. Потом мама кивает, в ее глазах дрожат слезы, на губах появляется слабая улыбка. Я в недоумении перевожу взгляд с одного на другого. Я что-то не так сделал? — это первая мысль, которая приходит в голову.

— Ты уверена, — спрашивает отец. Ещё один короткий кивок. Счастливый возглас отца, и они начинаются обниматься. Сначала вдвоём, потом подключают меня к какому-то странному слезливому счастью.

— У тебя скоро появится братик или сестренка, — говорит отец, выпуская меня из своих сильных рук. Лицо мамы светится радостью.

— Двое, Стивен, — с улыбкой поправляет она. — Два эмбриона. Это Джером принес удачу в наш дом. Я знала, что на этот раз все получится.

Тогда я не понял, что означает «два эмбриона», но по счастливым лицам родителей догадался, что нечто очень хорошее, и они почему-то решили, что я как-то причастен к этому событию. Мои губы опаляет улыбка, и я переношусь в другое воспоминание.

Снова задний двор. Конец декабря. Медленно падающий снег. Пушистые редкие снежинки опускаются с неба на мое лицо и медленно тают. Мне десять. Я лежу на спине с закрытыми глазами. Справа Эби, слева Гектор. Те самые загадочные «два эмбриона». Мы два часа носились по заснеженному саду, играя в прятки, потом снежки, после чего выдохлись и увалились на землю. Видела бы мама… Им по четыре года. На мне нет шапки, только капюшон от куртки. Мы делаем ангела, двигая руками и ногами. Открывая рот, Эби ловит снежинки губами, и мы с Гектором непроизвольно повторяем за ней.

— Он сладкий. И холодный, — делится своими ощущениями Эби, смешно причмокивая.

— Соленый, — сразу вступает в спор Гектор. Противоречить сестре — его главное развлечение.

— Снег есть вредно. Горло заболит, — заявляю я напутствующим тоном. Эби прикрывает ладошкой губы, смеется, убирает руку и высовывает язык, слизывая очередную снежинку.

— Вкусный, — вздыхает она. Я грожу ей пальцем, встаю, отряхивая снег с одежды. Потом помогаю подняться близнецам.

— Холодает, пора ужинать, — говорю, глядя на вспыхнувший свет в окне кухни.

— Ты уже придумал, какой подарок попросишь у Санты? — спрашивает Гектор, глядя на меня. Его светлые волосы выбились из-под шапки и упали на глаза.

— Я бы хотела замок для Барби, — опережает меня с ответом Эби. — Но я не представляю, как он поместится в мешок Санты.

— А я хочу космический корабль из «Звездных войн», — озвучивает заветное желание Гектор, — Санта — волшебник. Он все может, Эби. Только надо придумать, как ему передать наши желания.

— Давайте, я напишу ему письмо? — с улыбкой предлагаю я, потуже завязывая голубой шарф, поверх курточки Гектора.

— А ты можешь? — хором спрашивают близнецы, заставив меня рассмеяться. Я коротко киваю, взяв их за руки. — Сразу после ужина и займёмся.

— Подожди, Джерри, а твое желание? — остановившись, Эби запрокидывает голову, глядя мне в лицо огромными глазами с задорными изумрудными искорками, ее темные косички, торчащие из-под розовой шапочки, намокли от снега, щеки раскраснелись.

— Мое главное желание Санта уже исполнил, — отвечаю я. — Но, если уж мы решили написать письмо….

— Ну же, скажи! — дернув меня за пуховик, требует Гектор.

— Я попрошу у Санты сделать так, чтобы папе дали отпуск пораньше, и мы все вместе поехали на Бали, как в том году.

— Было бы здорово, — мечтательно поддержала мою идею Эби. — А где это Бали?

Я снова смеюсь, удивляясь избирательности детской памяти. Эби хорошо запомнила, что ей подарили на четыре года, но напрочь забыла о недельном отпуске в Индии, который мы провели всей семьей сразу после Рождества.

Стоит ли говорить, что в десять я уже не верил в Санту, и догадывался, кто на самом деле дарит подарки, которые мы находили под елью в рождественскую ночь. Но я выполнил возложенную на меня миссию и написал письмо с пожеланиями, которое оставил на столе в гостиной.

Разумеется, Санта услышал наши просьбы. Эби получила свой замок, Гектор космолет. И мы поехали на Бали, но не зимой, в апреле. Я не расстроился из-за задержки. Чем лучше подарок, тем дольше его приходится ждать, но зато результат почти всегда того стоит.

Я уверен, что тот отпуск Эби помнит до сих пор. Она едва не утонула в бассейне отеля. Я вовремя нырнул за ней. Эбигейл с раннего детства была невероятно «везучей» девочкой. Магнит для неприятностей, как говорил отец. Я бы хотел верить, что последней неудачей в жизни Эби, Гектора и отца, был тот страшный день, разлучивший нас и разрушивший маленький счастливый мир, в котором, если и случались грозы, то были кратковременными и быстро сменялись погожей погодой. И я бы хотел, чтобы они вспоминали обо мне с такой же светлой грустью, как и я о них. Мы все понесли огромную невосполнимую потерю с гибелью Эммы, но пока живы сами, несмотря на разделяющие нас километры и, возможно, океаны, — у нас еще есть шанс обрести счастье.

— Что такого в этой картине? — хрипловатый женский голос выводит меня из почти трансового состояния. Черт, я и забыл, что не один. — Ты уже полчаса сверлишь ее блаженным взглядом, — продолжает Грейс Фишер, рыжеволосая модель, с которой я встречаюсь целых два месяца. Огромный срок, и, что самое удивительное, мне не хочется разрывать приятные отношения с двадцатилетней красавицей. Я опускаю взгляд на потухшую сигарету в своих пальцах.

— Так, задумался немного, — пожав плечами, бросаю окурок в пепельницу.

— Известный художник? — продолжает любопытствовать Грейс. Я поворачиваюсь и смотрю на нее. Даже не думая прикрываться, она заинтересованно изучает картину на стене, явно прикидывая в уме ее стоимость.

— Очень. Джош Морган, — абсолютно серьёзно заявляю я. Мисс Фишер не расслышала скрытого сарказма в моем голосе.

— Да? И что, он сейчас в тренде? — доверчиво интересуется девушка.

— Пикассо отдыхает, — ухмыляюсь я, протягивая руку и накрывая правой ладонью призывно торчащую грудь с вишнёвым соском. Ее взгляд отрывается от созерцания работы конкурента Пикассо, и останавливается на моей руке. Грейс напрягается, и я прекрасно знаю, о чем она сейчас думает, глядя на два выпуклых белых обрубка, которые когда-то были здоровыми пальцами. За два месяца она так и не привыкла к моим физическим особенностям. Отсутствующие мизинцы на ногах ее смущали гораздо меньше. Она заметила их только на утро после третьего свидания. Кстати, проходило оно по той же схеме, что и первое.

— Я слышала, что тебя держали в плену бандиты ради выкупа, а пальцы отправляли твоим родственникам, чтобы они поторопились собрать нужную сумму, — выдыхает Грейс, озвучивая легенду, которую я слышал неоднократно. Но в каждом исполнении она обрастает новыми подробностями. Убрав руку, я откидываюсь на подушки, устремив взгляд в потолок. Поняв, что ляпнула лишнего, Грейс поворачивается ко мне и прижимается горячим стройным телом, которое я успел изучить как свои пять… пардон три пальца на правой, и да, пять пальцев на левой руке.

— Прости, Джером. Я представляю, как тяжело вспоминать об этом. Не хотела тебя огорчить, — ласково шепчет она сочувствующим тоном, лаская кончиками пальцев мое предплечье.

Ни черта ты не представляешь, Грейс, — мрачно думаю я. Мне хочется скинуть ее руку, но я позволяю ее пальцам скользить по моему бицепсу. И, нет, я не вспоминаю об этом. Хотя моя детская память никогда не была такой избирательной, как у Эби и Гектора… Даже в четыре года. Я помню, но не позволяю себе заглянуть так далеко. Есть фрагменты моего детства, на которые я наложил запрет. Мне нравится думать, что моя жизнь началась с того момента, как я увидел в детском доме под Ростовом взволнованных супругов Спенсеров, которые пришли, чтобы забрать меня.

— Оставь свое сострадание тем, кто в нем нуждается, — прохладно произношу я. Рука Грейс замирает над моим прессом, хотя до этого явно намеревалась скользнуть ниже. Я трахнул ее уже дважды и, если бы она постаралась, то мы могли бы пойти на третий круг… да вот что-то желание пропало напрочь.

— Я не хотела тебя обидеть, Джером, — плаксивым тоном говорит Грейс, вызывая во мне волну раздражения. Отстранившись, я встаю с кровати и натягиваю спортивные брюки, которые нашел на полу.

— Меня очень сложно обидеть, Грейс. Я бы сказал — нереально, — ухмыляюсь я, направляясь к двери.

— Куда ты? — ее голос совсем поник.

— На кухню. Съем что-нибудь. Я бы попросил тебя приготовить, но ты же не умеешь? — я оборачиваюсь, честно собираясь дать девушке еще один шанс, если она удивит меня, но нет….

— Мы можем заказать еду из ресторана, — предлагает Грейс, решив судьбу наших отношений.

Прекрасные два месяца. Я благодарен ей за то время, что она провела со мной, и моя благодарность имеет значительный материальный эквивалент. Она покидает мой пентхаус с подсыхающими на щеках слезами и весомо пополнившимся счетом на кредитке.

Я и сам не понимаю, что именно послужило причиной моего мгновенного охлаждения. Ее глупость, отсутствие кулинарных способностей, тактичности или же попытка нарушить мое личное пространство нелепыми вопросами? Я редко вступаю в долгосрочные отношения, хотя мне претит одиночество. В моей жизни много женщин, прекрасных и не очень, умных и глупых, богатых, бедных, образованных, худых, полных, стройных, страстных, холодных, высокомерных, доступных и недотрог, каждая из них по-своему прекрасна и достойна уважительного отношения. Дело не в них, не в тех недостатках, которые всплывают во время второго, третьего свидания. А во мне. Я не чувствую со своими любовницами эмоциональной связи и с людьми в принципе. Джош Морган является единственным исключением. Возможно, во мне слишком глубоко, на подсознательном уровне застрял страх потери, вызванный некоторыми обстоятельствами моей жизни. Я не скажу, что сильно огорчен этим, скорее, наоборот. Я не обижаю своих любовниц, я щедр и честен с ними, я не хочу, чтобы они страдали, плакали, влюблялись, потому что сам не способен полюбить их в ответ. И да, мне гораздо проще иметь дело с такими женщинами, как Лиен, и остальными, что заменили ее впоследствии.

Но есть еще одна вероятность, вокруг которой часто крутятся мои мысли. Я гоню их прочь. Но они возвращаются.

Возможно, я однолюб.

Ее звали Фей. Фей Уокер. Вместе со своими родителями она переехала в дом по соседству, когда мне было пятнадцать. И стала первой девушкой, в которую я по-настоящему влюбился. Она была младше меня на год, но уже выглядела убийственно-женственной. Бирюзовые глаза, длинные белокурые волосы, персиковая кожа. Стройная, гибкая, с задорной чертовщинкой во взгляде. Солнечная, яркая, светлая. Ее соблазнительная фигурка только начала оформляться, но уже будоражила мое воображение. Имя Фей удивительно подходило ее прекрасной обладательнице. Как-то родители Фей устроили дочери день рождения в саду, и среди гостей было много других ее симпатичных подружек. Но она выделялась на их фоне, словно происходила из какой-то особенной, избранной касты. Белое платье нежно обтекало стройную фигуру и струилось по телу, светлые волосы, завитые в объёмные локоны, обрамляли кукольно-красивое личико с огромными сине-зелеными глазами и полными губками. Это была магия. Я просто прилип к окну своей спальни. Смотрел и не мог оторваться. Она меня заворожила, околдовала. Я думал о ней постоянно, еще до конца не осознавая природу своих чувств. У меня щемило в груди, когда я видел, как она спускается со ступеней своего дома и плавной походкой направляет в сад или на улицу.

Ее оформили в другую школу, и я мог видеть Фей только возле дома и на заднем дворе, где она иногда качалась на качели или ухаживала за цветами. Летом, когда было особенно жарко, я подглядывал из окна своей спальни, как она загорала на небольшом балкончике в бикини, темных очках и шляпе, под которыми прятала от солнца свое прекрасное лицо. Мне кажется, она знала, что я за ней наблюдаю, потому что с каждым разом ее купальники становились все откровеннее, а позы — эффектнее. Девчонка играла со мной или ей просто было скучно в своем огромном доме, где она часто оставалась одна. Ее родители уезжали на разных автомобилях в противоположные стороны и возвращались только вечером, предоставляя Фей самой себе. Иногда мы сталкивались на остановке, где ждали каждый свой школьный автобус, но никогда не здоровались, не заговаривали друг с другом.

Все так и начиналось. С переглядываний, наблюдений тайком, жарких мальчишеских фантазий по ночам. Отец довольно быстро раскусил мою заинтересованность соседской девчонкой, и прочитал целую лекцию о том, что я еще слишком юн, чтобы увлекаться девушками, и мне надо больше думать об учебе и поступлении в академию. Мама, разумеется, его в этом поддержала. Близился конец года, тесты, контрольные. И я на время отвлекся от своей навязчивой влюбленности в соседскую девчонку. На лето она куда-то уехала. Я тогда чуть с ума не сошел, выглядывая Фей каждое утро, но она так и не появилась до осени.

Мне исполнилось шестнадцать, и я начал встречаться с Глейдис, одной из дочерей маминых приятельниц, чтобы как-то отвлечься от тоски по Фей. Потом с ее подругой, с подругой подруги. Так получилось, что все мои первые девушки были немного старше, на год, полтора, и, конечно же, научили меня «плохому». Не обошлось без неловких моментов и смущения, но я достаточно быстро освоился, распробовав всю прелесть физических отношений. Точнее, это тогда я думал, что всю. Время и опыт доказали обратное.

Родители ни о чем не подозревали. Летом можно было с лёгкостью найти массу мест для уединения. Дикие пляжи, заброшенные дома. Предоставленные сами себе подростки развлекались так, как могли, пока родители работали. И я, по большому счету, ничем не отличался от других. Возможно, тогда и случился тот самый пресловутый «сложный возраст». Я пропадал целыми днями с приятелями и подружками, развлекался и иногда позволял себе забыть об обычных обязанностях, выполнения которых от меня ждали. Я был так потрясен открывшимся удовольствиям, что на какое-то время забыл о фантазиях, связанных с пропавшей соседкой. Лето выдалось жарким во всех смыслах. И не менее жарким оказалось начало осени. Начались занятия в школе, и я вдруг заметил, как сильно изменились мои одноклассницы за пару месяцев, и они точно так же отметили метаморфозы, произошедшие со мной. Марафон по покорению новых и новых крепостей продолжал набирать обороты. Хотя чаще всего и покорять никого не приходилось. Девочками двигало любопытство, подстегиваемое сплетнями о моих победах, которые начинали потихоньку расползаться по школе. Разумеется, они были преувеличены раз в десять, но я не торопился развеивать мифы. По факту, девчонок, с которыми все получилось, оказалось не так и много. Шесть, может, семь. Не считал. Гормоны кипели, я и просто получал удовольствие от жизни. Мало кому из моих приятелей удалось за одно лето уложить на лопатки стольких классных девчонок. Я не гордился, но определенную дозу уверенности и шарма к своему образу плохого парня получил. Однако официальной подружкой так и не обзавёлся, хотя предложения поступали. И не раз, и даже не два. Я хочу сказать, что меня сложно назвать испорченным парнем. Нет, я им не был. Я воспитывался в семье полицейского и медсестры, и каждый день слушал реальные истории о том, чем заканчивается для некоторых подростков жажда приключений. Слишком много примеров, жизненных и наглядных. Слишком сильно я ценил то, что имел, чтобы разбрасываться направо и налево и связываться с плохими компаниями. А в нашей школе учились разные парни. Некоторые выпивали, курили, употребляли наркотики, прогуливали занятия, выглядели так, словно неделю не мылись. Я всегда считал подобный образ жизни неприемлемым и был благодарен отцу и матери, что они воспитали меня иначе.

Все прекратилось, когда в середине осени вернулась Фей, повзрослевшая, вытянувшаяся, длинноногая. Она выглядела задумчивой, немного бледной, загадочной и недосягаемой. Вся обретенная за бурное лето уверенность разбилась, стоило мне столкнуться с Фей лицом к лицу на злосчастной остановке. И в тот момент, когда ее большущие бирюзовые глаза бегло скользнули по моему лицу, я начал понимать, что влип по-крупному. Изначальная симпатия и влечение как-то незаметно переросли в нечто большее, но я еще не находил названия новому чувству. У меня горело в груди, когда я смотрел на нее. От волнения пересыхало во рту, в голове не оставалось ни одной здравой мысли. Наверное, в ее глазах я выглядел идиотом, который бесконечно пялится на нее и не решается на первый шаг.

Все изменилось промозглым ноябрьским утром в воскресение. Мама готовила обед, отец уехал по делам, а я развлекал Эби и Гектора на заднем дворе, поглядывая через кованые прутья забора в сторону соседского дома, из которого внезапно послышались громкие крики и ругань, и через пару минут на крыльце появилась Фей в одних джинсах и просторной голубой футболке, в домашних тапочках. Рыдая в голос, она сбежала со ступенек и рванула к воротам на улицу. Я сам не заметил, как проделал то же самое, и мы оказались на тротуаре одновременно. Она замерла, уставившись на меня полными слез глазами. На ее щеке алел след от пощечины. Меня охватил гнев на ее предков, посмевших ударить собственного ребенка. Мои родители никогда даже голос на нас не повышали. Фей всхлипнула и опустила голову, спрятав лицо за спутавшимися волосами.

Я ничего ей не сказал. Просто взял за руку, и, окликнув близнецов, отвел к нам. Мама напоила всех горячим чаем со свежеиспеченными бисквитами, проявила тактичность, не задав ни одного каверзного неловкого вопроса. Фей постепенно отогрелась, расслабилась, успокоилась и даже начала смущенно улыбаться. А я был счастлив от возможности видеть ее так близко. Чуть позже я проводил Фей домой, хотя меня не оставляла тревога за то, как встретят ее родители, но она заверила меня, что все будет в порядке. Мы обменялись телефонами и договорились иногда созваниваться. Я позвонил ей уже через час, и мы проболтали до утра. Сейчас я даже не вспомню, о чем; я нес всякий бред, лишь бы просто слышать ее голос.

Разумеется, с этого горького, но поворотного события мы больше не могли притворяться незнакомцами и дальше. Утром вместе шли на остановку, болтая обо всем на свете, после школы встречались в городе и часами гуляли по паркам и улочкам Сент-Луиса, бродили по набережной, поедая хот-доги, и глазели на прибывающие в порт суда. Когда у меня оставались карманные деньги, я приглашал ее в кафе или пиццерию. Мы не целовались, не говорили о чувствах, но возникшее между нами притяжение ощущалась обоими, и порой мы страшно смущались, встречаясь взглядами и теряя нить разговора.

Фей оказалась именно такой, какой я ее себе и представлял. Веселой, умной, очаровательной, полной идей, планов и амбиций. Она мечтала стать адвокатом или банкиром и никак не могла определиться с выбором. Ее успеваемость была высокой по всем предметам, как и у меня, и время для окончательного решения у Фей оставалось не так уж и много. Всего два года до выпуска. Кстати, она так и не рассказала, из-за чего так сильно поругалась с родителями. Я спрашивал, но Фей каждый раз меняла тему, мгновенно мрачнея и меняясь в лице. Иногда она уезжала на день или два к своей тете в Рокфорд, откуда переехали ее родители, а я жутко скучал. Возвращалась Фей всегда замкнутая и печальная. Во время наших прогулок не смеялась и не шутила, как обычно, а молчала, словно размышляя о чем-то своём. Но через пару дней она снова менялась, и все возвращалось на круги своя… до следующего отъезда. Я предполагал, что Фей просто скучает по своим друзьям, оставшимся в родном городе. Так уж вышло, что в наших отношениях я много додумывал и сочинял. Фей казалась искренней, живой и открытой, но на самом деле, даже спустя три месяца плотного общения, я знал о ней не больше, чем в наше первое свидание. И хотя девушка с охотой рассказывала о своих планах и мечтах, о любимых фильмах и книгах, жаловалась на слишком строгих преподавателей в школе и глупых одноклассников, но она никогда не говорила о семье, о своём детстве, о родителях и своей тете, к которой периодически уезжала. И я снова сочинил, что, возможно, тетя была больна, а Фей ездила к ней, чтобы поухаживать и отсюда такая отрешенная тоска в ее глазах при возвращении.

Когда в город пришла зима, и стало совсем холодно, мы прятались от морозов в кино. Брали места на задние ряды. Там же и перешли к поцелуям. Я пытался не забывать, что Фей совсем девчонка, но удержаться от соблазна было чертовски сложно. Иногда, увлекшись, я забирался ладонями под ее свитер и сжимал теплые упругие груди в кружевном бюстгальтере. Оттягивая белье вниз, кружил большими пальцами по твёрдым соскам, и она тяжело дышала мне в губы, пока я творил своим языком нечто невероятное у нее во рту. Она никогда не прикасалась ко мне ниже пояса, как и я к ней, но у меня в глазах темнело от желания, и я с огромным трудом заставлял себя вспомнить, что мы находимся в кино. Мне безумно хотелось забраться под ее свитер не только руками, но и лицом, прикоснуться языком к бархатистой коже, к чувствительной груди… Но я держался. Из последних сил.

После таких киносеансов я ночи напролет лежал без сна, глядя в потолок и умирая от болезненного желания. Я сбрасывал напряжение руками, как и большинство парней моего возраста, но облегчение длилось недолго. В школе имелись проверенные безотказные девчонки, с которыми можно было развлечься, но я даже мысленно не допускал подобного. В моей голове, в фантазиях и мечтах была только Фей. Единственная. Фей. Фей. Фей.

В таких муках я дожил до весны. Мне исполнилось семнадцать, а через месяц, в конце мая, и у Фей намечался день рождения. Ее родители снова устроили праздник в саду, но меня, разумеется, никто не пригласил. Мы старались держать в тайне свои встречи. Все произошло, само собой. Мы не сговаривались, словно без слов понимали, что ни с той, ни с другой стороны не встретим понимания и одобрения. Для них мы были еще детьми, и, по их мнению, наши мысли должны быть заняты исключительно учебой и грядущими вступительными тестами в колледж. Нет, они не были против, чтобы я встречался с девочками из школы, и часто спрашивали, нравится ли мне кто-то, но я на уровне подсознания чувствовал, что расскажи я о Фей, нас обоих ждут неприятности. Отец не просто предупреждал меня еще год назад, он в ультимативной форме потребовал держаться подальше от дома Уокеров. Без объяснения причин.

Скрываться от родителей было тяжело и мучительно, я не привык и не умел врать, и каждый раз, возвращаясь домой слишком поздно, и, придумывая очередные вечерние занятия в школе или посиделки с приятелями, или написание доклада в библиотеке, я чувствовал себя паршиво и старался быть идеальным и послушным сыном в оставшееся время. Помогал отцу с легкими ремонтными работами по дому, в гараже, занимался с близнецами, читал им, подтягивал по тем предметам в школе, которые им не давались. Я мыл посуду, готовил завтрак, если мама не успевала. И все равно, каждый раз, озвучивая очередную ложь, ощущал себя предателем. Мне казалось, что они знают, видят насквозь, но закрывают глаза или ждут, когда я признаюсь.

За праздником в саду Уокеров я снова наблюдал со своей территории, зорко отслеживая наличие парней. Но я зря волновался — среди присутствующих двух очкастых ботаников серьёзных конкурентов не имелось. Музыка, торт, танцы и даже шампанское — стандартная программа. Гости разошлись уже в сумерках. В спальне Фей загорелся свет, и она сама позвонила мне на мобильный телефон, сообщив, что родители уехали праздновать дальше, и она абсолютно одна дома. Намек был вполне прозрачным, и я поспешил им воспользоваться. Стащив из бара бутылку вина, я, крадучись, пробрался к запасному выходу мимо гостиной, где родители смотрели телевизор.

Я набрал номер Фей, оказавшись возле ее дома, и она открыла мне двери со стороны сада. Держась за руки и хохоча, как парочка идиотов, мы поднялись в ее комнату. Фей успела сменить к моему приходу нарядное темно-синее платье на длинную футболку и джинсовые шорты, а волосы заплела в густую косу. Дом у Уокеров был шикарным, а спальня Фей — небольшой и уютной. Это все что я успел заметить. Всем моим вниманием владела сногсшибательная именинница. Без косметики и взрослящего ее на пару лет вычурно-нарядного платья она выглядела очень нежно и трогательно. Поставив бутылку на прикроватную тумбочку, я взял Фей за руки и нетерпеливо притянул к себе. От нее пахло ягодами, мятой и чем-то еще, чувственным, пряным, пробуждающим сдерживаемые месяцами инстинкты. Я набросился на нее с поцелуями, жадными, жалящими, ворующими дыхание из легких. Вырвав свои руки, она уперлась ладонями в мою грудь и скользнула пальцами вниз, изучая рельеф. С тех пор, как мы с Фей начали встречаться, занятиям спортом я стал уделять гораздо больше времени, и результат не заставил себя долго ждать. Отец недоумевал, чем вызвано мое повышенное рвение к тренировкам, но с радостью подсказывал необходимые упражнения для рельефного пресса, бицепсов, трицепсов и прочих мышц, на которые пускают слюни девчонки.

— Нет, Джером. Подожди. Я не за этим тебя позвала, — бормотала Фей, когда я отрывался от ее губ, чтобы насытить легкие кислородом.

— Не могу ждать, — хрипло шептал я, опаляя ее губы горячим дыханием. Она дрожала в моих руках, в глазах горел тот самый пожар, который сжигал меня самого. Я видел, как гаснет ее сопротивление в расшившихся зрачках, и снова впился в податливые нежные губы девушки. Забрался под ее футболку, накрывая ладонями теплые холмики, ощущая, как бешено бьется сердце, как напряжены соски под тонким бюстгальтером. Мне не терпелось увидеть ее грудь при свете, без одежды, прикоснуться, попробовать на вкус.

— Подожди… Я должна что-то сказать, — прошептала Фей, когда я снова позволил нам обоим вдохнуть воздуха. Мои ладони скользнули ей за спину, уверенным жестом расстегивая бюстгальтер.

— Я люблю тебя, Фей. Не обижу. Не бойся меня, — проговорил я, прислоняясь на мгновение своим покрывшимся испариной лбом к ее. Она посмотрела мне в глаза со странным отчаянным выражением. Фей хотела меня точно так же, как я ее. Я чувствовал это, видел в глубине темных зрачков.

— Я тоже тебя люблю, Джером, — шепнула она едва слышно, и, взявшись подрагивающими от волнения пальчиками за край моей футболки, стянула ее через голову. Другого приглашения мне и не требовалось. Судорожно раздевая друг друга, мы упали на кровать, задыхаясь от восторга и нетерпения, когда наши обнажённые тела наконец-то соприкоснулись и соединились в одно целое.

В первый раз все случилось слишком быстро. Я был немного сконфужен и смущен, ища оправдания в слишком долгом ожидании и напряжении, в котором провел почти полгода, не позволяя себе перейти условно установленные границы. Но обезоруживающая нежность Фей, ласковый шепот и блуждающие по моему телу ладони, развеяли все тревоги. Второй раз мы не спешили, прочувствовав каждый момент соединения наших тел. Юных, горячих, страстных. Мы не могли насытиться дуг другом, не находили сил разорвать объятия, запутавшись в сбитых простынях, счастливые, потрясённые, наполненные удовлетворением и слепящим непередаваемым счастьем.

Потом она лежала на моем плече, слушая, как гулко бьется мое сердце и чертила круги на вздымающейся от тяжелого дыхания груди кончиками длинных пальцев, а я задумчиво гладил ее спину левой рукой. Мне было хорошо и спокойно рядом с ее теплым стройным телом, доверчиво прильнувшим к моему. И тогда я думал, что ничто и никогда нас не разлучит. Я был счастлив, влюблен и так наивен.

— Пообещай, что никогда не бросишь меня, Джером, что защитишь, — потребовала она, приподнимая голову и упираясь подбородком в мою грудь. Фей смотрела в глаза с нечитаемым выражением, заставляя сердце стучать еще быстрее и громче. Я убрал упавшие на ее лоб спутанные влажные локоны и взял в ладони красивое личико Фей.

— Никогда не брошу, — пообещал я, всем сердцем веря в данную клятву. Я пропустил мимо ушей ее просьбу защитить ее, не придал ей должного значения. Конечно, я готов был защищать Фей от любых напастей, оберегать и лелеять и мне казалось это естественным желанием, не требующим конкретики. Фей взяла мою правую ладонь и поцеловала белесые выпуклые шрамы, на месте которых когда-то были здоровые пальцы.

— Ты расскажешь мне, что произошло? — спросила она, сжимая в своей ладони мою искалеченную руку.

И я рассказал. Ей единственной. Я рассказал Фей все, о чем не знали даже родители. Я говорил им, что все забыл, что помню только детский дом и воспитателей. Я все помнил. Деревянный дом с покосившимся забором и скрипучей калиткой, тетю Тоню, пирожки в школьной столовой. Белый снег, дрожащий на маминых ресницах в то самое утро, когда она несла меня на своих руках. Наверное, ей было тяжело. Пятилетний ребенок весит немало, но ее руки крепко держали меня, она ни разу не остановилась, словно убегала от кого-то. Я рассказал Фей про вокзал, про мать, которая ушла за билетами и не вернулась, про то, как я побежал ее искать и заблудился, а потом чуть не замерз. Про больницу, где очнулся с сильной болью и с перебинтованными кистями и ступнями. Про то, как ждал маму, как верил, что она заблудилась и непременно найдет меня. Про праздник в детском доме под Ростовом и Спенсеров, которые подарили мне новую жизнь. Фей слушала меня, не перебивая, время от времени прикасаясь горячими губами к впадинке на моем горле, когда внезапно у меня не хватало слов, и я начинал задыхаться. Она сильнее сжимала руками мои плечи, словно пытаясь защитить от страшных воспоминаний.

Когда я замолчал, она горько плакала. Ее горячие слезы проникали мне прямо в сердце, залечивая старые раны. Я чувствовал, что у Фей тоже собственные тяжелые воспоминания, что ее сжигает не меньшая боль, которую я порой замечал в красивых и печальных глазах Фей, но она так и не решилась открыться мне.

Я придумал себе собственную версию и поверил в нее. Я не был у Фей первым парнем. У меня имелся опыт с девственницами и разницу знал, но не спросил у нее ни о чем. Сам не знаю почему. Мне казалось, что ее грусть и потаенная печаль, тот скандал с родителями, с которого началось наше общение, связаны именно с этим фактом. Я боялся причинить ей боль, обидеть, оттолкнуть. Я ждал, что она найдет в себе смелость открыться мне сама. Я знал, что она хорошая девушка, честная, скромная и искренняя, не похожая на других девчонок, которые пробуют секс ради любопытства. Для меня Фей была невинной и настоящей, особенной и неповторимой.

Можно ли влюбиться в семнадцать лет? Конечно. Именно в этом возрасте, а то и намного раньше случаются самые безумные чувства. Но можно ли полюбить в семнадцать? По-настоящему, глубоко и на долгие годы? Когда я говорил Фей, что люблю ее, я верил собственным признаниям, но не осознавал всего смысла сказанных слов. И только спустя время я понял, что это было то самое чувство, глубокое, настоящее, а не вызванное взрывом гормонов и похотью.

Сколько раз на протяжении долгого периода времени я вспоминал ее взволнованный шепот: «Пообещай, что никогда не бросишь меня, Джером, что защитишь меня». Я обещал, но не сдержал данное слово. Бросил, не защитил. Я часто задавался вопросом, что чувствовала Фей, когда однажды утром я навсегда исчез из ее жизни, а на месте моего дома осталось пепелище. Страдала ли она? Плакала ли? Что ей сказали о том, что случилось с моей семьёй. И сказали ли? Как сложилась ее жизнь? Счастлива ли она или так же, как я, одинока?

Вспоминая о Фей, о первой и единственной девушке, которая вошла в мое сердце легко и без стука и поселилась в нем на долгие годы, я понимал, что подобного чувства не смогу испытать ни к какой другой. Слишком часто и многих мне приходилось терять. Я никогда не пойду на такой риск снова.

Давно утратив юношеские мечты и иллюзии, я все еще тосковал по первой любви, потерянным счастливым дням и жарким стремительным встречам украдкой, которых нам досталось не так много, и которым не суждено было повториться, но я еще не знал самого страшного. Того, что заготовило нам коварное и непредсказуемое будущее.

Я не сдержал клятву, данную шестнадцатилетней Фей Уокер. Жизнь распорядилась так, что мы оказались оторваны друг от друга. Один день разделил мою жизнь на «до» и» «после», отобрав всех, кого я любил. Но даже в самом жутком сне я не мог предположить, что однажды, спустя много лет, я стану тем, кто, глядя в прекрасные бирюзовые глаза Фей, уверенной рукой выпустит пулю ей в висок.

Лето 2015 года.

Рабочий день длится бесконечно. Пульсирующее напряжение взрывает виски жуткой мигренью. Телефоны не умолкают ни на секунду; совещания, переговоры, незапланированные встречи. Ни минуты свободного времени. Обедаю прямо в офисе, если сам вспомню, что случается не всегда, или если Кайли Грэм, моя секретарша, побеспокоится о боссе и закажет еду из ресторана.

Неделя выдалась дико напряженной. Я дважды летал в Канзас-Сити, чтобы лично разрешить некоторые сложности с разгрузкой баржи в порту. Моего присутствия потребовал Логан на двух благотворительных вечерах — один в Чикаго, второй — в Колумбии. А, если Логан требует, приходится выполнять. Я крайне редко нарушаю правила, озвученные Морганом-старшим в нашу с ним вторую встречу.

Но нет, я не смирился и не принял правила игры, а веду свою, требующую взвешенного и аккуратного подхода. Мне необходимо его расположение, доверие и признание моих достижений — только в этом случае выработанная стратегия сработает. Несмотря на то, что Логан постепенно посвящает меня в дела Морганов, основной моей задачей является управление бизнесом. Он мне не доверяет, присматривается, оценивает. И я делаю то же самое.

Следующая неделя обещает быть не менее загруженной. Командировки, рабочие вопросы, договорённости с новыми партнёрами, обязательный отчет совета директоров по итогам месяца и масштабное мероприятие в пятницу — торжественный прием у сенатора в честь помолвки его среднего сына. И, похоже, мне наконец-то представится случай впервые увидеть лично того самого Квентина Моро, о котором предупреждал меня Кертис Морган. Что ж, посмотрим, так ли страшен черт, как его малюют.

И во всем этом хаосе мне каким-то чудом удается выкроить время на секс, сон и тренировки, которые я не пропускаю с завидным упрямством. Со сном дела обстоят хуже — тут приходится выбирать: либо отдых, либо секс. Сочетать не получается. Разве что в случаях, когда партнёрша попадается так себе, и я засыпаю от скуки после одного быстрого перепиха, тактично выставив не впечатлившую меня красавицу за дверь. После быстрого и безболезненно расставания с Грейс Фишер полтора года назад, я больше не предпринимаю попыток завести серьёзные отношения. И, в принципе, еще ни разу об этом не пожалел. Мой ежедневный график в настоящий момент не предполагает появления постоянной любовницы, которая непременно будет отвлекать от стратегических задач. Если у меня и выдаются свободные выходные, я предпочитаю проводить их с Джошем, ну, а вечера в компании прелестных, и ничего не требующих от меня девушек, с которыми приятно коротать ночи, а утром я предпочитаю просыпаться один.

В общем, сытая и богатая жизнь топ-менеджеров крупных компаний только кажется сладкой и насыщенной развлечениями, дорогой выпивкой, шикарными женщинами и путешествиями. На самом деле дела обстоят несколько иначе. Я не жалуюсь. Работой доволен, хотя иногда приходится сидеть в офисе допоздна или срываться ночью в командировку и лететь хрен знает куда частными авиалиниями, принадлежащими корпорации, и решать вопросы вне моей компетенции.

Когда твоей целью является не личная выгода, то думать получается быстрее, решения принимаются более взвешенные, независимые. Мой старт в бизнесе начался с устойчивого взлета. За два года напряженной работы, я приобрел необходимые опыт и знания, и неплохо справляюсь со своими обязанностями. Деловые партнёры заискивают и смотрят снизу-вверх, подчиненные побаиваются, управляющее звено «Бионики» относится с подчёркнутым уважением, не смея перечить сыну бывшего президента корпорации, в состав которой входит возглавляемая мной компания. Все складывается по большому счету не так уж и плохо, за исключением одного… Я все еще далек от достижения своих истинных целей.

Устав от длительного нахождения в кресле, я встаю из-за стола, чтобы размять затекшие мышцы. Анатомическое и ортопедическое, сделанное специально под мое телосложение кресло, несмотря на все удобство и отличное качество, под конец дня теряет все свои волшебные свойства, и я чувствую себя абсолютно разбитым. В конце июня в городе стоит страшная жара, которая никак не хочет уступать долгожданной прохладе. Но по ночам гремят грозы с резкими порывами ветра, а утром снова нещадно палит солнце. К обеду даже при включенных на максимальное охлаждение кондиционерах в офисах становится душно. Особенно в тех, где трудится большое скопление работников. Я от жары не страдаю в своем просторном, обставленном в стиле хай-тек кабинете, но беда в том, что иногда мне приходится его покидать.

Сунув руки в карманы брюк, неспешно подхожу к панорамному окну, и с высоты сорок второго этажа смотрю на центральную, выложенную шахматной плиткой площадь с зеленым парком и фонтанами, в которых брызгаются и резвятся дети под присмотром родителей; на снующих туда-сюда офисных сотрудников и лениво прохаживающихся туристов. Ненадолго задерживаю взгляд на безмятежно несущей свои темные воды Миссисипи, подкрашенной розоватым сиянием приближающего заката, отражающегося в мерцающей глади, как зеркале. Прямо на набережной раскинулась знаменитая огромная арка, называемая Вратами на Запад, которая в вечернее время загорается сотней неоновых огней и поражает воображение туристов, которых летом в городе особенно много. Перед аркой расположился белокаменный Капитолий с фигурным зеленоватым куполом и венчающим его шпилем, устремляющимся в алеющее небо и с развевающимся на ветру флагом Америки. Для меня за три года вид, ради которого миллионы туристов едут в небольшой американский город с французскими улочками, давно стал обыденным и привычным. Я с большим удовольствием наблюдаю за тем, как детишки плещутся в фонтане на площади, а их родители кормят многочисленных птиц.

Внешне Сент-Луис является ярким образцом идеального города, словно сошедший с рекламных постеров; с чистыми улицами, красивыми домами, огромными парками и обманчиво-уютной атмосферой, но мало кто из туристов решится заехать в отдалённые районы благополучного на вид города, где каждый день на улицах погибают люди, а подростки с пятнадцати лет в открытую торгуют наркотиками и употребляют сами; где дожить до двадцати пяти лет и ни разу не побывать в перестрелке, считается невообразимой удачей; где зверствуют банды, вечно сражающиеся за территории и творится кровавый беспредел, с которым не способны справиться полицейские патрули и правительство. Все бессмысленно, ведь зло, которое проникает в гетто, несут не живущие там люди и даже не нищета и низкий уровень образования, а наделенные властью государственные деятели, политики, финансовые магнаты, бизнесмены, сколотившие состояние на костях бедных слоев населения. Каста избранных, такие как Морганы и их партнёры, купили с потрохами этот штат и являются катализатором всего происходящего. И я тоже являюсь частью этого.

Мне противно, меня переполняет ярость и ненависть, которые я прячу за официальными улыбками. Я ничего не могу изменить. Пока не могу. Пока я должен сделать все, чтобы они не изменили меня.

Входящий звонок по внутренней линии, отвлекает от мрачных мыслей, выдергивая в будничную реальность, вновь требующую моего внимания. Вернувшись к столу, нажимаю на мигающую красным цветом кнопку на телефоне.

— Да, Кайли.

— На вертолетную площадку приземлился мистер Морган. Через пару минут он будет у вас, — сообщает моя незаменимая помощница с гарвардским образованием.

— Логан? — коротко уточняю я.

— Да, вместе с мистером Краузом. Мне подать вам напитки? Чай, кофе, виски?

Ну, разумеется, куда без Роберта Крауза. Правая рука или личный Цербер — я так и не определился, кем для Логана является мистер Крауз, повсюду следующий тенью за своим боссом.

— Нет, не нужно. Я сообщу, если понадобится. Проводи их ко мне.

— Хорошо, сэр.

— Кайли, сколько можно говорить? Ни сэр, ни мистер. Джером.

— Извини, Джером. Исправлюсь, — мягко отвечает девушка.

Кайли Грэм. Милейшее создание. Исполнительное, предусмотрительное, заботливое… и очаровательное. Жаль, что у меня имеется железобетонное правило — не заводить служебные романы. Кстати, оно распространено и на других сотрудников компании. Не стоит мешать работу с личной жизнью — это всегда влияет на итоговые показатели трудоспособности. А еще я не приемлю пафосного официоза в офисе, и этот свой личный пунктик привнес в правила внутреннего этикета компании.

Логан врывается в кабинет раньше, чем через две минуты. По его раскрасневшемуся лицу, и сжатой напряженной гладко выбритой челюсти я понимаю, что визит старшего Моргана не сулит мне ничего хорошего. Мне абсолютно не нравится его костюм обсидианового цвета. Рубашка под ним тоже черная, как и кожаные сшитые на заказ в единственном экземпляре туфли. Слишком мрачно, выражение лица соответствующее. Роберт Крауз остался в приемной с Кайли. Значит, Логан надолго не задержится.

— Какие-то проблемы? — вместо приветствия, официальным тоном спрашиваю я, поднимаясь из кресла навстречу посетителю. Мы пересекаемся в центре кабинета, обменявшись сухим рукопожатием.

— Ты на сегодня все дела закончил? — отвечает Логан вопросом на вопрос. Это в его манере. Он, вообще, редко слушает собеседника. И с каждым годом его самоуверенность и пренебрежение чужим мнением неумолимо растет.

— Надо уточнить у Кайли, — бросаю взгляд на наручные часы. — Думаю, да. Уже половина восьмого. Черт, я даже не заметил, как день пролетел.

— А он еще не пролетел. Полетать нам с тобой придется, — хмуро заявляет Логан, проведя рукой по всклоченным волосам. Дёргает узел галстука, словно он мешает ему дышать. Прищурившись, я убираю руки в карманы брюк.

— У меня были свои планы, Логан, — холодно сообщаю я. Морган небрежно передергивает плечами.

— Забудь о планах, Джером. Надо смотаться в Чикаго. Зак наворотил дел, — сухо сообщает Логан, лицо его багровеет от злости. — Недоумок. Ничего нельзя доверить.

— Я не понимаю, зачем необходимо мое присутствие? — пытаюсь скрыть возрастающее недовольство, но это чертовски непросто сделать.

— Будет тебе наглядное пособие, что происходит с теми, кто забывает о правилах или считает себя умнее других.

— В чем суть проблемы? — скрестив руки на груди, упрямо смотрю на Логана немигающим взглядом. Я не собираюсь по свистку нестись непонятно куда, неизвестно зачем, без объяснения причин. Хотя, возможно, причина мне известна.

— Накрылась одна сделка, которую контролировал Зак. Деньги мы уже получили. Маршрут по нашей территории. Груз должен был прибыть в назначенное место вовремя. Но не прибыл. Задержали при досмотре на границе штата.

— Что везли? — сухо уточняю я, предполагая, что не продукцию корпорации. Точнее, не только ее. Обычно неофициальные сделки подобного рода происходят по стандартной схеме. Поставщик контрабанды грузит несколько автомобилей с лейблами корпорации своим товаром, другие машины в цепочке укомплектованы легальной продукций. При остановке на пунктах досмотра, проверяют только те автомобили, к которым не может возникнуть никаких претензий. Далее каждая партия следует в свой пункт назначения. Таким образом, перевозят все контрафактные и неразрешенные грузы. Морганы имеют на таких сделках огромные комиссионные за обеспечение безопасности маршрута. Они не покупают и не продают контрабандные товары, а просто используют связи, чтобы обеспечить безопасность сделки между покупателем и продавцом. Но этот факт никак не умаляет их прямой причастности к тому, что творится в городах, наводненных преступностью и наркотиками.

— Героин, лсд, амфитамины. Полный комплект, — нервно усмехается Логан, скрипнув зубами от ярости. Еще бы. Я примерно знаю, сколько будет стоить замять дело. Груз никто не вернет. Потери на миллионы долларов. Договорённости с полицией, когда злоумышленник пойман с поличным, не работают. В данном случае приходится задействовать более высокие связи. Плюс неустойка клиенту. Я пытаюсь выглядеть естественно и изображать хотя бы подобие озабоченности. Но мне плевать, я внутренне торжествую каждый гребаный раз, когда у Морганов появляются проблемы с законом. Они, конечно, их быстро решают, но даже мысль о том, что миллиарды на их счетах потихоньку таят с моей неуловимой помощью, греет душу.

— С копами я разобрался, — озвучивает мои предположения Логан. — Но товар изъяли. И этим уродам пришлось заплатить сверх прежней цены. Звонок поступил из вышестоящих органов. Хорошо, что там тоже нашлись понимающие и нуждающиеся люди, иначе с такой партией мы могли влипнуть по-крупному. Третий раз за год подобный сбой. Мне задают вопросы, авторитет подорван, а все из-за одного недоумка…

— А что с документированной продукцией? — я отхожу на пару шагов назад, прислоняясь к своему массивному рабочему столу эбенового цвета. — И причем тут Зак?

— К легальным товарам вопросов не возникло, что логично. А Зак… — Логан снова раздраженно дергает галстук. — Я доверил недоумку не пару килограмм гашиша перевезти в багажнике спорткара. Он знал, чем мы рискуем.

— Какое он имеет отношение к незапланированному досмотру фур с товаром? — уточняю я.

— Самое прямое, — рявкнул Логан. — Этот любитель тупых шлюх решил, что у них не только нет мозгов, но и ушей. У него ума хватило обсуждать сделку, не убедившись, что сучка не слышит. Я не в курсе, что между ними произошло, но тупая тварь взбрыкнула и решила обеспечить Заку массу неприятностей. Она передала информацию конкуренту, а тот задействовал свои связи. Итог тебе известен, — закончил он, протирая испарину на лбу белым платком. Признаться, в таком состоянии я Логана никогда не видел. Его буквально трясет от гнева. И есть отчего. Сыночек кинул семью на огромные деньги, еще и репутацию подмочил. Не только свою, но и Логана, который гарантировал клиенту доставку и безопасность. Но есть одна загвоздка — Зак абсолютно не причем.

— Ты уверен, что дело в болтливой шлюхе? — осторожно спрашиваю я, вопросительно прищурив глаза. — Информация проверенная?

— Роберт лично занимался, — кивает Логан. — Не задавай лишних вопросов. Не трать мое время.

— Ты хочешь, чтобы я присутствовал при ваших разборках? — скептически уточняю на всякий случай. Губы Логана сжимаются в тонкую линию, на лбу висках выступают вены.

— Разберешься, когда будем на месте.

На месте мы оказались через пару часов. С крыши офисной высотки на вертолете долетели до аэропорта, откуда частным самолетом прибыли в Чикаго. Там пересели в бронированный джип, который доставил нас на окраину города к заброшенному цеху недействующего завода.

Миновав покосившиеся металлические ворота с облупившейся краской, автомобиль паркуется рядом с двумя своими идентичными собратьями. Первым выходит Крауз, потом я, следом Логан. Одновременно с нами из двух других джипов появляются пятеро темнокожих амбалов с непроницаемыми лицами. Точно такие же ублюдки семь лет назад ворвались в мой дом. Возможно, даже кто-то из них… Уже знакомая мне ярость вспыхивает в венах, пуская в кровь мощный выброс адреналина. Во рту появляется горький привкус дурного предчувствия. Услышав сдавленные ругательства, я резко оборачиваюсь. Из багажника крайнего джипа один из амбалов вытаскивает помятого и грязного Зака Логана. Именно вытаскивает, словно щенка, взяв огромной ручищей за воротник пиджака, бесцеремонно швыряет на землю. Тот, хрипло матерится, приземляясь на четвереньки. Логан оборачивается и с отвращением смотрит на сына, пытающегося встать на ноги. Воспаленные глаза Зака мечутся по застывшим фигурам в черном, пока не натыкаются на организатора происходящего представления. Мне его не жаль. Сукин сын заслужил все, что с ним сейчас происходит.

— Ты меня не запугаешь! — с вызовом бросает Зак, сплевывая на землю. — Хватит устраивать шоу, да еще в присутствии этого ублюдка, — он мотает головой в мою сторону. Я не удивлен, не оскорблен его тоном. Отношения с кузеном у меня складываются не самые дружественные. Хотя изначально он был вполне доброжелателен. Причина резкой перемены мне до сих пор непонятна. Я не сильно огорчен его возникшей неприязнью, потому как и сам питаю к Заку отнюдь не родственные чувства.

— Шоу даже не начиналось, сынок, — многообещающим тоном отвечает Логан. И развернувшись, направляется к входу в здание.

Крауз, как верный пес, идет за своим хозяином, сделав знак остальным идти следом. Зак, чувствуя, что его ждет нечто неприятное, упирается, но против толпы мордоворотов не попрешь. Его буквально волоком тащат по пыльной дороге к заброшенному цеху. Он рычит, отгрызается и сыплет оскорбительными репликами в адрес отца. Тот невозмутимо идет вперед, не реагируя на вопли Зака.

Мы проходим в захламленное помещение, в котором ощущается затхлый запах сырости и плесени, черно-зеленым слоем покрывающей стены. Полумрак разрезает свет одной единственной лампы, свисающей с высокого потолка. Из-за скудного освещения я не сразу замечаю забившуюся в угол хрупкую фигурку девушки с длинными волосами неопределенного грязного оттенка. Она трясется от страха, прижимая к груди колени, всхлипывает и жмется к стене, пряча лицо в ладонях. Внутри меня что-то обрывается, потом натягивается до предела. Черт, этого не должно было произойти. Зачем им девчонка? Дурное предчувствие усиливается, но я заставляю себя не проявлять эмоций, сохраняя внешнее хладнокровие. Бросаю вопросительный взгляд на Логана, но тот выглядит абсолютно невозмутимым. Какого хрена этот ублюдок затеял?

Ощутив неприятное покалывание в затылке, я оборачиваюсь и натыкаюсь на ледяной немигающий взгляд Роберта Крауза. Он встает прямо за моей спиной, давая понять, что место в первом ряду мне обеспечено, и я не выйду отсюда, пока концерт по заявкам не закончится. Один из людей Логана располагается справа от меня, другой слева, блокируя любые попытки передвижения. Двое парней под руки вытаскивают Зака вперед и ставят на ноги, удерживая на месте. Я не вижу выражения его лица, только напряженную спину и поникшие плечи.

— Это она? — встав между сыном и всхлипывающей от ужаса девушкой, спрашивает Логан бесстрастным тоном. Он смотрит на Зака со свирепой решимостью, и я, находящийся в стороне от этого противостояния, ощущаю мощные негативные вибрации, исходящие от Логана Моргана. Парой оплеух дело точно не закончится, но в данных обстоятельствах меня волнует только дрожащая у стены девушка. Зак отрешенно кивает. Его отец выдерживает небольшую паузу, на жестком лице не отражается ни одной эмоции.

— Сколько раз мне приходилось расплачиваться за твои ошибки и прикрывать тебя, Зак? — с обманчивым спокойствием задает вопрос Логан.

— Много, — хриплый едва слышный ответ. — Я все исправлю….

— Как?

— Я переговорю с заказ…

— Поздно! Я уже все с ним решил, — резко оборвав сына, рявкает Логан. — Что делать с ней? У тебя есть варианты, предложения?

Зак угрюмо молчит, подняв голову. Меня бросает в холод, когда Морган старший извлекает из кобуры под пиджаком пистолет и протягивает сыну.

— Отпустите его, — приказывает он своим амбалам, и те мгновенно отступают за спину Зака Моргана. — Держи, — Логан практически силой засовывает оружие в руку Зака. — Исправляй.

— Логан, это плохая идея, — дернувшись вперед, говорю я и чувствую, как мне на плечо легла тяжелая рука Крауза.

— Ты просто смотришь, парень. Смотришь и молчишь, — металлическим тоном чеканит Роберт. — Еще слово и пистолет окажется в твоей руке.

— Да, спятили вы что ли все? Она же совсем девочка, — яростно стряхнув руку со своего плеча, рычу я, вырываясь. Кто-то хватает меня за локоть, и через мгновение несколько пар рук полностью блокируют все попытки освободиться и помешать происходящему.

— Не нервничай, Джером. Это экзамен. И его должен пройти каждый, чтобы стать настоящим мужчиной, умеющим нести ответственность за свои ошибки, — холодно взглянув мне в глаза, произносит Логан.

— Чтобы стать мужчиной нужно убить девушку? — с презрением спрашиваю я.

— Зак должен исправить ошибку, а, как он это сделает, ему решать, — бесстрастно заявляет он и переводит взгляд на своего сына. — Ты поставил под сомнение репутацию семьи. И уже не в первый раз. Тебе давно не двадцать, Зак. Пришло время отвечать за содеянное. Твое самодурство и безответственность недопустимы. Если бы ты не был моим сыном, то давно бы получил пулу в лоб. Шутки кончились. Давай, исправляй.

— Я не могу. Не буду этого делать, — сквозь зубы цедит Зак, опуская руку с зажатым в ладони оружием. На лице Логана мелькает неприкрытое отвращение и разочарование.

— Другого я и не ожидал. Мне стыдно за тебя. Стыдно, что ты мой сын. Наркоман, тупица, лентяй, который самонадеянно полагает, что я всегда буду исправлять его косяки. Это не так, мой дорогой мальчик. Я сегодня сделал исключение, лично приняв участие в решении проблемы, которой не было бы, обладай ты хотя бы одной извилиной в голове. Но ты даже подчистить за собой не способен.

— Я никогда не стрелял в людей, — резко отзывается Зак. Девушка уже рыдает в голос.

— Тебе повезло, Зак. А мне приходилось, — насмешливо говорит Логан. — Вы — представители нового времени понятия не имеете, с чего мы начинали, и сколько пришлось закопать трупов, чтобы вы сейчас жировали на всем готовом и изображали из себя крытых парней. Я давно лично не участвую в ликвидации смертников, осмелившихся доставить проблемы мне, моей семье или нашему бизнесу. Я делаю это, с целью заставить тебя понять насколько серьёзными могут быть последствия нарушения простых и понятных правил. И если ты не видишь собственными глазами, что происходит, когда ты совершаешь ошибки — вовсе не означает, что за них не расплачиваются другие люди. А теперь подотри слюни и сделай то, что должен.

— Неужели нет другого варианта? — вопрос задан дрогнувшим голосом. Вся дерзость и бахвальство покинули парня. Его руки затряслись, но он так и не смог поднять пистолет, за что я мысленно был ему благодарен. Логан кривится, и делает вид, что задумался над словами сына. Обернувшись, он оценивающим взглядом рассматривает девушку. Та перехватывает его взгляд и жалобно всхлипывает.

— Прошу вас, сэр. Я не виновата. Вы ошиблись. Простите меня. Я сделаю все, что вы скажете… У меня есть младшая сестра, ей всего семь. У нее никого нет, кроме меня. Прошу вас, сэр… — прерывающимся хриплым голосом умоляет девушка, вставая на колени. Я не могу на это смотреть, и остановить не имею возможности.

Я словно вернулся в свои семнадцать, когда толпа головорезов ворвалась в наш дом и разрушила мою семью, убив мать и ранив отца с сестрой. Мне до сих пор неизвестно, где они, и кроме слов Логана о том, что отец и близнецы живы — доказательств этому у меня нет. Как только наблюдение за мной ослабло, я первым делом хотел провести личное расследование, нанять людей. Подкупить кого-нибудь в полиции и найти следы своих близких. Это было эгоистичное желание. Я не думал о последствиях, о том, что случится, если смогу выяснить, где их спрятали (что маловероятно). Понимание пришло немного позже. Меня словно озарило в одно мгновение, и я изменил свои планы с поисками. Я уже однажды привел в наш дом смерть, больше этого не повторится. Чем дальше я от отца и близнецов, тем спокойнее будет их жизнь. Но, несмотря на подобные рассуждения, я все еще верил, что отец ищет меня и все выводы Логана в его отношении — намеренная ложь.

Но годами позже, вопреки твердой вере в непогрешимого, справедливого и отважного Стивена Спенсера, отдавшего большую часть своей жизни службе в полиции, в моей душе появились ростки сомнения. Я стыдился их, вырывал с корнем, но они прорастали снова и снова. Слишком хорошо мне было известно, что полиция города и вся его административная часть давно куплена Морганами и им подобными.

— Сэр, умоляю вас. Я никому ничего не говорила. Мою сестру похитили и продали, — продолжает рыдать девушка. У нее светлые серые глаза и бледная с подтёками туши кожа. Красивая, совсем юная. Ждет ли она звуков полицейских сирен, как я семь лет назад? Надеется ли на спасение отважными стражами порядка? Задается ли вопросом за что? Почему я?

— Заткнись, — резко обрывает ее Логан. — Сколько тебе лет?

— Семнадцать… — сквозь слезы лепечет девушка.

Господи, семнадцать лет. Мне было столько же. Хочется закрыть глаза и представить, что ничего не происходит.

— Логан, она же ребенок, — снова попытаюсь достучаться до разума Моргана. Он поворачивается, окидывая меня невозмутимым снисходительным взглядом.

— Ты много не знаешь об этом мире, Джером. В семнадцать многие девочки, вроде нее, не моргнув, выпустят в тебя обойму, если им хорошо заплатят, а могут и просто за дозу, за новую сумочку или тарелку супа.

— Да, сэр, заплатят. Свяжитесь с Гари Бруни. Он выкупит меня, — с надеждой в глазах восклицает девчонка, совершая роковую ошибку. Но откуда ей знать, она просто оступившаяся дурочка, которая оказалась не в то время и ни в том месте.

— Идиотка, — рявкает Логан. — Он же тебя и сдал. Самое отрицательное качество для женщины и не важно, какого она возраста — глупость и продажность. Если ты собралась продать себя, девочка, то продай тому, кто сможет защитить свою собственность или уничтожить прежде, чем до нее доберутся другие. — Смерив стоящую на коленях девушку насмешливым взглядом, он снова посмотрел на сына.

— Она вдохновила меня на другой вариант, Зак. Мы преподнесём ее в дар нашему старому партнеру Саиду. Как думаешь, что для нее лучше? Пуля сейчас или годы истязаний и насилия? Выбирай, Зак. Два варианта. И поторопись. Мое время слишком дорого стоит, чтобы я тратил его на подтирание твоего зада.

Зак опускает голову, пистолет с грохотом ударяется о пол.

— Я не убийца, — с яростью шипит он, делая шаг назад. Капитуляция. Полная. Логан может праздновать победу. Дешевую и недостойную победу над собственным сыном. — Я выбираю Саида, — хрипло добавляет Зак. Понятия не имею, кто такой этот Саид и чем страшен. Как можно подарить человека? Хотя, о чем это я? В мире Морганов случается и не такое.

Лицо Логана краснеет, и, размахнувшись, он со всей силы ударяет сына по щеке. Время оплеух все-таки настало. Зак дергается, прижав ладонь к щеке, но не говорит ни слова.

— Ты не убийца. Ты хуже. Ты долбаный трусливый садист, — с презрением выплевывает Логан. — Выбрать Саида, все равно, что заставить глупую сучку умирать каждый день. Даже я не способен на подобное зверство. Семнадцать лет. Она молода. Сколько таких дней у нее будет, пока девчонка не свихнется или не подохнет от передоза?

Зак молчит, продолжая смотреть под ноги, на упавший пистолет. Мне даже кажется, что он размышляет о том, чтобы поднять его и выстрелить в отца. Я бы на его месте так и поступил. И когда-нибудь у меня будет такой шанс. Сцепив зубы, я наблюдаю за противостоянием отца и сына, в котором последний явно давно проиграл… и еще в самом начале. Но я понимаю, почему так произошло. С детства унижая собственного сына, Логан вырастил из него именно то, что видит перед собой сейчас.

— Ты ничтожество, Зак, — громко и хлестко произносит Морган, и на лице у него появляется выражение смертельной усталости. Он отходит в сторону, и смотрит мне за спину, коротко кивая стоявшему там Краузу. В следующее мгновение я слышу щелчок, и боковым зрением вижу пролетающую мимо моего правого виска пулю. Время дрожит, замедляя свой ход, заставляя прочувствовать весь ужас происходящего. Пуля ударяет девушке в лоб, разрывая ткани, пробивая кости, но за секунду до этого, клянусь, я успел увидеть на ее лице облегчение. Она словно выдохнула, успокоилась. Смирилась, глядя в глаза смерти. Алые брызги разлетаются во все стороны, залив стену, пол. Завалившись на бок, девушка падает с глухим звуком и вокруг темноволосой головы мгновенно образуется жижа багрового цвета с белесыми разводами. В ноздри ударяет резкий металлический запах. Я не могу этого понять, принять, забыть… Никогда не смогу стереть из памяти первую смерть на своих руках. Стрелял не я, но это не имеет никакого значения. Косвенная причастность к происходящему ничуть не оправдывает того, что случилось с невиновной девочкой.

К горлу подступает тошнота, в глазах темнеет. Спина покрывается липким потом. Резкая боль в висках вызывает головокружение, и, оступившись, понимаю, что мои движения больше не ограничены. Кто-то хлопает меня по плечу, пытаясь привлечь внимание. Логан. Я узнаю его, даже не глядя. Звериная энергетика этого человека ощущается на расстоянии.

— Надеюсь, ты тоже усвоил урок, мой мальчик? — вкрадчиво спрашивает он. На долю секунды мне начинает казаться, что Логан знает, кто на самом деле стоит за срывом сделки. Я с презрением смотрю в бесстрастное холодное лицо, остро осознавая, что прямо сейчас могу стать следующим. Он лишь криво ухмыляется и проходит мимо. Показалось, Логан устроил представление не ради меня. Я опускаю взгляд на пистолет, который все еще лежит там, в двух шагах от убитой семнадцатилетней девочки, у которой впереди могла быть целая жизнь, муж, дети… если бы не те же самые ублюдки, которые семь лет назад застрелили мою мать. Я не вижу Зака. Не слышу, о чем переговариваются шакалы Логана. Пистолет мог бы решить все проблемы один выстрелом. Мне нечего терять, кроме собственной жизни. Да, и черт с ней. Я делаю шаг вперед, но путь мне преграждает Крауз.

— Даже не думай, — оттесняя меня назад, произносит он предостерегающе. — Если не хочешь составить компанию малолетней шлюхе.

Теперь мне известен функционал Крауза. Он не правая рука Логана Моргана. Он цербер. Тот, кто выполняет за босса грязную работу.

Ярость закипает в венах, вырываясь наружу. Я заношу сжатый кулак, собираясь ударить Крауза, но тот мгновенно отражает выпад. Его движения быстрые, четкие, профессиональные. Предпринять еще одну попытку я не успеваю. Молниеносный удар в солнечное сплетение выбивает кислород из лёгких, заставив согнуться пополам. Перед глазами плывут красно-белые точки, боль расцветает внутри, распускаясь разными оттенками алого. Я прихожу в себя уже в автомобиле.

— Роберт восемь лет отслужил в горячих точках. На его руках столько крови, что, если слить ее в одно место, получится озеро. Лучше Крауза я еще никого не видел, — сквозь оглушительный гул в ушах донёсся до меня голос Логана. Похоже, мы снова едем в одном автомобиле. — Но ты не должен его бояться, Джером. И меня. Мы не убиваем членов семьи.

— Я не боюсь, — сдавлено хриплю я, пытаясь выпрямиться. Логан почти искренне смеется.

— Все боятся, Джером. Даже я сам себя боюсь. Но знаешь, мой дорогой мальчик, не надо стыдиться страха. Он помогает нам выжить. Я взял тебя сегодня для того, чтобы продемонстрировать наглядно, что случается, когда некоторые считают себя выше установленных правил. А девчонка… Ее бы все равно убили. Не мы так те, кому она проболталась. Мы не звери, Джером, но иногда только чья-то смерть может открыть глаза, отказывающиеся видеть реальное положение вещей.

— Он тебя ненавидит, — выплевываю я.

— Зак? — Логан снова беспечно улыбается. — Брось, Джером. Вот ты да. Ты меня ненавидишь. А Зак… Зак даже на это не способен. Ты, кстати, неплохо держишься. Я думал, ты расплачешься или упадешь в обморок. Хотя нет, не думал. У тебя есть характер и мозги, в отличие от Зака. Просто запомни этот день, Джером. Извлеки из случившегося выводы и не повторяй ошибок своего бестолкового кузена.

Я ничего не отвечаю. Слова бессмысленны. Мы оба знаем, что я не забуду. Буду блокировать чувство вины, но от правды не спрячешься — первая случайная жертва в моем послужном списке. Мне страшно от тягостного ощущения внутри, разъедающего душу, как кислота, выжигающая остатки сопротивления того парня, которым я был когда-то. Он кричит в моей голове, бьётся, он просит остановиться. Но я не могу, не имею права. Это только начало. Сжимаю кулаки, сражаясь с черной яростью. Я так никогда и не узнаю, как ее звали… Морган добавляет еще одну фразу, которая поражает меня своим цинизмом.

— И уясни — то, что ты видел, не было хладнокровным убийством. Мы проявили милосердие.

Серьезно, бл*дь? Стискиваю зубы, судорожно дыша носом.

— И в чем же оно?

— Девчонка умерла быстро, — коротко отвечает Логан и отворачивается к окну.

Позже, стоя под горячими, обжигающими струями душа в своей квартире, я понимаю, каким будет мой следующий шаг. Сам того не подозревая, Логан продемонстрировал мне сегодня свое уязвимое место, и я намерен в него ударить. Только действовать надо сразу, по горячим следам, иначе момент будет упущен и придется ждать очередной склоки между отцом и сыном. Редкие и выборочные укусы не свалят вожака стаи, не пошатнут его авторитарное положение, пока он способен вставать на лапы и отбиваться. Чтобы уничтожить Логана, я должен бить по всем фронтам, загнать в угол, заставить совершать одну ошибку за другой. И я теперь знаю, кто станет моим вспомогательным оружием.

Следующим вечером снова вылетаю в Чикаго и после недолгих поисков, нахожу Зака Моргана, заливающего горе алкоголем в одном из его излюбленных закрытых ночных клубов, где шведский стол распространяется не только на алкоголь и закуски, но и на наркотики, женщин и даже мужчин. В то, что Зак испытывает раскаяние или муки совести мало верится. Его точит червь уязвленного мужского самолюбия, хотя назвать Зака мужчиной сложно. Он олицетворяет собой живой пример представителя «золотой молодежи». Отсутствие должного воспитания сделало его испорченным, эгоистичным, ленивым засранцем, уверенным, что любая выходка сойдёт ему с рук. В двадцать пять лет Зак с трудом закончил Гарвард. Несколько раз бросал и восстанавливался под давлением отца. Бизнес его интересовал мало. Да и зачем, если он владеет акциями многочисленных компаний Морганов, приносящих ему миллионную прибыль ежегодно? Логан неоднократно пытался пристроить Зака, но со временем понял, что тот просто неприспособлен к ежедневному рутинному труду. Ему больше нравилось выполнять разовые задачи, встречаться и решать вопросы со специфическими личностями. В итоге путем шантажа и угроз оставить парня без наследства Логан принудил Зака возглавить транспортную логистическую компанию, входящую в состав корпорации, но правление его было по большей части фиктивным. Он вел исключительно «особые» дела, которые можно было доверить только члену семьи. И, как показала практика, не всегда справлялся с возложенной на него ответственностью. В свободное время бунтарь и самодур развлекался на закрытых вечеринках, покупал дорогие автомобили и самых шикарных девушек планеты. В двадцать восемь лет Зак внезапно загорелся идеей открыть казино в Чикаго, и, к удивлению, Логана, преуспел в новой сфере интересов. Далее парень увлекся клубным бизнесом, и снова не прогорел. Следующим капризом стала сеть кафе быстрого питания. Но к тому времени Логан не испытывал иллюзий в отношении достижений сына. Он навел справки и выяснил, что сам Зак практически не участвовал в управлении, доверив бизнес опытным и успешным менеджерам, которым платил баснословные оклады, значительно понижающие прибыльность. И пока другие люди работали, Зак занимался любимым делом — алкоголь, наркотики, разврат. Я не сомневаюсь, что если он захочет стать банкиром, то запросто купит себе банк вместе с его президентом и заставит работать на себя. Нерентабельные вложения унаследованных средств Морганов приводили в ярость Логана. Только узнавал он о проделках сына уже после того, как сделку было сложно отмотать назад. Вся жизнь Зака являлась бессмысленной игрой обиженного мальчика, который всеми силами пытался досадить отцу, обратить на себя его внимание. Испорченный маменькин сынок, не способный нести ответственность за свои поступки, унижаемый отцом, избалованный матерью. То, во что превратили Зака родители, уже не исправить. Если бы проверенные и вымуштрованные люди Логана не контролировали каждый шаг Моргана-младшего, проблемы сыпались бы одна за другой. Но даже у профессионалов случаются осечки — банальный человеческий фактор, плюс хитрость и изворотливость наблюдаемого объекта. Без строгого внешнего контроля Зак Морган давно бы умер от передоза или любым другим способом, коих в тех местах, где он предпочитает проводить свой досуг, предостаточно.

Я нахожу его в одном из грязных пропахших марихуаной и дешевыми шлюхами номеров на верхних этажах клуба, в которые имеют доступ особые гости. Видимо, Зак входит в их число. И меня тоже пропускают без каких-либо сложностей. Внутри грязно, темно. Сквозь полумрак и плотный смог сигаретного дыма я не сразу разглядел разобранную софу за свисающей с потолка занавеской серо-розового цвета. Одна из шлюх вяло отрабатывает деньги, которые видимо уже получила, иначе двигала бы своим тощим задом куда активнее. Зак рассеяно курит, безэмоционально наблюдая, как перед его носом подпрыгивает вполне себе симпатичная грудь проститутки. У противоположной стены на продавленном диване совокупляется еще одна парочка. Присмотревшись, я понимаю, что ошибся, и там трио. Парня снизу рассмотреть сразу не удалось. Девушка, зажатая с двух сторон таранящими ее мужчинами совершенно безучастна. Скорее всего, накачана наркотой до невменяемого состояния. Бутерброд с просроченной колбасой, вот как это выглядит со стороны. Брезгливо поджимаю губы, стараясь не дышать, но вонь грязного секса и потных тел так и витает в воздухе. В принципе ничего нового я не вижу, и не особо удивлен. Одного не могу понять, как человек с уровнем доходов Морганов способен опускаться до заведений подобного типа. Меня тоже не миновал период увлечённостью разного рода сексуальными экспериментами. Но я предпочитаю свежие «продукты», качественные и хорошо помытые, да и место для употребления блюда должно быть соответствующим, комфортным, удобным, максимально способствующим полному раскрепощению. Зак другой. Его мало волнует эстетическая сторона вопроса. Каждому свое, тут я не спорю.

Я прикрываю за собой дверь, и прохожу внутрь, игнорируя звуки сношающихся животных (другое определение подобрать сложно), похотливые стоны, грязные ругательства, подбадривающие шлепки парней, пытающихся привести свою партнёршу в чувство. Разозлившись, тот, что снизу бьет девчонку пол лицу, и она начинает шевелиться активнее, включив режим «порно-звезда», издавая комические неестественные громкие стоны сомнительного удовольствия. Второй удовлетворённо кряхтит, усиленно тараня покрасневшую от ударов задницу. Жалкое зрелище.

Чтобы известить о своем прибытии, я намеренно громко кашляю, остановившись в двух шагах от софы, на которой расслабляется Зак, без особого интереса наблюдая то за своими приятелями, то за сиськами своей полусонной наездницы. Пепел с его сигареты падает прямо на покрывало.

— Извини, что отвлекаю, Зак, — настойчиво произношу я. И он медленно поворачивает голову, глядя на меня мутным взглядом. Шлюха даже не останавливается, продолжая двигаться, как ни в чем не бывало. Подняв затуманенные наркотиками глаза, она безучастно скользит по мне рассеянным взглядом. Меня мутит от отвращения, во рту появляется отвратительный привкус горечи. Еще одна совсем юная девочка. Зак просто долбаный извращенец, как и все, кто содержит подобные места.

— Какого х*я тебе надо, Джером, — раздраженно рявкает Зак. Хлопнув девицу по заднице, он сбрасывает ее с себя. Она что-то нечленораздельно мычит, не совсем осознавая, что происходит. — Зайдешь позже, детка, — еще один звонкий шлепок по ягодице. Повернув голову в сторону поскрипывающего дивана, грубо обращается к ним: — Вольт, забирай своего приятеля и шлюху и тоже сваливайте, — грубо бросает он.

— Эй, Зак, я почти кончил. Дай мне минуту, — пыхтит нижний слой бутерброда.

— Вали на хер, я сказал. Комнат навалом. Дотрахаешься в любой другой, — раздраженно повышает голос Зак. В ответ обиженное сопение. Скрип прекращается. Мне даже кажется, что я слышу облегчённый вздох проститутки.

Троица нехотя прекращает свои вяло-пихательные действия, и, прикрываясь собранной с пола одеждой, проходит к двери, полностью игнорируя мое присутствие, и исчезает в коридоре.

— А тебе особое приглашение нужно? Дура обдолбаная. Исчезни. — Зак сталкивает с софы пребывающую в прострации девчонку, и она с грохотом приземляется на пол. Девушка невозмутимо встает на ноги, и нисколько не смущаясь своей наготы, проскальзывает мимо меня в дверь, оставляя кислый запах пота и тошнотворно-приторный — секса. Меня снова передергивает от отвращения, и Зак это замечает.

— Брезгливый ублюдок, — фыркает он. — Думаешь, твой приемный папаша коп не пачкался о грязных девочек, когда его патрули накрывали притоны, вроде этого? Когда не надо платить — еще сильнее хочется. Здесь есть и чистенькие, свежие. Я могу распорядиться, и на твой вкус тоже найдется.

— Вряд ли ты имеешь представление о моем вкусе, Зак, — пренебрежительно произнес я, осматриваясь в поисках места, на которое можно присесть и не испачкать мой новый костюм.

— Ошибаешься, — ухмыляется Зак, спуская ноги на пол и накрывая свои бедра грязной простыней. А я все мучаюсь в догадках, почему парень, выросший в роскоши, так отчаянно стремится изваляться в дерьме?

— Да? — вздернув бровь, с сарказмом бросаю я и, обнаружив деревянный стул в углу, скидываю с него пару пустых бутылок, протираю бумажной салфеткой и ставлю перед круглым низким столиком, на котором рассыпаны дорожки кокса. В металлической круглой пепельнице гора окурков, источающих омерзительный запах. Чтобы хоть чем-то перебить вонь, я достаю из кармана пачку сигарет и прикуриваю. Клин клином, как говорится.

— Я помню твою бывшую цыпочку. Как там ее звали? Фишер? Та еще рыбка. И сосет, что надо, — в полумраке мелькнули белые зубы Зака, которые мне сразу захотелось выбить. И я удивился, почему подобная мысль до сих пор не пришла в голову никому другому. Сразу все очарование сойдет на нет. — Причем чпокал я твою рыбку, когда вы еще встречались. Девочки любят держать запасной вариант. Как думаешь, мой дорогой мальчик, — пропищал Зак противным голосом, подражая интонациям Логана, — кто из нас был основным игроком?

— Я пришел говорить не о шлюхах, — сдержанным спокойным тоном произнес я, усилием воли заставив себя не реагировать на попытки невменяемого придурка спровоцировать меня на агрессию.

— Нет? А жаль. Мне бы на эту тему нашлось, что сказать, — он грубо рассмеялся, подтягивая стол в свою сторону. Наклонившись, втянул в ноздрю одну дорожку через специальную трубочку, которые видимо в ассортименте предоставляются клиентам точно так же, как специальные кремы и средства личной гигиены в дорогих отелях. Сервис он такой — адаптирующийся под клиента.

— Дерьмо, — выдохнул Зак, запрокидывая голову и массируя переносицу пальцами. — Этот город наводнило настоящее дерьмо. И никому нет никакого дела. Во времена наших дедов такого не было. А знаешь почему?

— Просвети, — иронично киваю я, выпуская кольца дыма в его сторону.

— Они сами возили товар. А сейчас… тьфу. Бизнес, белые воротнички, офисы. Меня тошнит от этого, Джером. Я сдохну, но не буду сидеть сутками в белом чистеньком кабинете. Ты вряд ли в курсе, но в шестнадцать я загремел в психушку, где провел три месяца. Папочка решил пролечить сыночка от наркотической зависимости. И поселил в одну клинику с настоящими психами, чтобы не скучно было. У него больное чувство юмора. Знаешь об этом? Меня не выпускали из стерильной палаты с белыми стенами весь период лечения. С тех пор я ненавижу светлые цвета, чистоту, окна, которые не открываются, и фальшивые вежливые улыбки.

История с психушкой действительно мне не знакома. За семейными ужинами о пристрастии Зака к наркотикам говорить не принято. Логан и без этого находит, чем ткнуть или уязвить сына.

— Его отношение к тебе всегда казалось мне несколько несправедливым, — вполне искренне сообщаю я.

— Отвали, Джером. Думаешь, мне нужно твое сочувствие? — презрительно огрызается Зак. — Что ты можешь знать? Показательная семейка. Папочка коп, мамочка медсестра, индейка в день благодарения, подарки под Рождество. И вы все такие чистеньки, благородные, идейные, как рафинированный сахар, что сладко и приторно до тошноты.

Прищурив глаза, я наклоняюсь, чтобы затушить сигарету в пепельницу, не сводя с Зака тяжелого напряженного взгляда.

— Ты так говоришь, словно видел мою семью, — говорю наигранно-небрежным тоном.

Зак Морган мгновенно меняется в лице и смотрит на меня с выражением откровенной неприязни.

— Думаешь, что подловил меня, чистюля? Хрен. Ни слова ты от меня не услышишь. Ищи другие способы. Но мы оба знаем, что папочка постарается сделать так, чтобы никто в долбанном штате тебе не помог.

— Мне кажется, желание говорить и помогать зависит от цены или… от определённых целей, Зак. — откинувшись на стул, спокойным тоном произношу я. — Какие у тебя цели?

— Заставить моего папочку наглотаться дерьма по самые уши, — кривится Зак Морган. На его смазливом, не тронутом распутным образом жизни лице мелькает звериное выражение, делающее очевидным его родственную связь с отцом. Кое-что он от него все-таки унаследовал.

— Удивительно, но у меня точно такая же цель, Зак. Что если нам объединить усилия? — небрежно спрашиваю я, дергая узел галстука и снимая его.

— Что ты можешь против него, Джером? — насмешливо ухмыляется Зак.

— Я — наследник Кертиса Моргана, Зак. Прямой и единственный, — сухо напоминаю я. Он окидывает меня снисходительным взглядом.

— Этого мало. Отец не пустит тебя к власти. Будет внушать правлению, что ты не готов, пока не придумает вариант, как убрать тебя, не нарушая правила.

— Я заставлю правление составить другое мнение, — произношу уверенным тоном. — Сейчас мне необходим выход на независимых и проверенных людей, на которых я могу положиться. И сведения о тех, с кем мне придется иметь дело. Меня интересует окружение Логана. Его друзья, враги, партнеры. Кого можно купить, кого нельзя. Авторитет Логана Моргана должен пошатнуться, вызвать сомнение у тех, кто имеет с ним дело.

— А ты не дурак. Не зря отец так рьяно следит за тобой. — Зак проводит ладонью по покрытому щетиной подбородку. В прозрачных зеленых глазах появляется задумчивое выражение. — Я бы хотел посмотреть, как ты плюнешь однажды ему в лицо. Только мне какая выгода? — прищурившись, интересуется он.

— Если все сложится благополучно, я значительно расширю твои полномочия. Или же ты можешь запросить свою цену, — я небрежно пожимаю плечами. — В накладе не останешься, Зак.

Он прошелся по мне оценивающим взглядом, мысленно прикидывая перспективы сотрудничества. Если честно я рассчитываю банально сыграть на его отчаянном желании навредить отцу. Зак ни за что не упустит возможность утереть нос Логану.

— Давай сначала посмотрим, что будет получаться, а потом я скажу, какая цена меня устроит. Договорились? — полные губы Зака Моргана складываются в довольную усмешку. Перегнувшись через стол, Зак протягивает руку, и я автоматически отвечаю на рукопожатие.

— Договорились, — коротко киваю, испытывая огромное желание достать платок и вытереть ладонь.

— Мы поладим, парень, — благодушно заявляет Зак, делая глоток пива из неполной бутылки, которую нашел на полу среди еще трех пустых. — Мог бы сразу ко мне прийти. Знаешь, если бы я мог пристрелить своего папашу, давно бы это сделал.

— Ты мог. Вчера, — холодно замечаю я, невольно возвращаясь мыслями на заброшенный завод. Меня словно окатило кипятком, и так будет происходить каждый раз, когда совесть решит напомнить о себе. Предсмертный взгляд убитой девушки я не забуду до конца своей жизни, его выражение отпечаталось на подсознании, чтобы преследовать бессонными ночами.

— Нет, Джером, ошибаешься, — качает головой Зак. — Мне отстрелили бы руку прежде, чем я снял бы курок с предохранителя. Логан знал, что я не выстрелю.

— У той девчонки действительно похитили сестру?

— Да. И ты только что ее видел, — разразившись хохотом, сообщает Зак. — Как видишь, я позаботился о малышке. И ей… не семь.

— Но и не двадцать один, — парирую я, совершенно не наблюдая повода для веселья.

— Да какая разница. — беспечно пожимает плечами Зак, вытирая с голого торса пролитые капли пива. — Все они шлюхи. Но юная шлюха всегда приятнее старой, согласись?

— Я предпочитаю другой вариант отношений, — резко возражаю я.

— Да брось, Джером. Если твои девицы не озвучивают цену, это вовсе не значит, что ты не будешь платить. Мы платим всегда. Вопрос в том, стоят ли они этого? К тому же не заговаривай мне зубы, мы оба пользовались обученными крошками, которые время от времени появлялись в доме отца. Ты хоть раз задумывался, откуда они? Где их дом? Сколько им лет? Они казались довольными той жизнью что ведут, красивыми, горячими, вкусно пахнущими, и ты расслабился, но разве условия, в которых содержится бесправная купленная шлюха отличаются от той, что вышла отсюда? Тебе только кажется, что ты лучше меня, Джером. Не обольщайся. В тебе грязная кровь Морганов, которые приехали на север, пару поколений назад в разгар дележки территорий криминальными кланами, чтобы устанавливать здесь свои порядки и власть. У них получилось, и то, что сейчас мы владеем заводами и портами, носим дизайнерские костюмы и вращаемся в одном обществе с конгрессменами, губернаторами, прокурорами и судьями, вычеркнет того, что происходило на этих территориях еще несколько десятилетий назад. Пока мы покупаем продажных политиков и защитников народа, они нам улыбаются, но, как только деньги закончатся, нас всех ждет тюрьма или пуля в висок.

— Ты философ, Зак. Логан недооценивает тебя, — скептически замечаю я.

— Недооценивает он тебя, Джером, — на лице Моргана мелькает усталое выражение. — Кстати, я хотел спросить. — начинает он, когда я уже намереваюсь покинуть зловонное место.

— Спрашивай, — киваю с нетерпением, мечтая поскорее убраться отсюда.

— Это правда, что ты бросил Фишер из-за того, что она спросила у тебя про пальцы? Ну, про те, которых нет, — поясняет он. Я вытягиваю вперед правую руку, раздвигая и соединяя указательный и средний палец.

— Мне хватало этих двух, чтобы заставить ее кончать. Снова и снова. У меня нет никаких комплексов, Зак, — сообщаю я с холодным раздражением. В этот момент я искренне сочувствую тем, у кого присутствуют серьёзные увечья, о которых не дают забыть любопытные люди, задавая свои тупые вопросы.

— Аннабель права, ты такой родился?

— Да, — бесстрастно отвечаю я и выхожу за дверь.

Прием по поводу помолвки сына сенатора проходит в его огромной резиденции недалеко от района с правительственными зданиями столицы Иллинойса Джефферсон-Сити. Это маленький административный городок на берегу реки Миссури. Ничем особо не примечательный, и даже не имеющий своего аэропорта. Куда большее впечатление производит сама резиденция, занимающая не меньше двухсот гектаров земли, включающая в себя несколько коттеджей, расположенных вокруг огромного хозяйского дома из белого камня; личную конюшню, искусственное озеро, несколько бассейнов, посадочное-взлетную площадку, поле для гольфа и множество других строений.

Светское мероприятие с показной роскошью, на котором присутствуют самые влиятельные люди штата. Большая гостиная, украшенная дорогими декорациями, легко вмещает около двухсот человек. Длинные столы, накрытые белоснежными скатертями с золотой вышивкой, заставлены многочисленными закусками на самый изысканный вкус. Среди разодетой, сверкающей бриллиантами толпы гостей, снуют услужливые официанты с напитками на серебряных подносах, на небольшом возвышении у стены играет оркестр, тут и там щелкают вспышки фотокамер. Шикарные женщины в длинных вечерних платьях с голодными улыбками нарезают круги вокруг стола с десертами, пытаясь выбрать что-то неопасное для их изнурённых диетами стройных тел. Так и не определившись, они сбиваются в стайки, отдавая предпочтение алкогольным напиткам, и оценивающе разглядывают наряды и драгоценности друг друга. Мужчины в смокингах тоже собираются в небольшие компании и разговаривают о политике и бизнесе, изредка позволяя себе пройтись взглядом по своим спутницам, и не только по своим. Сенатор с супругой и виновниками торжества встречают прибывающих гостей, которых впускает в зал облачённый в темно-синюю ливрею дворецкий. Богато, дорого, скучно. Я скольжу ленивым взглядом по невесте, которую обнимает за талию сын сенатора, иначе бы я не определил ее статус. Обрученные с вежливыми и немного высокомерными улыбками принимают поздравления от гостей, но особой радости я на их лицах не вижу. Скорее всего, очередной политический брак. И невеста так себе. Симпатичная, не более того. Худая, бледная, с негустыми каштановыми волосами, но вот темно-карие глаза выразительные и глубокие притягивают внимание. Поймав мой взгляд, девушка оценивающе изучает меня с ног до головы, уголки губ едва заметно приподнимаются. Жених, словно почувствовав, что внимание невесты занято другим, наклоняется и что-то шепчет ей на ухо, после чего девушка быстро отворачивается. Прибывают новые гости. А я продолжаю бесцеремонно рассматривать невесту. Небольшая грудь, тонкая талия, но ни одного намека на бедра. Плоская. Нет, все-таки не мой вариант.

Разочарованно вздохнув, отворачиваюсь в другую сторону и натыкаюсь на прикованный ко мне внимательный взгляд высокого и худощавого светловолосого мужчины среднего возраста в темно-сером смокинге и галстуке насыщенного бардового цвета. Он стоит в компании Логана и еще троих мужчин. Серые глаза смотрят на меня с пристальным любопытством. Я вопросительно приподнимаю брови, и незнакомец коротко кивает в знак приветствия. Я отвечаю ему тем же, и мужчина отворачивается, возвращаясь к разговору.

— Кто это? — указав взглядом на блондина, спрашиваю у Зака Моргана, стоящего по правую руку от меня.

— Моро, — Зак, поймав официанта, берет у него сразу два бокала с элитным шампанским. Оба для себя. И это уже далеко не первая пара. Зак разворачивается спиной к обсуждаемому объекту, и одним глотком осушив бокал, продолжает небрежным тоном. — Справа от него Романо, а слева от отца — Аванчини. Нет только Андервуда. У него какие-то проблемы со здоровьем. Но где-то тут его сынок ошивается. Знаменитая пятерка владельцев Медеи. Точнее четверка. Они прекрасно знают кто ты, и уверен, что именно тебя сейчас и обсуждают. Но сегодня тебе лучше с ними не пересекаться. Не то место и время.

— Меня интересует Моро, — тихо произношу я, тоже подхватив бокал с подноса проходящего мимо официанта. — Точнее, какие у него могли быть претензии к Кертису Моргану.

— Давняя история, — пожимает плечами Зак, и подмигивает проходящей мимо высокой брюнетке в длинном голубом платье с глубоким вырезом на груди, и как оказалась и на спине тоже. — Конфетка. Ты сиськи видел? — чуть не свернув ей вслед шею и практически захлебнувшись слюной, спрашивает Зак.

— Зак, мы говорили о Моро, — напоминаю с раздражением.

— Сделка, за участие в которой, твоего папашу загребли на двадцать пять лет, нанесла серьезный удар по репутации корпорации. Президент Медеи попал под суд — мало приятного. К тому же прошел слушок, что Моро был частично задействован в том деле.

— Если они являются владельцами одной корпорации, то о какой сделке может идти речь?

— Ну, в те времена все было иначе. Бизнес еще на сорок процентов состоял из теневых схем, понимаешь? Полным ходом шла дележка сфер влияния. Это все, что мне известно. С уверенностью могу сказать только одно — Моро точно нельзя назвать другом семьи, — ухмыльнулся Зак.

— Логан считает его опасным для нашей семьи? — сухо спрашиваю я, оглядываясь по сторонам, проверяя наличие любопытных ушей поблизости. Мимо проходят гости и обслуживающий персонал, но никто не задерживается и не проявляет никакого интереса в нашу сторону. В зале достаточно шумно из-за разговоров и играющего классическую музыку оркестра, так что можно не беспокоиться о том, что наш разговор подслушают.

— Нашей семьи? — передразнивает Зак с насмешливой улыбкой. — Я смотрю, ты начал взрослеть и менять приоритеты. Мой ответ — да. Отец считает его опасным, как и остальных совладельцев. Вообще-то, сам рассчитывал занять пост президента корпорации, но совет выбрал Моро, решив, что семье, утратившей доверие, не стоит давать еще один шанс. Это не совсем справедливо, так как именно наш дед был основоположником Медеи, остальные присоединились позже, и было принято решение разделить бизнес в равных долях. Все они — выходцы из гангстерских семей, обогатившиеся на торговле наркотой и алкоголем во времена сухого закона, подмявшие под себя притоны, бордели и казино. А когда времена начали резко меняться, им пришлось срочно думать, во что вложить заработанный капитал. Как ты думаешь, почему они начали с производства химической и фармацевтической продукции? Нашим дедам это было ближе всего. К тому же какое-то время в подпольных цехах изготавливали синтетические наркотики, но «лавочку» быстро прикрыли. Власти всерьез взялись за борьбу с преступностью, и им пришлось поумерить амбиции. Отец очень любил рассуждать о тех веселых временах, когда они с братом собирались вдвоем в кабинете за бутылкой хорошего рома.

— Тебе было восемь, когда Кертис сел, — скептически напоминаю я.

— Но не три же, — ухмыляется Зак. — Я частенько подслушивал. И меня ни разу не обнаружили. И знаешь, что во времена, о которых говорили отец с Кертисом, было намного интереснее жить, чем сейчас, — с некоторой печалью подытоживает он и опрокидывает в себя еще один бокал шампанского, а потом в очередной раз расплывается в широкой улыбке, адресованной кому-то в другом конце зала.

Что меня удивляет в Заке, так это его способность адаптироваться под то общество, в котором он находится. Несмотря на чрезмерное злоупотребление алкогольными напитками, Зак выглядит уверенно, в меру пафосно, и манеры его мало отличаются от поведения остальных гостей. Он умеет быть очаровательным, когда нужно, что почти всегда срабатывает в отношениях с женщинами, но не с отцом и его окружением. Смазливой внешностью Зак обязан матери, а крепким телосложением отцу. Надо признать, что взял он от них самое лучшее, но вот использовал не во благо себе. В тридцать два года Зак Морган так и не вырос из возраста того мальчишки, подслушивающего разговоры взрослых.

— Мне нравится твоя подружка. Спорим, что мне хватит двух минут, чтобы убедить ее посмотреть со мной верхние комнаты? — самоуверенно заявляет Зак. Я понял, кому он улыбался. На приемы подобного уровня принято приходить в сопровождении красивой женщины. У меня не было времени подобрать подходящую, а услуги эскорта в данном случае — дурной тон. Пришлось позвать Кайли Грэм, личную помощницу. Она сначала испугалась и неправильно истолковала мое приглашение. Пришлось объяснить, что к чему, в итоге девушка согласилась и даже была немного польщена.

— Боишься, что проиграешь спор? — с превосходством спрашивает Зак. Я равнодушно пожимаю плечами.

— Если тебе больше нечем заняться, то вперед. Но предупреждаю, она кусается.

— Надеюсь не за член, потому что я собираюсь глубоко засунуть его ей в глотку, — ухмыляется Логан.

— А где твоя подружка, Зак? — сухо интересуюсь, чтобы отвести прицел его внимания от Кайли. Оторвавшись от беседы с невысокой стройной блондинкой в серебристом платье, обнажающим красивую линию спину, Кайли улыбается мне с другого конца гостиной и машет рукой.

— Рядом с твоей, — сообщает Морган, кивая в сторону вернувшихся к беседе девушек. Кайли выше блондинки почти на голову, но та все равно выглядит изящнее. Кошачьи движения, врожденная грация, прямая спина, красивая линия плеч. Округлые бедра привлекают внимание за счет контраста с очень тонкой талией. Стопроцентно мой вариант. Но… подружка Зака? Нет, я не настолько голоден.

— Она вроде старше шестнадцати. Что с твоим вкусом? — уколол я кузена. Морган одобряюще хохотнул. А мне неприятно от мысли, что к такой красивой нежной коже прикасаются грязные лапы Зака Моргана, который не брезгует самыми низкопробными проститутками.

— В точку. Старовата для меня. Согласен. Но видел бы ты ее без одежды, — шумно втянув воздух носом, загадочно улыбается Зак.

— Не похожа на шлюху, — мой взгляд все еще скользит по спине и ягодицам девушки в серебряном платье.

— А кто бы посмел привести сюда шлюху? — снова на его лице мелькает белозубая улыбка. — Даже мне слабо. Мы познакомились пару месяцев назад на какой-то благотворительной выставке, куда меня притащил отец. Немного поболтали, потом поехали в отель, потрахались на славу и разошлись. А пару недель снова пересеклись, но уже в клубе. Я снял ей квартирку, и иногда навещаю, когда хочется трахнуть гламурную цыпу, а не малолетнюю потаскуху. Но знаешь, разницы нет никакой. Разве что эта сучка более гладкая и пахнет лучше. Я уже говорил — все дело в цене. В данном случае я плачу за качество. Но ты не облизывайся. Я не делюсь эксклюзивным товаром.

— Не надо равнять всех по себе, Зак, — раздраженно отвечаю я. Меня почему-то злит то, что я услышал. Как-то не вяжется рассказ о прыгающей из койки в койку светской шлюхи с тем утонченным образом, что я вижу сейчас. Мне вдруг неудержимо приспичило, чтобы она обернулась, но, увы, девушка слишком поглощена беседой с моей помощницей.

— Но я согласен поменять на твою… — заговорщически предлагает Зак. Я не могу поверить, что он это сказал. Хотя могу, но просто не ожидал. — Временно.

— Кайли не моя подружка. Она мой референт. Тебе не удастся уговорить, купить или соблазнить ее. Отец Кайли священник, а мать организатор благотворительного фонда. Ты можешь попробовать подкатить, но это безнадежно. Просто поверь на слово.

— Дочка священника? — смеется Зак. — Ты серьезно?

Я киваю, не понимая причины его веселья.

— Черт, теперь я хочу ее еще больше. С дочками святош я еще не кувыркался, — и, подхватив пару бокалов с подноса, но уже не для себя, Зак вальяжной самоуверенной походкой направляется к болтающим девушкам.

Почувствовав на себе чье-то внимание, я поворачиваюсь и снова ловлю пронзительный взгляд Квентина Моро. Он крепко сжимает в пальцах хрустальный стакан с прозрачным напитком, выражение лица нечитаемое. Холодный, сдержанный, спокойный, как хищник, наметивший цель и с легким любопытством изучающий свою жертву, прежде чем совершить прыжок. Однако все мои инстинкты подсказывают, что это случится не сегодня, не здесь и не сейчас.

Начинается официальная программа вечера, на небольшую импровизированную сцену перед оркестром выходит известный ведущий и начинает с апломбом отрабатывать свой гонорар. Гости неспешно приближаются к сцене, постепенно образуя плотный полукруг пафосных зевак.

Не испытывая ни малейшего желания присоединиться к разряженной толпе, я остаюсь на месте. Небрежно прислонившись спиной к колонне, я без особого интереса наблюдаю за происходящим с ленивой полуулыбкой. Гротескное приторно-манерное выступление ведущего навевает скуку. Искусственные улыбки, неискренние громкие слова, раздражающая музыка…

Что я здесь делаю? Какого черта?

Развернувшись в противоположную сторону, я стремительно направляюсь к стеклянной двери, и выхожу во двор. Вдыхаю свежий воздух полной грудью, щурясь от бьющего в глаза яркого июльского солнца. Сорвав с шеи опостылевшую бабочку, бросаю на идеально-ровный зеленый газон. Расстегиваю пиджак и достаю сигареты из кармана смокинга, затягиваюсь, медленно, с облегчением. Никотин наполняет легкие, оставляя горьковатый привкус на языке, губах, в горле. Взгляд рассеянно блуждает по подстриженным фигурным кустам, разбросанным по лужайке в замысловатом порядке, глиняным скульптурам мифических героев, обвитых розами беседкам, по фонтану с журчащей водой.

Прохлада манит, и я непроизвольно направляюсь к фонтану. Опустив ладонь на влажный каменный подступ, покрытый брызгами, наклоняюсь вперед. В лазурно-голубой воде появляется мое размытое отражение. Я каждый день вижу его в зеркале, но сейчас… сейчас оно мне не нравится. Я выгляжу точно так же, как те раздутые от собственной важности люди в помпезной гостиной особняка, больше похожего на музей, чем на семейное гнездо. И как бы я не сопротивлялся, трудно не признать, что Логану удалось изменить во мне многое. Тлетворное влияние его лицемерной философии наложило отпечаток на все, в чем я когда-то был уверен.

Почему я позволяю ему делать это? Почему до сих пор не нашел способ уничтожить Логана? Какого хрена он все еще дышит? Можно бесконечно перечислять причины, но я знаю главную — его смерть ничего не изменит и не откроет мне истину, которая умрет вместе с ним, а потом умру я, или сяду в тюрьму. Прошло семь лет, семь долбаных лет, но я так и не сдвинулся с мертвой точки, не приблизился к разгадке. И будь проклят тот день, когда Кертис Морган со своими головорезами ворвались в дом моего отца. Мне нужно, жизненно-необходимо знать — зачем? Что послужило спусковым механизмом, стало первопричиной? Когда это началось? Конечно, не семь лет назад, а раньше, гораздо раньше. Та самая несостоявшаяся сделка, которая привела Кертиса за решетку, а мою мать в Россию. Почему она хотела уехать спустя пять лет тихой жизни? Поняла, что ее вычислили? Пыталась сбежать? Кто, черт возьми, стоял за ее смертью? Как к этому оказался причастен мой отец — Стивен Спенсер. А еще исчезнувшие пять миллионов никак не дают мне покоя. От этих мыслей нет спасения. Вопросы. Вопросы. Предположения, догадки, разрушающиеся, как замки на песке, так и не успев оформиться.

Нет, я не сидел, сложа руки, все эти годы, не стал послушным членом семьи, вернувшимся под родственное крыло. Получив диплом и приступив к работе, я сразу начал искать профессионалов, способных найти ответы на мои вопросы, действовал теми же методами, что и Логан, выкинул на ветер чертову кучу денег, но ни один не смог дать мне ни малейшей зацепки. Я собираю вокруг себя людей, которые в свое время смогут меня поддержать, налаживаю собственные связи, используя недовольных стремительно-разрастающимся влиянием Логана.

Моя ненависть к нему не исчезла, не утихла, как и боль — не притупилась и не ослабела. Я научился с ней жить, справляться. Я стал злее, циничнее и больше не верю в героев. Холодный расчет и твердое желание докопаться до истины — вот мои главные инструменты. И в этой войне за правду я поступаю так, как учил отец — наблюдаю за противником, анализирую его поведение, собираю факты, чтобы разработать безошибочную и четкую стратегию нападения. Но мне приходится соблюдать максимальную, предельную осторожность, чтобы не навлечь на себя подозрения Логана. Я живу ненастоящей жизнью, играя какую-то нелепую и отвратительную мне роль, и маска слишком сильно прилипла к моему лицу, прикипела. Я и сейчас вижу ее следы, глядя в отражение в голубой воде фонтана.

Бросаю окурок в урну, и, зачерпнув ладонями воду, умываю лицо. Отражение дрожит, расплывается… Освежившись, чувствую себя приободрившимся. Стряхиваю капли воды с рук и, развернувшись, уныло смотрю в сторону дома. Надо возвращаться в этот балаган лжецов и лицемеров, дорогих шлюх и самодовольных павлинов, считающих, что их грязные деньги помогут скрыть такие же грязные делишки. Оказалось, что полицейского, судью и даже сенатора купить легче, чем правду. Может, я недостаточно заплатил? И следом за этим вопросом приходит еще одна мысль, которая периодически настигает меня последние три или четыре года. А что если им удалось? И они сделали это? Купили Стивена Спенсера или Кеннета Гранта. Пять миллионов! Абсурд! Мы бы не жили так скромно, если бы отец взял деньги, но все же… Тогда, семь лет назад, требование Кертиса не удивило отца, только Эмму. Я осознал это гораздо позже, и с тех пор не могу спокойно дышать. Если это правда… то пусть весь гребаный мир катится в ад, а я отойду в сторону и посмотрю.

По телу проходит дрожь, отторгая даже саму возможность подобного предположения. Тряхнув головой, наклоняюсь за брошенной в траву бабочкой. В семнадцать я был уверен, что надену смокинг один единственный раз — на выпускной. Иронично ухмыльнувшись, убираю аксессуар в карман и выпрямляюсь. Из стеклянных дверей появляется девушка, привлекая мое внимание. Лениво прогуливаюсь взглядом по еще одной любительнице уединения и тишины. Солнце ярко освещает ее длинные светлые волосы, и словно ласкает мягким свечением стройную фигуру, отражаясь от глянцевой ткани платья, искажая цвет и вспыхивая золотыми искрами в драгоценных камнях, инкрустированных в длинные серьги, покачивающиеся от каждого плавного шага. Девушка, сотканная из солнечного света, слегка щурит веки, тоже глядя на меня. Ее бирюзовые глаза улыбаются мне, как старому знакомому, словно мы давно… Внутри что-то сжимается, как от резкого удара. Я застываю. Столбенею, превращаясь в камень. А в следующее мгновение чувствую, как странное полузабытое тепло разливается в груди.

Не может быть! Просто похожа! Перегрелся и теперь грежу наяву.

Расстояние неумолимо сокращается. Я вижу, как уголки ее губ приподнимаются. Невозможно… Потрясение, удивление и, наконец, радость. Я улыбаюсь в ответ, неосознанно, искренне, губами, глазами и кажется даже сердцем, которое заходится в надрывном ритме.

Делаю несколько шагов навстречу, палящее солнце нехотя прячется за серой тучей, оставляя в воздухе золотую пыль. Мой взгляд охватывает нарушившую мой покой с головы до ног, наслаждаясь моментом, ликуя от радости, ностальгии и какой-то щемящей грусти в груди. А потом я замечаю ее серебряное платье, тонкую талию и округлые бедра, хрупкие кисти рук, за движением которых наблюдал десять минут назад. И моя улыбка гаснет, растворяется. Видимо она видит в моих глазах напряжение. Или даже разочарование. В ее взгляде появляется растерянное выражение, она замедляет свой шаг, слегка сдвигает брови.

А я стою как дурак, смотрю на нее, сжимая в кармане бабочку, и не знаю, что сказать. Пытаюсь выглядеть уверенным, сдержанным, но понятия не имею, каким видит меня она.

— Здравствуй, Фей, — мягко произносит мой голос, когда между нами остается не больше пяти шагов. А в голове крутятся слова Зака, сказанные совсем недавно: «Немного поболтали, потом поехали в отель, потрахались на славу и разошлись. А пару недель снова пересеклись, но уже в клубе. Я снял ей квартирку, и иногда навещаю, когда хочется трахнуть гламурную цыпу, а не малолетнюю потаскуху…» Неужели это о ней? Во рту появляется горечь, в груди неприятно колет.

Как же так, Фей?

— Это и правда, ты. Я думала, что мне показалось, — с придыханием произносит она. Глаза светятся, мерцают, как драгоценные камни в серьгах и ожерелье. Фей останавливается в шаге от меня. Улыбка дрожит на коралловых губах. А я дышать забываю, вся злость уходит, адреналин бежит по венам, и я просто смотрю в бирюзовые глаза девушки, которые так и не смог забыть, хотя видел много других: и ярче, и красивее. Немею точно так же, как в свои семнадцать. А кожа у нее такая же нежная, тонкая с оттенком спелого персика. Мы молчим, рассматривая друг друга, недоверчиво, радостно, смущенно.

— Это я, Фей, — снова улыбаюсь я, разряжая возникшее напряжение. Протягиваю руку и ласково сжимаю ее влажные от волнения пальцы, вспоминая, как сто лет назад она целовала мои.

Обещай, что не бросишь меня Джером. И защитишь.

— Я думала, ты умер, Джером. Дом сгорел дотла. Нам никто ничего не сообщил, о том, что случилось с вашей семьей, — неожиданно говорит Фей печальным голосом.

Ты не ошиблась, Фей, я умер, но вслух, конечно, говорю другое. То, что значится в официальных источниках.

— При пожаре погибла только мама. Отец с близнецами уехал из штата, а я… здесь, как видишь.

— Я соболезную, — в глазах Фей мелькает неподдельная боль. — Эмма была замечательной женщиной, — я благодарно киваю, и мы снова замолкаем, продолжая беззастенчиво разглядывать друг друга.

— Ты не изменилась, — и снова я начинаю первым. Она смущенно улыбается, я все еще держу ее руку. Токи удовольствия прошибают тело электронными разрядами. Время стирается, возвращая меня в прошлое, к истокам. Я помню, как влюбленный до одури, наблюдал за ней, загорающей на балконе, через окно своей спальни. Бессонные ночи, наполненные эротическими фантазиями, прогулки в парке, поцелуи на последних рядах в кинотеатре, бархатистую на ощупь кожу, покрывающуюся мурашками от каждого моего прикосновения, ее грудь, под моими ладонями, трепыхающееся сердце, тихие стоны в жадные губы, наш первый раз, спонтанный, немного неловкий… Я все помню. Даже не думал, что так много, пока не увидел ее. А что помнишь ты, Фей?

— Тебя не узнать, — на выдохе произносит она. — Ты выглядишь невероятно. Я тебе едва до плеча достаю. С ума сойти, — ее взгляд скользит по моим плечам, и вниз, проследовав до носков кожаных туфлей.

— Семь лет прошло, — с улыбкой замечаю я, отпуская руку и пряча ладони карманах. — Время меняет мужчин больше, чем женщин.

— Тогда тебе потрясающе идет время, — она снова смотрит мне в лицо. — Боже, ты, наверное, женат?

— Мне двадцать четыре, Фей, — иронично напоминаю я. — даже мысли такой не возникало.

— Хорошо, — выдыхает девушка, заставив меня рассмеяться. — Ой, я не к тому. Просто вырвалось, — смущенно добавляет она.

И снова тягучее напряжение, вязкое, как сгущенное молоко, оставляющее сладкую вязкую горечь во рту. Знаю, что прямо сейчас нарушаю правила Логана, озвученные в самом начале. Но мне плевать. Мысли плавятся, пропитываясь тонким чувственным ароматом духов Фей, тело охватывает болезненное возбуждение, в разы усиленное жаркими воспоминаниями о наших встречах украдкой, о ее горячих губах на моем теле. В горле становится сухо, спина под плотным смокингом и рубашкой покрывается испариной. Я смотрю, смотрю, и не могу поверить, что она реальна. Мое очерствевшее, потерявшее веру сердце медленно оттаивает, отогревается, впрыскивая в кровь мощный приток адреналина. Я словно принял запрещенный препарат. Дурман, экстаз, ощущение эйфории, глупая улыбка, расплывающиеся границы реальности. Ощущения схожи… Я пробовал. В студенческие годы — я пробовал все. Нравилось нарушать правила, нравилось бросать вызов, нравилось убегать от мыслей, что жгли душу, но я останавливался, не терял разум. А сейчас я вижу Фей, девушку из моей другой жизни, светлой, счастливой, наполненной ароматом какао и домашнего печенья и смехом, улыбками, объятиями любящих друг друга людей. Это было, не приснилось. Мама, отец, Эби, Зак, мои школьные приятели и Фей, Фей… Я на какое-то мгновение забываю о боли, гневе, планах мести, о Заке, о Логане, о Кертисе и Квентине Моро. Она тоже смотрит на меня. Глаза в глаза, я слышу, как она дышит, и мне кажется, что скольжение ее взгляда оставляет на мне едва ощутимые касания. И хочется прикрыть глаза — так это приятно.

Как ей, черт возьми, удалось? Одной улыбкой прогнать призраков….

Опускаю алчный взгляд на ее полную грудь, замечаю, как соски натянули гладкий шелк. Вряд ли от холода. Мое возбуждение начинает приносить физический дискомфорт. Надо отвлечься, отвести взгляд. Не смотреть на ее твердые кружочки, выступающие сквозь тонкое платье, не смотреть на чувственные губы, покрытые коралловым блеском, и рассыпавшиеся по плечам светлые локоны, навевающие образы о смятых простынях, где бы они смотрелись просто идеально, и уж точно не стоит пялиться на стройные бедра, в которые хочется вцепиться пальцами и прижать к напряженному паху.

— Давай уедем отсюда? — приходит в голову спонтанное решение, которое я озвучиваю прежде, чем успеваю додумать мысль до конца. Разум скрывается, позволяя жажде обладания взять ветвь первенства. Я имею право на вспышку безумия, на несколько часов свободы. Мне не нужно ничье одобрение и разрешение. Я просто хочу смотреть на нее, прикасаться, слушать тихий чувственный голос.

— Я сама хотела предложить, — произносит Фей, широко улыбаясь.

Нам удается улизнуть незамеченными. В толпе гостей есть один большой плюс — легко скрыться, когда это необходимо. Мой телохранитель Рони Брекстон ждет в служебном автомобиле на стоянке с другой стороны резиденции. Он будет упрекать меня в легкомыслии, но сейчас я не могу думать о безопасности. В моих мыслях только Фей. Мы смеемся, как шальные заговорщики, соприкасаясь пальцами, соединяя наши руки, не в силах оторваться друг от друга.

Я не знаю, куда мы идем, да это и неважно. Мимо летят машины, мы бредем по вымощенному плиткой, расплавленному июльским солнцем тротуару. Я вижу, как от него поднимается пар, обдавая нас жаром. Долбаный смокинг. Снимаю пиджак и закидываю его на плечо. Фей держит меня за правую руку — ее никогда не отталкивал, не смущал мой дефект. Других женщин он тоже не пугал, но они избегали прикосновений, отводили глаза или задавали глупые вопросы, некоторые даже пытались утешить. Глупые люди, у меня всего лишь три пальца на руке. В жизни случаются вещи и пострашнее.

Солнце постепенно приближается к горизонту. Алеет, разбрасывая по небу, наполняющемуся фиолетовыми отблесками, розоватые вспышки, пронизывая угасающими лучами похожие на перья фламинго прозрачные облака. Горячий ветер поднимает в раскаленный воздух пыль. Сжимаю пальцы Фей сильнее, и она прислоняется к моему плечу. Уставшая, расслабленная, теплая. Ее волосы пахнут летом, цветами, сладостью, от которой темнеет в глазах. Моя левая ладонь на ее талии, придерживает, скользит вниз по бедрам и возвращается в исходное положение. Снова и снова. Я не могу остановиться. Хочется трогать, гладить, впиваться пальцами, оставляя отметины и целовать потом, извиняясь. Она прячет лицо на моем плече, что-то шепчет, я не слышу, рядом трасса. Рев мотора, скрежет шин. И сквозь этот гул — стук каблуков Фей, самый сексуальный в мире звук.

Останавливаюсь, приподнимая ее подбородок пальцами, заглядываю в глаза. О, черт, у меня крышу сносит, когда я вижу ее зрачки, похожие на спелые вишни, подрагивающие искусанные губы. Фей делает шаг вперед, прижимаясь ко мне, позволяя почувствовать острые соски, упирающиеся в мою застывшую грудную клетку, под которой, как дикий зверь, беснуется сердце. Теплые ладони блуждают по моей спине, лаская напряжённые мышцы. Фей приподнимается на цыпочки, не разрывая зрительного контакта. Я обхватываю тонкую талию, резко привлекая ближе. Скользнув по тонкому шелку, опускаю руки на упругую задницу, с глухим рыком, зарождающимся где-то в горле, приподнимаю, прижимая к выпирающему паху. Член болезненно давит на ширинку, диктуя моему разуму собственные желания и решения. Поднимаю Фей еще выше и с хриплым стоном трусь о низ ее живота. Она дрожит, быстро дышит. Чувствую всем телом ее желание, острое, пряное, горячее. Оно ударяет в ноздри знакомым до боли ароматом. Я смотрю в плавящиеся глаза с огромными зрачками, ее теплое дыхание щекочет губы. Совсем близко, в миллиметре. Хочу пробовать ее. Сейчас. Опускаю взгляд, наблюдая, как розовые блестящие губы прикрываются, шумно выдыхают, когда я делаю еще одно рефлекторное движение бедрами. Склоняюсь ниже и целую ее грубо, жестко, с почти звериным стоном, толкаясь языком в безумном ритме. Она отвечает точно также, не уступая мне, касается своим языком моего, поглаживает, всасывает, кусает. Перед глазами плывёт чувственный туман и дрожащие ресницы Фей, и розовые пятна на скулах — точно такие же, как тогда — в первый раз, когда дорвался до ее тела. Пиджак падает на тротуар, я не замечаю. Мы целуемся, как обезумевшие, впиваясь друг в друга, руками, телами, языками. В голове пустота, тело парализовано похотью, я давлю эрекцией на низ ее живота, вторя движением языка в сладкой полости рта, облизываю припухшие губы, посасываю и снова целую глубоко, жадно. Фей тихо стонет, царапая мою спину сквозь ткань рубашки, хватает за плечи, пытаясь удержаться.

Резкий звук автомобильного сигнала частично рассеивает наваждение, напоминая, где мы… Нехотя отрываясь от губ, Фей, ставлю ее на землю. Мы потрясённо смотрим друг на друга, задыхаясь от охватившей нас страсти.

— Я был в шаге от того, чтобы трахнуть тебя прямо на тротуаре, — вырывается у меня. Подняв руку, я провожу большим пальцем по ее влажной нижней губе.

— Не уверена, что собиралась тебя остановить, — нервно улыбается Фей, в глазах ни тени улыбки. Только голая жажда. Мысль о том, что я не могу утолить нашу общую потребность, прямо здесь и сейчас, убивает. Приоткрывая губы, она касается кончиком языка до подушечки моего пальца. Черт, член болезненно дергается в брюках от представленной картины, с участием острого розового языка Фей. Она делала это раньше. Я знаю, что сделает снова.

— Нам нужен отель, Фей, — бормочу я, опуская взгляд на ее грудь. Дрожащие пальцы соскальзывают с ее губ и обводя выступающие соски, один, потом другой, потирая, сжимая. — Останови меня, черт возьми, или завтра мы станем звездами ютуба, — хрипло шепчу я мгновенно пересохшими губами.

И Фей наконец-то включает рассудок. Наклоняется и поднимает с пыльного тротуара мой пиджак, хватает за руку и быстро тянет за собой. Мы практически бежим вдоль шумной трассы в сторону приближающихся зданий. Понятия не имею, что это за квартал. Я всего пару раз прилетал в столицу Миссури, и передвигался внутри исключительно в служебном автомобиле. У меня нет времени на осмотр достопримечательностей и пешие прогулки по городу. Поэтому я могу лишь довериться Фей.

Немноголюдные чистые улицы, невысокие дома. Мне нравится, что в этом районе мало прохожих, приятно ощущать себя свободным от бдительного ока Логана Моргана. Раз в неделю Рони Брекстон проверяет мой пентхаус на наличие следящих устройств, и периодически находит. Новая жизнь заставила меня адаптироваться под те условия, в которых я оказался не по своей воле. Но я не питаю иллюзий, что смог ограничить контроль Логана. Ослабить — да, не более. Он никогда не будет мне доверять полностью. Логан не глуп, он знает, что некоторые вещи невозможно отпустить простить, забыть. И он показал мне, как далеко готов пойти на примере своего сына.

Мотнув головой, я резко прогоняю тягостные мысли из головы, привлекаю Фей за талию и, наклоняясь, целую в длинную шею, прихватывая нежную кожу губами. Она резко и тяжело вдыхает и отстраняется. Шутливо грозит пальчиком, а потом, не сдерживавшись, останавливается, трогает мои губы, серьёзно задумчиво смотрит в глаза. Я до боли хочу поцеловать ее, скользнуть языком между припухших губ, но боюсь, что это окончательно меня добьет или закончится позорным семяизвержением в брюки.

— Пойдем, — теперь уже я веду девушку за собой. Фей оступается, и я придерживаю ее, обняв за тонкую талию. Она устала, каблуки слишком высокие, платье — узкое.

— То, что мы искали, — показывает Фей на пятиэтажное серое невыразительное здание с вывеской «motel». Удача все-таки на нашей стороне. Мы нашли гостиницу. Далеко не того уровня и количества звезд, к которым я привык, но плевать… Постель и душ — остальное лишнее.

Я беру лучший номер, и мы поднимаемся наверх, держась за руки, но стараясь не соприкасаться телами, чтобы снова не сойти с ума в шаге от места, где можно будет делать все — долго, очень долго…. Один пролёт за другим. Четвертый этаж. Пешком. В отеле отсутствует лифт. Я забыл, когда последний раз поднимался по лестнице. Для занятий спортом у меня есть тренажерный зал, бассейн, и личный тренер. Черт, неужели это происходит? Я мыслю, как зажравшийся богатей.

Мы задыхаемся, останавливаясь у двери с номером нашей комнаты. Дрожащими пальцами вставляю карту в замок, и мы вваливаемся внутрь. Захлопываю дверь ногой и набрасываюсь на губы Фей, сминая ладонями упругие идеальные груди, потирая чувствительные вершинки большими пальцами. Она скидывает туфли, роняет мои пиджак на пол, свою сумочку, встает на носочки, отвечая на мои жадные поцелуи. Ее руки скользят по моим плечам, грудным мышцам, ловко расстёгивает пуговицы, распахивает, прижимая ладони к напряженному прессу. Я дергаюсь, как от разряда электрического тока.

— Твое тело тоже изменилось, Джером, — с придыханием шепчет девушка, вспоминая, изучая, сравнивая с тем, что сохранилось в ее воспоминаниях.

— Тебе нравится? — спрашиваю я, облизывая пересохшие губы.

— Мне всегда нравилось. Я с ума сходила по твоему телу. Ты был такой сильный, мускулистый, ненасытный. И все время смотрел так… — она сбивается с мысли, замолкает, касается губами моей кожи на груди, пальцами скользит вниз по рельефному прессу, нетерпеливо расстёгивает ремень на брюках.

— Как, Фей? — спрашиваю, резко дергаю ее платье, срывая с плеч, обнажая грудь с торчащими сосками. — Как я смотрел?

— Как сейчас, — она поднимает голову, светлые волосы рассыпается по обнаженным плечам и спине. — Голодный, жадный взгляд. Он был таким все время. Даже после секса.

— Я все время хотел тебя, Фей. Мне было семнадцать. Это естественно, — самодовольная улыбка появляется на губах.

— И я тоже хотела, — признается она, дёргая вниз молнию на ширинке. Смотрит в глаза, обхватывая пальцами пульсирующий в нетерпении орган. Я шиплю и резко перехватываю ее запястье, чувствуя, что еще пара прикосновений, и я просто кончу в ее ладонь. А она смотрит в глаза и шепчет своим низким вибрирующим голосом:

— Я свихнулась просто, чего только не выдумывала, чтобы побыть с тобой. Не могла уснуть до утра, вспоминая, как ты прикасался ко мне, как брал мое тело с отчаянным остервенением. У меня живот сводило от одной только мысли, о том, что я снова почувствую тебя в себе. Я была так счастлива тогда, так влюблена, с ума по тебе сходила. Как ты мог так просто исчезнуть? Неужели не было способа связаться со мной? Приехать, объяснить, позвонить, написать. Ты обещал, что не бросишь меня, Джером. Что же ты наделал? — в ее глазах промелькнула боль, которая насквозь пробила мое сердце.

— Фей, — хрипло шепчу я, прикасаясь к острым вершинкам подушечками пальцев. Ее кожа покрывается мурашками, с губ срывается порывистый стон. Все как раньше. Нет, по-другому. Острее, ярче, мощнее. — Фей… — повторяю, как в бреду ее имя. Беру в ладони ее лицо, ласкаю пальцами высокие скулы. — Я тоже тебя любил. Я так сильно тебя любил…

— Я не верю. Нет, — качает она головой, и я накрываю ее губы. Она открывает свои, со стоном встречая мой язык.

— Любил, Фей. Я не мог прийти. Не мог… — шепчу между жалящими короткими поцелуями. — Думал о тебе, постоянно. И сейчас. Я не забыл тебя, Фей.

— Я тоже, Джером. Если бы даже очень хотела… не смогла бы забыть, — произносит она, опуская ресницы, из-под которых скатываются несколько слезинок. Мое сердце горит, разрывается. Ей больно. Осушаю влагу на пылающих щеках губами. И целую снова, до головокружения, до белых точек перед глазами.

Резкий звонок моего телефона раздаётся в тишине, еще секунду назад нарушаемой только нашими стонами и хриплым дыханием, бьет по оголенным нервам. Чёртовы гаджеты. Бл*дь, иди к черту, кто бы ты ни был. Но внезапно меня прошибает здравая мысль, и я застываю. Кайли… Чёрт побери, я оставил на приеме свою секретаршу. Наедине с этим кретином Заком, который задушит девушку своим недвусмысленным вниманием.

— Прости, — я мягко отрываю Фей от себя, заглядывая в затуманенные бирюзовые глаза. В них появляется недоумение.

— За что? — она часто моргает, пытается прикоснуться ко мне снова, но я отстраняюсь, подтягивая сползающие брюки, болезненно морщусь, поправляя каменную эрекцию, застегиваю пуговицу, и наклоняюсь за пиджаком, из которого раздается раздражающее пиликанье. Дыхание со свистом вырывается сквозь плотно сжатые губы. Каждая мышца натянута в мучительном напряжении. Нервно шарю по карманам. Нащупав, достаю, бросаю взгляд на дисплей. Кайли. Черт, как я мог забыть про нее.

— Телефон. Мне нужно ответить, — поясняю я. — Извини, Фей, — растерянно улыбаюсь, и отхожу к окну. Упираюсь лбом о прохладное стекло, непроизвольно отмечая, что на город уже опустились сумерки. — Да, — выровняв дыхание, отвечаю я.

— Джером, куда ты пропал? Гости расходятся… — быстро говорит в трубку девушка. — Я могу ехать домой или мне тебя дождаться?

— Да, конечно, ты можешь ехать. Тебя доставят. Я сейчас распоряжусь. Извини, Кайли, я отъехал по делам.

— Ничего страшного, Джером. Я понимаю. Чудесный прием, — женский голос звучит радостно, беспечно. — Мне все очень понравилось. И не беспокойся. Твой кузен предложил доставить меня до дома. Так что не нужно никому звонить.

Что, бл*дь? Вы смеетесь? Зак и Кайли?

— Кайли, не езди никуда с Заком. Я пришлю за тобой машину, — сдерживая бушующие эмоции, с беспокойством говорю я. Как, бл*дь, этот недоумок смог усыпить бдительность моей скромной и далеко не глупой помощницы?

— Решил сыграть в старшего брата? — смеется девушка, явно не приняв мои слова всерьез. — Я справлюсь с твоим кузеном. Не маленькая. К тому же он выглядит безобидным и галантным.

— Поверь, он совсем не безобидный, — напутствующим тоном сообщаю я.

— Джером, — в голосе Кайли появляется напряжение. — Мне ничего не угрожает. Увидимся в воскресение в офисе.

— Кайли, черт, — раздраженно вырывается у меня, но она уже скидывает вызов. Поднимая голову, я какое-то время смотрю на яркие огни внизу, пока они не начинают расплываться перед глазами в разноцветные пятна.

Мы все-таки сделали то, что Зак предлагал. Поменялись подружками и хрен на тот факт, что Кайли просто моя подчиненная. Сукин сын трахнет ее из принципа. Больной ублюдок.

Обернувшись, я опираюсь спиной на стекло, и смотрю на застывшую Фей, напряженно всматривающуюся в мое лицо. Пока я разговаривал, она успела поправить платье. Я все еще хочу ее, мой член мучительно пульсирует в брюках. Она все также соблазнительна, красива, сексуальна. От одного взгляда на стройное тело Фей моя кровь циркулирует по венам сильнее. Но первоначальное волшебство рассеялось. Мы больше не в прошлом, где кроме нас двоих, ничего не имело значения. Мы в настоящем, в реальности. Она это тоже понимает, закрывается от моего взгляда сдержанной маской. Не надо так, Фей. Я еще ничего даже не сказал.

— Бросил на приеме свою подружку? — спрашивает она. Хорошая попытка, Фей. Ты тоже кое-кого бросила. Я не хочу думать об этом сейчас, но думаю, черт подери. Меня тошнит от мысли, что Зак прикасался к ней. Может быть, даже сегодня… Скулы сводит от ярости, руки непроизвольно сжимаются в кулаки, и я убираю их за спину.

— Кайли — не моя подружка, — напряженно отвечаю я. — Мы работаем вместе.

— Одно другому не мешает, — фыркает девушка, обхватывая себя руками. Я не стал спорить. Зачем?

— Твой приятель решил проявить заботу и доставить Кайли до дома, — бесстрастно сообщаю я, глядя в глаза цвета лазури. Она не дрогнула. Невозмутимо вздернула бровь.

— Очень мило с его стороны, — ответила с показным равнодушием. Отличная игра, Фей, но я не верю. — Мир тесен, не так ли?

— Я бы так не сказал, — мотнул головой, пытаясь разглядеть на ее лице отблески настоящих эмоций. На этот раз я не стану ничего додумывать. Она ответит на все вопросы, которых накопился целый ворох, но позже. Сейчас не время для долгих разговоров. Оставим их на потом.

— Сними платье, Фей, — говорю я требовательным тоном.

— Что? — она опешила, явно ожидая от меня совершенно других слов. В глазах мелькнуло растерянное выражение.

— Ты слышала, что я сказал, — смягчаю интонацию голоса, отрываясь от окна, и делаю пару шагов вперед. — Сними платье. Хочу посмотреть на тебя.

— Мальчик вырос, — с иронией произносит девушка. Странное нечитаемое выражение плещется в красивых глазах.

— Я и не был мальчиком, Фей, — отстранено говорю я, снимая рубашку и бросая на пол. Ее взгляд блуждает по моим плечам, торсу, опускается вниз, когда я вытаскиваю ремень из брюк и отправляю его вслед за рубашкой. Она вздрагивает, когда пряжка ударяется о пол. Смотрит мне в глаза, долго, пронзительно, словно что-то ищет в них и не может найти.

— Смелее, Фей. Ты же хотела, — я неумолимо приближаюсь, она пятится, глядя на меня с растущей тревогой.

— Я так не могу… — шепчет она, отступая. Зрачки ее расширяются, когда я невозмутимо снимаю брюки, ботинки, носки. — Ты с ума сошел.

— По твоей вине, — отвечаю с чувственной улыбкой. Встаю возле двуспальной кровати, застеленной кремовым покрывалом. Протягиваю руку. — Иди сюда. Я сам тебя раздену. Мне не сложно.

— Джером… — она смотрит на меня с уязвимым выражением. Сомнение и желание борются в потемневших глазах. Запоздалая игра в недотрогу вызывает раздражение. Потеряв терпение, я хватаю Фей за тонкое запястье и тяну к себе. Сажусь на кровать и ставлю девушку между своих коленей. Она не сопротивляется, когда мои руки второй раз за вечер снимают платье с изящных плеч. Розовые соски оказываются аккурат напротив моего лица. Идеально. Поочерёдно касаюсь их губами, обвожу твердые горошинки языком, и ощущаю ответный трепет женского тела. Она пахнет чистым безумием, ее кожа на вкус, как клубничное мороженое, сладкая. Мои ладони на ее бедрах, поглаживают, сжимают, нетерпеливо тянут вниз шелковое платье, но оно не поддается. Черт.

— Повернись, — хрипло приказываю я, и Фей исполняет, судорожно втянув воздух. Дергаю молнию на платье, и оно скользит вниз, к босым ногам девушки. Кружевные веревочки стрингов — это все, что на ней осталось. Фей хочет развернуться обратно, но я не позволяю, крепко удерживая стройные бедра руками.

— Стой так, — отдаю еще одно четкое указание, и девушка застывает, парализованная моим твердым тоном. — У тебя шикарная задница, Фей.

— Хочешь начать с нее? — с нескрываемым сарказмом спрашивает девушка. Она пришла в себя. Отлично. Я ухмыляюсь, всерьёз раздумывая над ее предложением. Сжимаю упругие ягодицы ладонями, оставляя розовые отпечатки от своих пальцев. Я не польстил. У Фей действительно классная задница. Подтянутая, идеально выпуклая. Она явно над ней долго работала в спортзале, такое совершенство не дается легко.

— А чего хочешь ты, Фей? — мой голос звучит напряженно и грубо от острого возбуждения. Наклоняясь, я целую крошечные впадинки в основании спины, захватываю указательным пальцем кружевную веревочку между ягодиц и медленно натягиваю, позволяя белью врезаться в ее чувствительную плоть. По телу Фей проходит волна дрожи, я слышу ее тихий всхлип. Я тяну снова, сильнее, вызывая трение ткани трусиков о промежность девушки. Еще один мучительный вздох, и она хватает мое запястье, останавливая пытку, и разворачивается, глядя на меня пылающими глазами сверху-вниз. Мой взгляд жадно скользит по обнаженному телу, пока руки срывают намокшие стринги вниз, по стройным бедрам. А потом снова вверх, по бархатистой коже, не пропуская ни одного миллиметра. Мягко ударяю по внутренней стороне бедра, заставляя немного расставить ноги. Я поднимаю голову и смотрю в раскрасневшееся лицо, полное томительного ожидания. Ложбинка между вздёрнутых грудей блестит от испарины, тяжелое дыхание срывается с блестящих губ. Провожу пальцами по влажной нежной плоти между ее ног, медленно, едва касаясь. Колени Фей мелко дрожат, выдавая нетерпение разгоряченного тела. Не сводя взгляда с напряженного лица, я толкаю в ее промежность два пальца, чувствуя, как бархатистые внутренние мышцы обхватывают их влажным жаром. Подушечкой большого пальца нахожу пульсирующий бугорок и ритмично надавливаю.

— О, Господи, — шумно выдыхает она, запуская пальцы в мои волосы. Я медленно двигаю пальцами внутри истекающего соком лона, слушая хриплые стоны, и подыхая от потребности взять ее быстро, грубо, необузданно. От напряжения у меня темнеет в глазах. Вены вздуваются на бицепсах, пульсируют в висках. Фей кладет ладони на мои плечи, пытаясь удержать равновесие, наклоняется и целует меня в губы. Развратный, полный похоти поцелуй, сливающиеся в нетерпении языки. Бл*дь, я завидую собственным пальцам. Приподнимаю задницу, чтобы свободной рукой снять с себя боксеры. Выпущенный на свободу орган болезненно дергается, когда я задеваю его тыльной стороной ладони. Черт, Фей, мне нужно вставить, или я умру от инфаркта.

— Сейчас, Джером, — шепчет она, отрываясь, чтобы вдохнуть воздуха. Моя богиня, читающая мысли! Я понимаю ее с полуслова, вынимаю пальцы из горячего лона, обхватываю бедра, оставляя на коже влажные следы от ее соков, и опрокидываю на кровать, нависая сверху. Она разводит согнутые в коленях ноги, я хрипло и глубоко дышу, нетерпеливо прижимаясь пульсирующим членом к влажным створкам. Делаю несколько скользящих движений, прежде чем резко толкнуться внутрь. Мое тело напрягается, простреленное острым удовольствием. Мы синхронно стонем от пронзительного ощущения слияния.

— Охрененно, Фей, — шепчу я, удерживая вес на локтях. Это слишком хорошо. Чертовски хорошо, чтобы продержаться долго. Я начинаю двигаться, мощно вбиваясь в ее тело. Рваное дыхание в ее губы, хриплый стон при каждом глубоком толчке, наклоняясь, проникаю языком между пересохших губ Фей. Бирюзовые глаза широко распахнуты, ногти впиваются в мои предплечья.

— Не просто охрененно, Джером, — задыхаясь, отвечает она и обхватывает меня своими божественными бедрами и двигается вместе со мной в одном ритме. — Ты даже представить не можешь, что ты со мной делаешь, — между стонами шепчет девушка. Я затыкаю ее рот губами, чтобы не кончить раньше времени. Я потом у нее спрошу, что я такого с ней делаю. Но услышать подобное во время секса, наверное, мечтает каждый. Она всхлипывает, царапая коготками мою спину, выгибается, как голодная кошка, упираясь пятками в мои ягодицы. Быстрее, глубже. Она дрожит, отчаянно хватаясь за меня.

— Так сильно, — выдыхает Фей. Надрывно дышу сквозь стиснутые зубы, трахая ее резкими глубокими толчками. Она течет, такая мокрая, что каждое соприкосновение наших тел сопровождается влажным развратным звуком. Пот выступает на лбу, шее, катится каплями по спине. Вены вздуваются, перед глазами вспыхивают багровые пятна. Удовольствие нарастает с неотвратимой силой. Я близко.

— Давай, девочка, — рычу я в отчаянно хватающие воздух губы. Ее мышцы сжимают мой член, при каждом толчке, словно пытаясь удержать внутри. Я ускоряюсь, напряжение в пояснице становится невыносимым. Фей выгибается, вздрагивая всем телом, впиваясь зубками в мою нижнюю губу. Во рту мгновенно появляется металлический привкус. Стенки ее лона сокращаются, заставляя забыть о боли. Она кончает бурно, не так как раньше, одна волна экстаза за другой, ее колени непроизвольно сжимают мои бедра, всхлипывания перерастают в протяжные стоны. Пред глазами темнеет, напряжение спускается ниже, с губ срывается гортанный стон, судорога мощнейшего наслаждения проходит сквозь все тело. Я сжимаю ее лицо в ладонях, упираясь лбом в ее лоб, еще несколько глубоких толчков и я разряжаюсь в нее, с хриплым стоном. Наверное, я раздавил ее своим телом, но Фей не жалуется, ее пальцы в моих волосах. Ее сердце напротив моего бьется так же быстро и гулко. Я дышу так, словно провел два часа в тренажёрном зале. Пульс зашкаливает, мышцы приятно сокращаются. Облизываю соленые губы, и накрываю их, раздвигаю языком и целую нежно, чувственно. Последняя волна удовольствия омывает мое тело, и отпускает. Я перекатываюсь на бок, отлипая от Фей, мой довольный член выскальзывает из ее тела, и я с опозданием вспоминаю, что мы забыли про одну важную деталь. Подростками мы тоже забывали несколько раз, но все обошлось без последствий.

Фей поворачивается на бок и смотрит на меня. Мы молчим, мокрые от пота, обнаженные, задыхающиеся после стремительного секс-марафона. Надо принять душ, но мне не хочется отрываться от Фей. Она невероятно красивая сейчас. Влажный светлый локон прилип ко лбу. Губы искусанные, припухшие. Я невольно опускаю на них взгляд, провожу языком по ранке на собственной губе. Наверное, нужно что-то сказать, но в голове ни одной подходящей моменту фразы. Протягиваю ладонь и нежно веду по изгибу ее талии вверх, ласкаю пальцами грудь, выступающие ключицы, впадинку на горле, зарываюсь в спутанные светлые локоны, массируя затылок. Пьяная расслабленная улыбка касается полных губ Фей, она прикрывает ресницы от удовольствия.

— Чувствую себя довольной кошкой. Если бы умела, замурлыкала бы, — тихо признается девушка. С моих губ срывается смешок, и я привлекаю ее ближе, мягко целую закрытые веки, слушая ее успокаивающееся размеренное дыхание, впитывая тепло соблазнительного тела, покорно прильнувшего ко мне. Ладонь скользит по спине и находит свой приют на округлых ягодицах Фей, лениво сминая шелковистую кожу.

— А ты мурлыкала, еще как мурлыкала, — шепчу я, проводя губами по ее маленькому вздернутому носику. Фей открывает глаза, и в темных лазурных водах я вижу бесконечную гамму чувств, таких мощных, что у меня перехватывает дыхание. Взгляд бездонный, глубокий, как колдовское озеро, из которого мне уже так просто не выбраться. Твердые соски Фей царапают мою грудь, вызывая новый прилив желания. Она чувствует, крепче прижимается животом к моему восставшему другу, вызывая хриплый нуждающийся стон. Ее пальцы осторожно и даже робко касаются моих скул, прочерчивают линию подбородка, губ. Она гладит мои плечи, изучая каждую напряжённую мышцу, тянется к моим губам, едва касаясь. Ресницы трепещут и снова закрываются. Ей хочется нежности, всем девушкам хочется чувствовать после секса, что их не просто поимели, что это нечто большее.

Обхватываю ее подбородок и целую глубже, настойчивее. Конечно, между нами что-то большее, Фей, но я хочу снова тебя поиметь, и не уверен, что это будет последний раз за эту ночь. Она возвращает мне поцелуй с жаром, впивается пальцами в кожу на моей спине. Забрасывает на меня свое бедро, и я толкаюсь, скользнув напряжённой плотью по раскрытому для меня горячему лону, вдоль влажных складок, задевая все чувствительные местечки. Гортанный протяжный стон Фей вибрирует на языке. Она опускает ладонь на мою ягодицу, царапает ногтями, впиваясь, и прогибается немного назад, одновременно вжимаясь промежностью в мой пах. Ее грудь снова в поле моего зрения, не теряя времени, я обхватываю пальцами торчащий сосок, потираю, мну, сжимаю. Задеваю головкой ее клитор, и Фей вздрагивает всем телом, открывает свои губы, глядя на меня диким умоляющим взглядом. Черт возьми, я много повидал, и чувственных женщин было больше, чем имитирующих желание ради каких-то бонусов с моей стороны. Но Фей бьет все рекорды. Она и в шестнадцать крышу сносила своей страстностью, но сейчас Фей умопомрачительно-горяча. Никогда еще на меня не смотрели так. Никогда не хотели так. Я чувствую ее жажду, пульсацию, влагу, орошающую напряженный член. Сердце нервно отбивает дробь, потребность войти становится болезненно-острой. Толкаю большой палец между ее губ, и одновременно наполняю снизу. Она вскрикивает, зажимая мой палец зубами, ногти Фей оставляют борозды на моей заднице. Сжимаю ее грудь, потирая сосок пальцем, и ритмично двигаю бедрами, мощно проникая в податливое тело. Глубоко, до самого основания. Она сжимается вокруг меня, дрожит. Горячая, страстная. От ее стонов моя эрекция усиливается, разбухает, и я начинаю вбиваться с бешеной скоростью, стискивая зубы, и рыча от невыносимого наслаждения. Звуки влажных столкновений наших тел, тяжелое дыхание, рваные стоны, она кричит, достигая освобождения первой, ее бедро, закинутое на меня, дрожит, как и низ живота, который я чувствую своим прессом каждый раз, когда полностью погружаюсь в нее.

— Бл*дь, Фей, ты невероятная просто, — бормочу я, сминая пальцами ее задницу, и трахая мощными толчками сокращающееся от оргазменных спазмов лоно. Понятия не имею, откуда во мне взялось столько энергии, я просто не могу остановиться. — Кончи еще, малышка. Давай. Я хочу посмотреть, — отвечаю на свой собственный мысленный вопрос. Открыв глаза, она смотрит на меня пьяным взглядом, тяжело дышит, облизывая сухие губы кончиком языка, Ее грудь подпрыгивает в такт каждому толчку и от этого зрелища действительно можно свихнуться. Капли пота текут по моему прессу, мышцы вздуваются, как во время тренировки. Закусив губу, Фей подается на встречу, двигая бедрами. Она громко стонет, когда я раздвигаю ее ягодицы и проникаю одним пальцем в другое отверстие. Пот попадает мне в глаза, мучительное напряжение сжимает яйца, бьющиеся об ее упругую попку.

— Черт, какая ты мокрая, — бормочу я, влажные оглушительные шлепки наших тел подтверждают мои слова. — С ума сойти. Тебе так сильно нравится, Фей?

Она всхлипывает, хватаясь за мои плечи, прижимается лбом к моей щеке.

— О, Боже, Джером, — хриплое бормотание и протяжный крик. Она на финише, снова. Запрокидывает голову, судорожно хватая воздух, и я смотрю в огромные зрачки, ощущая, как мой собственный оргазм неумолимо приближается. Замедляюсь, чтобы продлить удовольствие, усилить его. Круговое движение бёдрами, мощный толчок с характерным хлюпаньем. Ее лоно сжимается, пульсируя, доводя меня до невменяемого состояния какой-то животной похоти. Еще один мощный толчок, выхожу полностью и вбиваюсь снова.

— Ааах, — с ее губ срывается отчаянный всхлип, и она взрывается, трясется всем телом, хаотично толкая свои бедра навстречу моим.

— Фей, Господи, — я кажется воспоминанию о Боге не в самый подходящий момент. В глазах темнеет, поясницу простреливает напряжение, достигшее финальной точки. Я матерюсь, громко, делая последние толчки. Фей берет в ладони мое лицо и целует, проникая горячим языком внутрь. Бл*дь… Бл*дь. Мое тело застывает, а потом бурно содрогается, как выпущенная пружина, и я с глухим рычанием кончаю, выскальзывая из ее тела за долю секунды семяизвержения. Сбитое покрывало уже насквозь мокрое, от нашего пота, соков Фей, моей спермы. Не знаю, как у нее, но у меня такое точно впервые.

— Что это было, крошка? — низким шепотом спрашиваю я, спустя несколько минут, в течение которых мы оба пытались отдышаться.

— Мы просто давно не виделись и сильно соскучились, — смущенно улыбается Фей. Я переворачиваюсь на спину, провожу рукой по груди и мокрому прессу, накрываю ладонью все еще пульсирующий и не собирающийся приходить в состояние покоя член. Повернув голову, я смотрю в ее розовое от пережитого удовольствия лицо.

— Ну, да, Фей. Так сильно соскучились, что он не собирается падать, — со смешком говорю я. Она опускает взгляд на мои бедра. Нет, не выглядит удивленной или ошарашенной, как любая другая девушка после двойной дозы довольно интенсивного траха. Я же особо не нежничал, ни сдерживался. Ничего общего с занятиями любовью. Фей облизывает губы, глядя на растущую эрекцию, вызванную моими предположениями о мыслях ненасытной бестии. Она встает на четвереньки, волосы падают вниз, скрывая ее красивую грудь, но выражение глаз… черт, она точно колдунья или гейша.

— Малыш, без обид. Но нам обоим нужен душ, — говорю я, когда горячие губы обхватывают явно обидевшийся на меня член. Я удерживаю руками ее голову, приподнимая вверх. — После, хорошо?

Она медленно кивает. И мы оба идем в ванную комнату. Встаем под душ, и тут я уже не могу ее остановить. Фей опускается на колени, и, зарываясь в ее волосы, я просто посылаю к черту все посторонние мысли.

Позже, мы возвращаемся в кровать, скидываем покрывало и снова соединимся, но уже медленно, нежно, до полного изнеможения. И только после этого вырубаемся, тесно прижимаясь друг к другу. Я держу ее крепко обеими руками, твердо уверенный в том, что никогда больше не отпущу.

А потом наступает утро, ночное наваждение рассеивается с первыми лучами солнца, крадущимися по подушке и ласкающими золотыми всполохами обнаженное тело Фей, подсвечивая кремовую кожу. Я просыпаюсь первым и смотрю на нее, кажется, целую вечность. В моей голове снова роятся сотни вопросов, которые я задам, когда она откроет глаза; но сейчас, глядя на безмятежно-красивое лицо девушки, в которую влюбился еще подростком, я позволяю себе ни о чем не думать и наслаждаться мгновением близости, возможности видеть ее, слушать тихое посапывание, и ощущать болезненное покалывание в груди.

Глупо отрицать. Я прекрасно знаю, что это. Я люблю ее, и плевать мне на все, что происходило в жизни Фей, пока мы были не вместе. Прошлое имеет значение только в одном случае — когда оно разрывает сердце черной неугасаемой ненавистью, заставляет искать следы, свидетельства, причины, жаждет возмездия. Но это не про нас с Фей. Она подарила мне счастье, и пусть оно не такое чистое, светлое и прекрасное, как в возвышенных романах о любви. Мы обычные люди, которым не чужды низменные желания, ослепляющая страсть и потребность в удовольствии, которое дарят нам моменты физической близости. Когда любовь и страсть соединяются в одинаковых пропорциях, противостоять им невозможно, да и нужно ли? Нам повезло найти друг друга. Обрести снова. Я хочу чертов второй шанс. Нуждаюсь в нем. И в моих силах сделать все, чтобы не потерять Фей еще раз.

Тем ранним солнечным утром, в номере отеля где-то на окраине Джефферсон-Сити, я был по-настоящему счастлив. Такие моменты невозможно забыть, они священны, и даже спустя много лет, когда все закончится, я буду вспоминать это утро с щемящим чувством потери. Я не смогу забыть, как любовался ею, как целовал ее губы, когда она проснулась, как шептал какие-то глупости, подминая под себя, позволяя желаниям тела заглушить голос разума. Наваждение, безумие, невероятной силы влечение и глубокая мощная эмоциональная связь. Это было с нами… Со мной и Фей. Никакой игры и фальши. Я любил ее и был уверен, что ничто не изменит нас. Никогда.

Я заблуждался…

В реальный мир мы вернулись только к обеду, после совместного бодрящего душа. Оба страшно голодные, уставшие, но полные энергии, которая открылась вместе со вторым дыханием. Когда мы зашли в уличное летнее кафе, официанты и бармен с трудом скрыли свое удивление. И их можно понять. Мы смотрелись странно. Парень в помятом смокинге и девушка в пафосном вечернем платье без единого намека на макияж и влажными волосами, которые Фей поленилась высушить феном в номере. Мы заняли самый дальний столик, чтобы оказаться в максимальном уединении, хотя, кроме нас, других посетителей почти не было. Парочка стариков, попивающих чай с пончиками, и очкастый клерк с открытым ноутбуком.

Мы заказали огромное количество вредной еды. Я не ел картошку фри, гамбургеры и пиццу лет пять, если не больше. Не потому что я приверженец здорового или спортивного питания — просто я давным-давно не бывал в заведениях, где продается фастфуд. Мы запивали изобилие еды пивом из бутылок и совершенно не думали о холестерине. Фей облизывала жирные пальцы, хотя рядом стояла салфетница, и думаю, делала она это специально, бросая на меня лукавые взгляды. Маленькая соблазнительница. Почувствовав приятную тяжесть в желудке, я отодвинул в сторону тарелку с надкусанным куском пиццы, глотнул пива, и, достав из кармана пиджака, наброшенного на спинку стула, пачку сигарет, закурил, внимательно рассматривая Фей, сосредоточенно поедающую суши палочками. Пиццу и гамбургер она уже осилила. Удивительный аппетит при ее стройном телосложении. Похоже, Фей Уокер ненасытна не только в сексе. Мои мысли неумолимо возвращаются к накопившимся вопросам, хотя видит Бог, я как мог оттягивал этот момент.

— Что? — спрашивает Фей, заметив мой напряжённый взгляд. Бросает на стол палочки, отодвигает тарелку, и складывает локти на столе, немного наклоняясь вперед. — Хочешь о чем-то спросить. По глазам вижу, — невозмутимо улыбается она, но я вижу тревогу в глубине сине-зеленых глаз. — Только учти, я тоже буду задавать вопросы, — приподняв бровь, предупреждает Фей. Я улыбаюсь в ответ, но гораздо сдержаннее, чем она. Затягиваясь сигаретой, задумчиво опускаю взгляд на ее губы, длинную линию шеи, изящные плечи.

— Ты безумно красива, Фей. Ты бы себя видела, — произношу я. И это не попытка лести. Не мог не озвучить то, что вижу. Здесь и сейчас.

Мисс Уокер выдохнула с шутливым облегчением. Ее лицо озарилось теплой улыбкой.

— А то уж думала, что ты сейчас скажешь: извини, детка, потрахались славно, но мне пора.

— Врешь, — качаю головой, откидываясь на спинку стула. — Знаешь, что я бы так не сказал.

— Знаю, — кивает она. В бирюзовых глазах появляется уязвимое выражение, вызывая во мне прилив нежности к этой красивой чувственной девушке.

— Я хочу тебя, Фей. Не только сегодня, сейчас. Я хочу, чтобы ты поехала со мной и была рядом. Но только со мной. Понимаешь? — спрашиваю я, она бледнеет, тоже откидывается назад, сжимая ладони.

— Я не шлюха, Джером, — с обидой бросает она, отворачиваясь и глядя на улицу.

— Я вовсе не это имел в виду, — мягко говорю я, пытаясь исправить оплошность. Хотя какого черта, спрашивается. Я просто озвучил свои условия.

— Но только со мной, — повторила она мои слова. — Что, по-твоему, это значит?

— Послушай, Фей, — раздраженно начинаю я. — Ты ушла с приема со мной, провела ночь в отеле, хотя у тебя есть любовник, который снимает тебе квартиру в Чикаго. И не надо изображать из себя святую невинность. Я вовсе не собираюсь требовать у тебя список всех, с кем ты спала последние семь лет, мне просто нужно знать, что ты не станешь вести себя в отношениях со мной так же, как ведешь себя в отношениях с Заком Морганом.

— У нас с Заком нет никаких отношений, — отвечает Фей, по-прежнему не глядя на меня. Я устало выдыхаю.

— Хорошо. Вы друзья. Он из дружеских побуждений снимает тебе квартиру. Мне важно, чтобы такие вот друзья, Фей, остались в прошлом. Теперь я ясно выражаюсь?

— Я не дура.

— Черт! — рычу я, но Фей не дает мне продолжить.

— Не кричи на меня. — Обернувшись, она смотрит на меня с обидой и гневом. В огромных глазах блестят слезы. — Ты пока не имеешь на это никакого права. Ты ничего обо мне не знаешь, Джером. Ты бросил меня семь лет назад и ни разу не вспомнил, а теперь приходишь и чего-то требуешь. Думаешь, что я такая идиотка, чтобы после ночи неплохого секса бежать за тобой на край земли, покорно заглядывая в рот?

Ошарашенный ее отповедью, я вскидываю брови, не сводя с пылающего лица Фей недоумевающего взгляда.

— Ты хоть понимаешь, что у меня может быть своя жизнь, Джером? — понижая голос, спрашивает она с горечью. — Работа, друзья. Ты даже не спросил, где я живу, чем занимаюсь.

— Я знаю, где ты живешь. Остальное расскажи сама, — спокойно произношу я. Разговор не клеится, и я не хочу ее еще больше провоцировать.

— Морган действительно снимает мне квартиру. И да, он мне не друг, но и не бойфренд в обычном понимании этого слова. Мои родители погибли, Джером. Разбились в автокатастрофе. После их смерти оказалось, что они банкроты с кучей долгов. Пришлось продать все, включая дом. Я уехала жить к тете в Рокфорд. Потом поступила в университет. К тому времени тетя тоже умерла. Явились ее наследники и выставили меня за дверь. Я осталась совсем одна. Оплатила только половину периода обучения. Чтобы оплатить остальное, взяла кредит, который не смогла погасить. Я работала, но этих денег хватало только на комнату. Мужским вниманием я никогда не была обижена, и так уж вышло, что некоторые действительно помогали мне материально. И в этом нет ничего преступного. Зак… он сразу сказал, что ему не нужны какие-то серьезные чувства. Меня устраивало. Я устала от городишки, в котором жила. Мне все осточертело. Я поехала с ним в Чикаго, чтобы попытаться найти себя.

— Нашла? — сухо спрашиваю я, закуривая еще одну сигарету.

— Пока только хожу на собеседования.

— Какое у тебя образование?

— Я окончила университет по направлению «Программирование в компьютерных системах». Но женщин на такие должности не очень любят брать.

— Программист? Ты серьезно? — я точно помню, что она хотела быть банкиром или юристом. Девушка-загадка. — Мне очень жаль, что так получилось с твоими родителями. Позволь мне позаботиться о тебе. Я помогу с работой, если ты поедешь со мной в Сент-Луис, — обещаю я и добавляю холодным тоном. — Зак тоже мог, но не захотел. У него в Чикаго несколько направлений бизнеса, к которым он имеет прямое отношение.

— Откуда ты знаешь Моргана, Джером? — ее взгляд требовательно смотрит мне в лицо, я тушу сигарету в пепельницу, и она продолжает. — Что ты вообще делал на приеме? Почему выглядишь, как все эти зажравшиеся сынки миллиардеров? Мне тоже нужны ответы!

— Ты поедешь со мной в Сент-Луис, Фей? — спокойно спрашиваю я. — Сегодня. Без всяких ответов.

Она застывает, потрясенно хлопая ресницами. Я встаю, обхожу стол и наклоняясь к ней, властно обхватывая выступающие скулы Фей.

— Ты поедешь со мной? — требовательно повторяю я, почти касаясь ее губ своими. Она беззащитно смотрит на меня растерянным взглядом.

— Да, — тихо выдыхает она, и я жадно впиваюсь в ее губы, рывком поднимая со стула и припечатывая к своему телу. Мои ладони сжимают ее фантастическую задницу, но я заставлю себя отказаться от очередного соблазна устроить эротическое шоу в публичном месте.

— Тогда поехали, — бросаю я хрипло, отстраняясь. Она коротко кивает, облизывая губы.

— Мне нужно кое-что забрать из своей квартиры. Документы, вещи.

— Мы заедем. Надо только вызвать водителя, — понимающе соглашаюсь я. Достаю айфон и быстро соединяюсь с необходимой службой.

— Машина ждет вас на стоянке у кафе, мистер Морган, — отвечает мне приветливый голос. Я непроизвольно оглядываюсь по сторонам, и сбрасываю вызов, даже не поблагодарив за предусмотрительность. Мне с трудом удается скрыть раздражение.

— Что случилось? — обеспокоенно спрашивает Фей.

— Ничего, малышка, за нами уже приехали, — мягко говорю я и, обняв за талию, направляю в сторону выхода.

Она удивленно вскидывает голову, когда я останавливаю ее у черного Инфинити, и оттуда выбегает водитель, в костюме, который большинство американских семей не могут себе позволить даже на свадьбу.

— Ты внебрачный сын президента? — шёпотом спрашивает она.

— Почти, — невесело ухмыльнулся я.

В машине мы едем, сохраняя неловкое молчание. Семь потерянных лет, словно стена вырастают между нами. Она напряженно смотрит в окно, бледная, испуганная, хрупкая, как фарфоровая статуэтка. Я протягиваю руку, беру ледяную ладошку и переплетаю наши пальцы, глядя на них. Фей вздрагивает и тоже опускает взгляд на сомкнутые руки.

— Что это? — нахмурившись, спрашиваю я, разверчивая ее ладонь торцевой стороной, на которой выбита каллиграфическая буква К с красивыми завитками.

— Первая буква имени моей матери, — тихо отвечает Фей. — Я сделала татуировку после ее гибели. Она напоминает мне… — голос девушки дрогнул, и она одернула руку, положив на колено. — В особо трудные моменты… она напоминает мне, что я еще жива.

— Ее звали Ливи. Твою маму, — припоминаю я озадаченно.

— Ливи Кларисса Уокер, — голос Фей звучит резко, и она снова отворачивается от меня, но я успеваю увидеть блеснувшие в глазах слезы.

— Мне очень жаль, — бормочу я.

— Не надо, Джером, — качнула головой Фей. — Ты не можешь мне помочь. Это только моя боль.

На душе становится горько от ее холодного отчуждения. Никто кроме меня не смог бы понять Фей лучше. Я знаю все о потерях и о незаживающих ранах, которые они оставляют на сердце.

Три месяца спустя

— Слушай, я принес тебе информацию. Прилетел из другого города, сэкономил твоё время. За месяц две сорванные сделки, многомилионные убытки, нехилые откаты копам. Два постоянных партнёра расторгли договорённости с Логаном. Завтра папашу вызывают в главный офис Медеи оправдываться перед Моро и правлением. Так скажи, какого черта, ты опять не доволен? — вальяжно развалившись в кресле напротив, с неприкрытым раздражением интересуется Зак. Дергает петлю галстука, в котором ему явно некомфортно, другой рукой он взъерошивает свои светлые волосы. Отвечать я не спешу, задумчиво глядя в прозрачные зеленые глаза Зака, в которых невозможно что-либо прочитать. Его зрачки в нормальном состоянии, но он все равно выглядит странно. Не могу понять, что не так с этим парнем. Может просто я ни разу еще не видел его в своем офисе.

— Тебе не стоило являться в Сент-Луис и вваливаться в мой офис, — устало поясняю я. — Твой визит может навести Логана на размышления, а мне это совсем не нужно. Да и тебе тоже. В последнее время он заметно ослабил хватку, занявшись поиском виновных в своих неудачах, что меня вполне устраивает.

У моих претензий есть причина. Зак нарушает установленные договорённости. При необходимости встретиться, мы обычно выбираем нейтральную территорию, чтобы не попасть под подозрение Логана и его шпионов. Он прекрасно знает, что мы с Заком не закадычные приятели, чтобы ездить друг к другу в гости. Это меня и бесит. Я пытаюсь соблюдать осторожность, а этот придурок является посреди рабочей недели в мой офис, и, хотя я постоянно проверяю службу безопасности и сотрудников на наличие «кротов», подосланных добрым дядей, стопроцентной уверенности в том, что удалось вычислить всех — нет. Я нанимаю людей только после многоуровневой проверки, которой занимается «мой» человек, однако даже чистого сотрудника можно подкупить или найти другой способ манипулирования.

Единственные, кому я могу доверять на сто процентов, это Рони Брекстон, мой телохранитель и его младший брат Тим, занимающийся программированием в Бионике. С Тимом мы учились вместе в университете. Он из бедной семьи и получал образование за счет государственной стипендии. Я сразу заметил, что из парня выйдет прок, и не «гнобил» его, как делали другие избалованные отпрыски богатеев. Во время учебы мы не стали друзьями, скорее, приятелями, доверительные отношения появились уже после получения дипломов. Я оплатил лечение и реабилитацию раненному в Иране старшему брату Тима. Парень от нищеты подался в наемники и после пяти лет службы в разных военных компаниях, получил серьезное ранение, которое могло оставить его инвалидом. Я помог восстановиться Рони, взял на работу, позаботился о семье Брекстонов.

Да, я научился действовать по схеме Логана. Хочешь найти преданного пса — спаси ему жизнь и дай дом. Цинично? Но жизнь такая, что иногда не приходится выбирать методы. В настоящий момент в окружении Логана также имеются мои люди, которые докладывают о каждом его шаге. Зак прав. Логан меня недооценивает, и пока он не прозрел надо пользоваться своим преимуществом. Что мне дает слежка за Логаном? Ответ элементарный. Его связи, его приближенные, партнёры, любовницы — все те люди, которые могут быть мне полезны. Все те, кого я смогу купить, переманить, и если придется, то припереть к стенке, если обнаружу, что и у них имеются темные делишки за спиной Логана, а как показал практика — таких большинство. Тактичные удары, которые совместно с Заком мы наносим по теневой деятельности Логана, рано или поздно принесут свои плоды, обрушив его авторитет в глазах правления и президента корпорации. Однако любая моя ошибка может перечеркнуть все, чего я добился сейчас. Логан держит меня в «Бионике» на вторых ролях намеренно, и упорно не подпускает меня к верхушке Медеи. Все его разговоры о том, что я еще не готов к большой игре — блеф. Я знаю, он пытается что-то скрыть от меня. Нечто важное, о чем в курсе «королевская пятерка». Возможно, причиной является страх, что я займу его место в кресле совета директоров, как наследник Кертиса Моргана. Я даже не знаю, имею ли вообще какое-либо право на наследство и существует ли оно в природе, или Кертис передал все свои полномочия брату, когда сел в тюрьму? Я сейчас об акциях, договорах, финансовых бумагах, а не о многомилионных счетах заработанных или украденных (откуда мне знать?) Кертисом. Деньги биологического отца, опять же, если верить словам Логана, в той доле, которую он мне завещал, были переведены мне в день моего совершеннолетия. Огромная заоблачная сумма, которой я мог распоряжаться по своему усмотрению. Но сейчас, спустя три года, два из которых я отработал Бионике, эта сумма кажется мне не такой уж и заоблачной. Возглавляя один из скромных филиалов корпорации, я мог бы заработать не меньше в течение пяти-семи лет. А это означает, что Логан лжет. Я до сих пор слушаю его бред о распоряжениях Кертиса, о его воле и так далее. Никакого подтверждения его словам нет, ни документального, ни свидетельского.

— Ты так в это уверен? — скептически интересуется Зак. — Уверен, что он ослабил хватку? Подумай еще раз, Джером. Может он только и ждет, чтобы ты расслабился и раскрыл карты и истинные мотивы. С моим отцом невозможно ни в чем быть уверенным. Он хитрее всех, кого я когда-либо знал. Как ты думаешь он занял место брата? Не удивлюсь, если окажется, что папочка тоже приложил руку к делу, после которого Кертиса закрыли на двадцать пять лет.

— Зачем тогда он его освободил?

— По-своему Логан любил брата. Чёрт его знает. Возможно, надеялся воскресить былое, но Кертис начал вести себя неадекватно. Захотел вернуться в большой бизнес, но на старых условиях. А потом оказалось, что у него есть наследник, который может занять его место, которым Логан так дорожит.

— В таком случае ему было проще убить меня.

— Согласен. И меня такой вариант устроил бы на сто процентов. Аннабель тоже бы была счастлива. Ты для нее как бельмо на глазу. Только вот какая незадача, брат, — Зак ухмыльнулся и расплылся в широкой улыбке. — Никто кроме Кертиса до определенного момента не знал, что ты его сын.

— Ложь, — резко отвечаю я, стискивая зубы. — Когда подонок, который является моим биологическим отцом, явился расстреливать семью, он дал понять, что давно знал о моем существовании и местонахождении Спенсеров.

— Кертис знал. И только он. Это была его личная месть. Я могу заверить, Логан считал, что брат гоняется за призраками, одержимый вынашиваемыми в тюрьме планами возмездия офицеру полиции и бывшей любовнице, которым удалось свалить одного из несокрушимых Морганов, да еще и оставить с носом, исчезнув вместе с пятью миллионами.

— Как ты оказался у дома Спенсеров в тот день? — я хотел задать этот вопрос еще в самом начале нашего сотрудничества, построенного на ненависти к одному и тому же человеку, но тогда Зак не сказал бы мне правду. Я и сейчас не жду. Мне необходима его версия, чтобы сверить с той, что озвучил Логан. И даже если они многократно все обсудили и продумали, я замечу даже мельчайшее расхождение.

Зак мрачнеет, прекращая дергать свой галстук. Тяжелый пронзительный взгляд впивается в мое лицо. Он не отвечает, тянет время, словно прикидывая что-то в своей голове. Иногда Зак кажется идиотом, богатеньким прожигателем жизни, любителем риска и острых ощущений. Но порой в нем включается совершенно иная личность, разумная, выдающая мне гипотезы, которые поражают меня своей проницательностью. Зак Морган не дурак, но ему почему-то хочется вести себя так, чтобы никто не воспринимал его всерьёз. В попытке спрятать «истинное я» от семьи, Зак чем-то схож с Джошем, который в присутствии Аннабель почти не говорит, мычит или заикается, а когда мы остаемся с братом вдвоем, он резко преображается, речь становится ровной, фразы осмысленными. В парке, на прогулке, в кафе Джош тоже чувствует себя, как в своей тарелке и даже умудряется заигрывать с девушками. Да, случаи вроде бы кардинально разные. Джош инвалид-колясочник с нарушением центральной нервной системы, остановившийся в развитии на уровне двенадцатилетнего ребенка, а Зак — молодой, физически развитый, красивый мужчина и явно неглупый. Но и у того, и другого имеется подавляющий развитие личности фактор. В первом случае, мать, постоянно внушающая сыну, что он дебил, а во втором, отец — прилюдно унижающий Зака, считая его ни на что не годным пустым местом. Это конечно, ни в коей мере не оправдывает образа жизни Зака, но объясняет его ненависть к отцу и стремление казаться хуже, чем он есть.

— Отец знал о планах Кертиса. — наконец, произносит Зак мрачным голосом и полностью срывает галстук, убирая его в карман. — И он знал, кто такие Спенсеры на самом деле. Согласно документам, у них было трое детей. О том, что один сын приемный информации не было. А даже если бы и была, то никому бы не пришло в голову, что он может иметь какое-то отношение к Кертису Моргану.

— То есть Логан знал, что его брат собирается устроить расправу над целой семьей и ничего не сделал? — яростно вспыхиваю я, поднимаясь из кресла, которое отлетает к стене и упираюсь ладонями в деревянную столешницу.

— Он отправил меня забрать его… И вызвал полицию, — Зак тоже встает. Засовывает руки в карманы, исподлобья глядя на меня.

— Но было уже поздно! — мой голос срывается на крик. Стены звуконепроницаемые. По идее я могу даже выстрелить сейчас в самодовольную рожу Зака Моргана из пистолета, лежащего у меня в верхнем ящике стола.

— Если ты перестанешь орать и подумаешь, то все поймешь, — бесстрастно выдержав мой свирепый взгляд, отвечает Зак.

Я не отрываю от него сверлящего взгляда, пытаясь понять, что Морган имеет в виду. Снова и снова прокручиваю сказанное им в своей голове, пытаясь собрать воедино. И у меня напрашивается только один вывод, но, бл*дь, это немыслимо.

— Логан хотел, чтобы Кертиса убили? — спрашиваю я хрипло, хотя уже и так знаю ответ.

— Бинго, — ухмыльнулся Зак. — Ты становишься все умнее, мой дорогой мальчик, Мне всегда хотелось вырвать отцу язык, когда он обращался ко мне так. Теперь нас двое, гордо носящих звание «мой дорогой мальчик».

— А если бы не убили? — игнорируя личные заморочки Зака, задаю очевидный вопрос.

— Для второго варианта и понадобилась полиция. Или кладбище или тюрьма. Членов семьи убивать нельзя, за этим строго следят. Правило старое, пережиток прошлого, работает на сохранение бизнеса в руках наследников. А Логан нашел способ его обойти, когда понял, что, как в былые времена, управлять старшим братом не получится.

— Как вы узнали, что я сын Кертиса?

— Сам Кертис и сказал, — пожал плечами Зак. — Я приехал с подмогой на пару минут раньше полиции. Он был жив, в сознании, потребовал, чтобы спасали его сына в первую очередь.

— Какое благородство, — разъярённо сцепив челюсти, шиплю я.

— А вот ты был в отключке, везде кровь. Мои парни вытащили обоих, загрузили в мою тачку. Дальше ты знаешь.

— Почему не убили меня, когда еще можно было? Ты говоришь, кроме Кертиса никто не знал. Ну, погиб парень в огне вместе с матерью, и все шито крыто.

— Моро был уже в курсе на тот момент. Когда я привез тебя, мы еще сами не знали, что с тобой делать. Квентин связался с отцом и четко дал понять, что ему известно, что старший сын Спенсеров имеет прямое отношение к семье.

— Не понимаю, — потирая пальцами ноющие виски, я начинаю расхаживать вдоль кабинета, пытаясь соединить кусочки пазла. — Кертис предостерегал меня насчет Моро, а не Логана. Зачем? Если он же является своего рода гарантией моей защиты?

— Кертис не знал, что его брат — предатель. Не ждал от него пакости, — пожимает плечами Зак. — Откуда о тебе известно Квентину Моро я не знаю. А отец вряд ли скажет, если задать ему прямой вопрос.

— Логан все тщательно спланировал, — задумчиво произношу я, возвращая кресло к своему столу и тяжело в него опускаюсь, — Из доказательств только твое слово. Кертис мертв, мой отец вне зоны его досягаемости. Никаких улик. Обвинить Логана в устранении брата невозможно.

— Теперь ты знаешь, с кем имеешь дело, — кивнул Зак. — И теперь ты понимаешь, почему я вообще с тобой связался. Рано или поздно мы все станем мишенями. Сначала ты, потом я. Отцу нужна власть. Абсолютная.

— Черт, я должен все это обдумать хорошенько, — все еще пребывая в шоке от открывшихся обстоятельств, произношу я, откидываясь на ортопедическую спинку кресла. — Почему ты раньше не сказал?

— А ты не спрашивал, — небрежным тоном заявил Зак. — Ты меня, вообще, бесишь. Но, выбирая из двух зол, как говорится, — усмехнулся он, скалы зубы. — Что ты собираешься делать с отчетом на Корейца, который я тебе принес?

— Нам надо перекупить его. У Корейца обширные связи, и сотрудничество может быть взаимовыгодным. Сам я не могу с ним связаться. Уверен, что твой папаша отслеживает все мои деловые контакты. У меня есть проверенный человек. Буду действовать через него. Зак…

— Да. Мне нужно выяснить все по Роберту Краузу. Уверен, что он большое влияние имеет на Логана.

— Это провальный вариант, сразу говорю. Гавнюк работал в военной разведке. Сам понимаешь, что с этими службами лучше не связываться.

— Неважно. Ты собери, что есть. А я подумаю, как его вывести из игры. И еще. Помнишь, я просил выяснить, кто занимался делом Кеннета Гранта? Есть новости?

— Проникнуть в архивы службы федеральных маршалов практически невозможно, — поморщившись, говорит Зак. Возможно, ему просто лень напрягаться, раз он не видит смысла в своих усилиях.

— Но Кертис как-то смог, — напоминаю я, постукивая по столешнице кончиком ручки. Морган, прищурив глаза, смотрит на меня с откровенным раздражением.

— Напомни, когда это я согласился на роль мальчика на побегушках? Не думаю, что нам нужно тратить время на ковыряние в прошлом. Это никак не поможет убрать Логана. Если это личная просьба, то я могу тоже попросить что-то взамен…

Последнюю фразу я не слышу, погружаясь в свои мысли. Зак сильно заблуждается. В данном случае то, что послужило началом всей этой истории с моей матерью Кертисом, Моро и Кеннетом, может иметь прямое отношение к настоящему. Я не знаю наверняка. Просто чувствую это. Да, я понимаю, насколько опасную игру затеваю, намереваясь свергнуть Логана, который, как я и предполагал, оказался косвенным соучастником нападения на дом Спенсеров, а не добрым дядюшкой-спасителем. Я не могу его убить, но могу занять его место, заручиться доверием и поддержкой «пятерки», изучить схемы нелегальных доходов, собрать доказательную состава преступлений за время существования преступного синдиката на базе процветающей корпорации и ударить по самой верхушке. Морганы разрушили мою жизнь, а я потихоньку уничтожу их, и тех, кто стоит над ними, рядом с ними. Каждого. Зак не стает исключением, я лишь использую его как оружие против Логана. Мне нужен кто-то имеющий доступ в закрытые для меня зоны теневого бизнеса. Только поэтому мой выбор лег на Зака, ненавидящего своего отца. Все просто.

На реализацию моих планов могут уйти годы, в течение которых мне придется врать, изворачиваться и изображать того, кем я не являюсь. Рано или поздно, но я сделаю то, что не смог по ряду причин довести до конца мой отец Стивен Спенсер. Но для этого я должен знать всю историю. С самого начала. Я не исключаю тот вариант, что могу проиграть, что меня ликвидируют точно так же, как Кертиса, но пока я жив, буду пытаться наказать виновных в смерти обеих моих матерей.

— Ты уснул, Джером? — окликнул меня Зак, когда я не ответил на какой-то его вопрос. — Или мечтаешь об одной продажной сучке, которую без зазрения совести тиснул у меня.

— Тиснул ? — переспрашиваю я, с толикой недоумения глядя на кузена. В прозрачных холодных глазах Зака Моргана мелькнула насмешка.

— Я же забыл, что ты у нас мистер хорошее воспитание. Жаргонных слов не понимаешь. Тиснул, мой дорогой кузен, значит, украл.

— Мой дорогой кузен, кража подразумевает собой нечто незаконное. Я же не совершил ни одного правонарушения, — бесстрастно сообщаю я, бросая на собеседника невозмутимый взгляд.

— Я ситуацию вижу иначе, — с ухмылкой говорит Зак. — Зачем она тебе нужна, Джером? Или тебя заводит тот факт, что ты купил мою шлюху? Я бы итак отдал. Не обязательно было тратиться.

— Тебя задевает, что Фей предпочла меня?

— Ты купил ей квартиру, машину, ты содержишь ее. Вопрос о предпочтениях отпадает в данном случае. Открой глаза, парень. Она не стоит твоих вложений, — снисходительный тон Моргана приводит меня в бешенство, как и то, в каком ключе он видит наши с Фей отношения. Однако все его попытки вывести меня на эмоции не увенчаются успехом. Я прекрасно понимаю, с какой целью Зак провоцирует меня, затрагивая тему Фей Уокер. Он прощупывает почву, ищет слабые места, которые сможет впоследствии использовать против меня. Я не настолько наивен, чтобы не понимать, что как бы ни хотел Зак скинуть с пьедестала своего отца, сотрудничество со мной для него вынужденная мера. Враг моего врага мой друг, но только до тех пор, пока общий враг не будет уничтожен.

— Сколько и зачем я трачу на Фей, тебя совершенно не касается, Зак, — сдерживая бушующие внутри эмоции, нейтральным тоном произношу я. Это не просто. Чертовски не просто удерживать себя от яростного желания разбить ублюдку морду за нелицеприятные грязные намеки в сторону любимой женщины.

— Да ради Бога, — пожимает плечами Зак. — Просто на будущее, Джером. Если вваливаешь столько денег в бабу, удостоверься в том, что пользуешься ею только ты один.

Он пристально смотрит мне в глаза, ожидая определённого эффекта от сказанных слов, но я молчу. Подонок лжет. В этом нет сомнения. Я уверен в Фей, как в самом себе.

— Или тебе все равно? Если так, то получается, что ты занимаешься благотворительностью. Как думаешь, чем она развлекает себя, пока ты с утра до ночи торчишь в офисе или разъезжаешь с рабочими поездками по стране, поднимая прибыль компании и пытаясь доказать правлению, что готов играть в основном составе?

— Свободное время Фей проводит так, как считает нужным, — с деланным равнодушием отвечаю я.

— Мы то с тобой знаем, как предпочитает проводить свое время Фей, — Зак подмигнул мне с издевкой. Стиснув челюсти, я до побелевших костяшек сжал в руке карандаш, и опомнился, только когда тот затрещал. Но Зак и не собирался затыкаться. Он осознано бил в цель, и если бы я не видел его насквозь, то давно бы протащил мордой по столу, прежде чем вышвырнуть из офиса. Я не могу себе этого позволить. Не могу подвергнуть опасности Фей. Я совершенно не думал, во что втягиваю девушку, когда привез сюда. Но отказаться от Фей, даже ради нее самой у меня нет сил. Она все, что у меня осталось от прошлой счастливой жизни. Рядом с ней я забываю, в каком аду живу.

— Что наша крошка тебе рассказывает о том, как проходят ее дни, Джером? Работа, салоны красоты, встречи с подружками в кафе, походы на выставки, в кино, театр? Я говорил, где мы с ней познакомились? И сколько времени прошло между «привет, как дела, давай познакомимся?» и «засади мне, Зак, поглубже»? Не больше, чем у вас, да? Надо отдать ей должное, Фей фантастически играет роль девушки из хорошей семьи, попавшей в сложную ситуацию. Она неглупа, красива, обладает собственным стилем, и выглядит, как настоящая принцесса-недотрога. И трахается так, что яйца горят. — Зак растянул губы в пошлой улыбке, демонстративно положив руку на свой пах. — Меня сложно раскрутить на подарки, я плачу за шлюху ровно столько, сколько она стоит, ни центом больше. А Фей я снял квартиру, пополнял кредитку. Каким местом, ты думаешь, она заслужила особое отношение?

— К чему ты мне это говоришь, Зак? — бесстрастно спрашиваю я, а у самого уже все жилы на теле под костюмом вздулись. Перед глазами — тьма, челюсти сводит от ярости. И в голове только одна мысль — разорвать, убить, вырвать нахер грязный язык из пасти.

— К тому, что мне нравилось трахать эту холеную сучку. И чтобы она тебе не говорила, ей это тоже нравилось. Было приятно. А от приятного я не отказываюсь. — Зак небрежным жестом вскидывает запястье и бросает быстрый взгляд на дизайнерские часы. — Я приехал в Сент-Луис в девять тридцать. Сейчас пять вечера. Угадай, где я был до того, как решил заскочить к тебе? Думаешь, я тут из-за отчета по Корейцу? Я приятно, очень приятно провёл время и не заплатил ни цента при этом. Неплохая квартирка, кстати, кузен. Заставь ее сменить простыни, когда решишь навестить.

— Ты врешь, — сквозь зубы говорю я. Маска, которую удерживаю из последних сил на своем лице, трещит по швам. Зак вздыхает с загадочной улыбкой, медленно встает.

— Ничего личного, Джером. Это же просто дорогая шлюха. Мы же не будем портить отношения из-за какой-то бабы? Давай будем считать, что я взял свою цену за то, что найду связи в службе федеральных маршалов.

Морган подмигнул мне и ленивой походкой направился к двери. На пороге он обернулся, чтобы снова оценить мою реакцию.

— Удачно долететь, Зак, — ледяным тоном сказал я, сохраняя на лице невозмутимое выражение. Морган криво улыбнулся и вышел в коридор, хлопнув дверью.

Оставшись один на один со своей яростью, от которой рвет крышу, я какое-то время еще пытаюсь держаться, убеждая себя, что Морган выводил меня из себя, теша свое уязвленное мужского эго или преследуя другие более рациональные цели. Вскочив, я с яростью швыряю в стену органайзер, попавшийся под руки. Мечусь по кабинету, как как раненый зверь в клетке. Ублюдок. Грязная мерзкая скотина. Если он хоть пальцем ее тронул. Перед глазами пляшут красные пятна, в ушах снова и снова звучат слова Зака: мне нравилось трахать эту холеную сучку. И чтобы она тебе не говорила, ей это тоже нравилось. Было приятно. А от приятного я не отказываюсь.

У меня дрожат руки, пока я набираю номер Фей. Сначала на стационарный телефон в квартире, которую я купил для нее. Не берет. Выругавшись, я звоню на мобильный. Слушаю гудки, пытаясь выровнять дыхание и вернуть хотя бы подобие самообладания.

— Привет, Джером, — отвечает ее беспечный и какой-то подозрительно жизнерадостный голос.

— Ты где, Фей? — резко спрашиваю я. Тяжело дышу, с трудом сдерживая гнев. Я, мать его, огнедышащий дракон, который сейчас готов жечь и крушить все вокруг. Она теряется, замолкает, и я вижу в ее смятении доказательство лицемерия и лжи.

— Отвечай! — рявкаю я.

— Что случилось? — понизив голос, растерянно спрашивает она.

— Я задал тебе вопрос, Фей. Ответь на него. Сейчас, — первая половина фразы сказана почти официальным тоном, но в конце я все-таки сорвался и снова закричал.

— Я на работе, Джером. Где мне еще быть, — напряженно говорит Фей. — И если у тебя проблемы, то необязательно срываться на мне.

Перевожу дыхание и прижимаюсь лбом к панорамному окну. Даже не заметил, как оказался здесь. Бл*дь, совсем свихнулся. Как я мог забыть, что сам устроил Фей на работу в компанию, являющуюся нашим постоянным клиентом.

— С самого утра работаешь? Никуда не отлучалась? — подозрительным тоном спрашиваю я. Долбаный придурок добился своего. Ему удалось посеять сомнения.

— Нет, черт возьми. Ты там напился что ли? Или перегрелся? Что с тобой? — с обидой и злостью возмущается Фей.

— Ничего. Поговорим позже, — резко отвечаю я, смотрю на часы и добавляю. — Через пару часов.

И нет, я не собираюсь извиняться. Не сейчас. Надо успокоиться. Надеюсь, что озвученного времени мне хватит, чтобы привести нервы в порядок. Меня бесит сам факт, что Фей спала с Заком. И все его пошлые намеки и комментарии вызывают во мне не просто неконтролируемый гнев, ревность, ярость, но и что-то другое. Темное, направленное на Фей. Я злюсь на нее, хотя обещал не делать этого. Обещал, не вспоминать и не тыкать носом в прошлое. Но как? Как, бл*дь, ее угораздило лечь под такого недоумка, как Зак Морган? Она слепая? Или дура? Не похоже. Значит, все-таки он прав и дело в деньгах. В гребаных зеленых бумажках.

Достаю сигарету и закуриваю, включая вентиляцию. Нервы ни к черту. Затягиваюсь, слепым взглядом уставившись на тлеющий огонек. Я не должен так думать о Фей. Я же знаю ее. Она другая. Когда Фей поехала со мной, то совершенно не знала, что у меня есть деньги, так что в корысти ее упрекнуть сложно. Черт, два часа я не вынесу. Можно сколько угодно убеждать себя в том, что Зак мудак и лжец, мне необходимо… Необходимо что?

Не знаю. Я просто должен поехать к ней. Разберусь на месте.

Не докурив сигарету, я тушу ее, и выхожу в приемную. Спрятавшись за монитором, Кайли быстро стучит по клавиатуре и одновременно разговаривает по телефону с кем-то из клиентов, судя по вежливому официальному тону. Услышав хлопок двери, Кайли замечает меня, быстро заканчивает разговор.

— Я могу чем-то помочь? — спрашивает она, на лице появляется обеспокоенное выражение. — Какие-то проблемы?

— Нет. Все прекрасно, — огрызаюсь я. — Отмени последнюю встречу. Перенеси на завтра. Мне нужно уехать.

Кайли еще больше мрачнеет.

— Как скажешь, Джером. Поедешь сам или вызвать водителя?

— Пройдусь пешком. — я собираюсь уже уходить, но Кайли внезапно останавливает меня.

— Ты злишься из-за Зака?

— Что? — обернувшись, я с раздражением смотрю на помощницу. Какого хрена она лезет не в свое дело?

— Джером, он не сотрудник Бионики, и мы не нарушаем корпоративные правила, — лепечет мисс Грэм, ее щеки покрываются румянцем.

— Мы? — переспрашиваю я.

— Ну, мы с Заком, — кивает девушка.

Ничего не понимаю.

— Так, Кайли, давай конкретнее. Я не улавливаю сути, — резко произношу я, опираясь локтями на стойку рессепшн.

— Зак тебе не сказал? — хмурится девушка, рассматривая меня. Я отрицательно качаю головой, сверля ее вопросительным взглядом. — А я подумала… В общем, мы встречаемся. И Зак сегодня приезжал утром к моему отцу, чтобы поговорить насчет свадьбы.

— Чьей? — опешив, уточняю я.

— Нашей.

— Ты выходишь за Зака? Ты в своем уме? — недоумеваю я. Смотрю на Кайли и никак не могу понять, шутит она или действительно верит в то, что говорит. Судя по тому, как в серых глазах девушки появляется обиженное выражение, она совершенно серьезно настроена выйти за Зака Моргана.

— У тебя к нему предвзятое мнение, — обиженно говорит Кайли. — Папе Зак понравился.

— Твой отец священник. Как ему мог понравиться Зак?

— Они провели в церкви несколько часов, говорили о вере, о венчании.

Я провел ладонью лицу, едва сдерживаясь от гомерического хохота.

— Зак живет в Чикаго, Кайли. Ты собираешься уволиться? — задаю вопрос, который в данный момент меня интересует больше, чем то, как Зак обаял не только Кайли, но и ее набожную показательную семью. Я привык к ней. Она отлично справляется с обязанностями, никогда не опаздывает, понимает меня с полуслова. Молчу уже про то, какой шикарный кофе варит.

— Свадьба состоится через несколько месяцев, — Кайли заметно тушуется. Мне жаль ее, по-настоящему жаль. Она совершает самую большую в своей жизни ошибку. Девочка, которая исключительно своим умом и целеустремлённостью смогла получить престижное образование и занять место в одной из компаний Медеи, заслуживает лучшего человека, чем Зак Морган. Если он, вообще, на ней женится, в чем я лично сильно сомневаюсь. — Мы еще не назначили дату. Времени для поиска замены достаточно.

— Мне жаль с тобой расставаться, — искренно говорю я. Мне было что еще добавить, но я не стал портить девушке настроение. Любые мои доводы в адрес Зака будут приниматься ею в штыки. Это не мое дело. А я не спаситель невинных дев. Мне только одно непонятно, что они все в нем находят?

Моргану звоню из лифта. К нему у меня имеется пара вопросов, связанных не только с Кайли Грэм.

— Поздравляю с помолвкой, кузен, — небрежно произношу я. — Не хочешь объяснить, какого хрена ты мне наплел про очень приятное время, проведенное с Фей, если сам полдня слушал церковный хор в компании отца невесты?

— Спасибо за поздравления, кузен, — в тон мне отзывается Зак. — А насчет Фей. Считай это моей вендеттой. Не мог удержаться от желания позлить тебя. С детства не люблю, когда без спроса берут мое. Но тебе прощаю. Мы в расчете, кузен. Тем более, у меня сегодня важный день.

— Ты серьезно жениться собрался? — холодно интересуюсь я.

— По-другому она не дает. Представь, какая незадача. Ну, и есть в этом доля иронии. Дочка священника и Зак Морган. Представь, как обрадуется отец, — в трубке раздается смех. — А мама? Это будет сенсация.

— Ты больной, Морган. На всю голову, — отвечаю я. — Тебе баб мало?

— Я хочу ее трахнуть, Джером, только и всего. Разыграл небольшое представление перед предками, чтобы ускорить процесс. Можешь не волноваться и не спешить искать новую кошечку на ее место.

— Ты ублюдок, Зак. Найди для своих целей другую мишень. Кайли хорошая девушка.

— Мне нравятся хорошие, Джером. Самые горячие штучки получаются из таких вот хороших примерных девочек, которых всю юность держали в строгости. Не напрягайся, брат. Занимайся своими проблемами. Удачи, Джером. Передавай привет Фей.

— Черт, — вырывается у меня, когда в трубке раздаются короткие гудки. Вот гавнюк. Хочется верить, что Кайли окажется твердым орешком, о который Зак обломает свои белые зубы.

В квартиру, которую купил для Фей сразу после ее переезда, я захожу первым. Она, как минимум, еще час проторчит в офисе, а у меня есть время принять душ и заказать еду из ресторана. Чувствую себя немного виноватым за то, что накричал на нее, как оказалось, абсолютно без причины. Закрывая за собой дверь, я бегло прохожусь пристальным взглядом по просторной гостиной. Как всегда, идеальный порядок. Я бы сказал стерильный. Фей любит чистоту, у нее отличное чувство стиля, но она совершенно не умеет готовить. Не считаю отсутствие кулинарных способностей серьезным недостатком, но завтрак в постель из рук любимой женщины порадовал бы любого. А у нас в этом плане все наоборот — завтрак готовлю я, пока Фей нежится в кровати. Мне не сложно. Когда-то я точно так же заботился о Эби и Гекторе. Когда я думаю о них, об отце, которые живут где-то далеко от меня, в груди начинает неприятно ныть. Это старая боль, и она утихает только рядом с Фей. Вряд ли она осознает, что делает для меня одним своим присутствием. Мы не говорим о чувствах, и, вообще, мало разговариваем. Не знаю, почему так сложилось. Фей хранит свои секреты под замком, я свои. И никто из нас не хочет тянуть негатив в наши простые и в тоже время сложные отношения. Мы почти никуда не ходим, у меня на это просто нет времени. Я прихожу к ней поздно вечером и ухожу рано утром. Не думаю, что Фей все устраивает, но пока она молчит, и каждый раз встречает меня с неизменной улыбкой. Было бы куда проще, если бы мы жили вместе, но я понимаю, что подобный шаг чреват определенными рисками. И прежде всего для нее.

Разумеется, она ждала чего-то совсем другого, когда согласилась ехать со мной. Но юность кончилась, мы уже не шестнадцатилетние подростки, одержимые своей любовью. Есть внешний мир, который диктует собственные правила, и иногда нет никакой возможности их отменить.

Фей совершенно не обрадовалась дорогостоящему подарку в виде двухкомнатной просторной студии на семнадцатом этаже в элитной высотке, в пяти минутах ходьбы от моего дома. Она не совсем понимала, почему я не предложил ей жить со мной, и уверен, воспринимала подобный расклад по-своему, с долей женской обиды. Но, как мы договорились в самом начале, лишних вопросов не задавала. После небольшого спора из-за квартиры, Фей больше не артачилась и спокойно принимала все, что я ей дарил, сдержанно благодарила, когда я пополнял ее счета, и никогда не устраивала истерик, не обрывала мой телефон, не спрашивала, когда мы увидимся снова, ничего не требовала. Мне не нравится то, как это выглядит, то, как видит свое положение в моей жизни Фей. Но пока я не разберусь со своими проблемами, не могу предложить ей ничего большего.

Приняв душ, я в одном полотенце вокруг бедер выхожу покурить на балкон и заодно звоню в наш с Фей любимый ресторан в Мидтауне, где мы иногда ужинаем, если мне все-таки удается вырваться раньше. День субботы по старой традиции я провожу с Джошем, который ждет наших встреч всю неделю. Несколько раз я брал с собой Фей, но по ее реакции понял, что она бы предпочла побыть со мной наедине или пройтись по магазинам. Разумеется, спустя какое-то время после переезда Фей, мне пришлось кое-что рассказать о том, как сложилась моя жизнь после «пожара» и отъезда отца и близнецов. Согласно официальной версии меня пригрела семья биологического отца сразу после трагедии, и я принял решение остаться в Сент-Луисе под опекой новых обеспеченных родственников, которые устроили мне богатую жизнь, дали образование, престижную работу. Этакий корыстный парень, который повелся на деньги Морганов. И да, мне пришлось сказать, что Зак мой родственник. На что Фей ответила весьма странно: «Почему-то я не удивлена, Джером. У вас много общего». Меня ее слова задели. Я не считаю, что между мной и этим клоуном есть хотя бы мизерное сходство. Мы абсолютные антиподы, как по образу жизни, так и по мышлению. Я не отношусь к женщинам так, как Зак, я не убиваю свое время в притонах и борделях, не нюхаю дурь. Я занят делом шестнадцать часов в сутки, а иногда и все двадцать. Если Фей имела в виду, что у нас с ним общий вкус в выборе сексуальных партнёрш, то с ее стороны глупо напоминать мне о том, что между ними были какие-то отношения.

Глядя вниз на осенний парк в багряных красках, простирающийся внизу, и дымя сигаретой, я почему-то вспоминаю именно эти ее слова, и к ним присоединяются изобилующие подробностями откровения Зака, которых я наслушался сегодня с лихвой. Каждый раз думая о Заке и Фей, я не могу остановить разрушительную волну ярости. Мне приходится контролировать себя, чтобы не наговорить лишнего и не испортить то, что у нас есть. Но злость не проходит. Смотрю, как она снимает трусики и раздвигает ноги по первой просьбе, и, черт возьми, в голову приходят отвратительные мысли, которые улетучиваются, как только я оказываюсь внутри ее тела, ощущаю нежные руки на своих плечах, ласковые губы, которые шепчут, что я лучший, единственный, как ей хорошо со мной. Я уже говорил, что она умеет прогонять призраков и дурные мысли. И в тоже время рядом с ней я чувствую себя ненасытным животным, испорченным, грубым. Порой я сам боюсь своей одержимости Фей. Своей постоянной жажды и ощущения голода по ее телу.

— Привет, — мягко произносит ставший уже родным голос за моей спиной. Я не успеваю обернуться. Нежные руки Фей обвивают торс, и она прижимается ко мне сзади, положив голову на мое плечо и целуя в щеку. Я улыбаюсь, делая глубокую затяжку, позволяя себе расслабиться, наслаждаясь теплотой ее тела. Вдыхаю свежий аромат дорогих духов, перебивающих едкий сигаретный дым. — Ты рано. Тяжелый день? — заботливо спрашивает она. Я коротко киваю, глядя вниз. Она встает рядом и тоже опускает взгляд на увядающий парк. Протягивает руку, забирая сигарету из моих пальцев и бросает в пепельницу, на столике слева от нее.

— Ты много куришь, Джером. И много работаешь, — Фей накрывает ладонью мою неполноценную кисть, ласково поглаживая своими пальчиками.

— Извини меня за этот звонок, — тихо говорю я, глядя на ее красивый профиль. Фей выглядит спокойной, задумчивый взгляд устремлен вниз. Хотелось бы мне знать, о чем она думает сейчас. Но Фей не скажет, невозмутимо улыбнётся и заверит, что все в порядке и мне не о чем беспокоиться.

— Ничего. Я уже забыла, — почти угадал. Поворачиваюсь к ней в пол-оборота и, протянув свободную руку, распускаю собранные на затылке волосы, позволяя им рассыпаться по плечам густыми золотистыми прядями. Она выглядит убийственно сексуально в простой и строгой белой блузке с глухим воротом, укороченном жакете, скрывающей колени черной юбке и туфлях на высокой шпильке. Чувственность, которую источает Фей Уокер, невозможно спрятать даже под самым строгим платьем. Она окружает ее как невидимый шлейф, вызывая эротический дурман в голове, ощущается на инстинктивном уровне, посылая в мозг самые развратные фантазии с ее участием. Куда бы мы ни шли, на Фей постоянно пялятся мужчины, что пробуждает во мне двойственные чувства. Гордость, ревность, внутреннее ликование, что только я владею этой потрясающей девушкой.

Она продолжает смотреть вниз, пока я ласкаю ее шею, запускаю пальцы в волосы на затылке, мягко массируя.

— Ты напряжена, Фей, — хрипло говорю я, ощущая прилив крови в паху. Только дотронулся до нее, а сердце уже пустилось вскачь. Хочу ее. Постоянно хочу.

— Немного устала, — не глядя на меня, отвечает Фей. — Ты помнишь, мы гуляли в этом парке. Кто бы мог подумать, что спустя семь лет мы вдвоем будем стоять на балконе и смотреть на него сверху.

— Мы много где гуляли, Фей. Конкретно этот парк я не помню, — опускаю руку на ее горло и начинаю расстёгивать пуговицы на жакете, потом на блузке. Чувствую, как меняется ее дыхание, но она упорно не желает помочь мне.

— А что помнишь?

— Много всего, Фей, — отвечаю уклончиво, продолжаю борьбу с крошечными пуговицами.

— Например? Самые яркие моменты?

— Помню, как целовались в кино, как меня трясло от возбуждения, когда я трогал твою грудь под свитером. Тебе тоже тогда хотелось, Фей? Скажи, что я не один страдал.

— Хотелось, Джером, — с какой-то неуловимой грустью признается она. — Я почему-то была уверена, что мне будет хорошо с тобой.

— Просто хорошо, Фей? Или потрясающе хорошо? — закончив с пуговицами на блузке, распахиваю ее. Дергаю вниз чашечки бюстгальтера. С губ срывается глухой стон, когда я вижу упругую грудь с коралловыми сосками.

— Ты и сам знаешь. Зачем спрашиваешь. Мы с ума сходили друг по другу. Боже… — она всхлипывает, когда, склонив голову, я резко всасываю губами твердую вершинку, потирая языком. — Что еще, Джером? Что еще ты помнишь? — задыхаясь от ощущений, спрашивает Фей, поворачиваясь спиной к ограждению. Я отрываю голову от ее груди, и пьяными взглядом смотрю в грозовые лазурные глаза, в глубине которых плещется горячее вязкое желание. Кладу ладони на тонкую талию и резко прижимаюсь бёдрами к ее животу, позволяя почувствовать степень моего возбуждения. Фей судорожно выдыхает, пройдясь ладонями по моему напряженному прессу, скользит за спину, выпуская острые коготки. С глухим рыком целую ее в губы, глубоко проникая языком. Она тихо стонет мне в рот, отвечая на каждый толчок языка. Ее аромат и вкус заполняют все мои рецепторы, вызывая дрожь нетерпения по всему телу. Опускаю руки на бедра Фей, быстро задирая юбку до талии. Она немного раздвигает ноги, когда я глажу ее чувствительный холмик через тонкую ткань трусиков. Они уже намокли. Черт, я никогда не смогу привыкнуть к тому, как быстро она загорается. Фей всхлипывает и потирается о мои пальцы, требуя большего.

— Ты все ещё хочешь услышать о моих воспоминаниях? — разрывая поцелуй, хрипло спрашиваю я. Она кивает и закусывает губу, когда мои пальцы проникают за резинку трусиков, спускаются ниже и потирают пульсирующую горошинку. Другой рукой накрываю покрывшуюся мурашками красивую грудь, пощипывая чувствительный сосок.

— Я помню, как мы делали это первый раз в день твоего рождения. Я кончил после пары толчков, и чуть не умер от стыда. Это было фиаско, малыш, — горячо шепчу я.

— Ты быстро исправил положение. Причем несколько раз. Я утром еле с кровати встала, — рассмеялась Фей в мои губы. — Так, да… — застонала она, когда я резко вошел в нее двумя пальцами.

— Так хорошо, малышка? — спрашиваю я, медленно двигая пальцами внутри тугого горячего лона. Она опускает ресницы, щеки пылают. Губы ищут мои, но я уклоняюсь. Хочу смотреть на нее такую. Жаждущую, возбужденную.

— Я помню, как мы гуляли в каком-то чертовом парке, может быть, даже в этом, потом целовались у фонтана на лавке. Помнишь, Фей? Помнишь, что ты мне сказала?

— Да, — голос ее срывается, Фей запрокидывает голову, облизывая губы. — Хочу почувствовать тебя в себе.

— Позже малыш. Давай еще поиграем. Расслабься, и получай удовольствие. Не торопись, — горячо шепчу я, наклоняясь к ее горлу. Целую пульсирующую впадинку, вдыхая теплый запах разгоряченного тела.

— Нет, — пробормотала она.

— Нет? — переспрашиваю я, двигая рукой быстрее, ощущая, как она пульсирует и сжимается вокруг моих пальцев.

— Я сказала тогда именно эту фразу. Что хочу почувствовать тебя в себе, — простонала Фей. Ее лоб блестит от выступивших капелек пота. Бедра двигаются навстречу моей руке. Обхватив ее подбородок, я глажу большим пальцем приоткрытые губы.

— Все правильно. Что было потом? Помнишь, Фей? Помнишь, как мы пришли на дикий пляж, и, расстелив мою куртку, трахались, пока не стемнело. Еще я помню беседку на заднем дворе вашего дома за подстриженными кустами. Мы здорово рисковали, Фей. Но это было невероятно, и страшно и приятно до дрожи. Помню, как ты первый раз сосала мой член в этой самой беседке, — толкаю большой палец между ее губ, и сразу вынимаю, увлажняя их. — Такая испорченная маленькая девочка.

— Джером… — отчаянно стонет Фей. — Быстрее. Мне нужно…

— Куда ты все время спешишь, малышка? — с улыбкой спрашиваю я, вынимая пальцы из ее тела, на что Фей отвечает протестующим стоном.

— Жадная, нетерпеливая Фей. У нас сегодня предостаточно времени. — Я опускаюсь на колени, шире раздвигаю стройные ноги. — Буду трахать тебя, пока не начнешь умолять остановиться, — жарким шепотом обещаю я.

Она дрожит и прерывисто дышит, глядя на меня сверху-вниз, пока я глажу ладонями низ ее живота, ягодицы, внутреннюю поверхность бедра.

— Ты же знаешь, что не буду, — отвечает она, зарываясь пальцами в мои волосы и направляя к своему гладкому розовому лону с блестящими лепестками, которые я раздвигаю двумя пальцами и впиваюсь губами в пульсирующий бугорок. Фей извивается и стонет, пока я лижу, сжимаю губами, посасываю, скольжу, проникаю языком внутрь. Быстрее, неистовее, сильнее. Грудной стон вырывается из горла Фей. Ударяю кончиком языка по разбухшей горошинке, и ее бедра начинают дергаться, когда Фей кончает с громким сдавленным воплем, больно дергая мои волосы. Влага стекает по стройным бедрам вниз, как свидетельство испытанного удовольствия. Положив одну ладонь на взмокшую поясницу Фей, другую на низ подрагивающего живота, я удерживаю девушку на месте, продолжая жалить кончиком языка ее клитор, нарезаю круги, дразню, всасываю, заставляя ее биться и изнывать в моих руках.

— Джером, хочу… — бормочет Фей и хрипло стонет, когда я зажимаю губами пульсирующий бугорок.

— Чего ты хочешь, малышка? — отстраняясь, я облизываю губы, чувствуя терпкий и сладкий вкус Фей. Мне нравится лизать ее снизу, хотя с другими я никогда не испытывал подобного порыва, не проявлял инициативу. С Фей мне хочется делать все. Абсолютно все. Между нами нет никаких запретов, смущения или неловкости.

— Тебя, тебя хочу, — отвечает она. Член болезненно дергается, реагируя на ее чувственный шепот. Резко поднимаюсь на ноги и разворачиваю ее спиной к себе, заставляя прогнуться. Ладонь снова на ее пояснице, медленно спускается вниз, гладит ягодицы. Скидываю с бедер полотенце и прижимаюсь к ее заднице возбужденной плотью.

— Вот эту часть меня, Фей? — хрипло спрашиваю я.

— Всего тебя. Всего, Джером, — она хватается за ограждение. Ее подтянутая попка так и напрашивается на хорошую взбучку. Пальцы дрожат от напряжения, когда я направляю головку члена к ее входу, второй рукой продолжая давить на поясницу. Вены вздуваются под кожей, когда я делаю первый толчок, и мы оба хрипло стонем от острого удовольствия.

— Фей, — шепчу я, наматывая ее волосы на кулак. — Маленькая моя, Фей, — наклоняясь, целую ее спину, оставаясь глубоко в горячем теле. Это невыносимо. Выпрямляюсь, полностью выхожу и снова заполняю мощным толчком. Мокрая, бархатистая, она принимает меня полностью. Ее податливость будоражит, сводит с ума. Я начинаю двигаться резче, жестче, сильнее, вдавливая грудь в перила, сминая задницу до синяков. Ей нравится. Она кричит так, что я уверен, нас слышат в парке. Фей кончает первой, я следую за ней через пару минут. Прилипнув друг к другу, мы какое-то время стоим, тяжело дыша, пока Фей не начинает дрожать от холода. Она разворачивается и обнимает меня за плечи, ее губы на моих. Целуют нежно, благодарно. Прикрыв глаза, я привлекаю девушку к себе, согревая своим телом.

— Ты помнишь только секс, Джером, — разрывая поцелуй, неожиданно говорит она. Открыв глаза, я с недоумением смотрю на нее.

— Да с чего ты взяла, Фей? — хмурюсь я. Подхватив девушку на руки, несу в гостиную, всматриваясь в ее лицо. — Я влюбился в тебя, когда ты еще даже не смотрела в мою сторону. Не придумывай то, чего нет.

Прижимаясь щекой к моей груди, Фей молчит, опустив ресницы.

— Ты все еще обижена из-за этого дурацкого звонка? — осторожно спрашиваю я, опуская ее на кровать. Наваливаюсь сверху, опираясь на локти по обе стороны от белокурой головы. — Посмотри на меня, Фей. Скажи, что не так?

— Все так, просто я… — она открывает глаза, в которых отражается целый коктейль эмоций. — Я не понимаю, что происходит… между нами, — отрывисто произносит девушка.

— Тебе плохо со мной? — наклоняясь, медленно целую ее губы. Она отвечает, обхватывая ладонями мое лицо.

— Нет, мне хорошо, — она качает головой, отрывая свои губы от моих. — Я счастлива, когда ты со мной.

— Я тоже, — серьезно произношу, глядя в ее глаза. — Разве нужно что-то еще, Фей?

— Мы так много смеялись раньше, гуляли, держались за руки, постоянно разговаривали, обсуждали фильмы, которые смотрели вместе. А сейчас ты просто приходишь и занимаешься со мной сексом. Потрясающим сексом, Джером, но я не чувствую, что ты по-настоящему со мной, что ты мой, — ее ладони скользят мне на плечи. — Я схожу с ума, Джером, от этих мыслей. Ты ничего мне не рассказываешь, словно держишь дистанцию, не хочешь пускать меня ближе.

— Фей, — мягко обхватив пальцами ее подбородок, пристально смотрю в бирюзовые блестящие от подступающих слез глаза. — Ближе тебя у меня никого нет. Слышишь меня? Никого, Фей. Ты лучшее, что случилось со мной за последние годы. И если тебе кажется, что я неискренен с тобой, то ты глубоко ошибаешься.

— Тогда почему мы не можем быть вместе, как нормальная пара? Зачем это отдельное проживание? — спрашивает она. — Хочу ждать тебя с работы, хочу провожать утром. Хочу две щетки в одном стаканчике, твои рубашки рядом с моими платьями.

— А разве у нас не так? Или ты думаешь, что в свою квартиру я привожу любовниц? — лукаво улыбаюсь, потираясь кончиком носа об ее висок. — Пока ты такая нежная, страстная, потрясающе красивая ждешь меня здесь? Какой идиот способен на такое? Фей, у нас все хорошо, малыш. У меня сейчас сложный период. В компании открываются новые направления бизнеса. Все это требует сил, полной отдачи. Причина воображаемой тобой дистанции заключается в моей загруженности.

— Ты не звонишь мне, — продолжает жаловаться Фей. И вместо раздражения, я ощущаю, как в груди разливается тепло. — Никогда не звонишь просто так. Я жду тебя каждый день и чувствую себя временной любовницей, которую ты поселил по соседству, чтобы навещать, когда приспичит.

— Приспичит? — ухмыляюсь я, раздвигая коленом ноги Фей, размещаясь между ними. — Интересное слово. Надо запомнить, — жадно накрываю приоткрытые губы в очередной попытке возразить своими, проникая языком в ее рот, одновременно плавным движением бедер наполняя снизу. — Мне так хорошо в тебе, Фей, — хрипло шепчу я. — Хочу тебя. Хочу постоянно. В офисе, в самолете, в машине, — снова целую, ритмично работая бедрами. Фей царапает мою спину, тихо постанывая. — Когда поднимаюсь в лифте или иду на обед, на переговорах с партнёрами, я думаю о том, как приятно мне с тобой, внутри тебя, и не могу дождаться, когда снова прикоснусь к тебе, войду. Глубоко. Как сейчас, — протяжный стон Фей рождает в моем горле грудной рык. Движения становятся быстрыми, мощными. Мысль теряется под воздействием острого удовольствия. Приподнимаюсь на локтях, опуская голову вниз, и наблюдаю, как мой член с влажными шлепками вбивается между раздвинутых ног Фей. Бл*дь…

— Малышка. Я сейчас кончу. Давай, Фей, хочу с тобой.

— Я почти… Еще немного, — стонет она, приподнимая бедра навстречу. Удары плоти громче, движения быстрее. Фей выгибается, и я чувствую, как она сжимается вокруг меня, начиная сокращаться. — О, Господи… Боже, — сдавленно выдыхает девушка, ее тело дрожит, извивается, пока я делаю финальные толчки. Собственное удовольствие ударяет мощной ослепительной волной, и я изливаюсь в нее с гортанным стоном.

Прихожу в себя уже на спине, Фей лежит сбоку, перекинув ногу через мое бедро. Ладонь рассеяно блуждает по ее спине и ягодицам.

— Надо пойти в душ, но я не доползу, — со смешком признается Фей. Мне чудесным образом удалось развеять ее сомнения и тревоги. Железобетонное, сто раз проверенное правило: Хорошо оттраханная женщина никогда не жалуется, не грустит и постоянно улыбается. Видимо одного раза на балконе моей ненасытной девочке было мало.

— Дай мне минутку, Фей. Я отнесу тебя. И помою, — обещаю я, зарываясь лицом в ее волосы. — Но даже не думай, что после дам тебе уснуть.

— Джером, ты маньяк, знаешь об этом? — ворчит она. — Озабоченный, вечно-голодный маньяк.

— Рядом с тобой по-другому не получается. Видимо у тебя дар — превращать меня в маньяка. Стоп, — приподняв голову, я смотрю на Фей, убирая спутанные влажные волосы с ее лба. — Ты чем-то недовольна?

— Издеваешься? Я на тебя еще в шестнадцать подсела. Может дело в том, что я люблю тебя и поэтому ощущения совсем другие. Чувствую себя с тобой нимфоманкой. Даже стыдно.

— Любишь, значит? — спрашиваю я, лаская пальцами ее лицо, меня переполняет нежность. — Сильно любишь?

— Разве можно любить несильно? — ее улыбка немного грустная, взгляд туманный. — Если ты меня бросишь, я умру, Джером.

— Сумасшедшая, — хрипло смеюсь я, крепко прижимая к себе. — Как я могу тебя бросить? Ты моя любимая Фея. Первая и единственная. Я никогда тебя не забуду.

— Ты уже обещал, что не бросишь, — печальным голосом напоминает она.

— Мы были совсем юными, от нас мало что зависело. Обстоятельства так сложились. Сейчас все иначе. Мне незачем обманывать тебя, Фей, — целую ее в макушку. — Когда-нибудь мы уедем отсюда Фей. Только ты и я. Купим домик на берегу океана, поженимся, ты родишь мне детей, и мы будем счастливы.

— И что это за чудесное место? — скептически спрашивает она.

— Мы назовем его рай. Рай для Фей. А где оно будет? Какая разница, главное, чтобы вместе. Правда же? — отстранившись я, приподнимаю ее голову за подбородок. — Ты поедешь со мной, Фей?

— Ты уже спрашивал, — мягко улыбается. Ладонь нежно касается моей щеки. — Рай для Фей, — повторяет, словно пробуя буквы на вкус. — Звучит, как название борделя, если честно.

— Ты снова думаешь только о сексе. Ну, что за девчонка, — щелкнув ее по носу, смеюсь я.

— Эй, это ты у нас озабоченный маньяк, — возмущается и одновременно хохочет Фей. Мы устраиваем шуточные баталии в постели, пока не сваливаемся на пол, хохоча, как сумасшедшие.

Потом короткое безумие в душе и снова постель. Медленно, чувственно, проникновенно… Проникать в нее я никогда не устану. Самая приятная из моих одержимостей, самая пронзительная, взрывоопасная. Жадная, жаркая, обжигающая. Неистребимая. С первого до последнего взгляда я буду принадлежать своей хрупкой неуловимой фее. Или она мне. Все перепуталось в наших жизнях, слилось, смешалось, затерялось среди влажных простыней и горячих признаний. И нет ничего естественнее, чем ощущать приятную тяжесть ее головы на своей груди, слушать хаотичное биение сердца, затихающее дыхание после бешеного слияния тел. Ее ласковые пальчики на моем прессе выводят замысловатые узоры, нежные губы щекочут теплым дыханием остывающую кожу, шелковистые волосы ароматным нимбом рассыпаются по моим плечам и груди. Фей кутается в объятия, как в одежду, ищет надежный приют, закрываясь от реального мира, и я делаю то же самое. Она лучшее в мире лекарство от мрачных мыслей и острого одиночества. Фей прогоняет боль, вносит яркие краски в черно-серую гамму жизни, заставляет забыть о том, что за глухими стенами ждет другой, жестокий мир, где сильнейшие игроки соревнуются между собой не за ветвь первенства и даже не за власть и деньги — за выживание, за честь и совесть. Многие из них проиграют или проиграли уже давно. Рядом с Фей я не думаю о мести, моя душа отдыхает. Я не хочу играть. Не сейчас. К черту правила. Она живая, настоящая и она моя. Мне хочется держать ее в своих объятиях вечно, продлевая момент абсолютной неги, покоя, удовлетворённости. Ощущать себя цельным, расслабленным, наполненным удовольствием, окруженным нежностью, теплом, любовью.

Годы спустя воспоминания об этих моментах, простых, чувственных, наполненных нежностью, смехом, легкой печалью и безудержной страстью, будут резать мое сердце без ножа, оставляя раны, которые однажды зарубцуются и сотрутся временем, чужими поцелуями, новыми мечтами. Но мы с Фей не лгали тогда, нет. Мы и правда верили, что день, когда не останется никаких преград, настанет. И будет свадьба, берег океана, просторный дом с распахнутыми окнами. И рай для Фей, такой, какой она нафантазировала.

— Я помню, как увидел тебя впервые, — шепчу я, пропуская мягкие локоны Фей между пальцев. Чувствую, как она затихла, прислушиваясь, как забилось ее сердце совсем близко. — Ты вышла из машины, держа в руках огромный рюкзак. Грузчики таскали вещи, твои родители бегали взад-вперед, а ты стояла и смотрела на окна своего дома, а я смотрел на тебя.

— Мне показался он огромным. Чужим, неуютным, — отзывается Фей с ноткой грустной ностальгии. — Мне стыдно, но я точно не помню, когда именно обратила на тебя внимание. Я была немного поглощена собой. Непохожие шумные близнецы затмевали твой скромный образ. Они были повсюду.

— Скромный? — ухмыляюсь я. — Такого значит ты обо мне мнения?

— Почему ты никогда не говоришь о них? Или переводишь акцент на другую тему, как сейчас? — задает вопрос Фей. Она проницательна. Умная малышка Фей. Я действительно намеренно перевожу разговор в иное русло, не затрагивая болезненные для меня моменты. Спенсеры — запретная тема.

— О ком? — сохранять нейтральный тон непросто, и мое сердцебиение все равно выдаст истину. Мы оба знаем, что я понял, кто имеется в виду.

— О твоих родителях, Эбигейл и Гекторе. Они так ярко сохранились в моей памяти, как снимок из статьи о счастливой семье. Идеальной семье, красивых детях и любящих их родителях. Меня не любили так. Я была пунктиком в написанном плане родителей, галочкой, которую они поставили, когда пришло время. И точно такой же план, я уверена, был заготовлен и для меня. Я все время пыталась соответствовать их представлениям о том, какой я должна быть, а не о том, какой была на самом деле. У вас все было иначе, разница резала глаз. Я завидовала тебе.

— Я сам себе завидовал, Фей, — тягостно вздыхаю я, обнимая ее крепче. — Твои родители тоже тебя любили. По-другому не бывает…

— Бывает, Джером. Тебя любили приемные, как меня никогда бы не полюбили настоящие, биологические, родные. Не обвиняю, не держу зла, и не преувеличиваю. Поверь, я знаю, о чем говорю. Я давно простила их. Не все обладают даром любить собственных детей. К сожалению.

— Фей, ты никогда не говорила… — приподнимаю ее голову руками и заглядываю в непроницаемые потемневшие до фиалкового оттенка глаза.

— Теперь говорю. Я не жалуюсь. Все в прошлом. Пусть ангелы научат их любить… в следующей жизни, — линия губ девушки расслабляется, становится мягкой. — У меня был ты. Пусть недолго, но был.

— Я и сейчас у тебя есть, — потираю большими пальцами ее скулы, всматриваясь в темные зрачки. — Я никуда больше не исчезну, Фей.

— Не давай обещаний, которые не сможешь сдержать, — печальная улыбка слегка касается ее губ. — Такая избитая фраза, — задумчиво прочерчивает указательным пальцем линию брови. — Почему ты никогда не рассказываешь о пожаре?

Вопрос-выстрел, пуля, мгновенно попавшая в цель. Мое тело напрягается, каменеет. Потому что не было никакого пожара, Фей. Пришел человек, считающий себя богом, и уничтожил все, что я любил. Одним махом. Ради прихоти, мести, жажды острых ощущений.

— Потому что не хочу, — произношу вслух, опуская взгляд на ее теплые мягкие губы. — Не спрашивай меня, Фей.

— Еще одно правило? Требование? Или приказ? — в голосе обиженные нотки. И снова это уязвимое выражение на лице, против которого я бессилен.

— Просьба, малышка. Это просьба, — мягко отвечаю я. — Давай поговорим о чем-нибудь другом.

— Но, Джером, твой отец и близнецы выжили, — продолжает она натягивать нити моего терпения, проверяя на прочность. Да, что на нее нашло сегодня? Не играй с огнем, Фей! Мой взгляд кричит, умоляет заткнуться, но она не слышит. — Почему ты никогда не говоришь о них? Почему не видишься? Не ездишь в гости, не зовешь к себе? Что случилось? Не верю, что ты сам по своей воле взял и вырезал родных людей из сердца и продолжаешь жить, как ни в чем не бывало в новой семье. Ты не такой!

— А какой я? Какой я, по-твоему, Фей? — мой вопрос звучит резко, и я слишком сильно сжимаю пальцами ее скулы. Она болезненно морщится, и я ослабляю хватку, виновато потирая выступившие отпечатки от пальцев.

— Ты рассказал мне о своей матери, Джером, — ее взгляд твердо смотрит мне в глаза. — О своей биологической матери. Я знаю, какой ты.

— Забудь все, что я сказал тогда, — требую я, отвечая настойчивым взглядом. — Это лишь детские фантаз…

— Ты не знаешь, где они? — обрывает Фей на полуслове. — В этом дело, да? Ты можешь мне доверять, Джером. Тебя что-то гложет, — ее ладони мягко зарываются в мои волосы. — Я же вижу. Не слепая. Внезапный пожар и все, что случилось после, шито белыми нитками. Вранье на вранье.

— Фей, остановись, — грозно рычу, опрокидывая девушку на спину. Резко встаю с кровати, глядя на нее сверху-вниз тяжелым взглядом. Ее нежное бледное тело беззащитно застывает на смятых шелковых простынях. В распахнутых глазах раскаянье. Я тяжело дышу, пытаясь вернуть контроль над эмоциями. Глупая, я злюсь не на нее. На себя, за то, что подвергаю ее опасности, позволяя подойти настолько близко.

— Извини. Больше ни слова. Обещаю, — торопливо говорит Фей, когда я начинаю собирать разбросанную по полу одежду. — Ты же не уйдешь вот так? Джером!

Я надеваю брюки, не обращая внимания на мольбы Фей. Она должна понять, черт бы ее побрал, что границы и правила устанавливаю я. Иначе… Иначе все полетит к чертям собачим.

— Утро уже, малышка. Мне пора, — набрасываю рубашку, стараясь не встречаться с ней глазами. — Надо переодеться в чистую одежду, побриться, — зачем-то придумываю оправдания, хотя не должен. Ничего я ей не должен. И она обязана это понять.

— Здесь есть рубашки и бритвенные принадлежности. Твои костюмы, ботинки, носки. Даже чертовы запонки! — Фей срывается на крик, натягивая простынь до самой груди. — Одно вранье, Джером! Все твои слова — брехня. Пришел, поимел, как захотел и куда захотел, поболтал, поностальгировал, потешил самолюбие, а стоило задать неудобный вопрос — так сразу причина свалить появилась. Знаю я твою причину. Тебе плевать. Не я, так другая. Все равно, лишь бы молчала и ноги раздвигала. Ну и убирайся, Морган. Тебе чертовски подходит новая фамилия.

А вот это она зря. Словно красной тряпкой перед разъяренным быком махнула. От внезапной накатывающей мощными волнами ярости темнеет в глазах. Мышцы на теле вздуваются, превращая меня в кого-то другого, дикого, опасного. Никогда не думал, что ревность способна бить так сильно. Ядовитое, бешеное чувство, жуткое, рождающее свирепый гнев.

Бросаюсь к кровати, хватаю Фей за горло, опуская до уровня моего лица и распластав под своим напряженным телом. Лазурные глаза испуганно, потрясенно смотрят в мои, пальцы впиваются в запястье, царапают. Дыхание хриплое, быстрое, и мое неистовое, почти звериное. Доигралась, Фей? Раздразнила?

— Что ты сказала? Чертовски подходит, Фей? Хорошо успела ознакомиться с нравами Морганов? — шиплю сквозь стиснутые зубы. Она бьется подо мной, извивается. — Для него тоже раздвигала и молчала? И стонала, как подо мной?

И похоть другого рода пробуждается в теле. Разрушительная, призванная наказывать, жечь, оставлять отметины. Фей впивается когтями в мои вздувшиеся бицепсы, когда я раздвигаю коленом ее ноги, молотит по груди, но я не чувствую. Разжимаю пальцы, освобождая горло, и тут же обхватываю скулы, не позволяя отвернуться. Она со всхлипом хватает воздух, с ужасом глядя в мои глаза.

— Трех пальцев достаточно, чтобы задушить тебя, Фей, — в груди клокочет гневное рычание. — А двух, чтобы довести до оргазма, как и многих других до тебя. Ты так непривередлива, Фей, — дергаю свободной рукой ширинку и спускаю брюки, твердой эрекцией надавливая на ее нежную беззащитную перед моим натиском плоть. Она всхлипывает, беспомощно царапая мои плечи.

— Остановись! Что на тебя нашло! — умоляет она. Но в голове только чертово «Морган», брошенное ею неосторожно и все, что наплел накануне Зак о своем бурном прошлом с Фей, моей Фей. Сука!

— Ты не ответила на мой вопрос, — раздвигаю бедрами ее ноги шире, и одним рывком вхожу с глухим рычанием. — Стонала под ним? — резкие мощные толчки в том самом ритме, который ей нужен, когда Фей хочет быстро и ярко. В распахнутых глазах боль, обида и слезы, стекающие по щекам, и внизу тоже мокрая. Готовая. Всегда готовая. Стискиваю челюсти и начинаю вбиваться все яростнее, в бешеном ритме. Удары плоти, судорожное дыхание, звенящее нарастающее напряжение, готовое взорваться в любую секунду.

— Приятно было под ним, Фей? Также текла? — Наклоняясь, я грубо впиваюсь в ее губы. Она кусает меня, всхлипывает, стонет, потом мы кричим оба, кончая одновременно. — Фей, о, черт, — Остро, сильно, болезненно, содрогаясь, сплетаясь телами. Задыхаюсь, ощущая, как в груди образуется тугой узел. Накрываю ее губы снова, лаская языком.

— Прости меня… — шепчу я, отстраняясь, приподнимаясь на локтях, путаясь в собственной одежде. Намокшая от пота рубашка неприятно липнет к телу, брюки сбились в бесформенный комок где-то в ногах. Звонкая пощечина застает меня в врасплох, обжигая щеку резкой болью. Фей не щадит. Удар, что надо.

Сажусь на пятки, инстинктивно прижимая ладонь к щеке. Но драчунья не собирается останавливаться на достигнутом и бросается снова. Вошла во вкус. Бьет по другой щеке, задыхаясь от ярости. Я перехватываю вновь взметнувшиеся запястья, завожу на спину.

— Успокойся. Все. Извини. Я же извинился, — мягко бормочу я, утыкаясь носом во впадинку на ее горле. — Я сожалею, Фей.

— Иди к черту, Джером. Не думала, что ты можешь быть таким жестоким. Я просто хотела, чтобы ты остался. Не знала, как удержать, а потом больно стало. И я от обиды… За что? Что я тебе сделала? — она разрыдалась, уронив голову на мою грудь. Горько отчаянно.

— Прости меня.… — обнимаю крепко, провожу губами по пульсирующей на виске венке. — Я люблю тебя. С ума схожу по тебе. Дурею, когда думаю, что ты с ним была. В глазах меркнет. Не напоминай мне никогда. Не трави душу, — опрокидываю на подушки, покрываю быстрыми поцелуями мокрые от слез щеки. — Не плачь, Фей. Не плачь.

— Если так противно, то зачем ты вообще приходишь? Зачем я тебе такая испорченная?

— Дура ты, Фей, — зарываюсь лицом в ее волосы, дышу быстро, отчаянно. — Люблю тебя, глупая. Не противно мне. Больно. И не испорченная ты, а самая лучшая. Никому не отдам. Не сравнивай меня с ним. Не надо, Фей.

— Даже не думала. Случайно вырвалось. Я же не знала, что ты так звереешь. Какое-то имя…

— Ненавижу их. Фей. Всех ненавижу. Убивать буду медленно одного за другим.

Чувствую, как цепенеет, застывает в моих объятиях. Внимательный бирюзовый взгляд смотрит пристально, тревожно.

— И тебя убью, если предашь , — ожесточенно обещаю я. — Сердце собственное вырву, но убью.

— Что же они сделали с тобой, мальчик мой? — ласково касается моей щеки, жмется к груди, словно не угрозами я сыплю, а в любви признаюсь.

— Не мальчик я, Фей, — рокочу с раздражением. Она гладит ладонями лицо, усмиряя демонов, которых сама же и разбудила.

— И никогда им не был. Я помню. Ты устал, Джером. Поспи немного. Утро скоро. Не надо никуда уходить. Останься со мной, страшно мне. Боюсь я, Джером.

— Я не дам тебя в обиду, Фей, — я сегодня богат на обещания, которые звучат, как клятвы. Они слетают с губ также легко, как дыхание, пальцы перебирают выпирающие позвонки под нежной кожей, напитываясь теплом хрупкого тела, податливой нежностью. Она тает, как воск от каждого прикосновения, плавится, оставляя ожоги. Сладкая, как мед, обжигающая, как виски, дурманящая, как пары абсента.

— За тебя боюсь, — тихий, мелодичный голос, нежный, обволакивающий. — Меня не тронет никто… Кому я нужна.

— Мне. Я трону, — обнимаю крепче, снова обещая….

— Можешь. И тронешь, — теплые губы касаются мочки уха, обдавая теплым дыханием. — Я убедилась сегодня.

— Не давай мне повода, Фей, и ты меня больше таким не увидишь.

— Не дам. Спи. Хотя бы пару часов поспи, — ласково шепчет, убаюкивая своей нежностью. — Сумасшедший ревнивец. Кто бы мог подумать… такой собственник. Тебя люблю. Не думай ни о чем, Джером. Хочешь, завтрак приготовлю?

— Ты не умеешь, — с сонной улыбкой отзываюсь я, полностью расслабляясь. Умиротворение омывает тело и мысли. Как же давно я не чувствовал себя так спокойно.

— Научусь. Всему научусь, если попросишь.

— Фей…?

— Да?

— Кто был первым? — опускаю взгляд, смотрю на застывшие ресницы.

— О чем ты спрашиваешь? — сердце неровно стучит под моей ладонью.

— Ты поняла.

— Никто, Джером, — поднимает голову, касаясь своими губами моих. — Случайность. Ошибка.

Не хочу знать больше. Никто меня устраивает.

Утром я просыпаюсь первым. И заснул тоже, кажется, первым и тоже утром. Однако встать оказалось совсем несложно, несмотря на пару часов сна. Сложнее заставить себя оторваться от Фей. Я не стал будить ее и требовать обещанный завтрак. Приняв душ, неторопливо надел костюм и рубашку, которую нашел в гардеробе. Фей не лукавила, я действительно имел запас одежды в ее квартире. На такой вот случай. Сварил кофе, выкурил сигарету на балконе, вернулся в спальню, снова зависнув напротив кровати на пару минут. Смотреть на нее спящую одно удовольствие. Маленькая, сладкая, безмятежная, ресницы трепещут на бледных щеках, губы приоткрыты, одеяло сбилось, демонстрируя сексуальное обнаженное тело. Наклоняясь, я провожу губами по ее обнаженному плечу.

— Доброе утро, Фей. И хорошего дня, — шепчу я, ласково трогая ее волосы.

— Ты куда? А завтрак? — бормочет девушка, переверчиваясь на спину и подставляя губы для поцелуя.

— На работу, малышка. Вернусь, и накормишь меня ужином. Буду всю ночь просить прощения за плохое поведение, — чмокнув ее в губы, обещаю я.

— Я не вынесу еще одну такую ночь, — она открывает глаза, улыбается. — Ты сегодня все из меня выжал, что мог.

— Могу сказать то же самое о себе, — со смешком отвечаю я. — Значит, просто поедим и посмотрим кино. Не проспи на работу. До вечера, Фей.

Еще один нежный поцелуй на прощание, и я ухожу, хотя мне впервые хочется послать внешние обстоятельства к черту и остаться с ней. Просто остаться с ней. В теплой постели, обнимать, нежить, как любимого ребенка, отнести ее, еще сонную в душ, а потом научить готовить завтрак, варить кофе и делать еще много важных вещей, которым ее не научили те, кто обязан был сделать это. Заботиться о ком-то еще, любить….

Долгий, безумно долгий рабочий день, ни одной свободной минуты, контракты, встречи, совещания, планы, графики, отчеты. Новые лица, официальные улыбки, деловой тон, остывший кофе, несъеденный обед, а я думаю об обещанном ужине, считая минуты, улыбаясь невпопад, когда вспоминаю разбросанные белокурые локоны Фей на подушке. Даже Кайла заметила мою рассеянность. Я не собран, погружен в себя, теряю нить разговора, путаю цифры, слишком часто смотрю на часы. Вечер наступает не так быстро, как хотелось бы. Совсем не быстро. Но я рано радуюсь, покидая офис твердыми уверенными шагами, походкой человека, который точно знает куда идет и чего хочет. Желания и обстоятельства — вечные оппоненты. Гребаный айфон начинает дребезжать в кармане пиджака, когда я захожу в лифт. Один взгляд на дисплей, и я уже знаю, что моим планам на приятный ужин с мисс Уокер не суждено сбыться. Чертыхнувшись, отвечаю на вызов, ощущая давящее напряжение в скулах.

— Да, Логан, — произношу, как всегда официальным сдержанным тоном.

— Ты освободился? — сухой вопрос, вместо приветствия.

— Да, выхожу из офиса.

— Отлично. Я решил устроить ужин в кругу семьи. Не хватает только тебя.

— Отложить нельзя?

— Нет, — лаконичный ответ. — У меня к тебе дело. Машина внизу.

В трубке раздаются короткие гудки. Стиснув челюсти, ударяю кулаком по зеркалу, осознавая бессмысленность холодной ярости, вспыхнувшей в груди. Это долбаный приказ, которому я обязан подчиниться… Хотя нет, не обязан, но подчиняюсь, и у меня есть на то свои причины. Я знаю, чего добивается Логан, что поставил для себя основной целью, когда посадил меня в комнату с железной дверью и непробиваемым окном, когда распланировал мою жизнь на годы вперед, заранее определив, в каком институте я буду учиться, какую одежду носить, в какой компании работать, с кем спать. Он ни разу не спросил о том, чего хочу я. Какие у меня цели. Зачем? Логан не дурак и прекрасно понимает, что я буду ненавидеть все их семейство до конца жизни. Его не заботят мои мысли, эмоции. Каждое действие нацелено на то, чтобы продемонстрировать мне, что я ему не соперник и все мои усилия бессмысленны. И он твердо уверен в том, что удерживает контроль. В этом его ошибка — чрезмерной уверенности в себе. История знает примеры, когда в разы уступающие количеством и вооружением армии громили своих супостатов, потому что на их стороне было нечто большее, чем сила и численность — они сражались за то, во что верили, защищали то, что дорого, а не ради власти и денег. В тот момент, когда Логан Морган выпустил меня из запертой комнаты, он по неосторожности запустил в свой дом пресловутого троянского коня. Осталось только дождаться ночи и открыть ворота. И Логан ослабил контроль, потерял бдительность, поддавшись самонадеянной уверенности. Он не верит, что кто-то способен ждать «ночи» так долго, ни разу не выложив карты на стол, не сорвавшись и не наломав дров. Ему невдомек, что, если, чему меня и научила жизнь — так это умению ждать.

Я приехал в «замок Дракулы» последним. Морганы в полном составе восседали за столом в гостиной. Тяжелая многорожковая позолоченная люстра нависала над головами собравшихся, и я в который раз задумался о том, как легко можно поставить жирную точку в нашей истории. Всего-лишь подрезать трос, который удерживает многокилограммовую конструкцию. Застывшие каменные лица повернулись в мою сторону. Разряженные, словно на светский раут, пафосные, фальшивые. Аннабель привычно скривила губы, словно увидела перед собой порядком разложившийся призрак мужа. Фыркнула, поправив глубокое декольте, из которого норовила выпрыгнуть силиконовая грудь, скользнув по мне отнюдь не родственным взглядом. Подросшие дочери Логана, похожие друг на друга, как резиновые Барби с пустыми глазами и пухлыми губками, которыми в свои шестнадцать и семнадцать успели отведать не только клубничное мороженое, синхронно и приторно улыбнулись и тут же переключили свое внимание на алкоголь, разлитый в бокалы. Эрика Морган, их худая анарексичная мать, словно поблекшая версия популярной марки кукол, равнодушно пялилась на пустую тарелку, пребывая в своих кокаиновых грезах. Сумасшедшая Мередит Морган в бархатном зеленом платье с траурными кружевами, прикрывающими морщинистую шею, забормотала себе что-то под нос, перекрестившись. Похоже, призраки привиделись сегодня не только ее невестке. Зак Морган, как обычно в это время, был немного пьян и неестественно весел, но держался вполне уверенно и даже невозмутимо. И на почетном месте, во главе стола, собственной персоной Логан Морган в сшитом на заказ по его крепкой фигуре строгом костюме, с намечающимися залысинами и лопающийся от самолюбования и уверенности в своей несокрушимости.

Наблюдая за ними, я едва сдерживаюсь от насмешливой глумливой улыбки. И этот балаган клоунов я должен считать своей семьей? Интересно, кто-нибудь из собравшихся питает друг к другу хотя бы подобие теплых чувств? Уважение? Заботу? И даже звучит нелепо — любовь?

Еще раз пробежавшись по лицам «любимых» родственников, я замечаю, что собрались все-таки не все.

— Всем приятного аппетита, — официально приветствую участников импровизированного Логаном спектакля и занимаю пустующее кресло справа от главы семьи.

— Где Джош? — не дождавшись ответа, интересуюсь я, жестом требую одного из лакеев дьявола, застывшего за спиной, наполнить мой бокал.

— Неважно себя чувствует. Ничего серьезного. Просто не в настроении. Навестишь его после ужина, — снисходит до ответа Логан.

Я расстроен. Искренне радуется моему появлению в доме только Джош. Обычно он не пропускает сборища семейки Адамс, если знает, что я тоже приглашен. Фокус с люстрой можно вычеркнуть, как вариант расправы, ради одного единственного Моргана, который вызывает во мне братские чувства. Мне не нужны случайные жертвы.

— Ты немного опоздал. Ужин уже подали, — озвучивает Логан очевидный факт. На моей тарелке лежит остывший кусок мяса и запеченные овощи. — Ты же помнишь, что в этом доме никого не ждут.

Да, не о таком ужине я грезил целый день и точно не в подобном составе. Но, как говорится, родственников не выбирают. Хотя есть обратная поговорка: выбор есть всегда. Меня его лишили насильно, и я лелею надежду исправить недоразумение.

— Пробки, Логан. Конец рабочего дня, — сухо сообщаю я. — Ты мог бы предупредить меня заранее.

— Так сложились обстоятельства, мой дорогой мальчик, — кривая улыбка Моргана вызывает приступ глухого раздражения, но внешне я не проявляю ни малейшего намека на недовольство. А вот Зак радостно фыркает, загремев приборами и решив, что с церемониями покончено и можно приступать к еде. К нему присоединяются другие члены семьи. Только Эрика Морган продолжает грезить. Мой же аппетит был безнадежно испорчен еще в лифте. Пристальный взгляд главы цирка уродов по-прежнему прикован ко мне и, судя по всему, он тоже решил воздержаться от вечернего приема пищи.

— Я так понимаю, что собрались мы здесь по экстренному случаю, а не ради удовольствия увидеть друг друга? — решив не тянуть кота за хвост, перехожу сразу к делу. Логан высокомерно ухмыляется, согласно кивая.

— Как всегда, проницателен, Джером, — произносит лаконично. — Повод действительно имеется. Даже несколько. Первый и самый главный касается непосредственно тебя.

— Неужели? Какая честь, — не смог удержаться от иронии. — Я весь во внимании.

— Через три месяца тебе исполняется двадцать пять, Джером, — перекатывая в пальцах ножку бокала с рубиновым напитком, задумчиво говорит Логан. Я повторяю его жест, замечая ядовитый взгляд Аннабель на своих пальцах, точнее, на своих отсутствующих пальцах. Иногда мне кажется, что мачеха питает в отношении меня сексуальные фантазии, и мой изъян ее нехило заводит. Иначе откуда такое назойливое внимание?

— Спасибо за напоминание, но я смотрю в календарь каждый день, — отвечаю с сарказмом, сделав глоток красного вина. — Если ты решил закатить пир по этому поводу, то я, как всегда, против.

— А я, как всегда, уже все организовал. Но речь не о вечеринке, Джером, — сдержанно произносит Логан. — Ты уже знаешь, что в нашей семье есть ряд правил, которые мы все стараемся выполнять. Они касаются так же и наследования. В двадцать один год ты получил часть средств, которыми владел Кертис. Но, разумеется, это не все. Основное имущество переходит прямому наследнику по достижению им двадцати пяти лет. Акции, банковские счета, недвижимость поступит в твое распоряжение через три месяца.

— У Кертиса было составлено завещание, о котором мне не сообщили? — сухо спрашиваю я, прищурившись. Интересный разговор получается. Возможно, я зря расстроился, что впустую потрачу драгоценное время, которое мог бы провести с Фей.

— Я должен сообщить, что возвращаюсь в Чикаго. В Медее намечается серьезная работа по присоединению к корпорации крупной европейской корпорации, которую невозможно осуществить, находясь в другом городе. Летать туда-обратно долго и не очень удобно. Моя миссия в Сент-Луисе завершена, — продолжает Логан, игнорируя мой вопрос о завещании. Громыхание вилок и ножей о фарфоровую посуду затихает. Похоже новость неожиданная не только для меня. — По результатам последних проверок я удостоверился, что ты вполне способен самостоятельно вести дела в Бионике и так же я передаю тебе контроль над «Полярисом».

— Он находится в двух часах езды от города, — с недоумением напоминаю я. «Полярис» — еще одна дочерняя компания Медеи, специализирующаяся на производстве полиуретанов. Огромный завод, развитием которого занимался Логан последние семь лет, и надо заметить, весьма преуспел. На момент покупки завода, большинство цехов не действовало и находилось в запустении, сейчас же были построены новые линии с современным оборудованием, ассортимент постоянно расширялся, а продукция раскупалась молниеносно. Отличный результат, но проблема заключается в том, что я уже занят двенадцать и более часов в сутки в «Бионике».

— Тебе предоставят вертолет, — передёрнув плечами, невозмутимо сообщает Логан. — Я семь лет как-то справлялся, разрываясь между Чикаго и Сент-Луисом. Придется разделить обязанности, Джером. У тебя есть заместители, делегируй часть работы на них. Завтра утром ты летишь в Полярис. Там тебя встретит исполнительный директор и введет в курс дела. Возможно, тебе стоит задержаться на пару дней для более глубокого изучения основных показателей и особенностей производства. Ребекка Томпсон поможет освоиться в новой для тебя области максимально быстро. Если правильно расставить акценты, то твоей основной функцией станет контроль над теми, кто будет вести рутинные дела. Оставишь за собой решение ключевых вопросов. Распредели обязанности разумно, используя управленческие навыки, которые приобрел за последние годы. Ты можешь отказаться, если чувствуешь, что не справишься, и мы пришлем кого-то другого.

Я быстро анализирую полученную информацию, которая складывается в определенную схему, но она не соответствует тому, что предлагает Логан. Лысеющий козел снова пытается меня одурачить, наивно полагая, что я недостаточно умен и проницателен, чтобы раскусить его игру. За столом воцаряется мертвая тишина. Похожие друг на дружку, словно сиамские близнецы, дочери Логана, кажется, даже дышать перестали. Замерли в предвкушении исполнения заветной мечты — свалить из провинциального скучного Сент-Луиса в полный запретных развлечений Чикаго. Иллюзия новой жизни лишила девушек их привычного пассивного недовольства ограниченными возможностями жизни в этом городе. Малолетним идиоткам невдомек, что вовсе не место меняет людей. Тот путь, который они для себя выбрали, ведет в никуда и неважно, где произойдет крушение — в Сент-Луисе, Чикаго или Лос-Анжелесе. Гребаные правила созданы, чтобы их нарушать. И как бы не бравировал Логан своими запретами и диктаторскими замашками, как бы не изображал из себя самопровозглашенного царька воняющего дерьмом царства, его дети и обдолбанная женушка — наглядное доказательство того, что он крупно облажался, поставив во главе своего правления ложные принципы.

— Если следовать логике и исходить из того, что в данный момент ты занимаешь место Кертиса Логана, то именно я должен ехать в Чикаго. Или наследование кресла в совете директоров происходит в другом возрасте? — задаю резонный и достаточно смелый вопрос. Ответом мне служит гомерический хохот Логана. Члены семьи по-прежнему хранят молчание. Безумная старуха Мередит снова перекрестилась, беззвучно шлепая губами. Интересно, понимает ли Логан и его семейство, что она является отражением будущего, которое ждет каждого из них… если они доживут до ее возраста?

С каменным выражением лица я дожидаюсь, пока приступ веселья Логана Моргана закончится. Мне жаль их на самом деле. Каждого. Они не знали другой жизни, не ведают, что ждет в будущем, и не хотят ничего исправлять, считая себя вершиной пирамиды, которая правит этим грешным миром. Морганы живут иллюзиями своего превосходства над остальными, но на самом деле являются такими же рабами, но совсем других Богов. И осознание придет только в тот момент, когда ничего нельзя будет отыграть обратно.

— Мой мальчик, чтобы играть с волками, нужно сначала отрастить зубы, — пафосно и самоуверенно заявляет Логан Морган. Признаться, я не удивлен. Ожидал подобного ответа. — Обрасти шерстью и научится охотиться в стае. Пока что ты щенок, который только-только пытается вставать на лапы. Справишься здесь, и мы вернемся к нашему разговору. Пока мне нечего предоставить совету директоров Медеи в качестве подтверждения твоих управленческих способностей.

— Может быть, стоит позволить им самостоятельно решить, на что я способен или нет? Или хотя бы представить меня многоуважаемым владельцам Медеи? — я говорю прямо. Четкие вопросы, которые задал любой бы другой, оказавшись на моем месте. Но не повезло почему-то именно мне.

— Твоя наглость простительна в силу возраста. Амбиции хороши, когда не граничат с глупостью. Я представлю тебя совету, когда ты будешь готов, а пока набирайся опыта и не избегай ошибок, которые могут отсрочить или закрыть тебе путь в Медею. Прежде, чем требовать и выдвигать условия, надо заработать это право.

Предсказуемо, Логан. Фальшиво и совершенно неоригинально.

— Я тебя услышал, — холодно отвечаю я. Нет никакого смысла в пререканиях и спорах. Я не идиот, чтобы не понимать, что сейчас ничего не добьюсь, выдвигая все новые требования. — Это все, что ты хотел сказать?

— Нет. Не все. Я уезжаю в Чикаго завтра. Со мной едут Мередит, моя жена и дети. Аннабель и Джош остаются на твоем финансовом попечении. В этом доме, который так же переходит тебе. Жить придется здесь.

И вот то, чего я ждал. Манекены оживают, раздается возбуждённый шепот вперемешку со стенаниями недовольных.

— У меня есть собственная квартира, — протестую я. Хладнокровная Аннабель теряет лицо, точнее меняется в лице, покрывшемся красными пятнами от негодования. Она просто дымится от ярости, испепеляя меня бешеным взглядом.

— Я не стану прислуживать этому щенку. Забери меня в Чикаго, Логан! — заскулила она, вскакивая со стула. — Мне нечего делать в этом убогом городе.

Морган на нее даже не взглянул. Убогий не город, а ты, Аннабель. Смирись уже. Первая категория, бл*дь. Кертис сильно просчитался, причислив эту мумию с натянутой кожей к элитному классу. Если, конечно, я правильно понял его систему ценности женщин.

— Присоединяюсь к желанию Аннабель. Впервые, заметь, — неожиданно для самого себя поддерживаю мачеху. Чем дальше она от Сент-Луиса, тем чище воздух, которым я дышу. — Не вижу смысла оставаться ей зде….

— У тебя есть обязанности, — резко обрывает меня Логан. — Забота о семье. Круглосуточная. Или ты хочешь, чтобы Бель превратила дом Морганов в бордель? Что будет с Джошем, если ее никто не будет контролировать? Ты хочешь возглавить семейный бизнес — начни с малого. Две компании и семья. Привыкай к новой роли, Джером. С сегодняшнего дня. Комната для тебя уже готова. И не думай, что я не узнаю, если ты решишь отлынивать и своевольничать. Я буду навещать вас, и если замечу, что установленный распорядок нарушен, то сам понимаешь, как это может сказаться на твоих амбиционных планах сесть в кресло отца. Ты меня понял?

— Да, Логан. Я тебя понял, — сцепив челюсти, киваю я. Как не понять? Хочет ткнуть меня носом в мою несостоятельность и неспособность составить конкуренцию несокрушимому Логану Моргану.

— Порядок в доме, порядок в семье, порядок в бизнесе. Стоит пренебречь чем-то одним — система рухнет. Правила придумал не я, но они исправно работают уже много десятилетий. Опыт поколений говорит сам за себя.

Порядок в мыслях, в желаниях и целях, — мысленно добавил я. Хочет сыграть по-крупному? Что ж, я принимаю вызов. Позаботиться о семье? Да запросто. Нет ничего приятнее, чем показать, наконец, зарвавшейся суке Аннабель Морган ее место. Придется внести несколько пунктов в правила Морганов и усовершенствовать имеющиеся. А про «исправно работают» Логан, конечно, загнул. Царям свойственно заблуждаться в отношении своей свиты. Корона слишком жмет на голову. Возглавить еще одну компанию? Справлюсь и с этим. Чем труднее вначале пути, тем легче будет потом.

— Прошу прощения у присутствующих, но я покину вашу теплую компанию и навещу брата, — отодвигая тарелку, подчеркнуто-вежливо сообщаю я. — Ужин был восхитительным.

— Ты его даже не попробовал, — замечает одна из сестер Морган. Кажется, это Мари, но я не уверен.

— Даже не думай, что я позволю тебе диктовать мне условия, ублюдок, — рычит Аннабель, когда я поднялся из-за стола.

— Даже не думаю, Белль, — холодно ухмыляюсь я, скользнув по злобной фурии равнодушным взглядом. — Знаю, что позволишь.

— Трехпалый урод, самозванец! Ублюдок! — доносится мне вслед, когда я направляюсь к выходу из выполненной в стиле ампир гостиной. Могла бы придумать что-то новенькое к такому торжественному случаю. Но нет, словарный запас Аннабель также ограничен, как и уровень ее интеллекта.

Спальня Джоша находится внизу, рядом с комнатами прислуги, и это первое, что я намереваюсь исправить. Мой брат займет положенное ему место, а в доме появится лифт. Аннабель придется собственноручно заботиться о сыне, а не перекладывать материнские обязанности на меняющихся сиделок.

На душе становится немного светлее, когда я вхожу в небольшую душную спальню Джо. Я заставляю себя натянуть приветливую улыбку, чтобы брат не догадался, насколько мне на самом деле тошно. Джош сидит в своем кресле возле мольберта, установленного у наглухо закрытого окна, и усердно водит кисточкой по холсту. Полноватая сиделка средних лет с потрепанным дамским романом в руках расположилась на таком же потрепанном жизнью диванчике у стены. Заметив меня, женщина сразу вскакивает, захлопывая книгу и бросая на тумбочку, заставленную лекарствами Джоша.

— Открой окно. В комнате нечем дышать, — требую я, проходя мимо.

— Но миссис Морган настаивала… — начинает мямлить перепуганная сиделка.

— Миссис Морган понятия не имеет, что нужно ее сыну, — отрезаю я, и, обойдя мольберт, сам приоткрываю раму, поставив на режим микропроветривания. — Привет, Джо, — опираясь спиной на подоконник, приветствую брата.

Его реакции несколько иные, замедленные, и порой привлечь внимание Джоша не так-то просто, если он погружен в свои мысли или занят творчеством. Внешние раздражители, такие, как хлопок двери или шаги, часто остаются незамеченными, но Джо всегда улыбается, когда видит меня. Для него важен визуальный, зрительный контакт. Он всегда смотрит в лицо, и если других парень не замечает, потому что не хочет видеть, то я в некотором роде являюсь исключением из правил. Меня Джош рад видеть всегда. Вот и сейчас, он вздрагивает, услышав мой голос, и только потом поднимает глаза. Пара секунд и немного перекошенный рот расплывается в улыбке.

— Он сегодня ни с кем не разговаривает. С самого утра рисует, есть отказывается, на прогулку тоже не захотел ехать. Я пыталась, но он раскричался, бросил в меня тюбик с краской, — жалуется сиделка. Она видит Джо со спины, и его реакция на мое обращение осталась для нее незамеченной.

— Исчезни. Я позову, когда понадобишься, — не отрывая взгляда от лица брата, произношу прохладным резким тоном. Я не грубиян, просто жизнь научила разбираться в людях. Ленивую клушу не сложно отличить от подготовленного и ответственного медработника.

Шумно задышав от возмущения, но, не сказав ни слова, женщина послушно покидает спальню, прихватив с собой книгу. Я даже не сомневаюсь, что она отчасти рада передышке.

— Она тебе не нравится? — с небольшой запинкой, спрашивает Джош, глядя мне в глаза. Сначала меня смущало то, как он всегда пристально и практически не отрываясь, смотрит в лицо собеседнику, словно пытаясь прочитать его мысли. Позже врач объяснил, что у Джо проблемы не только с дикцией, но и со слухом, что в принципе и стало причиной речевого дефекта. Не думаю, что он умеет читать по губам, скорее Джо необходимо считывать эмоции, которые выдает мимика собеседника.

— Нет. А тебе? — мягко улыбаясь, переадресовываю вопрос. Джо отрицательно качает головой.

— Она старая и толстая. Мама всегда выбирает уродин, чтобы расстроить меня, — сетует он. Мужчина, даже в инвалидном кресле и с задержкой развития, является всего лишь мужчиной. Разум тринадцатилетнего парня не мешает ему желать видеть вокруг себя красивые женские лица.

— Я лично займусь поиском подруги, которая тебе придётся по душе, — обещаю я, намеренно заменив слово «сиделка» на «подруга». Друзья, семья, любовь — это то, в чем нуждается каждый человек, а Джош еще сильнее, чем здоровые люди. Аннабель совершила грубейшую ошибку, отрезав себя от воспитания сына, от радости, которую принесла бы ей его абсолютная любовь. Ее забота необходима Джошу гораздо больше, чем присутствие рядом с ним постоянно меняющихся медработников. Джошу важно постоянство и установление доверительного контакта. Я не сомневаюсь, что врачи, наблюдающие брата, все это не раз говорили Аннабель. Но ей плевать на собственного сына, точно так же, как и на саму себя. Все ее пластические операции только подчеркивают моральную ущербность этой женщины. Ее глубокую неуверенность и неудовлетворённостью жизнью, которую она ведет. В своем несчастье Аннабель винит окружающих, в том числе и «неудобного» сына, которого стыдится, хотя вины парня в том, что он родился не таким, как все, нет и быть не может. Она слепа и полна ненависти, которая в первую очередь обращена внутрь себя. Это бег по замкнутому кругу, разорвать который можно только признав собственные ошибки, приняв их не как наказание, а как данность или даже шанс на исправление. Любить человека в инвалидной коляске гораздо проще, чем она думает. Джош невинен, так, как бывают невинны только дети. Мое сердце отогревается, когда я рядом с ним, потому что я знаю, что он единственный в этом доме, кто действительно умеет ценить жизнь и по-настоящему искренне радоваться мелочам, которых в обыденной рутине, поглощенные своими заботами, мы не замечаем.

— Мне сказали, что ты сегодня ничего не ел и отказался от прогулки, — ненавязчиво говорю я. — Увлечен новой картиной? Мне показалось, что она почти закончена? Или я ошибаюсь?

— Осталось немного, — широко улыбается, Джош. У него красивая белозубая улыбка, живая, теплая, искренняя. Она преображает все лицо, затрагивая темно-синие глаза, унаследованные нами обоими от Кертиса Моргана. Еще один удивительный факт — Джош не выглядит на свой возраст, словно природа в качестве бонуса наделила его способностью остановить время. Гладкое юное лицо, ясный чистый взгляд и нежная кожа, практически лишённая растительности. Вечный ребенок, как внешне, так и внутренне.

— Я рисую океан, — отложив кисточку, горделиво сообщает Джош. — Ты помнишь, когда мы гуляли в парке и сильно замерзли, твоя красивая девушка с белыми волосами рассказывала, что хотела бы погреться на берегу Тихого океана.

— Это картина для нее? — ласково спрашиваю я.

— Для тебя, — качнув головой, ответил Джош. — Ты так улыбался ей, словно хотел тоже очутиться там. Мне не нравится девушка с белыми волосами.

— Почему? — искренне недоумеваю я. — Фей красивая, и не толстая.

— Она грустная. Джерому нельзя дружить с грустной девушкой, — непосредственно заявляет Джо. — Она заставит его тоже грустить.

Я хмурюсь, пытаясь вспомнить, в каком была настроении Фей те два раза, когда я брал ее на прогулку с братом. Джош без сомнения самый наблюдательный человек из всех, кого я знаю, но я не могу назвать Фей грустной. Иногда она бывает немного отстранённой и задумчивой, но это случается не так часто.

— Я тебя расстроил? — мгновенно заметив перемену в моем настроении, спрашивает Джо. — Или ты не хочешь жить в этом доме с Джо? Тебе больше нравится жить с Фей?

— Ты уже знаешь? — удивленно спрашиваю я. — Логан только что сообщил мне, что уезжает. Никто не знал.

— Дядя думает, что я глупый. Что я не понимаю и не слышу. Дядя разговаривал на заднем дворе по телефону, когда я слушал птиц. Джо много знает, много слушает.

Брат часто говорит о себе в третьем лице, что тоже казалось поначалу несколько странным, но со временем я привык. Его творческая тонкая психика устроена иначе, и порой он воспринимает и видит себя со стороны, как наблюдатель. Психологи называют этот феномен расщеплением сознания. Его «я» осознает себя не только внутри клетки собственного тела, но и снаружи, как часть окружающего мира. Мне пришлось немало почитать о многочисленных диагнозах брата, чтобы научиться его понимать.

— Дядя — злой человек. Он хочет, чтобы тебе было плохо. Но я рад, что ты будешь жить со мной.

— Я тоже рад, Джош, — искренне улыбаюсь я. — Но не думай, что я разрешу тебе пропускать приемы пищи и целыми днями просиживать за рисованием.

— Я буду слушать все, что говорит мне Джером.

— Тогда, может, начнем с ужина? А потом немного прогуляемся? Что скажешь?

— Я очень проголодался, — признается Джош, положив испачканные в краске ладони на живот. Я отрываюсь от подоконника и подхожу к его креслу.

— Тогда едем на кухню. Там наверняка много вкусной еды осталось. Кстати, я подумал, что на втором этаже комнаты намного удобнее. Как только построят лифт, устроим тебе переезд. Согласен? — взявшись за поручни, и подтолкнул инвалидное кресло к двери.

— Да. Это отличная идея, — восторженно восклицает Джош. — Всегда хотел жить в комнате с балконом, где можно слушать птиц и смотреть на небо. Я буду рисовать все, что увижу интересного.

— С балконом, значит. Я учту.

Время, проведенное с Джошем, пролетело незаметно, и в свою комнату я поднялся, когда дом уже погрузился в сон, вместе со всеми его обитателями. Было непривычно снова оказаться в спальне, в которой я не ночевал несколько лет. Я бы предпочел поехать в свой пентхаус, а еще лучше к Фей, но, к сожалению, в данный момент оба эти желания были недостижимы. В отведенной мне спальне имелось все необходимое, включая комплекты новой одежды и средства личной гигиены. Компьютер со всеми доступами в рабочие базы данных, стационарный телефон с выделенной линией. Я связался с Кайли через электронную почту, чтобы не тревожить поздним звонком, сообщил, что завтра не появлюсь в офисе и изменил график, который она выслала мне в конце рабочего дня. Делегировать обязанности пришлось начинать незамедлительно, что, в принципе, оказалось не так сложно. Переложить проведение встреч с партнёрами на исполнительного директора, с клиентами на старшего менеджера, подготовку контрактов на коммерческого директора и юристов, и плановое собрание сотрудников на руководителя отдела кадров. Структура любой компании выстроена таким образом, что в каждом секторе имеется управляющее звено, выполняющее контрольную функцию и отчитывающееся перед генеральным директором. Просто я привык все делать сам, полностью контролировать процесс функционирования компании, единолично принимать решения.

Разрешив рабочие вопросы, я принял душ и переоделся. После вышел на балкон покурить перед сном, набросив на плечи тёплый свитер. Осень вошла в свои права, и ночи стали темнее и холоднее. Вздрогнув от пронизывающего порыва ветра, я вспомнил, что вчера, когда трахал на балконе Фей, нам обоим было жарко. Ни ветер не мешал, ни низкая температура воздуха. Рядом с ней невозможно замерзнуть, она сама, как пожар, как солнце, к которому хочется прикасаться снова и снова, не боясь обжечься.

Выдохнув облако сизого дыма, я снова ощущаю, как меня охватывает досадное раздражение из-за испорченных планов. Достав из кармана домашних брюк телефон, я проверяю наличие сообщений от Фей. Их количество равно нулю. Я сам в начале отношений установил это негласное правило. Всегда звоню первым. Если не звоню, значит, занят. Но почему-то сейчас меня расстраивает, что Фей не ослушалась. Быстро набираю номер, поднося телефон к уху. Слушаю долгие гудки, ощущая растущее в груди беспокойство. Она отвечает за секунду до того, как я собрался сбросить вызов.

— Джером? — сонно спрашивает ее голос.

— Ожидала услышать кого-то другого? — мягко интересуюсь я.

— Нет. Просто я не дождалась тебя, съела ужин и легла спать, — отвечает Фей. — Ты засранец, Джером. И врун.

— Извини, малышка, обстоятельства так сложились. Возможно, у меня не получится вырваться к тебе какое-то время. Я постараюсь сделать все возможное, чтобы ты не успела соскучиться.

— Я уже соскучилась, — обиженно ворчит девушка. — У тебя какие-то проблемы?

— Нет. Рабочие вопросы. Не буду тебя утомлять лишней информацией. Как прошел твой день?

— Сложно. Спала на ходу и выпила ведро кофе.

— Извини, ты устала, а я тебя разбудил.

— Ничего страшного, Джером. Я всегда рада слышать твой голос. Мне приятно, что ты нашел время позвонить. Это прогресс, — она с иронией усмехнулась, заставив меня чувствовать себя виноватым.

— Я просто закрутился, не успел предупредить раньше, что не приеду. Но я исправлюсь, Фей. Буду звонить тебе чаще. Помнишь, как раньше мы с тобой болтали ночами напролет?

— У нас было больше свободного времени, — я ощутил ее улыбку, словно увидел воочию. — Мы говорили о всякой ерунде до поздней ночи, и никак не могли заставить себя остановиться.

— Мы и сейчас не можем остановиться, — низким шепотом отвечаю я. Она какое-то время молчит.

— Ты же скажешь мне, Джером? — голос ее звучит напряженно, глухо.

— Что скажу?

— Когда захочешь остановиться. Сделать паузу.

— Это день не настанет, Фей, — и снова долбаные обещания. Но что я могу поделать, если слова сами срываются с губ.

— Расскажи мне, какой она была, — неожиданно просит Фей, резко сменив тему.

— Кто? — уточняю я.

— Твоя мать. Настоящая мать. Ты помнишь ее?

— Почему ты спрашиваешь?

— Мне часто снится моя мама. Но я никогда не вижу ее лица. Только образ, силуэт. Размытый, блеклый. Просматриваю фотографии, а потом закрываю глаза и снова пустота. У тебя так же?

— Ты скучаешь по ней? — мягко спрашиваю я.

— Уже нет. А ты?

— Я пытаюсь не думать. Но все равно скучаю. По ним обеим. Я помню ее, Фей. У нее были светлые волосы, длинные и шелковистые, и нежные голубые глаза, ласковая улыбка, теплые руки. Она пахла ванилью и корицей и чем-то еще очень сладким, — горько улыбаюсь, восстанавливая в памяти образ матери, который всегда вызывает в сердце глухую боль. Воспоминания ранят, а воспоминания, связанные с людьми, которых больше не вернуть — еще сильнее. И отчетливо воссоздав родное лицо, я вдруг замечаю то, что ускользало от меня раньше, хотя все время было на поверхности.

— Она была похожа на тебя, Фей, — выдыхаю я и затягиваюсь сигаретой. — Очень похожа. Только сейчас понял, когда представил ее. Я где-то слышал о том, что мужчины всегда влюбляются в тех, кто напоминает им самую главную женщину в жизни.

— У тебя их две. Когда-нибудь ты влюбишься в зеленоглазую брюнетку, — с легкой грустью отвечает Фей.

Пока мы разговариваем, я успеваю выкурить две сигареты, и как в прежние давние времена ни один из нас не хочет прощаться первым. Фей зевает в трубку, и мне самому необходимо выспаться, но, черт возьми, так приятно слушать ее голос и представлять, сонную, обнаженную, в постели.

Я сдаюсь первым и желаю добрых снов, обещаю звонить чаще, а потом достаю из пачки последнюю сигарету, чиркаю зажигалкой и неспешно затягиваюсь, опираясь локтями на ограждение. Вокруг дома огромная территория, высокий забор и тишина… тягостная, неуместная, отчасти даже мистическая. Небо черное, ни луны, ни звезд. Заволокло тучами, завтра снова будет серый промозглый день. Ветер усиливается, порывы бьют чаще, начинает накрапывать холодный моросящий дождь, который в одну минуту может перерасти в ливень. Где-то за темными налившимися влагой тучами рваной линией сверкает молния, потом еще одна. Вдали, зловещим эхом подбираются раскаты грома. Я опускаю взгляд на тлеющий огонек сигареты, невольно вспоминая день, который изменил все. Гроза, дождь, Эби, испуганно закрывающая глаза при каждом громыхании за окном. Я редко позволяю себе думать о них. Это слишком больно… больно знать, что, возможно, я никогда не увижу отца и близнецов, не смогу спросить, как они справились с тем, что тогда произошло, как жили все эти годы. Гектор был таким непоседливым мальчишкой, я совершенно не могу представить, какую профессию он выбрал и чем занимается сейчас. А Эби? Я почему-то вижу ее членом волонтерского движения или ветеринаром, специализирующимся на верблюдах. Шутка, конечно. Все мои воспоминания о Геке и Эби состоят и смешных и забавных моментов. Их бесконечные перепалки чего только стоили. Они дрались и спорили каждый раз, когда оставались наедине. Сегодня у них обоих день рождения, а я только мысленно могу послать свои пожелания и надеяться на то, что Эбигейл и Гектор сейчас улыбаются и радуются жизни. Хочется верить, что с возрастом им удалось найти общий язык, научиться понимать друг друга. По-другому и быть не может. Общее горе должно было сплотить их. Я не знаю, что рассказал им отец обо мне, о Кертисе Моргане… И о том, почему я остался здесь.

Дождь усиливается, прогнав меня с балкона. Закрывая за собой дверь, я растеряно замираю, увидев в своей спальне Лиен. Она, видимо, только что вошла. И, судя по испуганному взгляду, я застал ее врасплох, неожиданно появившись в комнате. Удивительно, но она мало изменилась за прошедшие семь лет. Все такая же миниатюрная, смуглая и красивая, кроткая, покладистая с огромным перечнем навыков. Или я просто часто бываю в этом гребаном доме и не замечаю изменений? Кажется, я мельком видел ее сегодня среди обслуживающего персонала во время ужина. Заметил я и пару новых лиц, юных и привлекательных. Мне всегда сложно определить, кто из девушек работает от агентства по найму, а кто… как Лиен.

— Зашла пожелать мне доброй ночи? — спрашиваю я с легкой улыбкой, наблюдая за смущением девушки. На ней простое темно-синее платье до колена и туфли без каблука. Не похоже, что ее визит означает то, о чем я подумал. — Проходи, я не кусаюсь.

— Я просто увидела полоску света под дверью и решила спросить, не могу ли я быть чем-то полезна? — подняв руки, она распустила собранные на затылке волосы. Черт, все-таки то самое. Этот дом полнится не только напыщенными клоунами, но и соблазнами в лице безотказных красавиц. Я никогда не пытался поговорить ни с одной о том, что заставляет их принимать подобные условия. Почему? Причин масса. Наличие собственных проблем, мужской эгоизм, развившееся с годами равнодушие к ущемлению прав посторонних людей или что-то другое. Я не оправдываю себя, а говорю, как есть. Они предлагали — я брал, и меня не интересовали причины и этическая сторона вопроса.

— Извини, Лиен, но я сегодня не в том настроении, — отрицательно качаю головой. Она невозмутимо улыбается, хотя я все равно чувствую, что мой отказ ее задевает. За то время, что я прожил в этом доме, мне так и не удалось понять эту девушку. Да, я и не пытался. Ее поведение всегда демонтировало согласие, желание и заинтересованность в том, что мы делали, когда у меня было «настроение». Насколько она была искренна? Вопрос открытый, и ответа мне никогда не узнать, но физическое удовлетворение она не играла. Я бы понял.

Она молчит, глядя на меня, словно ждет каких-то еще слов и пояснений. Мне вдруг приходит в голову мысль, что, возможно, Лиен пришла попрощаться. Логан Морган с высокой долей вероятности решит забрать своих «девочек». Огорчен ли я тем, что Лиен уедет? Не уверен. Справедливости ради, должен заметить, что с ней у меня связаны самые приятные моменты пребывания в этом доме. И в тоже время самые неправильные. А вот, что чувствует сама Лиен еще более сложный вопрос. Она не из тех, кто заходит, чтобы поболтать о своих делах, чувствах и ощущениях. Все наши хмм… точки соприкосновения касались исключительно горизонтальной плоскости, иногда и вертикальной тоже, но разговоров в процессе мы избегали, да и не о чем было особо разговаривать. И сейчас, озвучив свой отказ от предложенных услуг, я понятия не имею, что еще могу ей сказать.

— У меня кое-кто появился. Серьезные отношения, — звучит, как оправдание, но, повторюсь, я совершенно не представляю, как вести диалог с Лиен вне постельной темы.

— Неделю назад тебя это не остановило, — замечает она без малейшего намека на претензию. Простая констатация факта. И вот хрен поспоришь. Было же.

— А почему ты решила, что моим отношениям больше недели? — пытаюсь съехать с темы, но Лиен решила меня сегодня удивить. Это точно прощальное представление.

— Женщины такие вещи сразу чувствуют. Может, не все, но для меня наличие у тебя романтической привязанности стало очевидным еще пару месяцев назад, — выдает она самое длинное предложение за весь период нашего знакомства. — Если не хочешь меня, могу позвать Мариту.

— Нет. Не надо никого звать, — поспешно возражаю я, все еще немного удивленный разговорчивостью Лиен. — Я решил изменить старым привычкам.

— У тебя не получится, — проницательно улыбается Лиен. Да что ты можешь знать обо мне? Ее замечание вызывает раздражение и желание поспорить, но стоит ли тратить время на подобную ерунду? Да и какое мне дело до того, что думает обо мне Лиен?

— Логан забирает тебя с собой? — перевожу разговор на более актуальную тему.

— Нет. Я перехожу тебе по наследству вместе с домом, — девушка снова улыбается, словно речь идет об обыденных вещах.

— Поэтому ты так необычайно разговорчива? — ухмыляюсь я уголком губ. Девушка сначала неопределённо пожимает плечами, а потом смущенно кивает. — Пытаешься задобрить нового графа Дракулу?

— Графа? — хмурится девушка, явно не оценив шутку.

— Я могу помочь тебе вернуться домой, Лиен, — неожиданно предлагаю я. Это искренний порыв, без всяких ожиданий ответных бонусов за свою щедрость. У Логана свои жизненные принципы и нормы, не схожие с моими. И я не лез в то, что мне неподвластно, но, если сейчас есть возможность отпустить девушку в свободное плавание, то почему бы нет? — Помогу с билетами и выпишу выходное пособие.

— Мне некуда возвращаться, Джером. Меня более чем устраивает та жизнь, которую я могу вести здесь. Особенно в свете новых перемен. В ту дыру, откуда меня вытащил мистер Морган, по своей воле я никогда не вернусь. Мне повезло оказаться здесь, и я говорю совершенно искренне.

— Тебя купили, Лиен. И в чем везение? — недоумеваю я. Я смотрю на Лиен, глаза которой возбуждённо горят, и не понимаю… О каком везении может идти речь?

— Меня подарили, — уточняет она. — Я работаю приличном доме, я не обслуживаю по десять клиентов день, как это могло бы быть в другом случае. А насчет торговли людьми, ты и сам понимаешь, что пока есть спрос, будет и предложение. У меня есть деньги, одежда, крыша над головой, один выходной в месяц, который могу проводить так, как захочу. Никто не принуждает меня к сексуальным отношениям, если тебя смущает этот аспект, — еще один невероятно длинный монолог, приправленный эмоциональной жестикуляцией. Ее циничное отношение к собственному положению не может не удивлять. Но, с другой стороны, я действительно не знаю, где она выросла, как жила, и что привело ее сюда.

— Я здесь, чтобы заботиться о тебе, Джером. Это моя работа, и мой собственный выбор. И я рада, что все сложилось именно так. Никто не удерживает меня силой, не бьет плетьми, не пользует против моего желания. Тебе не нужно беспокоиться о моральной стороне, — продолжает Лиен, и я понимаю, что каждое ее слово рассчитано на то, чтобы успокоить меня, развеять сомнения. Она считывает мои эмоции и говорит то, что я хочу услышать. Она «работает», мать ее. Прямо сейчас. Как они делают это? Те, кто готовит девушек к подобной занятости? Как зомбируют их, превращая в биороботов, нацеленных на удовлетворение всех потребностей клиента?

— Я не секс рабыня, Джером, — Лиен подходит ближе, ее ладонь ложится на мою грудь. Я невольно напрягаюсь, но не отстраняюсь. — Я многофункциональный работник. Могу сделать массаж, оказать первую помощь, выстирать рубашки, устроить генеральную уборку в доме, сыграть на пианино, приготовить обед и даже спеть. Не буду лукавить, меня предупреждали, что в мои услуги будет входить не только натирание полов. Ничего не имею против секса, Джером. Особенно, против качественного секса, — горячая ладонь девушки скользит к резинке моих штанов, замирая там. Слово «секс» производит на мужчин почти всегда бодрящий эффект. Ты можешь сколько угодно понимать своим мозгом, что не хочешь и не намерен заниматься сексом здесь и сейчас с этой девушкой, но подсознание работает против, как и тело, реагируя на провокацию. Лиен хорошо изучила мои реакции за достаточно длительный период времени и прекрасно чувствует, что происходит.

— К сфере интимных услуг готовят особенно тщательно, — подтверждает она мои догадки. — Например, Марита была приобретена исключительно для этих целей. Ты вряд ли хотя бы раз видел ее за уборкой. И она тоже крайне довольная условиями работы, — пальцы Лиен плавно спускаются еще ниже, обхватывая через ткань эрегированный член. Стиснув зубы, я шумно выдыхаю носом и решительно убираю руку девушки от своего тела.

— Я уже сказал, что не хочу.

— Хочешь, Джером, — заявляет Лиен, невозмутимо улыбаясь, но прячет руки за спиной и делает шаг назад. — Не злись, пожалуйста. Я демонстрирую, как это работает. Вне зависимости от того, что ты на самом деле думаешь, я могу парой фраз, сказанных с определенной интонацией заставить тебя передумать. Это то, чему нас обучили.

— Ты хочешь мне что-то сказать? — прищурившись, интересуюсь я. На лице девушки появляется странное выражение, которого я никогда не видел. Облегчение, страх, смятение, неуверенность — все сразу и по отдельности. — Лиен? — вопросительно глядя в полные смятения глаза, пытаюсь взять ее за руку, но она снова отступает.

— Ты можешь не бояться и быть предельно откровенной со мной, — смягчив голос, произношу я. — Я же вижу, что ты хочешь мне что-то сказать.

— Таких, как я много, — девушка пятится к двери, хватается за ручку. Выглядит еще более перепуганной, чем пару секунд назад. — Мне нужно идти. Прости, что потревожила. Я подумала, что должна поговорить с тобой, прежде чем ты откажешься от меня и отправишь с мистером Морганом.

— С чего бы мне это делать? — удивленно спрашиваю я.

— Я ошиблась. Спасибо, что выслушал. Извини… Если что-то будет нужно, всегда готова помочь, — бормочет Лиен и поспешно ретируется из спальни. Я какое-то время смотрю на закрытую дверь, пытаясь понять, что это, вообще, только что было. Какой-то сумасшедший день, и еще более безумный вечер, перетекающий в бредовую ночь. Опять хочется покурить, электронные часы на тумбочке показывают два часа ночи, а в голове, как назло ни одного намека на сон. Слишком много событий на несчастные двадцать четыре часа. Слишком много мыслей, роящихся в голове, как неугомонный улей. Слишком много планов, требующих корректировки и переосмысления.

Я забираюсь в застеленную хрустящим постельным бельем кровать, вместе с планшетом, собираясь еще раз пройтись по текущим вопросам компании. Пока загружается база данных «Бионики», нажимаю на мигающий значок электронного сообщения.

Филли Бойл: Привет, Кэп)). Как настроение сегодня? Работаешь, как обычно, допоздна? Мне немножко грустно, и я не знала, кому написать. Подругам о таком не расскажешь. Тебе проще. Мы сто лет не виделись. Жаль, что ты оффлайн. Поговорю сама с собой. У меня снова проблемы с Гарретом. Помнишь, я рассказывала, что отец нашел у него в вещах марихуану? На прошлой неделе выяснилось, что он употребляет серьезные наркотики. Сейчас он в клинике, проходит реабилитацию. Я была у него сегодня, хотела порадовать, но… Кэп, это ужасно. Никогда не думала, что дурь может так изменить человека. Конечно, я понимаю, что прошло еще слишком мало времени, но мне страшно, что он не остановится. Ты можешь ничего не отвечать. Вот, я написала. И уже легче.

Пробежавшись по строчкам, я хмурюсь, потирая согнутым указательный пальцем висок. Вы знакомы с таким ощущением, когда, читая сообщение, кричащее о том, что человеку нужна помощь, появляется неловкость от того, что хочется оставить его непрочитанным, как можно дольше? И это не то, чтобы равнодушие к чужой беде, а просто нежелание загружаться кучей посторонних проблем, пока не разгреб свои собственные. А еще неуверенность в своей компетентности в отношении затронутой темы и легкое недоумение: «а почему собственно ты мне пишешь об этом?» Вам никогда не хотелось ответить: Люди, разбирайтесь сами со своим геморроем, никто не сможет это сделать за вас и никакие гребаные советы не помогут». А хотя бы раз написали? Вот и я не могу. Потому что между слов читается естественное желание выговориться и отвести душу, свойственное многим. Но не мне. О своем наболевшем я могу поговорить исключительно с самим собой. Это нечестно, черт возьми.

Наверное, стоит пояснить, что за Филли Бойл, которая пишет некоему Кэпу о личных проблемах. Ее полное имя Филисити Бойл. Гаррет — ее старший брат. С Филли мы учились вместе в старшей школе, и она была одной из первых. Возможно, четвертая. Не уверен. Да, тот самый год, когда меня «понесло». И с ней была связана единственная некрасивая ситуация, в которой я повел себя, как полный мудак. В течение одной недели я переспал с двумя девчонками, у обеих был первый раз, и обе учились в моей школе, но в разных классах. О том, что они лучшие подруги, я узнал чуть позже. На дне рождения у нашего общего приятеля, на котором появился с другой девушкой, которая, кстати, стала последней… перед Фей. Филли почему-то решила устроить мне сцену ревности, оскорбившись, что ею пренебрегли, хотя никаких заверений о бесконечной любви и журавлиной верности с моей стороны не поступало, но девочки мыслят другими критериями и много домысливают. Так и тут. Филли устроила разбор полетов, а подруга решила поделиться своим опытом, но не для того, чтобы поддержать, а посмеяться. Много было сказано неприятных и обидных слов. Девушка, которая пришла со мной тоже что-то добавила в общий котел, закончилось все банальной бабской сворой, но уже не из-за меня. Девочки просто решили поспорить, которая из них быстрее «дала». Проиграла Филли. И честно говоря, ее действительно никто не уговаривал. Она сама ко мне подкатила, но я бы мог сказать что-то в ее защиту, но не сказал. Ситуацию потом еще долго мусолили, и именно за Филли укрепилась репутация доступной девушки. Я тогда мало думал о чувствах и переживаниях Филлисити. Вернулась Фей, и я был одержим совершенно иными мыслями. В конце года семья Бойл переехала в Калифорнию, и больше я Филли не видел. И не вспоминал о ней, пока спустя четыре года она не написала мне сама.

А теперь о Кэпе. Кэп Спенс появился в тот момент, когда Логан ясно дал понять, что любое общение с людьми из жизни Джерома Спенсера под запретом. Завел новый аккаунт с другим именем и фотографией, на которой стою спиной к объективу в футболке с личным номером и наименованием школьной футбольной команды, за которую играл. Я не собирался сам никому писать, разыскивать одноклассников и приятелей, хотя в глубине души надеялся, что они найдут меня сами. Наткнуться случайно или как-то еще. Мне было херово, херово до-тошноты. Трудные времена, темные, отчаянные. Но никто, кроме Филли, так и не написал. Сначала общаться было не просто. Я извинился, она сделала вид, что не понимает о чем речь. Я извинился еще раз, и на какое-то время она пропала, а потом снова начала писать, как ни в чем не бывало и тот случай на вечеринке больше не обсуждали. Не скажу, что у нас завязалась бурная переписка или какой-то виртуальный роман. Ничего подобного. Я просто чувствовал, что ей не с кем поговорить, и у меня было точно такое же состояние. Дружеское, легкое, ненавязчивое общение — не более. Тонкая нить, связывающая меня с прошлым, которую не хотелось отрезать. Филли не задавала лишних вопросов, не предлагала встретиться лично, и не общалась ни с кем из моих прежних приятелей, что тоже было немаловажно. Она, как и я, не рассказывала мне всю свою подноготную, любила пошутить и поднять настроение. В общем, ничего опасного в этом общении я не видел. Никакими сверхсекретными данными с ней не делился, о новых обстоятельствах жизни не рассказывал. Обсуждали в основном книги, фильмы, какие-то события мирового масштаба, рассуждали о посторонних вещах, не связанных с нами лично. Я попросил ее называть меня фейковым именем еще в самом начале общения, и Филли даже не спросила зачем. Меня более чем устраивал такой нелюбопытный собеседник, с которым можно скоротать пару минут свободного времени, болтая одновременно обо всем и ни о чем.

В последнее время Филли редко писала, да и мне было не до сетевых друзей, а тут вдруг такое отчаянное сообщение. А я, как последний эгоист, раздражаюсь, что именно я удостоился чести выслушать о ее неприятностях. Может, ей и правда, не с кем поделиться. Прислушавшись к голосу совести, я все-таки набираю ответное сообщение:

Кэп Спенс: Привет, Фил. Глубоко сочувствую, что так вышло с Гарретом. Он вроде был серьезным парнем. Может, я ошибаюсь и плохо его помню. А в клинике ему непременно помогут. Просто нужно запастить терпением. Реабилитация — долгий путь. Ему сейчас нужна семья, хотя он может вести себя неадекватно. Не отчаивайся. Гаррет осознает, что наломал дров и постарается исправиться.

Отправляю сообщение, и ее профиль загорается зеленым светом. Бл*дь, Филисити в сети. Не получилось отписаться и свалить.

Филли Бойл: Спасибо, Кэп. Я уже успокоилась. Придется пережить и это тоже. Я его не обвиняю ни в чем. Гаррету досталось. У всех разный предел, и я должна была заметить, что его понесло не туда. Но как-то все навалилось.

Кэп Спенс: У вас есть родители. Почему ты во всем винишь себя? Перестань заниматься самобичеванием. К тому же Гаррет старший брат.

Филли Бойл: Да, ты прав. Не буду тебя загружать своими проблемами. Мы справимся. Расскажи, как ты? Все так же работаешь с утра до ночи? Кстати, почему не спишь?

Кэп Спенсер: Тебе пишу))

Филли Бойл: Прости, что отвлекаю от сна. И надеюсь, что только от сна. Ты, кажется, говорил, что кого-то встретил?

Кэп Спенс: Да, говорил. Она сейчас не со мной. К сожалению.

Филли Бойл: Ого, все серьезно?

Кэп Спенс: Более чем. Я люблю ее.

Филли Бойл: Хмм… Не быстро ты пришёл к таким выводам?

Кэп Спенс: Нет. Я давно ее знаю. Нам пришлось расстаться несколько лет назад, а сейчас все снова закрутилось.

Филли Бойл: Я ее знаю?

Кэп Спенс: Нет, не думаю. Лучше расскажи, как ты? Есть парень?

Филли Бойл: Ничего серьезного. Я много работаю, учусь, с братом проблемы, помогаю отцу в бизнесе.

Кэп Спенс: Что за бизнес?

Филли Бойл: Гостиничный. Ничего интересного. Все очень и очень скромно.

Кэп Спенс: Наверняка много постояльцев мужского пола? Присмотрись, Филли. Жизнь одна, не трать время в пустую.

Филли Бойл: Я запомню твои слова. Попробую воспользоваться советом. Когда-нибудь.

Кэп Спенс: Не когда-нибудь, а сейчас. Я желаю тебе счастья, Фил. Много-много и любви, и страсти, и безумия. Хочу, чтобы в следующий раз ты написала мне, что сошла с ума, что горишь и больше не видишь смысла общаться с таким занудой, как я.

Филли Бойл: Спасибо, Джером. Мне невероятно приятны твои слова именно сейчас. Но я точно не напишу, что ты зануда. И я рада, что у тебя с твоей девушкой все сложилось. Я бы хотела увидеть тебя лично, вас обоих.

Кэп Спенс: Прости, но я не могу прислать фото. Не спрашивай почему. Если я буду в Лос-Анжелесе, то может быть получится встретиться.

Филли Бойл: Думаю, это лишнее. И на самом деле тебя устраивает тот уровень дружбы, который есть сейчас у нас.

Кэп Спенс: Умная и проницательная, Фил. Ты не обижаешься?

Филли Бойл: Как я могу обижаться на тебя, Джером?

Кэп Спенс: Фил, я снова напоминаю про имя. Давай оставим Кэп.

Филли Бойл: Конечно, человек-загадка. Без вопросов. Ты точно не тайный агент?

Кэп Спенс: Нет, состою в мафиозном синдикате)))

Филли Бойл: Я почему-то так и подумала. Хоть ты и грезил о полицейской академии, в тебе всегда была какая-то чертовщинка. А если серьёзно, то удачи тебе в твоем бизнесе и еще раз спасибо за поддержку. Доброй ночи, Кэп. Очень рада была пообщаться.

Кэп Спенс: Доброй ночи, Филли. Всегда рад выслушать.

Ее имя загорается красным, и, откинувшись на подушки, я убираю планшет на прикроватную тумбочку. На рабочие графики не осталось энергии. Переписка с Филисити помогла мне расслабиться и отвлечься от хаотичных мыслей и тревожных предчувствий. Кажется, мне все же удастся поспать несколько часов перед насыщенным и напряжённым новым днем, который я не имею права встретить разбитым и несобранным.

В технических характеристиках продукции, выпускаемой заводом по производству полимерных изделий, мне не дала утонуть с головой, окончательно запутаться и впасть в уныние Ребекка Томпсон, упомянутый ранее заместитель Логана Моргана, удивив меня четким пониманием работы завода и знанием всех нюансов в данной сфере деятельности. Мне понравился ее подход к делу. Умеренный, тактичный, собранный и линейный. Мисс Томпсон сразу продемонстрировала профессионализм высокого уровня, и заверила меня, что донесет главные принципы в максимально-сжатые сроки поэтапно, без суеты и путаницы. Она начала с экскурсии по цехам, коротко и без использования сложной терминологии, озвучила основные проблемы, недоработки и перспективы развития каждого этапа производства, попутно представляя нового босса, то есть меня, персоналу и среднему управленческому звену. Томпсон сделала акцент, на необходимости модернизации имеющегося оборудования, расширение ассортимента, увеличение объемов производства, и плавно перешла к рынкам сбыта выпускаемой продукции. Слушать хорошо поставленную речь мисс Томпсон, обладающую прекрасной дикцией, было приятно и местами даже интересно, еще приятнее было смотреть на нее.

Когда я увидел Ребекку Томпсон, встречающую меня на вертолетной площадке, то признаться, испытал двойственные чувства и был настроен скептически. Даже пришла в голову мысль, что Логан специально подсунул мне в кураторы смазливую бестолковую протеже, чтобы я потерпел фиаско и признал свое поражение. Но первое впечатление оказалось обманчивым. Молодая, стройная, высокая знойная брюнетка с аппетитными формами, запакованными в строгий брючный костюм, слишком красивая для того, чтобы быть еще и умной. В процессе общения оказалось, что она гораздо старше, чем я предполагал. Причем, даже спрашивать не пришлось. Видимо мой взгляд говорил сам за себя. Ребекка без малейшего женского смущения сообщила, что ей тридцать пять лет, она не замужем и все свое свободное время посвящает работе. К концу первого дня моего введения в должность, я уже кое-что уяснил об основных принципах функционирования завода и полностью поменял свое мнение о мисс Томпсон. Амбициозная карьеристка, обладающая всеми необходимыми знаниями для качественного управления бизнесом, целеустремленная, прямолинейная и не реагирующая на лесть и комплименты. Леди оказалась с «яйцами» и достаточно жестким характером. Но вопрос о том, можно ли ей доверять, останется открытым, пока я тщательно не проверю ее подноготную. Если появятся хотя бы малейшие сомнения, придется заменить, на другого квалифицированного сотрудника, хотя есть небольшая вероятность того, Логан не стал бы действовать настолько грубо и банально. Да и не похожа Томпсон на ту, что завалит бизнес ради финансового бонуса от прежнего босса. Уж больно заточена на карьеру.

Мой новый офис. Точнее, еще один мой новый офис находится в административном здании завода и занимает весь верхний этаж. Светлый, достаточно удобный, функциональный, с минимальным набором мебели. После осмотра цехов, Ребекка инициировала общее собрание руководителей отделов, в ходе которого мне в общих чертах описали положение дел. Всю вторую половину дня Ребекка и я просидели за документацией, прервавшись только на быстрый обед в местном кафе. Мисс Томпсон не давала мне спуску, доставая из сейфа одну папку за другой. Уставные документы, контракты, договора. Голова кружилась от новой информации. Пару раз мне удалось вырваться на перекур на балкон, но Томпсон доставала меня и там. Оказалось, что она тоже курит. Причем по две сигареты за раз. Первый раз такое вижу, если честно. Хотя, если она всегда пашет в таком темпе, то ничего удивительного. Периодически нам предлагала напитки симпатичная рыженькая секретарша в обтягивающей юбочке и полупрозрачной блузке, бросая на меня любопытные взгляды и немного пугливые на Ребекку. Леди явно держит коллег в тонусе. Это неплохое качество для руководителя. Я тоже не даю сотрудникам Бионики расслабляться. Только с Кайли у меня сложились почти приятельские отношения, но она заслужила мою симпатию качественным исполнением обязанностей и человеческим участием.

Закрывая очередную папку с документами, я возвращаю ее Ребекке, которая сидит в кресле с торца моего стола из красного дерева. Между нами целая гора наставленных друг на друга папок, ожидающих подробного ознакомления. Я понимаю, что рабочий день давно закончен, но не собираюсь сдаваться первым и напоминать о времени. Ребекка откидывается назад, потирая затекшую шею, и устало опуская длинные ресницы. Полные губы, не тронутые помадой, непроизвольно притягивают мой взгляд, когда она делает тяжелый вздох и зевает, прикрывая рот ладошкой с бледно-розовым маникюром.

— Устала? — мягко спрашиваю я, отрываясь от изучения бумаг.

— Есть немного, — соглашается Ребекка, бросает быстрый взгляд на свое запястье, на котором красуются фирменные часики. — Пора заканчивать на сегодня. Я бы не советовала тебе лететь в ночь. Тут недалеко есть отель. Неплохой. Не пять звезд, конечно, но переночевать можно. Я подкину. Завтра начнем пораньше. Приедешь к семи утра. Я соберу весь административный состав, проведем серию совещаний и познакомимся. Потом еще немного поработаем с документами, и я тебя отпущу на пару дней. Буду отправлять необходимую информацию электронной почтой. Будет что-то непонятно, пиши, а лучше звони. Прилетишь сюда в понедельник. Надо установить график. Хотя бы примерный. Я справляюсь пока сама, но скоро открытие новой линии. Ты мне понадобишься.

— Постараюсь сделать все возможное, чтобы влиться в работу в кратчайшие сроки, Ребекка, — я опускаю взгляд на ее обтянутую пиджаком высокую грудь, пытаясь определить размер. Привычка, от которой сложно избавиться. Чем больше на женщине одежды, тем сильнее любопытство и азарт. Черт, ну о чем я думаю? — И ты права, я останусь в отеле.

— Тебе будет сложно, Джером. Ты очень молод для такой нагрузки, — неожиданно заявляет Ребекка. — Я не хочу тебя обидеть. Просто констатирую факт. Не понимаю, почему именно тебе доверили Полярис.

— Ты наделялась, что должность достанется тебе? — пристально глядя в темные карие глаза, уточняю я.

— Да, — абсолютно искренне сообщает женщина.

Меня осеняет внезапная мысль, которая может убить сразу двух зайцев.

— Должность будет твоей, Ребекка. Я могу тебе это гарантировать, если ты в свою очередь поможешь мне. Я предлагаю взаимовыгодное сотрудничество.

— Как я могу помочь? — деловито спрашивает Томпсон. Она не глупа и ей нет нужды набивать себе цену и ходить вокруг да около. Мне нравится ее четкое понимание собственных целей. Я подаюсь вперед, и озвучиваю свое предложение.

— Никаких неожиданных сбоев на производстве быть не должно. Никаких проблем с закупкой сырья и реализацией продукции. Я понимаю, что процесс зависит не только от тебя, но и от меня тоже и еще огромного количества людей, но чем меньше проблем за время нахождения в кресла гендиректора, тем больше вероятность, что я пойду дальше, а ты займешь мое место.

Прищурив глаза, Ребекка Томпсон какое-то время задумчиво сканирует меня своими выразительными карими глазами, обдумывая мое предложение.

— На самом деле у меня было предположение, что Логан отправил тебя сюда, чтобы сбить спесь. Теперь я убедилась, что так и есть. Хочешь подвинуть дядю? — ее вопрос звучит невозмутимо, взгляд цепкий оценивающий. Мисс Томпсон пытается понять, глупец я или тот, на кого можно смело ставить ставки.

— Нет, просто хочу взять то, мне положено. Думаю, для тебя не секрет, что я единственный дееспособный сын Кертиса Моргана, — уверенно сообщаю я. Ребекка снисходительно улыбается. Я раздражён, но скрываю настоящие эмоции за официальным сдержанным выражением лица.

— Тебе двадцать четыре, Джером, — женщина приподнимает изогнутую бровь, чуть сжимает красивые губы. — Кертис стал президентом Медеи в тридцать лет. Сразу после гибели предыдущего президента, своего отца. Я не могу ждать столько лет. Ты же понимаешь, что мне выгоднее позволить тебе вылететь из этого кресла по причине непрофессиональных действий.

— Откровенно, — с одобрением ухмыляюсь я. Чертовски неглупая женщина. — Но есть один нюанс. Логан ясно дал мне понять, что, если я откажусь или не справлюсь, Медея пришлёт на должность своего человека. Поэтому для тебя, Ребекка, выгоднее заручиться поддержкой своего человека в Медее. Ты не имеешь никакого отношения к семьям пятерки и должность, на которую ты претендуешь, тебе никогда не достанется, если я не смогу убедить правление в том, что ты — самая подходящая кандидатура.

Ребекка задумчиво молчит, в темных глазах теперь мелькает азарт, а не сомнение. Азарт и что-то еще. Любопытство. Женский интерес. Она смотрит на мои руки, на правую, ожидая, что я инстинктивно уберу неполноценную кисть под стол, но у меня нет ни малейшего, даже неосознанного инстинкта сделать это. Еще один меткий взгляд в мои глаза, и чувственная загадочная улыбка раздвигает полные губы Ребекки Томпсон.

— Год. Это максимальный срок, который я готова ждать, — произносит она чарующим голосом. — И ты повысишь мне оклад на сорок процентов, потому как работать похоже придется мне за двоих.

— Я согласен, — отвечаю твердо и сдержанно, удовлетворённо улыбаясь.

— Это еще не все, — загадочно заявляет женщина, скользнув взглядом по моему лицу. Плечам, спустившись на руки. Я не смущен, отвечаю тем же, пристально изучая Ребекку, в очередной раз, задаваясь вопросом о размере груди. У нее тонкая талия, что я очень ценю в женской фигуре. Я люблю модель песочные часы. Полная грудь, округлые бедра, стройные ноги. Ненавижу излишнюю худобу, которая является эталоном красоты в наше время. Мужчина, прежде всего, хищник, и бросается на кость он исключительно от голода, ну или отдавая дань моде, но тогда он не мужчина, а приспособленец, без собственного мнения, или не признающийся в собственных наклонностях представитель нетрадиционной ориентации. Возможно, с годами мои вкусы изменятся, и я передумаю, но сейчас моя модель женского совершенства отличается от общепризнанной. И Ребекка Томпсон очень подходит под все критерии, которыми я обычно руководствуюсь, выбирая себе любовницу. Меня не смущает ее возраст, не смущает то, как мисс Томпсон смело рассматривает меня. Я привык к тому, что меня часто разгадывают детально, оценивая, как соперника, как партнёра для бизнеса, секса, просто, как человека с тремя пальцами вместо пяти. Меня смущает совсем другое. Точнее, другая. Фей Уокер, которая будет вторую ночь подряд спать в одиночестве. Я очень хотел бы сегодня спать с ней, хотел бы всю ночь подряд погружаться в ее чувственное тело, заставляя кричать от удовольствия, утоляя собственный голод с не меньшей жадностью, чем тот который я всегда читаю в распутных глазах Фей. Один такой взгляд, и я возбуждаюсь, словно подросток. Черт, не стоило вспоминать о Фей сейчас. Мое тело реагирует даже на мысли о ней.

— Я полон внимания. У тебя есть еще условия? — вежливо интересуюсь, небрежно ослабляя узел галстука. Выразительный взгляд Ребекки движется вслед за моей рукой. И когда наши глаза снова встречаются, я замечаю недвусмысленное влечение, которое демонстрируют расширенные черные зрачки мисс Томпсон.

— Ты угостишь меня выпивкой в баре отеля. Я смертельно устала, и мне необходимо расслабиться, а вокруг одни идиоты, и даже поговорить не с кем, — Ребекка иронично улыбается. — В небольшом рабочем городке вокруг завода нет ни одного достойного внимания собеседника.

— Считаешь, что я не идиот, и достоин внимания? — поддеваю я Ребекку.

— Откуда мне знать? У нас впереди целый год, чтобы выяснить это, — не остается женщина в долгу.

— Я с удовольствием угощу тебя виски, — согласно киваю я с очаровательной улыбкой. — Как насчет покрепче?

— Почему бы нет? — пожимает плечами. — Только не подумай, что я из тех женщин, что ведутся на юные спортивные тела и смазливые мордашки. Я не клею тебя. Мне просто скучно, — добавляет нарочито-равнодушным тоном. Ну, конечно, детка. Я именно так и подумал.

— Смазливой мордашкой меня еще не называли, — ухмыляюсь я, понимая, что мисс Томпсон лукавит. Флюиды, которые исходят от нее, более чем красноречивы. Ее сбивает с толку мой возраст, который несоизмерим с тем опытом, который я успел получить. Гордиться не чем, но и сожалеть бессмысленно. В свое время секс приносил мне успокоение, облегчение и позволял сбросить негативную энергию, которая не давала дышать полной грудью. Чем больше секса, тем более расслабленным и спокойным я себя ощущал. Я не психолог, но знаю, откуда растут ноги. Я не бабник, не охотник, намечающий себе цель или коллекционер, ставящий зарубки или ведущий победный список. Это совсем другое.

Ребекка смотрит непристойным и прямым взглядом, который вполне недвусмысленно демонстрирует горячие фантазии Мисс Томпсон на мой счет. И я солгу, если скажу, что не хочу ее стройное тело, спрятанное в темный строгий «скафандр», как в броню и полные порочные губы, которые просто восхитительно будут смотреться на моем члене. Звучит цинично, но любовь к одной женщине вовсе не исключает влечение к другой, если кто-то скажет обратное, то он лжец или импотент. Мужчина оставляет за собой право выбора, поддаться соблазну или сохранить верность. Принципы, мораль, воспитание — вот, что определяет то, в какую сторону качнется маятник. Несомненно, однажды я стану верным мужем, делающим выбор в пользу семьи и данных обетов.

— А я утрирую, Джером, — мисс Томпсон грациозно встает из офисного кресла. — Ты не абсолютно не смазливый. Ни капельки, — опирается ладонями в край стола, позволяя увидеть ее соблазнительные губы в непосредственной близости. — В общем, разговоры в сторону. Пора выдвигаться.

И, резко развернувшись, направляется к двери офиса, плавно виляя упругой задницей, обтянутой узкими брюками. Мой взгляд опускается к изящным щиколоткам и высоким шпилькам, зрительно удлиняющим стройные ноги Ребекки. Я неспешно встаю, огибаю стол и неспешно двигаюсь за ней.

— Мне нужно переодеться во что-то более удобное, — в коридоре сообщает Ребекка, оборачиваясь через плечо. — Подожди на рессепшне, а я зайду в свой кабинет. У меня там есть небольшая гардеробная на разные случаи.

— Предусмотрительно, — одобряюще киваю я. — Логан часто составлял тебе компанию за стаканчиком виски по вечерам?

Ребекка сморщила носик, словно я сказала что-то очень глупое.

— У меня не настолько дурной вкус, чтобы спать со своим босом.

— Мы вроде говорили о выпивке.

— Разве? Мне показалось, что спрашивал о другом, — мисс Томпсон невозмутимо улыбается.

Спустя сорок минут мы с Ребеккой ждем заказ, попивая виски со льдом за столиком, в практически пустом баре отеля. Мисс Томпсон распустила черные волосы по плечам, и подкрасила ресницы, сделав свой темный взгляд еще более выразительным. На ней нескромное маленькое черное платье с открытыми плечами, плотно обхватывающее высокую грудь внушительного размера, от которой не так-то просто отвести взгляд, и я невольно начинаю фантазировать, о том, как можно использовать одновременно губы и грудь Ребекки. Официант, подоспевший с заказом, отвлекает от похотливых мыслей, за что я ему почти благодарен. Пользуюсь паузой, пока перед нами расставляют тарелки с закусками, и проверяю почту в айфоне. Двенадцать писем от Кайли. Два от Зака. И еще несколько от инвесторов и клиентов. В списке входящих вызовов только Кайли, сообщения тоже исключительно от верного личного помощника. Мы уже успели обсудить основные вопросы по Бионике, пока Ребекка везла меня в отель, и в сообщениях от Кайли исключительно запрошенная мной информация, которая подождет до завтра. Захожу в личную почту, там пустота. Фей верна себе, с досадой отмечаю я. Гордая или упрямая? Или ей плевать? Наверное, не совсем справедливо обвинять ее в невнимательности, учитывая мои планы на Ребекку Томпсон, которая сидит на расстоянии протянутой руки от меня, курит дамскую длинную сигару и сквозь белый ароматный дым наблюдает за мной с растущей заинтересованностью. И опускаю взгляд на экран и быстро набираю сообщение:

«Малышка, я жутко скучаю. Надеюсь, ты тоже. Меня нет в городе. Я позвоню завтра. Мне бы так сейчас хотелось оказаться рядом с тобой. Фей, скажи, что ты хочешь того же.»

Она отвечает быстро, словно только и делала, что ждала от меня звонка.

«Я хочу, чтобы ты оказался во мне, а не рядом. Я жутко скучаю, Джером. Заканчивай скорее свои дела и приезжай. Люблю тебя. Доброй ночи.»

Уголки губ приподнимаются в улыбке, в груди разливается тепло. С трудом перебарываю желание попросить счет и оставить мисс Томпсон в одиночестве. Но, вместо этого, убираю мобильный телефон в карман и встречаю внимательный взгляд Ребекки.

— Так улыбается мужчина, который влюблен, — озвучивает она мысль, которая мелькнула в нее в голове. Я улыбаюсь шире, даже не думаю спорить. Влюблен я или нет — для меня и Ребекки это ничего не меняет. — Ей повезло. И не повезло одновременно, — произносит Томпсон.

— Почему? — любопытствую я, доставая сигарету из пачки.

— Молодой, красивый, богатый, целеустремленный и вроде бы неглупый. Несомненно, твоей подружке повезло получить подобный экземпляр.

— А в чем же невезение? — вопросительно улыбаюсь я, затягиваясь сигаретой.

— Я отвечу на этот вопрос чуть позже, хорошо? — уклончиво отвечает Ребекка, протягивая руку за стаканом. — Хочу выпить за удачное сотрудничество.

— Солидарен, — повторяю ее жест.

— Я хотела спросить, Джером…

— Валяй, — киваю я благодушно, снимаю пиджак и вешаю на спинку стула, предварительно заснув свой галстук в карман.

— Почему ты решил, что я не сообщу о твоем предложении Логану? — сделав глоток виски, Бекка проводит кончиком языка по своим губам.

— Я бы назвал это интуицией. Ты производишь впечатление женщины, которая идет к своей цели, не позволяя мужчинам сбить ее с пути или купить. К тому же я не сказал ничего вопиющего. Это деловое предложение о сотрудничестве и только. Ты могла его отвергнуть и ждать, когда благодаря усилиям со стороны Логана, на заводе начнут происходить разные неожиданные и не самые приятные события, после которых мне придется покинуть должность генерального директора. Выбор есть, Ребекка. Но ты и сама понимаешь — нет никакой гарантии, что следующий кандидат не вышвырнет тебя из бизнеса, которому ты посвятила лучшие годы своей жизни.

— Это не интуиция, Джером, — качает головой Ребекка. — У тебя чутье на людей, которые могут быть тебе полезны. Отличное качество для молодого парня. Извини, если ты уже мысленно называешь себя громким словом мужчина.

— Ты ничего обо мне не знаешь. Твои выводы преждевременны, — сухо произношу я, расстёгивая пару пуговиц на рубашке и закатывая рукава.

— Я уже сказала, что мои слова не содержат негатива или желания обидеть тебя. Чутье, наглость, самоуверенность, гибкий ум, хватка, и ясное понимание цели — все это у тебя есть. Но перечисленных качеств недостаточно, Джером. Ты слишком молод, и боюсь, что одного этого фактора хватит, чтобы перекрыть огромный перечень твоих достижений. Ты не справишься.

— А ты знаток, или психолог, или кадровый специалист, оценивающий деловые качества кандидатов чуть ли не с порога? — иронично спрашиваю я.

— Мне довелось дважды присутствовать на совете пятерки Медеи. Первый раз они собиралась здесь, когда завод вошел в корпорацию. А второй, когда запустили все автоматизированные линии. Это люди, от которых исходит невероятная энергетика несокрушимой мощи. Они гиганты, а ты… ты должен немного повзрослеть.

— И что ты думаешь о великой пятерке супер боссов? — нарочито небрежно интересуюсь я, игнорируя неприятные мне комментарии. Я привык, черт возьми, к тому, что меня недооценивают. Я не стану никого переубеждать, а использую то, что самоуверенные засранцы считают слабостью в своих целях.

— Умные, бескомпромиссные, расчётливые, беспринципные ублюдки, не прощающие ошибок и крепко держащиеся за свою власть, — перечисляет Ребекка, изящно дымя своей сигаретой. Впервые вижу женщину, которую не портит вредная привычка. — Без поддержки кого-то из них, тебе не справиться с Логаном, Джером. Мне жаль тебя разочаровывать, но это так. Ты слишком молод. Никто не воспримет тебя всерьёз, даже если ты в три раза увеличишь годовой оборот предприятий, которые возглавляешь. Логан найдет лазейку и утопит тебя.

— Я буду осторожен, — туманно улыбаюсь, чуть склонив голову на бок.

— Да, будешь, — уверенно кивает женщина, глядя на мои руки. — У тебя может получиться, но не сейчас. Лет через пять-семь, — озвучивает она свой прогноз, с которым я не согласен.

— Ребекка, я знал, чего хочу, уже в семнадцать лет, и ЖДАЛ достаточно, слишком долго и слишком многих ждал в своей жизни. Я умею быть терпеливым, не лезу на рожон, действую максимально осторожно, просчитывая разные варианты развития событий, — без особой горячности сообщаю я.

— Джером, чтобы занять место среди высокомерных ублюдков, которые имеют доступ за кулисы управления этой долбаной страной, надо не просто стать одним из них, надо думать, мыслить, как они, использовать те же методы, не испытывая ни малейшей слабости и неуверенности при принятии решений, способных уничтожить жизни многих людей. Я не об убийстве, разумеется, хотя случается разное. Большой бизнес всегда сопряжен с риском. Кто-то теряет все, не может справиться с потрясением и стреляет себе висок, а кто-то совершает ошибку и выпускает препарат, который у тысяч невинных людей, включая детей, вызывает тяжелые патологии, и не испытывает ни малейшего сожаления по этому поводу. Случаи могут быть совершенно разными, но я могу тебя заверить, что ни Логан, ни остальные ставленники Медеи понятия не имеют, что такое совесть, сочувствие, жалость. Ты сможешь заблокировать эмоции, которые будут мешать тебе делать то, что должен?

— Я живу так много лет, — спокойно отвечаю я. В карих глазах мелькает сомнение. Отлично понимаю, почему мои слова кажутся ей лишь правильно-подобранной речевкой. Для Ребекки Томпсон молодость синоним риска и наивности. Люди вечно недооценивают меня по нескольким причинам. Я назову только одну. Им неизвестно мое прошлое. Для многих я просто еще один «золотой» мальчик, который бесится с жиру, считая, что он умнее других. Я не умнее. Я просто никогда не был мальчиком, не был тем, кого окружающие видят во мне. И в этом мое преимущество, и моя боль. Мне пришлось повзрослеть очень рано, долгие годы я только притворялся ребенком.

— Недостаточно хорошо. Ты уязвим, Джером, — продолжает гнуть свою неверную линию Ребекка Томпсон. Умная женщина, но недостаточно проницательная. — Ты хороший парень и это видно, я чувствую, что ты уже испытываешь стыд перед своей подружкой за то, чего еще даже не сделал.

— Ты ошибаешься, Ребекка, — мягко возражаю я. Не хочу рушить ее уверенность, разве что слегка пошатнуть. — Твой взгляд видит внешнюю оболочку, проекцию, которую я демонстрирую, чтобы внушить ложное ощущение безопасности. Повторюсь, ты совершенно меня не знаешь.

— Тогда сделай так, чтобы никто тебя не знал, Джером, — с нажимом произносит она. Я улыбаюсь. Искренне. Это уже ближе к истине.

— Никто и не знает. Не беспокойся, Ребекка. Ты получишь свою должность. Не могу дать никаких гарантий, только мое слово.

— Ты мне нравишься, Морган, — тушит сигарету в хрустальной пепельнице и тянется за стаканом с виски, не отрывая от меня пронзительного взгляда. — Это то, что я называю стальным стержнем. У тебя бешеная энергетика, знаешь об этом? Уверена, что девушки с ума по тебе сходят.

— Я бы так не сказал, — ее слова льстят, но я не испытываю удовлетворения. Небрежно пожимаю плечами.

— Ты просто не замечаешь, — продолжает захмелевшая и разговорившаяся Ребекка Томпсон играть в плохого психолога. — Переступаешь и идешь дальше или выбираешь определённую категорию женщин, причем делаешь это опять же интуитивно. Тебе не нужны сложности, проблемы, и купить тебе проще, чем приручить. Последнее предусматривает эмоциональную отдачу, а к такому повороту ты не готов.

— Я не покупаю женщин, — резко отвечаю я. Раздражение вызвало упоминание о категориях. Слишком хорошо я запомнил слова Кертиса Моргана.

«Женщины, Джером, глупые существа, и бесполезные. В большинстве, но бывают приятные исключения. Я разделяю их на две категории с разными степенями полезности. К первому относятся сучки, которых я трахаю или использую для работы, вторые — секретное оружие, предназначенное для особых целей. Все остальные — скот, которым я торгую.»

— Тебе это только кажется, — возражает Ребекка. — Цена не обязана быть фиксированной. Чистая и искренняя девушка, скорее всего, сбежит от тебя, сломя голову, если ты обратишь на нее свое внимание. Это я сейчас плавно подхожу к вопросу о невезении для твоей подружки. Привычка покупать у тебя уже закрепилась на подсознании. Ты будешь причинять ей боль, предавать, изменять, и платить за это. По-другому вряд ли умеешь.

— Ты снова ошибаешься, Ребекка, — мрачнею я. Это уже оскорбление. — Сейчас в тебе говорят личные обиды и печальный опыт. Я знаю, какой должна быть семья и отношения между любящими людьми.

— Даже не могу представить, где ты мог увидеть подобную модель, — с иронией отвечает мисс Томпсон. Ее стакан пуст, как и мой, и, похоже, алкоголь влияет на ее развязавшийся язык пагубным образом. — Возможно, ты знаешь. Я не спорю. Но воображать в голове и проецировать в реальность идеальную картинку не одно и то же. Время, жизненные события, наши грехи меняют нас, иногда слишком сильно, необратимо сильно. Мы самоуверенно полагаем, что по щелчку можем вернуться назад, стать теми, кем были когда-то. Но это невозможно. Когда ты придешь туда, к своей долгожданной цели, у тебя не останется ничего, совсем ничего, что казалось важным в самом начале пути.

— У меня уже ничего нет, Ребекка, — твердо отвечаю я. — Мне нечего терять. Кроме собственной жизни.

— Вот и ответ на твой вопрос. Точнее подтверждение моему предположению. Ты уже предал свою девушку подобным заявлением. А чуть позже изменишь. Если она узнает, ей будет больно. Как ты будешь платить за это? Вариантов много. Потрясающий секс, клятвы, обещания, горы цветов, комплект драгоценностей, может быть, даже брак?

— Все это звучит очень логично и захватывающе, Ребекка, но это ты решила, что у меня есть девушка, — сдержанно улыбаюсь уголками губ. — Я лишь не стал опровергать твои выводы.

— Брось, Джером. Я же не слепая, — мисс Томпсон хмурится, и заметно нервничает, чувствуя свой промах. Уверен, что она привыкла считать себя здесь самой умной, опытной, мудрой и словила немало кайфа, наставляя несмышленого юнца.

— Я не готов к серьезным отношениям. Мне всего двадцать четыре года. Все мои связи носят кратковременный обоюдно приятный характер. Никаких привязанностей — вот мой основной девиз, — обольстительно улыбаюсь я. Ребекка все еще сбита с толку своей рухнувшей теорией. А так ровно все получалось…

— Я редко ошибаюсь, но должна признать, ты меня обескуражил, — тряхнув черными волосами, нехотя признает она. — Вот, что значит, истинный Морган. Я сказала что-то не то? — поспешно спрашивает Ребекка, заметив, как мгновенно потемнели глаза и напряглись мышцы на руках. Я отрицательно качаю головой, быстро справляясь с эмоциями, и возвращаю лицу невозмутимое выражение.

— Я могу задать тебе вопрос, Ребекка? — спрашиваю абсолютно ровным голосом. Она медленно кивает, вопросительно глядя на меня. Я выжидаю паузу, вовремя которой нам приносят по новой порции виски.

— Если тебя интересует какая-либо инсайдерская информация о Логане, то я тебя разочарую. За свои секреты вы держитесь очень крепко, — дождавшись, пока официант удалится, произносит Ребекка с нескрываемым сожалением. — Мы не были близкими друзьями, и он точно бы не стал угощать меня виски. Твой дядя закрытый и не очень приятный человек, но он прирожденный лидер, обладающий деловой хваткой, которой остается только позавидовать. К нему можно относиться по-разному, но это не умоляет его способностей к зарабатыванию миллионов.

— Логан действует по отработанной схеме. Где бы он был без связей и уже имеющихся миллионов?

— Ты не больно жалуешь свою семейку? Это из-за папочки?

— Я его не знал. Если ты про Кертиса, — закуриваю новую сигарету, пожимая плечами.

— Да, я помню. Двадцать пять лет за участие в незаконном обороте запрещенных препаратов, если я не ошибаюсь. Только Моргану могли скостить срок почти на десять лет. Удивительно, что он вообще срок получил, при таких-то покровителях. Извини, что я так грубо. Соболезную. Полгода на свободе и погибнуть в аварии. Ужасно.

Я отвожу взгляд в сторону, опрокидывая в себя изрядную порцию ледяного виски. Согласно отчету полиции, Кертис Морган, действительно, разбился в своем автомобиле, а не был убит во время нападения на дом полицейского. Допрашивать Ребекку бессмысленно. Она и правда в курсе только официальных версий событий, связанных с Морганами и их детальностью. Но попытаться стоило. Бекка работает в Полярисе с начала существования компании в составе Медеи. Взаимодействовала с высшим руководством ни один год. Мало ли кто-то был неосторожен, но, видимо, она права и Морганы держатся за свои тайны зубами. Причем, даже внутри семьи. У каждого свои тщательно охраняемые от глаз других скелеты.

— Да, неожиданный финал для Кертиса, — не удержался от едкой иронии. Томпсон слегка сдвинула темные аккуратные брови, явно не ожидая от меня подобного хладнокровия.

— Есть кое-что, но это только слухи. И ты, наверное, слышал не раз о них, — задумчиво и несколько нерешительно проговорила Ребекка.

— Ты скажи, а я уже решу, стоит ли проверять информацию или нет, — бросая на женщину заинтересованный взгляд, предлагаю я.

— Мне довелось побывать на фармацевтическом заводе в пригороде Чикаго…

— «Медея Фарм», — встреваю я. — Это самый крупный завод корпорации. Бионик тесно сотрудничает с ним

— Все верно, — кивает Ребекка. — Не в этом суть. Среди многообразия направлений, предприятие выпускает линию биологических добавок и витаминов для женщин. Все препараты расходятся влёт и не имеют нареканий. Патенты имеются, необходимые разрешения тоже. За все время всего дважды с производства снимались запрещённые в продажу товары. Разумеется, каждый раз тихо и без скандала. Пострадавшим затыкали рты выплатами, судебные иски отзывались. Все, как обычно.

— Я слышал о подобных случаях, — сухо соглашаюсь я. — Многие лекарственные препараты самых разных производителей попадают под запрет системы здравоохранения и снимаются с выпуска. Медея не исключение.

— Я говорю то, что слышала, — Ребекка туманно улыбается. — Мне известно о двух случаях. Второй произошел не так давно, и там была небольшая ошибка во время экспертизы, которую исправили и препарат благополучно вернулся на рынок. Ты и сам, наверное, в курсе. А вот первый случай до сих пор обсуждают шепотом. Информацию по снятому с производства препарату найти невозможно. Все, кто работал в то время над выпуском, сохраняют гробовое молчание.

— Все сотрудники компании подписывают соглашение и неразглашении конфиденциальной информации, которая касается, как ассортимента производимых товаров, так и особенностей рецептуры и многого другого, — холодно сообщаю я.

— Ты можешь сам навести справки, — раздражается Ребекка, которая явно надеялась произвести сенсацию своим заявлением. Скажу сразу, я не приемлю слухи и домыслы, не подтвержденные фактами. Мой скепсис вызван именно этим. — У тебя есть доступ к подобной информации. Поэтому я даже продолжать не буду.

— Ребекка, — мягко произношу я, решив все-таки дать ей шанс закончить свою фантастическую теорию глобального заговора. — Я просто озвучил правила, которые действуют в компании. Я не упрекаю тебя ни в чем. Продолжай. Мне очень интересно.

— Есть неподтверждённые сведения, что в одной из научно-исследовательских лабораторий Медеи был разработан экспериментальный препарат, который впоследствии, после ряда проверок и регистрации, поступил в свободную продажу под видом витаминного комплекса для женщин. Цену на него установили просто заоблачную, и он презентовался как чудо-препарат для особой прослойки общества. А потом у агентства по здравоохранению появились вопросы, начались дополнительные проверки и производство волшебных витамин резко запретили. Мне озвучили несколько версий. Первая — в формуле комплекса имелось вещество, вызывающее сильнейшую зависимость, вторая — летальные случаи и тяжёлые патологии, третья — витамины действительно обладали волшебным эффектом, вызывая эйфорию, как от экстези и сексуальное влечение, как от шпанской мушки. Третий самый интересный, правда? Это, конечно, все слухи и ничем неподтверждённая болтовня уволившихся или уволенных сотрудников, которые точат зуб на руководство. Но вот, что интересно — запрет на препарат был введен за несколько месяцев до того, как Кертис Морган попал под следствие за распространение запрещенных препаратов. Не видишь связи? — в карих блестящих глазах мелькает триумфальное выражение. Ребекке явно скучно в этой глуши. Однако теория достаточно любопытная.

— Я думал речь о наркотиках, — задумчиво потираю переносицу. Не просто думал, мне прямым текстом сказали, что Кертис был задержан за контрабанду наркотиков.

— По первой версии, витаминки тоже могут вполне подойти под описание.

— Ты подозреваешь, что препарат выпускают нелегально до сих пор? — осенило меня.

— Честно? — Ребекка кладет локти на стол, наклоняясь ко мне. — Есть такая мысль. Согласись, если третий вариант верен, то найдется масса желающих его приобрести.

— А название препарата тебе не сказали случайно?

— Купидон … или Амур. У основателей Медеи пунктик на мифологические названия. Удивительные люди эти миллиардеры. Романтики с большой дороги, — с усмешкой говорит она.

Я какое-то время молча перевариваю полученную информацию. Слухи или нет, но навести справки стоит. Учитывая специфику деятельности Медеи, и ее теневую сторону, все сказанное Ребеккой может оказаться правдой. У меня действительно есть доступ в архивы всех выпускаемых препаратов сети фармацевтических заводов, но я сомневаюсь, что найду там необходимые данные. Вопрос в том, нужно ли вообще влезать в эту историю? Какая мне выгода? Если препарат и сейчас подпольно выпускают, и реализуют по своим каналам, то, как я могу использовать данный факт против Логана? Да никак. В случае раскрытия всей схемы разразится грандиозный скандал, а это уже удар по всей корпорации. Если предположить, что, хотя бы треть из сказанного правда, то мне никогда не докопаться до истины. Владельцы Медеи прикрывать свои тылы умеют и делают это виртуозно и жестко. И с какой стороны не посмотри, везде сплошной тупик.

— Ты любишь решать сложные задачи, да, Ребекка? — спрашиваю я, вертя пальцами стакан. — Или являешься поклонницей теории заговоров?

— А ты не думаешь, что все намного проще? И я просто хочу попробовать чудо-таблетку, которая сделает меня счастливой и немножко озабоченной? — широко улыбнулась мисс Томпсон, блеснув красивыми зубами.

— Разве для этого нужна таблетка? — понижаю тон, скользнув взглядом в смелое декольте.

— Как я завидую твоей молодости, — вздохнула Ребекка. — Только не сердись. Вам мужчинам нас сложно понять, и, неважно, сколько вам лет. Двадцать или пятьдесят. Даже кратковременная искусственная иллюзия счастья лучше, чем годы пустоты и одиночества. Я всегда думала, что вот выберусь из гетто, выучусь в хорошем университете и буду счастлива. Получилось, выучилась, но счастливее не стала. Потом подумала, вот влюблюсь и точно стану счастливее, и снова фиаско и сплошное разочарование. Ну, думаю, устроюсь в престижную компанию, заработаю кучу денег, и тогда сто процентов смогу насладиться всеми дарами жизни. И посмотри на меня. Внимательно, Джером. Я могу позволить себе купить виллу в Испании, но разве я счастлива?

— Ты выпила много виски, — мягко замечаю я. Ребекка печально смотрит на меня, качая головой. — Тяжелый алкоголь всегда навевает грусть.

— Утром будет то же самое, — вздыхает женщина.

— А это называется похмелье.

— Не ищи счастья, Джером. Живи здесь и сейчас. Если что-то тебе дарит радость, не отказывайся, не откладывай на потом. Потом будет поздно. Потом все меняется, становится блеклым, пустым, доступным, испробованным, скучным, пресным.

— Я не ищу счастья, Ребекка. Я знаю, какое оно. У меня его было слишком много, и больше всего на свете я боюсь снова обрести то, что, теряя, каждый раз подыхаешь от боли, а терять приходится всегда.

— Но оно того стоит, Джером. Настоящее счастье стоит любой боли.

— Все зависит от того, что в твоем понимании счастье.

— Мы напились, да? — Бекка обмахивает раскрасневшееся лицо ладонями.

— Очень похоже, — с усмешкой киваю я. Залпом осушаю последние глотки. Два неполных стакана виски даже для меня достаточно серьезная доза. Однако мое сознание еще на удивление ясное. — У тебя есть семья?

— Нет, — качает головой, поправляя съехавший вниз вырез платье. Зря, конечно. Замечательный был обзор.

— А была?

— Мать наркоманка, отец… хрен знает кто, — вскидывает голову, проводя рукой по длинным ухоженным волосам. В блестящих нетрезвых глазах вселенская грусть. — Я выросла в приюте. Но мне повезло иметь мозги, которые привели меня сюда. Только не говори, что мне нужно найти мужчину, родить детей и стать очередной клушей в фартуке.

— Нет. Не скажу. Из тебя не получится хорошей матери, — заявляю я абсолютно серьезно.

— А это еще почему? — оскорбляется Ребекка.

— Ты не знаешь, как это, не видела, и не понимаешь, что значит быть матерью и женой. Не твоя вина. Тебя обокрали, Бекка. Еще в детстве. Дети должны жить в семье. Должны быть любимы, и только тогда они вырастают счастливыми и полноценными. Но когда мы теряем или не имеем рядом близких людей, то ощущение пустоты невозможно перекрыть ничем. Ни новая должность, ни карьера, ни классный любовник не заменят того, что изначально не было заложено.

— Откуда ты свалился на мою голову такой умный? — подперев ладонью подбородок, печально вздохнула Ребекка, глядя на меня расфокусированным взглядом. — И такой красивый? И молодой, как этот самый Амур. Будешь моей таблеткой счастья, Джером? — прозрачно намекает мисс Томпсон.

— Ее действие будет недолгим, — напоминаю я с долей иронии.

— Главное, чтобы зависимость не возникла. Остальное решаемо, — усмехнулась Ребекка. Ее ладонь под столом легла на мое колено, ногти слегка царапнули плотную ткань брюк. — Что-то мне подсказывает, что за мягкой улыбкой ты скрываешь очень порочные мысли, мой юный мистер Морган.

Спасибо, что «не мой мальчик», иначе все мое возбуждение, пробуждённое ее красноречивыми жадными взглядами, сошло бы на «нет». Я никогда не занимался сексом с женщиной, которая была на десятилетие старше меня. Испытываю ли я любопытство? Да, мне чертовски интересно, сможет ли взрослая и опытная красивая Ребекка Томпсон с восхитительно-аппетитной грудью чем-то меня удивить? Уверен, что нечто подобное витает и в ее развратных мыслях, когда она смотрит на меня. Несомненно, я смогу ее удивить.

Чувство вины? Это последнее, что я чувствую сейчас. Блокирую любые мысли, приносящие дискомфорт. Она права — чтобы уничтожить Дьявола, надо стать им. Бекка, конечно, сказала иначе, но подразумевалось именно это. У победителя не может быть слабостей. А вина, раскаянье, сомнение — то, что разрушает стены, ослабляет защиту. Я не имею права на проигрыш, иначе все то, что я уже сделал, станет бессмысленным. И я останусь обычным преступником, подобным тем, с кем сражался мой отец. Мой настоящий и единственный отец Стивен Спенсер. Воспоминание о нем оставляет ожоги на сердце, но никто не увидит этой боли. Я обязан завершить то, что не получилось у него.

— Насколько порочным я могу быть сегодня с тобой, Ребекка? — шепотом спрашиваю я, накрываю ее пальцы и передвигаю кисть мисс Томпсон выше по моему бедру. Смотрю в ее потемневшие до черноты глаза и перемещаю женскую ладонь на свой твёрдый пах.

— Ни в чем себе не отказывай, Джером, — ее губы дрогнули и приоткрылись. Выпуская розовый язычок, пальцы с острыми коготками уверенно сжали мою эрекцию. Я задержал дыхание, стиснув зубы, ощущая растущее напряжение, требующее немедленного освобождения.

— Я думаю, что нам пора подняться в номер, Бэкка, — хрипло произношу я, резко вставая и дергая женщину за руку.

— Отличная идея, мистер Морган.

И нет, Ребекка Томпсон не удивила меня. Возраст женщины не влияет на ее сексуальную активность. Она действительно оказалась безотказной, позволяя мне делать с ее подтянутым ухоженным телом все, что я хотел. Чувственная и сексуальная Ребекка заняла пассивную покорную позицию, которая меня полностью устраивала. Когда я пресытился, она уже была готова просить меня остановиться. Изможденная, но сияющая удовлетворением улыбка не сходила с ее губ, пока я приводил нас обоих в порядок в небольшой душевой кабинке.

— Тебе понравилась таблетка, Ребекка? — спрашиваю я, сажая ее чистую и обнаженную на кровать. Женщина вяло кивает, глядя мне в глаза туманным взглядом.

— Я знала, что ты окажешься необузданным и диким, Морган.

— Я просто дал тебе то, что ты хотела, — мягко ответил я, стоя перед ней. Моя ладонь ласково коснулась ее щеки, и мисс Томпсон инстинктивно потерлась об нее. — Таблетка закончила свое действие, Бекка. Тебе пора ехать домой. Я вызову такси.

Она хмурит брови, глядя на меня с недоумением, словно смысл моих слов не доходит до расслабленного сознания, нуждающегося в отдыхе и сне.

— Я могу остаться здесь, — бормочет она.

— Нет, не можешь, — неумолимым тоном отвечаю я. Взгляд женщины вспыхивает обидой, она скользит им вниз по моему голому телу, до ступней, замечая то, что ускользнуло от ее внимания раньше, потом быстро переводит на мою правую кисть. И вскинув голову, смотрит в глаза, вопросительно, задумчиво.

— Ты не один из них, — раздается ее тихий шепот. — Пока нет, но станешь. Я меняю свое мнение, Джером, у тебя есть все, чтобы получить желаемое.

— Что заставило тебя передумать? — требовательно спрашиваю я, сжимая пальцами ее подбородок.

— Считай, что у меня тоже есть чутье, — отвечает Ребекка, вставая на ноги и целуя меня в щеку. — Спасибо. Это был поучительный опыт. У тебя есть год, в течение которого, я постараюсь сделать все, чтобы помочь тебе, а после… После каждый из нас получит то, что заслужил.

— Ты умная женщина, Ребекка. Не разочаруй меня.

В мрачный кричащий роскошью особняк, который отныне должен стать моим домом, я возвращаюсь в восемь вечера следующего дня. Два дня, проведенные в потоке новой информации, морально опустошили меня. Смертельная усталость и раздражение — вот, что я чувствую, переступая порог ненавистной обители Морганов.

Отдав дворецкому пальто, я уверенно прохожу в ярко-освещенную гостиную. Из боковой двери появляется невысокая миловидная темноволосая девушка в униформе горничной.

— Добрый вечер, мистер Морган. Подать ужин? — вежливо спрашивает брюнетка. Я неопределённо пожимаю плечами, снимая галстук и расстегивая пиджак. — Ваш дядя обычно ужинал в девять, — добавляет она, опуская взгляд в пол.

— Тогда не будем нарушать традиции. Я пойду к себе, приму душ. Сообщи Аннабель, что мы будем ужинать, как обычно, и в полном составе.

— А мистер Джош?

— Я сам о нем позабочусь.

— Хорошо, сэр, — послушно кивает девушка и поспешно удаляется исполнять распоряжение.

После горячего душа, чувствую себя гораздо лучше, но вместо нелепого традиционного ужина в компании с мачехой, я бы предпочел перекусить вместе с Джошем в его спальне, глядя на яркие картины, полные неуловимого смысла. Переодевшись в свежую рубашку и брюки, я собираюсь направиться в комнату брата, когда на моем мобильном высвечивается имя Зака Моргана. Набросив на плечи пиджак, я выхожу на балкон и отвечаю на вызов.

— Как успехи, дорогой кузен? Твой мозг выдержал атаку Ребекки Томпсон? — раздается в динамике раздражающий голос Зака. — Или ты послал ее к черту и решил, что две компании тянуть в твоих силах?

— Напротив, поездка выдалась познавательной и местами приятной. Полярис — стабильное производство, управлять которым не составит большого труда, — невозмутимо отвечаю я, прикуривая сигарету.

— Зря ты думаешь, что Логан не обеспечит тебе бег с препятствиями, — смеется Зак. У меня скулы сводит от желания послать его на хрен.

— Почему же? Я готов к прохождению дистанции. Ты звонишь, чтобы любезно узнать, как мои дела? Или есть другая причина? — с сарказмом спрашиваю я. — Может, хочешь пригласить на свадьбу? Мог бы просто выслать официальное приглашение.

— Иронизируешь? Зря. Может, я и правда женюсь? — Морган снова смеется. — Как знать? Вдруг я не устою перед юным ангелом в лице Кайли Грэм.

— Я бы с удовольствием на это посмотрел, — без тени иронии отзываюсь я.

— Любишь наблюдать, Джером? Когда-нибудь я предоставлю тебе такую возможность, — хмыкнул он. Придурок.

— Я уже имел подобное счастье и не особо впечатлился, — парирую я ледяным тоном. — Ближе к делу, Зак.

— Ты можешь сейчас говорить? — интонация его голоса меняется. Включился «деловой» Зак.

— Да, я на балконе.

— Уверен, что телефон не на прослушке?

— Уверен. Дом тоже проверили. Все лишнее удалили. Я всегда забочусь о безопасности, Зак.

— Поэтому кадровый состав службы безопасности меняется раз в месяц? Это не выход. Логан все равно найдет лазейку.

— Я не нуждаюсь в твоих советах, — раздражаюсь я. — Поэтому переходи к делу.

— Я нашел человека, который тебе нужен, — торжественно объявляет Морган.

— В службе государственных маршалов? — уточняю я, чувствуя, как тревожно сжимается сердце.

— Да. Человек, который занимался делом твоего папаши копа сейчас на заслуженной пенсии. За вознаграждение и гарантию безопасности он готов поделиться сведениями. Ему нужен аванс, — сообщает Зак.

— Сколько? — резко спрашиваю я. Пульс зашкаливает от охватившего меня волнения.

— Пятьсот тысяч и еще полтора миллиона после того, как передаст данные, — небрежно отвечает Зак.

— Я могу ему доверять?

— Мужик живет один. Семьи нет. Я думаю, он решил на старости лет сменить место жительства и насладиться богатой и сытой жизнью на каких-нибудь тропических островах. Оплата, разумеется, наличными. Он свяжется со мной, после того, как деньги окажутся у него.

— Отлично. Завтра необходимая сумма будет у тебя, — удовлетворённо произношу я, пытаюсь справиться с неприятным ощущением тревоги и растущего чувства грядущей катастрофы.

— И это все? Не поблагодаришь меня за потраченные усилия?

— Я поблагодарю тебя, когда получу всю необходимую мне информацию. У меня есть еще один вопрос, Зак. Но я задам его при личной встрече.

— Он как-то связан с твоей подружкой? — предположение Зака вводит меня в ступор.

— Фей? Ты никак не успокоишься?

— А ты никак не наиграешься? Я начинаю думать, что у тебя к ней чувства, Джером.

— Я тоже начинаю думать, что у тебя к ней чувства, иначе ты бы не говорил о Фей так часто, — раздраженно бросаю я. — Если ты думаешь, что мне нужно твое одобрение в выборе любовницы, то глубоко ошибаешься.

— Я просто хочу сказать, что не буду против, если ты решишь мне вернуть Фей обратно, после того, как она тебе наскучит, — нагло заявляет Зак, заставляя меня скрипнуть зубами от ярости.

— Если она сама захочет вернуться.

— А ты думаешь, что не захочет? Женщина, которая позволяет купить себя хотя бы раз, по-другому жить уже не сможет. Грань пройдена. Вопрос только в цене.

— Мне нужно идти, Зак. Семейный ужин и все такое.

— Играешь в главу семейства? Бедная Аннабель. Я представляю ее отчаянье. Кертис не только шлялся напропалую, но еще и умудрился заделать наследника на стороне.

— Я его понимаю, — неожиданно отвечаю я. — С такой женщиной ни одному мужчине не придет в голову хранить верность.

— А ты никогда не думал, что это Кертис ее такой сделал? Что если она просто еще одна жертва Морганов?

— На жертву Аннабель похожа меньше всего, — скептически усмехаюсь я и добавляю сухо, прежде чем сбросить вызов. — Доброй ночи, Зак.

Без двух минут девять я захожу в гостиную, толкая кресло Джоша перед собой. Брат подавленно молчит, и не реагирует на мои попытки разговорить его. Я понимаю, что он чем-то огорчен. Пытался выяснить причину поведения у сиделки, увлекающейся дамскими романами, но она заверила, что ничего нового за эти два дня не происходило. Джош рисовал, слушал музыку, ел и гулял по расписанию.

— Через несколько дней ты сможешь переехать в новую комнату с балконом, — бодрым голосом сообщаю я, устанавливая кресло возле накрытого стола. — Завтра придут рабочие, которые начнут устанавливать лифт. Уверен, что тебе будет очень удобно в просторной и светлой спальне. А еще я устрою кастинг на должность новой сиделки. Выберу самую хорошенькую. Тебе делали массаж сегодня? — спрашиваю я, присаживаясь напротив. Все та же миловидная брюнетка поспешно ухаживает за нами, наливая мне вино, Джошу натуральный сок, подавая закуски и горячее. Брат опускает глаза на тарелку с салатом, игнорируя мой вопрос. Я с досадой хмурюсь, смотрю на часы. Девять часов и три минуты. Аннабель опаздывает и делает это намеренно. Злобная сука.

— Я заказал в одной галерее копию Моне с кувшинками. Ее доставят как раз к твоему переезду, — делаю еще одну попытку, но снова безрезультатно. — Я бы купил оригинал, но мне не удалось договориться с владельцем. В субботу я постараюсь найти время и отведу тебя на оперу.

Джош продолжает сверлить взглядом салат, не шелохнувшись.

— Что случилось? Почему ты не хочешь разговаривать со мной? — мягко спрашиваю я. — Джош, ты можешь мне сказать. Это же я, твой брат Джером.

Он поднял голову и посмотрел на меня затравленным взглядом.

— Мама сказала, что ты выгонишь нас из дома. Меня сдашь в хоспис, а ее отправишь на панель. Что такое панель, Джером? — заикаясь, спрашивает Джош. Я выругался сквозь зубы, сжимая кулаки.

— Панель — это то место, где твоя мать не заработала бы ни цента, — произношу я, издавая гневное рычание. Выражение лица брата становится еще более замкнутым и испуганным, и я одергиваю себя, заставляя тепло улыбнуться Джошу. — Я никогда не сделаю того, что сказала Аннабель. Она просто расстроена из-за отъезда Логана.

— Она солгала? — робко спрашивает Джош, в глазах мелькает облегчение и растерянность.

— Да, — твердо отвечаю я. — Теперь все изменится, Джо. Твоя мать будет сопровождать тебя на прогулки, читать вслух твои любимые книги.

— Но я хочу, чтобы это делал ты, — упрямо восклицает Джо. Я мягко улыбаюсь.

— Я тоже этого хочу, но мне нужно много работать. Аннабель раскаивается, что была иногда очень грубой, и хочет, чтобы вы стали большими друзьями.

— Правда? — на лице Джоша как в открытой книге читаю сомнение и слабую надежду. Мое сердце болезненно сжимается. Как же я ненавижу хладнокровную мегеру, делающую вид, что ее сына не существует.

Я утвердительно киваю, и парень робко улыбается мне, выглядывая из своего панциря. Он все еще сомневается, неуверенно озираясь по сторонам в поисках угрозы собственному спокойствию, прощупывает почву, кажущуюся ему зыбкой, но учится стоять на ней.

Делаю глоток вина и смотрю на часы, мысленно проклиная упрямую Аннабель Морган. Потеряв терпение, откладываю салфетку в сторону и встаю из-за стола.

— Мне нужно отлучиться. Побудешь немного с… — перевожу взгляд на заставшую у стены брюнетку.

— Сара, сэр, — сообщает она свое имя, правильно истолковав мой взгляд.

— Побудешь с Сарой?

Джош кивает. Улыбнувшись брату, обхожу стол и направляюсь к лестнице. Быстро поднявшись, я без стука вхожу в темную спальню Аннабель. Щелкаю выключателем, игнорируя возмущенное ругательство. Женщина в шелковом пеньюаре раскачивается в кресле качалке перед окном, щурясь от яркого света и дымя сигаретой. В ее руке стакан с янтарным напитком. Полупустая бутылка стоит на столике с изогнутыми ножками.

— Ты прямо сейчас встанешь, приведешь себя в порядок и спустишься в гостиную, — приказываю я, вырывая из ее пальцев стакан и отбирая сигарету, которую тушу в переполненной пепельнице. Мутный взгляд бледно-голубых глаз полыхает яростью, останавливаясь на мне.

— Какого хрена, ублюдок? — визжит полоумная сука.

— Тебе нужны пояснения? — скрестив руки на груди, спрашиваю ледяным тоном. — Ты их получишь. С этого дня ты перестанешь вести себя, как эгоистичная злобная тварь. Ты вспомнишь, что у тебя есть сын и будешь исполнять роль заботливой и любящей матери. И постарайся сделать так, чтобы Джош тебе поверил, иначе…

— Иначе, что? — грубо обрывает меня Аннабель, вызывающе улыбаясь. — Что ты можешь сделать мне, выродок? Попробуй, заставь. А я посмотрю на твои жалкие никчемные попытки корчить из себя мужчину.

— Единственное никчемное существо в доме — ты, Аннабель, — взяв себя в руки, спокойным тоном произношу я. — Но я дам тебе шанс исправить то, что ты натворила.

— Какая щедрость! — насмешливо восклицает женщина. Ее бледное лицо с натянутой кожей приобретает сероватый оттенок. — Может, ты мне проповедь прочитаешь? Или исповедуешь мои грехи?

— Для этого тебе придется хотя бы раз поднять свой ленивый зад и отправиться в церковь, — бесстрастно парирую я, с трудом удерживая себя от опрометчивых действий.

— А ты мечтатель, Джером, — дерзко бросает Аннабель. — Или идиот. Никак не могу определиться.

— Ты тратишь мое время. Оставь пустые разговоры и делай то, что я говорю, — резко советую я, в сотый раз напоминая себе, что передо мной представительница слабого пола, и я не могу поступить с ней так, как хочется.

— И не подумаю. Иди к черту, — свирепо рычит женщина. — Подтирай слюни дебильному отпрыску Кертиса сам.

— Джош — твой сын, сука, — сквозь зубы рычу я, хватая ее за пеньюар на груди и рывком ставлю на ноги, встряхивая как тряпичную куклу. Все-таки вывела, тварь. — Твой. И ты будешь заботиться о нем так, как положено матери.

— Я его ненавижу. И тебя ненавижу. Вы два больных напоминания о моральном уроде, которым был ваш отец, — шипит она, хватаясь за мои запястья. Впивается когтями, царапая кожу. — Отпусти меня! Ты ничтожество.

Я замахиваюсь, и она дергается всем телом, зажмурив глаза. Тонкие черты лица искажает ужас. Ладонь замирает в паре сантиметров от ее лица. Черт, я чуть было не ударил женщину, даже, если она и не заслужила этого высокого звания. Тяжело дыша, отшвыриваю от себя Аннабель, потирая оцарапанные запястья.

— Слабак, — доносится до меня ее полный презрения голос. — Кертис бы вмазал мне, не раздумывая, а потом бы за волосы стащил вниз.

— Это то, чего ты хочешь? — резко спрашиваю я, поправляя рубашку. — Не спорю, другого ты не заслужила, но если подобное отношение тебе привычнее…

— Прекрати говорить так, словно имеешь право чего-либо требовать. Ты ничего не знаешь обо мне! — истерично визжит Аннабель. Я непроницаемо и невозмутимо смотрю на нее, полностью взяв под контроль свои эмоции.

— Мне и не нужно ничего знать, Бель.

— Не называй меня так!

— Ты сделаешь то, что я прошу, Бель, — с нажимом продолжаю я. — И мне не придется бить тебя и таскать за волосы. Сама сделаешь. И со временем тебе понравится.

— Знаешь, что мне понравится, выродок? Плясать на твоей могиле.

— Пока я жив, Бель. Жив и здоров. И ты здесь, в этом доме будешь выполнять мои приказы. Не заставляй меня озвучивать то, что ты и так знаешь. Я контролирую твои финансы. Или ты думала, что, передав мне этот гребаный дом с сомнительным удовольствием лицезреть тебя в нем ежедневно, Логан не предоставил доступ к твоим счетам? Сколько стоят ежедневные услуги визажиста, стилиста, диетолога и фитнес тренера? А пластического хирурга и косметолога? А дизайнерские шмотки, которые ты любишь покупать? И да, я знаю, о любовном гнездышке на Бродвее. Как долго твой любовник Гай Роджер будет ждать тебя, прежде чем найдет другую стареющую дуру, готовую платить за секс?

— Ты не посмеешь! — побагровев от ярости, сквозь зубы шипит Аннабель.

— Еще как посмею. Я запру тебя здесь, изъяв все спиртное, одежду и драгоценности, в одном только халате, который на тебе, посажу на супердиетическое питание, и посмотрим, насколько хватит твоего упрямства, — невозмутимо озвучиваю «радужные» перспективы. Взгляд женщины мечется по моему лицу, в поисках неуверенности или бравады.

— Ты не можешь меня заставить любить его, — вздёрнув подбородок, вызывающе произносит Аннабель. Я отрицательно качаю головой, глядя на нее с бесконечным призрением и брезгливостью.

— Нет. Но я могу заставить тебя притвориться, и я уверен, что ты справишься с этой ролью не хуже, чем с той, что исполняешь сейчас.

Усталый, полный негодования вздох срывается с губ женщины и понимаю, что она сдалась. Покачав головой, Аннабель запускает пальцы в спутанные волосы, с бессильной злобой глядя на меня.

— Тебе повезло, что ты не знал его, — говорит она сдавленным потерянным голосом. И я сразу понимаю, что речь о биологическом отце. — Что тебе не довелось жить рядом с этими животными, считающими себя королями мира. Он все у меня забрал, а взамен я получила больного недоумка и клетку, из которой выберусь только дохлой.

— Мне неинтересно, каким был Кертис Морган. И да, мне повезло, что я его не знал. И нет, твой сын не больной недоумок. Если бы ты не была такой ослепленной ненавистью эгоисткой, ты бы увидела, какой он умный и замечательный парень с тонкой душевной организацией. Если ты хотя бы раз откроешь глаза, то возможно поймешь, что я не наказываю тебя, а даю шанс на другую жизнь. Только от тебя зависит, какой будет твоя клетка. А теперь одевайся и спускайся вниз. Я подожду тебя за дверью.

Это был сложный вечер. Ужин тянулся бесконечно. Аннабель подчинилась, но я видел ее насквозь, ощущая исходящую от женщины ярость и агрессию. Она вымученно улыбалась и была достаточно вежлива с Джошем, который, как всегда в ее присутствии, закрывался и мямлил. На что я рассчитывал? Что смогу силой заставить испытывать чувства, которыми она была обделена природой? Или, что со временем она смирится с новой ролью и вживется в нее? Я не знаю. Просто делаю то, что подсказывает мне интуиция. Если я полюбил Джоша, узнав его лучшие стороны, то и она сможет, несмотря на все свое сопротивление. Призрение Аннабель к сыну это своего рода защитная реакция. Она чего-то боится или стыдится, или испытывает чувство вины. Ненависть и равнодушие не рождаются на пустом месте. Всему есть причина. И решение. Рано или поздно Аннабель устанет сражаться и примет его. Сразу после ужина, я позволил Саре отвезти Джоша в его комнату, оставшись наедине с Аннабель. Между нами состоялся длинный разговор. Я перечислил новые условия и правила, касающиеся ее взаимоотношений с сыном. Женщина выслушала бесстрастно и отрешённо, ни разу не пытаясь поспорить или оскорбить меня. Я не настолько наивен, чтобы поверить в то, что она смирилась и станет беспрекословно следовать моим указам, но и откровенно игнорировать выставленные требования не осмелится.

— Мне будут докладывать о каждом твоем шаге и слове, Бель. В твоих интересах сделать все, чтобы бы я остался доволен, — сухо подвел я итог всему сказанному. Аннабель подняла на меня пустой равнодушный взгляд.

— Ты думаешь, что способен научить меня жизни? Меня? — горькая усмешка скривила губы женщины. — Ты просто глупый мальчишка, не осознающий, в какое дерьмо вляпался. А когда поймешь, станешь таким же, как мы все. Мне жаль тебя, Джером.

— Мне тоже жаль тебя, Аннабель, — холодно отвечаю я, вставая из-за стола. — Доброй ночи.

— Надеюсь, что тебе приснится, как я танцую на твоей могиле.

— Скорее, как душу тебя собственными руками, — ухмыляюсь я. — И получаю от этого болезненное удовольствие.

— Кертис сказал бы то же самое.

— Значит, у нас все-таки есть что-то общее, Бель.

— Гораздо больше, чем ты думаешь.

Как бы скептично я не относился к словам Аннабель Морган, уснуть мне этой ночью действительно не удалось. Слишком много мыслей крутилось в голове, которые гнали прочь мой сон. Звонок Зака с долгожданными и тревожными новостями; противостояние с Аннабель, продемонстрировавшей свою ожесточенность; затянувшийся ужин, вымотавший мои нервы; гнетущее ощущение, дурным предчувствием стягивающее внутренности. Оставив бесплодные попытки забыться сном, я оделся и отправился бродить по дому, который возненавидел с той минуты, как впервые переступил порог.

Сам не замечаю, как оказываюсь у той самой комнаты на цокольном этаже, где меня продержали взаперти неделю. Мое личное чистилище, перед полным погружением в ад. Я вышел оттуда другим человеком, оставив внутри отчаянно жаждущего спасения семнадцатилетнего парня. Если бы мне довелось сейчас взглянуть ему в глаза, чтобы бы я сказал? И есть ли какой-то смысл в словах, когда чернота, которую я призывал тогда, чтобы уничтожить слабость и пустые надежды, с каждым днем все сильнее опутывает меня плотным клубком? Испытываю ли я сожаление? Как далеко готов зайти? Вопросов бесконечное множество, и я не знаю ответов на большинство из них.

Зачем ты здесь, Джером? Не терпится взглянуть в глаза призраку? Почему сейчас? Что ты хочешь найти в этом карцере?

Я не знаю, черт возьми. Может быть, я нуждаюсь в том, чтобы вспомнить, с чего все началось, позволить испепеляющему гневу снова напитать мой разум, ощутить дыхание ненависти. Каждая мышца моего тела напрягается до предела, когда я нажимаю на металлическую ручку. Механический щелчок замка кажется оглушительным в гнетущей тишине. Темнота, спертый воздух, запах боли, ярости, отчаянья. Сердце неистово колотится, когда я прохожу внутрь. Ледяное дыхание обжигает легкие. Еще несколько шагов, разлетающиеся зловещим эхом в пустой комнате. Я замираю, слушая собственное дыхание и гулкое биение сердца. Мне не было страшно, когда Логан держал меня здесь, как загнанного в угол зверька, но сейчас мое подсознание дымится от ужаса, кричит и требует покинуть это место и никогда не возвращаться снова. Я должен побороть свой страх. Я не имею на него права. Закрываю глаза, прислушиваясь к ревущим во мне эмоциям, таким сильным, что я едва могу дышать, не испытывая боли. Я долбанный бушующий водопад, обречённый падать снова и снова в кипящее озеро дикого одиночества. Так много воспоминаний раскаленными иглами впиваются в мой мозг, ядовитым жалом пронзая старые раны. Металлический привкус во рту становится острым, не фантомным. Я слушаю голоса, которые шепчут сквозь года и время, рвут на части своей беспощадной нежностью, гневом, любовью. Слишком много, я шатаюсь, упираясь в стену, закрывая ладонями лицо.

«Я очень тебя люблю. Больше всех люблю. Никуда не уходи. Дождись, маленький мой. Я… вернусь.»

«Привет, я привезла тебе подарок. Ты хочешь посмотреть, что внутри?»

«Твой папа — полицейский. Он герой, ловит злодеев и сажает их в тюрьму.»

«Я полицейский, малыш. Я не герой. Это просто моя работа.»

«У тебя скоро появится братик или сестренка.»

«Двое, Стивен… Два эмбриона. Это Джером принес удачу в наш дом…»

«Подожди, Джерри, а твое желание?

«Джером… Помнишь стишок, который ты мне рассказывал в детстве?»

«Я наблюдала не за тобой. А за ней. У нее такие волосы… Белые, словно снег, и длинные. Как у принцессы, и сама она, как… Рапунцель. Если будете жениться, я хочу быть подружкой невесты. Так что жди, пока я вырасту. Лет пять жди.»

«Я тоже люблю тебя. Пообещай, что никогда не бросишь меня, Джером, что защитишь меня.»

«Ты Морган, Джером. Сейчас тебе это ни о чем не говорит. Но когда-нибудь ты будешь носить своё имя с гордостью.»

«Катись к черту, ты сумасшедший сукин сын.»

Кажется, последнюю фразу я произношу вслух хриплым ожесточенным шепотом. И повторяю громче, увереннее:

Катись к черту, ты сумасшедший сукин сын.

Гори в аду за все, что ты сделал. За то, что нашел меня, вырвав из любящих объятий родителей и брата с сестрой. За то, что разрушил все, что мне было дорого. За то, что передал мне свой отравленный ген ненависти и злобы. За то, что я никогда не стану прежним.

Где-то совсем близко раздается тихий всхлип, и я с нарастающим напряжением понимаю, что он принадлежит не мне. Весь обращаюсь вслух, пытаясь рассмотреть что-то в кромешной тьме, рассекаемой небольшим лучом света, проникающего через приоткрытую дверь. И вздох повторяется. Едва различимый, безжизненный, напоминающий предсмертный хрип раненого животного. Холодное липкое чувство охватывает все мое тело. На негнущихся ногах прохожу к двери, распахивая ее шире, позволяя свету из коридора заполнить небольшую комнату.

Я не сразу увидел ее. Мои воспаленные глаза и измученное бессонницей сознание отказывались верить и воспринимать реальность. В два прыжка я оказываюсь возле кровати, на которой когда-то прощался со своими иллюзиями. Теперь это Лиен, она лежит поверх покрывала, свернувшись в позу эмбриона. Ее поверхностное дыхание с мучительными паузами срывается с губ. Я беру ее голову в ладони, глядя в бескровное лицо, обтянутое прозрачной сухой холодной кожей. Мой взгляд в поисках повреждений скользит вниз по скрюченному застывшему телу. Как она здесь оказалась. И когда?

— Лиен, — зову я хриплым, севшим от волнения голосом. Она не отзывается. Делает еще один рваный вздох, который дается с явным мучением. Нужно вытащить ее отсюда, из этого холодного склепа, позвать на помощь. Резким движением поднимаю худое легкое тело, и она внезапно открывает свои глаза, впиваясь пальцами в мое плечо с неожиданной силой. Белки, покрытые красной сеточкой сосудов, воспалены, губы покрыты сухой коркой. Она выглядит обезумевшей от ужаса и боли. Хрипит, мотая головой, растрачивая последние силы.

— Тише, Лиен. Это я. Помогу тебе. Не двигайся, — умоляю я, быстрыми шагами направляясь к выходу.

— Нет… нет… — ее голос почти неразличим, но я слышу и чувствую отчаянный протест. Сжимает мое плечо сильнее. — Мне не поможет…никто… — хриплые отрывистые слова. Лиен не в себе.

— Я вызову врача. Все будет хорошо, Лиен, — уговариваю я ее, выходя в коридор. Она жмурится от яркого света, судорога проходит по ослабевшему телу, несколько быстрых вздохов, и из груди Лиен вырывается жуткий хрип. Я с отчаяньем смотрю в ее исказившиеся черты лица, пытаясь найти в них проблески жизни и не нахожу. Ледяной пот стекает по спине, руки, которыми я держу ее, согревая ледяное тело своим, дрожат от напряжения. Нет, этого не может произойти. Не сейчас. Она не умрет на моих руках. Только не так.

— Скажи мне что произошло, Лиен? Кто? Кто? — рычу я, требуя ответа, объяснения, наклоняясь к ее лицу, глядя в бесцветные застывающее глаза. Черт возьми, я знаю этот взгляд… Гребаный кошмар, когда это закончится?

— Кто! — мой голос срывается на крик. Отсутствующее выражение в сужающихся зрачках на долю секунды проясняется. Она узнает меня, или мне только кажется.

— Обещали мне…Не должна говорить. Купидон… Нельзя было начинать…. — невнятное бормотание срывается с потрескавшихся губ, когда очередная судорога заставляет изможденное тело содрогнуться в моих руках. Ее рука безвольно опадает. От потрясения теряю дар речи. Выражение неимоверной муки в распахнувшихся глазах и следом тень облегчения смягчает черты лица Лиен. Она расслабляется, не отрывая от меня своего взгляда, который тускнеет, гаснет, выключается. Ее тело тяжелеет, еще один вздох приподнимает грудь, и девушка затихает. Я все еще надеюсь, что она просто отключилась, потеряла сознание, что квалифицированные врачи, обслуживающие семью Морганов, совершат чудо, вдохнув жизнь в неподвижное тело…

Через полчаса все заканчивается. Реанимационные действия не приносят никакого эффекта. Медики бесстрастно констатируют смерть, и, поместив тело Лиен в черный пакет, увозят в морг. В гостиной собираются все обитатели «Замка Дракулы». Горничные, скорбно молчат, выстроившись вдоль стены. Аннабель всем своим видом демонстрирует, насколько ей неинтересна суматоха вокруг «какой-то шлюхи», кутаясь в длинный шелковый халат и выкуривая одну сигарету за другой. Из постели не подняли только Джоша, чтобы лишний раз не тревожить его сверхчувствительную психику. Местный шеф полиции собственной персоной прибывает через сорок минут после случившегося в сопровождении одного единственного офицера. Никто не спешит осматривать место преступления, не опрашивает свидетелей, не задает ни одного вопроса об обстоятельствах, при которых Лиен была обнаружена. Черт, даже имя ее ни разу не произносится вслух. У купленных девушек нет имен, кроме тех, что им дали владельцы, нет прошлого, нет родственников, которым придет печальная весть. Смерть купленных девушек не расследуют, их хоронят в безымянных могилах и забывают, как досадное недоразумение. Несколько тысяч долларов и проблема решена. Шеф полиции вежливо улыбается, пожимая мне руку, прежде чем покинуть дом.

— Приятно иметь с вами дело, мистер Морган. Всегда к вашим услугам, но постарайтесь пересмотреть систему наказаний, — произносит он с понимающей ухмылкой. Я с трудом сохраняю невозмутимое окаменевшее выражение лица, кивая на прощание прикормленному еще Логаном копу. Дворецкий закрывает за стражем порядка дверь, и я оборачиваюсь к застывшим домочадцам со скорбными лицами. Сохраняет спокойствие только Аннабель. Она уже успела вооружиться стаканом с внушительной порцией виски.

— У меня есть к вам пара вопросов, — бесстрастно произношу я, обращаясь к собравшимся.

Я мог бы переложить внутреннее расследование на Рони Брекстона. Но… черт, это Лиен. Тихая, кроткая, покорная, никому не мешающая, незаметная, милая Лиен. Мне нужно понять, что с ней произошло. Она не заслужила такой смерти. Не заслужила такой жизни. Во время последнего разговора Лиен вела себя странно, явно хотела что-то сказать, но не осмелилась. И вновь всплывший мифический Купидон. Я не верю в подобные совпадения. Даже если это был предсмертный бред или мне послышалось, моя интуиция подсказывает, что одна из версий, изложенных Ребеккой Томпсон, может оказаться правдивой. А возможно и все сразу. Смерть Лиен — не случайность. Это предупреждение.

— Все в порядке, Джером? — обеспокоенно спрашивает Кайли, поставив передо мной третью кружку кофе за утро. Оторвав напряженный взгляд от монитора, я натянуто улыбаюсь, потирая переносицу. Нихрена не в порядке, Кайли. Мне необходимо хотя бы три часа полноценного сна, но в гребаном графике ни одного окна.

— Все в порядке. Немного болит голова, — вежливо отвечаю я.

— Я могу принести аспирин и стакан воды. Кофе плохой помощник в борьбе с мигренью, — Кайли стоит у меня над душой, сложив руки на груди. Я просто хочу, чтобы она ушла.

— Не беспокойся, я слишком молод для мигрени, — попытка иронии проваливается, и я вижу, как девушка неодобрительно поджимает губы.

— В любом возрасте необходимо заботиться о своем здоровье, Джером!

Да, черт, именно твоих нотаций и наставлений мне не хватает для полного счастья. Давай, мисс Грэм, не стесняйся, зачитай мне лекцию о здоровом образе жизни.

— К собранию все готовы? Проследи, чтобы не было опаздывающих, — свожу разговор в деловое русло. Кайли понимает без слов, кивает и быстро удаляется из кабинета, оставляя шлейф недовольства. Быть объектом чужого беспокойства и опеки приятно, но бывают исключительные случаи, когда хочется послать на хер всех вместе с их добрыми намерениями и заботой.

Чертов мобильный разрывается, не глядя на экран, я знаю, что это Зак. Я сбросил уже три его вызова, разбираясь с последним графиком продаж. Бросаю взгляд на часы на запястье. У меня две минуты. Настырный ублюдок.

— Говори быстро, Зак. Если ты по поводу денег, то тебе их должны были доставить утром, — резковато отвечаю я.

— Деньги получил. Все в порядке. А что с голосом? Бессонная ночка выдалась? — мне хочется швырнуть телефон в стену. Смотрю на отдающую сюрреализмом картину Джоша, на стене, чтобы отвлечься от негативных мыслей и желаний. Обычно это работает, но сегодня я на взводе, на пределе своих энергетических запасов.

— Не юли. Мы оба знаем, что ты в курсе, — я откровенно груб, но мне плевать. Зак Морган не реагирует, словно ему тоже глубоко начхать на мое нежелание поднимать озвученную тему.

— Хотелось бы знать подробности. Лиен была милой птичкой, которой очень нравилась ее клетка. Не могу поверить, что ее больше нет с нами, — в притворном сожалении произносит Зак. Лицемерный говнюк. Да, ты даже лица ее не помнишь. — Тебе удалось выяснить, что произошло?

Я понимаю, что Зак не отстанет. Вопрос с властями решен, это все, что его должно волновать. Но засранец хочет посмаковать детали, поглумится над памятью погибшей.

— Несчастный случай, — сухо произношу я. — Лиен зашла в комнату на цокольном этаже. Дверь захлопнулась, сработал замок, и выйти она не смогла. Никто ничего не видел. Девушку не хватились за два дня. В эту часть дома заходят редко, стены в комнате звуконепроницаемые. Смерть наступила от обезвоживания и истощения. Это единственная версия, которая в настоящий момент существует.

— Насколько я помню, там была ванная комната, туалет. Она что не могла попить воды из-под крана? А ты зачем туда поперся? Ностальгия замучила? — сыплет вопросами Зак, которые порождают во мне сомнения и его непричастности. Наше сотрудничество вовсе не гарантирует, что отпрыск Логана не играет сразу за две команды.

— Первое, что я проверил — наличие воды в трубах, и они оказались перекрыты.

— Ты веришь в случайное совпадение?

— Нет. Я не верю, что никто из обслуживающего персонала не хватился Лиен, но на записях с камер четко виден момент, когда девушка зашла в комнату, легла на кровать и больше с нее не вставала.

— Самоубийство?

— Я не знаю. Слишком изощренный и жестокий способ для того, чтобы лишить себя жизни, не находишь? — я отвечаю на его вопросы с единственной целью, понять, что именно ублюдок пытается выведать у меня. Мои подозрения на его счет только укрепляются.

— Она была еще жива, когда ты нашел ее. Ничего не успела тебе сказать? — очередной вопрос задан нарочито небрежным тоном. Пожалуй, не стоит упоминать загадочный препарат под названием «Купидон». Чем дальше, тем интереснее и запутаннее история. Понятия не имею, как с элитным витаминным комплексом, снятым с продаж, может быть связана Лиен, но рано или поздно я докопаюсь до правды.

— Бессвязный бред, Зак, — отвечаю я нейтрально. — Она не хотела, чтобы я ей помог, и думаю, даже не узнала меня. Лиен была не в себе, — и это абсолютная правда.

— Нервное помутнение рассудка? — предположил Зак.

— У тебя имеются другие версии? Могла она владеть какой-либо опасной информацией? — откровенно бравирую я. Мне нужна его реакция, способная выдать истинные эмоции.

— Шлюха? Ты смеешься? — слишком резкое отрицание. Очевидно, Зак что-то скрывает и знает больше, чем пытается показать. — Какой информацией она могла владеть? Ее подарили твоему отцу по случаю его освобождения. Он даже не был причастен непосредственно к покупке.

— Не вижу повода для веселья, — на этом стоит подвести черту. — Если у тебя все, то я должен заняться текущими делами.

— Не смею больше отвлекать. Кстати, поздравь меня, дорогой кузен, — самодовольно заявляет Зак.

— Ты все-таки женишься? — снисходительно интересуюсь я.

— Нет, я забил долгожданный гол. Теперь планирую передать эстафету приятелям.

— Ты омерзителен, Зак. Я сообщу Кайли о твоих планах, — резким тоном обещаю я.

— Брось, — насмешливо бросает Зак. — Она не поверит. Влюбленные женщины слепы. Я ее идол. И она сделает все, что я скажу. Теперь у меня точно все.

— Не думай, что тебе сойдет с рук то, что ты задумал.

— Попробуй остановить, — хмыкнув, Зак отключается.

Я потираю сдавленные головной болью виски, размышляя, можно ли ненавидеть извращенного неугомонного Зака Моргана сильнее, чем в эту минуту. И когда в кабинет снова заходит Кайли, я не могу не испытывать острого разочарования глядя на ее симпатичное личико. Как можно быть такой наивной и доверчивой? С ее-то мозгами и уровнем интеллекта?

— Помолвка вовсе не означает то, что он поведёт тебя под венец, Кайли. Ты совершила ошибку, — говорю сдержанным тоном, и ее лицо вспыхивает смущением, в глазах горит негодование. — Если я знаю, что Зак получил приз, как думаешь, кто является осведомителем?

— Ты следишь за мной? Собираешь сплетни? — возмущенно восклицает Кайли.

— Я похож на того, кто станет следить за собственной секретаршей? Что может подвигнуть меня на подобную глупость? — ее предположение могло бы повеселить меня в каком-то другом случае. Сейчас я раздражен и зол на нее.

— Откуда мне знать, — ее щеки горят огнем, жесты рваные, нервные. Сейчас я для нее враг номер один. Плевать. Главное засеять в ее душу зерна сомнения, которые просто обязаны пустить корни. — Зак — порядочный мужчина. Он говорил с моими родителями. Между нами все уже решено.

— Ты еще одна глупышка, которую он обвел вокруг пальца ради спортивного интереса. Я думал, что ты умнее, Кайли, — в моем голосе сожаление, но мне не удается пробудить в оскобленной девушке здравый смысл. Морган прав. Она ослеплена им. Влюблена и отказывается снимать розовые очки.

— Я счастлива с ним. Ты его совершенно не знаешь. Зака никто не понимает. Даже собственный отец. Он нуждается во мне точно так же, как я в нем. Ни тебе рассуждать о морали, Джером.

— Что? — изумленно смотрю на разъяренную фурию, готовую сражаться за своего рыцаря со всеми, посмевшими бросить в него камень. — Ты хочешь меня в чем-то упрекнуть?

— Ты забываешь, что я исполняю все твои поручения, включая личные. Я уже потеряла счет отправленным букетам, которые крайне редко доставляют по одному и тому же адресу. И имена в открытках тоже всегда разные. И после я должна верить твоим словам о спортивном интересе Зака?

— Придется поверить, Кайли. Я освобождаю тебя от выполнения личных просьб, ими займется кто-то другой, способный держать свое мнение и любопытный нос в рамках деловой компетенции, — резко выговариваю я, вставая из-за стола и поправляя пиджак. А какое мне собственно дело до морального облика секретарши? Вот что происходит, когда пренебрегаешь субординацией и начинаешь видеть в подчинённой не только первоклассного сотрудника, но и личность, достойную уважения.

— Извини, Джером. Я не должна была лезть в твою личную жизнь. Больше такого не повторится, — с неожиданным раскаяньем говорит девушка, кусая от волнения губы.

— Мы опаздываем, Кайли, — холодно отвечаю я, направляясь к двери. — Я прослежу, чтобы не повторилось.

После планового совещания, до глубокого вечера я провожу встречи с крупнейшими инвесторами, которые требуют моего личного присутствия. Мне удается заключить несколько выгодных контрактов, которые выведут компанию на качественно новый уровень. Расширяя связи, я укрепляю собственную деловую репутацию, и чтобы не облажаться, обязан быть максимально острожным и внимательным. У меня нет права на ошибку. Особенно сейчас. Совсем скоро я буду готов к крупным ставкам. Осталось только запастись терпением и тщательно подготовиться к главному противостоянию в моей жизни.

Вечером я встречаюсь с Грантом Эвереттом на нейтральной территории без сопровождения Рони. Я иду на осознанный риск, вызванный необходимостью. Эверетт — коллега и друг моего отца. Он часто бывал у нас дома. Его уволили из полиции сразу после того, как Стивен Спенсер попал под программу защиты свидетелей. Сейчас Грант владеет собственным независимым детективным агентством и испытывает такое же отвращение к коррумпированным властям, как и я. Мы начали сотрудничать два года назад, и с тех пор Грант еще ни разу меня не подвел. Эверетт — тот самый «мой человек», который проверяет подноготную моих сотрудников и бизнес-партнёров, подбирает людей в службу безопасности «Бионик». И он единственный человек, с которым я веду дела лично.

— Рад снова видеть тебя, Джером. Чем могу быть полезен? — приветствует меня Грант, пожимая руку.

— Мне необходима информация по препарату Купидон, разработанному в научно-исследовательских лабораториях Медеи, — перехожу сразу к делу. — Он был запущен в продажу и быстро снят с производства. Имеются неподтвержденные данные, что это витаминный комплекс для женщин, обладающий особыми свойствами.

— Звучит интригующе, — кивает Эверетт. — А что предположительно с ним не так?

— Возможно, в его состав входили запрещенные вещества. Проще говоря, Купидон — наркотик нового поколения, который распространялся в узких кругах. Предположительно Кертис Морган был причастен к его распространению уже после запрета на выпуск.

— Если все обстоит именно так, то дело будет непростым, Джером, — по испещренному морщинами лицу мужчины пробежала тень.

— Я понимаю, Грант, — с пониманием киваю я. — Риск будет оплачен. Если почувствуешь опасность, сворачивай расследование.

— Я тебя понял. Сделаю все от меня зависящее. Как только появятся первые результаты, я с тобой свяжусь.

— Спасибо, я могу доверить это дело только тебе. Будь осторожен.

— Не волнуйся. Я всегда максимально бдителен.

Еще одно рукопожатие, и мы расходимся в противоположные стороны.

Я еду в нелюбимый дом, пребывание в котором терплю исключительно ради Джоша. Сегодня я намерен отоспаться за предыдущие несколько суток. На душе все еще тяжело из-за внезапной смерти Лиен. Не могу отделаться от чувства вины за случившееся. Ее последний визит снова и снова мелькает в моей голове, как заезженная кинопленка. Что она хотела сказать? И почему не осмелилась? При чем тут Купидон? И, наверное, самый главный вопрос — что с ней произошло? Я несколько раз пересматривал записи с камер наблюдения. Никто не принуждал девушку войти в комнату. Лиен сама зашла, захлопнула дверь, легла на кровать и ни разу не попыталась встать с нее. Иначе, как с внезапным приступом безумия я связать ее поступок не могу. В течение нескольких дней я получу результаты посмертного вскрытия, но больше, чем уверен, что никаких следов посторонних веществ в ее крови обнаружено не будет. Даже если ее отравили тем самым Купидоном, тот, кто это сделал, позаботился о том, чтобы замести следы.

В гостиной я к своему удивлению застаю Джоша и Аннабель, за огромным обеденным столом. Брат выглядит воодушевленным и счастливым, Бель снова пьяна, но сносно справляется с ролью, за которую платить придется мне.

— Ты опоздал, — вместо приветствия заявляет Аннабель, прикладываясь к стакану с виски.

— У меня были дела, — сообщаю я бесстрастно, занимая свое место за столом. Смягчаю губы в улыбке, глядя на брата. — Как ты провел свой день, Джо?

— Доставили кувшинки Моне. Я думаю, что Джош рисует лучше, — жизнерадостно сообщает парень. Аннабель обескуражено смотрит на сына.

— В твоем присутствии он почти не заикается, — замечает женщина. Я одариваю ее тяжелым взглядом. — А со мной даже не разговаривает.

— Может быть, ты недостаточно интересный собеседник? — я лукаво подмигиваю Джо, и тот расплывается в широкой улыбке.

— Мама читала мне «Трех мушкетёров». И возила на прогулку. Она вела себя хорошо, — непосредственно сообщает он. Бель багровеет от ярости, но молчит, испепеляя меня взглядом. Я небрежно пожимаю плечами.

— Я же говорил, что она хочет исправиться. Ты не должен стесняться Аннабель, Джош. Говори все, что думаешь, она с удовольствием выслушает. Ты показал ей свои работы?

— Оставил на завтра. Их слишком много. Хочу, чтобы мама увидела все.

— Жду с нетерпением, — мрачно шипит Аннабель. Джош слегка хмурится, наблюдая за ее реакцией, со свойственной парню проницательностью. — Уверена, что они замечательные, Джо, — выжимает из себя улыбку Бель.

— Я рад, что у вас все отлично складывается, — произношу удовлетворенно. — Завтра я, возможно, приду еще позже. У меня незапланированная поездка. Аннабель, я могу рассчитывать на твое благоразумие?

— Неужели ты умеешь не только требовать, Джером? — в голубых глазах мелькнула насмешка.

— А ты не всегда ведешь себя, как ядовитая гадюка. Тебе не стоит так много пить. Алкоголь плохо влияет на состояние кожи. К тому же ты уже не молода. Стареющая алкоголичка — что может быть печальнее?

— Оскорбление матери в присутствии сына не самый лучший способ для налаживания семейных связей, — парирует женщина, высокомерно вскидывая голову. Чувство собственного достоинства ей не чуждо. Это хороший признак.

— Ты помнишь, что у тебя есть сын, — замечаю с улыбкой. — Горжусь тобой, Аннабель. Но все-таки не забывай, что я внимательно за тобой наблюдаю.

Четыре дня… Четыре дня я не видел Фей, не прикасался, не ощущал кожей, не слышал ее голос, не забывался в грешном безумии нашей страсти, вспыхивающей при каждом столкновении взглядов. Мои эмоции и контроль пасуют перед Фей, я не думаю, не пытаюсь быть острожным, я беру то, что она дает, и получаю еще больше, но насыщение не приходит. Фей держит меня своими хрупкими руками, крепко, намертво, так как никто и никогда больше не сможет. И я понятия не имею, как ей удается, и почему именно она, а не любая другая. Ни годы, ни новые лица не стерли ее след в моем сердце. Я сам выбрал Фей и не смог отпустить. Может быть, я немного мечтатель, хотя и далеко не романтичный герой, грешный и циничный, испорченный и развращенный, но мне хочется быть кем-то другим в ее лазурных глазах. Территория Фей — это мой билет в счастливое прошлое, убежище от неприглядной реальности, жесткости, усталости и сложностей, от ненависти, собственного несовершенства и безумия этого мира. Рядом с ней я верю, что для меня еще есть надежда, шанс, рядом с ней я забываю о том, что живу в постоянном состоянии холодной войны с самим с собой и с людьми, которых считаю врагами. Мне мало ее, всегда мало и с этим невозможно ничего поделать. Слишком поздно для правильных поступков и размышлений. И если она мой рай, то я для нее главный источник опасности. Не знаю, как защитить Фей и оставить себе. Эгоистично, цинично, несправедливо — я никогда не сделаю ее счастливой. Рядом со мной крах, смерть и слезы. Я не имею права звать Фей с собой в тот путь, который выбрал, но я не спрашиваю, не оставляю выбора. Я просто беру. Она моя, и другого варианта событий быть не может.

Так легко рассуждать о самопожертвовании тем, кто никогда не испытывал настолько сильных чувств, что одна мысль о том, чтобы оставить ее, тем самым защитив от опасности, причиняет дикую разрывающую боль. Невыносимую, жестокую, беспощадную. Я не смогу.

Когда страсть, нежность и любовь объединяются в одно целое, происходит нечто невообразимое и бесконечное, единое, нерушимое, нуждающееся в постоянной подпитке, насыщении. Зависимость от любви гораздо сильнее всех остальных. И у нее нет аналогов, ее нельзя заменить чем-то другим. Ощущения, которые она дарит, невозможно перепутать, копировать, подделать. Нельзя отказаться, хотя бы раз попробовав на вкус.

Четыре дня… Чувствую себя обворованным, замерзшим, одичавшим и голодным, хотя и успел перекусить очаровательной Беккой Томпсон. Стыд, сожаление? Нет. Чувство вины? К черту. У Фей нет соперниц. Она неповторимая и единственная в моем сердце. На хрен шаблонные установки. Я пишу собственную реальность, устанавливая границы допустимого, и меняю правила.

Однажды я стану верным мужем. Идеальным, правильным… когда-нибудь.

А сегодня я… Сегодня я открываю дверь квартиры Фей своими ключами. Руки дрожат, сердце стучит набатом, тело каменеет от напряжения. В крови разливается горячее предвкушение. Я не позвонил ей ни разу после последнего сообщения, отправленного из бара отеля, где я расслаблялся в компании с мисс Томпсон. Фей будет злой, обиженной и очень страстной.

В квартире тихо. В гостиной приятный полумрак. Неужели спит? Придется разбудить, растревожить, совратить сонную, теплую, сладкую. Бросаю пальто на диван, обтянутый белым мягким материалом и прохожу в спальню. В окна стучит дождь. Кромешная тьма. Иду вслепую к кровати и нахожу Фей наощупь. Мечты сбываются. Шелковые простыни, нежная теплая кожа, мирное дыхание. Фей безмятежно спит, зарывшись лицом в подушку. Скидываю на пол пиджак и дрожащими от нетерпения руками переворачиваю Фей на спину. Обхватываю ладонями ее лицо и впиваюсь в нежные губы. От неожиданности девушка вскрикивает, и я проникаю языком в мятную полость рта. Она упирается в мою грудь, вяло пытаясь отстраниться, но куда там. Навалившись сверху, фиксирую тонкие запястья над головой одной рукой, продолжая неистово пожирать ее губы. Коленом раздвигаю стройные ноги, и вдавливаюсь между ними каменной эрекцией. Долбаные брюки, надо было снять их еще в коридоре. Хочу чувствовать ее кожу. Свободной рукой жадно блуждаю по вздымающейся груди девушки, потирая соски сквозь шелковую комбинацию. Они мгновенно твердеют, упираясь в раскрытую ладонь, узнавая, приветствуя ласку их заклинателя. Дыхания не хватает, и я отрываюсь от губ Фей, чтобы проложить влажную дорожку поцелуев вдоль ее шеи, прикусываю мочку уха.

— Извини, малыш, но я жутко голодный, — простонал хрипло, расстегивая ремень на брюках.

— Твой ужин остыл еще четыре дня назад, — отзывается она, дергая запястья и выгибаясь. О, черт, это то, что нужно. Потрись об меня, малышка.

— Я разогрею, — ухмыляюсь я, спуская вниз брюки вместе с трусами. Освобожденный изнывающий от потребности член дёргается от соприкосновения с горячей кожей ее живота. Опираясь на одно колено, забираюсь ладонью под шелковую рубашку Фей, одновременно задирая ее до талии, пальцами сжимаю твердую вершинку, срывая с губ девушки прерывистый вздох.

— Ты невыносимый эгоист, Джером. Я ужасно злая на тебя, — возмущенно выговаривает Фей. Отпускаю нежную грудь и веду пальцами вниз, замирая в миллиметре от чувствительного бугорка.

— Я знаю, Фей, — смиренно бормочу, трогая кончиком языка ее губы. Провожу по верхней и жадно всасываю нижнюю, заставляя девушку вскрикнуть от легкой боли. Проникаю языком внутрь, ломая слабую оборону. Мучительно глубокий поцелуй лишает меня последней выдержки. Двумя пальцами накрываю пульсирующую волшебную кнопочку между ее ног и несильно надавливаю. Волна дрожи проходит по распростёртому подо мной телу. Глаза привыкли к темноте, и я вижу пылающее гневом запрокинутое лицо Фей, разметавшиеся по подушке серебристые волосы, длинную шею с трепетной ямочкой, натянувшую шелк призывно вздымающуюся грудь. Она потрясающе хороша и безумно, умопомрачительно сексуальна.

— Можешь злиться, малыш, или раздвинуть шире свои потрясающие ножки, — тяжело дыша в открытые припухшие губы, предоставляю выбор своей соблазнительной любовнице.

— Я не хочу. Убирайся, — хрипло возмущается Фей, и сдавленно стонет, стискивая зубы, когда я начинаю растирать круговыми движениями чувствительный комочек, одновременно вжимаясь горячим членом в низ ее живота. Борюсь с примитивной потребностью сделать все быстро и грубо, но чувствую, что проигрываю, когда, удерживая большой палец на пульсирующем клиторе, двумя другими проникаю внутрь и ощущаю, как влажные тиски сжимают меня в тесном бархатном капкане. Голодный стон вырывается из груди, и, отпуская запястья Фей, я сминаю освободившейся ладонью полную грудь. Она, в свою очередь, запускает свои пальцы в мои волосы и резко тянет назад.

— Нет, ты не можешь просто прийти посреди ночи, трахнуть меня, как шлюху, которую ты купил для удовольствий, — яростно выдает Фей, глядя мне в глаза неистовым горящим взглядом.

— Могу и трахну, — ухмыляюсь уверенно, ритмично двигая пальцами. Ее плоть принимает меня, но разум бунтует. — Расслабься, Фей. Тебе же приятно. Я знаю, что ты хочешь.

— Нет, — качает головой моя воинственная разгорячённая Фея. Я сгибаю пальцы, внутри ее лона, нащупывая уплотнившуюся, особо чувствительную точку и начинаю стимулировать быстрыми движениями. Протяжный стон, и вопреки брошенным словам, ее колени непроизвольно раздвигаются, предоставляя мне полный доступ к телу. Вот так, детка. То, что нужно. Мое собственное тело бунтует от подобной несправедливости. Рубашка прилипает к взмокшей от напряжения спине, но я не уверен, что в состоянии снять ее.

— Совсем не хочешь? — хрипло спрашиваю я, заглядывая в потемневшие пылающие глаза Фей. Она закусывает губы, и приподнимает бедра, когда мои пальцы начинают вбиваться в нее в бешеном ритме. Отпустив мои волосы, Фей запрокидывает руки за голову и впивается острыми коготками в наволочку на подушке. Наклоняясь, я прихватываю губами ее сосок, сжимаю зубами. Запястье немеет от усилий, которые прилагаю внизу, но оно того стоит. Пара минут и Фей выгибается, закрывая глаза и постанывая сквозь сжатые зубы, ее тело взрывается в оргазме, содрогаясь от мощных спазмов, заливая мои пальцы влагой, судорожно сжимая их внутри. Я могу кончить только от того, что вижу сейчас перед собой. Фей фантастически чувственна, совершенна. Я не даю ей опомниться, извлекаю пальцы из сокращающегося лона и заменяю их напряженным членом, делая мощный толчок бедрами, наполняя полностью и хрипло рычу, когда она плотно сжимается вокруг, позволяя ощутить весь спектр неповторимых ощущений от долгожданного проникновения.

— Бл*дь, Фей, свихнуться можно, — обхватываю пальцами точеные скулы и неистово целую в губы, трахая одновременно и языком, и членом в сумасшедшем ритме. Разгорячённая предыдущим оргазмом, который, не успев сойти на нет, снова набирает обороты, Фей больше не упирается, полностью сдавшись. Сделав небольшую паузу, я встаю на колени между расставленными бёдрами Фей, засовываю под ее попку пару подушек и снова вставляю в нее раскаленный орган, закинув длинные ноги на мои плечи и несколькими мощными толчками довожу нас обоих до черты, за которой время теряет свои свойства. Мы кричим, рычим и трахаемся, как животные. Без остановки. Без разговоров. Без пощады. Кончаем и снова бросаемся друг на друга. Злость благотворно повлияла на Фей, или она сильно соскучилась или и то и другое вместе, но эффект потрясающий. Пожар, разврат и полная анархия. То, что мы вытворяем, многих ввело бы в краску, но нам кажется естественным. Если терять разум и дуреть от похоти, то именно так, без лишних церемоний и смущения.

Но когда силы заканчиваются, Фей просто отстраняется, молча встает с кровати и направляется в душ. Без меня. И закрывается изнутри. Поганый знак. Хреново, очень хреново, черт. Не удалось ее задобрить. Сексом эту бестию не возьмешь. Придется придумать что-то еще. Проявить фантазию, так сказать.

Пока Фей плещется, я меняю постельное. И даже делаю нам обоим бутерброды, открываю бутылку красного вина, разливаю по бокалам. Расставляю все на столике перед кроватью. Запоздало жалею, что не купил цветы. Фей выходит в банном халате, розовая, свежая и источающая аромат цитрусового геля для душа. Ее взгляд строгий и непроницаемый останавливается на накрытом столике, потом поднимается к моему лицу.

— Твоя очередь, — произносит она сдержанно, кивая в сторону ванной комнаты. Я даже не спорю. Душ мне жизненно необходим. Поговорим после.

Водные процедуры занимают не больше пяти минут. Обернув бедра полотенцем, я возвращаюсь к Фей, которая упорно меня игнорирует. За время моего отсутствия она успела опустошить половину бутылки, но явно не подобрела. Бутерброды, кстати, злючка не тронула. Тяжело вздохнув, я сажусь рядом с Фей и потираюсь носом о ее влажные, пахнущие шампунем волосы.

— Я действительно был очень занят, малыш, — виновато оправдываюсь, положив руку на ее плечо и заключая в объятия. — Как мне исправить положение?

Она пренебрежительно фыркает, снова прикладываясь к бокалу с вином.

— Удиви меня, Джером, — заявляет Фей.

— Хочешь, поедем куда-нибудь вдвоем на пару дней? У меня выходные, — произношу я и тут же с сожалением добавляю. — Черт, я обещал Джошу отвести его завтра на оперу.

— У тебя есть время на всех, кроме меня. Только обещание, данные мне, можно не исполнять, забывать. А потом появляться, как ни в чем не бывало, — раздраженно выдает она, отталкивая меня.

— Фей, это же Джош. Ты сама понимаешь, — бросаю взгляд на насупившееся лицо. Не понимает. — Хорошо, я придумаю что-нибудь. Отправлю с ним Аннабель.

— Не нужно делать одолжений, Джером.

— И я не делаю. Я жутко соскучился. Ты мне необходима. Мы поедем в Лос-Анжелес, поселимся в самом крутом отеле, сходим на развязную вечеринку. Будем творить ужасно неприличные вещи, — я снова обнимаю ее за плечи. — Ты поедешь со мной?

— Я не хочу развязную вечеринку. Выберем культурное мероприятие. — после небольшой паузы, говорит Фей, подняв на меня потеплевший взгляд. У меня от души отлегает. Ну, вот и хорошо. Проблемой меньше.

— Ты больше не злишься?

— Злюсь. Но гораздо меньше, — в уголках ее губ зарождается улыбка и тут же гаснет. — Я с ума схожу, когда ты вот так пропадаешь, — признается Фей.

— Я тоже, милая, — прикасаюсь к ее щеке, лаская большим пальцем полные губы, истерзанные моими поцелуями. — Я думаю о тебе постоянно. Ты не одна страдаешь. Я не лгу тебе, Фей.

— Но и всей правды не говоришь, Джером. Твоя голова постоянно чем-то забита, и ты не хочешь делиться со мной, — она утыкается носом в мою шею. — Я всегда поддержу и выслушаю. Не забывай об этом.

Мы проснулись рано, несмотря на насыщенную изнуряющую ночь, измотавшую наши тела, но в то же время наполнившую энергией и удовлетворением. Я отвык от ощущения радости, покоя и теплоты, и Фей восполняла мне с лихвой утраченные за годы одиночества эмоции. Сделав пару необходимых звонков и освободив для нас целых два дня, я вытащил Фей на пробежку, хотя она пыталась отлынивать и еще поваляться в кровати. Пришлось проявить настойчивость, и девушка сдалась. После мы вместе приняли душ, стараясь не прикасаться друг к другу, иначе поездку пришлось бы отложить на следующий уикенд. Мне сложно остановиться рядом с Фей. Я словно с цепи срываюсь, добираясь до ее тела, не могу насытиться, словно одержимый, зацикленный на сексе подросток. Есть в ней что-то языческое, ошеломляющее, чувственное, пробуждающее во мне примитивные животные инстинкты. Я влюбился в нее еще мальчишкой, и спустя много лет мои чувства не изменились, не угасли, несмотря на вереницу других ярких и страстных красивых девушек, с которыми я проводил время и наутро забывал. И если в шестнадцать я не осознавал, почему, когда вижу Фей, мое тело и душа горят, то сейчас ответ мне известен. Он настолько очевиден и прост, что иногда кажется, словно я всегда знал и ждал только ее.

Пока Фей, сидя на одной половине огромной кровати с планшетом в руках, выбирает отель в ЛА, я на противоположной стороне, просматриваю почту в ноутбуке и одновременно связываюсь с пилотом частного самолета, заказывая вылет на одиннадцать утра, потом звоню Рони и говорю подъехать через час к дому Фей.

— Только не говори, что и в ЛА ты летишь с телохранителем, — краем уха послушав разговор, с недовольством бормочет Фей, сосредоточенно хмуря брови. К выбору отеля девушка отнеслась слишком серьезно. Я бросаю на нее ласковый взгляд, любуюсь ее не тронутым косметикой свежим личиком.

— Нет, он сопроводит меня только до аэропорта. Как твои успехи? Нашла что-нибудь? — любопытствую я, переводя взгляд на экран. Фей отрицательно качает головой. — Малыш, выбор зависит от того, куда ты хочешь пойти.

— Мне все равно, — пожимает плечами. — Мы можем, немного погулять, и вернуться в номер. А где мы будем гулять, не имеет значения.

— А как же Голливуд? Не хочешь сделать пару селфи на фоне знаменитых холмов?

— Я там была уже и не раз, — равнодушно отзывается Фей.

Теперь хмурюсь я, отвлекаясь от сортировки писем на срочные и те, что подождут до воскресения. Была и не раз? В Голливуде? Легенда о бедной девочке, которая была вынуждена уступить домогательствам Зака Моргана, слегка раскачивается и попахивает гнильцой.

— Мы могли бы тогда поехать в другое место. В Рим, Милан, Париж, Венецию, Амстердам? — небрежно перечисляю я.

— Лететь дольше, — небрежно пожимает плечами Фей, водя пальчиком по дисплею. — И там я тоже бывала. Люблю путешествовать.

— Правда? — мрачно спрашиваю я. — Одна или со своими спонсорами?

Фей поднимает голову, откидывая густую копну волос за спину. Ее взгляд прямой и спокойный, как лазурные воды безмятежного озера.

— Мы вроде договорились, что не будем вспоминать об отношениях, которые были у нас раньше, — напоминает она выговаривающим тоном. Внутри меня вспыхивает ярость и инстинкт собственника. Иногда я жалею о соглашении. Но никогда не поздно его отменить, не так ли?

— Ты говорила, что связалась с Заком, потому что едва ли с голоду не умирала. В Париж, Рим, и Амстердам голодные студентки не летают, — холодно произношу я. Фей озадаченно смотрит на меня, придвигаясь ближе. Ее пальчики ложатся на мое плечо, мягко массируя.

— Ты ревнуешь? Злишься, Джером? — лукаво улыбается она, глаза ее сияют, хотя мне, если честно, не до шуток. — Хочешь, чтобы я покаялась в грехах? А тебе не приходило в голову, что путешествовать я могла с родителями? Или тетей? Почему ты сразу думаешь, что я платила сексом за возможность увидеть самые красивые места планеты? Ты многих своих девушек возишь с собой по миру? — закусив нижнюю губку, Фей скользит ладошкой по моему прессу, прижимаясь грудью к напряженному бицепсу, обхватывает пальцами мой член через спортивные брюки, который мгновенно реагирует и твердеет под ее умелыми поглаживаниями.

— Нет. Никого. Ты первая, — отвечаю низким голосом и тянусь к ее губам, жадно поглощая. Не думаю, что ей стоит знать, о том, что мои путешествия ограничиваются рабочими поездками. Я уже говорил, что жизнь топ-менеджера вовсе не так радужна и полна соблазнов, как ее видят стоящие ступенькой ниже на социальной лестнице. Однажды… черт, как же задолбало меня это слово. Однажды, когда-нибудь. Хочу сегодня, сейчас.

— Ты выбрала отель? — отодвигаю ноутбук в сторону и усаживаю девушку на себя, рывком задирая ее футболку и сжимая ладонями идеальные груди.

— Да, и забронировала даже, — кивает Фей, раскачиваясь на моих бедрах, провокационно потираясь промежностью о выпирающую эрекцию.

— Отлично. У нас пятнадцать минут, — наклоняя голову, захватываю губами твердый сосок, и Фей призывно выгибается. Даже сквозь одежду я чувствую, какая она горячая между ног. — Снимай свои шортики, малышка.

Фей возбужденно хихикает, приподнимая попку и стягивая мешающийся лоскуток ткани, я, тем временем, спускаю вниз штаны, освобождая каменный член, который мгновенно обхватывают длинные нежные пальцы Фей. Она разворачивается ко мне спиной, и, приподнимаясь на расставленных коленях, направляет головку к влажному входу. Я нетерпеливо кладу ладони на ее бедра и рывком опускаю вниз, полностью погружаясь в нее. Со свистом выдыхаю сквозь сжатые зубы. Первое проникновение всегда самое острое. Удерживая одной рукой ее за талию, вторую кладу между хрупких выпирающих лопаток, нежно провожу вверх-вниз и немного наклоняю вперед, точно зная, что под таким углом попадаю по всем чувствительным местечкам Фей. Настоящий кайф. Лучший, что был в моей жизни. Такая нежная персиковая кожа, сладкая на вкус, совершенная. Ощущается, как бархат, шелковистая, тёплая. Снова рассеянно скольжу ладонью по ее спине и бедрам, наблюдая, как она неистово и в то же время грациозно движется на мне, гортанно постанывая. Я уже представляю, какими будут эти два дня. Надеюсь, мы оба сможем потом ходить, не морщась от боли. Она ненасытна, и ее энергия и страсть заразительны. Фей начинает двигаться быстрее, резче, впиваясь ногтями в мое бедро в поисках опоры. Ее упругая задница соблазнительно подпрыгивает, и я не могу оторваться от этого зрелища. Сминаю ягодицы, оставляя следы, несильно хлопаю, помогая Фей резкими толчками бедер. В какой-то момент мой обильно смазанный ее соками член выскальзывает из нее с влажным хлопком, и я направляю его обратно, и наклоняю Фей еще ниже, мощно вбиваясь в затерявшееся в удовольствии и утратившее свою активность тело. Еще одной шлепок по порозовевшей попке вызывает у Фей яростно шипение, а у меня хриплый смешок.

— Не нравится, малышка? — прерывистым шёпотом спрашиваю я. — А так? — раздвигая ягодицы, проникаю сразу двумя пальцами в другое отверстие. Фей возмущенно вскрикивает, но я с силой удерживаю ее на месте, продолжая глубокие толчки бедрами и пальцами. Я чувствую тот момент, когда она сдается, принимает двойное проникновение и подстраивается, расслабляясь полностью. Ее стоны становятся громче, мышцы лона сжимаю меня тисками, заставляя на мгновение потерять контроль и сорваться в совершенно дикий ритм. Фей застывает на мгновение, а потом срывается на крик, всем телом содрогаясь в оргазме. Откидываясь на меня спиной, она сжимает свои колени, усиливая испытываемое удовольствие. Я крепко держу ее, обхватив за талию, не позволяя слезть с моего члена, и делаю финальные проникающие движения, прежде чем выстрелить внутри ее тела горячей струей. Прикусываю солоноватую кожу на хрупком плече, продолжая инстинктивно двигаться внутри, и вздрагивая от наслаждения, пронзающего мой член, низ живота и сладкой болью отдающегося в пояснице.

— Джером, ты просто невыносимо испорченный парень, — произносит Фей, когда к ней возвращается способность разговаривать и дышать. — Боюсь даже спрашивать о том, как ты провел без меня семь лет. Но то, что не скучал, это точно.

— Вот и ошибаешься. Я скучал по тебе, — качаю головой, обнимая Фей обеими руками и нежно целую в шею, вдыхая мускусный запах нашей страсти.

— И трахался, наверное, от скуки. Со всеми подряд, — ворчит неугомонная ревнивица.

— Перестань. Все было не так, — лёгонько кусаю ее за ушком, пряча довольную улыбку. Никто не ревновал меня. Никогда. Я еще ни разу не был в отношениях, в которых от меня могли бы что-то требовать. Попытался один раз с мисс Фишер, и понял, что игра не стоит свеч. Я не подпускаю к себе людей. Фей первая, потому что… Просто первая и все.

— Ну, я же не идиотка, Джером, — Фей отстраняется и слезает с меня, сжимая бедра, но это мало помогает удержать влажные последствия бешенной и стремительной скачки, стекающие по ее ногам.

— Может, дело в том, что с тобой я хочу попробовать все, что только возможно? А не в моем бурном прошлом? К тому же тебе нравится. Скажи, что я не прав? — самодовольно улыбаюсь я. Фей открывает было рот для ехидного ответа, но случайно бросает взгляд на экран моего компьютера. В лазурных глазах вспыхивает ярость.

— Что еще за Филли? Я думала, ты делом занимаешься, работаешь, мать твою, а ты с какой-то красивой брюнеткой общаешься? Что за нахрен, Джером? — гневно требует ответа Фей, сверля меня возмущенным взглядом. Я быстро закрываю ноутбук, отодвигая его подальше.

— Грубость тебе не идет, Фей. Нам нужно в душ, я потом расскажу, кто такая Филли, — мягко говорю я, хлопая рассерженную Фей по заднице. — Шевелись, малышка, иначе опоздаем.

Через час мы вылетаем в Лос-Анжелес. В салоне кроме нас с Фей и двух стюардесс, заглядывающих, чтобы предложить напитки, никого нет. Все-таки в богатой жизни есть свои преимущества. Мы сидим в комфортабельных кожаных креслах, пьем шампанское и смотрим дурацкую комедию, пока мимо пролетают облака. Фей больше не злится, прижимаясь ко мне и явно вынашивая запретные порочные мысли, связанные с необузданным сексом в самолёте. Она совершенно неугомонная. Когда в очередной раз официантка заходит, чтобы принести нам еще шампанского и горячие обеды, я прошу нас не беспокоить до конца полета. Фей, разумеется, не нужно других призывов к действию. Она все понимает без слов.

— Расскажешь мне о Филли? — коварно улыбаясь, спрашивает Фей, опускаясь на колени перед моим креслом и расстегивая кожаный ремень, пуговицу и молнию на джинсах. — Мой рот будет занят, но я все слышу, милый.

— Ты свихнулась? Или слишком много шампанского?

— Слишком много Джерома. Хотя тебя много не бывает, — пьяно хихикает Фей и приступает к «делу».

— Нечего рассказывать, Фей, — впиваясь в подлокотники кресла пальцами, напряженно начинаю я. — С Филли мы учились в школе… Черт! Осторожнее… Хмм. Она не так давно нашла меня в сетях, и мы иногда переписываемся не о чем. Я не видел ее сто лет… Девочка, ты Богиня… А фото, кстати, еще со школьных времен. Зря беспокоишь… Шшш… О, черт. Фей! Ночью мы будем просто спать. Ты меня измотала, детка… Еще немного, Фей.

Из аэропорта на такси мы добираемся до отеля. Я немного обескуражен выбором Фей. Я думал… Неважно, что я думал. Beverly Hills Hotel, известный как «розовый Замок» на бульваре Сансет один из самых роскошных отелей, которые мне приходилось посещать. Просторный светлый номер с элегантной мебилировкой, мини-баром, плазменным телевизором во всю стену, королевских размеров кроватью, огромным джакузи и отделанная мрамором ванная. Мне почему-то казалось, что вкусы Фей немного скромнее. Но видимо я ее недооценил.

Переодевшись в удобную для прогулок одежду, мы отправляемся осматривать территорию, которая поражает своими размерами. Бары, кофейни, площадка для игры в поло, несколько бассейнов и много других мест, где можно отлично отдохнуть и расслабиться. Можно даже из отеля не выходить. Фей предлагает немного поплавать, и мы располагаемся возле одного из крытых бассейнов. Я оставляю ее на шезлонге, а сам иду в бар за напитками.

— Тебе нравится? — вернувшись, спрашиваю я, присаживаюсь на соседний шезлонг и протягиваю ей коктейль. Она уже скинула платье, оставшись в умопомрачительном ярко-красном бикини.

— Очень, — Фей подносит к губам соломинку, и я отвожу взгляд, вспомнив, что она вытравляла в самолёте. А когда снова смотрю на нее, замечаю ее лукавый хитрый взгляд, который выразительно скользит вниз по моему телу.

— Спать, говоришь, ночью будем? — невинно интересуется она. Я оглядываюсь по сторонам, замечая на нас любопытные взгляды гостей отеля, отдыхающих возле бассейна. Представители мужского пола жадно поедают аппетитные формы Фей глазами, а она словно не чувствует прикованного к ней внимания, продолжая заигрывать со мной.

— Да, малышка. Крепко-крепко, — усмехнувшись, подыгрываю я. — Обнявшись, как дети.

— Мы даже детьми не могли спать просто обнявшись, — смеется Фей, потягивая свой коктейль. — Я заставлю тебя передумать.

— Придется постараться, малыш, — многозначительно улыбаюсь я. — Или предложить мне то, чего я еще не пробовал.

— Например? — Фей вздергивает бровь, принимая вызов. Я делаю глоток виски из своего стакана, неопределенно пожимая плечами. Потом ставлю его на стол, и стягиваю через голову футболку.

— Ты хотела поплавать, — напоминаю я.

— Не увиливай от темы. Так, чего ты хочешь? Еще одну девочку?

Я удивленно смотрю на нее, не веря собственным ушам, и пытаюсь вспомнить, сколько алкоголя она сегодня выпила.

— А ты бы согласилась? — бравирую я, пристально наблюдая за ее реакцией.

— Если ты хочешь, то да, — спокойно заявляет она, заставляя меня застыть от недоумения. Что, черт возьми?

— Ты серьезно, Фей? — напряженно переспрашиваю я.

— Ты молод, Джером. Нет ничего плохого в том, что у тебя есть фантазии. Если я буду тебя в них ограничивать, то ты начнешь обманывать, изменять и искать удовлетворения в других местах, — чересчур рассудительно заявляет Фей.

— Ты пьяна, — сухо произношу я, отбирая ее напиток. — Искупайся, Фей. Тебе нужно охладиться.

— Только не говори, что не представлял ничего подобного. Ты далеко не ханжа, Джером, — продолжает тему эта безумная. Что творится в ее хорошенькой головке?

— Я не раз пробовал подобное, Фей, — резко отвечаю я, глядя ей в глаза. — И нет, я никогда не фантазирую о других, когда трахаю тебя.

— Грубо, — фыркает она, отводя взгляд в сторону. Не могу понять расстроил ее мой ответ или наоборот. — Но я тебя поняла. Извини.

— Как тебе в голову такое могло прийти? — не удержался я от возмущенного вопроса. Сам не понимаю, что меня так взбесило. Перепила девушка, вот и несет всякий вздор, но я уже завелся не на шутку.

— Может, это ты хочешь чего-то нового? — яростно спрашиваю я, впиваясь в порозовевшее лицо пытливым взглядом. — Мальчика еще одного? Мало тебе одного члена? Давай, выбери себе. Вон тут, сколько желающих, глаз с тебя не спускают. Как хочешь? По очереди или одновременно. Утром тебе очень даже пришлось по вкусу.

— Идиот, — побледнев, Фей резко толкает меня в грудь и вскакивает на ноги, поспешно одеваясь. — Больной придурок, — дрожащим от обиды голосом говорит она и собирается сбежать от меня, но я успеваю поймать ее за руку.

— Остановись, все. Я погорячился, — притягиваю упирающуюся девушку к себе и крепко обнимаю.

— Я просто пытаюсь узнать тебя, Джером, — в ее голосе звучат уязвимые нотки. — Понять, что ты хочешь. Все ли тебя устраивает. И, нет. Мне не нужно никого больше в наши отношения, но парни, вроде тебя, которые могут позволить себе все, на что хватает фантазии, и позволяли… Ты сам сказал, что было, пробовал. Я не переживу, если узнаю, что ты делаешь что-то такое на стороне. Пусть лучше со мной.

— Парни вроде меня? Что это значит? — хмуро спрашиваю я, обхватывая ее лицо ладонями и заставляя смотреть в глаза. Не хочу, черт возьми, вспоминать о Заке. Только не сейчас, но, бл*дь, лучше бы Фей молча выпила свой коктейль и искупалась. Боюсь даже представить степень развращенности отпрыска Логана Моргана. Он ясно дал понять, что, попробовав Кайли, собирается передать ее своим приятелям. Я дышать не могу, когда в мыслях мелькает отвратительное предположение. Нет, я не имею права так думать о Фей. А если спрошу, она никогда меня не простит.

— Ничего, забудь. Я счастлива, что тебе достаточно меня одной, — она нежно улыбается, прижимаясь к моим губам. — Я тебе люблю, Джером. Слишком сильно. И поэтому схожу с ума. Твои чертовы тайны. Я боюсь их. Боюсь, что у тебя кто-то есть.

— Никого нет, Фей. И не было. Ты первая и единственная, к кому я отношусь серьезно и по-настоящему. Ясно тебе? — сурово говорю я, отстраняя ее за плечи и заглядывая в глаза.

— Да, — кивает она робко. — Теперь, да. Прости. Я чуть все не испортила.

— Ничего. Я сам дурак, — мягко бормочу я, обнимая Фей и ощущая, как расслабляются напряженные мышцы. Идиот. Она права. Полный кретин. — Теперь пойдем плавать?

— Пошли, — кивает Фей, прижимаясь щекой к моему плечу.

Искупавшись и плотно пообедав, мы покидаем пределы отеля, прогуливаемся по мемориальному парку, который находится прямо через дорогу, потом, болтая и держась за руки, направляемся в знаменитый район для толстосумов Беверли-Хилз. Я практически не замечаю окружающих меня декораций, я смотрю только на Фей, в ее горящие глаза, слушаю беспечный смех, и всякий вздор, который она произносит с серьезным видом. Мне давно не было так хорошо, спокойно. Я ощущаю себя свободным, не обременённым тяжелым багажом прошлого. Может быть, эта поездка была нужна мне даже больше, чем Фей. Я так смертельно устал за последние недели, выдохся. Мне необходим отдых, позитивные эмоции и новый запас энергии. Я дышу полной грудью, отпуская все тяжёлые мысли и просто наслаждаюсь мгновением. Когда я еще смогу себе позволить подобное? Почему мы раньше никуда не уезжали? Теперь я точно исправлю недоразумение. Мы прокатимся по всем шумных городам Штатов, а потом переключимся на другие страны. Как бы я хотел провести с Фей несколько недель на экзотическом острове под палящим солнцем посреди Тихого океана. Снять просторную виллу прямо на берегу и сутками любить друг друга, валяться на песке и нагишом плавать в океане. Разве не мечта? Когда все закончится, мы уедем вдвоём. Все будет именно так, как я ей обещал недавно.

— Давай зайдем? Хочу тебя побаловать, — остановившись, произношу я, кивая в сторону бутика Диор. Фей слегка хмурится, борется с соблазном и проигрывает. Коротко кивает, смущенно улыбаясь. Я смеюсь, обнимая девушку за талию. — Давай скупим все, что сможем унести?

— Ты сумасшедший? — недоверчиво спрашивает она.

— Ты сводишь меня с ума, — шепчу я, целуя Фей в кончик носа. — Только пообещай, что не будешь скромничать?

— Обещаю, — широко улыбается она. — С огромным удовольствием обещаю.

Мы заходим внутрь, и я передаю Фей в надежные руки улыбчивых консультантов, которые просканировав нас обоих пристальными оценивающими взглядами, охотно берутся за работу. И Фей действительно не скромничает. Жизнерадостно порхает между вешалок, не отказывая себе ни в чем. Расположившись на удобном диване с бокалом элитного шампанского, я с лёгкой улыбкой киваю во время каждого ее выхода в новом наряде. Гора пакетов постепенно растет возле кассы, но Фей не спешит останавливаться. Платья, юбки, блузки, костюмы, нижнее белье, чулки, сумочки и туфли. Второй бокал шампанского, третий. Я чувствую себя пьяным, расслабленным и немного уставшим. А Фей, как дорвавшийся до мороженого ребенок, снова и снова скрывается в кабинке с очередной вешалкой, а потом появляется с триумфальной счастливой улыбкой, заставляя мое сердце сжиматься от нежности. Такая мелочь для меня и столько непосредственного восторга в ее глазах. Оказывается, не так сложно сделать женщину немного счастливее. Я делаю мысленную заметку на будущее. Надо почаще баловать Фей подарками.

Когда в бутик заходит еще одна пара, Фей переодевается в примерочной. Одна из менеджеров магазина спешит к посетителям, невольно привлекая к ним мое внимание. Мой взгляд лениво скользит по высокой стройной девушке с густыми темными волосами, собранными на затылке в хвост. Элегантная, симпатичная. А спутник выглядит несколько безлико на ее фоне, хотя в их чертах есть что-то общее. Возможно, они родственники, а не любовники. Снова смотрю на девушку, которая объясняет консультанту, что бы хотела приобрести, и внезапно понимаю, что знаю ее. Не могу поверить. Невероятное совпадение! Лос-Анжелес огромный город, как мы умудрились столкнуться здесь? В этом бутике?

— Филисити? — я порывисто встаю с дивана, оставив на столике пустой бокал. Темно-карие глаза с недоумением смотрят на меня. — Филли Бойл! Кто бы мог подумать, что мы так встретимся?

Она сдвигает брови, скользнув по мне изучающим, оценивающим взглядом. Перекидывается вопросительными взглядом со своим спутником, и я узнаю и его тоже. Старший брат. Тот самый Гаррет, который вроде бы должен быть в наркологической лечебнице… Теперь смущенно хмурюсь я.

— Мы знакомы? — вежливо интересуется Филли, снова пройдясь по мне пытливым взглядом. Узнавание вспыхивает в ее глазах, только когда в поле зрения попадает моя правая рука. Ну да, тот еще опознавательный знак.

— Спенсер? — без особой радости в голосе спрашивает Филисити. Теперь чувствую себя глупо. — И, правда, неожиданная встреча. Не могу сказать, что приятная, — подчёркнуто ледяным тоном произносит она, и поворачивается к брату. — Гаррет, нам лучше уйти. Зайдем в другой раз, — высокомерно говорит Фил, и они оба поспешно выходят из магазина, оставляя меня в немом недоумении.

Это что за нах*й? Она умом тронулась? Или я чего-то не понимаю? Мысли хаотично мечутся в одурманенной алкоголем голове, пытаясь выстроить логическое объяснение холодному пренебрежению, которым одарила меня Филли Бойл, с которой я уже несколько лет общаюсь, как с хорошей подругой. Еще утром я прочитал ее письмо, но не успел ответить. Она обиделась? Я ей жутко не понравился при личной встрече? Или что?

— Ты посмотри, какая прелесть! — восклицает выпорхнувшая из примерочной кабинки Фей в черном коротком блестящем платье, обтягивающем ее тело, как вторая кожа. Очнувшись от разрозненных мыслей, я натянуто улыбаюсь своей малышке, присвистнув от восхищения. Ей как обычное удается выместить все посторонние мысли из головы, заменив настойчивым обжигающим желанием. Ни одна женщина до и после Фей не возбуждала меня так сильно и так нескончаемо часто.

— Детка, в этом платье ты будешь встречать меня с работы, из дома я тебя в нем не выпущу, — сообщаю я. Она несколько раз кружится вокруг своей оси, позволяя полюбоваться стройной фигуркой со всех сторон, и, остановившись, серьезным тоном сообщает:

— Это последняя покупка. Тебе удалось меня побаловать, милый.

— Поблагодаришь меня в номере.

— Крепким сном? — хихикнула она, я дернул ее за запястье, притягивая к себе и прошептала на ухо, обдавая горчим дыханием.

— Крепкой, соблазнительной, розовой… — я замолкаю, красноречиво опуская ладони на ее задницу и мягко сжимая.

— С удовольствием, — глядя мне в глаза, ответила Фей, чувственно целуя в губы. — Вызовешь такси? Я пока переоденусь.

Три дня спустя.

— Привет, мам, — тихо говорю я, опуская цветы перед аккуратным мраморным надгробием. Мой взгляд задерживается на выгравированном в камне имени. Эмма Спенсер. Сердце застывает, скованное холодом и болью. Время тронуло мрамор мелкими трещинами, но оно бессильно перед моей памятью, которая неумолимо возвращает меня в тот самый страшный день каждый раз, когда я прихожу сюда. С оголенной душой и разбитым сердцем, с ранами, которые никогда не затянутся. Уродливые открытые не рубцующиеся шрамы приносят мучительные страдания, но я позволяю им кровоточить сейчас. Эта боль почти желанна, она очищает, позволяет напомнить, ради чего я все еще дышу. Не дает мне запутаться, потеряться, погрязнуть в сомнениях. Здесь я опускаю маску и позволяю себе быть тем, кого она знала и любила, когда была жива.

Городское кладбище и могила матери все равно, что чистилище для моей души. От надгробия веет покоем и холодом, но я все равно чувствую ее присутствие. Эмма… Мама. Живая, светящаяся, любящая, нежная, ласковая. Я помню ее смех, мягкой мелодичный голос, нежные объятия, ее усталый взгляд, когда она возвращалась с ночной смены, чистую неподдельную радость, когда смотрела на меня, папу, Эби и Гектора. И даже когда мы огорчали ее, Эмма не была строгой, не умела. Ее главным стимулом для всего, что она делала, была любовь к мужу и детям. И, наверное, самым тяжёлым наказанием для нас было увидеть разочарование в ее ясных нефритовых глазах. Мы слишком любили ее улыбку, и отчаянно нуждались в теплом смехе и заботливых руках. Столько незабываемых моментов связывали меня с этой удивительной женщиной. Первые успехи и неудачи, детские переживания, разбитые коленки, первый день в школе, синяк под глазом, оставленный одноклассником, проигранный футбольный матч школьной команды, брошенная на порог валентинка от девчонки из класса, путешествие в Индию, пикники в парке, барбекю на заднем дворе и мяч, разбивший окно в кухне. Она всегда была рядом. Утешала или гордилась, и всегда находила нужные слова, чтобы поддержать, дать необходимый совет. Я помню, как переживал, когда она перестала заходить в мою комнату перед сном, чтобы подоткнуть оделяло и поцеловать на ночь. Как мне не хватало ее, как я скучал. Однажды в раннем детстве я уже потерял мать, и поэтому мне был так необходим постоянный эмоциональный контакт с Эммой, ее физическое присутствие и любовь. Мне нужно было чувствовать, что она рядом и никуда не уйдет. Но кошмар повторился. Эмма тоже ушла. Я видел, как потухли ее красивые глаза. И кровь… кровь повсюду. Крики, выстрелы, завывания Гектора, хриплое рваное дыхание Эби, слезы отца, его обагренные кровью ладони, которыми он держал лицо дочери, умоляя дышать. Мне больно за них, за себя. Чертовски больно. Я хочу верить, что они не испытывают того, что я сейчас, что вместе они нашли способ справиться, не ожесточиться, выстоять, черпая силы друг в друге.

Они заплатят за все, мама. Заплатят за то, что сделали с нами.

Поднимаю воротник пальто, когда очередной ледяной порыв ветра ударяет в лицо. Мои пальцы немеют от холода, теряя чувствительность. Я сжимаю правую руку в кулак, глядя на искалеченную конечность, вспоминая, как бежал по снегу, отчаянно пытаясь найти дорогу назад, к вокзалу. Черных воронов и серое безжалостное небо, мороз, пронизывающий тело. Отчаянье. Страх, усталость. Я метался, надеялся, ждал, искал. Дети не верят в смерть, для них ее не существует. Дети ждут чуда, даже когда вокруг мрак и боль. Потерять двух матерей, которых любил всем сердцем — что может быть страшнее? Когда убили Эмму, я потерял не только ее. Это был конец жизни, надежды, веры в чудо. И я не знаю, что должно случиться, чтобы я снова ощутил себя по-настоящему живым.

— С днем рождения, мам, — шепчу я. Холодные капли падают на мои волосы, лицо и руки. Чертов дождь. Совпадение или нет, но каждый раз, когда я прихожу на кладбище, начинает накрапывать дождь, словно природа скорбит вместе со мной. Словно кто-то сверху выражает свою запоздалую солидарность. Все ужасные моменты моей жизни связаны со снегом или дождем.

— С днем рождения, — повторяю я, открывая зонт, и слепым взглядом наблюдая, как ветер несет по земле пожухшие листья мне под ноги. Я закрываю глаза, с трудом дыша. В день рождения Эммы в доме всегда было много цветов, она любила хризантемы и лилии. Я принес их ей сегодня. Я помню, как папа начинал готовиться за неделю, или даже раньше. У нас был свой кружок заговорщиков. Мы разыгрывали для мамы конкурсы, прятали подарки повсюду, составляли карту, и она искала, и каждый раз радовалась и угадывала, чей подарок нашла. Всегда угадывала. Для меня этот факт до сих пор загадка. Ну как она могла знать? Вечером к нам приходила няня, и родители, счастливые, загадочные, нарядные, уходили и появлялись под утро, энергичные, бодрые, немного смущенные.

Слабая горькая улыбка заставляет дрогнуть уголки моих губ. Это все что мне осталось. Воспоминания о счастье, которого было так чертовски много, что, казалось, будто оно неисчерпаемо, бесконечно. Мне повезло. Многие живут и не замечают, а я знал, каждый день и час знал, насколько счастлив. Никто не имел право безнаказанно отнимать это у меня, у нас. Бог учит смирению и прощению, но я не верю в такого Бога. Есть преступления, которые требуют жёсткого и безжалостного наказания. Да и как можно смириться, если гнев и ярость не утихают, питая мою душу черной ненавистью. Ничто не способно вытравить яд из моей крови, даже Фей с ее умением прогонять призраков. Страстная, божественная Фей, на краткий миг возвращающая мне улыбку, бушующие эмоции и иллюзию свободы. Она мой оазис, последняя нить между прошлым и настоящим, но Фей не сможет спасти от того, кем меня сделала гребаная жизнь. Любовь в нашем случае не несет исцеления, не рубцует раны… Она лишь хрупкая тень на выжженном поле, тонкий аромат увядших цветов, отчаянно пробивающийся сквозь гарь и черный смог…

В свои двадцать четыре года я, как никогда, был уверен в своих целях, задуманном и таком близком возмездии. Я чувствовал себя сильным, несгибаемым, предусмотрительным и хладнокровным. Молодой, отчаянный, ожесточенный. Я был так одержим правдой. Справедливостью, местью. Моя игра казалась полностью оправданной и необходимой для того, чтобы не сойти с ума от переполняющего меня гнева. И я не видел никакого другого пути для себя, ни одного. Я был слеп и самонадеян, фанатично предан своим принципам. Тогда еще я мог остановиться. И запустить другой вариант событий. Привел бы он к другому финалу? Теперь я никогда этого не узнаю.

Дождь стучит по зонту сильнее, громче, стекая ручьями на рукава моего пальто. Поежившись от холода, я поднимаю голову, заметив впереди какое-то движение. Прищурившись, всматриваюсь сквозь серую стену дождя в надвигающуюся на меня высокую фигуру мужчины в сером элегантном пальто. Его рука в чёрной перчатке держит над головой зонт, частично скрывающий лицо. Уверенная твердая походка. Я обвожу взглядом городское кладбище. Никого кроме меня и незнакомца. Я без охраны. Расстояние между мной и мужчиной стремительно сокращается. Его окружает невидимый ореол власти, успеха и больших денег. Передо мной не тот, кто станет стрелять на кладбище, но наверняка тот, кто может позволить себе нанять киллера.

Он останавливается в нескольких шагах от меня. Нас разделяет только надгробие. Я ощущаю, как напряжение сковывает мышцы, но внешне не проявляю тревоги. Расправляю плечи, пытаясь выглядеть непринужденным и уверенным. Мужчина отклоняет свой зонт назад, и я вижу его волевое лицо с резковатыми чертами и твердой линией подбородка. Холодные пронзительные глаза впиваются в мои. Я узнаю его мгновенно. Квентин Моро собственной персоной. Похоже, мне удалось привлечь его царственное внимание. Хотелось бы понять, чем именно.

— Здравствуй, Джером, — официально приветствует меня президент корпорации Медея. — Я вижу, что мне нет нужды представляться. Ты пренебрегаешь мерами безопасности. Это неразумно и незрело.

— Я не вижу поблизости вашего телохранителя, мистер Моро, — холодно отвечаю я, разглядывая холеного и невозмутимого собеседника. Он выглядит немного уставшим. Его лицо неестественно бледное с сероватым оттенком, под светлыми глазами залегли тени. Тонкие губы и сильная челюсть выдают в нем человека властного и жестокого.

— Это говорит о том, что меня охраняют профессионалы высокого уровня. Нет ничего дороже жизни, Джером, — снисходительно склонив голову на бок, произносит Моро. Я на подсознательном уровне ощущаю исходящую от него энергию твердой уверенности и несокрушимости. — Это идеально место для убийства. Однако из года в год ты рискуешь, появляясь здесь без телохранителя.

— Вы следите за мной, мистер Моро? — сдержанно интересуюсь я.

— Правильнее сказать — приглядываю, — ни одной эмоции на неподвижном лице. В стальных глазах непроницаемое выражение.

— С какой целью?

— Ты имеешь в виду мой визит? — уточняет он с нотками раздражения.

— И это тоже, — утвердительно киваю я, исподлобья глядя на Квентина Моро.

— Меня беспокоит твоя безопасность. Ты проявляешь любопытство, ищешь ответы в далеком прошлом. Если об этом стало известно мне, то узнают и другие, — бесстрастно отвечает мужчина. — Если у тебя есть вопросы, я отвечу на них.

— Как я узнаю, что вы не солжете?

— Никак, Джером, — небрежное пожатие плеч. Ледяной цепкий взгляд осматривает меня с головы до ног. — Ты можешь отказаться и продолжить собственное расследование, которое тебе не позволят довести до конца.

— Кто? Вы? — холодно спрашиваю я, выдерживая сканирующий взгляд.

— А разве у меня есть причина, чтобы мешать тебе?

— Откуда мне знать? Кертис Морган считал, что вы можете представлять для меня грозу.

— Твой отец был не в себе после того, как вышел на свободу. Тюрьма меняет людей. Я тебе не враг. И оказался здесь, чтобы предложить покровительство и защиту.

— С какой стати? — недоверчиво и с долей скепсиса интересуюсь я.

— Мы с твоим отцом были друзьями, — сообщает Моро, и кивает в подтверждение своих слов, заметив отразившееся на моем лице удивление. — Именно так, ты не ослышался. Обстоятельства бывают разными, и гибель Кертиса стерла возникшие между нами недоразумения. Ты его единственный наследник, а я бездетен. Считай, что я решил отдать дань памяти лучшему другу, позаботившись о его сыне.

— Если это так, то почему сейчас? — задаю логичный вопрос, на который рассчитываю услышать конструктивный ответ.

— Пришло время, — глубокомысленно и слегка претенциозно произносит Квентин Моро. — Логан Морган не тот человек, который позволит подвинуть его после долгих лет у власти. Я знаю, что он держит тебя в неведении и как можно дальше от того места, которое принадлежит тебе по праву. В двадцать пять лет ты унаследуешь пятнадцать процентов акций «Медеи», согласно завещанию Кертиса Моргана. Тебе об этом вряд ли известно, не так ли?

От потрясения я теряю дар речи, изумлённо глядя на Моро, и он невозмутимо продолжает, явно испытывая удовлетворение от оказанного эффекта. Да, я был уверен, что завещание существует, но, по всей видимости, Логан собирался тянуть до последнего с официальным оглашением или разработал план, по которому я не доживу до его этого эпохального события.

— Однако наследование не дает тебе автоматический доступ в правление. Тебя должен поддержать совет. Логан постарается максимально отсрочить принятие решения, пытаясь дискредитировать тебя, либо физически уничтожить. До сих пор ты жив. Потому что я слежу за тем, чтобы Логан Морган не нарушил правила, действующие внутри семей основателей корпорации. Я являюсь президентом компании, и мой авторитет не подвергается сомнению. Поэтому при моей поддержке у тебя есть все шансы занять место Логана в Медее. Вопрос в том, готов ли ты? Или то, что ты делал последние годы, имеет другую цель? Не думай, что я не знаю о твоих манипуляциях за спиной дяди, о сговоре с Заком, о шпионах, которые доносят о каждом шаге Логана и сорвавшихся неслучайно сделках. — Квентин понижает голос и добавляет, сверля меня пронизывающим взглядом. — И про убитую девочку, которая так и не поняла, за что получила пулю в лоб. Конечно, прямой твоей вины нет, и глупая шлюха просто оказалась не в то время и не в том место. Однако ты мог остановить их, правда же? Сказать, что Зак не причем. А, следовательно, и его подружка тоже. Между своей жизнью и ее ты выбрал то, что должен был. Но хочу успокоить твою совесть — они все равно бы ее убили. А ты бы огреб массу проблем. Твои действия свидетельствуют о холодном расчете и целеустремленности. Но что движет тобой, Джером? Жажда власти или месть?

— Если я скажу и то, и другое? — сухо отвечаю я.

— Тогда я поверю, что ты настоящий сын Кертиса Моргана, — легкая ухмылка приподнимает уголок губ Моро, и это первая живая эмоция, которую вижу на его лице. — Я могу стать твоим проводником, Джером. У меня есть личные претензии к Логану Моргану, и в некотором роде у нас с тобой есть общая цель в его лице. Ты готов играть в команде победителей, Джером?

— Сначала я хочу получить ответы, — ультимативно выдвигаю собственные условия. И я уверен, что Моро согласится.

— Не спеши, — сдержанно улыбается Квентин. — У нас достаточно времени. Я должен показать тебе кое-что, но для этого ты должен полететь со мной.

— Куда? — хмуро спрашиваю я. На вторую половину дня у меня назначен ряд встреч, но в данной ситуации мои приоритеты склоняются в сторону предложения Моро.

— В Чикаго.

Спустя час вертолет Квентина Моро приземляется напротив ворот, ведущих на кладбище. Серьезно? Теперь он покажет мне могилы своих близких? Моро направляется по грунтовой дороге внутрь, жестом приглашая идти за ним. Что за черный юмор? Я обескураженно бреду следом за стремительно удаляющимся мужчиной. Быстрыми шагами, не оборачиваясь, Квентин Моро идет к известной только ему цели. Резко остановившись у одного из надгробий из белого камня, он поворачивает голову и пристально смотрит на меня. Я подхожу ближе, все еще пребывая в растерянности от непредвиденных событий, обрушившихся на меня с появлением этого человека. Я не чувствую угрозы, но в то же время ситуация двоякая и напряженная. Встаю рядом с Моро. Плечом к плечу, опускаю взгляд на надгробие, и застываю, чувствуя, как кислород покидает мои легкие.

Дайана Моро.

1960–1995

Не могу поверить своим глазам. В висках шумит из-за резкого притока крови. Непроизвольно сжимаю кулаки, на лбу выступает холодный пот. Я нашел ее… спустя столько лет. На другом конце света. Она вернулась домой и была рядом все это время. Опускаю веки, чувствуя острую резь в глазах. События того дня в бешеном ритме проносятся перед внутренним взором, и ее последние слова звучат в голове.

Я очень тебя люблю. Больше всех люблю… Дождись. Я… вернусь.

— Что ты помнишь о своей родной матери, Джером? — вкрадчиво спрашивает Квентин Моро. Мне не нужны его намеки и подсказки, я все понял. Дайана Моро. Почему от меня скрыли?

— Немного. Почти ничего. Размытый образ. Мне было пять… Ее звали Даша. Даша Ветрова. Кертис назвал другое имя… Дайана, — говорю я охрипшим голосом, превозмогая острую душевную боль. — Она…

— Моя жена, — бесстрастно заканчивает за меня Квентин, расправляя над головой зонт. Небо всегда знает, когда начинать плакать.

Мой взгляд возвращается к памятнику, скользит по надписи, спускается ниже, останавливаясь на выгравированной в камне фигурке Купидона, держащего свои лук со стрелы. Быстро пробегаюсь по соседним надгробиям и ни на одном не нахожу ничего подобного. Имена, даты рождения и смерти. Я, как завороженный, смотрю на детское лицо мифического персонажа с буйными локонами и серьезным взглядом, его губы подобно натянутой тетиве лука изгибаются в насмешке. Мне кажется, что я попал в какой-то странный безумный сон. Причем, даже не свой.

— Я готов выслушать твои вопросы, — твердый сильный голос Квентина вырывает меня из полубезумного состояния. — Как понимаешь, место я выбрал не случайно. Но сначала, я кое-что покажу тебе, — рука в перчатке исчезает за воротом пальто и извлекает из внутреннего кармана сложенный листок бумаги и протягивает мне. — Это распечатка письма, которое удалось перехватить моим специалистам. Я думаю, пояснений не понадобится, ты сам все поймешь.

Глядя в бесцветные стеклянные глаза Моро, я автоматически беру листок и разворачиваю. У меня нет оснований доверять этому человеку. Ни одной гребаной причины. Но я все-таки опускаю взгляд, быстро пробегая по строчкам:

«Мой дорогой друг!

Спешу сообщить тебе, что я выполнил твое поручение, которое оказалось весьма хлопотным и сложным. Но результат должен тебя удовлетворить. Однако мне не удалось получить сведения о нахождения некой собственности, которую ты стремился вернуть. Я буду продолжать поиски, и рано или поздно они приведут к успеху.

Я передал твое послание, и, к сожалению, не получил ответа. Слишком эмоциональный момент, непростой. Это произошло быстро, с минимальными страданиями, и без последствий, которые могли бы побеспокоить тебя.

Мой дорогой друг, вся бюрократическая и юридическая сторона вопроса соблюдена, она вернется домой частным самолетом завтра в два часа дня.

PS. Она была отважной и красивой женщиной. Никогда еще задача не была для меня такой тяжелой. Надеюсь, мои моральные мучения будут достойно вознаграждены.

Твой верный слуга Р

Дата письма: 29 ноября 1995 года.»

— Верный слуга Р — это Роберт Крауз? — осипшим от клокочущего внутри бессильного гнева спрашиваю я. — А мой дорогой друг — Логан Морган? Собственность — это пять миллионов долларов?

— Вот еще одна причина, которая заставила остановить на тебе мой выбор, Джером Морган, — с удовлетворением кивает Кертис. Я отдаю ему письмо обратно и сжимаю кулаки, убирая в карманы пальто. Гребаный дождь стекает ручьями по моему лицу, но мне плевать. Я больше не чувствую холода. Только раздирающую ярость и гнев.

— О каком выборе речь? — резко уточняю я.

— У меня рак, Джером, — бесстрастно, словно речь идет о чем-то обыденном, сообщает Моро. — Врачи прогнозируют не больше года при усиленном лечении, — делает эффектную паузу и заявляет спокойным тоном. — Я хочу сделать тебя своим наследником и голосовать за выдвижение твоей кандидатуру на мой пост.

— Почему меня? — Я с недоверием смотрю в безэмоциональное лицо мужчины. Сердце бешено грохочет в груди, челюсти сводит от напряжения.

— Ты мог бы быть моим сыном, если бы не… — он замолкает, отводит в сторону потемневший взгляд. — Болезнь проявилась, когда мне было столько же, как тебе сейчас, но усилиями врачей удалось добиться ремиссии. Разумеется, я предвидел, что рак рано или поздно вернется. В тридцать семь был рецидив, и я снова справился. Мой онколог заявил, что я везучий сукин сын, но, увы, в третий раз надежды на чудо уже нет. Как понимаешь, при таком диагнозе шансов на то, чтобы стать отцом немного. Еще в юном возрасте пять курсов химеотерапии сделали свое дело. Мой отец умер много лет назад. Ни братьев, ни сестер у меня нет.

— Это ничего не объясняет, — тряхнув головой, резко говорю я. — Ты сказал, что Кертис был твоим лучшим другом. Дайана — твоей женой, а я их общим сыном. Подобный расклад как-то не укладывается в моей голове.

— Да, твой отец был моим лучшим другом, с самого детства и до… до того, как обратил свой взгляд на мою жену. Я простил Кертиса, когда его гроб опустили в землю. Смерть стирает грехи, Джером. Моя вина в случившемся тоже есть. Я был недостаточно внимателен. Я не смог защитить ту, что была дороже жизни. Я больше не женился, я искал ее, готов был простить и вернуть обратно. Но Логан опередил меня. Впервые ему удалось обыграть Квентина Моро, окончательно забрав женщину, которую я любил всю жизнь, — вокруг губ мужчины появляются горькие складки, однако его взгляд все также холоден и бесстрастен. Насколько искренны его слова о моей матери судить сложно. Кертис говорил, что изнасиловал Дайану. За что тогда Моро собирался ее простить? Я не намерен лезть в вопросы личного и интимного характера сейчас. Меня больше интересуют ключевые обстоятельства случившегося.

— Как ее вычислили? — спрашиваю я.

— Глупая ошибка Кеннета Гранта навела Логана на след Дайаны, — тяжело вздохнув, сообщает Моро. Я сильнее стиснул челюсть, в голове зашумело.

— Поясни, я не понимаю… — отзываюсь ледяным тоном, не желая слышать обвинений в адрес отца.

— Кеннет с супругой и Дайана попали под программу защиты свидетелей, сразу после задержания Кертиса. Кеннет Грант, разумеется, из лучших побуждений оставил Дайане контакты человека, которому он доверял на случай непредвиденной ситуации. Дело в том, что они были знакомы задолго до произошедших событий. Кеннет, Эмма и Дайана. Моя жена училась вместе с Эммой в школе, потом в колледже. Кеннет не мог предугадать, что человек, которому он доверял, продастся Морганам. Она позвонила, Джером. Бог его знает почему. Причину выяснить так и не удалось. Дайана просила вывезти ее в Америку, и договорилась о встрече на вокзале. И когда пришла, ее уже ждали. Уверен, что она узнала Крауза, который повсюду сопровождал братьев Морганов. Поэтому оставила тебя и сбежала. Она увела от тебя убийцу, Джером.

— Почему Роберт не убрал меня? — задаю еще один вопрос. Грудь горит, но сейчас я не могу себе позволить поддаться боли. Я предполагал, что мама защищала меня. Она не бросила меня, а спасла.

— Не успел. И к тому же никто не знал, что Дайана родила ребенка. Это выяснилось уже позже. И к тому времени, как Логан нашел новую лазейку, Спенсеры уже увезли тебя в Сент-Луис.

— Что помешало Логану убрать меня в Сент-Луисе? — настойчиво спрашиваю я, пытаясь понять мотивы всех участников трагических событий.

— Кертис, — отвечает Моро. — Он не знал, что за операцией по устранению Дайаны стоит его брат. Логан представил ему ложные доказательства вины Кеннета, якобы держащегося за пропавшие миллионы.

— Какой в этом смысл? Зачем Логан способствовал освобождению своего брата, если его основной целью была власть? Ему было выгоднее позволить Кертису сгнить тюрьме, избавившись от меня, как от единственного наследника.

— Разумное замечание, — одобряюще кивает Моро. — Именно ради власти Логан вытащил Кертиса из тюрьмы.

— Где логика? — недоумеваю я.

— Тебе, наверное, известно, что Кертис Морган до того, как попал под суд, являлся президентом корпорации. Логан рассчитывал, что заместит его на этом посту, но правление выбрало меня. Его это не устраивало. Он рассчитывал, что после освобождения, Кертис займет прежнее положение. Логану неплохо жилось за спиной брата до того, как тот получил срок. Они были близки, и все решения принимали вместе. Пока Кертис был удобным старшим братом, Логан всячески поддерживал его. И он приложил массу усилий, чтобы помочь Кертису выйти раньше срока, но все вышло не так, как он рассчитывал. Кертис не хотел возглавлять корпорацию, не пытался вернуть утерянные привилегии и статус. Он был одержим личной вендеттой Кеннету Гранту. И разочарованный Логан сыграл на этом. Хитроумный расчётливый сукин сын. Он позволил брату уничтожить себя во второй раз. Тебя ждала бы участь биологического отца. Логан считал, что справился со своей задачей, исправил ошибку, но он недооценил своего основного соперника. После гибели Дайны, я бросил все свои средства и связи на то, чтобы всегда быть на шаг впереди этого ублюдка. Я занял наблюдательную позицию, не вмешиваясь в ход событий. Могу признаться, что я рассчитывал на то, что братья уничтожат друг друга. И когда Логан стоял в шаге от победы, я вышел из тени, сообщив, что мне известно о наличии наследника Кертиса Моргана. Логан отлично знал, что совет не спустит ему убийство члена семьи. Негласный приговор в таком случае — физическая ликвидация.

— Выходит, что я обязан тебе жизнью? — сухо спрашиваю я, пристально рассматривая невозмутимое лицо Квентина Моро.

— Ты уже отдал свой долг, Джером, — мягко сообщает он. — Став тем, кого я надеялся увидеть в тебе. Достойный приемник со светлой головой, жестким характером и несгибаемыми принципами. Но есть и оборотная сторона у моей благосклонности, и покровительства, Джером. Ты представляешь, что я тебе предлагаю? — его острый взгляд впивается в мое лицо. — Наследование акций Кертиса и моих даст тебе практически абсолютный контроль над корпорацией. Если правление выяснит, что я задумал, на тебя объявят охоту все, кому подобный расклад неудобен, а это четыре обладающие огромной властью семьи, включая твою собственную.

— Что я должен сделать? — после небольшой паузы, потребовавшейся мне на размышление, холодно спрашиваю я.

— Дожить до своего двадцати пятилетия, Джером, — без всякого выражения отвечает Квентин Моро. — Логан сделает все, чтобы удержать власть в своих руках. Он осторожен, и сейчас не станет предпринимать попыток убрать тебя, чтобы не навлечь на себя подозрений совета. В тебя не станут стрелять, никаких насильственных действий. Он выберет другой путь. Несчастный случай, авария, авиакатастрофа. Вертолеты падают, самолеты бьются, автомобили выходят из строя. Поэтому ты должен быть максимально заинтересован в своей безопасности. Одного телохранителя недостаточно. Я займусь лично этой проблемой, пока мы с тобой разбираемся с другой. И сейчас наша общая проблема — Логан Морган. Скажи мне, чего ты хочешь для него? Какого наказания?

— Смерти, — твёрдо отвечаю я. — Долгой и мучительной. Я хочу, чтобы он прочувствовал каждое мгновение.

— Мне нравится твой настрой, — серые глаза Моро оживлённо сверкнули.

— Я хочу задать еще один вопрос. Далеко не последний, но очень часто всплывающий в последнее время. И рассчитываю на подробный и честный ответ.

— Все, что угодно, — согласно кивает Квентин.

— Расскажи мне за что именно задержали Кертиса Моргана. Я знаком с официальными источниками, но рассчитываю на достоверную информацию. Расскажи мне о Купидоне, Квентин.

— Откуда ты узнал о нем? — во взгляде Моро появилось колючее напряжение. — Это закрытая информация, Джером.

— Земля полнится слухами, Квентин. Но мне нужны факты, а не домыслы. Несколько дней назад умерла одна из моих горничных. Она произнесла это название перед смертью. И у меня есть подозрение, что ее отравили этим препаратом.

— Нет. Не отравили, — сканируя меня пристальным взглядом, качнул головой Моро. — Ей перестали его давать. Отказ от дешевых аналогов Купидона может вызвать приступ шизофрении, нервного расстройства или постепенный отказ всей системы жизнедеятельности.

— Я хочу все знать о Купидоне и о том, как он связан с моим отцом.

— Ты уверен, что готов к правде? — в прозрачных глазах мужчины мелькнуло предупреждение, которое еще больше подхлестнуло мою уверенность.

— На сто процентов, — твердо отвечаю я, и Моро тяжело втягивает носом влажный холодный воздух.

— Купидон имеет прямое отношение к твоему отцу, — отвечает он, опуская взгляд на могилу жены. — И к твоей матери тоже…

Остров Тенерифе, Канарские острова, Испания

Рассвет разбросал по светлеющему небу, с угасающий россыпью звезд, алеющие и розоватые блики. Рождающееся из бескрайнего обманчиво-спокойного океана солнце окрасило темные воды в кровавые цвета. Полная тишина нарушалась только шумом океана. Величественного, мощного, бесконечного. Млечный путь, рассекающий многоцветное небесное полотно, медленно таял. Солёный ветер мягко толкал невысокие волны на берег. Размеренно, лениво. Одна за другой они накатывались на песок, оставляя незатейливые дары: ракушки и кусочки водорослей.

Высокая темноволосая девушка в коротких шортиках и футболке, медленно брела вдоль берега, оставляя на песке, перемешанным с мелкой галькой, следы от голых ступней. Она держала в руках небесный фонарик, ее длинные почти черные локоны развивались на ветру, взгляд был прикован к багровому горизонту. Наблюдая за рождением светила, она остановилась в нескольких шагах от кромки воды, обернула лицо к океану, вдыхая соленый воздух и застыла, погруженная в свои мысли. Какое-то время она стояла, не шелохнувшись, словно околдованная завораживающим зрелищем.

Она слушала рев океана, позволяя себе на мгновение забыть, для чего встала за час до рассвета и пришла сюда. Девушка очнулась из блаженного забытья внезапно. Легкая дрожь прошла по ее телу. Она аккуратно и любовно расправила небесный фонарик, подожгла фитиль, и удерживала, пока он не наполнился воздухом и не устремился в небо. Ее действия были немного неловкими, словно тело не слушалось приказов разума. Девушка зашептала одними губами, малахитовые глаза наполнились слезами. Запрокинула голову, наблюдая за полетом фонарика, губы сложились в горькую улыбку, задрожали, и она прикрыла их маленькой ладошкой. Постояла немного и, опустив плечи, направилась в обратную сторону. Походка ее была тяжёлой, словно к ступням тяжелыми цепями приковали пудовые гири. Обхватив себя руками, она смотрела под ноги, потеряв всякий интерес к окружающей красоте, от которой захватывало дух еще несколько часов назад. Солёный ветер слизывал с бледных щек горькие слезы, мягко утешал, ласково гладя по темным волосам. Но она не нуждалась ни в сочувствии ветра, ни в его теплых объятиях. Ее грусть была священна. Она только что совершила ритуал, который проделывала каждый год в один и тот же день. Небесный фонарик стал для нее единственным способом отдать дань памяти той, что покинула этот мир.

— С днем рождения, мама, — остановившись, прошептала девушка, и в последний раз посмотрела в расцветающее небо. А потом все так же, ссутулившись, пошла в сторону небольшого поселка, раскинувшегося между гор. Дом встретил ее сонной тишиной. Девушка незаметно проскользнула в свою комнату, села за стол, чувствуя, как в груди сжимается от боли и отчаянной тоски трепыхающееся сердце. В спальню просочились первые розоватые лучи, когда девушка открыла ноутбук и начала печатать:

Филли Бойл: Привет, Кэп. Ты не ответил на мое последнее письмо. Я волнуюсь…

Продолжение следует…